Малыш. Путешествие стипендиатов.

Малыш.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ПЕРВЫЕ ШАГИ.

 Глава I. ОСТРОВ НИЩЕТЫ.

Ирландия... Территория ее насчитывает двадцать миллионов акров[1], что составляет примерно десять миллионов гектаров. Управляет страной вице-король, или лорд-лейтенант, стоящий во главе Совета, назначаемого монархом Великобритании. Ирландия состоит из четырех провинций: Ленстера на востоке, Манстера на юге, Коннахта на западе, Ольстера на севере[2].

Как говорят историки, когда-то Великобритания была одним островом. Теперь их стало два, разделенных барьерами скорее моральными, нежели географическими. Ирландцы, будучи друзьями французов, как и прежде, являются врагами англичан.

Прекрасная земля для туристов эта Ирландия, но какая печальная для ее обитателей! Почти не пригодная для возделывания, она не может их прокормить — особенно на севере. И тем не менее она не бесплодна, ибо у нее миллионы детей. Пусть у матери не хватает молока для всех малышей, они любят ее от этого не менее горячо и потому наделяют самыми нежными и ласковыми именами. «Sweet» (сладкий) — наиболее частое слово, слетающее с их уст. «Зеленый Эрин»[3], «Прекрасный Изумруд», изумруд, оправленный в гранит, а не в золото, «Земля Песен», хотя песни Ирландии и слетают с бескровных бледных губ. Наконец, ее называют и «Первый Цветок Земли», и «Первый Цветок Морей», вот только «цветы» эти быстро увядают под порывами шквального ветра! Бедная Ирландия! Ей скорее бы подходило название «Остров Нищеты», притом нищеты вековой: три миллиона бедняков на восемь миллионов жителей[4].

В этой Ирландии, средняя высота которой над уровнем моря достигает шестидесяти пяти туазов[5], два горных района. Они четко пересекают равнины. А там, насколько видит глаз, — озера и торфяники, между Дублинским заливом и заливом Голуэй. Остров как бы вырисовывается в низине — в низине, где нет недостатка в воде, поскольку площадь озер Зеленого Эрина достигает двух тысяч трехсот квадратных километров.

Уэстпорт, маленький городок провинции Коннахт, расположен в глубине залива Клу, где разбросаны триста шестьдесят пять островов и островков, подобно Морбиану[6] на побережье Бретани. Этот залив — одно из самых очаровательных местечек на всем побережье. Он очень живописен — с его высокими мысами, песчаными косами и отмелями, остроконечными скалами, которые, подобно акульим челюстям, вонзаются в морскую гладь.

Именно в Уэстпорте мы встречаемся с Малышом в самом начале этой истории.

Население этого небольшого местечка — что-то около пяти тысяч жителей — преимущественно католическое. В этот день, точнее в воскресенье семнадцатого июня 1875 года, большинство горожан отправились в церковь к заутрене. Коннахт, земля, откуда пошли Мак-Магоны[7], порождает исконно кельтский тип людей[8], сохранившийся в семьях, что подвергались преследованиям, но остались верны древнему образу жизни. Что за несчастный край! И разве он не оправдывает общепринятое выражение: «Отправиться в Коннахт — значит отправиться в ад!».

Конечно, в маленьких городишках горной Ирландии живут бедняки, но тем не менее если у них есть лохмотья на каждый день, то есть и выходное платье — рубище с воланами и перьями. Жители извлекают ради праздника все наименее изодранное, мужчины носят перелицованные пальто с бахромой на подоле, женщины надевают несколько юбок из лавки старьевщика, одна поверх другой. А шляпки здешних модниц! Они украшены искусственными цветами, от которых остался лишь проволочный каркас.

К самому порогу церкви все приходят босиком, дабы не портить обувь — ботинки, протертые на подошвах, сапоги с разорванными союзками, — без которой никто не переступит порог храма, — так здесь блюдут приличия.

В этот момент улицы Уэстпорта были пустынны, если не считать какого-то типа с тележкой, влекомой большой худой собакой. Черный с рыжими подпалинами спаниель, с лапами, изодранными об острые камни, и шерстью, вытертой недоуздком, выбивался из сил.

— Королевские марионетки... марионетки! — орал тип во всю силу своих легких.

Он пришел из Каслбара, главного города графства Мейо, этот странствующий актеришка. Направляясь на запад, владелец тележки прошел ущельем, прорезающим горы, расположенные, как и большинство горных массивов Ирландии, вдоль морского побережья: на севере — это горная цепь Нефин с куполообразной вершиной в две тысячи пятьсот футов[9], на юге — Кроаг-Патрик, где великий ирландский святой, введший в стране христианство в IV веке, постился сорок дней. Затем актеришка спустился по крутым тропкам гор Коннемара и диким местам, окружающим озера Маек и Корриб, заканчивающимся у залива Клу. Он не воспользовался железной дорогой Мидленд-Грейт-Вестер, соединяющей Уэстпорт с Дублином, не грузил свой багаж в почтовые кареты, фургоны или «карт»[10], курсирующие по всей стране. Он разъезжал по ярмаркам, оповещая повсюду о грядущем кукольном представлении и награждая время от времени жестоким ударом кнута свою большую облезлую собаку. Дикий вопль боли вырывался из пасти животного в ответ на каждый хлесткий удар, нанесенный безжалостной рукой, а изнутри повозки в ответ иногда раздавался длинный жалобный стон.

Погонщик кричал бедному животному:

— Да будешь ты шевелиться, собачье отродье?

Но за этим слышалось другое:

— Да замолчишь ты, наконец, собачье отродье? — и это относилось к кому-то невидимому, упрятанному в глубине его повозки.

Тогда стон стихал и повозка медленно трогалась с места.

Свирепого погонщика звали Торнпайп. Откуда он взялся? Не суть важно. Достаточно того, что это был один из тех англосаксов[11], которых принято называть отверженными — Британские острова производят таковых во множестве. Чувствительности в нем было не больше, чем в диком звере, а уж душевной мягкости не больше, чем у горного утеса.

Достигнув первых домов Уэстпорта, он проследовал по главной улице, застроенной довольно приличными домами. Лавки здесь украшались весьма пышными вывесками, но выбор товаров был очень невелик. В эту улицу вливались грязные улочки, подобно тому, как мутные ручейки вливаются в прозрачную реку. На острых валунах мостовой повозка Торнпайпа производила душераздирающий скрежет, и толчки эти были явно в ущерб куклам, которых она везла на забаву жителям Коннахта.

Публики — никакой! Торнпайп, продолжая спуск, достиг аллеи для игры шарами, пересекающей улицу и обсаженной двойным рядом вязов. За аллеей простирался парк с песчаными, тщательно ухоженными аллеями, ведущими к самому порту в заливе Клу.

Само собой разумеется, что город, порт, парк, улицы, мосты, церкви, дома, лачуги — все это принадлежало одному из тех могущественных лендлордов[12], которые владеют почти всей землей Ирландии, маркизу де Слито, принадлежавшему к очень древнему и благородному роду. Он, кстати, был далеко не самым плохим хозяином, с точки зрения арендаторов.

Через каждые два десятка шагов Торнпайп останавливал повозку, оглядывался и принимался кричать:

— Королевские марионетки... марионетки!

Бог мой, что за глотка! Ее так и хотелось смазать хорошенько машинным маслом.

Никто не выходил из лавок, ни одна голова не высовывалась из окон. Правда, на прилегающих улочках нет-нет, да появлялись какие-то фигуры в рубище, и тогда из лохмотьев высовывались изможденные, изголодавшиеся лица, с воспаленными покрасневшими глазами, бездонными и пустыми. Кроме того, как из-под земли выскакивали и детишки, почти совсем голые, и пять-шесть из них отважились наконец приблизиться к повозке Торнпайпа, когда она остановилась на главной аллее площадки для игры в шары. И все в один голос завопили:

— Коппер... коппер![13].

Предмет их вечных вожделений — медная монетка, часть пенни[14], самая ничтожная по стоимости. Но к кому же они обращались, эти ребятишки? К человеку, который и сам-то нуждался в милостыне! Несколькими угрожающими жестами, к тому же свирепо выкатив глаза, он отогнал малышей, которые сочли за лучшее держаться на почтительном расстоянии от его кнута и еще дальше — от клыков его собаки, настоящего дикого зверя, доведенного до исступления плохим обращением.

Торнпайп был просто вне себя. Он видел, что все его призывы — крик вопиющего в пустыне. Никто не спешил к королевским куклам. Пэдди[15] — такое же олицетворение ирландца, как Джон Булль[16] англичанина, — не проявлял никакого интереса. И вовсе не из-за недостатка уважения к августейшей королевской фамилии. Отнюдь! Просто ирландец не любит, вернее ненавидит всей многовековой ненавистью угнетенного, лишь одного человека — своего лендлорда. Даже бывшие крепостные в России не были так унижены, как Пэдди. И если он приветствовал О'Коннела[17], великого патриота, то только потому, что тот отстаивал права Ирландии, установленные актом Тройственного союза в 1806 году[18]. Оценил он также, что позже энергия, выдержка и политическая смелость этого государственного деятеля обеспечили принятие билля[19] об освобождении 1829 года[20]. И наконец, разве не благодаря его непреклонной позиции Ирландия, эта английская Польша, особенно католическая Ирландия[21], получила относительную свободу? Поэтому мы полагаем, что Торнпайп поступил бы гораздо лучше, представив своим соотечественникам О'Коннела, что, впрочем, отнюдь не уменьшало народной любви к изображению ее милостивого величества. По правде говоря, Пэдди предпочитал — причем явно — видеть портрет ее величества на денежных знаках, кронах[22], полукронах, шиллингах[23], однако именно этот портрет — произведение британского монетного двора — бывал в карманах ирландцев редким гостем.

Поскольку ни один серьезный зритель не откликнулся на многократные призывы странствующего актера, то повозка снова тронулась в путь, с трудом влекомая изнуренной собакой.

Торнпайп продолжал эту прогулку по аллеям игровой площадки, в тени великолепных вязов в полнейшем одиночестве! Ребятишки в конце концов отстали. Наконец он достиг парка с посыпанными песком дорожками: маркиз де Слито милостиво предоставлял его в распоряжение общественности, с тем чтобы люди могли добраться до порта, расположенного в доброй миле от города.

— Королевские марионетки... марионетки!

Никакого ответа. Слышались пронзительные крики птиц, перелетавших с дерева на дерево. Парк был пустынен так же, как и игровая площадка. Какой смысл приезжать в воскресенье и созывать католиков на легкомысленное представление в час церковной службы? Да, Торнпайп явно не уроженец этих мест. Возможно, после полуденного обеда, между мессой и вечерней, его попытка оказалась бы более удачной? Во всяком случае, ему ничто не мешало дойти до порта, что он и сделал, поминая вместо святого Патрика всех ирландских чертей.

Этот порт, омываемый рекой в глубине залива Клу, редко посещали корабли, хотя он и был самым обширным и защищенным на всем побережье. И понятно почему Великобритания[24], то есть Англия и Шотландия, посылает сюда в пустынный район Коннахта, только то, что здесь не произрастает. Ирландия — ребенок двух кормилиц, но их молоко обходится слишком дорого, поневоле приходится придерживаться полуголодной диеты.

Несколько матросов прогуливались по набережной с трубками в зубах, поскольку в праздничный день разгрузка кораблей не велась.

Известно, как строго соблюдают англосаксы воскресный день. Протестанты делают это со всей непримиримостью своего пуританства[25], а в Ирландии католики соперничают с ними в ригоризме[26] и с не меньшим фанатизмом исповедуют свою религию, у которой два с половиной миллиона приверженцев, тогда как у англиканской религии[27] — пятьсот тысяч.

В Уэстпорте не было ни одного корабля под иностранным флагом. Бриги-шхуны[28], шхуны[29], несколько рыболовецких лодок из тех, что промышляют в заливе, находились во время отлива на суше. Эти суденышки, прибывшие с западного побережья Шотландии с грузом зерна — самым ценным для Коннахта товаром, — после разгрузки намеревались отправиться на восток. Тому, кто хотел бы увидеть крупные суда, следовало поспешить в Дублин, Лондондерри, Белфаст, Корк, куда заходят трансатлантические пакетботы[30], совершающие переход в Ливерпуль и Лондон.

Естественно, что не из глубин карманов этих фланирующих моряков Торнпайп мог бы выудить несколько шиллингов — его призывный крик остался без ответа и на набережных порта.

Пришлось вновь остановить повозку. Голодный, шатающийся от усталости пес растянулся на песке. Торнпайп достал из котомки кусок хлеба, несколько картофелин, соленую селедку и приступил к еде с такой жадностью, словно у него во рту несколько дней не было и маковой росинки.

Спаниель следил за ним, щелкая челюстями и показывая горячий язык. Однако, судя по всему, час его завтрака еще не наступил, бедняга положил морду на передние лапы и закрыл глаза.

Легкое движение в глубине повозки вывело Торнпайпа из задумчивости. Он встал и осмотрелся, желая убедиться, что никто не подглядывает, затем, приподняв ковер, покрывавший коробку с куклами, сунул в глубину повозки кусок хлеба, прибавив при этом суровым голосом:

— Если ты не замолчишь!..

Ответом было жадное чавканье — неведомый зверек, спрятанный в повозке, вцепился в подачку, и Торнпайп снова принялся за еду.

Вскоре бродячий артист покончил с селедкой и картошкой, сваренной в той же воде, чтобы была вкуснее. Затем поднес к губам большую дорожную флягу, наполненную кислой молочной сывороткой, — весьма распространенным в этих краях напитком.

И тут раздался удар колокола церкви Уэстпорта, возвестивший об окончании службы.

Была половина двенадцатого.

Торнпайп поднял пса ударом кнута и быстро направил повозку в сторону аллеи для игры в шары в надежде заполучить несколько зрителей после окончания мессы[31]. В течение доброго получаса, остававшегося до обеда, быть может, удастся сделать хоть какой-нибудь сбор? Торнпайп надеялся дать представление и после вечерни. А уж назавтра рассчитывал отправиться дальше, чтобы показать своих кукол в каком-нибудь другом городишке графства.

Вообще говоря, идея была неплохой. За неимением шиллингов, сойдут и медяки, по крайней мере, куклы не будут трудиться даром — ради того знаменитого прусского короля, чья скупость была столь чудовищной, что никто и никогда не видел цвета его золота, а проще сказать — даром.

Новый крик огласил воздух:

— Королевские марионетки... марионетки!

В течение двух-трех минут вокруг Торнпайпа собрались человек двадцать. Сказать, что это — сливки Уэстпорта, мог бы только пылкий фантазер. Публика состояла из детей, десятка женщин и нескольких мужчин, причем большинство держали обувь в руках, и не только из бережливости, но и в силу того, что им куда удобнее и привычнее ходить босиком.

Тем не менее следует сделать исключение для некоторых весьма уважаемых и почтенных жителей Уэстпорта, также примкнувших к этому глупому воскресному сборищу. К ним относился булочник, остановившийся поглазеть на редкое зрелище с женой и двумя детишками. По правде говоря, его твид[32] уже выдержал несколько лет носки, а в сыром ирландском климате, как известно, один год стоит двух, а то и трех; тем не менее достойный патрон выглядел, вообще говоря, вполне представительно. Не был ли он этим обязан своей лавке, увенчанной следующей великолепной вывеской: «Центральная общественная булочная»?! Действительно, она прекрасно «централизовала» плоды его производства, поскольку являлась единственной в Уэстпорте. Там же можно было заметить и торговца аптекарским товаром, который требовал, чтобы его именовали «фармацевтом», и хотя в его заведении отсутствовали самые элементарные лекарства, в витрине сияли буквы: «Врач Холл» — такого размера, будто призваны были вылечить любого, стоит только на них взглянуть.

Следует добавить, что перед повозкой Торнпайпа остановился и священник. Этот священнослужитель был одет очень опрятно: шелковый воротничок, длинный жилет с частыми пуговицами, как на сутане, широкий длинный сюртук из черной ткани. Да и мог ли выглядеть иначе настоятель церковного прихода, лицо солидное и обремененное многочисленными обязанностями? Действительно, он не ограничивается крещением, исповеданием, бракосочетанием, соборованием и отпеванием своей паствы, он еще и дает советы, ухаживает за больными, действуя совершенно независимо, поскольку финансово подотчетен государству. Десятины[33] натурой или вознаграждения за религиозные обряды — то, что называется побочными доходами в других странах, — обеспечивают ему достойную жизнь. Настоятель, естественно, также руководит школами и домами призрения, что не мешает ему председательствовать на соревнованиях по конному и водным видам спорта, когда в приходе наступают дни празднования регаты или стипль-чеза[34]. Он посвящен во все перипетии семейной жизни своей паствы, его уважают, ибо он достоин уважения даже тогда, когда сей почтенный муж не гнушается выпить несколько кружек пива за стойкой какой-нибудь лавочки. Чистота его нравов никогда не ставится под сомнение, а влияние не может не быть подавляющим в этих краях, насквозь пропитанных католицизмом. Как образно заметила мадемуазель Анн де Бове в прекрасных путевых заметках «Три месяца в Ирландии», угроза быть отлученным от Святого Престола[35] заставит крестьянина пролезть через игольное ушко».

Итак, вокруг повозки собралась публика, публика несколько более доходная — если нам будет позволено употребить это слово, — чем мог надеяться сам Торнпайп. По всей вероятности, его представление имело шанс на успех, ведь Уэстпорт никогда еще не удостаивался чести лицезреть подобный спектакль.

Итак, кукольник в последний раз испустил свой крик великого зазывалы:

— Королевские куклы... куклы!

 Глава II. КОРОЛЕВСКИЕ КУКЛЫ.

Повозка Торнпайпа — что может быть примитивнее! Представьте оглоблю, к которой привязан спаниель; четырехугольный ящик, поставленный на колеса; две ручки сзади, чтобы легче было толкать по ухабам и рытвинам. Над ящиком — матерчатый навес, натянутый на четырех железных стержнях. Какая-никакая защита — если не от солнца, кстати, обычно далеко не жгучего, то, по крайней мере, от нескончаемых дождей горной Ирландии. Все это вместе напоминало одно из тех приспособлений, на которых возят шарманки по городам и весям, оглашая воздух пронзительными звуками флейт и раскатами труб; однако то, что возил Торнпайп из одного городишка в другой, не было шарманкой, вернее, в этой более сложной машине шарманка была уменьшена до размеров простого ручного органчика.

Крышка скрыла нечто совершенно великолепное на верхней полке ящика. Но — терпение, терпение!

Советуем послушать самого Торнпайпа, начавшего с обычной рекламы шарлатана. Это неистощимое ярмарочное краснобайство восходит, несомненно, к знаменитому Бриоше, создателю первого театра кукол на ярмарочных подмостках Франции.

— Леди и джентльмены...

Это неизменное вступление призвано вызвать симпатии зрителей, даже если приходится обращаться к самым жалким оборванцам из Богом забытой деревни.

— Леди и джентльмены, здесь вы видите большую праздничную залу в королевском замке Осборн на острове Уайт[36].

Действительно, внутри ящика, между четырьмя вертикальными дощечками, на которых были нарисованы задрапированные двери и окна, помещалась целая гостиная с картонной мебелью самого изысканного вкуса, приколотой булавками к многоцветному ковру: столы, кресла, стулья располагались так, чтобы не мешать движению действующих лиц. Принцы, принцессы, герцоги, маркизы, графы, баронеты[37] важно прогуливались парами в зале официального приема.

— В глубине, — вдохновенно продолжал Торнпайп, — вы можете увидеть трон королевы Виктории[38], возвышающийся под балдахином из малинового бархата с золотой сеткой, — точную копию трона, на котором восседает ее всемилостивейшее величество во время дворцовых церемоний.

Упомянутый трон, по правде говоря, от силы трех-четырех дюймов[39] высотой. Но хотя «бархат» его — всего лишь мятая бумага, а золотое шитье — просто закорючки желтого цвета, вид его тем не менее производит должное впечатление на простаков, никогда и в глаза не видавших истинно королевскую обстановку.

— На троне, — хриплый голос Торнпайпа звучал все торжественнее, — вы можете лицезреть королеву, — сходство гарантируется, — одетую в парадное платье, с королевской мантией на плечах и скипетром в руке.

Мы, не имевшие чести лицезреть королеву Великобритании, императрицу Индии, в ее парадных покоях, не могли бы сказать, воспроизведена ли фигурка ее величества с абсолютной достоверностью. Тем не менее даже если допустить, что с короной все было в порядке, то все же сомнительно, чтобы столь высокопоставленная особа размахивала на торжественных приемах скипетром, подобным трезубцу Нептуна[40]. Но — как знать? Проще всего было поверить Торнпайпу на слово, что вполне добросовестно и делала публика.

— Справа от королевы, — объявил Торнпайп, — прошу публику обратить внимание на их королевские высочества, принца и принцессу Уэльских, какими вы могли их видеть во время их последнего путешествия в Ирландию.

Ошибиться было невозможно: вот принц Уэльский[41] в форме фельдмаршала британской армии и дочь датского короля в великолепном платье с кружевами, вырезанными из куска серебряной бумаги, которой закрывают коробки с поджаренным и засахаренным миндалем.

— С другой стороны, — продолжал свои объяснения Торнпайп, — находятся герцог Эдинбургский, герцог Коннахтский, герцог Файвский, принц Баттембергский, а рядом — принцессы, их супруги; вся королевская семья в полном составе образует полукруг перед троном. (Несомненно, эти куклы, — сходство по-прежнему гарантировалось, — в парадных одеяниях, с раскрашенными лицами и позами, списанными с натуры, создавали, по убеждению Торнпайпа, самое точное представление об английском королевском доме.).

Затем следовали высшие военные чины английской армии, и среди прочих великий адмирал сэр Джорд Гамильтон. Торнпайп позаботился о том, чтобы указать на каждого концом своего прутика к вящему удовольствию публики, добавив при этом, что каждый занимает место в соответствии со своим рангом и согласно придворному этикету.

Перед троном стоял, почтительно склонившись, какой-то господин высокого роста, с типичной англосаксонской выправкой, по всей вероятности, один из министров королевы.

Действительно, это был глава сент-джеймсского кабинета[42], главу правительства легко можно было узнать по слегка согнутой под бременем государственных забот спине.

Затем Торнпайп добавил:

— Рядом с премьер-министром, справа, находится досточтимый господин Гладстон[43].

И, честное слово, было трудно не узнать знаменитого старца, величавого, прямого как струна, всегда готового защищать либеральные идеи от защитников авторитаризма. Правда, мог вызвать удивление его мягкий взгляд, обращенный на премьер-министра; однако между куклами — пусть даже политическими — происходит немало странных вещей, как в жизни, так и на сцене. С живых персонажей еще можно что-то спросить, но с созданий из дерева и картона — взятки гладки!

Кстати, вот и еще одна неожиданная деталь, плод удивительного анахронизма: повысив голос, Торнпайп воскликнул:

— Представляю вам, леди и джентльмены, вашего знаменитого патриота О'Коннела, имя которого всегда найдет отзвук в сердцах ирландцев!

Да-да! О'Коннел был там же, при английском дворе, хотя дело происходило в 1875 году, а он благополучно скончался двадцать пять лет тому назад. Но если бы кто-нибудь обратил на это внимание Торнпайпа, актеришка наверняка ответил бы на это, что для каждого сына Ирландии этот великий оратор будет вечно живым. В качестве дополнительного аргумента подобной логики можно было бы выставить напоказ и господина Парнелла[44], хотя об этом политическом деятеле тогда еще и слыхом не слыхивали!

Затем по рангу шли и другие придворные, имена которых вылетели у нас из памяти. Красовались здесь и все как один усыпанные звездами и перевитые орденскими лентами политические и военные знаменитости. Среди прочих находились и его милость герцог Кембриджский рядом с покойным лордом Веллингтоном[45], и покойный лорд Пальмерстон[46] рядом с усопшим господином Питтом[47], наконец, члены верхней палаты, братающиеся с членами нижней палаты; позади них — ряд конных гвардейцев в парадной форме, верхом посреди этого салона, — все указывало на то, что речь идет о празднике, который нечасто увидишь в замке Осборн. Полсотни грубо размалеванных человечков являли собой, с подобающим апломбом[48] и окаменелостью, все, что есть наиболее аристократичного, наиболее официального, наиболее выдающегося в военных и политических кругах Великобритании.

Можно было даже заметить, что не забыт и английский флот, и если в ящике не было королевской яхты «Виктория и Альберт», стоящей под парами, то, во всяком случае, на оконных стеклах красовались корабли, из чего можно было заключить, что речь идет о рейде Спитхед[49]. Обладатель хорошего зрения мог бы, безусловно, различить яхту «Аншантресс» с находившимися на ее борту их милостями лордами Адмиралтейства[50], причем каждый держал в одной руке подзорную трубу, а в другой рупор.

Следует признать, что Торнпайп ни в коей мере не обманул публику, заявив, что показывает зрелище, которому нет равных в мире и которое конечно же позволяет сэкономить на поездке на остров Уайт. Неудивительно поэтому, что оно повергло в изумление не только ребятишек, с разинутыми ртами взиравших на это великолепие, но и зрителей почтенного возраста, никогда не выезжавших ни за пределы графства Коннахт, ни из окрестностей Уэстпорта. Возможно, по губам приходского кюре и проскользнула насмешливая улыбка; что же касается фармацевта — торговца аптекарскими товарами, то он поспешил объявить, что все персонажи обладают удивительным сходством с оригиналами, которых он, правда, не видел ни разу в жизни. Булочник признал, что это превосходит его воображение и что он отказывается верить, будто прием при английском дворе может происходить с такой пышностью, великолепием и торжественностью.

— Внимание, леди и джентльмены, это еще не все! — продолжал Торнпайп. — Вы, конечно, полагаете, что все эти королевские персоны и другие лица не могут ни двигаться, ни жестикулировать... Заблуждение! Они все живые, живые, говорю я вам, как вы и я, и вы в этом убедитесь. Но прежде позвольте мне совершить маленький обход, уповая на щедрость каждого из вас.

Наступил критический момент для каждого кукольника и любого другого демонстратора редкостей, момент, когда плошка начинает ходить по рядам зрителей. Как правило, публика подобных ярмарочных развлечений делится на две категории: одни спешат удалиться, дабы, не дай Бог, не опустить руку в карман, другие же остаются, в надежде позабавиться на дармовщину, — и вот этих-то последних, да-да, не удивляйтесь, несравненно больше. Существует и третья категория — эти вносят ничтожную плату, но о таких грошах не стоит и говорить. Тем не менее Торнпайп совершал свой обход с деланно-любезной улыбкой, но физиономия его все равно оставалась свирепой. Да и могло ли быть иначе? Мог ли быть любезным сей обладатель бульдожьей морды, готовый скорее перекусать окружающих, чем им улыбаться?

Нужно ли говорить, что у всей оставшейся безмолвной и неподвижной детворы в лохмотьях, замершей в ожидании представления, не нашлось бы и двух медяков. Что же касается тех зрителей, которые, услышав зазывную болтовню бродячего комедианта, захотели развлечься на дармовщину, то они просто-напросто отвернулись. Только пятеро или шестеро достали несколько монеток из жилетных карманов. Сбор составил один шиллинг и три пенса, взятые Торнпайпом с презрительной гримасой... Что делать? Приходилось довольствоваться столь скудной лептой[51], уповая на вечернее представление, с которым, быть может, повезет больше. Лучше придерживаться объявленной программы, нежели оказаться перед необходимостью вернуть деньги!

И вот безмолвное восхищение сменилось восхищением шумным и крикливым. Ладони захлопали, ноги затопали, рты открылись, набирая воздух, чтобы затем издать многоголосое «ах!», которое можно было услышать даже в порту.

Действительно, Торнпайп только что стукнул своим прутиком по чему-то под ящиком, в ответ раздался жалобный стон, на что публика не обратила внимания. Внезапно вся сцена ожила, как по мановению волшебной палочки. Под действием какого-то таинственного, скрытого от глаз механизма куклы, казалось, и в самом деле ожили.

Ее величество королева Виктория не покинула своего трона — что противоречило бы этикету, — она даже не встала, но принялась качать головой, увенчанной короной, и опускать скипетр, как дирижер, отбивая два такта дирижерской палочкой. Что касается членов королевской фамилии, они поворачивались то в одну, то в другую сторону, отвечая на приветствия, тогда как герцоги, маркизы, баронеты дефилировали[52] по залу с самым подобострастным видом. Премьер-министр склонился перед господином Гладстоном, а тот отвечал на его поклон. За ними важно выступал О'Коннел, двигаясь по невидимому пазу; следом, как бы исполняя танцевальные па, выступал герцог Кембриджский. Остальные фигурки также пришли в движение, а лошади конных гвардейцев начали бить копытом, как если бы находились не в салоне, а во дворе замка Осборн.

Весь этот круговорот совершался под звуки громогласно фальшивившей шарманки, у которой явно отсутствовало немало диезов и бемолей. Ну как было Пэдди — столь чувствительному к музыкальному искусству, что Генрих VIII[53] даже ввел арфу в войсках Зеленого Эрина, — не поддаться ее очарованию? Конечно, на вкус истинного ирландца «Боже, храни королеву»[54] и «Правь, Британия»[55] — эти меланхоличные гимны, достойные владычицы морей — не то, что какой-нибудь напев столь милой его сердцу Ирландии. Но все же, все же!

По правде говоря, это выглядело впечатляюще для того, кто никогда не видел мизансцен[56] известных европейских театров. 

Было от чего испытать чувство даже большее, нежели восхищение. Вид движущихся фигурок, называемых на профессиональном языке «танце-музыкоманы», вызвал у публики неописуемый восторг.

Когда по странной причуде механизма королева так резко опустила свой скипетр, что он коснулся согнутой спины премьер-министра, последовал новый взрыв восторга.

— Они живые! — сказал один из зрителей.

— Они лишь не умеют говорить! — заметил другой.

— Не стоит об этом сожалеть! — добавил фармацевт, ставший вдруг стихийным демократом.

И он был прав. Представьте себе этих марионеток, произносящих официальные речи!

— Хотел бы я знать, как они двигаются, — полюбопытствовал булочник.

— Благодаря черту! — ответил старый матрос.

— Да-да! Черту! — подхватили несколько достопочтенных матрон[57], наполовину убежденных этим доводом. И, осеняя себя крестным знамением, они повернули головы к священнику, стоявшему с задумчивым видом.

— Ну как, скажите на милость, черт мог бы сидеть в таком маленьком ящике? — заметил молодой приказчик, известный своей наивностью. — Ведь он здоровенный верзила... этот черт...

— Если не внутри, то, значит, снаружи! — возразила пожилая кумушка. — Это он устроил для нас спектакль...

— Нет, — важно объявил торговец аптекарским товаром, — вы же знаете, что дьявол не говорит по-ирландски!

Нелепо? Тем не менее именно это и было одной из тех истин, которые Пэдди принимает не оспаривая. Большинство зрителей неколебимо верили: Торнпайп не мог быть дьяволом, поскольку говорил на чистейшем местном языке.

Решительно, если колдовство здесь было ни при чем, оставалось признать, что весь маленький кукольный мирок приводился в движение каким-то таинственным механизмом. Однако никто не заметил, чтобы Торнпайп заводил пружину. Более того, — деталь, которая не ускользнула от внимания священника, — как только движение персонажей начинало замедляться, одного удара кнута по ковру, скрывавшему что-то находящееся под ящиком, было достаточно, чтобы ускорить их перемещения. Кому же предназначался удар кнутом, всякий раз сопровождавшийся полузадушенным стоном?

Желая это узнать, священник обратился к Торнпайпу:

— Так в коробке у вас собака?

Тот взглянул на него, насупив брови и явно посчитав вопрос нескромным.

— Там то, что нужно! — ответил он. — Это мой секрет... Я не обязан его раскрывать.

— Конечно, не обязаны, — заметил священник, — но мы имеем право предположить, что именно собака приводит в действие всю вашу механику...

— Верно!.. Собака, — пробурчал Торнпайп, пребывая в дурном расположении духа, — собака в крутящейся клетке... Сколько же понадобилось времени и терпения, чтобы ее выдрессировать!.. И иго же я получил за свои труды?.. Да меньше половины того, что получает священник за мессу!

Когда Торнпайп заканчивал фразу, механизм застопорился к неудовольствию зрителей, чье любопытство было явно не удовлетворено. А бродячий кукольник уже собирался закрыть крышку ящика, объявив, что представление закончено.

— Не согласились бы вы дать еще одно представление? — спросил фармацевт.

Зрители насторожились.

— Нет, — ответил Торнпайп.

— Даже в том случае, если вам заплатят приличную сумму, скажем, два шиллинга?..

— Ни за два, ни за три! — воскликнул Торнпайп.

Он уже не думал ни о чем другом, лишь бы поскорее удалиться, однако публика не была расположена отпустить его. Тем не менее по знаку хозяина спаниель налег на оглобли, и вдруг жалобный стон, прерываемый рыданиями, донесся, казалось, из глубины ящика.

Разгневанный Торнпайп тотчас вскричал, как и в первый раз:

— Замолчишь ты наконец, собачий сын!

— Там не собака! — сказал священник, удерживая повозку.

— Собака! — возразил Торнпайп.

— Нет!.. Это ребенок!..

— Ребенок... ребенок!.. — подхватили окружающие.

Что за метаморфоза[58] произошла в сердцах зрителей! Уже не любопытство, а жалость двигала ими: от симпатии к комедианту не осталось и следа. Ребенок, запертый внутри ящика с боковым оконцем, голучавший удары кнута, если останавливался, ребенок, не имевший возможности даже шевельнуться в своей клетке!..

— Ребенок!.. Ребенок!.. — раздались отовсюду громкие крики.

Торнпайпу пришлось иметь дело со слишком многочисленным противником. Однако он не сдавался и попытался толкать повозку сзади... Напрасные усилия! Булочник схватил ее с одной стороны, торговец аптекарским товаром — с другой, и оба хорошенько встряхнули. Никогда еще королевский двор не видывал подобной заварушки! Принцы попадали на принцесс, герцоги опрокинули маркизов, премьер-министр повалил весь кабинет — словом, вышла такая неразбериха, какая могла бы произойти в замке Осборн, если бы остров Уайт вдруг подвергся землетрясению.

Торнпайпа быстро скрутили, хотя он отчаянно сопротивлялся. Все смешалось в кучу. Повозку обшарили, торговец лекарствами нырнул под колеса и вытащил из ящика ребенка...

Да-да! Малыша примерно трех лет, едва дышавшего, хилого, бледного, кожа да кости, с ножками, покрытыми рубцами от ударов кнута.

Так появился на сцене Малыш, герой этой истории. Как он попал к кукольнику-зверю, который наверняка не был его отцом, узнать не представлялось возможности. Истина же состояла в том, что это маленькое существо Торнпайп подобрал девять месяцев тому назад на улице одной деревушки в Донеголе[59] и приспособил для целей, о которых читатель уже узнал.

Дородная женщина взяла мальчика на руки и попыталась привести в чувство. Все сгрудились вокруг. Какое симпатичное, даже умное личико у этой бедной белочки, обреченной вертеть свою клетку с куклами, чтобы прокормиться! Зарабатывать себе на жизнь... и это в его-то возрасте!

Наконец Малыш открыл глаза и тут же отшатнулся, едва заметив Торнпайпа, который двигался к нему, раздраженно требуя:

— Отдайте мне мальчишку!

— Так вы его отец? — спросил священник.

— Да... — ответил Торнпайп.

— Нет!.. Это не мой папа! — воскликнул ребенок, цепляясь за руки женщины.

— Он не ваш! — вскричал торговец аптекарским товаром.

— Это похищенный ребенок! — добавил булочник.

— И мы его вам не вернем! — заключил священник.

Тем не менее Торпайп еще продолжал бороться. Лицо его исказилось в дикой гримасе, глаза запылали огнем ненависти... актеришка уже не владел собой и был, кажется, готов «брать рифы по-ирландски», то есть пустить в ход нож, когда два здоровенных парня набросились и разоружили мучителя.

— Прогоните его, прогоните! — вопили женщины в один голос.

— Убирайся, прощелыга! — рявкнул аптекарь.

— И не вздумайте появиться в пределах графства! — добавил священник, сопровождая слова угрожающим жестом.

Торнпайп зло и сильно огрел собаку кнутом, и повозка покатила вверх по главной улице Уэстпорта.

— Несчастный! — сказал фармацевт. — Не пройдет и трех месяцев, как ему придется станцевать менуэт Кильменхема.

Станцевать этот менуэт означало, по местному выражению, сплясать последнюю жигу[60], болтаясь на виселице.

Затем священник спросил у ребенка, как его зовут. Тот ответил довольно твердым голосом:

— Малыш.

Действительно, другого имени у него и не было.

 Глава III. ПИТОМЦЫ «РЭГИД-СКУЛ».

— Итак, номер тринадцать; что у него?..

— Лихорадка.

— А номер девять?..

— Коклюш.

— Номер семнадцать?

— Тоже коклюш.

— Номер двадцать три?..

— Думаю, скарлатина.

По мере получения ответов господин О'Бодкинз записывал их в аккуратный журнал, в графу, предназначенную для каждого из номеров. Была и специальная колонка, куда вписывалась фамилия больного и где отмечались рекомендации врача, правила и часы приема лекарств, назначенных после перевода больных в приют. Фамилии были написаны готическими[61] буквами, номера — арабскими цифрами, названия лекарств — по-латыни, назначения — по-английски, — все это перемежалось тонкими фигурными скобками, нарисованными голубыми чернилами, и двойными вертикальными черточками красного цвета. Истинный образец каллиграфии и к тому же подлинный шедевр бухгалтерии!

— Некоторые малыши тяжело больны, — добавил врач. — Предупредите, что их нельзя простужать при переезде...

— Да... да!.. Непременно! — небрежно бросил господин ОЪодкинз. — Впрочем, как только детей отсюда увезут, состояние их здоровья меня уже никоим образом не будет касаться. А что до моих журналов, то они в полном порядке...

— Да и то сказать, если болезнь и унесет кого-то из этих бедолаг в лучший мир, — продолжал доктор, беря трость и шляпу, — потеря будет невелика, я полагаю...

— Согласен, — ответствовал О'Бодкинз. — Я их занесу в графу умерших, и на этом точка. А если баланс подведен, то никто, как мне кажется, не вправе жаловаться.

Тут доктор удалился, пожав на прощание руку собеседнику.

Господин О'Бодкинз был директором «рэгид-скул» — школы для оборванцев. Дело происходило в небольшом городке Голуэй, расположенном в заливе и графстве того же названия, на юго-западе провинции Коннахт. Эта провинция является единственной, где католики могут иметь земельную собственность, и именно отсюда, как и в Манстере, английское правительство стремится снова вытеснить непротестантскую Ирландию.

Тип, к которому принадлежал господин О'Бодкинз, хорошо известен. Увы! Он никоим образом не мог бы послужить украшением рода человеческого. Низенький, коротконогий толстячок из разряда закоренелых холостяков, у которых не было юности и никогда не будет старости. Ему, казалось, на роду написано остаться тем, что он есть. Природа даровала ему шевелюру, которая никогда не выпадает и не седеет. Как сей господин явился на свет в золотых очках, так, похоже, в них его и опустят в могилу. Ни скуки бытия, ни семейных забот! Сердце господина О'Бодкинна, казалось, билось только для того, чтобы поддержать жизнедеятельность своего хозяина, и никогда не испытывало ни любви, ни дружбы, ни жалости, ни симпатии. И все же он не был злым, скорее, принадлежал к разряду «никаких» существ, что проходят по земле, не творя добра, но и не причиняя зла, не ведая ни сострадания, ни милосердия.

Таков был господин О'Бодкинз, просто рожденный, признаем без тени сомнения, чтобы стать директором «рэгид-скул».

«Рэгид-скул» — это, повторим, школа для оборванцев, и читатель уже увидел, какой восхитительной точностью при сведении дебета[62] и кредита[63] отличались журналы господина О'Бодкинза. В качестве помощников у сего достойного джентльмена служили мамаша Крисс, заядлая курильщица с неизменной трубкой во рту, и бывший шестнадцатилетний воспитанник по имени Грип[64] — несчастный малый с добрыми глазами, с физиономией, изобличающей веселый нрав, со слегка вздернутым носом, что столь характерно для ирландцев, — следует заметить, что он был гораздо умнее, сильнее и здоровее, чем большинство отверженных, собранных в подобии школьного лазарета.

Эти оборвыши были сиротами или детьми, брошенными родителями. Многие из них родились в сточных канавах или у межевых столбов. Да, то были настоящие сорванцы, подобранные прямо на улицах и на дорогах, куда они и вернутся, как только смогут начать работать. Что за отбросы общества! Что за моральная деградация! Что за сборище человеческих личинок, предназначенных для воспроизведения таких же уродов! Да и действительно, что может вырасти из семян, рассеянных по мостовой?

В школе Голуэя насчитывалось что-то около тридцати чумазых воспитанников от трех до двенадцати лет, одетых в лохмотья, вечно голодных, питавшихся объедками общественного милосердия. Многие из них были больны, как мы только что видели, и, действительно, эти детишки платили большую дань смерти, — что было не такой уж большой потерей для общества, если верить доктору.

И почтенный эскулап был прав, ибо никакая забота, никакие рассуждения о нравственности не могли помешать этим заморышам стать со временем отбросами общества. И тем не менее под этими печальными оболочками находились детские души, и если бы было приложено больше стараний и любви, быть может, кто-нибудь и сумел бы наставить их на путь истинный. В любом случае, для воспитания этих несчастных требовались люди иного склада, нежели господин О'Бодкинз - прекрасный образец ходячего манекена, что столь часто встречается не только в нищих графствах Ирландии.

Малыш был самым маленьким в «рэгид-скул». Ему было всего четыре с половиной года. Бедное дитя! На его челе вполне бы могло быть начертано французское выражение «Pas de chance!»[65]. Воистину, замкнутый круг! Подвергаться жестокому, как известно, обращению со стороны Торнпайпа, быть низведенным до состояния механизма, оказаться затем вырванным из рук свирепого палача благодаря состраданию нескольких добрых душ Уэстпорта... И все для того, чтобы очутиться в результате в стенах «рэгид-скул» Голуэя! А потом, когда мальчик покинет ее, не ожидает ли его еще что-нибудь гораздо худшее, быть может?..

Конечно, приходским священником, вырвавшим несчастного из рук бродячего кукольника, двигало доброе чувство. После бесплодных поисков пришлось отказаться от надежды выяснить, кто его родители. Сам же Малыш помнил лишь одно: он жил у какой-то злой женщины, где была еще девочка, которая его иногда целовала, и еще одна малышка, которая умерла... Где это было? Был ли он брошенным ребенком, или его похитили у семьи? Об этом никто ничего не знал.

С тех пор, как ребенок очутился в Уэстпорте, о нем заботились то в одном доме, то в другом. Женщины жалели его. Мальчику оставили его имя «Малыш». Он жил в разных семьях — где неделю, где две. Так продолжалось три месяца. Но приход был небогат. Немало несчастных жили на его счет. Если бы здесь был детский приют, то наш мальчуган наверняка остался бы в нем. Но, увы, детского приюта там не было. Поэтому пришлось отправить Малыша в «рэгид-скул» Голуэя, где вот уже девять месяцев ой прозябал среди весьма живописного сборища сорванцов. Когда ребенок выйдет оттуда, если вообще выйдет, что ждет его? Он принадлежал к числу тех обездоленных, для которых, начиная с самого раннего возраста, существование, с его ежедневными заботами, является вопросом жизни и смерти, — увы, вопросом, слишком часто остающимся без ответа.

Итак, вот уже девять месяцев как Малыш находился на попечение старухи Крисс, совершенно отупевшей, а также несчастного Грипа, покорившегося своей судьбе, и господина ОЪодкинза, этой счетной машины для сведения расходов и доходов. Однако крепкого телосложение позволило Малышу выстоять против стольких разрушительных факторов. Пока что он еще не числился в гроссбухе[66] директора в графе больных корью, скарлатиной и другими детскими болезнями, ибо в противном случае его счеты с жизнью были бы давно уже сведены... на дне общей могилы, отведенной Голуэем своим оборванцам.

Однако если Малыш стойко переносил все тяготы и лишения, которым подвергалось его физическое здоровье, то не следовало ли опасаться за его интеллектуальное и моральное состояние? Как перенес он общение с этими «rogues»[67], как называют таких детей англичане? Как чувствовал он себя, находясь в толпе гномов, порочных душой и телом? Одни из них были рождены неизвестно где и невесть от кого, а другие, и таковых было большинство, явились на свет Божий от родителей, находившихся в исправительных колониях, если уже не казненных! Воистину, не лучшее общество!

Был среди них один мальчуган, чья мать «тянула срок» на острове Норфолк[68], в самом центре Южных морей, а отец, приговоренный к смертной казни за убийство, кончил жизнь в Ньюгейтской тюрьме от рук знаменитого Берри.

Этого мальчугана звали Каркер. В двенадцать лет ему, казалось, уже было предназначено судьбой пойти по стопам родителей. Неудивительно, что среди омерзительной компании «рэгид-скул» он был важной персоной. Он пользовался определенным влиянием, сам был испорченным и развращал других, окружал себя льстецами и сообщниками, был признанным главарем шайки отъявленных мерзавцев, всегда готовых выкинуть какую-нибудь злую шутку в ожидании момента, подходящего для совершения настоящего преступления, как только школа сможет их выбросить как шлак на большую дорогу.

Поспешим заметить, что Малыш не испытывал к Каркеру ничего, кроме отвращения, хотя и не переставал смотреть на него во все глаза, с откровенным удивлением. Еще бы! Сын повешенного!

Очевидно, что подобные школы ничем не напоминали современные учебные заведения, где каждый куб воздуха рассчитан с математической точностью. Вместилище вполне отвечало содержимому. Солома для подстилки — вот вам и постель: она даже никогда не переворачивалась. Столовые? А на кой, собственно говоря, черт нужна столовая, когда речь идет о нескольких корках да картофелинах, да и тех не всегда вдосталь. Что касается образовательной стороны дела, то обучение голуэйского отребья было возложено на господина О'Бодкинза. Он должен был научить их читать, писать, считать, но он не принуждал к занятиям никого, так что по прошествии двух-трех лет, проведенных под его неусыпным надзором, в школе едва бы набрался и десяток ребятишек, способных разобрать объявление. Малыш, хотя и был одним из самых маленьких, выделялся среди товарищей, ибо проявил определенную тягу к знаниям, что стоило ему нескончаемых насмешек окружающих. Какая нищета духа! И о какой социальной ответственности может идти речь, когда ум, требующий пищи для развития, остается без образования! А известно ли вам, что теряет будущее от стерилизации[69] юного ума? Ведь природа, возможно, бросила туда добрые семена, которые заведомо не дадут всходов!

Если персонал школы едва работал головой, то нельзя сказать, что он возмещал сей недостаток усиленной работой руками. Добыть немного топлива на зиму, выпросить обноски у сердобольных жителей, собрать лошадиный и коровий навоз для продажи фермерам за несколько медяков — поступления, для которых господин О'Бодкинз завел отдельную графу, — покопаться в мусорных кучах, сваленных на углах улиц, по возможности до их посещения собаками и, если придется, подраться с псами из-за добычи — таковы были повседневные занятия ребятишек. Игр, развлечений, — никаких, Боже упаси, — если не считать удовольствия поцарапаться, пощипаться, покусаться, подраться, пуская в ход ноги и кулаки, не говоря уже о злых шутках, объектом которых неизменно бывал бедняга Грип! По правде говоря, добрый малый относился к этим шуткам довольно спокойно, что побуждало Каркера и остальных изощряться в подлости и жестокости.

Единственной относительно чистой комнатой в «р эгид-скул» был кабинет директора. Само собой разумеется, что вход туда был закрыт для всех, ибо он опасался, что книги будут мгновенно разорваны, а листы развеяны по ветру. Неудивительно, что ментор закрывал глаза на то, чем его «ученики» занимаются вне стен школы: шатаются неизвестно где, бродяжничают и озорничают. Напротив, он полагал, что мальчишки возвращаются слишком рано, хотя на самом деле только голод и желание поспать загоняли их обратно.

Малыш, человечек умненький, серьезный и неспорченный, служил мишенью не только для глупых шуток Каркера и пятишести его компаньонов того же пошиба, но и их жестоких выходок. Жаловаться он не хотел. Ах! Почему он такой слабосильный? Как бы он заставил мерзавцев уважать себя, как бы он ответил ударом кулака на удар, пинком на пйнок! И какая же ненависть зрела в его сердце, порожденная сознанием собственного бессилия!

Кстати, Малыш реже всех покидал школьные стены, ибо наслаждался каждой лишней минутой покоя, в то время как его бездельники-соученики шарили по кучам мусора в окрестностях. Это, конечно, отражалось на его желудке, поскольку он мог бы найти что-нибудь съедобное в отходах или купить сладкий пирожок «старой выпечки» за два-три медяка, полученных у доброхотов в виде милостыни. Однако мальчик испытывал отвращение к нищенству. Ему претило ходить с протянутой рукой, бежать за повозками в надежде заполучить какую-нибудь мелочь. И уж конечно он даже не помышлял о том, чтобы стянуть какую-нибудь игрушку с прилавка. Один Господь знает, смогли бы удержаться от такого соблазна все остальные! Нет! Он предпочитал оставаться с Грипом.

— Ты не пойдешь? — говорил ему тот.

— Нет, Грип.

— Каркер побьет тебя, если ты вечером ничего не принесешь!

— Пусть уж лучше побьет.

Грип испытывал к Малышу какую-то странную нежность, и тот отвечал ему тем же. Обладая определенными умственными способностями, Грип умел читать и писать и старался научить младшего друга тому немногому, что умел сам. Поэтому, оказавшись в Голуэе, Малыш начал делать успехи, по крайней мере в чтении, и обещал стать достойным своего учителя.

Следует добавить, что Грип знал массу забавных историй и умел их превесело рассказывать.

Раскаты его смеха под сводами мрачной обители казались Малышу лучом света, что проник в помещение школы.

Особенно же злило нашего юного героя то, что все остальные оборвыши буквально травили Грипа и сделали его объектом своих козней, которые тот, повторим еще раз, переносил с чисто философским спокойствием.

— Грип!.. — говорил другу иногда Малыш.

— В чем дело?

— Он очень злой, этот Каркер!

— Конечно... очень злой.

— Почему же ты его не поколотишь?..

— Поколотить?..

— И всех остальных?

В ответ Грип пожимал плечами.

— Разве ты не сильный, Грип?..

— Не знаю.

— У тебя такие большие руки, большие ноги.

Да, Грип был высоким и тощим, как громоотвод.

— Так почему же ты их не побьешь, этих скотов?

— Ба! Не стоит труда!

— Ах! Если бы у меня были такие руки и ноги...

— Было бы гораздо лучше, Малыш, — отвечал Грип, — если можно было бы использовать их для работы.

— Думаешь?

— Конечно.

— Ладно!.. Тогда мы поработаем вместе!.. Как?.. Давай попробуем... Идет?..

Грип согласился.

Изредка приятели покидали стены школы. Грип брал с собой мальчугана, когда отправлялся выполнять поручения директора. Малыш был одет как последний нищий. Тряпье — явно не по росту, штанишки — все в дырах, курточка — сплошные лохмотья, картуз без дна, на ногах опорки из телячьей кожи, подошвы едва держатся на обрывках дратвы... Грип выглядел не лучше. Они были, как говорится, два сапога пара. В хорошую погоду еще бы ничего, но хорошая погода в сердце северных графств Ирландии — такая же редкость, как приличная еда в лачуге Пэдди. И вот под дождем, в снег, полуголые, с посиневшими от холода лицами, с глазами, слезящимися от северного ветра, с ногами, покрасневшими от снега, брели эти двое несчастных, вызывая всеобщую жалость... Причем высокий парень держал мальчугана за руку и иногда припускал бегом, чтобы хоть как-то согреться.

Они брели по улицам Голуэя, чем-то похожего на небольшой испанский городок, одинокие среди безразличной толпы. Малышу очень хотелось бы узнать, что творится там, внутри этих домов. Через узкие зарешеченные окна, сквозь опущенные жалюзи[70] ничего не было видно. Дома зажиточных горожан представлялись ему несгораемыми шкафами, набитыми деньгами. А гостиницы, куда путешественники прибывали в больших экипажах! Разве не заманчиво было пройтись по прекрасным апартаментам, особенно «Королевского отеля»! Однако слуги относились к друзьям как к собакам или, что еще хуже, как к побирушкам — собак, по крайней мере, хоть изредка могли ведь и приласкать...

А когда мальчики останавливались перед магазинчиками, пусть даже с небогатым выбором товаров, что характерно для небольших городков горной Ирландии, те казались им средоточием неисчислимых сокровищ. Какие взгляды бросали бедняги на витрины с одеждой, они, одетые в лохмотья! А чем были для разутых детей обувные лавки! Да и испытывают ли они вообще когда-нибудь радость от ощущения новой одежды, подогнанной по росту, и обуви, сшитой на заказ? Конечно нет! Как и огромное множество таких же несчастных, вынужденных донашивать обноски с чужого плеча и доедать объедки из помойного ведра!

Были в городе и мясные лавки с огромными кусками мяса, подвешенными на крюках. Такими можно было бы кормить всю «рэгид-скул» в течение месяца! Когда Грип и Малыш созерцали подобное изобилие, их рты непроизвольно открывались сами собой, а желудки болезненно сжимались.

— Ба! — весело восклицал Грип. — На всякий случай поработай немного челюстями, Малыш!.. Вдруг все-таки немного утолишь голод, ведь тебе будет казаться, что ты ешь что-то вкусное!

А что говорить о больших буханках хлеба, источающих теплый, такой притягательный аромат, о кексах и других кондитерских изделиях, возбуждающих вожделение прохожих? Друзья буквально застывали у витрин, щелкая зубами и судорожно сглатывая слюну, и Малыш бормотал:

— Как же это, наверно, вкусно!

— Могу рассказать! — отвечал Грип.

— А ты пробовал?

— Один раз.

— Ох! — вздыхал Малыш.

Он сам ничего подобного никогда не пробовал — ни у Торн-пайпа, ни в стенах «рэгид-скул».

Однажды какая-то дама, тронутая жалким видом Малыша и бледным личиком, предложила купить ему пирожное.

— Лучше бы хлеба, миледи, — ответил он.

— Но почему же, милый?

— Потому что он больше.

Правда, однажды Грип, получив несколько пенсов за кое-какие поручения, купил пирог, испеченный по меньшей мере неделю тому назад.

— Ну и как? Вкусно? — спросил он Малыша.

— О!.. Мне кажется, что он с сахаром!

— Уверяю тебя, он очень сладкий, — ответил Грип, — и туда положили настоящий сахар к тому же!

Иногда Грип и Малыш прогуливались вплоть до предместья Солтхилл. Оттуда можно было увидеть весь залив, живописнее которого едва ли что найдется во всей Ирландии, три острова Аран, торчащие при входе как три конуса залива Виго[71], — еще одно сходство с Испанией, — и, сзади, дикие горы Бюррен, Клэр[72], а далее — прибрежные отвесные скалы Мохер. Затем они возвращались в порт, на набережные, шли вдоль доков, заложенных еще в тот период, когда из Голуэя рассчитывали сделать отправную точку трансатлантических линий, которая могла бы стать самым коротким путем между Европой и Соединенными Штатами Америки.

Заметив несколько кораблей, стоявших на якоре в заливе или швартовавшихся в порту, мальчики ощущали, что их притягивает к судам какая-то неведомая сила, порождаемая надеждой на то, что море должно быть менее жестоким, нежели земля бедняков. Казалось, что оно сулит им более сносное существование, что жизнь на океанских просторах прекрасна, что ремесло моряка уж конечно может обеспечить здоровье ребенку и кусок хлеба взрослому мужчине.

— Как чудесно, должно быть, плавать на таких кораблях... под большими парусами, — говорил Малыш.

— Если бы ты знал, как мне этого хочется! — отвечал Грип, качая головой.

- Тогда почему же ты не стал матросом?..

— Ты прав... Почему я не стал моряком?..

— Ты был бы уже далеко-далеко...

— Может быть, так и будет... когда-нибудь! — ответил Грип.

Однако он не был матросом.

Порт Голуэя образован устьем реки, берущей начало в Лох-Корриб и впадающей в залив. На другом берегу, по ту сторону моста, раскинулась занятная деревушка Кледдаха с четырьмя тысячами жителей. Там жили одни рыбаки, долгое время пользовавшиеся самоуправлением; в древних хартиях было записано, что мэр деревушки считался ее королем. Грип и Малыш изредка добирались и сюда. Чего бы только не дал Малыш, чтобы стать своим среди просоленных, обветренных людей, оказаться вдруг сыном одной из крепких, под стать своим мужьям, немного диковатых женщин, с примесью валлийской[73] крови. Да! Он завидовал веселой деревенской детворе, явно более счастливой, чем во многих ирландских городах. Детишки кричали, играли, барахтались в воде. Он так хотел бы быть одним из них... Ему хотелось протянуть им руку. Одетый в отрепья Малыш на это не решался, ведь, заметив его, детишки могли бы подумать, что он пришел за подаянием. Поэтому он держался в сторонке, со слезами на глазах, а затем тащился на базарную площадь, чтобы посмотреть на серебрящуюся макрель, сероватую селедку, единственную рыбу, которую предпочитают рыбаки Кледдаха. Что касается омаров, крупных крабов, в изобилии прячущихся в каменистых нагромождениях залива, то Малыш не мог поверить, что они также съедобны, хотя Грип утверждал — на основании слухов, — что «содержимое раковины не хуже настоящего пирожного». Быть может, наступит день, когда они смогут убедиться в этом сами.

Когда прогулки за стенами города заканчивались, приятели возвращались по узеньким и мрачным улицам в квартал, где находилась «рэгид-скул». Они шли среди руин, превративших Голуэй в городок, как бы разрушенный землетрясением. Возможно, эти руины и сохранили бы определенное очарование, будь они природными. Однако здесь от домов, недостроенных из-за отсутствия средств, от зданий с едва намеченными стенами, от всего того, что носило следы недавнего разрушения, а не работы долгих веков, веяло мрачной безысходностью.

Самым унылым среди бедных кварталов Голуэя, наиболее отталкивающим, чем последние лачуги предместья, было тошнотворное жилище, омерзительное и отвратительное прибежище, где влачили жалкое существование сотоварищи Малыша, вот почему он и Грип никогда не спешили, когда приходило время возвращаться в «рэгид-скул».

 Глава IV. ПОХОРОНЫ ЧАЙКИ.

Влача ужасное существование среди всех этих злых и испорченных оборванцев, не возвращался ли иногда Малыш мысленно назад, в прошлое? Когда ребенок, окруженный заботой и ласками, полностью отдается сиюминутной жизни, не заботясь ни о том, что с ним было раньше, ни о том, что случится завтра, когда он живет радостями своего юного возраста, это понятно, это естественно. Увы! Все обстоит иначе, если прошлое ребенка соткано из одних страданий. Будущее тогда рисуется в самых мрачных красках, ибо оно видится через прошлое.

И если даже вернуться на год или два назад, то что бы увидел там Малыш? Того же Торнпайпа, безжалостного прощелыгу, которого он до сих пор боялся встретить где-нибудь на углу улицы или на большой дороге. Казалось, грубые руки кукольника всегда готовы снова его схватить. Затем вдруг возникали смутные и ужасные воспоминания о жестокой женщине, что так плохо с ним обращалась, а иногда из памяти выплывал неясный образ милой девочки, качавшей его на коленях.

— Мне кажется, что ее звали Сисси[74], — сказал он однажды товарищу.

— Какое красивое имя! — ответил Грип.

По правде говоря, Грип был уверен, что Сисси существовала только в воображении ребенка, поскольку никто никогда не имел о ней никаких сведений. Но когда он начинал выказывать признаки сомнения по поводу ее существования, Малыш начинал злиться. Да! Он вновь и вновь видел девочку в своих воспоминаниях... Быть может, он еще встретит ее когда-нибудь... Что с ней стало?.. Живет ли она по-прежнему у той мегеры... вдали от него?.. Разделяют ли их мили и мили?.. Она его так любила, и он ее тоже... Это была его первая привязанность до встречи с Грипом, и он рассказывал о подружке как о большой девочке... Она была доброй и милой, ласкала его, утирала слезы, целовала, делилась с ним картофелинами...

— Мне очень хотелось защитить Сисси, когда та злая тетка била ее! — говорил Малыш.

— И мне тоже! Я бы, наверное, здорово отколотил эту гадину! — отвечал Грип, чтобы сделать приятное ребенку.

Кстати, этот добряк никогда не защищался, если на него нападали, но он мог, при необходимости, защитить других. И Малыш имел случай в этом убедиться.

Однажды, в первые месяцы своего пребывания в «рэгид-скул», Малыш, привлеченный звуками воскресного колокола, зашел в собор Голуэя. Хотим заметить, что туда мальчугана привел именно случай, поскольку даже туристы с трудом находят собор, так глубоко он спрятан в лабиринте грязных и узких улочек.

Ребенок стоял в храме, совершенно растерянный и оробевший. Конечно, если бы грозный церковный сторож заметил маленького оборванца, он ему наверняка не позволил бы остаться в церкви. Малыш был потрясен и буквально очарован звуками церковных песнопений в сопровождении органа, видом священника, поднимавшегося по ступеням алтаря в расшитой золотом ризе, и длинными восковыми свечами, зажженными среди бела дня.

Малыш не забыл, что рассказал ему ньюпортский священник о Боге — Боге, который был отцом для всех. Он также помнил, что когда бродячий кукольник произносил имя Господа, то только затем, чтобы присовокупить его к своим грязным ругательствам; все это вызывало в нем смятение ума во время религиозных церемоний. Тем не менее под сводами собора Малыш, спрятавшись за столбом, ощущал какое-то непреодолимое любопытство, глядя на священнослужителей как он смотрел бы на солдат. Затем, когда все присутствующие склонялись при возношении даров под звяканье колокольчика, он выскользнул из собора, пока его не заметили, скользя по плитам совершенно бесшумно, как мышка, прячущаяся в свою нору.

Вернувшись из церкви, Малыш хранил молчание и никому ничего не рассказывал, — даже Грипу, который, кстати, имел весьма смутное представление о том, что означают торжественные мессы и вечерни. Но все же, после второго визита, оказавшись наедине со старой Крисс, Малыш решился спросить ее о том, что такое Бог.

— Бог?.. — ответила старушка, выкатив глаза, наполовину скрытые клубами удушливого дыма, что вились над ее трубкой из черной глины.

— Да... Бог?

— Бог, — ответила Крисс, — это брат дьявола, к которому тот посылает негодных ребятишек, недостойных того, чтобы гореть в адском пламени!

Получив такой ответ, Малыш побледнел и, хотя он и испытывал огромное желание узнать, где же находится этот ад, забитый огнем и детишками, он не осмелился обратиться еще раз к Крисс с расспросами.

Однако Малыш не переставал размышлять о Боге, единственным занятием которого, если верить словам Крисс, было наказывать детишек, да еще таким ужасным способом.

Тем не менее однажды, чрезвычайно озабоченный, мальчуган решился поговорить об этом с Грипом.

— Грип, — спросил он, — ты когда-нибудь слышал про ад?

— Конечно, Малыш!

- А где он находится, этот ад? И что это такое?

— Не знаю.

— Как ты думаешь... если там сжигают злых детишек, то Каркера тоже сожгут?..

- Конечно... и на самом большом огне!

— А я... Грип... я ведь не злой, правда?

— Ты?.. Злой?.. Нет... не думаю!

— Значит, меня не сожгут?

— Да никто и волоска твоего не тронет!

— И тебя не сожгут, Грип?..

— Конечно нет!..

И Грип счел нужным добавить, что уж его-то поджаривать вообще не стоило бы, поскольку при такой худобе можно рассчитывать лишь на краткую яркую вспышку.

Вот и все, что Малыш узнал о Боге, все, что он познал о катехизисе[75]. И тем не менее по простоте душевной, по наивности своего младенческого возраста он интуитивно чувствовал, что хорошо и что плохо. Однако если он и не должен был быть наказан согласно предсказаниям старой дамы из «рэгид-скул», то он сильно рисковал подвергнуться наказанию в соответствии с предписаниями господина О'Бодкинза.

Действительно, господин О'Бодкинз был весьма недоволен. Малыш не имел никакого касательства к его графе «поступления», целиком относясь к другой, озаглавленной «расходы». Вот мальчишка, который требует расхода... О! Не такого уж большого, господин О'Бодкинз! Но он и не приносит дохода! Остальные, по крайней мере, воруя и попрошайничая, в какой-то мере, пусть частично, возмещают затраты на жилище и питание, тогда как этот ребенок не приносит ничего...

Однажды господин О'Бодкинз в качестве директора и бухгалтера сделал мальчику по данному поводу строгий выговор, вперив в него сквозь очки свой пронзительный взгляд.

Малыш нашел в себе силы не заплакать.

— Ты ничего не хочешь делать?.. — спросил осуждающе О'Бодкинз.

— Хочу, мистер, — ответил ребенок. — Скажите мне... что вы хотите, чтобы я делал?

— Что-нибудь, что могло бы оплатить расходы на тебя!

— Мне очень бы хотелось, но я не знаю... не умею...

— Можно пойти за прохожими на улице... спросить, нет ли у них каких-нибудь поручений...

— Я слишком мал, никто меня и слушать не хочет.

— Тогда надо покопаться в кучах, около тумб! Там всегда можно что-нибудь найти...

— Меня кусают собаки, я слишком слаб... я не могу их отогнать!

— Вот как!.. А руки у тебя есть?..

— Да.

— А ноги?

— Конечно.

— Тогда бегай по дорогам за экипажами и лови копперы, раз уж ты не хочешь делать ничего другого!

— Просить копперы?

Малыш испытал отвращение при одной мысли о подобном занятии, настолько это предложение уязвляло его природную гордость. Его гордость! Ах, подумать только! Да! Именно так, и он краснел при одной мысли о том, что будет вынужден протянуть руку.

— Я не смог бы, господин О'Бодкинз! — сказал он.

— А! Вот как, так ты не смог бы?..

— Нет!

— А смог бы жить без еды?.. Нет! Не так ли?.. Предупреждаю тебя: рано или поздно, но я тебе устрою веселенькую жизнь, если ты не придумаешь какого-то способа зарабатывать на пропитание!.. А теперь убирайся!

Зарабатывать на жизнь... в четыре года и несколько месяцев от роду! Правда, Малыш уже зарабатывал на жизнь у бродячего кукольника, и каким способом! Ребенок «убрался» совершенно подавленный. И всякий, кто увидел бы притаившегося в уголке ребенка со скрещенными руками и опущенной головой, не смог бы не проникнуться к нему жалостью. Каким тяжелым бременем была жизнь для этого бедного маленького существа!

Никто даже не может себе представить, что переживают эти крошки, если они с самого раннего возраста задавлены нищетой, и никто никогда не проявляет достаточного сочувствия к их судьбе!

Вслед за выговорами господина О'Бодкинза последовали издевательства школьных сорванцов.

Их просто бесило сознание того, что Малыш честнее их. Они испытывали радость, толкая его на неправедный путь, и не жалели ни коварных советов, ни побоев.

Особенно усердствовал в этом отношении Каркер, и делал он свое черное дело с ожесточением и злобой, столь присущими окончательно испорченным людям.

— Так ты не хочешь просить милостыню? — спросил он однажды.

— Нет, — твердо ответил Малыш.

— Ну что же, глупая скотина, деньги не просят... их берут!

— Берут?..

— Да!.. Как только увидишь хорошо одетого господина, у которого из кармана выглядывает уголок платка, подойди к нему, тихонько вытащи платок и... дело сделано.

— Оставь меня в покое, Каркер!

— Иногда случается, что вместе с платком удается выудить и портмоне...

— Но ведь это воровство!

— А в портмоне у богачей лежат уже не медяки, а шиллинги, кроны и даже золотые монеты; их мы приносим сюда и делим между собой, разгильдяй ты несчастный! Да ты просто ни на что не годен, дурачок!

— Да, — подтвердил другой мальчишка, — показываешь кукиш полицейским и сматываешься.

— И потом, — добавил Каркер, — даже когда попадаешь в тюрьму, что из того? Там так же хорошо, как и здесь, — и даже лучше. Там дают хлеб, картофельный суп, сиди себе и ешь в свое удовольствие.

— Я не хочу... не хочу! — повторял Малыш, безуспешно пытаясь отбиться от злых бездельников, которые перебрасывали его от одного к другому как мяч.

Вошедший в комнату Грип поспешил вырвать его из грязных лап малолетних бандитов.

— А ну-ка оставьте Малыша в покое! — воскликнул он, сжимая кулаки.

На этот раз Грип действительно разозлился.

— Знаешь, — сказал он Каркеру, — я редко дерусь, но уж если начну кого-нибудь бить...

После того как малолетние негодяи были вынуждены оставить свою жертву, какие убийственные взгляды они бросали на Малыша, обещая добраться до него, как только Грипа не будет в школе, и даже сулили при первом удобном случае «разобраться с ними» обоими!

— Наверняка, Каркер, тебя сожгут! — заявил Малыш не без некоторого сострадания.

— Сожгут?

— Да... в аду... если ты будешь и дальше таким злым!

Этот ответ довел всю банду нечестивцев едва ли не до колик. Но что вы хотите? То, что Каркер когда-нибудь будет гореть в аду, стало для бедного Малыша навязчивой идеей.

Однако приходилось опасаться, что вмешательство Грипа и его защита могли привести к обратному результату. Каркер и вся остальная братия решили отомстить и защитнику, и его подопечному.

В течение нескольких дней в самых укромных уголках отпетые негодяи «рэгид-скул» то и дело собирались на совет, не предвещавший ничего хорошего. Поэтому Грип постоянно наблюдал за ними, оставляя своего питомца лишь на самое короткое время. На ночь он заставлял приятеля подниматься в чердачную комнатку, под самыми стропилами, где жил сам. Там, в холодном, убогом чулане Малыш был, по крайней мере, защищен от дурных советов и плохого обращения.

Однажды Грип и Малыш отправились прогуляться на песчаный берег Солтхилла, где могли искупаться, получая от этого большое удовольствие. Грип, умевший плавать, давал уроки Малышу. О! Как счастлив был он, погружаясь в прозрачную воду, по которой плавали прекрасные корабли, там, далеко, очень далеко, чьи белые паруса исчезали у него на глазах за горизонтом.

Приятели резвились среди длинных волн, что с шумом и рокотом набегали на песчаный берег. Грип, поддерживая Малыша за плечи, показывал ему начальные движения.

Вдруг со стороны скал раздался настоящий визг шакалов и показалась вся банда «рэгид-скул».

Их было человек двенадцать, причем самых злобных, самых отпетых, во главе с Каркером.

А орали и вопили они потому, что заметили чайку с пораненным крылом, которая пыталась спастись. Возможно, птице удалось бы улететь, но Каркер попал в нее камнем.

Малыш испустил крик, как если бы булыжник попал в него.

— Бедная чайка... бедная чайка! — повторял он.

Грип страшно разозлился, и, возможно, Каркер получил бы хорошую трепку, такую, что этот негодяй запомнил бы надолго. Как вдруг Малыш бросился на берег, в самую гущу орущих дикарей, прося их отпустить птицу.

— Каркер... умоляю тебя, — повторял он, — побей меня... побей... но не трогай чайку!..

Каким взрывом дьявольского хохота встретили его, ползущего по песку, совершенно голого, с тонюсенькими ручками и ножками, с ребрами, выступавшими из-под кожи! А мальчик не переставал кричать:

— Пощади... Каркер... пощади чайку!

Никто не слушал Малыша. Над его мольбами продолжали насмехаться. Банда продолжала бежать за чайкой, а та безуспешно пыталась оторваться от земли, переваливалась с лапки на лапку, и стремилась спрятаться среди камней.

Но все было напрасно...

— Подлецы... подлецы! — кричал Малыш.

Каркер схватил чайку за крыло и, покрутив над головой, подбросил в воздух. Птица вновь упала на песок. Ее подхватил другой хулиган и швырнул на прибрежную гальку.

— Грип... Грип!.. — повторял Малыш. — Защити ее... защити!..

Грип бросился на негодяев, чтобы отобрать у них птицу.

Слишком поздно. Каркер только что раздавил ей голову каблуком...

Сие деяние было встречено восторженными взрывами смеха и радостными воплями всей компании.

Малыш был вне себя. Ярость охватила его, слепая, всепоглощающая ярость. Не владея собой, он поднял первый попавшийся камень и изо всех сил метнул его в Каркера, которому тот и угодил прямо в грудь.

— Ах, так! Ну, ты мне дорого заплатишь! — завопил Каркер.

И прежде чем Грип успел юному разбойнику помешать, он набросился на мальчугана и, осыпая градом ударов, оттеснил к самой воде. Затем, пока остальные держали Грипа за руки, за ноги, он погрузил голову Малыша в воду, грозя утопить.

Освободившись наконец от разбушевавшихся негодяев с помощью подзатыльников, от которых те с воплями покатались по земле, Грип обратил в бегство Каркера, а вслед за вожаком припустила и вся банда.

Откатываясь от берега, волны наверняка утащили бы и Малыша, но Грип успел подхватить наполовину задушенного приятеля.

Тщательно растерев мальчугана, Грип не замедлил поставить его на ноги. Помог одеться со словами:

— Пойдем... пойдем отсюда, Малыш!

Но, прежде чем уйти, мальчик поднял раздавленную птицу. Опустившись на колени, он со слезами на глазах вырыл ямку в песке и похоронил чайку.

А ведь он-то сам, кем, собственно, был он сам, как не такой же брошенной птицей... бедной чайкой рода человеческого!

 Глава V. ЕЩЕ НЕСКОЛЬКО СЛОВ О «РЭГИД-СКУЛ».

Вернувшись в школу, Грип решил обратить внимание господина О'Бодкинза на поведение Каркера и его приспешников. Но не затем, чтобы рассказать о злых шутках, сыгранных с ним самим, ибо он по большей часта вообще не обращал на них внимания. Нет! Речь шла о Малыше и о тех издевательствах, которым тот подвергался. На этот раз дело зашло так далеко, что если бы не вмешательство Грипа, то теперь детский труп был бы выброшен волнами на берег Солтхилла.

В ответ на слова Грипа господин О'Бодкинз лишь покачал головой. И его вполне можно было понять, поскольку подобные вещи отнюдь не способствуют подведению бухгалтерской отчетности. Какого черта! В гроссбухе не может быть одной графы для подзатыльников, а другой — для ударов ногой! Ведь подобные вещи просто невозможно было бы сложить, согласно старым добрым арифметическим правилам, как три булыжника и пять щеглов. Естественно, как директор господин О'Бодкинз должен был обеспокоиться действиями своих подопечных; однако как бухгалтер он ограничился тем, что послал школьного надзирателя куда подальше.

Начиная с этого дня Грип решил ни на минуту не упускать из виду своего подопечного, никогда не оставлять одного в большом зале, а когда нужно было покинуть стены школы, стал запирать в своей комнатушке, где тот находился в относительной безопасности.

Прошли последние летние месяцы. Наступил сентябрь. А это уже была зима для северных графств. Зима в горной Ирландии! Беспрерывное чередование снега, северного ветра, пурги и тумана, приносимых с ледяных равнин Северной Америки. И атлантические ветры обрушивали эту стужу на Европу.

Да, то было трудное и суровое время для жителей прибрежных районов залива Голуэй, зажатого между горными склонами как между стенами ледника. Очень короткие дни и бесконечные ночи для тех, у кого в очаге нет ни угля, ни торфа. Стоит ли удивляться тому, что температура в стенах «рэгид-скул» резко упала, за исключением, конечно, комнаты господина О'Бодкинза. И действительно, если бы в жилище директора-счетовода не было тепло, разве остались бы чернила в его чернильнице жидкими?.. А разве сумел бы он вывести свою подпись со всеми положенными завитушками? Теперь как никогда следовало собрать на улицах и дорогах все, что в смеси с кислородом могло давать тепло. Жалкие крохи, следует признать, если принять во внимание, что речь шла о сучьях, упавших на землю, об угольной крошке, рассыпанной у дверей домов, о крупных кусках угля, из-за которых ссорятся бедняки на разгрузочных причалах порта. Итак, воспитанники школы занимались сбором топлива, но сколько же было у них соперников!

Наш мальчуган принимал участие в общей тяжкой работе. Каждый день он приносил немного топлива. Речь уже не шла о том, чтобы просить милостыню — чему он был несказанно рад. С грехом пополам уголь в очаге загорался, давая жаркое дымное пламя, которым и приходилось довольствоваться. Вся школа, дрожавшая в своих невообразимых лохмотьях, теснилась вокруг очага — те, кто постарше и посильнее, оказывались на лучших местах, разумеется, а в это время ужин постепенно закипал в чугунке. И какой ужин!.. Корки хлеба, картофельные очистки, несколько костей с остатками мяса... Омерзительное варево, в котором редкие пятна жира заменяли добрые куски сала в наваристом бульоне.

Само собой разумеется, что Малышу никогда не находилось места у огня и очень редко доставалась миска варева, которое старуха предназначала старшим. Они набрасывались на еду как голодные собаки и, не колеблясь, показывали клыки, чтобы защитить свою скудную порцию.

К счастью, Грип спешил увести мальчугана в конуру, где отдавал ему лучшее из того, что приходилось на его долю из ежедневного рациона. Само собой разумеется, что света наверху не было. Однако, забившись в солому и тесно прижавшись друг к другу, приятелям удавалось согреться и наконец заснуть; а сон, быть может, лучше пуховых одеял. Ведь он дает силы и надежду!

Однажды Грипу несказанно повезло. Он прогуливался вдоль главной улицы Голуэя, когда какой-то приезжий, возвращавшийся в «Королевскую гостиницу», попросил его отнести письмо на почту. Грип поспешил выполнить поручение и получил за труды новенький блестящий шиллинг. Конечно, то был не столь уж большой, но все-таки капитал, свалившийся на парня совершенно неожиданно. Понятно, Грип не стал ломать себе голову над вопросом, вложить ли его в государственную ренту[76] или в облигации промышленных предприятий. Нет! Капитал был предназначен и использован для приобретения натурального продукта, попавшего главным образом в желудок Малыша и лишь частично в желудок обладателя капитала. Итак, Грип купил различных колбасных обрезков, которых хватило на три дня и которыми друзья наслаждались тайком от Каркера и его компании. Не делиться же, в самом деле, с теми, кто сам никогда и ничем не делился?

Кроме того, достойный джентльмен из «Королевской гостиницы», увидев, как плохо одет Грип, отказал ему свою вязаную фуфайку, еще в очень приличном состоянии.

Не подумайте, что Грип предназначал ее для собственного пользования. Нет-нет! Он думал только о Малыше. Ведь как было бы здорово иметь под лохмотьями такую прекрасную фуфайку!

«Он будет в ней как барашек в своей шерстяной рубашке!» — говорила себе эта добрая душа.

Однако «барашек» совсем не желал, чтобы Грип пожертвовал фуфайку ему. Завязалась оживленная дискуссия. Но в конце концов все уладилось к взаимному удовольствию.

Действительно, джентльмен был весьма объемист, и в его фуфайку Грипа можно было завернуть дважды. Кроме того, джентльмен был высок, и в эту фуфайку Малыша можно было завернуть с головы до пят. Следовательно, если бы удалось использовать и длину и ширину фуфайки, то ее вполне можно было бы перекроить в расчете на обоих друзей. Просить старую пьяницу Крисс распороть и перешить фуфайку было все равно, что попросить ее бросить курить трубку. Поэтому, запершись в каморке, Грип сам принялся за работу, призвав на помощь все свое умение. Сняв мерку с ребенка, он сработал настолько ловко, что тот стал обладателем прекрасной шерстяной курточки. Что касается его самого, то он выкроил жилет, — правда, без рукавов, но все-таки жилет, а это уже что-то.

Само собой разумеется, Малышу был дан совет спрятать курточку под лохмотья, с тем чтобы ее не смогли заметить остальные. Ведь эти мерзавцы скорее разодрали бы ее на клочки, чем оставили Малышу. Малыш так и сделал, и в период зимних холодов он сумел по достоинству оценить чудесное тепло своей обновы.

После исключительно дождливого октября ноябрь обрушился на графство северным ветром, превратившим в снег всю влагу, накопившуюся в атмосфере. На улицах Голуэя снежный покров достигал двух футов[77]. Ежедневный сбор угля и торфа значительно сократился. Обитатели «рэгид-скул» нещадно мерзли, и если очагу не хватало топлива, то и желудку, своеобразной разновидности очага, его недоставало тем более, поскольку огонь разводили далеко не каждый день, а уж о еде и говорить нечего!

И тем не менее среди снежных бурь, преодолевая замерзшие потоки, вдоль улиц и на больших дорогах, несчастным оборванцам ежедневно приходилось бродить в поисках добычи для школьных нужд. Увы, уже нечего стало собирать на мостовых. Единственное, что теперь оставалось, так это бродить по домам. Конечно, церковный приход делал все, что мог, для несчастных питомцев; но кроме «рэгид-скул» в этот период всеобщей нищеты и упадка о себе заявляли другие дома призрения.

Отныне ребятишки были вынуждены обходить дома один за другим, и, до тех пор пока проблески сострадания еще теплились в сердцах людей, им оказывали неплохой прием. Однако все чаще их принимали совсем не ласково, а, напротив, осыпали бранью и упреками, так что они спешили убраться восвояси несолоно хлебавши...

Малыш не мог отказаться последовать примеру своих сотоварищей. И тем не менее, стоило мальчугану остановиться перед дверью и протянуть руку, чтобы позвонить, как ему начинало казаться: вот-вот дверной молоток обрушится ему на грудь! Поэтому, когда ему открывали, он спрашивал, нет ли каких-либо поручений, тем самым, по крайней мере, защищая себя от стыда просить милостыню... Что означало дать поручение пятилетнему мальчугану, все прекрасно понимали. Иногда ему бросали кусок хлеба, который он брал, заливаясь слезами. А что вы хотите?.. Голод есть голод.

С наступлением декабря холода стали еще сильнее. Снег продолжал падать мокрыми хлопьями. С большим трудом удавалось найти дорогу в лабиринте улиц. В три часа пополудни приходилось зажигать газовое освещение, и желтоватый свет рожков не мог пробиться сквозь густую пелену тумана. На улицах — ни экипажей, ни повозок. Редкие прохожие мелькали словно тени, спеша домой. И Малыш, с покрасневшими от мороза веками, с посиневшим лицом и руками, спрятанными в лохмотья шерстяной куртки, бежал по улицам, крепко прижав к себе тряпье, покрытое снегом...

Наконец ужасная зима миновала. Первые месяцы 1877 года были не столь тяжелыми. Лето оказалось ранним. Начиная с июня наступила жаркая пора.

Семнадцатого августа Малышу — ему было тогда пять с половиной лет — повезло: он сделал находку, имевшую совершенно неожиданные последствия.

В семь часов вечера он шел по одной из улочек, выходящих на мост Кледдах. Возвращаясь в «рэгид-скул», Малыш был совершенно уверен, что ему будет оказан совсем нелюбезный прием, поскольку его поход не был удачным. Если у Грипа не найдется какой-нибудь завалящей корки, то им обоим придется сегодня вечером обойтись без ужина. Кстати, не в первый раз! Нечего и тешить себя надеждой, что удастся утолить голод, да еще в определенное время. То, что привычка ужинать в определенный час была свойственна людям богатым, вполне понятно, поскольку у них для этого были средства. Но что касается бедняка, то он ест, когда придется, и «не ест, когда не удается ничего раздобыть», — говаривал Грип, слишком привыкший питаться философскими обобщениями.

И вот, шагов за двести до школы, Малыш споткнулся и растянулся на мостовой. Будучи маленького роста, он при падении совсем не ушибся. Но в тот момент, когда он вскочил и собирался бежать дальше, из-под его ноги выкатился какой-то предмет и покатился по мостовой. Это была большая керамическая бутылка, которая не разбилась, к счастью, поскольку в противном случае он мог бы сильно пораниться.

Наш Малыш поднялся, пошарил в канаве и в конце концов нашел бутыль — она вмещала в себя примерно два-три галлона[78]. Горлышко оказалось плотно заткнуто пробкой, и достаточно было взвесить бутылку в руке, чтобы понять, что она отнюдь не пуста.

Итак, Малыш откупорил ее, и ему показалось, что внутри джин.

Честное слово, там хватило бы на всех оборванцев, и теперь Малыш мог быть уверен, что ему будет оказан самый горячий прием.

Ни души на улочке! Никто не видел Малыша, и всего лишь двести шагов отделяли его от «рэгид-скул».

И вдруг ему пришла в голову мысль, которая ни за что бы не посетила ни Каркера, ни кого другого. Ведь бутылка принадлежит не ему! И это не благотворительный дар и не отходы, выброшенные в мусорное ведро! Нет, то была вещь, которую кто-то потерял. Конечно, найти законного владельца будет делом нелегким. Это не имело значения, ибо совесть Малыша подсказывала ему, что он не имеет права обладать вещью, принадлежащей другому. Он чувствовал это инстинктивно, поскольку ни Торнпайп, ни тем более господин ОЪодкинз никогда не учили его, что значит быть честным. К счастью, существуют такие детские сердца, в которых подобные истины заложены самой природой.

Весьма озабоченный сложившейся ситуацией, Малыш решил посоветоваться с Грипом. Без сомнения, Грип найдет способ вернуть находку владельцу. Главное теперь состояло в том, чтобы пронести бутылку в каморку так, чтобы его не заметили школьные воришки, так как они-то уж и не подумают вернуть находку владельцу. Два или три галлона джина!.. Какая удача для юных пьяниц! Когда наступит ночь, в ней не останется ни капли... Что касается Грипа, то в нем Малыш был уверен как в самом себе. Если бы он нашел бутылку, то, конечно, запрятал бы ее поглубже в солому и на следующий день опросил бы всех в квартале, не слышал ли кто о пропаже. Да, он не поленился бы обойти все дома, стуча в каждую дверь. И на этот раз — совсем не за милостыней...

Малыш направился к школе, постаравшись, не без труда, спрятать бутылку, которая, однако, высовывалась из-под лохмотьев.

К несчастью, когда он подошел к двери, та вдруг распахнулась и на пороге появился Каркер; избежать столкновения Малышу не удалось. К тому же Каркер сразу узнал его, а поскольку Малыш был один, то малолетний главарь банды решил, что ему подвернулся удобный случай вернуть должок, который, по его мнению, числился за Малышом после вмешательства Грипа на берегу в Солтхилле.

Он бросился на Малыша и, нащупав под его лохмотьями бутылку, вырвал ее.

— А! Что это? — вскричал он.

— Это!.. Это не для тебя!

— Вот как... так это твое?

— Нет... не мое!

И Малыш попытался оттолкнуть Каркера, но тот, однако, одним ударом ноги отбросил беднягу шага на три.

Завладеть бутылкой и вернуться в школу было для Каркера минутным делом, а Малышу оставалось лишь последовать за ним, со слезами злости и бессилия на глазах.

Он еще пытался протестовать; но Грипа не было рядом, и Малышу досталось столько новых подзатыльников, затрещин и даже укусов!.. Пока в дело не вмешалась старуха Крисс, его едва не убили; едва заметив бутылку, «воспитательница» жадно повела носом.

— Джин, — воскликнула она, — хороший джин! Да здесь хватит на всех!

Несомненно, уж лучше бы Малыш оставил бутылку на улице, где ее разыскивал сейчас владелец, поскольку два-три галлона джина стоят несколько шиллингов и даже больше полукроны. Как он сразу не сообразил, что добраться до каморки Грипа незамеченным ему ни за что не удастся! А теперь — слишком поздно сожалеть о случившемся.

А что, если обратиться к господину О'Бодкинзу, рассказать, что случилось сию минуту? Быть может, директор и встретил бы Малыша не так уж плохо? Но идти в кабинет, приоткрыть, пусть даже чуть-чуть, его дверь, обеспокоить столь важное лицо в момент сложнейших расчетов... Да и к чему это приведет? Господин О'Бодкинз, скорее всего, прикажет принести бутылку ему, а то, что попадало в кабинет, всегда бесследно исчезало.

Малыш ничего не мог поделать и поспешил подняться в каморку к Грипу, чтобы рассказать о своей беде.

— Грип, — спросил он, — ведь нельзя же считать своей найденную бутылку?..

— Думаю, нельзя... — ответил Грип. — А ты нашел бутылку?..

— Да... я хотел отдать ее тебе, а завтра мы поискали бы в квартале...

— Того, кому она принадлежит?.. — спросил Грип.

— Да, и, может быть, обходя квартал...

— И они у тебя ее отобрали?..

— Все этот Каркер!.. Я хотел ему помешать... и тогда все остальные... Может, ты спустишься, Грип?

— Конечно, и мы еще посмотрим, кому она достанется, эта бутылка!

Но когда Грип захотел выйти из своей комнатушки, он не сумел даже шагу ступить. Дверь была заперта снаружи.

Под сильнейшим напором дверь затряслась, однако все же не поддалась, к огромной радости всей банды, хором кричавшей внизу:

— Эй! Грип!..

— Эй! Малыш!..

— За ваше здоровье!

Не осилив двери, Грип, как обычно, смирился и попытался успокоить младшего товарища, впавшего в неистовую ярость.

— Ладно! — сказал он. — Ну их, этих негодяев!

— О! Не отдубасить их как следует! Так все и оставить?

— А что это даст?.. Держи, Малыш, я тебе оставил картошки... Поешь лучше...

— Я не голоден, Грип!

— Все равно поешь, а потом зароемся в солому и поспим.

Это было лучшее из всего, что можно было бы придумать после ужина, увы, столь скудного.

Если Каркер и запер дверь каморки, то только потому, что не хотел, чтобы его беспокоили в этот вечер. Грип посажен под замок, значит, можно в свое удовольствие попользоваться бутылкой джина, тем более что и Крисс не возражала, лишь бы ей выделили ее долю.

И вот уже джин наполняет чашки. Что за крик, что за вопли! Им и надо-то было совсем чуть-чуть, этим бездельникам, чтобы напиться, за исключением, быть может, Каркера, который уже пристрастился к крепким напиткам.

Что и не замедлило случиться. Бутылка опустела лишь наполовину (хотя Крисс пила прямо из горлышка), а орава была уже пьяна. И вся эта пьяная оргия не могла вывести господина О'Бодкинза из состояния обычного безразличия! Какое ему дело до того, что происходит внизу, когда сам он находится наверху, рядом со своими коробками и книгами?.. Да даже трубный глас Божьего суда не смог бы отвлечь его!

И тем не менее вскоре достопочтенному джентльмену пришлось все-таки оторваться от своего бюро — не без явного ущерба для столь дорогой его сердцу бухгалтерской отчетности!

Выпив полтора галлона джина из трех, содержавшихся в бутылке, большинство бездельников свалились на солому, если не сказать на навоз. Там бы они и заснули мертвецким сном, если бы Каркеру не пришла в голову мысль устроить «брюло». «Брюло» — это разновидность пунша. Вместо рома в кастрюлю наливают джин, поджигают, он, естественно, загорается, и в таком виде, горящим, его пьют.

Именно это и придумал Каркер, к вящему удовольствию старухи Крисс и двух-трех собутыльников, еще державшихся на ногах. Конечно, для настоящего «брюло» не хватало нескольких других добавок, однако воспитанники «рэгид-скул» не отличались требовательностью.

Когда джин был вылит в чугунок — единственную емкость, имевшуюся в распоряжении старухи Крисс, — Каркер взял спичку и поджег напиток.

Как только голубоватое пламя осветило зал, те из оборванцев, кто еще держался на ногах, устроили дикий хоровод вокруг чугунка. Если бы кто-нибудь проходил в этот момент по улице, то он посчитал бы, что в школе поселился целый легион[79] чертей. Но, по правде говоря, квартал бы пустынен в эти ночные часы.

Вдруг внутри дома промелькнул яркий отблеск. Неосторожный шаг — и один из оборванцев опрокинул емкость, откуда вырвались горящие пары джина, жидкость разлилась по соломе и растеклась по всему залу, вплоть до самых отдаленных углов. В одно мгновенье огонь охватил все, как если в зале устроили фейерверк. Те, кто покрепче, мгновенно протрезвели от шума и треска бушующего пламени; они успели лишь распахнуть дверь, подхватить старуху Крисс и вывалиться на улицу.

Грип и Малыш от пронзительных криков проснулись; увы, напрасно бедняги пытались вырваться из комнатушки, заполненной удушливым дымом.

Языки пламени над школой были замечены. Несколько жителей с ведрами и лестницами поспешили на помощь. К счастью, «рэгид-скул» стояла на отшибе и ветер, дувший с противоположной стороны, никоим образом не угрожал зданиям, стоявшим напротив.

Однако надежды отстоять этот ветхий домишко было мало и следовало подумать о его обитателях, которым огонь уже перекрыл все выходы.

Вдруг открылось окно в комнате, выходившей на улицу.

Окно кабинета господина ОЪодкинза! Туда вот-вот могло ворваться4 пламя! Директор выглядел совершенно растерянным и буквально рвал на себе волосы.

Не подумайте только, что он был обеспокоен тем, все ли воспитанники были вне опасности... он не думал даже о спасении собственной жизни.

— Мои книги... мои книги!.. — кричал он, отчаянно размахивая руками.

Совершив безрезультатную попытку спуститься по лестнице из кабинета — ступени уже потрескивали под языками пламени, — он решил выбросить через окно свои драгоценные журналы, коробки и весь бесценный скарб. На них тут же набросилась вся свора бездельников и принялась топтать ногами и развеивать листы по ветру, тогда как господин О'Бодкинз решился наконец спасаться по лестнице, приставленной к стене.

Но что могли сделать Грип и ребенок?! Их комнатушка имела только узкое слуховое окно, а ведущая к нему лестница обрушивалась, марш за маршем, в огненном вихре. Уже занялись стены из соломы с навозом, и искры, сыпавшиеся дождем на ветхую крышу, грозили вскоре превратить «рэгид-скул» в гигантский костер.

Крики Грипа перекрыли наконец шум и треск пожара.

— Есть ли люди на чердаке? — спросил кто-то из пришедших посмотреть на пожар.

Это была дама в дорожном костюме. Оставив экипаж за углом, она прибежала сюда со своей горничной.

Огонь тем временем распространялся с такой скоростью, что не было никакой возможности погасить его. Поскольку директор был спасен, стоило ли бороться с огнем, если в доме уже никого не было?

— Помогите... помогите тем, кто остался наверху! — снова закричала путешественница, заламывая руки. — Лестницы, друзья мои, лестницы... и спасателей!

Но как же приставить лестницы к стенам, грозящим вот-вот обрушиться? Как добраться до чердака по крыше, объятой густыми клубами дыма, по крыше, где от соломы летят искры, точно от точильного круга?

— Кто на чердаке?.. — спросили господина О'Бодкинза, занятого поисками своих драгоценных журналов.

— Кто?.. Не знаю... — ответил растерянный директор, чьи мысли были полностью заняты собственными бедами и утратами.

Затем память вдруг вернулась к достойному ментору:

— Ах... да... двое... Грип и Малыш...

— Несчастные! — воскликнула дама. — Мое золото, драгоценности, все, что я имею, тому, кто их спасет!

Проникнуть внутрь школы было уже невозможно. Сквозь стены уже пробивались огненные языки. Внутри дома все горело, трещало, обрушивалось. Еще несколько мгновений, и шквальный ветер, который трепал огненные языки как вымпел флагманского корабля, превратит «рэгид-скул» в огненный вертеп[80], в вихрь раскаленного пара.

Вдруг на уровне слухового окна крыша провалилась. Грипу удалось разобрать ее и разрезать дранки в тот момент, когда огонь уже был готов пожрать пол чердака. Паренек тотчас же перебрался на перекрытие конька двускатной крыши и вытащил за собой полузадохнувшегося ребенка. Затем, достигнув части стены, образующей справа щипец, он соскользнул на гребень крыши, ни на секунду не выпуская из рук Малыша.

В этот момент появился огромный язык пламени, буквально взорвавший крышу и распавшийся на тысячи искр.

— Спасите Малыша, — крикнул Грип, — спасите.

И он бросил ребенка на улицу, где, по счастью, какой-то мужчина поймал Малыша на руки, прежде чем тот ударился о землю.

Грип, бросившийся вниз в свою очередь, покатился по земле, почти задохнувшийся. Часть горящей стены тут же рухнула всей массой и едва не накрыла храбреца.

Тогда видевшая все это дама бросилась к человеку, державшему Малыша на руках, и спросила, дрожа от волнения:

— Чей это ребенок, это невинное созданье?..

— Ничей!.. Просто найденыш... — ответил мужчина.

— Хорошо... Он мой... мой! — вскричала она, беря крошку на руки и прижимая к груди.

— Но, госпожа... — начала было горничная.

— Замолчи... Элиза... замолчи!.. Это ангел, ниспосланный мне Небом!

.Поскольку у ангела не было ни родителей, ни семьи, то лучше всего было, конечно, оставить его красивой даме, наделенной столь добрым сердцем, поэтому ее решение было встречено громкими одобрительными возгласами, раздавшимися как раз в тот момент, когда рухнули среди отблесков блуждающего огня последние остатки «рэгид-скул». 

 Глава VI. ЛИМЕРИК.

Кем же была милосердная дама, появившаяся вдруг на сцене таким весьма мелодраматическим образом? С таким же успехом ее можно было бы представить среди бушующего пламени, жертвующей своей жизнью ради спасения хрупкого создания, и никто бы ни на минуту не усомнился в искренности ее порыва, так велика была сила ее сценического убеждения. И действительно, будь даже у дамы на руках ее собственный ребенок, и то она не могла бы так горячо прижать его к груди, как она прижимала Малыша, подходя к экипажу. Напрасно горничная пыталась взять у госпожи бесценную ношу... Никогда!.. Никогда!..

— Нет, Элиза, оставь его! — повторяла дама дрожащим голосом. — Он мой... Небо позволило мне спасти его из пылающих руин... Благодарю, благодарю тебя, Господи!.. О! Дорогой мой!.. Дорогой!

А дорогой наполовину задохнулся, дыхание у него прерывалось, рот судорожно хватал воздух, глаза закатились. Ребенку был бы нужен воздух, много свежего воздуха, а теперь, когда Малышу уже не грозил дым пожара, он рисковал умереть от удушья из-за нежностей, которые обрушила на него его спасительница.

— На вокзал, — приказала дама кэбмену, едва сев в экипаж, — на вокзал!.. Гинею[81] за труды... если успеем на поезд девять сорок семь!

Возница не мог остаться равнодушным столь щедрым посулам — в Ирландии чаевые были чем-то вроде общепринятой нормы. Поэтому он пустил рысью лошадь, запряженную в траулер[82], название, принятое в Ирландии для обозначения старомодных и удивительно неудобных экипажей.

Так кем же все-таки была эта путешественница, воистину ниспосланная самим Провидением? Быть может, благодаря невероятно счастливому стечению обстоятельств Малыш попал наконец к своей истинной благодетельнице?

Мисс Анна Вестон, драматическая примадонна[83] театра Друри-Лейн, своего рода Сара Бернар[84] на гастролях, выступала в настоящее время в театре Лимерика, графство Лимерик, провинция Манстер. Она только что завершила длившуюся несколько дней увеселительную поездку по графству Голуэй в сопровождении своей горничной — иными словами, подруги, столь же ворчливой, сколь и преданной, сухопарой Элизы Корбетт.

Эта актриса была человеком очень добрым, ее обожали любители мелодрамы, она постоянно что-то играла, даже когда занавес был уже опущен. Это была женщина совершенно необузданная в изъявлении чувств, с открытым сердцем, всегда готовая прийти на помощь и тем не менее чрезвычайно строгая в вопросах искусства, неуступчивая в случае, когда какая-либо оплошность могла ее скомпрометировать, и исключительно компетентная в вопросах гонорара и почестей, оказываемых звездам, — да эта актриса была просто великолепна!

Однако мисс Анна Вестон, широко известная во всех графствах Великобритании, ждала лишь случая, чтобы отправиться за славой в Америку, Индию, Австралию, так как гордость не позволяла ей быть лишь куклой в пантомимах на подмостках театров, где она, по ее мнению, оставалась непонятой.

Вот уже три дня, как, желая отдохнуть от бесконечных постановок современных драм, в которых ей постоянно приходилось умирать в последнем акте, мисс Вестон приехала подышать свежим, животворным воздухом залива Голуэй. Закончив путешествие, она под вечер направлялась на вокзал, чтобы сесть на поезд в Лимерик, где на следующий день должна была играть в спектакле, когда отчаянные вопли и огненные всполохи привлекли ее внимание. Горела «рэгид-скул».

Пожар?.. Ну как можно отказаться от удовольствия увидеть один из «настоящих» пожаров, столь непохожих на театральные, имитируемые с помощью плауна?[85] По ее приказу и несмотря на возражения Элизы, экипаж остановился в начале улицы, и мисс Анна Вестон лично присутствовала при всех перипетиях захватывающего спектакля, совершенно несравнимого с тем, за которым театральные пожарные наблюдают внимательным, но слегка презрительным взглядом. На этот раз отнюдь не бутафорские части декораций обрушивались, перекручиваясь от страшного жара, — все пылало взаправду, на самом деле! Ситуация складывалась прямо как в хорошо поставленном спектакле. Настоящая трагедия! Два человеческих существа оказались запертыми на чердаке, лестница уже охвачена пламенем, и никакого выхода... Два мальчика, большой и маленький... быть может, было бы еще лучше, если бы в западне оказалась девочка? Мисс Анна Вестон окончательно вошла в образ самоотверженной спасательницы. Да, она сама бы бросилась на помощь несчастным, если бы не ее пыльник, который мог бы дать новую пищу огню... Кстати, крыша вокруг каморки только что обрушилась... Вот бедолаги показались в дыму, старший держал малыша на руках... О! Старший! Какой герой, как он похож на артиста! Какая выверенность жестов, какая сценическая достоверность!.. Бедняга Грип! Он и не подозревал, что произвел такой эффект... Что касается другого... «Найс бой!., найс бой! Славный мальчик!» — повторяла мисс Анна Вестон, ну прямо ангел, преодолевающий пламя ада!.. Не правда ли, Малыш, ведь впервые тебя сравнили с херувимом[86] или с любым другим представителем небесной детворы. Да! В этой мизансцене мисс Анна Вестон сумела схватить мельчайшие подробности. Как в театре, она вскрикнула с трагическими интонациями: «Все мое золото, мои драгоценности, все, что я имею, тому, кто их спасет!».

Но в ответ на ее призыв никто не бросился вдоль шатающихся стен, никто не полез на обрушивающуюся крышу... И наконец, херувимчик упал прямо в подставленные ему руки... а затем угодил в объятия мисс Анны Вестон... Теперь у Малыша имелась мать, причем толпа утверждала, что эта знатная дама только что признала своего сына, найденного среди горящих обломков «рэгид-скул».

Ответив поклоном на аплодисменты публики, мисс Анна Вестон исчезла, унося свое сокровище, несмотря на все возражения горничной. Чего же вы хотите? Ведь нельзя же требовать от взбалмошной двадцатидевятилетней актрисы с ярко-рыжими волосами, пылающими щеками и трагическим взором хотя бы на мгновение умерить свой пыл! Держаться в рамках — дело Элизы Корбетт, тридцатисемилетней блондинки, холодной и бесцветной, находившейся уже несколько лет на службе у своенравной хозяйки. По правде говоря, самой характерной чертой актрисы было то, что она постоянно не жила, а играла. Ей круглосуточно казалось, что она участвует в театральном спектакле и находится в состоянии борьбы с перипетиями героинь репертуара. Для нее самые обычные жизненные ситуации были «обстановкой», и если уж обстановка такова...

Само собой разумеется, что экипаж вовремя прибыл на вокзал и возница получил обещанную гинею. И теперь мисс Анна Вестон, наедине с Элизой в купе первого класса, имела наконец возможность отдаться излияниям, которыми могло быть переполнено сердце настоящей матери.

— Это мой ребенок!.. Моя кровь... моя жизнь! — твердила она. — Никто его у меня не отнимет!

Только между нами: а кто, собственно, мог бы отобрать у актрисы этого брошенного ребенка, без роду без племени?

А Элиза между тем думала про себя: «Посмотрим, надолго ли тебя хватит!».

Поезд тем временем не спеша катил себе к Ажери-джонкшн[87], пересекая графство Голуэй, к железнодорожной ветке, соединяющей его со столицей Ирландии. Позади оставалось уже что-то около дюжины миль — а Малыш так и не пришел в сознание, несмотря на театральные заботы и красноречивые тирады артистки.

Прежде всего мисс Анна Вестон занялась тем, что раздела ребенка. Освободив Малыша от пропитавшихся дымом лохмотьев, она оставила на нем только шерстяную курточку, которая была еще в приличном состоянии. Затем наскоро соорудила ему рубашку из своей кофты, вынутой из саквояжа, а новую курточку — из суконной блузы, одеяло же — из шали. Но ребенок, казалось, и не замечал, что завернут в теплое и прижат к сердцу, еще более горячему, нежели все эти одежды.

Наконец на узловой станции часть поезда была отцеплена и отправлена в Калкри, находящейся на границе графства Голуэй, где предстояла получасовая стоянка. Малыш оставался по-прежнему без чувств.

— Элиза... Элиза!.. — вскричала мисс Анна Вестон. — Нужно ужать, нет ли в поезде врача!

Элиза пошла узнать, хотя и уверяла хозяйку, что это бесполезно.

Врача не оказалось.

— Ах! Чудовища!.. — воскликнула мисс Анна Вестон. — Никогда их нет, когда они нужны!

— Но, мадам, с ребенком все в порядке!.. Он вскоре придет в себя, если вы его не задушите.

— Ты так думаешь, Элиза?.. Дорогой малыш!.. Чего ты хочешь?.. Я ничего не знаю, ничего не умею! У меня никогда не было детей!.. Ах! Если бы я могла его накормить своим молоком!

Это было невозможно, и к тому же Малыш достиг того возраста, когда испытывают нужду в более существенной пище. И мисс Анна Вестон оставалось только горько сетовать по поводу своих воображаемых материнских недостатков.

Поезд пересекал графство Клэр — полуостров, выдвинутый между заливом Голуэй на севере и берегом реки Шаннон на юге, — графство, из которого сделали бы остров, прорыв канал длиной миль в тридцать под основанием горы. Ночь была темной, вагонные стекла содрогались под порывами западного ветра. Ну чем не небо, соответствующее «обстановке»?..

— Наш ангел еще не пришел в себя? — беспрестанно вскрикивала мисс Анна Вестон.

— Хотите, чтобы я ответила, мадам?..

— Скажи, Элиза, скажи, ради всего святого!..

— Так вот... мне кажется, он спит!

Так оно и было.

Пересекли Дромор, Эннис, являющийся столицей графства и куда поезд прибыл ближе к полуночи, затем Клэр, потом Ньюмаркет, затем Сикс-Милз, наконец границу, и в пять часов утра поезд прибыл на вокзал Лимерик.

Во время всей поездки спал не только Малыш, но и мисс Анна Вестон, ибо театральные переживание наконец-таки сразили ее. Когда же актриса проснулась, то заметила, что ее протеже смотрит на нее во все глаза.

Тогда она принялась целовать ребенка, непрестанно повторяя:

— Он жив!.. Он жив!.. Господь, который дал мне его, не мог бы быть таким жестоким, чтобы тут же отобрать!

Элиза охотно согласилась с тем, что Господь никогда не смог бы быть жестоким до такой степени; вот так и случилось, что наш мальчуган перенесся почти без пересадки из каморки «рэгид-скул» в роскошные апартаменты, которые мисс Анна Вестон, игравшая в театре Лимерика, занимала в гостинице «Король Георг».

Одним из графств, отмеченных печатью доблести в истории Ирландии, является графство Лимерик, где возникло организованное сопротивление католиков протестантской Англии[88]. Его столица, верная якобитской династии[89], дала отпор грозному Кромвелю[90], выдержала памятную осаду и, сломленная голодом и болезнями, потопленная в крови казненных, в конце концов была вынуждена сдаться[91]. Там же был подписан договор, носящий ее имя, по которому ирландские католики сохранили за собой гражданские права и свободу на исполнение культовых обрядов. Однако эти права были оскорбительно урезаны Вильгельмом Оранским[92]. Пришлось снова браться за оружие, после долгих и зачастую жестоких поборов с населения; однако, несмотря на весьма значительные собранные суммы и на то, что Французская революция послала им на помощь Оша[93], ирландцы, которые сражались, по их выражению, «с петлей на шее», были разбиты под Баллинамахом.

В 1829 году права католиков были наконец восстановлены благодаря великому О'Коннелу, взявшему в свои руки знамя независимости и добившемуся от правительства Великобритании принятая билля об освобождении.

Поскольку Ирландия является местом действия нашего романа, да будет нам позволено напомнить несколько незабываемых слов, брошенных тогда в лицо государственным деятелям Англии. Пусть читатель не расценит их как простую вставку; они запечатлены в сердцах всех ирландцев, и их влияние он почувствует в некоторых эпизодах этой истории.

«Никогда еще у нас не было столь недостойного кабинета министров! — воскликнул однажды О'Коннел. — Стенли — просто старый виг-ренегат; сэр Джеймс Грехэм — нечто еще более худшее; сэр Роберт Пил — флаг, окрашенный во все цвета, причем ни одного чистого. Сегодня это оранжевый, завтра — зеленый, послезавтра — ни тот, ни другой, однако следует остерегаться, чтобы это знамя никогда не было окрашено в цвет крови!.. Что касается бедняги Веллингтона, то нет ничего более абсурдного, чем иметь в Англии подобного человека. Разве историк Алисон не доказал, что герцог был захвачен врасплох под Ватерлоо? К счастью для него, он имел под началом смелых, отчаянных вояк, ирландских солдат! Ирландцы были преданы Брауншвейгскому дому[94], который был их врагом, верны Георгу III[95], который их предавал, верны Георгу IV[96], испускавшему негодующие крики при подписании билля об освобождении, верны старому Вильгельму[97], которому кабинет министров составил кровожадную и воинственную речь против Ирландии, хранили, наконец, верность королеве![98] Поэтому Англия — англичанам, Шотландия — шотландцам, Ирландия — ирландцам!» Какие благородные слова!.. Вскоре мы увидим, как осуществилось пожелание О'Коннела и стала ли земля Ирландии принадлежать ирландцам.

Лимерик был, кроме того, одним из главных центров Изумрудного острова, хотя и потерял главенствующее положение, опустившись до вторых ролей после того, как часть его торговли перешла к Трали. Население его составляло тридцать тысяч человек. Улицы города прямые, широкие, распланированы на американский манер; его лавки, магазины, гостиницы, общественные здания расположены на широких площадях. Но стоит пересечь мост Томонд, где заложен камень, на котором начертан договор об освобождении, как попадаешь в чисто ирландскую часть города, с ее нищетой и развалинами, обрушившимися крепостными стенами, местоположением той «черной батареи», которую отважные женщины обороняли до конца от оранжистов. Нет ничего более печального и жалкого, чем этот контраст!

Очевидно, что Лимерик расположен так, чтобы все способствовало его становлению в качестве важного промышленного и торгового центра. Шаннон, «лазурная река», для него — такая же важная водная артерия, как Клайд, Темза и Мерси. К несчастью, если Лондон, Глазго и Ливерпуль активно используют свои водные магистрали, Лимерик ею почти не пользуется. Лишь несколько барок лениво бороздят тихие воды, довольствующиеся тем, что они омывают роскошные городские кварталы и орошают тучные пастбища долин. Ирландским эмигрантам следовало бы увезти Шаннон в Америку. Будьте уверены, уж американцы бы нашли ей достойное применение.

Несмотря на то, что вся промышленность Лимерика специализируется на производстве ветчины, город тем не менее производит приятное впечатление. Женская часть населения отличается редкой красотой, и это было легко заметить во время выступлений мисс Анны Вестон.

Следует признать, что актрисы, живущие напоказ, вполне могли бы поднять квартплату в стеклянных домах, если бы архитекторы решились создать нечто подобное. Однако, в конце концов, Анне Вестон нечего было скрывать из того, что произошло в Голуэе. Уже на следующий день после ее возвращения во всех салонах Лимерика только и было разговоров, что о событиях в «рэгид-скул». Прошел слух, что героиня множества драм бесстрашно бросилась в самое пекло, чтобы спасти несчастное дитя, и она не очень опровергала его. А быть может, актриса и сама поверила в это? Ведь хвастуны обычно кончают тем, что начинают верить в собственные россказни! Несомненно, во всяком случае, одно: она привезла ребенка в гостиницу «Король Георг». Конечно же она хотела его усыновить, дать ему свое имя, поскольку он не имел такого... Более того, он не знал даже имени, данного ему при крещении!

«Малыш!» — отвечал ребенок на вопрос, как его зовут.

Следует сказать, что имя ему шло. Лучшего она не смогла бы найти. Оно было ничуть не хуже, чем Эдуард, Артур или Мортимер. Кроме того, мисс Вестон называла своего ангелочка и «бэби», и «бебери», и «бэбискляй», и другими ласковыми именами, имевшими хождение в Англии.

Согласимся сразу, что наш Малыш во всем этом ничего не понимал. Он позволял делать с собой все что угодно. Не знавший ласки — он позволял себя ласкать, не знавший поцелуев — он позволял себя целовать. До сих пор голого и босого, его одевали по последней моде и предлагали новые ботинки. Малыш не имел представления о завивке — теперь его волосы завили в локоны. А уж кормили просто по-королевски, буквально заваливая сладостями!

Само собой разумеется, что друзья и подруги актрисы осаждали ее покои в гостинице «Король Георг», расточая в адрес героини мелодрамы самые щедрые комплименты. И Боже, с какой грацией она их принимала! Снова и снова всплывала история «рэгид-скул». Уже минут через двадцать трагического повествования оказывалось, что огонь буквально пожирал весь город Голуэй. Это бедствие было сравнимо только со знаменитым пожаром, разрушившим большую часть столицы Великобритании — о нем свидетельствует памятник Файер-моньюмент[99], возведенный рядом с Лондонским мостом.

Легко представить себе, что ребенок не был обойден вниманием во время подобных визитов, и мисс Анна Вестон великолепно играла им в этих случаях. Однако он вспоминал, что если никогда и не был так обласкан, то, по крайней мере, его все же любили. Поэтому однажды он задал вопрос:

— А где Грип?..

— Кто такой Грип, крошка? — спросила мисс Анна Вестон.

Она, конечно, прекрасно знала, кто такой Грип. Без него Малыш, вне всякого сомнения, погиб бы в огне... Если бы старший приятель не был предан ребенку до такой степени, что пожертвовал собой ради его спасения, то под развалинами «рэгид-скул» нашли бы детский труп. Этого не случилось, и прекрасно... просто превосходно со стороны Грипа. Однако его героизм — признаем — не мог никоим образом умалить роль мисс Анны Вестон в спасении ребенка. Только представьте себе, что вдруг этой очаровательной женщины не оказалось бы, не иначе как благодаря Провидению, на месте происшествия? Где был бы сейчас Малыш?.. Кто подобрал бы его?.. В какой трущобе поместили бы его вместе со всем отребьем «рэгид-скул»?

А что до Грипа, то о нем больше ничего не было известно, да и никто и не пытался узнать подробности; Анна Вестон полагала, что в конце концов Малыш тоже забудет о нем! Но она ошибалась. Скажем сразу: образ того, кто кормил и защищал Малыша, кто стал его спасителем, никогда не изгладится из памяти и сердца благородного мальчугана.

Тем не менее сколько развлечений появилось у приемного сына актрисы в новой жизни! Он сопровождал мисс Анну Вестон во время прогулок, сидя в экипаже на подушке рядом с ней, по самым красивым кварталам Лимерика в те часы, когда ее могло увидеть самое изысканное общество. Никогда еще ребенок не был так разодет, увешан бантами, приукрашен, припомажен и декорирован, да простят мне это выражение. И сколько самых разных костюмов предоставил ему богатый актерский гардероб! То он был шотландцем, с пледом, кильтом, шапочкой с пером, то пажом в сером трико и ярко-красном камзоле, то юнгой в широкой матросской блузе с напуском и берете, сдвинутом на затылок. По правде говоря, он занял место моськи у своей хозяйки, существа злобного и «кусачего», и если бы он был поменьше, то вполне вероятно, что актриса прятала бы его в муфту, оставляя снаружи лишь голову в мелких кудряшках. Кроме того, были еще, кроме прогулок по городу, и поездки на курорты, предназначенные для морских купаний в окрестностях Калкри с его знаменитыми пляжами на берегу Клэр, был и Милтаун-Малбей, прославившийся своими знаменитыми скалами, о которые разбилась когда-то часть Непобедимой Армады!.. Там Малыш был представлен как чудо природы под названием: «Ангел, спасенный из пламени!».

Один-два раза его сводили в театр. Надо было его видеть в качестве «бэби» большого света в только что сшитых перчатках — такому-то малышу, и перчатки! — восседающего в первом ряду ложи под бдительным оком Элизы, когда он боялся шевельнуться и боролся со сном до самого конца представления. Если он и не особенно разобрался в сути увиденных пьес, то тем не менее считал, что все, что он видел, было всамделишным, а не придуманным. Поэтому, когда мисс Анна Вестон появлялась в костюме королевы с короной и королевской мантией, затем в качестве женщины из простонародья, в капоре и фартуке, а иногда и в качестве нищенки, в развевающихся лохмотьях и шляпке с цветами, традиционном наряде английских нищенок, он не мог поверить, увидев ее снова в гостинице, что все это была она. Обилие впечатлений привело в расстройство детский ум. Малыш уже не знал, что и думать. Ночью он заново переживал все увиденное, как если бы страшная драма продолжалась, и тогда его посещали ужасные кошмары, в которых переплетались и бродячий кукольник, и негодяй Каркер, и весь мерзкий сброд из «рэгид-скул»! Он просыпался в холодном поту, боясь позвать кого-нибудь...

Известно, как ирландцы привержены к занятиям спортом и, в частности, скачкам. В такие дни Лимерик, его площади, улицы, гостиницы — все подвергалось подлинному нашествию «джентри»[100] из окрестностей, фермеров, бросивших свои фермы, и неудачников всех сортов и мастей, сумевших сэкономить шиллинг или полшиллинга и жаждущих сделать ставку на какую-нибудь лошадь.

Однажды, пару недель спустя после появления в городе, Малышу представился случай быть выставленным на всеобщее обозрение перед подобным скопищем людей. Господи, и что за туалет красовался на нем! Прямо букет, а не ребенок, или, если хотите — рождественская елка, столько на него всего напялили. И этот «букет» мисс Анна Вестон выставила перед своими друзьями и знакомыми как объект восхищения и, если угодно, благоухания!

Но, в конце концов, актриса есть актриса — немного экстравагантная, немного взбалмошная, но добрая и чувствительная, если она находила возможным быть таковой к своей выгоде. Если знаки внимания, которыми она досаждала ребенку, и были очевидно наигранными, а ее поцелуи как две капли воды походили на условные сценические поцелуи, в которых участвуют лишь губы, то, конечно, уж не Малышу было под силу почувствовать разницу. И все же он не ощущал себя любимым, как ему бы хотелось, и, возможно, он безотчетно мог бы повторить слова Элизы:

«Посмотрим, несколько тебя хватит... если вообще хватит!» 

 Глава VII. ПОЛНЫЙ ПРОВАЛ.

Так прошло шесть недель, и не стоит удивляться тому, что Малыш привык к столь приятной жизни. Уж если удается привыкнуть к нищете, то к достатку и подавно. Однако, отдавшись первому порыву, не пресытится ли вскоре мисс Анна Вестон некоторым излишком в расточаемых ею нежностях? Ведь с чувствами происходит то же, что и с материальными телами: они подчиняются закону инерции. Как только иссякает приложенная сила, движение замедляется и в конце концов прекращается. Ведь если сердце имеет пружину, то не забудет ли мисс Анна Вестон однажды завести ее? Ведь она девять раз из десяти забывает проделывать сию операцию со своими часами! Пользуясь выражением людей ее круга, она испытывала «страстишку», по примеру большинства своих «сдвинутых» собратьев по сцене. Чем служил для нее ребенок — простым времяпрепровождением... игрушкой-рекламой?.. Нет и нет, поскольку мисс Вестон — действительно добрая душа. Однако если ее заботы и оставались столь же постоянными, то ласки стали менее продолжительными, а знаки внимания — менее частыми. Да и к тому же актриса всегда так занята, поглощена неотложными проблемами, связанными с искусством, — заучиванием ролей, репетициями, участием в спектаклях, не оставлявшими ни одного свободного вечера... А профессиональные треволнения, заботы, усталость!.. Первые дни херувима приносили ей в постель. Она играла с ним, изображая «маленькую маму». Затем, поскольку игры нарушали сон, который актриса всегда старалась продлить как можно дольше, она стала требовать малыша только к завтраку. Ах! Какая радость видеть ребенка, сидящим на высоком стуле, купленном специально для него, и смотреть, как он с аппетитом ест.

— Ну как?.. Вкусно? — спрашивала она.

— О! Да, миледи, — ответил он однажды, — это так же вкусно, как то, что давали в приюте тем, кто болел.

Одно замечание: хотя Малыш никогда и не слышал о том, что называется уроками хороших манер, — и уж конечно ни Торн-пайп, ни даже господин О'Бодкинз не могли бы их ему преподать, — он от природы был сдержанным и скрытным, имел спокойный и ласковый характер, который резко отличался от непоседливости и озорства оборванцев «рэгид-скул». Этот ребенок казался выше того положения, в котором очутился, старше своего возраста благодаря хорошим манерам и тонким чувствам. Как легкомысленна и ветрена ни была мисс Анна Вестон, она тем не менее не могла не заметить этого. Из прошлого Малыша она знала только то, что он смог ей рассказать, начиная с момента, когда его подобрал бродячий кукольник. Следовательно, это действительно был найденыш. Однако, учитывая то, что она называла «врожденным благородством», мисс Анна Вестон хотела бы видеть в мальчике сына какой-нибудь знатной дамы, согласно поэтическому звучанию очередной драмы, сына, которого эта дама, по соображениям своего общественного положения, была вынуждена оставить. Исходя из этого, мисс Анна Вестон мысленно написала, по привычке, целый роман, увы, не блиставший новизной. Она придумывала ситуации, которые можно было бы сыграть на сцене... Да, из романа можно было бы создать пьесу с такими острыми переживаниями, такую трогательную!.. И она бы сыграла в ней... О, эта роль могла бы стать вершиной ее драматической карьеры... Она бы выглядела в ней ошеломляющей, а может быть, даже величественной, а почему бы и не... и т. д. и т. п. И как только актриса мысленно заносилась в небесные выси, она хватала своего ангелочка, душила в объятиях, как если бы была на сцене, и ей казалось, что со всех сторон несутся восторженные «браво» из зрительного зала...

Однажды Малыш, смущенный столь бурными восторгами, сказал ей:

— Миледи Анна?

— Да, дорогой?

— Я хотел бы вас спросить.

— Спрашивай, моя радость, спрашивай.

— А вы не будете ругаться?..

— Ругать тебя!..

— Ведь у всех есть мама, правда?

— Да, мой ангел, у всех есть мама.

— Тогда почему у меня нет?

— Почему?.. Потому что... — растерянно протянула мисс Анна Вестон, весьма озадаченная, — потому что... есть причины... Но... когда-нибудь... ты ее увидишь... да! Мне кажется, ты ее увидишь...

— Я слышал, как вы говорили, что это должна быть красивая дама?.. Правда?

— Да, конечно!.. Очень красивая дама!

— А почему красивая?..

— Потому что... ведь ты — ангелочек!.. У тебя такое хорошенькое личико, такие волосы! И потом... ситуация... по пьесе это должна быть красивая дама... очень знатная дама... Ты не можешь понять...

— Нет... Я не понимаю! — ответил Малыш, мгновенно погрустнев. — Мне иногда кажется, что моя мама умерла...

— Умерла?.. Нет-нет!.. Не думай об этом!.. Если бы она умерла, то не было бы и пьесы...

— Какой пьесы?

Мисс Анна Вестон заключила ребенка в объятия, что было лучшим ответом на вопрос.

— Но если она не умерла, — продолжал Малыш с настойчивостью, присущей его возрасту, — и если это красивая дама, то почему она меня бросила?..

— Она была вынуждена, мой милый!.. О! Вопреки своему желанию!.. Кстати, в развязке...

Но Малыш был далек от сценических хитросплетений. Он только робко спросил:

— Миледи Анна?..

— Что еще, голубчик?..

— Моя мама?..

— Да?..

— Это не вы?..

— Кто... я... твоя мама?..

— Ведь вы меня называете «дитя мое»?

— Это так говорится, мой херувимчик, так всегда говорят о детях твоего возраста!.. Бедный малыш, что он вообразил!.. Нет! Я не твоя мама!.. Если бы ты был моим сыном, я бы тебя никогда не оставила... я бы никогда не обрекла тебя на нищету! О нет!

И мисс Анна Вестон, крайне взволнованная, прекратила разговор, снова заключив Малыша в объятия. Наконец тот удалился, чрезвычайно опечаленный.

Неужели ему никогда не суждено будет узнать, кто его родители? Да будь он даже сыном знатного вельможи, — какая ему от этого польза, если в глазах всего света и в своих собственных он — лишь жалкий подкидыш!

Забрав мальчика с собой, мисс Анна Вестон совсем не думала об ответственности, которую этот душевный порыв возложит на нее в будущем. Она совершенно не помышляла о том, что, когда ребенок подрастет, придется подумать о его воспитании, обучении. Это прекрасно — осыпать малыша ласками, но еще лучше — дать ему знания, необходимые для его жаждущего ума. Принять ребенка — значит взять на себя обязанность сделать его человеком. Актриса очень смутно представляла себе, что именно в этом и состоит ее долг. Правда, Малышу было пока что чуть больше пяти лет. Однако даже в столь раннем возрасте способность мышления уже пробуждается. Что с ним станет? Ребенок не смог бы кочевать с ней из города в город, из театра в театр... особенно если она отправилась бы за границу... Ей придется отдать его в пансион... в хороший пансион!.. Однако, отмахивалась от тяжелых раздумий мисс Анна, все равно она его никогда не оставит.

И вот однажды актриса обратилась к Элизе:

— Он становится все более милым, ты не находишь? Что за нежное создание! Ах! Его любовь сторицей воздаст мне за все, что я для него сделала!.. И потом... такой развитый... все хочет знать... Мне даже кажется, что он гораздо разумнее, чем следует быть в его возрасте... Как он только мог подумать, что я его мать!.. Бедное дитя! Я совершенно не могла бы быть похожей на его мать, как мне кажется?.. Это должна быть женщина серьезная... строгая... Скажи-ка, Элиза, нам следовало бы, однако, подумать...

— О чем, госпожа?

— Что же нам с ним делать...

— Что нам с ним делать... теперь?..

— Нет-нет, не сейчас, милочка... Сейчас пусть он себе растет, как куст!.. Нет... позже... позже... когда ему исполнится семь или восемь лет... Ведь, по-моему, именно в этом возрасте детей отдают в пансион?

Элиза подумала о том, что ребенок, должно быть, уже привык к режиму пансионов, а что это был за режим, читатель может судить по «рэгид-скул». По ее мнению, лучше всего было бы отослать Малыша в какое-нибудь заведение — самое приличное, разумеется. Однако мисс Анна Вестон не дала горничной даже слово вставить.

— Скажи-ка, Элиза, не кажется ли тебе, что наш херувим мог бы иметь склонность к театру?.. — выпалила актриса.

— Он, госпожа?

— Да... Посмотри-ка на него получше!.. У него прекрасная фигура... изумительные глаза... величественная осанка!.. Это уже сейчас видно, и я уверена, что он мог бы стать очаровательным первым любовником...

— Ба, госпожа! Вас опять занесло!..

— Хм!.. Я бы научила его играть в комедиях... Ученик мисс Анны Вестон!.. Неплохо звучит, а?..

— Лет через пятнадцать...

— Через пятнадцать лет, Элиза, согласна! Уверяю тебя, через пятнадцать лет он станет самым очаровательным кавалером, о котором только можно мечтать!.. Все женщины будут...

— Завидовать! — закончила Элиза. — Знаю я этот припев. Послушайте-ка, миледи, хотите, я скажу, что лично я об этом думаю?..

— Говори, милочка.

— Так вот... Мне кажется, ребенок никогда не согласится быть актером.

— Но почему?

— Он слишком серьезен.

— Что правда — то правда! — признала мисс Анна Вестон. — Однако... ладно, там посмотрим...

— И у нас еще есть время, госпожа! Куда спешить?

Верно замечено! Времени было предостаточно, и если бы Малыш, что бы там ни говорила Элиза, выказал склонность к театру, все устроилось бы наилучшим образом.

Тем временем мисс Вестон осенила замечательная идея — одна из тех идей а-ля Вестон, секрет появления которых был известен лишь ей одной. А именно: в самом ближайшем будущем устроить ребенку дебют на сцене Лимерика.

«Заставить Малыша дебютировать? — воскликнете вы. — Да она же совершенно безрассудна, эта звезда современной драмы! Да ей место в Бедламе![101]»

Сумасшедшая?.. Отнюдь, во всяком случае, не в полном смысле слова. Кстати, «и только один раз», как провозглашают афиши, ее идея не была уж столь плоха.

Мисс Анна Вестон репетировала в тот момент «кассовую» пьесу с массой эффектных сцен, то, что называется «жарким» на театральном жаргоне. Довольно частое явление в репертуаре английских театров! Эта драма или, точнее, мелодрама под названием «Угрызения совести Матери» уже выжала столько слез из целого поколения, что их хватило бы, чтобы наполнить все реки Великобритании.

Однако в этом произведении драматурга Фёпилла была детская роль. Герой пьесы — несчастный ребенок, которого мать не могла оставить при себе. Через год после рождения сына она с ним рассталась, а позже нашла его, влачащим нищенское существование.

Само собой разумеется, это была роль без слов. Маленькому статисту нужно было молчаливо сносить все, что бы с ним ни делали: позволять себя ласкать, обнимать, прижимать к материнской груди, вертеть то в одну, то в другую сторону и при этом не произносить ни слова.

Разве наш герой не подходил по всем статьям для подобной роли? И возрастом, и ростом, и бледным лицом, и такими печальными глазами? Какой он произведет эффект, когда появится на подмостках, да еще рядом со своей приемной матерью! С какой самоотдачей, с каким воодушевлением сыграла бы она пятую сцену третьего акта, где она защищает своего сына, которого пытаются вырвать у нее из рук! И разве воображаемая ситуация не могла бы всех захватить, как самая реальная, жизненная драма? Какие вопли материнского отчаяния вырывались бы из груди актрисы! Каким потоком полились бы слезы у нее из глаз! О, эта постановка могла бы стать звездным часом Анны Вестон!

Итак, все дружно принялись за работу, и вот Малыша привели на последние репетиции.

В первый раз все увиденное и услышанное повергло ребенка в несказанное удивление. Репетируя роль, мисс Анна Вестон называла его «мое дитя», однако при этом она не сжимала его в объятиях и не уронила ни единой слезинки. И действительно, плакать на репетициях было бы, по крайней мере, смешно. Ради чего, собственно, портить глаза? Вполне достаточно пустить слезу на публике.

Тем не менее наш Малыш был буквально ошеломлен. Эти темные кулисы, влажный затхлый запах, просторный и пустынный зал, в который проникал лишь сероватый дневной свет через слуховые окна за последними рядами амфитеатра... Этот мрачный, скорбный вид, как в доме покойника! Однако Сиб[102] — по пьесе мальчика звали Сибом — делал все, что от него требовалось, и мисс Вестон не сомневалась, что его ожидает большой успех, как, впрочем, и ее.

Возможно, правда, уверенность актрисы разделяли далеко не все. У Анны Вестон было несколько завистников, и особенно завистниц, среди добрых товарищей по сцене. Они частенько страдали от ее слишком шумного и неуживчивого характера, от ее капризов звезды, чего она, конечно, не замечала и о чем даже не догадывалась. И теперь, когда ее опять «занесло» из-за ее неуемного характера, она репетировала, желая доказать, что под ее руководством этот Малыш, от горшка два вершка, затмит однажды всех Кинов[103], Макриди[104]  и любого другого гранда современного театра!.. По правде говоря, это было уже чересчур!

И вот наступил день премьеры — девятнадцатое октября, четверг.

Само собой разумеется, что мисс Анна Вестон должна была пребывать в состоянии крайнего нервного напряжения, что вполне объяснимо и простительно. Она то хватала Сиба, обнимала его, то трясла с каким-то нервным возбуждением, то становилась раздражительной в его присутствии и спешила отослать его от себя; ребенок ничего не понимал.

Не было ничего удивительного в том, что в этот вечер в театр Лимерика был огромный наплыв публики, которая, как говорится, валила валом.

Кроме того, афиши, возвещавшие о спектакле, могли заворожить и ошеломить кого угодно. Судите сами:

«Спектакль с участием. Мисс Анны Вестон. Угрызения совести Матери. Душераздирающая драма. Знаменитого Фёпилла»  И т. д. и т. п. «Мисс Анна Вестон исполнит роль герцогини Кендалльской. В роли Сиба выступит Малыш, Пять лет и девять месяцев...» - И т. д. и т. п.

Представьте себе, какую гордость испытывал наш герой, стоя перед подобной афишей! Он умел читать, а его имя красовалось огромными буквами на белом фоне.

К несчастью, гордость ребенка тут же подверглась серьезному испытанию: в актерской уборной мисс Анны Вестон его ждал удар.

До этого вечера «костюмированные репетиции» не проводились, да это было и не нужно. Поэтому он явился в театр в своей красивой одежде. Однако уже в уборной, где шла подготовка богатого туалета герцогини Кендалльской, Элиза вдруг появилась с лохмотьями и явно намеревалась надеть их на Малыша. Ужасные лохмотья, чистые с изнанки, разумеется, но сверху грязные, рваные, латаные-перелатаные... Действительно, в этой душещипательной драме Сиб представлен брошенным ребенком, которого мать находит в нелепом наряде бедняка, — его мать, герцогиня, прекрасная дама, вся в шелках, кружевах и бархате!

Увидев отвратительное тряпье, Малыш сначала подумал, что его собираются отослать в «рэгид-скул».

— Миледи Анна... миледи Анна! — воскликнул он.

— В чем дело? — спросила мисс Вестон.

— Не отсылайте меня обратно!..

— Отсылать тебя?.. Но почему?.. Что ты придумал?

— Но эти ужасные лохмотья...

— Что ты себе вообразил?

Малыш готов был бежать без оглядки при виде устрашающего напоминания о своем недавнем прошлом. Но не тут-то было!

— Да нет же, глупенький!.. Никто тебя никуда не отошлет! Постой-ка спокойно! — заметила Элиза, поворачивая его то в одну, то в другую сторону довольно твердой рукой.

— Ах! Милый херувимчик! — воскликнула мисс Анна Вестон, почувствовав прилив нежности.

И она кисточкой навела себе тонкие изогнутые брови.

— Дорогой ангелочек... если бы только тебя слышали в зале!

И она добавила немного румян на скулы.

— Но об этом узнают все, Элиза... Это будет завтра в газетах... Боже, как он только мог подумать...

И она провела пуховкой по своим прекрасным плечам.

— Да нет же... нет... невероятный ребенок!.. Эти ужасные одежды, они для смеха... Понарошку...

— Для смеха, миледи Анна?.. Понарошку?

— Конечно, не надо плакать!

Актриса и сама охотно бы заплакала, если бы не боялась повредить наложенные румяна.

Что касается Элизы, то она повторяла, качая головой:

— Вы видите, госпожа, мы никогда не сможем сделать из него артиста.

Тем временем Малыш, все более озадаченный, с мокрыми глазами и с тоской в сердце, позволил надеть на себя лохмотья Сиба.

И вдруг мисс Анне Вестон пришла в голову мысль дать дебютанту новенькую блестящую гинею. Это будет его талисманом, «путеводной звездой!» — повторяла она. И, честное слово, Малыш тут же успокоился, взял золотую монету с явным удовольствием и опустил в карман, предварительно внимательно рассмотрев.

После чего мисс Анна Вестон, приласкав ребенка еще раз, спустилась на сцену, посоветовав Элизе держать его в уборной, поскольку его выход был только в третьем акте.

В этот вечер бомонд[105] и простая публика заполнили театр от первых рядов партера колосников[106], несмотря на то что пьеса не имела притягательности новизны. Она выдержала уже двести — триста представлений на всех театральных подмостках Великобритании, что часто случается с мелодраматическими произведениями, даже если они вполне заурядны.

Первый акт прошел вполне сносно. Мисс Анне Вестон горячо аплодировали, и она вполне заслужила одобрение публики страстной игрой, блеском своего таланта, которые произвели на зрителей весьма заметное впечатление.

После первого акта герцогиня Кендалльская поднялась к себе в уборную и вот уже, к великому удивлению Сиба, она сбрасывает с себя роскошные шелковые и бархатные наряды и одевается простой служанкой — преображение, предусмотренное замыслом драматурга, столь же сложное, сколь и обыденное, и о котором нет смысла здесь распространяться.

Малыш смотрел на эту женщину в бархате, превратившуюся вдруг в простолюдинку в почти монашеском одеянии, и им все больше овладевало беспокойство, как если бы на его глазах какая-то фея совершила волшебство.

Вдруг в уборной раздался голос, обращенный к актерам, занятым в очередном акте. Оглушительный голос, заставивший его вздрогнуть. И «служанка» сделала ему знак рукой, сказав:

— Подожди, Малыш!.. Скоро придет и твоя очередь.

И она спустилась на сцену. 

Второй акт! Служанка имела в нем такой же успех, как и герцогиня в первом, и занавес трижды поднимался среди взрывов аплодисментов.

Решительно, добрым подругам и их приверженцам так и не представлялся случай доставить неприятности мисс Анне Вестон.

Актриса вернулась в свою уборную и упала на канапе[107], несколько усталая, хотя и сохранила для следующего акта основную часть драматического запала.

И снова переодевание. Теперь перед зрителями предстанет не служанка, а дама — дама в трауре, уже не столь юная, поскольку между вторым и третьим актами по пьесе прошло пять лет.

Малыш, широко раскрыв глаза, сидел в уголке, не осмеливаясь ни пошевелиться, ни заговорить. Мисс Анна Вестон, немного взвинченная, не обращала на ребенка ни малейшего внимания.

Однако, закончив свой туалет, она повернулась к дебютанту.

— Малыш, — сказала она, — теперь дело за тобой.

— За мной, миледи Анна?..

— И помни, что тебя зовут Сиб.

— Сиб?.. А, конечно.

— Элиза, повторяй ему, что его зовут Сиб до того момента, пока не спустишься с ним на сцену и не отведешь к режиссеру около двери.

— Да, госпожа.

— И главное, чтобы он не пропустил свой выход!

Нет! Он его не пропустит, даже если ему придется дать хорошего шлепка, маленький Сиб... Сиб... Сиб...

— Кстати, помни, что в противном случае, — добавила мисс Анна Вестон, грозя ребенку пальцем, — у тебя заберут твою гинею... так что берегись штрафа...

— И посадят в тюрьму! — добавила Элиза, делая страшные глаза, что случалось уже не впервые.

Упомянутый Сиб убедился, что гинея по-прежнему лежит у него в кармане, и твердо решил сделать все, чтобы у него ее не отобрали.

И вот решающий момент настал. Элиза схватила Сиба за руку и спустилась на сцену.

Сиб был вначале просто ошеломлен спуском вниз, софитами[108] наверху, подставками для газовых рожков. Он чувствовал себя потерянным среди толчеи статистов и артистов, глядевших на него со смехом.

Какой же стыд испытывал он в своих лохмотьях бедняка!

Наконец прозвучали три удара гонга.

Сиб вздрогнул, как будто получил три толчка в спину.

Занавес поднялся!

Герцогиня Кендалльская была на сцене одна и произносила длинный монолог среди декораций хижины. Вот-вот должна открыться дверь в глубине, войдет ребенок, приблизится к ней, протянет руку за подаянием, и это будет ее ребенок!

Следует сказать, что на репетициях Малыш страшно огорчался, когда его заставляли просить милостыню. Читатель помнит про его врожденную гордость, про то отвращение, что он испытывал, когда его пытались заставить нищенствовать для «рэгид-скул». Мисс Анна Вестон, правда, объяснила Малышу, что это будет «понарошку». И все же ему совсем не улыбалось просить подаяние... В своей детской наивности он все принимал всерьез и начал думать, что он в действительности и есть этот несчастный Сиб.

Ожидая своего выхода, пока режиссер держал его за руку, Малыш смотрел в дверную щелку. С каким изумлением он оглядывал огромный зал, забитый народом, залитый светом, жирандоли авансцены, огромную люстру, похожую на огненный шар, подвешенный в воздухе! Это так не походило на то, что он видел, присутствуя на спектаклях и находясь в первых рядах ложи!..

Внезапно режиссер сказал:

— Внимание, Сиб!

— Да, мистер.

— Ты знаешь что делать... иди направо, к своей маме, и смотри не упади!

— Да, мистер.

— И не забудь протянуть руку...

— Да, мистер... вот так?

И он показал сжатые пальцы.

— Нет, дурачок! Это кулак, понятно?.. Протяни руку с разжатыми пальцами, ведь ты просишь подаяние...

— Да, мистер.

— А главное, не говори ни слова... ни единого!

— Да, мистер.

Дверь хижины распахнулась, и режиссер вытолкнул Малыша на сцену точно под реплику.

Итак, Малыш только что начал свой дебют в драматической карьере. Ах! Как билось его сердце!

По всему залу, вплоть до самых удаленных от сцены уголков, пронесся шепот, трогательный шепот симпатии, а Сиб с протянутой, дрожащей рукой, опустив глаза, робким нерешительным шагом двигался к даме в трауре. Сразу было видно, что он сжился с этими лохмотьями и чувствовал себя в них как рыба в воде.

Раздались аплодисменты — и это смутило ребенка еще больше.

Вдруг герцогиня встает, всматривается, отшатывается назад, затем раскрывает объятия.

Что за вопль вырывается из ее груди — один из тех криков (строго в соответствии с принятыми сценическими традициями), что разрывают грудь:

— Это он!.. Это он!.. Я узнаю его!.. Это Сиб... мой ребенок!

И дама привлекает дитя к себе, судорожно прижимает к груди, покрывает поцелуями, он не противится... Она плачет — на этот раз настоящими слезами и восклицает:

— Мой ребенок... мой сынок, несчастный малыш... и он просит у меня милостыню!

Упоминание милостыни вызывает протест у несчастного Сиба и, хотя ему настойчиво рекомендовали не раскрывать рта, он не выдерживает.

— Ваш ребенок... миледи? — спрашивает он.

— Молчи! — еле слышно бормочет Анна Вестон.

И затем продолжает:

— Небо взяло его у меня, чтобы наказать за мои грехи, и сегодня возвращает снова...

Между этими фразами, прерываемыми рыданиями, она осыпает Сиба поцелуями, обливает слезами. Никогда, никогда еще на долю Малыша не выпадало столько ласк, никогда еще его так судорожно не прижимали к сердцу, готовому выскочить из груди! Никогда еще он так остро не чувствовал материнскую любовь!

Герцогиня встала, как бы удивленная шумом, доносящимся снаружи.

— Сиб... — воскликнула она, — ведь ты меня не покинешь!..

— Нет, миледи Анна!

— Да замолчи же ты, наконец! — повторила актриса, рискуя быть услышанной в зрительном зале.

Дверь лачуги внезапно распахнулась. На пороге возникли два человека.

Один из них — муж герцогини, другой — служащий судебного ведомства, прибывший для дознания.

— Схватите ребенка... Он принадлежит мне!..

— Нет! Это не ваш сью! — отвечает герцогиня, привлекая Сиба к себе.

— Вы не мой папа!.. — восклицает Малыш.

Пальцы мисс Вестон так больно сжали руку ребенка, что он не мог не вскрикнуть. В конце концов, этот крик хорошо вписывался в ситуацию и не мог ей повредить. Теперь на сцене была уже мать, сжимавшая в объятиях родного сына... Его у нее никому не отнять... Львица защищает своего львенка...

И действительно, упрямый львенок, принимавший всю сцену всерьез, наверняка сумел бы постоять за себя. Герцогу удалось схватить его... Он вырывается и, подбежав к герцогине, восклицает:

— Ах! Миледи Анна, почему же вы мне сказали, что вы не моя мама...

— Да замолчишь ты наконец, несчастный!.. Замолчи сейчас же! — шепчет актриса, в то время как герцог и судебный исполнитель застывают в замешательстве, сбитые с толку не предусмотренными автором пьесы репликами.

— Да... да... — продолжает Сиб, — вы моя мама... Я это уже говорил вам, миледи Анна... вы моя настоящая мама!

Зал начинает понимать, что все это уже не по пьесе. Раздается шепот, шутки. Несколько зрителей начинают даже аплодировать ради смеха. Уместнее было бы заплакать — настолько трогателен был бедный ребенок, решивший, что нашел свою мать в герцогине Кендалльской!

Но так или иначе, а спектакль оказался окончательно провален. Наивные реплики лже-Сиба сделали свое дело. В зале то и дело возникал смех — и это в самых патетических местах!

Мисс Анна Вестон чувствовала всю нелепость создавшегося положения. Из-за кулис до нее доносились насмешки, расточаемые по ее адресу милыми соратниками по сцене.

Растерянная, на грани нервного срыва, она впала в дикую ярость... все из-за этого маленького глупца, что был причиной всех несчастий! Сейчас она жаждала его уничтожить!.. И вот силы покинули актрису и она без чувств рухнула на сцену. Опустили занавес. Публика стонала от гомерического хохота...

В ту же ночь мисс Анна Вестон, которую перевезли в отель «Король Георг», покинула город в сопровождении Элизы Корбетт. Она отказалась от всех спектаклей, объявленных на эту неделю, заплатила неустойку... И больше уже никогда не появлялась на сцене театра Лимерика.

Что касается Малыша, то актриса о нем даже не вспомнила. Она освободилась от него как от опостылевшего предмета, один вид которого вызывает омерзение. Не существует привязанностей, которые устояли бы перед раненым самолюбием актрисы.

Оставшись один, Малыш, ничего не понимая, но чувствуя, что он, должно быть, стал причиной какого-то несчастья, убежал, никем не замеченный. Всю ночь он наугад бродил по улицам Лимерика и наконец спрятался в глубине какого-то, как ему показалось, обширного сада, с разбросанными там и тут какими-то маленькими домиками, каменными столами, увенчанными крестами. Посередине возвышалось некое огромное строение, абсолютно черное с той стороны, на которую не падал лунный свет.

Этот сад на самом деле был городским кладбищем — одним из тех английских кладбищ, с тенистой листвой, зелеными рощами, посыпанными песком аллеями, лужайками и водоемами, что являются излюбленными местами прогулок горожан. «Каменные столы» были надгробьями, маленькие домики — надгробными памятниками, здание — готическим[109] собором Святой Марии.

Именно здесь ребенок и нашел себе прибежище, провел ночь, заснув на плите в тени церкви, вздрагивая при малейшем шорохе и опасаясь, как бы этот ужасный человек, герцог Кендалльский, не пришел за ним... И миледи Анна теперь не сможет его защитить!.. А вдруг его увезут далеко, очень далеко, в страну, «где много диких зверей». И он никогда не увидит больше свою маму! Слезы застилали несчастному лже-Сибу глаза...

На рассвете Малыш услышал, что его окликают...

Неподалеку стояли мужчина и женщина, фермер и его жена. Они заметили ребенка, когда пересекали улицу. Оба возвращались на станцию почтовых дилижансов, чтобы отправиться на юг графства.

— Что ты здесь делаешь, малыш? — спросил фермер.

Малыш рыдал так, что не в силах был ответить.

— Так в чем дело? — повторила фермерша как можно ласковее.

Малыш молчал.

— Где твой отец?.. — спросила она.

— У меня нет папы! — ответил он наконец.

— А мама?

— Теперь уже тоже нет!

И он протянул ручонки к фермерше.

— Это брошенный ребенок, — заключил мужчина.

Если бы Малыш был в красивой одежде, то фермер решил бы, что он потерялся, и сделал бы все, что требуется, чтобы вернуть его домой. Но в этих лохмотьях Сиба он был никем иным, как одним из тех несчастных детей, что не принадлежат никому...

— Пойдем с нами, — подытожил фермер.

Подняв ребенка, он передал его жене, прибавив доверительным тоном:

— Одной крошкой больше на ферме ведь ничего не значит, правда, Мартина?

— Конечно, Мартин!

И Мартина горячим поцелуем осушила крупные слезы на щеках Малыша.

 Глава VIII. ФЕРМА НЕРВЕН.

То, что Малыш провел не самые счастливые дни в провинции Ольстер, это более чем вероятно, хотя никто не знал, как прошли дни его младенчества в какой-нибудь деревушке Донегол.

Провинция Коннахт не была к нему более благосклонна ни когда он бежал по дорогам графства Мейо, подгоняемый кнутом бродячего кукольника, ни когда провел два года в «рэгид-скул» графства Голуэй.

В провинции Манстер благодаря капризу актрисы перед нашим героем впервые смутно забрезжила надежда покончить с нищенским существованием. Но — нет и нет!.. Его только что бросили на произвол судьбы, и теперь он оказался заброшен в самую глухомань Керри, на юго-западной оконечности Ирландии. На этот раз добрые люди сжалились над Малышом... Сможет ли он остаться с ними навсегда?

Ферма Кервен находилась в одном из районов на северо-востоке графства Керри, неподалеку от реки Кэшн. Примерно милях в двенадцати отсюда расположен Трали, центр графства, откуда, если верить легендам, в VI веке святой Брендан отправился открывать Америку[110]. Здесь заканчивалась железная дорога, пересекавшая всю южную Ирландию.

На чрезвычайно пересеченной местности находятся самые высокие горы острова, например, Кленредерри и Стэке. Здесь же расположены многочисленные притоки Кэшна и огромное количество болот, что весьма затрудняет прокладку дорог. Примерно в тридцати милях к западу простирается сильно изрезанное побережье, вытянутое дугой от устья Шаннона до бухты Керри, о чьи своенравные горные утесы в бессильной ярости бьются морские волны.

Вы, конечно, помните приведенные нами слова О'Коннела: «Ирландия — ирландцам!» А вот что мы имеем на самом деле.

Триста тысяч ферм принадлежит иностранцам. Из них пятьдесят тысяч насчитывают более двадцати четырех акров, то есть примерно двенадцать гектаров, и восемь тысяч имеют от восьми до двенадцати акров, остальные — значительно меньше. Однако из всего вышесказанного не следует, что земельная собственность чрезвычайно раздроблена. Совсем наоборот. Три из земельных наделов превышают сто тысяч акров, а один, принадлежащий господину Ричарду Бэрриджу, занимает площадь в сто шестьдесят тысяч.

Но что значат крупные землевладельцы-ирландцы рядом с лендлордами Шотландии, такими как граф Бриделбэн, владеющий четырьмястами тридцатью пятью тысячами акров; господин Дж. Мэтьюсон — обладатель четырехсот шести тысяч акров; герцог Сатерленд, распоряжающийся тысячью двумястами акрами, — иначе говоря, целым графством?

Однако со времени завоевания норманнами в 1100 году, «остров-брат» управлялся феодальным способом, и его земля так и осталась феодальным владением.

Герцог Рокингемский был в то время одним из крупнейших лендлордов графства Керри. Его собственность, общей площадью в сто пятьдесят тысяч акров, составляли и возделываемые поля, и леса, и луга, и пруды, на которых насчитывалось полторы тысячи ферм. Иностранец, он был одним из тех, кого ирландцы совершенно справедливо обвиняют в абсентеизме[111]. Последствием такой политики было то, что деньги, заработанные трудом ирландцев, уплывали за пределы страны, а не шли на пользу Ирландии.

Зеленый Эрин, не следует забывать, был частью Великобритании. Герцог Рокингемский был шотландским лордом. По примеру многих других своих собратьев, владевших девятью десятыми острова, он никогда и не пытался посетить свои владения, и арендаторы даже не знали его в лицо. При условии получения оговоренной ежегодной суммы, он передал эксплуатацию земли управляющим, которые пользовались этим, сдавая участки в аренду земледельцам. Таким образом, ферма Кервен, как и несколько других, полностью зависела от некоего Джона Элдона, управляющего герцога Рокингемского.

Это была ферма, так сказать, «средней руки», поскольку насчитывала всего-навсего около сотни акров. По правде говоря, Земли, расположенные в верхнем течении Кэшна, не очень пригодны для земледелия, и только изнурительный, каждодневный труд позволяет крестьянину выручить сумму, необходимую для уплаты аренды, так как денежки для этого требуются немалые.

Такова была ферма Кервен, на которой работал фермер Маккарти.

Конечно, в Ирландии существуют и добрые хозяева; однако арендаторы, как правило, имеют дело не с ними, а с управляющими — обычно людьми жестокими и безжалостными. К тому же следует заметить, что аристократия, довольно либеральная в Англии и Шотландии, проявляет себя настоящим угнетателем в Ирландии. Вместо того чтобы отпустить, она натягивает вожжи. А тот, кто сеет ненависть, пожнет бурю.

Мартину Маккарти, мужчине в полном расцвете сил, было пятьдесят два года — он считался одним из лучших фермеров во всей округе. Трудолюбивый, умный, весьма сведущий в вопросах обработки земли, поддерживаемый детьми, воспитанными в строгих правилах, он сумел отложить некоторую сумму, несмотря на необходимость вносить арендную плату и поборы, обременяющие и без того скудный бюджет ирландского крестьянина.

Жену фермера звали Мартиной, точно так же, как самого фермера — Мартин.

Хранительница очага фермы Кервен и впрямь обладала всеми качествами хорошей хозяйки. В свои пятьдесят она работала так, как если бы ей было всего двадцать. Зимой, когда заканчивались сельскохозяйственные работы, она запускала веретено прялки и по всему дому раздавался мерный шум шкива. Она неизменно пряла перед очагом, если не было других забот по хозяйству.

Семья Маккарти проводила все дни на свежем воздухе, была привычна к нелегкому крестьянскому труду и не тратилась ни на лекарства, ни на врачей. Эти люди принадлежали к той крепкой породе ирландских крестьян, что прекрасно чувствуют себя и среди прерий американского Дальнего Запада, и на просторах Австралии, и в Новой Зеландии. Будем надеяться, что в дальнейшем эти мужественные люди не будут вынуждены отправляться за моря и океаны. Да будет угодно Небу, чтобы родной остров не выбросил их так же далеко, как многих и многих своих детей!

Старший из наследников Маккарти, Мердок, двадцати семи лет, более образованный, чем отец, живо интересовался проблемами, что всегда занимали Ирландию, и родители испытывали постоянный страх, как бы он не попал в какую-нибудь неприятную историю. Мердок принадлежал к числу тех, кто не думает ни о чем, кроме требований «home rule»[112], то есть завоевании автономии, не подозревая о том, что гомруль предполагает скорее политические, нежели социальные реформы. И тем не менее именно в последних Ирландия испытывает острую необходимость, поскольку до сих пор подвергается жестокому гнету, прямо-таки феодальному.

Мердок, крепкий парень, весьма неразговорчивый, необщительный, недавно женился на дочери соседнего фермера. Красивая, крепкая молодая женщина, которую любило все семейство Маккарти, отличалась величавой красотой, ровным и спокойным характером, изящными, благородными манерами, что весьма нередко для ирландок из низших слоев общества. Лицо Китти — так звали невестку Маккарти — оживляли большие голубые глада, белокурые волосы вились локонами под лентами головного убора. Китти обожала мужа, и Мердок, обычно весьма сдержанный, иногда не мог сдержать мягкой улыбки, глядя на жену, поскольку испытывал к ней глубокую привязанность. Поэтому Китти употребляла все свое влияние, чтобы успокоить его всякий раз, когда очередной посланец националистов разъезжал по стране с пропагандистской кампанией, объявляя, что никакое примирение между лендлордами и арендаторами невозможно.

Само собой разумеется, что все Маккарти были добрыми католиками, и поэтому неудивительно, что всех протестантов они считали своими врагами[113].

Мердок не пропускал ни одного митинга, и можно себе представить, как сжималось сердце Китти, когда он уезжал в Трали или в какое-то другое соседнее местечко. На многолюдных собраниях он выступал со свойственным всем ирландцам красноречием, и по возвращении, когда Китти читала на лице муже обуревавшие его страсти, или когда он, притопывая ногой, призывал к аграрной революции, она по знаку Мартины подходила к нему и пыталась успокоить.

— Мой милый Мердок, — увещевала она, — необходимо терпение... и смирение...

— Терпение! — восклицал он. — А годы бегут, и ничего не меняется! Какое может быть смирение, когда такие мужественные создания, как бабушка, трудившиеся всю жизнь, остаются нищими! Оставаясь терпеливым и смиренным, бедная моя Китти, кончаешь тем, что в конце концов соглашаешься на все, теряешь сознание собственных прав, впрягаешься в ярмо, а на это я не соглашусь никогда... никогда! — повторял он, гордо вскинув голову.

У Мартина Маккарти было еще два сына, Пат, или Патрик, и Сим, или Симеон, двадцати пяти и девятнадцати лет.

Пат в настоящее время плавал матросом торгового флота на одном из кораблей почтенного торгового дома Маркьюарт из Ливерпуля. Что касается Сима, то он, как и Мердок, никогда не покидал фермы, и отец нашел в них великолепных помощников в полеводстве и уходе за скотом. Сим без возражений подчинялся старшему брату, признавая его превосходство. Он испытывал к нему такое уважение, как если бы тот был главой семьи. Будучи последним и, следовательно, самым избалованным ребенком, Сим отличался веселым нравом, представляющим сущность ирландского характера. Он любил пошутить, посмеяться, оживляя своим присутствием и меткими репликами несколько излишне строгий уклад этого патриархального дома. Необычайно бойкий, он резко отличался от более степенного, серьезного старшего брата.

Такова была трудолюбивая семья, в которую и направлялся Малыш. Какой разительный контраст между деградирующей средой «рэгид-скул» и здоровой и благожелательной обстановкой ирландской фермы!.. Разве его воображение не будет поражено такой переменой?.. Вне всякого сомнения. Правда, наш герой только что провел несколько недель в относительно благоприятной обстановке у своенравной и капризной мисс Анны Вестон, однако и там он не нашел подлинной любви, ибо приверженность к сценическим эффектам делает все чувства в артистической среде столь эфемерными, мимолетными и ненадежными.

Комплекс построек, в которых разместилось семейство Маккарти, был ограничен соображениями строгой необходимости. Многие фермы подобного рода в богатых графствах Великобритании устроены с гораздо большим комфортом и даже роскошью. Но, в конце концов, хозяин сам планирует хозяйство, и не важно, если ферма не так уж и велика, если дело ведется толково и с умом. Заметим, однако, что Мартин Маккарти не принадлежал к наиболее защищенной категории «йоменов»[114], каковыми являются владельцы небольших земельных наделов. Он был всего лишь одним из многочисленных арендаторов герцога, можно было бы даже сказать, одной из сотен сельскохозяйственных машин, работающих на необъятных полях лендлорда.

Жилой дом, возведенный наполовину из камней, а наполовину из перемешанного с соломой навоза, был одноэтажным; бабушка, Мартин и Мартина Маккарти, Мердок с женой занимали изолированные комнаты, отделенные от общей залы с огромным камином, в которой собиралось все семейство на завтраки, обеды и ужины. Наверху, рядом с чердачными помещениями, располагалась мансарда[115], освещаемая через два слуховых окна — она служила жилищем Симу и Пату в те периоды, когда те находились под родительской крышей.

Позади дома, с одной стороны, располагались ток, гумно, крытая рига, навесы, где стояли сельскохозяйственные орудия и инструменты; с другой — коровник, овчарня, молочная ферма, свинарник, птичий двор.

Однако из-за отсутствия надлежащего ремонта строения имели весьма неприглядный вид. Повсюду валялись какие-то доски, створки дверей, ненужные ставни, части судовой обшивки, оторванные от отслуживших свой срок кораблей, обломки каких-то балок; цинковые пластинки скрывали дыры в стенах, а на соломенных крышах громоздились огромные валуны, чтобы солому не разметало под сильными порывами ветра.

Между постройками простирается двор с воротами, держащимися на двух столбах. Живая изгородь радует глаз яркими фуксиями, которыми изобилует ирландская провинция. За оградой зеленеет газон, по которому разгуливает домашняя птица. В центре блестит лужа, обрамленная венчиками дикорастущих азалий, золотисто-желтых маргариток и лилий-асфоделий.

Следует добавить, что солома на крышах, вокруг больших валунов, имеет не менее цветущий вид, чем газоны и живая изгородь хозяйственного двора. Там произрастают все виды растений, которые радуют глаз, и, в частности, неисчислимые побеги вьющейся фуксии, с подрагивающими под порывами ветра колокольчиками. Что касается стен, то не следует огорчаться, что заделанные дыры и торчащие обломки выглядят как шгопаная-перештопаная одежда бедняка. Разве они не увиты тройным слоем плюща, способным выдержать на себе все строение, если даже не будет фундамента?

Между собственно возделываемыми участками и самой фермой находится огород, где господин Мартин выращивает овощи для семейного стола, в том числе репу, различные сорта капусты и картофель. Этот участок окружен стеной деревьев и кустарником, что растут как им вздумается и принимают самые причудливые формы, на которые так горазда природа Ирландии.

Здесь вы увидите и мощные падубы[116] с ярко-зелеными листьями, напоминающими раковины самой удивительной формы. Рядом вздымаются свободно растущие тисы, которым дурацкие ножницы никогда не пытались придать форму бутылки или фонаря. Слева, на расстоянии ружейного выстрела, виден ясеневый лес, а ясень — одно из самых красивых деревьев в этих местах. Далее идет смешанный перелесок из зеленеющих буков, с редкой примесью пурпурных оттенков, высокорослых земляничников, заросли рябины, напоминающие издалека виноградник, чьи лозы увешаны коралловыми кистями. Достаточно отойти не более трех миль от фермы, чтобы почувствовать, как земля начинает вздуваться под первыми отрогами горной гряды, где произрастают темно-зеленые ели, и их шишки кажутся подвешенными на побеги жимолости, что вьются среди колючих ветвей.

На ферме Кервен возделываются весьма разнообразные культуры — правда, урожай их невелик. Пшеница, идущая на изготовление муки, не отличается ни большими размерами колоса, ни качеством зерна. Овсы чахлые и хилые — обстоятельство тем более прискорбное, что овсяная мука является одним из основных продуктов питания, поскольку пшеница плохо родит на далеко не плодородных почвах. Оказывается, здесь гораздо выгоднее сеять ячмень и особенно рожь, которая занимает значительное место в производстве хлеба. Кроме того, климат в этой части острова настолько суров, что уборка зерновых культур возможна лишь в октябре и ноябре.

Среди достигающих огромных размеров овощей, производимых в больших количествах, как, например, репа и капуста, первое место занимает картофель. Известно, что это основной продукт питания в Ирландии, особенно в районах с неблагоприятными природными условиями. Возникает вопрос, чем же питалось сельское население до того, как Пармантье[117] вывел и представил на всеобщее обозрение свой замечательный клубень? Быть может, он даже сделал земледельца несколько легкомысленным, приучив рассчитывать на картофель в надежде, что он спасет от голода в случае недорода.

Если земля кормит животных, то и они улучшают землю и всячески служат ей. Без них невозможно никакое сельскохозяйственное производство. Как иначе обрабатывать поля, перевозить грузы, пахать? И откуда возьмутся натуральные продукты — яйца, мясо, молоко? А навоз — воистину бесценное удобрение для полей! Поэтому в хозяйстве Кервен было шесть лошадей, да и их едва хватало, когда, запряженные парой или тройкой, они вспахивали плугом каменистую почву. Выносливые и терпеливые животные в чем-то походили на своих хозяев. Даже не будучи вписаны в золотую книгу лошадиных пород, они тем не менее трудились на совесть, довольствуясь сухим вереском, когда заканчивались запасы сена. Компанию им составлял осел, и уж в чертополохе он не испытывал недостатка, поскольку все античертополоховые постановления оказались бессильными перед страшно живучим растением-паразитом, из века в век заполонявшим ирландские земли.

Следует упомянуть также животных стойлового содержания: полдюжины молочных коров, рыжеватых, смирных и весьма привлекательных с виду, а также сотню черномордых баранов с белоснежной шерстью, содержать которых было чрезвычайно затруднительно в длинные зимние месяцы, когда земля покрыта несколькими футами снега. Меньше хлопот доставляли козы, их у Мартина Маккарти было десятка два. Этих веселых задир ничего не стоило пустить на свободный выпас. Если не было травы, они всегда могли довольствоваться листьями и прутьями, а уж в этом добре недостатка не было и в самые сильные зимние холода.

Что касается свиней, то, само собой разумеется, примерно дюжина этих животных хрюкала в отдельном стойле в правой пристройке и откармливалась для домашнего стола, так что мяса вполне хватало. В планы фермера не входило разведение свиней на продажу, хотя в Лимерике процветает торговля ветчиной, которая ценится на уровне Йоркской и продается под этой маркой.

Куры, гуси, утки... Гомонящей и гогочущей живности было достаточно для продажи яиц на рынке Трали. Что касается индюшек и домашних голубей, то их в здешних краях вообще не держат. И те и другие встречаются крайне редко или просто отсутствуют на птичьих дворах ирландских ферм.

Следует упомянуть и о собаке, шотландском грифоне[118]. Это — пастух, охраняющий стадо овец. И не было на ферме ни одной охотничьей собаки, хотя дичь изобилует в местных болотах: бекасы, тетерева, глухари, болотные кулики, лани, дикие козы. Чего ради? Ведь охота — развлечение лендлордов. Стоимость лицензии чрезвычайно высока, отчисляется в британскую казну, и, кроме того, чтобы иметь возможность завести охотничью собаку, нужно обладать земельной собственностью стоимостью по меньшей мере в тысячу фунтов.

Такова ферма Кервен, расположенная изолированно в излучине Кэшна, в пяти милях от церковного прихода Силтон. Конечно, в графстве существуют и худшие земельные наделы, где легкие песчаные почвы не удерживают удобрений, и аренда их обходится меньше кроны, то есть примерно шесть франков за акр. Но и толку от такого надела немного. Что до хозяйства Мартина Маккарти, то оно, с учетом всех факторов, было, так сказать, среднего уровня.

За пределами возделываемого участка простиралась бесплодная заболоченная равнина, испещренная пучками утесника, зарослями тростника, покрытая вездесущим и неистребимым вереском. Над равниной носились неисчислимые стаи ворон, охотников до посеянного зерна, и крупноклювых воробьев, любителей созревающего зерна. Настоящий бич всех фермеров!

Еще дальше уступами поднимались леса, где преобладали березы и лиственницы, прилепившиеся к горным склонам. И одному Богу известно, как умудряются выстоять эти деревья под ураганными ветрами, гуляющими по узкой долине Кэшна!

Вообще, графство Керри — довольно любопытная страна, достойная привлечь внимание туристов, с его удивительными амфитеатрами, поросшими лесом, необъятными далями, где линия горизонта словно размыта под влиянием северных туманов. Конечно, довольно суровая для жителей! Земля здесь часто кажется мачехой для тех, кто ее обрабатывает.

Да будет небесам угодно, чтобы урожай картофеля, настоящего второго хлеба островитян, не обошел стороной ни Керри, ни какую-нибудь другую часть острова! Ибо, если случается недород на целом миллионе акров, отведенном под эту культуру, то наступает голод во всем его страшном обличье[119].

Поэтому, пропев «Боже, храни королеву», набожный ирландец обязательно дополнит молитву словами: «Боже, храни картофель!» 

 Глава IX. ФЕРМА КЕРВЕН. (продолжение).

На следующий день, двадцатого октября, примерно в три часа пополудни, на дороге, ведущей к въезду на ферму Кервен, раздались радостные крики:

— Вот и папа!

— Вот и мама!

— Наконец-то они вернулись!

Так Китти и Сим издалека приветствовали Мартина и Мартину Маккарти.

— Здравствуйте, дети! — сказал Мартин.

— Добрый день, мои дорогие! — подхватила Мартина.

И в этом «мои» звучала законная материнская гордость.

Фермер и его жена выехали из Лимерика рано утром. Проехать тридцать миль, да еще при свежем осеннем ветре! Было от чего закоченеть, особенно когда сидишь в jaunting-car[120].

Повозка называется «саг», поскольку это вид тарантаса, а определение «jaunting» указывает на то, что путешественники размещаются в ней спина к спине на двух скамейках, расположенных по оси оглобель. Вообразите себе одну из тех двойных скамеек, что стоят на городских бульварах, добавьте снизу пару колес, дополните сооружение дощечкой, служащей путешественникам опорой для ног, когда они откидываются на багаж, размещенный у них за спиной, и вы получите самое распространенное в Ирландии средство передвижения. Если оно и не очень удобно, поскольку вы обозреваете лишь одну сторону разворачивающегося перед вами пейзажа, и не очень комфортабельно, так как повозка открыта, то вместе с тем это самое быстрое средство передвижения и позволяет вознице проявить чудеса ловкости и скорости.

Неудивительно, что Мартин и Мартина Маккарти, отбыв из Лимерика где-то часов в семь утра, в три часа уже показались в виду фермы. В экипаже, вмещающем до десяти человек, они, кстати, были не одни. Высадив фермера и его жену, быстроходная повозка продолжила свой путь в направлении главного города графства Керри.

В ту же минуту Мердок вышел из своей комнаты, расположенной в углу двора, в том месте, где правые пристройки примыкают к основному зданию.

— Удачно съездили, отец? — спросила молодая женщина, которую Мартина только что расцеловала.

— Прекрасно, Китти.

— Достали капустную рассаду на рынке? — спросил Мердок.

— Да, сын, ее привезут завтра.

— А семена репы?..

— Конечно... и самого лучшего сорта.

— Отлично, отец.

— И еще один вид семян...

— Какой?

— Детский, Мердок! И тот, что я взял, обещает быть первоклассным.

Мердок и его брат сделали большие глаза, увидев ребенка, которого Мартина держала на руках.

— Вот мальчуган, — сказала она, — пока Китти не подарит нам такого же.

— Но он же совсем замерз, бедный малыш! — воскликнула молодая женщина.

— Я его хорошенько завернула в свою шотландку[121], пока мы ехали, — заверила ее фермерша.

— Быстрей, быстрей, — добавил господин Мартин, — давайте его отогреем перед очагом. Идемте обнимем бабушку, она нас уже, наверное, давно ждет.

Китти взяла Малыша у Мартины, и вся семья вскоре собралась в зале, где перед очагом сидела в старом кресле среди подушек мать фермера, которую все звали бабушкой.

Старушке подали ребенка. Она посадила его себе на колени.

Малыш не противился. Живые, смышленые глазенки бегали туда-сюда. Он абсолютно не понимал, что, собственно, происходит. Вот уж поистине, сегодня совсем не то, что вчера. Быть может, это какой-то сон? Вокруг — добрые лица, старые и молодые. С момента своего пробуждения он слышал лишь ласковые слова. Поездка в экипаже, быстро мчавшемся по равнине, развлекла ребенка, свежий воздух, наполненный утренним благоуханием цветов и кустарников, заполнял его грудь. Перед отъездом он подкрепился горячим супом и, закусив по дороге несколькими сладкими пирожками, что весьма кстати оказались в сумке Мартины, рассказал как мог все, что знал о своей жизни, — полуголодном существовании в сгоревшей «рэгид-скул», о доброте и заботе Грипа, чье имя часто повторялось в его рассказе, затем о миледи Анне, называвшей его своим сыном, но которая оказалась совсем не его мамой; потом о разгневанном господине, которого звали «герцог»... герцог, имени которого он не помнил и который хотел его забрать; наконец, о том, как он был покинут и оказался совершенно один на кладбище Лимерика. Мартин Маккарти и его жена не очень разобрались во всей этой запутанной истории, но уяснили главное, что у ребенка нет ни родителей, ни других родственников; что это просто подкидыш, и заботу о нем на них возложило само Провидение.

Бабушка, чрезвычайно взволнованная, расцеловала мальчика. Все остальные, тронутые историей Малыша ничуть не меньше, также расцеловали найденыша.

— И как же его зовут? — спросила бабушка.

— Он сказал нам, что его имя — Малыш, — ответила Мартина.

— Другого ему и не нужно, — сказал господин Мартин, — и мы будем звать его так же.

— А когда он вырастет?.. — заметил Сим. — Как тогда?

— Он все равно останется Малышом!.. — ответила старушка, окончательно закрепив имя ребенка горячим поцелуем.

Таков был прием, оказанный нашему герою при его появлении на ферме. С него сняли лохмотья, те самые, что на него напялили для роли Сиба. Их заменили одеждой, из которой вырос Сим, — не совсем новой, но чистой и теплой. Заметим, что Малышу оставили любимую вязаную кофточку, хотя она и становилась тесноватой, но которой он очень дорожил.

Затем он ужинал со всей семьей, за одним столом с этими славными людьми, сидя на высоком стуле и постоянно спрашивая себя, не исчезнет ли прекрасное видение. Нет! Полная тарелка отличного овсяного супа, кусок сала с капустой — все было всамделишным, причем он мог есть сколько душе угодно. Затем на столе возник пирог с яйцами из настоящей крупчатки, разделенный поровну между всеми, и весь ужин был сдобрен кувшином превосходного пива, изготовленного фермером из ячменя, собранного на землях Кервена.

Какие яства! А самое главное — ребенка окружали приветливо улыбающиеся люди, — за исключением самого старшего брата, остававшегося все таким же серьезным и даже немного печальным. Малыш так расчувствовался, что слезы навернулись ему на глаза и потекли по щекам.

— Что с тобой, Малыш?.. — участливо спросила Китти.

— Не нужно плакать, — добавила бабушка. — Здесь тебя все любят!

— А я тебе сделаю игрушки, — поспешил обрадовать ребенка Сим.

— Я не плачу... — ответил он. — Это не слезы, нет!

Действительно, то были не слезы! Скорее это сердце ребенка переливалось через край.

— Ладно... ладно, — промолвил господин Мартин совсем не суровым голосом, — на первый раз сойдет, мой мальчик, но предупреждаю, здесь запрещено плакать!

— Я больше не буду, господин Мартин, — ответил Малыш, позволив бабушке посадить себя на колени.

Мартин и Мартина нуждались в отдыхе. Да к тому же на ферме ложились рано, поскольку привыкли вставать ни свет ни заря.

— Куда же мы его положим? — спросил фермер.

— В моей комнате, — ответил Сим, — я уступлю ему часть кровати, как младшему братишке.

— Нет, дети мои, — перебила бабушка. — Пусть он ложится рядом со мной, меня он не обеспокоит; я смотрела бы, как он спит, и это доставило бы мне удовольствие.

Любое желание старушки никогда не встречало ни малейшего возражения. В результате рядом с ее кроватью была поставлена еще одна, куда незамедлительно и препроводили Малыша.

Белые простыни, хорошее одеяло — подобное удовольствие он уже испытывал в течение нескольких недель, проведенных в отеле «Король Георг», в апартаментах мисс Анны Вестон. Но ласки актрисы не шли ни в какое сравнение с сердечной добротой, излучаемой этим семейством! Возможно, Малыш и сам заметил это, особенно когда бабушка наградила его ласковым поцелуем, поправляя одеяло.

— Ах! Спасибо... спасибо!.. — пробормотал он.

Вот такую молитву бедный подкидыш прочел в тот вечер, да другой он и не знал.

Начинались холода. Уборка урожая только что закончилась. За пределами фермы дел уже не оставалось или было совсем немного. В этих краях с суровым климатом посев ржи, пшеницы, овса, ячменя под зиму не практикуется из-за долгих холодов и возможных сильных морозов. Из многовекового опыта было известно, что озимые могут вымерзнуть. Поэтому Мартин Маккарти предпочитал дождаться марта и даже апреля для посева зерновых. Он тщательно подбирал при этом нужные сорта. До сих пор все обстояло благополучно. Вспахивать борозды в почве, промерзшей на несколько футов, дело столь же трудное, сколь и бесполезное. С таким же успехом можно было бы бросать семена на песчаный берег или на прибрежные скалы.

Не следует считать, однако, что дел на ферме не было. Прежде всего следовало обмолотить урожай овса и ячменя. Да и помимо этого в длинные зимние месяцы работы хватало, в чем Малыш убедился уже на следующее утро, поскольку с первого дня старался быть хоть чем-то полезным. Поднявшись на заре, он отправился в хлев. Словно почувствовал, что сможет помочь именно здесь. Да и в самом деле! Когда тебе стукнет в конце года целых шесть лет, ты вполне можешь пасти коров, гусей, даже овец, если с тобой к тому же хорошая собака.

Короче, утром за завтраком, сидя с чашкой горячего молока в руке, он выдвинул свое предложение.

— Хорошо, мой мальчик, — ответил господин Мартин, — ты хочешь работать, и ты абсолютно прав. Нужно уметь зарабатывать себе на жизнь...

— И я не буду даром есть хлеб, господин Мартин, — ответил он.

— Но он ведь еще такой маленький! — заметила старушка.

— Это ничего не значит, госпожа...

— Зови меня бабушкой.

— Хорошо... это ничего не значит, бабушка! Я был бы так рад поработать...

— И ты будешь работать, — сказал Мердок, весьма удивленный твердым и решительным характером ребенка, на долю которого выпало столько злоключений.

— Спасибо, господин.

— Я научу тебя ухаживать за лошадьми, — продолжал Мердок, — и даже ездить верхом, если не боишься...

— Мне бы очень хотелось, — ответил Малыш.

— А я научу тебя ходить за коровами, — сказала Мартина, — и доить их, если не боишься рогов...

— С удовольствием, госпожа Мартина.

— А я, — закричал Сим, — научу стеречь овец в поле...

— Мне очень хочется поскорее начать делать что-нибудь...

— Ты умеешь читать, Малыш?.. — спросил фермер.

— Немного, и писать большими буквами...

— А считать?

— О да... до ста!

— Хорошо, — сказала Китти, улыбаясь, — я научу тебя считать до тысячи и писать маленькими буквами.

— Я давно мечтал... но Грип и сам не умел... Но я научусь!

И он действительно рвался научиться всему, этот ребенок. Малыш твердо решил не упускать ни одной возможности. Он готов был прислуживать всем и каждому на ферме — дальше этого его амбиции не заходили. Но о том, какой серьезный склад ума был у ребенка, свидетельствует его ответ фермеру, когда тот сказал, смеясь:

— Эй! Малыш, если дело так пойдет и дальше, то ты скоро станешь для нас очень ценным работником! Лошади, коровы, овцы... и всем будешь заниматься ты один, так, поди, нам скоро и работы не останется... Вот так-то! И сколько же ты хочешь получать за труды?

— Получать? То есть жалованье?..

— Конечно!.. Ведь ты же не будешь работать задарма, я думаю?..

— О! Нет, господин Мартин!

— Как?! — воскликнула Мартина, весьма удивленная тем, что, кроме стола, жилища, одежды, ребенок рассчитывает получать еще и плату.

— Да, госпожа...

Все смотрели на подкидыша с несказанным удивлением, как если бы он говорил какие-то чудовищные вещи.

Мердок, тоже удивленно разглядывавший его, ограничился замечанием:

— Дайте же ему все объяснить!

— Да, — подхватила бабушка, — скажи-ка нам, сколько денег ты хочешь получать?..

Малыш явно затруднился с ответом.

— Ну, ладно... крону в день?.. — спросила Китти.

— О! Госпожа...

— В месяц?.. — уточнила фермерша.

— Госпожа Мартина, ну что вы!

— В год, наверное? — подхватил Сим, разражаясь смехом. — Крону в год?

— Так сколько же ты хочешь, мой мальчик? — спросил Мердок. — Я понял, что ты намерен зарабатывать себе на жизнь, как и мы все. Как бы мала ни была плата, назови ее, это поможет тебе научиться считать. Сколько же ты хочешь?.. Пенни... Коппер в день?..

— Нет, господин Мердок.

— Ну так назови сам, наконец!

— Хорошо. Каждый вечер, господин Мердок, вы будете мне давать один речной камешек...

— Один речной камешек?! — воскликнул Сим. — Но разве с помощью гальки ты сможешь сколотить себе состояние?..

— Нет... Но это все-таки доставит мне удовольствие, а попозже, через несколько лет, когда я стану большим и вы останетесь мною довольны...

— Договорились, Малыш, — ответил господин Мартин, — мы обменяем твои камешки на пенсы и шиллинги!

Вот уж кому пришлась по душе великолепная идея Малыша! В тот же вечер Мартин Маккарти вручил новому работнику гладкий камешек, взятый в русле Кэшна, — там их было еще миллионы и миллионы. Малыш с самым серьезным видом положил свое сокровище в старый глиняный горшок, подаренный бабушкой и превращенный в копилку.

— Странный ребенок! — сказал Мердок отцу.

Да, именно так. Добрый от природы характер Малыша не могли испортить ни плохое обращение Торнпайпа, ни дурные советы «рэгид-скул». И семейство Маккарти, по мере того как проходили дни и недели, непосредственно общаясь с ним, убеждалось в его прекрасных природных качествах. У него, вопреки всему пережитому, был довольно веселый нрав, составляющий основу национального темперамента и присущий даже последним беднякам Ирландии. И однако, он не принадлежал к числу детей, что ротозейничают с утра до вечера, смотрят по сторонам и открывают рот при виде мухи или бабочки. Он задумывался обо всем, вникал в суть вещей, обращаясь с вопросами то к одному, то к другому, и очень любил учиться. У него был ищущий взгляд, от его внимания не ускользал ни один предмет, пусть даже самый ничтожный, Малыш был бережлив и поднимал булавку, как шиллинг. Он следил за своей одеждой, содержа ее в чистоте. Туалетные принадлежности были аккуратно расставлены по местам. Любовь к порядку была у него в крови. Он вежливо отвечал, когда к нему обращались, и не стеснялся переспрашивать, если ему что-то было непонятно. Все отмечали быстрые успехи Малыша в чистописании. Особенно же ему удавался счет, и не потому, что он был одним из тех вундеркиндов типа Мондё или Иноди, которые, будучи чудо-детьми, ничем себя не проявили в более зрелом возрасте; он легко считал в уме, производя операции, для которых другим детям обязательно потребовалось бы перо и бумага. Кроме того, Мердок не без искреннего удивления обнаружил, что во всех его действиях присутствовала определенная логика.

Следует добавить, что благодаря урокам бабушки он проявил усердие в приобщении к заветам Господа, как их понимает католическая религия и в том виде, как они запечатлелись в сердце каждого ирландца. Утром и вечером он усердно молился.

Прошла зима — жестокая, с сильными ветрами, достигавшими иногда ураганной силы, и яростными смерчами, проносившимися по долине Кэшна. Сколько раз жители фермы дрожали от страха при мысли о том, что крыши построек и соломенные части стен будут просто унесены ураганом! Что касается просьб о произведении ремонта, обращенных к Джону Элдону, то они оказались пустой тратой времени. Поэтому Маккарти и его дети были вынуждены латать дыры сами. Как и обмолот зерна, то было весьма хлопотным делом; то тут надо перебрать солому на крыше, то там, да еще почта везде требовалось поправить ограду.

У женщин тоже хватало забот — бабушка вязала, примостившись у очага, а Мартина и Китти хлопотали в хлеву и на заднем дворе. Малыш, находясь неотлучно при них, старался как мог. Он был в курсе всех дел, связанных с ведением хозяйства. Ухаживать за лошадьми ему еще было не под силу, но он подружился с осликом, добродушным животным, правда, немного упрямым, и очень его полюбил. Ослик отвечал Малышу взаимностью. Мальчуган хотел, чтобы его четвероногий дружок был таким же чистым, как и он сам, и постоянно чистил его скребком, заслужив одобрение Мартины. Что касается свиней, то здесь он потерпел очевидную неудачу — они, что называется, не сошлись характерами. С овцами Малыш поступил так: пересчитав их несколько раз, он записал их число — сто три — в старую записную книжку, подарок Китти. Его тяга к счету развивалась постепенно, и можно было бы подумать, что он брал уроки у господина О'Бодкинза в «рэгид-скул».

Кстати, не проявилось ли призвание к ведению бухгалтерии в явном виде в тот самый день, когда Мартина отправилась за яйцами, оставленными на зиму?

Фермерша взяла десяток наугад, как вдруг Малыш воскликнул:

— Только не эти, госпожа Мартина.

— Не эти?.. Почему?..

— Потому что вы берете не по порядку.

— Какому порядку?.. Разве куриные яйца не все одинаковы?..

— Конечно нет, госпожа Мартина. Вы только что взяли сорок восьмое, а надо было начать с тридцать седьмого... Вот посмотрите-ка!

Мартина присмотрелась. И что же она обнаружила? На скорлупе каждого яйца стоял номер, проставленный Малышом чернилами! А поскольку фермерше понадобился десяток яиц, она должна была их брать согласно нумерации — с тридцать седьмого по сорок восьмой, а не с сорок восьмого по пятьдесят девятый. Что она и сделала, поблагодарив мальчугана за труд.

Когда за завтраком она рассказала эту историю, раздались всеобщие возгласы одобрения, а Мердок добавил:

— Малыш, а ты не пересчитал кур и цыплят в курятнике?

— Конечно, пересчитал... — гордо заявил мальчуган. Достав блокнот, он важно сообщил: — Сорок три курицы и шестьдесят девять цыплят!

На что Сим заметил, улыбаясь:

— Тебе бы следовало пересчитать овсянку в каждом мешке...

— Не шутите, дети! — вмешался Мартин Маккарти. — Это лишь доказывает, что Малыш любит порядок, а порядок в малом — это точность в большом, а значит, и в самой жизни.

А затем, обращаясь к мальчику, добавил:

— А как твои камешки, те самые, что ты получаешь от меня каждый вечер, много ли их набралось?

— Горшок набит уже изрядно, господин Мартин, — ответил Малыш, — у меня их пятьдесят семь.

И действительно, прошло уже пятьдесят семь дней с того дня, как он появился на ферме Кервен.

— Э! — заметила бабушка. — Да у него уже пятьдесят семь пенсов! По пенни за камешек...

— Послушай, Малыш, — подхватил Сим, — сколько пирожков ты мог бы купить на эти деньги!

— Пирожков?.. Нет, Сим... Я бы предпочел хорошие тетради для письма!

Год заканчивался. Ноябрьские шквальные ветры сменились собачьими холодами. Землю покрывал толстый слой слежавшегося снега. Вид деревьев, опушенных белым инеем, и гирлянды сосулек радовали сердце нашего юного героя. А какие прекрасные узоры рисовал мороз на стеклах!.. А река, замерзшая от берега до берега, на которой глыбы льда образовали страшный затор!.. Конечно, зимние картины были для него не внове, он часто их наблюдал, пробегая по улицам Голуэя вплоть до Кледдаха. Однако в тот нищенский период жизни Малышу было не до красот природы. Ведь он ходил по снегу босиком! Северный ветер насквозь продувал лохмотья! Глаза слезились, отмороженные и покрытые струпьями руки ужасно болели! А когда Малыш возвращался в школу, к очагу его не подпускали! Нет, лучше не вспоминать!

Как же счастлив он был теперь! Что за радость жить среди людей, которые тебя любят! Казалось, что их нежность согревала Малыша больше, чем одежда, защищавшая от северного ветра, здоровая пища на столе и жаркое пламя охапки хвороста в глубине камина. Но что было лучше всего теперь, когда он начал становиться полезным, так это тепло добрых сердец, окружавших его. Он действительно рос дома. У Малыша была бабушка, мать, братья, родственники. И среди них, думал он, и потечет его жизнь... Он никогда с ними не расстанется... Здесь он будет зарабатывать на жизнь... Зарабатывать на жизнь, как сказал однажды Мердок. К мысли о заработке Малыш возвращался постоянно...

Какую радость ощутил он, когда впервые смог участвовать в одном из праздников, быть может самом почитаемом в ирландском календаре.

Это было двадцать пятого декабря, Рождество. Малыш знал, какому историческому событию посвящены торжества, связанные с этим днем. Но он не знал, что Рождество — чисто семейный праздник в Великобритании. Это стало для него сюрпризом. Разумеется, он заметил, что с утра в доме началась какая-то веселая суета. Но поскольку бабушка, Мартина и Китти не обмолвились ни о чем ни словом, то он решил никого ни о чем не спрашивать.

Малыш от души порадовался, когда ему велели надеть самую лучшую одежду. Так же поступили и сам Мартин Маккарти и его сыновья, бабушка, ее дочь и Китти с самого утра, чтобы отправиться на двуколке в церковь Силтона, и не снимали свои наряды весь день. Догадку Малыша о необычности происходящего подтвердило и то, что обед был отложен на два часа и что была уже почти ночь, когда стол был поставлен посреди большой залы с таким количеством свечей, что приобрел просто ослепительный вид. На столе стояли три-четыре дополнительных блюда, не считая кувшинов с пенящимся пивом и огромного пирога, испеченного Мартиной и Китти по рецепту, завещанному еще какой-то прабабушкой, прославившейся своим кулинарным искусством.

Как всем было весело сидеть за этим праздничным столом, — пусть подскажет читателю воображение! Радость была всеобщей. И даже Мердок искренне предавался веселью, что с ним случалось крайне редко. Выражалось это в том, что, когда все хохотали во все горло, он улыбался, и эта улыбка походила на солнечный луч в разгар зимы.

Что касается Малыша, то больше всего ему понравилась рождественская елка посреди стола — увитая лентами, со светящимися звездами, сверкающая и нарядная.

И вот бабушка сказала:

— Посмотри-ка хорошенько под елкой, Малыш... Мне кажется, там что-то должно быть специально для тебя!

Малыш не заставил себя просить, и какова же была его радость, как раскраснелись его щеки и засверкали глазенки, когда он «нашел» чудный ирландский нож в ножнах, прикрепленных к кожаному поясу!

Это был его первый рождественский подарок. До чего он был горд, когда Сим помог надеть ему пояс на куртку!

— Спасибо... бабушка... спасибо всем! — повторял Малыш, переходя от одного к другому. 

 Глава X. ЧТО СЛУЧИЛОСЬ В ДОНЕГОЛЕ.

Настал момент упомянуть о том, что фермеру Маккарти пришла в голову мысль предпринять некоторые шаги с целью выяснения гражданского состояния приемного сына. История Малыша, начиная с момента, когда сердобольные жители Уэстпорта избавили его от издевательств со стороны бродячего кукольника, была в общих чертах ясна. Но как жило это несчастное существо раньше? Сам Малыш имел весьма смутные представления о жизни у какой-то злой женщины, с одной или даже двумя девочками, где-то в деревушке близ Донегола. Поэтому господин Мартин направил свои поиски именно в эту сторону.

Полученные сведения ограничились следующим: в сиротском приюте Донегола сохранилась запись о полуторагодовалом ребенке, подобранном под именем Малыш и переданном затем на попечение одной из женщин, занимающейся воспитанием детей и проживающей в одном из поселков графства.

Попытаемся дополнить эти сведения некоторыми другими, собранными нами в результате более глубокого исследования. Это будет, однако, не более чем история многих несчастных детишек, покинутых в расчете на людское милосердие.

Донегол, с населением в двести тысяч душ, является, возможно, самым бедным графством во всей провинции Ольстер и даже в целой Ирландии. Всего лишь несколько лет назад там едва насчитывалось два матраца и восемь соломенных тюфяков на четыре тысячи жителей. На этих бесплодных северных землях нет недостатка в рабочих руках, но даже самый трудолюбивый из тружеников будет здесь работать впустую. Если проехать в глубь страны, то не встретишь ничего, кроме унылых оврагов, песчаных дюн, каменистых россыпей, развороченных торфяников, похожих на зияющие раны, заболоченных пустошей с нагромождением гористых отложений, Глендоуэны, Деррива, короче говоря, «испорченная страна», как выражаются англичане. На побережье фиорды и заливы, бухточки и заливчики образуют огромное количество воронкообразных углублений, куда врываются ветры морских просторов, своего рода гигантский гранитный орган, и океан играет на нем во всю силу своих легких, наполненный морскими бурями. Донегол стоит в первом ряду районов, подвергающихся натиску бурь, прилетевших из Америки и набравших силу на пути в три тысячи миль[122]. А еще — целая вереница шквальных ветров, которые они увлекают за собой! Чтобы сдержать страшные удары северо-западных вихрей, нужен был бы железный берег.

И действительно, залив Донегол, где находится рыбный порт, носящий то же название, изрезанный как челюсть акулы, должен поглотить эти атмосферные вихри, насыщенные мелкой водяной пылью. Поэтому маленький городок, расположенный в глубине залива, насквозь продувается ветрами в любое время года. И уж конечно слабый щит его холмов не может остановить разгул вольных ветров. С неослабной силой они набрасываются на поселок Риндок, в семи милях от Донегола.

Поселок?.. Слишком громко сказано. Девять-десять лачуг, разбросанных на подступах к узкой горловине, изрытой горными потоками, — едва заметными струйками летом и бурными водоворотами зимой. От Донегола до Риндока — никакой наезженной дороги. Несколько едва намеченных проселков, доступных лишь для местных колымаг, запряженных ирландскими лошадьми, весьма осторожными при выборе дороги, надежными в поездках по горным тропам, да иногда для «jaunting-cars», открытых повозок. И если в Ирландии уже существует несколько железных дорог, то перспектива увидеть поезд, совершающий регулярные рейсы по графствам Ольстера, кажется весьма отдаленной. Да, собственно, и нужен ли он? Поселки и деревни чрезвычайно редки. Путешественник увидит скорее просто фермы, чем церковные приходы. Кое-где, правда, он заметит несколько замков, окруженных густыми зарослями, которые очаруют взор причудливыми очертаниями англосаксонской архитектуры[123]. Еще дальше к северо-западу, со стороны Милфорда, находится помещичья усадьба Каррихарт, расположенная на обширных угодьях в девяносто тысяч акров и являющаяся собственностью графа Лэйтрима.

Хижины или лачуги поселка Риндок, называемые в просторечье «cabins»» все, как одна, крыты соломой, расцвеченной порослями левкоев и молодила, — явно недостаточная защита от зимних дождей. Соломой покрывают лачуги из высушенного ила, с добавкой плохого щебня, и стены этих жалких жилищ всегда испещрены трещинами. Подобные, с позволения сказать, сооружения нельзя даже сравнить с негритянскими хижинами или избами камчадалов. Их нельзя даже назвать лачугами и развалюхами. Невозможно было бы даже себе представить, что такая конура может служить жилищем человеческому существу, если бы не струйка дыма, выходящая через конек крыши, поросшей бурьяном. Дым не является продуктом сгорания дров или угля — так сгорает торф, добытый на соседнем болоте — рыжеватого оттенка, сочащийся темной водой, с зеленоватым налетом вереска, из которого бедняки Риндока нарезают бруски топлива[124].

Таким образом, в этих бедных графствах все-таки не умрешь от холода, но вполне реален риск голодной смерти. Хорошо еще, если земля вдруг расщедрится на кое-какие овощи и фрукты. Здесь чахнет все, за исключением картофеля.

Ну а что же может добавить донеголский крестьянин к этому продукту? Иногда утку или гуся, скорее диких, нежели домашних. Что касается дичи, зайцев или куропаток, то она принадлежит лендлорду. Кроме того, по оврагам пасутся козы, дающие немного молока, в лужах похрюкивают свиньи с черной щетиной, умудряющиеся жиреть, роясь в жалких отбросах. Свинья тут — настоящий друг, член семьи, подобно собаке в более благополучных странах. «Ренту платит джентльмен» — гласит известное и совершенно справедливое выражение мадемуазель де Бове.

Вот как выглядит внутреннее убранство одной из самых жалких лачуг поселка Риндок: одна-единственная комната с двустворчатой дверью — створки ее искривились, и вся она источена червями, два отверстия, справа и слева, пропускают свет через перегородку из сухой соломы и служат одновременно для доступа воздуха; на полу (точнее, на земле) — «ковер» из грязи; на стропилах — спутки паутины; в глубине вырисовывается очаг с трубой до самой соломенной крыши; в одном углу — убогое ложе, в другом — подстилка. Что касается мебели, то чаще всего это колченогая табуретка, покалеченный стол, ушат, покрытый пятнами зеленоватой плесени, прялка со скрипучим колесом. Домашняя утварь ограничивается чугунком, глубокой сковородкой, несколькими мисками, никогда не мытыми, хорошо еще если изредка вытертыми. Двух-трех бутылок и считать не стоит — их наполняют водой из ручья, после того как выпиты джин или виски. И повсюду висят или валяются лохмотья, какое-то тряпье, уже совсем не напоминающее одежду; отвратительное белье, либо замоченное в ушате, либо сохнущее на конце шеста снаружи. На столе — неизменный пучок лучины, расщепляемой по мере надобности. Короче говоря, нищета во всем своем омерзительном обличье — нищета, бьющая в глаза, такая же, как и в бедных кварталах Дублина и Лондона, Клеркенуэлла, Сент-Гайлза, Мерилбоуна, Уайтчепела, ирландская нищета, загнанная в гетто в глубине столицы Ист-Энда! Однако воздух в горловинах Донегола не отравлен зловонием; здесь люди дышат живительной атмосферой гор; легкие не наполняются ядовитыми миазмами, смертоносными испарениями больших городов.

Само собой разумеется, что в конуре, где провел около двух лет Малыш, единственное убогое ложе было предназначено для Хад[125], а подстилка — детям, да и лучина, используемая в качестве розог, — тоже им.

Хад! Да, именно так и звали «воспитательницу», и имя как нельзя более к ней подходило. Это действительно была самая отвратительная мегера[126], какую можно только себе вообразить, лет сорока — пятидесяти, длинная, крупная, с жидкими спутанными нечесаными волосами. Истинная гарпия[127], с глазами, едва проглядывавшими сквозь частокол растрепанных рыжих бровей, с клыками вместо зубов и огромным крючковатым носом. Костлявые руки, впрочем, скорее походили на клешни. Дыхание, насыщенное винными парами, способно было уложить наповал любого. Одетая в перешитую рубаху и изодранную юбку, босая, с подошвами столь заскорузлыми, что не чувствовали булыжников, она производила должное впечатление даже на взрослых, не говоря уж о детях.

Ремеслом этого дракона в юбке было прясть лен, чем, собственно, и занимаются сельские жители Ирландии, и главным образом жительницы Ольстера. Разведение льна является здесь весьма выгодным занятием, хотя и не компенсирует того, что могла бы дать лучшая почва при посеве зерновых.

Кроме того, зарабатывая тяжким трудом всего лишь несколько пенсов в день, Хад отважно бралась и за другое дело, к которому была совершенно не пригодна: занималась воспитанием малолетних сироток.

Как только городские приюты переполнялись или пошатнувшееся здоровье несчастных питомцев требовало деревенского воздуха, детишек отправляли к подобным матронам, торгующим материнскими заботами, как они торговали бы любым другим товаром, по сходной цене в два-три фунта в год. Затем, как только ребенок достигал пяти-шести лет, его возвращали в приют. Впрочем, далеко не всегда так случалось. Строго говоря, арендаторша при этом оставалась на бобах, так ничтожна была плата за содержание детей. Стоит ли удивляться, что подопечные столь бесчувственных фурий[128] сплошь и рядом не выдерживают отвратительного обращения и нехватки пищи. И сколько же несчастных отпрысков рода человеческого в сиротский приют больше не возвращается!.. Так было, по крайней мере, до принятия закона 1889 года, закона о защите детства, который благодаря строгой инспекции эксплуататорш резко снизил смертность детей, воспитывающихся вне городов.

Заметим, что во времена раннего детства Малыша надзора вообще не существовало или он был еще в зачаточном состоянии. В поселке Риндок Хад могла не опасаться ни визита инспектора, ни даже жалоб соседей, погрязших в своих собственных заботах.

Сиротским приютом Донегола ей было доверено трое детей: две маленькие девочки четырех и шести с половиной лет и мальчик двух лет девяти месяцев.

Это были брошенные дети, само собой разумеется. Возможно, даже круглые сироты, подобранные на улице. В любом случае, их родители были неизвестны и таковыми, скорее всего, и останутся. Если же несчастные дети и вернутся из поселка в Донегол, то их ожидает работный дом, как только они достигнут подходящего возраста, — тот самый работный дом, что имеется не только в каждом городе, но и в каждом поселке, а иногда и в деревнях Великобритании.

Как же звали детей или, точнее, какие имена им дали в доме призрения? Да первые, что пришли на ум. Кстати, имя младшей из двух девочек уже не имеет никакого значения, поскольку она вскоре умерла. Что касается старшей, то ее звали Сисси, сокращенно от Сесилии. Красивый ребенок, с белокурыми волосами, которые при самом скромном уходе стали бы мягкими и шелковистыми, с большими голубыми глазами, умными, добрыми и прозрачными, но уже нередко затуманенными слезами. Личико девочки уже исхудало и осунулось, а краски померкли, руки и ноги стали почти прозрачными, грудь — впалой, ребра выступали из-под лохмотьев как на живом скелете. Вот до какого состояния довело ее бесчеловечное обращение! И тем не менее, наделенная терпеливым и покорным характером, она принимала жизнь такой, как она есть, и не могла даже вообразить, «что могло бы быть по-другому». Откуда она могла бы узнать, под свирепым надзором Хад, что есть дети, лелеемые матерями, окруженные вниманием, обласканные, для которых не жалеют ни поцелуев, ни хорошей одежды, ни вкусной пищи? Да и в сиротском приюте с подобными ей обращались не лучше, чем с маленькими животными.

Если вы захотели бы узнать имя мальчика, то вам бы ответили, что у него такового нет. Малютку подобрали на углу одной из улиц Донегола в возрасте шести месяцев, завернутым в кусок грубой материи, с посиневшим лицом, почти бездыханным. Его привезли в приют, поместили вместе с другими крошками, и никто не позаботился дать ему имя. А что, собственно, вы хотите, во всем виновата забывчивость! Чаще всего его звали «Little-Boy», Малыш, и, как мы видели, это имя так за ним и осталось.

Вполне вероятно, кстати, что бы там ни думал Грип, с одной стороны, и мисс Анна Вестон — с другой, что он вовсе и не принадлежал какой-то богатой семье, из которой его выкрали. Такой сюжет хорош только для романов!

Из трех представителей приплода — вот уж словцо так словцо, не так ли? — переданного на попечение мегеры, Малыш был самым маленьким. Мальчуган всего двух лет и девяти месяцев от роду — смуглый, с блестящими глазками, обещавшими впоследствии стать строгими, если преждевременная смерть не закроет их навсегда, с телосложением, которое могло бы стать крепким, если только нездоровый воздух этой лачуги и недостаточное питание не приведут к раннему рахиту! Однако необходимо заметить, что ребенок, отличавшийся большой силой жизненной энергии и сопротивляемости, должен был продемонстрировать необычную выносливость и невосприимчивость к множеству гибельных факторов. Вечно голодный, он не весил и половины того, что должен был весить в его возрасте. Непрестанно дрожавший от долгих зимних холодов, он носил поверх рубашонки, превратившейся в лохмотья, лишь кусок старого вельвета с двумя дырками для рук, однако его босые ноги твердо ступали по земле; на ноги он пожаловаться не мог. Самый элементарный уход достаточно быстро восстановил бы его силы, и мальчик стал бы успешно расти и развиваться. Но, по правде говоря, откуда бы ему взяться, этому уходу, и кто бы мог его обеспечить, если, конечно, не какое-нибудь необычное стечение обстоятельств?..

Два слова о младшей из девочек. Медленная лихорадка сводила бедняжку в могилу. Жизнь уходила из нее, как вода из треснувшей вазы. Ей нужны были лекарства, а они дороги. Ей нужен был врач, да разве поедет он из Донегола ради бедной крошки, появившейся на свет неизвестно где в этой жалкой стране брошенных детей? Поэтому Хад и не подумала о ней побеспокоиться. Ну, умрет эта кроха, так приют пришлет другую, и она ничего не потеряет из тех нескольких шиллингов, которые она пытается заработать на несчастных детишках.

Правда, поскольку реки Риндока не наполнены джином, виски и портером[129], то на удовлетворение вечной тяги к спиртному у «воспитательницы» уходила большая часть пособия, попадавшего ей в руки. И в данный момент из пятидесяти шиллингов, полученных за детскую голову на целый год, у нее осталось всего десять — двенадцать. Что сделает Хад, чтобы поддержать своих воспитанников? Увы, если она сама не рисковала умереть от жажды, поскольку в заветном уголке у нее было припрятано несколько бутылок, то детишки умирали от истощения.

Такова была ситуация, над которой размышляла Хад в той мере, в какой позволял ее мозг, одурманенный алкоголем. Попросить добавку к пособию в приюте?.. Бесполезно. Наверняка последует отказ. Там было много детей, все без роду без племени, которым едва-едва хватало общественного воспомоществования. Не придется ли ей вернуть и своих?.. Да, но тогда прощайте, кормильцы, — точнее было бы сказать, «поильцы». Вот что заставляло сжиматься сердце пьянчужки, а совсем не забота о том, что у несчастного выводка птенцов маковой росинки во рту не было со вчерашнего дня.

Результатом долгих раздумий было то, что Хад вновь принялась пить. А поскольку обе девочки и Малыш не могли сдержать жалобных вздохов, она принялась их колотить. На просьбу дать хлеба она отвечала сильным толчком, сбивавшим жертву с ног, на мольбы — градом ударов. Это не могло длиться бесконечно. В кармане у Хад звенело несколько шиллингов, следовало бы их потратить хоть на что-нибудь из пищи, поскольку в долг ей уже нигде не дадут...

«Нет... нет!... Нет!.. — повторяла она. — Да чтоб они все передохли, выродки!».

Был октябрь. Внутри лачуги — настоящая коллекция щелей! — было холодно; сквозь крышу, кое-как прикрытую соломой, как редкие волосы закрывают лысину старика, хлестал дождь. Ветер выл под половицами. И уж конечно не жалкому огню горящего торфа было поддержать внутри сносную температуру. Сисси и Малыш тесно прижимались друг к другу, не в силах согреться.

В то время как больная крошка металась в жару на охапке соломы, мегера ходила взад и вперед неуверенными шагами, натыкаясь на стены, избавившись от Малыша, которого она пинком загнала в угол. Сисси только что опустилась на колени около больной, чтобы смочить ей губы холодной водой. Время от времени она бросала взгляд на очаг, где торф мог в любую минуту погаснуть. Чугунка на треножнике не было, да и положить в него было нечего.

Хад продолжала брюзжать:

— Пятьдесят шиллингов!.. Попробуйте-ка прокормить ребенка на пятьдесят шиллингов!.. А если я попрошу прибавки у сухарей из приюта, они пошлют меня к дьяволу!

Вероятнее всего, так бы и случилось. Но даже если прибавку и удалось бы получить, все равно три несчастных существа не увидели бы и лишней крошки.

Еще накануне было покончено с остатками «stir-about», грубой каши из овсяной муки, сваренной на воде, и с тех пор в лачуге никто ничего не ел — как сама Хад, так и дети. Она держалась на джине и решила не тратить на пищу ни пенни из припрятанных денег. А как же быть с ужином? Ничего, сойдут и картофельные очистки, подобранные на дороге.

В этот момент снаружи послышалось хрюканье. Дверь распахнулась. Какая-то грязная свинья, промышлявшая в округе, влетела в лачугу.

Голодное животное принялось шарить по углам, пофыркивая и дергая пятачком. Закрыв дверь, Хад даже не пыталась ее прогнать. Она лишь изредка взглядывала на свинью тем взглядом запойного пьяницы, который осмысленно ни на чем не задерживается. Сисси и Малыш встали, чтобы отойти в сторонку. В то время как животное рылось пятачком в мусорных отбросах, оно вдруг учуяло под сероватым торфом, позади погасшего очага, большую картофелину, случайно закатившуюся туда. Свинья набросилась на нее с довольным хрюканьем и схватила своими крепкими челюстями.

Малыш заметил чудесную находку. Большая картофелина! Он отнимет ее! Одним прыжком он бросился к свинье и вырвал картофелину, несмотря на опасность быть затоптанным или укушенным. Затем позвал Сисси, и дети мгновенно поделили добычу.

На секунду животное замерло, а затем яростно набросилось на ребенка.

Малыш попытался убежать с оставшимся куском картошки в руке; но без вмешательства Хад свинья, конечно, сбила бы его с ног и жестоко искусала, хотя Сисси и пришла ему на помощь.

До очумевшей пьяницы, молча наблюдавшей за всем происходящим, наконец-таки что-то дошло. Схватив палку, она изо всей силы огрела свинью по спине, но та, однако, решила не выпускать добычу. Нанося беспорядочные удары, Хад едва не разбила Малышу голову, и как знать, чем закончилась бы вся эта сцена, если бы не легкий стук в дверь. 

 Глава XI. ЗАРАБОТАННАЯ ПРЕМИЯ.

Хад застыла как вкопанная. Никто и никогда еще не стучал в эту дверь. Подобная мысль вообще никому не могла прийти в голову. Да и зачем стучать? Достаточно просто поднять щеколду.

Дети забились в угол, жадно набивая рты остатками картофелины.

Стук повторился, на этот раз погромче. Он ничем не напоминал настоятельный стук солидного визитера. Какой-то нищий, попрошайка с большой дороги, явившийся за подаянием?.. На ночлег?.. Просить подаяние в такой-то лачуге!.. Однако стук говорил о том, что у посетителя есть к обитателям хижины какое-то неотложное дело.

Хад выпрямилась, покачнулась, укрепилась на ногах и сделала угрожающий жест в сторону детей. Может, это явился инспектор из Донегола? Упаси Бог, чтобы Малыш и его подружка принялись вопить от голода!

Дверь открылась, и свинья вылетела из лачуги с душераздирающим визгом.

Человек, возникший на пороге, чуть было не упал навзничь. Он, однако, устоял и, вместо того чтобы рассердиться, был, казалось, готов принести извинения за назойливость. Его приветствие, похоже, в равной степени было адресовано и к грязной скотине, и к не менее замызганной хозяйке лачуги. Да и действительно, стоило ли удивляться, увидев свинью в таком свинарнике?

— Что нужно... и кто вы? — резко спросила Хад, загораживая дверь.

— Я агент, милая дама, — ответил пришелец.

Агент?.. Непонятное слово заставило пьянчужку попятиться назад. Быть может, этот агент был и впрямь из приюта, хотя подобные визиты были столь редки, что еще никогда ни один инспектор и носа не показывал в поселке Риндок. Но как знать! Вдруг им там вздумалось устроить ревизию детей, переданных в деревню? Как бы там ни было, но стоило незнакомцу войти в лачугу, как Хад постаралась оглушить его своей болтовней:

— Извините, господин, извините!.. Вы пришли как раз во время уборки... Вы только посмотрите, что натворили мои дорогие детки!.. Они съели целую пинту мучного супа... Да-да, девочка и мальчик... другая болеет... да... лихорадка никак не отцепится... Я вот все хочу съездить в Донегол за врачом... бедные крошки, я их так люблю!

Со своей дикой физиономией и свирепым взглядом Хад имела вид тигрицы, пытающейся прикинуться кошкой.

— Господин инспектор, — затараторила она вновь, — если бы приют мог дать мне немного денег на покупку лекарств?.. У нас едва-едва хватает только на еду...

— Я совсем не инспектор, милая дама, — ответил господин елейным голосом.

— Кто же вы?.. — спросила Хад весьма сурово.

— Страховой агент.

Это был один из тех агентов, что расползаются по ирландской глубинке как чертополох по бросовым участкам. Они неутомимо движутся от деревни к деревне, надеясь застраховать жизнь детей, но в подобных условиях это все равно, что застраховать их смерть. За несколько пенсов в месяц отцы или матери (какой ужас!), родители или опекуны, мерзкие создания типа Хад, приобретают уверенность в получении премии в три-четыре фунта в случае смерти маленьких страдальцев. Вот вам и мотив для убийства! Вот и побудительная причина для того, чтобы морить детей голодом, при катастрофическом росте детской смертности это явление вполне может стать национальным бедствием. Вот почему все мерзкие конторы, плодящие подобных агентов, господин Дэй, председатель суда присяжных, совершенно справедливо назвал бичом общества и школами порока.

С тех пор, правда, произошло заметное улучшение системы благодаря закону 1889 года, и надо надеяться, что создание «Национального общества по борьбе с актами жестокости по отношению к детям» уже в скором времени принесет свои плоды.

Но кто не удивится, не огорчится, не покраснеет при одной лишь мысли о том, что в конце XIX века подобный закон стал необходим для цивилизованной нации! Закон, обязывающий родителей «кормить детей, находящихся на их попечении, и даже в случае, если речь идет просто об опекунах или попечителях, они должны выполнять все обязательства по отношению к малолетним, живущим с ними под одной крышей» — под страхом наказаний, причем максимальное грозит двумя годами каторжных работ?

Да-да! Нужен был именно закон, и это в случае, где вполне должно было бы быть достаточно одних только природных инстинктов!

Однако в тот период, когда начинался наш рассказ, закона о защите детей, передаваемых сиротскими приютами сельским воспитателям, просто не существовало.

Агент, явившийся к Хад, был мужчиной лет сорока пяти — пятидесяти, имел заискивающий, лицемерный вид, обходительные манеры, вкрадчивую речь. Типичный страховой агент, не помышлявший ни о чем, кроме комиссионных; короче, человек, для которого в погоне за прибылью все средства хороши. Умаслить отвратительную мегеру, сделать вид, что не замечает ужасного положения, в коем пребывают ее жертвы, расхвалить, напротив, пьянчугу за мнимую заботу о детях — с помощью довольно незамысловатых уловок он и рассчитывал «провернуть хорошенькое дельце».

— Милая дама, — вновь завел свою песню агент, — если вас не затруднит, вы не могли бы выйти на минутку?..

— Вам надо мне что-то сообщить? — спросила Хад, все еще подозревая какой-то подвох.

— Да, милая дама, я намерен поговорить с вами о ребятишках... и я хотел бы затронуть одну тему... весьма щекотливую... наш разговор мог бы огорчить их...

Собеседники вышли из лачуги, отошли на несколько шагов, закрыв за собой дверь.

— Итак, — продолжал страховой агент, — у вас трое ребятишек...

— Да.

— Ваших?

— Нет.

— Вы их родственница?

— Нет.

— В таком случае... они направлены к вам донеголским сиротским приютом?

— Да.

— Мне кажется, милая дама, в лучшие руки они просто не могли бы попасть... Однако иногда случается, что, несмотря на самые нежные заботы, бедные крошки все же заболевают. Ведь жизнь ребенка такая хрупкая вещь, и мне показалось, что одна из ваших девочек...

— Я делаю все, что в моих силах, господин, — ответила Хад, которой ценой немалых усилий удалось выжать слезу из своих глаз тигрицы. — День и ночь я забочусь о моих дорогих малышах... Частенько сама недоедаю, лишь бы они ни в чем не нуждались... Ведь приют нам платит сущие гроши!.. Всего-то навсего три фунта, господин! Три фунта в год...

— Действительно, этого явно недостаточно! Ах, право, требуется подлинное самопожертвование с вашей стороны, чтобы помочь в нужде бедным созданиям... Так сейчас у вас две девочки и мальчик?..

— Да.

— Сиротки, конечно?..

— Возможно... Пожалуй, что так...

— Навык, который я приобрел, нанося визиты детям, позволяет мне думать, что обеим девочкам года по четыре — шесть, а мальчику — два с половиной...

— К чему все эти расспросы?

— К чему?.. Милая дама, сейчас узнаете.

Хад вновь бросила на агента взгляд тигрицы.

— Да, — продолжал он, — в графстве Донегол чудесный воздух!.. Гигиенические условия просто великолепны... И однако, дети часто болеют, и несмотря на ваши нежные заботы, может случиться так, — извините меня за то, что я раню ваше чувствительное сердце, — может случиться, что вы потеряете одного из этих малышей... Вам следовало бы их застраховать.

— Застраховать их?..

— Да, дорогая, застраховать их... в свою пользу...

— В мою пользу! — воскликнула Хад, и в ее глазах зажегся алчный огонек.

— Сейчас вы все легко поймете. Выплачивая моей компании несколько пенсов ежемесячно, вы получите премию в два-три фунта, если Господь их приберет...

— Два-три фунта?.. — повторила Хад.

И сказано это было таким тоном, что агент мог заключить, что его предложение, возможно, будет принято.

— Это делается сплошь и рядом, — продолжал он медовым голосом. — Мы уже застраховали на фермах Донегола сотни детей, и если ничто не может утешить любящее сердце в случае смерти дорогого существа, окруженного при жизни самыми нежными заботами, то это всегда будет... по крайней мере... какой-то... компенсацией... О, конечно, недостаточной, признаю!.. Но все же компенсацией... в виде нескольких гиней из доброго английского золота, которые наша компания будет счастлива выплатить...

Хад цепко схватила посредника за руку.

— И платят... без проволочек?.. — спросила она, мгновенно охрипнув и бросая тревожные взгляды вокруг.

— Без всяких, милая дама. Как только врач подтвердит факт смерти ребенка, остается лишь отправиться к представителю компании в Донегол.

Затем, достав из кармана бумагу, он добавил:

— У меня при себе заполненные полисы. И если вы соблаговолите поставить подпись вот здесь, внизу, вам уже не придется беспокоиться о будущем. Добавлю, что если один из ваших детей умрет — увы, такое тоже случается! — премия поможет вам поддержать остальных. Ведь сумма, что платит приют, действительно так ничтожна...

— И это мне обойдется?.. — торопливо спросила Хад.

— Три пенса в месяц за ребенка, итого девять пенсов...

— И вы застрахуете даже малышку?..

— Конечно, дорогая, хотя она и показалась мне очень больной! Если ваши заботы не помогут ей поправиться, то вы получите два фунта — подумайте только, целых два фунта!.. И заметьте: все, что делает наша компания, исповедующая высокие моральные принципы, направлено на благо дорогих малюток... Мы заинтересованы в том, чтобы они жили в добром здравии, поскольку их существование приносит нам доход!.. Мы просто приходим в отчаянье, если гибнет один из них!

Нет! Они совсем не приходили в отчаянье, эти честные страхователи, пока смертность не превышала некоторого среднего уровня. И, предложив застраховать умирающую малышку, агент был уверен, что провернул выгодное дельце, о чем свидетельствует следующий ответ одного из директоров страховой конторы, большого знатока своего дела: «Уже на следующий день после похорон застрахованного ребенка мы заключаем больше договоров, чем когда бы то ни было!».

Это было правдой, как и то, что иные негодяи (или люди, доведенные до последней степени нищеты) не останавливались даже перед преступлением, лишь бы получить премию, — ничтожное меньшинство, правда, следует заметить.

Вывод может быть один: подобные компании и их клиентура должны находиться под самым строгим контролем. Однако в подобной глухомани ни о каком контроле не могло быть и речи! Поэтому-то агент и не боялся вступить в переговоры с гнусной Хад, хотя и не сомневался, что она способна на любую низость.

— Итак, дорогая, — продолжал он еще более вкрадчивым тоном, — теперь вы понимаете, в чем заключается ваша выгода?

Хад, однако, все еще колебалась и не решалась расстаться с девятью пенсами, даже ради надежды заполучить вскоре премию за умершего ребенка.

— И это будет стоить?.. — переспросила она, как бы выпрашивая некоторую скидку.

— Три пенса в месяц за ребенка, как я уже сказал, всего девять пенсов.

— Девять пенсов?

«Воспитательница» вознамерилась было поторговаться и уже открыла рот, но мужчина решительно пресек ее поползновения.

— Спорить бесполезно, — заметил агент. — Подумайте только, дорогая, ведь, несмотря на все ваши заботы, ребенок может умереть уже завтра... сегодня... и компании придется заплатить вам два фунта! Ну, подумайте же! Поверьте мне... я желаю вам добра... пишите...

У агента были при себе чернила и ручка. Одна закорючка внизу полиса, и дело сделано!

Подпись была проставлена, и к десяти шиллингам, зазвеневшим в кармане агента, Хад присовокупила еще девять пенсов.

Затем, уже расставаясь, он, напустив на себя слащавый вид пройдохи-лицемера, добавил:

— Теперь, милая дама, хотя мне и нет нужды просить вас получше печься об этих дорогих крошках, я делаю это от имени нашей компании, оберегающей их. Мы являемся представителями Бога на земле, Господа нашего, воздающего стократно за милостыню, поданную несчастным... До свидания, дорогая, прощайте!.. В следующем месяце я непременно загляну к вам, чтобы получить небольшую сумму, и надеюсь найти в добром здравии ваших трех деток — и даже эту малютку, которая благодаря вашему самопожертвованию непременно поправится. Не забывайте, что в нашей старой доброй Англии человеческая жизнь неоценима и каждая смерть наносит невосполнимый урон капиталу акционерного общества!.. Всего наилучшего, дорогая, всего наилучшего!

Действительно, в Великобритании совершенно точно известно, сколько стоит это английское существование: именно в сто пятьдесят пять фунтов — то есть в три тысячи восемьсот семьдесят пять франков, — оценил его тип, чья кровь состояла из смеси саксонской, норманнской, гэльской и т. д.

Хад, оставшись одна, взглядом проводила агента, застыв у лачуги, откуда дети так и не осмелились выйти. До сих пор она подсчитывала лишь те несколько гиней, в которые ей обходился каждый год их существования, а теперь их смерть может принес» ти ей столько же! А девять пенсов, заплаченные сейчас, — разве не в ее власти теперь сделать так, чтобы не платить их в следующий раз?

Поэтому, вернувшись в хибару, Хад бросила на несчастных детишек взгляд, подобный тому, что бросает на птичку, запутавшуюся в траве, ястреб-перепелятник. Вероятно, Малыш и Снеси его прекрасно поняли. Они инстинктивно отпрянули назад, как если бы руки мерзкого чудовища уже тянулись к их шейкам, чтобы задушить.

Тем не менее действовать следовало осмотрительно. Если умрут разом все трое, то это неизбежно может вызвать подозрения. Из восьми-девяти шиллингов, оставшихся у нее, Хад решила истратить самую малость на питание в течение некоторого времени. Еще три-четыре недели... о! не больше... что такое девять пенсов, если страховая премия вдесятеро превысит необходимые расходы? Она уже и не помышляла о том, чтобы вернуть детей в сиротский приют.

Пять дней спустя после визита агента малышка умерла, так и не дождавшись врача.

Это случилось утром шестого октября. Хат отправилась куда-то промочить горло и бросила детишек в лачуге, не забыв закрыть дверь.

Больная задыхалась и хрипела. Лишь немного воды, чтобы смочить бедняжке губы, — вот все, чем дети могли ей помочь. За лекарствами нужно было идти в Донегол, да еще и платить за них... Хад знала лучшее применение своему времени и деньгам. Малышка совсем обессилела и уже не могла даже двигаться. Обливаясь горячечным потом, она дрожала от холода на своей жалкой подстилке. Ее глаза были широко открыты, как бы для того, чтобы бросить на этот мир прощальный взгляд, и она, казалось, спрашивала себя: «Ну зачем, зачем я родилась... зачем?..».

Присев на корточки возле больной, Сисси осторожно смачивала ей виски.

Забившись в угол, Малыш смотрел так, как если бы видел перед собой клетку, которая вот-вот откроется и выпустит птичку...

Раздался еще более жалобный стон, перекосивший рот малышки. Затем — тишина...

— Она сейчас умрет? — спросил Малыш, возможно, даже не отдавая себе отчета в значении слова «смерть».

— Да... — ответила Сисси, — и она попадет на небо!

— Значит, не умерев, на небо попасть нельзя?..

— Нет... нельзя!

Спустя несколько мгновений тело малышки дернулось, глаза девочки закатились, и детская душа отлетела с последним вздохом.

Испуганная Сисси упала на колени. Малыш, подражая подруге, сделал то же самое, и они застыли перед щупленьким, уже бездыханным телом.

Хад, вернувшись через час, тотчас же принялась вопить и причитать. Затем вновь вышла из лачуги.

— Умерла... умерла! — выла она, обегая поселок и призывая в свидетели своего горя соседей.

Лишь несколько жителей поселка обратили внимание на громкие вопли «страдалицы». Что значило для них, этих несчастных, что еще одним отверженным стало меньше? Разве недостаточно остается на белом свете таких же?.. И сколько еще будет!.. Чего-чего, а этого добра всегда хватит!

Разыгрывая роль обезумевшей от горя добросердечной мамаши, Хад думала лишь о своих интересах, о том, как бы не потерять премию.

Сначала надо было отправиться в Донегол и требовать присутствия врача компании. Если его нельзя вызвать для оказания помощи ребенку, то пусть приедет и констатирует его кончину. А как же! Ведь такова необходимая формальность при выплате страховки!

Хад отбыла в тот же день, оставив умершую на попечение двух детишек. Она покинула Риндок часа в два пополудни, а поскольку ей предстояло сделать шесть миль[130] туда и столько же обратно, она должна была вернуться не раньше часов восьмидевяти вечера.

Сисси и Малыш оставались в лачуге, которую Хад заперла, как всегда. Малыш, неподвижно сидевший у очага, едва осмеливался дышать. Сисси окружила малышку такой заботой, которую это несчастное создание не получало, быть может, за всю свою жизнь. Она вымыла застывшее личико, расчесала волосы, сняла с трупа лохмотья, бывшие когда-то рубашкой, и заменила их полотенцем, сохшим на гвозде. Маленький трупик не имел другого савана, как не будет иметь и другой могилы, кроме ямы, в которую его бросят...

Закончив эту процедуру, Сисси расцеловала девочку в щеки. Малыш хотел сделать то же самое... Но испугался и отскочил в сторону.

— Идем... идем!.. — твердил он Сисси.

— Куда?..

— Наружу!.. Идем... идем!

Но как уйдешь, если дверь закрыта? Да Сисси в любом случае не оставила бы тело малышки без присмотра.

— Идем... идем!.. — повторил ребенок.

— Нет... нет!.. Нужно остаться!..

— Она совсем холодная... и я тоже... мне холодно... холодно!.. Идем же, Сисси, идем. А то она захочет взять нас с собой... туда!.. Где она сейчас...

Ребенка охватил панический ужас. У него было ощущение, что он тоже умрет, если сейчас же не спасется бегством. Наступал вечер...

Сисси зажгла огарок свечи, вставленный в расщеп деревянного обрубка, и поставила ее около подстилки умершей.

Малыша охватил еще больший ужас, когда окружающие предметы заколебались в этом мерцающем свете. Он очень любил Сисси. Он любил ее как старшую сестру... Она была единственным человеком в его жизни, кто приласкал его. Но оставаться здесь он больше не мог... это было выше его сил!

Тогда голыми руками, сдирая кожу, ломая ногти, он умудрился разрыть землю в углу, около двери, отодвинуть булыжники, поддерживавшие стойку, и проделать дыру, достаточную, чтобы пролезть в нее.

— Идем... идем!.. — повторил он в последний раз.

— Нет... — ответила Сисси, — не хочу... Тогда она останется одна... Не хочу!..

Малыш бросился девочке на шею, обнял и расцеловал... Затем, проскользнув в отверстие, он исчез, оставив Сисси около мертвой малышки.

Спустя несколько дней ребенок, бродивший по округе, попал в руки бродячего кукольника; дальнейшая его судьба читателю уже известна. 

 Глава XII. ВОЗВРАЩЕНИЕ.

В настоящий момент Малыш был счастлив и даже не мог себе представить, что можно быть еще счастливее — во всяком случае в настоящее время, ибо он не задумывался о будущем. Но разве будущее — не что иное, как настоящее, обновляющееся изо дня в день?

Правда, иногда в памяти у него возникали образы прошлого. Он часто вспоминал маленькую девочку, жившую с ним у той мерзкой женщины. Сисси должно быть сейчас уже одиннадцать лет. Что с ней сталось?.. Не унесла ли ее смерть, как и ту бедную крошку?.. Он говорил себе, что непременно снова увидит Сисси однажды. Он стольким ей обязан за нежную заботу! Испытывая привязанность ко всем, кто любил его, Малыш хотел бы видеть в Сисси сестру.

Затем был еще Грип. Славный Грип, к которому Малыш, как и к Сисси, испытывал чувство благодарности. Шесть месяцев прошло с момента пожара в «рэгид-скул» в Голуэе, шесть месяцев, на протяжении которых Малыш был игрушкой самых невообразимых обстоятельств! Что сталось с Грипом?.. Он никак не мог умереть... Такие добрые сердца должны биться по-прежнему!.. Пусть уж исчезают такие, как Хад, Торнпайп, никто о них и не пожалеет... Но эти скоты живучи!

Так размышлял Малыш, и можно не сомневаться, что он рассказывал о своих бывших друзьях всем обитателям фермы. Естественно, и они заинтересовались судьбой его добрых хранителей.

Мартин Маккарти предпринял поиски; однако, как помнит читатель, они ни к чему не привели в отношении Сисси, ибо девочка бесследно исчезла из поселка Риндок.

Что касается Грипа, то из Голуэя не было никакого ответа. Несчастный юноша, едва оправившись от ран и так и не найдя работы, скорее всего, покинул город и теперь, конечно, бродит по округе в поисках средств к существованию. Страшное огорчение для Малыша ощущать себя таким счастливым, в то время как Грип, наверное, так несчастен! Господин Мартин очень интересовался Грипом и был бы рад использовать его на ферме, где работы всегда предостаточно. Но никто не знал, что с ним приключилось... Встретятся ли когда-нибудь два обитателя школы оборванцев?.. Во всяком случае, почему бы не питать надежду?..

В Кервене семейство Маккарти вело размеренный и трудовой образ жизни. Ближайшие фермы находились на расстоянии двухтрех миль... В этих пустынных краях Южной Ирландии арендаторы редко общаются между собой. До Трали, главного города графства, — двенадцать миль, и господин Мартин или Мердок бывали там только по делам, в базарные дни.

Ферма входила в церковный приход Силтон, центром которого была расположенная в пяти милях небольшая деревушка домов в сорок с сотней жителей, обитавших рядом со своей колокольней. По воскресеньям закладывались двуколки, чтобы отвезти женщин к мессе, а мужчины сопровождали их пешком. По разрешению священника бабушка обычно оставалась дома из-за весьма преклонного возраста, за исключением таких праздников, как Рождество, Пасха или Успение.

И в каком виде появлялся теперь Малыш в силтонской церкви! Это уже не был тот ребенок в лохмотьях, что как тень проскальзывал через паперть собора в Голуэе и прятался за колоннами. Он больше не боялся, что его выгонят, не дрожал при виде строгого сюртука, наглухо застегнутого жилета и длинной трости — непременных атрибутов церковного сторожа. Нет! У него было свое место на скамье рядом с Мартиной и Китти, он слушал церковные песнопения, вторил им тихим голосом, следил за службой по книге с картинками, подаренной бабушкой. Он превратился в ребенка, которым можно было вполне законно гордиться. Что за чудо был этот Малыш, всегда одетый в прекрасный твидовый костюмчик, чистый и опрятный, ибо этот костюмчик был предметом его особых забот.

Когда месса заканчивалась^ все усаживались в двуколку и возвращались в Кервен. Зима выдалась снежная, метельная, и колючий северный ветер дул с такой силой, что у всех глаза краснели от холода, а кожа на лицах трескалась. В бороде господина Мартина и его сыновей повисали сосульки, что делало их похожими на гипсовые слепки.

Однако жаркий огонь от торфа и корней деревьев, который поддерживала бабушка, всегда ярко полыхал в очаге. Все быстро обогревались и усаживались за стол, а там уже благоухали капуста, тушенная с кусками сала и перцем, горячая картошка в красноватых мундирах и омлет из яиц, строго отобранных согласно принятой нумерации.

Далее день протекал в чтении и разговорах, если погода не позволяла выйти наружу. По натуре внимательный и вдумчивый, Малыш извлекал пользу из услышанного.

Дни шли за днями. Февраль тоже оказался довольно холодным, а март — дождливым. Приближалось время вспашки, и можно было предполагать, что сев пройдет благополучно. Арендаторы надеялись удовлетворить требования землевладельцев о выплате арендной платы в счет будущего года, не подвергаясь губительному лишению имущества по суду за недоимки. А ведь в случае неурожая это случалось — и тогда пустели целые церковные приходы[131].

И тем не менее на безоблачном горизонте радужных надежд Маккарти появилось темное облачко.

Два года тому назад второй сын, Пат, отправился в рейс на торговом судне «Гардиан», принадлежащем торговому дому Маркьюарт из Ливерпуля. С тех пор от него пришло два письма, отправленных после перехода через Южные моря[132]; последнее было получено месяцев девять-десять тому назад, и с тех пор — никаких вестей. Само собой разумеется, что господин Мартин отписал в Ливерпуль. Однако ответ никого не обнадежил. Никаких известий о судне ни по почте, ни морскими путями не поступало, и представители торгового дома уже не скрывали беспокойства по поводу судьбы «Гардиана».

Естественно, что Пат стал главным предметом разговоров на ферме, и Малыш понимал, какую тревогу должно испытывать все семейство, не получая от своего любимца весточки.

Нетрудно представить себе нетерпение, с каким ожидали каждое утро появления почтового дилижанса. Наш Малыш караулил на дороге, связывающей эту часть графства с главным городом. Он замечал экипаж издалека, ибо увидеть и опознать его не составляло труда из-за его кроваво-красного цвета, и мчался навстречу со всех ног, но уже не в надежде выклянчить несколько медяков, а для того, чтобы узнать, нет ли письма Мартину Маккарти.

Почтовая служба великолепно налажена, вплоть до самых отдаленных уголков всех графств Ирландии! Карета останавливается у каждой двери, чтобы оставить или забрать письма. На стенах, на межевых столбах — везде замечаешь ящики, отмеченные пластинкой из красного чугуна, иногда даже мешки, подвешенные на ветвях деревьев, которые почтальон снимает, проходя мимо.

К несчастью, никакого письма от Пата, никакой весточки из дома Маркьюарт на ферму не приходило. С того момента, когда «Гардиан» был замечен на просторах Южных морей, никто не имел о нем никаких сведений.

Бабушка с каждым днем все больше впадала в отчаяние. Пат всегда был ее любимчиком. Она непрестанно говорила о нем. Ведь старушке уже лет-то было немало, и она не знала, сможет ли увидеть внука перед смертью. Малыш старался уверить бабушку в том, что все будет хорошо.

— Он вернется, — твердил Малыш. — Я же его еще не знаю, а ведь нам надо познакомиться, ведь он — член семьи...

— И он полюбит тебя, как и мы все, — отвечала старушка.

— А ведь как хорошо быть моряком, бабушка! Как жаль, однако, что приходится расставаться так надолго! А нельзя ли было бы уходить в море всей семьей?..

— Нет, мой дорогой, нет, и когда Пат ушел в плавание, это доставило мне много горя... Как счастливы те, кто никогда не разлучается!.. Наш мальчик вполне мог остаться на ферме... разве мало здесь дел! И нас никогда не мучило бы беспокойство!.. Но он не захотел... Господь вернет нам Пата!.. Не забывай молиться о нем!

— Нет, бабушка, я не забываю... я молюсь за него и за всех вас!

Полевые работы начались с первых дней апреля. Поскольку земля была еще сырая, а кое-где и мерзлая, то вспахать ее плугом, выровнять катком, проборонить было делом очень нелегким. Приходилось приглашать рабочих со стороны, поскольку Мартин с двумя сыновьями не могли управиться. Действительно, весной, когда подходит время сева, каждый час на счету. А потом еще овощи, да и картофель, который нужно перебрать, чтобы отобрать те клубни «с глазками», что могут дать хороший урожай.

Кроме того, и скот начал покидать стойла. Свиньи уже разбрелись по двору и дороге. Коровы, которых привязывали к колышкам на лужайках, не требовали большого ухода. Утром их отводили на пастбище, а вечером загоняли в стойла. Дойкой занимались женщины. Но оставались еще овцы, всю зиму кормившиеся соломой, капустными листьями и репой. Их надо было перегонять с одного поля на другое. Казалось, Малыш был просто создан стать пастухом этого стада!

У Мартина Маккарти было, как известно, около сотни прекрасных животных отличной шотландской породы, с длинной, скорее сероватой, нежели белой шерстью, с черными мордочками и такими же ногами. Естественно, что, выгоняя их впервые на пастбище, в полумиле от фермы, Малыш был преисполнен гордости за возложенные на него новые обязанности. Жалобно блеявшее войско, находившееся у него в подчинении, собака Бёк, подгонявшая отставших, бараны, шествовавшие во главе стада, ягнята, сгрудившиеся вокруг маток... подумать только, какая ответственность! А если один из подопечных потеряется!.. А если волки вдруг появятся в округе!.. Нет! С Бёком и ножом, пристегнутым к поясу, юному пастуху нечего опасаться волков.

Он уходил с утра пораньше, захватив большую краюху хлеба, яйцо вкрутую, кусок сала в котомке, чтобы было чем перекусить до ужина. Овец он пересчитывал, выгоняя из стойла и вечером, возвращая на место. Точно так же, как и коз, которые были на его попечении и которых собаки свободно выпускали и впускали во двор.

В первые дни Малыш следовал за стадом, едва солнце показывалось на горизонте. На западе еще мерцали звезды. Он наблюдал за тем, как они постепенно гасли, словно ветер задувал их сверху. И тогда солнечные лучи пробивались, трепеща, сквозь зарю и добирались до него, осыпая сверкающими драгоценными камнями и щебень дороги, и снопы. Он смотрел на окружающие просторы. Чаще всего на соседнем поле господин Мартин и Мердок шли за плугом, оставлявшим позади себя прямую и черноватую борозду. На другом — Сим размеренным движением бросал семена, которые борона тут же прикрывала тонким слоем земли.

Следует помнить, что Малыш, хотя и находился в самом начале жизненного пути, был склонен к познаванию скорее практической сути вещей, нежели того, что может возбудить естественное любопытство. Он, например, не задавался вопросом, каким образом из простого зерна вдруг произрастает колос, но всегда интересовался, сколько зерен может дать ржаной колос, ячменный или овсяный. И когда наступало время жатвы, он давал себе твердое обещание непременно их пересчитать, как он это уже проделал с яйцами на птичьем дворе, и занести полученный результат в свой реестр. Такова была его природа. Он, наверное, пересчитал бы звезды, нежели принялся бы ими любоваться.

Например, он радостно встречал восход солнца, и, пожалуй, не из-за яркого света, а из-за тепла, которым оно заливает мир. Рассказывают, будто бы индийские слоны приветствуют трубными звуками появление дневного светила на горизонте, в этом отношении Малыш был с ними солидарен и удивлялся, почему овцы не встречают восход солнца признательным блеяньем. Разве не оно растапливает снег, покрывающий землю? Почему же в самый полдень, вместо того чтобы смотреть на солнце, эти неразумные существа сбиваются в кучу и стоят, опустив головы так, что видны лишь их спины, образуя то, что называется их «prangells». Нет, решительно, овцы неблагодарные животные!

Чаще всего Малыш целый день оставался один на пастбищах. Иногда, правда, на дороге появлялись Мердок и Сим и останавливались рядом, не для того, конечно, чтобы понаблюдать за пастухом, поскольку ему можно было полностью доверять, а чтобы перекинуться с ним парой слов.

— Эй! — говорили они. — Как твое стадо, трава-то в этом году вроде неплохая?..

— Отличная, господин Мердок.

— А как овцы, все в порядке?

— Все живы-здоровы, Сим... Спроси у Бёка... Ему даже не приходится учить их уму-разуму!

Бёк, не слишком симпатичный, но чрезвычайно умный и смелый пес, стал верным другом Малыша. Когда ребенок обращался к собаке, глядя ей в глаза, Бёк, чей длинный нос начинал подергиваться у коричневого кончика ноздрей, казалось, втягивал в себя его слова. Он весело махал хвостом, прозванным в семье Маккарти «портативным семафором». Два добрых друга, примерно ровесники, жили душа в душу...

С наступлением мая природа расцвела. Участки кормовых трав покрылись густым ковром эспарцета, клевера и люцерны. Однако на засеянных полях появились пока лишь редкие ростки, бледные и слабые, как первые волосики на головке младенца. У Малыша иногда возникало желание подойти и подергать их, чтобы они поскорее росли. И однажды, когда господин Мартин пришел за ним, он поделился с фермером своей великолепной идеей.

— Э, мой мальчик, — усмехнулся фермер, — ты полагаешь, если тебя подергать за волосы, ты быстрее подрастешь?.. Нет! Тебе будет больно, только и всего.

— Так, значит, не стоит этого делать?..

— Нет, никогда и никому не нужно причинять вреда и делать больно, растениям в том числе. Пусть наступит лето, пусть поработает природа, и все зеленые побеги дадут великолепные колосья, и мы их скосим, чтобы получить зерно и солому!

— Как вы думаете, господин Мартин, урожай в этом году будет хороший?

— Да! Уже сейчас видно по всем признакам. Зима была хоть и снежной, но все же не слишком суровой, а с наступлением весны было больше солнечных дней, чем дождливых. И если Богу будет угодно, чтобы такая погода продержалась еще три месяца, то урожай с лихвой окупит и налог, и арендную плату.

Тем не менее у земледельцев были и враги, с которыми приходилось бороться. Ах эти прожорливые и вороватые птицы, которыми кишат сельские районы Ирландии! Речь, конечно, не о ласточках, питающихся лишь насекомыми в течение нескольких месяцев. Но вот бесстыжие воробьи-обжоры, эти крылатые мыши, набрасывающиеся на ростки, и особенно, конечно, вороны, наносящие неисчислимый урон! Сколько же бед они причиняют будущему урожаю!

О! Отвратительные пернатые! Как они бесили Малыша! Как они умели поиздеваться над ним! Когда мальчик гнал стадо по пастбищам, то в воздухе было черным-черно — птицы испускали пронзительное карканье и разлетались в разные стороны. Это были какие-то драконы необычайных размеров, и могучие крылья мгновенно уносили их прочь. Малыш устремлялся в погоню. Он натравливал на ворон Бёка, и тот буквально начинал хрипеть от лая. Но что можно сделать с птицами, если не можешь к ним приблизиться? Они подпускают вас шагов на десять, а потом: «Карр!., карр!» — и только их и видели!

Особенно досадовал Малыш на то, что даже пугала, поставленные посреди ржаного или ячменного поля, оказывались бесполезны. Сим сооружал настоящие страшилища, с вытянутыми в разные стороны руками, с туловищами, наряженными в развевающиеся на ветру лохмотья. Детишки бы пришли в ужас от одного их вида; вороны же не обращали ни малейшего внимания! А может быть, придумать какое-то устройство, еще более страшное, но не безголосое? Эта идея осенила нашего героя после долгих раздумий. При сильном ветре пугало, конечно, начинает размахивать руками, но не издает ни звука: а ведь именно звук — главное!

Замечательная мысль, следует признать, и, чтобы ее осуществить, Симу достаточно было укрепить на голове чучела трещотку, которая под порывами ветра начинала вращаться, издавая сильный шум.

Ба! И что же? Первые два дня вороны еще проявляли некоторое удивление и осторожность, но уже на третий они совершенно освоились, и Малыш заметил, что они преспокойно усаживаются на чучело, заглушая своим карканьем шум трещотки.

«Увы, — подумал он, — нет ничего совершенного в этом мире!».

Если не считать мелких неурядиц, дела на ферме шли своим чередом. Малыш был здесь так счастлив, насколько вообще возможно быть счастливым. За долгие зимние вечера он значительно продвинулся в счете и письме. Теперь, возвращаясь на ферму с вечерней зарей, он приводил в порядок свою бухгалтерию. Она включала, кроме порядковых номеров снесенных яиц, цыплят, появившихся в курятнике, с указанием даты их появления на свет и породы. То же самое относилось и к поросятам и кроликам, чрезвычайно плодовитым в Ирландии, как, впрочем, и повсюду. Не слишком простая работа для юного счетовода! Поэтому все были очень признательны Малышу. У бедного сироты был столь практический и методичный склад ума, что все семейство поощряло Малыша в этой работе. Каждый вечер господин Мартин вручал мальчугану, как было условлено, очередной камешек, который тот прятал в глиняный горшок. Эти камешки имели для юного пастуха такую же ценность, как и шиллинги. Ведь в конечном счете деньги не что иное, как предмет соглашения. В том же горшке находилась и замечательная золотая гинея, плата за его дебют в театре Лимерика, о которой, трудно сказать по каким соображениям, он ничего не сказал на ферме. Кроме того, не находя ей употребления, поскольку ни в чем не нуждался, он придавал ей меньше значения, чем тем маленьким камешкам, что служили свидетельством его прилежания и хорошего поведения.

Начиная с последней недели июля, поскольку погода благоприятствовала, стали готовиться к сенокосу. Травы в этом году удались на славу. Все обитатели фермы были поставлены под «косы и вилы». Необходимо было скосить что-то около полусотни акров; это была обязанность Мердока, Сима и двух поденщиков, нанятых на стороне. Женщины должны были раскидать траву для просушки, прежде чем сложить ее в скирды, а затем уже перевезти на сеновал, под крышу. Учитывая сырой климат, легко понять, что нельзя было терять ни одного погожего дня, и уж если погода установилась приличная, то надо этим воспользоваться. Возможно, Малыш и был в течение недели не слишком внимателен к своему любимому стаду, но уж очень ему хотелось помочь Мартине и Китти. Зато с каким жаром он сгребал траву граблями, как ловко возводил он скирды!

Так прошел год — один из самых счастливых для господина Мартина на ферме Кервен. Если бы еще пришла весточка от Пата! Но в остальном... Можно было подумать, что присутствие Малыша приносит счастье. И когда явились сборщики налогов и арендной платы, им было заплачено сполна. На смену довольно теплой и сырой зиме пришла ранняя весна, оправдавшая надежды, возлагаемые на нее фермерами.

И снова все внимание было перенесено на поля. Малыш возобновил длительные походы с Бёком и стадом. Он видел, как зеленеют травы на пастбищах, слышал, как шелестят стебли ржи, ячменя, когда образуется колос. Он забавлялся, видя, как ветер играет ухоженными султанами ячменя. Кроме того, всех занимал и другой долгожданный урожай, вызывавший улыбку бабушки... Да! Оставалось всего три месяца до того дня, как семья Маккарти должна была бы увеличиться еще на одного члена, которого Китти готовилась преподнести ей в подарок.

Во время августовского сенокоса, в самый разгар заготовки, один из поденщиков подхватил лихорадку. Чтобы подменить его, следовало призвать на помощь кого-то из безработных косцов, если таковые окажутся. Самое неприятное заключалось в том, что господин Мартин должен был потерять полдня — ведь надо было доехать до церковного прихода Силтон. Поэтому он охотно согласился, когда Малыш вызвался отправиться туда самостоятельно. Ему вполне уже можно было доверить записку для передачи адресату. Пять миль по дороге, которую мальчик прекрасно знал, поскольку проходил по ней каждое воскресенье, не представляли для него никакого труда. Он предложил также отправиться пешком, так как лошади и ослик были заняты на перевозке сена. Рассчитывая пуститься в путь с утра пораньше, он обещал вернуться еще до полудня.

Малыш отправился на заре, неспешным шагом; в кармане штанов лежало письмо, которое он должен был вручить хозяину постоялого двора в Силтоне, а в котомке — немного еды, чтобы перекусить в дороге.

Погода стояла прекрасная, дул мягкий освежающий восточный ветерок, и первые три мили Малыш преодолел играючи.

Ни на дороге, ни внутри отдельно стоящих домов — ни души. Все от мала до велика заняты в поле. Куда ни глянь, повсюду — тысячи стогов, которые вот-вот должны быть убраны.

В одном месте дорога огибала довольно густой лес, удлиняя путь примерно на милю. Чтобы выиграть время, Малыш решил пойти напрямик. И вот он углубился в чащу не без некоторого, впрочем вполне естественного, страха, который лес всегда внушает детям, — ведь там прячутся воры; шаг шагнешь — и вдруг, откуда ни возьмись, волк; ведь именно здесь происходят все жуткие истории, что обычно рассказывают на ночь глядя. Правда, что касается волков, то Пэдди частенько обращаются с молитвами к святым, чтобы те сохранили свирепых хищников в добром здравии, а иногда даже называют «своими крестными» серых разбойников, бог знает почему!

Едва Малыш сделал сотню шагов по узкой тропинке, как остановился, заметив человека, лежавшего под деревом.

Был ли это путешественник, с которым что-то случилось, или просто прохожий, прилегший отдохнуть перед дальней дорогой?

Малыш, замерев, наблюдал за незнакомцем, а поскольку тот не двигался, он решил подойти поближе.

Незнакомец спал глубоким сном, скрестив руки на груди и надвинув шляпу на глаза. На вид ему было лет двадцать пять, не больше. По запыленным сапогам и давно не чищенной одежде можно было судить, что он совершил длинный переход, поднимаясь по дороге из Трали.

Но что особенно привлекло внимание Малыша, так это то, что путешественник был моряком... да! Если судить по его костюму и багажу, уместившемуся в мешок из грубой просмоленной ткани, то был моряк! На мешке были написаны имя и адрес владельца, и эту надпись и прочел наш герой, когда подошел поближе.

— Пат! — воскликнул он. — Это же Пат!

Да-да! Это действительно был Пат. Уж в чем, в чем, а в этом можно было не сомневаться благодаря его сходству с братьями! Тот, от кого так долго не было никаких известий! Пат, которого с таким нетерпением ждали на ферме!

Малыш был уже готов окликнуть моряка, разбудить... Но остановился. Мальчика вдруг осенило, что, если Пат появится на ферме так внезапно, его мать и бабушка испытают такое потрясение, что вполне могут заболеть. Нет! Лучше предупредить господина Мартина... А уж он сумеет всех подготовить, спокойно оповестить женщин о приходе сына и внука... А что до поручения в Силтоне, ну что ж! Его можно будет выполнить и завтра... Да и потом, разве Пат не тот самый работник, который им нужен, разве он не прирожденный фермер?.. И кроме того, молодой моряк конечно же устал, ведь он покинул Трали посреди ночи, прибыв в город по железной дороге. Как только Пат хорошенько отоспится, он быстро доберется до фермы. Сейчас же главное — опередить его, с тем чтобы отец и братья, вовремя предупрежденные, могли бы подготовиться к встрече.

А не трудно ли ему будет тащить на себе еще целых три мили багаж? Разве у Малыша не хватит сил помочь Пату в этом? Да и, кроме того, ему будет так приятно нести настоящий матросский мешок, хозяин которого уже избороздил столько морей... Вы только подумайте!

Малыш взял мешок за бечевку, стягивавшую горловину, взвалил на спину и пустился в путь, на ферму.

При выходе из леса ему следовало выйти на проезжую дорогу, которая была прямой на участке в полмили.

Не успел Малыш сделать и пятисот шагов в направлении фермы, как услышал сзади громкие крики. Видит Бог, он не хотел ни остановиться, ни замедлить шаг, а стремился только вперед.

Однако крики звучали все ближе: Малыша догонял Пат.

Проснувшись, моряк не обнаружил своего мешка. Ах, как он разозлился! Ведь там были подарки для родных! Пат выскочил на опушку и на повороте дороги заметил детскую фигурку.

— Эй! Воришка... сейчас же остановись!..

Можно подумать, что Малыш был глуховат на оба уха. Во всяком случае, он мчался изо всех сил. Но с мешком на спине мальчуган, конечно, не мог убежать от юного моряка, бывшего на флоте не иначе как марсовым[133].

— А! Воришка... воришка... от меня не уйдешь... я с тобой расквитаюсь!

Почувствовав, что Пат уже в каких-нибудь двухстах шагах от него, Малыш бросил мешок и припустил со всех ног.

Пат подхватил свое сокровище и продолжал преследование.

Короче говоря, ферма была уже почти рядом, когда Пат, догнав ребенка, схватил его за воротник куртки.

Господин Мартин с сыновьями были на дворе и занимались разгрузкой сена. Что за радостный вопль вырвался одновременно из трех глоток:

— Пат... сынок!

— Брат... брат!..

А вот уже и Мартина, и Китти, и, наконец, бабушка спешат раскрыть Пату объятия...

Малыш стоял рядом, его глаза светились радостью, и он спрашивал себя, не обойдут ли его ласковым словом...

— Ага... мой воришка! — вскричал Пат.

Все объяснилось в одно мгновение, и Малыш, бросившись к Пату, повис у него на шее, как на марсе какой-нибудь шхуны.

 Глава XIII. ДВОЙНОЕ КРЕЩЕНИЕ.

Сколько радости в доме Маккарти! Пат вернулся, молодой моряк снова на ферме, вся семья в сборе, все три брата за одним столом, бабушка рядом с внуком, Мартин и Мартина и все их дети!

Да и год обещал быть хорошим. Сена запасли вдоволь, и виды на урожай были прекрасные. Наконец, картофель, кормилец-картофель, уже заполнил борозды своими желтоватыми или красноватыми клубнями! Ведь это готовый хлеб, а чтобы его испечь, достаточно немного горячей золы в любом, даже самом скромном очаге.

Прежде всего Мартина спросила Пата:

— Ты вернулся к нам насовсем, сынок?

— Нет, матушка, только на шесть недель. Я не хочу бросать работу, она вполне меня устраивает... Через шесть недель я должен вернуться в Ливерпуль, где меня уже будет ждать «Гардиан»...

— Через шесть недель! — пробормотала бабушка.

— Да, но уже в качестве боцмана, а боцман на большом судне — это уже кое-что...

— Прекрасно, Пат, прекрасно! — сказал Мердок, горячо пожимая руку брата.

— А до отъезда, — продолжал моряк, — если вам нужны две крепкие руки здесь, на ферме, они в вашем распоряжении.

— От такого предложения грех отказываться, — ответил господин Мартин.

В этот день Пат познакомился со своей свояченицей, ибо свадьбу сыграли уже после его выхода в море. Он был восхищен, найдя в Китти очаровательную женщину, достойную Мердока, и посчитал своим долгом поблагодарить ее за то, что она вот-вот должна подарить ему племянника или племянницу, и выразил надежду, что счастливое событие произойдет до его ухода в море. Он испытывал большую радость от перспективы стать дядей и поцеловал Китти, как сестру, появившуюся у него в его отсутствие.

Легко понять, что Малыш не оставался равнодушным ко всем громким излияниям чувств. Держась в уголке зала, он всей душой присоединялся к ним. Но наступил и его черед. А разве Малыш не был членом семьи? Историю сироты пересказали Пату. Моряк был, казалось, очень тронут. С этого момента они стали большими друзьями.

— А я-то, — повторял молодой моряк, — я его принял за вора, когда увидел, как он убегает с мешком в руке! А ведь он вполне мог схлопотать у меня несколько затрещин...

— О нет, — ответил Малыш, — вы бы мне не сделали больно, ведь я у вас ничего не украл.

Говоря так, он с восхищением смотрел на ладно скроенного, крепко сбитого парня, с решительной походкой, с честным и открытым лицом, продубленным солнцем и ветром. Моряк! Малышу казалось, что Пат должен быть необыкновенным существом, не таким, как все... Человек, умеющий «ходить» по воде! Пат, разумеется, в первые же минуты объяснил Малышу, что моряки по морю не «плавают», а «ходят». Мальчик уже понял, что Пат был любимчиком бабушки, которая то и дело брала внука за руку, как бы для того, чтобы помешать ему покинуть дом слишком рано!..

Само собой разумеется, что первый час Пат рассказывал о своих похождениях и объяснял причины долгого молчания — столь долгого, что его сочли пропавшим. А ведь он и в самом деле чуть было не погиб. «Гардиан» выбросило на берег на одном из островков на юге Индийского океана. Там в течение тринадцати месяцев потерпевшие кораблекрушение вынуждены были жить на пустынном островке, вдали от морских путей, без всякой связи с внешним миром. Наконец с большим трудом им удалось кое-как подштопать «Гардиан». И экипаж и груз были в конце концов спасены. В этом плавании Пат проявил такую отвагу и находчивость, что по предложению капитана торговый дом Мар-кьюарт из Ливерпуля назначил его главным боцманом для следующего рейса в Тихий океан. Все, таким образом, закончилось к общему удовольствию.

Уже на следующий день обитатели фермы Кервен с новыми силами принялись за работу, и вскоре все убедились, что заболевший поденщик нашел достойную замену в лице Пата.

Подошел сентябрь, а с ним и самый разгар жатвы. Если, как обычно, урожай пшеницы был довольно скромным, то, по крайней мере, рожь, ячмень и овес дали превосходный урожай. Этот, 1878 год оказался, безусловно, очень удачным... Сборщик арендной платы мог бы явиться и до Нового года, при желании. Ему отсчитали бы сколько следует звонкой монетой, и, кроме того, все закрома на зиму были забиты. Однако, по правде говоря, Мартин Маккарти никогда и не стремился к накопительству; он жил своим трудом так, чтобы обеспечить повседневную жизнь, не задумываясь о будущем. О! Будущее арендаторов в Ирландии всегда зависело от капризов погоды! Именно это и занимало все мысли Мердока. Поэтому социальное устройство Ирландии возмущало его все больше. Молодой фермер понимал, что покончить с вопиющей несправедливостью можно было бы только отменой крупной земельной собственности и переуступкой земли земледельцам путем поэтапной выплаты ее стоимости.

— Нужно верить, — твердила мужу Китти.

Мердок молча смотрел на нее.

Девятого числа того же месяца произошло долгожданное событие, принесшее радость на ферму Кервен. Китти, проведя всего несколько часов в постели, родила девочку. Как все были счастливы! Этого ребенка встретили как ангела, который влетел в окно большого зала, трепеща крылышками. Бабушка и Мартина вырывали малютку друг у друга из рук. Мердок расцветал счастливой улыбкой, беря ребенка на руки. Оба его брата с обожанием смотрели на свояченицу. И разве это не был первый плод с заплодоносившей ветви семейного дерева, ветви Китти — Мердок? А там, глядишь, подоспеют плоды и с двух других ветвей! И сколько же поздравлений, внимания и забот выпало на долю молодой матери! А сколько счастливых теплых слез было пролито!.. Можно было подумать, что без новорожденной дом был просто пуст!

Что касается нашего героя, то никогда еще он не испытывал такого волнения, как в тот момент, когда ему разрешили поцеловать младенца.

То, что рождение ребенка следует отпраздновать, как только Китти оправится от родов, ни у кого не вызывало сомнения. Что и должно было произойти в ближайшее время. В остальном же программа была чрезвычайно проста. После обряда крещения в силтонской церкви священник и несколько друзей господина Мартина, что-то около полудюжины соседей-арендаторов, которых не смущала перспектива проделать путь в две-три мили, должны были собраться на ферме. Там их будет ждать обильный и вкусный завтрак. Эти добрые люди были бы счастливы разделить радость честного семейства Маккарти за праздничным столом. Но что делало семейство вполне счастливым, так это то, что и Пат должен был присутствовать на семейном празднике, поскольку его отъезд в Ливерпуль намечался лишь на самый конец сентября. Решительно, богиня Люцина[134], покровительница рожениц, все превосходно устроила, и ей следовало бы поставить самую большую свечку, если бы она по происхождению не была язычницей.

Но прежде всего встал вопрос: как назвать новорожденную?

Бабушка остановилась на имени Дженни, и здесь не возникло никаких разногласий, как и в вопросе о выборе крестной матери. Все единодушно отдали почетную роль бабушке, ибо были уверены, что ей это доставит большое удовольствие. Правда, целых четыре поколения разделяли прабабушку от правнучки, и было бы, конечно, лучше, если бы крестница могла рассчитывать на свою крестную мать, по крайней мере в детстве. Однако в данном случае в основе лежало чувство, а это решало все: старая женщина как бы заново обрела материнство, и слезы умиления заструились из ее глаз, когда она услышала такое предложение, сделанное не без некоторой торжественности.

А что же крестный отец?.. О! Вот это вопрос! Здесь все было не так просто. Конечно, налицо имелись два брата, Пат и Сим, оспаривавшие друг у друга честь быть крестным отцом малютки. Однако выбрать одного — значило обидеть другого. Конечно, Пат, будучи старше Сима, мог рассчитывать на пальму первенства в данном вопросе. Но он был моряком, и у него на роду написано провести большую часть жизни на море. Как бы он мог в этих условиях заботиться о новой крестнице?.. Пат все прекрасно понимал, хотя и был, конечно, страшно огорчен, и выбор пал на Сима.

Но вот бабушка высказала мысль, которая на первый взгляд не могла не удивить. Как бы то ни было, но право выбора кума принадлежало ей. Так вот! Она назвала Малыша.

Помилуй Бог! Найденыш, сирота, без роду без племени?..

Да мыслимо ли это?.. Конечно, Малыш умен, трудолюбив, предан... Его любили, уважали, ценили все обитатели фермы... Но кум... Это уж слишком! Малыш!.. Да и потом, ему всего-то семь с половиной лет, не слишком ли он молод, вернее мал, для столь ответственного дела?

— Не важно, — заявила бабушка, — ему недостает того, что у меня в избытке... так что все уравняется.

Действительно, если куму не было и восьми, то крестной матери шел уже семьдесят седьмой год — а, значит, на двоих — восемьдесят четыре... Если пополам — значит, на каждого приходилось всего лишь сорок два года.

— Самый цветущий возраст, — не преминула добавить старушка.

Естественно, что, несмотря на желание каждого сделать бабушке что-то приятное, данное предложение требовало внимательного рассмотрения. Молодая мать, с которой проконсультировались по этому поводу, не высказала против предложения бабушки никаких возражений, так как питала к Малышу почти материнскую нежность. Однако господин Мартин и Мартина выказали некоторую нерешительность, поскольку так и не смогли ничего разузнать о гражданском состоянии ребенка, подобранного на кладбище Лимерика и не знавшего своих родителей.

Тогда в дело вмешался Мердок и смело разрешил проблему. Сообразительность и рассудительность Малыша, не свойственные, казалось бы, столь юному возрасту, серьезный склад ума, настойчивость в желании дойти до сути вещей — все это заставило его решиться и окончательно отбросить все колебания.

— Ты хочешь?.. — коротко спросил он.

— Да, господин Мердок, — ответил Малыш.

Причем произнес он это так твердо и решительно, что все были просто поражены. Не было уже никаких сомнений в том, что мальчик полностью отдавал себе отчет в той ответственности, которую берет на себя в заботах о будущем своей крестницы.

Двадцать шестого сентября с восходом солнца все уже были готовы к торжественной церемонии. Все принарядились, кто как мог, а затем женщины в двуколке, а мужчины пешком, в приподнятом настроении отправились в церковный приход Силтона.

Но едва они вошли в церковь, возникло одно осложнение, вернее затруднение, о котором никто не подумал. И причиной его стал приходский священник.

Он спросил, кто будет крестным отцом малютки.

— Малыш, — ответил Мердок.

— Сколько ему лет?..

— Семь с половиной.

— Семь с половиной?.. Маловато... Ладно, не беда... Скажите, я полагаю, у него есть и другое имя, кроме Малыша?..

— Господин священник, мы знаем только это, — ответила бабушка.

— И никакого другого? — изумился священник.

А затем, обращаясь к мальчугану, добрейший джентльмен стал допытываться:

— У тебя должно быть имя, данное при крещении.

— У меня его нет, отец мой.

— Вот как! Дитя мое, разве тебя никогда не крестили?..

То ли случайно, то ли по какой другой причине, однако Малыш был не в состоянии дать какое-либо объяснение па этому поводу. Его память не сохранила ничего, что было бы связано с церемонией крещения. Можно было только удивляться, что такая религиозная и строго соблюдающая все обряды семья, какими были Маккарти, до сих пор не поинтересовалась этим вопросом. Все дело в том, что мысль о том, что ребенок не был крещен, просто никому не приходила в голову.

Малыш, вообразив, что возникло непреодолимое препятствие тому, чтобы он мог стать крестным отцом Дженни, стоял озадаченный и смущенный. Но вдруг Мердок воскликнул:

— Э! Если он не крещен, господин священник, так окрестите его сейчас!

— А если он уже крещен?.. — заметила бабушка.

— Ну что ж, он будет дважды христианином! — воскликнул Сим. — Окрестите-ка его первым...

— Действительно, почему бы и нет? — согласился священник.

— И тогда он сможет стать крестным отцом?..

— Вне всякого сомнения.

— И нет никаких препятствий к тому, что два крещения последуют одно за другим?.. — спросила Китти.

— Абсолютно никаких, — ответил священник, — если Малыш найдет себе крестных среди присутствующих.

— Я готов, — сказал господин Мартин.

— И я, — отозвалась Мартина.

О! Как был счастлив Малыш при одной лишь мысли о том, что будет связан еще теснее с усыновившей его семьей!

— Спасибо... спасибо!.. — лепетал он, целуя руки бабушке, Китти, Мартине.

А поскольку ребенку нужно было дать имя, как положено при крещении, то остановились на Эдит[135], согласно святцам.

Пусть будет Эдит! Но, скорее всего, его по-прежнему будут звать Малышом... Это имя так шло мальчику, и к нему так все привыкли!

Итак, юный крестный отец был окрещен первым; затем, когда церемония была закончена, бабушка и он держали на епитрахили девочку, которая и была окрещена по христианскому обычаю и наречена именем Дженни, согласно желанию ее крестной матери.

И тут же над церковным приходом поплыл радостный перезвон, при выходе из церкви процессию встретили разрывы хлопушек, на местных мальчишек посыпался град медяков... А что творилось на паперти! Можно было подумать, что все бедняки графства назначили в этот день встречу на площади Силтона.

Дорогой Малыш, да разве ты мог себе представить, что наступит такой день, когда ты окажешься на первых ролях при столь торжественных обстоятельствах?

Возвращение на ферму прошло весело: во главе процессии шел священник в окружении приглашенных, полутора десятков соседей и соседок. Все уселись за стол, накрытый в большом зале под бдительным оком замечательной стряпухи, которую господин Мартин вызвал из Трали.

Само собой разумеется, что продукты для столь знаменательного торжества были взяты из запасов фермы. Со стороны не было куплено ничего, и жаркое из баранины, истекавшее остро приправленным соком, и цыплята, плававшие в белом соусе с пряными травами, и аппетитная ветчина, жирные края которой свешивались с тарелок, и фрикасе из кроликов, и даже лососи и щуки, выловленные в чистых водах Кэшна, — все было свое, домашнее.

Не стоит и говорить о том, что в гроссбух Малыша было записано все это изобилие в колонку «расход», и его бухгалтерия была в полном порядке. Он мог поэтому есть с чувством честно исполненного долга, да и пить тоже. К тому же там были крепкие ребята, способные подать достойный пример, обладатели здоровых желудков, не интересующиеся происхождением роскошных яств, лишь бы их было побольше. Нет! Ничего не осталось от плотного завтрака, ни от трех перемен, ни от десерта, хотя рисовый «plum-pudding»[136] изумлял фантастическими размерами, и на каждого приходились еще сладкий пирог со смородиной и пучки сырого сельдерея.

Было там и имбирное вино, и стаут[137], и портер, и содовая, и «асквибо» — шотландская разновидность виски, и бренди, и джин, и грог[138], приготовленный по знаменитому рецепту: hot, strong and plenty, «горячий, крепкий и обильный». Было чем свалить с ног самых стойких «выпивох» провинции. Поэтому к концу завтрака, продолжавшегося три часа, глаза у всех сверкали как горящие угольки, а скулы раскраснелись как пунцовые яблоки. Конечно, семейство Маккарти вело трезвый образ жизни... Они не посещали «возвышенные кабачки», предназначенные для католиков, питали презрение к «питейным заведениям» протестантов. Однако разве Господь не дарует отпущение грехов в день крестин, и разве священник здесь не для того, чтобы простить грешников?

И все-таки господин Мартин не переставал присматривать за гостями и неожиданно обрел помощника в лице Пата, проявившего удивительное воздержание к питию, тогда как его брат Сим уже слегка «поплыл».

Один из фермеров-соседей, человек мощного телосложения, выразил удивление, что матрос может быть столь воздержан в питье.

— Все дело в том, что я знаю историю Джона Плейна! — ответил молодой моряк.

— Историю Джона Плейна?.. — послышалось со всех сторон.

— Историю или балладу, как вам угодно.

— Так спой нам ее, Пат, — сказал священник, совершенно не раздосадованный этим лирическим отступлением.

— Но история очень печальна...

— Все равно, мой мальчик! Мы с удовольствием выслушаем твою балладу до конца. Пой!

И тогда Пат начал напевать народную жалобную песню таким проникновенным вибрирующим голосом, что Малышу почудилось, что устами Пата поет беспредельный океан.

ИСТОРИЯ ДЖОНА ПЛЕЙНА[139].

I.

Джон Плейн, уж вы поверьте, Был беспробудно пьян, Из рук до самой смерти Не выпускал стакан. О! Двух часов хватило — Ведь жил он налегке — Чтоб все спустить, что было, В каком-то кабаке! Последнюю монету Швырнул он... Все равно! Что горевать об этом? В пучине рыб полно! Наловит вновь сверх меры Живого серебра! Так делают в Кремере... Что ж! В море, Джон! Пора!

— Так-так! Вот он и вышел из кабачка! — воскликнул Сим.

— Непростая штука для любителя выпить! — добавил толстый фермер.

— Он уже достаточно выпил! — заметил господин Мартин.

— Даже слишком! — наставительно поднял палец священник. Пат продолжал:

II.

У лодки Плейна, право, Нос острый — хоть куда! Фок[140], кливер[141] — все на славу, С ней горе — не беда! «Каван» ее зовут. С ней ветер даром спорит... Где рыбаки? Все тут, Давно баркасы в море! Им надо поспешить, Вот-вот прилив начнется... А Джона нет! Как быть, Коль к сроку не вернется? Ведь два часа прошло! Работа ждать не станет... И ветер, как назло, Крепчает и буянит.

— Наверняка с ним случится несчастье из-за его ошибки! — заметила бабушка.

— Тем хуже для него! — ответствовал священник.

Пат продолжал:

III.

Луна светить не хочет, Лютует тигром буря... Джон Плейн ворчит. «Ну, ночка!» — Глаз по-кошачьи жмуря. Что ж, всякое бывало... Тут вдруг — скажи на милость — Какой удар о скалы! Как лодка не разбилась? Джон Плейн ворчит сквозь зубы: «Я трусом не был сроду, Да лезть несладко будет В бушующую воду!» Собрался он, однако, — Плащ, сапоги, зюйдвестка[142], — Ругаясь среди мрака, Причем довольно резко. Выкуривает трубку, Икая беспрестанно... А буря ведьмой в ступе Летит вдоль океана. Ну что ж, моряк не плачет, Ведь он силен как дьявол, С трудом, но ставит мачту, И кливер он поставил, Уже натянут парус Движением умелым, Вот цепь поднять осталось — И, вверясь ветру смело, Он за штурвал берется... Джон Плейн не унывает: Пусть лодочка несется, Чай, вывезет кривая! Голгофа[143] так Голгофа, Летит себе, как птица... А было бы неплохо Спьяна перекреститься!

— Ирландец всегда должен креститься, — с серьезным видом вставил Мердок.

— Даже когда он выпил, — ответила Мартина.

— Храни его Господь! — добавил священник.

Пат продолжал песню:

IV.

До отмелей — две мили... Да тут любой возропщет: Проходы так извилисты, Что в лабиринте проще! Не в полночь — в полдень ясный Стальное дрогнет сердце, Есть риск здесь ежечасный Щепою разлететься! Но страха Джон не знает, Мыс углядел во мраке — И лодку направляет К сигнальным слабым знакам. Теченье там слабее — Туда держать и надо, Джон Плейн, ей-ей, сумеет Живым уйти из ада! Как паруса надуты! Он мчится без оглядки, А волны встали круто... Пока что все в порядке: Прилив рокочет сзади, Хотя лодчонку кружит, Но знает Джон, не глядя, Где поворот здесь нужен. Места ему известны, Чуть-чуть отпущен парус... Да, все идет честь честью, Сегодня Джон в ударе! Шкот закреплен. И вскоре, Пройдя путем знакомым, Джон Плейн — в открытом море, И здесь он словно дома.

«В открытом море! — подумал Малыш. — Как это, должно быть, прекрасно, вот хоть бы разок там очутиться!».

V.

Вперед! От бледных молний — Светло внезапно стало. Как дико пляшут волны! А небо вниз упало. Неистовствует ветер. Тьма снова брови хмурит... Джон Плейн один на свете, Он — в самом сердце бури!

Пат оборвал песню. На этот раз никто не произнес ни звука. Все слушали так, как если бы ураган, о котором пелось в песне, вдруг разразился над фермой Кервен, превратившейся в судно Джона Плейна.

VI.

Опасны игры эти, Но Джон на них идет: Он ловит нужный ветер, Чтоб сделать поворот! Порою удавалась Подобная игра. Счастливчик он, на зависть... Вот, кажется, пора! Цепь резко натянулась, И за кормою — сеть... Похоже, отвернулась Взбесившаяся смерть! Не надо у штурвала Стоять в изнеможенье, Теперь пора настала, Джон Плейн, для освеженья! И мутными глазами Джон снова ищет флягу, Сейчас он очень занят: Он жадно цедит влагу! Он пьет не отрываясь Желаемое зелье, Всем пьяницам на зависть, Веселье так веселье! Средь водяной пустыни Он спит, и, право, братцы, Он — Джон Коньяк отныне Достоин называться!

— Какая неосторожность! — воскликнул господин Мартин.

— Говорят, что и у пьяниц есть свой бог, — непринужденно заметил Сим.

— Как же он должен быть занят! — отпарировала Мартина.

— Сейчас узнаем! — ответил священник. — Продолжай, Пат.

VII.

Всего две тучки в небе, В сияющем просторе. А шторм? Как будто не был! К утру затихло море. А лодки-то, красотки, Забыли все напасти! В залив стремятся лодки, Как мы стремимся к счастью. Полюбоваться надо Подобною картиной: У входа в порт — регата! Сплошною лентой длинной...

— А Джон Плейн? — спросил Малыш, чрезвычайно обеспокоенный судьбой пьяницы, заснувшего в тот момент, когда выбирал сеть.

— Терпение, — заметил господин Мартин.

— Я боюсь за него! — добавила бабушка.

VII.

Но что там происходит? Метнулась лодка тенью. Все было мирно вроде — И вдруг столпотворенье! Все лодки друг за другом Сворачивают резко, Они идут по кругу... Куда же, интересно? Глядят матросы хмуро. Да что же там случилось? Похоже, ночью буря Изрядно порезвилась! И вот, при полном штиле, Плавучий символ горя: Там лодка кверху килем Одна дрейфует в море!

— Перевернулась! — воскликнул Малыш.

— Перевернулась! — эхом откликнулась бабушка.

IX.

Скорей! Сначала нужно, Ячейку за ячейкой, Сеть вытянуть всем дружно... Давай, братки, живей-ка! Подняли, потянули — Сеть тяжелей, чем глыба... А как вблизи взглянули — Да в ней мертвец, не рыба! Вот вам и водка и коньяк! Ну, чудеса на свете: Джон Плейн, из Кремера рыбак, В свои попался сета!

— Несчастный! — вздохнула Мартина.

— Помолимся за него! — сказала бабушка.

X.

Укор напрасен к небесам, Тут порезвились черти: Все паруса он поднял сам, Стремясь навстречу смерти! Он сам напился допьяна И вечным сном забылся, Его беда — ничья вина, Что он за борт свалился! Попал он в собственную сеть, Он не был трезвым сроду, И тут — не смог он протрезветь, Хоть пил насильно воду!

XI.

Закончим дело! Рыбаки, Вам столько беспокойства! Пора, хоть это не с руки, Земле предать пропойцу. Вам напоследок дам совет: Вы там его упрячьте, Где водки и в помине нет, И очень-то не плачьте. Поглубже ройте — это знак, Что не сбежит в кабак он... Так кончил дни Джон Плейн, рыбак Но вот отлив, однако! Там горе иль не горе, А мы должны успеть — Пора нам снова в море Свою закинуть сеть!

Голос Пата звенел как горн, когда он произносил последние строки печальной баллады. Это произвело на гостей столь сильное впечатление, что они ограничились тем, что залпом осушили стаканы за здоровье каждого из хозяев. А это были, поверьте, полновесные ирландские стаканы! И за сим все расстались, обещая никогда не уподобляться Джону Плейну — даже на земле.

 Глава XIV. ЕМУ НЕ БЫЛО ЕЩЕ И ДЕВЯТИ.

Кончился знаменательный день тихим семейным ужином, и обитатели фермы вернулись к повседневным делам. Поработали не за страх, а за совесть. Пат конечно же даже не помышлял о том, что приехал домой в отпуск и ему следовало бы отдохнуть. С каким жаром он помогал отцу и братьям! Воистину, моряки — настоящие трудяги, даже когда находятся на твердой земле. Пат попал домой в самый разгар жатвы, за которой настала пора сбора овощей. Можно сказать, что он «крутился как марсовой на фок-мачте»[144] — выражение, которым он пользовался в подобных случаях и смысл которого довольно долго пришлось объяснять Малышу. От любопытного мальчишки не так-то легко было отделаться, пока он не проникал в самую суть вещей. Он ни на шаг не отходил от Пата, ибо очень с ним сдружился, — это была дружба матроса с юнгой. Когда опускался вечер и вся семья собиралась на ужин, какой восторг испытывал Малыш, слушая рассказы бывалого моряка о дальних странствиях, о злоключениях, в которые он попадал, о штормах, трепавших «Гардиан», о прекрасных и быстрых судах, бороздивших морские просторы! Но особенно его интересовали товары, что прибывали из-за моря для торгового дома Маркьюарт, и, в частности, те, что доставляло в Европу трехмачтовое судно Пата. Было очевидно, что для практического ума Малыша гораздо ближе была именно торговая сторона предприятия. С его точки зрения, судовладелец значил гораздо больше, нежели капитан.

— Так это и называется торговлей?.. — приставал Малыш к Пату.

— Да, грузят товары, производимые в одной стране, и продают там, где их не производят...

— Дороже, чем купили?..

— Конечно, чтобы заработать что-то сверх потраченного. Затем привозят товары из других мест, чтобы перепродать...

— И всегда дороже, Пат?

— Всегда... когда удается!

Трудно поверить, но вопросы сыпались на Пата по сто раз на дню за все время его пребывания на ферме Кервен. К несчастью и огорчению всех обитателей фермы, пришел день, когда моряк должен был возвращаться в Ливерпуль.

Тридцатого сентября был прощальный день. Пат расставался со всеми, кого так любил. Когда же его увидят вновь? Этого не знал никто. Правда, он обещал писать, и часто. Какими горячими объятиями его наградили все! Бабушка была тут же, вся в слезах. Увидит ли он ее по возвращении? Как всегда возле очага в окружении детей, со своей неизменной пряжей? Ведь она такая старенькая... По крайней мере, Пат оставлял старушку в добром здравии, как и всех членов семьи. Кроме того, год выдался урожайный. Запасы были сделаны, так что опасаться зимы, приближение которой уже ощущалось, обитателям фермы не приходилось. Поэтому Пат сказал старшему брату:

— Не следует так беспокоиться, Мердок. Всегда можно найти выход из любого положения, нужны только смелость и решительность...

— Да... Пат... если с тобой удача; но она не приходит по заказу. Видишь ли, трудиться не покладая рук на земле, которая не является твоей и которая ею никогда не станет, и, в довершение всего, зависеть от прихоти природы, тут, знаешь, уж никакие смелость и решительность не помогут!

Пат ничего не смог бы ответить утешительного старшему брату, и, однако, когда они обменивались прощальным рукопожатием, он пробормотал:

— Терпение, брат! Терпение!

Молодого моряка довезли до Трали на двуколке. Его провожали отец, братья и Малыш, принявший самое активное участие в церемонии прощания... Пат должен был добраться поездом до Дублина, а оттуда — пассажирским судном в Ливерпуль.

В последующие недели на ферме предстояло еще немало хлопот. Сжатый хлеб был убран в амбары, теперь оставалось его обмолотить, а затем господину Мартину предстояло отправиться на рынок — продать зерно, оставив лишь необходимое количество для посева.

Предстоящие торги чрезвычайно интересовали Малыша. Поэтому фермер решил взять ребенка с собой. Не стоит обвинять восьмилетнего мальчишку в какой-то страсти к наживе. Нет! Просто мальчуган тянулся к коммерции, следуя своему природному инстинкту. В остальном же он по-прежнему довольствовался камешками, которые Мартин Маккарти регулярно вручал ему каждый вечер, согласно договоренности, и радовался прибавлению своих сокровищ. Следует, однако, заметить, что страсть к наживе — в крови ирландцев. Они любят зарабатывать деньги, эти милые жители Зеленого Эрина, однако при условии, что добыты звонкие монеты будут честным путем. И если фермеру удавалось провернуть выгодное дело на рынке в Трали или в соседних местечках, Малыш так радовался, как если бы получал личную выгоду.

Октябрь, ноябрь, декабрь выдались вполне удачными. Все работы были уже давно закончены, когда на ферму накануне Нового года заявился сборщик арендной платы. Деньги, причитающиеся ему, уже были отложены; однако после уплаты и получения расписки на ферме практически ничего не осталось. Поэтому, не желая видеть, как уплывают деньги, добытые тяжким трудом на земле, принадлежащей другому, Мердок поспешил уйти из дома, едва заметив вдали сборщика налогов. Неуверенность в завтрашнем дне постоянно довлела над обитателями фермы. К счастью, запасы на зиму были заложены, а некоторые излишки позволили бы начать весеннюю посевную без дополнительных затрат.

Новый год принес и сильные холода. За пределы фермы уже никто не выходил. Однако работы хватало и в доме. Разве не нужно было позаботиться о кормах и содержании животных? В ведении Малыша находился птичий двор, и здесь уж на него можно было положиться. Куры и цыплята были у него так же тщательно ухожены, как и пересчитаны. В то же время он не забывал и о крестнице. Какую радость испытывал мальчик, когда брал Дженни на руки, видел на ее личике ответную улыбку, напевал ей песенки, укачивал вечером, когда Китти была занята по хозяйству! К своим новым обязанностям Малыш относился более чем серьезно. Крестный отец — это второй отец, поэтому он видел в малютке собственного ребенка. А какие радужные планы он строил в отношении будущего девочки! У нее не должно быть другого учителя, кроме Малыша... Он прежде всего научит ее говорить, потом читать, писать, а затем и «вести собственное хозяйство»...

Заметим, что Малыш воспользовался уроками, данными ему фермером и его сыновьями, особенно теми, что давал ему Мердок. В этом отношении Малыш уже перешагнул тот рубеж, до которого они дошли с Грипом — беднягой Грипом, по-прежнему занимавшим его мысли и чей образ он сохранит навсегда в своем сердце...

Весна в этом году не запоздала, хотя зима оказалась весьма суровой. Юный пастух с неразлучным Бёком вернулись к привычным обязанностям. Под их присмотром овцы и козы паслись на окрестных пастбищах в радиусе мили от фермы. С каким нетерпением Малыш ждал момента, когда возраст позволит ему наконец принять участие в полевых работах, требующих большой физической силы! А силенок Малышу, по мнению старших, явно не хватало. Его пока не допускали к работе в поле. Несколько раз он даже обиженно жаловался бабушке, а та отвечала, покачивая головой:

— Терпение, Малыш... всему свое время.

— Но разве я уже теперь не мог бы засеять какой-нибудь участок поля?.. Пусть даже совсем маленький?

— А это доставит тебе удовольствие?..

— Да, бабушка! Когда я вижу Мердока или Сима на пашне, мне так хочется стать с ними рядом. Разбрасывать семена... Это так чудесно! И как радостно думать, что семена прорастут в борозде, и появятся длинные колосья... длинные-предлинные... Как же это происходит?..

— Не знаю, мальчуган, сие ведомо только Господу, а нам довольно того, что жизнь продолжается...

В результате этого разговора несколько дней спустя Малыш появился на вспаханной и проборонованной полосе и начал разбрасывать на ней семена овса, причем делал это так ловко, что заслужил одобрение Мартина Маккарти.

Когда же начали проклевываться тонкие зеленые росточки, нужно было видеть, с каким упорством мальчик защищал будущий урожай от грабительниц-ворон, поднимаясь на рассвете и отгоняя их камнями! Следует упомянуть и о том, что при появлении на свет Дженни он посадил во дворе, в самом центре, маленькую елочку, рассчитав, что они будут подрастать вместе, дерево и малютка. А сколько трудов ему стоило защитить маленький саженец от набегов пернатых разбойников! Решительно, Малыш и это крикливое племя навсегда останутся заклятыми врагами!

Лето 1880 года выдалось трудным для земледельцев Западной Ирландии. К несчастью, климатические условия не способствовали высокой урожайности. В большинстве графств она оказалась значительно ниже прошлогодней. Тем не менее угрозы голода все же не было, поскольку урожай картофеля обещал быть богатым, хотя и несколько запоздалым, чему, впрочем, следовало порадоваться, поскольку из-за обильных дождей и поздних холодов весной посевы оказались загублены, а хлеба едва-едва налились. Что касается ячменя, ржи, овса, то следует признать, что зерновых на этот раз не хватит для нужд страны. Само собой разумеется, что цены резко подскочат. Но каким образом могли бы извлечь для себя пользу из повышения цен сами земледельцы, если им просто нечего было продавать? Все, что с таким трудом было ими собрано, они были вынуждены оставить для сева. Поэтому те, кому удавалось немного наскрести деньжат, вынуждены были приготовиться пожертвовать своими сбережениями, чтобы прежде всего уплатить различные налоги. А уж после погашения долгов по арендной плате ни у кого уж точно не осталось бы ни единого шиллинга.

Последствием такого положения стало резкое усиление в графствах националистических настроений. Что, впрочем, случается всякий раз, когда тучи нищеты начинают сгущаться на небосклоне ирландской провинции. В ряде мест вновь раздались взаимные обвинения, перемешанные с отчаянными криками сторонников аграрной лиги. В адрес землевладельцев независимо от того, были они иностранцами или нет, посыпались страшные угрозы, а как помнит читатель, к ним относились и шотландские и английские лендлорды.

В июне того же года в Уэстпорте люди, доведенные до отчаяния голодом, кричали: «Вцепитесь мертвой хваткой в свои фермы!» А в провинции главным лозунгом стал призыв: «Земля — крестьянам!».

На территории Донегола, Слайго и Голуэя были отмечены беспорядки. Произошли они и в Керри. С тревогой наблюдали бабушка, Мартина и Китти, как Мердок все чаще покидал ферму глухой ночью и появлялся лишь на следующий день, валясь с ног от усталости, еще более печальный и озабоченный, чем всегда. Он возвращался с митингов, проводимых во всех районных центрах графства, на которых звучали призывы к восстанию, к выступлениям против лордов, ко всеобщему бойкоту, что должно было бы вынудить землевладельцев оставить их землю в залежь.

Особое беспокойство всей семьи в отношении Мердока вызывал тот факт, что вице-король Ирландии, сторонник самых энергичных мер, приказал полиции взять всех националистов под самое пристальное наблюдение.

Господин Мартин и Сим, разделявшие взгляды Мердока, не произносили ни слова, когда он возвращался домой после долгого отсутствия. Но вот женщины... Они умоляли его быть осторожным, тщательно взвешивать слова и поступки. Они стремились заручиться его обещанием не примыкать к заговорщикам в пользу гомруля, что грозило неминуемой катастрофой.

Тогда Мердок взрывался, и большой зал сотрясался от раскатов его громового голоса. Он говорил не останавливаясь, заводился, выходил из себя, как если бы выступал на митинге перед своими оппонентами:

— Нищета, несмотря на повседневную работу от рождения и до самой смерти! Бездонная и нескончаемая нищета! — повторял он.

И в то время, как Мартина и Китти дрожали при одной мысли о том, что Мердока могли бы услышать там, снаружи, если бы вдруг агенты оказались поблизости, господин Мартин и Сим сидели в сторонке, молча склонив головы.

Малыш, присутствовавший при этих мрачных сценах, был чрезвычайно взволнован. После стольких мытарств разве для него не наступил конец всем невзгодам в тот день, когда он попал на ферму? Или судьба уготовила ему новые испытания?

Нашему герою исполнилось тогда восемь с половиной лет. Крепко сбитый для своего возраста, счастливо избежавший детских болезней, он обладал здоровьем, против которого оказались бессильны и физические страдания, и плохое обращение, и полное отсутствие заботы. О паровых котлах говорят, что они испытаны при «стольких-то» атмосферах, когда их подвергают испытанию соответствующим давлением. Так вот, Малыш был испытан — прекрасное слово! — испытан на максимальную прочность и выказал поразительную физическую и моральную стойкость. Об этом можно было уже судить и по ширине его развитых плеч, мощной грудной клетке и по хрупким на вид, но жилистым и мускулистым ногам и рукам. Волосы Малыша постепенно темнели, и он предпочитал короткую стрижку тем локонам, которыми мисс Анна Вестон закрывала ему лоб. Темно-голубые глаза с яркими зрачками свидетельствовали о необычайной живости характера. Рот со слегка сжатыми губами и немного тяжеловатый подбородок говорили об энергичности и решительности. Именно эти черты и привлекли внимание его новой семьи. Серьезные и рассудительные простые люди оказались весьма наблюдательными. От них не укрылось, что ребенок, наделенный столь замечательными природными наклонностями к порядку и прилежанию, сможет, безусловно, возвыситься, если только ему представится случай воспользоваться своими способностями.

В сенокос и жатву погода не так баловала земледельцев, как в прошлом году. Как и предвидели, случился довольно серьезный недород. На ферме Кервен вполне обходились своими силами, нанимать рабочих было просто незачем. Однако картофель удался на славу. А при недороде это всегда готовый хлеб. Но встал вопрос: где взять денег на выплату арендной платы и оброка?

Пришла зима, и весьма суровая. Первые заморозки ударили уже в начале сентября. Затем наступил черед обильных снегопадов. Загонять скотину в хлев пришлось очень рано. Снежный наст был таким толстым и твердым, что ни овцы, ни козы не могли сквозь него добраться до травы. Вот тут-то и возник страх, что запасенных кормов может не хватить до наступления весны. Наиболее дальновидные или, по крайней мере, те, кто располагал необходимыми средствами — и в их числе Мартин Маккарти, — вынуждены были подстраховаться и купить корма на стороне. Правда, им удалось раздобыть сено только по очень высоким ценам из-за всеобщей нехватки товара; возможно, даже было бы разумнее отделаться от части стада, поскольку длительная зимовка сводила на нет все усилия по содержанию животных. Чрезвычайно досадное обстоятельство повсюду, где царят такие холода, что земля промерзает на несколько дюймов! Это при том, что в Ирландии легкие песчаные почвы практически не удерживают даже незначительных количеств вносимых удобрений. Если зимние холода длятся долго, перед чем земледелец совершенно бессилен, всегда возникает опасность, что промерзание может стать чрезмерным. А что может сделать лемех плуга, если плодородный слой почвы приобрел твердость кремня? Да если к тому же посевная была проведена не вовремя, то что, кроме нищеты, может ждать пахаря! Но, увы, человеку не дано управлять прихотями природы. Вот и остается ему сидеть, скрестив руки, в то время как запасы тают прямо на глазах. А скрещенные руки — это поистине наказание для труженика!

В конце ноября трудности еще более усугубились. Снегопады сменились жестокими холодами. Столбик термометра неоднократно опускался ниже девятнадцати градусов.

Ферма, покрытая твердым панцирем, походила на гренландские хижины, затерянные в бескрайних полярных просторах. С другой стороны, толстый слой снега сохранял тепло внутри жилищ, что позволяло довольно сносно переносить жуткие морозы. Снаружи, например, в спокойном белом безмолвии, где, казалось, замерзли даже молекулы, невозможно было находиться, не приняв мер предосторожности.

Именно в этот период Мартин Маккарти и Мердок, стоявшие перед необходимостью внесения через несколько недель арендной платы, были вынуждены продать часть стада и, в том числе, большое количество овец. Важно было не опоздать с продажей, чтобы выручить деньги у торговцев в Трали.

Подошло пятнадцатое декабря. Поскольку ехать на двуколке по гладкому насту было практически невозможно, то отец с сыном решили отправиться пешком. Двадцать четыре мили при двадцатиградусном морозе — дело все же совсем не из легких. Вполне возможно, что поход занял бы два-три дня. Не без некоторого беспокойства их провожали на ферме с первыми проблесками зари. Хотя было очень сухо, на западе тем не менее сгущались тучи, предвещавшие скорую перемену погоды.

Господин Мартин и Мердок отбыли пятнадцатого, следовательно, их можно было ждать не раньше семнадцатого вечером.

Вплоть до заката погода почти не менялась, лишь температура упала на один-два градуса. Правда, после полудня задул северный ветер, внушивший еще большее беспокойство обитателям фермы, поскольку в долине Кэшн ветры с моря дуют в зимний период с ураганной силой.

В ночь с шестнадцатого на семнадцатое разыгралась страшная снежная буря. В десяти шагах ферму невозможно было заметить под тяжелым снежным покрывалом. Грохот сталкивавшихся на реке льдин был ужасен. Пустились ли уже в этот час господин Мартин и Мердок в обратный путь, покончив с делами в Трали? Этого никто не знал. Неоспоримо одно: к вечеру восемнадцатого они не вернулись.

Ночь прошла под завывание вьюги. Легко себе представить, каково было состояние бабушки, Мартины, Китти, Сима и Малыша. Быть может, фермер и его сын заблудились в этой снежной круговерти?.. Быть может, они даже лежат где-то здесь, в нескольких метрах от фермы, обессилевшие, и умирают от холода и голода?..

К десяти часам утра следующего дня небо на горизонте прояснилось и шквальные порывы ветра немного ослабели. Из-за внезапной перемены ветра на северное направление снежные завалы мгновенно обледенели. Сим заявил, что отправится навстречу отцу с братом и возьмет с собой Бёка. Предложение было одобрено, при условии, что вместе с ним отправятся Мартина и Китти.

Таким образом выходило, что Малыш должен остаться дома с бабушкой и малюткой, к своей огромной досаде.

Условились, правда, что поиски ограничатся обследованием дороги на расстоянии двух-трех миль, а в случае, если Сим решит отправиться дальше, Мартина и Китти вернутся домой до наступления сумерек.

Четверть часа спустя бабушка и Малыш остались одни. Дженни спала в комнате, смежной с залом, — в комнате Мердока и Китти. Нечто вроде корзины, подвешенной на двух веревках к потолочной балке, по ирландскому обычаю, служило малышке колыбелью.

Бабушкино кресло стояло, как всегда, у очага, в котором Малыш с помощью торфа и дров поддерживал жаркое пламя. Время от времени он вставал и шел посмотреть, не проснулась ли его крестница, следил за каждым ее движением, готовый в любую минуту дать девочке немного теплого молока или легонько покачать колыбельку.

Бабушка, не находившая себе места от беспокойства, прислушивалась к малейшему шуму, раздававшемуся снаружи, будь то потрескивание снега, уплотнявшегося под собственной тяжестью на соломенной крыше, или жалобные стоны половиц на морозе.

— Ты ничего не слышишь, Малыш? — спрашивала старушка.

— Нет, бабушка!

И, поцарапав стекла, покрытые инеем, наш герой пытался хоть что-то рассмотреть на белоснежном дворе.

В половине первого малышка вскрикнула. Малыш подошел к крестнице, цо поскольку она даже не открыла глазенки, то он лишь слегка качнул колыбель, после чего девочка снова заснула.

Малыш уже собирался вернуться к старушке, которую не хотел оставлять одну, как вдруг какой-то шум снаружи привлек его внимание. Он прислушался. Какие-то странные звуки доносились, как ему показалось, из хлева, примыкавшего к комнате Мердока. Будто кто-то скребся у входа... Но поскольку оба помещения разделялись капитальной стеной, то он не придал особого значения шуму. Может быть, то были крысы, копошившиеся в соломенной подстилке? Окно же закрыто, так что опасаться нечего...

Открыв дверь, Малыш поспешил вернуться в зал.

— А Дженни? — спросила бабушка. — Как она?

— Заснула...

— Так посиди со мной, дорогой...

— Да, бабушка.

Склонившись к пылающему очагу, они вновь заговорили о Мартине и Мердоке, затем о Мартйне, Китти и Симе, отправившихся на их поиски.

Лишь бы ни с кем не приключилось несчастья! Эта снежные бури чреваты иногда такими ужасными катастрофами! А впрочем, смелые энергичные люди всегда найдут выход из любой ситуации. Как только они вернутся, их встретят жарко пылающий очаг и горячий грог на столе... Малышу будет достаточно подбросить вязанку хвороста в огонь...

Прошло уже два часа, как ушли Мартина и остальные, и пока ничто не предвещало их возвращения.

— Быть может, мне стоит дойти до ворот, бабушка? — предложил Малыш. — Оттуда я выйду на дорогу, чтобы дальше видеть.

— Нет... Нет!.. Нельзя, чтобы дом пустовал, — ответила бабушка, — а так оно и будет, поскольку я не могу его охранять!

Они вернулись к прерванной беседе. Однако вскоре — что уже случалось иногда — сломленная усталостью и тревогой, старушка задремала.

Как обычно, Малыш подложил ей под голову подушку, стараясь действовать совершенно бесшумно, и устроился у окна.

Освободив ото льда одно из стекол, он принялся смотреть во все глаза.

Снаружи все было белым-бело, тишина стояла как за кладбищенской оградой.

Поскольку бабушка спала, а Дженни находилась в соседней комнате, мальчик решил, что ничто не мешает ему дойти до дороги. Это любопытство, и даже не любопытство, а скорее желание посмотреть, не идет ли кто-нибудь на ферму, было вполне простительно.

Малыш тихонько отворил дверь и осторожно прикрыл ее за собой. Проваливаясь по колено в снег, он добрался до ограды.

На дороге, белоснежной, насколько хватало глаз, — никого. Никакого шума шагов с западной стороны. Следовательно, поблизости Мартины, Китти и Сима не было, поскольку до слуха Малыша не долетал лай Бёка, который слышался бы на большом расстоянии из-за сильных холодов, так как в холода звуки разносятся очень далеко.

Малыш дошел до середины проезжей части.

Вдруг снова какой-то шорох привлек его внимание, но не на дороге, а во дворе, справа от построек, со стороны хлева. На этот раз он как будто различил приглушенный вой.

Малыш замер, прислушиваясь. Сердце его бешено колотилось. Тем не менее он решительно направился к стене хлева и, повернув за угол, стал, крадучись, продвигаться вперед.

Шум по-прежнему доносился изнутри, со стороны угла, где находилась комната Мердока и Китти.

В предчувствии какого-то несчастья Малыш ползком пробирался вдоль стены.

Едва он завернул за угол, как у него вырвался крик удивление.

В этом месте слой соломы был разворошен. В известковом растворе, разрушенном временем, зияла довольно широкая дыра, ведущая в комнату, где спала Дженни.

Кто проделал эту дыру?.. Человек?.. Зверь?..

Не колеблясь, Малыш нырнул в дыру и очутился в комнате...

В тот же миг какая-то серая тень метнулась ему навстречу. Огромный зверь сбил его с ног...

Волк!

Один из тех крупных хищников с вытянутой клиновидной мордой, что рыщут стаями по ирландским просторам в эти нескончаемые зимы...

Серый разбойник прогрыз стену и пробрался внутрь дома, он схватил зубами колыбель Дженни; веревки, удерживающие ее, оборвались, и он бросился наружу, волоча люльку за собой по снегу.

Малышка зашлась криком...

Не раздумывая, Малыш выхватил нож и бросился за волком, зовя на помощь отчаянным голосом. Но кто мог бы его услышать, кто мог бы прийти на помощь? А если дикий зверь бросится на него?.. Думал ли мальчик об этом?.. Подозревал ли, что рискует жизнью?.. Нет! Он видел лишь, что малютку уносит огромный зверь...

Волк мчался быстро, поскольку колыбель, которую он тащил за веревку, почти ничего не весила. Малышу пришлось пробежать сотню шагов, прежде чем он настиг зверя. Обогнув угол фермы, хищник выскочил на дорогу и бросился в сторону Трали, когда Малыш догнал его наконец.

Волк остановился и, выпустив колыбель, бросился на мальчугана.

Не сходя с места, вытянув руку с ножом, тот ждал его, и в тот момент, когда зверь прыгнул, целясь в горло, Малыш вонзил нож в серый колючий бок. Однако волк успел укусить его за руку, и этот укус был столь болезненным, что мальчуган рухнул на снег.

К великому счастью, прежде чем Малыш потерял сознание, издалека донесся яростный лай...

Это был Бёк. Примчавшись к месту сражения, отважный пес бросился на волка и обратил его в бегство.

Почти тут же появились Мартин Маккарти и Мердок, которых Сим, Мартина и Китти встретили мили за две от фермы.

Малышка Дженни была спасена, и мать подхватила девочку на руки.

Что касается Малыша, которому Мердок перевязал рану, то его отнесли на ферму и уложили на кровать в бабушкиной комнате.

Когда мальчик пришел в себя, первое, что он произнес, открыв глаза:

— Где Дженни?..

— Она здесь, — ответила Китти, — там... живая и здоровая... и все благодаря тебе... мой храбрый мальчуган!

— Я хотел бы ее поцеловать...

И как только малышка улыбнулась в ответ на его поцелуй, наш герой закрыл глаза. 

 Глава XV. СПЛОШНЫЕ НАПАСТИ.

Рана Малыша оказалась неопасной, хотя и вызывала обильное кровотечение. Но приди фермеры несколькими мгновениями позже, и Мердок нашел бы только труп, а Китти уже не суждено было бы увидеть свое дитя.

Говорить о том, что в течение нескольких дней, которые потребовались для восстановления здоровья, Малыш был окружен самой трогательной заботой, просто излишне. Более чем когда-либо он чувствовал, что окружен семьей, он, бедный сирота, неизвестно чей и откуда взявшийся! С какой нежностью откликалось его сердце на все знаки внимания, когда он думал о счастливых днях, прожитых на ферме Кервен. А чтобы точно узнать их число, разве недостаточно было мальчику пересчитать камешки, что вручал ему ежевечерне господин Мартин? Тот, что Малыш получил после истории с волком, доставил ему особую радость. И какое счастье испытывал он, опуская свое сокровище в глиняный кувшин!

Кончился старый год, и с наступлением нового холода еще усилились. Следовало принять некоторые меры предосторожности. В окрестностях фермы были замечены многочисленные волчьи стаи, а старые стены уже не могли устоять против зубов серых разбойников. Неоднократно господину Мартину и его сыновьям приходилось отпугивать их выстрелами. То же самое происходило во всем графстве, по равнинам которого длинными зимними ночами эхом прокатывался заунывный вой.

Да! Это была одна из тех суровых зим, когда на Северную Европу, казалось, обрушились все резкие и пронизывающие вихри. Преобладали гиперборейские ветры, а какой заряд холода они несут с собой, общеизвестно. К несчастью, следовало опасаться, что этот период может затянуться сверх меры, подобно тому как затягивается период тяжелого бреда у больных горячкой. И когда больная, в данном случае земля, каменеет под действием морозов, трескается, как губы умирающего, вдруг начинает казаться, что ее плодородные свойства вот-вот навсегда исчезнут, как у тех угасших небесных светил, что бороздят просторы Вселенной.

Тревоги фермера и его близких были, следовательно, вполне понятны и объяснимы необычайными холодами. Тем не менее благодаря продаже овец господин Мартин был готов к уплате аренды и найма. Поэтому, когда под Новый год явился агент по сбору податей, он получил все сполна — чем он, казалось, был даже несколько неприятно удивлен, так как, недополучив причитающуюся сумму на большинстве ферм, он готов был приступить к процедуре лишения имущества по суду неплатежеспособных арендаторов. Но как сможет выкрутиться Мартин Маккарти на будущий год, если продолжительная зима приведет к срыву сева?

Положение усугублялось и другими напастями. Из-за понижения температуры до тридцати градусов ниже нуля в хлеву и на конюшне пали четыре лошади и пять коров. Надежно утеплить помещения, давно находившиеся в плачевном состоянии, было невозможно, и они не смогли устоять против бешеных порывов ветра. Даже птичий двор, несмотря на все возможные и невозможные меры предосторожности, понес значительный урон. Каждый день список потерь в записной книжке Малыша увеличивался. Кроме того, существовала еще и опасность лишиться крыши над головой — что ставило всю семью в критическое положение, ибо даже жилой дом не мог устоять против разгула стихии. Господин Мартин, Мердок и Сим трудились не покладая рук, штопая, латая и укрепляя его с внешней стороны. Однако всегда существовала опасность, что старые стены из смеси навоза и соломы и крыша могут рухнуть под диким порывом штормового ветра.

Случались такие дни, когда никто за целый день и носа не мог высунуть на улицу. Дорогу совсем занесло, и высота снежного покрова превышала человеческий рост. Маленькая елочка, посаженная при рождении Дженни посреди двора, полностью скрылась под снегом, виднелась лишь макушка, припорошенная инеем. Только для того, чтобы добраться до скотного двора, приходилось выкапывать траншею и расчищать ее дважды в сутки. Доставка сена из одного сарая в другой давалась ценой неимоверных усилий.

Но что было совершенно невероятно, так это то, что холода не ослабевали, хотя снег и валил не переставая. И то был не легкий пушистый снег, падавший хлопьями, а настоящий поток мелких льдинок, летящих в водовороте ветровых завихрений. Поэтому все кусты и даже деревья с обычно не опадающей листвой стояли без единого листочка.

Между берегами Кэшна образовался ледяной затор гигантских размеров. Можно сказать, что там возник настоящий айсберг, и оставалось лишь гадать, не принесет ли паводок новых несчастий, когда вся масса льда растает под лучами первого весеннего солнца. А в этом случае, как удастся господину Мартину и его сыновьям спасти надворные постройки, если река выйдет из берегов и достигнет фермы?

Как бы то ни было, в данный момент всех членов семьи одолевали другие заботы: надо было обеспечить содержание и сохранение поголовья скота. Действительно, под напором урагана соломенные крыши хлевов были разрушены и требовали срочного ремонта. От стада овец, коров и коз осталось всего ничего, да и уцелевшие животные вынуждены были провести практически на открытом воздухе несколько дней при самых страшных морозах; в результате несколько особей пало от переохлаждения. Требовалось срочно хоть как-то подлатать крыши, и сделать это предстояло при шквальном ветре. Приходилось пожертвовать частью построек, примыкавших к дороге, и пустить солому на укрепление кровли оставшихся надворных строений.

Да и сам жилой дом, в котором обитала семья Маккарти, пострадал не меньше. Однажды ночью мансарда рухнула, и занимавший ее Сим вынужден был переселиться с чердака в залу нижнего этажа. А поскольку и потолок мог обвалиться в любую минуту, предстояло поставить еще и дополнительные аварийные опоры, так как потолочные балки уже не могли выдержать тяжести обрушившегося на них снега.

Зима между тем продолжалась, и ничто не предвещало скорого конца холодов. Февраль выдался таким же суровым, как и январь. Средняя температура достигала двадцати градусов ниже нуля. Обитатели фермы чувствовали себя как потерпевшие кораблекрушение на полярном берегу, находясь в полном неведении относительно наступления конца зимы. И в довершение всех бед ледоход, возможно, грозил еще более страшными катастрофами, из-за разлива Кэшна.

Заметим, однако, что проблема питания не внушала опасения. Овощей было еще достаточно. Да и животные, погибшие от морозов, коровы и овцы, чьи туши довольно легко было сохранить во льду, создали солидный запас мяса. Кроме того, если птичий двор и понес значительные потери, то свиньи, напротив, весьма легко переносили холода, и уж они-то надолго могли обеспечить пропитание всему семейству. Что касается топлива, то достаточно было собирать под снегом ветви деревьев, сломанные ураганным ветром, чтобы сэкономить торф, запасы которого стали подходить к концу.

К счастью, здоровые и крепкие, закаленные тяжким трудом, отец и сыновья были готовы к испытаниям, неизбежным в этом суровом климате. Что касается нашего юного героя, то и он продемонстрировал удивительную жизнеспособность. Женщины, Мартина и Китти, не стоявшие в стороне от общих забот, пока тоже бодрились. Малышка Дженни, которую держали в самой теплой комнате, росла как цветок в теплице. И только бабушка сильно сдала, несмотря на заботу, которой ее окружали. Физические недуги усугублялись, кроме того, душевными переживаниями из-за неуверенности в завтрашнем дне семьи. Именно это было выше ее сил. Та же проблема была и предметом особого беспокойства всей семьи.

В апреле понемногу начала восстанавливаться нормальная температура, и столбик термометра поднялся выше нуля. Тем не менее для того, чтобы земля освободилась от ледяной корки, требовалось майское тепло. Время для посева зерновых, однако, было уже упущено. Может быть, хоть с кормовыми травами повезет? Что касается зерновых, то было ясно, что вызреть они не успеют. Поэтому возникал вопрос, не лучше ли вообще не рисковать семенами и не перенести ли все усилия на овощи, сбор которых возможен и в конце октября. Тот же спаситель — картофель — мог бы позволить земледельцам избежать ужасов голода...

Да, но в каком состоянии окажется почва после таяния снегов? Ведь она наверняка промерзла дюймов на пять-шесть. И это будет уже не рыхлая земля, а твердый гранит, который и лемех плуга едва ли возьмет.

Начало полевых работ пришлось перенести на самый конец мая. Казалось, солнце совсем обессилело, настолько медленно шло таяние снегов, а в горных районах графства оно, похоже, и вообще могло задержаться до июня.

Решение отказаться от посева зерновых и ограничиться картофелем было единодушным у всех фермеров округи. То, что творилось на ферме Кервен, происходило повсюду в районе Рокингема. Подобное положение сложилось не только в графстве Керри, но и во всех графствах Западной Ирландии, в Манстере, Коннахте и Ольстере. И только в провинции Ленстер, где почва быстрее освободилась от снежного покрова, можно было бы еще провести сев с некоторой надеждой на успех.

В результате арендаторы, выдержав столь суровые испытания, вынуждены были смириться с тем, что им предстоит тяжкая работа по подготовке полей для высадки овощей в благоприятных для их роста условиях. На ферме Кервен положение усугублялось еще тем, что там практически не осталось тягловой силы. Единственная лошадь и осел в парной запряжке — вот и все, чем крестьяне располагали для плуга, бороны или катка. Наконец, работая по двенадцать часов в сутки, семейству удалось посадить картофель на площади акров в тридцать, хотя над фермерами постоянно довлел страх, что вся их работа пойдет насмарку, если, не дай Бог, наступит ранняя зима.

Вскоре,, однако, на все горные области Ирландии обрушилось новое несчастье. В конце июня настали жаркие дни, началось массовое таяние снегов и склоны гор превратились в реки. Только провинция Манстер, располагающая разветвленной сетью мелких речушек, выдержала и это испытание. Для графства Керри это явление природы стало подлинным бедствием. В многочисленных реках начался катастрофический подъем воды, что нанесло провинции колоссальный ущерб. Большую часть пахотных земель затопило. Некоторые дома были просто снесены наводнением, а их обитатели оказались под открытым небом. Застигнутые паводком врасплох, несчастные напрасно ожидали помощи. Почти весь скот погиб, как и посевы, взращенные с таким трудом!

В графстве Керри часть Рокингема вообще исчезла в водах Кэшна. В течение двух недель в радиусе двух-трех миль окрестности фермы Кервен превратились в подобие озера, по которому носились бешеные потоки, увлекавшие за собой вырванные с корнем деревья, крыши, сорванные с соседних домов, всевозможные обломки, а также трупы животных, потери которых составили несколько сотен.

Паводок достиг навесов для скота, что повлекло за собой почти полное их разрушение. Несмотря на отчаянные усилия, домашних животных, за исключением нескольких свиней, спасти не удалось. Если жилой дом и не был снесен потоком, то тем не менее паводок добрался и до него. Подъем воды прекратился на уровне нижнего этажа, которому однажды ночью тоже грозило затопление.

И наконец окончательно добило этот несчастный край, нанеся ему самый страшный удар, то, что весь урожай картофеля был безвозвратно потерян под толщей воды.

Никогда еще семейство Маккарти не ощущало так явственно дыхание нищеты. Никогда еще будущее не рисовалось в столь мрачном свете для ирландских фермеров. Выстоять при сложившихся обстоятельствах стало просто невозможно. Само существование этих несчастных оказалось под вопросом. Когда придет время платить по счетам государству и лендлорду, что скажет господин Мартин? Что ответит?

Действительно, тяжела доля арендатора. Визит сборщика налогов или представителя лендлордов всегда означает, что большая часть прибыли переходит в их карман. Если земельные собственники обязаны платить триста тысяч фунтов за землю и шестьсот тысяч фунтов налога на бедных, то крестьянин оказывается буквально раздавлен непосильной тяжестью и других, индивидуальных, налогов, в том числе поборами на дороги, мосты, содержание полиции, тюрем, органов юстиции, общественные работы — что составляет в сумме фантастическую цифру в один миллион фунтов стерлингов только для Ирландии.

Даже в случае, если урожай был неплохим и год позволил сделать некоторые сбережения, короче, если обстоятельства были благоприятными, все равно, выдержать налоговое бремя для фермера весьма непросто, учитывая, что ему еще предстоит выплатить арендную плату. А если земля вдруг стала бесплодной, суровая зима и наводнения окончательно разорили страну, если призрак лишения имущества по суду и голода маячит на горизонте, что прикажете делать? Но ведь сборщик арендной платы не отсрочит своего визита, а после этого растают и последние сбережения... В таком положении оказался и Мартин Маккарти.

Куда подевались радостные улыбки и праздничное настроение, которые Малыш еще застал в первые дни своего пребывания на ферме? Никто уже не работал, потому что делать было нечего, и вся семья целыми днями, расставшись с последней надеждой, слонялась вокруг бабушки, которая угасала на глазах.

Следует заметить, что поток несчастий поразил большую часть районов графства. Поэтому уже с начала зимы 1881 года повсюду возникла реальная угроза «бойкотирования», то есть насилия, поставленного на службу аграрным забастовкам, с целью помешать сдаче земель внаем или их обработке — неэффективные меры, ведущие к разорению как фермера, так и земельного собственника. Это отнюдь не те способы, с помощью которых Ирландия может освободиться от поборов, присущих феодальному строю. Таким образом нельзя ни добиться переуступки земли арендаторам по принципу справедливости, ни уничтожить вообще крупные поместья.

Тем не менее в церковных приходах, пораженных столькими несчастьями и нищетой, волнения усиливались. В первую очередь в графстве Керри это ознаменовалось частыми митингами и дерзкими выступлениями сторонников автономии, исколесивших все графство из конца в конец и размахивавших знаменем земельной лиги. В прошлом году господин Парнелл уже прошел по трем округам.

К великому ужасу жены и матери, Мердок очертя голову бросился в эту круговерть. Ни голод, ни холод не могли его остановить. Он обходил поселок за поселком, с тем чтобы добиться общего согласия по поводу отказа от внесения арендной платы и принятия мер против сдачи земли внаем после лишения фермеров имущества по суду. Напрасно господин Мартин и Сим пытались его удержать. К тому же, разве они сами не одобряли его действий, тем более что все их старания привели лишь к крайней нужде и они уже предчувствовали, что их вот-вот выдворят с фермы Кервен, на которой они жили и трудились так долго всей семьей?

Однако администрация, прекрасно понимая, как легко вызвать недовольство фермеров после столь голодного года, приняла меры предосторожности. Лорд-наместник поспешил отдать соответствующие распоряжения на случай возможного выступления националистов. Целые бригады конной полиции рассеялись по сельским районам с целью оказания помощи судебным исполнителям и полицейским. Они были также обязаны, в случае нужды, разгонять митинги силой и арестовывать самых ярых фанатиков, взятых на заметку ирландской полицией. Естественно, Мердок вскоре оказался бы в их числе, если этого уже не случилось. Но что могли поделать ирландцы против системы, опиравшейся на тридцать тысяч солдат регулярной — прекрасное слово! — армии, стоявшей в Ирландии?

Можно себе представить тот ужас, в котором постоянно пребывала семья Маккарти! Едва заслышав шаги на дороге, Мартина и Китти смертельно бледнели. Бабушка поднимала голову и через секунду снова бессильно роняла на грудь. А может быть, то были полицейские, направлявшиеся на ферму, чтобы арестовать Мердока, а возможно, увести вместе с ним отца и брата?..

Мартин неоднократно умолял старшего сына каким-либо образом избежать преследований, коим подвергались главари аграрной лиги. Ведь многочисленные аресты уже имели место в городах: они будут произведены и в сельских районах. Но где бы Мердок мог спрятаться? Попытаться укрыться в пещерах на побережье или в лесной глуши? Зимой, при ирландских морозах, об этом нечего было и думать. К тому же Мердок не хотел разлучаться с женой и ребенком, и, даже если бы он нашел безопасное место где-нибудь в северных графствах, где полицейский надзор менее строг, у него все равно не было денег, чтобы перевезти туда Китти и обеспечить ей и малышке сносное существование. Хотя касса националистического движения и насчитывала два миллиона, этого, однако, было явно недостаточно, чтобы поднять открытое восстание против лендлордов.

Итак, Мердок оставался на ферме, готовый в любую минуту скрыться, как только констебли заявятся с обыском. Поэтому-то за дорогой и велось постоянное наблюдение. Малыш и Бёк обходили окрестности. Никто не смог бы приблизиться незамеченным к ферме ближе, чем на полмили.

Но у Мердока была и еще одна причина для беспокойства: предстоящий новогодний визит сборщика арендной платы.

До последнего времени Мартин Маккарти всегда был в состоянии расплатиться за счет продуктов своего хозяйства и некоторых сбережений, сделанных в предыдущие годы. И только один-два раза ему пришлось просить о небольшой отсрочке для того, чтобы набрать требуемую сумму. Но где было взять деньги сегодня и что бы он мог продать, если ничего не осталось -- ни скота, погибшего зимой, ни накоплений, съеденных налогами?

Следует помнить, что владельцем всей рокингемской округи был английский лорд, ни разу так и не побывавший в Ирландии. Даже если допустить, что его милость питал добрые чувства к своим арендаторам, он их знать не знал и никогда ими не интересовался, поэтому взывать о помощи было бесполезно. Что касается управляющего, то им был Джон Элдон, живший в Дублине. Его отношения с фермерами носили эпизодический характер, а всю заботу о своевременном сборе арендной платы он возложил на агента.

Этого агента, что наведывался раз в год к Маккарти, звали Харберт. Суровый и даже жестокий, слишком привыкший к виду крестьянской нужды, чтобы принимать ее близко к сердцу, он представлял собой разновидность полицейского, тип человека «хватай и не пущай», этакого непробиваемого служаки, чье сердце было глухо к любым мольбам. Занимаясь своим ремеслом, он не знал ни жалости, ни пощады. И многие фермеры уже испытали на собственной шкуре, что означают визиты этого монстра — семьи, выгнанные без зазрения совести под открытое небо из жалких лачуг, решительный отказ в малейшей отсрочке выплат, даже если такая мера действительно могла спасти положение. Получив формальный приказ, этот человек, казалось, испытывал удовольствие от его исполнения в полном объеме. Увы! Разве Ирландия не оставалась страной, где еще совсем недавно бытовал омерзительный принцип: «Убить ирландца — не значит нарушить закон!».

Поэтому беспокойство, охватившее обитателей фермы Кервен, достигло предела. Визита Харберта ожидали со дня на день. В последнюю неделю декабря он обычно совершал объезд рокингемской округи.

Утром двадцать девятого декабря Малыш, заметивший агента первым, примчался со всех ног предупредить всю семью, собравшуюся в зале нижнего этажа.

Здесь собрались все: отец, мать, сыновья, бабушка... Даже малютка Дженни, которую Китти держала на коленях.

Управляющий толкнул калитку, уверенным шагом — с видом хозяина — пересек двор, открыл дверь в зал и, даже не потрудившись снять шляпу, не произнеся ни слова приветствия, уселся на один из стульев около стола, достал из кожаной сумки бумаги и жестко произнес:

— За прошедший год мне следует сто фунтов, Маккарти. Вы согласны, надеюсь?..

— Да, господин Харберт, — ответил фермер, и голос его слегка дрогнул. — Именно сто фунтов... Но я хотел бы попросить вас об отсрочке... Вы мне несколько раз шли навстречу...

— Отсрочка... отсрочка!.. — воскликнул Харберт. — Что все это значит?.. Именно эти слова только и слышу на каждой ферме!.. Так что же, по-вашему, с вашими отсрочками господин Элдон и отправится к лорду Рокингему?..

— Год выдался тяжелым для всех, господин Харберт, и можете мне поверить, у нас нет сбережений...

— Это меня не устраивает, Маккарти, я не могу дать вам отсрочку.

Малыш, забившись в темный угол, скрестив руки, слушал разговор с широко открытыми глазами.

— Но, послушайте, господин Харберт, — продолжал фермер, — проявите же сострадание к несчастным... Речь ведь идет лишь о том, чтобы дать нам чуть-чуть времени... Прошла уже половина зимы, и она не была суровой... В будущем году мы все наверстаем...

— Вы будете платить или нет, Маккарти?

— Мы бы очень хотели заплатить, господин Харберт... но послушайте... уверяю вас, в данный момент это невозможно...

— Невозможно! — воскликнул управляющий. — Так достаньте деньги, продав что-нибудь...

— Мы так и сделали, а все, что у нас оставалось, унесло наводнением... Нам бы не выручить сейчас и ста шиллингов[145] за все движимое имущество.

— И сейчас, когда вы не можете даже начать пахоту, — воскликнул управляющий, — вы рассчитываете на будущий урожай, чтобы погасить долг?.. О чем вы говорите! Вы что, издеваетесь надо мной, Маккарти?

— Нет, господин Харберт, упаси меня Бог, но, ради всего святого, не лишайте нас последней надежды!

Мердок с братом, застывшие в молчании, едва сдерживали возмущение, видя, как отец пресмыкается перед мерзким типом.

В этот момент бабушка, с трудом выпрямившись в своем кресле, сказала твердым голосом:

— Господин Харберт, мне семьдесят семь лет, и все эти годы я провела на ферме, которой управлял еще мой отец, до моего мужа и сына. И мы всегда аккуратно вносили арендную плату. И вот теперь, когда мы впервые просим немного подождать, — я никогда не поверю, чтобы лорд Рокингем захотел вдруг нас отсюда выгнать...

— Речь не идет о лорде Рокингеме! — резко возразил Харберт. — Да он даже не подозревает о вашем существовании. А вот господин Джон Элдон вас прекрасно знает... Он дал мне официальный приказ, и если вы не заплатите, то расстанетесь с Кервеном...

— Расстаться с Кервеном! — воскликнула Мартина, смертельно побледнев.

— В недельный срок!

— И куда же мы денемся!

— Куда угодно! Меня-то уж это вовсе не касается!

Много уже повидал Малыш печальных сцен, сам испытал крайнюю нужду, но ему казалось, что ничего подобного он еще не переживал. Здесь не было ни слез, ни стенаний, но от этого вся сцена была еще более ужасной.

Тем временем Харберт встал, с намерением спрятать бумаги в сумку.

— Спрашиваю в последний раз, вы намерены платить? — спросил он.

— Но чем?..

Тут в разговор вмешался Мердок. В вопросе, в звенящем от волнения голосе слышался вызов.

— Да-да!.. Чем прикажете платить?.. — повторил он медленно и пошел на агента.

Харберт знал Мердока уже давно. Агенту было известно, что тот был одним из наиболее активных сторонников лиги, выступающей против лендлордов, и ему, конечно, пришла в голову мысль воспользоваться случаем, чтобы упрятать строптивца в тюрьму. Поэтому, отнюдь не пытаясь успокоить Мердока, он ответил с насмешливым видом, пожав плечами, словно желал спровоцировать гордого бедняка:

— Чем платить, спрашиваете вы?.. Где и как раздобыть денег? Ну, уж во всяком случае, не бегая по митингам, не впутываясь во всякие истории и не бойкотируя землевладельцев... А работая, я думаю...

— Работая? — повторил Мердок, вытягивая задубевшие руки. — Так, значит, эти руки не трудились?.. А мой отец, братья, моя мать, стало быть, столько лет просидели на этой ферме без дела?.. Господин Харберт, не говорите подобных вещей, я не могу этого слышать.

И Мердок закончил фразу жестом, заставившим агента невольно попятиться. А затем Мердок дал выход гневу, накопившемуся в его душе за долгие годы социальной несправедливости, и выразил он его в очень красочных и энергичных выражениях, столь свойственных ирландскому языку — тому языку, о котором можно сказать: «Когда вы будете защищать собственную жизнь, то делайте это по-ирландски!» А сейчас Мердок при помощи страшных обвинений пытался защитить свою собственную жизнь и жизнь своих близких.

Затем, облегчив таким образом сердце, он сел в сторонке.

Сим чувствовал, что негодование клокочет в душе брата, как огонь в горниле.

Мартин Маккарти, опустив голову, не решался нарушить тягостное молчание, воцарившееся в доме после гневных слов Мердока.

Харберт продолжал взирать на несчастных со смешанным чувством презрения и высокомерия.

Наконец Мартина встала и обратилась к агенту.

— Господин управляющий, — сказала она, — теперь я умоляю вас... прошу об отсрочке... Это позволит нам заплатить... всего несколько месяцев... мы будем трудиться не покладая рук... даже если нам придется умереть в поле!.. Молю вас... прошу вас на коленях... ради всего святого!..

И несчастная опустилась на колени перед этим страшным существом, один вид которого был для нее оскорбителен.

— Хватит, матушка!.. Довольно... слишком... слишком унизительно! — воскликнул Мердок, поднимая мать с колен. — Мольбы здесь не помогут!

— Нет, — ответил Харберт, — и я не буду тратить лишних слов! Деньги... деньги на стол сейчас же, или через неделю вас выкинут!

— Через неделю, пусть! — вскричал Мердок. — Но сначала я сам выброшу вас за дверь дома, где мы пока еще хозяева!

И, подбежав к агенту, он схватил мерзавца за шиворот и вышвырнул во двор.

— Что ты наделал, сынок... Что ты наделал? — воскликнула Мартина, а все остальные понуро повесили головы.

— Я сделал то, что должен был бы сделать каждый ирландец, — ответил Мердок, — а точнее, выбросить из Ирландии всех лордов, как я выкинул их агента с этой фермы!

 Глава XVI. ИЗГНАНИЕ.

Вот в каком плачевном положении оказалось семейство Маккарти в начале 1882 года. Малышу только что исполнилось десять лет. Короткая жизнь, если ее оценивать прожитым временем, но весьма длинная по насыщенности событиями. Из всех этих десяти лет было только три счастливых года — те, что он провел на ферме.

И вот нищета, которую Малыш так хорошо познал когда-то, обрушилась на тех, кто был ему дороже всех на свете, на семью, ставшую его собственной. Внезапное несчастье могло в любую минуту безжалостно разорвать узы, связывавшие братьев, родителей и детей. Они будут вынуждены расстаться, рассеяться по стране и — как знать — даже покинуть Ирландию, поскольку жить на родном острове им становилось невозможно. Разве за последние несколько лет три с половиной миллиона фермеров не были лишены имущества по суду, и почему, собственно, то, что случилось со множеством людей в этой стране, должно миновать именно их?

Да сжалится Господь над несчастной Ирландией! Голод здесь как эпидемия, как война, опустошающая ее. Тот же бич и те же последствия.

В этой связи приходит на память зима 1740/41 года, когда нашли свою смерть столько голодных, и еще более страшный 1847 год, «черный год», уменьшивший число жителей острова почти на пятьсот тысяч человек.

В неурожайные годы пустеют целые деревни. Двери ферм распахнуты настежь — там никого нет. Арендаторы самым безжалостным образом изгнаны из родных домов. Сельскохозяйственное производство буквально подкошено под корень. Если бы все объяснялось только неурожаем зерновых, овса, ржи, то было бы еще полбеды и можно было бы надеяться на будущий урожай. Но если суровая и затяжная зима погубила картофель, сельскому жителю остается лишь, бросив все, податься в город и пристроиться в одном из «work-houses», работных домов, если, конечно, он не решит вообще эмигрировать из страны. В этом году значительное число фермеров избрало именно такой путь. Многие покорно смирились с судьбой. Из-за подобных бедствий в некоторых графствах население резко сократилось. В былые времена Ирландия насчитывала, кажется, двенадцать миллионов жителей, а сегодня только в Соединенных Штатах Америки — шесть-семь миллионов колонистов ирландского происхождения.

Итак, эмиграция. Не такая ли судьба была уготована и семье Маккарти? Да, и ехать нужно было не откладывая. Ни взаимные обвинения сторонников аграрной лиги, ни митинги, в которых участвовал Мердок, не могли изменить сложившегося положения. Ресурсы «poor-board»[146] были недостаточны для оказания помощи такому количеству пострадавших. Касса, пополнявшаяся за счет ассоциации гомруля, мгновенно опустела. Что касается восстания против землевладельцев и последовавших за этим грабежей, то вице-король Ирландии решил подавить их силой. Об этом можно было судить по огромному количеству агентов, наводнивших «подозрительные» графства, то есть самые пострадавшие и нищие.

Поэтому правильнее было бы для Мердока принять необходимые меры предосторожности, но он решительно отказался бежать. Доведенный до отчаяния, сгорая от неистребимой ненависти к угнетателям, он совсем потерял голову, сыпал угрозами направо и налево и подбивал крестьян на бунт. Отец и брат, увлеченные его примером, ввязались в дело подготовки восстания вслед за Мердоком. Уже ничто не могло их удержать. Малыш, опасаясь появления полиции, целыми днями вел наблюдение в окрестностях фермы.

Тем временем проживали уже последние крохи. Часть мебели была продана, дабы раздобыть хоть немного денег. А ведь до конца зимы предстояло протянуть еще несколько долгих месяцев!.. Как же дожить до теплых времен и чего ждать от этого года, который казался загубленным?..

К заботам о настоящем и будущем прибавилось беспокойство по поводу состояния здоровья бабушки. Бедная старушка угасала на глазах. Сломленная ударами судьбы, она медленно сходила в могилу. Она уже не выходила из своей комнаты и даже не вставала. Чаще других около нее оставался Малыш. Она любила смотреть на него, когда он, со своей крестницей Дженни на руках, которой исполнилось два с половиной года, сидел рядом. Девочка улыбалась поистине ангельской улыбкой. Иногда бабушка брала малышку и улыбалась ей в ответ... И что за печальные мысли приходили ей в голову, когда старушка задумывалась о будущем правнучки! Тогда она обращалась к Малышу:

— Ты ее очень любишь, ведь так?..

— Да, бабушка.

— Ты ее никогда не оставишь?..

— Никогда... никогда!

— Господь позаботится, чтобы она была счастливее нас!.. Это твоя крестница, не забывай!.. Ты уже будешь почти взрослым, а она все еще останется маленькой девочкой!.. Крестный отец — это как второй отец... И если она лишится родителей...

— Нет, бабушка, — отвечал Малыш, — и не думайте об этом!.. Несчастье не может быть вечным. Вот пройдет несколько месяцев... Вы поправитесь, и мы снова увидим вас в вашем любимом кресле, как и прежде, а рядом будет играть Дженни...

Говоря это, Малыш чувствовал, как сжимается его сердце и слезы застилают глаза, так как он прекрасно понимал, что бабушка больна, очень больна. И тем не менее он сдерживался — в ее присутствии, по крайней мере. А если и давал волю слезам, то где-нибудь в укромном месте, где его никто не видел. И кроме того, он постоянно боялся, что вот-вот вдруг явится управляющий Харберт с полицейскими, чтобы лишить всю семью крыши над головой.

В первую неделю января состояние здоровья старушки резко ухудшилось. С ней случилось несколько обмороков подряд, причем один из них был весьма продолжительным. Можно было подумать, что конец близок.

Шестого января приехал врач, один из тех практикующих врачей из Трали, что отличаются сердоболием и не отказывают в услугах беднякам, зная, что те не могут оплатить визит. Он сделал объезд разоренной округи верхом, как в добрые старые времена. Когда врач проезжал по дороге, его увидел Малыш, который уже встречал его раньше в главном городке графства, и попросил зайти на ферму. Закончив осмотр, врач объявил, что лишения, вкупе с преклонным возрастом и огорчениями, выпавшими на долю умирающей, делали ее кончину неизбежной.

Скрыть печальную новость от семьи не представлялось возможным. Бабушке суждено было прожить не месяцы и даже не недели: речь шла о нескольких днях. Она не теряла памяти и должна была сохранить ее до конца. И такая жизненная сила таилась в этом хрупком создании с обликом крестьянки, такая невосприимчивость к жизненным лишениям, такое неприятие смерти, что борьба с ней должна была неминуемо сопровождаться долгой и ужасной агонией.

Прежде чем покинуть ферму, врач выписал рецепт на микстуру, дабы облегчить последние мгновения умирающей. Затем он уехал, посеяв отчаяние в доме, куда его привело сострадание.

Отправиться в Трали, заказать микстуру, привезти ее на ферму — на все это могло понадобиться целых двадцать четыре часа... Да, но чем заплатить за лекарство?.. После уплаты налогов семья кое-как перебивалась на овощах, еще оставшихся на ферме, ничего не покупая на стороне. В доме не нашлось бы и шиллинга. И продать абсолютно нечего, ни из мебели, ни из одежды... Это было уже то, что назьюается крайней нуждой.

И тут Малыш вспомнил! У него же осталась еще та гинея, которую мисс Анна Вестон дала ему в театра Лимерика. Не более, чем прихоть взбалмошной актрисы; но он-то принимал всерьез роль Сиба и считал, что честно заработал эти деньги. Поэтому он так тщательно спрятал монету в своей кассе, то бишь в глиняном горшке, где лежали его бесценные камешки... И разве он мог даже помыслить, что в такое-то время они когда-нибудь будут обменены на пенсы и шиллинги?

На ферме никто и не подозревал, что у Малыша есть золотая монета, и тут ему пришла в голову мысль купить на нее микстуру для бабушки. Быть может, это облегчит ее страдания, а то и продлит жизнь и, как знать, вдруг старушка пойдет на поправку?.. Малыш всегда надеялся на лучшее, даже когда надеяться уже было не на что.

Решив осуществить свой замысел, Малыш пришел к выводу, что лучше это сделать втайне ото всех. В конце концов, он мог ведь истратить свои деньги как заблагорассудится. Однако нельзя было терять ни минуты. Поэтому, чтобы остаться незамеченным, он решил пойти в город ночью. О том, что придется проделать добрых двенадцать миль до Трали да столько же обратно (а это совсем не легкий путь для ребенка), он даже не задумывался. Что касается его отсутствия, которое должно было бы продлиться целый день, то Малыш считал, что его вряд ли хватятся, поскольку все время, кроме того, что он проводил с бабушкой, он находился в основном вне фермы, наблюдая за окрестностями и дорогой в радиусе одной-двух миль, дабы предупредить о появлении управляющего с полицейскими, пришедших, чтобы выгнать всю семью под открытое небо, или констебля в окружении агентов, явившихся с целью арестовать Мердока.

На следующий день, седьмого января, в два часа ночи Малыш выскользнул из комнаты, не преминув перед уходом поцеловать спящую старушку и не разбудить ее. Затем он пересек зал, бесшумно открыл входную дверь, приласкал Бёка, кинувшегося ему навстречу и, казалось, говорившего: «Ты меня не возьмешь с собой?» Нет, Бёка Малыш хотел оставить на ферме. Во время его отсутствия пес мог предупредить о приближении любого незнакомого человека. Наконец он пересек двор, открыл калитку и очутился один на дороге в Трали. В первые январские дни, три недели спустя после солнцестояния, на этой широте, расположенной между пятьдесят второй и пятьдесят третьей параллелями, солнце достаточно поздно появляется на юго-западной части горизонта. В семь часов утра горы лишь слегка начинают розоветь под первыми лучами зари. Следовательно, часть пути Малышу предстояло проделать в кромешной тьме, но это его не пугало.

Ночь стояла ясная и морозная, хотя термометр и показывал всего лишь около двенадцати градусов ниже нуля. Тысячи звезд мерцали на ночном небосклоне. Дорога, как будто покрытая белым ковром, терялась где-то вдали, словно освещенная мерцанием снежинок. Шаги отдавались в тишине гулким эхом.

Выйдя с фермы в два часа ночи, Малыш рассчитывал вернуться домой засветло. Согласно произведенным им расчетам, занесенным в его гроссбух, он должен был бы прийти в Трали часам к восьми. Преодолеть двенадцать миль за шесть часов было вполне по силам ребенку, привычному к быстрой ходьбе. В Трали он предполагал недолго отдохнуть, перекусив куском хлеба с сыром и выпив пинту пива в какой-нибудь пивной, по цене два-три пенса за кружку. Затем, получив микстуру, он часиков в десять пустится в обратный путь, с тем чтобы вернуться домой после полудня.

Этот план, прекрасно рассчитанный, должен был соблюдаться неукоснительно, если, конечно, не возникнут непредвиденные обстоятельства. Дорога была прекрасная, и погода благоприятствовала быстрой ходьбе. К счастью, с наступлением холодов ветры утихли, снегопад тоже прекратился.

Действительно, при западном ветре, под резкими порывами метели Малыш не смог бы идти против ветра. Итак, обстоятельства ему благоприятствовали, и он благодарил за это Провидение.

Если Малыш чего и побаивался чуть-чуть, так только нежелательных встреч — скажем, с волчьей стаей. Да, в такой встрече таилась действительно серьезная опасность. Хотя зима и не была чрезмерно суровой, но тоскливый волчий вой постоянно оглашал лес и долины графства. Конечно, сердечко Малыша тревожно сжималось, когда он оказался один в чистом поле, посреди бесконечной пустынной дороги, по обеим сторонам которой темнели уродливые скелеты заиндевевших деревьев.

Довольно ходко, не позволив себе и минуты передышки, наш герой преодолел первые шесть миль за два часа.

Вдалеке, на колокольне в Силтоне пробило четыре часа утра. Ночная мгла, еще совершенно непроглядная на западе, начала на востоке постепенно окрашиваться в легкие розоватые оттенки, и поздние звезды бледнели, теряя свой блеск. До появления первых солнечных лучей оставалось еще часа три.

Малыш вдруг почувствовал, что пора сделать привал минут на десять. Он уселся на какой-то пенек и, достав из кармана большую картофелину, испеченную в золе, с жадностью набросился на еду. На этом запасе он должен был продержаться до Трали. В четыре с четвертью он вновь пустился в путь.

Следует добавить, что Малыш не боялся заблудиться. Дорогу, ведущую от фермы Кервен до главного городка графства, он знал прекрасно, поскольку частенько ездил по ней в двуколке, когда Мартин Маккарти брал его с собой на рынок. Хорошие были времена, действительно счастливые... но как далеки они теперь!

Дорога была по-прежнему пустынна. Ни одного пешехода, — но не это заботило Малыша, — не было и ни одной повозки в сторону Трали, в которой ему, быть может, и нашлось бы местечко, а, следовательно, он бы не так устал. Увы, приходилось рассчитывать только на свои детские, маленькие ноги, — к счастью, довольно крепкие.

Наконец были пройдены еще четыре мили, быть может, не так споро, как первые шесть, но все же оставалось преодолеть всего только две мили.

Половина восьмого. На горизонте с западной стороны только что погасли последние звезды. Печальная заря Северного полушария освещала небо рассеянным светом, ожидая, пока солнце пробьется сквозь снежную дымку нижних атмосферных слоев. Взгляд уже мог охватить более широкую перспективу.

В этот момент там, где дорога шла на подъем, со стороны Трали показалась какая-то довольно большая группа людей.

Первой мыслью Малыша было спрятаться, но что, собственно, люди могли сделать ребенку, бредущему по дороге? Однако инстинктивно, не раздумывая дольше, чем следовало, он бросился за ближайший куст, откуда мог наблюдать за приближающейся группой.

Это были полицейские агенты, что-то около десятка, с констеблем во главе. С тех пор как в стране был введен надзор, такие команды стали не редкостью на территории графства.

Поэтому подобная встреча не должна была бы удивить Малыша. Но тем не менее у него вырвался крик удивления, когда он узнал в группе агента Харберта в сопровождении двух-трех агентов, занимавшихся выселением фермеров.

Какое тяжкое предчувствие тугим обручем сжало его сердце? Шел ли Харберт со своими людьми на ферму Кервен? А вся эта свора полицейских, не направлялась ли она туда с целью задержать Мердока?

Малыш даже не хотел думать об этом. Как только группа удалилась, он выбежал на дорогу и со всех ног помчался дальше, так что уже в половине девятого достиг окраины Трали.

Первым делом он отправился в аптеку и заказал выписанную микстуру. Он подал аптекарю золотую монету — все свое состояние, и тот разменял гинею. А поскольку микстура оказалась очень дорогой, то сдача составила всего что-то около пятнадцати шиллингов[147]. Но это был не тот случай, чтобы торговаться, не так ли?..

Малыш и не помышлял об экономии, раз речь шла о бабушке. Зато он решил сэкономить на завтраке. Вместо сыра и пива он довольствовался большим ломтем хлеба, который и умял за милую душу, и кусочком льда, которым он завершил трапезу, предварительно подержав его за щекой. Было чуть больше десяти часов, когда Малыш покинул Трали и отправился в обратный путь.

В любое другое время в этот час на сельских дорогах обычно царило некоторое оживление: можно было встретить и двуколки, и «jaunting-cars» с людьми или товарами, направляющимися в разные районы графства. Здесь можно было почувствовать биение пульса коммерческой и деловой жизни. Увы! Неурожайный год, голод и крайняя нищета, последовавшая за этим, привели к тому, что провинция обезлюдела. Боже мой, сколько крестьян были вынуждены покинуть страну, в которой не могли больше жить! Даже в обычные годы число ирландцев, покидающих ежегодно родину и отправляющихся в Новый Свет, Австралию и Южную Африку в поисках уголка земли, где они могли бы обосноваться, не боясь голода, разве не исчисляется сотней тысяч? И разве не процветают компании, занимающиеся перевозкой эмигрантов, по цене два фунта стерлингов за душу, к берегам Южной Америки?

Однако в этом году графства Западной Ирландии обезлюдели особенно сильно, и казалось, что дороги, когда-то столь оживленные, обслуживают голую пустыню или, что, увы, еще более печально, опустошенную страну...

Малыш шел быстрым шагом. Он старался не замечать усталости и шел как заведенный. Само собой разумеется, что догнать полицейскую команду, обогнавшую его на два-три часа, он просто не мог. Однако следы, оставленные на снегу констеблем и его людьми, а также Харбертом и его агентами, говорили о том, что все они направлялись на ферму. Вот еще одно обстоятельство, заставлявшее нашего мальчугана ускорять шаг, хотя после столь длинного пути ноги у него просто подкашивались. Он отказался даже от короткой передышки. Все шел, шел не сбавляя шага. К двум часам дня он был уже не более чем в двух милях от фермы Кервен. Через полчаса показались строения среди обширной долины, где все скрывалось под снежным покрывалом.

Что поразило Малыша с первого взгляда, так это то, что в воздухе не было заметно никакого дымка, хотя топлива для очага в большом зале было вдоволь.

И откуда такое ощущение заброшенности и покинутости?

Малыш прибавил шагу, а затем, собрав все силы, побежал. Падая и поднимаясь, он добрался наконец до калитки, ведущей во двор...

Какое зрелище! Ограда сломана! На дворе следы множества ног. От построек, хлевов, навесов остались лишь стены. Соломенные крыши сорваны. Не осталось ни одной двери, ни одной оконной рамы. Неужели это сделано нарочно? Неужели полицейские стремились к тому, чтобы сделать дом непригодным для жилья, неужто они хотели лишить семью последнего пристанища?.. Неужели это опустошение было делом человеческих рук?..

Малыш замер как вкопанный. Ужас овладел им. Он не мог решиться войти во двор... не мог заставить себя подойти к дому...

Наконец он решился. Если фермер или один из его сыновей были еще там, в этом следовало убедиться.

Малыш приблизился к двери. Позвал...

Ни звука в ответ.

Тогда он сел на порог и горько заплакал.

Вот что произошло во время его отсутствия.

Увы, далеко не редкостью для ирландских графств были сцены изгнания, ужасные сцены, результатом которых были не только опустевшие фермы, но и целые деревни, обезлюдевшие, покинутые жителями. Но что же сталось с несчастными изгнанными из жилищ, где они родились, провели всю жизнь и где надеялись умереть? Быть может, они хотели бы вернуться к родному очагу, взломать заколоченные двери и найти там пристанище, которого не смогли отыскать на стороне?..

Так вот! Способ помешать возвращению бедняг был прост! Следовало сделать дом непригодным для жилья, вот и все. Ставится «battering-ram»[148]. Это устройство представляет собой балку, подвешенную на цепи между трех стоек. Подобным тараном можно разрушить все что угодно. Дом лишается крыши, очаг разрушается, труба сносится. Выбиваются двери, окна, остаются лишь голые стены... И как только остается один голый остов, открытый всем ветрам, дождям и метелям, лендлорд и его подручные радостно потирают руки: они уверены, что семья уже сюда не вернется!

После подобных изгнаний, ставших столь частыми, что приобрели характер обыденности, стоит ли удивляться тому сгустку ненависти, что образовался в сердцах ирландских крестьян!

А здесь, в Кервене, изгнание сопровождалось еще более жуткими сценами.

Действительно, к бесчеловечному акту примешивалась еще и личная ненависть. Харберт, выброшенный Мердоком за дверь, не довольствовался изгнанием семьи за задержку арендной платы, но, зная, что Мердок находится в розыске, выдал его полиции, и констебли получили приказ арестовать его.

Для начала господин Мартин, его жена и дети были вышвырнуты за дверь, в то время как полицейские опустошали дом. Они не пощадили даже старушку. Бедняжку вытащили из постели и швырнули в грязь посреди двора, но она нашла в себе силы приподняться и проклясть своих убийц и в их лице всех палачей Ирландии; после чего рухнула мертвой там, где ее оставили.

В этот момент Мердок, который вполне мог бы спастись бегством, бросился на непрошеных гостей. Вне себя от ярости, он схватился за топор... Его отец и брат также бросились на защиту семьи. Но агентов и констеблей было больше, и сила осталась на стороне закона, если так можно назвать подобное преступление против всего справедливого и человечного.

Сопротивление агентам полиции носило открытый характер, поэтому не только Мердок, но и господин Мартин и Сим были арестованы. А раз так, то, вопреки тому, что начиная с 1870 года изгнание фермеров не могло быть произведено без выплаты возмещения ущерба, воспользоваться преимуществами закона несчастным не довелось.

Совершить христианское погребение усопшей на ферме было невозможно, нужно было доставить тело на кладбище. Оба внука положили бабушку на носилки и понесли, сопровождаемые господином Мартином, Мартиной, Китти, державшей ребенка на руках, в окружении констеблей. Печальный кортеж направился по дороге в Лимерик. Можно ли вообразить себе нечто более печальное, более душераздирающее, чем вид семьи, бредущей по дороге в окружении полицейских с телом несчастной умершей старушки?..

Наконец Малыш сбросил с себя оцепенение и принялся обегать все пустые комнаты, где валялись обломки мебели и звал... звал... никого... ни звука в ответ!

Вот каким нашел он дом, в котором прошли единственные счастливые годы его жизни... дом, к которому он был привязан множеством невидимых нитей, только что оборванных почти на его глазах страшной катастрофой!

Тут Малыш вспомнил о своем сокровище, о камешках, отмечавших число дней его пребывания на ферме Кервен. Он принялся искать горшок, куда их складывал, и нашел его абсолютно целым, в каком-то углу.

Ах! Камешки, камешки... Малыш присел на порог и принялся их пересчитывать: всего оказалось тысяча пятьсот сорок камешков.

Это равнялось четырем годам и восьмидесяти дням — с двадцатого октября 1877 года по седьмое января 1882 года, — прожитым на ферме.

А теперь... теперь он был вынужден ее покинуть: следовало попытаться соединиться с семьей, ставшей его собственной.

Но прежде чем уйти, Малыш соорудил что-то вроде свертка из белья, которое он нашел в глубине наполовину раз6*ггого ящика. Вернувшись во двор, под корнями елки, посаженной в день рождения крестницы, он выкопал яму и положил в нее глиняный горшок с бесценными камешками...

Затем, бросив прощальный взгляд на разрушенный дом, Малыш решительно зашагал по дороге, на которую уже опускались вечерние сумерки.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ПОСЛЕДНИЕ ЗЛОКЛЮЧЕНИЯ. 

 Глава I. ГОСПОДА.

С надменно-скучающим видом перебрав бумаги и газеты, разбросанные на столе в кабинете, лорд Пайборн ощупал сначала карманы золотисто-желтого плюшевого халата, а затем проделал это и с серым сюртуком, висевшим на спинке кресла. Задумчиво оглядев кабинет, он слегка сдвинул брови, что придало лицу лорда еще большую значительность.

Обычно таким аристократическим образом, не меняя выражения лица, его милость выражал высшую степень неудовольствия.

Легкий наклон туловища свидетельствовал о том, что лорд Пайборн уже собрался было заглянуть под стол, покрытый свисавшей до полу ковровой скатертью с тяжелой бахромой, но, вовремя остановившись, не меняя высокомерного выражения лица, нажал на кнопку звонка на углу камина.

Почти мгновенно на пороге комнаты вырос и застыл лакей Джон.

— Посмотрите, не упал ли под стол мой бумажник, — произнес лорд Пайборн.

Джон нагнулся, приподнял тяжелую скатерть и тут же выпрямился, разводя руками.

Бумажника его милости там не оказалось.

Лорд Пайборн снова сдвинул брови.

— Где леди Пайборн? — спросил он.

— В своих покоях, — ответил лакей.

— А граф Эштон?

— Прогуливается в парке.

— Передайте мой поклон ее милости леди Пайборн и скажите, что я хотел бы иметь честь переговорить с ней как можно скорее.

Джон повернулся всем корпусом — получив приказание, хорошо вышколенный слуга не должен терять времени на поклоны — и вышел из кабинета механически четким шагом, именно так, как и положено отправляться выполнять приказ хозяина.

Лорду Пайборну было пятьдесят лет, но к ним следовало бы прибавить несколько веков его знатного рода, никогда и ничем не запятнавшего своей чести. Влиятельный член верхней палаты, он искренне сожалел о былых привилегиях феодальной знати, о временах родовых уделов, рент, «белых» поместий и усадеб, когда его предки сами чинили суд и расправу, а все без исключения преданные крестьяне оказывали им всяческие почести. Всех, кто не мог похвастаться такой же древней родословной или столь же высоким происхождением, он мысленно относил к простолюдинам, холопам и мужланам. Сам он — маркиз, его сын — граф, а всех этих баронетов, рыцарей и прочих людишек низших званий не следовало, по его мнению, пускать дальше прихожей истинных аристократов. Высокий, худой, с гладко выбритым лицом, со взглядом, потускневшим от постоянного презрительного выражения, привыкший высокомерно цедить слова, лорд Пайборн являл собой образец высокородной знати, как бы застывшей на пергаменте дворянских грамот. Подобный тип вымирает, к счастью, даже в аристократических кругах Великобритании и Ирландии.

Следует заметить, что, хотя маркиз был выходцем из Англии, его брак с шотландской маркизой отнюдь не был мезальянсом[149]. Их милости были созданы друг для друга, полны решимости никогда не опускаться ниже предназначенной им жердочки и, по-видимому, считали своим предназначением продолжить род существ высшего порядка. Ничего не поделаешь! Такими уж сотворила природа основателей этих древних кланов во время оно. Они, несомненно, воображают, что сам Господь Бог надевает перчатки, чтобы встретить их у ворот рая!

Дверь отворилась, и, словно речь шла о появлении высокопоставленной особы на светском приеме, слуга провозгласил:

— Их милость леди Пайборн.

Маркиза, которой — по ее словам — едва минуло сорок, была высокой, худой и угловатой женщиной, с длинными гладкими волосами, тонкими, всегда надменно поджатыми губами, аристократическим орлиным носом, плоской грудью и покатыми плечами, — особой привлекательностью она, по-видимому, никогда не отличалась, однако в том, что касается аристократичности осанки, манер и сохранения традиций, лорд Пайборн не мог сделать лучшего выбора.

Джон пододвинул кресло с гербом на спинке, маркиза уселась, и слуга удалился.

Благородный супруг напыщенно произнес:

— Прошу извинить меня, маркиза, за то, что пришлось просить вас покинуть будуар и оказать мне честь, уделив некоторое время для беседы в кабинете.

Не следует удивляться, что их милости выражались столь возвышенным стилем, даже оставаясь наедине. Таковы правила хорошего тона. К тому же высокородные супруги прошли старинную дворянскую школу «напудренных париков». Никогда им не пришло бы в голову снизойти до повседневной фамильярной легкой беседы, которую Диккенс[150] так метко окрестил «вздорной болтовней париков».

— К вашим услугам, маркиз, — отвечала леди Пайборн. — Что вы желаете знать?

— Мой вопрос, маркиза, потребует от вас некоторого усилия... вам придется напрячь память.

— Я вас слушаю...

— Маркиза, вы, наверное, помните, что вчера, около трех часов пополудни, мы с вами покинули замок и отправились в Ньюмаркет, чтобы посетить господина Лэйрда, нашего адвоката?

— Да, действительно... вчера... во второй половине дня, — ответила леди Пайборн.

— И если мне не изменяет память, наш сын, граф Эштон, сопровождал нас в коляске?

— Да, он был с нами и сидел напротив.

— А оба лакея находились на запятках кареты?

— Да, как положено.

— В таком случае, маркиза, — продолжал лорд Пайборн, утвердительно кивнув головой, — вы, конечно, помните, что у меня был с собой бумажник с документами, имеющими отношение к процессу, которым нам угрожают прихожане...

— Несправедливому процессу, коим они имеют наглость нам угрожать! — заметила леди Пайборн с подчеркнуто выразительной интонацией.

— В этом бумажнике, — продолжал лорд Пайборн, — находились не только важные документы, но и сто фунтов стерлингов банкнотами, предназначенные нашему адвокату в уплату за его услуги.

— Совершенно верно, маркиз.

— Вы знаете, маркиза, как все произошло. Не выходя из коляски, мы прибыли в Ньюмаркет. Господин Лэйрд встретил нас на пороге дома. Я показал ему документы и предложил вручить указанную сумму. Он ответил, что в данный момент ему не нужно ни того, ни другого, и добавил, что собирался сам приехать в замок, как только возникнет необходимость ответить на выдвинутые претензии...

— Гнусные претензии, которые раньше были бы расценены как посягательство на дворянские права!..

Произнеся столь весомые слова, маркиза лишь повторила фразу, которой лорд Пайборн неоднократно пользовался в ее присутствии.

— Таким образом, — продолжал маркиз, — бумажник остался при мне, а мы сели в коляску и вернулись в замок часам к семи, когда уже начинало смеркаться.

Дело было в конце апреля, и вечера стояли еще темные.

— Так вот, — продолжал маркиз, — могу поклясться, что я положил бумажник в левый карман пальто, но там его нет.

— Быть может, вернувшись, вы положили его на стол в кабинете?

— Я тоже так подумал, маркиза, но тщетно искал его среди бумаг...

— Никто не приходил к вам со вчерашнего вечера?

— Только Джон... мой лакей, но у меня нет оснований подозревать его...

— Слуг следует остерегаться всегда, — заметила леди Пайборн, — даже если потом придется признать ошибку.

— Возможно, — задумчиво протянул маркиз. — Бумажник мог выскользнуть на сиденье коляски...

— Лакей должен был его заметить и, возможно, решил присвоить сто фунтов...

— В конце концов, — продолжал лорд Пайборн, — я бы смирился с потерей ста фунтов, но ведь там были и документы, подтверждающие наши фамильные права по отношению к крестьянам...

— Крестьянам! — повторила леди Пайборн презрительно.

Это было сказано таким тоном, как будто устами высокородной леди говорило все дворянство, в глазах которого все прихожане были самыми жалкими из вассалов.

— Итак, — продолжала она, — если мы, вопреки всякой справедливости, проиграем процесс...

— А мы его безусловно проиграем, — подтвердил лорд Пайборн, — поскольку не сможем предъявить документы...

— И крестьяне станут владельцами тысячи акров леса, прилегающего к нашему парку и являющегося собственностью Пайбор-нов со времен Плантагенетов?[151].

— Да, маркиза.

— Это было бы ужасно!..

— Ужасно, как и все, что угрожает феодальной собственности в Ирландии, все эти требования сторонников самоуправления, эта перепродажа земель крестьянам, этот бунт против крупных землевладельцев!.. Да! Мы живем в тревожное время, и, если генерал-губернатор не наведет порядок, отправив на виселицу вожаков аграрной лиги, я просто не знаю, вернее, слишком хорошо знаю, чем все может кончиться...

В этот момент дверь кабинета открылась и на пороге появился четырнадцатилетний подросток.

— Ах, это вы, граф Эштон? — обратился к нему лорд Пайборн.

Обращаясь к сыну, маркиз и маркиза никогда не забывали величать его полным титулом, а он, в свою очередь, счел бы нарушением своих сыновних обязанностей, если бы не ответил на это:

— Добрый день, милорд, мой отец.

Затем он приблизился к миледи (своей матери!) и церемонно поцеловал ей руку.

Лицо юного джентльмена было на редкость невыразительно и относилось к числу тех, что и с годами не приобретают ни живости, ни отсветов разума. Это был достойный отпрыск маркиза и маркизы, — его родителям следовало бы появиться на свет два века назад, настолько упорно отвергали они все достижения современной жизни. Истинные тори[152] докромвельских времен, одним словом, типы — раритеты! Происхождение наложило на графа Эштона свой отпечаток, и он оставался графом до кончиков ногтей. Маркиза баловала его, слуги в замке были вымуштрованы так, что должны были выполнять любой его каприз. У него было все. Кроме того, что способно составить очарование юного возраста: добрых порывов души, непосредственности проявления чувств и горячности стремлений.

Сей молодой господин был воспитан на презрении к окружающим как существам низшего порядка и, следовательно, на отсутствии жалости к беднякам; а наряду с изрядными познаниями в спорте: верховой езде, охоте, скачках, теннисе и крикете, — он отличался полным невежеством во всех других областях, несмотря на добрую дюжину учителей, взявших на себя бесполезный труд научить его чему-нибудь.

Конечно, наблюдается тенденция к сокращению числа подобных юных джентльменов знатного происхождения, обещающих стать со временем замечательными идиотами. Однако они все еще встречаются, и к их числу, несомненно, принадлежал и граф Эштон Пайборн.

Графу была изложена история с бумажником. Он помнил, что его папенька, покидая дом адвоката, держал бумажник в руках, а покидая Ньюмаркет, положил его не в карман шубы, а на подушку заднего сиденья.

— Вы уверены, граф Эштон? — спросила маркиза.

— Да, миледи, и не думаю, что бумажник мог выпасть из кареты.

— Из этого следует, — заметил лорд Пайборн, — что, когда мы вернулись в замок, бумажник находился еще в карете...

— И значит, он был похищен кем-то из слуг, — заключила леди Пайборн.

Граф Эштон придерживался того же мнения. Он абсолютно не доверял этим негодяям; всех слуг он считал либо ворами, либо шпионами, — а чаще всего, и теми и другими, — и полагал, что их следовало нещадно сечь розгами, как это проделывали с крепостными в старой доброй Англии. Откуда граф взял, что в Великобритании когда-то были крепостные? Он тут же выразил сожаление, что маркиз и маркиза не выделили лично ему лакея или хотя бы грума[153]. Вот тогда он смог бы показать, что значит твердая рука настоящего господина, уж он бы... и т. д. и т. п.

Отлично сказано! Следует признать, что так мог говорить лишь человек, в чьих жилах текла кровь Пайборнов!

Одним словом, стало ясно, что бумажник был похищен не иначе как кем-то из слуг, а посему следовало немедленно провести расследование и все, на кого падет хоть малейшее подозрение, будут немедленно выданы полиции, раз уж лорд Пайборн лишен «законного» права самолично чинить суд и расправу.

Когда вопрос был решен, граф Эштон нажал кнопку звонка, и спустя несколько мгновений перед их милостями предстал управляющий.

Мистер Скарлетг, управляющий лорда Пайборна, являл собой классический тип смиренника и ханжи, которого дружно ненавидела вся челядь. Обладая слащавыми манерами и лицемерными ужимками, он именно так, методично и лицемерно, мягко и ласково, мучил подчиненных, как бы гладя их когтистой лапой.

В присутствии маркиза, маркизы и графа Эштона он напустил на себя вид церковного сторожа, представшего перед священником.

Ему пересказали суть дела. Бумажник, вне всякого сомнения, был положен на подушку сиденья, где должен бы находиться и в данный момент, но его там не оказалось.

Мистер Скарлетг принял сообщение как непреложное, поскольку так считали лорд и леди Пайборн. Сам он, правда, бумажника не видел. Он встречал карету, согнувшись в почтительном поклоне, а поскольку было темно, мог ли он разглядеть, был ли бумажник на сиденье? Но раз господа уверены...

Возможно, мистер Скарлетт и высказал бы мысль о том, что бумажник просто выпал из коляски на дорогу... Но от подобного умозаключения он предпочел воздержаться, ведь это указывало бы на невнимательность со стороны самого лорда Пайборна. Поэтому управляющий лишь скромно заметил, что в бумажнике, по-видимому, находились важные документы... Разумеется, поскольку он принадлежал... поскольку он имел честь принадлежать столь важной особе, как хозяин замка, не правда ли?

— Без сомнений, — подтвердила важная особа. — Итак, совершено похищение...

— Скажем: кража, с позволения вашей милости, — уточнил управляющий.

— Да, кража, мистер Скарлетт, и не только довольно значительной суммы денег, но и бумаг, подтверждающих права нашего рода по отношению к нашим подданным!

И кто не видел, какие чувства отразились на физиономии управляющего при мысли о том, что крестьяне могут посметь вспомнить о своих правах перед лицом благородного семейства Пайборн, — гнусность, просто немыслимая во времена, когда привилегия происхождения являлась общепризнанной, — нет-нет, кто не видел возмущения мистера Скарлетта, его трясущихся от негодования рук, воздетых к небу, его опущенных долу глаз, кто не видел всего этого, тот даже не может представить себе, до каких высот-притворства может подняться святоша.

— Но если кража имела место... — сказал он, выдержав театральную паузу.

— То есть как это «если имела место»? — сухо прервала его маркиза.

— Извините, ваша милость, — поспешил добавить управляющий, — я хочу сказать... раз она имела место, значит, ее мог совершить только...

— Кто-нибудь из наших слуг! — заявил граф Эштон и взмахнул хлыстом, совсем как средневековый феодал.

— Соблаговолите начать расследование, мистер Скарлетт, — продолжал граф Пайборн, — дабы выявить виновного или виновных, и на основании данных ими под присягой показаний добейтесь вмешательства правосудия, раз в своем имении мы уже не вольны вершить суд сами!

— А если расследование не даст результатов? — спросил управляющий. — Каким будет решение вашей милости?

— Все слуги будут уволены, мистер Скарлетт, все до единого!

Засим управляющий откланялся, маркиза удалилась в свои покои, а граф Эштон вернулся в парк к любимым собакам.

Мистер Скарлетт тут же взялся за возложенное на него поручение. В том, что бумажник выпал из кареты по пути из Ньюмаркета в замок, сомнений у него не было. Это было ясно как день, хотя и свидетельствовало о небрежности лорда Пайборна. Но уж раз господа требуют, чтобы был установлен факт кражи, он это сделает... раз нужно найти вора, он его найдет... даже если для этого придется переписать на бумажках имена всех слуг, сложить записки в шляпу, а затем сделать вором того, чье имя будет вытащено наугад.

Итак, выездные лакеи, камердинеры, горничные, шеф-повар, кучера, конюхи — все предстали перед управляющим. Разумеется, они все как один заявили о своей невиновности, и, хотя у мистера Скарлетта было свое мнение на сей счет, он не поскупился на самые грязные намеки, угрожая сдать всех полиции, если бумажник не будет найден. Украдена не только крупная сумма в сто фунтов стерлингов, но и подлинные документы, подтверждающие права лорда Пайборна и необходимые для предстоящего процесса... А что, если кто-нибудь из слуг решил предать своего господина в пользу крестьян? Кто поручится, что он не был подкуплен?.. Ах так, молчите, ладно... но уж дайте только схватить негодяя, и самым меньшим наказанием ему будет каторжная тюрьма на острове Норфолк...[154] Лорд Пайборн всемогущ, и украсть у него все равно, что у члена королевской семьи...

Так говорил мистер Скарлетт всем, кого допрашивал. К сожалению, никто не захотел сознаться в преступлении. Тогда, закончив скрупулезное расследование, управляющий отправился доложить лорду Пайборну, что оно не принесло никакого результата.

— Они сговорились! — заявил маркиз. — И не исключено, что уже поделили добычу между собой...

— Думаю, ваша милость совершенно правы, — не замедлил с ответом мистер Скарлетт. — На все вопросы они отвечали одинаково. А это ясно показывает, что все они в сговоре...

— Осмотрели ли вы все комнаты, шкафы и сундуки, Скарлетт?

— Еще нет, надеюсь, ваша милость согласится, что я не смогу результативно провести досмотр без полицейского...

— Верно, — величественно кивнул лорд Пайборн. — Пошлите человека в Кантерк... или лучше... отправляйтесь-ка туда сами. Я распоряжусь, чтобы никто не покидал замка до конца следствия.

— Приказы вашей милости будут выполнены в точности.

— И пусть констебль захватит с собой несколько агентов...

— Я передам ему пожелание вашей милости, и он не замедлит его исполнить.

— Поезжайте также в Ньюмаркет и предупредите моего адвоката, господина Лэйрда, что я желаю переговорить с ним об этом деле и жду его в замке.

— Он будет предупрежден сегодня же.

— Когда вы отправитесь?..

— Немедленно. Вернусь сегодня же вечером.

— Хорошо.

Все это происходило утром 29 апреля. Никому не сказав о цели своей поездки в Кантерк, мистер Скарлетт приказал оседлать одну из лучших лошадей и уже собирался сесть в седло, когда у входной двери швейцарской раздался звонок.

Дверь открылась. На пороге стоял мальчик лет десяти.

Это был Малыш.

 Глава II. КАК ПРОШЛИ ЧЕТЫРЕ МЕСЯЦА.

Коркское графство, граничащее с графствами Лимерик и Керри, расположено в южной части провинции Манстер между заливом Бантри и горной грядой Иол-хейвен. Центром графства является город Корк, а главным портом, кстати одним из самых крупных в Ирландии, — Куинстаун[155], находящийся на берегу залива того же названия.

Территорию графства пересекает несколько железнодорожных линий; одна из них проходит через Маллоу и Килларни, поднимается к Трали. Несколько выше, в той части пути, что идет вдоль русла реки Блэкуотер, в шести километрах южнее Ньюмаркета, находится селение Кантерк, а двумя километрами дальше — замок Трэлингер.

Этим великолепным поместьем владеет древний род Пайбор-нов. Им же принадлежат сто тысяч акров лучших в Ирландии земель, а находящиеся на них пятьсот — шестьсот крупных фермерских хозяйств приносят владельцам замка самые высокие в округе доходы. Лорд Пайборн является поэтому одним из богатейших людей в Ирландии, даже не считая доходов, что приносят ему шотландские владения супруги.

В отличие от лорда Рокингема, которому даже в голову не приходила мысль посетить свои владения в Керри, лорд Пайборн, проводя 4—5 месяцев в Эдинбурге или Лондоне, в апреле неизменно появлялся в замке Трэлингер и оставался там до ноября.

Столь обширное поместье неизбежно требует и большого количества арендаторов. На землях маркиза их было столько, что хватило бы заселить целую деревню. Однако из того, что над крестьянами Трэлингер-Касла не стоял управляющий вроде Джона Элдона, который правил в соседнем графстве за герцога Рокингема, и здесь не было Харберта, который выжимал бы из крестьян все соки, вовсе не следовало, что им здесь жилось лучше. То же самое здесь делалось несколько мягче. Очевидно, что управляющий Скарлетт безжалостно преследовал арендаторов за задержки арендной платы и так же выгонял на улицу, но проделывал это на свой манер, сочувствуя им и жалея их, сокрушаясь при мысли о том, что с ними, бедными, станется без крова и пищи; уверяя бедняг, что его господин, лишая их имущества, глубоко страдает... Однако несчастные все же оказывались на улице, и мысль о том, что высокородный лорд испытывает при этом угрызения совести, вряд ли могла их утешить. Замок был возведен во времена Стюартов[156], простоял около трех веков и уж никак не мог восходить к эпохе Плантагенетов, столь дорогой сердцу Пайборнов. Тем не менее нынешний владелец изменил внешний вид замка, постаравшись придать ему «феодальный» вид. Были понаделаны амбразуры, бойницы и сторожевые башни, через боковой ров был переброшен подъемный мостик, который никогда не поднимался, а к воротам приделана спусковая решетка, которая никогда не опускалась.

Внутренние же помещения, напротив, были достаточно просторны и удобны, куда комфортабельнее, чем во времена Эдуарда IV[157] или Иоанна Безземельного[158]. Здесь владельцы пошли на некоторые уступки современным веяниям, поскольку в глубине души крайне пеклись об удобствах.

Замок окружали разного рода службы и пристройки, конюшни, каретные сараи и прочие хозяйственные помещения. По сторонам широкого, обсаженного великолепными буками парадного двора стояли два флигеля, разделенные массивной решетчатой оградой. В одном из них, том, что справа, жил швейцар, или, точнее, привратник, дабы потрафить «средневековым» вкусам владельцев замка.

В эту дверь и позвонил наш герой, как раз в тот момент, когда решетчатые ворота распахнулись, чтобы пропустить управляющего Скарлетта.

Четыре месяца прошло с того памятного дня, когда приемный сын семейства Маккарти покинул ферму Кервен. Сейчас мы вкратце расскажем, что приключилось с ним за это время.

Когда Малыш покинул разрушенный дом, было пять часов вечера и уже смеркалось. Не встретив на дороге, ведущей в Трали, ни господина Мартина, ни кого-либо из его семейства, мальчуган сначала хотел направиться в Лимерик, куда, несомненно, констебли имели приказ доставить арестованных. Во что бы то ни стало отыскать семейство Маккарти и остаться с ним, какая бы судьба его ни ожидала, — вот чего жаждал Малыш. И почему только он еще не взрослый и недостаточно сильный, чтобы заработать немного денег? Уж он бы не жалел себя и брался бы за любую работу... Увы! На что можно надеяться в десять лет? Зато потом, когда он заработает много денег, он все отдаст своим несчастным родным, а потом, когда станет богатым — а уж он-то сумеет стать богатым, — он обеспечит им достойную жизнь и окружит их тем достатком, каким он пользовался на ферме Кервен.

Но сейчас, на пустынной дороге, пересекающей разоренный нищетой край и землю, покинутую людьми, которых она уже не могла прокормить, среди леденящей душу тьмы, Малыш чувствовал себя как никогда одиноким. Ведь почти у каждого ребенка его возраста есть кто-то, кто заботится о нем, есть крыша над головой если не родительского дома, то, по крайней мере, сиротского приюта. А Малыш походил на оторванный от ветки листок, гонимый ветром. Так он и будет лететь до тех пор, пока не превратится в пыль. И никто, никто не обратит на него внимания и не поднимет, движимый чувством жалости! Что станется с ним, если он не найдет семью Маккарти?.. Да и где ее искать?.. У кого узнать, что с ними случилось?.. А если их не арестовали, вдруг они захотят совсем уехать отсюда, отправиться в Новый Свет, как уже сделали многие местные жители?..

Итак, наш мальчуган решил идти по направлению к Лимерику, через занесенную снегом равнину. И если бы (не дай Бог!) сейчас задул северный ветер, холод стал бы просто невыносим. Но было безветренно, и малейший звук разносился далеко вокруг. Так он прошагал мили две, не встретив ни одной живой души, можно сказать наугад, так как никогда еще не бывал в этой части графства, где рождаются первые отроги гор. Впереди пихтовые леса заслоняли горизонт.

В этот момент Малыш, уже проделавший сегодня утомительное путешествие в Трали, почувствовал, что, несмотря на всю выносливость, силы начинают покидать его. Колени подкашивались, и мальчик то и дело спотыкался на рытвинах и ухабах. Но останавливаться он не хотел ни за что и, с трудом волоча ноги, смог одолеть еще с полмили. Сделав последнее усилие, Малыш повалился посреди какой-то поляны, окруженной огромными деревьями, чьи ветви сгибались под тяжестью снежных шапок.

Здесь, образуя перекресток, пересекались две дороги, так что, если бы Малышу и удалось подняться, он все равно не знал бы, куда идти. Он лежал ничком на снегу, закрыв глаза, руки и ноги его окоченели от холода, и, когда сознание уже затуманилось, он смог, собрав последние силы, лишь крикнуть:

— Помогите... помогите!

И почти тут же в сухом и морозном ночном воздухе послышался отдаленный собачий лай. С каждым мгновением он становился все громче и громче. И вот на повороте дороги появился рыжий с черными подпалинами пес. Он мчался по следу, высунув язык; глаза его сверкали, как у кошки.

Пять-шесть прыжков — и вот он уже рядом с ребенком... Но не волнуйтесь, загрызть Малыша он вовсе не собирался... Улегшись рядом с мальчуганом, пес стал согревать его своим телом.

Малыш быстро пришел в себя. Открыв глаза, он почувствовал, как его закоченевшие руки нежно лижет горячий язык.

— Бёк! — пробормотал наш герой.

Да, это был Бёк, единственный друг Малыша, его верный товарищ с фермы Кервен.

Как же он ласкал доброго пса, ощущая исходившее от него тепло! Это вернуло мальчика к жизни. Он уже не чувствовал себя одиноким... Вдвоем они отправятся на поиски Маккарти... Да, но ведь Бёк не захотел присоединиться к семейству после того, как всех выгнали из дома... А может, полицейские прогнали его камнями и палками? Да, так оно и было, Бёка грубо прогнали, и он вернулся на ферму. Зато теперь он сможет идти по следам констеблей... а Малышу остается только довериться собачьему инстинкту, чтобы найти семью Маккарти...

И он начал разговаривать с Бёком так, как разговаривал, когда пас овец на пастбищах Кервена. Бёк по-своему отвечал, коротко и выразительно повизгивая.

— Ну, пойдем, песик, пойдем! — сказал Малыш.

И Бёк, опередив своего юного хозяина, большими прыжками понесся по одной из дорог.

Но случилось так, что, помня о побоях, полученных от конвойных, пес не захотел возвращаться по дороге, ведущей в Лимерик. Он выбрал ту, что проходит вдоль границы с графством Керри и ведет к Ньюмаркету, одному из крупных селений Коркского графства. Сам того не подозревая, Малыш все дальше уходил от семейства Маккарти, и когда на рассвете, не чувствуя ног от усталости, измученный и окончательно выдохшийся, он остановился, чтобы попросить ночлега и еды на постоялом дворе, то оказался уже в двенадцати милях южнее фермы.

Читатель, конечно, помнит, что кроме узелка с бельем у Малыша еще была сдача с гинеи, которую он разменял у аптекаря в Трали. Огромная сумма, что-то около пятнадцати шиллингов! Конечно, с этим далеко не уедешь, тем более когда нужно прокормиться двоим. Даже если будешь экономить каждый пенни... Именно так Малыш и поступил. Проведя сутки на постоялом дворе, питаясь одной картошкой и ночуя на чердаке, Малыш и собака снова двинулись в путь.

На расспросы Малыша о семействе Маккарти хозяин ничего сказать не мог, поскольку никогда не слышал такой фамилии. Да к тому же этой зимой столько людей оказались на улице, что печальные события, произошедшие на ферме Кервен, были вполне заурядным явлением.

И Малыш зашагал вслед за Беком дальше, по направлению к Ньюмаркету.

Нетрудно догадаться, что пришлось пережить нашему герою за пять недель до прибытия в поселок. Но ни разу он не протянул руки за подаянием, ни разу! Да, природная гордость и чувство собственного достоинства Малыша с честью выдержали новые испытания. А если какая-нибудь добрая душа, сжалившись над ребенком, покупавшим в таверне черствый хлеб, овощи или сало, и клала иногда порцию побольше, да брала один пенни вместо двух, то ведь это не назовешь подаянием. Так они и шли с Беком, ночуя то в какой-нибудь риге, то просто под скирдой, страдая от голода и холода... Малыш изо всех сил стремился сэкономить на каждом из оставшихся пенни.

Случались и удачи. Несколько раз Малышу удавалось немного подзаработать. На одной ферме он прожил две недели, ухаживая за овцами вместо уехавшего пастуха. Хозяева деньгами не заплатили, но зато у Малыша с Бёком были и хлеб, и крыша над головой. Когда пастух вернулся, друзья снова двинулись в путь. Несколько мелких поручений, выполненных в селах, через которые они проходили, принесли пару шиллингов. К несчастью, устроиться надолго Малышу никак не удавалось. Время было неудачное: масса свободных рук... Этой зимой кругом царила страшная нищета!

К тому же Малыш, хотя ему так и не удалось ничего разузнать о семействе Маккарти, не терял надежды их разыскать. Продвигаясь наугад, он даже не знал, приближается к ним или, наоборот, удаляется. Да и к кому обратиться, кто мог бы ему помочь? Вот в городе, в настоящем городе, он смог бы все разузнать.

Только одного боялся наш герой: как бы, увидев его одного, маленького, беспризорного, всеми брошенного, его не забрали бы как бродягу и не заперли в какой-нибудь приют или работный дом. Нет, только не это! Лучше уж переносить все тяготы и лишения бродячей жизни, чем снова оказаться в одном из приютов, настоящего позора Соединенного Королевства!.. Да и потом, ведь это означало бы разлучиться с Бёком! Нет, никогда!

— Ведь правда, Бёк, — говорил Малыш, кладя большую, лохматую собачью голову себе на колени, — мы не сможем жить друг без друга?

И конечно же славный, добрый пес подтверждал, что это просто невозможно.

От Бёка мысли Малыша перекидывались к его старому другу по Голуэю. А может быть, и Грип вот так же бродит сейчас где-то без пристанища. Ах! Если бы им довелось встретиться! Вдвоем-то они уж непременно что-нибудь да придумали!.. А еще бы лучше втроем, вместе с доброй Сисси, о которой он ничего не слышал с того момента, как убежал из лачуги ужасной мегеры!.. Сисси теперь уже, наверное, совсем взрослая... Ей, должно быть, лет четырнадцать — пятнадцать... В этом возрасте поступают в услуженье, будь то в городе или деревне, и зарабатывают на жизнь. Тяжким трудом, конечно, но зарабатывают... Когда ему будет столько же, думал Малыш, он легко найдет себе место... Что бы там ни случилось, но Сисси не могла его забыть... Картины раннего детства возникали перед ним с поразительной яркостью: грубое обращение злющей мегеры, жестокость бродячего кукольника Торнпайпа... И сейчас, одинокий и свободный, он чувствовал себя гораздо счастливее, нежели в те страшные годы!

Так в скитаниях по дорогам графства мелькали дни, а в жизни Малыша ничего не менялось. На его счастье февраль выдался достаточно мягкий, и местным жителям не приходилось страдать от жестоких холодов. Зима наконец-то приближалась к концу. Можно было надеяться, что вспашка и сев начнутся в обычные сроки. Весна, а с ней и весенние полевые работы, обещали быть ранними. Скоро на пастбища уже выгонят коров и овец... Быть может, и Малышу удастся пристроиться на какой-нибудь ферме?..

Правда, надо еще как-то перебиться пять-шесть недель, а к середине февраля от нескольких случайно заработанных шиллингов и от гинеи, главного достояния мальчугана, оставалось лишь несколько пенсов. А ведь он экономил на своем ежедневном рационе, причем «ежедневном», пожалуй, слишком сильно сказано, поскольку в действительности Малыш ни разу не наелся досыта, да и вообще-то ел не каждый день. Он совсем исхудал, побледнел и ослаб от постоянного недоедания и лишений.

Не лучше выглядел и Бёк: бока ввалились, а кожа на ребрах висела складками. Последнее время ему приходилось довольствоваться отбросами с деревенских задворок. И как знать, не придется ли ему вскоре делиться добычей с Малышом?..

Но, несмотря ни на что, наш маленький герой не впал в отчаянье. Это было не в его характере. У него еще доставало душевных сил, чтобы отказываться от попрошайничества. Но что с ним станется, когда последний пенни будет потрачен на кусок хлеба?..

Короче говоря, у мальчугана оставалось всего шесть-семь пенсов, когда тринадцатого марта он с Беком вошел в Ньюмаркет.

Два с половиной месяца проскитались друзья по дорогам графства, так и не найдя пристанища.

Ньюмаркет, расположенный милях в двадцати от Кервена, был заурядным местечком, не отличающимся густонаселен-ностью. Словом, один из тех поселков, что, из-за бездеятельности ирландцев, так никогда и не превратились в города и, вместо того чтобы разрастаться, постепенно хирели.

Как знать, может быть, для Малыша было бы и лучше, если бы судьба направила его в сторону Трали? Как вы помните, мысли о море никогда не покидали его: ведь оно доставляет пропитание всем, кто не боится его и умеет с ним ладить! В городах и провинции не хватает работы, а на океанских просторах в ней недостатка не бывает. Тысячи судов бороздят океан. Моряку нищета грозит в значительно меньшей степени, нежели рабочему или земледельцу. Разве не подтверждает это судьба Пата, второго сына Мартина Маккарти, чья семья оказалась выброшенной на улицу с фермы Кервен? И хотя Малыш испытывал большее влечение к торговле, нежели к мореплаванию, он подумывал и о том, что в его возрасте вполне можно было бы устроиться на корабль в качестве юнги!..

Итак, решено, он отправится дальше, за Ньюмаркет, к побережью, в сторону Корка, большого морского порта, где и попытается наняться на какое-нибудь судно... А пока что надо было как-то жить и заработать несколько шиллингов, чтобы продолжить путь, а то вот уже пять недель как они с Беком добрались до Ньюмаркета, да так здесь и осели.

Не забудьте, что Малыш больше всего боялся, что его арестуют как бродягу и отправят в приют. К счастью, одежда еще выглядела вполне сносно. И он совсем не походил на маленького нищего. Небольшого количества белья, которое он захватил с собой, пока вполне хватало. И ботинки еще не износились от ходьбы. Нет, Малышу не придется краснеть за свой внешний вид, когда он отправится устраиваться на работу. Ни у кого не возникла бы идея одеть, а заодно и кормить мальчика за счет прихожан.

Короче, во время пребывания в Ньюмаркете наш герой жил на те небольшие деньги, что получал за выполнение мелкой работы, которую обычно доверяют детям: сбегать по какому-нибудь поручению, поднести легкую поклажу и т. п. Однажды он торговал спичками, закупив их на заработанные полкроны. Свой товар он продал с некоторой выгодой благодаря врожденным коммерческим способностям. Серьезное выражение лица привлекало к нему прохожих, и они охотно раскупали спички, слыша, как он выкрикивал звонким чистым голоском:

— Света, сударь... купите света!

В общем, друзьям жилось в городишке гораздо лучше, чем во времена тяжелых скитаний по дорогам графства. И уже казалось, что Малыш, скопивший благодаря своей сообразительности некоторую сумму, вообще останется в Ньюмаркете, как вдруг, в конце апреля, а именно двадцать девятого, он неожиданно пустился в путь по дороге, ведущей в Корк.

Само собой, Бёк бежал рядом, а в кармане Малыша позвякивали ровно три шиллинга и шесть пенсов.

Тот, кто увидел бы Малыша немного раньше, удивился бы перемене, произошедшей в выражении его лица. Мальчик беспрерывно тревожно оглядывался, словно опасаясь, что за ним следят. Шел он очень быстро, почти бежал.

Когда он миновал последние дома Ньюмаркета, пробило девять часов. Ярко сияло солнце. В конце апреля на островах Зеленого Эрина вступает в свои права настоящая весна. В сельской местности можно было заметить некоторое оживление. Но наш мальчуган казался таким встревоженным, что не обращал внимания ни на врезающийся в землю плуг, ни на сеятелей, широкими взмахами разбрасывавших семена, ни на скот в лугах, — ничто не оживляло в нем воспоминаний о ферме Кервен. Нет! Он по-прежнему быстро шагал вперед. Трусивший рядом Бёк бросал на приятеля вопросительные взгляды. Но на этот раз уже собака покорно следовала за юным хозяином.

За два часа они прошли шесть миль, отделявшие Ньюмаркет от Кантерка. Через поселок Малыш прошел, не задерживаясь даже, чтобы отдохнуть. Только перекусил на ходу куском хлеба, которым он поделился с Бёком. Когда он наконец остановился, часы на башне замка Трэлингер показывали полдень.

 Глава III. В ЗАМКЕ ТРЭЛИНГЕР.

В тот момент, когда дверь флигеля открылась перед Малышом, управляющий Скарлетт уже собрался выехать за ограду парадного двора, направляясь в Кантерк по приказанию лорда Пайборна. Почуяв Бёка, собаки графа Эштона подняли лай.

Опасаясь, что если дело дойдет до драки, то Бёк встретится с превосходящими силами, Малыш приказал псу оставаться на месте, и послушный пес отбежал в сторону и спрятался за кустами.

Увидев мальчугана у входа в замок, Скарлетт велел ему подойти поближе.

— Что нужно? — грубо спросил он.

Лебезя перед теми, кто стоял выше, управляющий был груб с детьми, — очаровательное качество, не правда ли?

Но наш герой был не из тех, кто пугается грубиянов. Сколько он их уже повидал, живя и у Хад, и у Торнпайпа, и в сиротском приюте! Однако Малыш, как и подобает, снял шапку и подошел к мистеру Скарлетту, которого он, впрочем, и не принял за их милость лорда Пайборна, владельца замка Трэлингер.

— Ну отвечай, зачем явился? — повторил Скарлетт. — Если за милостыней, то проваливай! Таким бродягам, как ты, здесь не подают... Ни гроша не получишь!

Он сыпал словами, не давая Малышу рта раскрыть. Мальчугану при этом еще приходилось увертываться от копыт танцующей лошади! А собаки тем временем продолжали рычать и рваться к нему через двор, подняв при этом такой гвалт, что невозможно было разговаривать.

Поэтому мистер Скарлетт был вынужден повысить голос, чтобы добавить:

— Предупреждаю, что если ты сейчас же не уберешься и я еще раз увижу тебя около замка, то за уши оттащу в Кантерк, где тебя упрячут в работный дом!

Но Малыша не смутили ни угрозы, ни грубый тон. Воспользовавшись паузой, он сумел наконец ответить:

— Я не прошу подаяния, сударь, и никогда этим не занимался...

— И не возьмешь, если предложат? — саркастически спросил управляющий.

— Нет, ни от кого.

— Тогда зачем пожаловал?

— Мне надо поговорить с лордом Пайборном.

— С его милостью?

— С его милостью.

— И ты воображаешь, что он тебя примет?..

— Да, поскольку речь идет об очень важном деле.

— Очень важном?..

— Да, сударь.

— Так что же у тебя за дело?

— Это я могу сказать только лично лорду Пайборну.

— Ну так брысь отсюда! Маркиза нет дома.

— Я подожду...

— Во всяком случае, не здесь!

— Я еще вернусь.

Будь на месте тупицы Скарлетта любой другой, он удивился бы необычной настойчивости мальчугана и решительности его ответов. Он задумался бы над тем, что, если уж ребенок добрался до Трэлингера, значит, на то была серьезная причина, и уделил бы ему должное внимание. Но Скарлетт, наоборот, только все больше злился да распалялся.

— С его милостью лордом Пайборном вот так запросто не разговаривают! — орал он. — Я управляющий замка! Обращаться следует ко мне! Если не скажешь, зачем пришел...

— Я могу это сказать только лорду Пайборну и прошу сообщить ему обо мне...

— Ах ты, противный мальчишка! — вышел из себя мистер Скарлетт, замахиваясь хлыстом. — Убирайся, или собаки разорвут тебя!.. Берегись!..

Возбужденные криками управляющего, собаки подступали все ближе.

Больше всего Малыш опасался, как бы Бёк не выскочил из-за кустов и не примчался на помощь, что весьма осложнило бы положение.

В этот момент, привлеченный яростным лаем собак, в глубине двора появился граф Эштон. Подойдя к ограде, он спросил:

— В чем дело?

— Да вот мальчишка явился за подаянием...

— Я не нищий! — повторил Малыш.

— Попрошайка подзаборный...

— Убирайся, бродяга несчастный, а то я за своих псов не ручаюсь! — крикнул граф Эштон.

И впрямь, как ни старался Пайборн-младший утихомирить собак, они разъярились не на шутку.

И тут на пороге парадного подъезда показался лорд Пайборн во всем своем неприступном величии. Увидев, что мистер Скарлетг еще не отправился в Кантерк, он размеренным шагом спустился по ступенькам, чинно пересек парадный двор и поинтересовался, в чем причина всего этого шума.

— Да простит меня ваша милость, — ответил управляющий, — тут вот упрямый мальчишка явился, попрошайка какой-то...

— В третий раз заявляю вам, сударь, что я не попрошайка, — настаивал Малыш.

— Чего хочет этот мальчик? — спросил маркиз.

— Поговорить с вашей светлостью.

Лорд Пайборн сделал шаг вперед, принял надменный вид и величественно произнес:

— Вы хотите говорить со мной?

Хотя перед ним был всего лишь ребенок, лорд обратился к нему на «вы». Это было высшим проявлением аристократизма: маркиз никогда ни к кому не обращался на «ты» — ни к маркизе, ни к графу Эштону, ни даже к своей кормилице, полсотни лет тому назад.

— Говорите, — добавил он.

— Господин маркиз изволил ездить вчера в Ньюмаркет?..

— Да.

— Вчера во второй половине дня?..

— Да.

Удивлению Скарлетта не было предела: еще бы, подзаборный мальчишка спрашивал, а его милость держал ответ!

— Господин маркиз, — продолжал ребенок, — не потеряли ли вы бумажник?..

— Да... и где же он?..

— Я нашел его на дороге в Ньюмаркет и принес вам.

И он протянул лорду Пайборну тот самый бумажник, исчезновение которого вызвало столько треволнений и породило столько подозрений и обвинений невиновных в замке Трэлингер. И хотя самолюбие маркиза пострадало — ведь виноват оказался он сам, — обвинения в адрес слуг отпали сами собой и, к великому неудовольствию Скарлетта, не было никакой необходимости ехать в Кантерк за констеблем.

Лорд Пайборн взял бумажник, внутри которого красовалась надпись с его именем и адресом, заглянул внутрь и убедился, что все документы и банкноты на месте.

— Вы сами подобрали бумажник? — спросил он у Малыша.

— Да, господин маркиз.

— И конечно, открывали его?

— Только для того, чтобы узнать, кому он принадлежит.

— Вы видели, что в нем находится банкнота... Но, быть может, вы не поняли ее достоинства?

— Это банкнота достоинством в сто фунтов, — без колебаний ответил Малыш.

— Сто фунтов составляют...

— Две тысячи шиллингов.

— О! Вы знаете это и тем не менее не присвоили себе деньги...

— Я не вор, господин маркиз, — гордо ответил Малыш, — и не нищий!

Лорд Пайборн закрыл бумажник, предварительно вынув из него банкноту и переложив в карман. Между тем Малыш раскланялся и собрался было уже уходить, когда его милость произнес, не подавая виду, что проявление великой честности его тронуло:

— И какое же вознаграждение вы желаете получить за то, что принесли бумажник?..

— Ба! Да нескольких шиллингов... вполне достаточно... — вмешался граф Эштон.

— Хватит и нескольких пенсов, больше и не надо! — поспешил вставить мистер Скарлетт.

Малыш был возмущен недостойным торгом за его спиной, тем более что он ничего не просил, и коротко бросил:

— Не нужно мне ни пенсов, ни шиллингов.

И пошел со двора.

— Подождите, — сказал лорд Пайборн, — сколько вам лет?..

— Скоро будет десять с половиной.

— Кто ваш отец... ваша мать?..

— У меня нет ни отца, ни матери.

— А ваша семья?..

— У меня нет семьи.

— Откуда вы пришли?..

— С фермы Кервен, где я прожил четыре года и откуда ушел четыре месяца назад.

— Почему?

— Потому что фермер, приютивший меня, был изгнан с фермы судебным исполнителем и полицейскими.

— Кервен?.. — переспросил лорд Пайборн. — Это, кажется, где-то в районе Рокингема?..

— Ваша милость не ошиблась, — вставил управляющий.

— И что вы собираетесь делать теперь? — спросил маркиз Малыша.

— Вернусь в Ньюмаркет, где мне до сих пор удавалось заработать на пропитание.

— Если хотите, оставайтесь в замке, подыщем вам какую-нибудь работу.

Конечно, это было лестное предложение. Но не подумайте, что оно шло от чистого сердца — такового у высокомерного и абсолютно бесчувственного лорда Пайборна не имелось. Да и не сопровождалось оно ни приличествующей случаю улыбкой, ни ласковым словом.

И Малыш это чувствовал. И вместо того, чтобы поспешно согласиться, он стал раздумывать. А после того, что он увидел в замке Трэлингер, было над чем подумать. Мальчику совсем не нравился ни сам его милость, ни его сын Эштон, с ехидной и злой физиономией, ни, тем более, управляющий Скарлетт, чей грубый прием его сразу возмутил. К тому же следовало подумать и о Бёке. Приглашение касалось Малыша, о Бёке же не было сказано ни слова. А расстаться с верным другом, с которым наш герой делил и счастье и горе, он ни за что бы не согласился.

Однако, даже не будучи уверенным в том, что предложение остаться в замке его вполне устраивает, разве мог Малыш не усмотреть в нем перст судьбы? Рассудок подсказывал мальчику, что следует согласиться, что потом, оказавшись в Ньюмаркете, он может пожалеть об отказе... Конечно, с собакой могут возникнуть затруднения, но позже он найдет способ поговорить о ней... Возможно, со временем согласятся взять на службу и собаку, тем более что сторож она отличный... Кроме того, служба в замке дает какой-никакой заработок и если немного откладывать, то...

— Ну так как... надумал? — прикрикнул управляющий, которому очень хотелось бы, чтобы проклятый мальчишка провалился сквозь землю и попал бы прямо в ад.

— Сколько я буду получать? — решительно спросил Малыш, которому практичности было не занимать.

— Два фунта в месяц, — ответил лорд Пайборн.

Два фунта в месяц!.. Сумма показалась мальчугану огромной, и действительно для ребенка его возраста это было неожиданно много.

— Я благодарю вашу милость и принимаю ваше предложение - сказал он. — Сделаю все, что в моих силах, чтобы мною остались довольны.

В тот же день Малыш, с благосклонного одобрения маркизы, был зачислен в штат слуг замка, а еще через неделю был допущен к исполнению почетных обязанностей грума при наследнике семейства Пайборнов.

А как же Бёк? Как провел он эту неделю? Осмелился ли юный хозяин представить его двору... замка, разумеется?.. Нет, поскольку встретили бы его здесь крайне недоброжелательно.

Дело в том, что у графа Эштона было три собаки, которых он обожал почти как самого себя. Он не расставался с ними ни днем, ни ночью, вполне довольствуясь их обществом, что, кстати, соответствовало его вкусам и уровню умственного развития. Это были злобные шотландские пойнтеры отличных кровей, с родословной, восходящей к норманнскому завоеванию, по крайней мере. Чужим собакам лучше было не появляться у ограды замка, иначе злобные псы, науськиваемые псарями, находившими в этом развлечение, мгновенно разорвали бы их на части. Поэтому Бёк бродил по задворкам, ожидая, когда новый грум принесет ему под покровом ночи малую толику того, что он смог сэкономить из собственной порции. В результате оба голодали... Ну да ничего, авось наступят и лучшие времена, вот уж тогда они отъедятся!

Так началась для нашего маленького героя, печальную историю которого мы здесь рассказываем, совсем новая жизнь. Какие разительные перемены, если сравнивать с его жизнью на ферме Кервен, не говоря уже о печальном существовании у мегеры или в сиротском приюте! В семействе Маккарти он ощущал себя дома, и домашние заботы совсем не были ему в тягость. Но здесь, в замке, он чувствовал, что его окружает абсолютное безразличие. Маркиз видел в ребенке лишь своего рода кружку для пожертвований, куда его милость должен был ежемесячно опускать два фунта, маркиза относилась к нему как к собачке в прихожей, а граф — как к игрушке, подаренной ему, даже без наказа «не разбить». Что касается мистера Скарлетта, то он не упускал случая, чтобы выказать мальчику живейшую антипатию, и придирался к нему по малейшему поводу, благо изыскивать оный сей джентльмен умел с редким мастерством. Даже слуги считали себя намного выше жалкого найденыша, которого лорд Пайборн счел нужным приютить в замке. Черт побери! Должна же быть у людей из порядочного дома собственная гордость, выработанная долгими годами службы, и не к лицу им якшаться со всякими уличными бродягами! Это они и старались дать почувствовать нашему герою — и в мелочах службы, и в общей столовой зале. Малыш не позволил себе ни малейшей жалобы, не реагировал на злобные выпады и старался как можно лучше выполнять свои обязанности. Зато с каким удовольствием, выполнив последнее распоряжение хозяина, уединялся Малыш в отведенной ему каморке!

И все же среди довольно малоприятного окружения нашлась и добрая душа. Это была простая прачка по имени Кэт, обстирывавшая весь замок. Ей было лет пятьдесят, которые она и провела в замке, и, похоже, здесь же и должна была закончить свой жизненный путь. Если, конечно, мистер Скарлетт не выставит ее за дверь, — что он, кстати, и пытался уже сделать, ибо бедняжка Кэт, видите ли, имела несчастье ему не понравиться. Один из кузенов лорда Пайборна, некто сэр Эдуард Кинни, джентльмен, считавший себя острословом, утверждал, что она стирала еще во времена Вильгельма Завоевателя[159]. Во всяком случае, эгоистичная атмосфера, царившая в замке, не коснулась честной прачки. У нее было доброе сердце, и Малыш был рад, что нашел утешение и поддержку.

Беседовать с новым знакомым удавалось в те редкие минуты, когда граф Эштон выезжал без своего грума. А если управляющий или кто-нибудь из прислуги обижал мальчугана, Кэт всегда повторяла:

— Потерпи, потерпи! Не обращай внимания! Все они одним миром мазаны, и никто из них не принес бы бумажник, как ты.

Похоже, прачка была права, поскольку эти не очень чистые на руку люди считали Малыша, совершившего столь достойный поступок, просто дурачком!

Как уже было сказано, новый грум оказался чем-то вроде игрушки, подаренной маркизом и маркизой графу Эштону. Именно игрушка — ни прибавить, ни убавить! И граф забавлялся ею как капризный и взбалмошный ребенок. Он отдавал груму приказания одно чудней другого, а затем отменял безо всякой видимой причины. Раз по десять на час он названивал, чтобы приказать принести одно, убрать другое, переложить с места на место третье. По нескольку раз на дню он заставлял Малыша надевать то большую, то малую ливрею, расцвеченную, как павлиний хвост, и усеянную пуговицами, как розовый куст весенними бутонами. В этих одеяниях наш мальчуган очень смахивал на длиннохвостого попугая ара. Для тщеславного Эштона не было большего удовольствия, чем заставлять грума вышагивать за ним на расстоянии двадцати шагов с руками, вытянутыми по швам, и не только по улицам поселка, но и по аллеям парка. Малыш выполнял все причуды избалованного аристократа с безукоризненной точностью. Он двигался как хорошо отлаженный механизм. Надо было видеть, как он стоял перед фыркающей лошадью, заложенной в кабриолет[160], вытянувшись в струнку, скрестив руки на курточке, обтягивающей его как перчатка руку, в ожидании момента, когда хозяин усядется наконец в экипаж! Да, надо было видеть, как, едва кабриолет трогался, наш герой опрометью бросался вслед, хватаясь за ремни откидного верха, рискуя упасть и сломать себе шею! А кабриолет, управляемый неумелой рукой, летел во весь опор! Разумеется, юный граф не обращал внимания ни на придорожные тумбы, за которые экипаж то и дело задевал, ни на прохожих, которых рисковал ежеминутно задавить! Уж что-что, а экипаж графа Эштона в Кантерке знали хорошо!

В конце концов, если не считать того, что Малышу приходилось безмолвно сносить все капризы хозяина, он был неплохо пристроен. Так все и шло бы до тех пор, пока игрушка не надоела бы. Правда, от такого капризного, взбалмошного и своенравного барчука всегда можно было ожидать какого-нибудь нового коленца. Ведь детям всегда надоедают игрушки, и они в конце концов их выбрасывают, если, конечно, не ломают. Но Малыш твердо решил не дать себя сломать.

К тому же он рассматривал свое пребывание в замке как меньшее из зол. Он согласился принять предложение маркиза за неимением лучшего, видя в нем возможность как-то перебиться, пока не подвернется другая работа. Природная гордость мальчика страдала от положения грума, а детская фантазия рисовала более радужные картины будущего. Его угнетала унизительная зависимость от наследника Пайборнов, которого он считал ниже себя. Да! Именно так, хотя графа Эштона учили и латыни, и истории, и другим наукам, а учителя старались наполнить пустую, глупую голову знаниями, как кувшин водой. Но на практике он знал только «собачью латынь» (английский эквивалент «кухонной латыни»), а все его познания в истории сводились к чтению «Золотой книги» породистых скаковых лошадей.

Если Малыш и не знал столь нужных вещей, зато умел думать. В десять лет он уже мог размышлять. Он совершенно точно понял, что собой представляет сей высокородный отпрыск, и порой краснел от стыда за обязанности, которые ему приходилось при нем исполнять. Ах! С каким сожалением он вспоминал о здоровом, живительном труде на ферме, о жизни в семье Маккарти, о которых по-прежнему не было никаких вестей. Единственным человеком в замке, с кем он мог поделиться своими мыслями и мечтами, была прачка.

А вскоре представился случай убедиться в искренности дружеской привязанности этой доброй женщины.

Кстати сказать, судебный процесс против жителей Кантерка выиграла семья Пайборнов благодаря наличию акта, доставленного Малышом. Но этот факт как-то все уже забыли, а теперь, когда дело сделано, за что же его благодарить?

Так прошли своей чередой май, июнь, июль. С одной стороны, Бёк худо-бедно, но был накормлен. Казалось, пес понимал, что следует быть крайне осторожным, чтобы не вызвать подозрений, когда он бродил вокруг парка. С другой стороны, Малыш уже трижды получил свою ежемесячную оплату в два фунта, что составляло приличную сумму в шесть фунтов, тщательно занесенную в графу доходов, тогда как графа расходов была пуста.

Единственным занятием лорда и леди Пайборн в течение прошедших трех месяцев было принимать гостей и наносить визиты, отдавать, так сказать, долг вежливости соседям по округе. Главной темой разговоров во время приемов было, разумеется, положение ирландских лендлордов. И с каким сарказмом отзывались богатые землевладельцы о требованиях арендаторов, притязаниях аграрной лиги и семидесятитрехлетнего премьер-министра Гладстона, горячего поборника освобождения Ирландии! Что до основателя аграрной лиги господина Парнелла, то все аристократы горячо желали ему болтаться на самой высокой виселице Зеленого острова! Так прошла часть лета. Обычно в это время лорд Пайборн, леди Пайборн и их отпрыск отправлялись в путешествие на несколько недель, чаще всего в Шотландию, в родовые владения маркизы. Но на сей раз, в виде исключения, намечалась экскурсия по Ирландии, чего требовали великосветские традиции, дань которым владельцы замка Трэлингер еще не отдали. Речь шла о посещении очаровательных окрестностей Килларнийских озер. Получив одобрение маркизы, лорд Пайборн назначил отъезд на третье августа.

Если Малыш надеялся, что отъезд семейства подарит ему несколько свободных недель, то он ошибался. Поскольку леди Пайборн отправлялась в сопровождении горничной Мэрион, а лорд Пайборн брал с собой лакея Джона, то разве мог граф Эштон обойтись без грума?

И тут возникло большое затруднение: что делать с Беком?.. Кто позаботится о нем?.. Кто будет его кормить?

И Малыш решил довериться Кэт, которая с радостью обещала позаботиться о Беке, причем так, что никто ничего не узнает.

— Не беспокойся, мой мальчик, — обещала эта добрая душа, — я уже люблю твою собаку, как тебя, и в твое отсутствие она будет в полном порядке!

Услышав это, Малыш расцеловал Кэт в обе щеки и, познакомив ее с Бёком накануне отъезда, простился со своим четвероногим другом. 

 Глава IV. КИЛЛАРНИЙСКИЕ ОЗЕРА.

Согласно решению, принятому в «высших сферах», отъезд состоялся утром третьего августа. Горничная и лакей уселись в хозяйский омнибус[161], который должен был доставить багаж на станцию, находящуюся в трех милях от замка.

С ними был и Малыш, в обязанности которого входило проследить за вещами юного господина. Мэрион и Джон решили предоставить возможность самому выходить из положения «этому ничейному и никчемному мальчишке», как называли его слуги.

Однако «никчемный мальчишка» отлично справился со своей задачей, и багаж графа Эштона был зарегистрирован точно к моменту получения билетов пассажирами.

Около полудня, проехав вдоль берега реки Алло, прибыла господская карета, доставившая лорда и леди Пайборн. Поскольку у здания вокзала собралась кучка зевак поглазеть, не без подобострастия, разумеется, на знатных путешественников, граф Эштон не мог, естественно, упустить случая, чтобы не поиздеваться над грумом. Он подозвал его, как обычно, — «бой», да, кстати, настоящего имени мальчугана никто и не знал. Бой подошел к карете, и тут же в него полетел дорожный плед, пущенный с такой силой, что Малыш чуть не упал навзничь, к великому удовольствию покатившихся со смеху зевак.

Маркиз, маркиза и их отпрыск проследовали в отведенное им купе в вагоне первого класса. Джон и Мэрион устроились в вагоне второго класса, даже не подумав позвать грума с собой. Мальчуган прошел в соседнее, пустое купе, чрезвычайно довольный тем, что начало путешествия проведет в одиночестве.

Поезд тут же тронулся, так что можно было подумать, что он только и ждал прибытия благородных обитателей замка Трэлингер.

Однажды Малышу уже довелось проехать по железной дороге, но тогда он находился на руках у мисс Анны Вестон и мало что запомнил, поскольку проспал почти всю дорогу. Однако проносившиеся с огромной скоростью поезда он видел в окрестностях Голуэя и Лимерика. А сегодня должна была осуществиться его заветная мечта прокатиться в одном из вагонов, что тянул за собой локомотив, могучий конь из стали и меди, с шумом выбрасывающий клубы пара. Но особенно восхищали Малыша не пассажирские, а товарные вагоны, перевозившие из конца в конец страны товары, произведенные промышленностью и торговлей.

Малыш смотрел в открытое окно не отрываясь. И хотя скорость поезда была невелика, он с изумлением разглядывал бегущие навстречу дома и деревья, телеграфные провода, натянутые между столбами, по которым, говорят, телеграммы передаются со скоростью большей, чем мелькающие в окне предметы. Сколько впечатлений для детского обостренного воображения, впитывающего все, как губка!

Несколько миль поезд шел по очень красивой местности вдоль левого берега реки Блэкуотер. Было около двух часов, когда, миновав несколько небольших станций, поезд сделал двадцатипятиминутную стоянку в Милстрите.

Благородное семейство не пожелало покинуть вагон-салон, куда вызвали Мэрион для обслуживания госпожи. Джон, в ожидании распоряжений, стоял у двери купе. Грум, получив от графа Эштона приказание купить что-нибудь «развлекательное» для дорожного чтения, направился к привокзальному киоску и, естественно, растерялся, не зная, на чем остановить выбор. В конце концов он решил руководствоваться, по-видимому, собственным вкусом, вопреки запросам юного Пайборна. Поэтому можно себе представить, какую нахлобучку он получил, принеся «Путеводитель по Килларнийским озерам»! На кой черт наследнику замка Трэлингер изучать маршрут поездки? Какая ему разница, чем знамениты окрестности? Он едет туда потому, что его везут! Пришлось Малышу заменить путеводитель на какую-то газетенку с глупыми карикатурами и пошлыми подписями, что составляло, казалось, предмет всех мечтаний графа.

Из Милстрита выехали в половине третьего. Малыш опять пристроился у окна. Поезд шел по чрезвычайно живописной, изрезанной оврагами холмистой местности. Небо было чистым, и солнце ярко светило, — что вообще-то редкость в Ирландии. Лорд Пайборн мог себя поздравить со столь удачным выбором сухой погоды для экскурсии. Зонтик от солнца гораздо больше пригодится маркизе, чем ему его тяжелый плащ. В воздухе, однако, висела легкая дрожащая дымка, придающая особое очарование размытым очертаниям гор. Малыш смог полюбоваться острыми вершинами самых высоких гор графства, Кабернах и Пасс[162], открывавшихся к югу от железной дороги, высота которых достегает двух тысяч футов. Как раз в окрестностях Килларни горные породы испытали самое большое в Ирландии сжатие.

Вскоре поезд пересек границу между графствами Корк и Керри. Малыш оставил себе путеводитель, отвергнутый хозяином, и теперь с интересом следил за трассой железной дороги. Какие воспоминания ожили в его памяти при слове «Керри»! Милях в двадцати севернее этих мест, на ферме Кервен, прошли самые счастливые дни его детства. Теперь, когда неумолимый чиновник выгнал оттуда семейство Маккарти, ферма стояла заброшенной!.. Оторвавшись от окна, Малыш погрузился в раздумья. Тяжелые воспоминания еще не покинули его, когда поезд прибыл на станцию Килларни.

Этому небольшому городку очень повезло — как и некоторым европейским городам, — ибо он располагался на берегу великолепного озера. Возможно, именно цепочке озер, раскинувшихся в окрестностях, Килларни и обязан своей легкой и счастливой судьбой. Толпы туристов устремляются сюда в разгар сезона вовсе не из-за католического епископа или собора, и тем более не из-за дома для умалишенных или приюта для монахинь, и не ради того, чтобы взглянуть на монастырь францисканцев[163] и работный дом. Нет и нет! Уж если что и привлекает людей сюда, то это естественные озера необычайной красоты. Стоит геологическим процессам уничтожить их, стоит воде уйти в глубь земли, и город Килларни вымрет, к великому сожалению всех и особенно семейства Кенмайер, владеющего этим городком, как частью своих огромных земельных наделов в девяносто тысяч гектаров. Здесь много гостиниц, и в самом городе, и на берегу озера Лох-Лейн, расположенного менее чем в четверти мили от него.

Лорд Пайборн выбрал одну из лучших гостиниц. К несчастью, в ту пору она подверглась «бойкоту». Этот ирландский неологизм происходит от имени некоего капитана Бойкотта, который потребовал вмешательства полиции, когда сельскохозяйственные рабочие отказались убирать урожай на его полях. Отказать кому-либо в помощи — таков смысл слова «бойкотировать». Так вот, выбранная лордом гостиница подверглась бойкоту, поскольку ее хозяин лишил по суду имущества и изгнал из домов несколько своих арендаторов. В знак протеста от него ушел весь обслуживающий персонал, в том числе и повара, и даже поставщики не решались ничего ему продавать.

Маркиз и маркиза Пайборн были вынуждены сменить гостиницу и отложить поездку к озерам на следующий день. Проследив за доставкой багажа своего хозяина, грум получил приказ весь вечер быть в распоряжении графа. Это был категорический запрет покидать переднюю, пока Пайборн-младший в общем салоне изображал из себя джентльмена, сидя среди читающих, беседующих или играющих туристов.

На следующий день у подъезда гостиницы с утра стоял экипаж. Это было вместительное комфортабельное ландо[164] с откидывающимся верхом, с задними сиденьями для горничной и лакея и местом для грума — рядом с кучером. В сундуки уложили сменную одежду и белье, а также провизию в количестве достаточном, чтобы устранить неудобства, связанные с возможными дорожными происшествиями, задержками в пути, отсутствием гостиниц и т. п. Прием пищи их милостями — дело святое и должен быть обеспечен всегда и везде. Однако их милости вовсе не собирались садиться в экипаж прямо в Килларни.

Обладая практическим складом ума, чем он весьма кичился, — даже во время дискуссий в палате лордов, — лорд Пайборн решил разбить путешествие на две части: первая включала ознакомление с озерами и должна была проходить по воде; вторая состояла в поездке по графству вплоть до побережья и являлась, таким образом, сухопутной. Итак, ландо предназначалось для перевозки высокородных путешественников в заключительной стадии путешествия. Поэтому экипаж отправили с утра в Брэндон-коттедж, для чего он должен был обогнуть озера с востока и достигнуть там их оконечности. А поскольку мудрейший лорд Пайборн рассчитал, что путешествие по воде займет три дня, обойтись без горничной, лакея и грума было просто невозможно. Можно себе представить восторг мальчугана при мысли о предстоящем путешествии по очаровательным озерам!

Конечно, это не море, огромное и необъятное, простирающееся от одного континента до другого. Это были просто озера, не имевшие выхода для сбыта товаров, и их поверхность бороздили лишь лодки туристов. И тем не менее предстоящее путешествие наполняло радостью сердце Малыша. Вчера он уже во второй раз проехал по железной дороге... Сегодня — впервые ступит на борт судна.

Пока Джон, Мэрион и грум пешком одолевали расстояние в одну милю, отделявшее Килларни от северного берега озера, маркиза, маркизу и их отпрыска туда доставила легкая коляска. На площади Малыш успел заметить какой-то собор. Прохожих на улицах было совсем немного, в основном туристы. Действительно, город просыпается от спячки лишь на несколько месяцев, когда сюда съезжается десять — двенадцать тысяч туристов со всего Соединенного Королевства. И тогда кажется, что все местное население состоит из кучеров и лодочников, оспаривающих друг у друга каждого клиента, беззастенчиво обдирая его при этом.

На пристани их милостей уже ожидала лодка с командой из пяти человек: четверо на веслах, пятый — на корме у руля. Мягкие сиденья и небольшой навес на случай, если зарядит дождь или солнце будет слишком жарким, обеспечивали должный комфорт пассажирам. Лорд и леди Пайборн разместились на мягких сиденьях, рядом устроился граф Эштон. Слуги и грум заняли места на носу. И вот швартовы отданы, весла одновременно опустились на воду, и лодка отошла от берега.

Килларнийские озера занимают площадь в двадцать один квадратный километр. Всего их три: Верхнее озеро, питаемое водами рек Гринсхорн и Дугэйрн; озеро Макросе, или Тор, куда впадает Овенгрифф, пройдя по узкому проливу Лох-Рейндж; Нижнее озеро, или Лох-Лейн, откуда берет начало река Лон, впадающая в залив Дингл на побережье Атлантического океана. Следует заметить, что сток здесь направлен с юга на север, — поэтому Нижнее озеро расположено севернее остальных.

На карте три водоема весьма напоминают силуэт огромной перепончатолапой птицы, например, пеликана, одной лапой которого служит канал Лох-Рейндж, когтем — Верхнее озеро, а телом — озера Макросе и Лох-Лейн. Таким образом, поскольку отправной точкой служил северный берег Лох-Лейна, плавание проходило вверх по течению: сначала — Нижнее озеро, затем — Макросе, далее вверх по проливу Лох-Рейндж и, наконец, Верхнее озеро. По расчетам лорда Пайборна, на осмотр каждого водоема отводился один день.

К югу и западу тянется самая высокая гряда гор Зеленого Эрина, доходящая до изумительно красивого залива Бантри, глубоко вдающегося в побережье графства Корк. Есть там маленький рыбацкий порт Гленгаррифф, где в 1796 году высадился генерал Ош с четырнадцатью тысячами солдат, посланных Французской Республикой на помощь ирландским братьям.

Самое большое из трех озер, Лох-Лейн, насчитывает пять с половиной миль в длину и три мили в ширину. По западному берегу тянется цепь покрытых лесом холмов Каррантуилл, принадлежащих в основном хозяевам Макросса. На озере есть несколько островов: Лэмб, Хэрен, Маус. Самый большой из них — остров Росс, а самый красивый — Эннисфолэн.

К этому-то острову и направилась лодка с туристами. Погода стояла отличная. Солнечные лучи щедро лились на землю, что довольно редко случается в этих краях. Легкий бриз слегка рябил зеркало вод. Малыш упивался дыханием природы, любуясь восхитительными пейзажами, что открывались его взору по мере движения лодки. С трудом удерживался Малыш от восторженных восклицаний, понимая, что его эмоции будут сочтены неуместными и господа прикажут замолчать.

И в самом деле, лорд и леди Пайборн были бы поражены, узнай они, что существо без роду и племени, без воспитания, без родословной способно воспринимать красоту природы, созданную, как известно, только для услаждения аристократических взоров. Следует помнить, что их милости совершали экскурсию только потому, что так было принято среди людей их круга; скорее всего, никаких впечатлений из этой поездки они не вынесут. Что касается графа Эштона, то все красоты природы были вообще не для него! Он захватил с собой несколько удочек и решил порыбачить, пока его высокородные родители будут бродить по окрестным развалинам, исполняя нудную обязанность.

Это очень огорчало Малыша. И действительно, когда лодка причалила к острову Эннисфолэн, маркиз и маркиза сошли на берег и предложили сыну сопровождать их, но сверхблагородный отпрыск не замедлил отказаться:

— Благодарю покорно, уж лучше я буду удить рыбу, пока вы гуляете!

— Но ведь здесь, — заметил лорд Пайборн, — сохранились руины знаменитого аббатства. Мой друг, лорд Кенмайер, владелец этого острова, не простит мне...

— Однако раз граф предпочитает... — небрежно бросила маркиза.

— Вот именно... предпочитаю, — ответил граф Эштон. — И мой грум останется со мной, чтобы готовить наживку.

За сим маркиз с маркизой удалились, в сопровождении Мэрион и Джона, а Малыш, к своему великому сожалению, из-за каприза юного Пайборна так и не увидел археологических достопримечательностей острова. К тому же маркиз с супругой не вынесли никакого впечатления от увиденного. Их невосприимчивый и пресыщенный ум не тронули ни красота месторасположения монастыря, основанного в VI веке и состоявшего из четырех величественных строений, ни часовня в романском стиле[165], с тонкой резьбой по камню, украшавшей своды, ни весь ансамбль, утопавший в буйной растительности, под купами остролиста, тиса, ясеня и толокнянки, лучшими образцами которой славится «Остров Святых», который, по меткому выражению мадемуазель де Бове, является жемчужиной Килларни!

Однако, отказавшись сопровождать родителей, граф Эштон времени даром не терял. Правда, великолепная форель сорвалась с крючка по его же вине, однако всю досаду он выместил на груме, осыпав беднягу незаслуженными грубыми упреками. Зато два-три угря, попавшиеся на крючок, доставили графу несравнимо больше удовольствия, нежели никчемные руины, на которые ему было абсолютно наплевать.

Рыбалка настолько захватила графа, что он не пожелал осмотреть и остров Росс, куда лодка причалила часом позже. Он снова и снова забрасывал удочку в прозрачные воды озера. Малыш был вынужден остаться с юным джентльменом, пока лорд и леди Пайборн величественно «прогуливали свое безразличие» по тенистым аллеям во владениях лорда Кенмайера.

Остров Росс, площадью в двадцать четыре гектара, соединен с восточным берегом озера дамбой и дорогой, проходящей рядом с замком лорда, настоящей крепостью XIV века. Что, по-видимому, неприятно поразило маркиза и маркизу, так это то, что и остров Росс, и парк открыты для свободного доступа жителей и туристов, для всех, кто любит гулять по зеленым лужайкам, расцвеченным мятой и асфоделями[166], среди зарослей азалии и рододендронов, под могучими кронами вековых деревьев.

После двухчасовой прогулки, прерываемой частыми остановками, их милости вернулись в маленький порт к прогулочной лодке. Граф Эштон как раз громко отчитывал грума, и маркиз с маркизой, разумеется, незамедлительно встали на сторону своего драгоценного сыночка, не пожелав даже уяснить суть дела. А «вина» Малыша заключалась в том, что рыбалка выдалась неудачной, поскольку рыба не желала насаживаться на крючок юного джентльмена. Отсюда и отвратительное настроение графа, не покидавшее его до самого вечера.

Наконец все вновь уселись в лодку, и гребцы взяли курс на середину озера. Предстояло посетить шепчущий водопад О’Салливан, что находится ближе к западному берегу, а затем уже отправиться в устье Лох-Рейнджа, около которого находился Диниш-коттедж, где лорд Пайборн и рассчитывал провести ночь.

Малыш вновь уселся на носу; он очень переживал из-за очередной несправедливости хозяев. Однако вскоре все было забыто, и воображение унесло нашего героя на дно сказочного озера. В путеводителе он вычитал любопытную легенду о Килларнийских озерах. Когда-то на этом месте простиралась обширная долина, защищенная шлюзом от слишком полноводных рек, текущих поблизости. Однажды девушка, которой было поручено следить за уровнем воды, неосторожно оставила затвор открытым, и вода затопила окрестные деревни и всех жителей. С тех пор, гласит легенда, все они живут на дне озера, и, если внимательно прислушаться, можно услышать, как они празднуют воскресенья в царстве угрей и форелей, под неподвижными водами Лох-Лейна.

Было четыре часа, когда лодка достигла берега у Диниш-коттеджа, возле устья пролива Лох-Рейндж, в самой глубине бухты Глена. Условия для ночлега были вполне сносными, но в девять часов, когда Малыш наконец получил свободу, вдруг последовал строгий приказ: груму надлежало неотлучно находиться в своей комнате. А значит, прощай, приятная прогулка!

Следующий день был посвящен знакомству с озером Макросе. Это озеро, длиной в две с половиной мили и шириной вполовину меньше, представляет собой, собственно говоря, обширный пруд правильной формы. Расположено оно посреди поместья, покинутого хозяевами, отчего прекрасный строевой лес, вернувшийся в свое естественное состояние, только выиграл.

На сей раз граф Эштон соизволил сопровождать маркизу с маркизой. И если грум тоже принял участие в экскурсии, то только в качестве оруженосца, поскольку хозяин доверил ему нести ружье и ягдташ. Когда-то в окрестных лесах во множестве водились кабаны и дикие свиньи; сейчас же они почти исчезли, уступив место большим благородным оленям, которым, однако, тоже грозит поголовное истребление по всему Соединенному Королевству.

Так что граф Эштон непременно совершил бы какой-нибудь охотничий подвиг, если бы чрезвычайно пугливые олени захотели приблизиться к нему на расстояние выстрела. Увы и ах! А ведь к охоте были привлечены два лодочника, выполнявших роль загонщиков, и Малыш — в качестве охотничьей собаки. Из-за глупой прихоти наш герой не смог обозреть живописный водопад Тор и францисканское аббатство XIII века с руинами церкви и монастыря, которые их милости, знай они, что их там ждет, никогда бы не согласились посетить.

Дело в том, что на территории монастыря вырос гигантский тис[167], футов пятнадцати в окружности. По какой-то причине, быть может, чтобы иметь сувенир на память о посещении этих мест, маркизе вздумалось сорвать листок с роскошного дерева. Но только она протянула руку к тису, как ее остановил окрик проводника:

— Ваша милость, осторожно!..

— Осторожнее?.. — переспросил лорд Пайборн.

— Да, милорд! Если маркиза сорвет хотя бы один листок...

— И что же, разве это запрещено владельцем Макросс-касла? — спросил маркиз высокомерно.

— Нет, господин маркиз, — отвечал проводник, — но тот, кто сорвет хотя бы один листик, не проживет и года...

— Даже если это будет маркиза?..

— Даже тогда!

Предостережение так подействовало на суеверную леди Пайборн, что она едва не лишилась чувств. Ведь еще бы секунда, и она сорвала бы этот несчастный лист. Дело в том, что представители самых древних родов Изумрудного острова, как называют родную страну ирландцы, верят в подобные легенды, как в Евангелие, и ничем не отличаются в этом смысле от простолюдинов.

Чрезвычайно встревоженная вернулась леди Пайборн в Диниш-коттедж, не переставая думать об опасности, которой она только что подверглась. Поэтому, хотя было всего лишь два часа пополудни, лорд Пайборн решил отложить осмотр Верхнего озера на завтра.

Что касается юного Эштона, то он был вне себя от злости, так как вернулся ни с чем. И уж если он валился с ног от усталости, то нужно ли говорить о состоянии его «собаки» — то бишь его грума, — у которого не было ни минуты передышки? Но ведь собаки не жалуются на усталость, к тому же Малыш был слишком горд, чтобы жаловаться.

На следующий день, после завтрака, господа заняли места в лодке. Чтобы выгрести против течения Лох-Рейнджа, гребцам приходилось «наваливаться», как сказал бы Пат Маккарти, на весла изо всех сил. Зажатая в узкое русло, бурная река образует массу водоворотов. Течение здесь чрезвычайно стремительное. Пассажиров крепко покачало, и если нашему герою качка доставила удовольствие, то этого ни в коем случае нельзя сказать о чете Пайборн. Маркиз уже хотел дать команду вернуться, настолько маркиза была перепугана, а граф Эштон просто плох. Однако несколько мощных гребков, и лодка, преодолев буруны, вылетела на мелководье, где у берега цвели кувшинки. В полутора милях отсюда виднелась гора высотой в тысячу восемьсот футов, где гнездились орлы, отсюда и ее название — «Орлиное гнездо».

Лодочники сообщили их милостям, что если они соблаговолят обратиться к горе, то она не замедлит ответить. Здесь действительно происходит отражение звука, что весьма забавляет туристов. Разумеется, маркиз с маркизой сочли ниже своего достоинства вступать в беседу с каким-то эхом, «которое не было им представлено». Но граф Эштон не мог упустить случая прокричать две-три глупые фразы, а затем спросил гору, кто он такой, на что немедленно получил ответ.

— Дурачок! — отозвалось «Орлиное гнездо» голосом какого-то туриста, скрытого от глаз высокородных путешественников густыми зарослями можжевельника, покрывающими склон горы.

Их сиятельства, смертельно оскорбленные, заявили, что в благословенные времена, когда феодалы имели право чинить суд и расправу на своих землях, наглое эхо понесло бы страшное наказание за вопиющую дерзость. Затем гребцы опять налегли на весла, и к часу дня путешественники достигли Верхнего озера.

Равное по площади озеру Макросе, оно имеет более причудливые очертания, что придает ему особую прелесть. С юга над озером нависают крутые склоны Кромэгланских холмов, с севера вздымаются к небу вершины Томи и Пурпурной горы, получившей свое название из-за алого оттенка покрывающих ее склоны зарослей вереска. Южный берег покрыт великолепными лесами, дающими тень Килларнийской долине. И хотя озеро имело чрезвычайно живописный вид, их благородия отнеслись к нему весьма прохладно. Если не считать Малыша, то все остальные были от прогулки не в восторге. Поэтому лорд Пайборн велел направиться к устью реки Гинмин, с тем чтобы возвратиться в Брандон-коттедж, где намечался отдых перед осмотром океанского побережья.

Конечно, после столь «трудного» дня господам был просто необходим отдых. Для них прогулка по озерам была равносильна океанскому переходу. Слуги и, конечно, грум должны были неотлучно находиться в гостинице. И если Малыш не получил доброго десятка самых противоречивых приказов, то только потому, что граф Эштон заснул мертвым сном, не успев до конца высказать свою девятую прихоть..

На следующий день предстоял ранний подъем. Маршрут, разработанный лордом Пайборном, предусматривал весьма долгий переход. Пришлось уговаривать маркизу, поскольку Мэрион нашла, что у хозяйки бледный и утомленный вид. Разгорелись долгие дебаты по вопросу о том, следует ли продолжать путешествие или необходимо немедленно вернуться в Трэлингер-касл. Леди Пайборн склонялась ко второму варианту, однако, когда лорд Пайборн привел в качестве неотразимого довода тот факт, что их близкие друзья, герцог Франкастер и герцогиня Верегэлбер, добрались аж до Валентин, в конце концов было решено не менять первоначального плана, к великой радости Малыша, который ничего так не боялся, как вернуться в замок, не повидав моря.

В девять часов утра ландо уже стояло у подъезда. Маркиз с маркизой уселись в глубине, граф Эштон — на переднем сиденье. Джон и Мэрион устроились на заднем сиденье, а грум, как обычно, рядом с кучером. Верх был опущен, но в случае плохой погоды поднять его было делом одной минуты. И вот, выслушав почтительные пожелания счастливого пути от персонала Брэндон-коттеджа, высокородные туристы двинулись наконец в путь.

На протяжении четверти мили экипаж, влекомый парой сильных лошадей, ехал по левому берегу реки Дугэйри, впадающей в Верхнее озеро; затем начался крутой подъем на горную цепь Гиллиэнди-Рикс. Взбираясь на обрывистые горные вершины, лошади шли шагом. За каждым поворотом дороги, серпантином поднимавшейся все выше и выше, открывались новые картины, приковывавшие к себе взгляды одного лишь Малыша. Они проезжали по самой пересеченной части графства Керри, да и, пожалуй, всей Ирландии. В девяти милях к юго-востоку, за цепью гор Гиллиэн-ди-Рикс, терялась в облаках вершина горы Каррантуилл, высотой в три тысячи футов[168]. Повсюду у подножия гор виднелись морены[169], хаотическое нагромождение эрратических валунов[170], принесенных сюда медленным и неуклюжим сползанием ледников.

К середине дня, оставив справа горы Томи и Пурпурную, экипаж достиг узкого крутого спуска с Гиллиэнди-Рикс. Это был знаменитый на всю страну перевал, Данлоусские ворота, ничем не уступающие ущелью в Пиренеях, прорубленному, как гласит предание, мечом достославного Роланда[171]. Прелестные озера, сверкавшие тут и там, вносили некоторое разнообразие в несколько диковатый ландшафт. Если бы господа соизволили проявить хоть малейший интерес к окружающему, Малыш мог бы им рассказать немало легенд, связанных с этим краем, которые он успел вычитать все в том же путеводителе. Увы! Их милостей ничто не интересовало.

Преодолев перевал, ландо быстро покатило по северо-западным склонам. К трем часам они достигли правого берега реки Лон, русло которой в период паводка служит водостоком для Килларнийских озер. Эта река впадает в залив Дингл. Проехав по ее берегу четыре мили, туристы, утомленные девятимильным путешествием, прибыли наконец к шести часам в маленький городок Килгобинет[172].

Ночь прошла спокойно; и хотя гостиница не могла похвастаться особым комфортом, но зато в почтительнейшем внимании и бесчисленных знаках уважения, принимаемых гостями с холодным безразличием, присущим людям высшего круга, недостатка не было. Затем, к великому беспокойству Малыша, у господ возникли новые колебания по поводу утреннего маршрута: отправиться ли направо, то есть в Килларни, или налево, к устью реки Валеншия. Но поскольку хозяин гостиницы утверждал, что не далее, как два месяца назад принц и принцесса Кардиган избрали именно второй вариант, то лорд Пайборн дал понять леди Пайборн, что им просто неприлично сворачивать с маршрута, выбранного столь высокими особами. Килгобинет покинули в девять часов утра. Было пасмурно, моросил мелкий дождь, пришлось поднять верх ландо. Поскольку место грума было рядом с кучером, то Малыш оказался совершенно не защищенным от дождя и ветра. Ну да ничего, бывало и похуже!

Зато наш мальчуган не пропустил ни затянутой туманом цепи гор на востоке, ни длинных и глубоких долин на западе, отлого уходящих вниз, к побережью. В душе мальчика росла любовь к природе, и все увиденное неизгладимо запечатлевалось в его памяти.

Во второй половине дня, по мере того как горы, над которыми вздымалась вершина Каррантуилл, отдалялись к востоку, с противоположной стороны стал вырастать Иверох. За ним, если верить путеводителю, начинался пологий спуск к маленькому порту Кэрсивин.

К вечеру их благородия достигли селения Каррамор, проехав около десяти миль. В этих местах много туристов, вполне приличных гостиниц, а посему запасы, сложенные в ландо, не понадобились.

На следующий день пустились в путь в дождливую погоду; сильный ветер с моря быстро гнал по небу низкие тучи, сквозь которые изредка проглядывало солнце. Мальчик полной грудью вдыхал воздух, пропитанный запахами моря.

Незадолго до полудня дорога сделала резкий поворот, и коляска покатила прямо на запад. Не без усилия перевалив через узкую Иверахскую седловину, выехали на прямой спуск к устью реки Валеншия, на котором лошадям даже приходилось тормозить, высекая копытами искры. Не было и пяти часов пополудни, когда путешественники достигли конечного пункта путешествия — гостиницы в Кэрсивине.

«Интересно, что же все-таки смогли вынести господа из этого путешествия?» — задавался вопросом Малыш.

Он еще не знал, что множество людей — причем весьма почтенных — пускаются в путь только для того, чтобы потом говорить, что они тоже путешествовали.

Поселок Кэрсивин вытянулся вдоль левого берега Валеншии как раз там, где река расширяется, образуя удобную корабельную стоянку, получившую название Валеншия-Харбор. Далее расположен одноименный остров с мысом Брег-Хад, одной из самых западных точек Ирландии. Что касается самого Кэрсивина, то не найдется ни одного ирландца, способного забыть, что здесь родился великий О'Коннел.

На следующий день господа, неожиданно решив выполнить программу до конца, уделили несколько часов осмотру острова Валеншия. Графу Эштону пришла в голову идея пострелять чаек, и Малыш, к своей великой радости, получил приказ сопровождать его.

Между городом Кэрсивин и островом, расположенным в одной миле в сторону от устья реки, курсирует паром, на котором и отправились после завтрака лорд и леди Пайборн. Он доставил их милостей в маленький порт, где рыбацкие суденышки укрывались от мощного океанского наката. Дикий, пустынный, с обрывистыми берегами, остров богат полезными ископаемыми, в частности, там находится сланцевый карьер. Здесь же расположена деревня, где целые дома, от стен до крыши, сложены из этого сланца. Туристы могут даже пожить в ней, если им заблагорассудится. Отличный постоялый двор всегда готов предоставить гостям и стол и кров. Но с какой стати путешественникам тут задерживаться? Поэтому, посетив, как это сделали их милости, старый разрушенный форт, построенный еще Кромвелем, поднявшись на маяк, указывающий курс судам, направляющимся из открытого моря, полюбовавшись двумя конусообразными скалами, торчащими из моря в пятнадцати милях от острова, со створными знаками, указывающими судам безопасный фарватер, — увидев все это, что еще делать туристам на Валентин? Ведь Валеншия — всего лишь один из сотен островов, разбросанных вдоль западного побережья Ирландии.

Все это, конечно, так, но Валеншия был еще знаменит тремя, только ему присущими, особенностями.

Во-первых, он послужил точкой отсчета для триангуляционных работ[173] по замеру дуги[174], проходящей через всю Европу вплоть до Уральских гор.

Во-вторых, в данный момент здесь расположена самая западная метеостанция, стойко выдерживающая все бури, налетающие со стороны Американского континента.

И наконец, здесь находится небольшое здание, куда провели лорда и леди Пайборн и где берет начало первый трансатлантический кабель, проложенный по дну океана между Старым и Новым Светом. В 1858 году капитан Андерсон протянул его в кильватере своего судна «Грейт-Истерн», а в 1866 году он начал действовать, сначала один, а затем к нему добавились еще четыре нитки, соединившие Америку с Европой.

Именно сюда пришла первая телеграмма от президента Соединенных Штатов Бьюкенена, составленная в следующих выражениях из Евангелия:

«Слава Господу нашему на небесах и мир всем людям доброй воли на земле!».

Бедная Ирландия! Ты столько раз славила Всевышнего, но обеспечат ли тебе когда-нибудь люди доброй воли гражданский мир, вернув тебе независимость?

 Глава V. БЕЗРОДНЫЙ ПЕС И ЧИСТОКРОВНЫЕ ПОЙНТЕРЫ.

Выехав из Кэрсивина утром одиннадцатого августа, карета покатила по прибрежной дороге, вдоль первых отрогов Иверахских гор и, после короткой остановки в Кэллзе, небольшом городке на берегу залива Дингл, остановилась в Килгобинете. Погода стояла отвратительная, дул пронизывающий до костей ветер и лил дождь. Однако к следующему утру она сделалась еще хуже. Ливень с ураганными порывами ветра сопровождал путешественников на всем пути в тридцать миль от Валеншии до Килларни, где их милости, пребывавшие в настроении под стать погоде, должны были провести последнюю ночь путешествия.

Назавтра они были уже в поезде и к трем часам, после десятидневного отсутствия, прибыли в замок Трэлингер.

Таким образом, маркиз и маркиза покончили наконец с обязательной великосветской экскурсией по горной части графства Керри и Килларнийским озерам.

— Стоило так утруждать себя? — только и сказала маркиза.

— И терпеть такие неудобства? — добавил маркиз.

Зато Малыш был переполнен впечатлениями.

Первым делом он справился у Кэт о Бёке.

С верным псом все было в порядке. Кэт его не забывала. Каждый вечер Бёк являлся к условленному месту, куда прачка приносила то, что ей удавалось для него раздобыть.

В тот же вечер, даже не заходя к себе, Малыш отправился на задворки, где его уже ждал Бёк. Можно представить себе бурную встречу друзей! Какими ласками они осыпали друг друга! Конечно, Бёк исхудал, бока у него ввалились: не каждый день удавалось наесться досыта; но в общем пес выглядел неплохо, а глаза светились живым умом. Малыш пообещал приходить, по возможности, каждый день и пожелал приятелю доброй ночи. Большего Бёк и не требовал, понимая, Что в его положении нельзя привередничать. К тому же друзьям следовало соблюдать осторожность. Собаку, вечно крутившуюся возле парка, уже заприметили, и не раз хозяйские псы, почуяв чужака, поднимали тревогу.

Жизнь в замке пошла своим чередом, если можно назвать жизнью то растительное существование, которое только и подобало обладателям столь древней родословной. Господа должны были пробыть в замке до последней недели сентября, когда Пай-борны обычно возвращались на «зимние квартиры» — сначала в Эдинбург, а затем, к началу сессии парламента, в Лондон. А пока высокородные супруги вновь забрались в скорлупу несравненного величия. Разумеется, отдохнув немного, они возобновят столь же обязательные, сколь и всем наскучившие визиты к соседям, где речь конечно же зайдет о путешествии к озерам. Лорду и леди Пайборн придется перекинуться парой слов об этом великом событии с теми, кто там уже побывал. Причем с визитами следовало поторопиться, поскольку в ненадежной и без того голове маркизы все настолько перепуталось, что она никак не могла вспомнить, как называется остров, откуда протянут этот самый «электрический шнурок», за который дергает Европа, чтобы вызвать Соединенные Штаты, подобно тому как она вызывает Джона или Мэрион.

Для Малыша же однообразное существование было далеко не легким. Он терпел постоянные обиды от управляющего Скарлетта, сделавшего мальчика козлом отпущения. С другой стороны, граф Эштон с его вечными капризами не давал Малышу ни минуты передышки. Он то и дело досаждал нашему герою идиотскими приказами, давал какие-то дурацкие поручения и тут же менял их на прямо противоположные, заставляя несчастного грума носиться взад-вперед. Малыш чувствовал себя марионеткой, которую дергает за веревочки неумелый кукольник. Слуги в людской и лакейской насмехались над мальчуганом, наблюдая, как его то вызывают, то отсылают, то что-то приказывают и тут же приказ отменяют. Малыш чувствовал себя крайне униженным.

Однажды вечером, оказавшись наконец в своей комнатушке, он принялся размышлять о том положении, в которое ввергла его крайняя нужда. Что может дать ему должность грума при графе Эштоне? Ничего. Он создан для большего. Быть всего лишь чьим-то слугой, послушным инструментом в чьих-то недобрых руках, претило Малышу, его независимому характеру и мешало осуществлению честолюбивых помыслов. Живя у Маккарти, он, по крайней мере, чувствовал себя на равных с обитателями фермы. Там он был своим. Где теперь ласки милой бабушки, и доброта Мартины и Китти, и дружеское расположение самого господина Мартина и его сыновей? По правде говоря, камешки Малыша, лежавшие теперь под развалинами, были для него дороже гиней, которыми ежемесячно расплачивались с ним Пайборны. В Кервене, он, по крайней мере, узнавал что-то новое, трудился, набирался знаний, надеясь начать однажды самостоятельную жизнь... А здесь ничего, кроме унизительных обязанностей, — и никаких перспектив, лишь полная зависимость от причуд избалованного, самодовольного невежды! И вечно граф Эштон что-то перекладывал с места на место, о нет, не книги — их у него не было и в помине, — а все, что, по его мнению, лежало не на своем месте.

Но что приводило Малыша в полное отчаяние, так это кабриолет юного джентльмена. Ох уж этот кабриолет! Малыш просто не мог на него смотреть без содрогания. Похоже, что графу Эштону доставляло особое удовольствие мчаться наобум сломя голову, да еще по самым ужасным дорогам, рискуя свалиться из-за неумения править лошадьми в какую-нибудь канаву, лишь бы посильнее досадить груму, буквально висящему на ремнях откидного верха. Когда погода позволяла выезжать в тильбюри[175] или догкарте[176], также принадлежавших сыну Пайборнов, Малышу было полегче, поскольку там хоть можно было сидеть и не так трясло. Но, увы! Небо над Зеленым островом больше похоже на сито!

Редкий день проходил без пытки кабриолетом: то они отправлялись в Кантерк, где граф мог похвастаться выездом, то совершали длительные прогулки в окрестностях замка. По дорогам за экипажем неизменно увязывались стайки оборванных, с израненными в кровь босыми ногами ребятишек, которые, едва переводя дух, выкрикивали тоненькими голосами: «Подайте пенни!» Сердце Малыша сжималось от боли. Кто-кто, а уж он-то слишком хорошо знал, что такое нищета и голод, и жалел ребятишек... Граф Эштон осыпал маленьких оборванцев насмешками и бранью, а если они подбегали слишком близко, грозил кнутом... Малыш едва сдерживался, чтобы не бросить маленьким попрошайкам медную монетку... Но не решался, боясь гнева хозяина...

Однажды случилось так, что наш герой все же не смог сдержаться. Девчушка лет четырех, худенькая до того, что аж светилась, очень хорошенькая, беленькая, кудрявенькая, взглянула на него своими милыми голубыми глазенками и попросила дать ей монетку... Малыш не сдержался, монетка сверкнула в воздухе, и девчушка, радостно вскрикнув, тут же схватила ее...

Граф услышал этот крик! Он застал грума на месте преступления, ибо именно так он расценил акт милосердия.

— Что это ты себе позволяешь, бой?.. — спросил он, грозно нахмурив брови.

— Но... господин граф... эта девчушка... она так обрадовалась... это ведь просто коппер...

— Тебе тоже бросали медяки, когда ты бродяжничал по дорогам?..

— Нет... никогда!.. — воскликнул Малыш, который всегда выходил из себя, когда его обвиняли в попрошайничестве.

— Зачем же ты подал милостыню этой нищенке?..

— Она на меня так жалобно посмотрела... и когда я поймал ее взгляд...

— Я запрещаю тебе смотреть на оборванцев, что вечно шляются по дорогам... Заруби себе на носу!

Малышу ничего не оставалось, как подчиниться, но как же его возмущала подобная черствость!

Но если наш герой и был вынужден скрывать чувство жалости к несчастным детишкам и не решался больше бросать им деньги, то все-таки произошел один случай, когда он поддался первому порыву.

Было третье сентября. В тот день граф Эштон велел заложить догкарт, чтобы ехать в Кантерк. Малыш, как всегда, сопровождал хозяина, сидя на этот раз спиной к графу и получив от него приказ скрестить руки на груди и застыть подобно манекену.

До поселка добрались без приключений. Толпа местных зевак с лестным для графа восхищением глазела на его высокомерно пофыркивающую лошадь с белой от пены мордой. Юный Пайборн вышел из коляски у самых роскошных магазинов. Грум ожидал его, с трудом удерживая лошадь и вызывая завистливое изумление мальчишек, с восхищением разглядывавших маленького слугу, чей костюм был украшен такими великолепными галунами.

Часа в три, посчитав, что получил всю дань восхищения со стороны местных жителей, граф Эштон отправился назад в замок Трэлингер. Он ехал не спеша, заставляя лошадь идти грациозным аллюром[177]. У дороги, как обычно, крутилась стайка маленьких нищих с обычными криками: «Коппер!.. Подайте коп-пер!» Видя, что экипаж движется довольно медленно, они осмелели и попытались подбежать поближе. Однако свист кнута удерживал мальчишек на почтительном расстоянии, а вскоре они и совсем отстали.

И только один не отставал. Это был мальчуган лет семи, с живой, умной и довольно жизнерадостной мордашкой — ни дать ни взять, типичный маленький ирландец. И хотя коляска ехала довольно медленно, ему приходилось бежать, чтобы не отстать. Все ноги ребенка были изранены о булыжники, но он все равно бежал, не обращая внимания на кнут. В руке он держал веточку черники, словно предлагал ее в обмен на подаяние.

Напрасно Малыш, опасаясь несчастья, отчаянно жестикулировал и гримасничал. Мальчуган упрямо держался рядом с догкартом.

Разумеется, граф Эштон уже не раз приказывал маленькому попрошайке убираться. Куда там! Упрямый мальчишка бежал у самых колес, рискуя быть раздавленным.

Достаточно было бы отпустить поводья, и лошадь перешла бы на рысь. Но юный Пайборн и не собирался этого делать. Он желает ехать шагом, значит, так оно и будет. Раздосадованный приставаниями мальчишки, граф в конце концов огрел ребенка кнутом.

Узкий, гибкий ремень захлестнул шею несчастного и несколько мгновений тащил его за экипажем, едва не задушив. Наконец, при очередном рывке, кнут освободился, и мальчик покатился по земле.

Соскочив с догкарта, Малыш кинулся к нему. На шее у мальчугана алел красный рубец, и бедняга громко кричал от боли. Малыш был вне себя от гнева, и даже трудно описать, как хотелось ему кинуться на графа Эштона, который, вероятно, получил бы за свою жестокость хорошую взбучку, хотя и был старше грума.

— Сюда, бой! — закричал высокородный негодяй, придерживая лошадь.

— А ребенок?..

— Иди сюда, — повторил юный Пайборн, размахивая кнутом, — сюда... или тебе тоже достанется!

Однако у графа хватило благоразумия не привести свою угрозу в исполнение, а то еще неизвестно, чем бы все кончилось. К счастью, Малыш сдержался. Сунув ребенку в карман несколько пенсов, он вернулся на запятки догкарта.

— Если ты еще раз позволишь себе слезть без разрешения, — заявил граф Эштон, — я тебя как следует накажу, а затем вышвырну вон!

Малыш промолчал, лишь глаза его гневно сверкнули. Догкарт быстро удалился, оставив пострадавшего мальчугана на дороге. Тот, впрочем, быстро утешился и принялся подбрасывать на ладони полученные монетки.

Начиная с этого дня стало ясно, что, дав волю дурным наклонностям, граф Эштон вознамерился сделать жизнь грума невыносимой. Оскорбления сыпались на Малыша как из рога изобилия. Не было такого унижения, которому он бы не подвергался. И если раньше наш герой испытывал только физические мучения, то теперь к ним прибавились и моральные. В общем, он чувствовал себя отнюдь не лучше, чем в лачуге мегеры или под ударами кнута Торнпайпа! Частенько он стал подумывать о том, чтобы покинуть замок. Уйти бы отсюда... Но куда?.. Отправиться на розыски семьи Маккарти?.. Но он о них так ничего и не узнал, да и что они бы могли сделать для Малыша, если сами остались без кола без двора? Но в любом случае он решил не оставаться дольше в услужении у наследника Пайборнов.

К тому же существовало и еще одно обстоятельство, чрезвычайно беспокоившее Малыша.

Близился конец сентября, время, когда Пайборны обычно покидали поместье. А поскольку груму предстояло последовать за господами в Англию и Шотландию, то он, естественно, терял всякую надежду найти семейство Маккарти.

Да к тому же еще и Бёк. Что будет с ним? Ни за что на свете он не расстанется с Беком!

— Я оставлю его у себя, — сказала как-то Кэт, — и буду о нем заботиться...

— У вас доброе сердце, — ответил Малыш, — вам я смог бы доверить Бёка... и заплатил бы сколько нужно за питание...

— О! — воскликнула Кэт. — Я вовсе не это имела в виду... Просто я подружилась с бедной собачкой...

— Все равно... Он не должен быть вам в тягость. Но если я уеду, то не увижу его всю зиму... а может быть, и вообще никогда...

— Но почему же, мой мальчик?.. Когда вернешься...

— Вернусь?.. Я совсем не уверен, что вернусь сюда, если сейчас уеду... Там... куда они едут... как знать... быть может, они меня выгонят... или я сам уйду...

— Уйдешь?

— Да... куда глаза глядят... как я уже не раз делал!

— Бедняжка... бедняжка!.. — повторяла добрая женщина.

— Я уж думаю, Кэт, не лучше было бы мне прямо сейчас с этим покончить. Уйти отсюда вместе с Бёком... поискать работу у фермеров, где-нибудь в деревне или в городе... Не очень далеко... где-нибудь поближе к морю...

— Но ведь тебе нет еще и одиннадцати!

— Что верно, то верно, Кэт... О! Если бы только мне уже исполнилось двенадцать или тринадцать... Я был бы уже большим... у меня были бы сильные руки. Я бы нашел работу... Почему, когда ты несчастен, годы идут так медленно!..

«И так же медленно уходят!» — могла бы ответить ему добрая Кэт.

Так маялся Малыш, не зная, какое же решение принять.

Как вдруг одно неожиданное событие положило конец всяким колебаниям.

Наступило тринадцатое сентября, и лорду и леди Пайборн оставалось пробыть в замке Трэлингер какие-то две недели. Уже начались сборы в дорогу. Раздумывая над предложением Кэт оставить Бёка у нее, Малыш задавался вопросом, остается ли управляющий Скарлетт на зиму в замке. Оказалось, что в качестве управляющего поместьем тот пребывает здесь постоянно. Значит, он непременно заметит собаку, что крутится около замка, и никогда не позволит прачке держать ее у себя. А значит, Кэт придется кормить Бёка тайком, как и прежде. О! Если бы только господин Скарлетт узнал, что собака принадлежит груму, уж он бы не преминул сообщить об этом графу Эштону, а уж тот, доведись ему только добраться до Бёка, разделался бы с ним по-свойски!

В тот день Бёк заявился к служебным постройкам не в обычное время, а сразу после полудня. И надо же было так случиться, что одна из собак графа Эштона, злобный пойнтер, как раз в тот момент оказалась на дороге.

Еще издали заметив друг друга, обе собаки глухим ворчанием выразили свои враждебные намерения. В них заговорила расовая ненависть. Конечно, пес-лорд не мог испытывать к псу-крестьянину ничего, кроме презрения, но, обладая дурным характером, пойнтер повел себя более агрессивно. При виде Бёка, неподвижно застывшего на опушке леса, он тут же понесся к нему, ощерившись и обнажив клыки, готовый в любую секунду пустить их в ход.

Бёк подпустил пойнтера поближе и, не будучи захвачен врасплох, лишь искоса поглядывал на заносчивого врага, опустив хвост и напружинив лапы.

Внезапно, яростно тявкнув пару раз, пойнтер бросился на Бёка и укусил его за ляжку. А затем произошло то, чего и следовало ожидать: Бёк мгновенно вцепился противнику в горло и бросил на землю.

Все это сопровождалось глухим рычанием, заслышав которое два других пойнтера подняли оглушительный лай. На шум тут же явились граф Эштон и управляющий.

Выйдя за ворота, граф увидел пойнтера, уже хрипевшего в могучих челюстях Бёка.

Ну и завопил же он, не решаясь, однако, прийти на помощь своей собаке, ибо опасался, по-видимому, разделить ее участь! Заметив новых врагов, Бёк в последний раз сжал челюсти, мгновенно прикончил пойнтера и неторопливо затрусил к лесу, где и скрылся в зарослях.

И только тогда юный Пайборн, а за ним и мистер Скарлетт приблизились к месту сражения. Но там они обнаружили лишь труп пойнтера.

— Скарлетт... Скарлетт! — завопил граф Эштон. — Моя собака задушена!.. Этот бешеный зверь загрыз мою собаку!.. Куда он делся?.. Скорее... Отыщем его... Я сам его прикончу!

Однако управляющий явно не горел желанием преследовать убийцу пойнтера. Да и удержать юного Пайборна не составило большого труда, поскольку он не меньше управляющего дрожал от мысли встретиться с таким опасным зверем.

— Поберегите себя, господин граф, — сказал Скарлетт. — Не следует рисковать, гоняясь за одичавшим псом!.. Псари завтра же его поймают... Что, если он взбесился?

— Но чей же это пес? Откуда взялся?

— Ничей!.. Одна из бродячих собак, что рыщут по округе...

— Тогда он убежит... Только мы его и видели! Ищи ветра в поле!

— Нет, господин граф, весьма маловероятно, так как его уже несколько недель видят в окрестностях замка...

— Уже несколько недель, Скарлетт?.. И мне ничего не сказали... и от него не избавились... а теперь этот зверь загрыз моего лучшего пойнтера!

Следует признать, что черствый, эгоистичный подросток относился к своим собакам с такой любовью, какой он не испытывал ни к одному человеческому существу. Погибший пойнтер был его любимцем и неизменным спутником на охоте. Ему, несомненно, судьбой было уготовано погибнуть от очередного шального выстрела хозяина, так что клыки Бёка лишь ускорили неизбежный печальный конец.

Но как бы то ни было, граф Эштон вернулся в замок вне себя от ярости, пылая жаждой мести. Он распорядился доставить туда же тело своего любимца.

По счастливому стечению обстоятельств Малыш не был свидетелем этой сцены. Иначе вполне могла раскрыться его тайная дружеская связь с «подлым убийцей». Весьма вероятно, что, заметив приятеля, Бёк мог бы подбежать к нему, что сразу выдало бы Малыша с головой. О происшествии он узнал очень скоро. Через несколько минут весь замок наполнился стенаниями несчастного Эштона, Напрасно маркиз с маркизой пытались утешить своего драгоценного отпрыска. Тот ничего не желал слушать. Пока убийца не будет наказан, он не успокоится. Горе графа отнюдь не уменьшилось при виде той непомерной пышности, с какой, по распоряжению лорда Пайборна, в присутствии всей челяди, были отданы последние почести безвременно погибшему. И когда наконец тело было отнесено в дальний угол парка и на могилу брошена последняя горсть земли, граф Эштон, печальный и мрачный, вернулся в замок, заперся у себя и не выходил весь вечер.

Можно себе представить, как переживал Малыш. Прежде чем лечь спать, он сумел переговорить с Кэт, встревоженной ничуть не меньше.

— Надо быть осторожным, мой мальчик, — сказала прачка, — не дай Бог, если они узнают, что это твой пес!.. Они все свалят на тебя... и я просто не знаю, что они с тобой сделают!

Но Малыш думал совсем не о том, что его могут обвинить в гибели пойнтера. Его крайне удручало, что теперь будет очень трудно, почти невозможно заботиться о Бёке. Пес уже не сможет больше приходить к службам, где управляющий не замедлит выставить охрану. Как же бедный пес каждый вечер будет отыскивать Кэт?.. И как ей изловчиться, чтобы тайком кормить Бёка?

Да, трудную ночь провел наш мальчуган; он не сомкнул глаз, тревожась в основном из-за Бёка, а не из-за себя. В который раз он задавался вопросом, а не оставить ли уже завтра постылую службу у графа Эштона. Обладая аналитическим умом, он хладнокровно рассматривал вопрос со всех сторон, взвешивал все «за» и «против» и в конце концов решил осуществить намерение, которое вынашивал уже несколько недель.

Заснул Малыш лишь в три часа утра. Проснувшись среди бела дня, он соскочил с постели и очень удивился, что до сих пор не был разбужен требовательным звонком хозяина.

Прежде всего, приведя в порядок мысли, Малыш решил, что не стоит менять принятого решения. Он уйдет сегодня же, заявив, что не способен выполнять обязанности грума. Никто не имеет права его удерживать. А оскорбления, которые последуют в ответ на его просьбу... Ну что ж, к этому он был заранее готов. Предвидя, что его немедленно и грубо вышвырнут вон, Малыш заранее переоделся в свою старую одежду, полученную на ферме. Хотя она и была поношенной, но благодаря его опрятности выглядела вполне прилично. Не забыл он и свои сбережения, накопленные за три месяца. Кроме того, он собирался, вежливо изложив лорду Пайборну свое решение покинуть замок, потребовать положенную плату еще за две недели, до пятнадцатого сентября. И надо бы еще попрощаться с доброй Кэт, но так, чтобы не втянуть ее в эту историю. А потом, как только он отыщет где-то поблизости Бека, они вдвоем отправятся дальше, крайне довольные, что замок Трэлингер остался у них за спиной.

Было около девяти часов, когда Малыш спустился во двор. К своему большому удивлению, он узнал, что граф Эштон уехал еще на рассвете. Обычно граф одевался только с помощью грума— разумеется, сопровождая эту процедуру грубыми насмешками и тумаками.

Однако вскоре изумление сменилось острой тревогой, когда наш герой заметил, что на псарне не было ни доезжачего Билла, ни собак.

В этот момент Кэт, стоявшая в дверях прачечной, сделала мальчику знак подойти и прошептала:

— Граф уехал с Биллом и парой собак... Они хотят устроить облаву на Бёка!

У Малыша в первую минуту перехватило дыхание от волнения, и он не мог сначала вымолвить ни слова.

— Будь осторожен, мой мальчик! — добавила прачка. — Управляющий следит за нами и не надо...

— Нельзя допустить, чтобы убили Бёка, — выкрикнул он наконец, — я сумею...

Но тут мистер Скарлетт, заметивший, что они разговаривают, грубо вмешался.

— О чем это вы там судачите? — спросил он. — Да и вообще, грум, что это ты там делаешь?..

Не желая вступать в спор с управляющим, Малыш коротко ответил:

— Я хотел бы поговорить с господином графом.

— Поговоришь, — ответил мистер Скарлетт, — когда он поймает этого проклятого пса и вернется в замок...

— Как бы не так, — заметил Малыш, стараясь казаться спокойным.

— Это почему же?

— Не поймает, мистер Скарлетт... а если это и случится, то ни за что не убьет...

— Вот как?.. И кто же сможет помешать господину графу, позвольте спросить?

— Я не дам ему этого сделать.

— Ты?..

— Да, я, мистер Скарлетт. Это моя собака, и я не позволю ее убивать!

И, не дожидаясь, пока ошарашенный такой дерзостью управляющий придет в себя, Малыш бросился за ворота и вскоре уже был в лесу.

Там он около получаса бродил наугад, продираясь сквозь чащу и изредка останавливаясь, чтобы прислушаться и определить, где же находится граф Эштон. В лесу царила тишина и лай собак был бы слышен издалека. Но пока Малыш не смог обнаружить никаких следов Бёка, которого, словно лису, травили пойнтеры юного Пайборна, и не знал, в каком же направлении следует вести поиски.

Томительная, приводящая в отчаяние неизвестность! Если собаки напали на след Бёка, то он мог быть уже далеко отсюда. Несколько раз Малыш принимался звать: «Бёк!.. Бёк!..» — надеясь, что верный пес услышит его голос. Он даже не думал о том, что предпримет, чтобы помешать графу Эштону и его псарю убить Бёка, если им удастся его захватить. Он знал только, что будет защищать друга, пока хватит сил.

Так, блуждая наугад, наш герой удалился от замка на добрых две мили, когда на расстоянии нескольких сот шагов, из-за частокола высоких деревьев, что росли вокруг большого пруда, до него донесся яростный лай собак.

Малыш остановился. Он узнал голоса свирепых пойнтеров.

Никакого сомнения: на Бёка натравили собак и там теперь, возможно, уже завязалась схватка.

И тут же Малыш совершенно явственно разобрал слова*

— Осторожно, господин граф... он попался!

— Смелее, Билл... гони его... гони!.. — кричал граф.

— Ату его... взять! — эхом отвечал Билл.

Малыш бросился к деревьям, за которыми разыгрывалась ужасная драма. Но не успел он пробежать и двадцати шагов, как грянул выстрел.

— Мимо... промазал! — закричал граф Эштон — Твоя очередь, Билл!.. Давай!.. Смотри не промахнись!..

Второй выстрел грянул так близко от Малыша, что он заметил даже ослепительную вспышку сквозь листву деревьев.

— Есть, теперь попал! — кричал Билл под яростный лай пойнтеров.

Малыш почувствовал, как ноги у него подкосились, словно пуля попала в него самого. И он непременно свалился бы, но в это время, шагах в шести, затрещали ветки, кусты раздвинулись и оттуда показалась собака с мокрой шерстью и белой от пены мордой.

Это был Бёк. Раненный пулей Билла в бок, он бросился в пруд.

Пес узнал хозяина, а тот мгновенно сжал ему челюсти, чтобы заглушить жалобное повизгиванье, и увлек подальше в чащу. Ведь пойнтеры могли почуять их обоих!..

К счастью, этого не случилось! Измученные долгой погоней и ослабевшие от укусов Бёка, пойнтеры последовали за Биллом и не учуяли следов ни грума, ни его пса. И тем не менее охотники прошли так близко от кустов, где прятался Малыш, что он мог услышать, как граф Эштон сказал псарю:

— Ты уверен, что прикончил его, Билл?

— Да, господин граф... пулей в голову, когда он прыгнул в пруд... Вода сразу покраснела, и он камнем пошел на дно, когда-нибудь позже всплывет...

— Мне так хотелось взять его живым! — воскликнул юный Пайборн.

Да уж, если бы он только смог отдать Бёка на растерзание своим псам, не уступающим в жестокости хозяину, — вот это было бы зрелище, достойное того, чтобы порадовать сердце наследника Трэлингерского поместья, вот тогда бы он полностью удовлетворил жажду мести. 

 Глава VI. ВОСЕМНАДЦАТЬ ЛЕТ НА ДВОИХ.

И только когда граф Эштон со своим доезжачим и собаками наконец удалились, Малыш вздохнул так глубоко, как никогда в жизни, жадно, облегченно, до отказа наполняя легкие воздухом.

Можно с уверенностью сказать, что и Бёк сделал то же самое, как только Малыш разжал руки, сжимавшие собачью пасть, со словами:

— Только не лай, Бёк... не лай!

И Бёк не издал ни звука.

Какая удача, что утром, приняв решение уйти из замка, Малыш переоделся в старую одежду, собрал пожитки в небольшой узелок и не забыл положить в карман кошелек. Это избавляло его от неприятной необходимости возвращаться в замок и встречаться с графом Эштоном, который, конечно, уже будет знать, кто хозяин пса, загрызшего его пойнтера. Можно себе представить, какая встреча ожидала грума! Правда, при этом Малыш терял положенное ему жалованье за две недели, которое он, кстати, собирался потребовать. Но уж лучше примириться с потерей одного фунта, но зато оказаться подальше от замка Трэлингер, Пайборна-младшего и управляющего Скарлетта. Бёк был с. ним, что еще нужно? А теперь следовало только как можно скорее убраться отсюда.

Так сколько там удалось скопить Малышу? Ага, ровно четыре фунта семнадцать шиллингов и шесть пенсов. Столько денег он еще никогда не держал в руках. И тем не менее он не принадлежал к числу мальчишек, что посчитали бы себя настоящими богачами, имея такую сумму. Нет! Наш герой прекрасно понимал, что сбережения быстро растают, если он не будет соблюдать строжайшей экономии до тех пор, пока ему не удастся где-нибудь пристроиться — вместе с Бёком, разумеется.

К счастью, верный пес был ранен легко — простая царапина, которая быстро заживет. Доезжачий оказался не лучшим стрелком, чем его господин.

Выйдя из леса на проезжую дорогу, друзья быстро зашагали вперед. Бёк прыгал от радости, но Малыш казался озабоченным.

И тем не менее шел он не просто наугад. Сначала он думал направиться в Кантерк или Ньюмаркет. Оба поселка были ему хорошо знакомы: в одном он уже жил некоторое время, в другом несколько раз побывал, сопровождая юного Пайборна. Однако там его могли ждать встречи, которых он хотел бы избежать. По-видимому, Малыш хорошо знал, что делает, направляясь к югу. Во-первых, он удалялся от Трэлингер-Каста в направлении, где его не будут искать; во-вторых, в той стороне находилась столица графства, городок Корк, расположенный на берегу одноименного залива, один из самых оживленных портов южного побережья... Оттуда уплывают корабли... торговые суда... большие... настоящие... во все стороны света... а не какие-то там жалкие каботажники или рыбачьи баркасы, как в Уэстпорте или Голуэе... А все, что связано с торговлей, всегда неодолимо, как магнит, притягивало к себе нашего героя.

Итак, главное теперь — добраться до Корка, а это потребует немало времени. Ведь Малыш отнюдь не собирался тратить сбережения на поезд или экипаж; к тому же он надеялся подзаработать несколько шиллингов по дороге, в деревнях и поселках, как это было между Лимериком и Ньюмаркетом. Конечно, проделать что-то около тридцати миль — совсем не простая прогулка для одиннадцатилетнего мальчугана, и на дорогу уйдет больше недели, если учесть, что он будет задерживаться на фермах.

Погода стояла прекрасная, начинало подмораживать, на дороге — ни пыли, ни грязи, для пешего путешествия лучше и не придумать. На голове у Малыша была фетровая шляпа; курточка, жилет и штаны шерстяные; на ногах — прочные кожаные башмаки с крагами[178] под мышкой — узелок с пожитками, в кармане — нож, подарок бабушки, в руке — палка, срезанная собственноручно, — словом, Малыш совсем не походил на попрошайку. Оставалось только избегать нежелательных встреч. Да к тому же одного лишь вида обнаженных клыков Бёка было вполне достаточно, чтобы удержать любых злоумышленников на почтительном расстоянии.

В первый день, позволив себе лишь двухчасовой отдых, друзья прошли пять миль и потратили полшиллинга. На двоих, ребенка и собаку, не так уж много. Да и порция картошки с салом, которую можно получить за эту сумму, совсем невелика. И все же Малыш ни разу не пожалел о сытных обедах в замке Трэлингер. Вечером, заручившись разрешением одного фермера, они устроились на ночлег в риге, неподалеку от поселка Баунтир. Наутро, когда несколько пенсов на завтрак были истрачены, друзья бодро отправились дальше.

Погода почти не изменилась. В просветах между облаками изредка мелькало голубое небо. Идти стало тяжело, так как дорога пошла в гору. В этой части Коркского графства местность сильно пересеченная. Дорога из Кантерка к столице графства проходит через изрезанную систему Боггерахских гор и петляет между крутых склонов. Малыш шел все время прямо, не боясь заблудиться. Кстати говоря, у него была врожденная способность ориентироваться на местности, как у лисицы. К тому же нельзя сказать, что дорога здесь была безлюдной, и это вселяло в него уверенность. Встречались земледельцы, возвращавшиеся с полей. Между деревнями разъезжали повозки. Так что в крайнем случае было у кого спросить дорогу. Но Малыш предпочитал не привлекать к себе внимания и шел, ни к кому не обращаясь.

Одолев быстрым шагом миль шесть, они достигли Дерри-Гаунвы, небольшого селения, расположенного там, где дорога пересекает Боггерахский массив. На постоялом дворе какой-то проезжий, сидевший за ужином, задал Малышу пару вопросов: откуда и куда он идет, когда собирается двинуться дальше и т. п.; весьма довольный разумными ответами, он предложил мальчику разделить с ним ужин. Поскольку предложение было вполне дружеским, Малыш принял его с чистым сердцем. Он неплохо подкрепился, да и Бёку кое-что перепало от щедрот хлебосольного джентльмена. Жаль, что у этого достойного ирландца не было дел в Корке, а то бы он подвез друзей в своем экипаже; но его путь лежал на север графства.

Ночь на постоялом дворе прошла спокойно, и на рассвете Малыш покинул Дерри-Гаунву и направился по дороге, ведущей через Боггерахское ущелье.

День выдался трудным. Дул яростный ветер, достигавший ураганной силы меж поросших лесом горных склонов. Похоже, дул он с юго-запада, хотя направление его менялось в зависимости от поворота ущелья. Но в каком бы направлении ни шел Малыш, всегда оказывалось, что он идет против ветра, а лавировать против ветра, подобно судну, он, увы, не мог. Ветер дул прямо в лицо, приходилось буквально делать два шага вперед, а затем один назад, цепляться за растущие на придорожных скалах кусты, в полном смысле ползком преодолевать наиболее трудные повороты, — короче, затрачивать огромные усилия ради ничтожного результата. Да, неплохо было бы, если бы сейчас подвернулась какая-нибудь повозка или экипаж. Увы, здесь Малышу не повезло. В этой части горной дороги обычно безлюдно, поскольку до здешних деревень можно добраться и не забираясь в чертов лабиринт. Малыш почти не встречал здесь путников, а если они и попадались, то двигались в обратном направлении.

Нашему мальчугану и его псу то и дело приходилось устраивать себе передышку, растянувшись где-нибудь в кустарнике или под деревом. После полудня они смогли двигаться быстрее и вскоре миновали самую высокую точку в окрестностях. Если измерить пройденный ими путь циркулем на карте, то получилось бы не более четырех-пяти миль. Адски тяжелый переход. Однако самое трудное было уже позади. Еще часа два — и они будут у восточной оконечности ущелья.

Но. с другой стороны, продолжить путь после захода солнца было бы неразумно. В горах ночь опускается быстро. В шесть часов вечера уже ничего не видно. Лучше заночевать прямо там, где застала темнота, хотя в округе нет ни фермы, ни постоялого двора.

Место было пустынное, а дорога суживалась, зажатая с двух сторон отвесными склонами гор. Нельзя сказать, что Малыш чувствовал себя здесь уютно. К счастью, Бёк был великолепным сторожем, и на него можно было вполне положиться.

В эту ночь убежищем Малышу служило узкое углубление в каменистом горном склоне, сплошь заросшее плющом. Проскользнув туда, он улегся на подстилку из мягкой сухой листвы, в ногах пристроился Бёк. И оба крепко заснули, отдавшись на волю Господа.

Ранним утром, едва забрежил рассвет, друзья снова двинулись в путь. Погода стояла неустойчивая, было холодно и сыро. От Корка их теперь отделяло всего пятнадцать миль. К восьми часам они миновали перевал Боггерахских гор, и дорога пошла вниз. Шагали они быстро, но животы здорово подвело. У обоих сосало под ложечкой, Бёк рыскал по сторонам, выискивая что-нибудь съестное; потом подбегал к хозяину и, задирая морду, казалось спрашивал: «Не пора ли нам перекусить?».

— Подожди, уже скоро, — отвечал Малыш.

И действительно, часов в десять они остановились в деревушке под названием Дикс-Майлд-хаус.

Здесь, в скромной таверне, кошелек юного путешественника стал легче на один шиллинг, за который он получил традиционную ирландскую еду: картошку с салом и большой кусок сыра, именуемого здесь «чеддер». Бёк довольствовался густой похлебкой на мясном бульоне. Поев, путешественники слегка передохнули, а затем отправились дальше. Местность по-прежнему была довольно пересеченной, лишь изредка встречались возделанные поля, где крестьяне заканчивали позднюю для этих мест жатву, убирая рожь и ячмень.

На дороге стало многолюднее: то и дело встречались местные крестьяне, отвечавшие на приветствия Малыша. Детей почти не было — во всяком случае тех, что только и делают, что бегают за экипажами да попрошайничают. Дело в том, что в эту часть графства туристы заглядывают не часто, и протягивать руку за подаянием здесь просто бессмысленно. Конечно, если бы вдруг кто-нибудь из ребятишек попросил у Малыша милостыню, то пару медных монет он бы наверняка получил, но случай не представился.

К трем часам пополудни они достигли того места, где дорога на протяжении семи-восьми миль идет вдоль берега реки. Это Дрикси, приток реки Ли, которая впадает в один из самых удаленных заливов на юго-западе.

Если Малыш не хотел провести еще одну ночь под открытым небом, ему следовало увеличить дневной переход и дойти до Вуд-сайда, большого поселка в трех-четырех милях от Корка. До наступления темноты предстояло проделать немалый путь! Но Малыша это не пугало, а уж Бёка тем более.

«Вперед, — сказал себе Малыш, — еще один рывок, а там уж отдохнем, — времени будет достаточно».

Да, времени-то у него было хоть отбавляй! А вот насчет денег плоховато... Ба! Чего ради паниковать? Ведь у него целых четыре фунта золотом, да еще сколько-то там пенсов. С такой заначкой можно прожить не одну неделю...

Итак, бери ноги в руки и вперед, мальчуган! Небо затянуло, и ветер стих. Если польет дождь, то придется зарыться в стог сена, а это совсем не то, что один из гостеприимных постоялых дворов Вудсайда!

Малыш и Бёк прибавили шагу. Часам к шести вечера, когда до поселка оставалось не более трех миль, Бёк вдруг остановился и как-то странно заворчал.

Малыш тоже остановился и посмотрел на дорогу: пусто.

— Что с тобой, Бёк?

Пес громко залаял и опрометью кинулся к реке, до которой было всего шагов двадцать.

«Наверное, захотел пить, — подумал Малыш, — ей-богу, глядя на него, мне тоже захотелось освежиться».

Наш герой свернул к реке и вдруг увидел, что, подвывая и повизгивая, пес бросился в воду.

Малыш, пораженный поведением собаки, в несколько прыжков оказался на берегу и уже собрался позвать Бека...

И тут в стремительно несущемся потоке он увидел ребенка. Пес схватил его зубами за одежду, вернее, за лохмотья. Но Дрик-си река своенравная, в ней полно водоворотов. Бёк пытался плыть к берегу... Но псу никак не удавалось приблизиться к берегу, ему мешал ребенок, судорожно вцепившийся в густую шерсть.

Плавать Малыш умел, читатель помнит, что Грип его научил. Не колеблясь, он уже начал снимать с себя курточку, но тут Бёк, сделав невероятное усилие, сумел выбраться на берег.

Малышу осталось лишь нагнуться и, ухватив ребенка за одежду, оттащить беднягу в безопасное место, пока пес с лаем отряхивался.

Это был мальчик лет шести-семи, не больше. Глаза его были закрыты, голова запрокинута, он потерял сознание...

Можете представить себе изумление Малыша, когда, откинув с лица мальчугана мокрые волосы, он взглянул на бледное лицо...

Это был тот самый мальчишка, которого две недели назад, на дороге к замку Трэлингер, граф Эштон так жестоко ударил кнутом и из-за жалости к которому юный грум навлек на себя массу неприятностей.

Наверное, в течение двух недель бедный мальчуган блуждал по дорогам, идя куда глаза глядят... Сегодня после полудня он добрался до этого места, до берега Дрикси... быть может, захотел напиться... поскользнулся... упал в воду, и его подхватило течением... и если бы не Бёк, с его инстинктом спасателя, несчастный вскоре захлебнулся бы и исчез в водовороте...

Прежде всего следовало вернуть его к жизни, и Малыш старался изо всех сил.

Несчастное, жалкое существо! Бледное личико, выступающие скулы, худенькое изможденное тельце красноречиво свидетельствовали о перенесенных страданиях — голоде, холоде, усталости. Живот ребенка на ощупь был дряблым, как пустой мешочек. Но как же привести мальчишку в сознание? Ага, надо освободить его от воды, которой он наглотался, давить ему на живот, вдыхать воздух через рот... Да-да... именно такая мысль пришла Малышу в голову... И через несколько мгновений ребенок вздохнул, открыл глаза, и губы его прошептали: «Хочу есть... хочу есть!».

«I am hungry!» — вот извечный крик ирландца; с ним он родится, с ним же сходит в могилу!

У малыша еще оставалось кое-что из продуктов, купленных в Дикс-Майлз-хаусе. Взяв немного хлеба и сала, он сделал несколько крошечных бутербродов и вложил ребенку между губ. Тот мгновенно, с дикой жадностью, попытался их проглотить единым духом. Если бы Малыш его не сдерживал, то он бы наверняка подавился. Пища втягивалась в него, как воздух в пустую бутылку, в которой создали вакуум.

И вот мальчуган уже приподнялся и, казалось, ожил. Он посмотрел на Малыша и, поколебавшись, прошептал, узнавая:

— Ты... ты?..

— Я... Ты меня помнишь?

— На дороге... уж не знаю когда...

— Я... я знаю... мой мальчик...

— О! Не оставляй меня!

— Нет... конечно нет!.. Я провожу тебя... Куда ты идешь?..

— Вперед... Я просто иду прямо...

— Где ты живешь?..

— Я не знаю... Нигде...

— Как же ты свалился в реку?.. Наверное, пить захотел?..

— Нет.

— Значит, поскользнулся?

— Я... я упал... нарочно!

— Нарочно?..

— Да... да... а теперь я больше не хочу... если ты будешь со мной...

— Буду... конечно, буду!

Глаза Малыша наполнились слезами. Это просто ужасно — желать смерти в семь лет!.. А виной всему отчаяние, толкнувшее этого мальчугана на смерть, отчаяние из-за нищеты, голода и обездоленности!..

Мальчик снова закрыл глаза. Малыш подумал, что сейчас не следует донимать его вопросами... Он все узнает позже. Впрочем, он и так знал его историю... Она одна у всех бедняков... да и у него самого... Правда, Малышу, наделенному незаурядной жизненной силой, никогда не приходила в голову мысль разделаться со своими несчастьями подобным образом!

Но следовало решить, что делать дальше. Мальчуган был не в состоянии проделать те несколько миль, что отделяли их от Вуд-сайда. Тащить его на себе Малыш не мог. Кроме того, начинало уже темнеть, и следовало в первую очередь позаботиться о ночлеге. Поблизости не было ни фермы, ни постоялого двора. По одну сторону дороги — длинная лента Дрикси, молчаливая, без единого суденышка. По другую, налево, насколько хватало взгляда, — угрюмая стена леса. Значит, ночевать придется прямо здесь, под каким-нибудь деревом, на подстилке из травы. В крайнем случае можно разжечь костер, набрав хвороста. На рассвете, когда к ребенку вернутся силы, они без труда доберутся до Вудсайда, а то и до Корка. На ужин продуктов хватит, да и на завтрак кое-что останется.

Мальчугана сморило от усталости, и Малыш взял его на руки. Перейдя через дорогу, он углубился в сумеречный лес и прошел шагов двадцать меж тех огромных вековых буков, что тысячами растут в этой части Ирландии.

И как же он обрадовался, заприметив огромный, почти повалившийся ствол дерева, в котором от старости образовалось большое дупло! Это было нечто вроде колыбели, гнездышко, куда он может спрятать птенчика. Внутри дупло было выстлано мягкой, похожей на опилки, трухой. Если туда положить еще охапку травы, то получится совсем неплохая постель. Можно даже улечься там вдвоем, тогда и спать будет теплее. Ребенок и во сне не перестанет чувствовать, что он не один.

Мгновение — и мальчуган был пристроен в дупле. Он даже глаз не открыл. Тихонько вздохнув, он сразу забылся глубоким сном.

А Малыш принялся сушить одежду, которую его подопечный — подумать только, у него — и вдруг подопечный! — должен будет завтра надеть. Набрав хвороста, он разжег костер, выжал мокрые лохмотья, подержал их над пламенем, а затем развесил на нижней ветке бука.

Пора было и поужинать: хлеб, картошка, чеддер. И Бёк, конечно, не был забыт. И хотя на долю пса пришлось не так уж и много, он не жаловался. Покончив с ужином, юный глава семейства улегся в дупле и, обняв мальчугана, вскоре погрузился в сон, предоставив Бёку нести охрану.

Назавтра, а было восемнадцатое сентября, мальчуган проснулся первым, поразившись, что спит в такой хорошей постели. Бёк приветствовал его покровительственным тявканьем... Черт побери! Разве он не сыграл важную роль в его спасении?

Тут как раз и Малыш проснулся, и мальчуган кинулся ему на шею.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Малыш. А тебя?..

— Боб.

— Ну что ж, Боб, иди оденься.

Мальчуган не заставил просить себя дважды. Выглядел он вполне бодрым и уже почти забыл, что только накануне хотел утопиться. Ведь теперь у него есть семья, если и не отец, то, по крайней мере, старший брат, который однажды уже помог ему, дав горсть монет на дороге, ведущей в замок Трэлингер. Боб был по-детски доверчив, и ему была присуща та естественная непосредственность, что вообще отличает маленьких ирландцев. Но, с другой стороны, Малышу казалось, что встреча с Бобом налагает на него новые, отцовские, обязанности.

И как же был доволен мальчуган, надев чистую рубашку и сухую одежду! И как широко раскрыл он глаза — да и рот — при виде краюхи хлеба, куска сыра и здоровенной картофелины, разогретой в золе! Этот завтрак вдвоем был, наверное, лучшим с тех пор, как он себя помнил...

Детство?.. Отца своего найденыш не знал, но с матерью ему повезло больше, чем Малышу, ее он помнил... Она умерла в нищете — ему тогда было два... может быть, три года... С тех пор он жил в приюте, в каком-то городе, не очень большом... Потом у приюта не стало денег, его закрыли, и Боб оказался на улице — сам не зная как, — ничего-то он не знает, этот Боб! — вместе с другими детьми, большинство из которых были сиротами. Вот тогда-то он и стал жить на дорогах, ночуя где попало, ел, когда мог, — он вообще делал то, что мог, бедный Боб! — вплоть до того дня, когда, проголодав двое суток, пришел к мысли, что лучше умереть.

Вот такую историю он поведал, не забывая при этом откусывать огромные куски от своей чудесной картофелины. В этой истории не было ничего нового для бывшего подопечного мегеры, живого механизма в руках Торнпайпа и «воспитанника» школы для беспризорных!

Вдруг, посреди разговора, умное личико Боба мгновенно помрачнело. Взгляд потускнел. Он внезапно побледнел.

— Что с тобой? — спросил Малыш.

— А ты меня не бросишь? — пробормотал ребенок.

Этого он боялся больше всего.

— Нет, Боб, нет же, ни за что!

— Значит... ты возьмешь меня с собой?..

— Да... куда бы я ни пошел!

Да, но куда?.. Это Боба совсем не интересовало, лишь бы Малыш взял его с собой.

— А твои... мама... папа... где они?..

— У меня никого нет...

— А, — сказал Боб, — я тебя буду очень любить!

— Я тоже, мальчуган. Мы с тобой как-нибудь устроимся.

— О! Ведь я умею бегать за экипажами, — воскликнул Боб, — все монетки, которые получу, я буду отдавать тебе.

Ничего другого бедный мальчуган не умел.

— Нет, Боб, не надо больше бегать за экипажами.

— Но почему?..

— Потому что попрошайничать нехорошо.

— А!.. — задумчиво произнес Боб.

— Скажи-ка лучше, у тебя крепкие ноги?

— О да... только еще маленькие!

— Так вот, нам предстоит сегодня проделать долгий путь, чтобы заночевать в Корке.

— В Корке?..

— Да... это такой красивый город... ты увидишь корабли... много кораблей...

— Корабли... да, знаю...

— А море?.. Ты когда-нибудь видел море?..

— Нет.

— Так ты его увидишь Оно такое большое-пребольшое!.. А теперь — в дорогу!..

И они пустились в путь. Впереди бежал Бёк, довольно помахивая хвостом.

Через две мили дорога от берега Дрикси свернула к руслу реки Ли, впадающей в Коркский залив. Несколько раз им повстречались экипажи с туристами, направлявшимися в горную часть графства.

И тогда Боб, не в силах справиться с привычкой, кидался вслед за ними с криком: «Подайте монетку!».

Малыш едва успевал поймать его за подол рубашонки.

— Я же сказал тебе, чтобы ты этого больше не делал! — наставлял он.

— Но почему?..

— Потому что просить милостыню нехорошо!

— Даже когда хочется есть?

Малыш промолчал, а Боб очень волновался насчет обеда до тех пор, пока они не уселись за стол в придорожной таверне. И, честное слово, за шесть пенсов они здорово подкрепились все трое — старший брат, младший брат и собака.

Боб был поражен и не мог поверить своим глазам: у Малыша был кошелек, а в нем шиллинги. После того, как он заплатил хозяину за еду, там и еще оставались деньги!

— Откуда у тебя такие красивые монетки? — спросил Боб.

— Я их заработал, Боб...

— Заработал?.. Мне бы тоже хотелось поработать... но я не умею...

— Я научу тебя, Боб.

— Давай прямо сейчас...

— Нет... когда придем на место.

Если они хотели успеть дойти до вечера, следовало поторопиться. И Малыш с Бобом снова двинулись в путь. Они развили такую скорость, что достигли Вудсайда, когда не было еще и пяти часов. Поскольку до Корка оставалось всего три мили, имело смысл, не останавливаясь в поселке, направиться сразу туда.

— Ты не очень устал, мальчуган? — спросил Малыш.

— Нет... все нормально... все в порядке! — отвечал Боб.

Слегка перекусив, дабы восстановить силы, друзья отправились дальше.

В шесть часов они уже входили в городское предместье. Получив в гостинице кровать, оба мальчугана вскоре уже спали, крепко обнявшись.

 Глава VII. СЕМЬ МЕСЯЦЕВ В КОРКЕ.

Может быть, именно Корк, главный город провинции Манстер, и станет отправной точкой восхождения нашего героя к богатству? Третий по значению город Ирландии, Корк является не только торговым и промышленным, но и литературным центром. Однако каким образом торговля, промышленность и литература, эти три сферы человеческой деятельности, могут помочь начать самостоятельную жизнь одиннадцатилетнему ребенку? А почему бы ему не стать здесь одним из многих тысяч жалких бедняков, которые кишмя кишат во всех приморских городах Соединенного Королевства?

Малыш решил попасть в Корк, и вот он здесь — правда, в положении, которое мало способствовало осуществлению радужных планов на будущее. Когда-то, бродя по пляжам Кэшна с Патом Маккарти и слушая его красочные рассказы о морских путешествиях, он рисовал в своем юном пламенном воображении заманчивые картины обогащения на ниве коммерции. Покупать товары в других странах, доставлять и продавать их в Ирландии... Какая волшебная мечта! Но после ухода из замка Трэлингер он многое передумал. Чтобы воспитанник Донеголского приюта мог стать капитаном большого и хорошо оснащенного океанского судна, ему предстояло сначала наняться юнгой на какой-нибудь клиппер[179] или пароход, потом, со временем, стать младшим матросом, потом матросом, боцманом, помощником капитана и, наконец, капитаном дальнего плавания! А сейчас, когда на его попечении были Боб и Бёк, разве мог он помышлять о том, чтобы наняться на корабль?.. Если он их бросит, что с ними станется?.. И раз уж он — с помощью Бека, разумеется, — спас жизнь несчастному Бобу, он теперь просто обязан обеспечить его существование.

На следующий день Малыш сторговался с хозяином о цене за крохотную каморку на чердаке, всю мебель в которой составлял набитый сеном тюфяк. Большой шаг вперед. И если наш герой пока еще не обзавелся собственной обстановкой, то это дело времени, ибо теперь у него была крыша над головой. За каморку нужно было платить каждое утро по два пенса. Питаться же они, Боб, Бёк и он сам, будут где придется, — в какой-нибудь забегаловке или харчевне. И вот, едва первые лучи солнца начали пробиваться сквозь туман, затянувший горизонт, все трое вышли из дома.

— А где же корабли?.. — спросил Боб.

— Какие корабли?..

— Которые ты мне обещал...

— Подожди, вот мы дойдем до реки, тогда и увидишь.

И они отправились на поиски кораблей через большой пригород, имевший, кстати, прямо-таки нищенский вид. Тут же, у булочника, купили большой каравай хлеба. Что касается Бёка, то о нем можно было не беспокоиться. То, что ему требовалось, пес уже отыскал, роясь в мусорных отбросах.

На набережной Ли, которая, разделившись на два рукава, словно обхватывает Корк, они увидели несколько барок, но судов здесь не было, — настоящих пароходов, способных пересечь пролив Святого Георга или Ирландское море, а затем уж и Атлантический океан.

И действительно, собственно порт находится ниже по течению, точнее, в Куинстауне, бывшем Кобе, расположенном на берегу Коркского залива, куда можно спуститься по Ли на пароме.

Держа Боба за руку, Малыш вошел в центр Корка.

Этот город, построенный на самом большом из островов, соединен с берегами реки несколькими мостами. На других островах, выше и ниже по течению, были разбиты зеленые сады и тенистые бульвары. Повсюду виднелись монументальные строения, какой-то собор непонятного стиля с очень древней башней, храмы Святой Марии и Святого Патрика. В ирландских городах довольно много церквей, равно как и приютов, богаделен и работных домов. В стране Эрина много богомольцев, но и бедняков не меньше. Что касается перспективы снова оказаться в приюте, то при одной мысли об этом Малыша бросало в дрожь от ужаса и отвращения. Он предпочел бы, конечно, учиться в великолепном здании Королевского колледжа, но, чтобы туда попасть, требовалось не только уметь читать, писать и считать, а еще и иметь кучу денег и благородное происхождение в придачу.

На улицах царило некоторое оживление, свойственное городам, где люди с утра торопятся на работу, открываются магазины, в дверях домов появляются служанки, одни — с вениками в руках, другие — с корзинками для провизии, снуют повозки, тележки уличных разносчиков, на базарах высятся горы продуктов, предназначенных для прокорма сотни тысяч душ населения, включая и жителей Куинстауна. Проходя через торгово-промышленный квартал, мальчики увидели кожевенные, бумажные и суконные фабрики, винокуренные и пивоваренные заводы... Увы, ничего «морского» пока не было.

Совершив приятную прогулку, Малыш и Боб уселись отдохнуть на каменную скамью, стоявшую на углу внушительного здания. Воздух здесь был пропитан «торговыми» ароматами: пахло солониной, острыми пряностями, бакалейными товарами и, особенно, сливочным маслом — Корк является самым крупным его поставщиком не только в Соединенное Королевство, но и во все европейские страны. С каким наслаждением вдыхал Малыш эту, так сказать, «смесь ароматных молекул»!

Здание, у которого они сидели, находилось как раз в месте слияния обоих рукавов реки Ли, откуда она уже направляется к заливу. Это была таможня, с ее непрестанной суетой и круглосуточной толкотней. Дальше по реке мостов не было, и она текла беспрепятственно, обеспечивая свободу сообщения между Корком и Куинстауном.

И точно так же, как только что он спросил: «А где корабли?» — Боб теперь воскликнул:

— А где же море?

Да, действительно... то самое море, которое обещал ему старший брат...

— Море... море еще дальше, Боб... Я думаю, мы скоро до него доберемся.

И действительно, для этого достаточно было сесть на один из паромов, идущих к устью реки.

Это позволит сэкономить и силы и время, да и цена за два места вполне умеренная. Всего-то несколько пенсов. Ради первого дня в Корке можно позволить себе такое удовольствие. К тому же за Бёка платить не придется.

Какую же радость испытывал Малыш, плывя вниз по реке на стремительном судне! Вспомнилось ему и путешествие с благородным семейством Пайборн на остров Валеншия, и пустынное море в тех краях. Какая разительная перемена! Здесь навстречу им попадалось множество судов самого различного водоизмещения. Устроившись на носу парома, мальчуганы провожали взглядом огромные склады, купальни, верфи, разбросанные по берегам реки.

Наконец они прибыли в Куинстаун, красивый порт, протянувшийся с севера на юг миль на восемь-девять, а с востока на запад — миль на шесть.

— Это уже море? — спросил Боб.

— Нет... пока только его маленький кусочек, — ответил Малыш.

— Оно еще больше?..

— Да... даже конца не видно.

Но, поскольку паром ходил только до Куинстауна, Боб так и не увидел то, что так хотел лицезреть.

Зато здесь можно было увидеть сотни самых различных судов, от каботажных[180] до огромных океанских. Объясняется это тем, что Куинстаун является и местом стоянки судов, и портом-поставщиком. Огромные океанские лайнеры, курсирующие между Англией и Америкой, заходят сюда из Соединенных Штатов специально, чтобы отправить телеграммы, которые, в результате, приходят к адресатам на полдня раньше. Отсюда отплывают суда в Лондон, Ливерпуль, Кардифф, Ньюкасл, Глазго, Милфорд и другие города Соединенного Королевства, — короче, грузооборот порта превышает миллион двести тысяч тонн.

Боб просил кораблей!.. Прекрасно! Вот он их и увидел, да еще в таком количестве, о каком и мечтать не мог — да и Малыш тоже. Одни швартовались у причалов или стояли на якоре, другие входили в порт или отваливали от пирсов, третьи прибывали из-за моря; некоторые радовали взор изящными парусами, наполненными ветром, другие вспенивали воды Коркского залива мощными винтами.

И пока Боб пожирал глазами всю эту кипучую жизнь залива, Малыш размышлял о бурной коммерческой деятельности, разворачивавшейся перед его взором, о богатых товарах, спрятанных в трюмах: тюках хлопка и шерсти, бочках вина и бочонках с крепчайшей водкой, известной под названием «три-шестых», мешках сахара, коробках с кофе. Он думал о том, что все это продается... все покупается... что здесь кипит деловая жизнь...

Однако стоило ли задерживаться на причалах Куинстауна, где неисчислимые богатства соседствовали — увы! — с ужасающей нищетой. Повсюду бродили беспризорные дети и бездомные старухи, рывшиеся в морской тине, что осталась на берегу после отлива, а у каменных тумб нищие дрались с собаками из-за отбросов...

Мальчики снова сели на паром и вернулись в Корк. Прогулка была, конечно, интересной, но и обошлась им довольно дорого. Завтра надо будет подумать о том, как бы исхитриться зарабатывать больше, чем приходится тратить, а то столь дорогие их сердцу гинеи растают как лед в кулаке. Пока же лучше всего, пожалуй, улечься на тюфяк на постоялом дворе, что они и сделали.

Нет нужды подробно описывать, как Малыш, а с ним и Боб, провели шесть месяцев в Корке. Долгая и суровая зима могла бы кончиться печально для ребятишек, менее привычных к голоду и холоду. Нужда превратила одиннадцатилетнего мальчугана в мужчину. Если раньше, у мегеры, он жил, не имея буквально ничего, то теперь, обходясь «малым», ему, а вместе с ним и Бобу, удавалось как-то существовать. Частенько на ужин им приходилось делить одно яйцо на двоих, и они по очереди окунали в него ломоть хлеба. Но ни разу они не попросили милостыню. Боб понял, что попрошайничать стыдно. Ребятишки старались найти какую-нибудь мелкую работу: выполнить поручение, сбегать на стоянку за экипажем, поднести багаж, иногда довольно тяжелый, прибывшим на вокзал пассажирам и т. п.

Малыш старался тратить как можно меньше из жалованья, полученного в замке Трэлингер. Однако частью этих денег пришлось пожертвовать сразу же после прибытия в Корк. Ведь надо было приодеть и обуть Боба. Но зато как обрадовался мальчуган, когда надел совершенно новенький «костюм» за тринадцать шиллингов! Не мог же он ходить в лохмотьях, босоногий и простоволосый, если его старший брат был одет довольно прилично. Сделав крупную покупку, они решили, что впредь будут жить только на те несколько пенсов в день, что им удастся заработать. И, частенько бродя с подведенными животами, друзья завидовали Бёку, которому худо-бедно, но всегда удавалось раздобыть что-нибудь съестное.

— Я хотел бы стать собакой! — заявлял в таких случаях Боб.

— Да, привередой тебя не назовешь, — усмехался Малыш.

Что касается платы за каморку, то они ее вносили всегда в срок. Поэтому хозяин, симпатизировавший мальчуганам, изредка угощал их тарелкой наваристого горячего супа. И конечно же они могли принять без стыда это угощение.

И если Малыш берег как зеницу ока оставшиеся после первых безумных трат два фунта, то только для того, чтобы воспользоваться подвернувшейся возможностью и «вложить их в дело». Именно так он выражался! Слыша от Малыша подобные выражения, Боб всегда делал круглые глаза. Тогда Малыш объяснял ему, что это значит купить что-то, а затем перепродать дороже, чем было куплено.

— А оно съедобное?.. — интересовался Боб.

— Когда как, по-разному.

— Лучше бы съедобное...

— Это почему же, Боб?

— Да ведь если мы не продадим товар, то сможем съесть сами!

— Э, Боб! Да ты уже стал разбираться в коммерции! Но главное в этом деле — уметь угадать, что именно следует купить, и тогда ты всегда сможешь выгодно продать!

Вот о проблеме получения выгоды и размышлял постоянно наш герой и даже предпринял несколько попыток в этом направлении, кстати, весьма удачных. И если торговля почтовой бумагой, карандашами и спичками не принесла из-за большой конкуренции почти никакого дохода, то продажа газет на привокзальных улицах пошла успешнее. Они с Бобом были такими забавными, выглядели такими честными и так мило предлагали свой товар, что устоять и не купить у мальчонок ежедневную газету, железнодорожный справочник, расписание или дешевую книжонку было просто невозможно. Уже через месяц Малыш и Боб имели каждый свой лоток, на которых аккуратно были разложены газеты и брошюры, так чтобы бросались в глаза заголовки и картинки, и всегда у них был запас мелких монет, чтобы дать сдачу покупателю. Бёк, разумеется, неотлучно находился рядом с хозяином. Похоже, он считал себя если не компаньоном, то, уж во всяком случае, служащим! Время от времени он хватал газету зубами и, подбегая к прохожим, совершал такие уморительные, такие выразительные прыжки, красноречиво предлагая свой товар! А вскоре ему на спину приспособили корзину, где были со вкусом разложены разные издания, а на случай дождя имелась даже клеенка.

Идея использовать верного пса принадлежала Малышу и оказалась весьма стоящей. Чтобы завлечь покупателей, ничего лучше, чем Бёк с таким серьезным, таким гордым видом выполнявший возложенные на него обязанности, нельзя было и придумать! Правда, возня и игры с соседскими собаками уже не для него! И стоило уличным дворнягам только приблизиться к умному псу, как четвероногий разносчик газет встречал их глухим ворчанием и обнажал страшные клыки! В округе только и говорили, что о собаке маленьких продавцов газет. Товар покупали прямо у него. Покупатель брал из корзины то, что ему было нужно, и опускал плату в копилку, висевшую у Бёка на шее.

Ободренный успехом, Малыш уже подумывал о расширении «дела». К газетам и брошюрам он добавил и новый товар — коробки спичек, пачки табаку, дешевые сигары и т. п. И вскоре Бёк стал настоящей ходячей лавкой. В некоторые дни он приносил большую выручку, чем его хозяин, который не только не завидовал помощнику, но, напротив, старался поощрить каким-нибудь лакомым кусочком и ласковым словом. Три этих существа, два мальчугана и собака, образовали такую дружную семью, что дай Бог всем остальным быть такими же!

Малыш вскоре убедился, что Боб обладает острым, живым умом. Будучи не столь практичным, как его старший брат, семилетний мальчуган обладал жизнерадостным характером, природная веселость била в нем через край. Поскольку он не умел ни читать, ни писать, ни считать, Малыш, разумеется, тут же поставил перед собой задачу обучить его для начала алфавиту. Ведь должен же мальчишка уметь прочитать названия газет, которые продает! Бобу это занятие понравилось, и благодаря своему прилежанию и терпению учителя он делал большие успехи. От крупных букв в заголовках они перешли к мелкому тексту в колонках. Счет и письмо дались Бобу несколько труднее. Но, в общем, в какой-то степени он постиг и эту премудрость! В своих мечтах он уже видел себя служащим книжной лавки, управляющим магазина, принадлежащего Малышу и находящегося на самой красивой улице Корка, с прекрасной витриной и грандиозной вывеской «Книготорговля». Следует заметить, что Боб уже получал небольшой процент с прибыли, и в его кармане уже позвякивали честно заработанные пенсы. Поэтому при случае он непременно подавал монетку маленьким нищим, просящим милостыню. Не вспоминал ли он при этом времена, когда сам бегал по дорогам за экипажами?..

Стоит ли удивляться, что Малыш, наделенный практической сметкой, аккуратнейшим образом вел ежедневный счет деньгам: столько-то они должны отдать за каморку на постоялом дворе, столько приходилось на еду, стирку, топливо и освещение. Каждое утро он записывал в блокноте сумму, выделенную на покупку товара, а вечером подводил баланс. Покупать и продавать он умел, поэтому всегда был в барыше. Дела шли так хорошо, что к концу 1882 года в кассе, будь она у него, лежало бы уже с десяток фунтов. Правда, издатель, у которого Малыш обычно покупал товар, добрейшей души человек, предоставил ему свою кассу. Туда и складывалась ежедневная выручка, что тоже приносило небольшой процент.

Не скроем, под впечатлением от успеха, достигнутого благодаря своему собственному уму и экономии, у нашего героя возникло честолюбивое желание — правда, вполне обдуманное и обоснованное — расширить дело. Возможно, со временем ему и удалось бы осуществить сей проект, реши он окончательно обосноваться в Корке. Однако он считал, и не без оснований, что более крупный город, такой, как, например, Дублин, столица Ирландии, открывает более широкие возможности. Ведь известно, что Корк — всего лишь место стоянки судов и коммерческие возможности здесь несколько ограничены... тогда как в Дублине... Но до Дублина так далеко!.. И все же в этом нет ничего невозможного... поостерегись, Малыш!.. Неужто твой здоровый практицизм начал давать сбои и ты поддаешься иллюзиям?.. Неужели ты способен поменять синицу в руках на журавля в небе?.. Променять реальность на неосязаемую мечту?.. Но, в конце концов, разве можно запретить ребенку помечтать?..

Зима была мягкая как в последние месяцы 1882 года, так и в начале 1883 года. Холод не очень донимал Малыша и Боба, которым приходилось день-деньской бегать по улицам. И все же стоять с утра до вечера на углу улиц и площадей под порывами колючего ветра — дело нелегкое! Подумаешь! Уж к чему, к чему, а к капризам погоды друзьям было не привыкать! Правда, нередко они чувствовали себя вконец измочаленными, зато никогда не болели, хотя совсем не берегли себя. Изо дня в день, в любую погоду, едва брезжил рассвет, они покидали свою каморку, оставляя догорать в печи последние угли. Они спешили поскорее закупить товар у оптовиков, чтобы затем перепродать на вокзальном перроне во время прибытия и отправления поездов, а затем отправлялись в различные районы города, куда Бёк доставлял товар. И только по воскресеньям, когда в городах, поселках и деревнях Соединенного Королевства никто не работает, они позволяли себе немного передохнуть, занимаясь починкой одежды, домашними делами, наводя чистоту в каморке. Малыш приводил в порядок счета, Боб трудился над заданиями по чтению, письму и счету. Позже, после полудня, они вместе с Бёком гуляли по окрестностям Корка или спускались по реке Ли до Куинстауна — ни дать ни взять маленькие буржуа на отдыхе после трудовой недели!

Как-то раз они даже позволили себе пароходную прогулку по заливу, и Боб впервые в жизни смог взглянуть на бескрайнее море.

— Ну а дальше, — спросил он, — если все время плыть по воде... долго-долго... там что будет?..

— Там находится большая страна, Боб.

— Больше нашей?..

— В тысячи раз, Боб. Вот таким большим кораблям, которые ты здесь видишь, нужно плыть туда дней восемь, не меньше!

— А там тоже есть газеты?..

— Газеты, Боб?.. О! Да их там сотни... сотни газет, которые продаются пенсов по шесть...

— Ты уверен?..

— Абсолютно уверен. Чтобы их все прочесть, нужны месяцы и месяцы!

И Боб почтительно и не без восхищения взирал на Малыша, ибо ему известны такие вещи! Что касается огромных кораблей, пароходов, которые заходили в Куинстаун, то больше всего Бобу хотелось забраться на мостик, залезть на мачту, тогда как Малыш предпочел бы, конечно, заглянуть в трюмы и ознакомиться с лежащими там товарами...

Но до сих пор ни тот, ни другой не осмеливались подняться на борт без разрешения капитана, казавшегося им недоступным!.. Но обратиться к столь важной персоне они никогда бы не решились!.. Подумать только, ведь «выше капитана только Бог»! Эти слова, услышанные когда-то Малышом от Пата, он передал и Бобу.

Так что желание мальчуганов посетить океанское судно оставалось пока нереализованным. Будем надеяться, что когда-нибудь и оно осуществится, - как и столько других, рожденных в их душах!

 Глава VIII. СЧАСТЛИВАЯ ПОЕЗДКА.

Так закончился для Малыша 1882 год, отмеченный в его судьбе столькими событиями, которые он мог бы занести, по своей привычке, как в актив, так и в пассив, поскольку жизнь порой улыбалась ему, но чаще приносила огорчения: здесь и потеря семейства Маккарти, о котором до сих пор не было ни слуху ни духу, и три месяца, проведенные в замке Трэлингер, и встреча с Бобом, и обустройство в Корке, и, наконец, успех его торгового предприятия.

В первые месяцы нового года торговля если и шла не менее бойко, чем раньше, однако создавалось впечатление, что она достигла предела. Понимая, что большего добиться на этом поприще в Корке он уже не сможет, Малыш по-прежнему вынашивал мысль заняться чем-нибудь более выгодным — но не в Корке, нет, а в каком-нибудь крупном ирландском городе... И все чаще он подумывал о Дублине... Да, неплохо было бы, если бы подвернулся удобный случай!..

Так прошли январь, февраль, март. Мальчуганы жили, откладывая пенни за пенни. К счастью, в довольно короткий срок они смогли значительно увеличить свои сбережения благодаря торговле одной политической брошюрой, посвященной избранию мистера Парнелла, на продажу которой на улицах Корка и Куинстауна Малыш получил исключительное право. Купить брошюру можно было только у него, и нигде больше. Бёк таскал на спине целые кипы тоненьких книжек. Это был настоящий успех, и, когда в начале апреля подвели итоги, в кассе оказалось тридцать фунтов восемнадцать шиллингов и шесть пенсов. Никогда еще мальчуганы не были так богаты!

Засим последовали долгие споры по поводу аренды какой-нибудь лавчонки рядом с вокзалом. Так чудесно почувствовать себя хозяевами! А ведь маленький чертенок, Боб, не ведавший сомнений, именно об этом и мечтал. Только представьте себе уютный магазинчик, витрину с газетами и другой печатной продукцией, одиннадцатилетнего хозяина и восьмилетнего служащего — с настоящим патентом, к которым заходит сборщик налогов! Да! Это было так соблазнительно, а уж найти какой-никакой кредит наши славные мальчуганы наверняка смогли бы... И в покупателях недостатка бы не было... Малыш прикидывал и так и сяк, взвешивал все «за» и «против». И все же какая-то неведомая сила влекла его в Дублин, какое-то смутное предчувствие... В общем, наш герой продолжал колебаться, не поддавался на настойчивые уговоры Боба, когда произошло нечто, разом решившее их будущее.

Было воскресенье, восьмое апреля. Малыш и Боб решили провести весь день в Куинстауне. Самым привлекательным в этой прогулке была возможность пообедать и поужинать в каком-нибудь скромном портовом кабачке.

— А рыба там будет?.. — спросил Боб.

— Конечно, — ответил Малыш, — мы сможем отведать даже омара или на худой конец крабов, если захочешь...

— О! Конечно... мне так хочется попробовать!

Мальчуганы одели самые лучшие костюмы, предварительно приведя их в порядок, до блеска начистили башмаки и на рассвете вышли из дома в сопровождении Бёка, расчесав его для приличия щеткой.

Погода стояла великолепная: ярко светило весеннее солнце и дул легкий, теплый ветерок. Плавание вниз по реке Ли на пароме прошло просто замечательно. На борту находились музыканты, «уличные виртуозы», и Боб пришел в совершенный восторг от приятной музыки. День начался очень хорошо, и было бы чудесно, если бы он так же и закончился.

Как только друзья очутились на набережной Куинстауна, Малыш приглядел таверну «Старый матрос», которая, казалось, только их и ждала.

У дверей, в огромном чане, с полдюжины ракообразных шевелили клешнями и усиками в ожидании клиента, который прельстится их видом и они попадут наконец в кипяток. А если занять столик у окна, то все суда, стоящие у портового мола, были как на ладони.

Итак, Малыш и Боб уже готовились переступить порог гостеприимного приюта наслаждений, когда их внимание привлек огромный пароход, вошедший в порт накануне, на котором в данный момент шла воскресная уборка.

Это был «Вулкан», судно водоизмещением в восемьсот — девятьсот тонн, пришедший из Америки и готовившийся отплыть завтра в Дублин. Во всяком случае, так сообщил мальчикам какой-то старый матрос в выгоревшей зюйдвестке.

И вот, когда они рассматривали пароход, стоявший на якоре в полукабельтове от берега, какой-то здоровенный матрос с угольно-черным лицом и такими же черными руками вдруг подошел к Малышу и, вглядевшись в него, сначала широко разинул рот, затем зажмурил глаза и наконец воскликнул:

— Ты... ты... неужели это ты?

Малыш был совершенно сбит с толку. О Бобе и говорить не приходится. Даже Бёк недоумевал: какой-то тип обращается к его хозяину на «ты»!.. И к тому же негр!.. Не иначе, как какая-то ошибка!

Но мнимый негр продолжал крутить головой, как бы желая, чтобы к нему присмотрелись.

— Это же я... Не узнаешь?.. Ведь это я... Сиротский приют... Грип!..

— Грип!.. — машинально повторил Малыш.

Да, это был Грип, и они бросились друг другу в объятия и так горячо и долго целовались, что Малыш стал черным как трубочист.

Как же старые друзья обрадовались встрече! Бывший приютский надзиратель превратился в здоровенного двадцатилетнего парня, крепкого, ладно скроенного, ничем не напоминавшего того козла отпущения, каким он был когда-то для голуэйских сорванцов, если, конечно, не считать по-прежнему добродушной физиономии.

— Грип... Грип... это действительно ты... ты!.. — не переставая твердил Малыш.

— Да-да... я... и никогда не забывал тебя, мальчуган!

— Ты стал матросом?..

— Нет... кочегаром на «Вулкане», топлю котлы!

То, чем занимается Грип на борту «Вулкана», произвело на Боба, огромное впечатление.

— А что вы разогреваете в котлах, мистер? — поинтересовался он. — Суп?..

— Нет, малявка, — ответил Грип. — Я топлю котел, который двигает машину, а та приводит в движение наш пароход!

Тут Малыш представил Боба своему покровителю по сиротскому приюту.

— Он мне как брат, — сказал Малыш, — я встретил его на дороге... и он тебя хорошо знает, так как я часто ему о нас рассказывал!.. Ах! Мой дорогой Грип! Сколько же ты, должно быть, можешь мне порассказать... ведь мы с тобой не виделись уже почти шесть лет!

— А ты мне?.. — ответил тот.

— Ну так пойдем... перекуси с нами... мы собирались зайти в кабачок...

— Ну нет! — возразил Грип. — Это вы со мной пообедаете! Но сначала поднимемся на борт...

— На борт «Вулкана»?..

— Разумеется.

Подняться на борт... и вдвоем?.. Боб и Малыш не верили своим ушам. Это было все равно, как если бы их вот так, запросто, пригласили в рай!..

— А наша собака?

— Что за собака?

— Бёк.

— Это вот тот зверь, что крутится возле меня?.. Это и есть ваша собака?..

— Это наш друг, Грип... друг... вроде тебя!

Представьте, что Грипу очень польстило такое сравнение, и Бёк удостоился дружеской ласки!

— А как же капитан?.. — спросил Боб, проявляя вполне объяснимое беспокойство.

— Капитан на берегу, а второй помощник примет вас как лордов!

В этом-то Боб не сомневался... Они же будут с Грипом... А старший кочегар — это вам не кто-нибудь!

— К тому же, — продолжал Грип, — мне пора немного привести себя в порядок, как следует помыться после грязной работенки.

— Так, значит, Грип, ты свободен весь день?..

— Да, на сегодня я все закончил.

— Вот здорово, Боб, что мы решили именно сегодня поехать в Куинстаун!

— Еще бы, — согласился Боб.

— Тебе, Малыш, тоже не мешало бы умыться, а то я тебя всего перепачкал! Ты ведь по-прежнему зовешься Малышом?..

— Конечно, Грип.

— Хорошо. Я ведь привык....

— Грип... мне так хочется обнять тебя еще раз.

— Валяй, мальчуган, не стесняйся, сейчас пойдем отмоемся!

— А мне можно?.. — вмешался Боб.

— Валяй и ты!

Вслед за этим все расцеловались, после чего Боб стал походить на негра не меньше, чем Грип.

Подумаешь! Зато они будут умываться в кубрике[181] кочегара, на борту «Вулкана». На борту... в кубрике... Бобу все это казалось каким-то сном!

И уже через минуту трое друзей, — не забыв, конечно, и Бё-ка, — сидели в ялике[182], которым Грип управлял с помощью кормового весла, к несказанному восторгу Боба, ведь ему страшно понравилось раскачиваться на волнах. Через пару минут друзья уже были на борту «Вулкана».

Боцман помахал Грипу рукой — и это был знак истинно дружеского расположения. Гости вместе с Грипом спустились через люк в кочегарку, оставив Бёка бегать по палубе.

Стоявший возле койки Грипа таз наполнили чистой водой, и вскоре лица друзей приобрели нормальный вид. Переодеваясь, Грип успел поведать им свою историю.

Во время пожара в приюте он был довольно серьезно ранен и оказался в больнице, где провел почти полтора месяца. Он вышел оттуда совершенно здоровым, но без единого медяка в кармане. Городские власти, правда, занялись восстановлением сиротского приюта — ведь нельзя же было оставить несчастных просто на улице. Но одна только мысль о возможном возвращении в омерзительное заведение, где он провел несколько лет, бросала Грипа в дрожь. Жить в компании с мистером О'Бодкинзом и старухой Крисс, надзирать за маленькими бандитами, вроде Каркера и его дружков, — нет уж, увольте! Да и Малыша там уже не было. Грип узнал, что его увела какая-то красивая дама... Куда?.. Этого он не знал и, выйдя из больницы, попытался кое-что разузнать, но, увы, безрезультатно.

И тогда Грип покинул Голуэй и отправился бродить по окрестным деревням. Изредка ему удавалось подработать на уборке урожая на какой-нибудь ферме. Но Грипа беспокоило, что он нигде не мог найти постоянного места. Он просто шагал куда глаза глядят, от поселка к поселку, и, хотя едва-едва зарабатывал себе на кусок хлеба, но все же чувствовал себя менее несчастным, чем в сиротском приюте.

Год спустя Грип оказался в Дублине. И тут ему пришла в голову мысль наняться на какое-нибудь судно. Профессия матроса казалась ему более надежной, более «сытной», если угодно, нежели любая другая. Но быть юнгой или даже младшим матросом в восемнадцать лет, согласитесь, несколько поздновато. Ладно! Раз возраст не позволяет стать матросом, поскольку Грип в этом деле ничего не смыслит, он наймется помощником кочегара. Так он оказался на «Вулкане». Конечно, жить в угольном бункере, где все пропитано угольной пылью, задыхаться от духоты — далеко не самое приятное существование. Все так! Но Грип был смел, решителен, трудолюбив, вынослив, и здесь его жизнь будет обеспечена. Сдержанный, старательный, безотказный, парень быстро свыкся с корабельной дисциплиной. До сих пор он не получил ни одного замечания по работе. Трудился он не за страх, а за совесть и завоевал уважение капитана и его помощников, принявших участие в судьбе несчастного одинокого парня.

«Вулкан» курсировал между Дублином и Нью-Йорком или другими портами восточного побережья Америки. За два года Грип уже не раз пересек океан, занимаясь загрузкой угольных бункеров и подачей угля к котлам. А потом у него появились честолюбивые мысли. Грип попросил, чтобы ему разрешили работать кочегаром под началом механиков. Ему дали испытательный срок. Механики конечно же остались им довольны, и, закончив обучение, он стал первым кочегаром. Именно в этом качестве и встретил Малыш своего бывшего товарища по приюту на пристани Куинстауна.

Само собой, что славный малый, отличаясь примерным поведением, вовсе не принадлежал к числу запойных пьяниц или любителей «пойти вразнос» на берегу, которых (чего скрывать!) в торговом флоте хоть пруд пруди, и твердо решил кое-что откладывать из жалованья. В результате ему удалось скопить некоторую сумму — фунтов шестьдесят, — которая понемногу увеличивалась. Вкладывать деньги во что-либо Грип не хотел. Разве могло прийти ему в голову извлекать выгоду из денег, если даже сам факт, что у него, Грипа, есть деньги, которые можно куда-то вложить, казался ему совершенно невероятным?

Вот такую историю рассказал, посмеиваясь, Грип. В ответ Малыш пересказал все, что с ним произошло за это время. Что говорить! Приключений в его жизни было гораздо больше, и Грип просто ушам своим не верил, когда слушал о театральных успехах мисс Анны Вестон, о счастливой трудовой жизни на ферме Кервен, о несчастьях, постигших семью Маккарти, рассеянную теперь по свету, и о которой нет ни слуху ни духу, о роскоши Трэлингер-Касла и выходках графа Эштона и, наконец, о том, чем все это кончилось.

Бобу тоже пришлось изложить свою биографию. Вы только подумайте: биография Боба! Бог ты мой, вот уж что было совсем несложно, просто потому, что у мальчишки ее не было! Жить по-настоящему он начал с того самого дня, когда его подобрали на большой дороге, а вернее, выловили из реки Дрикси, когда он уже решил свести счеты с жизнью...

Что касается Бёка, то его история как две капли воды походила на жизнеописание его юного хозяина. Поэтому он решил воздержаться даже от краткого изложения, хотя, попроси его кто-нибудь, он не замедлил бы это сделать, на свой лад разумеется.

— А теперь пора бы и заморить червячка! — объявил первый кочегар «Вулкана».

— Но сначала осмотрим корабль! — живо воскликнул Малыш.

— И залезем на мачты! — не преминул добавить Боб.

— Как хотите, ребятки! — согласился Грип.

Прежде всего через палубные люки они спустились в трюм. С каким же удовольствием наш начинающий негоциант рассматривал находившиеся там чудесные товары: тюки хлопка, бочонки с сахаром, мешки с кофе, всевозможные ящики с экзотическими продуктами из Нового Света! Всей грудью вдыхал он исходивший от этого великолепия запах коммерции. И подумать только, что все эти товары были закуплены за океаном владельцами «Вулкана» для перепродажи на рынках Соединенного Королевства... Боже мой! Если бы только Малыш когда-нибудь...

Тут Грип прервал его мечтания, пригласив приятеля подняться на палубу и осмотреть каюты капитана и штурманов, расположенных под полуютом[183]. А в это время Боб, взобравшись по вантам на реи[184] фок-мачты, принялся раскачиваться там, замирая от восторга. Нет! Никогда в жизни он не чувствовал себя таким счастливым, таким гибким и ловким, ну прямо как обезьяна! Глядя на него, можно было подумать, что он родился юнгой!..

В одиннадцать часов Грип, Малыш и Боб сидели за столом в кабачке «Старый матрос», тут же, почти касаясь мордой стола, сидел и Бёк, и сказать, что никто из сотрапезников не страдал отсутствием аппетита, значит ничего не сказать.

Грип пожелал сам оплатить обед, и что это был за обед! Яйца в пережаренном масле, холодная ветчина, подернутая подрагивающим золотистым желе, честерский сыр — и все эти яства они запивали великолепным пенистым элем![185] И еще там был омар — нет-нет, не вульгарный краб, не то несчастное создание, что подают беднякам, — а самый настоящий, великолепный омар, с нежнейшим бело-розовым мясом под красным после варки панцирем, деликатес людей с тугой мошной, про которого Боб сказал, что это самое лучшее из всего, чем следует «заправляться».

Разумеется, за едой они успевали и беседовать. Говорили они, конечно, с набитыми ртами, и если среди людей воспитанных это не принято, то нашим юным сотрапезникам подобное поведение было вполне простительно, поскольку им нельзя было терять времени.

И какой же поток воспоминаний пролили Грип и Малыш о своей страшной жизни в сиротском приюте!.. И историю несчастной чайки... и знаменитый шерстяной жилет, полученный в подарок... и гнусные выходки Каркера!..

— Не знаешь, что стало с этим негодяем? — спросил Грип.

— Не знаю и знать не хочу, — ответил Малыш. — И нет ничего хуже, чем снова встретиться с ним.

— Не волнуйся, этого не случится! — заверил Грип. — Но раз уж ты продаешь такие кипы газет, мальчуган, советую тебе их иногда почитывать!

— А я и читаю.

— Тогда ты скоро там прочтешь, что бандит Каркер скончался от «пеньковой лихорадки»!

— Думаешь, его повесят?.. О! Грип...

— Да... вздернут! Он допрыгается... и получит по заслугам!

Потом они перешли к обсуждению подробностей пожара в приюте. Ведь именно Грип спас нашего героя, рискуя жизнью, и Малышу в первый раз представилась возможность поблагодарить спасителя, что он и сделал, сжав ему руки.

— С тех пор как мы расстались, я только о тебе и думал! — сказал Малыш.

— И правильно делал, мальчуган!

— А я о Грипе не думал! — с глубоким сожалением воскликнул Боб.

— Так ведь ты знал меня только по имени, бедняжка Боб! — ответил Грип. — А теперь мы познакомились...

— Да! И теперь мы будем говорить о тебе втроем, мы вдвоем да еще Бёк!

Бёк подтвердил это громовым лаем, за что и был пожалован толстенным сандвичем с салом, мгновенно исчезнувшим в его огромной пасти. Судя по всему, он не был склонен разделить восторг Боба по поводу омаров.

Затем посыпались вопросы о плаваниях Грипа в Америку. Он рассказал об огромных американских городах, промышленности и торговле в Соединенных Штатах. Малыш слушал разинув рот и совершенно забыв о еде.

— Кстати, — заметил Грип, — в Англии тоже есть большие города, и если ты когда-нибудь окажешься в Лондоне, Ливерпуле или Глазго...

— Да, Грип, я знаю... Читал в газетах... торговые города... Но это так далеко...

— Нет... совсем недалеко.

— Недалеко для моряков, потому что они плывут туда на судах, а для остальных...

— Ну хорошо... а Дублин?.. — воскликнул Грип. — Всего-то три сотни миль отсюда... Поездом можно за день добраться... и море не надо переплывать...

— Да... Дублин! — задумчиво пробормотал Малыш.

Слова Грипа попали в самую точку, ведь Дублин был его заветной мечтой, и Малыш глубоко задумался.

— Видишь ли, — продолжал Грип, — это чудесный город, там делаются такие дела... Корабли туда заходят не просто на стоянку, как в Корк... Там они берут грузы... и возвращаются с товарами...

Малыш молча слушал, уносясь в мечтах все дальше... дальше...

— Тебе нужно перебраться в Дублин, — заявил Грип. — Уверен, там у тебя дела пойдут еще лучше... а если тебе понадобится небольшая сумма...

— У нас с Бобом есть кое-какие сбережения, — ответил Малыш.

— Еще бы, — поддержал приятеля Боб, доставая из кармана шиллинг и шесть пенсов.

— У меня тоже кое-что отложено, — сказал Грип, — и я не знаю, куда бы мне их пристроить.

— Почему бы тебе не положить их в какой-нибудь банк... или еще куда-нибудь.

— Я им не очень доверяю...

— Но ведь ты теряешь проценты, Грип...

— Это все же лучше, чем потерять все, что имеешь!.. Впрочем, если я не доверяю другим, то уж тебе бы я поверил, мальчуган, и, если ты переедешь в Дублин, где и приписан «Вулкан», мы могли бы часто видеться!.. Повторяю, я буду счастлив одолжить тебе некоторую сумму, чтобы ты мог начать какую-нибудь коммерцию, и охотно вложу в твое дело все, что имею...

Да, замечательный парень был действительно готов это сделать хоть сейчас. Он так счастлив, так счастлив, что наконец-то отыскал своего Малыша... Казалось, друзья были связаны друг с другом какой-то невидимой, неразрывной нитью!

— Перебирайся в Дублин, — повторил Грип. — Знаешь, что я думаю?..

— Нет, Грип.

— Так вот... я всегда знал... ну это... что ты станешь богатым...

— Я тоже... я всегда так думал! — просто ответил Малыш, и глаза его возбужденно заблестели.

— Да... — продолжал Грип, — ты станешь богатым... когда-нибудь... очень-очень богатым. Но в Корке ты много не заработаешь... Подумай над тем, что я сказал, нельзя поступать необдуманно...

— Все верно, Грип.

— Ну, а теперь, когда есть больше нечего... — огорченно вздохнул Боб, поднимаясь из-за стола.

— Ты хочешь сказать, юнга, что теперь, когда ты наелся, — заметил Грип.

— Да... наверное... я не знаю... Со мной такое впервые...

— Пошли погуляем, — предложил Малыш.

Вот так и прошла вторая половина дня. Каких только планов не строили друзья, прогуливаясь в сопровождении Бёка по набережным и улицам Куинстауна!

Когда пришло время расставаться, Грип проводил ребятишек до паромного причала.

— Мы еще увидимся, — сказал он уверенно... — Не для того мы наконец встретились, чтобы вот так расстаться надолго...

— Да... Грип... как только «Вулкан» опять появится в Корке...

— А почему бы не в Дублине, где он стоит иногда по нескольку недель?.. Да... В Дублине... Если ты решишься...

— Прощай, Грип!

— До свиданья, мальчуган!

Они обнялись от всего сердца, и ни тот, ни другой не пытались скрыть охватившего их волнения.

Боб и Бёк тоже получили свою долю поцелуев и ласк, и, когда паром отчалил, Грип еще долго смотрел, как суденышко, пыхтя, ползет вверх по течению.

 Глава IX. КОММЕРЧЕСКАЯ ИДЕЯ БОБА.

Месяцем позже на дороге, что ведет на юго-восток от Корка по направлению к Иолу и проходит через восточные земли графства, можно было увидеть двух мальчиков, одиннадцати и восьми лет, толкавших легкую тележку, которую тянула большая собака.

Это был Малыш, Боб и, разумеется, Бёк.

Советы Грипа не пропали даром. Еще до встречи с первым кочегаром «Вулкана» Малыш мечтал покинуть Корк и перебраться в Дублин. И вот теперь он решил претворить мечту в действительность. Только не подумайте, что наш герой не взвесил все последствия столь важного шага: бросить хорошо налаженное дело ради весьма туманного будущего — было над чем призадуматься! Однако в Корке он уже исчерпал свои возможности. В Дублине же, напротив, перед ним откроется широкое поле деятельности. Боб, со своей стороны, заявил, что готов отправиться хоть сейчас, а мнением Боба пренебрегать никак не следовало.

В результате наш герой отправился за своими сбережениями к издателю, который высказал кое-какие сомнения по поводу дальнейших планов предприимчивого мальчишки. Однако его доводы не возымели действия на этого мальчугана, взрослого не по годам и не имевшего привычки витать в облаках, — что весьма характерно для Пэдди всех времен. Нет! Малыш твердо решил выбирать только те дороги, которые ведут наверх: ведь это единственный способ высоко подняться, а он интуитивно чувствовал, что дорога из Корка в Дублин ведет в будущее.

Теперь встал вопрос: какой путь и вид транспорта избрать?

Самый короткий путь — по железной дороге до Лимерика, а оттуда через провинцию Ленстер до Дублина. Сесть на поезд в Корке и доехать до столицы Ирландии — чего бы лучше! Однако такой способ передвижения имел один существенный недостаток, ибо обошелся бы в целую гинею на душу, а гинеями Малыш ох как дорожил! Ведь, собственно говоря, если у тебя есть ноги и, слава Богу, крепкие, какой смысл лезть в вагон? Тем более что времени у друзей было хоть отбавляй. Когда-нибудь да дойдут, и слава Богу! Тем более что сейчас — лето, а с мая по сентябрь дороги здесь вполне сносные. К тому же какая выгода, какой будет прекрасный задел, если вместо траты на железную дорогу в пути удастся кое-что подзаработать!

Итак, цель нашего юного негоцианта[186] была проста — зарабатывать деньги, вместо того чтобы тратить их на дорогу, и по пути следования от фермы к ферме, от поселка к поселку продолжать успешно начатое в Корке дело — торговлю брошюрами, книгами и письменными принадлежностями, короче, делать коммерцию по пути в Дублин.

А что для этого нужно? Сущий пустяк: повозка, нагруженная всяким хламом, как у ярмарочных торговцев, да кусок клеенки, чтобы защитить поклажу от пыли и дождя. Бёк, конечно, не откажется впрячься в повозку, а мальчики будут подталкивать ее сзади. Они отправятся по дороге, ведущей вдоль побережья, поскольку она проходит через довольно крупные города: Уотерфорд, Уиклоу, а также несколько курортных местечек, где в это время полно отдыхающих. Придется, конечно, проделать пешком почти двести миль. Ну что ж! Пусть на дорогу уйдет два-три месяца, какое это имеет значение, если лавочка на колесах, двигаясь к цели, будет еще и приносить доход.

Итак, восемнадцатого апреля, месяц спустя после встречи Малыша с Грипом в Куинстауне, по дороге, ведущей из Корка в Иол двигалась повозка, влекомая впряженным в нее Беком и подталкиваемая сзади нашим героем и Бобом. Вся компания достигла цели путешествия утром того же дня, не слишком утомившись после сравнительно небольшого перехода.

Собственно, и жаловаться-то было не на что, и, уж во всяком случае, Бёк даже и не подумал недовольно поворчать. К тому же его особенно и не перетруждали. Когда дорога шла на подъем, ребятишки старались не меньше, чем пес. Двухколесная тележка была как пушинка — настоящая находка! Малыш раздобыл ее у одного торговца в Корке. Нагружена же она была газетами, купленными на вокзалах, политическими брошюрами — причем последние были весьма тяжеловесны как по содержанию, так и по форме изложения, — почтовой бумагой, карандашами, перьями и другим канцелярским товаром, пачками табака, запасы которого они непременно пополнят у лучших розничных торговцев, чьи вывески неизменно украшал ярко намалеванный шотландский горец, а также прочими безделушками подобного рода. Все это почти ничего не весило, но раскупалось бойко, принося немалую выгоду.

Ничего удивительного! Деревенским жителям пришлись по душе симпатичные мальчуганы: один серьезный и строгий, как торговец старого закала, а второй смешливый, с такой лучезарной, подкупающей улыбкой, что у вас и язык не повернется с ним торговаться!

Итак, повозка прибыла в Иол, городок с шестью тысячами обитателей и каботажным портом, расположенным в глубине эстуария[187] реки Блэкуотер. Вот уж местечко, где его святейшество Картофель поистине всему голова! И уж конечно, разве Пэдди забудут когда-нибудь, что именно здесь, в окрестностях Иола, сэр Уолтер Рэйли[188] провел первые опыты с этими клубнями, ставшими настоящим ирландским хлебом?

Остаток дня Малыш провел в Иоле. Он дал себе отдых, только пополнив свой ассортимент новыми товарами, которые, скорее всего, будут раскуплены по дороге в Дангарван. Все трое плотно поужинали в харчевне. Постель для Малыша и Боба, будка для Бёка обошлись им в сущий пустяк. На следующий день их путь лежал к ближайшей деревушке, с остановками на фермах, которых здесь приходилось по две-три на милю. Когда наступал вечер, друзья останавливались на ночевку на одной из ферм, поскольку появляться ночью на пустынных дорогах было небезопасно. Конечно! Лучше уж было этого не делать, хотя Бёк мог бы, безусловно, постоять и за своего хозяина, и за лавку на колесах.

Вспоминая, что ему пришлось пережить на дорогах Коннахта, Малыш думал о тех разительных переменах, что произошли в его жизни с тех пор! Какая разница между его тележкой и ящиком на колесах жестокого Торнпайпа, где он когда-то сидел без света и воздуха! Они столь же не походили друг на друга, как Бёк ничем не напоминал злобного пса бродячего кукольника. Теперь уже нашему герою не приходилось приводить в движение механизм, заставляя кружиться в вальсе королевскую семью и весь английский двор... Он жил теперь не подаянием, а тем, что ежедневно зарабатывал на продаже товаров. А главное, теперь он верил в будущее и надеялся, что в Дублине дела пойдут не только не хуже, но даже лучше, чем в Корке!

Чтобы попасть на дорогу, ведущую из Иола в Дангарван, нужно было пройти по мосту.

— Вот это мост! — воскликнул Боб. — В жизни не видел такого длинного моста!

— Я тоже, — ответил Малыш.

Действительно, мост, перекинутый через Блэкуотерскую бухту, был длиной в двести семьдесят саженей, то есть примерно пятьсот сорок метров, и сокращал путь почти на целые сутки.

Итак, повозка покатила по деревянному настилу, овеваемому свежим западным ветерком.

— Мы прямо как на корабле! — глубокомысленно заметил Боб.

— Да, Боб... как на палубе судна, подгоняемого попутным ветром... ты чувствуешь, как он дует нам в спину!

Благополучно перейдя мост, мальчики вступили на землю Уотерфордского графства, примыкающего к графству Килкенни, которое входит уже в провинцию Ленстер.

Малыш и Боб не очень себя утруждали и шагали не спеша. Да и зачем, собственно, спешить? Ведь важно было повыгоднее распродать товары, закупленные в Иоле, до прихода в Дангарван, где можно будет пополнить запасы. Конечно, двадцать пять — тридцать миль, учитывая извилистый характер дороги, были для наших мальчуганов лишь приятной прогулкой. Но если деревни вблизи дороги встречались редко, то ферм было предостаточно, а пренебрегать такой возможностью для сбыта товаров было бы неразумно. Поскольку в этом районе нет железных дорог, местные крестьяне испытывали трудности в приобретении самых необходимых вещей. Поэтому Малыш взялся за выполнение обязанностей коробейника со всей ответственностью.

И он с блеском преуспел! Товары шли на удивление ходко! Каждый вечер, прежде чем отойти ко сну, Боб считал шиллинги и пенсы, полученные за день, а Малыш заносил сумму в «кассовую книгу», в графу «доходы», напротив колонки «расходы», куда заносились личные траты: питание, ночлег и т. д. Бобу очень нравилось складывать монеты в столбики, Малышу — подсчитывать заработанные капиталы, ну а Бёку — лежать рядом с юными коммерсантами, пока они приводили в порядок дела, в ожидании часа, когда все отправятся спать.

В городок Дангарван коробейники со своей повозкой прибыли третьего мая. Там было совершенно пусто, — я имею в виду повозку, а не поселок, — и Малышу нужно было снова пополнять запасы. Дело довольно простое. Хотя в поселке всего шесть с половиной тысяч жителей, он имеет свой каботажный порт, стоящий в одноименной бухте, берега которой соединены мостом длиной в сто пятьдесят саженей (почти триста метров). А это дает то преимущество, что здесь, как и в Иоле, можно перебраться с одного берега на другой, не огибая бухту.

В Дангарване Малыш задержался на пару дней. Здесь ему пришла в голову замечательная мысль: закупить у матросов каботажного плавания партию шерстяных изделий по совершенно бросовой цене. Он решил, что платки, кофты и носки будут пользоваться большим спросом в окрестных поселках. К тому же они почти ничего не весили, так что Бёк и не почувствует их тяжести.

Вот так и продолжалось «доходное» путешествие. И если удача и впредь не покинет его, то Малыш, пожалуй, станет капиталистом еще задолго до того, как доберется до столицы! Пока что все шло гладко и с друзьями не случилось никаких происшествий, достойных упоминания, с чем они и могли себя поздравить. Погода им благоприятствовала. Никаких злоключений. Да и с какой стати кому-то вдруг обижать наших мальчуганов? К тому же на побережье Южной Ирландии редко встретишь злоумышленников. Местные жители, к счастью, лишены дурных наклонностей, да и живут здесь позажиточней, чем в других графствах, например, Коннахте или Ольстере. Море, а следовательно, рыбная ловля и каботажное плавание всегда прокормят и рыбака и моряка. А соседство с ними благотворно влияет и на жизнь земледельцев.

При таких благоприятных обстоятельствах повозка миновала Трамор, что в семнадцати милях от Дангарвана и через пару недель добралась до Уотерфорда, расположенного в семнадцати милях от Трамора, почти на границе провинции Манстер. Наконец-то Малыш расстанется с провинцией, где на его долю выпало столько испытаний: жизнь в Лимерике, на ферме Кервен, в замке Трэлингер, путешествие к Килларнийским озерам, первые опыты по торговой части в Корке. Правда, что касается печальных воспоминаний, то они уже стерлись из детской памяти. Лишь три года, проведенных в лоне семьи Маккарти, он всегда вспоминал с удовольствием... С такой тихой светлой грустью люди всегда вспоминают о радостях семейного очага!

— Боб, — сказал он, — я тебе обещал, что в Уотерфорде мы передохнем?

— Вроде бы да, — отвечал Боб, — но я не устал, и если ты хочешь идти дальше...

— Нет, давай остановимся здесь на несколько дней.

— Просто так... ничего не делая?..

— Дело всегда найдется, Боб.

Действительно, разве осмотреть прекрасный город с двадцатипятитысячным населением, расположенный на реке Шур, через которую переброшен замечательный тридцатидевятиарочный мост, ничего не значит? Следует добавить, что это еще и очень оживленный порт, — что всегда интересовало нашего юного коммерсанта, — самый большой в восточной части провинции Манстер, связанный регулярным морским сообщением с Ливерпулем, Бристолем и Дублином.

Мальчуганы выбрали подходящий постоялый двор, поставили тележку в сарай и отправились к причалам, где и провели несколько часов. Разве можно было соскучиться, глядя, как причаливают и отчаливают многочисленные корабли?

— А вдруг, — сказал Боб, — мы встретим здесь Грипа?..

— Нет, Боб, — ответил Малыш. — «Вулкан» не заходит в Уотерфорд, я подсчитал, что он теперь должен уже быть далеко отсюда... где-то около Америки...

— Где это?.. Там? — поинтересовался Боб, указывая на горизонт, туда, где море сливалось с небом.

— Да... Почти... мне кажется, что, когда мы доберемся до Дублина, он уже вернется.

— Как хорошо, что мы снова увидим Грипа! — воскликнул Боб. — И он опять будет весь черный?..

— Вполне возможно.

— О! Но мы его любим и такого!..

— Конечно, Боб, ведь он так любил меня, когда я был так несчастен...

— Да... как ты меня! — добавил мальчуган, глаза которого светились благодарностью.

Если бы Малыш хотел побыстрее попасть в Дублин, ему было бы достаточно сесть на пассажирский пароход, совершавший рейсы между Уотерфордом и столицей. Такие поездки по морю стоят очень дешево. Распродав весь свой хлам, оба мальчугана вместе с тележкой и неразлучным Беком поднялись бы на борт, заплатив всего несколько шиллингов за места под полубаком[189]. И уже через каких-нибудь двенадцать часов они были бы на месте. А какое удовольствие проплыть по проливу Святого Георга, по восхитительному Ирландскому морю, почти в виду берегов, радующих взор разнообразием открывающихся пейзажей, — словом, настоящее морское путешествие на морском пассажирском судне!

Да, очень и очень соблазнительно, ничего не скажешь! Однако Малыш, верный своим привычкам, принялся размышлять. Ему вдруг показалось более разумным появиться в Дублине только после возвращения туда Грипа. Тот знает столицу. Он поможет мальчуганам сориентироваться в необъятном городе — таким, во всяком случае, Дублин рисовался в воображении друзей — и уж тогда они не заблудятся. Да и к чему прерывать столь успешно начатое путешествие? И, как всегда, практичность, присущая Малышу, взяла верх над удовольствием, которое они могли бы получить от этого плавания. Убедив Боба, правда не без некоторого труда, в необходимости более здраво взглянуть на обстоятельства, Малыш решил продолжить путешествие «в пешем строю», следуя к Дублину по прибрежной части провинции Ленстер.

Поэтому не было ничего удивительного в том, что тремя днями позже мальчуганы очутились уже в графстве Уэксфорд со своей доверху нагруженной тележкой, которую старательно тянул трудяга Бёк. А чем он, собственно, хуже лошади или на худой конец ослика! Правда, на крутых подъемах в оглобли впрягался и Боб, а Малыш изо всех сил толкал тележку сзади.

В глубине Уотерфордского залива дорога уходит в сторону от берега, затейливо изрезанного бухточками и небольшими заливами. Часть моря с мысом Карнсор, самой крайней юго-восточной точкой Зеленого Эрина, расположенной в проливе Святого Георга, оказалась теперь скрытой от взглядов наших героев.

Однако сожалений по этому поводу мальчуганы не испытывали. Ведь теперь их путь пролегал не через дикий, пустынный край, а через деревни, поселки и фермы. Товары, загруженные в лавочку на колесах, расходились здесь по высоким ценам и пользовались большим спросом. Поэтому до Уэксфорда Малыш добрался лишь двадцать седьмого мая, хотя расстояние по прямой от Уотерфорда не превышает тридцати миль. Но зато уж и пришлось им попетлять то вправо, то влево, чтобы не пропустить ни одной фермы!

Уэксфорд скорее средних размеров город, нежели маленький городок. В нем двенадцать — тринадцать тысяч жителей, и расположен он на реке Слейнси, почти у самого ее устья. Он напоминает маленький английский городок, перенесенный по чьей-то странной прихоти в самый центр одного из ирландских графств. Дело в том, что Уэксфорд был первой английской крепостью на этой территории и, превратившись в город, сохранил свой первоначальный облик. Малыш, возможно, удивился, увидев здесь столько полуразрушенных укреплений, груды развалин и стены в пробоинах. Но ему это было простительно, поскольку он не знал истории этих мест во времена Георга III, когда здесь происходили жестокие сражения между протестантами и католиками, сопровождавшиеся чудовищными массовыми убийствами как с одной, так и с другой стороны, пожарами и разрушениями. И пожалуй, хорошо, что ничего этого он не знал, поскольку о многих кровавых страницах ирландской истории он все равно рано или поздно непременно узнает.

Загрузив перед выездом из Уэксфорда «под завязку» тележку, мальчуганы сначала удалились от побережья, а через пятнадцать миль снова вернулись к морю в окрестностях порта Арклоу. И здесь им снова повезло по двум причинам.

Во-первых, эта часть графства заселена гораздо гуще, чем остальные районы, — деревни и фермы встречаются на каждом шагу благодаря железной дороге, связывающей Уэксфорд с Дублином и проходящей через Арклоу и Уиклоу.

Во-вторых, местность здесь полна очарования! Дорога идет через густые леса, с могучими дубами и буками, среди которых и знаменитый в уэльских лесах черный дуб. Земли орошаются реками Слейнси, Свока и их притоками не менее обильно, — увы! — чем они были политы кровью в эпоху религиозных войн! И подумать только, именно этот уголок ирландской земли, богатый серной и медной рудой, питаемый животворными водами, текущими с близлежащих гор и несущими крупицы золота, стал ареной фанатичных религиозных распрей и побоищ! Следы жестоких сражений до сих пор можно обнаружить в Эннискорти, Фернсе и во многих других местах, вплоть до Арклоу, где в 1798 году солдаты короля Георга учинили кровавую расправу над тридцатью тысячами бунтовщиков, — именно так называли тех, кто встал на защиту родины и веры!

Сделав остановку в порту Арклоу, Малыш счел своим долгом предоставить день отдыха своему персоналу — вполне оправданный термин, если рассматривать Бёка в качестве «персоны».

Арклоу, с его пятью тысячами шестьюстами жителей, является городом рыбаков, и здесь постоянно царит большое оживление. Порт отделен от моря длинными песчаными отмелями. У основания скал, покрытых, будто ковром, зеленоватыми водорослями, масса устриц, и стоят они здесь довольно дешево.

— Уверен, ты никогда не пробовал устриц, — сказал Малыш Бобу, редкому гурману.

— Никогда!

— Так не хочешь ли попробовать?..

— Очень хочу.

Боб всегда и все хотел попробовать, но стоило ему попробовать одну устрицу, как от второй он решительно отказался.

— Омар мне понравился больше! — объявил маленький придира.

— Просто ты еще очень мал, Боб! До устриц пока не дорос!

На что тот ответил, что с удовольствием подождет, пока достигнет того возраста, когда сможет по достоинству оценить несравненные качества знаменитых моллюсков.

Утром девятнадцатого июня мальчуганы подошли к Уиклоу, главному городу одноименного графства, граничащего с Дублинским.

Что за замечательные места встретились на их пути, одни из самых примечательных в Ирландии, где туристов бывает не меньше, чем на Килларнийских озерах! Какое разнообразие очаровательных пейзажей, радующих взгляд! Повсюду высятся горы, соперничающие красотой с горами Донегола или Керри. В прозрачных водах озер Брей и Ден, как в зеркале, отражаются древние постройки.

В устье реки Овока раскинулась Глэндалохская долина с увитыми плющом башнями, старинными часовенками, выросшими по берегам озера, окруженного искрящимися моренами. А в небольшой долине высятся семь храмов Святого Кевина[190], куда стекаются паломники со всей Ирландии!

А что же разъездная торговля?.. Так вот! Она процветала и с каждым днем становилась все успешнее. Повсюду наших юных коммерсантов ждал самый радушный прием. Да и разве можно было сравнить эту довольно богатую часть Ирландии с нищими северо-западными графствами, где они уже побывали. Здесь давала о себе знать близость столичного города. Начиная с Арклоу дорога идет вдоль побережья, по курортным местам, где отдыхают семейства дублинских «джентри», поместного дворянства: публика весьма элегантная и не жалующаяся на недостаток денег. В этих курортных местечках обращается больше гиней, чем шиллингов в окрестностях Слайго или Донегола. Проблема состояла в том, чтобы направить их поток в кассу нашего юного негоцианта. И нужно сказать, что это ему удалось. Честное слово, Малыш, пожалуй, сможет удвоить капитал, прежде чем доберется до цели путешествия!

Да тут еще у Боба родилась одна идея, — да-да! — и притом весьма хитроумная, до которой не додумался даже старший брат. Идея, принадлежавшая только ему, Бобу, гарантировавшая друзьям стопроцентный доход, если ее претворить в жизнь здесь, среди детишек богатых родителей, толпами гулявших по набережным Уиклоу, — короче говоря, самая что ни на есть гениальная идея, которая состояла в том, чтобы использовать выдающиеся качества Боба-верхолаза.

Боб достиг исключительного мастерства — и сомневаться в этом не приходилось — по части разорения птичьих гнезд, а уж этого добра на деревьях, росших вдоль ирландских дорог, хоть пруд пруди.

До сих пор никакой выгоды из своего таланта лазить словно обезьяна по деревьям Боб не извлекал. Лишь пару раз он заработал несколько монет, продав певчих пленников, вынутых из гнезда или пойманных в ловушку — простую дощечку, укрепленную на трех подпорках, напоминающих цифру 4. Однако перед Уиклоу Боба и осенило. Ему вдруг потребовалась клетка, достаточно вместительная, чтобы содержать в ней десятка три воробьев, синиц, щеглов, зябликов и прочих небольших птах.

— Зачем это тебе? — спросил Малыш. — Ты что, птиц разводить собрался?..

— Вовсе нет.

— Так что же ты собираешься с ними делать?

— Выпускать...

— А зачем же тогда сажать их в клетку?..

Как вы понимаете, Малыш ничего не мог уразуметь. До него дошло, лишь когда Боб объяснил ему суть идеи.

Да, действительно, Боб предлагал выпускать птиц, но совсем не бесплатно. Посадив щебечущих пленников в клетку, он будет с безразличным видом прогуливаться среди детишек, чей гомон с утра до вечера звучал на курортных пляжах... А теперь покажите мне ребенка, который отказался бы от удовольствия всего за несколько пенсов купить свободу для одного из прелестных пленников Боба!.. Ведь так приятно видеть улетающую птичку, чью свободу ты купил за собственные деньги! Это так ласкает душу любого мальчугана, не говоря уже о маленькой девочке!

Боб не сомневался в успехе своего предприятия, а Малыш сразу ухватил его практическую сторону. Во всяком случае, попытка не пытка! Итак, клетка была куплена, и не успел Боб отойти и на милю от Уиклоу, как она уже была полна обитателей, жаждущих свободы.

Идея имела ошеломляющий успех во многих курортных городах, забитых отдыхающими семьями. Пока Малыш занимался сбытом товара, Боб, с клеткой в руке, прогуливался среди юных леди и джентльменов, возбуждая в них жалость к милым пленникам. Очередная птичка выпускалась под аплодисменты присутствующих, клетка постепенно пустела... зато пенсы так и впархивали в карман хитрющего мальчугана.

Что за блестящая идея осенила Боба, и с какой радостью подсчитывал он каждый вечер свою выручку, прежде чем присоединить ее к общим доходам!

Вот так, двигаясь не спеша вдоль берега по направлению к Дублину, девятого июля, после полудня, друзья добрались до города Бри, что в пятнадцати милях от столицы. Расположен он у подножия гор Уиклоу, самая высокая из которых, Лагнакиллия, вознеслась на высоту в три тысячи футов[191]. Благодаря живописным окрестностям этот городок выглядит даже лучше, нежели английский Брайтон[192]. По крайней мере, таково мнение мадемуазель де Бове, которая проявила при описании красот Зеленого острова тонкий художественный вкус. Представьте себе скопление особняков, белоснежных вилл, коттеджей причудливой архитектуры, где обитает пять-шесть тысяч жителей и приезжающих на летний сезон отдыхающих. Можно сказать, что эти виллы обрамляют дорогу на всем ее протяжении до Дублина. Бри соединен со столицей железной дорогой, насыпь которой нередко заливают волны. Они яростно пробиваются сюда с моря через узкий Киллинейский залив, ограниченный с юга величественным мысом. В окрестностях Бри множество древних развалин, да и в каком городе Изумрудного острова их нет? Наиболее примечательны здесь бенедиктинское[193] аббатство, несколько башен, называемых «мартелло», служивших в XVIII веке для береговой защиты, и конечно же артиллерийские бастионы XIX века. Кажется, что стоит вскарабкаться по обрывистому склону на мыс и вооружиться хорошей подзорной трубой, как вы сможете полюбоваться очертаниями гор Уэльса, возвышающихся по ту сторону Ирландского моря[194]. Однако проверить это Малыш не смог. Во-первых, у него не было подзорной трубы, а во-вторых, ему пришлось покинуть Бри раньше, чем он рассчитывал.

На песчаных, заласканных прибоем пляжах у брийского мола, называемых здесь «парадом», очень много детишек. Здесь собирались этакие маленькие толстосумы с розовыми пухленькими щечками, с самого рождения не знавшие ничего, кроме удовольствий, школьники на каникулах, девчушки, резвившиеся под присмотром мамаш и гувернанток. Но это была бы уже не Ирландия, если бы и здесь, в Бри, не царила все та же низменная нищета, представленная целой армией маленьких оборванцев, беспрерывно рывшихся в густых водорослях у самого пляжа.

Первые три дня прошли превосходно, с коммерческой точки зрения. Тележка быстро опустела. К тому же на сей раз товар и был рассчитан на детей и состоял в основном из незатейливых игрушек, приносивших солидный доход. Птички Боба имели успех, превзошедший все ожидания. С четырех часов утра он расставлял силки и заполнял клетку, которая после полудня быстро пустела благодаря стараниям маленьких покупателей. Однако и задерживаться в Бри не имело особого смысла. Ведь конечной целью путешествия был Дублин, а какая радость, возможно, ожидает друзей, если там вдруг окажется и «Вулкан», стоящий в порту на якоре, и Грип — ну конечно же Грип, о котором они не имели сведений вот уже целых два месяца!

Итак, Малыш подумывал о том, чтобы пуститься в путь на следующий день; но он не мог предвидеть одного неприятного обстоятельства, ускорившего их отъезд.

Было тринадцатое июля. В восемь часов утра Боб, собрав силки, возвращался в порт с полной клеткой пернатых — большая выручка в последний день была гарантирована.

Пляж и «парад» были еще пустынны. Обходя мол, Боб столкнулся с тремя подростками лет двенадцати — четырнадцати. Юные джентльмены пребывали в веселом настроении; на них были элегантные костюмы, лихо заломленные матросские шапочки и такого же фасона ярко-красные курточки с золотыми форменными пуговицами и якорями.

Сначала Бобу пришла в голову мысль воспользоваться случайной встречей, чтобы сбыть свой крылатый товар, — к началу купания он успеет наловить других птиц. Однако вызывающий вид упомянутых джентльменов, их малопривлекательные, даже вызывающие манеры внушили мальчугану некоторые опасения. Нет, подростки явно не принадлежали к числу тех мальчиков и девочек, что столь активно проявляли сострадание к пернатым пленникам. Похоже, что эта троица расположена скорее поиздеваться над коммерцией Боба, а посему он решил, от греха подальше, обойти их стороной.

Однако это не входило в расчеты юных джентльменов. Старший из мальчишек, почти уже взрослый, во взгляде серых глаз которого сквозила врожденная жестокость, преградил Бобу дорогу и грубо спросил, куда он идет.

— Я иду домой, — вежливо ответил мальчуган.

— А что это за клетка?

— Это моя... клетка...

— А птицы?..

— Я поймал их силками сегодня утром.

— Э! Так это тот самый мальчишка, что шатается по пляжу! — воскликнул один из троицы. — Я не раз видел его там... Я его узнал... За пару пенсов он выпускает по одной птичке...

— Ну что ж, — заявил тот, что постарше, — а на этот раз птички улетят все разом, и совершенно бесплатно... все!

С этими словами он вырвал клетку у Боба из рук, распахнул дверцу, и пернатая стайка разом взмыла вверх.

Сей поступок нанес Бобу значительный материальный ущерб. Естественно, мальчуган заплакал, горестно восклицая:

— Мои птички... мои птички!

В ответ юные господа залились идиотским смехом.

В восторге от своего гадкого, недостойного поступка они уже собрались было направиться к «параду», как вдруг услышали чей-то голос:

— Вы очень нехорошо поступили, господа!

Но кто же это был?.. Конечно же Малыш, который только что подошел вместе с Бёком. Он видел, что произошло, и повторил громко и решительно:

— Да... То, что вы сделали, омерзительно!

А затем, вглядевшись в лицо самого старшего из троицы весельчаков, добавил:

— Впрочем, ничего другого от графа Эштона и ожидать не приходится!

Это и в самом деле был наследник великосветской четы. Благородное семейство Пайборн покинуло замок Трэлингер, чтобы, отдавая дань моде, посетить морской курорт, и со вчерашнего дня разместилось в одной из самых роскошных вилл городка.

— А? Да это наш шельма-грум! — тоном глубочайшего презрения бросил граф Эштон.

— Он самый.

— А это, если не ошибаюсь, тот самый пес, что загрыз моего пойнтера... Он что?.. Воскрес?.. Я думал, что расправился с ним...

— По нему этого никак не скажешь, — ответил Малыш, ничуть не задетый наглостью бывшего хозяина.

— Что ж! Раз уж я тебя встретил, гаденыш, то сейчас и расквитаюсь за все сразу! — воскликнул граф Эштон, подскочив к Малышу и замахиваясь тростью.

— Ну уж нет, это вы сейчас заплатите Бобу за птиц, мистер Пайборн!

— Сейчас посмотрим, сначала ты... Получай!

И юный джентльмен ткнул Малыша в грудь тростью.

Хотя наш мальчуган был моложе противника, он явно не уступал в силе и, разумеется, превосходил в отваге. Одним прыжком он подскочил к графу Эштону, вырвал у того трость и с размаху отвесил негодяю две звонкие, увесистые оплеухи.

Отпрыск Пайборнов попытался сдержать натиск Малыша... Да куда там... В одно мгновенье наш герой повалил врага на землю и крепко придавил коленом.

Приятели сиятельного бездельника хотели было вмешаться, но та же мысль пришла в голову Бёку, который, раскрыв пасть и обнажив клыки, уже приготовился к прыжку и наверняка устроил бы юным джентльменам веселую жизнь, если бы Малыш, поднявшись на ноги, не удержал верного пса.

— Пойдем отсюда! — спокойно сказал он затем Бобу.

И, не обращая больше никакого внимания на графа Эштона и его разом присмиревших приятелей, которым совсем не улыбалось вступать в драку с Беком, Малыш и Боб вернулись на постоялый двор.

Учитывая, что эта сцена больно ударила по самолюбию юного Пайборна, самым благоразумным для наших героев было как можно быстрее покинуть Бри. Ведь, если посрамленный противник, даже будучи зачинщиком драки, обратится в полицию, их ждут крупные неприятности. Возможно, знай Малыш получше человеческую природу, он мог бы сообразить, что глупый и тщеславный мальчишка постарается не поднимать шума из-за истории, в которой он выглядел далеко не лучшим образом. Но не будучи уверенным в таком исходе дела, Малыш расплатился с хозяином, впряг Бека в пустую тележку и вместе с Бобом покинул Бри, хотя не было еще и восьми часов утра.

В тот же день, поздно вечером, юные путешественники прибыли в Дублин, проделав в общей сложности без малого двести пятьдесят миль за три месяца, истекшие с момента выхода из Корка.

 Глава X. В ДУБЛИНЕ.

Дублин!.. Малыш в Дублине!.. Да вы только посмотрите на него!.. Наш герой чувствовал себя как актер, получивший наконец первые роли, перейдя с провинциальных подмостков на сцену большого столичного театра.

Да, Дублин — это вам не какой-то там захолустный центр графства, вроде Лимерика с его сорока пятью тысячами обитателей или Корка с его восемьюдесятью тысячами. Это — столица Ирландии, насчитывающая триста двадцать тысяч жителей. Управляет городом лорд-мэр, являющийся одновременно и военным и гражданским высшим лицом и вторым по значению лицом на острове. Под его началом находятся двадцать четыре олдермена (члены городского управления), два шерифа и сто сорок четыре советника. Дублин является одним из крупнейших городов на Британских островах. Для торговли здесь есть склады — пакгаузы, для промышленности — фабрики, для науки — университет и академия, а для бедняков и сирот нет недостатка в работных домах и приютах.

Поскольку Малыш не собирался обращаться за помощью ни в приюты, ни в работные дома, то в ожидании будущего, когда он, несомненно, станет рантье[195], ему не оставалось ничего другого, как податься в ученые, коммерсанты или промышленники. Как видите, все просто как дважды два.

Не пожалел ли в этот момент наш герой о том, что покинул Корк? Не показалось ли ему безрассудством последовать советам Грипа, хотя, надо сказать, они полностью совпадали с его собственными планами? Не возникло ли у него ощущения, что среди множества людей, борющихся, подобно ему, за существование, борьба за кусок хлеба может стать гораздо труднее?.. Ничуть не бывало!.. Отправляясь в путь, Малыш был полон радужных надежд, и долгая дорога их ничуть не поколебала.

Дублинское графство составляет часть провинции Ленстер. На юге высятся горы, к северу они сменяются холмистыми равнинами. Производят здесь в основном лен и овес. Но не в этом главное богатство края. Основной доход приносит море и морская торговля: целый флот в двенадцать тысяч судов обеспечивает ежегодный грузооборот в три с половиной миллиона тонн, что ставит столицу Ирландии на седьмое место среди всех портовых городов Соединенного Королевства.

Город, периметр которого составляет одиннадцать миль, раскинулся в глубине Дублинского залива, одного из самых красивых в Европе. Он простирается от порта Кингстаун[196] на юге до порта Хоут на севере. Собственно Дублинский порт расположен в устье реки Лиффи. Благодаря двум молам, выдвинутым далеко в море, удалось остановить песчаные наносы и ликвидировать отмель у входа в порт, что позволило судам с осадкой до двадцати футов подниматься по реке до первого моста, носящего название Карлайл-бридж.

Если вы хотите охватить взглядом всю великолепную панораму города, вам лучше всего это сделать с палубы судна в ясный солнечный день, когда пелена тумана не застилает горизонт. В этом отношении Малышу с Бобом не повезло. Было уже совсем темно и в воздухе висел густой туман, когда они, пройдя вдоль железной дороги, соединяющей Кингстаун с Дублином, достигли наконец предместья столицы.

Кварталы нижней части города, представившиеся их взорам, являли собой зрелище весьма унылое и далеко не радующее глаз. Все тонуло в густом тумане, и лишь кое-где просвечивали мутные пятна газовых рожков. Бёк тянул повозку по лабиринту узких улочек. Путешественников обступали какие-то грязные дома; виднелись запертые лавчонки, распахнутые двери шумных кабаков. Повсюду множество несчастных бездомных, бродяг, тут и там ютившиеся в трущобах семьи. И конечно, неизменный спутник нищеты — повальное пьянство: здесь пьют виски, дающее самые отвратительные и мерзостные формы опьянения, а отсюда и постоянная ругань, драки, насилие...

На все это наши мальчуганы уже насмотрелись и раньше, так что подобное зрелище не могло их ни напугать, ни удивить. И все же как много здесь их ровесников, босых, немытых, нечесаных, едва прикрытых лохмотьями! Они спят на ступеньках, рядом с уличными тумбами, сбившись в грязные кучи, словно отбросы... Малыш и Боб прошли мимо смутно вырисовывавшейся в темноте громады собора. Это был один из двух англиканских соборов, отреставрированных благодаря миллионам знаменитого пивовара Ли Гинесса и владельца винокурен Роу. Куранты на башне били девять часов, и венчающий ее восьмигранный шпиль подрагивал от боя восьми колоколов.

Боб, крайне утомленный долгим и довольно быстрым переходом от Бри до Дублина, забрался в повозку, которую Малыш старательно подталкивал сзади, чтобы помочь Бёку. Наш герой искал какой-нибудь постоялый двор или меблированные комнаты, дабы провести первую ночь в столице, а завтра отыскать что-нибудь получше. Сам того не подозревая, он брел через квартал, носивший название «Свободы», и очутился недалеко от начала главной улицы, улицы Святого Патрика, шедшей от только что оставшегося позади одноименного собора[197] в направлении церкви Крайст-чёрч[198]. К этой широкой улице, застроенной когда-то комфортабельными, красивыми, а теперь обветшавшими домами, примыкают грязные переулки, какие-то смрадные унылые закоулки, со множеством ужасных, забытых Богом трущоб, по сравнению с которыми даже лачуга мегеры могла показаться земным раем. Именно такие воспоминания вызвал у Малыша скорбный вид этих мест. Но ведь теперь-то он находился не в какой-то там донеголской дыре! Он был в Дублине, столице Изумрудного острова. И теперь благодаря удачной коммерции у него было больше гиней, чем фартингов[199] в карманах у всех несчастных оборванцев, вместе взятых. Поэтому Малыш собирался провести ночь не в одном из дешевых подозрительных притонов, где наверняка нельзя было бы чувствовать себя в безопасности, а в какой-нибудь приличной гостинице, где за разумную цену можно получить еду и постель.

Ему повезло, и где-то в середине улицы Святого Патрика он нашел искомое — скромную на вид и вполне приличную гостиницу, где их тележку поставили в сарай. Поужинав, мальчуганы поднялись в узкую комнатушку. И в эту ночь нарушить их сон не могли ни куранты всех столичных соборов, ни гвалт в кварталах «Свободы».

На следующий день отважные коммерсанты встали с зарей. Предстояло произвести разведку, подобно тому как это делает военачальник, изучая местность, на которой ему предстоит дать генеральное сражение. Начать следовало, конечно, с поисков Грипа. Если «Вулкан» уже вернулся в Дублин, порт приписки, то найти его будет проще пареной репы.

— Бёка возьмем?.. — поинтересовался Боб.

— Конечно, — ответил Малыш. — Он должен познакомиться с городом.

Бёк, естественно, не заставил себя долго упрашивать.

Если взглянуть на план Дублина, то очертаниями он напоминает овал с диаметром мили в три. Река Лиффи, пересекающая город с запада на восток, делит его на две почти равные части. В устье она сливается с двойным каналом, который огибает город с двух сторон, — на севере это Королевский канал, что идет вдоль железной дороги Мидлэнд-Грейт-Уэстерн[200], на юге — Большой канал, что идет в направлении графства Голуэй[201] соединяя Атлантический океан с Ирландским морем.

Самые богатые обитатели улицы Святого Патрика — старьевщики, евреи по происхождению. У перекупщиков старья представители низших слоев Пэдди покупают все тряпье, которое и составляет их обычный наряд: штопаные-перештопаные рубашки, изодранные юбки, штаны с разноцветными заплатами, неописуемого вида шляпы и шляпки, украшенные какими-то немыслимыми ощипанными цветами. Здесь же пьянчужки обоих полов могут заложить жалкие лохмотья за несколько пенсов, чтобы тут же пропить в ближайшем кабаке, благо ужин и виски здесь можно приобрести в любой забегаловке. Вот именно лавочки старьевщиков и привлекли внимание Малыша.

В столь ранний час улицы были почти пустынны. Дублинцы вообще встают поздно, да и промышленность здесь развита чрезвычайно слабо: заводов мало, если не считать нескольких предприятий, занятых производством тканей из шелка, льна, шерсти и, главное, поплина[202], технология изготовления которого была завезена сюда французами, эмигрировавшими после отмены Нантского эдикта[203]. Впрочем, пивоваренные и винокуренные заводы в городе процветают. Например, здесь находится огромный, широко известный завод по изготовлению виски, принадлежащий мистеру Роу. Или пивоварню, производящую крепкий портер и принадлежащую мистеру Гинессу? Оцениваемая в сто пятьдесят миллионов франков, она связана подземным трубопроводом с причалом Виктории, откуда добрая сотня судов развозит пиво по странам обоих континентов. Промышленность пребывает здесь в упадке, но торговля, напротив, с каждым годом набирает обороты. Дублин стал главным рынком Соединенного Королевства, специализирующимся на экспорте свиней и крупного рогатого скота. Все эти сведения Малыш почерпнул из статистических и торговых отчетов, занимаясь продажей газет и брошюр.

По дороге к берегу Лиффи оба мальчугана буквально пожирали глазами все, что встречалось на пути. Боб, по своему обыкновению, болтал, не закрывая рта:

— Ах! Какая церковь!.. Ах-ах! Какая площадь!.. Ой! Какой огромный дом!.. Ух ты! Какой великолепный сад!.. Какой красивый бульвар!..

В «огромном» доме размещалась биржа «Ройал-Иксчейндж». Вдоль Дейли-стрит стояли здания мэрии, торговый дом, где собирались все городские коммерсанты. Еще дальше виднелся замок, вознесшийся на вершину холма Кор-Хилл, с мощной и круглой зубчатой башней и тяжеловесными кирпичными постройками[204]. Старинная крепость, до неузнаваемости изуродованная реставрацией при Елизавете[205], служила теперь резиденцией вице-королю и местом заседаний военного и гражданского правительства. За ним можно было увидеть бульвар Стефена, украшенный статуей скачущего на коне Георга Первого[206], с зелеными лужайками и красивыми раскидистыми деревьями. Сам сквер был окружен одинаковыми, довольно унылыми домами, среди которых выделялись своими размерами дворец англиканского архиепископа и здание Торговой палаты. Еще дальше, справа, тянется бульвар со средневековым Ленстерским поместьем — ныне в нем размещается Королевское научное общество — с фасадом в коринфском стиле[207] и вестибюлем в дорическом[208], а рядом можно увидеть дом, в котором родился О'Коннелл.

Пока Боб без умолку болтал, Малыш размышлял. Он пытался извлечь из увиденного какую-нибудь идею практического свойства. Как бы им повыгоднее использовать свой маленький капитал?.. Каким видом коммерции заняться, чтобы удвоить или даже утроить накопления?..

Разумеется, идя вот так, наугад, по нищим улочкам, прилегающим к богатым кварталам, мальчуганы то и дело сбивались с пути. Неудивительно поэтому, что, свернув с улицы Святого Патрика уже час назад, они до сих пор не добрались до набережной реки Лиффи.

— А может, никакой реки и нет? — беспрестанно повторял Боб.

— Есть... и она впадает в бухту, — отвечал Малыш.

И мальчики продолжали свою «разведку», по-прежнему описывая многочисленные круги. Миновав замок, они набрели на большой пятиэтажный ансамбль из серого портландского известняка[209] со стометровым греческим фасадом и фронтоном[210], покоящимся на четырех коринфских колоннах, с двумя боковыми флигелями, украшенными пилястрами[211] и аттиками[212]. Вокруг был разбит настоящий парк, где уже с утра молодые люди занимались различными видами спорта. По-видимому, это была гимназия... Нет, это был университет, основанный при Елизавете и именуемый официально «Тринити-колледж», или колледж Святой Троицы[213]. А молодые люди были ирландскими студентами, все как один заядлые спортсмены, не уступающие в отваге и стремлении к победе своим товарищам из Кембриджа и Оксфорда[214]. Да уж, это заведение совсем не походило на голуэйский сиротский приют, да и ректор университета едва ли походил на мистера О'Бодкинза!

Тут приятели свернули направо и не успели сделать и сотни шагов, как Боб воскликнул:

— Мачты!.. Я вижу мачты!..

— Так, значит, Боб, река здесь все-таки есть!

Но пока они видели лишь самые верхушки мачт, выглядывавшие из-за крыш стоявших на набережной домов. Требовалось отыскать улицу, ведущую к реке Лиффи, и мальчики, не сговариваясь, бросились бежать в этом направлении. Впереди несся Бёк, припав мордой к самой земле и вовсю метя хвостом, словно шел по следу.

Мальчуганы лишь мельком взглянули на бегу на Крайст-чёрч, и, должно быть, они действительно здорово заблудились, так как расстояние между двумя англиканскими соборами в точности равно длине улицы Святого Патрика. Между тем Крайст-чёрч — довольно любопытное здание и самая старая церковь в Дублине, построенная еще в XII веке. Она имеет форму латинского креста, с квадратными, как в замках, угловыми башенками с четырьмя островерхими крышами. Жаль, конечно, что приходится спешить. Ну, да ничего! У них еще будет время все подробно рассмотреть.

Хотя в Дублине имеются две англиканские церкви и англиканский архиепископ, это не значит, что столица Ирландии принадлежит реформистам. Вовсе нет! По меньшей мере две трети населения составляют католики, имеющие собственного архиепископа. Здесь есть церкви, где римские обряды совершаются со всей присущей им пышностью, как, например, храм Непорочного Зачатия, Святого Эндрю, архиепископская часовня, построенная в греческом стиле, храм иезуитов, не говоря уже о монументальном соборе, который планируется воздвигнуть в районе Томас-стрит.

Наконец Малыш и Боб вышли на правый берег Лиффи.

— Как красиво! — воскликнул один.

— Никогда мы не видели ничего прекрасней! — подхватил другой.

И действительно, ни в Лимерике, ни в Корке, ни на берегах Шаннона или Ли вы не увидите столь восхитительной панорамы: уходящие вдаль гранитные набережные с высящимися на них великолепными зданиями, направо — здания Ушеров, Алешантс, Вудов, Эссексов; налево — Эллисов, Аранов, Кингс'Инн, а еще ниже по течению — масса других.

В этом месте реки суда не причаливают. Лес мачт можно увидеть ниже по течению, в глубокой лощине на левом берегу, где он кажется еще гуще.

— Это, наверное, доки?.. — сказал Малыш.

— Пойдем посмотрим! — заявил Боб, любопытство которого было донельзя возбуждено словом «доки».

Перейти на другой берег Лиффи проще простого. Две части Дублина соединяются девятью мостами. Самый восточный из них и, пожалуй, самый красивый, Карлайл-бридж[215], соединяет Уэстморленд-стрит и Сэквилл-стрит[216], считающиеся самыми привлекательными улицами столицы.

По Сэквилл-стрит ребятишки не пошли, поскольку она увела бы их в сторону от доков, куда, как магнит, притягивало их скопление судов. Прежде всего они внимательно осмотрели одно за другим все суда, стоявшие на якоре у берега Лиффи, ниже моста Карлайл-бридж. А вдруг и «Вулкан» где-то здесь? Пароход Грипа они узнали бы среди тысячи других. Ведь судно, на котором ты побывал, забыть невозможно — особенно если первый кочегар на нем не кто-нибудь, а Грип.

Но «Вулкана» у причалов Лиффи не было. Возможно, он вообще еще не вернулся. А может быть, стоял где-нибудь в доках или даже в сухом доке, на ремонте подводной части.

Малыш и Боб начали спускаться по набережной левого берега Лиффи. Младший из мальчуганов, быть может, и не обратил внимания на здание таможни, Кастом-хаус[217], занятый мыслями о «Вулкане». Однако Малыш выкроил минутку, чтобы полюбоваться на огромное четырехугольное здание со стофутовым куполом, увенчанным статуей Надежды. Не придется ли и ему когда-нибудь привозить сюда товары на досмотр?.. И что может быть приятнее, чем приобретать права на грузы, привозимые из дальних стран?.. Сможет ли и он когда-нибудь ощутить эту радость?..

Тем временем они дошли до доков Виктории. В этой части порта, являющейся центром торговой части города, находилось множество судов, некоторые под разгрузкой, некоторые под загрузкой, чтобы отправиться затем во все части света!

Вдруг Боб воскликнул:

— «Вулкан»!.. Вон он!.. Вон там!..

Он не ошибся. «Вулкан» был пришвартован к причалу и находился под погрузкой.

Уже через несколько минут Грип, свободный от своих обязанностей, присоединился к друзьям.

— Наконец-то... вот и вы, — беспрестанно повторял он, чуть не задушив приятелей в объятиях.

Втроем они поднялись по набережной и, желая побеседовать в спокойной обстановке, направились к берегу Королевского канала, туда, где он впадает в Лиффи.

Здесь было тихо и почти пустынно.

— И давно вы в Дублине? — спросил Грип, держа обоих под руку.

— Со вчерашнего вечера, — ответил Малыш.

— Вот как?.. Я вижу, мальчуган, ты долго не мог решиться...

— Да нет, Грип... Я решил уехать из Корка сразу после твоего отъезда.

— Так... но ведь прошло уже три месяца... и я успел пару раз сплавать в Америку и обратно. И каждый раз, попадая в Дублин, бегал по городу в надежде встретить тебя... И нигде никакого следа Малыша... ни юнги Боба... ни их верного Бека. Тогда я написал тебе... кстати, ты получил мое письмо?..

— Нет, Грип, к тому времени нас в Корке уже не было. Вот уже два месяца, как мы в пути...

— Два месяца! — воскликнул Грип. — Каким же поездом вы ехали?

— Каким поездом? — переспросил Боб, хитро поглядывая на кочегара. — Он называется «на своих двоих»...

— Вы что же, проделали весь путь пешком?..

— Пешком, да еще и кружным путем.

— Два месяца в дороге! — воскликнул Грип.

— Которая нам ничего не стоила, — заметил Боб.

— И даже принесла кругленькую сумму! — закончил Малыш.

И они пересказали Грипу все перипетии весьма прибыльного путешествия: о том, как Бёк тянул повозку, как они торговали в поселках и на фермах и конечно же поведали про «птичью» эпопею — первоклассную идею Боба, ничего не скажешь...

Глаза мистера Боба сияли при этом как два уголька.

Потом они рассказали о недолгом пребывании в Бри, о встрече с наследником Пайборнов, о злой проделке юного графа и о том, чем все кончилось.

— Ты хоть вздул-то его как следует?.. — поинтересовался Грип.

— Да нет, лежать на земле под моим коленом для этого надутого спесивого Эштона было куда унизительнее, чем быть избитым!

— Нет уж... я бы на твоем месте показал ему где раки зимуют! — не согласился с Малышом первый кочегар «Вулкана».

Во время пересказа всех этих занимательных приключений наша жизнерадостная троица шла по правому берегу канала. Грип требовал от Малыша все новых и новых подробностей. Он был в полном восторге. Как прекрасно разбирался Малыш в коммерческих делах... Настоящий гений! Как он умеет покупать и продавать, а уж считать... — ну, просто вылитый мистер О'Бодкинз! А когда Малыш поведал, какой суммой он теперь располагает в своей «кассе», а именно ста пятьюдесятью фунтами, Грип не выдержал:

— Ну вот, мальчуган, ты теперь так же богат, как и я!.. Только мне пришлось положить шесть лет на то, чтобы заработать столько же, сколько ты сумел получить за шесть месяцев!.. Повторю тебе еще раз то, что говорил в Корке: тебе повезет в делах... ты разбогатеешь...

— Где? — спросил Малыш.

— Везде, где ты окажешься, — ответил Грип с чувством абсолютной уверенности. — В Дублине, если ты здесь останешься... в любом другом месте!

— А я? — спросил Боб.

— И ты тоже, мальчуган, при условии, что тебя часто будут посещать идеи вроде «птичьей».

— Они обязательно появятся, Грип.

— И ты ничего не должен делать, не посоветовавшись с патроном[218]...

— Каким... патроном?..

— Малышом конечно же!.. Тебе не кажется, что он очень смахивает на патрона?..

— Ладно, — заметил тот, — давайте-ка все обсудим...

— Конечно... но только после завтрака, — ответил Грип. — Я сегодня свободен весь день. Город я знаю, как свою кочегарку или трюмы «Вулкана». Я проведу вас по всему Дублину. И ты прикинешь, чем тебе лучше заняться...

Друзья позавтракали в портовом кабачке, тут же, на набережной. Они вполне прилично перекусили, правда, не предаваясь тем роскошествам, которые позволили себе во время незабываемого пиршества в Корке. К великому удовольствию Боба, Грип поведал о своих плаваниях. Малыш молча слушал, погрузившись в раздумья: он был развит не по возрасту, а мозг не знал ни минуты отдыха. Можно подумать, что он родился сразу двадцатилетним!

Грип повел друзей к центру города, по направлению к Лиффи. Это был роскошный район. Разительный контраст с бедными кварталами, поскольку ничего среднего в ирландской столице просто не было. Средний класс в Дублине отсутствовал. Здесь повсюду соседствовали, постоянно враждуя, роскошь и нищета. Великосветский район, перешагнув через реку, тянется до бульвара Стефена. Здесь живут крупные буржуа, отличающиеся образованностью и благовоспитанностью. К несчастью, их разделяют на две враждующие партии политические и религиозные убеждения.

На фешенебельной Сэквилл-стрит вы увидите элегантные фасады домов, роскошные витрины магазинов, широкие окна квартир. В ясную погоду улица залита солнечным светом, а в непогоду продувается резкими порывами восточного ветра. Официально она называется Сэквилл-стрит, но местные жители, из чувства патриотизма, окрестили ее «О’Коннел-стрит». Именно здесь находится центральный комитет Национальной лиги[219], о чем извещают золотые буквы вывески.

Но, бог ты мой, сколько же на этой чудесной улице оборванных нищих: они лежат, съежившись, на тротуарах; сидят, скорчившись, у дверей или стоят, прислонившись к пьедесталам монументов! Такое количество обездоленных поразило даже Малыша, уже привычного вроде бы к подобного рода зрелищам. Действительно, то, что казалось обыденным в квартале Святого Патрика, бросалось в глаза на Сэквилл-стрит.

Поражало также обилие детей, занятых продажей газет: «Дублинская газета», «Дублин-экспресс», «Нэшнл-экспресс», «Фрименс-Джорнел», официальные католические и англиканские издания и множество других.

— Посмотри-ка, — сказал Грип, — прямо какое-то засилье продавцов на улицах, у вокзалов и на набережных...

— Да, за газеты здесь лучше не браться, — заметил Малыш. — То, что удалось в Корке, не пройдет в Дублине.

Поистине, не в бровь, а в глаз: конкуренция здесь была слишком велика! Не исключено, что нагруженная с утра товарами тележка Бёка так и останется полной до самого вечера.

Продолжая прогулку, друзья увидели еще немало красивых улиц и прекрасных зданий, в том числе и здание почты с центральным портиком, покоящимся на ионических[220] колоннах. И Малыш подумал об огромном количестве писем, что слетаются сюда, подобно птичьим стаям, и разлетаются затем по всему свету.

— Эту почту построили специально для тебя, мальчуган, — сказал Грип. — Скоро сюда полетят письма с адресом: «Мистеру Малышу, негоцианту, Дублин».

Мальчуган не смог сдержать улыбку при столь бурном и преувеличенном проявлении чувств старого товарища по сиротскому приюту.

Затем они увидели здание четырех судебных палат, находящихся под одной крышей, с длинным, в шестьдесят три сажени[221], фасадом и куполом с двенадцатью окнами, поблескивавшими в редких лучах солнца.

— Надеюсь, — заметил Грип, — тебе не придется иметь дела вот с этим зданием!

— Но почему?..

— Да потому, что это такая же кочегарка, как и на «Вулкане». Только у нас жгут уголь, а здесь поджаривают на медленном огне клиентов, а стряпчие, судьи и прочие торговцы законом так и суетятся вокруг котла, подбрасывая туда все новые и новые жертвы...

— Знаешь, Грип, когда занимаешься торговыми делами, всегда рискуешь оказаться втянутым в какой-нибудь процесс...

— Во всяком случае, старайся, чтобы это случалось как можно реже! Выиграть процесс стоит дорого, а проиграть — значит просто-напросто разориться!

И Грип покачал головой с видом человека, знающего толк в подобных вещах. Но вскоре он заговорил совсем по-другому, когда все трое остановились в восхищении перед круглым зданием, являвшим собой великолепный образец дорического стиля.

— Ирландский банк![222] — провозгласил он, шутливо раскланиваясь. — А вот сюда, мальчуган, я тебе советую заглядывать хоть двадцать раз на дню... Там стоят сундуки размером с дом!.. Тебе бы не хотелось жить в таком доме, а, Боб?..

— А они что же, из золота?..

— Да нет, но зато все, что внутри, — чистое золото!.. Надеюсь, когда-нибудь и Малыш положит туда свои денежки!

Ох уж этот Грип! Вечно он все преувеличивает, но делает это от чистого сердца! Малыш слушал приятеля вполуха, рассматривая огромное здание, где «миллионы просто громоздятся кучами», если верить кочегару с «Вулкана».

Они продолжили прогулку, попадая без всякого перехода из улиц, кишащих нищими, в богатые кварталы. На одних — что ни шаг, то попрошайка с протянутой рукой, без всякой надежды разжалобить прохожих, на других — степенно прогуливались лощенные буржуа. И повсюду полисмены с дубинками в руках и револьверами у пояса, дабы обеспечить безопасность «братского» острова. Что поделаешь — кипят политические страсти!.. Так, значит, все Пэдди — братья?.. Да, но до тех пор, пока религиозные распри или проблема возвращения земли крестьянам не столкнут их лбами! И тогда уж им нет никакого удержу! Они начисто забывают, что в их жилах течет одна и та же гэльская кровь, и в любую минуту готовы оправдать известную местную поговорку: «Если один ирландец вдруг решит повеситься, то другой с готовностью протянет ему намыленную веревку».

А сколько разных монументов показал Грип друзьям во время этой экскурсии! Еще какие-нибудь полвека, и их здесь будет не меньше, чем жителей. Вы только представьте себе город, населенный бронзовыми и мраморными Веллингтонами, О’Коннела-ми, О'Брайенами[223], Бёрками[224], Голдсмитами[225], Грейвенами, Томасами Морами[226], Крэмптонами, Нельсонами[227], Вильгельмами Оранскими, Георгами, причем заметьте, в то время их было всего четыре: Георг I, II, III, IV, а сколько еще будет! Никогда еще Малыш и Боб не лицезрели такой толпы знаменитостей, вознесенных на постамент!

Потом они совершили экскурсию на трамвае, и, когда проезжали мимо примечательных зданий, мальчики расспрашивали Грипа, и у того всегда был наготове ответ. То это было исправительное учреждение, где сидят заключенные, то работные дома, где людей заставляют работать за жалкое вознаграждение.

— А это что?.. — спросил Боб, указывая на большое здание на Кумб-стрит.

— Это?.. — ответил Грип. — Сюда вам лучше не попадать, потому что это сиротский приют.

Каким же болезненным эхом отозвалось это слово в душе Малыша! Но если в стенах приюта на его долю выпало столько страданий, то там же он познакомился с Грипом, — что ж, нет худа без добра. Да и не все приюты одинаковы... Вот и здесь, за этими стенами, был целый мир, мир брошенных детей! Правда, воспитанники в своих вязаных голубых кофточках, серых штанишках, добротных ботинках и беретах совсем не походили на оборванцев Голуэя, на которых мистеру О'Бодкинзу просто было наплевать! Дело в том, что эта школа была собственностью Общества миссионеров Ирландской церкви[228] и целью его было не только накормить и обучить воспитанников, но и приобщить их к англиканской вере. Следует добавить, что и католические приюты, доверенные монахиням, были, по счастью, ничуть не хуже.

И вот, следуя за многоопытным гидом, Малыш и Боб сошли с трамвая у входа в какой-то сад, раскинувшийся в западной части города и доходящий до реки Лиффи.

Так это был сад?.. Да нет, скорее целый парк, огромный парк площадью в тысячу семьсот пятьдесят акров, носящий название Феникс-парк и являющийся предметом законной гордости дублинцев. И чего здесь только нет: великолепные развесистые вязы, зеленые лужайки, на которых пасутся коровы и овцы, укромные лесные уголки, где гуляют косули, пестрые цветочные клумбы, плацы для парадов, обнесенные оградой просторные площадки для игры в поло[229] и футбол — подлинный природный оазис в самом центре большого города! Неподалеку от центральной аллеи находятся летняя резиденция генерал-губернатора и, само собой разумеется, военное училище и госпиталь, а также артиллерийский штаб и полицейская казарма.

И тем не менее в Феникс-парке нередко случаются убийства. Грип показал своим спутникам две впадины во рву, расположенные в форме креста. Около трех месяцев назад, шестого мая, почти на глазах у вице-короля, здесь были заколоты теми, кто называет себя «Непобедимыми», государственный секретарь по делам Ирландии и его помощник — мистер Бёрк и лорд Фредерик Кавендиш.

Прогулка по Феникс-парку, а затем по прилегающему к нему зоологическому саду завершила экскурсию по столице. Было пять часов, когда друзья распрощались с Грипом, собираясь вернуться к себе на Патрик-стрит. Они условились, что будут видеться по возможности каждый день, до самого отплытия «Вулкана».

Когда они уже собирались расстаться, Грип спросил Малыша:

— Ну как, мальчуган, не осенила ли тебя какая-нибудь хорошая идея во время нашей прогулки?..

— Идея, Грип?..

— Ну да... ты уже решил, что будешь делать?..

— Что буду делать?.. Нет, Грип, но зато я знаю, чего не буду делать. То, чем мы занимались в Корке, здесь не имеет смысла... Если опять продавать газеты и брошюры, то у нас будет слишком много конкурентов.

— Я тоже так думаю, — заметил Грип.

— Бегать же по улицам с тележкой... вряд ли... Чем бы мы стали торговать?.. И потом, здесь таких торговцев хватает!.. Нет уж! Похоже, что было бы лучше осесть где-нибудь... взять в аренду небольшую лавочку, например...

— Это то, что надо, мальчуган!

— В каком-нибудь многолюдном квартале... не очень богатом... на одной из улиц, скажем, вроде «Свободы»...

— Лучше и не придумаешь! — поддержал приятеля Грип.

— Но чем же мы будем торговать?.. — спросил Боб.

— Всякими необходимыми вещами, — ответил Малыш, — теми, которые людям всегда нужны...

— Ага, значит, чем-нибудь съедобным? — не утерпел Боб. — Пирожными, например...

— Ну и сластена! — воскликнул Грип. — Да от них никакой пользы, подумаешь, пирожные...

— Но они же вкусные!..

— Этого мало, нужно, чтобы это была необходимая вещь! — пояснил Малыш. — Ну, ладно... Там видно будет... я еще подумаю... поброжу по кварталу... Там есть перекупщики, которые вполне преуспели... Полагаю, хорошо бы устроить что-нибудь вроде дешевого универсального магазинчика...

— Точно... это подойдет! — воскликнул Грип, уже представивший себе принадлежащий Малышу магазин с яркой, разрисованной вывеской и сияющим золотыми буквами названием.

— Я подумаю, Грип... Не будем спешить... Прежде чем решиться, нужно хорошенько подумать...

— И не забудь, мальчуган, что все мои деньги в твоем распоряжении... Я все равно не знаю, что с ними делать... да, кроме того, страшно неудобно таскать их все время с собой...

— Всегда?..

— Конечно... они у меня в поясе!

— Почему ты их никуда не поместишь, Грип?

— Я их и помещу... у тебя... Согласен?..

— Посмотрим позднее... если торговля пойдет хорошо... Сейчас нам не так важны деньги, как определить, куда их лучше вложить без особого риска, но с пользой.

— Не бойся, мальчуган!.. Говорю тебе, ты разбогатеешь, точно!.. У тебя будут сотни и тысячи фунтов.

— Когда отплывает «Вулкан», Грип?

— Через недельку.

— А когда вернешься?

— Не раньше чем через пару месяцев; мы пойдем в Бостон и Балтимор...[230] и еще куда-то, даже не знаю, куда... да, в общем, туда, где можно взять какой-нибудь груз...

— И доставить его сюда!.. — закончил Малыш с завистливым вздохом.

Наконец друзья расстались. Грип направился к докам, а Малыш с Бобом и Бёком, перейдя Лиффи, вернулись в квартал Святого Патрика.

Сколько же бедности, сколько нищеты увидели они по пути, сколько несчастных, доведенных до животного состояния джином и виски!

Увы! Напрасно архиепископ Джон еще в 1186 году на церковном Соборе, проходившем в столице Ирландии, яростно обрушился на повальное пьянство соотечественников! И семь веков спустя Пэдди продолжали предаваться этой пагубной привычке сверх всякой меры, и ни одному архиепископу, ни одному Собору в целом мире не одолеть этого ужасного порока!

 Глава XI. МАГАЗИН «ДЛЯ ТОЩИХ КОШЕЛЬКОВ».

Нашему герою было тогда одиннадцать с половиной лет, а Бобу — семь. Даже если сложить годы, до узаконенного совершеннолетия друзья все равно не дотягивали. Для того чтобы вообразить себе, как Малыш будет заниматься предпринимательством и откроет свое торговое предприятие, и в самом деле нужно было быть Грипом, то есть существом, любившим Малыша слепой любовью, нужна была исступленная и безрассудная вера старшего друга в его возможный быстрый успех, в последовательное расширение предприятия Малыша и, наконец, в фантастическое обогащение!

Как бы то ни было, но через два месяца после появления мальчуганов в столице Ирландии в районе квартала Святого Йатрика появился магазинчик, который тотчас же привлек к себе внимание покупателей.

Но не вздумайте искать этот магазин на одной из захудалых улочек «Свободы», примыкающих к улице Святого Патрика. Малыш выбрал местечко поближе к Лиффи, на Бэдфорд-стрит, в квартале, где жители не столь богаты, чтобы предаваться излишествам, и ограничиваются самым необходимым. На товары повседневного спроса всегда найдутся покупатели, при условии, конечно, что они хорошего качества и продаются по разумным ценам. Это наш юный «патрон» почерпнул из «богатого коммерческого опыта», который он приобрел, колеся со своей тележкой по улицам Корка, а затем — по дорогам графств Манстер и Ленстер.

Нет, честное слово, у Малыша теперь был настоящий магазин, и Бёк состоял при нем в качестве преданного сторожевого пса, вместо того чтобы, подобно ослу, тупо таскать передвижную лавку за собой. Призывная вывеска над магазином гласила: «Для тощих кошельков» — Чрезвычайно заманчивое приглашение для большинства жителей квартала, а пониже: «Литтл Бой энд К°».

«Литтл Бой» — это был Малыш. А «энд К°» — Боб... ну и, само собой, Бёк.

Верхние этажи четырехэтажного дома на Бэдфорд-стрит были заняты квартирами. На втором этаже жил сам домовладелец, мистер О’Брайен, бывший торговец колониальными товарами, составивший себе приличное состояние и отошедший от дел. Это был крепкий шестидесятипятилетний холостяк, имевший репутацию порядочного человека и вполне ее оправдывавший. Мистер О'Брайен был несказанно удивлен, когда перед ним предстал мальчуган одиннадцати с половиной лет и попросил сдать ему в аренду один из магазинов первого этажа, пустовавший уже несколько месяцев. Домовладелец задал юному арендатору несколько вопросов. И как же был он поражен, выслушав взвешенные ответы Малыша, проявившего незаурядную практическую сметку! А уж когда мальчуган совершенно серьезно предложил заключить договор об аренде с обязательством внести вперед плату за год, бывший бакалейщик просто не мог не проникнуться к неожиданному визитеру искренней симпатией.

Не забывайте, что герой нашего романа — упаси вас Бог спутать с «героем романа»! — казался старше своих лет, поскольку был высок ростом и широк в плечах. Но при всем при том, даже если бы Малышу было лет четырнадцать — пятнадцать, разве он не был слишком юн, чтобы основать коммерческое предприятие, открыть настоящий магазин, пусть даже и под столь скромной вывеской, как «Для тощих кошельков»?

Тем не менее мистер О'Брайен поступил не так, как на его месте поступили бы многие другие, поддавшись первому порыву. И он не выставил немедленно за дверь аккуратно одетого мальчугана, который держался довольно уверенно и умел поддержать беседу, а выслушал его до конца. О'Брайена живо тронула история несчастного, всеми покинутого сироты, рассказ о тяжелой борьбе с нищетой, о лишениях, которые он испытал, о торговле газетами и брошюрами в Корке, о «разъездной торговле» по пути в столицу. Старый коммерсант сумел разглядеть в Малыше большие способности, рассуждения мальчугана показались ему столь здравыми и продуманными, подкрепленными столь неоспоримыми доводами, а в его прошлом — прошлом ребенка таких-то лет! — столь надежные гарантии будущего, что под конец он был совершенно покорен. И О'Брайен принял в Малыше большое участие: обещал при случае помогать советами и решил внимательно понаблюдать за первыми шагами своего юного квартиросъемщика.

Итак, подписав договор об аренде и уплатив за год вперед, Малыш стал обладателем патента на владение магазином на Бэдфорд-стрит.

Помещение на первом этаже, арендованное торговым домом «Литтл Бой энд К°», состояло из двух комнат, одна из них выходила на улицу, а другая — во двор. Первая была предназначена под магазин, а вторая должна была служить спальней. Кроме того, там еще были маленький чуланчик и кухня с плитой, которую нужно было топить коксом, — для кухарки, если Малыш когда-нибудь сподобится ею обзавестись. Пока у него таких планов не было, ибо это была бы бесполезная трата денег, ведь есть они будут, когда смогут, то есть когда в магазине не будет покупателей. А покупатель — главное действующее лицо.

А почему бы, собственно, покупателям и не посещать магазин, устроенный с таким старанием и заботой? Все здесь очень продуманно и сверкает чистотой. И конечно, большой выбор товаров. На деньги, оставшиеся после внесения арендной платы, наш юный коммерсант закупил за наличные у фабрикантов и оптовых торговцев немало полезных вещей и разложил все это на столах и полках магазина «Для тощих кошельков».

Кстати, с мебелью у друзей все было в полном порядке. Прежде всего на аукционе в том же квартале они весьма дешево купили прилавок и шесть стульев... Да-да, у них был самый настоящий прилавок с пронумерованными коробками и запирающимися на ключ ящиками, конторка для письма, перья, чернила и бухгалтерские книги. В спальне же из мебели стояли кровать, стол, шкаф для белья и одежды, короче, ничего лишнего, только самое необходимое. На все это ушло две трети наличного капитала в сто пятьдесят фунтов, с которым они прибыли в Дублин. Поэтому было решено ничего больше не покупать и оставить резервный капитал. Проданные товары всегда можно будет возмещать новыми по мере необходимости, так чтобы в магазине был всегда приличный выбор.

Само собой разумеется, что для ведения точной и регулярной бухгалтерской отчетности была необходима книга «ежедневных продаж» и, кроме того, конечно же «гроссбух» — подумать только, «гроссбух» у Малыша! — где будет подводиться баланс всем торговым операциям, так чтобы каждый вечер можно было проверить состояние кассы — кассы Малыша! Даже сам мистер О'Бодкинз из сиротского приюта не смог бы организовать все лучше!

Итак, что же, собственно, можно было приобрести в магазине «Литтл Бой»?.. Ничего сверх того, что обычно продавалось в квартале. Однако если хозяин писчебумажного магазина мог предложить покупателю только писчебумажные принадлежности, торговец скобяным товаром — только скобяные изделия, жестянщик — изделия из жести, а книготорговец — печатную продукцию, то наш юный предприниматель решил торговать всем понемногу: письменными принадлежностями, хозяйственными товарами, книжками повышенного спроса, календарями, учебниками и т. п. Объявление, вывешенное в витрине, гласило, что в магазине «Для тощих кошельков» можно купить все недорого и по твердым ценам. Рядом с отделом тысячи мелочей находился отдел игрушек: здесь были кораблики, детские грабли, лопатки, мячи, ракетки, спортинвентарь для игры в крокет и теннис — словом, товары для покупателей любого возраста — от пяти до двенадцати лет, а не только для вполне взрослых джентльменов Соединенного Королевства. А уж как любил Боб этот отдел, как он ухаживал за ним! С каким тщанием он вытирал пыль с игрушек, хотя его так и подмывало поиграть с ними, особенно с корабликами, — всего по нескольку пенсов за штуку! Отметим, что Боб очень боялся ненароком испортить товар своего патрона, ибо тот часто говорил компаньону тоном, в котором не было и намека на шутку:

— Пора стать серьезным, Боб! И если этого не случится сейчас, то не произойдет уже никогда.

Действительно, Бобу шел уже восьмой год, и если в этом возрасте не набраться благоразумия, то это уже навсегда.

Не будем последовательно, день за днем, описывать, как магазин торгового дома «Литтл Бой энд К°» завоевывал доверие и уважение клиентуры. Говоря кратко, успех этого предприятия наметился довольно быстро. Мистер О’Брайен был в восторге от деловой смекалки, проявленной его квартирантом в коммерческих делах. Уметь купить и уметь продать! Вот в чем альфа и омега коммерции! Такого метода придерживался старый негоциант в течение многих лет, расчетливо и экономно наживая капитал. Правда, занятия коммерцией он начал лет в двадцать — двадцать пять, а уж никак не в двенадцать. Но у мальчика такие способности! И мистер О'Брайен, подобно Грипу, предсказывал Малышу быстрое обогащение.

— Главное, не спеши, мой мальчик! — неизменно заключал он каждый разговор с юным арендатором.

— Конечно, сэр, — отвечал Малыш, — я буду продвигаться медленно и осторожно, мне предстоит долгий путь, и надо поберечь ноги!

Следует заметить, — дабы объяснить причину столь быстрого и весьма неожиданного успеха, — что молва о магазине «Для тощих кошельков» мгновенно облетела весь город. Вы только подумайте! Магазин, созданный и обслуживаемый двумя ребятишками: хозяину торгового дома столько лет, что самое время ходить в школу, а его помощнику, тому самому, который — «энд К°», следовало бы заниматься игрой в шарики со сверстниками! Согласитесь, что уже одного этого вполне достаточно, чтобы привлечь внимание потенциальных покупателей и сделать магазин модным заведением! Кстати, Малыш позаботился и о том, чтобы дать в газетах небольшие объявления, за которые платил построчно. Однако сенсационные статьи на первых полосах «Дублинской газеты», «Фримен джорнел» и других столичных изданий не стоили ему ни копейки. Дотошные репортеры сами обратили внимание на необычный магазинчик. Представители фирмы «Литтл Бой энд К°» — ну конечно ж и Боб собственной персоной! — были проинтервьюированы с не меньшей дотошностью, чем сам мистер Гладстон. Конечно, мы ни в коей мере не беремся утверждать, что известность Малыша затмила славу известного политика мистера Парнелла, хотя разговоров о юном негоцианте с Бэдфорд-стрит ходило немало, а его предприимчивость вызывала всеобщее восхищение: он стал героем дня, и — что самое главное — посещаемость магазина резко возросла! А ему только того и надо было!

Стоит ли говорить о той исключительной вежливости и предупредительности, с которыми встречали здесь покупателей. Малыш, с неизменным пером за ухом, успевал следить буквально за всем, а Боб с его живой, смешливой мордашкой, блестящими глазами и кудряшками, как у пуделя, был ну прямо как игрушка, и дамы с удовольствием гладили его, как собачонку! Да-да! Самые настоящие дамы, леди и мисс с Сэквилл-стрит, Рутленд-Плейс и других богатых кварталов! С их приходом прилавки с игрушками мгновенно пустели, игрушечные колясочки и тележки отправлялись разъезжать по аллеям парков, а суденышки уходили в плавание по водоемам. Клянусь Святым Патриком, чего-чего, а работы у Боба хватало! Ребятишки с пухлыми румяными щечками приходили в полнейший восторг оттого, что продавец в магазине — их ровесник, и не хотели иметь дело ни с кем, кроме Боба.

Вот что значит популярность! Пока она с вами, успех обеспечен! Но долго ли она сохранится за «Литтл Бой энд К°»? В любом.

Случае Малыш не пожалеет ни усилий, ни изобретательности для того, чтобы магазин продолжал пользоваться доброй славой.

Излишне говорить о том, что каждый раз, когда «Вулкан» заходил в Дублин, Грип спешил к друзьям. Передать его ощущения словом «восторг» — значит не сказать ничего. Восхищение подвигами юного друга не знало границ. Что за чудо этот магазин на Бэд-форд-стрит! Послушать Грипа, так можно подумать, что с появлением «Для тощих кошельков» Бэдфорд-стрит вполне можно было сравнить с дублинской Сэквилл, лондонским Стрендом, нью-йоркским Бродвеем и парижским бульваром Итальянцев. При каждом визите Грип считал своим непременным долгом что-нибудь купить, дабы «поддержать коммерцию», которая, кстати, процветала и без его помощи. То кочегару с «Вулкана» вдруг понадобился бумажник взамен старого, которого у него, кстати, никогда и не было, то игрушечный раскрашенный бриг, предназначавшийся в подарок ребятишкам одного из приятелей с «Вулкана», который пока и не сподобился стать отцом. А самой дорогостоящей покупкой Грипа стала чудесная пенковая трубка с великолепным «янтарным» мундштуком из желтого стекла. И, насильно всучивая Малышу деньги за очередное приобретение, он неизменно добавлял:

— Ну, мальчуган, у тебя полный порядок!.. Дело крутится, как гребной винт, не так ли?.. Вот ты уже и капитан на борту «Для тощих кошельков»... и теперь только шуруй и... полный вперед!.. Прошли те времена, когда мы, голые и босые, бегали по улицам Голуэя... загибались от голода и холода на чердаке сиротского приюта!.. Кстати, ты не знаешь, этого негодяя Каркера еще не вздернули?..

— Похоже, что нет, Грип.

— Ну, недолго ему осталось ждать, а ты уж оставь мне газету, где все это опишут!

Затем Грип возвращался на свой «Вулкан», уходил в очередной рейс, чтобы через несколько недель вновь появиться в магазине и потратиться на новые покупки.

Однажды Малыш спросил его:

— Ты все еще веришь, Грип, что я разбогатею?

— Да ты что, мальчуган!.. Да я в этом уверен так же, как и в том, что наш друг Каркер будет болтаться на перекладине!

Ничего более очевидного для Грипа просто не существовало.

— Ну, ладно... а как же ты, Грип? Что ты думаешь о своем будущем?..

— Я?.. С какой это стати я буду забивать себе этим голову?.. У меня есть ремесло, которое я не променяю ни на какое другое...

— Да ведь это тяжелая работа, и за нее ничего не платят!

— Как это — ничего?.. А четыре фунта в месяц... да еще кормежка... постель... не дует... а иногда даже бьюает жарковато!..

— Да еще на корабле! — встрял Боб, для которого высшим счастьем было бы поплавать на тех суденышках, чьи уменьшенные копии он продавал юным джентльменам.

— Все равно, Грип, — продолжал Малыш, — кочегар никогда не разбогатеет, а Богу угодно, чтобы все стали богатыми...

— Ты уверен? — спросил Грип, с сомнением качая головой. — Разве в заповедях это есть?..

— Конечно, — ответил Малыш. — Ему угодно, чтобы люди стремились к богатству не только для собственного счастья, но и ради тех, кто несчастлив, но достоин лучшей участи!

И наш мальчуган задумался, быть может, унесясь в мыслях к Сисси, делившей с ним лачугу мегеры, семье Маккарти, следы которой он так и не смог отыскать, и своей крестнице, Дженни, — все они были конечно же несчастны... в то время как он...

— Ладно, Грип, — продолжал Малыш, очнувшись от своих мыслей, — подумай-ка хорошенько, прежде чем ответить. Почему бы тебе не остаться на берегу?

— Уйти с «Вулкана»?..

— Ну да... и стать моим компаньоном... Ведь ты знаешь... «Литтл Бой энд К°»... Так вот, для «энд К°» одного Боба маловато... а вот если бы к нам присоединился и ты...

— О!.. Грип, дорогой! — повторял Боб. — Как было бы здорово, если мы все были вместе!..

— Я тоже был бы счастлив, мои милые мальчуганы, — ответил Грип, до глубины души тронутый предложением. — Но знаете, что я вам скажу?..

— Говори, Грип.

— Так вот... я слишком большой!

— Слишком большой?..

— Да!.. Если в вашей лавочке появится вдруг дылда вроде меня, это сразу же все испортит!.. Это уже не будет «Литтл Бой энд К°»!.. «Энд К°» обязательно должен быть маленьким, чтобы привлекать клиентов!.. А я просто буду здесь не ко двору... Я буду совсем не к месту!.. Дела у вас потому и идут хорошо, что вы еще маленькие...

— Может быть, ты и прав, Грип! — ответил Малыш. — Но мы вырастем...

— Мы и сейчас растем! — вмешался Боб, приподнимаясь на носки.

— Конечно, вырастете, однако лучше не спешить!

— С этим ничего не поделаешь! — огорченно заметил Боб.

— Конечно... это уж точно... Но все же постарайтесь заработать побольше, пока вы еще просто мальчишки... какого черта! Во мне добрых пять футов и шесть дюймов росту, а тому, кто выше пяти футов, в вашем магазине делать нечего! К тому же, Малыш... если твоим компаньоном я стать и не могу, помни, что все мои деньги в твоем распоряжении...

— Деньги мне не нужны.

— Ну, как хочешь! Но если вдруг ты задумаешь расширить дело...

— Вдвоем нам не справиться...

— Тогда... почему бы вам не нанять какую-нибудь женщину, чтобы вести хозяйство?..

— Я уже об этом подумывал, Грип, да и милейший мистер О'Брайен мне тоже советовал...

— И он прав, твой милейший мистер О'Брайен. У тебя случайно нет на примете какой-нибудь хорошей служанки, которой ты мог бы доверять?..

— Нет, Грип...

— Ничего... найти можно... если поискать...

— Постой-ка!.. Я вдруг вспомнил... ну конечно же... старый друг... добрейшая Кэт!

Едва он произнес это имя, как раздался радостный визг. Бёк одобрял названную кандидатуру. Стоило псу услышать имя прачки из Трэлингер-Касла, как он совершил два-три совершенно немыслимых прыжка на всех четырех лапах. Хвост его закрутился со скоростью вхолостую работающего винта, а глаза зажглись радостным блеском.

— Ага, Бёк! Так ты помнишь Кэт! — сказал ему юный хозяин. — Нашу добрую Кэт!..

При этих словах Бёк бросился к двери и принялся царапать ее, словно ожидая команды немедленно мчаться к замку Трэлингер.

Грипа тут же ввели в курс дела. Лучше Кэт и быть никого не могло! Нужно немедленно вызвать Кэт... Кэт прирожденная хозяйка. А уж стряпать-то Кэт мастерица... Да ее никто и не увидит... Ее присутствие ни в коем случае не подорвет высоких социальных устоев компании «Литтл Бой энд К°».

Но живет ли прачка по-прежнему в Трэлингер-Касл?.. И вообще, жива ли она?..

Малыш отправил письмо в замок Пайборнов с первой же оказией, а через день получил ответ, написанный крупным, немного угловатым почерком. Не прошло и сорока восьми часов, как Кэт появилась на Дублинском вокзале.

Бог ты мой, какой же радостной была встреча старых друзей после восемнадцатимесячной разлуки! Малыш бросился к Кэт в объятия, а Бек все норовил лизнуть в лицо. Бедняжка Кэт совсем растерялась и не знала, кому первому отвечать на ласки... Она прослезилась, а когда увидела свою уютную кухоньку и познакомилась с Бобом, слезы хлынули ручьем.

В тот день Грип впервые удостоился чести разделить с друзьями первый обед, приготовленный добрейшей Кэт! И на следующий день «Вулкан» вышел в море, имея на борту кочегара, который никогда еще не был так доволен судьбой.

Читатель может спросить, получала ли Кэт жалованье, она, которая и так была на седьмом небе от счастья, обретя возможность жить под одной крышей со своим дорогим мальчуганом? Так вот, представьте себе, она получала такое жалованье, как и все служанки в квартале. А при условии, что она хорошо справится с хозяйством, ей еще была обещана прибавка! И можете поверить нам на слово, переход из замка Трэлингер в «Литтл Бой» ни в коей мере не был для Кэт понижением. К примеру, она категорически отказалась «тыкать» своего патрона. Ведь он был уже не грумом графа Эштона, а патроном известной фирмы «Для тощих кошельков». И даже Боба, состоявшего при фирме в качестве «энд К°», называла не иначе, как «мистер Боб». Единственный, к кому она по-прежнему обращалась на «ты», был Бёк, да и то потому, что официальной должности при фирме у него не было. Но как же они любили друг друга, Бёк и Кэт.

Какие разительные перемены произошли в доме с появлением этой славной женщины! В каком образцовом порядке она содержала все хозяйство, какой чистотой сверкали комнаты и магазин! Питаться в соседних ресторанчиках пристало скорее приказчикам, нежели хозяину. Приличия требуют, чтобы у него был дом, где его всегда ждет накрытый стол. Это поднимает его в глазах общества, да и полезнее для здоровья, особенно если имеешь хорошую кухарку, а Кэт стряпала ничуть не хуже, чем стирала, гладила, чинила белье и одежду. Словом, она была идеальной служанкой, экономной и бережливой, и такой честной, что это служило предметом насмешек всей челяди Трэлингер-Касла. Но к чему вспоминать недоброй памяти семейство Пайборн! Оставим маркиза и маркизу влачить их столь же роскошное, сколь и бесполезное существование и забудем о них.

Но вот о чем следует непременно упомянуть, так это о том, что 1883 год закончился чрезвычайно благоприятно для «Литтл Бой энд К°». В последнюю неделю магазин едва справлялся с рождественскими и новогодними заказами. Витрины отдела игрушек обновлялись раз двадцать. А уж сколько разных шлюпок, катеров, шхун, бригов, трехмачтовых суденышек и даже заводных пароходиков продал Боб, не говоря уже о других игрушках, просто уму непостижимо! Да и другие товары расходились не менее бойко! В высшем обществе стало признаком хорошего тона отовариваться именно в магазине «Для тощих кошельков». «Изысканным» считался только тот подарок, на котором стояла торговая марка фирмы «Литтл Бой энд К^»! Вот что значит мода, когда ее делают дети, а родители считают своим долгом потакать всем прихотям обожаемых чад!

Так что жаловаться на то, что он покинул Корк и распрощался с продажей газет, Малышу не приходилось. Явившись в столицу в поисках более широкого поля коммерческой деятельности, мальчуган не ошибся. Мистер О'Брайен полностью одобрил действия юного коммерсанта, видя, с какой энергией и вместе с тем осторожностью он ведет дела, постепенно расширяя сферу деятельности и рассчитывая лишь на свои сбережения. Старый, умудренный опытом торговец был просто поражен столь строгими принципами мальчугана, от которых тот никогда не отступал. И если его советы всегда принимались Малышом с благодарностью, то на неоднократные предложения денег, как, впрочем, и в случае с Грипом, юный негоциант отвечал решительным отказом.

Короче говоря, подведя в конце года итоги своей коммерческой деятельности, — а сделано это было, по признанию мистера О'Брайена, с исключительной скрупулезностью, — Малыш пришел к выводу, что у него есть все основания быть довольным: за те шесть месяцев, что он провел в Дублине, ему удалось утроить первоначальный капитал.

 Глава XII. ВСТРЕЧА.

«Лиц, располагающих какими-либо сведениями о семье Маккарти, бывших арендаторов фермы Кервен, графство Керри, Силтонский приход, настоятельно просят сообщить об этом в “Литтл Бой энд К°”, Бэдфорд-стрит, Дублин».

Вот такое объявление прочел наш герой в «Дублинской газете» от 3 апреля 1884 года, а появилось оно там потому, что составил и отнес его в редакцию он сам, заплатив два шиллинга за строчку. На следующий день оно появится, за ту же плату, и в других столичных газетах. Лучшего применения этой полугинее найти, по мнению Малыша, было просто невозможно. Да разве мог приемный сын честного и несчастного семейства, Мартина и Мартины Маккарти, Мердока, Китти и их дочери, Пата и Сима, все забыть и поступить иначе? Он был просто обязан попытаться отыскать тех, кто его любил, и прийти на помощь. Какой радостью наполнилось бы его сердце, если бы он смог когда-нибудь отблагодарить их за горячую любовь, которой они когда-то его окружили!

Где же смогли приклонить голову эти славные люди после того, как их ферма была разрушена? Остались ли они в Ирландии, зарабатывая на кусок хлеба тяжким ежедневным трудом? А может быть, спасаясь от преследований, Мердоку удалось проскользнуть на корабль с толпой эмигрантов? И не последовали ли за ним в изгнание его отец, мать и двое братьев, найдя пристанище где-нибудь в Австралии или Америке? А как там Пат? Все так же бороздит моря и океаны? При одной лишь мысли о том, что семья Маккарти прозябает в нищете, Малыша охватывала глубокая печаль и он ощущал почти физическую боль.

Можно себе представить, с каким нетерпением ждал он отклика на объявление, которое дублинские газеты аккуратно печатали каждую субботу в течение многих недель!.. Увы! Никакого ответа. Конечно, если бы Мердок находился в одной из ирландских тюрем, об этом стало бы известно. Значит, скорее всего мистер Маккарти, покинув ферму Кервен, отправился в Австралию или Америку со всем семейством. Да, но вернутся ли они или, обретя за морем вторую родину, навсегда покинули отчий край?

Предположение об эмиграции Маккарти в Австралию вскоре подтвердилось благодаря сведениям, полученным мистером О'Брайеном через посредство своих бывших торговых партнеров. Одно из писем, пришедшее из Белфаста, развеяло все сомнения по поводу судьбы семейства Маккарти. Согласно записям в книгах одного из агентств по делам эмигрантов, именно в этом порту семья Маккарти в количестве шести человек (трое мужчин, две женщины и ребенок) два года назад села на пароход, направлявшийся в Мельбурн. Однако все попытки мистера О'Брайена отыскать их следы на этом обширном континенте, оказались безуспешными. Единственное, что оставалось Малышу, так это попытаться разыскать второго сына Маккарти, при условии, что он по-прежнему плавает на одном из судов, принадлежащих торговому дому Маркьюарт из Ливерпуля. Поэтому наш герой обратился к главе прославленной фирмы. Ответ гласил, что Пат оставил службу пятнадцать месяцев назад, но никакими сведениями о названии судна, на которое он мог бы наняться, фирма не располагала. И тем не менее один шанс оставался: возможно, Пат, зайдя в один из ирландских портов, случайно прочтет объявление, касающееся его семьи... Надежда слабая, разумеется, но, как говорится, утопающий хватается за соломинку.

Напрасно мистер О'Брайен пытался зажечь луч надежды в душе своего юного квартиранта. И вот однажды, когда разговор коснулся этого предмета, бывший торговец заявил:

— А знаешь, мой мальчик, я был бы удивлен, если бы ты рано или поздно не нашел бы семью Маккарти.

— Но они же... в Австралии... за тысячи миль отсюда, мистер О'Брайен!

— Зачем так говорить, мальчуган! Разве Австралия так далеко?.. Разве она не у порога нашего дома?.. Сегодня расстояния исчезают... Пар их просто уничтожил... Вот увидишь, господин Мартин, его жена и дети вернутся сюда, я уверен... Ирландцы не покидают так просто Ирландию, и если вдруг они там разбогатели...

— Разве есть на это надежда, мистер О'Брайен? — спросил Малыш, с сомнением качая головой.

— А почему нет? Судя по твоим словам, они люди работящие и благоразумные.

— Да, но этого не всегда достаточно, мистер О'Брайен. Нужна еще и удача, а семье Маккарти до сих пор ужасно не везло!

— Не везло раньше, так повезет теперь, мальчуган! Ты что же, думаешь, я всегда был счастливчиком?.. Вот уж нет! Сколько я испытал неудач, превратностей судьбы, сколько допустил промахов в коммерции... до того дня, когда наконец почувствовал себя хозяином положения... А ты сам, разве у тебя было иначе?.. Разве ты не был игрушкой в руках судьбы, не влачил жалкое существование... Зато теперь...

— Вы правы, мистер О'Брайен, и я себя часто спрашиваю, не сон ли это...

— Ну, нет, мой милый, все так и есть на самом деле. Конечно, то, чего тебе удалось добиться в твоем возрасте, — вещь небывалая, если учесть, что тебе едва исполнилось двенадцать. Но ум и смекалка от возраста не зависят, а ведь именно они вели тебя по жизни.

— Смекалка?.. Да, пожалуй! И тем не менее, когда я задумываюсь над своим теперешним положением, мне кажется, что и случайности сыграли определенную роль...

— Случайностей в жизни гораздо меньше, чем ты думаешь, и все в ней связано железной логикой, о чем мы и не догадываемся! Ты еще убедишься, что недаром говорят: не было бы счастья, да несчастье помогло...

— Вы так считаете, мистер О'Брайен?..

— Конечно, тем более что передо мной твой пример, мальчуган. Я часто думаю об этом, обращаясь к твоей судьбе. Например, когда ты попал к мегере, это было несчастьем...

— Но счастьем было то, что там я познакомился с Сисси и впервые узнал, что такое любовь и ласка, и этого я никогда не забуду! Что с ней сталось, с моей бедной маленькой подружкой, и увижу ли я ее когда-нибудь?.. Да! Это действительно было счастье...

— И счастье еще, что мегера была редкая и чудовищная гадина, иначе ты бы так и остался на этой самой ферме Риндок, пока тебя бы не отдали в донеголский приют. Но ты убежал... и попал к бродячему кукольнику!..

— О! Это было настоящее чудовище! — воскликнул Малыш.

— К счастью, он таким и был, иначе ты бы до сих пор мотался по дорогам, если и не в крутящейся клетке, то, во всяком случае, оставался бы в услужении у этой скотины Торнпайпа. Затем ты очутился в голуэйском сиротском приюте...

— А там я встретил Грипа... который был так добр ко мне и кому я обязан жизнью. Ведь он спас меня, рискуя погибнуть...

— И в результате ты попал к этой сумасбродной актрисе... Допускаю, что у тебя началась совсем другая жизнь, но из этого все равно не получилось бы ничего путного, и я считаю тоже счастьем, что, немного поиграв тобой, она просто бросила тебя на произвол судьбы...

— За это я на нее не в обиде, мистер О'Брайен. Ведь, в конце концов, она приютила меня, была добра ко мне... и потом, с тех пор... я многое понял! К тому же, по-вашему, получается, что благодаря тому, что она меня бросила, я и оказался в семье Маккарти, на Кервенской ферме...

— Вот именно, мой мальчик, а там опять...

— Ну нет, мистер О'Брайен! Вам нелегко будет убедить меня, что несчастье, приключившееся с этими славными людьми, было для меня счастливым обстоятельством...

— И да и нет, — ответил О'Брайен.

— Нет, мистер О'Брайен, нет! — горячо запротестовал Малыш. — И если я стану богатым, то всегда буду сожалеть, что путь к богатству начался с разорения Маккарти! С каким удовольствием я провел бы всю жизнь на ферме, был бы членом семьи... Я увидел бы, как подрастает моя крестница Дженни, и самым большим счастьем для меня было бы счастье моих приемных родителей!..

— Я прекрасно понимаю тебя, мой мальчик. Но тем не менее следует признать, что тот же ход событий позволит тебе однажды, как я надеюсь, отблагодарить этих славных людей за все, что они для тебя сделали...

— Ох, мистер О'Брайен, уж лучше бы им никогда не пришлось прибегать к чьей-то помощи!

— Не буду настаивать, поскольку уважаю твои чувства, которые делают тебе честь... Но продолжим, однако, наши рассуждения и отправимся в замок Трэлингер.

— О! Что за отвратительные люди этот маркиз с маркизой и их сынок Эштон!.. Вот уж где я натерпелся!.. Ничего хуже я, пожалуй, в жизни не испытывал...

— И прекрасно, что они были именно такими, это как раз отлично вписывается в ход наших рассуждений. Если бы в замке с тобой обращались хорошо, ты, наверное, там бы и остался...

— Нет, мистер О'Брайен! Остаться грумом?.. Нет-нет!.. Никогда... никогда!.. Я там просто выжидал... и как только поднакопил бы денег...

— Да, но, во всяком случае, — заметил мистер О'Брайен, — для Кэт оказалось счастьем, что ты там появился.

— О! Кэт — замечательная женщина!

— А для кого-то, скажем для Боба, оказалось счастьем, что ты оттуда ушел, иначе вы никогда бы не встретились... и ты не спас бы его... и не привел бы в Корк, где вы оба так здорово потрудились и где снова встретили Грипа, и сейчас ты не был бы в Дублине...

— И не беседовал бы с лучшим из людей, который стал нашим другом! — закончил Малыш, с благодарностью пожимая руку старого негоцианта.

— И который никогда не откажет тебе в совете, если он тебе понадобится.

— Спасибо, мистер О'Брайен, спасибо!.. Да! Вы правы! Ваш жизненный опыт вас не обманывает! Все в жизни взаимосвязано!.. Господу угодно, чтобы я помог всем тем, кого люблю и кто полюбил меня!

Ну, а как же дела торгового дома «Литтл Бой»?.. Они не оставляли желать лучшего, можете не сомневаться. Слава магазина не уменьшилась, совсем напротив. Да к тому же вскоре у юных коммерсантов появился новый источник доходов. По совету мистера О'Брайена в лавке открылась розничная торговля бакалейными товарами, а всем известно, сколько всякой всячины можно продавать под этой маркой. Вскоре магазин стал слишком тесен. Пришлось снять и вторую часть первого этажа. Ах! До чего же сговорчивым оказался домовладелец, мистер О'Брайен, и каким благодарным жильцом проявил себя Малыш! Все жители квартала словно сговорились и захотели покупать продукты только в «Литтл Бой». Пришлось за дело взяться Кэт, что она и сделала с большой охотой. И как же чистенько, аккуратно и аппетитно выглядели у нее все продукты! Но и забот у хозяев лавки было, как говорится, полон рот: закупить товары, продать их, обслужить многочисленных покупателей до и после полудня, вести бухгалтерские книги, оплатить счета, подсчитать выручку и т. д.! Им буквально не хватало дня, и одному Богу известно, сколько раз старому негоцианту пришлось спешить на подмогу перегруженному кораблю торгового дома «Литтл Бой энд К°».

Конечно, следовало бы взять в помощники опытного продавца. Да, но кому довериться? Малышу претила мысль взять к себе кого-нибудь чужого. А ведь можно было подыскать кого-нибудь честного, серьезного и расторопного. Например, хорошего бухгалтера, которого можно было бы устроить в кабинетике, в глубине второго магазина. Как бы это их разгрузило! Вот если бы.

Грип согласился... Пустая затея! Как его ни уговаривали, Грип не соглашался, хотя, казалось, он был просто создан для того, чтобы сидеть на высоком табурете, среди множества этих коробок с товарами, у крашеного черного стола, с пером за ухом и карандашом в руке, и вести расчеты с поставщиками... Уж, казалось бы, чего лучше, вместо того чтобы жариться у топки «Вулкана»! Так вот поди ж ты! Само собой, в перерыве между двумя плаваниями первый кочегар все свободное время проводил в магазине, с большой охотой помогая друзьям. Так продолжалось с неделю; затем «Вулкан» выходил в море, и через пару дней Грип оказывался уже за сотни миль от Изумрудного острова. Его отъезд всегда был грустным, а встреча — радостной. Он был словно старший брат, который то появляется, то опять исчезает... Ну же, Грип, дружище, останься же наконец на суше!

Кстати, большой старший брат по-прежнему оставался самым верным покупателем «Литтл Бой энд К°». Он неизменно появлялся со всем своим капиталом, спрятанным в поясе. Лишь совсем недавно, по совету мистера О'Брайена и Малыша, он решился расстаться со сбережениями. Только не подумайте, что владелец «Для тощих кошельков» согласился, чтобы Грип его «финансировал» или кредитовал. Ни в коем случае! Деньги Грипа были не нужны Малышу. У него уже были свои солидные вклады в Ирландском банке и даже чековая книжка. А накопления кочегара были положены в сберегательную кассу — весьма солидное учреждение, сумма вкладов которого достигала уже четырех миллионов. Грип мог спать спокойно. Там его капитал не только будет в безопасности, но и начнет ежегодно приносить приличные проценты. Клянусь всеми ирландскими святыми, сберегательная касса ничуть не хуже пояса!

Здесь необходимо сделать одно важное замечание: хотя упрямец Грип и отказывался сменить морскую робу на бухгалтерскую куртку с люстриновыми манжетами, он тем не менее во многом способствовал увеличению клиентуры торгового дома «Литтл Бой». Все его приятели с «Вулкана» со своими семьями приходили в магазин. Кроме того, он так горячо рекламировал «Для тощих кошельков» в порту, как если бы служил в фирме коммивояжером[231].

— Вот увидишь, — сказал он однажды Малышу, — скоро даже судовладельцы будут у тебя отовариваться! И тогда ты будешь продавать консервы и бакалейные товары целыми ящиками, поскольку именно в таких количествах они и необходимы для дальнего плавания... Ты станешь оптовым торговцем.

— Оптовым? — спросил Боб, принимавший участие в разговоре.

— Да-да... оптовым... и у него будет много магазинов, погребов, складов, не меньше, чем у мистера Роу или мистера Гинесса.

— Ну да! — воскликнул восхищенный Боб.

— Абсолютно точно, «энд К°», — ответил Грип, которому нравилось в шутку так называть Боба, — и попомните мои слова...

— В каждый твой приезд, — заметил Малыш, — ты говоришь одно и то же...

— Вот именно... в каждый приезд, — ответил Грип. — Ты станешь богатым, и очень богатым...

— Но почему, почему, Грип, ты не хочешь стать нашим компаньоном?..

— Но как же это... уйти с судна?

— А может быть, ты мечтаешь сделать карьеру и из первого кочегара стать механиком?..

— Механиком? О нет!.. Это не для меня... Ведь нужно учиться... А теперь я уже и не смогу... Слишком поздно!.. Мне хорошо и кочегаром...

— Но послушай, Грип, я настаиваю... Нам позарез нужен служащий, которому мы могли бы абсолютно доверять... Почему же ты не хочешь нам помочь?

— Но я же ничего не смыслю в бухгалтерии.

— Да ты разберешься в два счета! Ты ведь так много знаешь! Нужно все аккуратно заносить в книги, вести точный учет товарам и деньгам. Чего же тут сложного?

— Пожалуй, я уж досыта насмотрелся там, в сиротском приюте, глядя, как это проделывал мистер О'Бодкинз!.. И все-таки нет, мальчуган, нет и нет!.. Слишком несчастлив я был на суше, а море сделало меня счастливым!.. Суша пугает меня... Вот когда ты станешь крупным коммерсантом и у тебя будут свои корабли, вот уж тогда... я поплаваю для твоего торгового дома, это я тебе обещаю...

— Но послушай, Грип, давай говорить серьезно, ведь ты можешь почувствовать себя очень одиноким!.. Предположим, что в один прекрасный день ты надумаешь жениться.

— Жениться?.. Я... да ты что?..

— Конечно... именно ты!

— Это мне-то, такому недотепе... да вдруг заиметь жену... и детей?.. Как делают все?..

— Именно... как и все, — подтвердил Боб таким тоном, как будто за плечами у него был огромный жизненный опыт.

— Все?..

— Конечно, Грип, и я тоже...

— Нет, вы только послушайте... и юнга туда же!

— Он прав, — сказал Малыш.

— И ты поешь ту же песню, тоже собираешься жениться?

— Может быть, и женюсь когда-нибудь.

— Ну и ну! Одному нет и тринадцати, другому вообще девять, а смотри-ка, уже рассуждают о женитьбе!

— Речь-то не о нас, Грип, а о тебе. Ведь тебе уже скоро стукнет двадцать пять!

— Да пошевели ты мозгами, наконец! Как же мне жениться... мне... кочегару... человеку, который две трети своей жизни чернее негра!

— Ага, вот оно что! Оказывается, Грип боится, что его детишки будут негритятами! — воскликнул Боб.

— Вполне возможно! — ответил Грип. — Мне в самый раз жениться на негритянке или на худой конец на какой-нибудь краснокожей... где-нибудь там, в дебрях Америки!

— Грип, — продолжал гнуть свою линию Малыш. — Зря ты все обращаешь в шутку... Мы ведь о тебе заботимся... Придет время, и ты пожалеешь, что не послушался меня...

— Ну что ты хочешь, мальчуган... я знаю... ты трижды прав. Было бы очень здорово жить всем вместе... Но мое ремесло кормило меня и будет кормить, и у меня просто не хватает сил бросить его!

— Ну что ж, Грип... как хочешь... Но помни, что здесь для тебя всегда найдется место. И я бы очень удивился, если бы однажды не увидел тебя сидящим за удобным письменным столом... в круглой шапочке, с пером за ухом... и имеющим свою долю в нашем деле...

— Да, для этого мне надо здорово перемениться...

— Э! Так и будет, Грип!.. Все меняются... И это здорово... когда идет на пользу...

Однако, несмотря на настойчивые уговоры, Грип не сдавался. Истина же заключалась в том, что он любил свою работу, пользовался уважением владельцев «Вулкана», симпатией и дружеским расположением капитана и товарищей. Но, не желая огорчать Малыша, он обычно отговаривался: «Подожди... вот вернусь из плавания, тогда посмотрим!..».

Но, вернувшись, он лишь повторял снова и снова то, что говорил при расставании: «Там видно будет!..».

В конце концов торговому дому «Литтл Бой энд К°» пришлось нанять служащего для ведения счетов. Мистер О'Брайен отыскал одного старого бухгалтера, мистера Балфура, за которого он поручился и который знал дело как свои пять пальцев. Но ведь это был не Грип!..

Год закончился для юных коммерсантов просто блестяще. Годовой баланс, подведенный вышеупомянутым мистером Балфуром, принес им, с учетом стоимости наличных товаров и вложений в Ирландский банк, великолепный результат, выразившийся в сумме в тысячу фунтов.

Это наступил январь 1885 года, Малышу стукнуло четырнадцать, а Бобу — девять с половиной лет. Оба выглядели здоровыми, не по возрасту крепкими мальчуганами, на которых совершенно не отразились перенесенные ими лишения. Ведь в их жилах текла живительная благородная гэльская кровь, подобно тому как питают землю Ирландии ее реки Шаннон, Ли или Лиффи.

Торговля в магазине процветала. Малыш уверенно шел к богатству. На этот счет можно было не сомневаться, ибо его предприятие никоим образом не было связано с сомнительными операциями. Да, от разных авантюр нашего героя удерживала и врожденная осторожность, хотя он и не относился к числу тех «олухов» — да будет нам позволено употребить это слово, — кто может прошляпить подвернувшуюся возможность заработать.

Но судьба семейства Маккарти не переставала тревожить Малыша. По совету мистера О'Брайена он отправил письмо в Австралию, в Мельбурн. Ответ агента по эмиграции гласил, что все следы семьи потеряны, — что не редкость для этой огромной страны, центральные области которой по-прежнему остаются малоизученными. Учитывая, что денег у мистера Мартина и его сыновей не было, вероятнее всего, они смогли найти работу на одной из Богом забытых ферм, занимающихся разведением бесчисленного поголовья овец... Но в какой провинции, каком районе обширного континента они могли осесть?..

Да и о Пате, после того как он покинул торговый дом Маркьюарт, не было никаких известий, что, впрочем, не исключало того, что и он присоединился к родителям в Австралии.

Понятно, что из всех, с кем Малыша столкнула судьба, он помнил лишь о Маккарти да о Сисси, своей заступнице перед мегерой. Ни об этой ужасной ведьме с фермы Риндок, ни о свирепом Торнпайпе, ни о высокородной семейке Пайборн Малыш даже и не вспоминал. Что касается мисс Анны Вестон, то его удивляло, что она так и не появилась на сцене одного из дублинских театров. Захотелось бы ему с ней повидаться? И да и нет. В любом случае, решать эту проблему ему все равно бы не пришлось, поскольку после той злополучной сцены в Лимерике известная актриса решила покинуть Ирландию, да и вообще Великобританию, и отправиться в заграничное турне, надеясь, по-видимому, на такой же успех, какой имела Сара Бернар.

— А Каркера... уже вздернули?

Этот вопрос неизменно задавал Грип, появляясь в магазине «Для тощих кошельков» после очередного рейса «Вулкана». И так же неизменно получал ответ, что о Каркере пока ни слуху ни духу. Тогда Грип принимался листать старые газеты, в надежде найти что-нибудь «о самом знаменитом из приютских сорвиголов»! Но, увы!

— Подождем! — повторял тогда он. — Наберемся терпения!

— А вы не думаете, что Каркер мог исправиться и стать порядочным человеком? — спросил его как-то мистер О'Брайен.

— Это он-то, — воскликнул Грип, — он... этот негодяй?.. Ну, нет! Тогда само слово «порядочность» стало бы ругательным!

Мнение Грипа разделяла и Кэт, которая прекрасно знала всю историю оборванцев из Голуэя. Вообще славная женщина и кочегар прекрасно ладили и понимали друг друга за исключением одного момента: Кэт уговаривала Грипа поскорее расстаться с морем, Грип же упорно отказывался пойти ей навстречу. Поэтому между ними иногда возникали «небольшие» споры, от которых дрожали стекла на кухне. К концу года дело не продвинулось ни на шаг, и упрямый кочегар вновь пустился в плавание на своем любимом «Вулкане», где пламя в топке, если его послушать, «начинало бушевать от одного его взгляда».

Было двадцать пятое ноября, самый канун зимы. Падали густые хлопья снега, и ветер кружил их у земли, как голубиные перья. Был один из тех морозных дней, когда так хорошо сидеть дома у камина, где жарко пылают толстые поленья.

Но тот день Малыш провел вне дома. Еще утром он получил письмо от одного из своих поставщиков в Белфасте. Там возникла какая-то неувязка с оформлением счетов, что могло стать причиной судебного разбирательства, а уж с судьями лучше не связываться — даже если они, как это делается в Великобритании, прячутся под напудренными париками. Таково, по крайней мере, было мнение мистера О'Брайена, а уж он-то в подобных вещах разбирался. Он настоятельно советовал юному патрону отправиться в Белфаст, дабы кончить дело полюбовно.

Малыш признал мудрость этого совета и решил немедленно ему последовать. Речь шла всего лишь о том, чтобы проехать сотню миль по железной дороге. Сев на девятичасовой поезд, он тем же утром прибудет в столицу графства Антрим. Целого дня ему вполне хватит, чтобы уладить все проблемы с поставщиком, и он вполне успеет на вечерний поезд, так что прибудет домой еще до полуночи.

Итак, Боб и Кэт остались сторожить магазин, а четырнадцатилетний патрон, расцеловав компаньонов на прощанье, отправился на вокзал, находившийся рядом с таможней, чтобы купить билет до Белфаста.

В такую погоду смотреть в вагонное окно — дело довольно скучное. К тому же поезд мчался на большой скорости, то следуя вдоль берега, то удаляясь в глубь острова. Проехав Дублинское графство, он пересек графство Мит и остановился на несколько минут в Дроэде, довольно большом порту, которого Малыш не увидел, — равно как и находившегося милей дальше Бойнского поля[232], где произошло сражение, положившее конец династии Стюартов. Затем проехали графство Лаут, сделав остановку в Дандолке, том самом городе, где на голову знаменитого Роберта Брюса была возложена корона[233]. Затем въехали на территорию провинции Ольстер, где находится графство Донегол, напомнившее нашему юному путешественнику о его далеких младенческих днях нищенского существования. И наконец, проехав через графства Арма и Даун, поезд пересек границу Антрима.

Почвы здесь вулканического происхождения, это дикий, изобилующий пещерами край, центром его является Белфаст, второй по значению торговый город Ирландии с портом, к которому приписан флот водоизмещением в три миллиона тонн, с населением почти в двести тысяч жителей. Белфаст служит также перевалочным пунктом сельскохозяйственной продукции, в основном — льна. Промышленность представлена ста шестьюдесятью прядильными фабриками, на которых занято не менее шестидесяти тысяч рабочих. Наконец, жители Белфаста славятся изысканным литературным вкусом, о чем свидетельствует знаменитый Королевский колледж. И вот что интересно! Как ни странно, город до сих пор принадлежит потомку одного из фаворитов Якова I. Да уж, пожалуй, только в Ирландии можно еще встретить подобный анахронизм.

Белфаст расположен в узком устье реки Латан, откуда к морю прорыт судоходный канал, петляющий среди множества песчаных отмелей. Легко понять, что в столь крупном промышленном центре, где столкновение личных интересов разжигают политические страсти, не утихает яростная борьба между протестантами и католиками. Первые всегда выступали врагами независимости, за которую с пеной у рта ратуют вторые. Между ними нередко происходят уже ставшие традиционными потасовки, во время которых одни выступают с боевым призывом принца Оранского к воссоединению, а их противники прикрепляют желтый бант в качестве опознавательного знака. Главное сражение происходит седьмого июля, в годовщину знаменитой Бойнской битвы.

В день приезда Малыша в городе царило необычное возбуждение, хотя было вовсе не седьмое июля, а термометр показывал четыре градуса ниже нуля. Дело в том, что некоторые действия сторонников Парнелла, одного из создателей «Земельной лиги», грозили перейти в открытое столкновение между противниками и приверженцами крупного землевладения. У штаб-квартиры «Общества за развитие льноводства», с которым было тесно связано большинство городских фабрик, пришлось даже выставить охрану.

Однако Малыш, приехавший в Белфаст вовсе не затем, чтобы заниматься политикой, сразу направился к своему поставщику и, по счастью, застал его у себя.

Торговец был, конечно, несказанно удивлен, и не только юным возрастом партнера, но и совсем не детской сообразительностью, с которой тот отстаивал свои интересы. Наконец, дело было улажено к обоюдному удовлетворению, на что понадобилось всего два часа. Прежде чем сесть на вечерний поезд, Малыш решил поужинать и направился в один из ресторанчиков в районе вокзала. О поездке он ничуть не жалел, поскольку ему удалось избежать судебного процесса. Но в Белфасте, кроме того, нашего героя ждал еще и сюрприз.

Вечерело. Снег прекратился. Но из-за резких порывов студеного морского ветра, дувшего от устья реки Латан, холод пробирал до костей.

Проходя мимо одной из городских фабрик, Малыш увидел скопление народа. Вся улица была запружена людьми. Ему пришлось пробиваться сквозь густую толпу возбужденных людей. Был день выплаты. Толпа, состоявшая из рабочих и работниц, была до крайности возмущена предстоящим со следующей недели уменьшением почасовой оплаты труда.

Следует сказать, что льноводство и льнопрядение были некогда завезены в Ирландию, и в частности в Белфаст, французскими протестантами, эмигрировавшими из Франции после подписания Нантского эдикта. Семьи осевших в Ирландии французов до сих пор имели значительные вклады в промышленных предприятиях. Данная фабрика, в частности, принадлежала Англиканскому обществу. Большинство рабочих были католиками, и потому понятна та особая ярость, с которой они защищали свои права.

Вскоре крики сменились прямыми угрозами. В окна и двери фабрики полетели камни. В этот момент на улицу ворвались полицейские отряды с целью разогнать толпу и схватить зачинщиков.

Боясь опоздать на поезд, Малыш попытался выбраться из толпы, но не тут-то было. Чтобы не быть опрокинутым, избитым и раздавленным атаковавшими толпу полицейскими, он поспешил укрыться в нише у какого-то подъезда и увидел, как под жестокими ударами стражей порядка вдоль стены свалилось пять-шесть рабочих.

Рядом с ним упала на землю какая-то девушка, одна из тех несчастных фабричных работниц, которых сразу можно узнать по жалкому, изможденному, болезненному виду. И хотя бедняжке было лет восемнадцать, выглядела она не старше двенадцати. Ее сбили с ног, и она закричала:

— На помощь... на помощь!

Малышу показалось, что этот нежный голосок как будто донесся из далекого прошлого... Но чей же это голос?.. Сердце нашего героя бешено заколотилось...

И когда наконец под напором полицейских толпа рассеялась и улица опустела, мальчик склонился над несчастной девушкой... Она лежала без движения. Малыш приподнял золотистую головку и повернул так, чтобы свет от газового рожка упал на бледное лицо.

— Сисси... Сисси... — прошептал он.

Да, то была Сисси... Но она ничего и никого не слышала.

Тогда, не раздумывая, словно он имел все права на эту несчастную как брат на сестру, Малыш приподнял девушку и повел, вернее потащил, к вокзалу.

И когда поезд тронулся, Сисси была уложена на подушки в купе первого класса. Она по-прежнему была без сознания. Встав рядом с ней на колени, Малыш ласково звал ее... что-то говорил... сжимая в объятиях.

Разве он не имел права увезти Сисси, подругу горького детства?.. Да и к кому еще она могла обратиться за помощью, если не к этому ребенку, которого она так часто защищала своим телом от побоев в отвратительной лачуге мегеры?

 Глава XIII. ГРИП ОТКАЗЫВАЕТСЯ ОТ ЧЕРНОГО ЦВЕТА. И... ОБЕТА БЕЗБРАЧИЯ.

Шестнадцатого ноября 1885 года во всей Ирландии — да что там в Ирландии, — на всех Британских островах, во всей Европе и во всей вселенной, — не было места счастливее, чем магазин «Для тощих кошельков» торговой фирмы «Литтл Бой энд К°»... А если таковое и существовало, то не иначе, как в счастливейшем уголке рая.

Сисси разместили в лучшей комнате. У ее изголовья стоял Малыш. Девушка только что признала в своем спасителе того самого маленького мальчика, который сумел убежать через крысиный ход из лачуги мегеры, — и вот теперь он стоит перед ней, рослый, крепкий, возмужавший.

Когда они расстались, Сисси только-только исполнилось семь лет, а теперь ей уже восемнадцать. Измученная тяжелой работой, лишениями и нищетой, сможет ли она когда-нибудь стать той красивой девушкой, какой обещала стать когда-то? Если бы не эта страшная атмосфера изнурительного фабричного труда...

Друзья не виделись почти одиннадцать лет. И тем не менее Малыш сразу же узнал Сисси по голосу, хотя едва ли признал бы ее в лицо. И Сисси сохранила в сердце память о мальчугане, товарище по несчастью.

Об этом и говорили мальчик с девушкой, держа друг друга за руки, и перед их взорами оживали картины полного невзгод прошлого!

Глядя на них, Кэт не могла сдержать слез умиления. Что касается Боба, то он выражал свой восторг какими-то односложными восклицаниями, ему вторил Бёк не менее радостным тявканьем. Здесь же был и крайне растроганный мистер О'Брайен. Общее радостное волнение наверняка разделил бы и мистер Балфур, не сиди он сейчас за конторкой, погрузившись в счета торгового дома «Литтл Бой энд К°». Все они уже столько слышали о Сисси — как и о семье Маккарти, — что нужда в знакомстве просто отпала. Для всех она была старшей сестрой Малыша, вернувшейся домой после продолжительной отлучки.

Не хватало только Грипа, но тем не менее можно было утверждать, что он сразу бы признал в девушке подружку своего дорогого мальчугана, хотя никогда ее не видел. К тому же вскоре «Вулкан» уже должен был возвестить гудком о своем появлении в проливе Святого Георга. Вот тогда вся семья будет в сборе.

Что касается жизни Сисси в прошедший период, то она как две капли воды походила на существование других несчастных ирландских детей. Через полгода после побега Малыша мегера умерла от белой горячки, и Сисси вновь оказалась в донеголском приюте, где и прожила еще два года. Но держать бесконечно ее там не могли. Еще бы, ведь столько несчастных ждали своей очереди!.. Девочке было в ту пору почти девять лет, а в этом возрасте пора уже зарабатывать на жизнь. Если не удастся поступить в услужение, получая нередко вместо платы кров и пищу, то ведь существуют фабрики, а там работы хватает! Вот так Сисси и очутилась в Белфасте, где на прядильных фабриках трудятся тысячи рабочих. Там она и жила, горбатясь за несколько пенсов в день, в удушливой атмосфере, наполненной отравляющей легкие льняной пылью, задерганная, затюканная, без поддержки, но неизменно добрая, приветливая, ласковая, привычная ко всяким жизненным невзгодам.

Жизнь представлялась Сисси беспросветной чередой мучений. Она катилась в пропасть, и, когда уже совсем отчаялась выбраться, чья-то рука вдруг подхватила ее... рука мальчугана, которого она когда-то приласкала и который превратился вдруг в главу торгового дома! Да! Он вытащил ее из кромешного ада, и вот она очутилась у него дома — в его доме! — и станет здесь хозяйкой — да-да! Хозяйкой! Никакого сомнения, именно так он говорил, — хозяйкой, а не служанкой...

Ей!.. И быть служанкой?.. Да разве Кэт допустила бы такое?.. И разве Боб позволил бы ей даже прикоснуться к своей работе?.. Да разве Малыш мог бы такое позволить?..

— Так ты хочешь, чтобы я осталась? — спросила она.

— Еще бы, Сисси!

— Но я, по крайней мере, смогу хоть что-то делать, чтобы не быть тебе обузой?

— Конечно, Сисси.

— И чем же мне заняться?..

— Ничем, Сисси.

Положение казалось просто безвыходным. Дело же кончилось тем, что неделю спустя — по настоятельной просьбе Сисси — она уже стояла за прилавком, предварительно ознакомившись с порядком торговли. И, ей-богу, эта красивая девушка притягивала покупателей как магнит. Она прямо расцвела от новой жизни, а личико у нее стало такое очаровательное, такое приветливое, словом, она как будто была рождена для того, чтобы стать хозяйкой торгового дома «Литтл Бой энд К°».

Одним из самых заветных желаний Сисси было увидеть на пороге магазина первого кочегара «Вулкана». Она уже была наслышана о поведении Грипа в сиротском приюте, о его роли защитника Малыша, после того как тому удалось вырваться из страшных лап мегеры и он попал в лапы Каркера и его банды. Да и вообще, если бы не этот преданный парень, бедный мальчуган вполне мог бы погибнуть во время пожара в приюте. Первый кочегар, таким образом, вполне мог рассчитывать на теплый прием. Однако на сей раз плавание затянулось из-за каких-то торговых дел, и уже закончился 1886 год, а «Вулкан» так и не появился в прибрежных водах Ирландского моря.

Впрочем, если уж человек попал в полосу везения, то это надолго. Годовой баланс, подведенный тридцать первого декабря, дал результаты выше прошлогодних. Капитал торгового дома «Литтл Бой энд К°» перевалил уже за две тысячи фунтов, причем без всякой задолженности, — что и было подтверждено мистером О'Брайеном. Достойному негоцианту оставалось лишь поздравить юного патрона и посоветовать и впредь действовать предельно осторожно.

— Зачастую бывает труднее сохранить богатство, нежели нажить, — заметил он, вручая Малышу составленный баланс.

— Вы правы, — ответил Малыш, — и поверьте, мистер О'Брайен, я не собираюсь пускаться в рискованные предприятия. И все же мне жаль, что я не смог пустить в оборот деньги, лежащие в Ирландском банке... Эти деньги, лежащие мертвым грузом, а значит, без всякой пользы, как бывает со спящим...

— Ну, нет, мой мальчик, в этом ты ошибаешься, сон дает отдых, а деньгам он нужен так же, как и человеку.

— И все же, мистер О'Брайен, если бы представился удобный случай...

— Он должен быть не просто удобным, а исключительным!

— Хорошо, и если нечто подобное произойдет, я уверен, вы первый посоветуете мне...

— Воспользоваться им?.. Ну, конечно, мой мальчик, при условии, что это не будет выходить за рамки дел, которыми ты занимаешься.

— Я тоже так думаю, мистер О'Брайен. Я и не собираюсь рисковать, пускаясь очертя голову в дела, в которых ничего не смыслю. Но, действуя осторожно, можно попробовать расширить дело...

— Если так, я всегда готов тебя поддержать, мой мальчик. И если я вдруг услышу о каком-нибудь стоящем деле, абсолютно безопасном... тогда я... может быть... В общем, поживем — увидим!

И умудренный опытом бывший негоциант воздержался от дальнейших обещаний.

Здесь следует упомянуть одну дату, дату, которая вполне заслуживает того, чтобы быть отмеченной красным цветом в календаре магазина «Для тощих кошельков», — день двадцать третье февраля.

В тот день Боб, стоявший на самом верху приставной лестницы в отделе игрушек, чуть не свалился кубарем, услышав, как кто-то окликнул его:

— Эй, там! Попугай на жердочке... Эй!

— Грип! — воскликнул Боб, скатившись с лестницы, как мальчишки съезжают по перилам.

— Он самый, «энд К°»! Как там Малыш, юнга?.. А мистер О'Брайен?.. Вроде бы я никого не забыл?..

— Никого?.. А меня, Грип?

Кто же это вдруг напомнил о себе?.. Какая-то девушка, светясь от радости, вдруг подошла к первому кочегару «Вулкана» и, ничуть не смущаясь, крепко расцеловала в щеки.

— В чем дело? — воскликнул, совершенно растерявшись, Грип. — Мисс... Я вас не знаю... Что за дела?.. Ну и ну!.. Разве это годится — целовать совершенно незнакомых людей?..

— Тогда я, пожалуй, продолжу, пока мы не познакомимся...

— Но это же Сисси, Грип!.. Сисси, Сисси!.. — повторял Боб, заливаясь звонким смехом.

Тут как раз вошли Малыш и Кэт. А этот Грип — нет, вы только подумайте, что за хитрец! — и слушать ничего не хотел до тех пор, пока не вернул очаровательной мисс полученные от нее поцелуи. Пресвятой Патрик! Какой же милой, свежей, цветущей показалась ему Сисси! Из Америки Грип привез Малышу очень красивый мужской несессер, с рожком для обуви, бритвами и душистым туалетным мылом. Теперь же он громогласно объявил, что купил его именно для Сисси... он предчувствовал, что она как раз должна была объявиться в магазине «Для тощих кошельков»... и Сисси волей-неволей пришлось принять сей неожиданный подарок — тем более что тот, кому он предназначался, ничуть не обиделся.

Что за счастливые дни потекли теперь в магазине на Бэдфорд-стрит! Если у Грипа не было дел на борту, он, по его выражению, бросал якорь в любимом магазине. Очевидно, за прилавком «Для тощих кошельков» появился какой-то магнит, который притягивал его именно туда, где стояла Сисси. А что вы хотите? Законы природы неумолимы. Малыш, конечно, тотчас же понял, в чем дело.

— Она очень мила, не так ли, моя старшая сестренка? — невинным тоном спросил он однажды Грипа.

— Твоя старшая сестра, мальчуган! Да она была бы милой, если бы не была такой!.. Да если бы она была некрасивой, она все равно была бы красивой... Да если бы она была злюкой...

— Злюкой... Сисси?.. Да ты что, Грип!

— Да... вроде бы я болтаю чепуху!.. Я, видишь ли, не умею выразить... Но вот если бы я мог...

А вот Кэт, например, считала, что кочегар очень красноречив. Не прошло и трех недель после возвращения Грипа, как бывшая прачка сказала Малышу:

— Наш Грип сейчас очень смахивает на зверя во время линьки... Был черным, а сейчас прямо на глазах приобретает естественный цвет... белый... Думаю, он недолго задержится на борту «Вулкана».

Мистер О'Брайен разделял мнение Кэт.

И тем не менее, когда пятнадцатого марта «Вулкан» отплывал в Америку, первый кочегар, которого провожала вся семья, был на своем посту. Неужели он действительно считал, что «Вулкан» без него не мог обойтись?..

Вернулся Грип тринадцатого мая, и за семь недель отсутствия, казалось, «полинял» еще больше. Встреча, как всегда, была восторженной. Малыш, Кэт, Боб поочередно сжимали парня в своих объятиях. Однако Грип встретил их ласки весьма сдержанно, ограничившись тем, что поцеловал Сисси в правую щеку, на что она ответила поцелуем в левую.

Что за перемена?.. Вечером, когда все собирались вместе и Сисси оказывалась напротив Грипа, он вдруг напускал на себя ужасно важный вид, Сисси же вдруг становилась страшно серьезной, что вносило некоторую неловкость в вечерние беседы. А когда Грипу пора было возвращаться на борт и Малыш, как обычно, спрашивал: «Итак, до завтра, Грип?..» — тот чаще всего отвечал: «Да нет... завтра... есть кое-какая работенка... в котельной... Никак не смогу!».

Но наступало завтра, и Грип заявлялся, как обычно, а то и на час раньше, и — странное дело! — его кожа белела прямо на глазах.

Конечно, сейчас Грип пребывал в том душевном состоянии, когда он наверняка принял бы предложение расстаться со своим ремеслом кочегара и стать компаньоном торгового дома «Литтл Бой энд К°». Так считал Малыш. Но он решил не подгонять Грипа. Пусть лучше сам дозреет. Что и произошло в начале июня.

— Как у тебя дела... идут помаленьку?.. — начал однажды Грип.

— Сам видишь, — ответил Малыш. — Народу хоть отбавляй!

— Да... народу хватает!..

— Полно, Грип... особенно с тех пор, как за прилавком появилась Сисси.

— И неудивительно, мальчуган! Я вообще не представляю, как можно, живя в Дублине, да и вообще в Ирландии, покупать что-нибудь не у нее, а у кого-то другого!

— Это точно, где еще найдешь такую привлекательную девушку...

— Да к тому же... еще и... — запнулся Грип в поисках подходящего для Сисси определения.

— А какая умная! — добавил Малыш.

— Так, значит... дела идут?.. — снова спросил Грип.

— Я же тебе сказал!

— А как мистер Балфур?..

— С ним тоже все в порядке.

— Да я не о здоровье его спрашиваю! — заметил Грип с несколько излишней горячностью. — Какое мне дело до здоровья мистера Балфура?..

— Но мне есть до этого дело, Грип. Он нам очень полезен... Он отменный бухгалтер...

— И он справляется с работой?..

— Прекрасно.

— Мне кажется, он немного староват...

— Да нет... Он прекрасно выглядит!

— Хм!

И это «хм!» ясно давало понять, что мистер Балфур находится на гране глубокой старости. На этом разговор и закончился. И когда Малыш передал его содержание Кэт и мистеру О'Брайену, те не могли сдержать улыбки.

Даже шустрый пострел Боб, и тот решил вмешаться, чтобы поторопить события. Дней через пять-шесть он спросил Грипа:

— Так, значит, «Вулкан» скоро отплывает?

— Вроде бы так, — ответил Грип и нахмурился, помрачнев, как море под порывами юго-западного ветра.

— Значит, — продолжал «энд К°» самым невинным тоном, — ты опять отправишься разжигать топку взглядом?..

Следует заметить, что глаза первого кочегара действительно сверкали. Но причиной тому, несомненно, была Сисси, грациозно и непринужденно расхаживавшая по магазину с улыбкой на лице. Иногда она останавливалась, чтобы сказать:

— Грип, помогите мне, пожалуйста, достать вон ту коробку конфет. Я никак не могу дотянуться...

И Грип, конечно, доставал коробку.

Или:

— Не могли бы вы снять мне вон ту сахарную голову... У меня сил не хватает...

И Грип снимал сахарную голову.

— И надолго ты уплываешь? — спросил Боб, хитро прищурившись и едва удерживаясь от смеха. Можно было подумать, что он посмеивается над другом.

— Да, на этот раз надолго! — ответил кочегар, покачав головой. — Недель на пять, не меньше...

— Ба! Да пять недель пролетят как один день!.. Я думал — месяцев на пять!

— Пять месяцев?.. А почему бы тебе не сказать пять лет! — воскликнул Грип с таким несчастным видом, словно ему грозило пять лет тюрьмы.

— Ну и как, ты рад этому, Грип?

— Черт побери... а ты как думаешь?.. Конечно, рад... до чертиков...

— Ну и дурак же ты, Грип!

И, -выразив таким образом свое мнение по этому поводу, Боб удалился, напустив на себя многозначительный вид.

Все дело в том, что Грип, можно сказать, больше и не жил. Ведь биться головой о стену, как муха о ламповое стекло, не значит жить. А поскольку он никак не решался остаться со всеми, отплытие «Вулкана» пришлось как нельзя более кстати, и Грип отбыл двадцать второго июня.

Во время очередного отсутствия Грипа торговый дом «Литтл Бой» осуществил одну сделку, одобренную мистером О’Брайеном, которая обещала принести неплохой доход. Речь шла о новой игрушке, созданной одним изобретателем, на которую Малыш тут же купил патент.

Игрушка произвела подлинный фурор еще и потому, что продавалась она только в торговом доме «Литтл Бой энд К°», то есть у двух мальчуганов, вдруг ставших монополистами. Отправляясь на морские курорты, все юные джентльмены спешили обзавестись новой игрушкой, кстати, довольно дорогой. Боб, которому была поручена ее продажа, не справлялся с толпой покупателей. Пришлось и Сисси подключиться к делу, отчего торговля только выиграла. Даже в бакалейном отделе, где торговля по-прежнему шла довольно бойко, выручка оказалась меньше, чем в отделе игрушек. Но поскольку все деньги в конце концов попадали в общую кассу магазина «Для тощих кошельков», кассиру не на что было сетовать. Одна эта сделка принесла несколько сот гиней. Вполне вероятно, что, если дела пойдут так же и дальше, годовой баланс фирмы, с учетом обычной новогодней выручки, достигнет трех тысяч фунтов.

Так что юный хозяин «Для тощих кошельков» вполне мог себе позволить дать Сисси вполне приличное приданое, если ей вдруг вздумается выйти замуж! А зачем, собственно, скрывать, что Грип, парень хоть куда, был ей по нраву и мог стать превосходным мужем, хотя она об этом никому и никогда не говорила. Правда, все об этом и так знали. Теперь дело было за Грипом... Действительно, не развалится ли без него весь торговый флот?.. И не остановятся ли паровые машины, если он вдруг покинет свой пост?.. И разве не он так хохотал, что едва не потерял челюсть, когда Малыш заикнулся о том, что в один прекрасный день и он захочет жениться?

Короче говоря, все это привело к тому, что двадцать девятого июля, когда вернулся «Вулкан», первый кочегар выглядел еще более смущенным, печальным, мрачным — другими словами, совсем не в своей тарелке. Следующий рейс планировался на пятнадцатое сентября... Неужели он и на этот раз побежит к своим топкам?..

Вполне вероятно, так бы и случилось, поскольку Малыш — и откуда у него только такая жестокость? — твердо решил не торопить, пусть и неизбежное, событие, пока Грип сам не «созреет» для официального предложения. Ведь, в конце концов, речь шла о старшей сестре Малыша. Она зависела от него. Он просто обязан обеспечить ей счастливое будущее... Поэтому первое условие, которое Малыш выдвинет — и непременное условие! — Грип должен оставить морскую службу и согласиться стать компаньоном торгового дома... Иначе Малыш и не даст своего согласия! Ни за что!

На этот раз, однако, Грип оказался прижатым к стене. Он был вынужден объясниться и перестать бороться с собственной тенью.

Однажды, когда он крутился около Кэт — именно этой достойной женщине он скорее всего бы открылся, — она спросила его с самым невинным видом:

— А вы заметили, Грип, как похорошела Сисси?

— Нет... — ответил Грип, — не заметил... Да и с какой стати?.. Я и не смотрю на нее...

— Ах, вот как! Так вы и не смотрите?.. Ну так откройте наконец глаза и посмотрите, что творится у вас под носом! Что за прелесть стала наша Сисси. Знаете, а ведь ей скоро девятнадцать!..

— Как... уже? — поразился Грип, знавший возраст Сисси с точностью до часа. — Вы, наверное, ошиблись, Кэт...

— Ничуть... точно, девятнадцать лет... пора бы выдать ее замуж... Малыш должен подыскать ей хорошего парня лет двадцати шести — двадцати семи... Смотри-ка! Вашего ровесника... Но тут нужен, конечно, вполне надежный человек... и уж конечно не моряк. Нет-нет... избави Бог!.. Только не это... Мореплаватели все одинаковы — заглянут, как ясно солнышко... и нет их!.. Моряк... и муж! Нет, это никак не сочетается!.. Но поскольку у Сисси прекрасное приданое...

— Оно ей не нужно... — вставил Грип.

— И то верно... Такое милое создание... Но в хозяйстве и приданое пригодится... Похоже, что наш юный хозяин вот-вот кого-то найдет...

— У него уже есть кто-нибудь на примете?..

— Похоже, что да.

— Кто-нибудь из тех, кто частенько заглядывает в магазин?..

— Ага, довольно часто.

— А я его знаю?

— Нет... Похоже, что вы его не знаете! — ответила Кэт, взглянув на Грипа, поспешившего опустить глаза.

— И... этот... ну, как его... он что же, нравится мисс Сисси? — пролепетал он прерывающимся голосом, как будто слова застревали у него в горле.

— Бог мой... трудно сказать... С этими типами, которые не решаются объясниться, разве поймешь, что к чему?

— Да, сколько же идиотов на свете! — проронил Грип.

— Да уж хватает! — охотно согласилась Кэт.

И, несмотря на более чем прозрачный намек, адресованный кочегару, через неделю, пятнадцатого сентября, он снова ушел в плавание. Когда же двадцать девятого октября Грип вновь появился в Дублине, по нему было видно, что он принял великое решение, но хранил его при себе.

Правда, времени у Грипа было хоть отбавляй. «Вулкану» предстояло провести, по крайней мере, два месяца в порту приписки. Предстоял серьезный ремонт: замена двигателя, котлов и т. п. Похоже, что во время последнего плавания глаза Грипа излучали слишком сильный жар, поскольку обшивка корабля в нескольких местах была повреждена.

Два месяца — вполне достаточный срок для созревания, тем более что произнести-то нужно было одно-единственное слово.

— Мадемуазель Сисси еще не вышла замуж? — спросил он у Кэт прямо с порога конторы.

— Пока нет... Но уже вот-вот... время подошло! — ответила добрая душа.

Понятно, что, поскольку «Вулкан» был не на плаву, кочегару там делать было нечего. Поэтому неудивительно, что он часто — вернее, постоянно — находился в магазине «Для тощих кошельков». Даже если бы он там жил, и то не смог бы проводить в нем больше времени. Так вот, за все это время дело так и не сдвинулось с мертвой точки.

Ремонт «Вулкана» был закончен в установленный срок, и через неделю намечалось отплытие. А несчастный простофиля Грип так и ходил, словно набрав в рот воды, — во всяком случае, в том, что касалось ожидаемых от него слов.

Но в первую неделю декабря случилось неожиданное событие.

В ответ на последний запрос, отправленный мистером О'Брайеном в Австралию, пришло письмо, в котором говорилось, что мистер и миссис Мартин Маккарти, Мердок с женой и дочерью, Сим и Пат, присоединившиеся к ним позже, сели на судно, отплывшее из Мельбурна в Ирландию. Фортуна им вновь не улыбнулась, и они возвращались на родину такими же нищими, какими ее и покинули. Отплыли они на судне, перевозящем эмигрантов, паруснике «Квинслэнд», а значит, путешествие будет долгим и трудным: в Куинстаун они прибудут не раньше, чем через три месяца.

Как же опечалило Малыша это известие! Бедные Маккарти, они все так же без работы, без средств к существованию!.. Но зато он наконец-то увидит всю семью приемных родителей... Он им обязательно поможет... Ах! Ну почему он не вдесятеро богаче, он бы сумел тогда сделать для них в десять раз больше!

Попросив мистера О'Брайена отдать ему письмо, Малыш спрятал его в свой письменный стол и — удивительное дело — больше не вспоминал о нем. Казалось даже, что после получения письма он старательно избегал всяких разговоров о бывшей ферме Кервен.

Эта новость как бы рикошетом ударила по Грипу. Кто бы мог подумать? О, человеческое сердце, ты никогда не меняешься, даже если стучишь в груди первого кочегара! Скоро вернутся Маккарти, а там есть два брата, Пат и Сим, похоже, отличные парни, а Малыш их так любит... они ведь ему как братья... а вдруг он решит выдать замуж за одного из них ту, которую считает своей сестрой?.. Короче говоря, Грип приревновал, довел себя до белого каления и окончательно решил подвести под всем этим черту, когда однажды утром, девятого декабря, Малыш отвел его в сторонку и сказал:

— Зайди ко мне в кабинет, Грип... Нам нужно поговорить.

Грип страшно побледнел — быть может, он почувствовал, что сейчас произойдет что-то важное? — и пошел следом за Малышом.

Как только они уселись друг против друга, хозяин «Для тощих кошельков» произнес очень сухо:

— У меня на примете есть одно крупное дело, и мне понадобятся твои деньги.

— Наконец-то, — ответил Грип, — долго же ты раздумывал! Сколько тебе нужно?..

— Все, что у тебя лежит в сберегательной кассе.

— Бери столько, сколько нужно.

— Вот твоя книжка... Поставь свою подпись, чтобы я уже сегодня мог получить деньги...

Грип открыл книжку и расписался.

— Что касается процентов, — продолжал Малыш, — то о них поговорим позже...

— Да это не важно...

— Дело в том, что, начиная с сегодняшнего дня, ты становишься членом торгового дома «Литтл Бой энд К°».

— В качестве кого?..

— Я же сказал, в качестве компаньона.

— А как же... мое судно?..

— Ты уволишься.

— Но... моя работа?..

— Ты ее бросишь.

— Почему же я должен ее бросать?..

— Потому что ты женишься на Сисси.

— Я женюсь... я... на... мисс Сисси? — лепетал Грип, плохо соображая, что, собственно, происходит.

— Да... так она хочет.

— А!.. Так она... ну, да...

— Да. И поскольку и ты этого хочешь...

— Я?.. Я хочу?..

Грип вообще уже не понимал, что говорит, и не воспринимал ни слова из того, что говорил ему Малыш. Он вдруг схватил свою шляпу, водрузил ее на голову, тут же снял, положил на стул, молча постоял и наконец плюхнулся на нее, даже не заметив.

— Придется, — обрадовал его Малыш, — покупать тебе на свадьбу новую.

Конечно, другую шляпу Грип купил, но, ей-богу, он так и не понял, как же все «это» произошло. Недели три он пребывал в состоянии легкого помешательства, из которого его не могла вывести даже Сисси. Ну да ничего! Пройдет... после свадьбы.

Достоверно известно лишь то, что в одно прекрасное утро в канун Рождества, а именно двадцать четвертого декабря, Грип надел черный костюм, как будто собирался на похороны, а Сисси — белое платье, словно собиралась на бал. И хотя была пятница, мистер О'Брайен, Малыш, Боб и Кэт нарядились по-праздничному. Затем к дверям «Для тощих кошельков» подкатили две коляски, чтобы отвезти всех в греко-католическую часовню на Бэдфорд-стрит. И когда спустя полчаса Грип и Сисси вышли оттуда, они оказались, как ни странно, уже мужем и женой!

За исключением этого, ничего не изменилось в компании «Литтл Бой энд К°». Вернувшись, все веселые компаньоны тут же дружно взялись за работу. Не мог же столь солидный торговый дом закрыть магазин перед носом толпы покупателей, да еще накануне Рождества!

 Глава XIV. ВОЛНЫ С ТРЕХ СТОРОН.

Пятнадцатого марта — примерно три месяца спустя после женитьбы Грипа — шхуна «Дорис» покинула порт Лондондерри и, подгоняемая легким северо-западным ветерком, вышла в открытое море.

Лондондерри является столицей одноименного графства, которое находится в северной части Ирландии и примыкает к графству Донегол. Названием своим оно обязано жителям Лондона, поскольку большая часть его земель принадлежит — вследствие прошлых конфискаций — корпорации Британских островов, а пришедший было в упадок Лондондерри был восстановлен на деньги лондонских богачей. Однако упрямые Пэдди, не имея другой возможности выразить протест, называют город просто «Дерри», и не нам осуждать их за это.

Столица графства — довольно большой город, раскинувшийся вдоль левого берега и в устье реки Фойл. Улицы широкие, светлые и ухоженные, но народу довольно мало, хотя в городе проживает пятнадцать тысяч жителей. На месте древних укреплений устроены аллеи для прогулок. На вершине холма красуется епископальный собор, а рядом — жалкие руины аббатства Святой Колумбы и кафедрального собора, великолепного памятника архитектуры XII века.

Порт здесь довольно оживленный, отсюда экспортируются различные товары — сланец, пиво, скот, — и, что необходимо отметить, здесь же прощается с родными берегами большое количество эмигрантов. И сколько же из них, этих несчастных, гонимых нищетой, вернется обратно?

Так что ничего примечательного в том, что какая-то шхуна покинула порт Лондондерри, конечно же не было. Сотни судов во всех направлениях то и дело бороздят воды узкого залива Лох-Фойл. Да и кому бы пришло в голову обращать особое внимание на отплытие шхуны «Дорис», когда эти воды ежегодно посещают суда общим водоизмещением в шестьсот тысяч тонн?

Все, конечно, так. Но если эта шхуна и привлекла наше внимание, то только потому, что на ее борту находился сам Цезарь[234] со своими сокровищами. Цезарь — это конечно же Малыш, а сокровища — груз, с которым шхуна направлялась в Дублин.

Но каким же образом юный патрон «Литтл Бой энд К°» оказался вдруг на борту «Дорис»?

А произошло следующее.

После женитьбы Грипа и Сисси дел у персонала магазина «Для тощих кошельков» было выше головы: тут и предновогодняя продажа, и подведение годового баланса, и обслуживание нескончаемого потока покупателей, и открытие новых секций и т. д Грип засучив рукава включился в работу, хотя еще и не совсем пришел в себя после потрясения, вызванного изменением своего гражданского состояния. Неужели он действительно стал мужем несравненной Сисси? Да нет, это только сон, и все исчезнет, едва он проснется!

— Уверяю тебя, ты действительно женат, — твердил приятелю Боб.

— Да... мне тоже так кажется, Боб... и все же... как-то не верится!

Итак, 1887 год начался просто великолепно. В общем, Малыш мог лишь только пожелать, чтобы все продолжалось в том же духе, если бы не одна серьезная забота: обеспечить будущее семьи Маккарти, когда эти несчастные люди вернутся в Ирландию.

Что касается парусника «Квинсленд», то никаких известий о нем не поступало, как и о семье Маккарти, находящейся на его борту. Самое внимательное изучение газетных сообщений, посвященных передвижению судов, в течение двух первых месяцев никаких результатов не дало, когда четырнадцатого марта в «Шиппинг-газетт» появились следующие строки: «Третьего числа сего месяца пароход “Бернсайд” встретил на траверзе[235] острова Вознесения парусное судно “Квинсленд”».

Дело в том, что парусные суда, плывущие из Южных морей, не могут сократить путь, пройдя Суэцким каналом, поскольку пройти по Красному морю без помощи машины дело весьма непростое. Следовательно, чтобы попасть из Австралии в Европу, «Квинсленд» должен был взять курс на мыс Доброй Надежды, а сейчас он находился где-то в Атлантическом океане. При неблагоприятном ветре ему потребуется недели две-три, чтобы дойти до Кингстауна. Так что следовало запастись терпением.

И тем не менее сообщение о встрече «Квинсленда» с «Бернсайдом» несколько успокоило Малыша. И вообще, Малышу повезло, что ему попался на глаза этот номер «Шиппинг-газетт», поскольку, перелистывая страницы, он вдруг заметил следующее объявление:

«Лондондерри, 13 марта. — Послезавтра, 15 числа сего месяца, будет выставлен на публичные торги груз шхуны “Дорис”, пришедший из Гамбурга. На борту имеется пятнадцать тонн различных товаров, в том числе спирт в больших бочках, вино, мыло в ящиках, кофе, пряности в мешках. Распродажа производится по требованию кредиторов, компании “Братья Харрингтон” и т. д.».

Прочитав объявление, Малыш надолго задумался. Ему пришла в голову мысль, что здесь, пожалуй, можно провернуть выгодное дельце. Судя по обстоятельствам, при которых пойдет с молотка груз «Дорис», товар можно будет заполучить за бесценок. Ну разве не удобный случай подвернулся, чтобы приобрести все эти бочки и бочонки с вином и водкой, которые вполне можно было бы пустить в продажу в бакалейном отделе?.. Эта мысль так засела у юного негоцианта в голове, что он решил обратиться к мистеру О’Брайену.

Старый негоциант в свой черед внимательно прочитал объявление, выслушал соображения мальчугана, долго раздумывал с видом человека, не привыкшего к поспешным решениям, и наконец изрек:

— Да... похоже, дело стоящее... Если купить товары задешево, то на этом можно будет неплохо заработать... Но при двух условиях: если они действительно превосходного качества и, кроме того, если обойдутся процентов на пятьдесят — шестьдесят дешевле рыночной стоимости.

— Совершенно с вами согласен, мистер О'Брайен, — ответил Малыш, — и думаю, что окончательное решение следует принять, только ознакомившись с грузом... Сегодня же вечером я поеду в Лондондерри.

— Прекрасно, я еду с тобой, мой мальчик, — добавил мистер О'Брайен.

— Вы окажете мне такую любезность?..

— Конечно... Я все хочу проверить сам. В этих товарах я кое-что смыслю. Всю жизнь я только тем и занимался, что покупал и продавал их...

— Благодарю вас, мистер О'Брайен, просто и не знаю, как выразить вам свою признательность.

— Попытаемся извлечь выгоду из этого дела, а большего мне и не надо.

— Времени терять нам нельзя... — продолжал Малыш. — Торги назначены на послезавтра, и без отсрочки...

— Э! Да я уже готов, мой мальчик. Собрать саквояж — дело простое. А уже завтра мы тщательно обследуем груз «Дорис»... Послезавтра мы купим его или откажемся от покупки, в зависимости от цены и качества товара, а вечером отправимся домой, в Дублин.

Малыш тут же предупредил Грипа и Сисси, что вечером уезжает в Лондондерри... Там, с одобрения мистера О'Брайена, ему предстоит заключить одну сделку... На это потребуется весь его капитал, но дело того стоит... На два дня он оставляет магазин на них.

Хотя разлука предстояла совсем короткая, но она была столь неожиданна, что Грип и Боб страшно расстроились... особенно мальчуган. Ведь впервые за четыре с половиной года друзьям предстояло расстаться. Их связывали узы более крепкие, чем те, что связывают родных братьев... И Сисси, отпуская своего дорогого мальчика, страшно волновалась. А ведь речь-то шла о каких-то двух-трех днях, и причин для беспокойства просто не было... Что касается самой сделки, то было очевидно, что Малыш, да еще под бдительным оком мистера О'Брайена, не предпримет ничего, что могло бы повредить делу, и не бросится сломя голову в какую-нибудь рискованную операцию...

Итак, оба негоцианта, старый и молодой, сели в поезд в десять часов вечера. На этот раз Малыш ехал мимо Белфаста, столицы графства Даун, города, где он совсем недавно снова обрел свою дорогую Сисси. В восемь часов утра следующего дня наши путешественники вышли из поезда на вокзале Лондондерри.

До чего же удивительны бывают повороты судьбы! Здесь, в Лондондерри, где Малыш надеялся совершить одну из важнейших сделок в своей торговой карьере, он оказался всего в тридцати милях от затерянного в дебрях Донеголского графства местечка Риндок. Именно там в ужасающей нищете прошли его первые детские годы! С тех пор минуло двенадцать лет, он обошел всю Ирландию, пережив столько испытаний, изведав и горе и счастье!.. Пришла ли ему на ум эта мысль?.. Обратил ли он внимание на столь странное совпадение?..

Груз шхуны «Дорис» был самым тщательным образом обследован мистером О'Брайеном. По своему качеству и ассортименту все товары прекрасно подходили для магазина. Если бы удалось приобрести их по бросовой цене, неплохой доход был бы обеспечен и можно было бы увеличить капитал, по крайней мере, в четыре раза. Старый торговец посоветовал Малышу не доводить дело до распродажи, а попытаться «полюбовно» договориться с компанией «Братья Харрингтон».

Совет был хорош, и Малыш ему тут же последовал. Он сумел прекрасно поладить с кредиторами шхуны и приобрел груз даже по еще более сходной цене, поскольку платил наличными. Если кредиторов и удивил юный возраст покупателя, то сообразительность и упорство, с которыми он отстаивал свои интересы, их просто поразили. Когда же поручителем выступил мистер О'Брайен, дело сделалось в одну минуту и тут же был выписан чек на Ирландский банк.

Три тысячи пятьсот фунтов — почти все состояние Малыша — во столько обошелся ему груз шхуны «Дорис». И когда сделка состоялась, Малыш испытал некоторое волнение, которое и не пытался скрыть.

Что касается доставки груза в Дублин, то проще всего было использовать для этого «Дорис», дабы избежать лишних трат при перегрузке. Капитана это вполне устраивало, лишь бы фрахт[236] был оплачен. При попутном ветре переход должен был занять не больше двух дней.

Решив и этот вопрос, мистеру О'Брайену и его юному спутнику ничего не оставалось, как сесть в вечерний поезд. В этом случае вся операция заняла бы у них не более тридцати шести часов.

И тут Малыша осенила идея: он предложил мистеру О'Брайену вернуться в Дублин на шхуне «Дорис».

— Спасибо за предложение, мой мальчик, — ответил старый коммерсант. — Но должен признаться, что с морем я всегда был не в ладах, и в наших спорах оно обычно берет верх! Но уж если сердце тебе подсказывает...

— Мне так хочется совершить морскую прогулку, мистер О'Брайен... Переход совсем короткий, никакого риска, и я бы предпочел не расставаться с грузом!

В результате мистер О'Брайен отправился в Дублин один, куда и прибыл на следующий день на восходе солнца.

Как раз в этот момент «Дорис», пройдя фарватер реки Фойл, вышла в узкий канал, соединяющий гавань с Северным проливом[237].

Дул попутный северо-западный ветер. Если он не переменится, плавание пройдет отлично. Шхуна сможет плыть вдоль берега, где море, защищенное высоким берегом, почти всегда спокойно. Однако в этой части Ирландского моря в марте месяце, как раз накануне равноденствия, вообще невозможно угадать, какая будет погода.

Командовал «Дорис» Джон Клир, капитан каботажного плавания, у него в подчинении находился экипаж из восьми матросов. Вся команда была достаточно опытной и неоднократно ходила вдоль ирландских берегов. Переход из Лондондерри в Дублин она могла бы совершить с завязанными глазами.

«Дорис» вышла из бухты под всеми парусами. В открытом море Малыш разглядел на западе расположенный у входа в залив порт Иннисхейвен, защищенный мысом Донегол, а еще дальше — вытянутый полуостров, заканчивающийся мысом Малин, самой северной точкой Ирландии.

Первый день плавания обещал быть удачным. Какую радость испытывал наш герой, несясь как на крыльях по бурному морю на послушной попутному ветру «Дорис». Никаких признаков морской болезни. Прирожденный моряк. Однако порой Малыша охватывало смутное беспокойство, когда он думал о лежащем в трюме шхуны грузе, о морской пучине, готовой разверзнуться в любую минуту и поглотить все его богатство...

Но откуда такие печальные мысли, если никаких причин для тревоги просто не было? «Дорис» казалась вполне надежным судном, прекрасно шла под парусами, великолепно слушалась руля и стойко переносила любую качку.

Какая жалость, что рядом не было Боба! Как бы радовался сейчас «энд К°», плывя по морю «по-всамделишнему», а не просто находясь на борту «Вулкана», стоящего на якоре в Корке или Дублине! Если бы Малыш только знал, что будет возвращаться морем, то уж конечно Боб составил бы ему компанию и оказался бы сейчас на седьмом небе от счастья!

Побережье графства Антрим чрезвычайно живописно: белеющие известняковые отвесные стены, огромные пещеры, способные укрыть всех персонажей гэльской мифологии, «каминные трубы», как называют здесь высокие скалы, о которые в пыль разбивается и возносится к небу, подобно дыму, пена морского прибоя, угрюмые зубчатые утесы, настолько напоминающие крепостные стены, что суда испанской Непобедимой Армады[238] палили по ним из пушек. Здесь же проходит знаменитая «Дорога гигантов», состоящая из вертикальных базальтовых колонн, о которые с ужасающим грохотом разбиваются волны прибоя; говорят, что досужие туристы насчитали сорок тысяч таких фантастических столбов. Короче, зрелище было действительно восхитительное. Но «Дорис» обошла стороной линию коварных рифов и к четырем часам пополудни, оставив на северо-востоке шотландский мыс Кинтайр, в виду Клайд-Бэй[239], и, пройдя между мысом Фэр[240] и островом Ратлин[241] вошла в Северный пролив.

Северо-западный бриз дул до трех часов пополудни и разогнал облака в верхних слоях атмосферы. Шхуна двигалась вдоль береговой линии на расстоянии двух-трех миль, испытывая лишь легкую бортовую качку при полном отсутствии килевой. Малыш все время находился на палубе, где он позавтракал и собирался пообедать, рассчитывая оставаться на ней, пока ночной холод не загонит его в каюту капитана. Решительно, первое морское путешествие оставит у нашего героя наилучшие воспоминания, и Малыш уже мог поздравить себя с тем, что ему пришла в голову счастливая мысль сопровождать драгоценный груз. Он уже представлял себе, с каким горделивым видом появится он в порту Дублина на борту «Дорис». Он не сомневался, что Грип и Сисси, Боб и Кэт, предупрежденные мистером О'Брайеном, будут встречать его на набережной, у Южной стенки, а возможно, и в конце мола, у подножия маяка Пулбег...

Между четырьмя и пятью часами вечера на востоке стали накапливаться тяжелые облака. Небо мгновенно потемнело. Встречный ветер быстро гнал навстречу шхуне мрачные многослойные тучи. Ни малейшего просвета, никакой надежды, что к ночи небо очистится.

«Смотри в оба!» — казалось, доносилось оттуда, с линии горизонта, где формировался грозовой фронт. И сигнал этот сразу понял Джон Клир, с озабоченным видом вглядывавшийся в небо, где все предвещало бурю.

— Ну как, капитан?.. — спросил Малыш, от которого не укрылось беспокойство капитана и матросов.

— Не нравится мне все это! — ответил капитан, оглядываясь на запад.

И действительно, попутный ветер мгновенно утих, паруса опали и захлопали по мачтам. Шкоты[242] на фоке и бизани[243] обвисли, кливера тоже, а марсель[244] едва наполнялся ослабевшим западным ветром. Мгновенно потеряв скорость и став лагом к волнам, «Дорис» вдруг стала сильно раскачиваться с борта на борт и почти не слушалась руля.

Впрочем, Малыш не очень страдал от бортовой качки, особенно неприятной при отсутствии ветра, и отказался спуститься в каюту, несмотря на предложение капитана.

Тем временем порывы восточного ветра усилились, и над проливом в воздухе уже висела водяная пыль. Горизонт на две трети был затянут многоярусными черными тучами, казавшимися еще более зловещими под лучами заходящего солнца. Картина была мрачная и угрожающая.

Капитан Клир принял решение, продиктованное разумной осторожностью. Он приказал спустить марсель, оставив лишь стаксель[245] и бом-кливер[246], и дал команду экипажу установить на корме штормовой парус, придающий судну остойчивость при сильном ветре. К счастью, шхуна вовремя удалилась от береговой линии мили на две-три, чтобы шторм не выбросил ее на прибрежные камни.

Морякам хорошо известно, что в период равноденствия в атмосфере наблюдаются чрезвычайно бурные процессы, особенно в северных широтах. И вот еще до наступления полной темноты, буря обрушилась на «Дорис» с такой фантастической силой, которую даже вообразить себе не может человек, не попадавший в подобные переделки. Едва солнце скрылось за горизонтом, как небо почернело. Воздух наполнился пронзительным свистом, чайки испуганно понеслись к берегу. И тотчас вся шхуна завибрировала от киля до клотика[247], как больной лихорадкой. Волны обрушились на шхуну, как говорят моряки, «с трех сторон»: огромные валы с пенными гребнями, гонимыми встречным ветром, навалились на «Дорис» и с носа, и с обоих бортов, обдавая все судно пенными брызгами. Мгновенно управление было потеряно, удержаться на палубе стоило неимоверных усилий. Рулевой привязал себя толстым тросом к штурвалу, а матросы укрылись за фальшбортами[248].

— Спускайтесь в каюту, сударь! — закричал Джон Клир Малышу.

— Капитан, позвольте мне...

— Нет... быстро вниз, иначе вас смоет за борт!

Малыш подчинился. Он спустился в каюту, чрезвычайно обеспокоенный, но не столько за себя, сколько за груз. Все его состояние было на этом судне, терпящем бедствие... Если груз утонет, ему уже никогда не оправиться...

А дело между тем принимало совсем плохой оборот. Тщетно пытался капитан привести «Дорис» к ветру, то есть подставить волнам нос судна, чтобы хоть немного отойти от берега или, по крайней мере, удержаться от скал на прежнем расстоянии. К несчастью, около часу ночи ветром порвало и унесло в море бом-кливер и стаксель. Еще через час обломились и рухнули все мачты. Внезапно «Дорис» легла на правый борт и туда же переместился весь груз, находившийся в трюме, так что судно не могло уже выпрямиться, и возникла опасность перехлеста волн через фальшборт.

Малыша отбросило к переборке каюты, и он с трудом встал на ноги, шаря наугад руками в полной темноте.

Вдруг, в момент минутного затишья, до него донеслись крики. Там творилось что-то непонятное. Может быть, судно получило пробоину?..

Но нет! Это Джон Клир, отказавшись от попыток вернуть шхуне устойчивое положение и опасаясь, что «Дорис» в любой момент может пойти ко дну, готовился вместе с экипажем покинуть судно. Несмотря на огромные трудности, связанные с креном шхуны, команде удалось спустить шлюпку на воду. Теперь, не теряя ни минуты, предстояло всем спуститься в утлое суденышко. Мальчик догадался об этом, когда услышал, как капитан зовет его через приоткрытый люк.

Покинуть шхуну с ценным грузом?.. Ну нет... Невозможно! Пока остается хоть какой-то шанс спасти шхуну, Малыш попытается им воспользоваться, даже ценой собственной жизни... Он прекрасно знал старый морской закон: если судно, покинутое экипажем, держится на плаву, оно принадлежит первому, кто поднимется на борт... На этот счет британское морское право категорично: любое судно, обнаруженное в море без экипажа, принадлежит тому, кто его нашел...

Опять послышались крики. Капитан продолжал звать пассажира.

— Да где же он? — повторял Джон Клир.

— Мы все потонем! — кричали матросы.

— Мальчишку надо найти...

— Ждать больше нельзя!

— Нет! Я его отыщу!..

И капитан бросился вниз по трапу...

Но Малыша в каюте уже не было.

Действительно, почти не понимая, что он делает, повинуясь скорее инстинкту и твердо решив остаться на судне, Малыш пробрался в трюм через дыру, пробитую в обшивке каким-то тяжелым ящиком.

— Да где же он? Где? — продолжал громко звать капитан.

— Наверное, поднялся на палубу... — крикнул в ответ какой-то матрос.

— И его смыло в море... — подхватил другой.

— Мы тонем... тонем!..

Эти крики прозвучали среди всеобщего замешательства и паники. И было отчего: страшным ударом в борт «Дорис» накренило так, что, казалось, вот-вот шхуна перевернется килем вверх.

Ждать больше было нельзя. Раз пассажир не откликается, значит, он, никем не замеченный, в кромешной тьме поднялся на палубу и был смыт в море волной... Похоже, так оно и было!

Капитан Джон Клир появился на палубе как раз в тот момент, когда шхуна рухнула в бездну между двумя гигантскими валами. Капитан и матросы кинулись в шлюпку, которая тотчас же отчалила: хоть и мало оставалось надежды преодолеть бушующее море, то был единственный шанс на спасение. Гребцы навалились на весла, и шлюпка быстро отошла от шхуны, чтобы не оказаться затянутой в воронку, что образуется там, где судно уходит под воду...

«Дорис» осталась без капитана и без экипажа... Но это не было покинутое всеми и никому не принадлежащее теперь судно, ведь на борту оставался Малыш!

Один... совсем один... Среди бушующего моря, готового поглотить его в любую минуту! Но мальчуган не впал в отчаяние. Он чувствовал, что его поддерживает какая-то удивительная вера в спасение. Поднявшись на палубу, он приник к фальшборту с подветренной стороны, там, где волны скатывались с палубы через специальные отверстия — шпигаты. Мысли вихрем носились в его голове! Быть может, в последний раз в жизни он вспомнил всех, кого любил: семейство Маккарти, свою семью — Грипа, Сисси, Боба, Кэт, мистера О'Брайена... Он молил Господа о помощи, молил о спасении не только ради себя самого, но и ради близких...

Крен шхуны не увеличился, а значит, непосредственная опасность не угрожала нашему герою. К счастью, корпус судна выдержал напор волн, и течи в обшивке не было. И если шхуна встретится с каким-нибудь судном и спасатели заявят о своем праве собственности, Малыш окажется тут как тут, чтобы предъявить свои права на груз. Разбушевавшемуся морю не удалось добраться до товаров, и весь груз был в целости и сохранности.

Ночь близилась к концу. С первыми лучами солнца шторм стал стихать. Но бушующее море и не думало успокаиваться, содрогаясь от незатихающей зыби.

Малыш взглянул в противоположную от солнца сторону, туда, где должен был находиться берег.

Но там ничего не было видно, никаких признаков суши. Очевидно, «Дорис», гонимая порывами ночного ветра, вышла из Северного пролива и очутилась в открытом море — быть может, где-то на траверзе Дандолка или Дроэды. Но на каком расстоянии от них?..

На горизонте ни единого судна, ни единого рыбачьего баркаса! Впрочем, если бы даже какое-нибудь судно и появилось поблизости, заметить с него накренившийся корпус шхуны без мачт, то и дело исчезавший в волнах, было довольно трудно. И тем не менее спасти шхуну могла только встреча с каким-нибудь судном.

Если «Дорис» по-прежнему будет дрейфовать в западном направлении, она погибнет вместе с грузом, разбившись о прибрежные скалы. А нельзя ли направить шхуну туда, где часто появляются рыбаки? Но тщетно пытался Малыш поднять с помощью шкотов хотя бы обрывок паруса на обломок мачты. Нет, одному ему не справиться... Оставалось надеяться лишь на Провидение...

День прошел, а положение не изменилось. Малыш уже не боялся, что «Дорис» затонет, поскольку крен на правый борт не увеличился. Единственное, что ему оставалось, — это смотреть на море в надежде, что появится какое-нибудь судно.

А пока наш юный герой перекусил, чтобы восстановить силы. Но ни на мгновенье — и это следует подчеркнуть особо, — ни на мгновенье он не позволил себе поддаться отчаянию и потерять голову. Наш герой помнил только одно: он обязан спасти свой груз.

В три часа дня на востоке показался дымок. А через полчаса Малыш уже ясно различил контуры большого парохода, шедшего в северном направлении на расстоянии пяти-шести миль от шхуны.

Малыш принялся подавать сигналы с помощью флага, привязанного к шесту, увы, безрезультатно.

Но какой же неукротимой энергией обладал этот мальчуган, если даже теперь он не впал в отчаяние! Наступил вечер, и надежды встретить сегодня какое-либо судно уже не оставалось. Никаких признаков близости суши. Небо вновь заволокли тяжелые облака, и безлунная ночь обещала быть темной. Однако ветер стих и море заметно успокоилось.

Было довольно холодно, и, пожалуй, следовало спуститься в каюту. Торчать наверху не имело смысла, поскольку разглядеть хоть что-нибудь даже на расстоянии полукабельтова[249] было невозможно. Вконец измотанный бесконечными тревожными часами, сломленный усталостью, Малыш уже не мог противиться сну. Он стянул одеяло с койки, лечь на которую уже не мог, поскольку она сильно накренилась, завернулся поплотнее, улегся около переборки и мгновенно заснул.

Малыш проспал большую часть ночи. Начинало светать, когда его разбудили доносившиеся сверху крики. Он встал и прислушался... Быть может, «Дорис» прибило к берегу?.. Или на рассвете ее заметили с какого-то судна?..

— Наше... мы первые! — раздались мужские голоса.

— Нет... наше! — звучали в ответ другие.

Мальчик сразу догадался,  в чем дело. Никаких сомнений в том, что «Дорис» заметили. К ней одновременно, видимо, причалили несколько судов, и теперь разгорелся спор о том, кому должна принадлежать добыча... Вот моряки или рыбаки уже взобрались на шхуну, заполонили палубу, и началась потасовка... Спасатели разошлись не на шутку!

Стоило Малышу появиться, и стороны пришли бы к согласию. Однако наш герой решил не спешить. Ведь покажись он на палубе, все эти люди набросились бы на него не задумываясь. Они без колебаний выбросят его за борт, чтобы разделаться с еще одним претендентом на право владения шхуной. Надо было немедленно спрятаться куда-нибудь, не теряя ни минуты. И юный коммерсант укрылся в самой глубине трюма, спрятавшись за ящиками с товаром.

Через несколько минут свара прекратилась — явное свидетельство того, что на борту воцарились мир и согласие. Враждующие стороны договорились поделить груз, как только приведут шхуну в порт.

Все так и случилось. Две рыбачьи фелюги[250], вышедшие на рассвете из Дублинского залива, заметили в море дрейфующую шхуну на расстоянии трех-четырех миль от берега. Обе тотчас направились к почти перевернутому вверх дном судну. Разумеется, соперники изо всех сил соревновались в скорости, поскольку, по укоренившейся традиции, покинутое судно принадлежит тому, кто первым взойдет на борт. Однако по иронии судьбы обе шлюпки подошли к «Дорис» одновременно. В результате началась ссора, обмен угрозами. Началась драка, и жестокое, кровопролитное сражение продолжалось до тех пор, пока наконец обе группы не достигли согласия в вопросе о разделе добычи. Да уж, неплохой «улов» достался лихим рыбачкам с побережья!

Едва Малыш успел спрятаться в трюме, как владельцы обеих шлюпок быстро спустились по трапу в каюту капитана. И как же радовался Малыш своей предусмотрительности, когда услышал следующий разговор:

— Здорово повезло, что на борту шхуны никого нет!..

— А если бы кто и был, на свою беду, то быстро бы отправился за борт!

Сомневаться в том, что эти пир&ты не остановились бы перед убийством, лишь бы завладеть грузом, конечно же не приходилось.

Через полчаса «Дорис» была взята на буксир; обе фелюги поставили паруса, гребцы навалились на весла, и вся флотилия направилась в Дублин.

В половине десятого рыбаки достигли входа в залив. Однако войти туда во время отлива, да еще с «Дорис» на буксире, они не смогли и двинулись к Кингстауну, где вскоре и ошвартовались у мола.

Там собралась толпа народу. Поскольку в газетах уже появилось сообщение о том, что шхуна обнаружена и должна быть отбуксирована в Кингстаун, на молу собралась вся семья Малыша — мистер О'Брайен, Грип, Сисси, Боб и Кэт, прибывшие поездом...

Представьте себе отчаяние родных и близких Малыша, когда они узнали, что рыбаки нашли лишь покинутое судно!.. Малыша на нем нет... Малыш погиб... И все дружно залились горючими слезами...

В этот момент появился комендант порта, дабы провести расследование всех обстоятельств спасения шхуны и решить вопрос о том, кому будет принадлежать судно и груз... Да, спасателям крупно повезло!..

И вдруг из люка появился... мальчуган! И тут же радостные крики «своих» смешались с яростными протестующими воплями горе-спасателей!

В одно мгновенье Малыш очутился на причале и попал в объятия Сисси, Грипа, мистера О'Брайена... Немного оправившись от столь жаркой встречи, Малыш решительно подошел к коменданту порта и твердо заявил:

— «Дорис» не была покинута, и весь груз принадлежит мне!

Да, наш герой спас ценный груз одним своим присутствием на борту.

Любые споры стали бесполезны. Права Малыша были непреложны. Груз был признан его собственностью, а права на шхуну остались за капитаном Клиром и его матросами, которых подобрали в море накануне. Рыбаки были вынуждены довольствоваться премией, полагавшейся им по закону.

А теперь попробуйте представить себе, как счастливы были наши герои, когда через час все вновь встретились наконец в магазине «Литтл Бой энд К°»! Первое морское путешествие Малыша оказалось на редкость опасным! И тем не менее Боб тут же заявил во всеуслышание:

— Ах! Как бы мне хотелось оказаться там вместе с тобой!..

— Несмотря ни на что?..

— Несмотря ни на что!

 Глава XV. ПОЧЕМУ БЫ И НЕТ?..

Решительно, с тех пор как Малыш покинул замок Трэлингер, его жизнь представляла собой цепь следовавших одна за другой удач: он спас Боба и стал ему братом, вновь обрел Грипа и Сисси, благополучно их поженил, не говоря уже о финансовых успехах в качестве владельца магазина «Для тощих кошельков». Он неуклонно и настойчиво двигался к процветанию и богатству благодаря своей сообразительности и уму и, следует добавить, большому мужеству, что подтверждает его поведение на борту «Дорис».

Но была одна вещь, которой нашему герою явно недоставало до полного счастья: он не мог отблагодарить членов семейства Маккарти за все, что они для него сделали.

Поэтому можно себе представить, с каким нетерпением ожидал Малыш появления парусника «Квинсленд»! А судно запаздывало. Ничего удивительного — с парусниками, целиком зависящими от воли ветра, да еще в период равноденствия, всегда так. Впрочем, причины для беспокойства пока не было. Малыш позаботился отправить в Кингстаун письмо, и Беннеты, владельцы «Квинсленда», обещали известить Малыша телеграммой, как только будут получены новые сведения о шхуне.

А между тем жизнь в магазине компании «Литтл Бой» била ключом. Малыш стал героем — пятнадцатилетним героем. Опасные приключения на борту «Дорис», сила воли и редкое упорство, проявленные Малышом в столь сложных обстоятельствах, сослужили ему добрую службу. Юный коммерсант и раньше пользовался в городе большим уважением, теперь же оно переросло в подлинное восхищение. Груз, спасенный мальчиком с риском для жизни, поистине стал для него подарком судьбы. И он сумел воспользоваться этим даром Провидения, ибо поток покупателей, осаждавших магазин «Для тощих кошельков», просто не иссякал. Мгновенно пустевшие полки тут же заполнялись новыми товарами. Стало прямо-таки писком моды покупать чай с «Дорис», сахар с «Дорис», пряности с «Дорис», вино с «Дорис». Наплыв в отдел игрушек несколько упал, и Бобу, с двумя новыми служащими, пришлось прийти на помощь Малышу и Грипу. Сидевшая за конторкой Сисси едва успевала выписывать счета. Мистер О'Брайен полагал, что через несколько месяцев капитал, вложенный в сделку с грузом «Дорис», должен возрасти вчетверо, а то и впятеро. Иначе говоря, три с половиной тысячи фунтов должны были превратиться по меньшей мере тысяч в пятнадцать. И в своих расчетах бывший негоциант не ошибся! Кроме того, он во всеуслышание заявлял, что вся заслуга в этом предприятии принадлежит лично Малышу. Он, старый лис, лишь одобрил саму идею! А осенила сия гениальная идея именно юного патрона, узревшего объявление в «Шиппинг-газетт» и с завидной энергией воплотившего в жизнь дерзкий план!

Ничего удивительного поэтому, что магазин «Литтл Бой» стал не только самым привлекательным, с точки зрения богатства выбора товаров, но и самым красивым не только на Бэдфорд-стрит, но и во всем квартале. Буквально во всем здесь чувствовалась женская рука. Кроме того, Грип сделался незаменимым помощником Сисси. Ей-богу! Он даже начал привыкать к мысли, что действительно стал ее мужем, особенно с тех пор, как у него появилась надежда, — ох уж это родительское тщеславие! — что его род на нем не закончится. И что за великолепный муж вышел из этого парня! Такой преданный, такой заботливый, такой нежный, такой... Короче говоря, мы желаем такого мужа всем женщинам, которые мечтают о том, чтобы их не просто обожали, а, можно сказать, боготворили!

И подумать только, что за детство было у наших героев: у Сисси оно прошло в лачуге мегеры, у Грипа — в сиротском приюте, у Боба — на большой дороге, да и у Бёка оно прошло далеко не лучшим образом на задворках Трэлингер-Касла! И как же они были счастливы теперь! И обязаны они были буквально всем пятнадцатилетнему мальчугану! Не удивляйтесь, что в числе всех этих высокочтимых персонажей мы упомянули и Бёка. . Разве пес не числился среди персонала «Литтл Бой энд К°» и разве добрейшая Кэт не включала «славного парня» (как она говорила) в число компаньонов уважаемого торгового дома?

Что касается судеб всех, кого встретил Малыш на жизненном пути, то они были нашему герою глубоко безразличны. Торнпайп, несомненно, все так же бродит по городам и весям, демонстрируя желающим уже весьма потрепанных кукол — двойников королевской семьи; мистер О'Бодкинз по-прежнему изнемогает над грудами всевозможных отчетов; маркиз и маркиза Пайборн все так же блаженствуют в своей беспросветной тупости, столь блестяще унаследованной их сыном, графом Эштоном; мистер Скарлетт продолжает старательно, и не без выгоды для себя, управлять поместьем Трэлингер, а мисс Анна Вестон все еще каждый день умирает в пятом акте очередной трагедии! Короче, обо всех этих людях не было ни слуху ни духу, если не считать того, что лорд Пайборн, если верить «Таймс», вынужден был отказаться от произнесения речи в палате лордов, поскольку вставная челюсть его светлости мешала ему говорить. Что до Каркера, то, к великому удивлению Грипа, его пока так и не повесили, хотя он уверенно приближался к виселице, поскольку недавно был арестован в Лондоне за кражу вместе с компанией юных джентльменов подобного же сорта.

Мы не имеем больше никакого желания заниматься этими персонажами, независимо от их общественного положения.

Вернемся, однако, к Маккарти, которые по-прежнему занимали все мысли Малыша и возвращения которых он ждал с таким нетерпением! Никаких сообщений о плавании «Квинсленда» больше не поступало. Если парусник задержится еще на несколько недель, значит, с ним что-то случилось, и причин для беспокойства будет более чем достаточно!.. Последнее время в Атлантике то и дело разыгрывались страшные бури... А между тем сообщения, обещанного судовладельцами из Кингстауна, все не было и не было...

И наконец утром пятого апреля служащий телеграфа доставил телеграмму. Принял ее Боб. И тут же по всему магазину разнеслись крики.

— Телеграмма из Кингстауна!.. Сообщение из Кингстауна!.. — повторял он на все лады.

Значит, скоро они увидят славную семью Маккарти... Приемные родители Малыша вот-вот будут в Ирландии... Единственные родные, какие у него вообще были!..

Малыш первым примчался на крики Боба. Вскоре к нему присоединились и все остальные: Сисси, Грип, Кэт, мистер О'Брайен.

Вот что было в телеграмме:

Кингстаун, 5 апр. 9 ч. 25 мин. Дублин, Бэдфорд-стрит, «Литтл Бой», Малышу. «Сегодня утром “Квинсленд” вошел в док. Семья Маккарти на борту. Ждем ваших распоряжений. Беннеты».

Малыш вдруг почувствовал, что задыхается, сердце на мгновение остановилось. Затем из глаз потоком хлынули слезы, что принесло нашему герою некоторое облегчение. Он положил телеграмму в карман и произнес только одно слово: «Хорошо».

Больше к этой теме он не возвращался, к немалому удивлению миссис и мистера Грип, Боба, Кэт и мистера О'Брайена. Юный коммерсант тут же занялся повседневными делами. Лишь мистер Балфур, по просьбе юного патрона, выписал чек на сто фунтов, назначение которого ему было неизвестно.

Прошло еще четыре дня, четыре последних дня Святой недели[251], поскольку Пасха в этом году пришлась на десятое апреля.

В субботу утром Малыш собрал весь персонал фирмы и объявил: «Магазин закрывается до среды».

Мистеру Балфуру и двум служащим был предоставлен на эти дни отпуск. Боб, Грип и Сисси конечно же тоже собирались как-то получше провести это время, как вдруг Малыш спросил, не хотят ли они отправиться в путешествие.

— В путешествие? — воскликнул Боб. — Конечно, хочу... А куда мы отправимся?..

— В графство Керри... Мне вдруг захотелось вновь увидеть эти места, — ответил Малыш.

Сисси вопросительно и нежно взглянула на него.

— Ты хочешь, чтобы мы поехали с тобой? — спросила она.

— Мне было бы очень приятно.

— Значит, и я могу поехать?.. — не удержался Грип.

— Конечно.

— А как же Бёк?.. — забеспокоился Боб.

— Возьмем с собой и его. Непременно!

После чего было принято следующее решение: магазин остается на Кэт, а все остальные начинают готовиться к путешествию. Поедут они четырехчасовым экспрессом, к одиннадцати прибудут в Трали, там переночуют, а на следующий день... А на следующий день Малыш объявит, что будет дальше.

В четыре часа наши путешественники были на вокзале. Грип и Боб веселились вовсю, конечно, да почему бы, собственно, и не повеселиться? Сисси, более сдержанная, внимательно наблюдала за Малышом, но тот, казалось, был невозмутим.

«Трали, — размышляла молодая женщина, — находится совсем рядом с Кервенской фермой... Значит, он хочет поехать на ферму?».

Ответить ей мог бы, пожалуй, только Бёк, но, увы, собаки не умеют говорить, а потому Сисси к нему не обратилась.

Пес был устроен в лучшее отделение багажного вагона, а проводник получил от Боба немало ценных указаний относительно его содержания, подкрепленных неизменным шиллингом. После чего Малыш и его спутники удобно разместились в своем купе — первого класса, разумеется.

Сто семьдесят миль от Дублина до Трали они преодолели за семь часов. Название одной из станций, которое прокричал кондуктор на очередном перегоне, вызвало у Малыша глубокое волнение — Лимерик. Оно напомнило ему о его первых театральных опытах в драме «Страдания матери» и ту сцену, где он так отчаянно цеплялся за герцогиню Кендалльскую, чью роль исполняла мисс Анна Вестон... Теперь это были лишь смутные воспоминания, легкие и мимолетные, как обрывки сновидений.

Малыш хорошо знал Трали и повел друзей в лучшую гостиницу, где они отлично поужинали и превосходно выспались.

На следующий день была Пасха. Малыш встал на рассвете. И пока Сисси занималась своим туалетом, Грип, как и положено, был у нее на посылках, а Боб продирал глаза и пытался сбросить остатки сна, наш герой успел прогуляться по городку. Он узнал постоялый двор, куда его привез господин Мартин, рыночную площадь, где у него впервые пробудился интерес к коммерции, лавку аптекаря, в которой он потратил свою единственную гинею на лекарство для бабушки, а та так и умерла, не дождавшись его возвращения...

В семь часов к дверям гостиницы подкатила коляска. Хозяин позаботился о том, чтобы подыскать крепкую лошадь и умелого возницу, причем, разумеется, за точно обговоренную плату, как это принято в Ирландии: столько-то за коляску, столько-то за лошадь, столько-то для возницы, столько-то на чаевые и т. д.

Плотно позавтракав, друзья в половине восьмого двинулись в путь. Погода стояла прекрасная, солнце не очень припекало, дул легкий бриз, по небу плыли легкие кучевые облака. Пасхальное воскресенье, да без дождя, — вот уж поистине редкость для Изумрудного острова! Весна в этом году была ранняя, и природа готовилась к пробуждению. Вот-вот зазеленеют поля и распустятся почки на деревьях.

От Трали до Силтонского прихода было миль двенадцать. Сколько раз уже совершал Малыш этот путь в двуколке мистера Маккарти! А в последний раз он шел по пустынной дороге один, возвращался из Трали на ферму. Он спрятался тогда как раз вон за теми кустами, когда заметил констеблей. Сейчас целый рой воспоминаний нахлынул на нашего героя... Впрочем, дорога с тех пор ничуть не изменилась. Все те же невозделанные поля, редкие унылые постоялые дворы. Пэдди не любят перемен, и в Ирландии ничего не меняется — в том числе и нищета!..

В десять часов коляска остановилась в поселке Силтон. Было время мессы, звонили колокола. Все та же небольшая церквушка, неуклюжая, жалкая, с покосившимися стенами и покоробленной крышей. Здесь крестили Малыша и его крестницу. Оставив Бёка у паперти, Малыш вместе с Грипом, Сисси и Бобом вошли внутрь. Никто его не узнал — ни прихожане, ни старенький священник. Пока шла служба, все с удивлением разглядывали странное семейство, все члены которого столь разительно не походили друг на друга.

И пока Малыш, опустив глаза, погрузился в воспоминания о былых днях, счастливых и печальных, Сисси, Грип и Боб от всего сердца молились за того, кто подарил им счастье.

После завтрака в лучшем трактире Силтона коляска повезла друзей к Кервенской ферме, расположенной в трех милях от деревни.

Малыш ехал по дороге, по которой так часто ездил когда-то по воскресеньям вместе с Мартиной и Китти, а иногда и с бабушкой, если здоровье ей позволяло, и глаза его вновь наполнились слезами. Что за унылая картина! Как будто смерч пронесся по окрестностям: повсюду разрушенные дома — да и не дома вовсе, а груды камней, — ведь все делалось для того, чтобы лишить жителей крыши над головой! И всюду, куда ни бросишь взгляд, объявления о продаже или сдаче внаем фермы, лачуги, участка земли... Но у кого хватит смелости купить или арендовать здесь хоть что-нибудь, если, кроме нищеты, здесь ничто не родится?

Наконец в половине второго за поворотом дороги они увидели ферму Кервен. Малыш не мог сдержать рыданий.

— Это было здесь!.. — едва прошептал он.

Но что за жалкое зрелище представляла собой ферма!.. Изгороди разрушены, въездные ворота сорваны с петель, боковые хозяйственные пристройки полуразвалились, двор зарос крапивой и колючим кустарником... а дальше, в глубине, стоял когда-то жилой дом, без крыши, с сорванными дверями и выбитыми окнами! В течение целых пяти лет дождь, снег, ветер и солнце вели здесь свою разрушительную работу. Нет ничего более жалкого, чем вид пустых, голых, открытых всем ветрам комнат и среди них той, где когда-то рядом с бабушкой спал и Малыш...

— Да! Это Кервен! — повторял наш герой. Он, казалось, прирос к месту, не решаясь войти в дом.

Боб, Грип и Сисси молча стояли поодаль. Бёк же в волнении носился взад и вперед, принюхиваясь к чему-то, наверное, тоже вспоминал былые дни...

Вдруг пес замер, задрал морду, затем глаза его засверкали, и он бешено завилял хвостом...

К воротам фермы подошла группа людей — четверо мужчин, две женщины и девочка. Одеты они были очень бедно и, судя по всему, немало натерпелись в жизни. От группы отделился тот, что постарше, и подошел к Грипу, который, из-за возраста, показался ему главным среди незнакомцев.

— Мистер, — сказал он, — нам здесь назначили встречу... Это... не вы?..

— Я? — переспросил Грип, удивленно глядя на незнакомца.

— Да... когда мы сошли с корабля в Кингстауне, судовладелец вручил нам сто фунтов и сказал, что получил указание отправить нас в Трали...

В этот момент Бёк вдруг с радостным лаем кинулся к старшей из женщин, всячески проявляя самое дружеское расположение.

— Ах! — воскликнула она. — Это же Бёк... наша собака!.. Я узнаю его...

— А меня вы не узнаете, матушка Мартина, — спросил Малыш, — меня вы не узнаете?..

— Это он!.. Наш мальчик!..

Как выразить то, что выразить просто невозможно? Где взять слова, чтобы описать то, что последовало за этим? Мистер Мартин, Мердок, Пат, Сим кинулись обнимать Малыша... И он бросился целовать Мартину и Китти. Затем наш герой подхватил на руки девочку, поднял ее, горячо расцеловал и представил Сисси, Грипу, Бобу, радостно восклицая:

— Это же Дженни... моя крестница!

Несколько успокоившись, все уселись на валявшиеся в глубине двора валуны, чтобы всласть поговорить. Маккарти поведали свою печальную историю. После выселения их отправили в Лимерик, где Мердока приговорили к нескольким месяцам тюремного заключения. Отсидев срок, он соединился с семьей, и все переехали в Белфаст. Оттуда с группой эмигрантов они отправились в Австралию, в Мельбурн, где вскоре к ним присоединился и Пат, оставивший морскую службу. Там они долго пытались найти работу, но тщетно. И начались бесконечные хождения от фермы к ферме; иногда им удавалось поработать некоторое время, то вместе, то порознь, но в каких нечеловеческих условиях! И после целых пяти лет скитаний и лишений они были вынуждены в конце концов покинуть Австралию, оказавшуюся для них такой же мачехой, как и родная страна!

С глубоким волнением смотрел Малыш на несчастных, забитых, обиженных судьбой людей: на постаревшего мистера Мартина, на по-прежнему мрачного и насупленного Мердока, на осунувшихся и вымотанных Пата и Сима, на такую живую и веселую прежде, а теперь изможденную Мартину, на, казалось, страдавшую от какой-то лихорадки Китти, на исхудавшую, пожелтевшую от выпавших на ее долю страданий Дженни!.. Сердце Малыша разрывалось от горя.

Сисси, сидевшая рядом с фермерами и девочкой, рыдала вместе с ними. Пытаясь их как-то утешить, она сказала:

— Но теперь все ваши несчастья позади, миссис Мартина... так же как и наши... благодаря вашему приемному сыну.

— Малышу?.. — воскликнула Мартина. — Но что он может сделать?..

— Благодаря тебе... мой мальчик?.. — удивленно подхватил мистер Мартин.

У Малыша перехватило дыхание, и он просто не мог говорить.

— Зачем ты позвал нас сюда, где все напоминает нам о былых несчастьях? — спросил Мердок. — Чего ради мы снова оказались на этой ферме, где все мы так долго страдали? Скажи, Малыш, зачем тебе понадобилось оживлять в нас печальные воспоминания?..

Тот же вопрос читался во взорах всех присутствующих — не только Маккарти, но и Грипа, Сисси и Боба. С какой целью Малыш собрал их всех здесь, на Кервенской ферме?

— Зачем? — переспросил он, как бы очнувшись ото сна и с трудом беря себя в руки. — Пойдемте со мной, отец, мать, братья, идемте!

Все пошли за Малышом в центр двора.

Там, среди кустов, сорняков и колючек зеленела маленькая елочка.

— Дженни, — сказал Малыш, обращаясь к девочке, — видишь это деревце?.. Я посадил его в тот день, когда ты появилась на свет... Ему уже восемь лет, как и тебе!

При напоминании о тех днях, когда она была счастлива, Китти разразилась рыданиями.

— Дженни, дорогая моя, — продолжал Малыш, — видишь этот нож?..

И он показал ей нож, который достал из кожаных ножен.

— Это был первый подарок, полученный мной от бабушки... твоей прабабушки, которую ты почти не знала.

При этих словах, произнесенных здесь, среди развалин, мистер Мартин, его жена и дети почувствовали, как их сердца учащенно забились.

— Дженни, — продолжал Малыш среди всеобщего волненья, — возьми этот нож и разрой землю под деревом.

Не понимая, в чем дело, Дженни опустилась на колени и, раздвинув кусты, стала копать в указанном месте. Вскоре нож ударился обо что-то твердое.

То был глиняный горшок, прекрасно сохранившийся под толстым слоем земли.

— Вытащи горшок, Дженни, и открой его!

Девчушка подчинилась. Все, затаив дыхание, наблюдали за ней.

Когда она открыла горшок, там оказались камешки, вроде тех, что усеивают дно соседней речушки Кэшн.

— Мистер Мартин, — сказал Малыш, — вы помните?.. Каждый вечер когда-то, если вы были довольны моей работой, вы давали мне камешек...

— Да, мой мальчик, и не было дня, чтобы ты его не заслужил...

— Их здесь ровно столько, сколько дней я провел на ферме. Пересчитай-ка их, Дженни... Ведь ты умеешь считать, не правда ли?..

— О да! — ответила девчушка.

И она принялась считать камешки, раскладывая их на кучки, по сто штук в каждой.

— Одна тысяча пятьсот сорок, — сказала она наконец.

— Все правильно, — подтвердил Малыш. — Больше четырех лет я провел в твоей семье, Дженни... твоей семье, ставшей и моей!

— И эти камешки, — сказал мистер Мартин, опустив голову, — единственная плата, которую ты получил от меня... А я-то надеялся когда-нибудь заменить их шиллингами!

— И которые превратятся для вас, отец, в золотые монеты!

Ни мистер Мартин, ни все его семейство ничего не могли понять. Что происходит? О чем говорит их бедный мальчик? Такое богатство!.. Не сошел ли он с ума?

Угадав, о чем они думают, Сисси поспешила сказать:

— Нет-нет, друзья мои, и сердце и разум у него в полном порядке!

— Да, все правильно, отец мой Мартин, матушка Мартина, братья мои Мердок, Пат и Сим, и ты, Китти, и ты, моя крестница, все верно!.. Я так счастлив, что могу наконец отблагодарить вас хотя бы в малой степени, за то добро, что вы для меня сделали!.. Эта земля продается... Вы купите ее. Восстановите ферму... О деньгах не беспокойтесь, у меня хватит на все... Никаких притеснений со стороны какого-то там Харберта вы терпеть уже не будете!.. Здесь ваш дом... Вы здесь хозяева!..

Затем Малыш поведал приемным родителям свою историю, начиная с того самого дня, когда он покинул ферму Кервен, и до настоящего времени. Деньги, которые он предоставлял в распоряжение семьи Маккарти, в соответствии с количеством камешков, выразились в сумме в тысячу пятьсот сорок фунтов — целое состояние для нищих ирландцев!

И может быть, впервые на эту землю, обильно политую слезами горя и печали, упали слезы радости и благодарности!

Три пасхальных дня Малыш, Боб, Сисси и Грип провели с семьей Маккарти в Силтоне. После трогательного прощания они вернулись в Дублин, и утром тринадцатого апреля магазин вновь распахнул двери перед покупателями.

Прошел год. И этот, 1887 год по праву может считаться одним из счастливейших в жизни наших героев. Юному патрону исполнилось шестнадцать лет. Дела его процветали. Он достиг богатства и славы. Доход от сделки с «Дорис» превзошел даже самые смелые расчеты мистера О'Брайена, и капитал торгового дома «Литтл Бой энд К°» достиг двадцати тысяч фунтов. Конечно, часть денег принадлежала мистеру и миссис Грип, Бобу как компаньонам фирмы «Для тощих кошельков». Но ведь все они были членами одной семьи!

Что касается Маккарти, то, приобретя на самых льготных условиях две сотни акров земли, они восстановили разрушенную ферму, привели в порядок сельскохозяйственный инвентарь, закупили скот. Вместе с благополучием и счастьем к ним вернулись силы и здоровье. Подумать только! Простые ирландцы, бывшие арендаторы, десятилетиями гнувшие спину под кнутом управляющего, заимели собственный дом, хозяйство и работали на себя, а не на безжалостных и ненасытных хозяев!

А Малыш? Малыш не забывает и никогда не забудет, что он приемный сын Маккарти, и — как знать — возможно, когда-нибудь его свяжут с этой семьей еще более тесные узы. Ведь Дженни уже десять лет, и она обещает стать совершенно очаровательной девушкой... Но ведь она же его крестница, скажете вы!.. Ну и что! Какое это имеет значение... а почему бы и нет?..

Во всяком случае, Бёк придерживается именно такого мнения.

Конец.

Путешествие стипендиатов.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

 Глава I. КОНКУРС.

— Первое место поделили ex aequo[252] Луи Клодьон и Роджер Хинсдейл, — торжественно объявил директор Джулиан Ардах.

Бурные возгласы «виват», нескончаемые «ура» и шумные аплодисменты встретили двух лауреатов конкурса.

Затем с эстрады, возвышавшейся посреди обширного двора Антильской школы, директор, сверяясь со списком, сообщил следующие имена:

— Второе место: Аксель Викборн.

— Третье место: Альбертус Лейвен.

Новый взрыв аплодисментов, менее бурных, но также исходящих от весьма благожелательной аудитории.

Мистер Ардах продолжил:

— Четвертое место: Джон Говард.

— Пятое место: Магнус Андерс.

— Шестое место: Нильс Гарбо.

— Седьмое место: Хьюберт Перкинс.

Теперь уже крики «браво» катились по залу как бы по инерции.

Оставалось объявить последнее имя, поскольку этот необычный конкурс должен был назвать девятерых лауреатов.

Наконец директор выкрикнул и последнее имя:

— Восьмое место: Тони Рено.

Хотя названный Тони Рено и оказался последним, зал не поскупился на крики «браво» и «гип-гип». Хороший товарищ, столь же отзывчивый, сколь живой и порывистый, он пользовался среди воспитанников Антильской школы общей любовью.

Услышав свое имя, каждый из лауреатов поднимался на эстраду, чтобы получить от мистера Ардаха причитающийся ему shake-hands[253], после чего возвращался к менее удачливым товарищам, которые от души поздравляли его.

Читатель, конечно, уже заметил разнообразие имен девяти лауреатов, свидетельствующее об их различной национальной принадлежности. Однако это было как раз типично для прославленной Антильской школы (Лондон, Оксфорд-стрит, 314), учебного заведения, возглавляемого мистером Джулианом Ардахом.

Основанное около пятнадцати лет назад, оно предназначалось для сыновей колонистов с Больших и Малых Антильских островов (из Антилии, как принято теперь говорить), которые приезжали сюда, чтобы подготовиться к началу, продолжению или завершению образования в Англии, и оставались здесь до двадцати одного года, получая не только практические навыки, но и весьма разностороннее научное и коммерческое образование. В Антильской школе насчитывалось около шестидесяти воспитанников, вносивших за обучение довольно высокую плату. Благодаря отличному образованию они были готовы к любой карьере, будь то в Европе или у себя дома, на Антильских островах.

Почти ежегодно в списке учащихся значились, хотя и в разном количестве, испанцы, датчане, французы, голландцы, шведы, даже венесуэльцы, — словом, все уроженцы Наветренных[254] и Подветренных[255] островов, власть над которыми поделили между собой различные державы Европы и Америки.

Руководил этой интернациональной школой при содействии весьма достойных педагогов пятидесятилетний мистер Джулиан Ардах, серьезный и вдумчивый администратор, с полным правом пользовавшийся абсолютным доверием родителей своих воспитанников. Преподавательский состав школы отличался чрезвычайно высоким уровнем, будь то в области словесности, естественных наук или искусства. Не пренебрегали в Антильской школе также спортивными упражнениями и тренировками, столь распространенными в Соединенном Королевстве: крикетом, боксом, борьбой, крокетом, футболом, плаванием, танцами, верховой ездой, велосипедным спортом, греблей, — словом, всеми видами гимнастических упражнений.

Кроме того, мистер Ардах стремился сплотить, слить воедино пестрое собрание характеров и темпераментов своих воспитанников, молодых людей разных национальностей, и, насколько это возможно, сделать из них «антильцев», внушив им чувство глубокой взаимной симпатии. Удавалось это не всегда. Национальные инстинкты иногда брали верх над здравым смыслом и добрыми советами. Однако если бы даже самые слабые зародыши единения сохранялись в душах воспитанников при выходе из школы, то и тогда система совместного воспитания заслуживала бы всяческого одобрения и делала бы честь учебному заведению на Окс-форд-стрит.

Само собой разумеется, что здесь можно было услышать все языки, на которых говорят в Вест-Индии. Мистеру Ардаху пришла в голову счастливая мысль сделать обязательным их поочередное употребление в классах и на переменах. Например, одну неделю все говорили по-английски, другую — по-французски, затем по-голландски, по-испански, по-датски или по-шведски. Разумеется, представители англосаксонской расы составляли здесь большинство, и, возможно, они неосознанно стремились к некоторому моральному и физическому превосходству. Однако в школе было немало представителей других островов Антильского архипелага. И даже остров Сен-Бартельми[256], единственный принадлежащий Швеции, был представлен несколькими юношами, в том числе и Магнусом Андерсом, занявшим пятое место на конкурсе.

Естественно, обязанности мистера Ардаха и его сподвижников не были лишены известных трудностей — требовалось поддерживать истинный дух справедливости, обладать отработанными методиками обучения, твердо держать в руках бразды правления, дабы воспрепятствовать развитию между отпрысками богатых семей ненужного соперничества, упорно проявлявшегося, несмотря на все попытки его избежать.

Меж тем именно этот конкурс таил в себе немалые опасности: разве не следовало ожидать, что при объявлении победителей возьмут верх личные амбиции, возникнет разлад, появятся претензии, взыграет зависть? Однако все обошлось благополучно: первое и второе места поделили француз и англичанин, набравшие одинаковое количество баллов. Но и на предпоследнем месте оказался подданный королевы Виктории, а на последнем — гражданин Французской Республики — Тони Рено. Остальные места достались уроженцам английских, французских, датских, голландских и шведских территорий Антильских островов. Среди победителей не оказалось ни венесуэльцев, ни даже испанцев, хотя в школе их насчитывалось около пятнадцати человек. Следует, впрочем, заметить, что в этом году среди уроженцев Больших Антильских островов — Кубы, Санто-Доминго[257], Пуэрто-Рико, обучавшихся в школе, были только мальчики двенадцати — пятнадцати лет, и они по причине возраста просто не могли участвовать в конкурсе, рассчитанном на юношей, которым исполнилось по меньшей мере семнадцать лет.

Конкурс включал не только состязания по естественным наукам и словесности, — что совершенно очевидно, — но и вопросы, связанные с этнографией, географией и торговлей Антильского архипелага, с его прошлым, настоящим и будущим.

Так какова же цель данного конкурса и что за награды ожидали победителей? Им выделялись специальные стипендии, дававшие возможность попутешествовать в течение нескольких месяцев и в какой-то мере удовлетворить жажду исследований и новых впечатлений, столь естественную для юношей, еще не достигших совершеннолетия.

Итак, их было девять, девять счастливчиков, которые, став победителями, могли теперь если не объехать весь мир, как им бы хотелось, то, во всяком случае, посетить какие-нибудь необычные места в Старом или даже Новом Свете.

Но кому же пришла в голову счастливая мысль назначить эти стипендии для путешествия?.. Состоятельной жительнице Антильского архипелага, англичанке, миссис Кетлин Сеймур, жившей на Барбадосе — одной из британских колоний.

Как и следовало ожидать, аудитория встретила это имя возгласами «ура», причем весьма бурными!

— Миссис Сеймур — гип-гип-ура-а-а!

Итак, директор Антильской школы уже назвал имя учредительницы стипендии, но, собственно, о каком путешествии будет идти речь? Ни он сам, ни кто-либо другой этого еще не знали. Вопрос мог проясниться самое меньшее через двадцать четыре часа. Директор должен был сообщить на Барбадос результаты конкурса по телеграфу, а миссис Кетлин Сеймур — ответить телеграммой с указанием, по крайней мере, района, куда следовало отправиться стипендиатам.

Легко представить себе, с какой живостью обсуждали сей животрепещущий вопрос воспитанники, уже уносясь в мечтах в самые удивительные страны подлунного мира, столь же отдаленные, сколь и неисследованные. Конечно, в зависимости от своего темперамента и характера, одни предавались необузданным мечтам, другие вели себя более сдержанно, но воодушевление было всеобщим.

— Хорошо бы, — говорил Роджер Хинсдейл, англичанин до кончиков ногтей, — отправиться в какую-нибудь английскую колонию, выбор здесь достаточно богатый...

— Это будет Центральная Африка, — утверждал Луи Клодьон, — знаменитая portentosa Africa[258], как говаривал наш славный эконом, и мы сможем пройти по следам великих путешественников-первооткрывателей!..

— Нет... я — за исследования полярных районов... — возражал Магнус Андерс, который охотно прошел бы по следам своего знаменитого соотечественника Нансена.

— А я хотел бы, чтобы это была Австралия, — сказал Джон Говард, — ведь даже после Тасмана[259], Дампира[260], Берка[261], Ванкувера[262], Бодена[263], Дюмон-Дюрвиля[264] там еще можно совершить множество открытий и даже найти золотые россыпи...

— Пожалуй, скорее это будет какая-нибудь красивая местность в Европе, — предположил Альбертус Лейвен, в силу сдержанности своего голландского характера не склонный к преувеличениям. — Как знать!.. Например, обычная экскурсия по Шотландии или Ирландии...

— Ну вот еще! — возбужденно воскликнул Тони Рено. — Готов поспорить, это будет, по крайней мере, кругосветное путешествие...

— О чем вы говорите, — заявил благоразумный Аксель Вик-борн, — у нас на все про все не более шести — восьми недель, поэтому придется довольствоваться соседними странами.

Юный датчанин был, конечно, прав. К тому же родители никогда не согласились бы отпустить детей в многомесячное путешествие, сопряженное с неминуемыми опасностями. Да и мистер Ардах никогда не взял бы на себя такую ответственность.

После обсуждения намерений миссис Сеймур касательно района предполагаемого путешествия участники будущей экспедиции заспорили о способе ее осуществления.

— Может быть, мы отправимся пешком, как туристы, с вещевыми мешками за спиной и палками в руках?.. — предположил Хьюберт Перкинс.

— Нет, в почтовой карете, — настаивал Нильс Гарбо.

— По железной дороге, — вставил Альбертус Лейвен, — с билетами на весь маршрут, выданными агентствами Кука.

— Я думаю, скорее всего мы отправимся на борту почтового судна, возможно, даже трансатлантического, — объявил Магнус Андерс, уже видевший себя в безбрежном океане.

— Нет, на воздушном шаре, — закричал Тони Рено, — и отправимся мы к Северному полюсу!

И дискуссия продолжалась столь же живо, — хотя, как можно понять, совершенно бесплодно, — с таким естественным для юношей пылом. Роджер Хинсдейл и Луи Клодьон спорили достаточно сдержанно, не переступая определенной грани, однако отказываться от своего мнения никто не собирался.

Директор был вынужден вмешаться — если не для того, чтобы привести юношей к согласию, то, по крайней мере, чтобы призвать их дождаться ответа на телеграмму, отправленную на Барбадос.

— Терпение! — сказал он. — Я отправил миссис Кетлин Сеймур сведения о победителях конкурса, занятых ими местах, национальной принадлежности, и эта щедрая, великодушная дама сообщит нам свои намерения относительно путешествия. Если же она ответит телеграммой, то уже через несколько часов мы узнаем, к чему нам следует готовиться. Если же будет отослано письмо, то придется подождать шесть-семь дней. А теперь — за дело! Займитесь уроками...

— Шесть дней! — воскликнул Тони Рено. — Да ведь я просто не доживу!

Возможно, этим восклицанием он передал душевное состояние и некоторых своих друзей: Хьюберта Перкинса, Нильса Гарбо, Акселя Викборна, отличавшихся столь же живым темпераментом. Луи Клодьон и Роджер Хинсдейл, поделившие первые два места, проявили больше сдержанности. Что же до шведа и голландца, то они не утратили обычной флегматичности. Но если бы в Антильской школе были воспитанники-американцы, то, вполне вероятно, приз за долготерпение не достался бы этим двоим.

Однако возбуждение юных умов было вполне объяснимо. Еще бы! Не знать, в какую часть света миссис Сеймур собирается их послать? Следует, кстати заметить, что дело происходило в середине июня, и если путешествие намечалось на каникулы, то ждать оставалось еще целых шесть недель.

Мнение мистера Ардаха по данному вопросу разделяло и большинство учащихся Антильской школы. Предполагалось, что юные стипендиаты будут отсутствовать не более двух месяцев и вернутся в родные стены в октябре, к самому началу занятий, что вполне устраивало и их родных, и педагогов.

Следовательно, учитывая продолжительность каникул, об экспедиции в отдаленные страны не могло быть и речи. Поэтому наиболее благоразумные не решались даже в самых дерзких мечтах уноситься воображением в сибирские степи, пустыни Центральной Азии, леса Африки или пампасы Америки. Но ведь, даже не покидая Старого Света и Европы, сколько интересного можно увидеть за пределами Соединенного Королевства: Германию, Швейцарию, Австрию, Францию, Италию, Голландию, Грецию! А сколько путевых заметок можно занести в записную книжку, сколько новых впечатлений смогут получить юные уроженцы Антильских островов, большинство которых были еще детьми, когда пересекали Атлантику по пути из Америки в Европу. Даже если бы ожидаемое путешествие ограничилось соседними с Англией странами, то и тогда оно в большой степени возбуждало бы их нетерпение и любопытство.

Поскольку телеграмма не пришла ни в этот день, ни в последующие за ним, то это могло означать, что директор должен получить ответ в письме, адресованном мистеру Джулиану Ардаху, Антильская школа, 314, Оксфорд-стрит, Лондон, Соединенное Королевство Великобритании и Ирландии.

Небольшое разъяснение по поводу названия «Антильская», красовавшегося над входом в учебное заведение. Появилось оно там, естественно, не случайно. Дело в том, что согласно британской географической терминологии Антильские острова называются Карибскими. На картах Соединенного Королевства и Америки их иначе и не называют. Однако «Карибские острова» означают «острова карибов», а это название рождает в памяти отнюдь не доброжелательные лица диких туземцев, но сцены массовых убийств и людоедства, некогда опустошавших Вест-Индию. Как смотрелось бы на проспектах учебного заведения столь «милое» название: «Школа карибов»? Разве не наводило бы оно на мысль о том, что в нем обучают искусству междоусобных войн и преподают рецепты приготовления блюд из человечьего мяса?.. Поэтому название «Антильская школа» казалось более приемлемым для юношей — выходцев с Антильских островов, которым следовало просто дать чисто европейское образование.

Итак, из-за отсутствия телеграммы приходилось ждать письма, если, конечно, весь конкурс на стипендии для путешествия не был просто мистификацией самого дурного вкуса. Но нет! Ведь мистер Ардах и раньше переписывался с миссис Сеймур. Так что эта щедрая дама вовсе не была плодом воображения, она действительно жила на Барбадосе, была широко известна и принадлежала к числу наиболее крупных землевладельцев острова.

Следовательно, нужно было только запастись терпением и дожидаться каждое утро и каждый вечер прихода заграничной почты. Само собой разумеется, что девять победителей раньше всех бросались к окнам, выходившим на Оксфорд-стрит, дабы первыми заметить появление знакомого почтальона. Едва завидев его красную униформу, — а красное, как известно, заметно издалека, — юноши стремглав летели вниз, перепрыгивая через ступеньки, мчались во двор, подбегали к воротам, окликали почтальона, забрасывали его вопросами и чуть не отбирали у него сумку силой.

Но — увы! — писем с Антильских островов все не было. А не пора ли послать вторую телеграмму, дабы удостовериться, что первая доставлена по адресу, и поторопить миссис Кетлин Сеймур с ответом?

Живое воображение воспитанников уже рисовало множество причин столь необъяснимого промедления. А вдруг почтовое судно, курсировавшее между Англией и Антильскими островами, застигла буря?.. А может быть, оно затонуло при столкновении с другим судном? Или село на не отмеченную на картах мель?.. А что, если Барбадос был стерт с лица земли одним из ужасных вест-индских землетрясений, и щедрая дама погибла в этой катастрофе?.. А может быть, Голландия, Франция, Дания, Швеция, Соединенное Королевство уже лишились прекраснейших цветов из венца своей колониальной империи в Новом Свете?

— Нет и нет, — повторял мистер Ардах, — о такой катастрофе давно стало бы известно! Все подробности уже появились бы в газетах!..

— Эх! — вздыхал Тони Рено. — Вот если бы трансатлантические пароходы брали на борт почтовых голубей, то всегда было бы известно, не случилось ли чего в пути!

Совершенно справедливое замечание, но в то время голубиная почта еще не работала[265], к величайшему сожалению воспитанников Антильской школы.

Долго так продолжаться не могло. Педагогам никак не удавалось остановить брожение умов. Учебный процесс прекратился не только в классах, но и в комнатах для самостоятельных вечерних занятий. Не только победители конкурса, но и их товарищи, не получившие призов, думали о чем угодно, но только не об уроках.

Следует признать, это было уже слишком. Самого же мистера Ардаха задержка ничуть не беспокоила. Разве не естественно, что миссис Кетлин Сеймур не стала отвечать телеграммой, в которой всего не объяснишь! Только письмо, и притом весьма подробное, могло содержать необходимые инструкции, касающиеся цели, условий, продолжительности путешествия, времени отъезда, расходов и суммы, предоставляемой в распоряжение будущих путешественников. Все эти детали должны были занять, по крайней мере, две-три страницы и не могли быть изложены на том языке с негритянской грамматикой[266], на котором еще говорят чернокожие в вест-индских колониях.

Однако все эти справедливые соображения не возымели действия, и волнение продолжалось. К тому же воспитанники, не выигравшие конкурса, в глубине души завидовали более удачливым товарищам и уже начинали над ними подшучивать, «подкалывать» их, если употребить слово, которое вскоре неминуемо займет свое место в словаре Французской академии[267]. Конечно же это была сплошная мистификация!.. Да на пресловутые стипендии никто не даст ни фартинга, ни сантима...[268] А мецената в юбке, Кетлин Сеймур, вообще и в природе-то никогда не существовало!.. А сам конкурс был лишь обычной «уткой», привезенной из Америки, где этой живности хоть пруд пруди!

Наконец мистер Ардах принял следующее решение: он дождется прихода в Ливерпуль очередного корабля с Антильских островов, который должен прибыть 23 июня. Если и тогда от миссис Сеймур не будет известий, он пошлет ей вторую депешу.

Однако все обошлось. Двадцать третьего вечерняя почта доставила письмо с барбадосской маркой. Письмо было написано собственноручно миссис Кетлин Сеймур, и в нем сообщалось, что согласно ее намерениям — а именно это всех и волновало — стипендии предназначались для путешествия на Антильские острова.

 Глава II. ПЛАНЫ МИССИС КЕТЛИН СЕЙМУР.

Итак, путешествие по островам Вест-Индии — вот что уготовила победителям конкурса щедрость миссис Кетлин Сеймур! Ну что же, похоже, они были довольны.

Правда, пришлось расстаться с мечтой о дальних путешествиях: в Африку, Азию, Океанию, в малоизученные области Нового Света, равно как и на Южный или Северный полюс.

Однако если при этом и возникло ощущение легкой досады, связанное с тем, что приходилось возвращаться из страны грез, не успев даже в нее попасть, ибо речь шла всего лишь о путешествии на Антильские острова, то тем не менее для предстоящих каникул такое приключение явилось просто находкой, и мистер Ардах не замедлил объяснить участникам все его преимущества.

И в самом деле, разве Антильские острова не их родина?.. Разве они не покинули ее еще детьми ради получения блестящего образования в Европе?.. А разве они смогли побродить по земле этих островов, где успели только родиться, так что едва ли их память сохранила о ней хоть какие-то воспоминания!..

Хотя родители юношей, за исключением семьи одного школьника, покинули архипелаг и не собирались туда возвращаться, там оставались их родственники, друзья, и если принять все это во внимание, то юных ангольцев ожидало великолепное путешествие.

Это станет очевидно, если рассмотреть жизненные обстоятельства каждого из девяти лауреатов, получивших стипендии на путешествие.

Начнем с воспитанников английского происхождения, которых в Антильской школе было большинство:

Роджер Хинсдейл, двадцати лет, с острова Сент-Люсия[269], его семья, составив себе приличное состояние, удалилась от дел и проживала в Лондоне;

Джон Говард, восемнадцати лет, с острова Доминика[270]: его родители, будучи промышленниками, поселились в Манчестере;

Хьюберт Перкинс, семнадцати лет; все члены его семьи: отец, мать и две младшие сестры — никогда не покидали родного острова Антигуа[271], по окончании школы он должен был вернуться домой и начать работать в торговой фирме.

Теперь перейдем к французам, которых в Антильской школе было человек двенадцать:

Луи Клодьон, двадцати лет, с Гваделупы[272], из семьи судовладельцев, обосновавшейся в Нанте несколько лет тому назад;

Тони Рено, семнадцати лет, выходец с острова Мартиника[273], его семья, в которой он был старшим из четверых детей, жила в Париже.

Теперь датчане:

Нильс Гарбо, девятнадцати лет, с Сент-Томаса[274], остался без отца и матери, а его единственный брат, старше его на шесть лет, проживал на Антильских островах;

Аксель Викборн, девятнадцати лет, с острова Санта-Крус[275], семья занималась торговлей лесом в Копенгагене.

Голландцы были представлены Альбертусом Лейвеном, двадцати лет, с Сен-Мартена[276], он был единственным сыном в семье, поселившейся в окрестностях Роттердама.

Что же касается девятнадцатилетнего Магнуса Андерса, шведа по происхождению, родившегося на Сен-Бартельми, то его семья проживала в это время в Гетеборге, но не отказалась от мысли вернуться на Антильские острова, сколотив состояние в Швеции.

Очевидно, что путешествие, позволявшее юным антильцам попасть на несколько недель в страну, где они появились на свет, должно было их порадовать: как знать, представится ли им еще случай увидеть ее. Лишь у Луи Клодьона был дядя, брат его матери, на Гваделупе, у Нильса Гарбо — брат на Сент-Томасе и у Хьюберта Перкинса — вся семья на Антигуа. Но все остальные не сохранили родственных связей ни на одном из Антильских островов, увидеть которые они даже не мечтали.

Самыми старшими из стипендиатов были Роджер Хинсдейл, несколько высокомерный юноша, Луи Клодьон, серьезный, трудолюбивый молодой человек, всеобщий любимец, и Альбертус Лейвен, чья голландская кровь так и не согрелась под солнцем Антильских островов. За ними следовали Нильс Гарбо, чье призвание еще не определилось; Магнус Андерс, обожавший все имевшее хоть какое-то отношение к морю и мечтавший о торговом флоте; Аксель Викборн, чувствовавший влечение к военной службе в датской армии; далее по возрасту шли: Джон Говард, не столь типичный англичанин, как его соотечественник Роджер Хинсдейл, и наконец двое самых младших: Хьюберт Перкинс, которому, как уже было сказано, было уготовано коммерческое поприще, и Тони Рено, чья любовь к гребному спорту должна была, несомненно, послужить подспорьем в будущих плаваниях. Тут, однако, вставал один немаловажный вопрос: будет ли путешествие проходить по всем Антильским островам, Большим и Малым, Наветренным и Подветренным?.. Но детальное изучение всего архипелага потребовало бы гораздо больше времени, чем было отпущено нашим путешественникам. Ведь этот архипелаг Вест-Индии насчитывает не менее трехсот пятидесяти островов и островков, и если затратить на осмотр каждого хотя бы один день, то, чтобы посетить их все, понадобится целый год.

Нет! Идея миссис Кетлин Сеймур была совсем иного рода. Воспитанники Антильской школы должны были провести по нескольку дней каждый на своем родном острове, повидать родственников или друзей, что там еще оставались, словом, еще раз ступить на родную землю.

Поэтому стало очевидно, что из маршрута были исключены Большие Антильские острова: Куба, Гаити, Пуэрто-Рико (поскольку воспитанники-испанцы не участвовали в конкурсе), Ямайка (так как среди победителей не оказалось выходцев из этой британской колонии), Кюрасао[277], голландское владение, — по той же причине. Точно так же исключались из маршрута Малые Антильские острова, находившиеся под управлением Венесуэлы, — Лос-Тестигос[278], Маргарита[279], Тортуга[280], Бланкилья[281], Орчила[282], Авес[283], единственными из Малых Антильских островов, которые должны были посетить стипендиаты, были: Сент-Люсия, Доминика, Антигуа — английские колонии; Гваделупа, Мартиника — французские; Сент-Томас, Санта-Крус — датские; Сен-Бартельми — шведское владение и Сен-Мартен, принадлежавший наполовину Голландии, наполовину Франции.

Девять островов, куда последовательно должны были высадиться девять стипендиатов Антильской школы, входили в группу Наветренных островов.

Однако никого не удивило, что к этим девяти островам был добавлен десятый, где предполагалось сделать самую продолжительную остановку, — Барбадос, из той же группы Наветренных островов, наиболее значительная британская колония в этих краях[284].

Именно там проживала миссис Кетлин Сеймур, и, по крайней мере, из чувства элементарной благодарности те, кто были ей стольким обязаны, сочли священным долгом засвидетельствовать ей свое почтение.

Очевидно, что если эта добрая душа жаждала принять у себя лауреатов Антильской школы, то и они со своей стороны испытывали жгучее желание лично познакомиться с богатой уроженкой Барбадоса и выразить ей свою признательность.

Во всяком случае, сожалеть им об этом не придется, и постскриптум[285] письма, зачитанного мистером Джулианом Ардахом, подтвердил необычайную щедрость миссис Кетлин Сеймур.

Действительно, кроме расходов на путешествие, которые она полностью брала на себя, каждому из стипендиатов при отъезде с Барбадоса будет выдано семьсот фунтов.

Но успеют ли юные путешественники совершить поездку за время каникул? Да, но при условии, что каникулы начнутся на этот раз на месяц раньше обычного, что позволит им пересечь Атлантику в обоих направлениях в благоприятное время года. Естественно, то были вполне приемлемые условия, встреченные всеми с большим энтузиазмом, ибо нечего было опасаться, что родители будут возражать против подобного предложения, совершенно замечательного со всех точек зрения. Семь-восемь недель с учетом возможных задержек — вполне подходящий срок для путешествия, и молодые стипендиаты возвратятся в Европу, полные незабываемых впечатлений о дорогих им островах Нового Света.

Наконец, оставался еще один вопрос, который вполне мог заинтересовать родителей.

Будут ли юноши, старшие из которых не достигли двадцати одного года, предоставлены самим себе?.. Неужели рядом не будет твердой руки взрослого, способной, в случае необходимости, и наказать и утихомирить разбушевавшиеся страсти?.. Не возникнут ли при посещении Антильского архипелага, принадлежащего множеству европейских стран, зависть и даже стычки, если вдруг встанет вопрос, затрагивающий национальные проблемы?.. Не забудут ли юноши, что все они являются учениками Антильской школы, выходцами с Антильских островов, когда рядом не будет бдительного и благожелательного мистера Ардаха, всегда готового вмешаться?..

Именно эти проблемы несколько беспокоили директора Антильской школы, и он задавался вопросом, кто из педагогов мог бы заменить его в столь нелегком деле, раз уж он сам не сможет сопровождать своих учеников.

Но и этот нюанс не ускользнул от миссис Кетлин Сеймур, обладавшей ко всему прочему и чисто практической сметкой. В дальнейшем мы увидим, как она решила эту проблему, поскольку рассудительная дама даже не допускала мысли, что молодые люди будут путешествовать без присмотра.

Оставалось узнать, каким образом молодым людям предстояло пересечь Атлантический океан. Быть может, на борту одного из кораблей, совершавших регулярные рейсы между Англией и Антильскими островами?.. Но успеют ли они купить билеты и заказать каюты для каждого из девяти стипендиатов, да и за чей счет?..

Заметим еще раз, что путешествие не предусматривало никаких расходов со стороны стипендиатов, и те семьсот фунтов, что им предстояло получить на Барбадосе перед отплытием в Европу, должны были остаться в неприкосновенности.

Однако в письме миссис Сеймур имелся пункт, касавшийся и этого предмета:

«Переезд через океан будет оплачен мною. Судно, зафрахтованное до Антильских островов, будет ждать пассажиров в порту Куинстаун, Ирландия. Судно называется «Стремительный», капитан — Пакстон. Отплытие намечено на тридцатое июня. Капитан Пакстон ожидает пассажиров именно в этот день и готов поднять паруса, как только путешественники поднимутся на борт».

Решительно, юные стипендиаты будут путешествовать если не как принцы, то, по крайней мере, как яхтсмены. Еще бы! В их распоряжение поступало судно, которое перевезет их через Атлантический океан и доставит обратно в Европу! Как прекрасно все устроила миссис Кетлин Сеймур! Как великолепно она все предусмотрела, эта меценатка[286] с берегов Альбиона[287]. Нет, что ни говори, если бы миллионеры всегда тратили свои миллионы на такие чудесные дела, то стоило бы им пожелать увеличения их состояний!

Но случилось так, что если в маленьком мирке Ангильской школы лауреатам начали завидовать elite до того, как все узнали об обширных планах щедрой благодетельницы, то теперь, когда стало известно о совершенно роскошных условиях предстоящего путешествия, зависть достигла чудовищных размеров.

Сами же виновники торжества были в совершенном восторге. Реальность превзошла все ожидания! Подумать только, пересечь Атлантику и посетить острова Антильского архипелага на борту своего судна!

— Ну, когда же мы отправляемся?.. — спрашивали они.

— Завтра...

— Да нет, уже сегодня...

— Ну что вы, у нас же еще впереди шесть дней... — возражали наиболее рассудительные.

— Ах, ну почему мы все еще не на борту «Стремительного»!.. — повторял Магнус Андерс.

— Скорее бы уже оказаться на судне! — восклицал Тони Рено.

Мысль о необходимости кое-каких приготовлений и сборов для столь дальнего путешествия просто не приходила юношам в их горячие головы.

Прежде всего следовало получить согласие родителей, поскольку как-никак речь шла о том, чтобы послать молодых людей если не на край света, то тем не менее в Новый Свет! Взять на себя эту миссию должен был мистер Джулиан Ардах. К тому же, поскольку все путешествие было рассчитано на два с половиной месяца, следовало позаботиться о специальной экипировке: сапогах, зюйдвестках[288], клетчатых плащах, — словом, о полном облачении моряка.

Затем директору предстояло назвать доверенное лицо, на которое можно было бы возложить ответственность за юношей. Конечно, они были уже достаточно взрослыми и вполне рассудительными, чтобы обойтись без няньки. Тем не менее следовало бы дать им в спутники наставника, который пользовался бы у ни авторитетом. Таковым было и намерение предусмотрительной миссис Кетлин Сеймур, выраженное в ее письме, а с ее желаниями следовало считаться.

Излишне говорить, что семьи легко согласились на предложение, сделанное им мистером Ардахом. У некоторых юношей на Антильских островах были родственники, которых они не видели уже несколько лет: у Хьюберта Перкинса — на Антигуа, у Луи Клодьона — на Гваделупе, у Нильса Гарбо — на Сент-Томасе. Следовательно, представлялся совершенно исключительный случай повидаться, и притом при самых благоприятных условиях.

Кроме того, родственники учащихся еще раньше знали о предстоящем конкурсе, так как директор Антильской школы держал их в курсе событий, и им было известно и о том, что на нем должны определиться обладатели стипендий для совершения данного путешествия. Поэтому мистер Ардах не сомневался, что, когда родители выяснят, что лауреатам предстоит посетить Вест-Индию, это будет отвечать их самым горячим желаниям.

Между тем мистер Ардах продолжал размышлять о кандидатуре наставника для юных путешественников, чьи советы помогли бы поддержать добрый мир и согласие среди подающих большие надежды юных Телемахов[289]. Мысль о достойном менторе[290] не переставала его беспокоить. Быть может, обратиться к одному из учителей Антильской школы, который отвечал бы всем необходимым требованиям?.. Да, но ведь учебный год не закончился. А прерывать учебный процесс перед каникулами, когда весь преподавательский состав должен быть налицо, просто невозможно.

По той же причине мистер Ардах полагал, что и сам не может сопровождать своих воспитанников — ему было совершенно необходимо присутствовать при распределении наград в день 7 августа.

Но разве кроме него самого и других штатных преподавателей под рукой не было нужного человека, серьезного и рассудительного, с полной ответственностью относящегося к своим обязанностям, заслуживающего доверия, пользующегося всеобщей любовью? Человека, которого юные путешественники охотно признали бы в качестве наставника? Да, такой человек был, и оставалось лишь узнать, согласится ли упомянутый кандидат принять на себя данные обязанности и совершить столь дальнее морское путешествие?..

. Двадцать четвертого июня, за пять дней до отплытия «Стремительного», утром, мистер Ардах передал мистеру Паттерсону просьбу явиться к нему для весьма важного разговора.

Когда его позвали в кабинет мистера Ардаха, мистер Паттерсон, эконом Антильской школы, был, по своему обыкновению, занят тем, что разбирал вчерашние счета.

Тотчас же мистер Паттерсон передвинул очки на лоб и объявил слуге, появившемуся в дверях:

— Сейчас же, не теряя ни минуты, я отправлюсь к господину директору.

И, опустив очки, мистер Паттерсон взялся за перо, дабы закончить хвостик девятки, которую он как раз выписывал внизу колонки расходов своего гроссбуха. Затем с помощью своей линейки из черного дерева он подвел черту под колонкой цифр, ибо закончил их складывать. После чего, слегка стряхнув перо над чернильницей, он осторожно погрузил его в стаканчик с мелкой дробью, дабы почистить, с величайшей заботой вытер его, положил рядом с линейкой на конторку, подкачал чернил в чернильницу до известного ему одному уровня, положил промокательную бумагу на страницу расходов, позаботившись при этом, чтобы, не дай Бог, не размазать хвостик девятки, закрыл гроссбух, положил его в специальный ящик в конторке, стряхнул в пенал ножичек для подчистки ошибок, карандаш и резинку, подул на свой бювар[291], дабы сдуть с него невидимые пылинки, встал, отодвинув обитое кожей кресло, снял люстриновые[292] нарукавники и повесил их на крючок возле камина, обмахнул щеткой редингот[293], жилет и панталоны, взял шляпу, пригладил на ней ворс рукавом и надел на голову, затем натянул черные кожаные перчатки, как если бы собирался нанести визит высокому университетскому начальству, бросил последний взгляд в зеркало, убедился, что все в его туалете безупречно, взял ножницы и подрезал какой-то волосок в бакенбардах, переросший строго установленную длину, проверил наличие в кармане носового платка и бумажника, открыл дверь кабинета, переступил порог и тщательно запер дверь за собой одним из семнадцати ключей, что позванивали у него на поясе, спустился по лестнице, выходившей на большой двор, пересек его наискосок медленным, размеренным шагом, направляясь к жилому корпусу, где находился кабинет мистера Ардаха, остановился перед дверью, нажал кнопку электрического звонка, чья пронзительная трель тут же раздалась за стеной, и стал ждать.

И только сейчас мистер Паттерсон, почесывая лоб кончиком указательного пальца, спросил себя: «О чем, собственно, господин директор собирается со мною беседовать?».

Действительно, приглашение в кабинет мистера Ардаха в столь ранний час должно было бы показаться мистеру Паттерсону необычным, и в его голове возникли различные предположения.

Посудите сами, часы мистера Паттерсона показывали еще только девять сорок семь, а на показания этого инструмента можно было положиться, поскольку он был столь точен, что показывал время секунда в секунду, а размеренность его хода была под стать образу жизни его владельца. К тому же еще никогда, да-да, никогда мистер Паттерсон не переступал порог кабинета мистера Ардаха раньше одиннадцати сорока трех, когда являлся к нему с ежедневным отчетом о состоянии хозяйственных дел школы, и не было случая, чтобы он пришел между сорок второй и сорок третьей минутой.

В связи с этим мистер Паттерсон должен был предположить (и он действительно допускал), что произошло нечто из ряда вон выходящее, поскольку директор потребовал его к себе еще до того, как он подвел итоги вчерашним доходам и расходам. Он, вне всякого сомнения, подведет баланс по возвращении, и можно было быть уверенным, что никакая ошибка не вкрадется в его подсчеты из-за столь странного нарушения обычного распорядка.

Шнур, ведущий в каморку привратника, натянулся и открыл дверь. Мистер Паттерсон сделал еще несколько шагов — ровно пять, как обычно, — в коридор и осторожно постучал во вторую дверь с табличкой «Кабинет директора».

— Войдите, — услышал он тотчас же.

Мистер Паттерсон снял шляпу, смахнул невидимые пылинки с башмаков, поправил перчатки и вошел в кабинет. Шторы на обоих окнах кабинета, выходивших на просторный школьный двор, были приспущены. Мистер Ардах, вперив взгляд в лежавшие перед ним бумаги, сидел за письменным столом, усеянным множеством электрических кнопок. Подняв голову, он дружески кивнул мистеру Паттерсону.

— Вы меня звали, господин директор?.. — спросил мистер Паттерсон.

— Да, господин эконом, — сказал мистер Ардах, — чтобы переговорить с вами о деле, имеющем к вам непосредственное отношение. — Затем, указывая на стул около письменного стола, продолжал: — Присядьте, пожалуйста.

Мистер Паттерсон сел, заботливо приподняв полы своего длинного редингота, одна его рука покоилась на колене, а другой он прижимал к груди шляпу.

Мистер Ардах продолжил.

— Вам известны, господин эконом, — сказал он, — результаты конкурса, проведенного между нашими воспитанниками на предмет получения стипендий на путешествие...

— Да, я о них знаю, — ответил мистер Паттерсон, — и считаю, что эта благородная инициатива одной из наших соотечественниц в колониях послужит к чести Антильской школы.

Мистер Паттерсон говорил не спеша, с чувством модулируя каждый слог в тщательно подобранных словах, что придавало его речи некоторую претенциозность.

— Вы знаете также, — продолжил мистер Ардах, — как предполагается употребить эти стипендии.

— Это не укрылось от моего внимания, господин директор, — отвечал мистер Паттерсон, склонив голову и, казалось, приветствуя шляпой какое-то неведомое лицо там, за океанами. — Миссис Кетлин Сеймур — достойнейшая дама, чьи деяния оставят неизгладимый след в памяти потомков. Мне представляется, что трудно лучше распорядиться богатствами, доставшимися ей по наследству или в результате упорного труда, чем отдав их на пользу юношества, столь жадного до путешествий...

— Таково и мое мнение, господин эконом. Однако продолжим. Вы знаете также, при каких условиях должно проходить путешествие на Антильские острова?..

— Я информирован об этом, господин директор. Наших юных путешественников будет ожидать судно, и я надеюсь, что им не придется молить Нептуна произнести свое знаменитое «Quos!»[294] разгневанным волнам Атлантики.

— Я также надеюсь на это, господин Паттерсон, поскольку путешествие туда и обратно будет проходить в самое спокойное время года.

— Действительно, — не преминул заметить эконом, — июль и август — любимые месяцы отдыха капризницы Тефиды, супруги Океана...[295].

— Кроме того, — добавил мистер Ардах, — плавание может оказаться привлекательным не только для моих лауреатов, но и для лица, которое будет сопровождать их во время путешествия...

— Лица, — мгновенно подхватил мистер Паттерсон, — у которого, кроме всего прочего, будет приятная обязанность передать миссис Кетлин Сеймур выражение глубочайшего почтения и признательности от имени воспитанников Антильской школы.

— К сожалению, — продолжал директор, — этим лицом не могу быть я. В конце учебного года накануне экзаменов, которыми я должен руководить, мое присутствие просто обязательно...

— Несомненно, господин директор, — подтвердил эконом, — но тому, кто займет ваше место, жаловаться не придется.

— Разумеется, но я несколько затрудняюсь в выборе кандидата. Ведь нам нужен человек, пользующийся абсолютным доверием, на которого я мог бы вполне положиться и чья кандидатура будет безоговорочно одобрена семьями наших юных лауреатов... Так вот, среди персонала нашего учебного заведения я нашел такого человека...

— С чем вас и поздравляю, господин директор. Это, несомненно, один из преподавателей естественных наук или словесности...

— Нет, поскольку не может быть и речи, чтобы прерывать занятия перед каникулами. Но я подумал, что подобный перерыв в финансовой деятельности нашей школы не принесет большого ущерба. Поэтому, господин эконом, в качестве сопровождающего наших мальчиков на Антильские острова я выбрал вас...

Мистер Паттерсон не смог скрыть изумления. Привстав с места, он снял с носа очки.

— Меня, господин директор? — спросил он ошарашенно.

— Именно вас, господин Паттерсон. И я уверен, что финансовая отчетность этого путешествия будет вестись так же аккуратно, как и бухгалтерские книги нашей школы.

Мистер Паттерсон кончиком носового платка протер стекла очков, слегка запотевшие от влаги, выступившей у него на глазах.

— Должен добавить, — сказал мистер Ардах, — что благодаря щедрости миссис Кетлин Сеймур премия в семьсот фунтов будет выплачена и тому наставнику, на которого будут возложены столь важные обязанности... Поэтому прошу вас, мистер Паттерсон, быть готовым к отъезду через пять дней. 

 Глава III. МИСТЕР И МИССИС ПАТТЕРСОН.

Если мистер Паттерсон и занимал место эконома в Антильской школе, то только потому, что оставил педагогическую карьеру ради административной. Убежденный латинист, он неизменно сожалел, что в Англии язык Вергилия[296] и Цицерона[297] не получил того признания, коим он пользовался во Франции, где в университетских кругах ему по-прежнему оказывали должное почтение. Французская нация действительно может защитить свое право на романское происхождение, на что совершенно не претендуют сыны Альбиона, и, вероятно, в этой стране латынь сможет оказать сопротивление вторжению современного обучения.

Но хотя мистер Паттерсон больше и не преподавал, тем не менее в глубине души он хранил верность культу древних римлян. Буквально нашпигованный цитатами из Овидия[298], Вергилия и Горация[299], он посвятил всего себя финансовому хозяйству Антильской школы. Точность и даже скрупулезность, присущие характеру Паттерсона, делали его идеальным экономом, для которого нет тайн в головоломках дебета и кредита и от которого не укроется ни одна мелочь бухгалтерского отчета. Некогда первый на экзаменах по древним языкам, он мог бы сегодня стать таковым и на конкурсе по ведению счетных книг или составлению школьного бюджета.

Весьма вероятно было и то, что мистер Гораций Паттерсон займет место мистера Ардаха, когда тот удалится от дел, составив себе состояние, ибо заведение процветало и, находясь в руках достойных преемников, способных приумножить успех, никак не могло прийти в упадок.

Мистеру Горацию Паттерсону совсем недавно исполнилось сорок. Будучи человеком скорее ученого, нежели спортивного склада, он отличался отменным здоровьем, которое никогда не подвергал испытаниям никакими излишествами: у него был превосходный желудок, здоровое сердце и великолепные легкие. Неизменно скромный, сдержанный, уравновешенный, ни в чем не скомпрометировавший себя ни словом, ни делом, отличавшийся как практической сметкой, так и склонностью к теоретическим рассуждениям, чрезвычайно ровный, никого и никогда не обидевший, снисходительный к человеческим слабостям, короче говоря, мистер Паттерсон вполне заслуживал характеристики, которая не могла ему не понравиться — «sui generis» — «весьма своеобразный».

Чуть выше среднего роста, узкоплечий, мистер Паттерсон не отличался изяществом движений, и походка у него была какая-то угловатая. Говорил он несколько напыщенно, сопровождая свою речь жеманными жестами. Серьезный по натуре, он не чуждался улыбки, когда находил, что это прилично случаю. У него были бледно-синие, почти выцветшие, близорукие глаза, поэтому на его довольно большом носу всегда красовались очки с сильными стеклами. Он несколько стеснялся своих непомерно длинных ног и поэтому при ходьбе как-то странно сдвигал каблуки, а усаживался на стул столь неловко, что всегда становилось страшно, как бы он не свалился на пол. Когда же эконом с превеликим трудом укладывался в постель, то только он один и знал, как ему это удавалось.

Кроме мистера Паттерсона была еще и миссис Паттерсон, тридцатисемилетняя особа, весьма неглупая и без всяких претензий на кокетство. Муж отнюдь не казался ей смешным, а он в свою очередь умел ценить ее помощь в ведении бухгалтерских книг. Однако тот факт, что эконом Антильской школы был человеком цифр, еще не говорило о том, что он не обращал внимания на свой внешний вид и пренебрегал туалетом. И тот, кто бы так решил, впал бы в глубочайшую ошибку. Нет и нет! Узел белого галстука достойного ментора был всегда безукоризненным, ботинки с лакированными носками блестели так, что в них можно было смотреться, рубашка — сильно накрахмалена (да и он сам был точно накрахмаленный!), брюки — безупречного черного цвета, жилет, как у пастора, — застегнут на все пуговицы, так же как и длинный, до колен, редингот.

Паттерсоны занимали в школьном здании квартиру из шести комнат. С одной стороны окна выходили во двор, с другой — в сад с тенистыми вековыми деревьями и красивыми лужайками.

Итак, после визита к директору мистер Паттерсон возвращался домой. Шел он не спеша, желая как следует обдумать неожиданное предложение. Имея обыкновение трезво смотреть на вещи, видеть их под надлежащим углом зрения и взвешивать в любом деле все «за» и «против», как он делал, подводя ежедневный баланс, мистер Паттерсон быстро все взвесил и принял решение. Было ясно одно: пускаться в плавание вот так, сломя голову, просто безрассудно.

Поэтому, прежде чем вернуться домой, мистер Паттерсон совершил прогулку по пустынному в этот час двору; он шел прямой как столб или громоотвод, то заложив руки за спину, то скрестив их на груди, и при этом казалось, что его мысль витает где-то далеко за пределами стен, окружавших Антильскую школу.

Но, прежде чем отправиться переговорить с миссис Паттерсон, эконом не смог воспротивиться желанию вернуться к себе в кабинет и закончить прерванный отчет. Вот тогда, когда будет закончена последняя проверка и он сможет отрешиться от повседневных забот, ему будет легче обсудить все возможные преимущества и недостатки, связанные с предложением директора.

На все это Паттерсону понадобилось немного времени, и он поднялся из своей конторы, находившейся на первом этаже, на следующий этаж как раз в тот момент, когда ученики выходили из классов.

Как обычно, тут и там юноши собирались в группы; в одной из них были и девять лауреатов, которым уже казалось, что они находятся на борту «Стремительного», в нескольких милях от берегов Ирландии, в открытом море! Нетрудно было догадаться, о чем они так оживленно разговаривали.

И если о том, что стипендиаты едут на Антильские острова, уже было известно, то вопрос о сопровождающем во время путешествия оставался открытым. Разумеется, они и не надеялись, что их пустят одних... Но назначила ли кого-нибудь для этой цели сама миссис Кетлин Сеймур или предоставила право выбора мистеру Ардаху?.. Вряд ли сам директор сможет отлучиться из школы до начала каникул... Но, в таком случае, на кого же пал выбор? Кому поручат их опекать?..

Некоторым, правда, приходила в голову мысль и о мистере Паттерсоне. Неизвестно, конечно, согласится ли эконом, прирожденный домосед, никогда не покидавший домашнего очага, изменить своей привычке и расстаться на несколько недель с миссис Паттерсон?.. И вообще, согласится ли он взвалить на себя столь большую ответственность?.. Весьма маловероятно...

Конечно, если уж мистер Паттерсон был весьма удивлен предложением директора, легко было понять, как должна поразиться миссис Паттерсон, когда муж ей обо всем расскажет. Никому и в голову не могло прийти, что можно разлучить два этих неразделимых существа, — можно даже сказать, два элемента, вступивших в химическую реакцию, — даже на несколько недель. Однако не могло быть и речи об участии в поездке миссис Паттерсон.

Вот над этими проблемами и ломал себе голову мистер Паттерсон по дороге домой. Следует, однако, заметить, что, когда он переступил порог гостиной, где его ждала миссис Паттерсон, решение, причем бесповоротное, уже было принято.

Зная, что директор вызывал ее мужа к себе, миссис Паттерсон тут же поинтересовалась:

— Так в чем дело, мистер Паттерсон?

— Есть новости, много новостей, госпожа Паттерсон.

— Вероятно, сам мистер Ардах решил сопровождать наших мальчиков на Антильские острова?

— Ни в коем случае, он не может оставить школу до начала каникул.

— Значит, он уже сделал выбор?..

— Да.

— И на кого же он пал?..

— На меня.

— На вас... Гораций?..

— Именно так.

Миссис Паттерсон довольно быстро справилась с охватившим ее волнением. Эта умная женщина, умевшая подавлять свои эмоции и не тратившая лишних слов на бесполезные сетования, была под стать мистеру Паттерсону.

Обменявшись с супругой этими фразами, мистер Паттерсон подошел к окну и четырьмя пальцами левой руки забарабанил по стеклу.

Вскоре к нему присоединилась и миссис Паттерсон.

— Вы согласились?.. — спросила она.

— Согласился.

— По-моему, вы поступили правильно.

— Я тоже так думаю, миссис Паттерсон. Не мог же я отказаться, когда директор оказал мне такое доверие!

— Ни в коем случае, мистер Паттерсон. Мне только жаль...

— Чего?

— Что вам предстоит совершить не сухопутное, а морское путешествие, ведь вам придется пересечь океан...

— Придется, миссис Паттерсон. Перспектива провести в море две-три недели меня не пугает... Нам предоставлено прекрасное судно... В это время года, с июля по сентябрь, море спокойно и плавание должно пройти без осложнений. Кроме того, руководителю или наставнику юных путешественников назначена премия...

— Премия?.. — повторила миссис Паттерсон, не страдавшая безразличием к проблемам меркантильного свойства.

— Да, — ответил мистер Паттерсон, — такая же, как и каждому победителю конкурса.

— Семьсот фунтов?

— Именно семьсот.

— Сумма значительная. И она стоит того, чтобы потрудиться...

Мистер Паттерсон был того же мнения.

— А на какой день назначен отъезд?.. — поинтересовалась миссис Паттерсон, уже совершенно убежденная в правильности принятого ее супругом решения.

— На тридцатое июня, и уже через пять дней мы должны быть в Корке, где нас ожидает «Стремительный»... Времени у нас в обрез, сборы следует начать сегодня же...

— Я обо всем позабочусь, Гораций, — ответила миссис Паттерсон.

— Вы ничего не забудете?..

— Не беспокойтесь!

— Мне понадобятся костюмы полегче, ведь нам предстоит путешествовать в жарких странах, буквально сгорающих под лучами тропического солнца...

— Все будет готово...

— Но обязательно черного цвета, поскольку легкомысленный наряд туристов не отвечает ни моему положению, ни характеру...

— Положитесь на меня, мистер Паттерсон, а уж я не забуду даже рецепт микстуры Вергала от морской болезни, равно как и ингредиенты, в нее входящие...

— Вот еще, морская болезнь! Подумаешь! — презрительно фыркнул мистер Паттерсон.

— Осторожность не помешает, — заметила миссис Паттерсон. — Да и путешествие продлится всего два с половиной месяца...

— Два с половиной месяца — это как-никак десять — одиннадцать недель, миссис Паттерсон.... А за это время мало ли что может произойти!.. Недаром ведь изрек один мудрец: уехать-то легко, а вот вернуться...

— Главнее все-таки вернуться, — сделала справедливое замечание миссис Паттерсон. — Не пугайте меня, Гораций... Я примирюсь, без ненужных упреков, с двухмесячной с лишним разлукой с вами, с мыслью о морском путешествии. Я знаю, какие опасности сопряжены с этим, но надеюсь, вам удастся избежать их благодаря вашей обычной осторожности... Но не следует огорчать меня мыслью, что путешествие может затянуться...

— Замечания, которые я почел своим долгом сделать, — отвечал мистер Паттерсон, жестом защищаясь от упреков в том, что он вышел за рамки дозволенного, — вовсе не были рассчитаны на то, чтобы посеять тревогу в вашей душе... Я лишь хотел предупредить вас, чтобы вы не беспокоились в случае небольшой задержки и не подумали, что случилось какое-то несчастье...

— Пусть так, мистер Паттерсон, однако, поскольку речь идет о двух с половиной месяцах, я хотела бы надеяться, что ваше отсутствие не продлится дольше...

— Я и сам на это надеюсь, — ответил мистер Паттерсон. — В сущности, о чем идет речь? О небольшой экскурсии по очаровательным местам, о прогулке по островам Вест-Индии... И что за беда, если мы вернемся в Европу на пару недель позже...

— Нет-нет, Гораций! — упрямо твердила, не сдаваясь, его благоверная.

На этот раз почему-то заупрямился и мистер Паттерсон, что было ему совсем несвойственно. Уж не хотел ли он раздуть страхи миссис Паттерсон?..

Как бы то ни было, но он упрямо продолжал твердить об опасностях, связанных с любым путешествием и особенно с плаванием по морям. Когда же миссис Паттерсон отказалась в них поверить, несмотря на вычурность фраз, сопровождаемых красноречивыми жестами, он заявил:

— Я не требую, чтобы вы в них поверили, а лишь только предусмотрели; и, следовательно, предвидя их, я должен принять необходимые меры...

— Какие же, Гораций?..

— Прежде всего, миссис Паттерсон, следует подумать о моем завещании...

— Вашем завещании?..

— Да... и с соблюдением всех формальностей...

— Но вы просто убиваете меня!.. — вскричала миссис Паттерсон, которой путешествие начало представляться во все более ужасном свете.

— Нет, миссис Паттерсон, и еще раз нет. Просто осторожность и благоразумие требуют этого. Я принадлежу к числу людей, которые считают необходимым, даже садясь в поезд, не говоря уже о путешествии по безбрежным океанским просторам, сделать необходимые на случай смерти распоряжения.

Уж таков был этот человек, да и ограничится ли он одним лишь завещанием? А впрочем, что тут еще придумаешь?.. Как бы то ни было, но на сей раз миссис Паттерсон не на шутку разволновалась. В ее воображении уже рисовались картины составления мужем духовного завещания, страшных опасностей, подстерегающих его во время плавания, столкновений, кораблекрушений и, наконец, ужасной смерти на каком-нибудь острове, кишащем людоедами...

Тут только мистер Паттерсон заметил, что, пожалуй, хватил через край, и стал подыскивать успокоительные фразы, дабы приободрить дражайшую половину. Наконец эконому удалось убедить супругу, что излишняя осторожность не может иметь отрицательных последствий и что принять меры предосторожности еще не означает распроститься со всеми радостями жизни, что это наконец не «aetemum vale»[300], как сказал Овидий устами Орфея[301], вторично потерявшего свою дорогую Эвридику.

Нет и нет! Миссис Паттерсон не потеряет мистера Паттерсона даже в первый раз! Тем не менее этот человек, делавший все с особым тщанием, считал своим долгом привести дела в идеальный порядок. Завещание он всенепременно напишет. Сейчас же, не медля, он отправится к нотариусу, дабы документ был составлен согласно букве закона и в момент вскрытия не дал бы повода к малейшему сомнению.

После всего вышесказанного легко представить, что мистер Паттерсон принял все меры на тот случай, если по воле злого рока «Стремительный» вдруг навсегда безвестно канет в морской пучине вместе со всем экипажем и пассажирами.

Все же сам мистер Паттерсон так не думал, поскольку тут же добавил:

— Кстати, следовало бы сделать еще кое-что...

— Что же еще, Гораций?.. — спросила миссис Паттерсон.

На сей раз, однако, ее супруг не пожелал выразиться яснее.

— Да так, ничего... ничего... там увидим!.. — пробормотал эконом.

И уж если он ограничился этим, то, по-видимому, поступил так, дабы не напугать еще больше миссис Паттерсон, а также потому, что не надеялся убедить ее, даже подыскав приличествующее случаю латинское изречение, недостатка в коих он никогда не испытывал.

Наконец, желая завершить не слишком приятный разговор, он заявил:

— А теперь займемся моим чемоданом и шляпной картонкой!

Правда, отъезд намечен через пять дней, но что сделано, то сделано, и к этому можно уже не возвращаться.

Короче говоря, начиная с этого момента, у мистера Паттерсона, как и у остальных девяти юношей, с которыми он пускался в путь, только и разговоров было, что о сборах в дорогу.

Из пяти дней, оставшихся до отплытия «Стремительного» 30 июня, сутки должны уйти на то, чтобы добраться до Корка.

Действительно, сначала по железной дороге надо было доехать до Бристоля, а затем уже сесть на пароход, совершавший регулярные рейсы между Англией и Ирландией. На нем путешественники собирались спуститься до устья Северна, пройти Бристольским заливом и проливом Святого Георга и высадиться в Куинстауне, при входе в залив Корк, на юго-западном побережье Изумрудного Эрина[302]. Переезд из Англии в Ирландию займет один день, и мистер Паттерсон надеялся, что за это время он прекрасно освоится с морем.

Между тем родители учащихся уже успели, кто телеграммой, кто по почте, известить директора о своем согласии. Родители Роджера Хинсдейла жили в Лондоне, так что юноша лично сообщил им о предложении миссис Кетлин Сеймур и в тот же день известил мистера Ардаха об их согласии.

Остальные ответы прибыли один за другим из Манчестера, Парижа, Нанта, Копенгагена, Роттердама, Гетеборга, а родители Хьюберта Перкинса прислали телеграмму с острова Антигуа.

Родители всех учеников охотно принимали предложение и благодарили миссис Кетлин Сеймур с острова Барбадос.

Пока миссис Паттерсон собирала мужа в дорогу, сам он приводил в порядок свою отчетность по Антильской школе. Можно не сомневаться, что он не оставил ни одного неоплаченного счета, ни одного неоформленного документа и готовился передать все дела лицу, которое должно было его заменить на время отсутствия, начиная с 28 июня сего года.

Не пренебрегал достойный эконом и личными делами, в частности тем важным делом, о котором он лишь намекнул миссис Паттерсон в прошлом разговоре и о котором, по-видимому, уже успел переговорить более подробно.

Однако заинтересованные в этом деле лица хранили по данному поводу полное молчание. Узнаем ли мы когда-нибудь, о чем же, собственно, шла речь?.. Да, но, к сожалению, только в том случае, если мистер Паттерсон не вернется из Нового Света.

Достоверно же было известно только то, что супруги нанесли несколько визитов стряпчему, а затем побывали и у некоторых официальных лиц. Служащие Антильской школы заметили также, что всякий раз, когда супруги вместе возвращались после очередного визита, мистер Паттерсон имел вид более серьезный и сосредоточенный, чем обычно, а у его достойной половины то были такие красные глаза, как будто она пролила потоки слез, то такой решительный вид, какой бывает у человека, доведшего до счастливого конца чрезвычайно важное дело.

Впрочем, несмотря на различные формы выражения этих переживаний, все приписывали и то и другое скорой разлуке, что было вполне объяснимо.

Но вот наступило 28 июня. Отъезд был назначен на вечер. В девять часов ментор и его юные спутники должны были сесть в поезд и отправиться в Бристоль.

Утром того же дня мистер Джулиан Ардах в последний раз беседовал с мистером Паттерсоном. Еще раз попросив эконома тщательно вести денежную отчетность (напоминание, впрочем, совершенно бесполезное), он вновь дал ему понять и прочувствовать важность возложенной на него миссии и выразил полную уверенность в том, что мистер Паттерсон сумеет поддержать мир и спокойствие среди воспитанников Антильской школы.

В восемь тридцать вечера все собрались на школьном дворе. Роджер Хинсдейл, Джон Говард, Хьюберт Перкинс, Луи Клодьон, Тони Рено, Нильс Гарбо, Аксель Викборн, Альбертус Лейвен и Магнус Андерс пожали руки директору, преподавателям и товарищам, которые не без зависти, впрочем вполне естественной, наблюдали за их отъездом. Мистер Паттерсон простился с миссис Паттерсон, чья фотография лежала у него в кармане.

При этом он выразил свои чувства подобающими фразами, с сознанием человека практичного, принявшего все меры против возможных случайностей.

Затем, обратившись к школьникам, садившимся в экипаж, который должен был их доставить на вокзал, он продекламировал, чеканя каждый слог, следующий стих Горация:

— Cras ingens iterabimus aequor[303].

Итак, стипендиаты отправились в путь. Через несколько часов поезд доставит их в Бристоль. А на следующее утро они пересекут пролив Святого Георга, который мистер Гораций Паттерсон высокопарно назвал «необъятной гладью». Ну что ж, счастливого пути, лауреаты Антильской школы.

 Глава IV. ТАВЕРНА «ГОЛУБАЯ ЛИСИЦА».

Корк, когда-то Ков, а по-гэльски Коррок, что означает «болотистая местность». Сначала была деревня, затем — поселок, и постепенно Корк превратился в столицу провинции Манстер и третий по величине город Ирландии.

Промышленный город средней руки, Корк обязан своим развитием порту Куинстауну (бывшему Кову)[304], где повсюду видны строительные площадки, склады, заводы. Порт служит для заправки и ремонта судов, в основном парусных, для которых река Ли слишком мелководна.

Прибыв в Корк довольно поздно, наставник и его подопечные совершенно не имели времени ни для осмотра города, ни для экскурсии по этому прелестному острову, соединенному двумя мостиками с берегами Ли и славившемуся замечательными садиками, разбросанными по соседним островам, ни для знакомства с его пригородами. Весь муниципальный округ насчитывал не менее восьмидесяти девяти тысяч жителей, из них семьдесят девять тысяч жили в Корке и десять тысяч — в Куинстауне.

Но подобные экскурсии, способные стать приятным времяпрепровождением, совершенно не интересовали троицу, сидевшую за столом вечером 29 июня в темном углу таверны «Голубая лисица». Наполовину скрытые мрачной тенью сводов, они о чем-то беседовали, не забывая при этом опорожнять и наполнять стоявшие перед ними стаканы. По одному лишь отчаянному виду и беспокойному поведению внимательный наблюдатель сразу бы признал в этой компании отъявленных мерзавцев, головорезов, которых, вполне вероятно, разыскивала полиция. А какие у них были носы! Какие подозрительные взгляды они бросали на каждого входившего в довольно подозрительное заведение, в эту Богом и людьми забытую трущобу под названием «Голубая лисица»!

Впрочем, чего-чего, а таверн в портовом квартале хватало, так что, если бы эта троица захотела найти надежное убежище, выбор у нее был богатый.

Если Корк выглядит достаточно респектабельно, то ничего подобного не скажешь про Куинстаун, где всегда шатается масса проезжего люда, но на то он и один из самых крупных ирландских портов. А если вспомнить, что в этот порт ежегодно заходит четыре с половиной тысячи судов общим водоизмещением в один миллион двести тысяч тонн, то легко представить себе, сколько народу выплескивается на его улицы каждый день. Отсюда и бесчисленные таверны, и постоялые дворы, кишмя кишащие самым непотребным людом, равнодушным к покою, чистоте и комфорту. Здесь бродят матросы всех национальностей, часто затевая буйные драки, требующие вмешательства полиции.

Если бы в тот день полицейские заглянули в самое дальнее помещение «Голубой лисицы», то без труда обнаружили бы там шайку бандитов, сбежавших из куинстаунской тюрьмы, которых они разыскивали уже несколько часов.

Вот при каких обстоятельствах это произошло.

Восемь дней назад военный корабль британского флота доставил в Куинстаун экипаж английского трехмачтового судна «Галифакс», недавно взятый в плен в Тихом океане. В течение полугода это судно пиратствовало в западной части океана между Соломоновыми островами, архипелагом Новые Гебриды и островом Новая Британия. Захват «Галифакса» должен был положить конец разбою и грабежам, жертвами которых становились английские суда.

За преступления, в коих разбойников обвиняло правосудие, — преступления, доказанные фактами и свидетельскими показаниями, — им должен был быть вынесен смертный приговор, и виселица ждала, по крайней мере, главарей: капитана и боцмана «Галифакса».

Шайка насчитывала десять человек, взятых на борту судна. Еще семь матросов из состава экипажа успели сбежать на шлюпках на острова, где их поимка была весьма затруднительна. Тем не менее наиболее опасные разбойники оказались в руках правосудия и в ожидании приговора были помещены в морскую тюрьму Куинстауна.

Вообразить себе невероятную дерзость и наглость капитана Гарри Маркела и его правой руки, боцмана Джона Карпентера, представители закона просто не могли. Благодаря этому, а также н благоприятному стечению ряда обстоятельств, пиратам удалось бежать из тюрьмы как раз накануне того дня, когда их можно было увидеть в таверне «Голубая лисица», одном из самых злачных портовых заведений. Сразу же после побега все полицейские силы были приведены в боевую готовность, ибо преступники, способные на все, не могли еще улизнуть из Корка или Куинстауна, поэтому поиски велись во всех кварталах обоих городов.

Из предосторожности полицейские агенты патрулировали и несколько миль побережья залива Корк. Одновременно во всех злачных местах портовых кварталов начались повальные обыски.

Однако там встречались такие укромные уголки, что отыскать в них бандитов было довольно трудно. Стоило содержателям притонов почуять денежки, как они могли спрятать кого угодно, совершенно не заботясь о том, что это за люди и откуда они явились.

Следует, однако, заметить, что моряки с «Галифакса» были уроженцами разных английских и шотландских портов, и никто из них в Ирландии никогда не жил. Никто ни в Корке, ни в Куинстауне не знал их в лицо, что делало их поимку маловероятной. Правда, поскольку у полиции имелись приметы пиратов, они весьма опасались преследования и, естественно, пытались максимально сократить столь опасное пребывание в городе, а посему мечтали воспользоваться первым же удобным случаем, чтобы бежать, морем или сушей, безразлично.

Возможно, подобный случай скоро и представится, причем при весьма благоприятных обстоятельствах. Но давайте-ка послушаем разговор нашей троицы, сидевшей в самом темном углу «Голубой лисицы», где она могла беседовать, не боясь чужого уха.

Гарри Маркел был, безусловно, достойным главарем шайки, что не колеблясь признала его верховенство, когда он превратил трехмачтовый бриг «Галифакс», командовать которым ему доверила одна ливерпульская компания, в пиратское судно,* бороздившее под черным флагом отдаленные моря Тихого океана.

Лет сорока пяти, среднего роста, крепкого телосложения, отличного здоровья, с физиономией висельника, Гарри Маркел не останавливался ни перед какой жестокостью. Значительно более образованный, хотя и вышел из простых матросов, этот весьма неглупый человек постепенно дослужился до капитана торгового судна. В совершенстве владея своим ремеслом, он мог бы сделать блестящую карьеру, если бы ужасные страсти, неуемная жажда денег и стремление главенствовать над всеми не толкнули его на путь преступлений. К тому же, умело скрывая свои пороки под личиной старого морского волка и пользуясь благоволившей к нему судьбой, он никогда не вызывал и тени сомнения у судовладельцев, доверявших ему свои суда.

Боцману Джону Карпентеру исполнилось сорок, он был пониже Маркела ростом, обладал незаурядной физической силой и отличался от Гарри льстивым выражением лица, неискренними манерами, врожденным стремлением к плутовству и, наконец, великолепным умением скрывать свои истинные чувства, что делало его вдвойне опасным. Не уступая капитану в жадности и жестокости, он имел на него огромное влияние, так что Гарри Маркел зачастую ему охотно подчинялся.

Третьим за столом был кок «Галифакса» Ранья Чог, в чьих венах текла смесь английской и индийской крови. Безраздельно преданный капитану, как, впрочем, и все его собратья по разбою, он давно уже заслужил раз сто быть вздернутым на виселицу за преступления, что совершила шайка за последние три года и в коих он принимал участие.

Троица беседовала вполголоса, потягивая из стаканов, и вот что говорил Джон Карпентер:

— Мы не можем здесь оставаться!.. Сегодня же ночью следует убраться из таверны, да и вообще из города... Полиция гонится за нами по пятам, и уже утром нас схватят!

Гарри Маркел молчал, но он тоже считал, что им нужно покинуть Куинстаун до восхода солнца.

— Уилл Корта опаздывает! — заметал Ранья Чог.

— Э! Дайте ему время добраться!.. — ответил боцман. — Он знает, что мы ждем его в «Голубой лисице», и непременно отыщет.

— Да, если мы все еще будем здесь, — заметил кок, бросая беспокойный взгляд в сторону двери, — и если констебли[305] не заставят нас отсюда смыться!..

— Не важно, — заявил Гарри Маркел, — это даже неплохо, что мы здесь... Ведь если полиция начнет рыскать по всем злачным местам и доберется до «Голубой лисицы», то ей не удастся застать нас врасплох... Ведь здесь есть задняя дверь, и при малейшей опасности мы быстро смоемся!..

Несколько минут капитан и его собутыльники молча опорожняли стаканы с грогом и виски. Они были едва различимы в этом темном углу, освещенном лишь тремя газовыми рожками. Со всех сторон слышался рев пьяных голосов, грохот передвигаемых скамеек, перекрывавший даже голоса тех, кто обращался к хозяину и его помощнику, едва успевавшим обслуживать нетерпеливых грубых клиентов. То тут, то там вспыхивали дикие перебранки, нередко заканчивавшиеся обменом ударами. Этого-то Гарри Маркел и боялся больше всего, ведь драка могла привлечь внимание квартальных стражей порядка, и тогда преступников вполне могли обнаружить.

Разговор возобновился, и Джон Карпентер заметил:

— Только бы Корти смог достать лодку!

— Это, наверное, уже сделано, — ответил капитан. — В порту всегда полно разных суденышек, болтающихся на якоре. Прыгнуть в одно из них нетрудно... и Корти должен привести ее в надежное место.

— А остальные семеро?.. — спросил Ранья Чог. — Они смогут к нам присоединиться?!

— Конечно, — ответил Гарри Маркел, — ведь мы обо всем условились, они должны присматривать за лодкой, пока мы в нее не сядем.

— Меня беспокоит то, — заметил кок, — что мы уже прохлаждаемся здесь целый час, а Корти все еще нет... Уж не схватили ли его?..

— Меня гораздо больше волнует, — заявил Джон Карпентер, — по-прежнему ли находится судно на якорной стоянке...

— Оно должно быть там, — ответил Гарри Маркел, — и готово сняться с якоря в любую минуту!

Не было никакого сомнения, что план капитана и его шайки состоял в том, чтобы покинуть пределы Соединенного Королевства и даже Европы, где их подстерегало столько опасностей, и поискать убежища по ту сторону океана. Но каким образом они надеялись осуществить его и попасть на судно, готовое к отплытию?

Судя по тому, что секунду назад сказал Гарри Маркел, они собирались добраться до судна на лодке, заранее доставленной в условленное место их собратом по разбою Корта. Но надеялись ли они потом спрятаться на судне?..

В этом-то и состояла основная трудность. То, что вполне могли сделать один-два человека, весьма затруднительно осуществить десятерым. Даже если допустить, что им удастся проскользнуть незамеченными в трюм, их рано или поздно там обнаружат и немедленно сообщат об этом в Куинстаун.

Поэтому у Гарри Маркела должен был быть в запасе и другой способ проникновения на судно, более практичный и надежный. Но какой же? Быть может, он рассчитывал на пособничество некоторых матросов на каком-либо судне, готовом сняться с якоря?.. А может быть, он и его сподвижники заранее уверены в том, что на судне их ждет надежное убежище?..

Впрочем, в разговоре, который вела эта троица, никто не обмолвился ни единым словом о дальнейших планах. Всякий раз, когда кто-либо посторонний приближался к столу пиратов, они мгновенно умолкали, так что застать их врасплох было просто невозможно.

Однако, ответив боцману, Гарри Маркел вновь задумался. Он размышлял о том опасном положении, в котором они оказались, ибо чувствовал, что развязка близка. Будучи уверенным в достоверности добытых сведений, он задумчиво произнес:

— Нет... Судно не могло уйти. Оно снимется с якоря только завтра. И вот доказательство...

Гарри достал из кармана обрывок газеты и прочел сообщение в рубрике «Морские новости»:

«Стремительный» по-прежнему находится на якорной стоянке в заливе Корк, в Фармарской бухте, готовый к отплытию. Капитан Пакстон ждет лишь прибытия пассажиров, направляющихся на Антальские острова. Отплытие намечено на 30 июня. Стипендиаты Антальской школы должны прибыть на судно именно в этот день. Как только это произойдет, “Стремительный” тотчас поднимет паруса, если погода будет благоприятствовать!».

Ба! Да ведь это как раз и есть судно, зафрахтованное и оплаченное миссис Кетлин Сеймур! Так, значит, именно на борту «Стремительного» Гарри Маркел и его шайка решили улизнуть от правосудия! Да, но на чем же строился их расчет?.. Едва ли они могли рассчитывать найти сообщников среди команды капитана Пакстона... Но тогда, возможно, они вознамерились захватить судно, застав команду врасплох?..

Одно было ясно: от подобных негодяев можно было ожидать чего угодно, тем более когда речь шла о спасении собственных шкур. Их было десять, и вряд ли команда «Стремительного» была многочисленнее. При данных обстоятельствах преимущество явно оказалось на стороне бандитов.

Закончив чтение, Гарри Маркел положил в карман обрывок, каким-то образом попавший к нему в куинстаунской тюрьме, и добавил:

— Сегодня у нас двадцать девятое... «Стремительный» снимется с якоря только завтра, так что этой ночью он еще будет на стоянке, даже если пассажиры уже поднимутся на борт. Но весьма вероятно, что они еще не прибыли и нам предстоит иметь дело только с командой...

Следует, однако, заметить, что даже если бы ученики Антильской школы оказались уже на борту судна, бандиты все равно не отказались бы от мысли захватить его. Пролилось бы больше крови, вот и все... А что значат несколько капель для людей, уже совершивших столько злодеяний?..

Время шло, а Корта, которого троица ждала с таким нетерпением, все не появлялся. Напрасно разбойники встречали пристальными взглядами каждого нового посетителя «Голубой лисицы».

— Только бы он не попал в лапы полиции... — сказал Ранья Чог.

— Если бы его схватили, полиция была бы уже здесь, — ответил на это Джон Карпентер.

— Возможно, — заметал Гарри Маркел, — но совсем не потому, что Корта проболтался. Даже с петлей на шее он не выдаст нас.

— Да я не о том! — возразил Джон Карпентер. — Просто могло случиться, что констебли выследили его, и он привел их в таверну!.. Тогда они перекроют все выходы, и мы не сможем смотаться отсюда!

Гарри Маркел ничего на это не ответил, и на несколько минут за столом воцарилось молчание.

— Быть может, одному из нас следует пойти поискать его? — спросил кок.

— Я могу рискнуть, если хотите, — ответил боцман.

— Ступай, — сказал Гарри Маркел, — только не очень далеко... Корта вот-вот должен объявиться... Если ты вовремя заметишь ищеек, немедленно возвращайся... и мы смоемся через заднюю дверь, прежде чем они сунут сюда свой нос...

— Но ведь тогда Корта нас здесь уже не найдет, — заметал Ра-нья Чог.

— У нас нет другого выхода, — отрезал капитан.

Положение действительно становилось крайне сложным.

Главное было в том, чтобы не попасть в лапы полиции. Если дело с захватом «Стремительного» сорвется и Гарри Маркелу, Джону Карпентеру и Ранье Чогу не удастся присоединиться к остальной шайке этой же ночью, им придется искать какой-то другой выход. Может быть, представится какая-либо иная возможность?.. В любом случае они будут чувствовать себя в безопасности только после того, как уберутся из Куинстауна.

Боцман опрокинул последний стаканчик, быстро оглядел зал и, протиснувшись сквозь толпу посетителей, выскользнул за дверь.

Было уже половина девятого вечера, но ночь еще не наступила. Только что прошло солнцестояние, а это, как известно, период самых длинных дней в году.

Небо, однако, заволокло облаками. У горизонта скапливались темные, тяжелые тучи, висевшие почта неподвижно, парило, и все указывало на приближение настоящей бури. Ночь обещала быть темной, серп нарождавшейся луны уже скрылся на западе.

Не прошло и пята минут с момента ухода Джона Карпентера, как дверь «Голубой лисицы» распахнулась и он вновь возник на пороге.

Вместе с ним вошел тот, кого так долго ждали: матрос небольшого роста, коренастый, вероятно, очень сильный, в надвинутом на самые глаза берете. Боцман встретил его в пятидесяти шагах от таверны, и они тотчас направились к Гарри Маркелу.

У Корта был такой вид, будто за ним гнался призрак. Пот ручьями стекал у него по щекам. Может быть, его преследовала полиция, но ему удалось улизнуть?

Боцман знаком показал ему на угол, где сидели Гарри Маркел и кок. Корта уселся за стол и залпом осушил стакан виски.

Было видно, что Корта трудно говорить, нужно было дать ему время перевести дух. Да и вид у него был какой-то затравленный: он не отрывал глаз от дверей, как будто ждал, что там вот-вот появится целый отряд полицейских.

Наконец он кое-как отдышался, и Гарри Маркел спросил:

— Ты напоролся на полицейских и за тобой гнались?..

— Не думаю, — ответил тот.

— Констебли на улице есть?..

— О да... добрая дюжина! Они рыщут по всем забегаловкам и скоро доберутся и до «Голубой лисицы».

— Значит, пора! — решил кок, вскакивая из-за стола.

Но Гарри Маркел силой усадил его на место и спросил у Корта:

— Все ли готово?..

— Все.

— Судно еще на месте?..

— Да, Гарри, пока да, а проходя по набережной, я слышал, будто пассажиры «Стремительного» уже в Куинстауне...

— Ну что же, — сказал Гарри Маркел, — нам нужно попасть на борт раньше них...

— Но как? — удивился Ранья Чог.

— Нам удалось раздобыть лодку, — доложил Корта.

— Где она?.. — бросил Гарри Маркел.

— Шагах в пятистах отсюда, внизу, у причала.

— А где остальные?..

— Они нас ждут... Нельзя терять ни минуты.

— Идем, — объявил Гарри Маркел.

Счет был уже оплачен, и ждать хозяина не было необходимости. Четверо бандитов могли свободно смыться из таверны среди невообразимого гама.

В этот момент с улицы донесся страшный шум, словно там кричали и бесновались люди, сшибая друг друга с ног и награждая полновесными тумаками.

Будучи человеком осторожным и не желая доставлять клиентам лишние неприятности, хозяин таверны прикрыл дверь и крикнул:

— Парни! Сматывайтесь! Полиция!

Большинство завсегдатаев «Голубой лисицы» меньше всего хотели иметь дело с полицией, поэтому в зале поднялась страшная суматоха, а трое или четверо из присутствующих ринулись к задней двери.

Через несколько мгновений целая дюжина полицейских ворвалась в таверну, закрыв за собой дверь.

Но Гарри Маркелу и трем его сообщникам удалось незаметно ускользнуть.

 Глава V. ДЕРЗКИЙ ТРЮК.

Сногсшибательный по наглости и дерзости трюк собирались выкинуть Гарри Маркел и его сообщники, дабы ускользнуть от преследований полиции. Этой же ночью в заливе Корк, в нескольких милях от Куинстауна, они вознамерились завладеть судном, на борту которого находился капитан и вся команда. Даже если допустить, что двое-трое матросов были еще на берегу, то все равно они вот-вот должны были вернуться на судно, так как близился вечер. Так, может быть, команда могла иметь численное превосходство над злоумышленниками?

Правда, был еще ряд обстоятельств, игравших на руку бандитам. Если даже команда «Стремительного» вместе с капитаном насчитывала двенадцать человек, а шайка Гарри — только десять, то на стороне бандитов была внезапность. Вряд ли на судне, стоящем в центре Фармарской бухты, будет выставлен караул, так что криков никто не услышит. Экипаж можно перерезать и сбросить трупы за борт, так что никто и пикнуть не успеет. И тогда Гарри Маркелу останется лишь сняться с якоря, поставить все паруса, выйти из залива, пройти проливом Святого Георга[306] — и вот он, Атлантический океан!

В Корке, конечно, никто не станет ломать себе голову над тем, почему это капитан Пакстон вдруг снялся с якоря, не дождавшись стипендиатов Антильской школы, для которых, собственно, и было зафрахтовано судно... Но что подумают мистер Паттерсон и его юные спутники, уже прибывшие в Куинстаун, как поведал об этом Корта, когда не обнаружат своего судна на якорной стоянке в Фармарской бухте?.. Да, но догнать и захватить в открытом море судно с шайкой бандитов, вырезавших всю команду, — дело далеко не простое. К тому же Гарри Маркел не без основания рассчитывал, что пассажиры не прибудут на судно раньше, чем через день, когда «Стремительный» окажется уже в открытом море. И ищи тогда ветра в поле!

Выйдя из таверны и пройдя по двору, ворота которого выходили на узкую улочку, Гарри Маркел и Корта пошли по одной стороне, а Джон Карпентер и Ранья Чог по другой, справедливо полагая, что лучше разделиться, дабы сбить со следа полицейских, ибо те наверняка будут спускаться по дороге в гавань. Встретиться они договорились там, где у причала их ждала лодка с шестью гребцами, а место это боцман знал превосходно, поскольку не раз бывал в Куинстауне.

Гарри Маркел и Корта повернули назад, и хорошо сделали, поскольку констебли перекрыли дорогу в нижнем конце улицы, как раз там, где был выход к гавани. Среди бурлившей на улице толпы было полно полицейских. Все население густонаселенного квартала хотело бы присутствовать при аресте пиратов с «Галифакса», совершивших дерзкий побег из морской тюрьмы.

За несколько минут Гарри Маркел и Корта добежали до другого конца улицы, темной и пока еще свободной. Затем по параллельной улице они пошли дальше, все время двигаясь по направлению к причалам.

Смешавшись с толпой, пираты крались вдоль стен, и частенько до их ушей долетали весьма нелестные замечания в их собственный адрес. И хотя толпа была на редкость разношерстной, как, впрочем, и в любом портовом городе, все сходились на том, что команду «Галифакса» следовало бы вздернуть на виселице. Но Маркела и Корта это ничуть не трогало, их ничем уже нельзя было пронять. Они думали лишь о том, чтобы не походить на людей, спасающихся от преследований, и избежать встречи с полицией, а уж потом добраться до места встречи с сообщниками.

Выйдя из таверны, Гарри Маркел и Корта пошли через квартал раздельно, каждый сам по себе, пребывая в твердой уверенности, что, продолжая следовать этой улицей, они неминуемо попадут в гавань. Дойдя до конца проулка, они встретились и вместе направились к набережной.

В этот час пристань была почти пустынна и едва освещалась несколькими газовыми рожками. Ни одна рыбачья лодка не должна была вернуться к причалу раньше двух-трех часов. Прилив еще не начался. Таким образом, они не рисковали встретить в заливе Корк еще какую-нибудь лодку.

— Сюда, — сказал Корта, указывая налево, туда, где виднелись огни порта и маяк, указывавший вход в Куинстаун.

— Далеко еще?.. — спросил Гарри Маркел.

— Пятьсот — шестьсот шагов.

— Но я что-то не вижу ни Карпентера, ни Чога.

— Возможно, им не удалось пройти по улице, ведущей в гавань?..

— Тогда им пришлось сделать крюк, и они нас задержат...

— А вдруг они уже на месте?..

— Пошли, — решил Гарри Маркел.

И они продолжали путь, сторонясь редких прохожих, направлявшихся в квартал, где у входа в «Голубую лисицу» по-прежнему раздавался гул возбужденной толпы.

Минуту спустя Гарри Маркел и его спутник оказались уже на причале.

Остальные шестеро были на месте и прятались в шлюпке, которую держали на плаву, несмотря на низкий уровень прилива, так что вскочить в нее было делом секунды.

— Вы не видели Джона Карпентера или Чога? — осведомился Корта.

— Нет, — ответил один из матросов, привстав и подтягивая лодку к причалу.

— Они где-то поблизости, — проворчал Гарри Маркел. — Подождем их здесь.

Место было достаточно темное, и бандиты могли не опасаться, что их заметят.

Прошло шесть минут. Ни боцман, ни кок не появлялись, а это уже настораживало. Неужели их схватили?.. Но нельзя же бросать приятелей на произвол судьбы... К тому же у Гарри Маркела было не так уж много людей для осуществления дерзкого замысла, особенно если не удастся захватить «Стремительный» врасплох и придется сражаться с командой.

Было уже почти девять. Становилось все темнее, и небо все больше затягивали низкие тяжелые тучи. Едва дождь перестал, как на поверхность залива начал опускаться туман, что весьма благоприятствовало беглецам, хотя и затрудняло поиски якорной стоянки «Стремительного».

— Где стоит судно?.. — спросил Гарри Маркел.

— Там, — ответил Корта, указывая на юго-восток.

Правда, когда лодка приблизится к судну, то можно будет сориентироваться по сигнальному фонарю на фок-мачте.

Охваченный нетерпением и беспокойством, Корта сделал полсотни шагов по направлению к стоявшим на набережной домам. Почти везде горел свет. Тогда он направился к одной из улиц, по которой могли выйти на набережную Джон Карпентер и Чог. Когда кто-нибудь появлялся на этой улице, Корта начинал гадать, не один ли это из тех, кого они ждут. Ведь они могли явиться и порознь. В этом случае боцман обязан дождаться своего спутника, поскольку тот не знает, в каком месте находится лодка.

Корта двигался вперед очень осторожно; он крался вдоль стен, прислушиваясь к малейшему шороху. В любую минуту могли появиться полицейские. После безрезультатного прочесывания таверн и кабачков полиция должна непременно отправиться в порт и проверять все стоявшие у причала лодки.

Наступил момент, когда Гарри Маркел и другие члены шайки были на грани срыва. Они уже считали, что хитроумный план рухнул и удача окончательно отвернулась от них.

Действительно, совершенно неожиданно в том конце улицы, где находилась «Голубая лисица», вспыхнула перепалка. Толпа вдруг забурлила, послышались крики и глухие удары. В этот час газовый фонарь уже горел, освещая угловые дома и бросая неясные отблески на место событий.

Стоя на краю пристани, Гарри Маркел мог видеть все происходящее, да и Корта вот-вот должен был вернуться, поскольку совсем не хотел ввязываться в драку и быть узнанным.

Из самой гущи свалки констебли вытащили двух человек и повели по направлению к другому концу причала.

Парочка яростно отбивалась и пыталась вырваться из рук полицейских. Их вопли сливались с криками двух десятков человек, которые высказывались кто за полицейских, кто за задержанных. Похоже, этой парочкой и были боцман и кок.

Именно так и решили члены шайки Гарри Маркела, и один из них все время твердил:

— Попались... попались...

— Как же нам их выручить?.. — спросил другой.

— Ложись! — скомандовал вдруг Гарри Маркел.

Нелишняя предосторожность, поскольку, если Джон Карпентер и кок уже оказались в руках полиции, то те, несомненно, решат, что и остальные пираты где-то рядом. Полицейские конечно же уверены, что никто из бандитов не покинул город. Поэтому матросов с «Галифакса» будут искать по всем закоулкам порта, проверять все суда, стоящие на рейде, запретив до проверки сниматься с якоря. Полицейские не пропустят ни одной лодки или рыбачьего баркаса, так что беглецов рано или поздно поймают.

Но Гарри Маркел мгновенно оценил обстановку и не утратил присутствия духа.

Несколько минут, истекших после того, как пираты улеглись на дно лодки так, что из-за наступившей темноты их нельзя было заметить, показались бесконечными. Свара на набережной тем временем не затихала. Задержанные продолжали отбиваться. Толпа была явно настроена против них и кричала так, как можно было орать только на бандитов из шайки Гарри Маркела. Иногда капитану казалось, что он различает голоса Джона Карпентера и Раньи Чога. А может быть, их уже привели на пристань?.. А что, если схватившие неудачников полицейские уже догадались, что их сообщники прячутся где-то здесь, на дне одной из лодок?.. А вдруг их сейчас всех схватят и посадят в тюрьму, откуда сбежать во второй раз уже не удастся?..

Наконец шум и крики стихли. Толпа вместе с арестованными постепенно удалялась, направляясь к противоположной стороне набережной.

В эту минуту Гарри Маркелу и его сообщникам ничто не угрожало.

Да, но что же все-таки делать?.. Ведь независимо от того, были ли боцман и кок арестованы или нет, на причале-то их не было... Теперь, имея на двух человек меньше, сможет ли Гарри Маркел такими силами осуществить свой невероятно дерзкий план — подплыть к «Стремительному», попытаться захватить судно врасплох на якорной стоянке, словом, проделать все с меньшим количеством людей?.. В любом случае следовало бы воспользоваться лодкой, чтобы отчалить от пристани, выйти в залив и бежать, бежать...

Но прежде чем принять окончательное решение, Гарри Маркел поднялся на пристань.

Не заметив там никого, он уже совсем было собрался спрыгнуть в лодку, как вдруг увидел, что на углу той улицы, откуда он только что пришел с Корти, показались двое мужчин.

Это были Джон Карпентер и Ранья Чог, быстрым шагом направлявшиеся к причалу. За ними никто не гнался. Арестованными, по их словам, оказались двое матросов, подравшихся с собутыльником в таверне «Голубая лисица».

В нескольких словах сообщники поведали Гарри Маркелу, что произошло. Когда боцман и кок уже дошли до конца улицы, путь им перегородила толпа с арестованными и полицейскими, поэтому пробиться здесь не было никакой возможности. Пришлось повернуть обратно, и они очутились в каком-то переулке, где было полно полицейских, поэтому им ничего не оставалось, как бежать в конец квартала. Такова была причина их опоздания, едва не погубившего все дело.

— Быстро в лодку! — только и сказал Гарри Маркел.

И в один миг все трое очутились рядом с сообщниками. Четверо сидели на носу, весла уже были разобраны. Боцман сел за руль, Гарри Маркел и кок примостились сбоку.

Уровень воды между тем не переставал понижаться. Пользуясь отливом, который должен был продолжаться еще примерно полчаса, лодка вполне могла достичь Фармарской бухты, ибо до нее было всего две мили. Тогда беглецы смогут найти стоящий на якоре «Стремительный» и постараться напасть на него внезапно, пока команда не сообразит, что к чему.

Джон Карпентер хорошо знал залив. Даже в кромешной тьме, держа курс зюйд-зюйд-ост, он был уверен, что достигнет цели. Кроме того, они непременно увидят сигнальный фонарь, который каждое судно, стоящее на якоре в заливе или гавани, должно иметь на носу.

По мере того как лодка двигалась вперед, огни города постепенно таяли в тумане. Ни малейшего дуновения ветерка, совершенно гладкая поверхность воды. В открытом море царил мертвый штиль.

Минут через двадцать после того, как лодка отошла от причала, гребцы опустили весла.

Джон Карпентер привстал со скамьи.

— Корабельный огонь... вон там... — сказал он.

Метрах в двухстах от них, футах в пятнадцати над поверхностью воды мерцал белый огонек.

Пройдя половину дистанции, лодка вновь остановилась.

Несомненно, это и был «Стремительный», поскольку по полученным сведениям никакого другого судна в Фармарской бухте быть не могло. Теперь нужно было причалить к судну так, чтобы никто не поднял тревогу. Скорее всего в такую собачью погоду вся команда собралась в кубрике, но вахтенный непременно будет стоять на мостике, вот он-то и не должен ничего обнаружить. Поэтому было столь важно, чтобы само течение, без усилий гребцов, подогнало лодку к судну. Тогда Маркелу и его сообщникам понадобится меньше минуты, чтобы подойти к правой кормовой скуле[307]. Если при этом пиратов никто не заметит, то им останется только перелезть через борт и убрать вахтенного, прежде чем он успеет поднять тревогу.

Судно только что развернулось, удерживаемое на месте якорной цепью. Прилив уже начался, однако ветра еще не ощущалось. Теперь «Стремительный» стоял носом к выходу из бухты, а кормой — к берегу, заканчивавшемуся на юго-востоке остроконечным мысом. Чтобы выйти в открытое море, нужно было обогнуть этот мыс.

Как раз в этот момент в кромешной тьме бандиты собирались пристать к судну с правого борта. Не было видно ни зги, только на баке мерцал сигнальный фонарь, прикрепленный к штагу фока, но и он иногда исчезал за сплошной завесой моросившего дождя.

Стояла мертвая тишина, и приближение Гарри Маркела и его сообщников осталось незамеченным вахтенным матросом.

И все же беглецы могли подумать, что их обнаружили. Быть может, легкий всплеск донесся до слуха вахтенного, вышагивавшего вдоль релингов[308]. Его силуэт вдруг мелькнул на полуюте; потом матрос перегнулся через борт, вертя головой то вправо, то влево, как будто пытался что-то разглядеть в темноте...

Гарри Маркел и остальные пираты буквально вжались в дно лодки. Ведь даже если матрос их и не заметил, он вполне мог обнаружить саму лодку и позвать на мостик остальных членов команды хотя бы для того, чтобы пришвартовать к судну дрейфующую лодку. Да, суденышко попытаются поймать, и тогда вся внезапность провалится ко всем чертям.

Но даже и теперь Гарри Маркел не желал отказаться от своего плана. Захват «Стремительного» стал для членов шайки вопросом жизни или смерти. Поэтому пираты и не собирались уходить от судна. Нет, они выскочат на палубу, угрожая матросам тесаками, а поскольку они нападут первыми, то преимущество будет на их стороне.

К тому же обстоятельства явно благоприятствовали беглецам. Простояв несколько минут на полуюте и ничего не заметив, матрос вернулся на нос, так и не подняв тревогу. Он даже не разглядел лодку, проскользнувшую в тени корпуса судна. Минуту спустя лодка коснулась борта и остановилась против грот-мачты[309] отсюда легко было забраться на палубу, воспользовавшись штормтрапом[310].

Корпус «Стремительного» возвышался всего на шесть футов над водой. Теперь Маркелу и его шайке оставалось сделать два прыжка, чтобы очутиться на мостике.

Поставив лодку на якорь, чтобы ее не унесло течением обратно в залив, пираты сразу же заткнули за пояса тесаки, которые раздобыли после бегства из тюрьмы. Первым перелез через планшир Корта. За ним последовали остальные, причем настолько ловко и осторожно, что вахтенный их не увидел и не услышал. Ползком пробравшись по коридору, пираты оказались у полубака, где и увидели, что, привалившись к кабестану, вахтенный дремал. Добравшийся до бедняги первым Джон Карпентер свалил свою жертву ударом ножа в грудь.

Бедняга не издал ни звука, замертво свалился на палубу, несколько раз дернулся и испустил дух.

В тот же момент Гарри Маркел, Корта и Ранья Чог оказались уже на полуюте, и Корта прошептал:

— А теперь дело за капитаном.

Каюта капитана Пакстона находилась под полуютом, по левому борту, и попасть в нее можно было через дверь из кают-компании. 

Иллюминатор каюты выходил на палубу, он был задернут занавеской, сквозь которую просачивался свет висячей лампы.

Капитан Пакстон еще не спал, он приводил в порядок судовые документы, поскольку, после принятия на борт пассажиров, с утренним отливом судно должно было сняться с якоря.

Внезапно дверь каюты распахнулась, и прежде чем капитан смог осознать происходящее, он захрипел под ударами ножа Гарри Маркела, крича:

— Ко мне!.. Ко мне!..

Услышав предсмертные вопли, пять-шесть матросов устремились на палубу.

Но Корта и остальные бандиты уже поджидали их у люка, и как только очередной матрос пытался выскочить, его тут же убивали ножами, не давая опомниться и оказать сопротивление.

Через несколько мгновений на палубе распростерлись тела шестерых матросов. Некоторые их них, смертельно раненные, испускали ужасные крики. Но кто мог их услышать и прийти на помощь, если «Стремительный» стоял на якоре в глубине бухты, совершенно один в непроглядном ночном мраке?..

Но капитан и шестеро матросов — это еще не весь экипаж. Трое или четверо находились в кубрике, откуда не смели высунуть и носа...

И все же, несмотря на отчаянное сопротивление, несчастных вытащили оттуда, и вот уже кровь одиннадцати жертв обагрила палубу.

— Трупы за борт! — закричал Корта и уже приготовился осуществить задуманное.

— Уймись, — приказал ему капитан. — Волны прибьют их к берегу... Дождемся отлива, он сам вынесет трупы в открытое море.

 Глава VI. ХОЗЯЕВА НА БОРТУ.

Итак, захват судна удался. Первая часть драмы разворачивалась при странных обстоятельствах и отличалась редкой жестокостью.

После «Галифакса» Гарри Маркел стал хозяином «Стремительного». И никто не смог бы даже заподозрить, что на борту разыгралась ужасная трагедия, никто не мог бы раскрыть преступление, совершенное в одном из самых оживленных портов Соединенного Королевства, прямо у входа в залив Корк, на месте стоянки множества судов, совершавших рейсы между Европой и Америкой.

Теперь пираты могли уже не опасаться английской полиции, ибо никто никогда не догадался бы искать их на борту «Стремительного». Ничто не могло помешать им возобновить пиратские набеги в отдаленных районах Тихого океана. Оставалось лишь поднять якорь, выйти в открытое море, и через несколько часов они будут далеко от пролива Святого Георга.

Так что, когда на следующее утро сюда явятся лауреаты Антильской школы, чтобы подняться на борт «Стремительного», они не найдут здесь судна и тщетно станут его разыскивать в заливе Корк и Куинстаунской бухте.

И как же тогда объяснить столь неожиданное исчезновение?.. Что можно будет обо всем этом подумать?.. Что по каким-то причинам капитан Пакстон и его команда были вынуждены поднять паруса и выйти в море, не дождавшись пассажиров?.. Но с какой стати?.. Предположить, что судно покинуло Фармарскую бухту из-за плохой погоды, было невозможно... Ветер морских просторов едва ощущался в бухте... Паруса судов висели как мокрые тряпки... За последние двое суток лишь несколько паровых катеров курсировало по заливу... Еще вчера «Стремительный» был на своем месте, и даже если предположить, что судно оказалось захвачено ночью неведомым врагом или погибло при столкновении, не оставив после себя никаких обломков... Нет, это показалось бы уж слишком неправдоподобным.

Поэтому вполне можно было полагать, что истина обнаружится нескоро, если откроется вообще когда-нибудь, разве что какой-нибудь труп, найденный на одной из песчаных отмелей, прольет свет на страшную тайну.

Сейчас же Гарри Маркел должен бы был незамедлительно сняться с якоря в Фармарской бухте, чтобы уже утром «Стремительного» там и духу не было. При благоприятном стечении обстоятельств, выйдя из пролива Святого Георга, судно, вместо того чтобы взять курс зюйд-вест по направлению к Антильским островам, пошло бы на юг. Гарри Маркел постарался бы, конечно, держаться подальше от берегов и от проторенных морских путей, где можно встретить суда, направлявшиеся к экватору. Это помогло бы ему избежать преследований и возможного ареста в том случае, если бы для поимки пиратов был снаряжен сторожевой корабль. Впрочем, никому и в голову не придет, что капитана Пакстона и его команды может не быть на судне, специально зафрахтованном для учеников Антильской школы миссис Кетлин Сеймур. С какой целью судно вышло в море, ведь никому не известно, поэтому лучше всего подождать несколько дней.

Таким образом судьба еще раз улыбнулась Гарри Маркелу. Девять его сообщников вполне могли управиться с судном. Все они, как мы уже говорили, были прекрасными моряками, а капитан пользовался у них абсолютным и, надо сказать, заслуженным доверием.

Казалось, все благоприятствовало задуманной операции. Через несколько дней, когда «Стремительный» не вернется в залив Корк, власти решат, что судно, по неизвестной причине вышедшее в море раньше намеченного срока, просто-напросто сгинуло в океанской пучине. Никому и в голову не придет, что им завладели пираты, бежавшие из куинстаунской тюрьмы. Полиция усилит поиски и распространит их на городские окрестности. Вся территория графства окажется под неусыпным надзором. В том, что преступников схватят со дня на день, у властей не будет никаких сомнений.

Правда, возникли некоторые осложнения, мешавшие судну немедленно сняться с якоря.

Действительно, погода за это время не изменилась и, похоже, не собиралась меняться. Над морем висел густой туман, как бы сочившийся с низко нависавших облаков, казалось, сливавшихся с гладью вод. Иногда сквозь него нельзя было разглядеть даже свет маяка, стоявшего у входа в залив. В такой кромешной мгле ни один пароход не стал бы пытаться войти в залив или покинуть его. Это была верная гибель, поскольку не было видно даже сигнальных огней ни с берега, ни со стороны пролива Святого Георга. Что касается парусников, то они неподвижно застыли в нескольких милях от берега с опавшими парусами.

Стоял мертвый штиль. И только легкая зыбь на поверхности залива свидетельствовала о том, что начался прилив. Вода мерно плескалась о борт «Стремительного». За кормой едва-едва покачивалась стоявшая на якоре лодка.

— Да ветра не хватит и для того, чтобы наполнить мою шляпу! — вскричал Джон Карпентер, сопровождая сие мудрое замечание страшными проклятиями.

О том, чтобы сняться с якоря, нечего было и думать, ибо паруса тут же бессильно повиснут вдоль мачт и судно начнет дрейфовать через весь залив вплоть до порта Куинстаун.

Обычно прилив сопровождается легким ветерком с моря, и, хотя этот бриз не был бы попутным, Гарри Маркел мог бы попытаться, искусно лавируя, выйти из бухты. Боцман знал залив как свои пять пальцев, а уж выйдя в открытое море, «Стремительный» смог бы воспользоваться первым попутным ветерком. В несколько секунд Джон Карпентер взобрался на мачту. А вдруг в бухте, закрытой со всех сторон высокими скалами, задержалось немного ветра?.. Увы, ничего, флюгер на грот-мачте был неподвижен.

Однако не все еще потеряно, если даже ветер не поднимется до восхода. Пробило всего лишь десять часов. После полуночи начнется отлив. А почему бы Гарри Маркелу не попытаться воспользоваться им, чтобы выйти в море?.. А если спустить все шлюпки, чтобы взять «Стремительный» на буксир, тогда, быть может, он и сумеет выйти из бухты?.. Разумеется, Гарри Маркел и Джон Карпентер уже подумывали об этом. А что может случиться, если штиль так и не позволит судну сдвинуться с места?.. Не найдя судна на стоянке, пассажиры тут же вернутся в порт. Там станет известно, что «Стремительный» снялся с якоря... Начнутся поиски в заливе... А что, если морское агентство пошлет сторожевой катер, чтобы перехватить судно за пределами бухты?.. Чем бы это грозило Гарри Маркелу и его шайке?.. Стоящее неподвижно судно тут же обнаружат, пригонят к берегу и начнут проверять всех и вся... А это означало немедленный арест... Полиция сейчас же узнает о кровавой драме, стоившей жизни капитану Пакстону и его команде!..

Так что сниматься с якоря «Стремительному», пока он не имел хода, было достаточно опасно, но и оставаться в Фармарской бухте было ничуть не лучше... А ведь в это время года штиль может продолжаться несколько дней...

Однако решение принимать следовало в любом случае.

А если ночью ветер так и не поднимется и бегство станет невозможным, не стоит ли Гарри Маркелу и его сообщникам покинуть судно, сесть в шлюпку, добраться до берега и бежать без оглядки в надежде ускользнуть от полиции? А если и это не удастся, то не попытаться ли придумать еще что-нибудь?.. А что, если спрятаться днем где-нибудь в дюнах, отсидеться там, дождаться ветра, а с наступлением ночи вернуться на судно?.. Да, но тогда уже утром пассажиры обнаружат, что корабль брошен, вернутся в Куинстаун, дадут знать полиции, и судно немедленно вернут в порт.

И пока Гарри Маркел, боцман и Корта обсуждали эта вопросы, остальные столпились на баке.

— Вот чертов ветер! — повторял Джон Карпентер. — Дует как сумасшедший, когда не надо, а когда нужен позарез, попробуй-ка найди его!..

— Если волны не принесут ветер, — добавил Корта, — то и отлив не поможет.

— Да еще эта пассажиры, что должны явиться завтра утром!.. — воскликнул боцман. — Стоит ли их ждать?..

— Черт его знает, Джон!..

— В любом случае, — заявил Карпентер, — их всего-то десять, как сказано в газете... мальчишки со своим учителем!.. Уж если мы смогли справиться с командой «Стремительного», то неужели не сумеем...

Корта покачал головой, но не потому, что не одобрял замысла боцмана, а просто решил уточнить:

— То, что было так легко сделать ночью, днем будет непросто... Да и привезут этих пассажиров на судно, наверное, портовые служащие, которые вполне могли знать капитана Пакстона!.. И что им сказать, когда они спросят, почему его нет на борту?..

— Можно будет объяснить, что он сошел на берег... Тогда они сядут в лодку... отправятся в Куинстаун... а вот тут-то мы и...

Было очевидно, что посреди пустынной Фармарской бухты, где вокруг не было видно ни одного судна, эта бандиты легко справятся с пассажирами. Одним преступлением меньше, одним больше — для них ничего не значило. Мистер Паттерсон и его юные спутники, лишенные далее возможности защищаться, будут зарезаны так же легко, как это случилось с командой «Стремительного».

Однако, по своему обыкновению, Гарри Маркел давал высказаться всем. А сам между тем мучительно размышлял, как найти выход из столь опасной ситуации, в которой они оказались из-за невозможности выйти в открытое море. Он не станет колебаться, но, быть может, стоит дождаться следующей ночи... а это еще почта двадцать часов... К тому же все осложняло одно обстоятельство: а вдруг кто-нибудь из пассажиров знал капитана.

Пакстона, тогда чем объяснить его отсутствие на борту в тот день, даже в тот самый час, когда «Стремительный» должен сняться с якоря?..

Нет, пожалуй, лучше всего все-таки дождаться ветра, поднять паруса и под покровом темноты отойти миль на двадцать к югу от Ирландии. Жаль, что нельзя уже сейчас поднять якорь и ускользнуть от полиции.

Итак, самое разумное — запастись терпением. Еще нет и одиннадцати. Может быть, погода переменится перед восходом солнца?.. Дай Бог, хотя Гарри Маркел и его сообщники, настоящие морские волки, привыкшие подмечать любые погодные изменения, не видели никаких благоприятных симптомов. Плотный неподвижный туман вселял в них вполне объяснимое беспокойство. Все указывало на то, что в воздухе нет электричества и что наступил один из тех «гнилых», как выражаются моряки, периодов, что могут длиться неизвестно сколько и от которых не приходится ждать ничего хорошего.

Как бы то ни было, оставалось только ждать, о чем и объявил Гарри своим сообщникам. Придет время, и уж тогда все примут решение, стоит ли бросить «Стремительный», спрятаться в каком-нибудь укромном уголке Фармарской бухты, а затем уже пуститься в бега. Между тем, завладев деньгами, найденными в капитанской каюте и в сумках матросов, бандиты стали запасаться провиантом. Все переоделись в платье членов экипажа, найденное в кубрике, — эта одежда внушала меньше подозрений, чем та, в которой они бежали из куинстаунской тюрьмы. Теперь, заполучив деньги и провизию, разве не могли пираты попробовать перехитрить полицию, добраться до какого-нибудь ирландского порта, а затем уже перебраться на континент?..

Итак, до принятия окончательного решения у них оставалось пять-шесть часов. Преследуемые по пятам полицией, Гарри Маркел и члены его шайки просто падали от усталости в тот момент, когда наконец очутились на борту «Стремительного». Кроме того, пираты буквально умирали от голода. Поэтому, став хозяевами судна, они прежде всего озаботились поисками пищи.

Первейшим специалистом по этой части был, конечно, Ранья Чог. Он зажег фонарь, заглянул на склад, потом в расположенный под кают-компанией камбуз[311], куда вел люк. На складе, забитом провизией на случай путешествия в оба конца, было достаточно провианта, чтобы «Стремительный» мог дойти до Тихого океана.

Ранья Чог нашел все необходимое, чтобы утолить голод и жажду своих сообщников: бренди, виски и джин были в изобилии.

Насытившись, Гарри Маркел, сидевший за общим столом, приказал Карпентеру и остальным переодеться в платье матросов, чьи тела валялись на палубе. Затем все отправились поспать где-нибудь в укромном уголке — в ожидании приказа ставить паруса и сниматься с якоря.

Что до Гарри Маркела, то он и не думал об отдыхе. Прежде всего следовало ознакомиться с судовыми документами, из коих он мог бы почерпнуть кое-какие полезные сведения. Он вошел в каюту капитана, зажег фонарь и с помощью ключей, взятых в карманах несчастного Пакстона, открыл ящики, вытащил оттуда все бумаги и уселся за стол, сохраняя при этом завидное хладнокровие, выработанное годами полной приключений жизни.

Все документы, как и следовало ожидать, были в порядке, поскольку уже на следующий день «Стремительный» должен был сняться с якоря. Просматривая списки членов команды, Гарри заметил, что в момент захвата судна все матросы были на борту. Поэтому он мог не опасаться, что кто-нибудь посланный на берег с поручением или просто в увольнение, неожиданно вернется на судно. Вся команда до единого человека была перебита.

Изучая документы на груз, Гарри Маркел смог убедиться, что запасы консервированного мяса, сушеных овощей, сухарей, солонины, муки и других продуктов были рассчитаны на трехмесячное плавание. Что касается денег, найденных в кассе у капитана, то их оказалось ровно шестьсот фунтов (15 тысяч франков).

Затем Гарри решил, что не мешало бы узнать о предыдущих плаваниях «Стремительного». Ведь при планировании дальнейшего маршрута следовало избегать тех портов, где уже побывал «Стремительный» и где членов экипажа могли бы опознать. Будучи чрезвычайно осторожным человеком, Гарри Маркел хотел все предусмотреть заранее.

После просмотра судовых документов Маркелу все стало ясно.

«Стремительный» был построен три года назад в Биркенхеде на верфях «Симпсон энд К°». Судно совершило всего два плавания — в Индию, в Калькутту и на Цейлон, после чего вернулось в Ливерпуль, порт приписки. Поскольку в порты Тихого океана судно не ходило ни разу, Гарри Маркел мог не беспокоиться, там он вполне мог сойти и за капитана Пакстона.

В то же время, судя по судовым книгам, где были отмечены все предыдущие рейсы, «Стремительный» никогда не бывал в районе Антильских островов — ни французских, ни английских, ни голландских, ни датских, ни испанских. То, что миссис Кетлин Сеймур выбрала именно капитана Пакстона, чтобы доставить лауреатов Антильской школы на эта острова, и зафрахтовала для этой цели именно «Стремительный», объяснялось рекомендацией доверенного лица миссис Сеймур в Ливерпуле, который поручился за надежность и капитана и судна.

В половине первого ночи Гарри вышел из каюты и поднялся на полуют, где увидел Джона Карпентера.

— Все еще штиль?.. — спросил он боцмана.

— Да, — ответил тот, — и ни малейшей надежды, что погода изменится!..

Действительно, все тот же моросящий дождь, падавший с низко нависавших облаков, закрывавших небо от одного края горизонта до другого, все та же непроглядная мгла над поверхностью залива и мертвая, звенящая тишина, не нарушаемая даже плеском волн. Приливы были чрезвычайно слабыми в первую лунную четверть, поэтому вода очень медленно прибывала через узкий вход в гавань и достигала Корка, после чего поднималась от силы мили на две в устье реки Ли.

Однако этой ночью море должно было оставаться спокойным до трех часов утра, и только потом начал бы ощущаться отлив.

Конечно, Джон Карпентер имел все основания на все лады клясть плохую погоду. Если бы только при отливе задул ветер, не важно с какой стороны, «Стремительный» смог бы поставить паруса, обогнуть мыс Фармарской бухты, выйти из гавани и, сделав несколько галсов, еще до восхода солнца выйти из залива в открытое море... Но что толку мечтать?! Вот оно, несчастное судно, застывшее как буй или швартовая бочка, и сняться с якоря в такую погоду нечего и мечтать!..

Значит, оставалось только ждать, собрав нервы в кулак, впрочем, без всякой надежды, что положение изменится даже после того, как солнечный диск выкатится из-за Фармарских скал.

Прошло два часа. Ни Гарри Маркел, ни Карпентер, ни Корта и не помышляли об отдыхе, тогда как большая часть их сообщников уже спала, расположившись на носу вдоль бортов. Вид неба не сулил никаких изменений, облака висели неподвижно. Если изредка со стороны моря и долетал легкий бриз, то он мгновенно прекращался, и ничто не указывало на то, что с моря или с суши наконец-то задует сильный и постоянный ветер.

В три часа двадцать семь минут, едва горизонт на востоке начал бледнеть, лодка, сносимая отливом, ударилась о корпус «Стремительного», который, в свою очередь, развернулся на якорной цепи и стал кормой к морю.

Быть может, отлив принесет с собой хоть какой-нибудь ветер с северо-запада, что позволило бы судну покинуть наконец стоянку и выйти в пролив Святого Георга?.. Увы, надежды не оправдались. Ночь уже кончалась, а сняться с якоря было по-прежнему невозможно.

Теперь следовало избавиться от трупов. Но сначала Джон Карпентер хотел убедишься, что течением их не вынесет на самую середину Фармарской бухты. Для этого он вместе с Корта спустился в лодку и обнаружил, что течение идет к косе, отделявшей вход в бухту от якорной стоянки.

Лодку подогнали к борту судна напротив грот-мачты, и бандиты загрузили ее трупами. Затем для большей надежности окровавленные останки перевезли на другую сторону косы, чтобы течение не выбросило их на песчаную отмель, после чего Джон Карпентер и Корта сбросили тела в стоячую воду, под едва слышный плеск волн. Трупы сначала затонули, потом всплыли и, влекомые течением, скрылись в волнах безбрежных морских просторов.

 Глава VII. ТРЕХМАЧТОВЫЙ БАРК «СТРЕМИТЕЛЬНЫЙ».

Трехмачтовый барк[312] «Стремительный» водоизмещением в четыреста пятьдесят тонн, построенный, как уже говорилось, на верфях Биркенхеда, с медной клепаной обшивкой, был зарегистрирован в Бюро Веритас, плавал под британским флагом и готовился совершить свое третье плавание.

Во время двух первых плаваний судно пересекло Атлантику, обогнуло мыс Доброй Надежды и пересекло Индийский океан, теперь оно готовилось взять курс на зюйд-вест, к Антильским островам, для чего и было зафрахтовано миссис Кетлин Сеймур.

«Стремительному», обладавшему прекрасным ходом и отличавшемуся всеми качествами первоклассного клипера, понадобится не более трех недель, чтобы преодолеть расстояние от Ирландии до Антильских островов, если, конечно, корабль не попадет в штилевую полосу[313].

Капитаном «Стремительного» был Пакстон, его помощником — лейтенант Дэвис, команда состояла из девяти человек, что было вполне достаточно для парусника такого водоизмещения. Как в первом, так и во втором плавании, из Ливерпуля в Калькутту, команда не менялась, те же офицеры и те же матросы. Третье плавание, из Европы в Америку, должна была совершить та же команда. Капитан Пакстон, отличный моряк, чрезвычайно добросовестный и в меру осторожный, пользовался абсолютным доверием своих хозяев и имел отличные рекомендации, которые и были представлены миссис Кетлин Сеймур. Юным стипендиатам и их наставнику будут гарантированы на борту «Стремительного» прекрасные условия и абсолютная безопасность, словом, все, что только могут пожелать их семьи. Плавание в оба конца намечалось на самое спокойное время года и должно было занять не более двух с половиной месяцев.

К несчастью, барком командовал уже не капитан Пакстон. Команда была зверски перебита на стоянке в Фармарской бухте, а сам корабль попал в руки пиратов с «Галифакса».

При первых проблесках зари Гарри Маркел и Джон Карпентер внимательно осмотрели захваченное судно и с первого взгляда поняли, что «Стремительный» обладает превосходными мореходными качествами: изяществом форм, четкими обводами корпуса, вытянутым заостренным носом, приподнятой широкой кормой, значительной высотой мачт и толщиной реев, глубокой осадкой, обеспечивающей большую остойчивость[314]. Не было никакого сомнения, что если бы подул самый слабый бриз и судно снялось бы с якоря до девяти утра, то сейчас оно уже пересекло бы пролив Святого Георга и на рассвете оказалось бы милях в тридцати от берегов Ирландии.

На заре небо все еще было затянуто низкими облаками, вернее, пеленой тумана, которую первый же слабый ветерок разогнал бы за несколько минут. Уже в трех кабельтовых от «Стремительного» туман стоял сплошной стеной, и было весьма сомнительно, что при отсутствии ветра солнце сумеет разогнать эту непроницаемую завесу. К тому же, раз сняться с якоря не представлялось возможным, Гарри Маркел предпочел бы, чтобы туман продолжал скрывать судно от посторонних глаз.

Однако случилось нечто прямо противоположное. К семи часам утра, без малейшего намека на ветер ни с моря, ни с суши, туман начал рассеиваться под действием солнечных лучей, что предвещало жаркий день. Вскоре залив полностью очистился от тумана.

В двух милях от Фармарской бухты открылась вся панорама Куинстауна, а еще дальше в гавани можно было увидеть стоявшие на якоре парусники, большинство из которых не смогло выйти в море из-за штиля.

Пока «Стремительный» был скрыт туманом, Гарри Маркел и его сообщники находились в полной безопасности, оставаясь на борту. Но теперь, когда туман рассеялся, не лучше ли высадиться на берег и попытать счастья на суше?.. Ведь через час-другой им предстоит встретить пассажиров «Стремительного», ибо те, по имеющимся сведениям, только что прибыли в Куинстаун. Но успеют ли пираты, высадившись в глубине Фармарской бухты, найти надежное убежище на суше?

Джон Карпентер, Корта и остальные сгрудились в этот момент вокруг Гарри Маркела и ждали только приказа переносить провизию в лодку. Всего несколько ударов веслами — и они очутятся на песчаной отмели в глубине бухты...

Но на вопрос боцмана, не пора ли загрузить шлюпку, Гарри коротко ответил:

— Раз уж мы на борту, то здесь и останемся!

Безгранично доверяя капитану, пираты молча подчинились. Раз Гарри Маркел так решил, значит, на то были особые причины.

Тем временем залив понемногу оживал. Парусники, правда, все так же стояли на месте, но пароходы уже готовились сняться с якоря. Пять-шесть паровых баркасов сновали по заливу, то покидая порт, то возвращаясь обратно, оставляя за кормой пенные буруны. Но ни одно суденышко не направлялось в Фармарскую бухту, так что опасаться пока было нечего.

Правда, часам к восьми утра пиратам пришлось пережить несколько тревожных минут.

В залив вошел пароход и, совершив маневр в Фармарской бухте, повернулся к «Стремительному» правым бортом, словно собираясь бросить якорь неподалеку. Но если он и в самом деле собирался это сделать, вместо того чтобы идти к причалам Куинстауна, то сколько же он намеревался здесь простоять — час, день, неделю?.. К нему, несомненно, очень скоро направились бы шлюпки и начали бы сновать туда-сюда, что могло бы иметь чрезвычайно неприятные последствия для Гарри Маркела и его банды.

Пароход плавал под британским флагом и был одним из тех грузовых судов, что доставляют в колонии уголь, а оттуда возвращаются с грузом пшеницы или никеля.

«Конкордия» — так значилось на борту парохода — не собиралась, очевидно, идти прямо в Куинстаун. Напротив, пароход приблизился к «Стремительному» и остановился в полукабельтове от него. Однако ничто не предвещало, что он собирается стать на якорь.

Так что же задумал капитан «Конкордии»?.. Что за странный маневр?.. Быть может, он узнал «Стремительный», прочтя название на корме?.. Был ли он знаком с капитаном Пакстоном и не захочет ли встретиться с ним?.. А может быть, он собирается спустить одну из шлюпок и подойти к паруснику?..

Можно представить, какое волнение испытывали Гарри Маркел, Джон Карпентер, Корти и остальные пираты! Решительно, лучше было бы им покинуть судно еще ночью, добраться до города, смешаться с толпой, а затем уже перебраться в те места, где, в отличие от окрестностей Куинстауна, кишевших полицейскими, они могли бы чувствовать себя в безопасности.

Но теперь было уже поздно горевать и сетовать на судьбу.

Тем не менее Гарри Маркел из предосторожности не появлялся на полуюте, а стоял в дверях кают-компании, скрытый релингами.

В этот момент с «Конкордии» прозвучал крик:

— Эй, на «Стремительном»!.. Капитан на борту?..

Гарри Маркел не спешил отвечать на вопрос. Несомненно, на пароходе имели в виду капитана Пакстона.

Но почти сейчас же через рупор прозвучал второй вопрос:

— Кто командует «Стремительным»?..

Стало ясно, что на «Конкордии» знали только название барка, но не того, кто им командует.

Поэтому, несколько успокоившись и решив, что слишком долгое молчание могло показаться подозрительным, он поднялся на полуют и спросил:

— А кто командует «Конкордией»?..

— Капитан Джеймс Браун! — прозвучал ответ самого капитана, стоявшего на мостике и выделявшегося своей формой.

— Что угодно капитану Джеймсу Брауну?.. — спросил Гарри Маркел.

— Не знаете ли вы, каковы сейчас в Корке цены на никель? Растут или падают?..

— Скажи, что падают, и он уберется... — подсказал Корта.

— Падают, — гаркнул Гарри Маркел.

— На сколько?..

— Три шиллинга шесть пенсов, — прошептал Корта.

— Три шиллинга шесть пенсов,— эхом откликнулся Гарри Маркел.

— В таком случае нам здесь делать нечего, — протянул Джеймс Браун. — Спасибо, капитан!

— К вашим услугам.

— Нет ли у вас поручений в Ливерпуль?..

— Никаких!

— Счастливого плавания «Стремительному»!

— Счастливого плавания «Конкордии»!

Получив желанные сведения и не имея оснований им не доверять, капитан отдал команду, и пароход стал маневрировать, чтобы выйти из Фармарской бухты. Обогнув мыс, он прибавил ходу и, взяв курс на норд-ост, направился в Ливерпуль.

В этот момент Джон Карпентер сделал весьма резонное замечание:

— Капитан «Конкордии» мог бы и отблагодарить нас за полученные сведения и взять на буксир, чтобы вытащить наконец из этого проклятого залива!

Но даже если бы ветер и поднялся, то воспользоваться им пиратам было уже не суждено. Теперь между Куинстауном и входом в гавань началось оживленное движение. Всюду сновали рыбачьи лодки, и многие из них курсировали по ту сторону косы, всего в нескольких кабельтовых от судна. Поэтому Гарри Маркел и его сообщники из осторожности не показывались на палубе. Ведь если бы «Стремительный» снялся с якоря до прибытия пассажиров, которых следовало ожидать с минуты на минуту, это могло бы показаться подозрительным, а посему лучше всего было бы дождаться ночи, если вообще это окажется возможным.

Положение становилось все более напряженным: приближался момент, когда руководитель со своими подопечными ступят на палубу «Стремительного».

Не следует забывать, что по согласованию с директором Антильской школы миссис Кетлин Сеймур назначила отплытие на 30 июня. А сегодня и было 30-е. Прибыв в Корк накануне вечером, мистер Паттерсон не собирался задерживаться в городе ни на час. Будучи человеком столь же скрупулезным, сколь и педантичным, он не дал себе ни минуты досуга, чтобы осмотреть Куинстаун или Корк, хотя раньше не бывал ни в одном из них. Хорошо отдохнув ночью после переезда, он встанет, тут же разбудит своих подопечных и отправится с ними в порт, где ему покажут стоянку «Стремительного» и дадут шлюпку, чтобы доставить всех на судно.

Хотя Гарри Маркел и не знал, что за человек был мистер Паттерсон, но подобные соображения, вполне естественно, приходили ему в голову. Стараясь не показываться на полуюте из страха быть замеченным рыбаками, главарь банды тем не менее внимательно наблюдал за всем, что происходило в заливе. Из одного иллюминатора находившейся на корме кают-компании Корта через подзорную трубу также внимательно наблюдал за всем, что творилось в порту. Набережные и городские дома на расстоянии около двух миль были как на ладони. Небо прояснилось окончательно. Солнце уже довольно высоко поднялось над безоблачным горизонтом, но по-прежнему не было ни малейшей надежды на ветер, а береговые сигналы указывали на то, что и в открытом море царил мертвый штиль.

— Черт возьми! — вскричал Джон Карпентер. — Вот и променяли одну тюрьму на другую! И эта будет почище куинстаун-ской... Оттуда мы хоть сбежали, а из этой...

— Не торопись, — буркнул Гарри Маркел.

Около половины одиннадцатого на полуюте появился Корта и доложил:

— Это, должно быть, и есть наши пассажиры!

Гарри Маркел и боцман тут же вернулись в кают-компанию и навели подзорные трубы на указанную Корта шлюпку.

Вскоре стало совершенно ясно, что шлюпка направлялась к «Стремительному», подгоняемая течением отлива. На веслах сидели двое матросов, а третий был на руле. В середине и на корме лодки сидели десять человек, а между ними громоздились тюки и чемоданы.

Да, это были пассажиры «Стремительного», направлявшиеся на судно.

Момент был решительный! В одну минуту хитрый план Мар-кела мог рухнуть!

Все зависело от одного обстоятельства: знал ли кто-нибудь из пассажиров капитана Пакстона. Вероятность, конечно, была невелика, и в расчете на это Гарри Маркел и строил свои планы. Но капитана Пакстона могли знать матросы, сидевшие в шлюпке. Как будут реагировать они, когда в облике капитана Пакстона перед ними предстанет Гарри Маркел?..

Следует, однако, заметить, что «Стремительный» впервые зашел в Куинстаунский порт, вернее, в залив Корк. Конечно, капитан должен был сойти на берег, чтобы выполнить все формальности, связанные с приходом в порт. Но, впрочем, можно было и предположить с достаточной уверенностью, что сидевшие в лодке матросы могли и не встретить его в Куинстауне.

— В любом случае, — заметил Джон Карпентер, заканчивая обсуждать с остальными весьма важную тему, — матросов нельзя пускать на судно...

— Так будет безопаснее, — подтвердил Корта. — Мы сами поможем пассажирам поднять багаж...

— По местам! — скомандовал Гарри Маркел.

Но прежде всего он позаботился о том, чтобы избавиться от лодки, на которой пираты добрались до «Стремительного». На случай бегства им вполне бы хватило и шлюпок «Стремительного». Несколькими ударами топора они пробили дно, и лодка мгновенно затонула.

Корта тут же перебрался на нос и приготовился бросить конец, как только шлюпка с пассажирами коснется борта судна.

— Да, опасное дело мы затеяли... — шепнул Джон Карпентер Маркелу.

— Мы преодолели множество опасностей, а сколько еще нас ждет впереди, Джон!

— И мы ведь всегда выкручивались, Гарри! А дважды нас все равно не повесят... С нас и одного раза хватит!

Тем временем лодка приближалась, держась поближе к песчаной отмели, чтобы можно было обогнуть мыс, закрывавший Фармарскую бухту. До судна оставалось каких-то двести метров, так что уже ясно можно было различить пассажиров.

Все должно было решиться в несколько мгновений. Если все пойдет как рассчитывал Гарри Маркел и исчезновение капитана Пакстона не будет замечено, то в дальнейшем следует действовать, сообразуясь с обстоятельствами. После того как стипендиаты миссис Сеймур окажутся на борту, их следует принять так, как это сделал бы капитан Пакстон, заняться их устройством на судне, чтобы у них и мысли не возникло покинуть «Стремительный».

Действительно, сообразив, что из-за отсутствия ветра парусник пока не может сняться с якоря, мистер Паттерсон и его подопечные вполне могли попросить отвезти их в Куинстаун. Ведь они не успели осмотреть ни город, ни порт, а поскольку у них появилось свободное время, то вполне возможно, что они так и поступят.

Пока что здесь и таилась главная опасность, ведь, доставив пассажиров на борт, лодка вернется в Куинстаун, так что, если юноши захотят попасть в город, им придется воспользоваться одной из шлюпок «Стремительного», а в ней кроме пассажиров непременно окажутся два-три матроса из банды Гарри Маркелла!

А что, если констебли, что тщетно прочесывали таверны квартала, перенесут поиски беглецов на улицы и набережные города?.. Ведь если опознают хотя бы одного, все будет кончено... Тут же к «Стремительному» пошлют паровой катер с целым отрядом полиции, стражи порядка завладеют судном, и вся шайка окажется у них в руках.

Поэтому, как только пассажиры окажутся на борту, их ни в коем случае нельзя будет отпустить обратно в порт, даже если отплытие и задержится на несколько дней... И кто знает, не захочет ли вдруг Гарри Маркел освободиться от нежеланных гостей так же, как он убрал капитана Пакстона и его матросов?..

Тем временем Гарри Маркел давал последние указания. Его сообщники должны запомнить: они уже не команда «Галифакса» и не беглецы из куинстаунской тюрьмы... С этой минуты они — члены экипажа «Стремительного», по крайней мере на этот день. Они должны следить за собой, чтобы, не дай Бог, не обронить неосторожного слова, им надлежит выглядеть честными моряками, «держать марку», как выразился Джон Карпентер, и всячески восхвалять великодушие миссис Кетлин Сеймур!.. Все вроде бы усвоили роли, что им предстояло сыграть.

Пока же, вплоть до отплытия лодки, доставившей пассажиров, бандитам был дан приказ показываться на палубе как можно реже... Всем сидеть в кубрике... С выгрузкой багажа и размещением пассажиров управятся боцман и Корти...

Что касается завтрака, то он будет подан в кают-компании — прекрасный завтрак из всего, что найдется на камбузе «Стремительного». Это уж забота Раньи Чога, который собирался поразить всех своими кулинарными талантами.

И вот настал момент, когда следовало действовать и вести себя так, как это сделал бы капитан Пакстон и его команда. Лодка была уже метрах в десяти от судна, а так как не встретить пассажиров было просто недопустимо, то Гарри Маркел подошел к трапу правого борта.

Конечно, он был в форме несчастного капитана, а его сообщники — в куртках и беретах убитых матросов.

С лодки окликнули «Стремительный», и Корти бросил швартов[315], матросы поймали его на крюк, после чего Корти вернулся на нос.

Тони Рено и Магнус Андерс, первыми взобравшиеся по шторм-трапу, спрыгнули на палубу. За ними последовали и их товарищи. Наконец наступила очередь Горация Паттерсона, которому Джон Карпентер предупредительно помог перешагнуть через борт.

Затем все занялись выгрузкой и переноской багажа, небольших и достаточно легких чемоданов, что заняло несколько минут.

Гребцы на борт так и не поднялись; получив от мистера Паттерсона щедрые чаевые, они отчалили от судна и взяли курс на порт.

В этот момент наставник, неизменно корректный, поклонился и спросил:

— Капитан Пакстон?..

— Это я, сударь, — ответил Гарри Маркел.

Мистер Паттерсон отвесил второй поклон, отличавшийся изысканной вежливостью, и продолжал:

— Капитан Пакстон, имею честь представить вам стипендиатов Антильской школы и прошу принять уверения в моем глубочайшем почтении и неизменном уважении...

— Подписано: Гораций Паттерсон, — прошептал на ухо Луи Клодьону известный балагур и насмешник Тони Рено, приветствовавший вместе со всеми капитана «Стремительного».

 Глава VIII. НА СУДНЕ.

Путешествие мистера Паттерсона и стипендиатов Антильской школы проходило прекрасно. Они живо интересовались всем окружающим и напоминали выпущенных из клетки птиц, правда, хорошо прирученных и неизменно возвращающихся в клетку. И это было только начало!

Конечно, юноши не впервые путешествовали по железной дороге или по морю. Ведь для того, чтобы добраться до Европы с Антильского архипелага, они пересекли Атлантический океан. Но это отнюдь не означало, что они познали все морские тайны! Вряд ли у них осталось в памяти хоть что-нибудь от первого путешествия, ведь самому старшему в ту пору было не больше двенадцати лет, поэтому плавание на «Стремительном» оказалось чем-то совершенно новым, неизведанным. Что касается наставника, то он вообще впервые в жизни решился на столь рискованное предприятие, которое, впрочем, доставляло ему немалое удовольствие.

«Нос erat in cotis!»[316] — повторял он слова Горация, сказанные восемнадцать веков назад.

Сойдя с поезда в Бристоле, небольшая компания в пять часов села на пакетбот, чтобы преодолеть примерно двести миль, отделявшие Англию от Ирландии.

Эти рейсовые пакетботы — просто замечательные суда, прекрасно оборудованные и развивающие скорость до семнадцати миль в час. На море было спокойно, дул легкий бриз. За Мил-фор д-Хейвеном и оконечностью Уэльса[317] открывается пролив Святого Георга, вход в который обычно весьма затруднен. Правда, это уже половина пути, но еще полдня пассажиров могли поджидать испытания качкой. Однако на сей раз путешественники вполне могли подумать, что плывут на яхте по спокойным водам озера Ломонд[318] или Кэтрин в стране Роб Роя[319], прекрасной Шотландии.

В проливе Святого Георга Гораций Паттерсон совершенно не страдал от морской болезни, а потому надеялся, что и в дальнейшем все пойдет как по маслу. Послушать его, так здоровый, осторожный и энергичный человек может и вовсе не бояться этого бича божьего всех путешественников.

«Все зависит от воли, — повторял он, — и в этом все дело!».

Поэтому в Куинстаун стипендиаты и их наставник прибыли в прекрасном состоянии души и тела. Осматривать Куинстаун и Корк было уже некогда, да они к этому особенно и не стремились.

Естественно, что все страстно желали поскорее оказаться на борту «Стремительного», ступить на палубу судна, специально зафрахтованного для них, — ни дать ни взять настоящей прогулочной яхты, — получить в свое распоряжение каюту, прогуляться от полубака до длинного полуюта, познакомиться с капитаном Пакстоном и командой, сесть за стол в подлинной кают-компании, понаблюдать за процедурой снятия с якоря, а может быть, и поучаствовать в ней, коль скоро в том возникнет необходимость.

Поэтому ни о каком праздном фланировании по улицам Куинстауна не могло быть и речи, и если бы только «Стремительный» стоял на якоре прямо в порту, то мистер Паттерсон и его подопечные немедленно отправились бы прямо на судно. Но было уже поздно, почти девять вечера, так что в Фармарскую бухту решили прибыть на следующий день.

Юные стипендиаты были слегка огорчены, поскольку надеялись провести первую ночь на борту, свернувшись калачиком в своих многоярусных койках с твердой рамой, наподобие «ящиков комода», по выражению Тони Рено. И что за прелесть спать в таких «ящиках»!

Но отплытие пришлось отложить на завтра.

Правда, в тот же вечер Луи Клодьон и Джон Говард свели знакомство с одним матросом, который пообещал доставить их на лодке к месту стоянки «Стремительного». В ответ на их расспросы он рассказал, что Фармарская бухта находится примерно в двух милях от входа в залив. Он даже предложил переправить юношей туда немедленно, и самые нетерпеливые высказались в пользу сей невинной забавы. Прогулка ночью по глади залива, в теплую и тихую погоду, ну что может быть приятнее!

Однако мистер Паттерсон не счел нужным принять предложение матроса. Предстать перед капитаном Пакстоном можно было и завтра, тем более что отплытие назначено на 30 июня. Так что раньше пассажиров на судне и не ждали.

Между тем приближалась ночь. На башенных часах Куинстауна пробило десять. Конечно же капитан Пакстон и его команда уже спят... Зачем же их будить?..

— Но, — воскликнул Тони Рено, — если бы мы были уже на борту, то «Стремительный» мог бы сняться с якоря этой же ночью?..

— И не мечтайте об этом, юный господин, — заявил моряк. — Сняться с якоря сейчас просто невозможно, и кто знает, сколько еще продлится штиль...

— Вы так полагаете, господин моряк?.. — осведомился мистер Паттерсон.

— Похоже на то...

— Ну что же, в таком случае, — объявил мистер Паттерсон, — не лучше ли нам устроиться пока в какой-нибудь гостинице Корка или Куинстауна и дождаться, пока попутный ветер наполнит наши паруса...

— О! Мистер Паттерсон... мистер Паттерсон!.. — в один голос закричали Магнус Андерс и другие нетерпеливые лауреаты, не желавшие допустить и минуты промедления.

— И тем не менее... дорогие ученики...

После бурного обсуждения порешили, что на эту ночь путешественники отправятся в гостиницу, а на заре, когда начнется отлив, нанятая лодка немедленно доставит их в Фармарскую бухту.

То, что мистер Паттерсон согласился с этим вариантом, было вполне естественно для казначея: устроиться на борту судна означало, что расходов на гостиницу можно будет избежать, а это было немаловажно. К тому же ничто не мешало им вернуться в Куинстаун или Корк, если из-за отсутствия ветра отплытие придется отложить.

Мистер Паттерсон и его подопечные отправились в одну из гостиниц на набережной. Они быстро улеглись, прекрасно выспались, а наутро, после первого завтрака, состоявшего из чая и сэндвичей, сели в лодку, которая должна была их доставить на борт «Стремительного».

К тому времени туман совершенно рассеялся, поэтому, едва лодка прошла примерно милю, из-за мыса на севере открылась Фармарская бухта.

— «Стремительный», вот он! — воскликнул Тони Рено, указывая на единственное судно, стоявшее в тот момент на якоре.

— Да, юный господин, это он... — ответил хозяин лодки. — Неплохое суденышко, смею вас заверить!

— А вы знаете капитана Пакстона?.. — спросил Луи Клодьон.

— Я его совсем не знаю, он очень редко появляется на берегу. Но его считают прекрасным моряком, и у него замечательная команда.

— Какой превосходный барк! — воскликнул Тони Рено, которому вторил и Магнус Андерс.

— Да это настоящая яхта! — подтвердил Роджер Хинсдейл, весьма польщенный тем, что миссис Кетлин Сеймур предоставила в их распоряжение такое замечательное судно.

Через четверть часа лодка причалила к трапу с правого борта.

Как и было условлено, хозяин и оба матроса не вылезали из лодки, чтобы тут же вернуться в порт.

Читателю уже известно, как происходило представление путешественников и как Гарри Маркел принял их под видом капитана Пакстона. После этого Джон Карпентер предложил пассажирам свои услуги в качестве боцмана и посоветовал пройти в кают-компанию, пока им готовили жилые помещения.

Между тем мистер Паттерсон рассыпался в комплиментах по адресу капитана. Он был восхищен тем, что миссис Сеймур вручила судьбу группы юных стипендиатов прославленному мореходу, пользующемуся столь высокой и вполне заслуженной репутацией в среде моряков, и т. д. и т. п. Конечно, отправляясь в лоно Тефиды, они, несомненно, рискуют... Но под началом столь опытного капитана, на таком прекрасном судне, как «Стремительный», с безусловно опытной командой, никакой гнев Нептуна им не страшен...

Гарри Маркел оставался холоден и неприступен и очень сдержанно реагировал на бесконечный поток славословий и откровенной лести. Он ограничился коротким замечанием, что он сам и его люди сделают все от них зависящее, чтобы пассажиры «Стремительного» остались довольны предстоящим плаванием.

Теперь наступил момент, чтобы облазить судно «от трюма до клотика»[320], как выразился Тони Рено.

То, что юноши хотели все увидеть и потрогать на корабле, было вполне естественно. Разве плавучий городок, отданный в их распоряжение на три месяца, не стал их жилищем?.. Разве он не превратился как бы в частицу Антильской школы, оторванной от Англии и ставшей их домом на время плавания?..

Прежде всего юные мореходы побывали в кают-компании, находившейся на полуюте, где все собирались за общим столом, закрепленным на случай бортовой качки; по бокам стола стояли скамьи с подвижными спинками, висели лампы, укрепленные на подвесках, располагались столовые приборы, закрепленные в той части бизань-мачты[321], что проходила через стол, свет сюда проникал через широкий зарешеченный иллюминатор; заглянули они и в буфетную, где тарелки, стаканы и прочая домашняя утварь были закреплены на случай бортовой и килевой качки.

Рядом с кают-компанией по обеим сторонам располагались каюты для пассажиров: в каждой находилась койка с твердой рамой, туалетная кабинка, маленький шкаф, освещались они через иллюминаторы овальной формы, выходившие на полуют. В этих каютах и разместились наши юные путешественники, руководствуясь национальным признаком: на левом борту — Хьюберт Перкинс и Джон Говард в первой, Роджер Хинсдейл, один, во второй, Луи Клодьон и Тони Рено в третьей, на правом борту — Нильс Гарбо и Аксель Викборн в четвертой, Альбертус Лейвен в пятой и Магнус Андерс в шестой.

Что касается каюты мистера Горация Паттерсона, идентичной каюте капитана, то она находилась справа от входа в кают-компанию, выходила на полуют и была несколько просторнее, чем у юношей. Строго говоря, почтенный эконом становился как бы старшим помощником капитана и мог претендовать на две нашивки на рукаве редингота.

Излишне говорить, что предусмотрительная миссис Кетлин Сеймур позаботилась обо всем, что касалось комфорта и гигиенических привычек юных антильцев. Правда, на борту не было врача, но вместе с тем не было и оснований думать, что кто-то может заболеть или стать жертвой несчастного случая. А уж от опрометчивых поступков столь опытный наставник, как мистер Паттерсон, всегда сможет удержать своих подопечных. Кроме того, на «Стремительном» имелась превосходная, снабженная всем необходимым аптечка с полным набором всевозможных лекарств. А в случае непогоды, сильных ветров и шторма путешественники смогут переодеться в матросское платье, ибо в каждой каюте были припасены куртки и штаны из непромокаемой ткани, а также зюйдвестки, приведшие юных мореплавателей в восторг.

Вполне естественно, что Тони Рено и еще несколько юношей пожелали «оморячиться», едва ступив на борт «Стремительного». Что касается мистера Паттерсона, то он остался верен своему цилиндру, черному сюртуку и белому галстуку, поскольку считал просто недостойным напялить матросскую блузу и традиционную зюйдвестку.

Тем более сейчас, в это спокойное время в тихих водах залива Корк, когда на судне не ощущалось ни малейшей качки, вряд ли стоило менять свои привычки. А если бы еще и миссис Паттерсон была бы где-нибудь рядом, то эконому могло бы показаться, что он вообще не покидал своей квартиры в Антильской школе. Да и вообще, он, похоже, не замечал большой разницы между Фармарской бухтой и Оксфорд-стрит, разве что в первой было поменьше прохожих.

Побывав в кают-компании и проследив за тем, чтобы чемоданы были доставлены в нужные каюты, пассажиры начали осмотр судна, в чем им помог Джон Карпентер, обстоятельно отвечая на все вопросы, большинство из коих задали Тони Рено и Магнус Андерс. На полуюте их особого внимания удостоился штурвал и нактоуз[322], и, конечно, у будущих моряков так и чесались руки развернуть судно на норд-норд-ост или зюйд-зюйд-вест. Вернувшись на палубу, молодые люди прошлись по ней, разглядывая шлюпки, подвешенные на талях, и ялик, укрепленный на корме. За фок-мачтой находился камбуз, где уже готовился завтрак под наблюдением Раньи Чога, удостоившегося от мистера Паттерсона комплимента за истинно африканскую красоту. Наконец были осмотрены кубрик для команды, не вызвавший ни у кого ни малейшего подозрения, полубак, кабестан[323], один из якорей, закрепленный на кат-балке[324] правого борта, тогда как якорь левого борта лежал на грунте, — ничто не ускользнуло от внимания любознательных юношей.

Оставался только трюм, и на этом осмотр будет закончен. Ничего удивительного не было в том, что мистер Паттерсон не рискнул последовать за своими учениками в мрачные глубины судна. Действительно, там не было даже трапа, а лишь простые зарубки на пиллерсе[325], по которым и нужно спускаться вниз. Естественно, мистер Паттерсон не решился на сей безумный подвиг, равно как и на то, чтобы карабкаться по вантам[326] на марс[327] или реи, грот- или бизань-мачты. Но юноши мгновенно спустились в трюм «Стремительного», где вместо груза были уложены железные болванки, придававшие судну остойчивость. Они обшарили трюм от носового отсека, соединявшегося трапом с кубриком, до кормового, отделенного металлической водонепроницаемой переборкой от камбуза, находившегося под полуютом. Трюм был завален парусами, снастями, запасным рангоутом, а также изрядным количеством консервов, фляг с вином, бочонков с водкой, мешков с мукой и т. п. Поистине, «Стремительный» был загружен провиантом так, будто собирался отправиться в кругосветное плавание.

После осмотра трюма все поднялись наверх и присоединились к Паттерсону, беседовавшему с капитаном на полуюте. Они говорили обо всем понемногу — мистер Паттерсон со своей обычной словоохотливостью, а Гарри Маркел ограничивался односложными ответами. Прекрасный моряк, несомненно, но уж больно необщителен.

Между тем Тони Рено повертелся около штурвала, обследовал нактоуз, где находился компас, вернулся, положил руку на штурвал, покрутил его, как заправский рулевой, и наконец спросил:

— Капитан... может быть, вы нам разрешите... изредка... понемножку поуправлять... когда будет хорошая погода...

— Хм, — вмешался ментор, — я не уверен, будет ли это благоразумно...

— Будьте спокойны, мистер Паттерсон, мы не потопим вас под парусами... — успокоил его Тони.

Гарри Маркел ограничился утвердительным жестом.

О чем думал в тот миг этот человек?.. Неужели жалость шевельнулась в его душе при виде этих юных созданий, лучившихся счастьем оттого, что оказались на борту «Стремительного»?.. Нет и нет! Завтра же ночью он не пощадит никого!

В этот миг на носу судна ударили в колокол. Один из матросов отбил четыре склянки — десять часов.

— Это сигнал к завтраку, — с видом бывалого моряка сообщил Луи Клодьон.

— Ну что же, мы окажем ему честь, — ответил мистер Гораций Паттерсон. — Я голоден как волк...

— Как морской волк... — уточнил Тони Рено.

— Lupus maritimus, — тут же перевел на свою любимую латынь мистер Паттерсон.

Действительно, настал час завтрака; Гарри Маркел извинился, что не будет присутствовать за общим столом, сославшись на привычку есть у себя в каюте.

Завтрак был подан в кают-компании, где все и разместились. Яйца, холодное мясо, свежая рыба, галеты — все было признано превосходным. Впрочем, молодые люди, проголодавшиеся после утренней прогулки, совсем не привередничали, и даже мистер Паттерсон, удивительно, но факт, съел вдвое против того, что съедал в столовой Антильской школы.

После завтрака все собрались на полуюте и вновь окружили Гарри Маркела.

Луи Клодьон начал с вопроса, который волновал всех:

— Капитан, как думаете, скоро мы сможем поднять паруса?..

— Как только подует ветер, — ответил Гарри Маркел, догадавшийся о цели вопроса, — а это может случиться в любую минуту.

— А если он не будет попутным?.. — поинтересовался мистер Паттерсон.

— Это не помешает нам сняться с якоря и пуститься в путь. Все, что нам нужно, так это ветер, и не важно, откуда он будет дуть...

— Конечно! — воскликнул Тони Рено.

— Несомненно, — поддержал его Магнус Андерс.

— Именно так, господа, — подтвердил Гарри Маркел.

Действительно, что может быть прекраснее судна, летящего то правым, то левым галсом по водной глади с парусами, наполненными ветром?..

— Но все же, капитан, — не выдержал Нильс Гарбо, — есть ли надежда, что ветер появится?..

— Быть может, после полудня? — добавил Джон Говард.

— Надеюсь, — ответил Гарри Маркел, — штиль стоит уже почти трое суток и, надо думать, когда-нибудь кончится.

— Капитан, — вмешался в разговор Роджер Хинсдейл, — хотелось бы знать, есть ли хоть слабая надежда, что «Стремительный» снимется с якоря сегодня?..

— Повторяю, господа, думаю, что так и случится, поскольку барометр немного падает... однако я не берусь утверждать...

— В таком случае, — сказал Луи Клодьон, — может быть, мы могли бы во второй половине дня сойти на берег?..

— Да!.. Да!.. — подхватили хором его друзья.

Увы! Ко именно с таким решением Гарри Маркел не мог согласиться. Он не желал отпускать на берег никого из пассажиров и команды. Ведь это бы только усугубило и без того сложное положение.

И тут мистер Гораций Паттерсон поддержал просьбу учеников, приведя несколько вполне уместных латинских цитат. Ни он, ни его юные спутники никогда не видели ни Корка, ни Куинстауна... Вчера у них просто не было времени... Говорят, окрестности здесь весьма любопытны... особенно деревня Бларни[328] оттуда и пошло выражение «ирландское бахвальство»... Потом, рассказывают еще про замок, где есть камень, который, как говорят, заставляет навеки забыть Истину всякого, кто коснется его губами...

Естественно, все в один голос поддержали мистера Паттерсона. В какие-нибудь полчаса одна из шлюпок «Стремительного» с двумя гребцами доставила бы их в порт, а вечером привезла обратно.

— Послушайте, капитан, — продолжал мистер Паттерсон, — вы ведь для нас второй после Господа Бога, и мы взываем к вам...

— Охотно согласился бы, — ответил Гарри Маркел весьма суровым тоном, — но не могу... Для нас точно установлена дата отплытия... Как только появится хотя бы намек на ветер и даже как только начнется отлив, я надеюсь покинуть залив Корк.

— Ну так что же, — заметил Луи Клодьон, — раз уж мы не можем пуститься в плавание, то почему бы нам не попытаться выйти из бухты?..

— Мы могли бы бросить якорь у берега, чтобы избежать прилива, — ответил Гарри Маркел, — и тогда, по крайней мере, «Стремительный» мог бы выйти из Фармарской бухты... Но если ветер все же поднимется, как я надеюсь, то в открытом море он будет, безусловно, сильнее, чем в этой закрытой со всех сторон гавани.

Все объяснения выглядели вполне правдоподобно, и, кроме того, последнее слово оставалось за капитаном.

— Я просил бы вас, господа, отказаться от намерения сойти на берег... ведь так мы можем пропустить отлив.

— Все ясно, капитан, — подытожил мистер Паттерсон, — мы больше не настаиваем.

Юноши очень скоро примирились с перспективой остаться на судне. К тому же двое из них и не собирались сходить на берег. Это были конечно же Магнус Андерс и Тони Рено. Они были счастливы уже тем, что находились на борту «Стремительного».

Оказавшись на судне, они собирались его покинуть не ранее, чем оно придет в один из антильских портов. Видеть, как поднимается ветер, а судно не может сняться с якоря из-за того, что их товарищи разгуливают по Корку или Куинстауну!.. А что, если такие длительные отлучки вообще сорвут путешествие?.. И что тогда скажет миссис Кетлин Сеймур?.. А что подумает о них директор Антильской школы?.. А как подведут они своего наставника, вполне согласившегося с приведенными капитаном доводами?..

Итак, вопрос оказался исчерпанным и было решено, что все остаются на борту. Разговор постепенно вновь оживился, и Гарри Маркел не мог остаться в стороне. Речь зашла, естественно, о предстоящем плавании. Роджер Хинсдейл поинтересовался, ходил ли уже «Стремительный» через Атлантику к Антильским островам.

— Нет, сударь, — ответил Маркел. — Наше судно совершило только два плавания в Индийский океан.

— А вы, капитан, — поинтересовался Хьюберт Перкинс, — вы-то знаете Антильские острова?..

— Нет, никогда там не бывал.

— Значит, — заметил мистер Паттерсон, — моряк может вести судно и туда, где он еще не был...

— Как? — воскликнул Тони Рено. — Идти вслепую?..

— Нет, — ответил Гарри Маркел, — напротив, с открытыми глазами, определяясь по месту, сверяясь с картами и определяя направление по приборам...

— И мы все это увидим?.. — поинтересовался Магнус Андерс.

— Конечно, но при условии, что мы окажемся в открытом море, а не будем зарастать ракушками в этой луже!

Луи Клодьон и его товарищи наконец смирились. Впрочем, из того, что они будут вынуждены провести весь день на «Стремительном» и не поедут в город, вовсе не следовало, что время будет тянуться мучительно долго. Нет! Им даже в голову не пришло мечтать прогуляться по песчаным отмелям, что Гарри Маркел им бы, безусловно, разрешил, поскольку никакой опасности такая прогулка для него не представляла. Посидеть на банках[329] на полуюте, покачаться в креслах-качалках, погулять по палубе, полазить по марсам и реям — разве этого было недостаточно, чтобы заполнить время после полудня и при этом не скучать ни минуты?..

К тому же, хотя в заливе Корк и царил полный штиль, все же наблюдалось известное оживление. Несмотря на полное отсутствие ветра, движение в порту не прекращалось. Поэтому бинокли юношей и подзорная труба мистера Паттерсона — огромных размеров, не менее двух футов четырех дюймов — неотрывно следили за всем происходящим в порту. Нельзя было упустить из виду ни сновавших в заливе рыбачьих лодок, ни паровых баркасов, обслуживающих побережье, ни буксиров, выводивших парусники в открытое море, ни трансатлантических и других судов, недостатка в коих в заливе Корк никогда не было.

К тому же в пять часов, после обеда, который ни в чем не уступал завтраку и за который Ранья Чог удостоился вполне заслуженных комплиментов от мистера Паттерсона, когда пассажиры вновь поднялись на полуют, Гарри Маркел сообщил им, что с берега задувает небольшой ветер. Поэтому вполне вероятно, что, если бриз продержится хотя бы час, он отдаст команду сниматься с якоря.

Можно себе представить, как была встречена эта новость!

Действительно, облака, появившиеся на северо-востоке, предвещали перемену погоды. Правда, они шли с берега, а не с моря, что было бы лучше. Но тем не менее «Стремительный» сможет сняться с якоря и обогнуть мыс Рочес-Пойнт, а там уже открытое море и возможность лавировать.

— Все наверх! — скомандовал Гарри Маркел. — По местам стоять, с якоря сниматься!

Несколько человек бросились к брашпилю[330], а с ними несколько юношей, вызвавшихся помогать. Между тем паруса были поставлены, а реи крепко закреплены. Затем якорная цепь пошла из воды, и якорь был наконец поднят на кат[331], судно набрало ход и, идя под фоком, кливерами, марселями, брамселями[332] и лиселями[333], обогнуло мыс Фармарской бухты.

И вскоре все вечерние газеты в колонке последних новостей сообщили, что трехмачтовый барк «Стремительный» под командованием капитана Пакстона, имея на борту стипендиатов Антильской школы, вышел в море и взял курс на Антильские острова. 

 Глава IX. В ВИДУ ЗЕМЛИ.

Было около семи утра, когда «Стремительный» вышел из залива Корк, оставив по левому борту высокий мыс Рочес-Пойнт. Песчаный берег графства Корк остался в нескольких милях к западу.

Прежде чем обратить взоры к бескрайним морским просторам, пассажиры долго созерцали наполовину скрытые в тени высокие холмы южного побережья Ирландии. Столпившись на полуюте, с которого на ночь убрали тент, путешественники смотрели на проплывавшие мимо берега, не в силах сдержать чувств, столь естественных для их возраста. Едва ли они сохранили воспоминания о первом плавании, когда их везли с Антильских островов в Европу.

Живое юношеское воображение рисовало перед ними далекое путешествие, которое вновь приведет их в родные края. В их мыслях как в калейдоскопе мелькали магические слова: экскурсии, изыскания, приключения, открытия, — словом, все, что свойственно туристам. Память услужливо подсказывала им массу историй, которые они когда-то читали, особенно в последние дни в Антильской школе. А сколько путешествий они уже совершили мысленно, еще не зная, куда направится «Стремительный»!.. Сколько атласов и карт они затерли до дыр, путешествуя по всему свету!..

Можно представить, в каком предгорячечном состоянии находились эти юные головы, переполненные надеждами, желаниями и стремлениями! И даже сейчас, уже зная конечную цель предстоящего путешествия, весьма, кстати, простого, они все еще находились под впечатлением прочитанного. Вместе с великими первооткрывателями совершали они дальние плавания, открывали неведомые земли, водружали флаги своих стран!.. Они воображали себя Колумбом в Америке, Васко да.

Гамой в Индии, Магелланом на Огненной Земле, Жаком Картье[334] в Канаде, Джеймсом Куком[335] на островах Тихого океана, Дюмон-Дюрвилем в Новой Зеландии и Антарктике, Ливингстоном[336] и Стенли[337] в Африке, Уильямом Парри[338] и Джеймсом Россом[339] на пути к Северному полюсу!.. Вслед за Шатобрианом[340] они жалели, что земной шар слишком мал, раз его можно объехать, и что в этом мире только пять частей света, а не, скажем, двенадцать!.. И хотя «Стремительный» только что снялся с якоря и находился еще в британских водах, наши юные путешественники мысленно были уже далеко-далеко от этих мест!..

С другой стороны, расставаясь с Европой, каждый из них был бы рад послать прощальный привет родной стране: Луи Клодьон и Тони Рено — Франции, Нильс Гарбо и Аксель Викборн — Дании, Альбертус Лейвен — Голландии, Магнус Андерс — Швеции, но, увы, об этом можно было только мечтать.

И только Роджер Хинсдейл, Джон Говард и Хьюберт Перкинс могли бы испытать удовлетворение, послав прощальный привет Ирландии, которая вместе с Великобританией и Шотландией составляет Соединенное Королевство.

А уже начиная с завтрашнего дня, как только судно покинет пролив Святого Георга, они не увидят ни одного материка до того момента, когда «Стремительный» войдет в Карибское море, где каждого из них будет ждать кусочек суши, похожий на тот, что они оставили в Европе.

Впрочем, пройдет еще некоторое время, прежде чем британские берега исчезнут с горизонта.

Действительно, только что поднявшийся ветер позволил «Стремительному» покинуть опостылевшую стоянку в Фармарской бухте. Однако, как путешественники и опасались, этот бриз, дувший с суши, был очень слаб и неустойчив, к тому же он совершенно прекратился, едва судно удалилось на несколько миль в открытое море.

Чтобы выйти из пролива Святого Георга, нужно было повернуть на юго-запад, что, несомненно, и сделал бы капитан Пакстон. Тогда, пройдя всего какую-то сотню миль в открытом море, он наверняка бы поймал попутный ветер. Но это совершенно не вписывалось в планы Гарри Маркела; он собирался направить судно на юг, как только оно выйдет из пролива.

Кроме того, — и это сыграло бы на руку ужасным планам бандита, — такой курс позволил бы ему отойти за ночь как можно дальше от берега, от скопления судов, пережидавших в гавани штиль.

Сейчас же море было абсолютно спокойно. Ни малейшей ряби на его поверхности, ни плеска волн о борта судна. «Стремительный» стоял совершенно неподвижно, словно находился на озере или речке. На борту не ощущалось ни малейшей качки, поскольку судно было надежно защищено сушей. Мистер Паттерсон пребывал в полнейшем восторге от этого покоя, надеясь, что сумеет за короткое время свыкнуться с морем и выработать морскую походку.

Пассажиры стойко переносили бездействие, да и что они могли поделать? Но какое беспокойство и тревогу вызывала близость берегов у Гарри Маркела и его банды! А что, если при входе в пролив Святого Георга «Стремительный» будет поджидать сторожевой катер с приказом досматривать все суда, выходящие из залива Корк?..

К беспокойству примешивался и гнев. Все чаще Гарри Маркел задавался вопросом, а сумеет ли он сдержать недовольство экипажа: у Корти и других пиратов были такие зверские физиономии, что пассажиры в конце концов могли бы просто перепугаться.

Тщетно Джон Карпентер и Маркел старались усмирить негодование своих людей. Их ярость, конечно, не была связана с погодными условиями. Если задержка с отплытием и вызывала у кого-то досаду, то скорее у мистера Паттерсона и его подопечных, поскольку матросы относились к коварству природы с полным равнодушием.

Прохаживаясь по палубе, Гарри Маркел и Джон Карпентер решали, что же делать дальше.

— Послушай, Гарри, — сказал Джон Карпентер, — скоро ночь, разве мы не можем сейчас, находясь в одной-двух милях от берега, сделать то, что нам удалось в Фармарской бухте, когда мы избавились от команды «Стремительного»?.. Мне кажется, в заливе Корк это было гораздо рискованней...

— Ты забываешь, Джон, — ответил Гарри Маркел, — что тогда у нас не было другого выхода, нам позарез требовалось раздобыть хоть какое-то судно.

— Ладно, Гарри, но сейчас-то, когда пассажиры улягутся спать, кто нам помешает разделаться с ними?..

— Кто, спрашиваешь, Джон?..

— Ну да, — повторил Карпентер, — они уже на борту... «Стремительный» вышел из залива... Просто не представляю, кто сюда доберется?..

— Думаешь, никто?.. — протянул Гарри Маркел. — А как ты считаешь, когда в Куинстауне просемафорят, что парусник задержался с выходом в море из-за штиля, не захочет ли кто-нибудь из друзей пассажиров приехать именно сюда, чтобы попрощаться с юношами в последний раз?.. И что произойдет, когда они не обнаружат их на борту?..

— Признайся, Гарри, это же просто невероятно!

Невероятно — скорее всего; и все-таки — возможно! Почему бы, в самом деле, если «Стремительный» все еще будет стоять у береговой черты, нескольким лодкам и не привезти сюда городских зевак?.. Было, однако, непохоже, чтобы сподвижники Гарри Маркела вняли весьма разумным доводам, и уже ближайшая ночь могла привести к развязке этой страшной драмы.

Наступал вечер, и его прохлада несколько смягчала изнурительную дневную духоту. После восьми вечера солнце исчезнет за безоблачным горизонтом, унеся с собой все надежды на перемену погоды.

Юноши собрались на полуюте и не торопились спускаться в кают-компанию. Лишь мистер Паттерсон, пожелав питомцам доброй ночи, отправился к себе в каюту и принялся за свой неукоснительно соблюдаемый вечерний туалет. Не спеша раздеваясь, он вешал каждый предмет одежды на заранее отведенное ему на время путешествия место; на голову он водрузил черный шелковый ночной колпак и наконец вытянулся на койке. Его последней мыслью перед тем, как он погрузился в сон, была: «Несравненная миссис Паттерсон! Моя последняя предосторожность принесла ей столько беспокойства!.. Но всегда следует поступать благоразумно. Ничего, после моего возвращения все станет на свои места».

Однако, хотя на поверхности моря было так же спокойно, как и в воздухе, судно все время испытывало действие морских течений, причем очень сильных. Поток океанских вод подгонял «Стремительный» к берегу. И Гарри Маркел опасался, что, если он не сумеет удержать судно на месте, его вынесет в открытое море, однако еще более он не желал, чтобы барк отнесло к северу вплоть до Ирландского моря. Но, с другой стороны, если «Стремительный» сядет на мель на прибрежной косе, то, хотя и снять его оттуда будет проще простого, для беглецов сложится весьма опасная ситуация, поскольку полиция наверняка продолжает прочесывать окрестности Куинстауна и Корка!

В поле зрения пассажиров «Стремительного» находилось сейчас не менее сотни судов, в основном парусников, которые так и не смогли добраться до порта. В том положении, в каком они застыли сейчас на рейде, они окажутся и завтра, тем более что большинство из них стояло на якоре, дабы их не снесло ночным приливом.

В десять часов трехмачтовый барк отошел от берега не более чем на полмили. Он немного сдрейфовал к западу до траверза Робертс-Кова.

Гарри Маркел посчитал, что следует немедленно отдать якорь, и вызвал матросов на палубу.

Когда Луи Клодьон, Роджер Хинсдейл и другие услышали голос капитана, они поспешили с полуюта.

— Вы хотите отдать якорь, капитан Пакстон?.. — спросил Тони Рено.

— Немедленно, — подтвердил Гарри Маркел. — Волны набирают силу... Мы слишком близко к берегу... боюсь, как бы нам не сесть на мель...

— Так значит, — поинтересовался Роджер Хинсдейл, — на ветер нет надежды?..

— Никакой.

— Это уже начинает надоедать, — заметил Нильс Гарбо.

— В высшей степени.

— Но, возможно, в открытом море будет и ветер?.. — предположил Магнус Андерс.

— Потому-то мы и будем начеку, чтобы не упустить его, а зацепимся за грунт только одним якорем, — разъяснил Гарри Маркел.

— В таком случае, предупредите нас, капитан, чтобы мы могли вам помочь сняться с якоря... — попросил Тони Рено.

— Непременно, — пообещал Гарри Маркел.

— О да!.. Не сомневайтесь... вас разбудят вовремя!.. — иронически заметил Джон Карпентер.

Корабль встал на якорь в четверти мили от берега, что круто выгибался к западу, образуя небольшой мыс.

Как только якорь лег на грунт с левого борта и якорная цепь натянулась, «Стремительный» развернулся кормой к прибрежной полосе.

Едва все закончилось, пассажиры разошлись по каютам и вскоре уже спали сном праведников.

Что предпримет Гарри Маркел теперь?.. Уступит ли он требованиям команды?.. Станет ли эта ночь свидетельницей новой резни?.. Не возобладает ли природная осторожность? Не сочтет ли он нужным подождать более благоприятного стечения обстоятельств?..

Скорее всего, произойдет последнее, поскольку если раньше, находясь в Фармарской бухте, «Стремительный» был как бы на отшибе от остальных кораблей, то сейчас, у входа в пролив Святого Георга, вокруг барка стояло множество судов со спущенными парусами. Большинство из них, подобно «Стремительному», стали на якорь, чтобы их не снесло к берегу. А два-три находились всего лишь в полукабельтове от «Стремительного». Да, в таких условиях сбрасывать пассажиров за борт было бы совсем непросто!.. Не было ничего проще, чем застать юношей во сне, но где гарантии, что они не станут сопротивляться, не позовут на помощь и что их крики не долетят до вахтенных с соседних судов?..

С большим трудом Гарри Маркелу все же удалось втолковать это Джону Карпентеру, Корта и всем остальным бандитам, у которых уже чесались руки покончить с юными пассажирами, и те наконец сдались. Но будь сейчас «Стремительный» милях в четырех-пяти от берега, можно не сомневаться, что эта ночь стала бы последней для мистера Горация Паттерсона и его подопечных.

На следующий день в пять утра Луи Клодьон, Роджер Хинсдейл и их товарищи были уже на ногах и находились на полуюте, тогда как более спокойный, уравновешенный и терпеливый мистер Паттерсон досматривал сны в своей каюте.

Ни Гарри Маркел, ни боцман еще не встали. Накануне их разговор затянулся далеко за полночь. Они все еще дожидались бриза, но, увы, ни малейших признаков ветра ни с суши, ни с моря не было. Если бы только ветер смог наполнить хотя бы верхние паруса, они, не задумываясь, снялись бы с якоря, предприняв все усилия, чтобы не разбудить спящих пассажиров, и ускользнули бы от окружавшей их флотилии. Но к четырем часам утра, когда прилив начал уже спадать и вот-вот должен был начаться отлив, Гарри Маркел и Карпентер потеряли всякую надежду вырваться из плена Робертс-Кова. Только тогда они разошлись по своим каютам, одна из которых находилась под полуютом, а другая — около кубрика, чтобы отдохнуть несколько часов.

На корме юноши заметили только Корта, двое других матросов несли вахту на носу.

Они задали единственный вопрос, что так вертелся на языке у всех:

— Как погода?..

— Прекрасная.

— А ветер?..

— Даже свечу и ту не задует!..

Солнце уже показалось на горизонте в облаках пара, поднимавшегося над проливом Святого Георга. Ночной туман почта сразу же рассеялся, и море засверкало под первыми лучами утреннего светила.

В семь утра Гарри Маркел, открыв дверь каюты, столкнулся нос к носу с мистером Паттерсоном, появившимся из-за соседней двери. Ментор рассыпался в многословных пожеланиях доброго утра, получив в ответ лишь кивок головой.

Наставник поднялся на полуют, где нашел свою команду в полном составе.

— Ну так как, юные лауреаты, — продекламировал он, — полагаю, сегодня мы наконец отправимся бороздить необъятные морские просторы?..

— Боюсь, как бы нам не потерять и сегодняшний день, мистер Паттерсон... — ответил Роджер Хинсдейл, указывая на водную гладь, едва подернутую легкой зыбью.

— Тогда вечером мне придется воскликнуть, подобно Титу: «Diem perdidi»[341].

— Конечно, — заметил Луи Клодьон, — только Тит сказал так потому, что не сделал ничего хорошего, а мы — поскольку не сможем сняться с якоря.

В этот момент беседу Гарри Маркела и Джона Карпентера, стоявших на носу, прервал Корта, предупредивший их шепотом:

— Будьте осторожны...

— Что случилось?.. — забеспокоился боцман.

— Посмотрите... но не подавайте виду, — зашипел Корта, указывая на скалистый участок берега.

По гребню двигалась группа человек в двадцать, внимательно прочесывая всю местность и изредка поглядывая то в сторону суши, то в сторону моря.

— Полицейские... — сказал Корта.

— Да, — согласился Гарри Маркел.

— И я догадываюсь, кого они здесь ищут, — добавил боцман.

— Всем в кубрик! — приказал Гарри Маркел.

Сгрудившиеся на баке матросы мгновенно спустились вниз.

Гарри Маркел, Джон Карпентер и Корта остались на палубе, прислонившись к левому борту, так чтобы их нельзя было заметить с берега, и продолжали наблюдать за полицейскими.

Это действительно была группа констеблей, направленная на поиски беглецов. После проверки всех злачных мест в порту и городе полицейские начали обследовать прибрежную зону, и, казалось, именно «Стремительный» чем-то привлек их пристальное внимание.

Но сама мысль о том, что стражи порядка могли предположить, будто Гарри Маркел со своей бандой мог укрыться на борту трехмачтового барка, захваченного ими накануне в Фармарской бухте, казалась невероятной. Перед Робертс-Ковом скопилось столько кораблей, что досмотреть все было просто невозможно, правда, речь могла идти только о судах, покинувших залив Корк этой ночью, а полицейские должны были знать, что «Стремительный» был одним из них.

Все дело заключалось в том, спустятся ли они на берег, чтобы взять рыбачью лодку и отправиться на ней к судну.

Можно представить, в каком смятении и тревоге пребывали Гарри Маркел и его сообщники от подобного предположения.

К тому же и пассажиры заметили группу полицейских, распознав их по форменной одежде. Было очевидно, что констебли не просто вышли на утреннюю прогулку. Они, несомненно, кого-то разыскивали в окрестностях Куинстауна и Корка, а теперь обследовали прибрежную полосу. Возможно, они намеревались перехватить партию контрабандных товаров...

— Да ведь это... констебли, — поделился своим открытием Аксель Викборн.

— И притом вооруженные револьверами... — добавил Хьюберт Перкинс, рассмотрев группу в бинокль.

Однако расстояние между судном и берегом не превышало двухсот туазов, так что если с судна было все хорошо видно, то и с берега можно было разглядеть все, что творилось на борту.

Именно это обстоятельство и вызывало столько опасений у Гарри Маркела, который чувствовал бы себя в полной безопасности, находись судно хотя бы в четверти мили от берега[342]. В подзорную трубу командир отряда полицейских мог легко опознать беглецов, и, чем бы все кончилось, было совершенно ясно. «Стремительный» был лишен хода, а начавшийся прилив пригнал бы его к берегу. Что касается идеи сесть в одну из шлюпок и высадиться где-нибудь на побережье, то Гарри Маркел и его сообщники ее отвергли. Поэтому, рассредоточившись по всему судну, одни — в кубрике, другие — на полуюте, пираты старались не навлечь на себя подозрений пассажиров.

Но, с другой стороны, разве могли невинные подростки предполагать, что оказались во власти беглецов из куинстаунской тюрьмы?..

Поэтому Тони Рено, смеясь, объявил, что и речи не могло идти о каких-то поисках.

— Этих отважных констеблей послали сюда, чтобы проверить, снялся ли «Стремительный» с якоря, и сообщить об этом нашим родственникам.

— Ты что, шутишь?.. — спросил Джон Говард, принявший слова приятеля всерьез.

— Да нет же, Джон, конечно нет!.. Пойдем спросим у капитана Пакстона.

Все спустились на палубу, чтобы перейти на нос.

Гарри Маркел, Джон Карпентер и Корта с некоторым беспокойством смотрели на приближавшихся юношей. Как и какой причиной объяснить им приказ оставаться на полуюте?.. И чем мотивировать отказ отвечать на вопросы?..

Первым начал Луи Клодьон:

— Видите этих людей на скалах, капитан Пакстон?..

— Да, — ответил Гарри Маркел, — но ума не приложу, что они здесь делают...

— Возможно, они наблюдают за «Стремительным»?.. — предположил Альбертус Лейвен.

— Не больше, чем за остальными судами... — отрезал Джон Карпентер.

— Но ведь это констебли?.. — не унимался Роджер Хинсдейл.

— Вполне вероятно, — коротко бросил Гарри Маркел.

— А вдруг они разыскивают преступников?.. — добавил Луи Клодьон.

— Преступников?.. — переспросил боцман.

— Конечно же, — продолжал Луи Клодьон. — Разве вы не слышали, что пираты с «Галифакса», пойманные в Тихом океане и привезенные в Англию, где их должны были судить, бежали из куинстаунской тюрьмы?..

— Первый раз об этом слышим, — объявил Джон Карпентер самым естественным, совершенно безразличным тоном.

— Однако, — заметал Хьюберт Перкинс, — позавчера, когда мы высаживались с пакетбота, на берегу только об этом и говорили...

— Возможно, но ни позавчера, ни вчера мы не покидали судна, поэтому откуда же нам знать об этом...

— Но вы, несомненно, должны были слышать, что экипаж «Галифакса» привезли в Европу?.. — настаивал Луи Клодьон.

— В самом деле, — ответил Джон Карпентер, не хотевший выглядеть более неосведомленным, чем требовалось. — Мы вроде что-то такое слышали, но не знали, что им удалось сбежать из тюрьмы...

— И произошло это как раз накануне того дня, когда бандитов должны были судить... — вставил Роджер Хинсдейл.

— А затем и вынести им приговор!.. — воскликнул Тони Рено. — Будем надеяться, что полиция сумеет напасть на их след...

— И надо думать, — добавил Луи Клодьон, — пираты не уйдут от возмездия, которого они заслуживают за страшные злодеяния...

— Будем надеяться, — коротко бросил Гарри Маркел.

Вскоре, однако, все опасения, что держали в постоянном напряжении Гарри Маркела и его сообщников, исчезли. После пятнадцатиминутной остановки на вершине скалы полицейские направились вдоль гребня в юго-западном направлении и скрылись из виду. И только тогда, сделав глубокий вдох, Корта прошептал:

— Уф! Наконец-то я могу вздохнуть свободно!..

— Да уж! — согласился Джон Карпентер. — Но полицейские-то ушли, а вот где этот чертов ветер!.. Если он не появится до вечера, то ночью придется все равно во что бы то ни стало сматываться из гавани...

— Ведь мы смоемся, верно, Гарри?.. — спросил Корта. — Наши шлюпки возьмут «Стремительный» на буксир... Пассажиры не откажутся сесть на весла...

— Конечно, — подтвердил боцман, — а когда отлив отнесет нас мили на три-четыре от берега, там-то уж нам будет поспокойней, чем здесь...

— И уж тогда, — заключил Корта, — мы сможем сделать все остальное...

 Глава X. БРИЗ С НОРД-ОСТА.

Перегнувшись через лерное ограждение[343], юные пассажиры вглядывались в горизонт, насколько хватало глаз. С каким нетерпением ожидали они, когда же судно наконец покинет якорную стоянку и земля растает вдали!

Между тем в небе появились предвестники изменения погоды. На востоке возникли редкие облака, вселявшие надежду на то, что еще до наступления сумерек с берега задует ветер. Им-то уж обязательно надо воспользоваться, даже если это будет настоящий шквал, грозящий увлечь за собой «Стремительный» миль за двадцать от берега, в открытый Атлантический океан.

Но сбудутся ли надежды?.. Не растают ли облака с последними лучами солнца?.. И сможет ли тогда Гарри Маркел воспользоваться шлюпками, чтобы вывести «Стремительный» в открытое море?..

Тем временем из-под навеса полуюта молодые люди внимательно наблюдали за всем происходящим у входа в пролив Святого Георга. Там были не только пароходы, сновавшие в обоих направлениях, одни — в Атлантический океан, другие — в прибрежные районы Ирландии, но и немало парусников, которых тащили за собой портовые буксиры.

О, если бы только Гарри Маркел осмелился, он подозвал бы один из них, договорился, чтобы его вывели в открытое море, и не постоял бы за ценой...

Тони Рено как раз и предложил этот способ. Ведь если выйти из пролива в открытое море миль на пять-шесть, разве там нельзя будет поймать хороший ветер?..

Но Гарри Маркел ответил на это таким категорическим и сухим «нет», что о возражении не могло быть и речи. В конце концов капитан знает, что надо делать, и не нуждается ни в чьих советах.

Действительно, как бы Гарри Маркелу и его шайке ни хотелось оказаться подальше от столь опасного берега, они никогда бы не согласились воспользоваться буксиром. Что произойдет, если капитан буксира, будучи знакомым с капитаном Пакстоном или с кем-то еще из его команды, не обнаружит их на борту?.. Нет, уж лучше подождать!

К трем часам пополудни на юго-западе появились густые клубы дыма. До чего же интересно наблюдать за пароходом, возвестившим о своем приближении таким образом!

Пароход шел с большой скоростью. Уже через полчаса стало ясно, что это военное судно, направлявшееся в Ла-Манш.

Все бинокли были нацелены в ту сторону. Тони Рено спорил с друзьями, кто первым определит национальную принадлежность судна.

Первым оказался Луи Клодьон, которому повезло, и, едва разглядев вымпел, развевавшийся на клотике мачты, он крикнул:

— Это французский корабль, под государственным флагом...

— Если это французский корабль, — воскликнул Тони Рено, — то мы поприветствуем его, когда он будет проходить мимо!

И он отправился просить у Гарри Маркела разрешения воздать честь Франции в лице одного из ее военных кораблей.

Не имея причин для отказа, Гарри Маркел согласился и даже добавил, что на приветствие «Стремительного» безусловно ответят. Разве это не в обычаях всех моряков?..

Это был броненосец второго класса водоизмещением в семь-восемь тысяч тонн. На корме развевался трехцветный флаг. Корабль быстро шел вперед, разрезая форштевнем гладь моря и оставляя позади себя длинный ровный след, что объяснялось совершенством обводов корпуса.

В тот момент, когда крейсер проходил перед «Стремительным», в бинокль можно было разобрать его название.

Это был «Жемап», один из лучших кораблей французского военного флота.

Луи Клодьон и Тони Рено стояли на полуюте, у фала[344] гафеля[345] бизань-мачты. Когда «Жемап» оказался не более чем в четверти мили от «Стремительного», они потянули за фал и трижды отсалютовали бриганским флагом с криками «Да здравствует Франция!». Все: англичане, датчане, голландцы — подхватили приветственный возглас, тогда как флаг «Жемапа» трижды опускался и поднимался на мачте.

Час спустя те же почести были оказаны британскому флагу, когда мимо проходило трансатлантическое судно.

Это был «Лондон», курсировавший между Ливерпулем и Нью-Йорком. Как обычно, он доставлял почту в Куинстаун, что давало выигрыш во времени в полдня по сравнению с доставкой пакетботами.

«Лондон» приветствовал «Стремительный», флаг которого был поднят Джоном Говардом и Хьюбертом Перкинсом под крики «ура» всех пассажиров.

Часам к пяти стало заметно, что облака на северо-востоке сгущаются и накапливаются на холмах в глубине залива Корк. В предыдущие дни в эти же часы ничего подобного не наблюдалось. Если сегодня солнце уйдет за чистый горизонт, то завтра оно взойдет в плотных сгущениях тумана.

Между тем Гарри Маркел и Джон Карпентер беседовали на носу судна. Из осторожности они не появлялись на полуюте, где их могли заметать и даже опознать со стороны побережья, окаймленного мрачными утесами.

— А ведь там есть ветер!.. — заметил боцман, указывая на мыс Рочес- Пойнт.

— Похоже на то... — отозвался Гарри Маркел.

— Ну что ж, лишь бы он задул, а уж мы не упустим и малейшего дуновения... капитан Пакстон... да-да, капитан Пакстон!.. А стоит ли мне привыкать так называть тебя?.. Ведь это всего-то на несколько часов, не так ли?.. Завтра... нет, сегодня же ночью ты окончательно станешь капитаном Маркелом, капитаном... Да, кстати, надо бы дать нашему кораблю другое название!.. Ведь не можем же мы бороздить Тихий океан на судне со старым названием — «Стремительный»!..

Дав собеседнику высказаться, Гарри Маркел коротко спросил:

— К отплытию все готово?..

— Все, капитан Пакстон, — ответил боцман. — Осталось лишь сняться с якоря да поднять паруса. Для судна с таким изящным носом и поднятой кормой нужен совсем слабый ветер, чтобы покинуть гавань...

— Да, — заметил Гарри Маркел, — если сегодня к вечеру мы не окажемся милях в пята-шеста к югу от Робертс-Кова, я буду очень удивлен...

— Хм, а я так буду скорее уязвлен! — заметил Джон Карпентер. — Смотри-ка, к тебе идут двое наших пассажиров, чтобы поговорить...

— О чем бы это?.. — недовольно пробормотал Гарри Маркел.

Магнус Андерс и Тони Рено — два юнги, как прозвали их товарищи, — спустились с полуюта и направились на бак[346], где беседовали Гарри Маркел и Джон Карпентер.

Разговор начал Тони Рено:

— Капитан Пакстон, мои товарищи просили нас, Магнуса и меня, спросить у вас, есть ли надежда на перемену погоды...

— Несомненно, — ответил Гарри Маркел.

— Так, значит, «Стремительный» сможет сняться с якоря сегодня вечером?.. — уточнил Магнус Андерс.

— Вполне возможно, как раз об этом мы с боцманом и говорили.

— Но ведь это случится, — продолжал Тони Рено, — только вечером?..

— Вероятно, — подтвердил Гарри Маркел. — Облака поднимаются слишком медленно, и если ветер и появится, то не раньше чем через два-три часа...

— Мы заметили, — сказал Тони Рено, — что облака совершенно без разрывов и, по-видимому, полностью закроют горизонт... Наверное, именно это, капитан, и позволяет вам считать, что погода изменится?..

Гарри Маркел утвердительно кивнул головой, а боцман добавил:

— Да, юные господа, думаю, уж на этот раз мы ветер поймаем!.. И он будет попутным, раз понесет нас к западу!.. Немного терпения, и «Стремительный» покинет наконец берега Ирландии!.. А вы тем временем могли бы пообедать, Ранья Чог уже наизнанку вывернулся ради вашего последнего обеда... последнего в виду земли, конечно, я хотел сказать!..

Гарри Маркел нахмурил брови, прекрасно понимая чудовищные намеки Карпентера, но прервать болтовню бандита, проникнутую шутливой жестокостью, или жестокой шутливостью, если угодно, было далеко не просто.

— Прекрасно, — сказал Магнус Андерс, — мы сядем за стол, как только обед будет готов...

— А если вы начнете сниматься с якоря прежде, чем обед будет закончен, — не преминул добавить Тони Рено, — то не стесняйтесь нас потревожить! Мы хотим быть на своих местах при отплытии.

Договорившись обо всем, оба юноши вернулись на полуют, где и продолжали общую беседу, пока матрос по имени Вага не пришел сказать, что обед уже на столе.

Этого матроса Гарри Маркел поставил на обслуживание помещений полуюта. Он отвечал за порядок в кают-компании и каютах пассажиров, словом, стал стюардом[347]. Было ему лет тридцать пять, причем природа явно подшутила, наделив пирата открытой, добродушной физиономией и симпатичной улыбкой; на самом же деле это был негодяй почище многих своих приятелей. В его угодливости угадывалось коварство, и он никогда не смотрел людям прямо в глаза. Увы, но эти детали ускользнули от юных пассажиров, слишком неопытных, чтобы распознать признаки испорченности человеческой натуры.

Разумеется, Вага просто покорил мистера Паттерсона, если и не столь юного, как его подопечные, то столь же неопытного в определении человеческого характера.

Естественно, аккуратность, тщательность и услужливость, проявляемые Вагой при обслуживании пассажиров, а также усердие при исполнении обязанностей не могли не понравиться столь наивному человеку, каким был почтенный эконом Антильской школы. Гарри Маркел не ошибся, сделав Вагу корабельным стюардом. Вряд ли кто-нибудь сумел бы исполнить эту роль лучше него. Сыграй он ее до конца путешествия, и мистер Гораций Паттерсон так и остался бы в полном неведении. Однако было уже ясно, что все закончится через несколько часов.

Итак, достопочтенный ментор был в полном восторге от своего стюарда. Он показал ему, где лежат туалетные принадлежности и где висит одежда. Обожатель латыни был уверен, что если в плаванье с ним случится приступ морской болезни (что было маловероятно, поскольку он уже прошел испытание при переезде из Бристоля в Куинстаун), то уж кто-кто, а Вага-то ему непременно поможет. Поэтому он уже намекнул стюарду, что выделит ему весьма приличное вознаграждение из сумм, предназначенных для путешествия, в знак признательности за старание и усердие, состоящее в предупреждении малейших его, господина Паттерсона, желаний.

В тот же день, беседуя с Вагой и интересуясь всем, что касалось «Стремительного» и его команды, мистер Паттерсон завел речь о Гарри Маркеле. Он находил «командира» — именно так величал ментор Маркела — немного сдержанным, скрытным и вообще малообщительным.

— Верно подмечено, мистер Паттерсон, — ответил Вага, — все, что вы перечислили, чрезвычайно важно для моряка... Капитан Пакстон с головой ушел в работу... Он сознает, какая на него возложена ответственность, и только и думает о том, как бы получше выполнить свои обязанности. Вот когда «Стремительный» попадет в шторм, тогда-ты вы и увидите капитана в деле!.. Это один из самых искусных мореплавателей нашего торгового флота, и он вполне способен командовать военным кораблем, ничуть не хуже, чем его светлость первый лорд Адмиралтейства...[348].

— Прекрасная репутация, которой он пользуется по праву, Вага, — ответил мистер Горацио Паттерсон. — Именно так нам его и рекомендовали. Когда «Стремительный» был предоставлен в наше распоряжение великодушной миссис Кетлин Сеймур, мы узнали истинную цену капитану Пакстону, этому «Deus»[349], я не хочу сказать «Deus ex machinae»[350], а скорее «Deus machinae»[351], богу чудесной машины, которую представляет собой это судно, вполне способное противостоять всем ужасам морской стихии!

Особо замечательно в отношениях любопытной пары было то, что стюард делал вид, будто все понимает, даже когда мистеру Горацию Паттерсону случалось переходить на латынь. Поэтому мистер Паттерсон не уставал расточать похвалы в адрес Ваги, а причин усомниться в его достоинствах у юношей, естественно, не было.

Обед прошел так же весело, как и завтрак, и, следует признать, сервирован он был отменно. Конечно же дело не обошлось без новых похвал Ранье Чогу, сформулированных мистером Паттерсоном в самых восторженных выражениях, пестревших латинскими (ну конечно же!) словами, вроде potus (напиток) и cibus (еда).

Несмотря на мудрые сентенции достопочтенного эконома, Тони Рено, снедаемый нетерпением, частенько покидал кают-компанию, чтобы посмотреть, что же происходит на палубе, где толпились матросы. Первый раз — чтобы убедиться, что ветер дует в нужном направлении, во второй — дабы узнать, стихает ли он или, наоборот, набирает силу, в третий — посмотреть, не начаты ли приготовления к отплытию, в четвертый — напомнить капитану Пакстону о его обещании предупредить юношей, когда понадобится их помощь вращать кабестан.

Излишне говорить, что Тони неизменно приносил добрые вести своим столь же нетерпеливым товарищам. Отплытие «Стремительного» произойдет без задержки, но не ранее половины восьмого, когда начнется отлив, ибо он поможет судну выйти в открытое море.

Таким образом пассажиры имели возможность спокойно, не давясь, покончить с обедом, что чрезвычайно обрадовало мистера Паттерсона, ибо, заботясь о состоянии своего желудка не менее, чем о делах вверенной ему школы, он привык совершать трапезу не спеша, с чувством, с толком, с расстановкой, вкушая пищу крошечными кусочками и запивая ее маленькими же глоточками, тщательно пережевывая еду, прежде чем дать ей возможность пройти в мускульно-мембранный канал зева.

Недаром же он частенько поучал своих учеников: «Самую первую работу совершает рот... Во рту есть зубы, предназначенные для пережевывания, а в желудке их нет... Во рту пища измельчается, в желудке переваривается, и вся система жизнеобеспечения дает превосходные результаты!».

Восхитительная мысль, и мистер Паттерсон сожалел только об одном: ни у Горация, ни у Вергилия или другого поэта Древнего Рима не было и намека на сей афоризм, увековеченный в стихах!

Вот так проходил обед на последней стоянке «Стремительного», причем Вага был избавлен от необходимости ставить специальный стол, используемый при качке.

За десертом Роджер Хинсдейл поднял тост за капитана Пакстона, выразив сожаление, что тот не может присутствовать на обеде в кают-компании. А Нильс Гарбо выразил пожелание, чтобы во время плавания никто не страдал отсутствием аппетита...

— А почему, собственно, он должен у нас пропасть?.. — удивился мистер Паттерсон, несколько оживившийся после стакана портвейна. — Разве его не будет возбуждать соленый океанский ветер?

— Однако, — заметил Тони Рено, поглядывая на него с иронией, — а как же морская болезнь?..

— Пф! — фыркнул Джон Говард. — Ну стошнит пару раз, и все дела.

— Кстати, — заметил Альбертус Лейвен, — пока никто не знает, как лучше ее превозмочь — с полным желудком или пустым.

— Лучше с полным, — безапелляционно заявил Хьюберт Перкинс.

— С пустым... — не терпящим возражения тоном объявил Аксель Викборн.

— Мои юные друзья, — вмешался в разговор мистер Паттерсон, — поверьте моему богатому опыту, самое лучшее — это приспособиться к качке судна... Ведь смогли же мы перенести переезд из Бристоля в Куинстаун, поэтому я считаю, что больше нам бояться нечего!.. Все дело в том, чтобы привыкнуть, а ведь недаром говорят, что привычка — вторая натура!

Устами этого несравненного мужа говорило само благоразумие. После чего почтенный ментор продолжал:

— Друзья мои, я бы хотел привести пример, подтверждающий мою мысль...

— Слушаем... слушаем!.. — закричали все хором.

— Итак, вот вам факты, — начал мистер Паттерсон, откинув голову назад. — Один ученый ихтиолог, имя которого вылетело у меня из головы, для изучения эффекта привыкания поставил чрезвычайно убедительный опыт на рыбах. В садке у него жил карп, который вел совершенно беззаботное существование. Однажды у ученого возникла идея попробовать приучить карпа жить вне его родной стихии. Он стал вытаскивать его из садка, сначала на несколько секунд, потом минут, затем часов, дней, пока наконец сообразительная рыба не приспособилась дышать воздухом, не нуждаясь в воде...

— Но это просто невероятно!.. — воскликнул Магнус Андерс.

— И тем не менее это факт, — утверждал мистер Паттерсон, — причем научно доказанный.

— Но тогда, — недоверчиво заметил Луи Клодьон, — человек когда-нибудь сможет жить в воде?..

— Это весьма и весьма вероятно, мой дорогой Луи.

— А нельзя ли узнать, — поинтересовался Тони Рено, — что же случилось потом с этим замечательным карпом?.. Он по-прежнему жив и здоров?..

— Увы, он умер, сослужив великую службу науке, — подытожил мистер Паттерсон, — причем умер в результате несчастного случая, вот что самое любопытное... В один прекрасный день он по неосторожности упал в садок и, представьте себе... утонул... Не случись этого, он бы жил себе припеваючи лет сто, как и все ему подобные...

В этом момент прозвучала команда:

— Все наверх!

Гарри Маркел прервал ментора в тот самый момент, когда крики «ура» заключили его правдивую историю. Никто из пассажиров не отказал себе в удовольствии присутствовать при снятии с якоря.

Наверху уже дул вполне приличный бриз с норд-оста.

У кабестана стояли четверо матросов, и пассажиры заняли свои места. Джон Карпентер и еще несколько матросов ставили марсели, брамсели, нижние паруса, готовясь поднять, установить и закрепить реи, как только судно ляжет на нужный галс.

— Поднять якорь! — скомандовал через минуту Гарри Маркел.

Еще несколько оборотов кабестана, и якорь достиг кат-балки и.

Был закреплен.

— Паруса закрепить, — скомандовал Гарри Маркел. — Курс зюйд-вест!

Набрав скорость, «Стремительный» начал удаляться от Робертс-Кова, а юноши с криками «ура» поднимали британский флаг.

Мистер Паттерсон стоял в этот момент рядом с Гарри Марке-лом у нактоуза. Возвестив, что великое плавание наконец-то началось, он добавил:

— Великое и весьма прибыльное, капитан Пакстон! Благодаря королевской щедрости миссис Кетлин Сеймур каждому из нас при отплытии с Барбадоса обещано по семьсот фунтов!

Гарри Маркел, впервые услышавший об этом, бросил весьма выразительный взгляд на мистера Паттерсона и отошел, не сказав ни слова.

Было половина девятого, и пассажиры могли видеть огни Кинсейла[352] и маяк Клонакилти-Бэй[353].

В этот момент Джон Карпентер подошел к Гарри Маркелу и прошептал:

— Итак, сегодня ночью?..

— Ни этой и ни одной из следующих!.. — отрезал Гарри Маркел. — На обратном пути каждый из наших пассажиров будет стоить на семьсот фунтов больше!

 Глава XI. В ОТКРЫТОМ МОРЕ.

На следующий день солнце, этот «пунктуальнейший фактотум вселенной»[354], по выражению Чарлза Диккенса, появилось на горизонте, очищенном легким бризом от облаков. «Стремительный» был уже в открытом море, вне видимости земли.

Итак, Гарри Маркел решил отложить осуществление своих преступных планов.

В конечном счете для него не было ничего проще, чем выдавать себя за капитана Пакстона, поскольку никто не знал его в лицо, а на борту не осталось никого из старой команды. Освободившись от мистера Паттерсона и его подопечных, Гарри Маркел мог уже ничего не опасаться, и «Стремительный» имел возможность беспрепятственно достичь Тихого океана. Но случаю было угодно, чтобы планы дерзкого и коварного злоумышленника круто изменились. Сейчас перед ним стояла уже другая задача: привести трехмачтовый барк к цели, совершить плавание в водах Антильского архипелага, дождаться момента, когда юные пассажиры получат на Барбадосе обещанную награду, которая существенно увеличит уже выданную стипендию, и только после этого отправить их кормить рыб.

Однако здесь таилась и серьезная опасность, на что указывали некоторые пираты, в том числе и Корта, хотя материальные соображения были им далеко не безразличны. Действительно, разве не могло случиться так, утверждали они, что кое-кто, пусть даже один человек, знал на Антальских островах капитана Пакстона в лицо?.. Правда, можно было бы сказать, что перед отплытием команда «Стремительного» была полностью заменена, но все же...

— Пусть так, — рассуждал Корта, — скажем, заменили пару матросов... Но как быть с капитаном Пакстоном?.. Как объяснить его отсутствие?..

— Это было бы действительно невозможно, — ответил Гарри Маркел, — но, к счастью, просматривая бумаги Пакстона, я убедился, что он никогда не плавал в Вест-Индию ни на «Стремительном», ни на каком другом судне... Так что можно предположить, что там его никто не знал. Согласен, определенный риск есть, но ради тех денег, что миссис Кетлин Сеймур обещала стипендиатам, думаю, игра стоит свеч!

— Согласен с Гарри, — поддержал его Джон Карпентер. — Стоит рискнуть!.. Главное было — выбраться из Куинстауна, и вот мы уже в тридцати милях от порта... Что же касается обещанной этим юным джентльменам награды, то...

—Каждый из нас получит свою долю сполна, — ухмыльнулся Гарри Маркел. — Ведь их, как и нас, десять.

— Точно, — подтвердил боцман, — а если к этому добавить и стоимость судна, то получится совсем неплохое дельце!.. И я берусь втолковать все это нашим...

— Дойдет до них или нет, это ничего не меняет! — рявкнул Гарри Маркел. — Все решено! Пусть лучше каждый следит за тем, чтобы не попасть впросак и ничем не выдать себя. Уж я за этим прослежу! Повторяю: ни словом, ни делом!

В конце концов Корта согласился с доводами Маркела, и при мысли о том, какой куш можно сорвать на этом деле, все его страхи улетучились как дым. К тому же, как и говорил Джон Карпентер, бьющие узники Куинстауна находились теперь вне пределов досягаемости полиции, и в открытом море они могли не бояться преследований.

Короче говоря, план Гарри Маркела, как ни дерзок он был, получил одобрение пиратов, и теперь все должно было идти своим чередом.

Утром Гарри Маркел решил еще раз прочитать судовые документы и, в частности, те бумаги капитана Пакстона, где говорилось о маршруте плавания на Антальские острова.

Конечно, со всех точек зрения пираты предпочли бы отправиться прямо на Барбадос, где путешественников ожидала миссис Кетлин Сеймур и полагавшаяся им награда. Тогда, вместо того, чтобы объезжать один за другим чертовы острова, Гарри мог бы, покинув Барбадос, выйти в открытое море... В первую же ночь пассажиры будут выброшены за борт, а «Стремительный» направится на юго-восток, чтобы обогнуть мыс Доброй Надежды.

Но миссис Кетлин Сеймур сама разработала маршрут, которому надлежало следовать неукоснительно. Он был известен мистеру Горацию Паттерсону и его спутникам, а поэтому и Гарри Маркелу необходимо было с ним ознакомиться.

Маршрут был составлен весьма продуманно: «Стремительному» надлежало подойти к Антильским островам с севера и следовать вдоль гряды Наветренных островов на юг.

Первая остановка намечалась на острове Сент-Томас, вторая — на острове Санта-Крус, где Нильс Гарбо и Аксель Викборн могли познакомиться с датскими владениями в этой части света.

Третья остановка — остров Сен-Мартен, находившийся в совместном владении Голландии и Франции, родина Альбертуса Лейвена.

Четвертая стоянка — остров Сен-Бартельми, единственное шведское владение в Антильском архипелаге, родина Магнуса Андерса.

Во время пятой стоянки Хьюберт Перкинс собирался побывать на английском острове Антигуа, а во время шестой Луи Клодьон — на принадлежащем Франции острове Гваделупа.

Затем «Стремительный» должен был отправиться дальше, высадив Джона Говарда на английском острове Доминика, Тони Рено — на французском острове Мартиника и Роджера Хинсдейла на острове Сент-Люсия.

И лишь после девяти остановок капитану Пакстону надлежало взять курс на английский остров Барбадос, где и жила миссис Кетлин Сеймур. Там должно было состояться представление мистером Горацием Паттерсоном девяти лауреатов Антильской школы их покровительнице, которой юноши намеревались выразить признательность за доброту и щедрость. Только после этого «Стремительный» мог взять курс на Европу.

Такова была программа, которой должен был неукоснительно следовать капитан «Стремительного» и с которой, естественно, не мог не считаться и Гарри Маркел. В интересах самих же злоумышленников было не вносить в сей план никаких изменений. Ведь замыслы Гарри Маркела могли осуществиться только при одном-единственном условии, что капитана Пакстона на Антильских островах не знала ни одна живая душа (что было более чем вероятно) и что никто не заподозрит, что «Стремительный» попал в руки пиратов с «Галифакса».

Что же касается самого перехода через Атлантику, то на хорошем судне, да еще в это время года, когда в тропических широтах господствуют пассаты[355], он должен был, безусловно, проходить в самых благоприятных условиях.

Покинув британские воды, Гарри Маркел, вместо того чтобы направиться на юго-восток, как он намеревался при первоначальном плане, взял курс на юго-запад. Ведь согласно этому варианту «Стремительный» должен был пересечь Индийский океан, чтобы побыстрее оказаться в Тихом. Теперь же ему предстояло добраться до прибрежных районов Антильских островов, миновав тропик Рака примерно на семидесятом градусе западной долготы. Поэтому, поставив все паруса, даже бом-брамсели[356], топсели и лисели, трехмачтовый барк шел правым галсом[357], под напором свежего бриза, позволявшего ему делать одиннадцать миль в час.

При таком ходе никто, разумеется, не страдал морской болезнью. Накренившись на левый борт и испытывая едва заметную бортовую качку, «Стремительный» скользил по гребням небольших волн так легко и изящно, что килевая качка почти не ощущалась.

Однако после полудня мистер Паттерсон ощутил легкое недомогание. Правда, благодаря заботам миссис Паттерсон и согласно известной прописи Вергала[358] в его чемодане находились различные снадобья, которые, если верить мнению самых осведомленных лиц, могли с успехом побороть недуг, именуемый морской болезнью, или по-ученому «пеладалгией».

Кроме того, в течение последней недели, проведенной в Антильской школе, предусмотрительный эконом не забывал прибегать к различным весьма эффективным слабительным средствам, дабы достойно противостоять коварным проделкам Нептуна. Он слышал, что эффективность сих профилактических мер якобы подтверждена большим практическим опытом, и, естественно, будущий пассажир «Стремительного» не мог не взять их на вооружение. И наконец, им была принята и еще одна мера, на этот раз гораздо более приятная: перед отплытием из Куинстауна, имея в виду предстоящее плавание, мистер Паттерсон весьма плотно позавтракал в компании юных спутников, неоднократно поднимавших в его честь бокалы и произнесших множество заздравных тостов.

Вообще-то мистер Паттерсон уже знал, что самым спокойным местом на судне, где качка менее всего заметна, является его средняя часть. Килевая и бортовая качка наиболее ощутима на носу и корме. Поэтому с первых же часов плавания ментор подумывал о том, чтобы поселиться на полуюте. Приятно было смотреть, как он прогуливался там, широко расставив ноги как заправский моряк, дабы лучше сохранить равновесие, и советовал своим спутникам следовать его примеру. Но, похоже, они не вняли его советам, столь неподходящим им ни по возрасту, ни по темпераменту.

В этот день мистер Гораций Паттерсон не проявил во время завтрака свойственного ему аппетита, хотя судовой кок приготовил несколько блюд, и как всегда отменно. После десерта, не испытывая ни малейшего желания поразмяться, он уселся на одну из скамеек на полуюте, поглядывая на Луи Клодьона и его друзей, разгуливавших поблизости. После обеда, к которому мистер Паттерсон едва притронулся, Вага проводил его в каюту и уложил на койку, — голова ментора была слегка приподнята, а глаза прикрыты, как перед сном.

На следующий день мистер Паттерсон встал довольно бодро и уселся на складной стул у дверей кают-компании.

Когда мимо проходил Гарри Маркел, эконом чуть оживился.

— Ничего нового, капитан Пакстон?.. — спросил он слегка ослабевшим голосом.

— Ничего нового, сударь, — учтиво ответил тот.

— Погода не изменилась?..

— Ни погода, ни ветер.

— Перемены не предвидится?..

— Да нет, разве что ветер слегка посвежеет.

— Стало быть... все в порядке?..

— Безусловно.

Вполне возможно, мистер Паттерсон в глубине души полагал, что все совсем не так уж распрекрасно, как накануне. Быть может, стоило немного подвигаться?.. Решившись, он встал на ноги и, опираясь правой рукой о планшир[359], прошел от полуюта до грот-мачты. Это был один из многих советов, содержавшихся в рекомендации Вергала, которой должен следовать каждый пассажир, попадающий на борт корабля. Находясь в средней части судна, эконом надеялся перенести без осложнений килевую качку, гораздо более неприятную, чем бортовая, которая, кстати, почти не ощущалась, поскольку «Стремительный» имел значительный крен на левый борт.

Ковыляя на ватных ногах по палубе, мистер Паттерсон несколько раз столкнулся с Корта, и тот посчитал своим долгом сказать:

— Позволите дать вам совет?..

— Конечно, друг мой.

— Так вот... старайтесь не смотреть в открытое море. Так меньше укачивает...

— Однако, — возразил мистер Паттерсон, опираясь о кнехт[360], — в инструкциях для пассажиров я читал, что рекомендуется фиксировать взгляд на море...

Действительно подобный совет содержался в рекомендации Вергала, равно как и первый, хотя они и противоречили друг другу. Однако мистер Паттерсон решил следовать абсолютно всем советам, каковы бы они ни были. Например, миссис Паттерсон снабдила его красным фланелевым поясом, который трижды опоясывал его талию и перетягивал как муравья.

Однако, несмотря на все принятые меры, мистер Паттерсон чувствовал себя все хуже и хуже. Ему казалось, что сердце у него в груди раскачивается как маятник, и, когда Вага прозвонил к завтраку и молодежь устремилась в кают-компанию, бедный ментор остался сидеть у основания грот-мачты.

Тогда Корта, напустив на себя серьезный вид, обратился к нему:

— Видите ли, сударь, если вы чувствуете себя, что называется, не в своей тарелке, то это оттого, что сидя вы не можете следовать за движениями судна...

— Но, друг мой, это было бы весьма непросто...

— Напротив, сударь, взгляните-ка на меня...

И Корта показал все наглядно, отклонившись назад, когда нос барка врезался в волну, и подавшись вперед, когда корма «Стремительного» опустилась вниз, коснувшись пенной струи.

Мистер Паттерсон попытался подняться, но не смог удержать равновесия и простонал:

— Нет, просто невозможно... Помогите-ка мне сесть... Море слишком неспокойно...

— Это сегодня-то море неспокойно?.. Да ведь это масло, сударь... чистое масло! — утверждал Корта.

Разумеется, ученики не оставляли мистера Паттерсона во время его страданий. Ежеминутно они являлись справиться о его самочувствии... Старались развлечь беднягу разговорами... Давали ему различные советы, напоминали, что рекомендация Вергала включает еще массу наставлений, касающихся предупреждения приступов морской болезни, и, будучи от природы человеком чрезвычайно покорным, мистер Паттерсон ни от чего не отказывался.

Хьюберт Перкинс сбегал в кают-компанию за флягой рома. Он наполнил стаканчик живительным напитком, столь благотворно действующим на сердце, и мистер Паттерсон покорно выпил его маленькими глотками.

Через час Аксель Викборн принес флакон мелиссовой воды, и мистер Паттерсон столь же покорно проглотил целую столовую ложку.

Тем не менее спазмы продолжались, достигая уже области желудка, и даже кусок сахара, пропитанный вишневой настойкой, не смог их успокоить.

Приближался момент, когда мистер Паттерсон, сделавшись из желтого белым, будет вынужден скрыться в своей каюте в ожидании еще более ужасных последствий. Луи Клодьон поинтересовался, все ли меры предосторожности, рекомендованные достопочтенным Вергалом, он уже испробовал.

— Да.. да!.. — чуть слышно прошептал ментор, стараясь как можно меньше открывать рот. — На мне даже надет маленький мешочек, сшитый собственноручно миссис Паттерсон, с горстью морской соли...

В самом деле, если уж чудодейственный мешочек не помог, если ни фланелевый пояс, ни морская соль не дали нужного эффекта, то оставалось только развести руками!

Три следующих дня, когда дул довольно свежий бриз, мистер Паттерсон чувствовал себя отвратительно. Несмотря на настойчивые приглашения, он ни за что на свете не хотел покидать каюту, возвращаясь ad vomitum[361], как сказано в Писании и как, несомненно, заметил бы он сам, будь у него силы выговорить столь подходящую к случаю латинскую цитату.

Вдруг эконом вспомнил, что миссис Паттерсон снабдила его мешком с вишневыми косточками, а в рекомендации Вергала утверждалось, что достаточно подержать во рту одну из этих чудодейственных косточек, чтобы застраховаться от морской болезни или мгновенно прекратить оную. А поскольку в мешочке косточек около сотни, то если он и проглотит одну, то, не велика беда, можно взять и другую.

Мистер Паттерсон попросил Луи Клодьона открыть мешочек с косточками и достать одну, каковую он затем осторожно сжал губами. Увы! Почти тотчас же он икнул, да так, что косточка вылетела изо рта, как пуля из духового ружья.

Ну что ты будешь делать?.. Нет ли еще какой-нибудь завалящей рекомендации?.. Все ли средства, профилактические и лечебные, уже испробованы?.. Разве в них не советовали немного поесть во время приступа?.. Равно, впрочем, как и вообще ничего не брать в рот.

Юноши сбились с ног и просто ума приложить не могли, как лечить несчастного мистера Паттерсона, впавшего в полную прострацию. И тем не менее они старались быть все время рядом, чтобы не оставлять беднягу одного. Они прекрасно знали, что больного следует развлекать, дабы не дать ему впасть в меланхолию. Увы, даже чтение столь любимых мистером Паттерсоном древних авторов не дало никакого результата.

Поскольку больному был нужен свежий воздух, которого, естественно, недоставало в каюте, Вага разложил для него матрац в передней части полуюта.

Здесь и улегся мистер Гораций Паттерсон, убежденный на этот раз в том, что энергия и воля, равно как и всякие там терапевтические рекомендации, просто ничто для морской болезни.

— Ну как там наш бедный эконом?.. — спросил как-то Роджер Хинсдейл.

— Похоже, он правильно сделал, написав завещание! — ответил Джон Говард.

Явное преувеличение, несомненно, поскольку от морской болезни не умирают.

Как-то после полудня, когда приступы тошноты стали буквально выворачивать господина Паттерсона наизнанку, рядом с ним возник вежливый стюард и сказал:

— Сударь, я знаю еще одно средство, говорят, оно иногда помогает.

— Ну что там еще, говорите же, говорите скорее, если еще есть время, — прошептал несчастный эконом.

— Во время всего плавания, днем и ночью, нужно держать в руках лимон...

— Дайте мне лимон, — пролепетал мистер Паттерсон, выдавливая слова между спазмами.

Вага, как ни странно, ничего не выдумывал и не шутил. Лимон действительно фигурировал в числе средств, придуманных специалистами против морской болезни.

К сожалению, и это средство оказалось столь же неэффективным, как и все остальные. Напрасно мистер Паттерсон, еще более желтый, чем сам фрукт из семейства цитрусовых, конвульсивно сжимал его в руке так, что вот-вот мог брызнуть сок! Он не испытывал при этом ни малейшего облегчения, а сердце его продолжало качаться как маятник в многострадальной груди.

После этой попытки побороть морскую болезнь мистер Паттерсон испробовал еще и очки с закрашенными киноварью стеклами, но это тоже ничего не дало и, казалось, были исчерпаны все средства, известные пассажирам и команде. Стало очевидно, что, пока у мистера Паттерсона хватит сил быть больным, он и будет страдать, так что оставалось уповать лишь на матушку-природу.

Однако после стюарда к страдальцу явился Корта, дабы предложить еще одно чрезвычайное средство.

— Вы храбрый человек, мистер Паттерсон?.. — начал он издалека.

Покачав головой, мистер Паттерсон прошептал, что он этого не знает.

— А о чем идет речь?.. — поинтересовался Луи Клодьон, остерегавшийся «морской» медицины.

— Да все очень просто — нужно выпить стакан морской воды... — ответил Корта. — Иногда это оказывает необыкновенное действие.

— Не хотите ли попробовать, мистер Паттерсон?.. — спросил Хьюберт Перкинс.

— Все что угодно! — простонал великомученик.

— Правильно, — поддержал его Тони Рено, — ведь не целое же море нужно выпить.

— Да нет, всего один стакан, — заявил Корта, опуская за борт свою фляжку и доставая ее уже полную восхитительно прозрачной воды.

Мистер Паттерсон, собрав в кулак всю волю, поскольку не хотел, чтобы про него говорили, что он не все испробовал до конца, привстал со своего скорбного ложа, взял стакан дрожащей рукой, поднес ко рту и сделал добрый глоток.

Это его и доконало. За сим последовали приступы тошноты, сопровождавшиеся ужасными спазмами, сильнейшими судорогами, конвульсиями, сведением конечностей, выделением мокроты, и если все эта слова звучат по-разному, то смысл их сводится к одному, — все это способно убить в человеке ощущение окружающего мира.

— Нельзя же оставлять беднягу одного в таком состоянии, лучше перенести его в каюту, — заметал Луи Клодьон.

— Этого человека следует засунуть в койку, — заявил Джон Карпентер, — и вытащить оттуда только в Сент-Томасе.

Правда, вполне возможно, при этом боцман подумал, что, если мистер Паттерсон отдаст Богу душу, прежде чем доберется до Антальских островов, то ему самому и его компаньонам перепадет на семьсот фунтов меньше...

Он тотчас позвал Вагу, чтобы тот помог Корта перенести больного, что и было немедленно проделано, причем бедняга вряд ли сознавал, что творят с его бесчувственным телом.

Теперь, когда все внутренние препараты были исчерпаны и оказались бессильны, было решено прибегнуть к средствам внешнего воздействия, ибо они, возможно, и окажут желаемое действие. Роджер Хинсдейл подсказал мысль испробовать на больном еще одну рекомендацию знаменитого рецепта, к которой пока не прибегали и от которой можно было бы ожидать положительных результатов.

Мистера Паттерсона, не пошевелившего бы даже пальцем, если бы с него сдирали кожу, раздели догола, оставив на нем только фланелевый пояс, и стали массировать живот влажной тряпкой, пропитанной коллодием[362].

Но не следует думать, что это был мягкий массаж, выполняемый нежной ласковой рукой! Отнюдь! Здоровенный Вага принялся за дело с полной самоотдачей, вкладывая в него такую силу, что наставник не ошибся бы, утроив к концу путешествия причитающееся стюарду вознаграждение...

Короче говоря, так или иначе, а возможно, и потому, что там, где уже ничего нет, и сама природа пасует, а может быть, и потому, что бедный пациент был уже выпотрошен до такой степени, что это его самого испугало, но, как бы то ни было, несчастный ментор сделал знак, что он «готов». Затем, повернувшись на бок и прижавшись животом к раме койки, он «отключился» от внешнего мира.

Юноши оставили страдальца отдыхать, готовые прийти на помощь по первому зову. Не будет ничего удивительного, если после всех мытарств мистер Паттерсон сумеет восстановить свои моральные и физические силы, едва ступит на первый остров Антильского архипелага.

Однако, будучи человеком серьезным и весьма практичным, он имел теперь все основания считать рекомендации Вергала, которым он так доверял и которые содержали целых двадцать восемь пунктов, абсолютным бредом и чушью!..

Но как знать?.. Быть может, следовало довериться двадцать девятой заповеди, гласившей: «Чтобы предупредить морскую болезнь — не делай ничего!» 

 Глава XII. ЧЕРЕЗ АТЛАНТИЧЕСКИЙ ОКЕАН.

Плавание продолжалось при весьма благоприятных условиях, и, кроме того, было даже отмечено, что здоровье мистера Паттерсона не только не ухудшилось, но, напротив, несколько улучшилось. Не стоит и говорить, что держать в руке лимон он решительно отказался. По-видимому, все же массаж живота, мастерски произведенный Вагой, оказал некоторое положительное действие. Сердце наставника вновь заработало как хронометр в его квартире в Антильской школе.

Порой налетали шквалы, сотрясавшие «Стремительный» от носа до кормы, но барк легко выдерживал напор стихии. Экипаж судна под началом Гарри Маркела действовал настолько слаженно, что вызвал восхищение юных пассажиров, особенно Тони Рено и Магнуса Андерса. Они всегда были готовы прийти на помощь: то поставить верхние паруса, то брасопить реи[363], то брать рифы[364], причем последнюю операцию заметно облегчала постановка двойного марселя[365]. Если мистер Паттерсон и не присутствовал при этом, дабы посоветовать подопечным быть поосторожнее, то потому, что был спокоен, зная, что за новичками-марсовыми с подлинно отеческой заботой приглядывал Джон Карпентер... на что, впрочем, у того были свои причины.

Кроме того, атмосферные возмущения были не столь сильны, чтобы дело кончалось бурей. Дул устойчивый западный ветер, и «Стремительный» шел довольно ходко.

Среди прочих развлечений, предоставленных молодежи путешествием по Атлантическому океану, немалое место занимала рыбная ловля, которой стипендиаты предавались с восторгом, и, нужно сказать, не без успеха. Они закидывали за борт длинные удочки и погружались в молчаливое ожидание, присущее любителям этого великого искусства, а когда вытаскивали их из воды, то на каждом крючке оказывались самые разнообразные рыбы. Наибольшее пристрастие к этому занятию проявляли хладнокровный Альбертус Лейвен и терпеливый Хьюберт Перкинс. Выловленная рыба: пеламиды, дорады[366], семга, треска и тунцы вносили приятное разнообразие в меню пассажиров и команды судна.

Разумеется, мистер Паттерсон принял бы живейшее участие в рыбной ловле; но, к сожалению, если он и покидал каюту, то только для того, чтобы глотнуть свежего морского воздуха. Однако он с неподдельным интересом следил за прыжками и кульбитами морских свиней[367] и прочих дельфинов, которые выскакивали из воды и вновь погружались в нее с обоих бортов «Стремительного», и слушал восторженные крики юных пассажиров, любовавшихся фантастическими пируэтами «клоунов океана»!

— Смотри-ка, да эту парочку можно бы поймать на лету!.. — восклицал один.

— А эти-то, вот-вот ударятся о форштевень![368] — подхватывал другой.

Гибкие и подвижные животные встречались целыми стаями, по пятнадцать — двадцать особей, они возникали то перед самым носом судна, то в его кильватерной струе[369]. И плыли они гораздо быстрее «Стремительного». Вот они показались с одной стороны, а через мгновение, пройдя под килем, возникли уже с другой; они взлетали в воздух на три-четыре фута, а затем падали вниз, описывая плавные кривые, и глаз едва успевал следить за темными спинами, когда они исчезали в зеленоватых водах, таких светлых и прозрачных.

Неоднократно Джон Карпентер и Корти по просьбе пассажиров пытались поймать одну из морских свиней, поразив ее гарпуном. Но все было напрасно, настолько животные были быстры.

Иначе обстояло дело с огромными акулами, часто встречающимися в прибрежных водах Атлантики. Они настолько прожорливы, что набрасываются на любой предмет, упавший за борт, — будь то шляпа, бутылка, кусок дерева, обрывок пенькового каната. Все перемалывается в их необъятных желудках, хранящих лишь то, что они не смогли переварить.

Днем 7 июля удалось поймать акулу длиною не менее двенадцати футов. Проглотив крюк с куском гнилого мяса, рыбина начала биться с такой силой, что команде с большим трудом удалось вытащить ее на палубу. Луи Клодьон и его товарищи были конечно же там, поглядывая на гигантское чудовище не без некоторого страха и остерегаясь, по совету Джона Карпентера, приближаться к монстру, поскольку удары хвоста обладали чудовищной силой. Тотчас пустили в ход топор, но даже с распоротым брюхом акула продолжала метаться по палубе от одного борта к другому.

Мистер Гораций Паттерсон не смог увидеть столь захватывающее зрелище, а жаль, ибо он, несомненно, внес бы тщательную и подробную запись об этой битве в свой дневник и безусловно согласился бы с натуралистом Рокфором, считавшим, что французское слово «requin» (акула) есть не что иное, как искаженное латинское «requiem» (реквием, заупокойная молитва).

Так шли дни, и никому они не казались однообразными. Вокруг реев постоянно носились стайки морских птиц, по которым Роджер Хинсдейл и Луи Клодьон, найдя себе новое развлечение, довольно метко стреляли из оказавшихся на борту судна карабинов.

Следует заметить, что Гарри Маркел строго-настрого запретил членам команды всякие сношения с пассажирами. Исключение составляли лишь боцман, Корта и Вага, приставленный к кают-компании. Сам же Гарри Маркел оставался, как и в начале плавания, сдержанным, холодным и малообщительным.

Довольно часто на горизонте показывались парусники, пароходы, но так далеко, что контакты с ними были невозможны. К тому же — о чем совсем не следовало говорить пассажирам — Гарри Маркел старался держаться на почтительном расстоянии от появлявшихся кораблей, и, как только встречное судно шло на сближение, он тут же менял курс на пару румбов[370], чтобы удалиться от него.

Однако 18 июля около трех часов пополудни быстроходный пароход, шедший курсом зюйд-вест, то есть в том же направлении, все же догнал «Стремительный».

Пароход был американским, назывался «Портленд», был приписан в Сан-Диего и возвращался из Европы в Калифорнию через Магелланов пролив.

Когда оба судна оказались в полукабельтове друг от друга, между капитанами состоялся традиционный разговор:

— Как дела на борту?..

— Порядок.

— Ничего нового после отплытия?..

— Ничего.

— Куда направляетесь?..

— На Антильские острова.. А вы?..

— В Сан-Диего.

— Счастливого плавания.

— Вам также.

И «Портленд», который слегка сбавил ход при встрече судов, вновь набрал скорость, и долго еще можно было видеть его дымок, пока наконец он совсем не исчез за горизонтом.

Чего больше всего желали после двухнедельного плавания Тони Рено и Магнус Андерс, так это нанести на карту первую землю, замеченную сигнальщиками.

В соответствии с проложенным курсом это должен был быть Бермудский архипелаг.

Он представляет собой группу островов, лежащую на 64° западной долготы и 31° северной широты[371] и принадлежит Англии. Расположенный на пути из Европы в Мексиканский залив, архипелаг включает не менее четырехсот островов и островков, главные из которых Бермуда[372], Сент-Джорджес, Купер[373]  и Сомерсет. Здесь много удобных стоянок, и суда могут получить все необходимое для ремонта и дозаправки углем и провиантом. Такие стоянки чрезвычайно удобны, если принять во внимание довольно частые шквальные ветры, дующие в этих широтах.

Девятнадцатого июля «Стремительный» был еще милях в шестидесяти от этих мест, когда команда стала пристально осматривать в бинокли горизонт на западе. Для неопытного глаза высокие горы архипелага могли показаться облаками, вырисовывающимися на границе между небом и землей.

Бермудские острова можно было заметить еще утром, о чем и сообщил Джон Карпентер самым нетерпеливым пассажирам — Тони Рено и Магнусу Андерсу.

— Вон там... видите?.. Прямо по правому борту...

— Неужели вы различаете вершины гор?.. — спросил Магнус Андерс.

— Да, мой юный господин... Они пронзают даже облака, скоро и вы увидите их...

Действительно, перед закатом солнца на западе стали вырисовываться какие-то расплывчатые округлые контуры, и на следующий день «Стремительный» прошел мимо Сент-Дейвидса, самого восточного острова архипелага.

Здесь приходилось постоянно быть начеку, чтобы не прозевать шквальных порывов ветра. Из-за ураганного юго-восточного ветра и непрестанных разрядов молнии «Стремительный» был вынужден лечь в дрейф. Весь день и следующую ночь море яростно бушевало. Под зарифленными марселями судно было вынуждено повернуть назад; в противном случае оно просто могло бы не выдержать напора огромных волн, непрерывно обрушивавшихся на него.

Возможно, что, будучи опытным моряком, Гарри Маркел предпочел бы укрыться на это время в каком-нибудь порту, например, в Сент-Джорджесе. Но, с другой стороны, было очевидно, что он скорее подвергнет судно смертельной опасности, чем приблизится к английской колонии, где вполне могли знать капитана Пакстона. Поэтому он предпочел остаться в открытом море и, следует признать, маневрировал чрезвычайно искусно. «Стремительный» отделался незначительными повреждениями: разорвана пара парусов да смыло за борт шлюпку.

Если мистер Паттерсон чувствовал себя гораздо лучше, чем можно было ожидать после шестидесяти часов ужасной погоды, то многие из его подопечных, хоть и не испытали всех прелестей морской болезни, натерпелись предостаточно: Джон Говард, Нильс Гарбо, Альбертус Лейвен чувствовали себя из рук вон плохо. А вот Луи Клодьон, Роджер Хинсдлей, Хьюберт Перкинс и Аксель Викборн выстояли и смогли насладиться в течение двух дней страшным великолепием разбушевавшейся стихии.

Что касается Тони Рено и Магнуса Андерса, то они оказались прирожденными моряками и в избытке обладали aes triplex[374], чего (увы!) не имел мистер Паттерсон, испытывавший в связи с этим приступы черной зависти!

Налетевшие столь внезапно шквальные ветры отбросили «Стремительный» на добрую сотню миль назад. В результате возникла задержка, наверстать которую не удастся, даже если судно благополучно достигнет районов, где преобладают пассаты, дующие с востока на запад[375]. К несчастью, попутный ветер, благоприятствовавший Гарри Маркелу по пути из Куинстауна, внезапно прекратился. Между Бермудами и Американским континентом погода была на удивление непостоянна: то царил мертвый штиль — и судно ползло со скоростью одной мили в час, то налетали шквальные ветры — и приходилось убирать верхние паруса и брать рифы на марселях и фоке.

Было очевидно, что пассажиры высадятся на острове Сент-Томас с опозданием в несколько дней. Это, конечно, вызовет вполне оправданное беспокойство о судьбе «Стремительного». Каблограммы[376] должны были уже сообщить на Барбадос, что капитан Пакстон покинул на «Стремительном» залив Корк такого-то числа. Минуло уже двадцать дней, а о судне ни слуху ни духу.

Правда, опасения такого рода совершенно не тревожили Гарри Маркела и его сообщников. Их снедало нетерпение и желание как можно скорее разделаться с этим осточертевшим плаванием на Антильские острова, а потом, уже не опасаясь ничего, взять курс на мыс Доброй Надежды.

Утром 20 июля «Стремительный» пересек тропик Рака в районе Багамского пролива[377].

Если бы «Стремительному» во время плавания довелось пересечь экватор, Роджер Хинсдейл и его товарищи не преминули бы отметить это событие. Они охотно подчинились бы всем требованиям особого ритуала, оплатив все расходы по «крестинам» из причитавшегося им вознаграждения. Однако экватор расположен на 23° южнее, а отмечать переход двадцать третьей параллели не принято.

Разумеется, если бы мистер Паттерсон был здоров и бодр, он с превеликой охотой принял бы поздравления от старины Тропика и его живописного карнавального кортежа, причем проделал бы это с редкой благожелательностью и чопорным достоинством, присущими эконому Антильской школы.

Но и при том, что никакого особого церемониала не было, Гарри Маркел по просьбе пассажиров выдал команде двойную порцию рома.

Проведенные расчеты показали, что «Стремительный» находился в двухстах пятидесяти милях к северо-западу от ближайшего острова Малого Антильского архипелага. Было вполне вероятно, что «Стремительный» еще немного задержится, если при входе в пролив Сантарена[378] встретится с Гольфстримом, теплым течением, несущим свои воды вплоть до северных районов Европы[379], это течение — своего рода океанская река, чьи воды не смешиваются с окружающими водами Атлантического океана. Здесь судно подхватят пассаты, неизменно дующие в этих широтах, и не пройдет и трех дней, как сигнальщик возвестит о появлении на горизонте вершин острова Сент-Томас, где намечена первая остановка.

Но теперь, по мере приближения к Антильским островам, экипаж судна начал испытывать все более явную тревогу при мысли о том, что среди этих островов им придется проплавать несколько недель и что плавание будет для них небезопасно.

Джон Карпентер и Корта частенько обсуждали эту проблему между собой. Игра становилась опасной, особенно если не подфартит. Конечно, как-никак, а речь шла о сумме в семь тысяч фунтов, а такие деньги на дороге не валяются... А с другой стороны, на этом деле можно погореть и даже жизнью поплатиться!.. А что, если пираты с «Галифакса», беглецы из куинстаунской тюрьмы, которых могут узнать в любую минуту, попадут в руки правосудия?.. И они беспрестанно убеждали друг друга, что есть еще время ускользнуть от опасности... Следующей же ночью можно будет напасть на доверчивых и беззащитных пассажиров и сбросить их в море... А затем «Стремительный» начнет постоянно менять курс...

Но на все опасения и страхи сообщников Гарри Маркел неизменно отвечал одно:

— Положитесь на меня!

И такая непоколебимая уверенность сквозила в его словах, таким безграничным доверием пользовался он у своей шайки, что бандиты пасовали и, махнув рукой, говорили:

— А, ладно, будь что будет!

Двадцать пятого июля до Антильских островов оставалось шестьдесят миль в направлении вест-зюйд-вест. Свежий устойчивый бриз, наполнявший паруса «Стремительного», не оставлял сомнений, что еще до захода солнца судно бросит якорь у острова Сент-Томас.

Поэтому Тони Рено и Магнус Андерс провели всю вторую половину дня на реях грот и бизань-мачты, мечтая о том, что именно одному из них посчастливится крикнуть первым:

— Земля!.. Земля!.. 

 Глава XIII. СТОРОЖЕВОЙ КОРАБЛЬ «ЭССЕКС».

Ближе к четырем часам дня раздался крик Тони Рено, но не «Земля!», столь ожидаемый всеми, а «Корабль!».

По левому борту «Стремительного» на расстоянии пята-шеста миль к западу на горизонте показался дымок. Навстречу паруснику на большой скорости шел паровой куттер[380]. Через полчаса стал уже виден корпус, а еще через полчаса судно уже было в четверти мили по курсу «Стремительного».

Собравшиеся на полуюте пассажиры обменивались замечаниями:

— Это явно не частное судно... — заметил один.

— Ты это определил по флагу на грот-мачте... — подхватил другой.

— Похоже, это англичанин... — добавил третий.

— И называется оно «Эссекс»... — заключил он через мгновенье.

Действительно, при повороте куттера его название ясно читалось на корме с помощью бинокля.

— Смотри-ка, — воскликнул Тони Рено, — держу пари, он собирается пристать к нам!

Похоже, «Эссекс», сторожевой корабль водоизмещением в пятьсот — шестьсот тонн, только что поднявший флаг, маневрировал именно с этой целью.

Ни Гарри Маркел, ни остальные пираты нисколько не заблуждались на сей счет. Несомненно, «Эссекс» хотел вступить в переговоры со «Стремительным» и продолжал приближаться к нему на малой скорости.

Ужас, который испытали при этом пираты, понятен и вполне объясним. А вдруг вот уже несколько дней как на один из островов архипелага пришла телеграмма; вдруг, так или иначе, стало известно о том, что случилось в Куинстауне перед самым отплытием «Стремительного», о захвате его шайкой Маркела, об убийстве капитана Пакстона и команды судна, вдруг, наконец, «Эссекс» и был послан специально для поимки бандитов?..

И все же, при всех допущениях, этого быть не могло! Неужели кому-нибудь могло прийти в голову, что Гарри Маркел, который, разумеется, не стал бы щадить пассажиров, как он не пощадил капитана Пакстона и всю команду, рискнул взять курс на Антильские острова?.. Неужели кто-то мог вообразить, что у него хватило дерзости плыть на захваченном судне туда, куда и стремились пассажиры, вместо того чтобы просто затеряться в океанских просторах?.. Нет и нет, этого нельзя было даже вообразить!

Именно поэтому Гарри Маркел ожидал приближения сторожевого корабля гораздо спокойнее, нежели Джон Карпентер и Корти. Если командир «Эссекса» пожелает с ним переговорить, ну что ж, там видно будет, как себя вести. Но вот кауттер застопорил машину в нескольких кабельтовых от парусника, и по его сигналу «Стремительный» лег в дрейф. С обрасопленными реями, поставленными так, что паруса перекрывали друг друга, судно замерло почти неподвижно.

И поскольку «Эссекс» уже поднял свой флаг, «Стремительный» должен был сделать то же самое.

Было также ясно, что если Гарри Маркел не подчинится командам, отданным ему сторожевым кораблем, тот просто заставит его это сделать. Ускользнуть от кауттера, на стороне которого были и скорость, и военная сила, не представлялось возможным. Несколько пушечных выстрелов — и «Стремительный» лишится хода.

Однако заметим еще раз: Гарри Маркел об этом и не помышлял. Если командир сторожевика прикажет ему прибыть на борт куттера, он это сделает. Что до мистера Паттерсона, Луи Клодьо-на, Роджера Хинсдейла и их товарищей, то появление «Эссекса» и приказание «Стремительному» лечь в дрейф заинтересовало их чрезвычайно.

— А вдруг этот военный корабль послан навстречу «Стремительному», чтобы забрать нас на борт и побыстрее доставить на один из Антильских островов.

Подобная мысль могла прийти лишь в голову истинного любителя приключений, каким, без сомнения, и являлся Роджер Хин-сдейл. Правда, упомянутое соображение носило сугубо личный характер.

В этот момент с «Эссекса» спустили одну из шлюпок, и в нее сели два офицера.

Несколько взмахов весел — и шлюпка пристала к борту «Стремительного».

Офицеры поднялись по трапу правого борта, и один из них сказал:

— Где капитан?..

— К вашим услугам, — ответил Гарри Маркел.

— Вы капитан Пакстон?..

— Он самый.

— А судно — «Стремительный», вышедший из Куинстауна тридцатого июня сего года?..

— Совершенно верно.

— У вас на борту стипендиаты Антильской школы?..

— Все они здесь, — ответил Гарри Маркел, указывая на толпившихся на полуюте мистера Паттерсона и его подопечных, жадно ловивших каждое слово разговора.

Офицеры в сопровождении Гарри Маркела подошли к пассажирам, и тот, кто обратился к капитану — лейтенант британского военного флота, — ответил на приветствие мистера Паттерсона и юношей, а затем произнес сухим, отрывистым тоном, по которому сразу угадывался английский офицер:

— Капитан Пакстон, командир «Эссекса» рад встрече с парусным судном «Стремительный» и тому, что все вы пребываете в добром здравии.

Гарри Маркел поклонился, ожидая, когда офицер сообщит о цели своего визита.

— Как проходило плавание?.. Все ли в порядке на борту, благоприятствовала ли вам погода?.. — спросил офицер.

— Погода была прекрасной, — промолвил Гарри Маркел, — за исключением момента, когда при подходе к Бермудским островам нас встретил шквальный ветер.

— В этом и была причина вашей задержки?..

— Конечно, мы были вынуждены дрейфовать в течение сорока восьми часов...

Услышав ответ, лейтенант повернулся к группе пассажиров и произнес, обращаясь к наставнику:

— Мистер Паттерсон... из Антильской школы, не так ли?..

— Собственной персоной, господин офицер, — ответил эконом, приветствовавший лейтенанта с обычной церемонной вежливостью.

И затем добавил:

— Имею честь представить вам моих юных спутников и прошу принять уверения в моем искреннем и глубоком уважении...

— Подписано: Гораций Паттерсон, — промолвил Тони Рено.

За сим последовали дружеские рукопожатия, которые ладони англичан выполняют чисто автоматически.

Затем лейтенант вновь обратился к Гарри Маркелу и попросил представить ему всю команду судна, что весьма встревожило Джона Карпентера, ибо показалось ему подозрительным. Чего ради потребовался лейтенанту весь этот смотр?.. Тем не менее, повинуясь приказу Гарри Маркела, он велел команде подняться на палубу и выстроиться у грот-мачты. Несмотря на сверхъестественные усилия пиратов принять более или менее сносный вид порядочных людей, офицерам, по-видимому, все же показались сомнительными их разбойничьи физиономии.

— У вас только девять матросов?.. — поинтересовался лейтенант.

— Девять, — ответил Гарри Маркел.

— Однако мы получили сообщение, что команда судна состоит из десяти человек, не считая вас, капитан Пакстон.

Вопрос был весьма щекотливым, и Гарри Маркел попытался сначала уйти от ответа, а потому спросил:

— Господин офицер, могу я узнать, чему я обязан чести видеть вас у себя на борту?..

Вопрос был вполне естественным, и лейтенант не замедлил с ответом:

— Это объясняется простым беспокойством, вызванным на Барбадосе непредвиденной задержкой «Стремительного»... На Антильских островах, как и в Европе, семьи учеников очень обеспокоены вашим опозданием. Миссис Кетлин Сеймур обратилась к губернатору острова, и его превосходительство специально отрядил навстречу вашему судну «Эссекс». Это, собственно, единственная причина нашего появления здесь, и, позвольте повторить, мы рады, что наши опасения оказались напрасны.

Перед подобным проявлением сочувствия, интереса и симпатии мистер Гораций Паттерсон не смог устоять и разразился длинной тирадой, в коей от имени юных пассажиров и от себя лично с большим достоинством поблагодарил и командира «Эссекса», и его офицеров, и несравненную миссис Кетлин Сеймур, и его превосходительство генерал-губернатора английских владений на Антильских островах.

Между тем Гарри Маркел счел своим долгом заметить, что одно лишь опоздание судна на сорок восемь часов не могло бы вызвать подобную тревогу и даже посылку куттера.

— Наша озабоченность объясняется еще одним обстоятельством, о котором я вам сейчас сообщу, — пояснил лейтенант.

Джон Карпентер и Корта обменялись удивленными взглядами. Возможно, они уже сожалели о том, что Гарри Маркел зашел слишком далеко в своих расспросах.

— Ведь вы снялись с якоря тридцатого июня вечером?..

— Именно так, — произнес Гарри Маркел с поразительным хладнокровием. — Мы подняли якорь в половине восьмого. Как только вышли в море, ветер упал, и «Стремительный» простоял весь следующий день около мыса Робертс-Ков.

— А на следующий день, капитан Пакстон, — продолжал лейтенант, — как раз в этой части побережья был найден труп, прибитый течением... По пуговицам на его одежде узнали, что это матрос со «Стремительного».

Джон Карпентер и остальные пираты ощутили невольную дрожь. Этот труп был, несомненно, телом одного из несчастных, убитых накануне.

Затем лейтенант с «Эссекса» пояснил, что власти Барбадоса были извещены о происшествии телеграммой, отсюда и вполне объяснимое беспокойство, связанное с опозданием «Стремительного». После чего он добавил:

— Так, значит, вы потеряли одного из ваших людей, капитан Пакстон?..

— Да, господин лейтенант, матроса Боба... Он упал за борт, когда мы еще стояли в Фармарской бухте, и, несмотря на все наши усилия, спасти его не удалось, мы даже не смогли найти тело...

Данное объяснение, не возбудившее никаких подозрений, послужило и ответом на вопрос, почему в команде судна недоставало одного матроса.

Тем не менее пассажиры были весьма удивлены тем, что они ничего не знали о несчастном случае. Как так! Один из матросов команды утонул еще до их прибытия на судно, а они об этом и ведать не ведали?..

Но на вопрос, заданный мистером Паттерсоном по этому поводу, Гарри Маркел ответил, что если он и скрыл сей прискорбный случай от юных пассажиров, то только потому, что не хотел, чтобы начало их путешествия было омрачено столь печальным событием.

Это весьма правдоподобное объяснение не вызвало никаких замечаний.

Правда, возникло некоторое удивление, смешанное с чувством недоверия, когда лейтенант добавил:

— В телеграмме, посланной из Куинстауна на Барбадос, говорилось, что у трупа, найденного на берегу, — возможно, матроса Боба, — в груди зияла глубокая рана.

— Рана!.. — воскликнул Луи Клодьон, тогда как мистер Паттерсон вытаращил глаза как человек, который отказывается что-либо понимать.

Осознав, что замечание лейтенанта никак нельзя оставить без ответа, Гарри Маркел произнес без малейшей запинки:

— Матрос Боб упал на палубу с фок-марса прямо на кабестан, а потом уже в море. Поранившись, он не смог держаться на плаву, поэтому наши поиски и кончились неудачей.

Ответ выглядел бы не менее убедительным, чем все предыдущие, если бы лейтенант при этом не добавил:

— Рана, обнаруженная на трупе, не была следствием удара о снасти... Она нанесена ножом, и притом прямо в сердце!

И опять в глазах Джона Карпентера и его сообщников мелькнул безумный и вполне понятный ужас! Они уже совершенно растерялись и не знали, чем все это кончится. А что, если у командира «Эссекса» уже есть приказ задержать «Стремительный», отконвоировать его на Барбадос, где будет произведено расследование, которое обернется для них весьма плачевно?.. Наверняка проведут опознание... Затем отправят в Англию... И на этот раз от наказания за все преступления уже не уйти... А главное, им уже не удастся осуществить то, что они задумали совершить, когда судно покинет Вест-Индию!..

Но и сейчас удача не отвернулась от пиратов. Гарри Маркелу даже не пришлось ничего придумывать по поводу злополучного удара кинжалом.

Воздев руки к небу, мистер Паттерсон воскликнул:

— Как?! Этот несчастный был поражен смертоносным железом, которое держала преступная рука?!

После этого лейтенант уточнил:

— В телеграмме говорилось, что матрос, видимо, добрался живым до берега в тот момент, когда там орудовала шайка бандитов, сбежавших из куинстаунской тюрьмы... Он, очевидно, попал к ним в руки и был заколот кинжалом...

— Ах, вот в чем дело! — протянул Роджер Хинсдейл. — Речь, вероятно, идет о шайке пиратов с «Галифакса», которые как раз совершили побег из тюрьмы, когда мы высадились в Куинстауне.

— Злодеи!.. — воскликнул Тони Рено. — А их еще не поймали, господин лейтенант?..

— По последним сведениям, полиции не удалось пока напасть на их след. Однако, судя по всему, они наверняка не смогли покинуть пределов Ирландии, так что рано или поздно их все равно схватят...

— Очень бы хотелось надеяться, сударь! — заявил Гарри Мар-кел обыденным тоном, ибо самообладание не изменило ему ни на миг.

Вернувшись на нос вместе с Корта, Джон Карпентер прошептал тому на ухо:

— Ну и нервы у нашего капитана...

— Да уж, — ответил Корта, — за ним я готов и в огонь, и в воду.

Офицеры передали мистеру Паттерсону и лауреатам наилучшие пожелания от имени миссис Кетлин Сеймур. Эта дама выражала горячее желание принять путешественников у себя на Барбадосе, с тем чтобы они могли погостить у нее как можно дольше, если, конечно, они не захотят задержаться на других островах архипелага, где их также с нетерпением ожидали.

От имени своих товарищей Роджер Хинсдейл попросил офицеров передать миссис Кетлин Сеймур глубокую признательность за все, что она сделала для Антальской школы. Завершил встречу мистер Гораций Паттерсон редким по красоте и многословию спичем, на что он был непревзойденный мастер и в коем он, не иначе как от избытка чувств, допустил редкую для людей такого рода оплошность, перепутав стихотворную цитату из Горация с поэтической строкой из Вергилия.

Попрощавшись с капитаном и пассажирами, офицеры сошли в шлюпку, но, прежде чем отчалить, лейтенант обратился к капитану:

— Полагаю, капитан, уже завтра «Стремительный» будет на острове Сент-Томас, ведь до него всего какие-то пятьдесят миль?..

— Надеюсь, что так, — ответил Гарри Маркел.

— Тогда мы сразу же, как только прибудем на Барбадос, сообщим об этом телеграммой...

— Буду вам чрезвычайно признателен, сударь, и прошу передать мою благодарность капитану «Эссекса».

Шлюпка отошла от борта парусника и через минуту была уже у сторожевого корабля.

Гарри Маркел и пассажиры обменялись приветствиями с командиром куттера, ожидавшим шлюпку у трапа.

Шлюпку подняли на борт куттера, раздались приветственные свистки, и, сразу же набрав скорость, «Эссекс» лег на курс зюйд-вест. Час спустя от него остался лишь дымок на горизонте.

Что касается «Стремительного», то, обрасопив реи, парусник, идя правым галсом, взял курс на Сент-Томас. И только тогда Гарри Маркел и его сообщники пришли в себя после неожиданного визита «Эссекса». Итак, ни одна живая душа ни в Англии, ни на Антильских островах не подозревала, что пираты с «Галифакса» сбежали на судне и что им был «Стремительный»... Похоже, фортуна не отвернется от них до конца!.. Они, не таясь, посетят Антильский архипелаг, где их встретят с почетом, обойдут один за другим все острова и закончат путешествие на Барбадосе, где и будет последняя стоянка, откуда отправятся затем... но не в Европу!.. Как только Барбадос исчезнет за горизонтом, «Стремительный» перестанет быть «Стремительным»... Гарри Маркел распростится с обликом капитана Пакстона, а на борту судна уже не будет ни мистера Паттерсона, ни его юных спутников!.. Дерзкое предприятие успешно завершится, и пусть себе полиция ищет пиратов с «Галифакса» в Ирландии!..

Последняя часть пути проходила при самых благоприятных условиях. Погода стояла великолепная, дули устойчивые ветры, что позволило поставить все паруса, включая и лиселя.

Мистер Гораций Паттерсон совершенно освоился с морской жизнью. Иногда, правда очень редко, килевая или бортовая качка доставляла ему некоторые неудобства. Однако теперь он вновь занял свое место за общим столом в кают-компании и даже решил отказаться от вишневой косточки, которую до этого упорно держал за щекой.

— Разумеется, сударь, вы абсолютно правы, — твердил ему Корта, — только это и спасает от морской болезни...

— Согласен с вами, друг мой, — отвечал ему достойный наставник, — к счастью, у меня их много, этих чудодейственных косточек, и все благодаря стараниям предусмотрительной миссис Паттерсон.

Так закончился день. Вынеся муки ожидания отплытия, лауреаты испытывали теперь то же нетерпение, связанное на этот раз с долгожданным прибытием на Антальские острова. Время тянулось мучительно долго, и юношам казалось, что никогда их нога не ступит на твердую землю...

Однако по мере приближения к архипелагу все чаще стали встречаться различные суда, парусники и паровые катера, бороздившие океан: одни направлялись в Мексиканский залив, другие покидали его, держа курс в порты Старого Света. А какую радость доставляла юношам возможность посигналить им, встретиться борт о борт, поприветствовать флаги на мачтах: английские, французские, американские, но чаще всего испанские!

Перед заходом солнца «Стремительный» находился на семнадцатой параллели, на широте Сент-Томаса[381], до которого оставалось каких-нибудь двадцать миль. До острова было всего несколько часов пути. Но Гарри Маркел вполне резонно не хотел рисковать, пробираясь в темноте между островками и рифами, разбросанными при подходе к архипелагу, и по его приказу Джон Карпентер распорядился убрать часть парусов. Были спущены бом-брамсели, брамсели, топсель[382] на бизань-мачте, после чего «Стремительный» продолжал идти под двумя марселями, кливером и фоком.

Ночь прошла спокойно. Бриз немного утих, и на следующее утро солнце встало над совершенно чистым, без единого облачка, горизонтом.

Около девяти утра с грот-мачты послышался крик.

Это был, конечно, Тони Рено, повторявший звонким радостным голосом:

— Прямо по правому борту земля!.. Земля!.. Земля!..

 Глава XIV. СЕНТ-ТОМАС И САНТА-КРУС.

Как уже говорилось, в Вест-Индии насчитывается не менее трехсот островов и островков. В действительности же под название «Антилы» подпадают лишь сорок два из них, выделяющиеся как своими размерами, так и географическим положением. Стипендиатам Антильской школы предстояло посетить девять из них.

Все они относились к группе островов, известной под названием Малые Антильские острова, а чаще Наветренные. Цепь Наветренных островов англичане условно делят на две части: первую, северную, простирающуюся от Виргинских островов до острова Доминика, они называют Leeward Islands[383] вторую, южную, от Мартиники до Тринидада, — Windward Islands[384].

Однако такое деление нельзя считать правильным. Вся гряда островов, ограниченная на западе американским Средиземным морем[385], вполне заслуживает название Наветренной, поскольку первой принимает на себя пассаты, дующие с востока на запад.

Через проливы в гряде этих островов воды Атлантики попадают в Карибское море. Элизе Реклю[386] имел все основания сравнить их с быками огромного моста, между которыми устремляются в обоих направлениях течения.

Известно, что Христофор Колумб в 1492 году открыл Ку6у[387], самый большой остров Антильской гряды, уже после того, как им были обнаружены остров Консепсьон[388], а также острова Фернандина[389] и Изабеллы[390], на которых генуэзский мореплаватель водрузил испанский флаг. Но тогда он полагал, что его каравеллы достигли оконечностей Азии, страны пряностей, и умер, так и не узнав, что открыл новый континент.

С тех пор многие европейские державы пытались ценой кровавых битв, неисчислимых жертв и непрекращающихся войн оспорить право владения Антильскими островами, и никто не может поручиться, что достигнутые ими результаты являются окончательными[391].

Как бы то ни было, но на сегодняшний день можно составить следующий реестр:

Независимый остров — Гаити, Доминиканская Республика;

Англии принадлежат семнадцать островов архипелага;

Франции — пять и половина острова Сен-Мартен;

Нидерландам — пять и другая половина Сен-Мартена;

Испании — два;

Дании — два;

Венесуэле — шесть;

Швеции — один.

Что касается самого названия Вест-Индия, данного Антильскому архипелагу, то оно объясняется ошибкой Колумба, считавшего открытую им землю частью Азии.

В действительности же архипелаг, простирающийся от маленького островка Сомбреро на севере до острова Барбадос на юге[392], занимает площадь в шесть тысяч четыреста восемь квадратных километров. Английские владения составляют три тысячи пятьсот пятьдесят квадратных километров, французские — две тысячи семьсот семьдесят семь квадратных километров, нидерландские — восемьдесят один квадратный километр.

На островах живет семьсот девяносто две тысячи человек, из них сто сорок восемь тысяч в английских, триста тридцать шесть тысяч во французских и восемь тысяч двести в голландских владениях.

Дании принадлежит группа Виргинских островов площадью в триста пятьдесят девять квадратных километров, где живет тридцать четыре тысячи датчан, а Англия владеет группой этих островов площадью в сто шестьдесят пять квадратных километров с населением пять тысяч двести человек.

Вообще, Виргинские острова можно считать составной частью Малой Анталии. Захваченные Данией в 1671 году, они являются частью датских владений в Вест-Индии. Сюда входят острова Сент-Томас, Сент-Джон и Санта-Крус. На Сент-Томасе родился один из победителей конкурса, Нильс Гарбо, занявший шестое место.

Именно здесь Гарри Маркел собирался бросить якорь 26 июля после благополучного перехода, длившегося двадцать пять дней. Отсюда «Стремительный» будет двигаться на юг, посещая другие острова.

Хотя Сент-Томас весьма невелик, здесь имеется прекрасная, довольно обширная гавань. В ней спокойно могут разместиться пятьдесят судов большого водоизмещения. Поэтому английские и французские флибустьеры[393] не переставали драться за этот порт в ту самую эпоху, когда европейские морские державы вели борьбу за эти острова, которые они захватывали, теряли и снова обретали, вырывая друг у друга как кровожадные хищники, дерущиеся из-за вожделенной добычи.

На Сент-Томасе жил Кристиан Гарбо; братья не виделись уже много лет, так что вполне понятно то нетерпение, с коим оба ожидали прибытия «Стремительного».

Кристиан был старше Нильса на одиннадцать лет. Он был единственным родственником Нильса на острове, считался одним из самых богатых коммерсантов, был человеком чрезвычайно симпатичным и отличался восхитительной сдержанностью, присущей северным народам. Поселившись в датской колонии, он унаследовал от дяди, брата матери, большую торговую фирму, специализирующуюся на товарах повседневного спроса, продуктах, текстиле и т. п.

Еще совсем недавно вся торговля на Сент-Томасе находилась в руках евреев. Она процветала и в эпоху сотрясавших эти края войн, и особенно после окончательного запрещения работорговли. Вслед за этим порт острова, Шарлотта-Амалия, был объявлен порто-франко[394], что дало новый толчок его процветанию. Это было чрезвычайно выгодно всем судам, независимо от их национальной принадлежности. Благодаря возвышающейся над океаном суше и длинному, довольно широкому мысу, о который разбивались морские волны, суда находили здесь надежное укрытие от бурь и пассатов, дующих со стороны залива. На самом острове были устроены причалы и угольные склады.

Когда «Стремительный», подчиняясь портовым сигналам, прошел мысы Ковелл и Малентер, обогнул далеко выдающуюся в море косу, обошел сам остров, то попал в круглую бухту, открытую с севера, в глубине которой уже были видны первые городские строения. После того как были вытравлены семь-восемь саженей[395] якорной цепи, «Стремительный» замер над четырех-пятиметровой толщей воды.

Реклю заметил, что географическое положение Сент-Томаса выгодно отличает его от других островов Антильской гряды, поскольку он занимает такое место на этой гряде, откуда открывается доступ в любую точку Малых Антил.

Неудивительно, что этот остров притягивал флибустьеров всех мастей как магнит. Он стал основной перевалочной базой контрабанды для испанских колоний и вскоре превратился в самый крупный рынок по сбыту «черного дерева», т. е. негров, купленных на африканском побережье и привезенных в Вест-Индию. Затем он перешел под эгиду Дании, после его уступки финансовой компанией, которая приобрела его у курфюрста Бранденбургского, чьим наследником и был сам король Дании.

Как только «Стремительный» бросил якорь, Кристиан Гарбо поднялся на борт, и братья бросились друг другу в объятья. Затем, обменявшись сердечными рукопожатиями с мистером Горацием Паттерсоном и его спутниками, негоциант сказал:

— Друзья мои, надеюсь, в течение всего вашего пребывания на Сент-Томасе вы будете моими гостями... Сколько продлится ваша стоянка на острове?..

— Три дня, — ответил Нильс Гарбо.

— Всего-навсего?..

— Увы, Кристиан, к великому моему сожалению, ведь мы так долго не виделись...

— Господин Гарбо, — заявил ментор, — мы с благодарностью принимаем ваше любезное предложение... Мы будем вашими гостями на время пребывания на острове, которое, к сожалению, не будет долговременным...

— Конечно, мистер Паттерсон, ведь вы связаны расписанием.

— Да, это предусмотрено миссис Кетлин Сеймур.

— А вы знакомы с этой дамой, господин Гарбо?.. — спросил Луи Клодьон.

— Нет, — ответил негоциант, — но я много слышал о ней, и здесь, на Антилах, она широко известна своей щедростью.

Затем он повернулся к Гарри Маркелу:

— Что же касается вас, капитан Пакстон, позвольте мне от имени семей наших юных путешественников выразить искреннюю благодарность за все ваши заботы...

— Благодарность, по праву заслуженную капитаном Пакстоном, — поспешил добавить мистер Паттерсон. — Когда мы проходили испытание морем, которое я перенес тяжелее, чем все остальные, horresco referens[396], наш храбрый капитан сделал все от него зависящее, дабы наше плавание было спокойным и приятным...

Не тот человек был Гарри Маркел, чтобы рассыпаться в благодарностях и любезностях. К тому же пристальный взгляд Кристиана Гарбо, по-видимому, смущал пирата. Поэтому, ограничившись легким поклоном, он произнес:

— Я не вижу препятствий к тому, чтобы пассажиры «Стремительного» воспользовались вашим гостеприимством, сударь, при условии, что их пребывание не продлится более запланированного времени...

— Решено, капитан Пакстон, — сказал Кристиан Гарбо. — А сейчас не желаете ли отобедать у меня вместе с моими гостями?..

— Благодарю вас, сударь, — ответил Гарри Маркел. — Мне нужно произвести на судне небольшой ремонт, и не следует терять ни минуты. К тому же я предпочитаю не покидать судна без веских причин.

Мистер Кристиан Гарбо был, казалось, удивлен холодным тоном ответа. Конечно, среди моряков и особенно среди капитанов английского торгового флота нередко встречаются натуры грубоватые, не блещущие воспитанностью, да и откуда ей взяться, если они всю жизнь имеют дело не с кисейными барышнями, а с простыми матросами. Естественно, его первое впечатление от знакомства с Гарри Маркелом и командой судна отнюдь не было благоприятным. Но, в конце концов, капитан хорошо командовал «Стремительным» во время перехода через Атлантику, путешествие прошло превосходно, а это было главное.

Через полчаса пассажиры высадились на набережной порта Шарлотта-Амалия и направились к дому господина Кристиана Гарбо.

После их отъезда пираты принялись горячо обсуждать положение.

— Ну как, Гарри, похоже, все идет как по маслу?.. — начал Джон Карпентер.

— Пожалуй, — ответил Гарри Маркел. — Но во время стоянки нужно быть осторожными вдвойне...

— Не беспокойся, Гарри, кому придет в голову завалить такое славное дельце?.. Все так здорово закрутилось, что просто грех напортачить в конце.

— Конечно, Джон, все идет хорошо до той поры, пока не окажется, что на Сент-Томасе кто-нибудь да знает Пакстона... Впрочем, проследи, чтобы никто из наших на берег ни ногой!..

Гарри Маркел был совершенно прав, не желая пускать команду в город. Ведь стоило матросам пройтись по портовым кабакам и тавернам да хлебнуть лишнего, — а это с ними случалось всякий раз, стоило им только оказаться на суше, — как они могли сболтнуть что-нибудь, чего говорить уж никак не следовало бы, так что гораздо спокойнее было держать их на борту «Стремительного».

— Ты прав, Гарри, — поддержал его Джон Карпентер, — а уж если им станет невтерпеж, можно будет выдать им двойную или тройную порцию. Сейчас, когда пассажиры будут на берегу три дня, даже если наши парни и переберут лишнего, то ничего страшного!

К тому же матросы «Стремительного», несмотря на огромную тягу к выпивке и стремление «дать пороху» на стоянках, дабы вознаградить себя за долгое воздержание во время плавания, чувствовали, что дело предстоит серьезное, и если они будут держать себя в руках, то оно может выгореть. А для этого нужно избегать любых встреч с жителями острова и особенно с моряками всех национальностей, что вечно шатаются по портовым кабакам, дабы не подвергаться риску быть узнанными одним из них (ведь эти морские бродяги плавают по всем морям и вполне могли встречать людей с «Галифакса»). Поэтому Гарри Маркел строго-настрого запретил команде сходить на берег и пускать на борт жителей острова.

Торговая фирма мистера Кристиана Гарбо находилась прямо на набережной. Именно в этом торговом квартале заключались все мало-мальски крупные сделки, ведь только при совершении операций по импорту сумма контрактов достигала пяти миллионов шестисот тысяч франков при населении острова в двенадцать миллионов человек.

На этом острове юноши не испытывали никаких затруднений в общении, так как здесь говорили по-испански, по-датски, по-голландски, по-английски и по-французски, так что им вполне могло показаться, что они находятся в классах родной Антильской школы под руководством мистера Ардаха.

Жилой дом Кристиана Гарбо был расположен за городом, примерно в миле от последних построек, на склоне холма, амфитеатром возвышающегося над берегом моря.

В этом красивейшем районе среди необыкновенных тропических деревьев располагались виллы самых богатых колонистов острова. Вилла мистера Кристиана Гарбо была одной из самых элегантных и комфортабельных.

Семь лет тому назад Кристиан Гарбо женился на прелестной датчанке, принадлежавшей к одному из лучших семейств острова, и от этого брака родились две девочки. Что за прием оказала молодая женщина деверю, которого еще никогда не видела, и его товарищам! А что до Нильса, то ни один дядюшка на свете никогда так не целовал и не осыпал ласками своих племянниц, не делал это с таким нескрываемым удовольствием и не вкладывал в поцелуи всю душу.

— Как они прелестны!.. Вы только посмотрите, как они очаровательны!.. — ежеминутно повторял он.

— А разве могло быть иначе?.. — вопрошал мистер Паттерсон, присовокупив talis pater... talis mater... quales filiae![397].

На этот раз цитата вызвала всеобщее одобрение.

Юные путешественники и мистер Паттерсон разместились на вилле, где места вполне хватало, чтобы каждый смог получить отдельную комнату. Здесь юноши смогли хорошенько подкрепиться, поскольку следует признать: несмотря на кулинарные таланты Ранья Чога, меню на борту судна не отличалось особым разнообразием. А как приятно было побездельничать в жаркие дневные часы в тенистых садах, окружавших дом Кристиана Гарбо! Во время ежедневных бесед частенько вспоминали об оставленных в Европе семьях, мечтали о том, как Нильс Гарбо, у которого не было больше родных, вернется сюда, к брату, завершив образование. Он начнет работать в торговой фирме, а Кристиан Гарбо даже подумывал о том, чтобы открыть филиал на соседнем островке Сент-Джон, который Дания в свое время предлагала купить Соединенным Штатам за пять миллионов пиастров[398], однако эта сделка так и не состоялась[399].

Вначале на острове Сент-Джон обосновались колонисты, поскольку Сент-Томас был признан малопригодным для развития деловой активности. Но так как площадь Сент-Джона составляла всего шесть квадратных лье (три в длину и два в ширину)[400], то вскоре он показался людям слишком мал, и колонисты перебрались на Санта-Крус.

Неоднократно мистер Кристиан Гарбо заводил разговор о капитане «Стремительного», о его команде, но после того как мистер Паттерсон заверил его, что команда судна заслуживает самых высоких похвал, все подозрения негоцианта исчезли.

Излишне говорить о том, что юноши успели совершить несколько экскурсий по острову, который вполне заслуживает того, чтобы его посещали туристы. Этот остров вулканического происхождения, чрезвычайно неровный, особенно в северной части, где ландшафт очень оживляют красивые холмы, самый высокий из которых возвышается на тысячу четыреста футов над уровнем моря.

Юные экскурсанты решили взобраться на вершину этого холма, и затраченные на восхождение усилия с лихвой окупились красотой развернувшейся перед ними картины. Впереди виднелся остров Сент-Джон, похожий на гигантскую рыбину, плывущую на поверхности Карибского моря среди окружавших ее мелких островков — Ханс-Лоллик, Лоанго, Бак, Саба, Савана, — а за ними простиралась сверкающая под лучами солнца безбрежная водная равнина.

В общем Сент-Томас представлял собой островок площадью в восемьдесят шесть квадратных километров, что, как заметил Луи Клодьон, лишь в сто семьдесят два раза больше Марсова поля в Париже[401].

Проведя три запланированных дня на вилле Гарбо, юноши вернулись на «Стремительный», который был уже готов к отплытию. Супруги Гарбо проводили их на судно, где мистер Паттерсон рассыпался в благодарностях за радушный прием, после чего братья обнялись перед расставанием.

Вечером 28 июля «Стремительный» выбрал якорь, поднял паруса и, воспользовавшись норд-остом, взял курс на юго-запад к острову Санта-Крус, где была намечена вторая остановка.

Шестьдесят миль, разделявшие острова, судно прошло за тридцать шесть часов.

Когда колонисты, как мы уже говорили, поняли, что острова Сент-Томас и Сент-Джон слишком малы, и решили обосноваться на острове Санта-Крус, площадь которого составляет двести восемнадцать квадратных километров, они вскоре обнаружили, что остров находится во власти английских флибустьеров, обосновавшихся там с середины XVII века. На острове произошли многочисленные кровавые схватки, закончившиеся победой англичан. Но, став владельцами острова, они, будучи скорее пиратами, нежели колонистами, стали промышлять морским разбоем, совершенно забросив сельское хозяйство.

В 1750 году островом завладели испанцы, вытеснив оттуда англичан. Но удержать его испанцам не удалось, и уже через несколько месяцев малочисленный испанский гарнизон, разместившийся там, был вынужден убраться под нажимом французского экспедиционного корпуса.

Именно в этот период на острове начало развиваться сельское хозяйство. Однако для того, чтобы начать обработку земли, требовалось выжечь густые леса, дабы очистить и обогатить будущие угодья.

Благодаря этой деятельности, продолжавшейся около полутора столетий, пассажиры «Стремительного» смогли увидеть прекрасно возделанные поля, дающие высокие урожаи сельскохозяйственной продукции. 

Разумеется, на острове уже не было ни карибов, населявших его еще до открытия европейцами[402], ни сменивших их англичан, ни последовавших за ними испанцев, ни французов, сделавших первые попытки его колонизовать. К середине XVII века остров вообще обезлюдел, ибо, лишившись торговых связей, а следовательно, и доходов от контрабанды, колонисты решили покинуть его.

Санта-Крус был необитаем тридцать семь лет, вплоть до 1733 года. Затем Франция продала его Дании за 750 тысяч фунтов, и с тех пор остров является датской колонией.

Когда с борта судна заметили остров, Гарри Маркел начал маневрировать, с тем чтобы войти в порт Барнс, или по-датски Кристианстед. Порт находится на берегу небольшого залива в северной части острова. Что же касается второго по величине города, Фредерикстеда, дотла сожженного когда-то восставшими неграми, то он был построен на западном побережье острова.

Именно там и родился Аксель Викборн, занявший на конкурсе второе место. В тот момент на острове у него не было никого из родственников. Двенадцать лет тому назад его семья продала поместье и переехала в Копенгаген, где и жила с тех пор.

Во время стоянки юноши, которые не являлись чьими-то личными гостями, были тем не менее чрезвычайно тепло приняты всеми старыми друзьями семьи Викборн. Большую часть времени молодые люди проводили на берегу, а вечером возвращались ночевать на судно.

Остров, который они объехали в экипаже, безусловно, стоило посетить. В период работорговли плантаторы составили себе здесь крупные состояния, и Санта-Крус считался одним из богатейших островов Антильского архипелага. Были распаханы все земли вплоть до самых холмов. Было заложено триста пятьдесят плантаций по сто пятьдесят арпанов[403]. На плантациях царил идеальный порядок, а управляющие были весьма квалифицированны. Две трети угодий были отведены под сахарный тростник, причем с одного арпана получали в среднем по шестнадцать центнеров сахара, не считая патоки.

Кроме сахара, разводили хлопчатник, что давало ежегодно восемьсот кип хлопка, вывозимых в Европу.

Туристы проезжали по обсаженным пальмами красивым дорогам, соединявшим столицу острова с каждой деревней. Пологая равнина плавно понижалась к северу, затем снова повышалась к северо-западному побережью, высшая точка которого, гора Маунт-Игл (Орлиная гора), достигает высоты четырехсот метров.

Следует признать, что, видя столь красивый и плодородный остров, Тони Рено и Луи Клодьон не могли не сожалеть, что Франции не удалось сохранить его за собой в числе других своих владений в Антильском архипелаге. Напротив, Нильс Гарбо и Аксель Викборн считали, что Дания сделала очень ценное приобретение, и желали лишь одного: чтобы Санта-Крус, успевший побывать поочередно в руках англичан, французов и испанцев, навсегда остался под эгидой Дании.

Вообще же благодаря своему расположению в Европе Дании, если не считать периода континентальной блокады, когда Копенгаген подвергся обстрелу английским флотом, повезло, и она не была втянута в долгие и кровопролитные сражения, развернувшиеся в начале века между Англией и Францией. Будучи второстепенной державой, Дания не пострадала от нашествия европейских армий[404]. В результате на датских колониях на Антильских островах не отозвались эхом страшные войны, прокатившиеся по ту сторону Атлантического океана. Жители датских островов смогли спокойно работать и улучшать свое благосостояние.

Однако освобождение негров, провозглашенное в 1862 году, вызывало поначалу некоторые волнения, жестоко подавленные колониальными властями. Освобожденные негры и вольноотпущенники стали жаловаться на то, что данные им обещания не выполнялись, в частности, не проводилась передача в их полную собственность части островных земель. Отказ от выполнения этих требований повлек за собой восстание негров, вспыхнувшее сразу во многих точках острова.

Когда «Стремительный» бросил якорь в гавани Кристианстеда, отношения между плантаторами и неграми не были еще окончательно урегулированы. Тем не менее на острове царило спокойствие, и туристы могли свободно перемещаться по всей территории. Год спустя на острове уже бушевало настоящее восстание, и родной город Акселя Викборна был сожжен дотла.

Следует заметить, что за последние семь-восемь лет население острова Санта-Крус неуклонно уменьшается из-за постоянной эмиграции, что привело к его сокращению на одну пятую.

В период стоянки «Стремительного» в порту губернатор острова, проводивший одну половину года на Сент-Томасе, а другую — на Санта-Крусе, находился на острове Сент-Джон, где ожидались волнения. Поэтому он не смог оказать юным антильцам тот горячий прием, который они встречали повсюду. Однако он распорядился создать юношам наилучшие условия для поездок по всему острову, что и выполнялось неукоснительно. Поэтому накануне отплытия его превосходительству губернатору острова было передано письмо, написанное прекрасным почерком мистера Горация Паттерсона и подписанное девятью лауреатами, с выражением самой искренней признательности.

Первого августа «Стремительный» покинул порт Кристианстед. Выйдя из гавани, барк, подгоняемый легким бризом, взял курс на восток к острову Сен-Мартен.

 Глава XV. ОСТРОВА СЕН-МАРТЕН И СЕН-БАРТЕЛЬМИ.

Взяв курс на восток, «Стремительный» направился в открытое море. Сен-Мартен и острова Сомбреро, Ангилья, Барбуда и Антигуа являются крайними северо-восточными точками цепи Наветренных островов.

Выйдя из-под защиты холмов Санта-Круса, судно оказалось во власти довольно сильных пассатов и было вынуждено маневрировать по весьма бурному морю. Тем не менее «Стремительный» шел под нижними парусами[405], брамселями и марселями и часто менял галс. Тони Рено и Магнусу Андерсу несколько раз разрешили постоять у штурвала, чем они несказанно гордились.

Расстояние между островами Санта-Крус и Сен-Мартен не превышает двухсот морских миль[406]. При самых благоприятных обстоятельствах парусник может преодолеть его за двадцать четыре часа, идя полным ходом. Однако при встречном ветре и течении, направленном к Мексиканскому заливу[407], время перехода может возрасти втрое.

Со «Стремительного» часто замечали паровые и парусные суда. Эти прибрежные районы весьма посещаемы, так что движение между островами Сен-Мартен и Тринидад оживленное.

Что касается Гарри Маркела, то он не изменял своим привычкам и был, по обыкновению, осторожен: старался держаться от встречных судов на почтительном расстоянии, чтобы его не могли окликнуть в рупор или рассмотреть в бинокль, а потому предпочитал избегать любых контактов с судами, что вполне устраивало и команду. После довольно успешного посещения Сент-Томаса и Санта-Круса почему, собственно, что-то должно измениться в дальнейшем?.. Поэтому Джон Карпентер, Корта, да и все остальные избавились от своих прежних страхов и прониклись еще большим доверием к Гарри Маркелу. И все же пиратам очень хотелось поскорее покончить с этим путешествием по Антильским островам!

Во время перехода, когда судно боролось с ветром и течением, мистер Паттерсон испытал легкое недомогание; но благодаря чудодейственной вишневой косточке не особенно сильно страдал.

К тому же в эта месяцы, в июле и августе, сильные штормы — большая редкость, иногда, правда, случаются грозы, что объясняется жарой, обычной для тропической зоны. Климат Антильских островов не знает резких колебаний, и перепады ртутного столбика термометра не превышают 20°. Конечно, осадки отличаются большим разнообразием, и если дожди редко сопровождаются градом, то весьма часто они напоминают низвергающиеся с неба потоки.

Острова архипелага, открытые океанским ветрам, подвергаются большим испытаниям от различных циклонов, чем другие, такие как Санта-Крус, Синт-Эстатиус[408], Сент-Кристофер[409], Гренадины[410], омываемые водами Карибского моря, ибо они значительно лучше защищены от бурь. Вообще большая часть портов Наветренных островов открыта на запад и юго-запад, что обеспечивает им надежную защиту от натиска океанских волн.

Поздним вечером 3 августа «Стремительный» вышел на траверз острова Сен-Мартен. Но уже в четырех-пяти милях от берега юноши могли полюбоваться самым высоким пиком острова, достигающим пятисот восьмидесяти пяти метров, золотившимся в лучах заходящего солнца.

Как известно, Сен-Мартен принадлежит Голландии и Франции. Так что каждый голландец и француз мог найти на острове кусочек далекой родины. Но если Альбертус Лейвен ступал действительно на родную землю, то этого нельзя было сказать о Луи Клодьоне и Тони Рено, поскольку первый был уроженцем Гваделупы, а второй — Мартиники. Юный голландец родился в Фи-липсбурге, столице Сен-Мартена, где и намеревался бросить якорь «Стремительный».

Если остров Сен-Мартен принадлежит в настоящее время Франции и Голландии, то его часовым, стоящим на передовых северо-восточных позициях, можно считать маленький остров Ангилью, точнее, даже не остров, а островок, входящий вместе с островами Сент-Кристофер и Невис в одно административное «президентство». Сен-Мартен и Ангилья[411] разделены лишь узким проливом, глубина которого не превышает двадцати пяти — тридцати метров. Не исключено, что морское дно, покрытое здесь коралловыми постройками, в результате непрерывной деятельности полипов или тектонических подвижек почвы поднимется до поверхности моря, и тогда Сен-Мартен и Ангилья могут слиться и образовать один остров.

Что станется тогда с этими франко-англо-голландскими Антилами?.. Смогут ли ужиться там в мире и добром согласии представители трех наций? Будет ли он более достоин, чем последний из островов Антильской гряды, носящий название Триединый[412], носить такое название, и воцарится ли мир под сенью трех флагов?..

На следующий день на борт «Стремительного» поднялся лоцман и провел его через мели в порт Филипсбург.

Город занимал узкую полосу между полукруглой бухтой и обширным солончаком, который весьма активно разрабатывается. Солеварни, основное богатство острова, настолько продуктивны, что дают ежегодно не менее трех миллионов шестисот тысяч гектолитров поваренной соли.

Правда, некоторые варницы требуют постоянных мер по их поддержанию в должном порядке. Испарение здесь настолько велико, что соляные растворы чрезвычайно быстро высыхают. Поэтому — и это можно было наблюдать неподалеку от Фи-липсбурга — иногда приходится прокапывать прибрежный вал, дабы обеспечить сильный приток морской воды в солеварни.

Никого из членов семьи у Альбертуса Лейвена на Сен-Мартене не было. Вот уже пятнадцать лет, как все они жили в Роттердаме в Голландии. Сам он уехал из Филипсбурга столь юным, что не сохранил об острове никаких воспоминаний. Из всех лауреатов Антильской школы только у Хьюберта Перкинса остались родственники в английской колонии Антигуа. Поэтому для Альбертуса Лейвена это была, безусловно, последняя возможность побывать там, где он родился.

Если Сен-Мартен и принадлежит Франции и Голландии, то это не означает, что там не ощущается британское присутствие. Из семи тысяч человек, живущих на острове, французов насчитывается три с половиной тысячи, а англичан — три тысячи четыреста, то есть почти поровну. Что приходится на долю Голландии, догадаться нетрудно.

Ограничений на свободу торговли на Сен-Мартене практически нет, а административная автономия — почти полная, отсюда и процветание острова. Тот факт, что солеварни находятся в руках франко-голландской фирмы, не имеет большого значения. У англичан остается обширное поле деятельности, например, торговля товарами широкого потребления, и их лавки, всегда забитые товарами, привлекают покупателей.

Стоянка «Стремительного» на Сен-Мартене была рассчитана на двадцать четыре часа, во всяком случае в Филипсбурге.

Здесь Гарри Маркел и все члены его команды могли не бояться, что их опознают. Опасность, скорее, могла бы возникнуть на английских Антилах: Сент-Люсии, Антигуа, Доминике, куда им надлежало отправиться, и особенно на Барбадосе, где жила миссис Кетлин Сеймур и где намечалась самая длительная стоянка.

Мистеру Паттерсону и его юным спутникам только и оставалось, что прогуляться по длинной улице, собственно и составлявшей город Филипсбург, все дома которого тянулись вдоль узкой полосы суши на западе, по самому берегу моря.

Казалось, после визита Альбертуса Лейвена на родину «Стремительный» мог поднять паруса и отправиться дальше. Однако Луи Клодьон и Тони Рено, будучи французами, пожелали побывать на французской территории острова, расположенной в его северной части и занимавшей примерно две трети всей площади.

Главный город французской части острова — Мариго, в названии которого, как можно понять, нет ничего голландского. Разумеется, Тони Рено и Луи Клодьон захотели провести в этом городе целый день.

Мистера Паттерсона заранее об этом предупредили, и экскурсия не должна была нарушить установленное расписание.

Стоит ли поэтому удивляться, когда в ответ на просьбу юношей сей достойный муж изрек:

— Раз Альбертус побывал на голландской земле, то почему бы Луи и Тони, Arcades ambo[413], не ступить ногой на землю Франции?

После чего мистер Паттерсон отправился к Гарри Маркелу и передал ему просьбу юношей, поддержав ее своим высоким авторитетом.

— Каково ваше мнение на сей счет, капитан Пакстон?.. — спросил он.

Естественно, Гарри Маркел предпочел бы не увеличивать число стоянок «Стремительного», однако подходящего предлога для отказа зайти еще в один городок острова он не нашел. Если судно снимется с якоря вечером, то на следующий день оно будет уже в Мариго, а через двое суток отправится оттуда на Сент-Бартельми, так что особых осложнений не возникнет.

Так и было сделано. Пятого июля в девять часов вечера лоцман вывел судно из гавани Филипсбурга. Ночь была светлая, сияла почти полная луна, море было прекрасно, и взор мог охватить почти четверть мили береговой полосы острова. Свежий попутный бриз позволил «Стремительному» поставить почти все паруса.

Захваченные очарованием ночного перехода, пассажиры оставались на палубе до полуночи и лишь затем спустились в каюты, чтобы проснуться только когда «Стремительный» станет на якорь.

Мариго — город более торговый, чем Филипсбург. Он стоит на берегу реки, соединяющей бухту с лагуной Симпсон. Благодаря этому местный порт надежно защищен от морских волн. В порт заходят многочисленные суда дальнего и каботажного плавания, которых привлекают сюда льготы, обеспечиваемые городом. Мариго — самый крупный город острова Сен-Мартен.

Впрочем, мистеру Паттерсону и его спутникам не пришлось жалеть о посещении Мариго. Они были в восторге от приема, оказанного колонистами острова двум соотечественникам. Все юноши, независимо от их национальности, были окружены заботой и вниманием, а на банкете, данном в их честь властями города, все собрались за одним столом и ощущали себя просто уроженцами Антильского архипелага.

Прием был организован одним из самых крупных негоциантов острова, господином Ансельмом Гийоном, присутствовало на нем  человек сорок, и, разумеется, среди приглашенных должен был бы находиться и капитан «Стремительного».

Господин Гийон лично отправился на судно и просил Гарри Маркела прибыть на банкет, который должен был состояться в зале городской мэрии. Однако, несмотря на свою невероятную дерзость, Гарри Маркел уклонился от приглашения. Напрасно мистер Паттерсон расточал свое красноречие, присовокупив его к увещеваниям господина Гийона. Оба были вынуждены отступить перед непоколебимой решимостью капитана «Стремительного». Как на Сент-Томасе и Санта-Крусе, он ни за что не соглашался сойти на берег и запретил это делать всем членам команды.

— Мы будем весьма сожалеть о вашем отсутствии, капитан Пакстон, — заявил господин Гийон. — Доброта, которую вы проявили на протяжении всего пути по отношению к молодым людям, их желание публично выразить вам свою признательность — все это побудило меня просить вас присутствовать на нашем банкете, и я чрезвычайно огорчен, что мне не удалось уговорить вас.

В ответ Гарри Маркел холодно поклонился, после чего негоциант вернулся на пристань.

Следует признать, что так же, как и на Кристиана Гарбо, на господина Гийона капитан «Стремительного» не произвел благоприятного впечатления. Суровый вид и грубое лицо, на которое жизнь, полная насилия и совершенных злодеяний, наложила неизгладимый отпечаток, могли внушить если не антипатию, то, несомненно, недоверие. Но, с другой стороны, как же тогда следовало понимать похвалы, расточаемые в адрес капитана пассажирами и мистером Паттерсоном?.. А разве не сама миссис Кетлин Сеймур его выбрала?.. Очевидно, без достаточной информации и серьезных рекомендаций она бы этого никогда не сделала... К тому же достаточно было малейшей оплошности, чтобы песенка Гарри Маркела и его банды была спета. Правда, одно обстоятельство лишь укрепило доверие господина Гийона и городских властей к капитану судна и его экипажу.

Случилось так, что буквально накануне появления «Стремительного» в гавани Мариго находилось еще одно судно, английский бриг[414] «Огненная птица», капитан которого лично знал капитана Пакстона и глубоко уважал его как честного человека и отличного моряка. Если бы он только знал, что ожидается приход «Стремительного», то, несомненно, дождался бы этого момента и с огромной радостью явился бы на борт, чтобы пожать руку старому другу. Однако бриг уже покинул гавань, и, вполне вероятно, оба судна встретились ночью у западного побережья острова.

В разговоре с Гарри Маркелом господин Гийон упомянул о капитане «Огненной птицы», и можно себе представить, какой ужас испытал злодей при мысли об опасности, подстерегавшей его при встрече с другом капитана Пакстона.

Но сейчас бриг был в открытом море и направлялся в Бристоль, поэтому «Стремительный» уже не сможет встретиться с ним в водах Антильского архипелага.

Когда Гарри Маркел рассказал об этом Джону Карпентеру и Корта, те не смогли сдержать своей радости по поводу столь счастливого исхода дела.

— Здорово же нам повезло, черт побери!.. — твердил боцман.

— Ни слова остальным, — добавил Гарри Маркел. — Не стоит их пугать, но пусть они смотрят в оба и будут начеку...

— Поскорее бы уже смотаться с этих чертовых Антил! — рявкнул Корта. — Мне уже начинает мерещиться, что здесь на каждом суку болтается петля!

И он был недалек от истины, бедняга Корта: очутись «Огненная птица» в порту Мариго в тот день, когда туда вошел «Стремительный», — и болтаться бы Гарри Маркелу и его шайке с пеньковыми галстуками на шеях.

Банкет, назначенный на вечер, прошел прекрасно. Были провозглашены тосты и за здоровье капитана Пакстона. За столом делились впечатлениями о первой часта путешествия, прошедшей просто великолепно, и выражали пожелания, чтобы и вторая оказалась не хуже. Подышав родным воздухом, юные антильцы увезут с собой незабываемые впечатления от посещения Вест-Индии.

За десертом из-за стола встал Луи Клодьон и прочел прекрасно составленное приветствие в адрес господина Гийона и именитых граждан города, в котором благодарил их за любезный прием, объединивший за одним столом в братском единении Францию, Англию, Данию, Голландию и Швецию.

Затем наступила очередь мистера Паттерсона, который на этот раз не пропустил ни одного из многочисленных, можно даже сказать, излишне многочисленных тостов, беспрерывно следовавших за каждой переменой блюд. Итак, он встал, держа бокал в руке, и попросил слова.

Все, что можно было приправить латинскими цитатами, вставленными в округлые, витиеватые фразы, водопадом хлынуло на присутствующих. Он говорил о незабываемых воспоминаниях, которые оставит у него этот пир, более вечный, чем все, отлитое в бронзе, aere perennius[415], по словам Горация, о фортуне, помогающей смелым, audentes fortuna juvat[416], как сказал Вергилий. Он счастлив, что может высказать свои похвалы публично, coram populo[417]. При этом почтенный ментор, конечно, не забывал свою родину, от которой его отделял океан a dulcis reminiscetur Argos[418]. Но тем более он уверял, что не сможет забыть то радушие, с которым его встречали на Антильских островах, и сейчас, покидая их, он просто может повторить: et in Arcadia ego[419], поскольку Антильские острова могли бы быть частью этой Аркадии, страны невинности и счастья. Наконец, он поведал всем, что всегда мечтал посетить сей цветущий край, hoc erat in votis[420], как говорил Гораций, которого он уже имел честь цитировать, куда он, эконом Антильской школы si parva licet componere magnis[421], по словам Вергилия, которого он тоже уже упоминал, ступил почти через четыреста лет после Христофора Колумба.

Можно себе представить, какой успех имел спич мистера Горация Паттерсона и сколько криков «браво» досталось почтенному ментору, как только он опустился на свое место! Затем последовал последний тост за здоровье миссис Кетлин Сеймур. Наконец после бесконечных сердечных рукопожатий путешественники отправились в порт.

Когда они поднялись на борт часам к десяти вечера, мистеру Паттерсону, несмотря на то, что поверхность моря напоминала безмятежную гладь озера в тихую погоду, показалось, что «Стремительный» испытывает легкую качку. Полагая, что перенести эту напасть в горизонтальном положении будет легче, он добрался до каюты, разделся с помощью услужливого Ваги и забылся тяжелым сном.

Весь следующий день был посвящен прогулкам по городу и его окрестностям.

Путешественников ожидали два экипажа, и сам господин Гийон пожелал стать их гидом. Прежде всего они решили посетить то место, где в 1648 году был подписан договор о разделе острова между Францией и Голландией!

Для этого нужно было доехать до холма в восточной части Мариго, носившего весьма символическое название горы Согласия.

Прибью к подножию холма, путешественники легко поднялись на его вершину. Там из экипажей были извлечены на свет несколько бутылок шампанского, их тут же откупорили, и все выпили в память договора 1648 года.

Излишне говорить, что между всеми антильцами царили мир и согласие. Возможно, в глубине души Роджер Хинсдейл и думал, что Сен-Мартен, равно как и другие Антильские острова, в один прекрасный день станет английским владением. Но в данный момент Альбертус Лейвен, Луи Клодьон и Тони Рено обменялись дружескими рукопожатиями, выразив пожелание, чтобы оба народа жили в вечном согласии.

Затем, когда оба француза выпили за здоровье его величества Вильгельма III[422], короля Голландии, Альбертус Лейвен поднял бокал в честь президента Французской Республики[423]. Оба тоста были встречены криками «ура» и «виват» всеми присутствующими.

Следует заметить, что мистер Гораций Паттерсон как воды в рот набрал во время этого обмена любезностями. По-видимому, накануне он исчерпал все запасы своего природного красноречия или, по крайней мере, ему был необходим некоторый отдых. Но, безусловно, если не на словах, то наверняка в душе он всем сердцем присоединился к горячему проявлению международного единения.

Осмотрев наиболее любопытные достопримечательности острова, позавтракав на песчаном берегу и пообедав под сенью деревьев изумительно красивого леса прихваченными с собой продуктами, туристы отправились обратно в Мариго. Горячо поблагодарив господина Гийона и простившись с ним, путешественники вернулись на судно. Всем, включая и мистера Паттерсона, пора было заняться письмами родным, которые уже знали, что 26 июля «Стремительный» прибыл на Сент-Томас Об этом их известили телеграммой, и беспокойство, вызванное небольшой задержкой на несколько дней, уже улеглось. Тем не менее родных следовало держать в курсе событий, и если написать письма сегодня вечером и сдать их завтра на почту, то через двадцать четыре часа они уйдут в Европу.

Ночь прошла спокойно, и ничто не потревожило сон юношей, изрядно уставших после столь насыщенного дня. Возможно, правда, Джону Карпентеру и Корта снилось, что «Огненная птица» из-за какой-то поломки вернулась в порт... однако, к счастью для них, этого не произошло.

В восемь часов утра следующего дня, воспользовавшись приливом, «Стремительный» вышел из порта Мариго и взял курс к острову Сен-Бартельми. И хотя море было неспокойно, судно, шедшее под защитой острова, не испытывало заметной качки Однако, вновь пройдя мимо Филипсбурга, «Стремительный» вышел из-под защиты высоких прибрежных скал Сен-Мартена и оказался на морских просторах. Поэтому, когда барк проходил между островами, он подставил борт морским волнам, так что пришлось даже сократить площадь парусов, чтобы уменьшить крен судна.

Но если это и могло стать причиной небольшой задержки, то всего на несколько часов, и уже завтра с восходом солнца парусник безусловно должен был появиться на траверзе острова Сен-Бартельми.

Как обычно, пассажиры принимали участие в авралах, когда нужно было подтянуть или ослабить шкоты. Правда, сейчас лавировать и идти навстречу ветру необходимости не было. Тони Рено и Магнус Андерс по очереди стояли у штурвала — ни дать ни взять два настоящих рулевых, досконально изучивших свое дело, — и не давали судну рыскать по курсу[424], строго следя за курсовой чертой на компасе.

Часов около пяти вечера на северо-западе был замечен пароход, шедший параллельным курсом и собиравшийся, по-видимому, обогнать парусник.

За штурвал в этот момент стал Корта, так как Гарри Маркел сосредоточился на том, чтобы избежать сближения с судном. Поэтому «Стремительный» повернул на один румб, чтобы пароход не пересек его курс.

Корабль, шедший под французским флагом, развевавшимся на грот-мачте, оказался легким крейсером французского военно-морского флота. Луи Клодьон и Тони Рено были бы счастливы поприветствовать его и получить ответное приветствие. Но поскольку из-за маневра Гарри Маркела суда разделяло расстояние в добрую милю, ни о каком приветствии не могло быть и речи.

Что же касалось крейсера, шедшего с большой скоростью курсом норд-вест, то он, по-видимому, направлялся к Антильским островам. Но вполне вероятно, что он мог идти и в один из южных портов Соединенных Штатов, например, в Ки-Уэст, крайнюю точку Флориды, порт, где запасаются провизией и топливом суда всех стран.

Вскоре крейсер оставил «Стремительный» далеко позади и еще до заката солнца последние его дымки растаяли у горизонта.

— Счастливого плавания, — процедил сквозь зубы Джон Карпентер, — и дай Бог больше никогда не встретиться!.. Не люблю я плавать с военными кораблями рядом...

— Не больше, чем я очутиться под конвоем полиции!.. — добавил Корта. — В любой момент эти типы готовы тебя спросить, откуда идешь, да куда, да зачем, а сообщать им все это мне иногда ох как не хочется!

Сен-Бартельми — единственное владение Швеции в Вест-Индии, занимает южную оконечность гряды, где лежит английский остров Ангилья и франко-голландский Сен-Мартен. Как уже говорилось, достаточно было бы самого незначительного поднятия морского дна, примерно на двадцать пять метров, чтобы все три острова слились в один массив длиной около семидесяти пяти километров. И не будет ничего удивительного, если сей феномен в скором времени и произойдет. В связи с этим Роджер Хинсдейл заметил, что подобное поднятие морского дна могло происходить в зоне всех Антильских островов — как Наветренных, так и Подветренных. Вполне возможно, что когда-то очень давно эти острова представляли собой единое целое, образуя континент, расположенный у входа в Мексиканский залив и, кто знает, быть может, даже соединялись с Американским континентом?.. И что произошло бы с этой территорией, если бы на ней захотели водрузить свои флаги Англия, Франция, Голландия и Дания?..

Вполне вероятно, что был бы применен принцип доктрины Монро[425], дабы привести эти страны к соглашению и разрешить вопрос в пользу Соединенных Штатов. Вся Америка — американцам, и никому более! И к сорока звездам, украшавшим в тот период их национальный флаг[426], американцы добавили бы еще одну!

Что касается острова Сен-Бартельми, то из-за небольших размеров он заслуживает скорее название островка, поскольку его длина не превышает десяти километров, а площадь составляет всего двадцать один квадратный километр.

Остров Сен-Бартельми защищен фортом Густав. Столица острова, Густавия, — город, не имеющий пока большого значения, но вполне способный его приобрести, поскольку он чрезвычайно выгодно расположен в цепи Малых Антильских островов, в самом центре маршрутов каботажного плавания. В этом городе девятнадцать лет назад и родился Магнус Андерс, семья которого уже лет пятнадцать как обосновалась в Швеции, в Гетеборге.

Остров повидал флаги многих государств. С 1698 по 1784 год он был французским, затем Франция уступила его Швеции в обмен на концессию на складские помещения на берегу пролива Каттегат, точнее, в Гетеборге, и на некоторые политические уступки, но, хотя по этому договору остров и стал шведским, поскольку был заселен норманнами еще в незапамятные времена, по духу, традициям и нравам он продолжал оставаться французским и, надо полагать, таковым и останется навсегда.

Когда солнце исчезло за горизонтом, Сен-Бартельми еще не был виден. Так как до острова оставалось не больше двадцати миль, то не было никакого сомнения, что «Стремительный» станет на якорь еще на заре, хотя ветер и утих и за ночь удастся пройти немного.

Тем не менее уже в четыре часа утра юный швед покинул свою каюту и, взобравшись на грот-марс[427], перелез потом на брам-рей[428].

Магнус Андерс хотел первым возвестить о появлении на горизонте своего родного острова, и не было еще и шести часов, когда он заметил большой известняковый массив, высотой метров в триста, возвышавшийся в самом центре Сен-Бартельми. И тогда он закричал «Земля! Земля!» так оглушительно, что все его друзья тут же высыпали на палубу.

«Стремительный» тотчас взял курс на западный берег Сен-Бартельми, дабы войти в порт Каренаж[429], главный и единственный на острове.

Хотя бриз несколько утих и следовало держаться ближе к берегу, парусник шел довольно ходко и вскоре оказался в спокойных прибрежных водах.

Сразу после семи часов на вершине холма, в том самом месте, где колонисты обычно поднимали шведский флаг, появилось несколько человек.

— Это обычная утренняя церемония, — сказал Тони Рено, — подъем шведского флага сопровождается пушечным выстрелом...

— Меня удивляет, — заметил Магнус Андерс, — что этого не произошло раньше!.. Ведь флаг поднимают с восходом солнца, а оно вот уже часа три как сияет на небе!

Замечание было вполне справедливое, и возникло даже сомнение, о той ли церемонии идет речь.

В порту Густавии есть прекрасная стоянка для судов с осадкой в два-три метра, поскольку она хорошо защищена песчаными отмелями от океанского наката.

Прежде всего пассажирам бросился в глаза крейсер, встреченный ими накануне. Он стоял на якоре посреди гавани, с погашенными огнями и убранными парусами, как судно, отдыхающее после долгого пути. Это чрезвычайно обрадовало Тони Рено и Луи Клодьона, ибо они рассчитывали попасть на борт крейсера и были уверены, что им окажут хороший прием. Однако вид крейсера не слишком обрадовал Гарри Маркела и его сообщников и даже внушил им серьезное беспокойство.

«Стремительный» был уже всего лишь в четверти мили от берега, и даже если бы Гарри Маркел и не захотел заходить в порт, то как бы он смог это объяснить своим пассажирам, ведь Сен-Бартельми был одним из обязательных пунктов маршрута?.. Так что желал он того или нет, — а в общем-то Гарри Маркел был встревожен гораздо меньше, чем Джон Карпентер и остальные бандиты, — но парусник уже искал проход между рифами, когда раздался пушечный выстрел.

И тут же на вершине холма был поднят флаг.

Но каково же было изумление путешественников (а Магнус Андерс просто оцепенел от неожиданности), когда все увидели, что вместо шведского флага на мачте заполоскалось на ветру французское трехцветное полотнище!

Что до Гарри Маркела и его команды, то если они и выказали некоторое удивление, то скорей поддавшись общему чувству, ибо какая, в сущности, им была разница, чей флаг развевается на флагштоке.

Для них существовал только один флаг — пиратский «Веселый Роджер», под сенью которого они станут бороздить на «Стремительном» воды Тихого океана.

— Да это же французский флаг!.. — воскликнул Тони Рено.

— Неужели французский?.. — эхом откликнулся Луи Клодьон.

— А может быть, капитан Пакстон ошибся, — предположил Роджер Хинсдейл, — и привел судно на Гваделупу или Мартинику?..

Никогда Гарри Маркел не совершил бы подобной ошибки. «Стремительный» действительно пришел на Сен-Бартельми, и именно в порту Густавия он бросил якорь спустя три четверти часа.

Магнус Андерс был конечно же огорчен. Как же так? Когда «Стремительный» посещал Сент-Томас, Санта-Крус и Сен-Мартен, его друзья, датчане и французы, могли видеть флаги их стран, а вот сейчас, когда он, швед, мечтал ступить на родную землю, флага его родины там не оказалось...

Однако вскоре все разъяснилось. Просто совсем недавно Швеция уступила остров Сен-Бартельми Франции за 277,5 тысяч франков.

Этот акт был одобрен колонистами острова, преимущественно норманнского происхождения, но французами по духу, и проведенный опрос показал, что из 351 человека 350 высказались за передачу острова Франции.

Бедняга Магнус Андерс не мог ни возражать, ни протестовать, ведь для того, чтобы Швеция распростилась со своим единственным владением в Вест-Индии, несомненно, были веские основания. В результате он быстро смирился со свершившимся фактом и, наклонясь к уху своего лучшего друга Луи Клодьона, сказал:

— В конечном счете, если уж и пришлось сменить флаг, то лучше, если новый будет французским!

Конец первой части.

ВТОРАЯ ЧАСТЬ. 

 Глава I. АНТИГУА.

Ничего подобного тому, что произошло с островом Сен-Бартельми, уступленном Франции, в результате чего Швеция лишилась своей единственной антильской колонии, не могло произойти с Антигуа, принадлежавшем Великобритании. И если Магнус Андерс уже не нашел на родном острове шведского флага, то Хьюберт Перкинс мог быть на этот счет совершенно спокоен: свой остров он нашел по-прежнему под властью Великобритании.

Англия весьма неохотно расстается со своими владениями: у нее мертвая хватка и она, скорее даже инстинктивно, нежели исходя из расчета, всегда готова прибрать к рукам чужие владения, как материковые, так и островные. Именно ей принадлежала и продолжает принадлежать большая часть Вест-Индии и, как знать, не будет ли в будущем британский флаг развеваться над новыми владениями?..

Однако Антигуа не всегда принадлежала гордому Альбиону. Будучи населенной вплоть до начала XVII века аборигенами, карибами, она сначала попала под власть Франции.

Та же причина, что вынудила аборигенов в конце концов покинуть остров, а именно, полное отсутствие рек, заставила сделать это и французов, проживших здесь несколько месяцев и вернувшихся на остров Сент-Кристофер, откуда они и прибыли. Изредка на острове, правда, встречаются естественные впадины, заполняемые иногда дождевыми потоками. Однако для сельскохозяйственных нужд поселенцев необходимо было построить вместительные водосборники. Это поняли и осуществили в 1632 году явившиеся на Антигуа англичане. Необходимые резервуары были построены и размещены в самых нужных местах. Появилась возможность широкомасштабной ирригации, а поскольку природные условия способствовали разведению здесь табака, то именно этим и занялись поселенцы, обеспечив начиная с этого момента процветание острова.

В 1668 году началась война между Англией и Францией. Экспедиция с Мартиники отправилась на Антигуа. Захватчики уничтожили плантации, увели негров, и в течение года остров представлял собой пустыню, как если бы на нем не осталось ни единой живой души.

Один богатый землевладелец с острова Барбадос, некто полковник Кодинггон, решил восстановить разрушенное хозяйство на Антигуа. Переехав туда с многочисленными слугами, он привлек на остров многих поселенцев и, восстановив табачные плантации, добавил к ним сахарные, вернув Антигуа былое благополучие и процветание.

Полковник Кодинггон был тогда назначен верховным правителем всех английских владений на Подветренных островах[430]. Энергичный администратор, он дал новый толчок развитию сельскохозяйственной промышленности и торговли в английских колониях, каковые процветали и после него.

Поэтому, прибыв на родину на борту «Стремительного» после пятилетнего отсутствия, Хьюберт Перкинс нашел остров таким же цветущим, как и до своего отъезда в Европу для завершения образования.

Расстояние между островами Сен-Бартельми и Антигуа не превышает семидесяти — восьмидесяти миль[431]. Но когда «Стремительный» вышел в открытое море, полный штиль, сменившийся легким бризом, замедлил ход судна. Оно прошло в виду острова Сент-Кристофер, ставшего ареной жестокой борьбы между Англией, Францией и Испанией. Окончательное закрепление острова за Англией стало результатом Утрехтского мира 1713 года[432]. Своим именем он обязан Колумбу, который открыл его вслед за Доминикой[433], Гваделупой[434] и Антигуа[435]. Он является как бы росчерком знаменитого генуэзского мореплавателя под великолепной страницей его открытий в Вест-Индии.

Имеющий форму гитары, Сент-Кристофер, который аборигены называли «плодородным», стал для французов и англичан «матерью Антил». В немом восхищении юные пассажиры любовались природной красотой его прибрежной полосы на протяжении четверти мили. Столица острова, городок Сен-Китс[436], расположен у подножия Обезьяньей горы, в глубине залива на западном побережье, среди садов и пальмовых рощ. Вулкан, сменивший после освобождения негров название «Несчастный» на «Свободный», вздымается на высоту полутора тысяч метров и выбрасывает в небо клубы черного дыма. В двух погасших кратерах собираются дождевые воды, служащие для повышения плодородия почвы. Площадь острова составляет 176 квадратных километров, население — примерно 30 тысяч[437], основной культурой на острове является сахарный тростник, дающий сахар превосходного качества.

Конечно, было бы совсем неплохо отдохнуть хотя бы сутки на Сент-Кристофере, посетить его пастбища и сахарные плантации. Но, кроме того, что Гарри Маркел был отнюдь не склонен затягивать путешествие, следовало придерживаться расписания, да и к тому же никто из лауреатов Антильской школы не был уроженцем этого острова.

Утром 12 апреля со «Стремительного» был замечен сигнальный маяк острова Антигуа, названного так Христофором Колумбом в честь одной из церквей Вальядолида. Заметить его на большом расстоянии просто невозможно, так как огонь его слишком слаб, а высота острова едва достигает двухсот семидесяти метров[438].

Заметив у входа в порт британский флаг, Хьюберт Перкинс приветствовал его громким «ура», подхваченным его товарищами.

«Стремительный» подошел к Антигуа с севера, там, где находится порт и город.

Гарри Маркел прекрасно знал здешние воды, и потому услуги лоцмана не потребовались. Как ни сложен был вход в залив, капитан ловко провел туда судно, оставив форт Джеймс справа, а мыс Лоблоли слева по борту, и бросил якорь в самом удобном месте, на якорной стоянке судов с осадкой не более четырех-пяти метров.

В глубине залива вырисовывалась панорама столицы, Сент-Джонса, с населением в шестнадцать тысяч человек. Этот город, напоминающий шахматную доску, с улицами, пересекающимися под прямым углом, имеет довольно симпатичный вид и утопает в буйной тропической зелени.

Едва «Стремительный» появился у входа в залив, как от причала порта отошла шлюпка с двумя гребцами и направилась к паруснику.

Разумеется, Гарри Маркел и его сообщники испытали в этот момент вполне обоснованное беспокойство. Действительно, разве не могла английская полиция докопаться до подробностей кровавой драмы, разыгравшейся на борту «Стремительного» в Фармарской бухте?.. А вдруг найдены другие трупы, быть может, даже самого капитана Пакстона?.. Но тогда кто же тот человек, что занял его место на борту «Стремительного»?.. Такие вопросы вполне могли возникнуть...

Однако вскоре пираты успокоились. В лодке находились члены семьи юного пассажира. Его отец, мать и две маленькие сестры сгорали от нетерпения и не стали дожидаться, пока путешественники сойдут на берег. Несколько часов они караулили парусник и поднялись на борт, прежде чем «Стремительный» бросил якорь. Хьюберт Перкинс упал в объятья родных.

С административной точки зрения, остров Антигуа является резиденцией губернатора, под началом которого находятся и соседние острова, Барбуда и Редонда. В то же время он является столицей группы островов английских Антил, объединенных под названием Ливерд-Айлендз, то есть Наветренных островов, и включающих все острова от Верджин-Горды до Доминики.

На Антигуа находится резиденция правительства, главы исполнительного и законодательного советов, назначаемых частично королевской властью, а частично избираемых путем голосования. Интересно отметить, что свободных избирателей здесь меньше, чем чиновников, что совершенно несвойственно французским колониям.

Мистер Перкинс, один из членов исполнительного совета, происходил из рода старых колонистов, приехавших еще с полковником Кодингтоном, и его семья никогда не покидала острова. Доставив сына в Европу, глава семьи вернулся домой, на Антигуа.

Как и положено, за родственными объятиями последовала церемония представления. Первого рукопожатия господина Перкинса удостоился мистер Гораций Паттерсон, а за ним его юные воспитанники. Однако наибольшего количества комплиментов ментор удостоился за цветущий вид юных пассажиров «Стремительного», и часть этих хвалебных славословий мистер Паттерсон счел своим долгом отнести на счет капитана Пакстона. Гарри Маркел принял их с неизменной холодной сдержанностью. После обмена любезностями он отправился на нос судна, чтобы приготовиться к постановке на якорь.

Прежде всего мистер Перкинс поинтересовался у мистера Паттерсона, сколько времени продлится стоянка судна в Антигуа.

— Четыре дня, мистер Перкинс, — ответил мистер Паттерсон. — Наши дни сочтены, как принято говорить о человеческой жизни, мы — заложники программы, отступать от которой не имеем права.

— Слишком мало, — расстроилась миссис Перкинс.

— Конечно, моя дорогая, — согласился мистер Перкинс, — но время путешествия ограничено, а расписанием предусмотрено посещение еще многих островов...

— Ars longa, vita brevis[439], — добавил мистер Паттерсон, сочтя момент вполне подходящим, дабы ввернуть латинскую поговорку.

— В любом случае, — заявил мистер Перкинс, — мистер Паттерсон и товарищи моего сына будут нашими гостями все время их пребывания на острове...

— Мистер Перкинс, — заметил Роджер Хинсдейл, — но нас на борту десять человек...

— Конечно, — добавил мистер Перкинс, — мой дом слишком мал, чтобы приютить вас всех, мои юные друзья!.. Поэтому мы снимем вам комнаты в гостинице, а питаться вы будете с нами.

— В таком случае, — предложил Луи Клодьон, — быть может, лучше остаться на борту «Стремительного», за исключением Хьюберта, разумеется, мистер Перкинс?.. Но целый день мы в вашем распоряжении, от восхода до заката солнца.

Этот вариант, признанный наилучшим, получил одобрение мистера Паттерсона. Разумеется, Гарри Маркел предпочел бы, чтобы пассажиры жили на берегу. Поменьше было бы всяких там визитеров, с которыми приходилось держать ухо востро.

Как обычно, капитан был приглашен в дом мистера Перкинса. И, как обычно, он отказался, а Хьюберт намекнул отцу, что настаивать бесполезно.

Лодка отчалила, увозя Хьюберта, а пассажиры занялись приведением в порядок своих текущих дел, а затем решено было сесть за письма, с тем чтобы в тот же вечер отправить их в Европу. Здесь следует отметить весьма бодрое и нежное послание мистера Горация Паттерсона, адресованное, разумеется, миссис Паттерсон, которое она и получит дней через двадцать. Деловое письмо было адресовано ментором директору Антильской школы, в котором содержались точная и весьма полезная информация, касающаяся поведения лауреатов премии миссис Кетлин Сеймур.

Между тем Гарри Маркел продолжал лавировать, стараясь подвести «Стремительный» к середине портовой акватории. Гребцам, занятым доставкой пассажиров на берег, было строго-настрого приказано немедленно возвращаться на судно. Он сам собирался сойти на берег только в день прибытия и отплытия, с тем чтобы выполнить необходимые формальности в службе порта.

К одиннадцати часам на воду была спущена большая шлюпка; два матроса сидели на веслах, Корти за рулевого. Вскоре гости мистера и миссис Перкинс благополучно сошли на пристань.

Четверть часа спустя все собрались за столом в очень уютном и удобном доме в верхней части города, и речь зашла обо всем, так или иначе связанном с путешествием.

Мистеру Перкинсу исполнилось сорок пять лет, в бороде и волосах начинала пробиваться седина, у него была горделивая осанка, приятные манеры, добрый взгляд: все эти черты рано или поздно проявятся и у его сына. Среди колонистов не было более высокочтимого человека, чем мистер Перкинс, пользовавшийся всеобщим уважением за свою деятельность в качестве члена исполнительного совета. В то же время, будучи человеком начитанным и весьма образованным во всем, что касалось истории Вест-Индии, он мог бы сообщить мистеру Паттерсону весьма интересные сведения и показать подлинные документы из этой области. Можно не сомневаться, что уважаемый ментор воспользовался этим кладезем знаний, дабы пополнить свои путевые заметки, которые он содержал в таком же идеальном порядке, как и бухгалтерскую отчетность.

Миссис Перкинс, симпатичной креолке, было около сорока. Любезная, внимательная, благочестивая, она безраздельно посвятила себя воспитанию дочурок, Берты и Мэри, десяти и двенадцати лет. Легко представить себе радость матери от встречи с сыном, счастье обнять его после четырехлетней разлуки. Однако приближался момент, о чем говорилось за завтраком, когда Хьюберту предстояло вернуться на остров, с которым его семья не хотела расставаться. Через год ему предстояло проститься с Антильской школой.

— Нам будет его недоставать, — заметил Джон Говард, которому предстояло провести еще два года в стенах учебного заведения на Оксфорд-стрит. — Хьюберт такой прекрасный товарищ...

— Мы сохраним о нем самые добрые воспоминания, — добавил Луи Клодьон.

— Кто знает, возможно, вы и встретитесь в будущем?.. — заметил мистер Перкинс. — Быть может, мои юные друзья, кое-кто из вас и вернется на Антилы?.. Когда Хьюберт начнет работать в торговой фирме на Антигуа, мы его женим.

— И как можно скорее, — не преминула добавить миссис Перкинс.

— Хьюберт женится?! — воскликнул Тони Рено. — Ну и ну! Хотел бы я на это посмотреть!..

— Ха! А почему бы тебе не стать моим шафером?.. — подхватил Хьюберт, смеясь.

— Не стоит шутить с этим, молодые люди, — глубокомысленно заметил мистер Паттерсон. — Брак, как основа любого общества, является одним из самых уважаемых институтов в мире.

С этим спорить не приходилось. Миссис Перкинс, естественно, перевела разговор на миссис Паттерсон. Она поинтересовалась, есть ли известия от сей досточтимой дамы. Ментор ответил соответствующим образом: письма от нее задерживаются, но, возможно, он получит одно из них на Барбадосе, перед тем как пуститься в обратный путь. Затем, достав из кармана фотокарточку, с которой он никогда не расставался, мистер Паттерсон дал ее собеседнице, не без некоторой гордости.

— Какое доброе и очаровательное лицо, — сказала миссис Перкинс.

— И достойная супруга мистера Горация Паттерсона, — добавил мистер Перкинс.

— Она спутница моей жизни, — ответил мистер Паттерсон, слегка взволнованный, — и все, чего я прошу от неба, это найти ее после моего возвращения... hie et nunc (здесь и сейчас)!..

Что имел в виду мистер Паттерсон, произнося последние слова, кто знает?.. Он произнес их понизив голос, и на них не обратили особого внимания.

Покончив с завтраком, было решено посетить Сент-Джонс, а затем совершить прогулку по окрестностям. Был предусмотрен и часовой отдых в чудесном саду, под раскидистыми деревьями. Мистер Перкинс сообщил мистеру Паттерсону интересные сведения из области истории отмены работорговли на Антигуа. В 1824 году. Англия подписала акт об отмене рабовладения и, в отличие от того, что происходило в других колониальных владениях, сделала это без всяких переходных периодов, обычно устанавливаемых для «привыкания» негров к новым условиям существования.

Акт предусматривал определенные обязательства, призванные смягчить неизбежные последствия этого решения; однако негры, почти сразу же освободившиеся от этих обязательств, тут же испытали, если угодно, на собственной шкуре все преимущества и недостатки полной свободы.

Правда, столь резкая жизненная перемена несколько смягчалась положением хозяев и рабов, которые зачастую являли собой подлинные семейные образования. Поэтому, хотя акт об освобождении немедленно сделал полноправными гражданами тридцать четыре тысячи негров, тогда как белых на острове насчитывалось всего лишь две тысячи, на Антигуа не было отмечено ни одного эксцесса, ни одного акта насилия. С обеих сторон установилась атмосфера доброго согласия, и вольноотпущенники изъявили желание остаться работать на плантациях в качестве слуг или наемных работников. Следует заметить, что колонисты проявили трогательную заботу о благосостоянии бывших рабов. Они обеспечили их существование с помощью постоянной оплачиваемой работы; построили жилища, гораздо более удобные, чем их хижины из пальмовых листьев, негры получили одежду, а вместо съедобных кореньев и соленой рыбы, служивших раньше их обычной пищей, стали регулярно получать свежее мясо, что значительно улучшило их рацион.

Если для цветных результат акта был, несомненно, превосходным, то не менее впечатляющим он был и для колонии в целом, поскольку ее благосостояние заметно возросло. Доходы общественной казны неуклонно увеличивались, а затраты на содержание административного аппарата всех служб постоянно сокращались.

Во время экскурсий по острову мистер Паттерсон и его юные спутники любовались прекрасно возделанными полями. Какое великолепное плодородие на известняковых равнинах! Повсюду прекрасно ухоженные фермы, где использовались последние достижения сельскохозяйственной науки!

Читатель помнит, что водные ресурсы Антигуа чрезвычайно малы, и понадобилось установить здесь большие водосборники для дождевой воды. По этому поводу мистер Перкинс заметил, что если аборигены и назвали остров «Струящимся» (Vacama), то не иначе как в насмешку. В настоящее время установленные водосборники полностью удовлетворяют потребности в воде города и сельской местности. Система дренажа вод, выполненная на высоком уровне, вполне обеспечивает нужды населения. Кроме обеспечения здоровых условий жизни населения острова, эта система гарантирует его от засухи, которая дважды, в 1779 и 1784 годах, вызвала страшный недород. Колонисты оказались в положении потерпевших кораблекрушение, испытывающих все муки ада от жажды, а животные гибли на острове тысячами.

Все это рассказал своим гостям мистер Перкинс, не без законной гордости демонстрируя им емкости, вмещающие два миллиона пятьсот тысяч кубометров воды и подающие в Сент-Джонс в среднем больше воды, чем в любом большом европейском городе.

Экскурсии, предпринятые по инициативе мистера Перкинса, не ограничились пригородами столицы, маршруты составлены были так, что каждый вечер пассажиры возвращались на борт « Стремительного».

Туристы смогли посетить и другой порт Антигуа, Инглиш-Харбор[440], расположенный на южном берегу. Защищенный от морских волн гораздо лучше, нежели Сент-Джонс, он когда-то был местом сосредоточения военных построек, казарм, арсеналов, предназначенных для обороны Антигуа. Порт устроен в цепочке вулканических кратеров, опустившихся и затопленных водой.

В чередовании прогулок, встреч за общим столом и отдыха на вилле мистера Перкинса четыре дня, отведенные на посещение острова, пролетели незаметно. С утра все обычно пускались в путь, и хотя стояла страшная жара, юноши от нее не очень страдали. Затем, когда Хьюберт Перкинс оставался у родителей, его товарищи возвращались на судно, чтобы немного прийти в себя от удушающей жары в своих прохладных каютах. Правда, Тони Рено считал, что если Хьюберт и не возвращался с ними, то только потому, что там «что-то было», — например, предстоящая женитьба на юной очаровательной креолке с Барбадоса, и утверждал, что помолвка будет отпразднована еще до отплытия в Европу... Все хохотали над его фантазиями, и один только мистер Паттерсон принимал их всерьез.

Накануне отплытия, 15 августа, Гарри Маркел испытал нешуточный страх при следующих обстоятельствах.

Пополудни шлюпка, отошедшая от английского барка «Дейн», прибывшего из Ливерпуля, причалила к «Стремительному». Один из матросов поднялся на палубу и выразил желание поговорить с капитаном.

Сослаться на отсутствие капитана в данный момент на борту было невозможно, поскольку с момента прибытия на остров Гарри Маркел лишь однажды сходил на берег.

Гарри Маркел наблюдал за новоприбывшим в окно своей каются. Он слышал просьбу нежданного гостя, но не спешил ему навстречу, так как не знал его, да и вряд ли они когда-либо встречались. Но ведь могло быть и так, что этот матрос плавал с капитаном Пакстоном, командиром «Стремительного», и решил повидать старого знакомого.

Здесь и таилась опасность, присущая всем стоянкам в порту, и исчезнет она только тогда, когда «Стремительный», покинув Барбадос, навсегда распростится с Антилами.

Едва матрос ступил на палубу, как его встретил Корти.

— Вы хотите поговорить с капитаном Пакстоном?.. — спросил он.

— Да, приятель, ведь это он командует «Стремительным», из Ливерпуля?..

— Вы его знаете?..

— Нет, но среди команды судна должен быть один мой друг...

— Вот оно что! А как его зовут?..

— Форстер... Джон Форстер.

Подслушав этот разговор, Гарри Маркел вышел на палубу, как и Корти, несколько успокоенный.

— Я капитан Пакстон, — представился он.

— Капитан!.. — повторил матрос, поднося руку к берету в знак приветствия.

— Что вы хотите?..

— Повидать друга...

— Его имя?..

— Джон Форстер.

Первой мыслью Гарри Маркела было ответить, что Джон Форстер утонул в заливе Корк. Но тут он вспомнил, что назвал Бобом несчастного, чей труп прибило к берегу. А исчезновение перед отплытием сразу двух матросов могло возбудить подозрения пассажиров.

Поэтому Гарри Маркел ограничился тем, что сказал:

— Джона Форстера нет на борту...

— Нет на борту?.. — повторил удивленно матрос. — А я-то думал, что он здесь...

— Нет, его здесь нет, повторяю, точнее, больше нет...

— С ним случилось несчастье?..

— В момент отплытия он приболел и был вынужден списаться на берег.

Корти оставалось лишь еще раз восхититься самообладанием главаря шайки. Но если бы этот матрос знал капитана Пакстона, для Гарри Маркела и его сообщников дело могло бы обернуться плохо...

Матрос ограничился обычным «Благодарю, капитан!» и спустился в шлюпку, весьма огорченный несостоявшейся встречей со старым приятелем.

А когда шлюпка отошла от «Стремительного», Корти воскликнул:

— Черт побери! В какую же веселую игру мы играем!..

— Конечно, но ведь игра стоит свеч, не так ли?..

— Пусть так!.. Но, тысяча чертей, Гарри, как же мне хочется побыстрей оказаться в Атлантике!.. Вот там уже нам нечего будет опасаться, что кто-то сунет свой нос на борт...

— Всему свое время, Корти... Завтра отчаливаем...

— И куда же мы двинемся?..

— На Гваделупу, а это к лучшему, ведь французская колония не так опасна, как английская!

 Глава II. ГВАДЕЛУПА.

Расстояние между Антигуа и Гваделупой, точнее, группой островов, объединенных под этим названием, не превышает ста — ста двадцати миль[441].

При обычных условиях «Стремительный», покинув порт Сент-Джонс 16 августа утром, подгоняемый легким пассатом, мог бы преодолеть это расстояние за двадцать четыре часа.

Луи Клодьон мог надеяться, что уже завтра на рассвете он сможет полюбоваться первыми вершинами французских Антил на горизонте.

Но этого не произошло. Безветрие, а точнее, слишком слабый бриз, замедлил ход судна, несмотря на то, что были поставлены все паруса. К тому же накатилась небольшая, но устойчивая встречная зыбь. Это объяснялось тем, что здесь, в открытом море, судно вышло из-под защиты островов. Океанская зыбь наталкивается здесь на встречные течения, поднимая волны, которые затем разбиваются о скалы Монтсеррата[442]. Даже если бы «Стремительный» шел при попутном свежем ветре, ему не удалось бы избежать жестокой качки. И мистеру Горацию Паттерсону пришлось лишний раз усомниться в эффективности вишневых косточек как средства борьбы с морской болезнью.

В принципе Гарри Маркел мог бы и не огибать остров Монтсеррат и пройти по заливу, где волны зыби гораздо меньше, но это было бы чревато частыми встречами с судами, чего он хотел во что бы то ни стало избежать. Кроме того, пришлось бы преодолеть лишних тридцать миль, вновь спуститься до южной оконечности Гваделупы и, обогнув ее, подняться к северу, причем, возможно, даже при встречном ветре, до Пуэнт-а-Питра.

Гваделупа состоит из двух больших островов. Западный остров является собственно Гваделупой, которую карибы называют Курукуэра. Официальное его название Нижняя земля, хотя она возвышается над другими островами. Этим названием остров обязан своему положению относительно господствующих здесь пассатов.

Восточный остров на картах называется Высокой землей, хотя уровень его ниже западного. Общая площадь двух островов тысяча шестьсот три квадратных километра, а население насчитывает сто тридцать шесть тысяч человек.

Острова разделены рекой, заполненной морской водой, и ширина этой реки колеблется от тридцати до ста двадцати метров; в нее могут заходить суда с осадкой в семь футов. «Стремительный», следовательно, мог воспользоваться этим проходом, наиболее прямым, кстати, только при полной воде[443], да и то если бы у руля стоял сверхосторожный капитан. Поэтому Гарри Маркел предпочел выйти в открытое море и обойти группу островов с востока. В этом случае переход должен был бы продолжаться сорок часов вместо двадцати четырех, и только утром 18 августа барк достиг бы входа в залив, куда впадает соленая река и в глубине которого находится город Пуэнт-а-Питр.

Прежде всего следовало преодолеть цепь островков, разбросанных вокруг залива, где находится сам порт и куда ведет узкий извилистый фарватер.

Прошло уже пять лет с тех пор, когда семья Луи Клодьона покинула Антилы, где в Пуэнт-а-Питре остался лишь брат его матери. Вместе с детьми родители Луи обосновались в Нанте, где господин Клодьон руководил большой фирмой по производству оружия. Поэтому юный Луи сохранил воспоминания о своем родном острове, откуда он уехал лишь в возрасте пятнадцати лет и с которым хотел познакомить своих товарищей.

Приближаясь с востока, «Стремительный» прошел сначала мыс Гранд-Вижи на Большой земле, самой северной из всей группы островов, затем мыс Гро-Кап, потом мыс Анс-о-Лу, наконец, мыс Сен-Маргерит и, наконец, самую юго-восточную оконечность острова, мыс Шато.

Луи Клодьон смог показать друзьям город Ле-Муль на восточном берегу, третий по величине и значению город колонии, насчитывающий десять тысяч жителей. Здесь суда, груженные сахаром, дожидаются попутного ветра, чтобы выйти в море. Порт обеспечивает им надежную защиту от внезапных стремительных приливов, производящих страшные опустошения в этих местах.

Прежде чем вторично обогнуть мыс на юго-востоке острова, пассажиры смогли увидеть другую французскую колонию на Антилах, остров Дезирад[444], первый на пути судов, следующих из Европы, чей мрачный массив, высотой в двести семьдесят восемь метров, виден издалека.

Оставив остров по правому борту, «Стремительный» вышел на траверз мыса Шато, откуда на юге можно заметить другой остров, Малую землю, входящий в состав группы островов, образующих Гваделупу.

Но чтобы охватить взором все острова, нужно пройти еще дальше на юг до острова Мари-Галант[445], площадь которого составляет сто шестьдесят три квадратных километра, а население — четырнадцать тысяч человек, затем посетить главные города острова, Гран-Бур, Сен-Луи, Вье-Фор. Далее на запад, примерно на той же широте, находится небольшой архипелаг Святых[446], с населением примерно в две тысячи человек и площадью четырнадцать квадратных километров. Архипелаг состоит из семи отдельных островов или островков, самый высокий из которых Шато, высотой в триста шестнадцать метров, известен как самый лучший курорт Антил.

С административной точки зрения, Гваделупа делится на три округа. Они включают часть острова Сен-Мартен, примыкающую к голландским владениям, остров Сен-Бартельми, уступленный Швецией Франции, архипелаг Святых, входящий в округ Бас-Тер, главный город одноименного острова, остров Дезирад, входящий в состав округа Пуэнт-а-Питр, и, наконец, Мари-Галант, главный остров третьего округа.

Этот колониальный департамент представлен в генеральном совете тридцатью шестью советниками, а в парламенте — сенатором и двумя депутатами. Экспорт Гваделупы составляет пятьдесят миллионов франков, импорт — тридцать семь миллионов, вся торговля ведется в основном с Францией.

Что касается местного бюджета, — пять миллионов франков, — то он формируется из налогов на право вывоза колониальных товаров и потребление спиртных напитков.

Дядя Луи Клодьона, брат его матери, господин Анри Баррон, был одним из самых богатых и влиятельных плантаторов Гваделупы. Он жил в Пуэнт-а-Питре и владел обширными земельными наделами в окрестностях города. Его состояние, житейская сметка, общительный характер, очень располагающий к себе внешний вид, забавная манера общения и неизменно хорошее расположение духа привлекали к нему людей и создавали друзей повсюду, где он появлялся. Сорокашестилетний холостяк, спортсмен, любитель поохотиться, хорошо поесть, он верхом объезжал свои обширные плантации и был настоящим сельским джентльменом, если это определение применимо к одному из колонистов с Антил. Это был тип американского дядюшки, денежного мешка, чудака, на которого могли рассчитывать его племянники и племянницы.

Можно представить себе, с какой радостью и даже нешуточным волнением он сжал Луи Клодьона в объятиях, едва борт «Стремительного» коснулся причала.

— Добро пожаловать, дорогой Луи, — воскликнул он. — Какое счастье увидеть тебя после пятилетней разлуки!.. Если я и не изменился так, как ты, то все-таки я не стал стариком, а вот ты превратился в достойнейшего молодого человека, честное слово!..

— Дядюшка, — закричал Луи Клодьон, обнимая его, — да вы ничуть не изменились!

— Вот и отлично! — улыбнулся господин Баррон, поворачиваясь к пассажирам, столпившимся на палубе. — Добро пожаловать, юные друзья моего племянника, и будьте уверены, наша колония чрезвычайно рада принимать лауреатов Антильской школы!

Вслед за тем добряк пожал все протянутые ему руки и, обернувшись к Луи, осведомился:

— Отец, мать, дети, как там они... в Нанте?..

— Все в добром здравии, дядюшка, хотя об их делах надо спрашивать вас...

— И правда, только позавчера я получил письмо от сестры... Семейство в полном порядке!.. Да, меня просят принять тебя получше!.. Вот уж действительно совет, достойный моей дорогой сестрицы!.. Будущей зимой поеду их навестить, ее и всех домочадцев...

— О! Как мы будем рады, дядюшка, к тому времени я уже окончу школу и буду дома...

— Если, конечно, тебя не будет рядом со мной, чтобы скрасить мое существование!.. На этот счет я кое-что уже придумал... Ладно, там видно будет!

В этот момент вперед выступил мистер Паттерсон, церемонно поклонился господину Баррону и произнес:

— Позвольте, месье, представить вам моих дорогих подопечных...

— Ба! — воскликнул плантатор. — Да ведь это, должно быть, мистер Паттерсон... Как дела, мистер Паттерсон?..

— Хорошо, насколько возможно после ужасного раскачивания во все стороны...

— Я вас прекрасно знаю, — прервал его господин Баррон, — как и всех учеников Антильской школы, духовником которой вы и состоите.

— Извините, господин Баррон, экономом...

— Какая разница, духовником, экономом! — прервал его плантатор, разражаясь смехом. — Один ведет счет на этом свете, другой — на том!.. Лишь бы счет был в порядке!..

Не переставая говорить, господин Баррон переходил от одного к другому и, дойдя наконец до мистера Горация Паттерсона, сжал ему руку с такой силой, что, будь тот действительно духовником, бедцяга пару дней наверняка не смог бы благословлять учащихся Антильской школы!

А неугомонный колонист тем временем продолжал:

— Приготовьтесь к высадке на берег, друзья мои!.. Вы будете жить у меня, все!.. Дом у меня большой, и будь вас в сто раз больше, и тогда вы не смогли бы съесть всего, что растет на моих плантациях... Вы конечно же едете с юношами, мистер Паттерсон... и, естественно, вы также, капитан Пакстон!..

Как всегда, капитан отклонил приглашение, а господин Баррон, не любивший ничего делать дважды, не настаивал.

— Однако, месье Баррон, — заметил ментор, — мы, конечно, благодарим вас за гостеприимство, предложенное с таким... как бы это сказать?..

— Не говорите ничего... Это самое лучшее, мистер Паттерсон.

— Но мы же вас стесним...

— Огеснитё'меня... меня!.. Неужели у меня вид человека, которого можно стеснить... и который вообще может почувствовать нечто подобное? К тому же я этого хочу!

Против такой постановки вопроса возразить было нечего.

Затем, когда мистер Паттерсон решил представить пассажиров по всей форме, плантатор решительно прервал его.

— Да я всех их знаю, этих юношей!.. — воскликнул он. — В газетах были их фамилии, и могу поспорить, я знаю, кто есть кто! Вот, пожалуйста, англичане Роджер Хинсдейл, Джон Говард, Хьюберт Перкинс... и я вел дела с их семьями на Сент-Люсии, Доминике, Антигуа...

Троим англичанам, безусловно, польстила эта фраза.

— А вот, — продолжал господин Баррон, — этот высокий блондин... это Альбертус Лейвен, с Сен-Мартена...

— Совершенно верно, месье, — подтвердил юный голландец, кланяясь.

— А эти двое симпатичных молодцов, стоящие в сторонке, это конечно же Нильс Гарбо с Сент-Томаса, и Аксель Викборн с Санта-Круса... Ну как, пропустил я кого-нибудь!.. А вот ты, там, малыш с живым взглядом, непоседа эдакий, так и вертится туда-сюда, разрази меня гром, если в твоих жилах не течет французская кровь...

— До последней капли, — подтвердил Тони Рено, — но родился на Мартинике.

— Ну что же... в таком случае дал маху!..

— То есть как... дал маху?..

— Конечно!.. Когда француз родится на Антилах, он должен это делать только на Гваделупе, и нигде больше, потому что Гваделупа... это Гваделупа!..

— На свет появляются там, где придется!.. — воскликнул Тони Рено, разражаясь смехом.

— Отлично сказано, малыш, — ответил господин Баррон, — не думай, что я в чем-либо обвиняю тебя...

— Попробовал бы кто-нибудь это сделать с Тони, — заметил Луи Клодьон, — я бы ему не позавидовал!

— И не подумайте только, что я что-то имею против Мартиники, Дезирада или любого другого французского острова! — продолжал плантатор. — Просто я сам с Гваделупы, и этим все сказано!.. А что до вон того высокого молодца... вон там... с белокурой шевелюрой... то это, должно быть, Магнус Андерс...

— Он самый, дядюшка, — подтвердил Луи Клодьон, — тот, кто, приплыв на Сен-Бартельми, не нашел там своего острова или, по крайней мере, нашел, что он перестал быть шведским...

— В самом деле, — ответил господин Баррон, — мы узнали об этом из газет!.. Швеция уступила нам свою колонию!.. Полноте, Андерс, не стоит так огорчаться!.. Вы будете нам братом и вскоре убедитесь, что у Швеции нет лучшего друга, чем Франция!..

Вот каков был господин Анри Баррон, дядюшка Луи Клодьо-на. С первой же встречи юношам показалось, что они знали его всю жизнь, как если бы родились здесь, на острове.

Прежде чем удалиться, господин Баррон добавил:

— Завтрак в одиннадцать... и недурной завтрак, заметьте!.. Вы слышите, мистер Паттерсон?.. Я не прощу и десятиминутного опоздания!

— Можете рассчитывать, месье, на мою хронометрическую точность, — ответил мистер Паттерсон.

Возможно, Бас-Тер выглядит в глазах приезжего несколько лучше, чем Пуэнт-а-Питр. Расположенный в устье реки Ривьер-о-Зерб, недалеко от оконечности острова, городок, быть может, и вызывает большее восхищение посетителей, любующихся его расположенными амфитеатром домами и окружающими их живописными холмами. Вероятно, тем не менее господин Анри Баррон не разделял эту точку зрения, поскольку, почитая Гваделупу первым из французских Антил, он считал Пуэнт-а-Питр первым городом Гваделупы. Правда, он не любил вспоминать, как Гваделупа капитулировала перед англичанами в 1759 году и как она побывала под властью англичан сначала в 1794 году, затем в 1810 году и лишь по мирному договору 30 мая 1814 года окончательно отошла к Франции.

В любом случае, Пуэнт-а-Питр заслуживал внимания путешественников. Господин Баррон умело раскрывал его красоты, заражая слушателей своей убежденностью. Ознакомлению с городом была посвящена специальная прогулка, которую юноши совершили в нанятых для этой цели экипажах. Через четверть часа они достигли поместья Роз-Круа, где их уже поджидали Луи Клодьон с дядюшкой.

В большой столовой великолепной виллы для них был приготовлен восхитительный завтрак, скорее плотный, нежели изысканный. А уж какую честь ему воздала проголодавшаяся молодежь: целые оковалки свежего мяса, различная рыба, дичь, овощи, собранные на собственных плантациях, фрукты с растущих тут же деревьев, первоклассный кофе, который хозяин объявил значительно лучшим, нежели мартиникский, по той простой причине, что он был собран с кофейных деревьев, растущих рядом с виллой! И одна за другой следовали бесконечные хвалебные оды в честь Гваделупы, а точнее Пуэт-а-Питра, сопровождавшиеся нескончаемыми тостами и пожеланиями здоровья, провозглашаемыми неугомонным тамадой, на которые следовало обязательно отвечать.

Однако, как бы то ни было, природа оказалась щедрее к Нижней земле, чем к Большой. Здесь местность гораздо более пересеченная, с живописным рельефом, приданным ей подземными силами, здесь же высится Большая гора высотой в семьсот двадцать метров, три вершины Манил, метров на пятьдесят выше, гора Кариб, примерно такой же высоты, и в центре знаменитый вулкан Суфриер, чья вершина достигает высоты почти в полторы тысячи метров[447]. И как могла Большая земля, разве что в неукротимом воображении господина Баррона, сравниться с этой долиной, столь богатой природными красотами, подлинной антильской Швейцарией?.. Местность там ровная, это как бы череда небольших плато, совершенно плоских, насколько хватает глаз. Тем не менее она, как и соседняя территория, весьма благоприятна для сельскохозяйственного производства.

По этому поводу мистер Гораций Паттерсон позволил себе следующее, весьма справедливое замечание:

— Чего я не понимаю, месье Баррон, так это того, что эта Нижняя земля, безусловно выкованная замечательным кузнецом Вулканом на своей мифологической наковальне, — если подобная метафора может здесь пройти...

— Со стаканом вина все может пройти, мистер Паттерсон!.. — успокоил его плантатор, поднимая стакан.

— Меня удивляет, повторяю, — продолжал ментор, — что эта Нижняя земля избежала сейсмических катаклизмов, тогда как Большая, казалось бы созданная ласковыми руками бога Нептуна, стала, напротив, их ареной...

— Прекрасно подмечено, мистер эконом! — откликнулся господин Баррон. — Конечно, эти катаклизмы должна была бы испытать Нижняя земля, а не Большая, поскольку первая напоминает котелок на пылающем огне!.. И все же из двух островов наш пострадал больше!.. Что вы хотите?.. Природе свойственны подобные ошибки, а поскольку человек здесь бессилен, приходится принимать все как есть. Поэтому, я повторяю еще раз и прошу вас поддержать последний тост: за процветание Большой земли, за благополучие Пуэнт-а-Питра...

— И за здоровье нашего радушного хозяина! — добавил мистер Паттерсон.

Следует заметить, что все эти пожелания уже осуществились. Пуэнт-а-Питр процветал с момента своего основания, несмотря на набеги и нашествия, опустошавшие остров, несмотря на пожары, жертвой которых он становился, несмотря на страшное землетрясение 1843 года, за семьдесят секунд унесшее пять тысяч человеческих жизней. В городе осталось несколько остовов стен и фасад церкви, где стрелки часов остановились на десяти часах тридцати пяти минутах утра. Эхо этой катастрофы отдалось в городе Ле-Муль, в пригородах Сен-Франсуа, Сент-Анн, Мор-Луи, Сент-Роз, в бухтах Бертран и Жуанвилль, вплоть до Нижней земли, задетой все-таки меньше, чем Пуэнт-а-Питр. Вскоре дома были восстановлены, но стали при этом ниже и строить их начали изолированно друг от друга. В настоящее время железнодорожные ветки, веером расходящиеся из столицы, связывают ее с сахарными заводами и другими промышленными предприятиями. Кроме того, повсюду поднялись эвкалиптовые леса, поглощающие влагу из почвы и создающие вокруг здоровую атмосферу.

А какое удовольствие доставили гости радушному хозяину, посетив его плантации, содержавшиеся в идеальном порядке и которыми он так гордился! Благодаря тщательно разработанной системе ирригаций обширные плантации сахарного тростника обещали обильный урожай. Кофейные плантации, расположенные на возвышенностях острова, на высоте от двухсот до шестисот метров, дают прекрасный кофе, превосходящий по своим качествам мар-тиникский. Затем юноши обошли поля неподалеку от виллы, прекрасные зеленые пастбища, орошаемые специальной системой водоснабжения, обширные посадки алоэ, поля хлопчатника, пока еще весьма скромные, но было сказано, что эта культура имеет здесь, несомненно, большое будущее, посадки табака, местного сорта петун, используемого для потребления на острове и отличающегося, если верить плантатору, самыми высокими качествами среди прочих сортов на Антилах; далее шли поля маниоки[448], ямса[449], картофеля и, наконец, фруктовые сады, где произрастали деревья лучших пород.

Разумеется, у господина Баррона были многочисленные слуги, совершенно свободные, беззаветно преданные, готовые скорее пожертвовать всеми благами освобождения, чем покинуть поместье Роз-Круа.

Тем не менее, даже будучи фанатичным приверженцем «своего» острова, дядюшка Луи Клодьона не захотел лишать пассажиров «Стремительного» удовольствия посетить несколько любопытных мест собственно Гваделупы, западной соседки «его» острова. Поэтому уже на следующий день после прибытия, то есть 20 августа, небольшой, специально зафрахтованный паровой катер ждал путешественников в порту Пуэнт-а-Питра, чтобы доставить их на южный берег Нижней земли, в Бас-Тер.

Являясь политическим центром, объединяющим всю группу островов, этот город занимает лишь третье место среди колониальных городов. Но несмотря на решительный отказ господина Баррона признать сей факт, никакой другой город не может с ним сравниться. Построенный в устье реки Ривьер-о-Зерб, он расположен на холме в виде амфитеатра; дома группируются в кущах великолепных деревьев, в предместьях построены виллы, куда долетает свежий морской ветерок. И хотя любезный хозяин не сопровождал юношей в этой экскурсии, его с успехом заменил Луи Клодьон, знавший Бас-Тер как свои пять пальцев и наилучшим образом сыгравший роль чичероне[450]. Он не забыл показать друзьям ни ботанический сад, знаменитый на все Антилы, ни санаторий Джекоба, столь же благотворный для поправки здоровья, что и санаторий Святых.

Так в экскурсиях и прогулках пролетели эти четыре дня, насыщенные до предела. А что за обильный стол, и какая блестящая перспектива, по крайней мере, для мистера Горация Паттерсона, заработать гастрит или расширение желудка, продлись стоянка еще несколько дней!.. К счастью, подошел момент поднимать паруса!.. То же гостеприимство, неназойливое, широкое, сердечное, французское одним словом, пассажиры «Стремительного» найдут, без сомнения, и на Мартинике. Но это, конечно, не помешает юношам сохранить чудесные воспоминания о Гваделупе и испытывать искреннюю признательность к господину Анри Баррону за теплый, сердечный прием.

К тому же не следовало возбуждать неукротимую ревность патриота Гваделупы, упоминая Мартинику, поскольку еще накануне отъезда он заявил мистеру Паттерсону:

— Что меня бесит, так это предпочтение, которое французское правительство, по-видимому, отдает нашей вечной сопернице.

— Мартиника пользуется какими-то преимуществами?.. — поинтересовался мистер Паттерсон.

— Ба! Да вот, например, — ответил господин Баррон, даже не пытаясь скрыть свое неудовольствие. Разве оно не избрало Форде-Франс в качестве пункта отправления трансатлантических судов?.. А разве Пуэнт-а-Питр не выбран самой природой в качестве их конечного пункта?..

— Безусловно, — подтвердил мистер Паттерсон, — и я считаю, что гваделупцы вправе потребовать...

— Потребовать?! — воскликнул плантатор. — А кто же будет это делать?..

— Разве у вас нет представителей во французском парламенте?..

— Сенатор... два депутата... — протянул господин Баррон. — Они делают все, что в их силах, дабы защитить интересы колонии!.. Но, увы!

— Это их долг! — провозгласил ментор. — Святой долг! Вот увидите, они непременно преуспеют!

Вечером 21 августа господин Баррон проводил гостей на борт «Стремительного». В последний раз обняв племянника и пожав руки его товарищам, он заявил:

— Послушайте-ка, вместо того чтобы идти на Мартинику, не лучше ли провести еще недельку на Гваделупе?..

— А как же мой остров?.. — воскликнул испуганно Тони Рено.

— Твой остров, малыш, волной не смоет, и ты его навестишь в другой раз.

— Месье Баррон, — возразил мистер Паттерсон, — ваше предложение нас бесконечно трогает... и мы благодарим вас от всего сердца... Но следует придерживаться программы миссис Кетлин Сеймур...

— Ладно!.. Плывите на Мартинику, юные друзья! — удрученно покачал головой господин Баррон. — Но остерегайтесь змей!.. Их там тысячи, и, говорят, англичане специально завезли их туда, прежде чем передать остров Франции.

— Как можно?.. — воскликнул ошарашенный ментор. — Нет и нет! Никогда не поверю в подобный злой умысел со стороны моих соотечественников...

— Это исторический факт, мистер Паттерсон, факт! — кипятился плантатор. — Но если вас вдруг там укусит змея, знайте, что это будет английская змея...

— Английская или нет, — попытался утихомирить страсти Луи Клодьон, — но мы поостережемся, дядюшка!

— Кстати, — поинтересовался господин Баррон, прежде чем покинуть судно, — капитан у вас стоящий?..

— Первоклассный, — ответил мистер Паттерсон, — и мы все им очень довольны... Миссис Кетлин Сеймур не могла бы сделать лучший выбор...

— Тем хуже, — совершенно серьезно заметил господин Баррон, покачивая головой.

— Тем хуже?.. Но почему же, ради Бога?..

— Потому, что если бы у вас был плохой капитан, то, возможно, при выходе из порта он посадил бы «Стремительный» на мель, и я имел бы удовольствие задержать вас в Роз-Круа еще на несколько недель! 

 Глава III. ОСТРОВ ДОМИНИКА.

Когда «Стремительный» вышел из бухты Пуэнт-а-Питр, поднялся легкий бриз, дувший как раз в том направлении, куда шло судно, имея целью достичь острова Доминика, расположенного в сотне миль к югу от Гваделупы[451]. «Стремительный» скользил как чайка по сверкающему морю. При таком устойчивом попутном ветре он мог бы преодолеть это расстояние в двадцать четыре часа. Однако барометр медленно поднимался, что предвещало штиль, и, следовательно, явно возникала необходимость затратить на переход вдвое больше времени.

«Стремительный» был отличным судном, повторим это, командовал им опытный, досконально знающий свое дело капитан, а команда оказалась выше всяческих похвал. Так что надеждам господина Анри Баррона не суждено было сбыться. Даже в непогоду Гарри Маркел вышел бы в море, не побоявшись посадить судно на прибрежные скалы, и пассажирам не удалось бы воспользоваться радушием владельца Роз-Круа.

Если переход и сулил стать довольно продолжительным, учитывая сложившиеся атмосферные условия, начинался он тем не менее при весьма удачных обстоятельствах.

Покинув Пуэнт-а-Питр, судно взяло курс на юг и прошло в виду группы островов Святых с высящимся над ними мрачным утесом высотой в триста метров. На нем совершенно явственно можно было различить форт с развевающимся над ним французским флагом. Эти острова всегда настороже, как передовая цитадель, стоящая на страже подступов к Гваделупе.

Между тем Тони Рено и Магнус Андерс не переставали отличаться, как только судно выполняло какой-нибудь маневр. Как настоящие матросы они уже стояли вахту, даже ночную, что бы там ни говорил их ментор, терзавшийся беспокойством из-за этих сорвиголов.

— Поручаю их вам, капитан Пакстон... — повторял он ежедневно Гарри Маркелу. — Подумайте только, а вдруг с ними что-то случится!.. Когда я вижу, как они карабкаются на мачты, мне все время кажется, что они, того и гляди... как это говорится?..

— Сорвутся...

— Вот именно... это то самое слово, сорвутся, при бортовой или килевой качке и свалятся в море!.. Подумайте, какая ответственность лежит на мне, капитан!

И когда Гарри Маркел отвечал, что он не даст юношам упасть, что он несет не меньшую, чем мистер Паттерсон, ответственность, тот благодарил его в самых пылких выражениях, которые, однако, отнюдь не могли растопить холодной сдержанности лже-Пакстона.

За этим следовали нескончаемые нотации, адресованные юному шведу и французу, на что они отвечали:

— Не беспокойтесь, мистер Пакстон... Мы крепко держимся...

— Но вдруг рука сорвется, и вы загремите вниз...

— De brancha in brancham degringolat atque facit pouf[452], как сказал Вергилий!.. — продекламировал Тони Рено.

— Никогда лебедь Мантуи не писал подобным гекзаметром!.. — воскликнул ошарашенный мистер Паттерсон, воздев руки к небу.

— Ну что ж, он должен был бы это сделать, — парировал неугомонный Тони Рено, — поскольку падение было бы действительно замечательное, atque facit pouf!

И приятели залились смехом.

Тем не менее почтенный ментор мог успокоиться, поскольку если Тони Рено и Магнус Андерс и были дерзки как юные пажи, то и ловки они были как обезьяны. К тому же за ними постоянно следил Джон Карпентер, хотя бы уже просто из боязни потерять вместе с ними и причитающуюся ему премию. Да и кроме того, ему, как и остальным, совсем не улыбалось, чтобы «Стремительный» задержался надолго на каком-нибудь из островов, а если бы один из ребят сломал бы себе что-нибудь, отъезд был бы, безусловно, отложен.

Следует сказать, что команда редко входила в контакт с пассажирами, и те давно могли бы заметить, что члены команды предпочитают держаться в стороне, отнюдь не желая поближе сойтись с ними, что часто и весьма охотно делают матросы на других судах во время долгих плаваний. Только Вага и Корти обычно поддерживали разговор, остальные же хранили молчание по приказу Гарри Маркела. Если иногда Роджер Хинсдейл и Луи Клодьон слегка и удивлялись, замечая, как при их приближении все разговоры смолкали, то этим все и кончалось, поскольку ни малейшего подозрения у них не возникало.

Что касается мистера Паттерсона, то он был просто неспособен сделать из происходящего хоть какой-нибудь вывод. Он считал, что путешествие протекает в самых благоприятных условиях — что, кстати, соответствовало истине, — и мог уже поздравить себя с тем* что был способен теперь подняться на палубу, не спотыкаясь на каждом шагу, имея, так сказать, pede maritimo[453].

Поскольку на море по-прежнему был штиль, то лишь утром 24 августа, часам к пяти, «Стремительный», подгоняемый слабым северо-западным бризом, вышел на траверз острова Доминика.

Столица колонии, город Розо, насчитывает примерно пять тысяч жителей. Находится он на восточном берегу острова, где гряда возвышенностей защищает его от слишком резких пассатных ветров. Однако порт недостаточно защищен от морских волн, особенно при высоких приливах, и стоянка там не вполне надежна. Якоря могут не удержать судно на месте, поэтому команда должна быть всегда начеку, чтобы изменить место стоянки при первых признаках ухудшения погоды.

Поэтому, зная о том, что «Стремительному» предстоит провести у острова несколько дней, Гарри Маркел предпочел, и не без основания, не становиться на якорь в порту Розо. В том же направлении, но ближе к оконечности острова, находится великолепный рейд, именуемый Портсмутским, где судам не страшны ни ураганы, ни циклоны, что столь часто обрушиваются всей своей мощью на острова.

В Портсмуте и родился восемнадцать лет тому назад Джон Говард, четвертый лауреат конкурса, и он нашел свой родной город значительно разросшимся и обещающим в будущем стать важным торговым центром.

Пассажиры сошли на берег острова Доминика в воскресенье, а если бы они сделали это 3 ноября, то как раз подгадали бы к годовщине его открытия Христофором Колумбом в 1493 году. Знаменитый мореплаватель назвал его Доминика в честь святого, которого очень почитали на каравеллах знаменитого генуэзца.

Остров является значительной английской колонией, поскольку его площадь достигает семисот пятидесяти четырех квадратных километров, то есть двенадцати лье в длину и шести в ширину. К моменту повествования он насчитывал тридцать тысяч жителей, сменивших живших на нем в эпоху завоеваний аборигенов. Поначалу испанцы отнюдь не думали здесь обосноваться, хотя долины острова весьма плодородны, вода просто изумительно чистая, а леса богаты ценными породами деревьев.

Подобно другим островам Вест-Индии, Доминика неоднократно переходила из рук в руки. В начале ХVII века остров принадлежал французам. Первые колонисты разбили здесь кофейные и хлопковые плантации; в 1622 году здесь проживали триста сорок девять колонистов и триста тридцать восемь рабов, преимущественно африканского происхождения.

Сначала французы жили бок о бок с карибами, число которых не превышало тысячи человек, в добром согласии. Туземцы были потомками могучей, трудолюбивой расы и видом своим напоминали скорее индейцев, населявших северные области Южной Америки, чем аборигенов соседних островов.

Следует заметить, что на Антильских островах язык, на котором общаются женщины, слегка отличается от того, на каком говорят мужчины; женское наречие называется аронак, а второе, мужское, — талиба. Туземцы, отличающиеся особой жестокостью и негостеприимством, несмотря на некоторые религиозные верования, имеют весьма дурную славу и слывут каннибалами; возможно, название «кариб» является синонимом слова «людоед». Это, однако, ни в коей мере не оправдывает жестокости, с которой обращались с ними испанские завоеватели.

Однако поскольку карибы совершали враждебные вылазки на различные острова архипелага на своих пирогах, вырубленных топором из целого древесного ствола, и поскольку их жертвами становились в основном туземцы, то с ними следовало покончить. Поэтому с момента открытия Антил они почти исчезли, и от этой расы, стоявшей на неизмеримо более высокой ступени развития, чем их соседи, осталось лишь очень малое число на Мартинике и Сент-Винсенте. Что касается Доминики, где карибов преследовали не столь жестоко, то там еще жило семей тридцать утративших свою силу и влияние дикарей[454].

Тем не менее, если европейцы и осудили уничтожение племени карибов, они отнюдь не отказались от мысли использовать туземцев в своих личных целях. Неоднократно и англичане и французы превращали карибов в весьма сомнительных союзников, когда это было выгодно, играя на их кровожадных инстинктах, а затем попросту истребляли.

Короче, уже с первых дней после открытия Доминика приобрела особое значение, чтобы привлечь флибустьеров и стать предметом вожделения многих государств.

После французов, основавших первые поселения, остров перешел сначала к англичанам, а затем к голландцам. Поэтому весьма вероятно, что Роджер Хинсдейл, Джон Говард, Хьюберт Перкинс, Луи Клодьон, Тони Рено и Альбертус Лейвен могли бы отыскать среди тех, кто два-три столетия тому назад занимался здесь взаимоистреблением, своих далеких предков.

В 1745 году, когда разразилась война между Англией и Францией, остров перешел к англичанам. Напрасно французское правительство разражалось протестами, требуя вернуть колонию, которая стоила Франции стольких человеческих жертв и стольких средств. Она не смогла ее вернуть даже по Парижскому мирному договору 1763 года[455], и остров так и остался под слишком гостеприимным флагом Великобритании, если не называть его жадным и хищным.

Однако Франция не могла принять эти условия, не попытавшись взять реванш. В 1778 году маркиз де Буйе, губернатор Мартиники, вышел в море во главе эскадры, захватил Розо и владел им вплоть до 1783 года. Но вскоре Британия послала сюда превосходящие силы, и остров вернулся к англичанам, на сей раз окончательно.

Но, вне всякого сомнения, юные лауреаты, англичане, голландцы, французы, явились сюда на «Стремительном» отнюдь не для того, чтобы возобновить прежние распри и предъявить от имени своих стран права на владение островом. Что до мистера Паттерсона, человека в высшей степени уважающего приобретенные права, то, даже будучи англосаксом, он ни за что не позволил бы себе вмешаться в дела подобного рода, чреватые возможностью поколебать сложившийся европейский статус-кво[456].

Вот уже более шести лет, как семья Джона Говарда покинула город Портсмут и жила в Манчестере, в графстве Ланкастер, в Англии. Однако юноша сохранил кое-какие воспоминания об острове, поскольку ему было уже двенадцать, когда мистер и миссис Говард покинули колонию, не оставив там никого из родственников. Так что Джон Говард не встретит там ни брата, как Нильс Гарбо на Сен-Томасе, ни дядюшку, как Луи Клодьон на Гваделупе. Но, быть может, он встретит там кого-нибудь из друзей семьи, кто позаботится о хорошем приеме для учеников Антильской школы?..

Правда, даже при отсутствии друзей или, по крайней мере, тех, кто был связан деловыми отношениями с мистером Говардом, его сыну предстояло нанести в Портсмуте визит, который не мог его не взволновать. В данном случае речь не шла ни о чем похожем на сердечный прием, оказанный мистером Кристианом Гарбо на Сент-Томасе, ни о роскошном гостеприимстве господина Анри Баррона на Гваделупе. И тем не менее Джон Говард и его товарищи были встречены четой очень милых людей.

Здесь, в Портсмуте, жила со своим престарелым мужем старушка-негритянка, которая была в услужении в семействе Говардов и чье существование было обеспечено ими при отъезде.

И как же была обрадована, скорее, даже глубоко взволнована старушка, увидев цветущего юношу, которого она когда-то носила на руках!.. Это была Кэт Гриндах. Ни она, ни ее муж не ждали гостей... Они даже не подозревали, что «Стремительный» зайдет на остров, что малыш Джон окажется на борту и что он поспешит нанести им визит.

Как только «Стремительный» стал на якорь, пассажиры сошли на берег. Во время сорока восьми часов своего пребывания на острове они должны были каждый вечер возвращаться на судно и, следовательно, ограничиться прогулками по городским окрестностям. Каждый вечер у пристани их должна была дожидаться лодка, чтобы доставить на борт.

Действительно, Гарри Маркел предпочел бы именно такой распорядок, дабы избежать контактов с жителями Портсмута, ограничившись выполнением необходимых формальностей, предусмотренных морскими законами. В английских портах приходилось особенно опасаться нежелательных встреч с людьми, знавшими капитана Пакстона или кого-нибудь из его команды. Гарри Маркел поставил судно на якорь на некотором расстоянии от причала и запретил экипажу сходить на берег. С другой стороны, нуждаясь лишь в пополнении запасов муки и свежего мяса, он постарался сделать это как можно осторожнее.

Джон Говард, сохранивший о Портсмуте весьма точное представление, смог служить неплохим гидом своим товарищам. Они конечно же знали о желании Джона прежде всего обнять престарелую чету Гриндахов в их крошечном домишке. Поэтому, высадившись на берег, вся компания пересекла город и отправилась в предместье, за последними домами которого уже простирались обширные поля.

Прогулка была недолгой. Четверть часа спустя все остановились перед скромной хижиной, внешне чрезвычайно опрятной, окруженной фруктовым садиком. В глубине находился птичий двор, где копошилась домашняя птица.

Старик трудился в саду, а старушка, что-то делавшая по дому, вышла как раз в тот момент, когда Джон Говард толкнул калитку палисадника.

Что за радостный крик вырвался из груди Кэт, когда она узнала ребенка, которого не видела целых шесть лет!.. Да пусть бы прошло и все двадцать, она все равно узнала бы его, старшего в семье!.. Ведь подсказывают не глаза, а сердце!

— Это ты... ты... Джон! — повторяла она, сжимая юношу в объятиях.

— Да... да... милая Кэт... это я!

Тут подошел старик:

— Он?.. Джон!.. Ты ошибаешься!.. Это же не он, Кэт...

— Конечно... это я!

Ну что тут еще скажешь! А вот уже и друзья Джона окружили супругов и расцеловали в свою очередь.

— Да-да, — повторял Тони Рено, — конечно, это мы... Разве вы нас не узнаете?..

Потребовалось все объяснить, рассказать, почему «Стремительный» прибыл на остров... единственно ради этой старой негритянки и ее мужа!.. И вот доказательство: первый визит именно к ним!.. И все, в том числе и мистер Гораций Паттерсон, не скрывая охватившего их волнения, сердечно пожали руки старикам, а затем дружно заверили их в том, что Джон Говард не спал всю ночь в ожидании встречи. После этого восхищение Кэт «своим мальчиком» достигло предела. Да как он вырос!.. Да как он изменился!.. Какой красавчик!.. И все-таки она его узнала!.. А вот ее старик, так тот никак не мог поверить!.. И негритянка снова и снова сжимала своего любимца в объятиях... плакала от радости и умиления...

Затем Джону пришлось рассказать обо всей семье Говардов, об отце, матери, братьях, сестрах... Все были живы и здоровы.

А вспоминали ли Говарды Кэт и ее старика?.. Конечно, их часто вспоминали — и ее и старика... После чего Джон вручил почтенной чете заранее приготовленные подарки. И позже, в течение всей стоянки «Стремительного», Джон Говард не пропускал ни одного вечера и утра, чтобы не навестить и лишний раз не обнять этих милых людей. Затем, выпив по стаканчику ямайского рома, друзья расстались со старыми преданными слугами.

Во время одной из экскурсий Джон Говард с товарищами дошли до подножия горы Дьяблотен, на которую и совершили восхождение. С ее вершины можно было охватить взглядом весь остров. Усевшись на камне, здорово запыхавшийся ментор счел уместным привести следующую цитату из Вергилия: «Velut stabuli custos in montibus olim considit scopulo...»[457].

Как заметил неугомонный балагур Тони Рено, если не принимать во внимание, что мистер Паттерсон отнюдь не находился на вершине настоящей горы и вовсе не был пастухом, то цитату можно было считать вполне уместной.

С вершины Дьяблотена взору открывались прекрасно ухоженные поля и сады, обеспечивающие поставку фруктов за пределы острова, не говоря уже об огромных залежах серы, также идущей на экспорт. Но главной статьей экспорта вскоре, безусловно, станет кофе, поскольку плантации кофейных деревьев расширяются здесь из года в год.

На следующий день юные путешественники посетили город Розо с населением пять тысяч человек, с весьма незначительной торговлей, довольно приятный на вид, развитие которого английское правительство «парализовало», если пользоваться модным выражением.

Как известно, отплытие «Стремительного» было намечено на следующий день, то есть на 26 августа. Поэтому часам к пяти, когда юные туристы совершали последнюю прогулку по побережью в северной части города, Джон Говард отправился в последний раз навестить старушку Кэт.

В ту минуту, когда он свернул на одну из улиц, ведущих к набережной, он столкнулся с мужчиной лет пятидесяти, по виду отставным моряком, который сказал, указывая на «Стремительный», стоявший посреди бухты:

— Неплохое суденышко, юный господин, смотреть на него — истинное наслаждение для моряка!

— Действительно, — ответил Джон Говард, — это судно и смотрится неплохо, да и сделано на совесть, к тому же оно только что совершило переход из Европы к Антильским островам.

— Да-да, я знаю... знаю, — сказал моряк, — знаю я также и то, что вы — сын мистера Говарда, у которого были в услужении старушка Кэт и ее муж...

— Вы с ними знакомы?..

— Мы соседи, мистер Джон, добрые соседи....

— Я как раз иду к ним, чтобы попрощаться, завтра мы отплываем...

— Завтра... уже?..

— Да... Нам еще предстоит зайти на Мартинику, Сент-Люсию, Барбадос...

— Да-да, я в курсе... Скажите-ка, мистер Джон, а кто командует «Стремительным»?..

— Капитан Пакстон.

— Капитан Пакстон?.. — задумчиво повторил моряк. — Вот это да! Так я же его знаю... конечно, знаю.

— Вы его знаете?..

— Знает ли его Нед Батлер?.. Да уж будьте уверены!.. Мы вместе плавали на «Нортумберленде» в Южных морях... Лет пятнадцать тому назад, пожалуй... он тогда был еще вторым помощником, ему лет сорок что-нибудь, не так ли?..

— Примерно, — ответил Джон Говард.

— Слегка коренастый?..

— Да нет, скорее уж высокий и плотный...

— Рыжие волосы?..

— Нет... темные.

— Странно!.. — удивленно протянул моряк. — Да я его как сейчас вижу...

— Ну что ж, — предложил Джон Говард, — раз вы знаете капитана Пакстона, навестите его... Он будет рад пожать руку старому товарищу по морским скитаниям...

— Так я и сделаю, мистер Джон...

— Но только сегодня, а еще лучше, прямо сейчас... Завтра с рассветом «Стремительный» снимается с якоря...

— Спасибо за совет, мистер Говард, конечно же я не премину повидать капитана до отплытия судна.

На этом они и расстались, и Джон Говард направился в верхнюю часть города.

Матрос же прыгнул в лодку и отправился к «Стремительному».

Это была уже реальная опасность для Гарри Маркела и его сообщников. Нед Батлер знал капитана Пакстона, поскольку плавал с ним два года, и что подумал бы он, как отреагировал бы, оказавшись лицом к лицу с Гарри Маркелом, не имевшим, естественно, ничего общего с бывшим вторым помощником на «Нортумберленде» ?

Когда лодка с матросом подошла к трапу левого борта, Корта, прогуливавшийся по палубе, обратился к незнакомцу.

— Эй, друг, — крикнул он, — что-нибудь нужно?..

— Я хотел бы поговорить с капитаном Пакстоном.

— Вы его знаете?.. — живо спросил Корта, бывший, как всегда, настороже.

— Знаю ли я его?.. Вот это да!.. Да мы с ним вместе плавали в южных широтах...

— Ах, вот как... А что вам, собственно, нужно от капитана?..

— Да хотелось бы перекинуться с ним парой слов, друг, пока он не отчалил... Ведь так здорово повстречаться вот так, нежданно-негаданно, не так ли?..

— Это уж точно!

— Так я поднимусь?..

— Но капитана сейчас нет на судне...

— Ну что ж, я подожду...

— Не стоит... Он вернется только поздно вечером...

— Вот не везет! — воскликнул матрос.

— Да уж... не повезло!

— А завтра... прежде чем «Стремительный» снимется с якоря?..

— Вполне возможно... раз уж вам так хочется!..

— Конечно... мне хочется повидать капитана Пакстона, как и он захотел бы меня увидеть, знай он, что я здесь...

— Не сомневаюсь... — с едва уловимой иронией ответил Корта.

— Так передай ему, друг, что Нед Батлер... Нед Батлер с «Нортумберленда» хотел бы его поприветствовать...

— Сделаю...

— Тогда до завтра?..

— До завтра!

Оттолкнувшись от борта, Нед Батлер отправился обратно к пристани.

Как только лодка оказалась на приличном расстоянии от судна, Корта спустился в каюту Гарри Маркела и рассказал ему о том, что произошло.

— Этот матрос наверняка знает капитана Пакстона... — заключил лже-Пакстон.

— И он наверняка вернется завтра утром... — добавил Корта.

— Да пусть его!.. Нас-то уже здесь не будет...

— Но «Стремительный» должен отплыть только в девять часов, Гарри...

— «Стремительный» уйдет, когда будет нужно!.. — рявкнул капитан. — Но ни слова об этом пассажирам...

— Ясно, Гарри! Черт возьми, да я бы отдал свою долю, лишь бы убраться из этих мест. Здесь становится жарковато...

— Еще только пару недель терпения и осторожности, Корта, больше нам и не потребуется!

Когда мистер Гораций Паттерсон и его подопечные вернулись на судно, было уже десять вечера. Джон Говард попрощался со старой Кэт и ее мужем. А уж сколько объятий выпало на его долю, сколько добрых пожеланий он услышал, и не сосчитать!

После весьма утомительного дня пассажиры нуждались в отдыхе и тут же разошлись по каютам, как вдруг Джон Говард поинтересовался, не появлялся ли на судне отставной моряк по имени Нед Батлер, желавший повидать капитана Пакстона.

— Да... — ответил Корта, — но он не застал капитана, тот был в это время в порту...

— Так, значит, он явится завтра, до отплытия «Стремительного»?..

— Он обещал, — ответил Корта.

Четверть часа спустя кают-компания наполнилась звуками самого смачного храпа, который когда-либо издавала группа измученных путешественников, и среди этого многоголосья резко выделялся баритональный храп мистера Паттерсона.

Естественно, пассажиры и ухом не повели, когда часа в три утра «Стремительный» начал лавировать, выходя из бухты Портсмута. Когда шесть часов спустя они появились на палубе, судно уже было милях в пяти-шести от острова Доминика. Магнус Андерс и Тони Рено в один голос воскликнули:

— Как... уже в море?..

— И с якоря снялись без нас?.. — с обидой в голосе добавил Тони Рено.

— Я опасался, что погода переменится — ответил Гарри Мар-кел, — и хотел воспользоваться ветром, дующим с суши...

— Прекрасно! — объявил Джон Говард. — А как же старина Батлер, который так хотел вас повидать, капитан Пакстон?..

— Ах да... Батлер... припоминаю... мы плавали вместе, — протянул Гарри Маркел, — но я не мог больше ждать!..

— Бедняга! — вздохнул Джон Говард. — Он здорово огорчится! Не знаю, право, узнал бы он вас... Он помнит вас дородным и невысоким, с рыжей бородой...

— Старик, у которого отшибло память! — коротко бросил Гарри Маркел.

— Вовремя мы смылись!.. — шепнул Корта боцману.

— Точно, — подтвердил Джон Карпентер, — а то вообще пришлось бы рвать когти, оставшись с носом!

 Глава IV. МАРТИНИКА.

На этот раз Гарри Маркелу удалось избежать опасности. Но еще трижды, на Мартинике, Сент-Люсии и Барбадосе, он мог с ней столкнуться. Будет ли ему всегда везти?.. Невероятная удача сопутствовала ему с самого начала пиратской карьеры вплоть до момента, когда он и его сообщники объявились на борту захваченного «Стремительного». И с тех пор фортуна не покидала Гарри, даже когда ему удалось избежать встречи с Недом Батлером. Что же до описания капитана Пакстона, данного матросом и столь разительно отличавшегося от его теперешнего вида, то это ничуть не волновало пирата, ибо он считал, что пассажиры об этом уже и думать забыли. Гарри верил в свою счастливую звезду и решил довести до конца жестокое и невероятно дерзкое предприятие.

В то утро, как уже говорилось, остров Доминика, чьи самые заметные возвышенности были уже едва видны, остался милях в пята-шеста к югу, да и уже вообще исчез бы из виду, если бы ветер чуть-чуть посвежел. Расстояние между этим островом и Мартиникой почта такое же, как между Гваделупой и Доминикой[458]. Однако горы Мартиники весьма высоки[459], и в хорошую погоду их можно увидеть с расстояния миль в шестьдесят. Было вполне вероятно, что их можно будет различить еще до захода солнца, тогда уже на следующий день «Стремительный» прибудет в Фор-де-Франс, столицу острова, то есть достигнет цели очередного перехода.

Разделенный на девять кантонов и двадцать девять коммун, остров состоит из двух округов — Сен-Пьер и Фор-де-Франс.

Небо было восхитительно, море великолепно, и воздух был как бы пронизан удивительным солнечным светом, на небе же не было ни облачка. Постоянный тяжелый накат с моря едва ощущался. Барометр застыл на отметке «ясно».

При этих условиях можно было предположить, что «Стремительный» делает не более пяти-шести миль в час. Поэтому Гарри Маркел распорядился поставить лисели и брамсели на фок- и грот-мачтах, а также крюйс-брамсель — словом, «Стремительный» оделся парусами.

Тони Рено и Магнус Андерс не отставали от остальных матросов, карабкаясь по вантам, взбираясь на марсы, цепляясь за реи, поднимаясь до самой верхушки брам-стеньги, потравливая шкоты лиселей, а их товарищи помогали им, крепя и подтягивая шкоты.

Но неужели, когда поворот был выполнен, эти сорвиголовы спокойно спускались на палубу, а не предпочитали посидеть где-нибудь на верхушке мачты?

На полуюте, усевшись в удобное новое кресло и обложившись мягкими подушками, ментор с гордостью наблюдал за своими подопечными. Конечно, он беспокоился, глядя, как они разгуливают по реям или карабкаются по вантам, и не раз советовал юношам быть поосторожнее. И все же он был восхищен. Ах! Если бы здесь был мистер Джулиан Ардах, если бы они могли обменяться с ним замечаниями, каких бы восторженных похвал удостоились воспитанники Антильской школы! Но все это мистер Паттерсон расскажет директору по возвращении, когда будет вручать ему отчет о расходах на это изумительное путешествие!

И что же удивительного, если в тот момент, когда Тони Рено и Магнус Андерс взобрались на самую верхушку мачты, у достойного эконома вырвалась очередная цитата, которую услышал стоявший рядом Джон Карпентер:

— «Sic itur ad astra...»[460].

— Что это значит, мистер?.. — спросил боцман.

— Это означает, что они поднимаются к небу.

— И кто же это так нанизал слова одно на другое?..

— Божественный Вергилий.

— Знал я одного типа с таким именем, негра, который служил сторожем при складах на трансатлантических судах...

— Нет, это не он, мой друг...

— Значит, вашему Вергилию повезло, потому что моего повесили!

В течение дня «Стремительный» встретил несколько каботажных судов, курсировавших между Антильскими островами, но, как и прежде, держался от них на почтительном расстоянии.

Чего больше всего опасался Гарри Маркел, так это полного штиля в течение нескольких дней, что могло бы отсрочить прибытие на Мартинику. Однако если ветер постепенно и стихал, то к вечеру он все-таки не исчез совсем, и хотя и очень слабый, но должен был, по всем расчетам, продержаться всю ночь. Дул он с северо-востока и был попутным для «Стремительного», а потому Гарри Маркел не приказал убрать паруса, хотя это обычно и делается между закатом и восходом солнца.

Напрасно до наступления сумерек пассажиры надеялись увидеть вершину Мон-Пеле, вздымающуюся на триста пятьдесят шесть метров над уровнем моря. Отчаявшись, они разошлись по каютам, оставив из-за жары двери открытыми.

Никогда еще ночь не казалась им такой спокойной и безмятежной, и уже в пять утра все были на палубе.

И вдруг, указывая на неясную громаду на юге, Тони Рено воскликнул:

— Вот она, гора Мон-Пеле!.. Это она... я ее узнаю!..

— Ты ее узнаешь?.. — переспросил Роджер Хинсдейл с ноткой недоверия.

— Ну конечно же!.. С чего бы это ей вдруг измениться за шесть  лет?.. Вон, видите... три скалы Карбе!..

— Нужно признать, Тони, у тебя зоркий глаз...

— Еще бы!.. Уверяю вас, это Мон-Пеле (Лысая гора)... которая таковой совсем не является... Она зеленая и лесистая, как и все горы на моем острове!.. И сколько вы их еще увидите там... А если мы с вами взберемся и на гору Воклен!.. И хотите вы того или нет, но моим островом просто нельзя не восхищаться... ведь он самый прекрасный на Антилах!

Тони, как говорится, «понесло», но остановить этот поток красноречия никто не решался, поскольку уж больно острый язычок был у порывистого задиры и насмешника.

Но, без всякого преувеличения, Тони Рено был недалек от истины, на все лады расхваливая Мартинику, чья площадь равна девятистам восьмидесяти семи квадратным метрам. Остров занимает второе место среди островов Анталийской гряды, население насчитывает не менее ста семидесяти семи тысяч, из них десять тысяч белых, пятнадцать тысяч азиатов, сто пятьдесят тысяч негров и цветных, в основном уроженцев Мартиники. Остров сплошь покрыт горами, поросшими замечательными лесами от подножия до вершин. Что касается гидрологической сета, то она вполне достаточна, чтобы противостоять засухам тропической зоны и поддержать плодородие почвы. Большинство рек острова судоходны, а порты вполне доступны для захода крупнотоннажных судов.

В течение дня продолжал дуть слабый бриз. Он слегка посвежел лишь после полудня, и сигнальщики заметили мыс Макуба на северной оконечности Мартиники.

К часу ночи ветер окреп, и «Стремительный», идя под всеми парусами, ходко обогнул остров с запада.

С первыми лучами зари показалась угрюмая громада горы Жакоб, расположенной ближе к центру острова, чем Мон-Пеле, чья вершина вскоре показалась среди разрывов низко стлавшегося над землей утреннего тумана. Часам к семи на побережье, почта на северо-западной оконечности острова, показался город.

И тут же Тони Рено воскликнул:

— Сен-Пьер Мартиникский!

И во весь голос запел припев старой французской песни:

— «Край, где я увидел свет!».

Это действительно был Сен-Пьер, родной город Тони Рено. Но, покидая Мартинику, чтобы обосноваться во Франции, его семья не оставила здесь никого из родственников.

Фор-де-Франс, расположенный южнее на том же побережье, при входе в одноименную бухту, носивший первоначально название Фор-Рок, является столицей Мартиники. Однако торговля не получила здесь такого развитая, как в Сен-Пьере, население которого составляет двадцать шесть тысяч жителей, тогда как население Фор-де-Франса на две пятых меньше. Главными городами Мартиники являются на западном берегу — городок Ламантен; далее на юге — Сент-Эспри и Марен, а на оконечности острова — Трините[461].

В Сен-Пьере, административном центре колонии, нет таких жестких ограничений на обмен товарами, диктуемых соображениями военного порядка, как в Фор-де-Франсе, который наряду с мощными фортами Трибю и Муйаж обеспечивает защиту острова[462].

Склянки отбивали девять часов, когда «Стремительный» бросил якорь в круглой бухте, за которой начинался порт. В глубине, разделенный на две части небольшой речушкой, которую легко перейти вброд, раскинулся город, защищенный от пассатов высокой горой.

Элизе Реклю охотно приводит отзыв историка Дютертра о городе Сен-Пьер: «...один из тех городов, которые забыть невозможно. Ощущение приобщения к местным жителям настолько приятно, температура создает такое ощущение комфорта и простота нравов так естественна, что я не знаю ни одного мужчины и ни одной женщины, которые, побывав здесь, не хотели бы снова вернуться».

И похоже, на Тони Рено так же подействовала местная атмосфера, поскольку он был необычайно возбужден и оживлен больше, чем когда бы то ни было. Товарищи могли рассчитывать на Тони и пребывать в твердой уверенности, что уж он-то сможет показать им свой родной остров. Какое могло иметь значение, что стоянка судна, согласно программе, не должна превышать четырех дней! Благодаря чисто юношеской непоседливости, желанию все повидать да еще ногам, не знающим усталости, экскурсии с Тони Рено в качестве гида должны были сменять одна другую и охватывать почти весь остров, вплоть до столицы Мартиники. А иначе это было бы все равно, что объехать Францию, не побывав в Париже, или, как говорил Тони Рено, «попасть в Дьепп[463], не увидев моря»!

Но подобные прожекты требовали полной свободы передвижения. Возвращаться каждый вечер на судно, в каюты, было неразумно. Решено было ночевать где придется. Это будет чревато некоторыми расходами, естественно, но эконом Антильской школы будет держать их под строгим контролем и не преминет занести в свой блокнот; к тому же стоит ли, учитывая премию, ожидавшую каждого на Барбадосе, слишком мелочиться?..

Первый день был посвящен Сен-Пьеру. Полюбовавшись общим видом города, расположенного амфитеатром, его удачной планировкой, восхитительными кущами пальм и других тропических деревьев на склонах горы, служащей ему задним планом, все отправились непосредственно в город, внутренняя часть которого оказалась под стать внешней. Возможно, низкие дома, окрашенные в желтый цвет, и не отличаются достаточным простором; но это связано с необходимостью сделать их прежде всего крепкими и надежными, способными выстоять при землетрясениях, столь частых на Антилах, а также против страшных ураганов, подобных тому, что налетел на остров в 1776 году, вызвав страшные разрушения и буквально опустошив всю округу.

Тони Рено не забыл, конечно, показать друзьям дом, где родился семнадцать лет тому назад и где сейчас размещался склад колониальных товаров.

До 1635 года единственными обитателями Мартиники были карибы. В этот период француз по имени д'Эснамбюк[464], правитель острова Сент-Кристофер, обосновавшийся там со своими людьми, вынудил туземцев перебраться в горы и леса. Однако карибы не сдались без боя; они обратились за помощью к племенам, населявшим соседние острова, и совместными усилиями изгнали с острова пришельцев. Но те, получив подкрепление, возобновили военные действия, и в последнем сражении туземцы потеряли семьсот — восемьсот человек. Карибы предприняли еще одну попытку вернуть себе остров, начав «войну из засад», неожиданных нападений, убийств отдельных поселенцев. Тогда было решено покончить с этим воинственным народом, и после всеобщей резни французы сделались полноправными хозяевами Мартиники.

С этого момента начались планомерные работы по обработке земельных угодий острова. Хлопок, табак, индиго, сахарный тростник и, начиная с конца XVII века, какао-бобы стали основными источниками доходов жителей острова. По этому поводу Тони Рено рассказал небольшую историю, с великим тщанием занесенную мистером Паттерсоном в путевой дневник:

«В 1718 году ураган необычайной силы уничтожил плантации деревьев какао. Но в Парижском ботаническом саду росло несколько деревьев, полученных из Голландии. Натуралист Де-клье взялся доставить на Мартинику два саженца. Во время переезда на судне кончилась питьевая вода. Тогда натуралист пожертвовал частью своей порции, чтобы спасти растения, и именно они и положили начало новым плантациям на острове».

— Не правда ли, ведь это то же, что сделал Жюсьё[465] для кедра, которым все восхищаются в Парижском ботаническом саду?.. — спросил Луи Клодьон.

— Да... конечно... это просто великолепно, — провозгласил мистер Паттерсон, — а французы — великая нация!

Однако в 1794 году Мартиника переходит под власть англичан, и лишь по договору 1816 года вновь возвращается Франции[466].

В то же время в колонии сложилась крайне тяжелая ситуация, связанная с большим количественным преобладанием рабов над белыми поселенцами. Вскоре вспыхнуло восстание, поднятое беглыми неграми[467]. Было решено освободить три тысячи рабов. Эти цветные получили все гражданские и политические права[468]. С 1828 года на Мартинике насчитывалось девятнадцать тысяч негров, многие из которых, работая на себя, стали собственниками земельных наделов.

На следующий день путешественники совершили восхождение на Мон-Пеле, чьи склоны покрыты густыми лесами. И хотя этот подъем был не из легких, Тони Рено и его товарищи были вознаграждены сторицей. С вершины открывалась панорама всего острова, напоминавшего очертаниями лист дерева, плывущий по поверхности невероятно голубого моря Антил. На северо-востоке узкий двухкилометровый перешеек между прибрежными болотами соединяет обе части Мартиники. Первая образует полуостров Ла-Каравель, выдающийся в Атлантический океан и расположенный между бухтами Трините и Гальон. Вторая, сильно пересеченная, поднимается до высоты пятисот метров. Что касается скал Робер, Франсуа, Констан и Плен, то они чрезвычайно живописно оттеняют рельеф острова. Наконец, со стороны побережья, ближе к юго-западу, вырисовывается округлая бухта Салин, как раз и напоминающая древесный плавающий лист.

Юноши были настолько очарованы открывшимся их взорам зрелищем, что на несколько минут замерли в немом восхищении. Даже сам мистер Гораций Паттерсон не смог подыскать ни одного подходящего латинского стиха, дабы выразить свой восторг.

— Ну, что я вам говорил?.. А что я вам говорил?.. — повторял Тони Рено.

С вершины Мон-Пеле можно было судить о плодородии острова, являющегося одним из самых густонаселенных мест в мире, то есть имеющем сто семьдесят восемь жителей на квадратный километр.

Если производство какао-бобов и индиго сохранило свое значение, то кофейные плантации резко сократились и находятся на грани исчезновения. Что касается сахарного тростника, то он занимает не менее сорока тысяч гектаров и дает ежегодно на восемнадцать — двадцать миллионов франков сахара и рома. Короче говоря, импорт составляет двадцать два миллиона франков, экспорт — двадцать один миллион, торговлю Мартиники обеспечивают тысяча девятьсот судов.

На острове построены многочисленные узкоколейки промышленного и сельскохозяйственного назначения, связывающие порты с перерабатывающими предприятиями. Кроме того, протяженность проезжих дорог на острове превышает девятьсот километров.

На следующий день, 30 августа, в прекрасную погоду, по обсаженной фруктовыми деревьями дороге туристы направились в.

Фор-де-Франс. Открытый экипаж, набитый жизнерадостными юношами, чьи загоревшие от атлантических бризов лица так и лучились весельем, катил по дороге.

После плотного завтрака в хорошей гостинице они объехали столицу острова, расположенную в глубине обширной одноименной бухты. Над городом нависает мрачная громада форта Фор-Рояль. Предстояло также посетить арсенал и военный порт, придающие этому городу облик военного лагеря, а не просто торгового центра. Здесь, как в Америке, да и в Европе, можно было получить подтверждение общеизвестного факта: склад ума военных весьма отличается от мышления гражданских лиц. Отсюда и разительное отличие Сен-Пьера от Фор-де-Франса.

И этот город не обошли стороной стихийные бедствия, столь характерные для всей Вест-Индии. Пережив землетрясение 1839 года, повлекшее многочисленные жертвы[469], город вновь отстроился, и теперь великолепные аллеи тянутся вплоть до окружающих долину холмов. Следовало посмотреть на блестящую ленту реки, пересекающую аллею Саван, что тянется вплоть до форта Сен-Луи, затем обойти квадратную площадь, засаженную пальмами, где в центре высится беломраморная статуя императрицы Жозефины[470], коронованной креолки, память о которой столь дорога жителям Мартиники.

После посещения города и окрестностей Тони Рено едва дал друзьям отдышаться. Он потащил их за собой на высоту, соседствующую с лагерем Балата, а затем в санаторий, предназначенный для акклиматизации войск, прибывающих из Европы. А потом все отправились к термальным источникам неподалеку от города. Кстати, следует заметить мимоходом, что до сих пор, несмотря на обилие змей на Мартинике, ментор и его спутники не встретили ни одной ядовитой рептилии.

Юный чичероне не пощадил друзей и принудил отправиться в городок Ламантен через леса, покрывающие эту часть острова. Именно тогда и случилось происшествие, требующее детального описания, поскольку все, что связано с мистером Горацием Паттерсоном, ни в коем случае не должно оставаться в тени.

Тридцать первого августа, накануне отплытия «Стремительного», путешественники после хорошего ночного отдыха отправились на перешеек, соединяющий обе части острова. Дорогой, как обычно, все веселились как могли. Экипажи доставили немного провизии; у каждого юноши имелась при себе полная фляга, и было решено позавтракать в соседнем с перешейком лесу.

Проехав в экипажах несколько часов, веселые экскурсанты вышли из них, углубились в лес и, пройдя с полкилометра, оказались на краю лесной поляны, которая показалась им вполне подходящей для привала.

Мистер Паттерсон, менее шустрый, отстал на сотню шагов от всей компании. Никаких сомнений в том, что он вот-вот покажется на опушке, не было. Однако минут через десять, поскольку ментор так и не появился, Луи Клодьон решил его позвать:

— Мистер Паттерсон!.. Мы здесь, мистер Паттерсон, сюда!.. — крикнул он.

Никакого результата. Ментор не отзывался и не появлялся.

— Может, он заблудился?.. — предположил Роджер Хинсдейл, в тревоге вставая с травы.

— Он должен быть где-то рядом... — промолвил Аксель Вик-борн.

Сначала решили покричать хором:

— Мистер Паттерсон... мистер Паттерсон!

Теперь уже слегка обеспокоенные, юноши порешили отправиться на поиски. Лес был достаточно густой, чтобы ментор мог заблудиться. Хищников опасаться не приходилось, поскольку на Антилах они не водятся, но на Мартинике существовала опасность столкнуться с гадюкой, укус которой смертелен.

Когда получасовые поиски не дали результата, все забеспокоились не на шутку. Напрасно имя мистера Паттерсона эхом разносилось по лесу... Ментор исчез.

Юноши углубились в самую чащу, как вдруг заметили хижину, нечто вроде охотничьего домика, спрятанную под сенью деревьев, в хитросплетении побегов плюща.

Быть может, здесь, по той или иной причине, мистер Паттерсон нашел укрытие? Однако хижина была закрыта, а дверь извне заложена деревянным брусом.

— Там его быть не может... — сказал Нильс Гарбо.

— Все-таки посмотрим, — настаивал Магнус Андерс.

Убрав брус, открыли дверь.

Хижина была пуста. Там находилось только несколько охапок сена, охотничий нож в ножнах, висевший на стене, валявшаяся на полу охотничья сумка, несколько звериных шкур и птичьих чучел, подвешенных в углу.

Луи Клодьон и Роджер Хинсдейл, едва успев заглянуть внутрь, тут же выскочили наружу, услышав крики товарищей.

— Вот он... вот он! — повторяли все на разные голоса.

Действительно, шагах в двадцати за хижиной, у ствола дерева, вытянувшись во весь рост, лежал мистер Паттерсон; черная шляпа эконома валялась рядом, лицо искажено ужасной гримасой, руки скрючены — словом, он имел вид человека, простившегося с жизнью.

Луи Клодьон, Джон Говард, Альбертус Лейвен бросились к ментору... Сердце билось... он был жив...

— Что же с ним случилось?.. — воскликнул Тони Рено. — Уж не змея ли его ужалила?

Неужто мистер Паттерсон наткнулся на «железное копье»[471], одну из рептилий, столь часто встречающихся на Мартинике и двух других островах Малых Антил? Эти опасные змеи достигают шести футов в длину, различаются только окраской, и их легко спутать с корнями деревьев, среди которых они прячутся, вот почему человеку чрезвычайно трудно уклониться от нападения, столь же быстрого, сколь и неожиданного.

Тем не менее, поскольку мистер Паттерсон дышал, нужно было сделать все, чтобы он пришел в себя. Расстегнув сюртук и жилет, Луи Клодьон убедился в отсутствии следов укуса на теле. Но как же тогда объяснить его состояние и ужас, написанный на лице?..

Юноши приподняли голову страдальца и прислонили ее к стволу дерева, смочили виски холодной водой из ручья, текущего в болото, и влили в рот несколько капель рома.

Наконец мистер Паттерсон открыл глаза, и из его уст вырвалось бессвязное бормотанье:

— Змея... змея...

— Мистер Паттерсон... мистер Паттерсон... — позвал его Луи Клодьон, беря за руки.

— Змея... Она уползла?..

— Какая змея?..

— Та, которую я заметил в ветвях этого дерева!

— Какие ветки?.. Какое дерево?..

— Да вот же... вот... вот... Осторожнее!..

И хотя мистер Паттерсон бормотал какие-то бессвязные фразы, все же удалось разобрать, что он столкнулся с огромной рептилией, висящей на ветке дерева... и притягивавшей его как несчастную птичку... Он боролся... он сопротивлялся... но змея притягивала его к себе, несмотря на отчаянное сопротивление, и когда он уже почти коснулся ее, то, подчиняясь инстинкту самозащиты, успел ударить ее палкой как раз в тот момент, когда она была готова броситься на него!.. Где она... куда делась?.. Убил он ее?.. А может, она уползла в траву?.. Latet anguis in herba?[472].

Юноши успокоили мистера Паттерсона. Нет-нет... нигде никаких следов змеи...

— Да была же она... была!.. — повторял почтенный ментор, дрожа как в лихорадке.

Он сумел привстать и, вытянув руку, указал куда-то в сторону.

— Там... там... — беспрестанно повторял он прерывавшимся от ужаса голосом.

Все взгляды обратились туда, куда указывал мистер Паттерсон, не переставая кричать:

— Я ее вижу... вижу...

Действительно, на одной из нижних веток дерева висела огромная змея; глаза ее еще блестели, раздвоенный язык вывалился из пасти, но она была уже неподвижна и удерживалась на ветке только за счет колец хвоста, не подавая признаков жизни.

Решительно, удар мистера Паттерсона был на редкость удачным, ибо нужен был действительно сильный и точный удар, чтобы убить рептилию такого размера. Правда, нанеся его и не зная, чем все кончилось... мистер Паттерсон потерял сознание и рухнул как подкошенный.

Тем не менее победителя змеи горячо поздравили с подобным воистину ошеломляющим успехом, и нет ничего удивительного в том, что он захотел взять трофей с собой, на борт «Стремительного», чтобы сделать из него чучело на одной из следующих стоянок.

Немедленно Джон Говард, Магнус Андерс и Нильс Гарбо сняли змею и отнесли ее на опушку. Там туристы пришли в себя, перекусили, выпили за здоровье мистера Паттерсона, а затем отправились на перешеек. Три часа спустя они сели в экипажи, уложили туда же змею и часам к восьми вечера вернулись в Сен-Пьер.

Когда пассажиры поднялись на борт судна, Джон Карпентер и Корта подняли туда же и разместили в кают-компании и знаменитую рептилию, на которую мистер Паттерсон беспрестанно бросал все еще испуганные, но победоносные взгляды.

А какие рассказы об этом приключении услышит от него миссис Паттерсон, какое почетное место будет отведено в библиотеке Антильской школы этому замечательному и устрашающему представителю семейства рептилий Мартиники! Примерно так ментор должен был выражаться в своем будущем письме к директору школы, мистеру Джулиану Ардаху.

После столь насыщенного дня — dies notanda lapillo[473], как говорил великий Гораций, а вслед за ним и Гораций Паттерсон, — оставалось лишь прийти в себя, начав с хорошего обеда и закончив спокойным сном, в ожидании отплытия, намеченного на завтра.

Именно так все и было сделано. Однако, прежде чем уйти к себе в каюту, Тони Рено неожиданно отозвал друзей в сторонку и, позаботившись о том, чтобы мистер Паттерсон не услышал его, объявил:

— Ну и ну... до чего же она чудная, эта змея!..

— Что значит «чудная»?.. — спросил Хьюберт Перкинс.

— Я только что обнаружил...

— Что именно?..

— Да то, что из змеи мистера Паттерсона не придется делать чучело...

— Как так?..

— Да потому, что она уже чучело!

Увы, но это была чистая правда, что и обнаружил Тони Рено, хорошенько рассмотрев змею. Да! Эта змея была просто охотничьим трофеем, закрученным вокруг ветки дерева около хижины. Неустрашимый мистер Паттерсон убил мертвую змею.

Однако юноши договорились сделать вид, что они изготовили чучело у умельца на острове Сент-Люсия, дабы не огорчать любимого чудака-эконома и оставить ему лавры победителя змей!

На рассвете следующего дня «Стремительный» снялся с якоря, и вскоре пассажиры потеряли из виду последние горные вершины острова.

О Мартинике можно сказать, что это «страна возвращающихся», поскольку, побывав там раз, невозможно ее забыть, и, быть может, как раз об этом и думал кто-то из лауреатов Антильской школы, не подозревая того, что им всем уготовила судьба!

 Глава V. СЕНТ-ЛЮСИЯ.

Переход между Мартиникой и Сент-Люсией прошел спокойно и достаточно быстро. Дул свежий северо-восточный бриз, и «Стремительный», подняв паруса, за день преодолел восемьдесят миль, отделяющие Сен-Пьер от Кастри, главного порта английского острова[474].

Однако поскольку «Стремительный» должен был появиться на траверзе Сент-Люсии лишь на закате дня, Гарри Маркел рассчитывал лечь в дрейф, чтобы пройти фарватер на рассвете.

В первые утренние часы еще можно было различать самые высокие вершины гор Мартиники, и Тони Рено послал прощальный привет Мон-Пеле, которую первым заметил при подходе к родному острову.

Порт Кастри являл собой весьма привлекательное зрелище на фоне нагромождения скал: нечто похожее на цирк, в который ворвалось море. Здесь великолепная, надежная стоянка даже для крупнотоннажных судов. Город, застроенный в виде амфитеатра, причудливо разбросал свои дома на склонах окружающих холмов. Как и большинство городов Антил, он ориентирован на закат солнца, что защищает его от океанских ветров и разгула стихии.

Ничего удивительного в том, что Роджер Хинсдейл смотрел на все остальные острова гряды свысока. Ни Мартиника, ни Гваделупа не выдерживали, на его взгляд, никакого сравнения с «его» островом. Этот юный англичанин, пропитанный британским высокомерием и спесью, на каждом шагу выпячивавший свою национальную принадлежность, лишь вызывал иронические улыбки товарищей. На борту судна он, однако, находил поддержку со стороны Джона Говарда и Хьюберта Перкинса, менее «британизированных», чем он сам. Тем не менее если в жилах течет англосаксонская кровь, то следует предположить, что в ее состав входят какие-то особые добродетели, и воспринимать это без удивления.

В остальном же, по примеру Луи Клодьона и Тони Рено, а возможно, повинуясь собственному чувству, он обещал оказать товарищам великолепный прием на Сент-Люсии, где его родители занимали видное положение среди наиболее именитых жителей острова.

Семья Хинсдейлов имела на острове значительную собственность: плантации и сахарные заводы, а также обширные сельскохозяйственные угодья, находившиеся в прекрасном состоянии. Руководство всеми предприятиями было поручено управляющему, мистеру Эдварду Фолксу, который был заранее предупрежден о предстоящем визите юного наследника Хинсдейлов. Мистер Фолке должен был находиться в полном распоряжении туристов весь срок их пребывания на острове.

Как мы уже говорили, Гарри Маркел не желал входить в порт ночью. Поэтому, пока море было спокойно и отлив не начался, он решил бросить якорь в небольшой бухточке, чтобы судно не снесло в море.

Когда наступило утро, Гарри Маркел понял, что следует подождать еще несколько часов, чтобы сняться с якоря. После полуночи ветер стих, и, как только солнце появится на горизонте, он, несомненно, задует с запада.

Тем не менее, едва занялась заря, Роджер Хинсдейл первым, а за ним все остальные, включая мистера Паттерсона (появившегося последним), вышли на полуют, чтобы подышать свежим воздухом после духоты кают. Они спешили насладиться при дневном свете панорамой побережья, едва различимого накануне в сгущавшихся сумерках. И если юноши не ознакомились досконально с историей Сент-Люсии, то только потому, что были недостаточно внимательны к рассказу Роджера, в отличие от своего ментора.

Следует признать, что на самом деле история Сент-Люсии ничем не отличается от прошлого других островов Вест-Индии.

Населенный первоначально карибами, которые уже начали обрабатывать землю, остров был открыт Христофором Колумбом[475]. Появление первых поселенцев относится ко времени открытия острова. Что несомненно, так это то, что испанцы не основали здесь никакого поселения вплоть до 1639 года. Что до англичан, то они владели островом в течение полутора лет в XVII веке.

Однако когда карибы были изгнаны колонистами с Доминики, о чем уже говорилось, на соседних островах вспыхнуло восстание. В 1640 году туземцы-фанатики напали на строящееся поселение. Большинство колонистов были перебиты; спаслись только те, кто успел сесть в лодки и уплыть.

Десять лет спустя сорок французов под предводительством некоего Русселона, человека весьма решительного характера и образа действий, осели на Сент-Люсии. Русселон даже женился на туземке; он вошел в доверие к ее сородичам благодаря своей ловкости и смекалке, и в течение четырех лет, до его смерти, в стране царили мир и согласие.

Сменившие Русселона колонисты оказались менее ловкими и дальновидными. Притеснениями и несправедливостью они спровоцировали туземцев на грабежи и убийства колонистов, что повлекло за собой массовые репрессии, и, разумеется, в ответ началась всеобщая резня. Англичане сочли момент весьма подходящим для вторжения. Флибустьеры и авантюристы наводнили Сент-Люсию, так что мир и спокойствие воцарились там лишь после заключения Утрехтского мирного договора, который провозгласил нейтралитет острова.

— Так, значит, — спросил Нильс Гарбо, — именно с этого момента остров и принадлежит англичанам?..

— И да и нет, — ответил Роджер Хинсдейл.

— Я бы сказал «нет», — уточнил Луи Клодьон, прочитавший все, что имело отношение к острову, к которому направлялся «Стремительный». — Дело в том, что по Утрехтскому договору концессия на управление была предоставлена маршалу д'Эстре, и он в тысяча семьсот восемнадцатом году направил туда войска, чтобы защитить французскую колонию.

— Все верно, — подтвердил Роджер Хинсдейл. — Однако по требованию Англии эта концессия была отменена в пользу герцога Монтаня...

— Точно, — подтвердил Луи Клодьон, — но по новому требованию Франции и эта концессия была аннулирована...

— Какое это имело значение, если на острове остались английские колонисты?..

— Несмотря на то, что они там действительно остались, по Парижскому договору тысяча семьсот шестьдесят третьего года полная и безраздельная власть над колонией была передана Франции!

Это была истинная правда, и Роджер Хинсдейл, весьма решительно настроенный защищать свою точку зрения, был вынужден это признать. В последующий период остров стал процветать благодаря предприятиям, основанным там колонистами с Гренады, Сент-Винсента и Мартиники. В 1709 году остров насчитывал тринадцать тысяч жителей, включая рабов, а в 1772 году — более пятнадцати тысяч.

Однако и впоследствии Сент-Люсия продолжала оставаться ареной борьбы великих держав, и Роджер Хинсдейл добавил:

— В тысяча семьсот семьдесят девятом году остров был захвачен генералом Аберкромби и перешел под британское владычество...

— Знаю, знаю, — ответил Луи Клодьон, не желавший уступать, — но по договору тысяча семьсот восемьдесят третьего года он снова был передан Франции...

— ...чтобы в тысяча семьсот девяносто четвертом году вновь стать английским, — объявил Роджер Хинсдейл, отвечавший контраргументом на каждую приводимую дату.

— Здорово!.. — воскликнул Тони Рено. — Держись, Луи, и ска-жи-ка нам, когда над островом вновь затрепетал французский флаг...

— Конечно, Тони, остров действительно был признан французской колонией в тысяча восемьсот втором году.

— Но ненадолго, — поспешил заметить Роджер Хинсдейл. — После разрыва Амьенского договора[476] в тысяча восемьсот третьем году он вновь перешел к Англии, и на сей раз окончательно, надо полагать.

— О! Окончательно!.. — воскликнул Тони Рено, сделав весьма пренебрежительный жест.

— Решительно, Тони, именно окончательно! — сказал Роджер Хинсдейл, который «завелся» и постарался вложить в ответ как можно больше иронии. — Уж не ты ли собираешься захватить его в одиночку?..

— А почему бы и нет?.. — не замедлил с ответом Тони Рено, гордо подбоченясь и приняв вид завоевателя.

Нильс Гарбо, Аксель Викборн, Альбертус Лейвен и Магнус Андерс были совершенно в стороне от этой дискуссии между англичанином и французом. Ни Дания, ни Голландия никогда не претендовали на колонию, ставшую сейчас яблоком раздора. Возможно, Магнус Андерс мог бы примирить спорщиков, заявив права на остров со стороны Швеции, которая не имела теперь в архипелаге ни одного, даже самого крошечного, островка, но не в его характере было вступать в бесплодные препирательства.

Однако поскольку дискуссия грозила выйти за рамки простого спора, в беседу вмешался мистер Гораций Паттерсон со своевременным замечанием «quos ego!»[477], обновленным Вергилием и от которого не отрекся бы и Нептун.

А затем тихо добавил:

— Спокойно, мои юные друзья. Уж не хотите ли вы отправиться на войну?.. Война, этот бич человечества!.. Война... Bella matribus detestata, что значит...

— На хорошем французском, — воскликнул Тони Рено, смеясь, — «отвратительные мачехи»!

Услышав столь вольный перевод с латыни, вся компания отчаянных весельчаков разразилась хохотом, тогда как ментора даже передернуло.

Короче говоря, пикировка кончилась рукопожатием, проделанным с несколько натянутым видом со стороны Роджера Хин-сдейла и совершенно чистосердечно со стороны Луи Клодьона. Затем обе высокие договаривающиеся стороны согласились с тем, что Тони Рено не должен предпринимать никаких попыток с целью освобождения Сент-Люсии от английского владычества. Единственное, что Луи Клодьон счел возможным добавить, так это то, что вскоре пассажиры «Стремительного» убедятся de visu[478] и de audita[479], что если над островом сейчас и развевается британский флаг, то тем не менее там на всем — нравах, традициях, манере поведения — лежит неизгладимая французская печать. Высадившись на Сент-Люсии, Луи Клодьон и Тони Рено вполне могли бы решить, что попали на Дезирад, Гваделупу или Мартинику.

Незадолго до девяти поднялся ветер, и, как и рассчитывал Гарри Маркел, дул он с моря. И хотя речь идет о западе, тем не менее для Сент-Люсии это выражение совершенно справедливо, поскольку остров открыт и с запада, и с востока. Омываемый Антильским морем и Атлантическим океаном, остров открыт всем ветрам и волнам.

На «Стремительном» немедленно начали подготовку к подъему якоря. Как только якорь был поднят на кат и поставлены паруса на грот-мачте, фок-мачте и бизани, барк начал маневрировать, чтобы покинуть якорную стоянку и обогнуть мыс, закрывающий вход в порт Кастри.

Этот порт является одним из лучших в Антильском архипелаге, чем и объясняется упорная борьба за обладание им между Англией и Францией. К моменту нашего повествования относится завершение строительства набережных, причалов и складских помещений для обслуживания многочисленных судов. Острову, несомненно, уготовано большое будущее, ведь именно здесь заправляются углем, хранящимся в огромных складах, беспрестанно заполняющихся новыми партиями, доставляемыми судами из Великобритании, все пароходы, заходящие в порт.

По площади остров не принадлежит к числу самых крупных из Наветренных островов, всего четырнадцати квадратных километров, а его население насчитывает сорок пять тысяч человек, пять из которых приходятся на долю Кастри, столицы острова.

Роджер Хинсдейл был бы, безусловно, счастлив, если бы остановка на «его» острове оказалась более продолжительной, чем на других, уже удостоившихся посещения лауреатов Антильской школы. Он хотел бы показать остров товарищам во всех деталях, однако программой были предусмотрены три дня, и с этим следовало считаться.

К тому же на Сент-Люсии не осталось никого из членов семейства Хинсдейлов, обосновавшихся в Лондоне, но принадлежащая им собственность была на острове весьма значительной, и поэтому Роджер напоминал юного лендлорда, явившегося обследовать свои владения.

После того как «Стремительный» часов в десять бросил якорь в порту, Роджер Хинсдейл и его приятели в сопровождении неизменного мистера Паттерсона отправились на пристань.

Город показался им довольно приятным, чистеньким, с широкими площадями, прямыми просторными улицами, тенистыми уголками, столь вожделенными, учитывая неописуемо жаркий климат Антил. И все же путешественники не могли избавиться от впечатления, о котором уже говорилось: город показался им более французским, нежели английским.

Поэтому Тони Рено не смог удержаться от замечания, от которого Роджера Хинсдейла слегка покоробило:

— Нет, решительно,., мы здесь как во Франции!

Пассажиры были встречены на причале управляющим, который должен был их сопровождать во время экскурсий по городу. Мистер Эдвард Фолке ни в коем случае не забыл бы дать им возможность полюбоваться великолепными плантациями, особенно сахарного тростника, ибо они были очень известны на острове и соперничали по урожаям с плантациями острова Сент-Кристофер, где получают лучший на Антилах сахар.

В колонии число белых было очень невелико, что-то около тысячи человек. Цветные и черные составляли большинство населения, причем их численность значительно возросла после прекращения работ по строительству Панамского канала[480], что сделало их безработными.

Прежний дом Хинсдейлов, где жил теперь мистер Эдвард Фолке, был весьма просторным и комфортабельным. Он находился на городской окраине и легко мог вместить всех пассажиров «Стремительного». Роджер, принимавший друзей в качестве хозяина, предложил всем остановиться в этом доме на все время пребывания на острове. Каждый получил бы отдельную комнату, а мистер Паттерсон — самую лучшую. Столоваться, разу меется, все будут тут же, в большой обеденной зале; к тому же в распоряжение пассажиров будут предоставлены экипажи поместья.

Предложение Роджера Хинсдейла было принято с благодарностью, поскольку, несмотря на его врожденное высокомерие, юный англичанин отличался щедростью и готовностью услужить, хотя и делал это всегда с известной долей тщеславия по отношению к своим товарищам.

К тому же если он и испытывал некоторую зависть, то только к Луи Клодьону. Будучи на первых ролях в Антильской школе, юноши постоянно оспаривали друг у друга пальму первенства. Не следует забывать, что они оба стояли в самом начале списка лауреатов, или пришли к финишу «ноздря в ноздрю», пользуясь жокейской терминологией; ex aequo, — как выражался Тони Рено, — что он же переводил как «на одной лошади», пользуясь игрой слов «equus»[481] и «aequus»[482], к величайшему неудовольствию ментора, не воспринимавшего шуток над столь обожаемой им латынью.

С первого же дня начались экскурсии по плантациям. Прекрасные леса острова, одного из самых здоровых на Антилах, занимают не менее четырех пятых площади. Пассажиры совершили восхождение на утес Фортюне высотой двести тридцать четыре метра, где находятся казармы, на холмы Асабо и Шазо, — заметьте, что все названия чисто французские, — где расположен санаторий. Затем, ближе к центру острова, юноши посетили Эпой-Сент-Алузи, потухшие кратеры, которые вполне могут проснуться в один прекрасный день, поскольку вода в соседних водоемах находится в состоянии постоянного кипения.

Вечером, вернувшись домой, Роджер Хинсдейл заявил мистеру Паттерсону:

— На Сент-Люсии, как и на Мартинике, встречаются рептилии... На нашем острове есть змеи... и не менее опасные...

— Теперь они мне уже не страшны, — гордо заявил мистер Паттерсон, — кстати, я здесь же отдам мой трофей какому-нибудь умельцу, чтобы мне сделали чучело.  

— Вы абсолютно правы!.. — подхватил Тони Рено, с трудом сохраняя серьезное выражение лица.

Поэтому на следующий день мистер Фолкс распорядился отнести рептилию к одному из натуралистов, которому Тони Рено заранее объяснил ситуацию. Змея была убита давно, очень давно, и тогда же из нее было сделано чучело... Просто никто не хотел ничего говорить мистеру Паттерсону... Нужно, чтобы накануне отплытия натуралист доставил чучело на борт «Стремительного».

В тот же вечер, прежде чем отойти ко сну, мистер Паттерсон взялся за второе послание миссис Паттерсон. Сколько цитат из Горация, Вергилия и Овидия вылилось из-под его пера на бумагу— и не передать, но к этому его очаровательная супруга уже привыкла. В письме, которое уйдет на следующий день с курьером в Европу, содержался подробнейший отчет обо всех деталях чудесного путешествия. Более точный, чем в первом письме, мистер Паттерсон описывал самые незначительные происшествия и случаи, сопровождая их сугубо личными замечаниями. Он рассказывал, как счастливо прошло плавание из Великобритании в Вест-Индию, как он сумел побороть морскую болезнь, какое употребление он нашел вишневым косточкам, которыми столь предусмотрительно снабдила его миссис Паттерсон. Он описывал, какой прием оказали путешественникам на Сент-Томасе, Санта-Крусе, Сен-Мартене, Антигуа, Гваделупе, Доминике, Мартинике, Сент-Люсии, и высказывал предположения относительно приема, который их ожидает у великодушной и фантастически щедрой миссис Кетлин Сеймур на Барбадосе. Он предполагал, что и обратный путь пройдет без всяких осложнений и при самых благоприятных условиях. Нет-нет! Ни о каких столкновениях или кораблекрушениях и речи быть не может!.. Атлантический океан будет по-прежнему благоволить к пассажирам «Стремительного», и боги уберегут их от страшного дыхания ураганных ветров. Миссис Паттерсон не придется, к счастью, ознакомиться с завещанием, которое ее дальновидный супруг позаботился составить перед отъездом, равно как и воспользоваться другими распоряжениями, сделанными мистером Паттерсоном в преддверии вечной разлуки... Какими же?.. Об этом было известно лишь этой оригинальной чете...

Далее мистер Паттерсон живописал большую экскурсию на Мартиникский перешеек, появление ужасной рептилии между ветвями дерева, страшный удар, нанесенный им чудовищу, monstrum horrendum, ingens[483], покушавшемуся на его жизнь!.. И теперь вот оно, набитое соломой, с горящими глазами, открытой пастью, высунутым раздвоенным языком, лежит перед ним совсем безобидное!.. А какой эффект произведет появление этой уникальной рептилии на почетном месте в библиотеке Антильской школы!

Следует заметить мимоходом, что подноготная этой истории так и осталась тайной за семью печатями. Она сохранялась свято даже балагуром Тони Рено, хотя его не раз так и подмывало рассказать всю правду. И ореол славы, окружавший неустрашимого ментора с момента воистину незабываемой встречи с чучелом змеи, остался в неприкосновенности!

Закончил свое чрезвычайно длинное послание мистер Паттерсон прекрасно обоснованными, прочувствованными и красноречивыми похвалами в адрес капитана «Стремительного» и его экипажа. Он не мог нахвалиться и великолепным стюардом, которому было доверено хозяйство кают-компании и услуги которого он намеревался вознаградить должным образом. Что же до капитана Пакстона, то ни один командир судна, ни в государственном, ни в торговом флоте, не заслуживал бы в большей степени звания Dominus secundum Deum, второго после Бога!

Наконец, нежно поцеловав миссис Паттерсон, ее супруг поставил в конце послания свою подпись, украшенную весьма затейливыми и витиеватыми росчерками, которые обнаруживали в сем достойном муже подлинного каллиграфа.

Только на следующее утро часам к восьми пассажиры смогли вернуться на борт судна, ибо весь вечер они провели в доме Роджера Хинсдейла, который хотел оказать им гостеприимство вплоть до последнего момента.

К прощальному столу были приглашены несколько друзей мистера Эдварда Фолкса, и, как обычно, после тостов, провозглашенных за здравие каждого из присутствующих, все выпили и за здоровье миссис Кетлин Сеймур. Пройдет всего лишь несколько дней, и юные стипендиаты наконец-то смогут познакомиться с этой важной дамой. Барбадос совсем близко... Барбадос, последняя стоянка на Антильских островах, о которых у путешественников останутся незабываемые впечатления на всю жизнь!

Однако в тот день после полудня случилось происшествие настолько серьезное, что члены банды могли решить, что предприятие полностью и окончательно провалилось.

Как известно, Гарри Маркел запретил команде сходить на берег, за исключением случаев, когда того требовали хозяйственные нужды. Простая осторожность заставляла его действовать подобным образом.

Однако часам к трем пополудни возникла необходимость запастись свежим мясом и овощами, которые кок Ранья Чог приобретал на рынке Кастри.

Гарри Маркел приказал спустить шлюпку, чтобы доставить кока на набережную, в сопровождении одного из матросов по имени Морден.

Шлюпка отошла и через несколько минут вернулась, причалив к корме «Стремительного». В четыре часа боцман вновь послал ее за коком. Прошло сорок минут, но шлюпка не возвращалась, что вызвало обоснованное беспокойство Гарри Маркела. Джон Карпентер и Корти вполне разделяли чувства главаря шайки. Что случилось?.. В чем причина задержки?.. Быть может, сведения, дошедшие из Европы, возбудили подозрения в отношении капитана и команды?..

Наконец незадолго до пяти часов шлюпка направилась к судну, но не успела она причалить, как Корти воскликнул:

— Ранья возвращается один!.. Мордена в шлюпке нет!..

— Куда он подевался?.. — недоумевал Джон Карпентер.

— Да в каком-нибудь кабаке... валяется пьяный!.. — в сердцах добавил Корти и смачно выругался.

— Ранья должен был притащить его в любом случае! — в ярости заревел Гарри Маркел. — Этот чертов Морден может выболтать что угодно, когда налакается виски или джина!..

Именно это, по-видимому, и случилось, что и подтвердил сам Ранья Чог. Пока он занимался покупками на рынке, Морден куда-то смылся, ничего ему не сказав. Будучи большим любителем заложить за воротник и не имея возможности напиться на борту, он, несомненно, завалился в какой-нибудь кабак. Кок попытался отыскать своего спутника, но напрасно он обшарил все притоны портового квартала. Уж если нельзя было удержать на месте этого чертова Мордена, следовало бы приковать его цепью к шлюпке!

— Любой ценой нужно его разыскать!.. — воскликнул Джон Карпентер.

— Не можем же мы оставить его на острове!.. Он же трепач... Стоит ему напиться, как он несет черт-те что, а значит, скоро сторожевой корабль окажется у нас на хвосте!..

Увы, опасения были более чем обоснованны, и никогда еще Гарри Маркел не подвергался большей опасности.

Итак, следовало отыскать Мордена. Кстати, это было и правом и обязанностью капитана... Он не мог оставить на берегу члена команды, ему бы все равно доставили матроса на борт, как только личность его была бы установлена. При условии, конечно, что он не разболтал бы все каждому встречному и поперечному!..

Гарри Маркел уже собирался сойти на берег, чтобы обратиться к портовым властям и заявить об исчезновении матроса, как вдруг заметил лодку, направлявшуюся к «Стремительному».

У острова стояло сторожевое судно, выполнявшее функции портовой полиции. Одна из его шлюпок с десятком людей под командой офицера как раз и направлялась к «Стремительному». До нее оставалось не более полукабельтова, когда Корти воскликнул:

— Морден в шлюпке!

Действительно, Морден был там, сложенный «пополам», если можно так выразиться. Отделавшись от кока, он тут же нашел самый низкопробный кабак и вскоре уже был мертвецки пьян, а теперь вот шлюпка с куттера доставляла блудного сына на борт «Стремительного», куда его следовало поднять с помощью каната.

Как только офицер ступил на палубу, он осведомился:

— Капитан Пакстон?..

— Это я, сэр, — ответил Гарри Маркел.

— Этот пьяница — один из ваших матросов?..

— Точно, я как раз собирался сообщить об его исчезновении в портовую службу, поскольку завтра мы снимаемся с якоря...

— Ну так я вам его доставил... видите, в каком состоянии...

— Я его хорошенько накажу, — пообещал Гарри Маркел. — Уж будьте уверены... Надолго запомнит...

— Но требуется небольшое уточнение, капитан Пакстон, — продолжал офицер. — Когда он еще не слишком набрался, он бормотал что-то непонятное... Болтал что-то о каких-то таинственных делах в Тихом океане... нес что-то про «Галифакс», о котором уже писали... о Гарри Маркеле, капитане судна, том самом Гарри, что бежал из куинстаунской тюрьмы... Что бы это значило?..

Можно себе представить, скольких усилий стоило Гарри Мар-келу сдержаться и ничем не выдать себя, слушая офицера. Джон Карпентер и Корта, не отличавшиеся подобным самообладанием, как бы невзначай отвели глаза и бочком отошли в сторонку. По счастью, офицер не заметил их смятения и ограничился вопросом:

— Капитан Пакстон... что все это значит?..

— Затрудняюсь что-либо объяснить, — ответил Гарри Мар-кел. — Этот Морден — запойный пьяница, и стоит ему набраться, как он несет такую ахинею, что не приведи Господь...

— Так он не плавал на «Галифаксе»?..

— Никогда, вот уже десять лет, как мы скитаемся с ним вместе по всем морям...

— Тогда почему он поминал этого Гарри Маркела?.. — настаивал офицер.

— Видите ли, эта история с «Галифаксом» наделала много шума... Когда мы уходили из Куинстауна, там только и разговоров было, что о дерзком побеге из тюрьмы... Да и на борту у нас об этом частенько судачили... Вот у него в башке и засело... Это самое разумное объяснение его пьяной болтовне...

В общем, собственно говоря, ничто не могло внушить офицеру мысль, что он находится лицом к лицу с самим Гарри Маркелом и что командир судна не имеет ничего общего с капитаном Пакстоном. Поэтому он заключил беседу вопросом:

— Так как вы поступите с этим матросом?..

— Да посажу на недельку в трюм, там он живо оклемается, — ответил Гарри Маркел. — К тому же, если бы я не нуждался в матросах, ибо одного я уже потерял в заливе Корк, — то списал бы этого Мордена на берег... Но мне просто некем его заменить...

— А когда вы ждете пассажиров?..

— Завтра утром, поскольку днем мы уже будем в открытом море.

— В таком случае счастливого пути!..

— Благодарю.

Офицер сел в шлюпку, и она направилась к сторожевому судну.

Разумеется, Морден, который ничего не слышал и не соображал, будучи мертвецки пьяным, был тут же пинками загнан в трюм. Ведь он чуть было не выдал своей болтовней все, что касалось «Галифакса» и Гарри Маркела.

— Я все еще в холодном поту!.. — еле выдавил из себя Корти, вытирая лицо.

— Гарри, — заныл Джон Карпентер, — нужно сматываться сегодня же ночью... не дожидаясь пассажиров!.. На этом чертовом Антильском архипелаге для нас становится слишком жарко!..

— И как только мы снимемся с якоря, — заметил Гарри Мар-кел, — так немедленно подтвердим все, что болтал Морден!.. Все откроется... и куттер тут же помчится за нами!.. Если вам не терпится залезть в петлю, я вас не держу, полезайте... а я... я остаюсь.

На следующий день в восемь утра пассажиры были уже на борту. Ставить их в известность о происшедшем накануне не имело смысла. Напился один из матросов, — подумаешь, какое событие!

Снявшись с якоря и подняв все паруса, «Стремительный» покинул порт Кастри и, взяв курс на юг, направился к острову Барбадос.

 Глава VI. БАРБАДОС.

Если дата открытия Барбадоса (или Барбадосов) португальцами точно не установлена[484], то общеизвестно, что первое судно под британским флагом причалило к его берегам в 1605 году. Остров был приобщен к британским владениям от имени Якова I, короля Англии. Впрочем, этот акт имел чисто символическое значение. В тот период на Барбадосе не было основано ни одного поселения, ни один колонист не остался на его берегах, пусть даже временно.

Этот остров отделен от Малой Антильской гряды. Он не является ее частью, и, кроме того, их разделяет морская пучина. Собственно остров представляет собой приподнятое горное плато, вздымающееся на расстоянии сорока лье от Сент-Люсии, его северной соседки. Между ними глубины океана достигают двух тысяч восьмисот метров[485].

Остров Барбадос — кораллового происхождения. Он поднялся над уровнем океана благодаря продолжительной деятельности микроорганизмов. Размеры острова составляют шестнадцать лье в длину и пять — в ширину. Покоящийся на прочном скальном основании, остров окружен поясом барьерных рифов, защищающих две трети его береговой полосы.

В начале XVII века борьба за обладание Барбадосом не была столь ожесточенной, как за другие острова Вест-Индии, учитывая его обособленное положение. То, что позже внимание европейских держав оказалось прикованным к Барбадосу, было просто игрой случая.

Английское судно, возвращавшееся из Бразилии, было застигнуто ураганом на широте Барбадоса и нашло убежище в устье какой-то реки на западном берегу острова. Капитан и команда судна задержались здесь на несколько дней и смогли познакомиться с островом, в то время совсем неизвестным, оценить плодородие его земли, побродить по лесам, почти сплошь покрывающим всю его территорию, и решить, что возделанные участки дадут богатые урожаи хлопка и сахарного тростника.

По возвращении судна в Лондон концессия на освоение Барбадоса была передана герцогу Мальборо, и после заключения договора с одним богатым негоциантом из Сити в 1624 году на остров прибыли первые колонисты. Они построили здесь первый город, названный ими Джеймс-Таун, в честь своего монарха[486].

Правда, еще раньше граф Карлейль получил концессию на освоение всех Карибов и счел себя вправе потребовать Барбадос.

С этого момента началась борьба между двумя лордами, которая проходила весьма бурно вплоть до 1629 года, когда Карл I Английский признал права на Барбадос за графом Карлейлем.

В период религиозных войн в Великобритании многие англичане пытались спастись бегством, чем с успехом воспользовался Барбадос, приютив многих беглецов и увеличив тем самым свое значение и благосостояние.

После диктатуры Кромвеля, когда Реставрация вернула Карлу II трон его отца, колонисты обратились к нему с просьбой принять остров под свое покровительство, пообещав выплачивать Короне налог в размере четырех с половиной процентов от стоимости всех товаров, производимых на острове. Предложение было слишком выгодным, чтобы от него отказаться, и 12 декабря 1667 года был подписан договор о включении Барбадоса в состав колониальной империи Великобритании.

С этого периода остров начал процветать: начиная с 1674 года, его население выросло до ста двадцати тысяч человек, а затем несколько уменьшилось; белые составляли лишь пятую часть по сравнению с вольноотпущенными и рабами, что явилось последствием необузданной жадности правителей острова. Однако благодаря своему местоположению Барбадос не стал ареной бесконечных столкновений между Англией и Францией, и к тому же остров был прекрасно защищен от вторжений самой природой.

Тогда как большинство островов Антальской гряды побывало под владычеством многих европейских держав, Барбадос, ставший английским с первых дней своего открытия, оставался таковым всегда, как с точки зрения господствующего языка, так и жизненного уклада его населения.

Однако из того, что Барбадос находится под властью Короны, вовсе не следует, что он не пользуется известной независимостью. Ассамблея острова состоит из восьмидесяти членов, избираемых пятью тысячами жителей, обладающих избирательным правом. Управляется остров губернатором, законодательным советом и девятью членами, назначаемыми королем; административное правление осуществляется исполнительным советом, в состав которого входят наряду с высокопоставленными чиновниками член верхней палаты и четыре члена нижней палаты. Остров разбит на одиннадцать церковных приходов, а его бюджет исчисляется суммой в сорок миллионов франков.

Все военно-морские силы на английских Малых Антилах подчиняются Барбадосу. И хотя остров занимает пятое место по площади (равной 430 кв. км), он является вторым по численности населения и третьим по торговому обороту. Население насчитывает сто восемьдесят три тысячи человек, причем треть живет в Бриджтауне и его предместьях.

Переход из порта Кастри на Сент-Люсии в Бриджтаун на Барбадосе занял около сорока восьми часов. При устойчивом ветре и спокойном море «Стремительный» мог бы преодолеть это расстояние в два раза быстрее; однако переменчивый ветер заставлял судно лавировать и не позволял следовать прямым курсом. Ветер менялся даже на северо-западный, что вынудило Гарри Маркела уйти мористее.

Можно было даже опасаться уже в первый день встречных ветров, которые могли увлечь «Стремительный» в открытое море. Однако, если бы вдруг пришлось лавировать в течение многих дней, чтобы достичь берегов Барбадоса, как знать, не отказался бы Гарри Маркел от последней стоянки, как бы выгодна она ни была для него самого и его сообщников?.. Как знать, не решил бы он покинуть эти опасные места, если бы был уверен в своей безнаказанности, и не направил бы он судно без пассажиров прямо в Тихий океан?..

Но нет, дерзкий до безрассудства Гарри Маркел противился настойчивым просьбам команды и непременно желал, чтобы Барбадос стал конечным пунктом плавания, с тем чтобы закончить сулившее огромные барыши предприятие через несколько дней; он уверял, что на этом острове им угрожает опасность не большая, чем на Сент-Люсии или Доминике, в такой же степени английских, как и Барбадос, и в конце добавлял:

— По возвращении «Стремительный» будет стоить на семь тысяч фунтов больше, поскольку я выкину за борт тех, кто должен получить эти деньги на Барбадосе!

Однако опасения насчет перемены погоды оказались далеко не напрасными. После полудня налетела одна из тех страшных бурь, сопровождающихся ужасными громовыми раскатами и тропическими ливнями, что так нередки на Антилах и часто производят здесь невероятные опустошения. В течение нескольких часов «Стремительный» вынужден был болтаться в открытом море. На закате солнца буря утихла, и ночь обещала быть спокойной.

В первый день «Стремительный» преодолел лишь четверть расстояния, разделявшего оба острова. Поскольку буря вынудила судно отклониться от курса, Гарри Маркел надеялся наверстать упущенное ночью.

Так и случилось. Ветер сменился, стал слабым и переменчивым, задул с запада. Море было неспокойно, волны довольно высокие и крутые, и все, что удавалось судну до зари, так это идти по ветру, и утром 6 сентября ему предстояло преодолеть еще половину пути.

Этот день сложился весьма удачно: барк шел со средней скоростью, и к вечеру «Стремительный» оказался на широте Барбадоса.

В отличие от Мартиники заметить остров издалека невозможно. Он довольно низок, не имеет заметных возвышенностей, не говоря уж о горах, и, как было сказано, едва выступает над поверхностью моря; самая высокая точка, Хиллаби, не превышает трехсот пятидесяти метров[487]. Здесь, как и на Сент-Люсии, продолжается рост коралловых рифов, так что гряда острых и опасных подводных скал тянется вокруг острова на многие километры.

Итак, судно взяло курс на запад, и поскольку до острова было всего что-то около пятнадцати миль, цели оно достигнет через несколько часов. Однако, не желая рисковать вблизи подводных скал, Гарри Маркел решил уменьшить количество парусов и дождаться рассвета, чтобы войти в порт Бриджтаун.

На следующий день, 7 сентября, «Стремительный» стал на якорь.

Впечатление юных пассажиров, когда они оказались в акватории порта, полностью совпадало с мнением Элизе Реклю, высказанным в столь документированной «Географии». Они посчитали, что попали в один из английских портов, Белфаст или Ливерпуль. И ничего похожего на то, что они видели в Амалия-Шарлотте на Сент-Томасе, в Пуэнт-а-Питре на Гваделупе или в Сен-Пьере на Мартинике. Согласно замечанию великого французского географа, создавалось впечатление, что пальмы были завезены сюда откуда-то со стороны. Если Барбадос и имеет незначительную площадь, то тем не менее его отличает наличие довольно большого числа городов, причем весьма значительных, находящихся на побережье: Спейтстаун, Хойзтингтаун, Хоубтаун, Гастингс, весьма посещаемое курортное местечко. Все они, естественно, чисто английские, как и их названия. Можно подумать, что Великобритания прислала их сюда в виде сборных элементов и жителям оставалось только собрать их на месте.

Не успел якорь «Стремительного» лечь на дно бухты, как на борт поднялся человек, точнее говоря, джентльмен, серьезный и корректный, одетый во все черное и при черном цилиндре.

Сей весьма импозантный субъект хотел поздравить капитана Пакстона и пассажиров с благополучным прибытием от имени миссис Кетлин Сеймур. Это был мистер Уэлл, управляющий имением знаменитой меценатки. Он отвесил всем церемонный поклон, на который мистер Гораций Паттерсон ответил не менее изысканным манером. Затем, после обмена обычными любезностями, юные лауреаты дали понять, что очень хотели бы познакомиться с владелицей замка Нординг-Хауз.

В ответ мистер Уэлл объявил, что на пристани гостей уже ждут экипажи, готовые доставить их в Нординг-Хауз, где их встретит сама миссис Кетлин Сеймур. После чего мистер Уэлл удалился с неподражаемым достоинством, высоко оцененным мистером Паттерсоном, не преминув заметить, что комнаты для гостей в Нординг-Хаузе уже готовы и что завтрак будет подан в одиннадцать часов.

«Похоже, стоянка на Барбадосе будет гораздо более продолжительной, чем на других островах», — подумал мистер Паттерсон.

Да и что удивительного, если миссис Кетлин Сеймур захочет подольше побыть в обществе лауреатов Антильской школы?.. И разве смогут они отказать ей в столь невинном удовольствии?.. И что удивительного в том, что, возможно, эта великодушная дама захочет лично показать им остров, который она, безусловно, считает самым красивым из островов Вест-Индии?..

К десяти тридцати мистер Паттерсон, безукоризненно одетый во все черное, и его юные спутники, принаряженные в самые лучшие костюмы, были готовы к отъезду.

Путешественников уже ждала большая шлюпка «Стремительного». После того как было погружено некоторое количество чемоданов, отъезжающие заняли свои места и шлюпка отчалила; она доставила юных мореходов на пристань и тут же вернулась к судну.

Два экипажа, как и обещал мистер Уэлл, уже ждали их, с возницами на козлах и выездными лакеями на запятках.

Мистер Паттерсон и его спутники заняли места в экипажах, лошади резво побежали рысью, и, миновав торговые кварталы, прилегающие к порту, путешественники вскоре достигли предместья Фонтабель. Именно в этом элегантном квартале живут все богатые негоцианты Бриджтауна. Повсюду виднелись прекрасные дома, роскошные виллы, прячущиеся среди деревьев, и среди этого великолепия самой впечатляющей была, безусловно, резиденция миссис Кетлин Сеймур.

Было условлено, что на время всего пребывания на Барбадосе никто не будет возвращаться на судно: так что с Гарри Маркелом все должны были встретиться только в день отплытия.

С одной стороны, это вполне устраивало последнего: обосновавшись в Нординг-Хаузе, пассажиры избавят его от нежелательных визитеров и, следовательно, лже-Пакстон мог не опасаться быть опознанным. Но, с другой стороны, его не могла не беспокоить продолжительность стоянки. Если программа, составленная миссис Кетлин Сеймур, отводила два-три дня на посещение других островов Антил, то намерения этой дамы в отношении Барбадоса были совершенно неясны. Вполне могло случиться, что «Стремительному» придется провести в бухте Бриджтауна одну, а то и две недели, вплоть до 20 сентября. Даже если отплытие придется на этот день, то, учитывая двадцатипятидневный переход из Америки в Европу, стипендиаты Антильской школы вернутся домой к середине октября, почти к началу учебного года. Итак, вполне возможно, стоянка продлится до 20-го, что позволило бы гостям миссис Кетлин Сеймур детально ознакомиться с островом.

Именно эти мысли и занимали Гарри Маркела и его сообщников. Неужели после столь удачного стечения обстоятельств, которое сопутствовало им до сих пор, после того, как удалось избежать визита капитана «Огненной птицы», пожелавшего увидеть старого друга, отбиться от назойливого матроса на Антигуа, непременно желавшего повидать давнишнего приятеля, а затем и от старого матроса с острова Доминики, изъявившего горячее желание пожать руку капитану Пакстону, неужели сейчас удача отвернется от них здесь, на Барбадосе?..

Во всяком случае, Гарри Маркел был как никогда настороже. Он решил отклонить любое приглашение, которое могло последовать из Нординг-Хауза. Никто из его людей не сойдет на берег. На этот раз ни Морден, ни кто-либо другой не сможет нализаться в тавернах Бриджтауна! Игра стоит свеч!

Великолепное поместье этот Нординг-Хауз, и весьма обширное! Сам замок высится среди огромного тенистого парка, где в основном произрастают деревья тропических видов. Кругом простираются плантации сахарного тростника, хлопковые поля, а дальше, на северо-востоке, видна кромка леса. Пруды и водоемы всегда наполнены свежей водой, хотя распашка земельных угодий острова и повлекла уменьшение дождей. Здесь есть несколько рек и многочисленные колодцы, довольно неглубокие, и до воды, как говорится, рукой подать.

Управляющий ввел мистера Паттерсона и юношей в обширный холл замка, и чернокожие слуги взяли багаж и разнесли по предназначенным гостям комнатам. Затем мистер Уэлл ввел в зал, где находилась миссис Кетлин Сеймур.

Это была высокая шестидесятидвухлетняя женщина, седовласая, голубоглазая, с приветливым лицом, отмеченным печатью благородства и доброты. По отношению к этой даме мистер Паттерсон не преминул воспользоваться выражением patuit incessu Dea[488] Вергилия. Она оказала прибывшим самый сердечный прием и не скрывала своей безграничной радости при виде лауреатов конкурса Антильской школы.

От имени своих товарищей Роджер Хинсдейл ответил на приветствие заранее заготовленной прекрасно заученной и произнесенной речью, совершенно очаровав миссис Кетлин Сеймур. Она поблагодарила гостей в самых изысканных выражениях и объявила пассажирам «Стремительного», что они являются ее гостями на все время пребывания на Барбадосе.

Мистер Паттерсон ответил, что желания миссис Кетлин Сеймур для них — закон, и поскольку она протянула ему руку, он самым благоговейным образом поцеловал ее.

Миссис Кетлин Сеймур, уроженка Барбадоса, принадлежала к одной из местных богатых семей, владевшей этим поместьем с момента основания колонии. Среди ее предков был и граф Кар-лейль, один из концессионеров острова. В эту эпоху каждый владелец переуступленных им земель должен был ежегодно вносить стоимость сорока фунтов хлопка. Отсюда и значительные доходы, получаемые от этих поместий и, в частности, от Нординг-Хауза.

Излишне говорить, что климат Барбадоса является одним из самых здоровых на Антилах. Ежедневная жара смягчается морскими бризами. Никогда желтая лихорадка, столь распространенная губительная болезнь на других островах архипелага, не опустошала его. Здесь следует опасаться лишь разрушительной силы ураганов, обычно весьма частых и наносящих большой урон сельскому хозяйству.

Губернатор английских Антил, чья резиденция находится на Барбадосе, очень высоко ценил миссис Кетлин Сеймур. Человек большой души, щедрая и великодушная, она никогда и никому не отказывала в помощи.

Завтрак был сервирован в большом зале нижнего этажа. Стол ломился от местных яств: рыба, дичь, фрукты, разнообразие коих было под стать их вкусовым качествам, и гости могли по достоинству оценить великолепное угощение.

Если путешественники могли лишь выражать удовлетворение оказанным им приемом, то хозяйка дома испытывала явное удовольствие, видя вокруг себя юношей, чьи обветренные и загорелые лица буквально светились довольством и здоровьем.

За завтраком, когда речь зашла о продолжительности пребывания на Барбадосе, состоялся следующий разговор:

— Я думаю, мои дорогие, — сказала миссис Кетлин Сеймур, — оно должно быть не менее двух недель, сегодня у нас седьмое, и если назначить отъезд на двадцать второе сентября, то вы наверняка прибудете в Англию к середине октября... Надеюсь, вы не пожалеете о времени, проведенном на Барбадосе... Ваше мнение на сей счет, мистер Паттерсон?..

— Сударыня, — ответил мистер Паттерсон, склоняясь над тарелкой, — наше время принадлежит вам, и вы можете распоряжаться им по своему усмотрению...

— В таком случае, мои юные друзья, если бы я прислушивалась только к велению сердца, я вас просто не отпустила бы в Европу!.. А что сказали бы тогда ваши семьи?.. Что сказала бы в этом случае ваша супруга, мистер Паттерсон?..

— Этот случай предусмотрен, — ответил ментор. — Да... случай, если «Стремительный» вдруг исчез бы... и прошли бы годы без всяких вестей обо мне...

— О! Этого никогда не случилось бы! — воскликнула миссис Кетлин Сеймур. — Вы благополучно доплыли сюда и так же счастливо совершите обратный переход... Судно у вас прекрасное... Капитан Пакстон — опытный моряк...

— Безусловно, — согласился мистер Паттерсон, — мы можем лишь поздравить себя с таким моряком!

— Я его не забуду, — пообещала миссис Кетлин Сеймур.

— Как и мы, досточтимая хозяйка, не забудем день, когда нам удалось выразить вам свою признательность dies albo notanda lapillo...[489] и, как сказал Марциал[490]: hanc lucem lactea gemma notet[491]; или, как выразился Гораций: cressa no careat pulchra dies nota[492]; или, как заметил Стаций[493]: creta signare diem[494].

К счастью, мистер Паттерсон остановился на последней цитате, которую его юные спутники решили прервать радостными возгласами «ура».

Маловероятно, что миссис Кетлин Сеймур хоть что-то поняла из всей этой латинской абракадабры, но в добрых намерениях и искренних чувствах пламенного оратора сомневаться не приходилось. Да, кстати, возможно, и сами лауреаты не поняли смысла заимствований из Марциала, Стация и Горация. Поскольку, когда юноши остались одни, Роджер Хинсдейл спросил ментора:

— Мистер Паттерсон, а как дословно вы переводите «creta signare diem»?..

— Да просто: «отметьте мелом день», что означает сделать отметку белым камнем, lactea gemma... Как? Вы, Хинсдейл, не поняли этого? А вот миссис Кетлин Сеймур конечно же должна...

— О! — воскликнул Тони Рено. — Неужели?

— Да... да!.. — подтвердил ментор. — Ведь эта восхитительная латынь понимается сама собой...

— О! — фыркнул снова неисправимый Тони Рено.

— Это что за «О»?..

— Дело в том, мистер Паттерсон, что самая очаровательная латынь не так легко воспринимается, как вам кажется. В доказательство позвольте привести вам фразу и поинтересоваться, как вы ее переведете?..

Не иначе веселый насмешник придумал одну из своих милых шуток, на которые он был мастак; и его товарищи не ошиблись на сей счет.

— Ну что же... давайте... — ответил мистер Паттерсон, поправляя очки чисто профессорским жестом.

— Вот эта фраза: «Rosam angelum letorum».

— А! — произнес мистер Паттерсон, несколько озадаченный. — А чья это фраза?..

— Да так, одного неизвестного автора... да это не важно!.. Так что же это значит?.. 

— Она ничего не означает, Тони!.. Это просто набор слов... Rosam — роза, в винительном падеже; angelum — ангел, в винительном; letorum — счастливые, множественное число, родительный падеж...

— Прошу меня извинить, — перебил почтенного эконома Тони Рено, и в глазах его заплясали лукавые искорки, — но эта фраза имеет совершенно точный смысл...

— И вы его знаете?..

— Конечно.

— О!.. Ну что же, я подумаю... поищу... — заключил мистер Паттерсон, — непременно!

И действительно, он задумался над загадочной фразой... и надолго, как увидит читатель.

С этого дня начались нескончаемые экскурсии, в которых миссис Кетлин Сеймур довольно часто принимала участие. Предстояло познакомиться не только с поместьем Нординг-Хауз, но и с другими землевладениями на восточном берегу. Не только Бриджтаун получил привилегию принимать гостей щедрой хозяйки Нординг-Хауза. Путешественники расширили сферу своих поездок вплоть до городов побережья, и миссис Кетлин Сеймур просто расцветала от комплиментов юношей в адрес «ее» острова.

В результате во время стоянки «Стремительный» был совершенно забыт пассажирами. Ни разу они так и не поднялись на борт, тем не менее Гарри Маркел и его сообщники были постоянно начеку, и хотя все шло пока как по маслу, им не терпелось поскорее покинуть Барбадос. В открытом море они были бы защищены от всяких неожиданностей и благополучно довели бы дело до счастливого конца!

Без особого преувеличения можно сказать, что остров представляет собой огромный сад, благоухающий цветами и ароматами экзотических фруктов. В этом саду, являющемся одновременно и огородом, сельскохозяйственная промышленность получает в избытке рис, хлопок сорта «барбадос», высоко ценящийся на европейских рынках. Велико здесь и производство сахара. Следует добавить, что промышленные предприятия также находятся на подъеме. На Барбадосе их насчитывается уже не менее пятисот.

Иногда, когда туристы отправлялись в другие города, экскурсии затягивались и они не могли в тот же день вернуться в Нординг-Хауз. Правда, это случалось крайне редко, и обычно вечерами все собирались в гостиной замка. Его превосходительство губернатор, члены исполнительного совета, несколько высокопоставленных чиновников также почитали за честь присутствовать за общим столом у миссис Кетлин Сеймур.

Семнадцатого состоялся большой праздник, на котором было не менее шестидесяти приглашенных; праздник должен был завершиться фейерверком. На нем юным лауреатам были возданы подобающие почести, всем, без различия национальностей.

Миссис Кетлин Сеймур постоянно повторяла:

— Я не желаю видеть здесь ни англичан, ни французов, ни голландцев, ни шведов, ни датчан... Нет и нет! Здесь только ан-тильцы, мои соотечественники!

После концерта, на котором слух присутствующих усладили прекрасные музыкальные произведения, было поставлено несколько столов для виста, и мистер Гораций Паттерсон, будучи партнером миссис Кетлин Сеймур, сыграл редчайшую партию в десять фишек, о которой до сих пор вспоминают в Вест-Индии.

Время летело с такой скоростью, что гости Нординг-Хауза могли бы считать дни за часы, а часы — за минуты. 21 сентября наступило совершенно неожиданно. Гарри Маркел так и не увидел путешественников на борту, однако они вот-вот должны были появиться, поскольку отплытие было назначено на 22-е.

Правда, накануне миссис Кетлин Сеймур выразила желание посетить «Стремительный», к вящему удовольствию Луи Клодьона и его товарищей, ибо юноши горели желанием оказать ей подобающий прием на борту судна, как она это сделала, принимая их в замке. Щедрая меценатка пожелала познакомиться с капитаном Пакстоном и выразить ему свою признательность — кроме того, она хотела обратиться к нему с какой-то просьбой.

Итак, утром экипажи покинули поместье и остановились на набережной Бриджтауна.

Большая шлюпка портовой службы, ждавшая у причала, доставила всех на борт «Стремительного».

Гарри Маркел был предупрежден о визите, а как бы он и его сообщники хотели обойтись без этого посещения, чреватого какими-нибудь непредвиденными осложнениями! Увы, избежать его не представлялось возможным.

— Черт бы побрал всех этих визитеров! — воскликнул Джон Карпентер.

— Точно... а пока терпение и выдержка! — пробурчал Гарри Маркел.

Миссис Кетлин Сеймур была принята с почетом и уважением, подобающим ее высокому общественному положению на Барбадосе. Прежде всего она выразила признательность капитану.

В своем ответе Гарри Маркел был воплощением вежливости и благородства. Затем, когда владелица Нординг-Хауза добавила, что в знак признания заслуг экипажа она жалует ему пятьсот фунтов, по сигналу Корта раздались крики «ура», тронувшие ее до глубины души своим чистосердечием.

Миссис Кетлин Сеймур посетила также кают-компанию и каюты. После чего она прошла на полуют, выразив удовлетворение всем увиденным. А каких комплиментов удостоился мистер Гораций Паттерсон, показавший хозяйке Нординг-Хауза «свою» ужасную змею, свернувшуюся кольцом в угрожающей позе вокруг мачты.

— Как? — воскликнула миссис Кетлин Сеймур. — Мистер Паттерсон, вы собственноручно убили это чудовище?..

— Да, сударыня, — скромно потупив взор, ответил мистер Паттерсон, — и если так жутко она выглядит будучи мертвой, то можете вообразить, какое это было страшилище, когда она высунула навстречу мне свой раздвоенный язык! Можете себе представить мой ужас!

И если Тони Рено не скорчился от смеха в эту минуту, то только потому, что Луи Клодьон ущипнул его до крови.

— Она и сейчас кажется такой же живой, как тогда, когда я ее убил!.. — провозгласил мистер Паттерсон.

— Точь-в-точь! — подхватил Тони Рено, которого его товарищ на этот раз удержать не успел.

Вернувшись на полуют, миссис Кетлин Сеймур обратилась к Гарри Маркелу:

— Вы выходите в море завтра, капитан Пакстон?..

— Завтра, сударыня, на восходе солнца.

— В таком случае у меня к вам просьба... Речь идет о молодом двадцатипятилетием моряке, сыне одной из моих служанок, смелом юноше, который возвращается в Англию, чтобы начать службу в качестве второго помощника на торговом судне. . Я буду вам очень признательна, если вы разрешите ему плыть с вами.

Нравилась или нет эта просьба Гарри Маркелу, но было ясно, что отказать миссис Кетлин Сеймур, нанявшей судно, невозможно. Поэтому он коротко ответил:

— Пусть юноша явится на судно, ему будет оказан хороший прием.

Миссис Кетлин Сеймур еще раз поблагодарила капитана. Затем она попросила его позаботиться во время обратного рейса о мистере Паттерсоне и его спутниках, за которых она несет ответственность перед их родственниками.

И наконец, — главный момент для Гарри Маркела, ради чего, собственно, он и его сообщники пошли на все испытания, подвергаясь нешуточной опасности, — миссис Кетлин Сеймур объявила, что в тот же день мистер Паттерсон и стипендиаты получат премию в 700 фунтов, обещанную каждому.

Мистер Паттерсон искренне поблагодарил великодушную хозяйку, заметив, что они уже и так злоупотребляют щедростью владелицы Нординг-Хауза. Роджер Хинсдейл, Луи Клодьон и все остальные поддержали его.

Миссис Кетлин Сеймур заявила, что отказ гостей от премии чрезвычайно огорчил бы ее, и поэтому настаивать на своем не имело смысла, к великому удовольствию Джона Карпентера и всей команды.

Затем, после дружеского прощания с капитаном «Стремительного» и пожеланий доброго пути, гостья и ее спутники заняли места в шлюпке, которая доставила их на набережную, откуда поджидавшие их экипажи отвезли всех в замок, где юношам предстояло провести последний день.

И как только посетители покинули судно, команда принялась буйно выражать свой восторг.

— Дело сделано!.. — воскликнул Корта.

— Тысяча дьяволов!.. — добавил Джон Карпентер. — Я чуть в обморок не грохнулся, когда эта идиоты чуть было не отказались от премии!.. Стоило бы тогда рисковать головой, чтобы вернуться с пустыми карманами!

Но теперь пассажиры уже не вернутся на борт без суммы, которая должна удвоить доход от и без того весьма выгодного дельца.

— А как же этот матросик?.. — вдруг вспомнил Корта.

— Порядок!.. — ответил боцман. — Одним больше... подумаешь, какая важность...

— Ладно, — добавил Корта, — я им сам займусь!

В тот вечер в Нординг-Хаузе был дан большой обед, на котором присутствовали почетные лица колонии и госта миссис Кетлин Сеймур. Каждый из них получил маленький шелковый мешочек с премией, причитающейся лауреату Антильской школы.

За час до этого на судно явился молодой моряк, за которого просила миссис Кетлин Сеймур. Молодого человека без лишних вопросов устроили в отведенной ему каюте.

Все было готово для отплытия на следующий день, и с восходом солнца «Стремительный» должен был покинуть порт Бриджтауна, место своей последней стоянки в Вест-Индии.

 Глава VII. НАЧАЛО ПЕРЕХОДА.

К десяти часам утра за кормой «Стремительного» растаяли последние очертания Барбадоса, самого восточного из островов Малой Антильской гряды.

Итак, непродолжительный визит лауреатов на их родные острова прошел в самых благоприятных условиях. Во время плавания их пощадили страшные ураганы, столь частые в этих местах. И вот обратный путь. Вместо возвращения в Европу судно, которым уже завтра завладеет Гарри Маркел и его сообщники, направится в Тихий океан.

И действительно, казалось, ничто не могло спасти пассажиров «Стремительного» от участи, уготованной им пиратами. Уже следующей ночью их перережут сонных в собственных каютах!.. И никто никогда не узнает о кровавой драме, разыгравшейся на борту «Стремительного»!.. В морских реестрах барк будет числиться среди судов, канувших в неизвестность. Напрасны будут все поиски «Стремительного», который под другим названием и другим флагом, после небольшой переделки такелажа, начнет под командой капитана Маркела совершать пиратские рейды в восточной части Тихого океана. Увы, но и появление на борту новоявленного матроса едва ли даст несчастным шанс на спасение. Конечно, теперь на судне одиннадцать пассажиров, а пиратов всего десять. Но на стороне последних преимущество внезапного нападения. Да и о каком эффективном отпоре закоренелым пиратам, для которых пролить чужую кровь все равно, что раз плюнуть, может идти речь?.. К тому же черное дело будет сделано под покровом ночи... Жертвы будут погружены в безмятежный сон. А о том, чтобы возбудить жалость у этих головорезов, не может быть и речи!.. Это все равно, что просить пощады у голодного тигра!

Итак, фортуна явно улыбалась отъявленному злодею. Все его замыслы удались в полной мере. Он оказался прав, преодолев колебания Джона Карпентера и всей шайки. Плавание по Антилам прошло без сучка без задоринки, а стоянка на Барбадосе принесла им семь тысяч фунтов, не говоря уже о премии, назначенной команде миссис Кетлин Сеймур.

Матроса, взятого на борт «Стремительного», звали Уилл Миц. Ему едва исполнилось двадцать пять — всего-то лет на пять старше Роджера Хинсдейла, Луи Клодьона и Альбертуса Лейвена.

Уилл Миц, среднего роста, крепкий, ладно скроенный, подвижный и гибкий, как того и требовала его профессия, был честным, прямодушным моряком, как говорится «душа нараспашку». Это был услужливый малый, добронравный, безукоризненного поведения, безотказный и чрезвычайно религиозный. Никогда он не был подвергнут наказанию, и никто не мог сравниться с ним в исполнительности и работоспособности. Он начал плавать с двенадцати лет в качестве юнги, затем был учеником матроса, матросом, старшим матросом. Уилл был единственным сыном миссис Миц, вдовы, домоправительницы в Нординг-Хаузе.

После последнего плавания в Южных морях Уилл Миц провел с матерью два месяца. Миссис Кетлин Сеймур смогла по достоинству оценить качества честного юноши, и благодаря ее связям он получил место второго помощника на судне, стоявшем под погрузкой в Ливерпуле, которое должно было отправиться затем в Австралию, в Сидней. Не могло быть сомнений, что Уилл Миц, обладающий хорошими практическими навыками в навигации, усердный, сообразительный, успешно сделал бы карьеру и со временем дослужился бы до звания офицера торгового флота. Наконец, этот юноша, отчаянно храбрый и решительный, отличался непоколебимым самообладанием и хладнокровием, а также верным глазом, то есть качествами, совершенно необходимыми людям его профессии.

Уилл Миц ожидал в Бриджтауне случая сесть на судно, чтобы отправиться в Ливерпуль, когда «Стремительный» бросил якорь в порту. Тогда-то миссис Кетлин Сеймур и пришла в голову мысль договориться с капитаном Пакстоном о том, чтобы взять молодого моряка на борт «Стремительного». Поэтому Уиллу предстояло пересечь Атлантику с большим комфортом и прибыть в Ливерпуль на борту «Стремительного». А уж оттуда мистер Гораций Паттерсон и его юные спутники поездом отправятся в Лондон и явятся в Антильскую школу, где им будет оказан прием, соответствующий их заслугам.

Кстати, Уилл Миц отнюдь не собирался бездельничать во время перехода. Как было сказано, капитана Пакстона это вполне устроило бы, поскольку он смог бы заменить того несчастного, которого команда якобы потеряла в заливе Корк.

Вечером 21-го, распрощавшись с миссис Кетлин Сеймур и в последний раз обняв матушку, Уилл Миц со своим матросским мешком явился на борт «Стремительного». Кроме всего прочего, щедрая хозяйка замка снабдила своего протеже небольшой суммой, достаточной для того, чтобы прожить в Ливерпуле до отплытия судна.

Хотя не все койки в матросском кубрике были заняты пиратами, Гарри Маркел совсем не хотел поселить Уилла вместе с ними. Это могло быть чревато неожиданными осложнениями. На полуюте пустовала еще одна каюта, которую и занял Уилл Миц.

Поднявшись на борт, Уилл обратился к Гарри Маркелу:

— Капитан Пакстон, я хотел бы быть полезным... Я в вашем распоряжении и, если хотите, буду стоять вахту, как и все...

— Хорошо, — коротко бросил Гарри Маркел.

Следует заметить, команда судна, когда Уилл к ней присмотрелся, не произвела на него благоприятного впечатления. И это касалось не только капитана «Стремительного», но Джона Карпентера, Корта, да и всех остальных. Если порядок на судне и царил образцовый, то злобные рожи со следами вечного пьянства и низменных страстей, изменить которые было невозможно, отнюдь не внушали юноше доверия. Поэтому он решил держаться с этим сбродом настороже.

Конечно, Уилл Миц не знал лично капитана Пакстона, но еще до того, как тот стал капитаном «Стремительного», слышал о нем как о великолепном моряке, да и миссис Кетлин Сеймур не остановила бы на нем свой выбор без серьезных рекомендаций. Кроме того, во время пребывания в Нординг-Хаузе юные пассажиры очень хорошо отзывались о капитане Пакстоне и всячески превозносили его качества моряка, которые он продемонстрировал во время шторма в открытом море в районе Бермудских островов. Итак, переход на Антилы совершился без приключений, так почему бы и обратному рейсу не пройти так же гладко?.. Уилл Миц пришел к выводу, что первое впечатление обманчиво и непременно изменится в будущем.

Когда Корта узнал, что Уилл Миц предложил капитану свои услуги, он сказал Гарри Маркелу и Джону Карпентеру:

— Э... Вот вам и новый доброволец, на которого мы и не рассчитывали!.. Знаменитый матрос, чтобы стоять вахту с тобой, Джон...

— И кому без опаски можно доверить штурвал!.. — насмешливо подхватил Джон Карпентер. — С таким рулевым нечего бояться сбиться с курса, и «Стремительный» прямехонько притопает в Ливерпуль...

— Где, конечно, полиция, так или иначе предупрежденная о нашем прибытии, — продолжил Корта, — встретит нас с подобающими почестями...

— Хватит паясничать, — оборвал их Гарри Маркел. — И пусть каждый держит язык за зубами еще сутки...

— Тем более, — заметал Джон Карпентер, — что этот матросик поглядывает на нас как-то искоса...

— Во всяком случае, — продолжал Гарри Маркел, — если он заговорит, то отвечать ему только «да» или «нет»!.. А главное, чтобы Морден не нализался, как на Сент-Люсии...

— Ладно! — заключил Корта. — Когда Морден не пьет, он нем как рыба, а уж напиться мы ему не дадим до того момента, пока все не выпьем за здоровье капитана Маркела!

К тому же было непохоже, что Уилл Миц стремится завязать разговор с кем-нибудь из команды. Едва появившись на судне, он сразу же спустился в свою каюту, где разложил вещи и стал ждать пассажиров, а уже на следующий день помогал команде сняться с якоря.

В первый же день Уилл Миц встретил на корме то, чего не нашел на носу судна: бравых ребят, которые проявили к нему интерес. В частности, Тони Рено и Магнус Андерс были просто счастливы поболтать с ним «как моряк с моряком».

После завтрака Уилл Миц отправился на палубу выкурить трубочку.

«Стремительный» шел под основными парусами. Он должен был бы сделать большой переход на северо-запад, с тем чтобы обогнуть Антилы и войти в Багамский пролив[495], а затем воспользоваться Гольфстримом и направиться в Европу, поэтому Уилла несколько удивило, что капитан шел левым галсом вместо правого, что далеко не соответствовало северо-западному направлению. Однако у Гарри Маркела, безусловно, были причины поступать подобным образом, и не в правилах Уилла Мица было расспрашивать капитана о его действиях. Кроме того, он считал, что, пройдя полсотни миль, судно ляжет на прежний курс норд-вест.

В действительности Гарри Маркел не без умысла маневрировал именно так, чтобы достичь южной оконечности Африки, и время от времени проверял, держит ли рулевой правильный курс.

Итак, Тони Рено, Магнус Андерс и еще несколько их товарищей вступили в беседу с юным моряком, то прохаживаясь по палубе, то устроившись на полуюте. Они задавали ему вопросы, касающиеся его профессии, чего не могли делать раньше с весьма малообщительным капитаном. Уилл Миц, по крайней мере, охотно отвечал на вопросы и явно находил удовольствие в общении с юношами, видя интерес, который они проявляли к морскому делу.

Прежде всего их интересовало, какие страны молодой моряк повидал за время своих странствий...

— О, юные господа, — ответил Уилл Миц, — я плаваю с двенадцати лет, можно сказать, с самого раннего детства...

— И вы, наверное, уже неоднократно пересекали и Атлантику, и Тихий океан?.. — поинтересовался Тони Рено.

— Много раз, и на парусниках, и на пароходах.

— А на военных кораблях вы тоже плавали?.. — спросил в свою очередь Магнус Андерс.

— Конечно, — ответил Уилл Миц, — когда Англия послала эскадру в Печелийский залив[496].

— Так вы были и в Китае!.. — воскликнул Тони Рено, не скрывая своего восторга перед человеком, побывавшим у берегов Поднебесной империи[497].

— Да, месье Рено, и уверяю вас, ходить в Китай ничуть не сложнее, чем на Антилы.

— И на каком корабле?.. — осведомился Джон Говард.

— На броненосном крейсере «Стандарт», под командованием контр-адмирала сэра Гарри Уолкера.

— Тогда, — продолжал Магнус Андерс, — вы, наверное, были еще юнгой?..

— Точно... юнгой.

— А были ли на «Стандарте» большие орудия?..

— Очень большие... по двадцать тонн...

— Двадцать тонн?.. — поразился Тони Рено.

И в этом возгласе все услышали, как был бы счастлив этот неугомонный сорвиголова, если бы ему удалось хотя бы раз выстрелить из такого огромного орудия.

— Но в основном вы, вероятно, плавали не на военных кораблях?.. — не унимался Луи Клодьон.

— Нет, — ответил Уилл Миц. — На них я проплавал. три года, а затем уже в торговом флоте начал учиться на марсового.

— И на каких судах?.. — спросил Магнус Андерс.

— На «Ноу-Бразерс» из Кардиффа я ходил в Бостон, а еще я плавал на «Грейт-Бритн», из Ньюкасла.

— А это большое судно?.. — не удержался Тони Рено.

— Да, это угольщик, водоизмещением три тысячи пятьсот тонн, с полным грузом он шел в Мельбурн.

— А что вы везли обратно?..

— Австралийское зерно в Лит, порт Эдинбурга.

— А вам больше нравится ходить на паруснике или на пароходе?.. — продолжал допытываться Нильс Гарбо.

— Конечно, на парусниках, — расплылся в улыбке Уилл Миц. — На них чувствуешь себя настоящим моряком, кроме того, они значительно быстроходнее... Да и потом, ну что это за плавание посреди клубов дыма; то ли дело идти на судне под всеми парусами и делать пятнадцать — шестнадцать миль в час!

— Ну еще бы... Как я вас понимаю!.. — воскликнул Тони Рено, которого воображение уже унесло далеко-далеко через все моря и океаны. — А теперь на каком судне вы будете плавать?..

— На «Элизе Уорден», порт приписки Ливерпуль, это грузовое четырехмачтовое судно водоизмещением три тысячи восемьсот тонн, оно только что вернулось из Новой Каледонии с грузом никеля.

— А какой груз оно возьмет в Англии?..

— Уголь для Сан-Франциско, — ответил Уилл Миц, — и я знаю, что обратно в Дублин оно пойдет с грузом пшеницы из Орегона.

— А сколько продлится плавание?.. — поинтересовался Магнус Андерс.

— Одиннадцать — двенадцать месяцев.

— Ох, — воскликнул Тони Рено, — вот плавание, в которое я хотел бы сходить!.. Подумать только, целый год кругом только небо и море!.. Атлантический океан, Южные моря, Тихий океан!.. Туда — вокруг мыса Горн, обратно — вокруг мыса Доброй Надежды!.. Да это почти кругосветное путешествие!..

— Э! Мой юный друг, — заметил Уилл Миц, улыбаясь, — вам бы пришлись по душе долгие плавания...

— Безусловно... и лучше в качестве матроса, нежели пассажира!

— Отлично сказано! — заявил Уилл Миц. — Вижу, у вас настоящая тяга к морю!..

— Послушать Магнуса Андерса и его, — заметил, смеясь, Нильс Гарбо, — так им уже вполне можно доверить управление судном, а они только сменяли бы друг друга у штурвала!

— К несчастью, — заметил Луи Клодьон, — Магнус и Тони уже переросли тот возраст, когда можно делать первые шаги на флоте...

— Послушать тебя, так нам уже под шестьдесят!.. — возмутился Тони Рено.

— Нет, конечно... но, как-никак, нам уже двадцать, — признал юный швед, — и, может, уже действительно поздновато...

— Как знать?.. — улыбнулся Уилл Миц. — Вы отважны, ловки, здоровы, а с этими качествами любое дело по плечу!.. Но конечно же лучше начинать с раннего возраста... Правда, для торгового флота возрастного ценза не существует.

— Ну, — заметил Луи Клодьон, — Тони Рено и Магнус решат этот вопрос, когда закончат Антильскую школу...

— А выпускники Антильской школы, — подвел итог Тони Рено, — могут выбрать любую профессию... Не так ли, мистер Паттерсон?..

Только что подошедший ментор казался озабоченным. Возможно, ему не давала покоя знаменитая латинская фраза, смысла которой он так и не постиг?.. Как бы то ни было, но он никак не отреагировал на вопрос, и Тони Рено, поглядывавший на почтенного эконома с лукавым видом, воздержался от дальнейших намеков. Введенный в курс разговора, ментор поддержал своего юного ученика, столь высоко державшего стяг Антильской школы. И вот уже этот чудной человек предлагает себя в пример. Вот он, эконом Антильской школы, то есть человек на редкость далекий от всего, что связано с морем... Он никогда не переплывал океан, даже во сне... А из всего плавающего он видел только суденышки, снующие по Темзе в Лондоне... Так вот, только благодаря тому, что он принадлежит к административному персоналу знаменитого учебного заведения, он оказался способен достойно противостоять гневу самого Нептуна!.. Конечно, поначалу, в течение нескольких дней эти толчки при движении по морю...

— Бортовая качка, — подсказал Тони Рено.

— Да-да, эта бортовая качка... — продолжал мистер Паттерсон, — и киль... ну да... килевая качка меня здорово потрепали!.. Но зато теперь я уже надежно застрахован от морской болезни!.. Разве у меня теперь не настоящая морская походка?.. Уж можете мне поверить!.. Experto crede Roberto[498].

— Гораций, — вновь шепнул Тони Рено.

— Гораций, ибо я крещен тем же именем, что и знаменитый Квинт Гораций Флакк! И если у меня нет никакого желания вступать в борьбу с бурями, торнадо, циклонами и ураганами, то есть быть игрушкой всех этих стихийных напастей, то, по крайней мере, я их встречу, не дрогнув, с открытым забралом...

— Позвольте вас горячо поздравить, мистер Паттерсон, — ответил Уилл Миц. — Но, между нами, избави нас Бог от подобных встреч!.. Я через это прошел и видел, как людей далеко не робкого десятка охватывал неподдельный ужас при встрече с бурей...

— О! — заметил мистер Паттерсон. — Все это я сказал совсем не за тем, чтобы возбудить ярость природных сил!.. Я ужасно далек от подобных мыслей, иначе я не был бы ни осторожным человеком, ни ментором, несущим всю тяжесть ответственности за юные души!.. К тому же, Уилл Миц, я искренне надеюсь, нам не придется испытать ничего подобного...

— Я тоже надеюсь на милость природы, как и вы, мистер Паттерсон. В это время года подобные явления весьма редки в этой части Атлантики. Правда, следует опасаться гроз, поскольку с ними никогда не знаешь, что может случиться и сколько они продлятся... С ними нам, несомненно, придется встретиться, поскольку в сентябре они не редкость, и дай Бог, чтобы они не сменились бурей...

— Мы все бы этого хотели, — вставил Нильс Гарбо. — Но и в случае непогоды мы можем во всем положиться на нашего капитана. Классный моряк...

— Да, — поддержал его Уилл Миц, — я знаю, капитан Пакстон побывал во многих переделках и всегда выходил победителем, да и в Англии я слышал о нем самые лестные отзывы...

— И вполне заслуженно, — подхватил Хьюберт Перкинс.

— А его команда, — поинтересовался Уилл Миц, — вы видели ее в деле?..

— Джон Карпентер производит впечатление очень опытного боцмана, а его люди знают свое дело.

— Они, похоже, молчуны?.. — заметил Уилл Миц.

— Это так, но их поведение безупречно, — сказал Магнус Андерс. — К тому же дисциплина на борту железная, и капитан Пакстон держит всех в ежовых рукавицах, даже никого не отпускает на берег... Нет! Действительно, их не в чем упрекнуть...

— Тем лучше, — согласился Уилл Миц.

— И остается только пожелать, — добавил Луи Клодьон, — чтобы все шло так, как до сего дня.

 Глава VIII. С НАСТУПЛЕНИЕМ НОЧИ.

Так прошло первое утро плавания к родным берегам. Жизнь на борту вошла в привычное русло, и ее однообразие могло быть нарушено только какими-либо происшествиями на море, что было маловероятно, учитывая прекрасную погоду и устойчивый попутный ветер.

Завтрак, как обычно, проходил в кают-компании, где собирались все пассажиры во главе с мистером Паттерсоном и где, как всегда, колдовал стюард.

Не меняя своих привычек, Гарри Маркел уединился в каюте, что несколько удивило Уилла Мица, поскольку в торговом флоте принято, что капитан присутствует за общим столом в кают-компании.

Напрасно пытался Уилл Миц завязать разговор с Джоном Карпентером и членами экипажа. Ничего похожего на дух товарищества, обычно царящего между людьми среди морских просторов, на «Стремительном» он не нашел и был несказанно удивлен.

Учитывая пост, который ему предстояло занять на «Элизе Уорден», второй помощник «Стремительного» должен был бы держаться с ним на равных.

После завтрака Уилл Миц поднялся на палубу вместе с юношами, оказавшими ему столь дружеский прием.

После полудня в развлечениях недостатка не было. Ветер дул весьма умеренный, скорость хода была небольшая и, забросив удочки с полуюта, пассажиры занялись рыбалкой, которая оказалась весьма успешной.

К завзятым рыболовам Тони Рено, Магнусу Андерсу, Нильсу Гарбо и Акселю Викборну присоединился и Уилл Миц, оказавшийся просто потрясающим рыбаком.

Будучи от природы ловким и сметливым, он досконально изучил морское дело, что не укрылось от внимания Гарри Маркела и боцмана.

Рыбалка длилась несколько часов. Улов составили несколько превосходных тунцов и даже один из тех огромных лососей, чьи самки, весящие до двухсот фунтов, мечут до миллиона икринок; этот вид довольно часто встречается в Атлантике и Средиземном море[499].

Удалось вытащить с десяток представительниц славного семейства тресковых[500], которая стаями ходит за судами, а также несколько меч-рыб и электрических угрей, частых гостей прибрежных вод Америки.

Мистер Гораций Паттерсон, которого Уилл Миц не успел упредить, имел неосторожность схватить рукой одного из угрей и тут же покатился по палубе вплоть до кубрика, получив сильный электрический разряд.

Все бросились к ментору, подняли и усадили на стул, после чего ему еще понадобилось несколько минут, чтобы окончательно прийти в себя.

— Трогать этих бестий очень опасно... — заметил Уилл Миц.

— Я понял... слишком поздно, — пролепетал мистер Паттерсон, вытягивая и потирая руки, онемевшие после электрического удара.

— Однако, — провозгласил Тони Рено, — утверждают, что эти разряды — лучшее средство от ревматизма...

— Ну, тогда все в порядке, поскольку я по природе ревматик и теперь-то уж наверняка излечился от этой напасти до конца дней!

Однако наибольший интерес пассажиров вызвало появление вблизи судна трех-четырех китов.

Вообще китообразные весьма большая редкость для прибрежных вод Антил, поэтому китобои не удостаивают их своим вниманием.

— Обычно китобойные суда охотятся на китов в водах Тихого океана, — рассказал Уилл Миц, — либо на севере, в обширных бухтах Британской Колумбии, где они пестуют своих малышей, либо на юге, у берегов Новой Зеландии.

— А вы когда-нибудь охотились на китов?.. — спросил Луи Клодьон.

— Да, в течение одного сезона на борту «Врангеля» из Белфаста, около Курильских островов и в Охотском море. Но для китобойного промысла требуются вельботы[501], лини[502], гарпуны и гарпунщики. Надо сказать, охота связана с большим риском, особенно когда кит тащит тебя за собой в открытое море, так что иногда охотники гибнут...

— А она вообще бьюает успешной?.. — поинтересовался Нильс Гарбо.

— Конечно, — ответил Уилл, — но далеко не всегда. Китобои — ребята ловкие и отчаянные, хотя в их деле, пожалуй, главное не ловкость, а удача, ибо иногда они скитаются по морям целый сезон, но так и не встречают китов. Так что, юные джентльмены, оставьте всякие мысли об охоте...

К тому же замеченные киты выбрасывали свои фонтаны, по крайней мере, милях в трех от «Стремительного», и подойти к ним ближе оказалось невозможно, к великому сожалению пассажиров. Даже поставив все паруса, судно не смогло бы угнаться за гигантами. Они мчались на восток с такой скоростью, что даже очень быстроходный вельбот не смог бы их настичь.

По мере того как солнце клонилось к горизонту, ветер стихал. Предзакатные облака, густые и почти бесцветные, висели неподвижно. Если ветер поднимется с той стороны, он будет дуть с ураганной силой, но очень недолго. С противоположной стороны сгущавшиеся пары закрывали небо до зенита, что предвещало довольно темную ночь.

Все указывало на предгрозовую пору, так что следовало ожидать и сполохов зарниц, и громовых раскатов. Стояла удушающая жара, воздух сгущался и был насыщен электричеством.

В тот момент, когда удочки были заброшены в море, Гарри Маркел был вынужден спустить на воду одну из шлюпок, поскольку некоторые из пойманных на крючок рыб оказались так тяжелы, что поднять их на борт на леске было просто невозможно.

Поскольку море было спокойно, поднимать шлюпку на борт не было особой необходимости... У Гарри Маркела же имелись свои соображения оставить ее на плаву...

Дабы воспользоваться последними дуновениями замирающего ветерка, «Стремительный» шел под всеми парусами. Уилл Миц рассчитывал, что капитан распорядится лечь на другой галс и возьмет курс норд-вест, как только ветер посвежеет. В течение всего дня он напрасно ждал приказа на поворот судна и не мог разгадать намерений Гарри Маркела.

Солнце скрылось за нагромождением облаков, через толстый слой которых едва пробивались лучи светила. Ночь опускалась быстро, поскольку в тропических широтах сумерки чрезвычайно коротки.

И до какого же момента Гарри Маркел намеревается идти под всеми парусами?.. Этого Уилл Миц не знал. Гроза была уже не за горами, а общеизвестно, с какой скоростью и неистовством она налетает в этих краях.

Команда судна, застигнутого врасплох, уже не успевает отдать шкоты и убрать паруса. В считанные мгновения порыв ветра кладет корабль на борт, и, чтобы оно могло выпрямиться, приходится рубить все мачты.

Осмотрительный моряк никогда не станет подвергать судно такому риску, не будучи уверенным в погоде, ибо осторожность требует оставить лишь марсели, фок и бизань.

Часам к шести, поднявшись на полуют, где в то время находились мистер Паттерсон и его юные друзья, Гарри Маркел распорядился натянуть тент, как это обычно делалось каждый вечер. Затем, еще раз обозрев горизонт, он отдал команду:

— Крепить бом-брамсели к бом-брам-стеньгам[503].

Приказ, мгновенно повторенный Джоном Карпентером, был немедленно принят командой к исполнению. Разумеется, как обычно, Тони Рено и Магнус Андерс карабкались по вантам грот-мачты с такой легкостью и гибкостью, что ментор неизменно приходил в восторг, ощущая при этом сильнейшее беспокойство... но и испытывая сожаление, что он уже не может последовать примеру своих воспитанников.

На этот раз Уилл Миц последовал за юношами, не уступая им в ловкости. Почти одновременно они достигли верхнего рея и принялись крепить грот-брамсель.

— Держитесь хорошенько, мои юные друзья, — наставлял он их. — Никогда не забывайте об этом, даже когда нет качки...

— У нас мертвая хватка, — ответил Тони Рено. — Не хотелось бы огорчать мистера Паттерсона, свалившись в море.

Всем троим следовало закрепить грот[504] к грота-рею[505], после того как эта операция была проделана с бом-брамселем.

Одновременно остальные матросы крепили паруса на фок-мачте; затем были убраны кливер, бом-кливер[506] и крюйс-топ-сель[507].

Судно шло теперь под двумя марселями на фоке и бизани. Легкий бриз едва-едва наполнял паруса.

Подгоняемое легким западным течением, судно прошло бы совсем немного до восхода солнца, но Гарри Маркел предусмотрел все, чтобы не дать грозе застать «Стремительный» врасплох. В несколько мгновений был убран фок и взяты рифы у обоих марселей.

Спустившись с Тони Рено и Магнусом Андерсом на полуют, Уилл Миц первым делом взглянул на компас.

С утра «Стремительный» должен был бы пройти пятьдесят миль к юго-востоку, и он думал, что капитан сменит галс ночью, на этот раз избрав курс на норд-вест.

От Гарри Маркела не укрылось выражение удивления на лице нового пассажира, вызванное тем, что судно продолжало идти прежним курсом. Однако, воспитанный в правилах строгой морской дисциплины, Уилл Миц воздержался от какого-либо замечания по сему поводу.

Бросив последний взгляд на компас, затем на небо и, отойдя от штурвала, за которым стоял Корта, Уилл уселся у основания грот-мачты.

В этот момент Корта, не боясь быть услышанным, подошел к Гарри Маркелу и сказал:

— Похоже, Миц догадывается, что мы идем не тем курсом!.. Ну да ладно, сегодня ночью мы им укажем точный курс, и пусть они себе добираются до Ливерпуля вплавь, если акулы не лишат их рук и ног.

По-видимому, головорез нашел свою фразу чрезвычайно остроумной, поскольку разразился громовым хохотом, который Гарри Маркел прервал одним взглядом.

В этот момент к ним подошел Джон Карпентер.

— Большую шлюпку поведем на буксире?.. — спросил он шепотом.

— Да, Джон, она может нам понадобиться...

— Если нам придется кончить дело за бортом!

Этим вечером обед был подан поздно: в половине седьмого. На столе красовалась рыба, пойманная днем и вполне пристойно приготовленная Раньей Чогом. Во всяком случае мистер Паттерсон объявил, что никогда не ел ничего вкуснее (особенно понравился ему тунец), а затем выразил надежду, что юные рыбаки за время перехода поймают еще пару таких же рыбин.

После обеда все отправились на полуют, рассчитывая дождаться там ночи, чтобы разойтись по каютам.

Скрытое тучами солнце еще не исчезло за горизонтом, и до полной темноты было еще далеко.

В этот момент Тони Рено показалось, что он заметил на востоке парус, и почти тут же раздался возглас Уилла Мица:

— Судно прямо по правому борту!

Все взгляды обратились в ту сторону.

Большое судно, шедшее под марселями и нижними парусами, появилось милях в четырех по ветру. Ветер для него был слабоват, и, идя под всеми парусами, оно должно было пройти борт о борт со «Стремительным».

Луи Клодьон и Роджер Хинсдейл отправились за биноклями и начали рассматривать судно, которое шло курсом норд-вест и медленно приближалось.

— Черт его принес! — пробормотал Джон Карпентер Гарри Маркелу. — Через час оно пересечет наш курс!..

Корта и остальные пираты пришли к тому же выходу. А что будет, если ветер совершенно стихнет? Ясно как день, оба судна проведут ночь на расстоянии полумили, а то и четверти мили друг от друга!.. Придется распроститься с планом сегодня же ночью сказочно разбогатеть!

Если в первый раз, у берегов Ирландии, Гарри Маркел мог себя поздравить с тем, что не разделался до времени с пассажирами, то теперь обстоятельства изменились. Деньги миссис Кетлин Сеймур были уже на борту, но как довести до конца задуманное, имея рядом проклятое судно?!

— Тысяча чертей! — повторял Джон Карпентер. — Когда же мы наконец разделаемся с этим пансионом?.. Неужели придется ждать следующей ночи?..

Судно между тем, воспользовавшись последними дуновениями ветра, приближалось к «Стремительному». Вот-вот они разминутся...

Это было большое трехмачтовое судно, направлявшееся либо к одному из Антильских островов, либо в один из мексиканских портов.

Что касается его принадлежности, то определить ее было невозможно, поскольку флаг на бизани был спущен. Но, судя по конструкции и такелажу, оно было американским.

— Непохоже, что оно идет с грузом... — заметил Магнус Андерс.

— Точно, — ответил Уилл Миц, — ручаюсь, оно идет с балластом.

Минут через сорок судно было не более чем в двух милях от «Стремительного».

Поскольку течение сносило «незнакомца» в этом направлении, Гарри Маркел надеялся, что он обгонит «Стремительный». Если чужак окажется милях в пяти-шести от барка между часом и четырьмя утра, то, даже если предположить, что на борту завяжется борьба, крики на таком расстоянии слышны не будут.

Полчаса спустя, когда сумерки окончательно сгустились, последнее дуновение ветерка исчезло. Оба судна замерли неподвижно менее чем в полумиле друг от друга.

Часов в девять мистер Паттерсон спросил сонным голосом:

— Ну что ж, друзья мои, а не пора ли нам по каютам?..

— Еще не поздно... мистер Паттерсон, — ответил Роджер Хин-сдейл.

— А спать с девяти вечера до семи утра явно многовато, мистер Паттерсон, — добавил Аксель Викборн.

— А то вы вернетесь в Европу толстым как монах, мистер Паттерсон, — объявил Тони Рено, показывая руками воображаемый объем живота.

— На сей счет можете не беспокоиться, — ответил ментор. — Я всегда буду держать себя в разумных границах, как раз между худобой и тучностью.

— Мистер Паттерсон, вы знаете поговорку, дошедшую до нас от средневековых мудрецов?.. — не унимался Луи Клодьон.

И он начал цитировать первые строки дистиха Салернской школы[508]:

— Sex horas dormire, sat est...[509].

— Juveni senique[510], — продолжил Хьюберт Перкинс.

— ...Septem pigro[511], — подхватил Роджер Хинсдейл.

— Nulli concedimus octo![512] — закончил Джон Говард.

Излишне говорить, что мистер Паттерсон был несказанно польщен, услышав латинскую цитату последовательно из уст всех лауреатов.

Однако сон окончательно сморил ментора, и он заявил:

— Оставайтесь, если вам нравится, на полуюте дышать вечерним воздухом... Но я... отправился бы... лучше бы... нет, я все же пойду лягу...

— Доброй ночи, мистер Паттерсон! — хором пожелали юноши.

Ментор спустился на палубу и отправился к себе в каюту. Вытянувшись на койке и приоткрыв иллюминатор, дабы обеспечить приток ночного воздуха, он заснул сном праведника, пробормотав перед этим:

— Rosam... letorum... angelum!

Еще час Луи Клодьон с друзьями провели на свежем воздухе. Они беседовали о путешествии на Антилы, вспоминали наиболее яркие эпизоды и мечтали о том, с какой радостью и интересом будут восприняты дома их рассказы об увиденном на архипелаге.

Точно так же, как Гарри Маркел приказал зажечь огонь на верхушке фок-мачты, капитан неизвестного судна зажег свой на носу.

Эта предосторожность принимается темными тропическими ночами, когда течения и противотечения могут вызвать столкновение судов. С полуюта можно было различить сигнальный фонарь соседнего судна, перемещавшийся на одном месте вверх-вниз под действием океанской зыби.

На этот раз Тони Рено дал себе обещание ни в коем случае не превысить sex horas, столь усиленно рекомендуемых Салернской школой. Еще не будет и пяти, когда он выйдет из каюты и поднимется на полуют. И если неизвестное судно будет еще на траверзе «Стремительного», можно будет сигналами выяснить его принадлежность.

Наконец часам к десяти все пассажиры уже спали, за исключением Уилла Мица, который прохаживался по палубе.

Тысяча мыслей теснилась в его голове. Он думал о Барбадосе... куда вернется теперь только года через три-четыре... о матушке, которую увидит так нескоро... о службе на «Элизе Уорден»... о новой должности... о плаваниях в неизведанные моря и страны...

Затем его мысли вернулись к «Стремительному», на котором он плыл к месту службы... к этим веселым юношам, что были ему так симпатичны... Особенно в душу ему запали Тони Рено и Магнус Андерс из-за их любви к морю и плаваниям.

Наконец он принялся размышлять о странном поведении команды «Стремительного», о капитане Пакстоне, который внушал ему необъяснимую антипатию, о моряках, оказавших ему совсем недружеский прием!.. Никогда он не представлял себе их такими, и, как знать, изменится ли первое впечатление?..

Размышляя таким образом, Уилл Миц расхаживал по палубе от бака до полуюта. Матросы тем временем уже улеглись вдоль релингов, одни уже спали, другие о чем-то беседовали вполголоса.

Решив, что этой ночью ничего не предвидится, Гарри Маркел отправился к себе в каюту, отдав приказ, чтобы его разбудили, если ветер посвежеет.

Джон Карпентер и Вага, несшие вахту на полуюте, смотрели на слабеющий сигнальный огонь трехмачтового судна. Над морем начинал клубиться легкий туман. В небе еле виднелся серп нарождающейся луны, звезды мало-помалу гасли, подернутые дымкой; царила непроглядная тьма.

Вскоре соседнее судно станет неразличимым. И все же оно здесь, рядом... И стоит кому-нибудь на его борту услышать крики, как тут же на воду будут спущены шлюпки и, возможно, одну из жертв удастся выловить?..

Экипаж судна должен насчитывать человек двадцать пять — тридцать... И если дело дойдет до драки, то как знать, чем она кончится... Пожалуй, Гарри Маркел прав, решив подождать... И еще он сказал: к чему спешить, ведь эта ночь не последняя. По мере того как «Стремительный» будет удаляться от берегов Антил на юго-восток, подобные встречи с судами будут случаться все реже... Конечно, если задуют пассаты, Гарри Маркелу придется изменить курс и направить судно на северо-запад, иначе прежний курс может вызвать подозрения у Уилла Мица...

В то время когда Джон Карпентер и Вага обсуждали все это на полуюте, двое матросов беседовали на носу у правого борта.

Это были Корта и Ранья Чог. Их часто видели вместе, поскольку Корта вечно крутился возле камбуза в надежде перехватить лакомый кусочек, который для него обычно припрятывал приятель.

И вот о чем они говорили, — на ту же тему, кстати, должны были беседовать и остальные их сообщники, которым не терпелось завладеть «Стремительным»:

— Что-то Гарри уж слишком долго выжидает, Корта...

— Похоже, что так, Чог, но, может быть, он и прав!.. Если бы мы могли с уверенностью сказать, что нам удастся захватить их врасплох в каютах, сонных, так чтобы они и пикнуть не успели!..

— Всадить нож в горло, вот тогда пусть кто-нибудь и попробует позвать на помощь...

— Так-то оно так, Чог, да вдруг они попытаются защищаться!.. И разве это чертово судно уже не подошло в тумане совсем близко?.. А вдруг один из этих парней сиганет за борт и доплывет до судна, вот тогда его капитан наверняка пошлет к нам десятка два матросов!.. Нас не хватит, чтобы оказать сопротивление, и мы живо очутимся в трюме, связанные по рукам и ногам, и нас тепленькими доставят сначала на Антилы, а оттуда в Англию!.. И уж на этот раз нас будут стеречь как зеницу ока... а потом... да ты и сам знаешь, что нас ждет, Ранья!.. Подвигов на «Галифаксе» и побега нам не простят!

— Не иначе, как сам черт здесь ворожит, Корти!.. Надо же, так везло, а тут сам дьявол принес на нашу голову это судно! Да еще проклятый штиль!.. И как только подумаю, что нужен-то всего на час хороший бриз, чтобы мы оказались милях в пяти-шести... Тогда-то уж можно будет поднять «Веселый Роджер»!

— Ветер может задуть еще до рассвета, — ответил Корти. — И еще вот что: следует остерегаться Уилла Мица, похоже, этого парня голыми руками не возьмешь...

— Им я сам займусь, — объявил Ранья Чог, — я его достану везде: в каюте или на палубе!.. Хороший удар ножом в спину, да так, что он и обернуться не успеет, и сразу — за борт, рыб кормить...

— А это не он только что. ходил по палубе?.. — спросил Корти.

— Верно, — ответил Чог, — что-то я его не вижу... если он только не на полуюте...

— Да нет, Ранья... Там только Джон Карпентер и стюард, вон они спускаются...

— Значит, — сказал Ранья Чог, — Уилл Миц уже в каюте... Не будь здесь этого проклятого судна, как раз бы самое время... всего-то несколько минут, и ни одного пассажира на борту!

— Ладно, делать нечего, — решил Корти, — пойдем-ка вздремнем.

И они отправились в кубрик, а двое других продолжали нести вахту на носу.

Спрятавшись за шлюпку, где его не могли заметить, Уилл Миц слышал весь жуткий разговор. Теперь он знал все... Он понял, в чьи руки попало судно... Он знал, кем был капитан Гарри Маркел!.. Он узнал, что преступники вынашивают планы выбросить пассажиров за борт!.. И если бы не мертвый штиль, удерживающий встречное судно рядом со «Стремительным», страшное злодеяние уже бы свершилось!

 Глава IX. УИЛЛ МИЦ.

В ночь с 22 на 23 сентября, около одиннадцати часов, в сплошном тумане по морю скользила шлюпка. Она едва покачивалась на небольшой волне; в воздухе не чувствовалось ни малейшего дуновения ветерка.

Весла беззвучно опускались на воду, двигая шлюпку на северо-восток, — по крайней мере, этого направления старались придерживаться гребцы, ибо Полярной звезды, скрытой постоянно сгущавшимся туманом, видно уже не было.

Рулевой, наверное, сожалел, что гроза так и не собралась. Если бы вспышка молнии хотя бы на мгновение прорезала непроглядную тьму, он смог бы направить шлюпку к цели, вместо того чтобы идти вслепую. До того, как предгрозовое море пришло бы в волнение, он сумел бы преодолеть небольшое расстояние, отделявшее шлюпку от незнакомого судна, и спас бы всех.

В шлюпке находились одиннадцать человек: двое взрослых мужчин и девять юношей, старшие из которых сидели на веслах. Один из взрослых изредка вставал, стараясь проникнуть взглядом сквозь редкие разрывы тумана, постоянно прислушивался...

Беглецы воспользовались большой шлюпкой «Стремительного». На веслах сидели Луи Клодьон и Аксель Викборн. На руле находился Уилл Миц, тщетно пытавшийся найти правильное направление в кромешной тьме, которую, казалось, теплые ночные испарения делали еще непрогляднее.

Четверть часа назад они потеряли из виду «Стремительный», но по-прежнему не видели белого сигнального огня соседнего судна, до которого должно было быть не более полумили, поскольку штиль удерживал его на месте.

Вот как развивались события.

Подслушав разговор между Корти и Раньей Чогом, Уилл Миц незаметно выскользнул из-за своего укрытия и прокрался на полуют.

Там он оставался несколько минут, пытаясь осмыслить положение, прежде чем начать действовать.

Было ясно одно: капитан Пакстон и команда судна были перебиты на борту «Стремительного», и когда прибыли пассажиры, барк был уже в руках Гарри Маркела и его сообщников.

Что до злоумышленников, то Уилл Миц был в курсе того, что писали газеты о пиратах с «Галифакса», их аресте и бегстве из куинстаунской тюрьмы в Ирландии, — бегстве, которое по времени точно совпадало с отплытием «Стремительного». Завладев судном на якорной стоянке в Фармарской бухте, пираты застряли там из-за штиля... На следующий день на судно прибыли мистер Паттерсон и лауреаты Антильской школы. Что касается соображений, по которым Гарри Маркел не избавился от путешественников, как он это сделал с капитаном Пакстоном и его экипажем, почему он не осуществил свой злодейский план во время перехода из Англии на Антилы, то этого Уилл Миц не знал.

Но раздумывать над этой загадкой было не время. Если пассажирам не удастся покинуть «Стремительный», они погибли. Как только поднимется ветер, суда разойдутся, и резня неминуема... И если преступление не свершится сегодня ночью, то, значит, непременно произойдет завтра под покровом темноты, а то и среди бела дня, если море будет пустынно... И даже будучи в курсе замыслов пиратов, Уилл Миц не сможет им помешать...

Однако, поскольку Провидение — именно так — отсрочило страшное преступление, следовало этим воспользоваться и попытаться найти путь к спасению, каким бы он ни был.

Значит, нужно срочно уходить и делать это, не возбудив подозрений. Итак, Гарри Маркел у себя в каюте. Джон Карпентер и Вага только что отправились в кубрик, где уже спали остальные. На носу оставался лишь вахтенный, несущий службу спустя рукава.

Прежде всего, чтобы добраться до соседнего судна, имеется шлюпка. Большая шлюпка, которую после рыбалки Гарри Маркел приказал оставить на буксире.

Будучи человеком смелым и решительным, Уилл Миц решил сделать все, чтобы спасти своих спутников, да и себя, разумеется.

Подумать только, пираты с «Галифакса» на борту «Стремительного»!.. Вот откуда эта антипатия, которую внушил ему с первого взгляда капитан Пакстон, это отвращение, которое он испытывал в присутствии членов команды, и открытая неприязнь к нему со стороны этих мерзавцев, на чьей совести столько преступлений!..

Нельзя было терять ни минуты, дабы воспользоваться благоприятным стечением обстоятельств.

Общеизвестно, с какой скоростью меняется погода в тропических широтах.... Достаточно совсем легкого бриза, чтобы «Стремительный» покинул свою временную стоянку... Паруса на бизани, фок-мачте и грот-мачте не были спущены, и достаточно легкого ветерка, чтобы они наполнились... И тут же другое судно двинется в противоположном направлении, и уже никакой надежды на новую встречу не будет, — и исчезнет даже этот столь призрачный шанс на спасение!

Итак, прежде всего Уиллу предстояло разбудить всех пассажиров одного за другим, в двух словах ввести их в курс дела, затем посадить в шлюпку, воспользовавшись прикрытием надстройки и не привлекая внимания вахтенного матроса.

Прежде всего Уилл Миц хотел убедиться, что Гарри Маркел спит в своей каюте, вход в которую был в одном из углов кают-компании. Шум мог бы его разбудить, и, если не удастся его каким-либо способом заставить молчать, дело будет провалено.

Уилл Миц проскользнул к двери капитанской каюты, приложил ухо к створкам и прислушался.

Гарри Маркел, зная, что ночь предстоит спокойная, мирно спал.

Уилл Миц вернулся в центр кают-компании и, не зажигая лампы, висевшей под потолком, открыл один из двух иллюминаторов, прорезанных в корме, примерно на высоте шести футов над ватерлинией.

Смогут ли через него пассажиры пролезть, чтобы спуститься в шлюпку?..

Юноши, да... Но взрослые мужчины, увы, нет...

К счастью, мистер Паттерсон не отличался дородностью. Испытания, выпавшие на его долю во время плавания, скорее, заставили его похудеть, несмотря на обилие банкетов в честь лауреатов Антильской школы, в которых он принимал посильное участие.

Что до него самого, то стройный, гибкий, ловкий Уилл не сомневался, что сумеет проскользнуть в окно.

Убедившись, что побег возможен, даже если не подниматься на полуют, — ибо это было крайне опасно, — Уилл Миц занялся пассажирами.

Первая каюта, в которую он попал, тихонько открыв дверь, принадлежала Луи Клодьону и Тони Рено.

Оба спали, и Луи Клодьон проснулся только тогда, когда почувствовал на своем плече чью-то руку.

— Ни звука!.. — прошептал Уилл Миц. — Это я...

— Что вам нужно...

— Ни слова, повторяю вам!.. Мы подвергаемся смертельной опасности!..

Одной фразы оказалось достаточно, чтобы прояснить ситуацию. Понявший всю серьезность положения, Луи Клодьон нашел в себе силы сдержаться.

— Разбудите вашего товарища, — добавил Уилл Миц. — А я... я займусь остальными.

— А как же мы убежим?.. — спросил Луи Клодьон.

— На шлюпке... Она за кормой, привязана к якорной цепи. На ней мы доберемся до судна, которое должно быть неподалеку!

Луи Клодьон не стал задавать больше вопросов и в то время, как Уилл Миц выходил из каюты, разбудил Тони Рено, и тот, услышав, что происходит, аж подпрыгнул на койке.

Через несколько минут все юные стипендиаты были уже на ногах. Что касается мистера Паттерсона, то его следовало предупредить в последний момент. Достойного ментора надо было вытащить из каюты и спустить в шлюпку, не давая времени опомниться, иначе он непременно разразится длиннейшей речью и время будет упущено...

К чести Антильской школы следует сказать, что никто из ее учеников не дрогнул перед лицом опасности. Ни одной жалобы, ни единого крика ужаса, которые могли бы выдать юношей с головой, не вырвался из их уст.

Кроме того, Нильс Гарбо выдвинул даже предложение, свидетельствующее о его незаурядной смелости:

— Я никуда не двинусь, пока не рассчитаюсь с этим подлецом!

И он решительным шагом направился к каюте Гарри Маркела, правда, смельчака тут же остановил Уилл Миц.

— Вы ничего не сделаете, мистер Гарбо... — объявил он. — Гарри Маркел может проснуться в тот момент, когда вы войдете в каюту. Он позовет на помощь, станет защищаться, и для нас все будет потеряно!.. Сядем в шлюпку, не поднимая шума... Как только мы окажемся на соседнем судне, капитан посчитается с бандитами, захватившими «Стремительный»! Моряки ненавидят пиратов! Пощады им не будет!

— А как же мистер Паттерсон?.. — заметил Роджер Хинсдейл.

— Спускайтесь сами, — сказал Уилл Миц, — и как только вы будете в шлюпке, мы спустим и его.

Луи Клодьон и его товарищи оделись потеплее. О продуктах можно было не беспокоиться, поскольку речь шла лишь о том, чтобы преодолеть какие-то полмили до соседнего судна. Даже если беглецам придется ждать, пока рассеется туман или займется рассвет, шлюпку все равно обнаружат. И не важно, если беглецов заметят и на «Стремительном», их подберут раньше, чем Гарри Маркел со своими людьми бросится в погоню.

Единственное, чего следовало опасаться, так это неожиданного ветра. В этом случае неизвестное судно тут же пойдет на запад, а «Стремительный» — на восток. И тогда с наступлением дня шлюпка окажется предоставленной воле волн, без воды и пищи, одна среди необъятного пустынного моря.

Хьюберт Перкинс посоветовал всем взять с собой мешочки с премиальными. Если с рассветом «Стремительный» исчезнет, сумма в семь тысяч фунтов, не попавшая в лапы пиратам, поможет беглецам добраться до родных мест.

Наступил решительный момент.

Луи Клодьон встал у дверей каюты, чтобы ничто не потревожило сон Гарри Маркела. В то же время через открытую дверь кают-компании он мог наблюдать за вахтенным на полубаке.

Свесившись из кормового иллюминатора, Уилл Миц схватил фалинь[513] и подтянул шлюпку под выступ кормы.

Туман, казалось, сгустился еще больше. Шлюпку едва можно было различить. Слышался лишь легкий плеск волн об обшивку корпуса «Стремительного».

Без видимых усилий юноши друг за другом соскальзывали по канату, который удерживал Уилл Миц. Первыми спустились Джон Говард и Аксель Викборн, затем — Хьюберт Перкинс и Нильс Гарбо, третьими — Магнус Андерс и Тони Рено, и последними — Альбертус Лейвен и Роджер Хинсдейл. В кают-компании остались только Луи Клодьон и Уилл Миц. Уилл Миц уже собирался открыть дверь каюты мистера Паттерсона, как вдруг его остановил Луи Клодьон.

— Осторожнее... — прошептал он. — Сюда идет вахтенный...

— Подождем, — решил Уилл Миц.

— У него сигнальный фонарь... — предупредил Луи Клодьон.

— Толкните дверь, тогда внутри он ничего не увидит.

Вахтенный был уже между грот- и фок-мачтами. Если он поднимется на полуют, то слишком сильный туман помешает ему заметить груженую шлюпку, готовую отдать швартовы. Но по беспорядочным скачкам сигнального фонаря Уилл Миц понял, что вахтенный едва держится на ногах. Несомненно, разжившись бутылкой бренди или джина, этот молодец как следует накачался. Затем, услышав, возможно, подозрительный шум на корме, он машинально двинулся в ту сторону. Вероятнее всего, обнаружив, что все спокойно, он снова отправится на нос.

Так и произошло, и как только пьянчуга отправился назад, Луи Клодьон и Уилл Миц занялись мистером Паттерсоном.

Ментор спал сном праведника, и мелодичный храп наполнял его каюту. Уж не эти ли звуки и привлекли внимание вахтенного?..

Нужно было спешить. Пассажиров, находившихся в шлюпке, снедало беспокойство и нетерпение. Каждую секунду они ожидали услышать крик или увидеть на полуюте матросов!.. Но разве можно отчаливать, когда с ними нет мистера Паттерсона, Луи Клодьона и Уилла Мица?.. И если, не дай Бог, Гарри Маркел вдруг проснется и позовет на помощь, на его зов прибегут Карпентер, Корта, и тогда они погибли!.. И даже присутствие невдалеке чужого судна не помешает пиратам учинить дикую резню!..

Луи Клодьон бесшумно вошел в каюту мистера Паттерсона и легонько тронул того за плечо. Храп прекратился, и с губ спящего слетели слова:

— Госпожа Паттерсон... тригоноцефал... angelum... До скорой свадьбы...

Что такое снилось достойному мужу... змея... латинская цитата и женитьба!.. Что за женитьба?..

Поскольку ментор не просыпался, Луи Клодьон встряхнул его посильнее, предварительно приложив ладонь ко рту, чтобы тот спросонья не вскрикнул, если вдруг ему привидится ужасная сцена битвы со страшной змеей в лесах Мартиники.

На этот раз мистер Паттерсон изволил проснуться, узнав голос одного из своих подопечных.

— Луи... Луи Клодьон?.. — повторял он как заведенный, совершенно ничего не понимая из того, что ему говорили о капитане Пакстоне, который, оказывается, вовсе не был капитаном Пакстоном, о «Стремительном», попавшем в руки пирата Гарри Маркела, о необходимости срочно присоединиться к остальным пассажирам, ожидавшим его в шлюпке...

Но одно почтенный эконом понял совершенно точно: жизни его юных спутников, так же, как и его собственная, подвергаются опасности, если они останутся на «Стремительном»... До ментора наконец дошло, что все готово к немедленному бегству, что ждут только его, чтобы попытаться скрыться на борту встречного судна...

Не задавая больше вопросов, мистер Паттерсон оделся со всей возможной скоростью и хладнокровием. Он натянул брюки, не забыв сунуть ноги в башмаки, напялил на себя жилет, сунув в кармашек часы, натянул длинный редингот, нахлобучил на голову неизменную черную шляпу и ответил торопившему его Уиллу Мицу:

— Я готов, мой друг...

Возможно, бросив последний взгляд на драгоценную рептилию, которую приходилось оставлять на произвол судьбы, мистер Паттерсон почувствовал, как сжалось его сердце; однако ой не терял надежды найти ее на прежнем месте, когда «Стремительный», вырванный из рук Гарри Маркела, будет приведен в ближайший к Антилам порт.

Теперь речь шла о том, чтобы пролезть в узкий иллюминатор на корме, схватиться за фалинь и спуститься в шлюпку, постаравшись при этом не сорваться и не произвести ни малейшего шума.

В тот момент, когда мистер Паттерсон уже выходил из каюты, он решил захватить с собой дорожную сумку с семьюстами фунтами, полученными от миссис Кетлин Сеймур, а также блокнот с записями путевых расходов, которые он разместил в необъятных карманах редингота.

— И кто бы мог подумать такое о капитане Пакстоне?.. — не переставая повторял ментор.

В его мыслях капитан Пакстон и Гарри Маркел были по-прежнему неразрывны, и ему никак не удавалось разъединить эти две личности, столь непохожие друг на друга!..

На ловкость и гибкость ментора рассчитывать не приходилось; он явно нуждался в помощи. Больше всего Уилл Миц опасался, что досточтимый почитатель латыни кулем свалится на дно лодки, переполошив вахтенного, хотя тот и был мертвецки пьян...

Наконец мистер Паттерсон коснулся ногой одной из банок шлюпки, и тут же Аксель Викборн подхватил его под руки, чтобы помочь перебраться на корму.

Теперь наступила очередь Луи Клодьона, который в последний раз убедился, что Гарри Маркел продолжает спокойно почивать и что на борту по-прежнему все спокойно.

Уилл Миц в один миг вылез в окно и спустился вниз. Не желая терять времени на распутывание узла, он ножом перерезал фалинь, оставив конец в четыре-пять футов болтаться в воздухе.

Шлюпка отошла от «Стремительного».

Удастся ли Уиллу Мицу и его спутникам достичь борта незнакомого судна?.. Сумеют ли они его отыскать в кромешной тьме до того, как взойдет солнце?.. И будет ли судно на прежнем месте, или поднимется ветер и оно пойдет дальше своей дорогой?..

Как бы то ни было, если пассажирам и удастся избежать участи, уготованной им Гарри Маркелом и его сообщниками, то только благодаря Уиллу Мицу и миссис Кетлин Сеймур, которой они обязаны появлением на борту «Стремительного» такого пассажира! 

 Глава X. БЕГЛЕЦЫ.

Близилась полночь...

Если бы ночная тьма не была столь непроглядной, то не дальше чем в паре миль можно было бы увидеть сигнальный огонь судна, горевший на верхушке фок-мачты.

Но сейчас кругом царил полный мрак, нигде не было видно ни темнеющей массы корпуса судна, ни проблеска сигнального фонаря. Единственное, что точно знал Уилл Миц, так это то, что, когда неизвестное судно замерло в неподвижности, оно находилось на севере. В этом направлении он и вел шлюпку, уверенный, по крайней мере, в том, что удаляется от «Стремительного».

Туман, добавившийся к ночной мгле, затруднял побег. Однако при полном штиле и море, неподвижном, как поверхность зеркала, до судна можно было бы добраться за какие-нибудь полчаса, если бы Уилл Миц не плыл наудачу!..

Теперь беглецы могли восстановить с самого начала всю драму, развязка которой была не за горами!

— Итак, — сказал Хьюберт Перкинс, — «Стремительный» захватили пираты с «Галифакса»!..

— И в то время, когда их искали в портовых кварталах, — добавил Нильс Гарбо, — они сумели добраться до Фармарской бухты!..

— Следовательно, — заметил Альбертус Лейвен, — они уже знали, что «Стремительный» вот-вот должен отправиться в плавание, имея на борту лишь капитана и команду судна...

— Конечно, — подтвердил Роджер Хинсдейл. — В газетах сообщалось об отплытии барка тридцатого июля, и как раз накануне они сбежали из куинстаунской тюрьмы... Они сыграли ва-банк и выиграли!..

— И вот, — заметил Аксель Викборн, — в ночь, предшествующую нашему приезду, несчастный капитан Пакстон и экипаж были захвачены врасплох, перебиты и выброшены за борт...

— Точно, — добавил Джон Говард, — а затем тело одного из этих бедняг вынесло течением на отмель, где его и нашли, как об этом сообщили на Барбадосе...

— А вспомните-ка, до чего дерзок был этот Маркел!.. — воскликнул Тони Рено. — Не моргнув глазом, он объявил офицеру с «Эссекса», что потерял одного из своих людей в заливе... и даже прибавил, что если несчастный Боб получил удар ножом в грудь, то это, несомненно, дело рук одного из бандитов с «Галифакса»!.. Ну и злодей! Только бы его поймали... осудили... приговорили... и повесили... вместе со всей шайкой!

Несколько замечаний, которыми обменялись беглецы, в то время как лодка медленно скользила на север, доказывали, что теперь они разгадали до конца, при каких обстоятельствах совершилось злодейское убийство капитана Пакстона и его команды, и поняли, что, когда они сами явились на борт судна, там уже хозяйничал Гарри Маркел со своими пиратами! Да, теперь это было совершенно ясно!

И тут Хьюберт Перкинс задал вопрос, который у всех вертелся на языке:

— Почему же в таком случае «Стремительный» не вышел в море, не дожидаясь нашего прибытия?..

— Из-за отсутствия ветра, — догадался Луи Клодьон. — Вспомни-ка, Хьюберт, тогда в течение двух дней стоял полный штиль, как и сейчас... Во время нашего перехода из Бристоля в Корк не было ни малейшего дуновения ветерка... А значит, совершив свое черное дело, Маркел надеялся поднять паруса, но не смог этого сделать...

— И тогда, — добавил Роджер Хинсдейл, — злодей решил продолжать играть свою роль... И вот он стал капитаном Пакстоном, а остальные — матросами «Стремительного»...

— Подумать только, вот уже почти два месяца, — воскликнул Тони Рено, — мы живем бок о бок с этими негодяями... пиратами... убийцами... и они оказались настолько ловкими, что мы принимали их за честных людей...

— О, не скажи! — заметил Альбертус Лейвен. — Они никогда не вызывали ни у кого из нас особой симпатии...

— И даже этот Корта, так старавшийся нам услужить!.. — заявил Аксель Викборн.

— И уж конечно, Гарри Маркел, который ну никак не походил на капитана Пакстона! — добавил Хьюберт Перкинс.

Уилл Миц молча слушал мальчиков. Ничего нового сообщить друг другу они не могли. Затем все принялись вспоминать, не без стыда и запоздалого гнева, похвалы, которые они расточали капитану и экипажу судна, слова благодарности, которыми они осыпали этих злодеев, премию, выданную миссис Кетлин Сеймур банде гнусных убийц...

И самым велеречивым в выражении этих похвал был, конечно, мистер Паттерсон, не жалевший громких фраз!

Однако сейчас ментор был далек от того, чтобы задумываться о прошлом и о том, какие дифирамбы он пел капитану Пакстону. Сидя на дне шлюпки, он едва ли слышал замечания, звучавшие рядом, ибо если он о ком-то и думал в эту минуту, то это, безусловно, должна была быть миссис Паттерсон.

В действительности же он не думал ни о чем...

И тут возник последний вопрос, на который был дан вполне правдоподобный ответ.

Почему, приняв на борт судна лауреатов Антильской школы, Гарри Маркел не избавился от них в самом начале плавания, чтобы отправиться в Южные моря?..

На этот вопрос Луи Клодьон дал следующий ответ:

— Я думаю, он намеревался разделаться с нами, как только «Стремительный» выйдет в открытое море, но из-за штиля был вынужден задержаться в бухте и вдруг узнал, что на Барбадосе каждый пассажир должен получить премию, и с присущей ему дерзостью решил вести «Стремительный» на Антилы... Выходит, нас спасла его алчность!..

— Да, — подытожил Уилл Миц, — точно... именно такова, по-видимому, была причина, и только его желание завладеть деньгами спасло вам жизнь, юные господа... если только нам действительно удалось спастись, — еле слышно добавил молодой моряк, поскольку положение явно осложнялось, хотя он и старался ничем не выдать своего беспокойства.

Действительно, вот уже почти час как шлюпка блуждала в сплошном тумане. И никаких признаков судна, хотя выбранное направление выдерживалось правильно.

Но, не имея компаса, Уилл Миц не мог ориентироваться и по звездам, а времени уже прошло больше, чем было необходимо, чтобы добраться до судна. А что, если они его проскочили?.. Куда плыть дальше, на восток или на запад?.. Но ведь это значит подвергать себя риску наткнуться на «Стремительный»!.. Не лучше ли подождать, пока туман рассеется, а это могло произойти с восходом солнца, то есть через четыре-пять часов?.. Тогда шлюпка могла бы добраться до судна, и даже если допустить, что беглецов заметят со «Стремительного», Гарри Маркел не осмелится их преследовать. Да, положение для беглецов складывалось незавидное...

Правда, как знать, а вдруг небольшой рассветный бриз позволит «Стремительному» направиться на юго-восток? Теперь Уилл Миц, кажется, начинал догадываться, почему Гарри Маркел избрал этот курс. К несчастью, и другое судно сможет продолжать плавание в противоположном направлении, и с восходом солнца оно исчезнет. Что станет со шлюпкой с одиннадцатью пассажирами, отданной на волю ветра и волн?..

В любом случае Уилл Миц старался удержать шлюпку как можно дальше от «Стремительного».

Час ночи — никаких изменений. Кое-кто из беглецов начал проявлять видимое беспокойство. Полные радужных надежд в момент бегства, они уверяли себя, что через какие-то полчаса будут в полной безопасности. Но вот уже два часа они скитались по ночному морю в поисках злосчастного судна... и надежды таяли...

Луи Клодьон и Роджер Хинсдейл, обладавшие большим самообладанием и энергией, старались поддержать товарищей, как только раздавалась какая-нибудь жалоба или чувствовалось проявление слабости, за исключением мистера Паттерсона, который, казалось, впал в состояние прострации.

Уилл Миц всячески помогал юношам.

— Не теряйте надежды, не падайте духом, юные друзья, — повторял он. — Ветра еще нет и в помине, судно должно быть где-то здесь... И как только с восходом солнца рассеется туман, мы сразу обнаружим, что наша шлюпка уже далеко от «Стремительного», а нам достаточно пары взмахов весел, чтобы оказаться на борту незнакомца.

Однако молодой моряк был в глубине души чрезвычайно обеспокоен, хотя и старался ничем не выдать тревоги, догадываясь, как это может отразиться на его спутниках.

А разве не следовало опасаться, что один из пиратов уже обнаружил, что пассажиры сбежали, что Гарри Маркел разгадал их замысел и сейчас во второй шлюпке с несколькими головорезами устремился в погоню?.. Вполне вероятно, вполне... К тому же разве не было для лже-Пакстона чрезвычайно важно теперь схватить беглецов, поскольку штиль приковал барк к месту?..

Но, с другой стороны, как только бриз позволит пирату поднять паруса, не возникнет ли для него опасность, что неизвестное судно, более быстроходное, чем «Стремительный», бросится его преследовать, поскольку капитан будет уже в курсе событий?..

Поэтому Уилл Миц отдал команду сушить весла. Шлюпка замерла неподвижно, то едва поднимаясь, то опускаясь на ленивой волне. Все напрягли слух, со страхом ожидая, что вот-вот из клубов тумана донесется голос Джона Карпентера или еще какого-нибудь головореза.

Прошел еще час. Луи Клодьон и его друзья сменялись на веслах единственно для того, чтобы удерживать шлюпку на месте. Отплывать дальше Уилл Миц не хотел, поскольку не знал, в какую сторону двигаться. К тому же к моменту восхода солнца следовало держаться как можно ближе к неизвестному судну, чтобы постараться привлечь внимание его команды или попытаться догнать его, если оно начнет движение.

В этот период равноденствия, во второй половине сентября, светает не раньше шести часов утра. Правда, уже с пяти часов, если туман рассеется, судно, безусловно, можно будет заметить в радиусе трех-четырех миль. Поэтому самым жгучим желанием Уилла Мица в данный момент было увидеть, как рассеивается туман до наступления зари, о чем он и сообщил Роджеру Хинсдейлу и Луи Клодьону, а заодно и Тони Рено, который не впал в уныние.

— Но только бы не под действием ветра, — добавил он, — поскольку, если «Стремительный» сдвинется с места, неизвестное судно сделает то же самое, и мы окажемся одни в безбрежном морском просторе!

Однако как же в таком случае на перегруженной, неприспособленной шлюпке, не имея возможности установить парус, на этой утлой лодчонке, грозящей перевернуться от первой же приличной волны, добраться до какого-нибудь порта Антильского архипелага?.. Уилл Миц рассчитывал, что в первый день плавания «Стремительный» должен был отойти миль на шестьдесят к юго-востоку от Барбадоса. Даже при наличии паруса, при хорошем ветре и спокойном море, и то шлюпке потребуется не менее сорока восьми часов, чтобы преодолеть шестьдесят миль!.. К тому же на борту ни воды, ни съестных припасов!.. Наступит момент, когда голод и жажда дадут о себе знать! Как с этим бороться?..

Еще через час сломленные усталостью, побежденные сном, юноши, примостившись кое-как на дне шлюпки, уснули. Если Луи Клодьон и Роджер Хинсдейл еще боролись со сном, то не успеет ночь подойти к концу, как и они присоединятся к друзьям...

И Уилл Миц останется бодрствовать один. И как знать, не поддастся ли он отчаянью перед лицом стольких неблагоприятных обстоятельств, такого несчастливого поворота судьбы?..

Браться за весла уже не было необходимости, разве только для того, чтобы удерживать лодку на месте, чтобы не увлекло течением...

Вдруг Уилл почувствовал легчайшее дуновение ветерка, и хотя воздух тотчас же стал опять неподвижен, опытный моряк не мог не понять, что перед рассветом задует довольно приличный ветер.

Незадолго до четырех часов Уилл ощутил толчок: нос шлюпки наткнулся на какое-то препятствие, и этим препятствием мог быть только корпус судна.

То ли это судно, которое беглецы столь безуспешно искали в течение долгих часов?..

Некоторые юноши проснулись сами, других разбудили товарищи.

Уилл Миц схватил весло, чтобы шлюпка подошла к судну, и маневр удался на славу, так что Уилл Миц даже нащупал заклепки обшивки.

Шлюпка находилась под нависающей частью кормы и, хотя туман слегка рассеялся, вахтенный не должен был ее заметить.

Вдруг рука Уилла Мица нащупала конец фала, свешивавшийся фута на четыре с кормы.

И Уилл Миц узнал его! Это был фалинь, который он обрезал собственноручно, когда они отходили от судна... и этим судном был... «Стремительный»!..

«Стремительный»! — повторял юноша, сопровождая слова жестом отчаянья.

Итак, промотавшись всю ночь в открытом море, они вернулись по прихоти судьбы к «Стремительному», а значит, прямо в руки Гарри Маркелу!

Беглецы были просто сражены этой новостью, и слезы выступили у них на глазах...

Но, может быть, стоит еще раз попытаться улизнуть и заняться поисками судна?.. А на востоке уже появились первые робкие проблески зари. Было почти пять часов... Воздух заметно посвежел, в нем уже явственно ощущалось дуновение ветра...

Вдруг, как по мановению волшебной палочки, туман рассеялся, и взорам юношей открылся океанский простор. Взгляд мог охватить пространство в радиусе трех-четырех миль...

Неизвестное судно, возникшее неподалеку, воспользовалось утренним бризом и удалялось на восток... Все надежды попасть на его борт рухнули в одно мгновенье.

Между тем на палубе «Стремительного» царила мертвая тишина. Гарри Маркел и его команда продолжали спать сном праведников, в этом можно было не сомневаться. Вахтенный даже не почувствовал бриза, и незакрепленные паруса полоскались о мачты.

Итак, поскольку другого выхода у беглецов уже не было, оставалось только одно: завладеть «Стремительным»!

Мгновенно приняв весьма дерзкий план к действию, Уилл Миц решил его осуществить. В нескольких словах он шепотом объяснил Луи Клодьону, Тони Рено и Роджеру Хинсдейлу, что от них требуется. Это был единственный шанс, так как никто из членов команды не видел ни самого побега, ни возвращения шлюпки.

— Мы вас не подведем, Уилл Миц... — заверил Магнус Андерс.

Поскольку день только занимался, следовало захватить «Стремительный», пока не сыграли подъем; надо было запереть Гарри Маркела в каюте, а экипаж — в кубрике. А уж затем с помощью юных спутников Уилл Миц постарался бы либо вернуться на Антилы, либо плыть наугад до встречи с первым попавшимся судном...

Шлюпка бесшумно скользила вдоль судна и замерла напротив грот-мачты, с правого борта. С помощью железных скоб и штормтрапа взобраться на палубу не представляло особого труда.

Уилл Миц поднялся первым. Но едва его голова достигла уровня фальшборта, как он тут же остановился и сделал знак не двигаться.

Гарри Маркел как раз вышел из каюты и обозревал горизонт. Паруса бессильно полоскались на ветру, и он приказал команде сниматься с якоря. Но все спали мертвым сном, никто не отозвался на его зов, и он направился в кубрик.

Уилл Миц, внимательно следивший за лже-капитаном, увидел, как тот скрылся под навесом.

Наступил решительный момент. Быть может, даже лучше было не запирать Гарри Маркела отдельно от остальных, что неминуемо вызвало бы шум, который вполне мог бы быть услышан и на носу судна. Если же все пираты будут заперты в кубрике, то легко можно было бы держать их там до прибытия на Антилы, а если к тому же ветер будет благоприятствовать, то через тридцать шесть часов судно окажется на траверзе Барбадоса, и тогда...

Уилл Миц прыгнул на палубу. Юноши тут же последовали за ним, после того как привязали лодку с мистером Паттерсоном, стараясь при этом остаться незамеченными и не шуметь.

В несколько секунд они добрались до кубрика, дверь в который запиралась снаружи. Сверху юноши еще набросили тяжелый просмоленный брезент, закрепив его по краям тяжелыми штырями.

Теперь вся команда, включая Гарри Маркела, была надежно изолирована. Оставалось лишь внимательно следить за пиратами до того момента, когда они будут переданы либо первому встречному судну, либо сданы властям в первом порту Антил, куда зайдет «Стремительный».

День понемногу занимался. Клубы тумана постепенно рассеивались. С первыми проблесками зари горизонт начал очищаться.

В то же время бриз понемногу крепчал, но пока не обрел постоянного направления. Паруса, закрепленные в первоначальном положении, удерживали судно в дрейфе.

Итак, попытка Уилла Мица удалась: он со своими юными друзьями стал хозяином «Стремительного».

Что касается судна, до которого беглецы столь безуспешно пытались добраться, то оно было уже милях в пяти-шести к востоку и вот-вот должно было исчезнуть за горизонтом.

 Глава XI. ХОЗЯЕВА НА БОРТУ.

Вот так повернулось дело благодаря мужеству и находчивости Уилла Мица. Казалось, судьба благоволила теперь честным людям и отвернулась от злоумышленников. Последнего своего преступления, в ходе которого негодяи планировали избавиться от пассажиров и Уилла Мица, им совершить не удалось.

А разве теперь пираты не должны были ответить за все злодеяния, как только будут переданы в руки полиции по прибытии «Стремительного» в один из портов Антил или Америки, если, конечно, им не удастся вторично захватить судно?.. Но как они сумеют это сделать?..

В кубрике оказались заперты десять бандитов, — десять крепких, здоровых мужчин, против которых Уилл Миц и юноши не могли, конечно, устоять. А что, если они разберут переборку, отделяющую кубрик от трюма? Не смогут ли они тогда попасть на палубу через люк?.. Трудно сказать, но, как бы то ни было, они сделают все возможное, чтобы освободиться...

Прежде всего Уилл Миц воздал хвалу Господу, моля его не оставлять честных людей своим покровительством. Юноши присовокупили свои горячие просьбы к его мольбам. Будучи человеком верующим и глубоко набожным, отважный моряк на сей раз имел дело с людьми доверчивыми и признательными, и слова глубокой благодарности лились из глубин столь же чистых сердец, как и его собственное.

Что касается мистера Горация Паттерсона, то ему помогли подняться на палубу, хотя ментор по-прежнему пребывал в состоянии прострации. Считая все случившееся просто дурным сном, он молча удалился в свою каюту, где уже через пять минут спал сном праведника.

День между тем набирал силу, и вот уже солнце явило свой лик сквозь густую пелену облаков, простиравшуюся с северо-востока на юго-восток. Конечно, Уилл Миц предпочел бы увидеть чистый горизонт. Он боялся, что ветер не будет устойчивым ни с той, ни тем более с противоположной стороны, к тому же на небе явно появились предвестники сильного бриза, а инстинкт моряка никогда еще не подводил Уилла Мица.

Все теперь зависело от того, установится ли ветер, который будет благоприятствовать быстрому переходу «Стремительного» в западном направлении, к берегам Антил.

Однако, прежде чем сниматься с якоря, следовало дождаться момента, когда устойчивый бриз задует в том или другом направлении, ибо переменчивый ветер не позволит поставить паруса.

Море не приобрело зеленоватого оттенка ни при восходе, ни при закате солнца, волны были не чем иным, как колебаниями воды на одном месте, из-за чего на судне ощущалась весьма заметная качка.

Важно было, однако, совершить переход в кратчайшие сроки. В трюме и на камбузе было столько провизии, что хватило бы и на несколько недель, так что нужды в еде и питье пассажиры испытывать не будут. Правда, возникал вопрос, чем и как кормить пленников, если вдруг штиль или непогода задержат «Стремительный»!.. В кубрике никакой провизии не было... Уже с первого дня Гарри Маркел и остальные пираты начнут испытывать муки голода и жажды... Может быть, давать им еду и питье через дверь навеса, но тогда им будет открыт доступ на палубу и они смогут вырваться из темницы?..

Поэтому Уилл Миц прикидывал, будет ли плавание продолжительным. Не сможет ли «Стремительный» в двадцать четыре или тридцать шесть часов преодолеть те восемьдесят миль, что отделяют его от Вест-Индии?..

Неожиданное происшествие помогло решить вопрос о пропитании пиратов. Оно будет обеспечено, даже если переход продлится несколько недель.

Было что-то около семи часов, когда Уилл Миц, занимавшийся подготовкой к снятию с якоря, вдруг услышал истошные вопли Луи Клодьона:

— Ко мне!.. Ко мне!..

Уилл Миц бросился на крик. Он увидел, что всем своим весом навалившись на люк, юноша удерживал его закрытым из последних сил, так как кто-то явно пытался выбраться наружу: видимо, разобрав переборку кубрика, Гарри Маркел и остальные бандиты перебрались в трюм и теперь пытались выйти на палубу через трюмный люк. И им это, безусловно, удалось бы, если бы не своевременное вмешательстве) Луи Клодьона.

Тут же ему на помощь пришли Уилл Миц, Роджер Хинсдейл, Аксель Викборн. Люк был вновь надежно закреплен, а сверху вдобавок еще были положены металлические поперечные полосы, так что открыть крышку люка стало невозможно. Те же предосторожности были приняты и в отношении носового люка, через который также можно было выбраться на палубу.

Вернувшись затем к двери кубрика, Уилл Миц громко крикнул:

— Послушайте-ка меня, вы, там, внизу, и запомните хорошенько, что я скажу!

Ответом ему было лишь гробовое молчание.

— Гарри Маркел, я обращаюсь к тебе.

Услышав эти слова, Гарри Маркел понял, что разоблачен. Так или иначе, пассажиры все узнали и оказались в курсе всех его планов.

Единственным ответом Уиллу Мицу были страшные ругательства. Однако он, ничуть не смущаясь, продолжал:

— Гарри Маркел, заруби себе хорошенько на носу, да и твои дружки тоже... мы вооружены... Первому, кто попытается выйти из кубрика, я размозжу голову.

Начиная с этого момента, вооружившись револьверами из оружейной на полуюте, юноши стали нести круглосуточное дежурство, были готовы открыть огонь по каждому, кто появится из кубрика.

Однако если пленники и не могли теперь вырваться наверх, то, пробравшись в трюм, они получили в свое распоряжение запасы продовольствия: консервированное мясо, галеты, бочонки с пивом, бренди и джином. А теперь, когда пираты располагают такими запасами спиртного, сможет ли Гарри Маркел удержать их в повиновении?..

Конечно, никаких сомнений относительно намерений Уилла Мица у этих злодеев быть не должно. Гарри Маркел, разумеется, знал, что «Стремительный» находится всего лишь в семидесяти — восьмидесяти милях от Антильского архипелага. При попутном ветре достичь одного из островов можно меньше чем в два дня. К тому же, идя в широтах, столь часто посещаемых, «Стремительный» мог бы очень скоро встретить судно, с которым, естественно, Уилл Миц тут же связался бы. Итак, либо на борту другого судна, либо в порту Антильского архипелага, но пираты с «Галифакса», бежавшие из куинстаунской тюрьмы, будут неминуемо переданы в руки полиции и понесут заслуженное наказание за все преступления.

Поэтому Гарри Маркел должен был понимать, что шансов на спасение у него нет... Он не смог бы освободить своих сообщников и вновь стать хозяином на борту...

Поскольку люки и кубрик были надежно заперты, то попасть на палубу из трюма было невозможно. Если же попытаться пробить борт выше ватерлинии, то разбить толстую обшивку и мощные шпангоуты[514], не говоря уже о том, чтобы преодолеть палубный настил без специальных инструментов, нечего было и думать!.. Да и кроме того, такая работа не могла не привлечь внимания... Бесполезно было и пытаться попасть в кормовую часть судна, разбив герметичную переборку камбуза, в который можно было попасть только через дверь в передней части полуюта... С другой стороны, запасов продовольствия, находящегося на камбузе, пассажирам вполне хватило бы дней на восемь — десять, как и питьевой воды, бочонки с которой стояли на палубе. Тем более что даже при умеренном бризе «Стремительный» должен был бы достичь одного из островов архипелага менее чем за сорок восемь часов.

Однако погода совершенно не менялась, и если встреченное накануне судно смогло продолжить плавание далее на запад, то только потому, что оказалось ближе к северу и с наступлением дня поймало ветер.

В ожидании бриза, независимо от того, с какой стороны он ни подул бы, пока Хьюберт Перкинс и Аксель Викборн сторожили вход в кубрик, все остальные окружили Уилла Мица, готовые выполнить любой его приказ.

Уилл Миц объявил:

— Главное, что нам предстоит сделать, так это как можно скорее добраться до Антил...

— И там, — подхватил Тони Рено, — сдать преступников полиции...

— Подумаем, однако, прежде всего о себе, — заметил практичный Роджер Хинсдейл.

— И когда же «Стремительный» смог бы туда прибыть?.. — поинтересовался Магнус Андерс.

— Завтра после полудня, если ветер будет благоприятствовать, — ответил Уилл Миц.

— Вы полагаете, ветер задует оттуда?.. — спросил Хьюберт Перкинс, указывая на восток.

— Надеюсь, и хорошо бы, чтобы он продержался тридцать шесть часов... В этот период частых гроз ничего нельзя сказать заранее...

— А в каком направлении мы поплывем?.. — продолжал допытываться Луи Клодьон.

— Строго на запад.

— И обязательно попадем на Антилы?.. — задал очередной вопрос Джон Говард.

— Непременно, — подтвердил Уилл Миц. — От Антигуа до Тобаго архипелаг простирается на четыреста миль, и на любом острове мы будем в безопасности...

— Безусловно, — объявил Роджер Хинсдейл, — чьим бы он ни был, французским, английским, датским, голландским, и даже если встречные ветры заставят нас изменить курс, если мы попадем на Багамы или в один из портов Соединенных Штатов...

— Э! Какая разница! — вступил в разговор Тони Рено. — В конце концов мы пристанем к берегу одной из Америк, между мысом Горн и Новой Англией...

— Верно, месье Тони, — заключил Уилл Миц. — Главное, чтобы «Стремительный» не оставался словно приклеенный к этому проклятому месту!.. Господи, пошли нам ветер, и пусть он будет попутным!

Однако того, чтобы ветер был попутным, оказалось бы недостаточно, ибо не менее важно было, чтобы он оказался не слишком сильным. На долю Уилла Мица выпала чрезвычайно трудная задача управлять судном, имея в качестве помощников совсем юных ребят, не имевших никакой практики в морском деле, чье знакомство с морем ограничивалось переходом из Европы на Антилы. А что делать Уиллу Мицу, если придется быстро реагировать на смену обстановки, лавировать при встречном или попутном ветре, брать рифы — и все это в момент, когда ураган грозит вот-вот снести все мачты?.. А как избежать множества всяких неожиданностей, подстерегающих суда в прибрежных районах, столь часто посещаемых циклонами и бурями?..

И не рассчитывал ли Гарри Маркел на то, что Уилл Миц окажется в безвыходном положении: ведь, что ни говори, а он, даже будучи безусловно умным, ловким и энергичным матросом, вполне может не справиться с капитанскими обязанностями! И если вдруг сложится критическая обстановка, если западные ветры вынесут «Стремительный» в открытое море, если буря будет угрожать судну гибелью, если, наконец, оно окажется на грани катастрофы, не будет ли Уилл Миц вынужден обратиться за помощью к Гарри Маркелу и его сообщникам, и тогда...

Нет, этого никогда не случится! Уилл Миц вполне обойдется помощью юных пассажиров... Он оставит только те паруса, которые необходимы для управления судном, даже если это вызовет задержку в пути!.. Нет и нет! Лучше погибнуть, чем прибегнуть к помощи злодеев, чем снова рисковать попасть к ним в руки!

Пока же до этого дело не дошло, да и вообще, чего, собственно, хотел Уилл Миц?.. На тридцать шесть часов, ну максимум — на сорок восемь часов — хорошего восточного бриза и спокойного моря... Разве это так уж много для прибрежных районов, где пассаты — обычное явление?..

Между тем было уже почти восемь часов. Юноши, следившие за кубриком и двумя люками, могли слышать, как запертые члены экипажа метались в трюме. До них доносились крики бессильной ярости, проклятия, сопровождавшиеся отборной бранью. Но уже никто не боялся злодеев, ставших совершенно беспомощными.

Тони Рено предложил позавтракать. После переживаний и ночных треволнений голод все настойчивее давал о себе знать. Завтрак был приготовлен из продуктов, хранившихся на камбузе, и состоял из консервированного мяса и галет, а также яиц, сваренных на плите камбуза, где имелась вся необходимая кухонная утварь. Здесь же хранился солидный запас виски и джина, смешанных с питьевой водой, и этот первый завтрак весьма неплохо подкрепил пошатнувшиеся силы маленького экипажа.

Мистер Паттерсон принял участие в завтраке. Правда, обычно чрезвычайно словоохотливый, на этот раз ментор ограничился всего несколькими словами. Полностью отдавая себе отчет в сложившейся обстановке, он понимал всю серьезность положения и предугадывал опасности, связанные с предстоящим морским переходом.

Примерно в половине девятого наконец задул устойчивый бриз и, по счастью, восточного направления. Поверхность моря зарябило, а милях в двух по правому борту кое-где даже появились пенные барашки. В остальном же бескрайний морской простор оставался пустынным. Ни одного судна вокруг, насколько хватало глаз.

Уилл Миц решил, что пора сниматься с якоря. Он принял решение не ставить верхние паруса на брам- и бом-брам-стеньгах[515], которые пришлось бы убирать, если ветер вдруг начнет крепчать. Для того чтобы выдержать курс, вполне достаточно поставить фор-марсель[516], фок, бизань и оба кливера[517]. Но поскольку паруса уже были на гитовах[518], достаточно было отдать[519] паруса, брасопить реи на нужный галс, и тогда «Стремительный» возьмет курс на запад.

Уилл Миц собрал юношей. Он объяснил каждому его задачу и поставил на нужное место. В сопровождении Тони Рено и Магнуса Андерса, более опытных, чем их товарищи, он поднялся на марс, предварительно рассказав Луи Клодьону, как обращаться со штурвалом.

— Пойдет... пойдет!.. — повторял Тони Рено с убежденностью, столь свойственной его возрасту, и надо сказать, он действительно чувствовал себя способным на большее.

— Надеюсь, с Божьей помощью мы справимся! — отвечал Уилл Миц.

В четверть часа судно оделось парусами и, слегка накренившись, пошло с приличной скоростью, оставляя за кормой длинный пенистый след.

Примерно до часа дня дул устойчивый несильный бриз, правда, с перерывами, что внушало Уиллу Мицу некоторое беспокойство. А затем на западе начали скапливаться весьма значительные тучи с четко очерченными краями, синевато-черные, — первый признак предгрозового состояния атмосферы...

— Как погода, Уилл?.. — спросил Роджер Хинсдейл.

— Хотелось бы получше!.. Впереди я чувствую грозовой фронт или, по крайней мере, шквальный ветер...

— А если ветер задует с той стороны?..

— Ничего не поделаешь, — ответил Уилл Миц, — придется мириться с тем, какой будет!.. В ожидании пассатов обрасопим реи, и, если не поднимется волна, мы выкрутимся... Главное для нас — оказаться в виду земли, и, если для этого понадобится три дня вместо двух, придется смириться... В пяти-шести милях от Антил мы найдем рыбаков, которых возьмем на борт в качестве лоцманов, и через несколько часов «Стремительный» будет уже на якорной стоянке.

Однако, как и предвидел Уилл Миц, ветер не удержался в восточном направлении. После полудня судно стало подрагивать от накатывавшихся с запада волн, и наконец ветер окончательно установился с этой стороны.

Пришлось держаться как можно ближе к предполагаемой береговой черте, чтобы судно не унесло в открытое море. Маневр был выполнен безупречно и достаточно легко, даже без смены галса. Тони Рено встал к штурвалу и точно держал нужный курс. Уилл Миц и остальные юноши закрепили брасы[520] реев, шкоты кливера, фока и бизани. И «Стремительный», кренясь на левый борт, бойко пошел к норд-осту.

Разумеется, Гарри Маркел и его сообщники, запертые в трюме, не догадывались о том, что противный ветер вынудил судно удаляться от Антил. Однако подобная задержка могла лишь обернуться им на пользу.

Часам к шести вечера Уилл Миц решил, что «Стремительный» достаточно удалился на северо-восток и, дабы лучше использовать силу течения, решил повернуть на зюйд-вест.

Из всех необходимых маневров этот был самым сложным и беспокоил его больше всего. Идти против ветра далеко не простое дело, требующее исключительной точности, ловкости и сноровки, правда, «Стремительный» мог бы идти и с попутным ветром, но тогда переход занял бы гораздо больше времени, не говоря уже о риске быть захлеснутым волнами. К счастью, море было относительно спокойно. Отдали паруса на бизань-мачте, закрепив руль, вытянули шкоты, и паруса наполнились ветром с правого борта.

Как только все паруса наполнились ветром, судно легло на курс зюйд-вест.

— Прекрасно... просто великолепно... юные господа!.. — воскликнул Уилл Миц, когда маневр был выполнен. — Вы действовали как заправские матросы...

— Под командой хорошего капитана! — ответил Луи Клодьон от имени всех своих товарищей.

И если бы только в трюме или кубрике Гарри Маркел, Джон Карпентер и остальные пираты могли догадаться, что «Стремительный» лег на другой курс, можно представить, в какое дикое неистовство пришли бы злодеи!

Обед, как и завтрак, был приготовлен на скорую руку и завершился несколькими чашками чаю, приготовленного Тони Рено, после чего мистер Паттерсон тотчас же удалился в свою каюту, поскольку пользы от него на палубе не было никакой.

Затем Уилл Миц распределил Луи Клодьона и его товарищей по ночным вахтам.

Было решено, что пятеро останутся на палубе, тогда как четверо будут отдыхать. Смена будет происходить каждые четыре часа, а в случае необходимости перемены галса до наступления дня в выполнении маневра примут участие все.

Кроме того, во время вахты следовало вести наблюдение за кубриком и крышками люков, дабы избежать всяких неожиданностей.

Решив все насущные вопросы, Роджер Хинсдейл, Нильс Гарбо, Альбертус Лейвен и Луи Клодьон вернулись в каюты и прямо в одежде рухнули на койки; стоявший у штурвала Магнус Андерс с великим тщанием следовал указаниям Уилла Мица; Тони Рено и Хьюберт Перкинс находились на носу судна, а Аксель Викборн и Джон Говард остались у основания грот-мачты.

Уилл Миц расхаживал по палубе, наблюдая за всем и всеми, ослабляя или подтягивая шкоты в зависимости от силы ветра, становясь к штурвалу, когда возникала необходимость в опытной и твердой руке, — короче, был и капитаном, и боцманом, и рулевым, и матросом в зависимости от обстоятельств.

Вахты сменялись, как и было условлено. Те, кто уже отдохнул несколько часов, заступали на место товарищей на носу и корме.

Что касается Уилла Мица, то он решил не ложиться до утра.

Ночь прошла без осложнений, гроза, к счастью, так и не разразилась, продолжал дуть довольно слабый бриз. Следовательно, можно было не уменьшать паруса, — а в беспросветной ночной тьме это весьма сложная операция.

Что касается того, что происходило в кубрике и трюме, то следует сказать, что ни Гарри Маркел, ни его сообщники не предпринимали никаких попыток вернуть себе свободу и вновь завладеть судном. Они понимали, что даже ночью любые поползновения были обречены на провал. Изредка, правда, снизу доносились крики ярости, смешанные с пьяным бормотаньем, а затем все стихало.

Перед рассветом «Стремительный» довольно ходко шел на запад; что же до расстояния, отделявшего его от Антил, то кто мог бы сказать, сколько еще миль предстояло проделать юным путешественникам... Но, во всяком случае, по расчетам Уилла Мица, не больше десяти — двенадцати. 

 Глава XII. ЕЩЕ ТРИ ДНЯ.

Солнце, показавшееся над горизонтом, где плыли легкие «неряшливые» — самое подходящее определение — облака, не предвещало изменений погоды. Напротив, ветер, дувший с запада, казалось, даже несколько посвежел.

К тому же вскоре облака затянули весь небосклон, предвещая пасмурный, дождливый день. Дождь мог, конечно, и ослабить ветер, но мог и принести с собой настоящий шквал, — чего так опасался Уилл Миц.

В любом случае, поскольку «Стремительному», видимо, предстояло лавировать до самого вечера, было очень маловероятно, что барку удастся заметно приблизиться к Антильскому архипелагу. А следовательно, возможна задержка, и одному Богу известно, сколько она продлится. Оставалось лишь сожалеть, что восточный ветер не продержался еще двадцать четыре часа.

Когда судно под командованием Гарри Маркела покинуло Барбадос, встречные ветры задерживали его движение. В противном случае оно было бы уже на добрую сотню миль дальше от архипелага. А вот теперь дул упорный западный бриз, который приходилось преодолевать, чтобы вернуться на Антилы.

Часов в шесть утра Луи Клодьон подошел к Уиллу Мицу.

— Ничего нового?.. — поинтересовался он.

— Абсолютно, месье Луи...

— Не кажется ли вам, что ветер может перемениться?..

— Никаких признаков... Но если он не посвежеет, мы не будем менять паруса...

— Это нас задержит?..

— Немного... Во всяком случае, причин для беспокойства нет... Мы все же доберемся... К тому же я крепко надеюсь, что нам вскоре встретится какое-нибудь судно...

— Вы действительно на это надеетесь?..

— Безусловно!

— Не хотите ли немного отдохнуть?..

— Нет... я не устал... Немного попозже мне нужно будет вздремнуть, от силы пару часиков, больше не потребуется.

Если Уилл Миц говорил столь убежденно, то только ради того, чтобы не волновать пассажиров, ибо опытный и проницательный моряк давно уже испытывал смутное беспокойство. Ему казалось, что в море «что-то не так», на бескрайних просторах ощущалось какое-то волнение, вызванное отнюдь не легким бризом.

Вполне возможно, что на западе происходили какие-то бурные атмосферные процессы. В июне — июле они обычно редко длятся больше двадцати четырех или сорока восьми часов... Но сейчас, в период равноденствия, возможно, это продлится и одну-две недели?.. Ведь были же времена, когда страшные циклоны совершенно опустошали Антильские острова?.. Но даже если предположить, что ветер и не достигнет ураганной силы, смогут ли неопытные юноши, почти мальчишки, выдержать непомерную усталость, вызванную постоянным лавированием судна против ветра?..

Часов в семь на палубу вышел мистер Паттерсон, подошел к Уиллу Мицу и пожал ему руку.

— Земли пока не видно?.. — спросил он.

— Пока нет, мистер Паттерсон.

— Она должна быть все в том же направлении?.. — добавил ментор, указывая на запад.

— Все там же.

Этого утвердительного ответа вообще-то должно было быть достаточно, чтобы удовлетворить любопытство мистера Паттерсона. Однако его возбужденное воображение уже рисовало картину слишком длительной задержки в пути... А вдруг судно вообще не достигает Барбадоса или любого другого острова Антильского архипелага? А что, если его унесет в открытое море? А что, если, не дай Бог, разразится буря? Что же делать без капитана, без экипажа?.. Бедняга уже видел себя в бескрайних океанских просторах... позабытым-позаброшенным на пустынном африканском берегу... всеми покинутым на долгие месяцы, а, собственно, почему бы и не на годы?.. И тогда миссис Паттерсон будет вправе посчитать себя вдовой, оплакав его подобающим образом... Да-да! Именно такие страшные картины рисовало его воображение, и, увы, ни у Горация, ни у Вергилия он не мог найти лекарства от своих мнимых страхов!.. Он даже забыл, подумать только, о переводе знаменитой латинской цитаты, предложенной ему хитрым Тони Рено!

Утром ветер совершенно не изменился. В полдень Уилл Миц решил сменить галс. Однако море было неспокойно, и «Стремительный» не смог совершить поворот при встречном ветре. Когда нужные паруса были поставлены, Уилл Миц, шатавшийся от усталости, рухнул на полуюте рядом с Луи Клодьоном, который держал штурвал.

Моряку удалось соснуть всего лишь час, когда его разбудили крики, доносившиеся с носа судна, где несли вахту Роджер Хин-сдейл и Аксель Викборн.

— Судно... судно!.. — повторял юный датчанин, указывая рукой на восток.

Уилл Миц бросился к правому борту.

Действительно, в той стороне, тем же курсом, что и «Стремительный», шел корабль. Похоже, это был пароход, однако пока был виден лишь дым. Шло судно очень ходко, и вскоре его корпус уже показался на горизонте. Из двух труб вырывался черный дым, видимо, там поднимали пары.

Легко представить себе чувства юных пассажиров, видевших, как корабль приближается к ним. Быть может, они уже предчувствовали близость развязки драмы, столь желанной именно сейчас, когда положение так сильно осложнилось из-за того, что ветер не был попутным.

Все бинокли были неотрывно устремлены на судно.

Уилл Миц занялся определением курса, который они выбрали, повернув на запад, но тут же обнаружил, что курс парохода не пересечется с их собственным, и тот пройдет от них милях в четырех. Поэтому он решил лечь на другой курс, чтобы пройти к встречному судну как можно ближе, чтобы там могли заметить их сигналы. Юные моряки совершили несколько довольно сложных маневров, убрали одни паруса, поставили другие, и «Стремительный» в несколько приемов развернулся по ветру.

Через полчаса суда разделяли всего лишь три мили. Это был трансатлантический лайнер[521] одной из французских или английских линий, судя по его размерам и обводам корпуса. Стало ясно, что, если он не изменит курс, оба судна не смогут встретиться.

По приказу Уилла Мица Тони Рено поднял на фок-мачте сигнальный флаг, белый с голубым, а на гафеле бизань-мачты взвился британский флаг.

Прошло еще четверть часа. «Стремительный», идя с попутным ветром, не мог сделать больше ничего, чтобы сблизиться с лайнером, до которого оставалось еще мили три в северном направлении. Не получив ответа на сигналы, Роджер Хинсдейл и Луи Клодьон пошли за карабинами в оружейную кают-компании. Раздалось несколько выстрелов. Поскольку ветер дул как раз в направлении лайнера, может быть, хоть это привлечет внимание вахтенного?

Разумеется, Гарри Маркел, Джон Карпентер и все остальные кое-что поняли. Ход судна изменился, оно шло как бы по инерции. Затем на борту прозвучало несколько выстрелов.

Итак, в поле зрения, несомненно, появилось встречное судно, с которым новоиспеченная команда «Стремительного» пыталась вступить в переговоры...

Почувствовав свою обреченность, пираты удвоили усилия, пытаясь вырваться из кубрика. Страшные удары сотрясали стены узилища и люки трюма. Сопровождался весь этот шум диким завыванием. Но первому же, рискнувшему вырваться на свободу, Уилл Миц, не задумываясь, выстрелил бы в голову, и пираты знали это.

Увы, счастье опять не улыбнулось пассажирам «Стремительного». Никто не заметил их сигналов и не услышал выстрелов. Полчаса спустя пароход, прошедший в трех-четырех милях, исчез за горизонтом.

Тогда, повернув к ветру, Уилл Миц снова взял курс зюйд-вест.

После полудня, непрестанно лавируя, «Стремительный» наверстал очень немного. Небо между тем не предвещало ничего хорошего. На западе сгущались тучи, ветер заметно посвежел, море как бы налилось свинцом, и волны начали захлестывать полубак. Если вдруг стихия хотя бы немного не успокоится, Уиллу Мицу уже не удастся вести судно прежним курсом или придется убрать часть парусов. С каждой минутой Уилл беспокоился все больше, хотя и пытался себя сдерживать. Однако Луи Клодьон и Роджер Хинсдейл, наиболее серьезные и вдумчивые, чувствовали, что с ним что-то происходит. Уилл Миц отвернулся.

Приближающаяся ночь обещала быть бурной. Пора уже было взять два рифа на марселе и по одному на фоке и бизани. Эта операция, достаточно трудная даже днем для неопытного, новоявленного экипажа, в сумерках усложнялась еще больше. Приходилось лавировать так, чтобы не быть застигнутым врасплох, и к тому же противостоять внезапному напору бешеного ветра.

И действительно, подумать только, что могло бы произойти, если бы «Стремительный» отнесло дальше на восток?.. И куда бы вообще могло занести его ураганом, продлись он несколько дней?.. А вокруг ни клочка земли, если не считать, дальше к северо-западу, страшных Бермудских островов, где судно уже встретилось с непогодой и откуда счастливо ускользнуло, пользуясь попутным ветром!.. И не отнесет ли его вообще к восточным пределам Атлантики, на рифы африканского побережья?..

Отсюда и необходимость держаться насколько возможно ближе (желательно даже в пределах видимости) к побережью Антильских островов. Затем, когда буря утихнет и вновь возобладают обычные пассаты, «Стремительный» сможет наверстать потерянное время.

Уилл Миц объяснил юношам, в какое положение они попали и что необходимо сделать. Поскольку паруса хлопали, издавая звуки, напоминавшие пушечные выстрелы, в первую очередь следовало заняться фор-марселем, а затем и грот-марселем. Магнус Андерс, Тони Рено, Луи Клодьон и Аксель Викборн должны были вскарабкаться вслед за Уиллом Мицем на реи, стараясь не ослаблять хватку, и, выбрав слабину парусов, закрепить сезни[522].

Спустившись на палубу, всем следовало дружно взяться за фалы и намертво закрепить реи. Альбертус Лейвен и Хьюберт Перкин должны стоять за штурвалом, и Уилл Миц показал им, какого направления следует придерживаться.

Итак, работа началась. С огромными усилиями удалось взять два рифа на фор-марселе, который, будучи туго затянутым снизу, почти не давал слабины.

То же самое проделали и с грот-марселем. Что касается бизани, то даже не пришлось крепить, а достаточно оказалось лишь завернуть нижнюю часть паруса вокруг гика[523].

Что до фока, то его просто убрали, в надежде вновь поднять, если с наступлением дня ветер слегка поутихнет.

Под оставшимися парусами «Стремительный» и мчался теперь по океанскому простору. Иногда судно сотрясали страшные удары волн, заливавших палубу до самого полуюта. Стоя у штурвала, Уилл Миц твердой рукой направлял судно с помощью того или другого из юных помощников.

Поскольку барк мог сохранить хороший ход в течение всей ночи, Уилл Миц даже не счел нужным разворачивать судно другим бортом к волне до восхода солнца. Заступив на вахту, когда судно шло на северо-восток и были зарифлены паруса, моряк решил не покидать мостика до зари.

Когда рассвело, Уилл Миц был все еще у штурвала, а юноши, сменявшиеся на вахте каждые четыре часа, смогли немного передохнуть.

Как только с наветренной стороны горизонт слегка очистился, Уилл Миц стал внимательно всматриваться в морской простор. Именно оттуда могла нагрянуть беда. Вид неба не внушал успокоения. Если ветер и не посвежел в течение ночи, то ничто, увы, не предвещало, что он вот-вот утихнет. Более того, вполне мог разразиться тропический ливень и налететь шквал, против чего следовало принять необходимые меры. Возможно, следовало бы даже полностью зарифить паруса и поставить судно носом на волну, дабы лучше встретить возможные невзгоды?.. Но тогда, вместо того чтобы следовать избранным курсом, «Стремительный» лишь удалился бы от вожделенных Антил...

Вскоре, как и опасался Уилл, налетел шквал, и марсели захлопали так, будто на судне палили из пушек, грозя разлететься в клочья. И если мистер Паттерсон неизменно пребывал в своей каюте, то все остальные, надев непромокаемые плащи и надвинув по самые брови капюшоны, оставались на палубе в ожидании приказаний Уилла Мица. Воду, лившуюся с неба потоками, юноши собирали в чаны, дабы запастись ею впрок на тот случай, если вдруг непогода унесет «Стремительный» еще дальше в открытый океан.

Все утро ценой неимоверных усилий Уиллу Мицу удавалось держать на юго-запад, удерживая судно, по его расчетам, на широте Барбадоса.

Он надеялся, что ему удастся, взяв по два рифа, сохранить оба марселя, бизань и кливер, как вдруг после полудня ветер еще больше усилился, переходя понемногу на северо-восточный.

Крен «Стремительного» был иногда столь значительным, что концы нижних реев зарывались в морскую пену, а иногда и вообще оказывались под водой.

Там, внизу, Гарри Маркел и его сообщники, должно быть, судачили о том, что дела совсем плохи, что судно борется с бурей, что Уилл Миц не может справиться с управлением... И когда эти молокососы поймут, что их дело табак, быть может, они обратятся к опытным людям за помощью?..

Но бандиты ошибались! Скорее уж «Стремительный» перевернется и пойдет ко дну, чем вновь попадет в руки этих негодяев!..

Уилл Миц не проявлял малодушия даже в столь ужасных обстоятельствах, а с другой стороны, казалось, что и юные пассажиры не думали о близкой гибели. Все приказы, когда возникала необходимость уменьшить парусность, они исполняли быстро, ловко, без суеты.

Грот-марсель был убран; так же поступили и с бизанью. «Стремительный» шел под фор-марселем, взятым на один риф. На носу Уилл Миц оставил один кливер, а на бизань-мачте оставил треугольный штормовой парус, способный выдержать напор ураганного ветра.

А вокруг по-прежнему простиралась бескрайняя пустыня!.. Насколько хватало глаз — ни одного паруса!.. Да и, появись он вдруг, разве можно пристать к борту судна в такую погоду и тем более спустить шлюпку на воду?..

Вскоре Уилл Миц пришел к выводу, что бороться с ветром просто бессмысленно. Становилось невозможно ни выдерживать курс, ни удержаться в прибрежной зоне. Однако «Стремительный», как говорят моряки, «убегал» от берега и, следовательно, не рисковал сесть на мель, откуда сняться уже было бы невозможно. Правда, в этом случае перед ним открывалась вся Атлантика и вскоре добрая тысяча миль уже отделяла бы его от вожделенных берегов Вест-Индии...

С отпущенным штурвалом, подгоняемое попутным ветром, судно, беспрерывно сотрясаясь под ударами волн, рыскало носом во все стороны, рискуя ежеминутно завалиться на тот или другой борт.

Такой ход, когда судно как бы не успевает опередить волны и его корма подвергается беспрерывным ударам, является самым опасным. Румпель наливается свинцовой тяжестью и приходится привязывать к нему матроса, чтобы в один «прекрасный момент» он не вылетел за борт.

Несмотря на протесты юношей, Уилл Миц заставил их укрыться на полуюте. Было условлено, что в случае необходимости он позовет на помощь.

Да и там, в кают-компании, где переборки скрипели на все голоса и куда то и дело залетали соленые брызги, юношам, вынужденным питаться одними галетами и консервами, этот день 25 сентября показался самым ужасным из всех, доселе проведенных на борту!

А что за ночь — темная, беспросветная, бурная! Ураган свирепствовал с неистовой силой. И сможет ли выстоять против него «Стремительный» все двадцать четыре часа?.. Не ляжет ли барк на борт, ведь тогда, чтобы выпрямить судно, придется рубить все мачты? Справятся ли они с этим?.. Не поглотит ли судно морская пучина?..

Уилл Миц стоял у руля один. Всеми силами борясь с усталостью, он удерживал «Стремительный» от резких поворотов, грозивших поставить судно лагом к волне[524].

Ближе к полуночи огромная волна обрушилась на полуют с такой силой, что чуть было не снесла его. Затем она прокатилась по палубе, смыв малую шлюпку, закрепленную на корме, и круша все на своем пути: клетки с курами, два бочонка с пресной водой, привязанные к основанию грот-мачты, и, наконец, сорвав вторую шлюпку со шлюпбалки, устремилась с нею за борт.

На корабле осталась лишь одна шлюпка, та самая, на которой была совершена попытка побега. Да теперь и она уже не пригодилась бы, поскольку разбушевавшаяся стихия поглотила бы ее в одно мгновенье.

При страшном ударе, сотрясшем судно до основания мачт, Луи Клодьон и еще несколько его друзей выскочили на палубу.

Среди завываний урагана раздался голос Уилла Мица.

— Вернитесь... Назад! — кричал он.

— Есть ли надежда на спасение?.. — спросил Роджер Хинсдейл.

— Да... если Господу будет угодно, — ответил Уилл Миц. — На него одна надежда...

В это мгновенье раздался страшный треск. Какая-то неясная беловатая масса пронеслась среди мачт, как огромная птица, влекомая ураганом. Это унесло фор-марсель, и от него остались лишь ликтросы[525].

Теперь «Стремительный» стал простой игрушкой ветра и волн со страшной скоростью помчавшись на восток.

На каком же расстоянии от Антил окажется оно с наступлением зари?.. Разве к моменту перемены курса это расстояние уже не исчислялось многими сотнями миль?.. А теперь, даже допуская, что ветер вновь станет восточным и удастся поставить запасные паруса, сколько же дней потребуется, чтобы добраться до Антил?..

Тем временем ураган, кажется, начал стихать. Ветер резко переменился, с той внезапностью, которая так присуща тропическим широтам.

Взглянув на небо, Уилл Миц был поражен: за последний час восточная часть горизонта совершенно очистилась от закрывавших ее огромных тяжелых туч.

Луи Клодьон и его товарищи вышли на палубу. Казалось, ураган наконец пронесся мимо. Море, правда, по-прежнему было неспокойно, и целого дня едва ли хватит, чтобы волны улеглись.

— Да... да... это конец! — повторял Уилл Миц.

И он воздел руки к небу жестом доверия и надежды; к нему присоединились и его юные друзья.

Теперь следовало повернуть строго на запад. Земля, как бы далеко она ни была, находилась именно там. Расстояние до нее к тому же начало увеличиваться только, когда «Стремительный», лишившись возможности маневрировать, вынужден был отдаться на волю волн.

К полудню ветер стих настолько, что можно было отдать рифы и идти под марселями и нижними парусами.

По мере того как ветер стихал, он менял направление на южное, и «Стремительный» мог спокойно идти своим курсом.

Теперь следовало заменить фор-марсель, затем поставить грот-марсель, фок, бизань и оба кливера.

Эта работа продолжалась до пяти часов вечера, и следует заметить, что развернуть новый парус, хранившийся в кормовом трюме, по всей ширине оказалось делом совсем не легким.

В этот момент в глубине трюма раздались крики, сменившиеся ударами в переборки и стены кубрика. Неужели Гарри Маркел и его сообщники предприняли последнюю попытку вырваться на свободу?..

Юноши мгновенно расхватали оружие и приготовились пустить его в ход против первого, кто окажется на палубе.

Но почти тотчас же раздался крик Луи Клодьона:

— Пожар на судне!..

Действительно, дым, выбивавшийся снизу, уже начал застилать палубу.

Сомнений не было: возможно, по неосторожности кто-то из пиратов, упившись бренди и джином, поставил фонарь слишком близко к грузовому ящику. Уже было слышно, как в трюме с ужасным грохотом разлетались бочонки с порохом...

Можно ли погасить пожар?.. Быть может, если открыть люки трюма и затопить его... Да, но это значило бы выпустить на свободу Гарри Маркела и его сообщников... Это означало бы отдать в их руки «Стремительный»... Ведь даже прежде, чем попытаться погасить пожар, эти негодяи расправились бы с пассажирами и выбросили бы их трупы за борт...

Тем временем крики снизу усилились, а краска палубного настила пошла пузырями, в то время как ее просмоленные швы начали понемногу расходиться.

И тут же раздались новые взрывы, теперь уже ближе к носу судна, там, где хранились бочонки со спиртным. Пираты, должно быть, уже наполовину задохнулись в трюме, куда воздух извне едва проникал.

— Уилл... Уилл! — вскричали Джон Говард, Тони Рено и Аль-бертус Лейвен, протягивая к моржу руки.

Уж не молили ли они его о снисхождении к Гарри Маркелу и его сообщникам?..Но нет! Дело спасения всех исключало малейшую слабость и проявление великодушия!..

К тому же нельзя было терять ни минуты, поскольку пожар разгорался и грозил вскоре охватить все судно!.. Следовало немедленно покинуть «Стремительный» со всей его командой, которую ждала неминуемая гибель вместе с судном!

Поскольку вторую шлюпку и кормовой ялик смыло ураганом, оставалась лишь большая шлюпка левого борта.

Уилл Миц взглянул на море, уже заметно успокоившееся... Затем перевел взгляд на «Стремительный», охваченный пламенем... Оглядел наконец испуганных юношей, толпившихся вокруг него, и приказал:

— В шлюпку!

 Глава XIII. КУДА ГЛАЗА ГЛЯДЯТ.

На сей раз речь шла уже не о том, чтобы пристать к судну, находящемуся в нескольких кабельтовых или даже в нескольких милях. Теперь уже предстояло покинуть судно, охваченное огнем. И все это в открытом пустынном море, почти без надежды встретить какой-нибудь корабль в забытых Богом местах, находясь в легкой шлюпке, такой ненадежной в бескрайних морских просторах!

И пока Уилл Миц спешно занимался подготовкой к отплытию и спуску шлюпки на воду, посмотрим, что же происходило в трюме «Стремительного»?..

Из-под палубы доносились проклятия обреченных. Непрерывные удары сотрясали переборки и навес кубрика. И как знать, не удастся ли пиратам в конце концов разбить их и не бросятся ли они через какую-нибудь дыру, проделанную в обшивке корпуса, в море, чтобы затем подняться на палубу?..

Что до причины пожара, то, скорее всего, разбился какой-нибудь бочонок со спиртным, содержимое разлилось вокруг и тут же вспыхнуло из-за неосторожности какого-нибудь Мордена или кого-то другого, упившегося до полусмерти и уже не сознававшего, что он делает. Теперь пламя охватило уже весь трюм до самой переборки, отделявшей его от кормы. Даже если допустить, что она и остановит огонь, судно тем не менее уже обречено, и вскоре на поверхности моря останутся лишь несколько обломков.

Едва шлюпка, спущенная на талях, повисла вдоль борта, Уилл Миц приказал погрузить в нее все, что могло потребоваться для весьма продолжительного плавания. Как только в нее сели Луи Клодьон и Альбертус Лейвен, им передали два ящика с консервами и галетами, взятыми на камбузе, последний бочонок со спиртным, два бочонка питьевой воды, переносную печурку, два мешка угля, небольшой запас чая, оружие и боеприпасы к нему, а также кое-какую утварь и инструменты.

Вслед за этим Тони Рено и остальные юноши погрузили такелаж шлюпки: мачту, грот со шкотом, носовой кливер, четыре весла, руль, компас и карту Антильского архипелага. Затем туда же положили и несколько удочек, поскольку, вполне возможно, придется добывать себе пищу рыбной ловлей.

Первым спустился в шлюпку мистер Паттерсон. Бедняга! Несчастья последних дней буквально выбили у него почву из-под ног, а потому он уже и думать забыл о своем тригоноцефале, которого ожидала гибель в пламени пожара, и о совершенно непереводимых словах злосчастной латинской цитаты!.. Его заботило лишь предстоящее путешествие по бушующему морю в утлой лодчонке, в которую Уилл Миц уже побросал сменную одежду, непромокаемые плащи, одеяла и брезент для тента.

Все приготовления заняли не более четверти часа, и все это время завывания запертых пиратов доносились из трюма, а языки бушующего пламени уже начали лизать такелаж и мачты. В любую минуту из кубрика, охваченного огнем, посреди завываний и грохота огромного костра могла появиться пылающая фигура...

Настало время покинуть «Стремительный». Вроде бы ничего не забыто, и Уилл Миц уже собирался сесть в шлюпку, когда Нильс Гарбо вдруг вспомнил:

— А деньги?..

— Да, конечно, — ответил Уилл Миц, — ведь это деньги нашей благодетельницы... Их нужно спасти, иначе они сгорят вместе с судном, от которого вскоре ничего не останется!..

Вернувшись в надстройку, он взял деньги, лежавшие в каюте ментора, вышел на палубу, перелез через релинги и, спрыгнув в шлюпку, приказал;

— Отчаливаем! Весла на воду!

Швартов был отдан, и шлюпка направилась на запад.

И в тот же момент нагретый воздух, скопившийся в трюме судна, взорвался. Взрыв был настолько силен, что фок-мачта, вырванная из крепления, рухнула на правый борт вместе со всеми своими парусами. В тот же миг «Стремительный» накренился на борт, но тут же выпрямился, и вода, которая еще могла бы потушить пожар, не проникла в трюм.

Никто из сообщников Гарри Маркела так и не появился на палубе. То ли они задохнулись, то ли еще не пробились сквозь дым и пламя пожара наверх. Было половина шестого вечера. Довольно устойчивый бриз позволял установить на шлюпке парус, который можно было и спустить, если ветер вдруг посвежеет. Тони Рено и Магнус Андерс поставили грот и кливер. Уилл Миц сел за руль, весла вытащили из уключин и положили на дно шлюпки. Чтобы достичь максимальной скорости, не уменьшая безопасности плавания, шкоты немного ослабили, и шлюпка заскользила по морю с парусом.

Не успели они пройти и полумили, как на «Стремительном» загорелись бакштаги[526] и ванты и тут же рухнули две оставшиеся мачты. Судно, лишившееся всех мачт, легло на этот раз на правый борт и уже не выпрямлялось. Затем, мало-помалу, вода начала прибывать через релинги. Несколько человек показались на наклоненной палубе — и среди них Гарри Маркел. Увидев, что шлюпка уже отошла от судна очень далеко и стала недосягаемой, несчастный испустил последний яростный вопль.

И вот уже «Стремительный» исчез в морской пучине. Господь покарал пиратов с «Галифакса», спасшихся от людского суда. От судна остались лишь влекомые течением обломки.

Видя гибель «Стремительного», юноши были чрезвычайно взволнованы и не могли сдержать слез.

Однако прошло уже почти двенадцать часов, как буря улеглась, а положение беглецов оставалось по-прежнему ужасным.

Шлюпка длиной тридцать футов от форштевня до ахтерштевня[527] и шириной в пять футов была достаточно вместительна для одиннадцати человек. Но, не имея навеса, она не давала никакой защиты ни от дождя, ни от ветра, ни от солнечных лучей и грозила перевернуться при первом же напоре стихии.

Однако Уилл Миц умудрился натянуть от основания мачты до форштевня шлюпки и от одного борта до другого брезент, удерживаемый длинными шестами и образовавший нечто вроде навеса, под которым могли укрыться три человека.

А в это время Луи Клодьон и Роджер Хинсдейл надежно укрыли компас, ящики с галетами и консервами на дне шлюпки.

Что касается взятого с собой провианта, то его должно было хватить недели на две, не считая того, что, возможно, даст рыбалка. Что до питьевой воды, то ее, если не будет дождей должно было хватить, при бережном расходовании, примерно на неделю.

А можно ли было надеяться приблизиться за это время к берегу, будь то Антилы или Бермуды?..

Увы, решительно нет. Слишком далеко отнесло, вероятно, «Стремительный» в открытое море, а точнее, на юго-восток от Бермуд. Поэтому Уилл Миц надеялся скорее уж достичь одного из островов Антильского архипелага или американского побережья Венесуэлы, Бразилии или Багамских островов.

И все же больше всего он рассчитывал на случайную встречу с каким-нибудь судном.

Таким было положение несчастных вечером 28 сентября. А между тем ночь приближалась, и вскоре должна была наступить полная темнота. С закатом солнца горизонт не предвещал ухудшения погоды и был скорее затянут дымкой, нежели тучами, как на востоке, так и на западе. Море постепенно успокаивалось, волны становились ниже и длиннее. Дыхание пассатов было по-прежнему весьма ощутимым, что позволяло идти под парусом. Рассчитывать на луну не приходилось, поскольку она только народилась, зато небо было звездным, и Полярная звезда светилась на севере у самого горизонта.

Луи Клодьон и его товарищи предложили было сесть на весла и грести поочередно. Однако Уилл Миц заметил, что лучше не перенапрягаться и беречь силы.

— Ветер достаточно устойчив, — пояснил он, — и, кажется, таким и останется. Лучше уж взяться за весла, если наступит штиль или придется догонять какое-нибудь судно...

— Уилл, — поинтересовался Роджер Хинсдейл, — сколько, по-вашему, до ближайшей земли?..

— Миль четыреста по меньшей мере...

— А сколько делает наша шлюпка при среднем ветре?.. — спросил Луи Клодьон.

— Миль шестьдесят в сутки.

— Так нам предстоит плыть дней семь-восемь?.. — подсчитал Альбертус Лейвен.

— Да, — ответил Уилл Миц, — если, конечно, нас не возьмет на борт какое-нибудь судно...

Это был бы, конечно, самый удачный исход, на который, собственно, все и рассчитывали.

— В любом случае, Уилл, — продолжал Луи Клодьон, — полагайтесь на нас... Мы в вашем полном распоряжении, если ветер вдруг ослабеет...

— Знаю, знаю, мои юные друзья, — ответил Уилл Миц, — и не теряю надежды на спасение... Но не следует утомляться без необходимости... Лучше прилягте-ка под навесом или на дне шлюпки и сосните... Если понадобится, я вас разбужу... Думаю, ночь пройдет спокойно...

— Быть может, кому-нибудь из нас остаться у шкота?.. — предложил Аксель Викборн.

— Не стоит, господин Аксель, я прослежу за всем... Повторяю, если ветер вдруг заставит нас зарифить грот и взяться за весла, я вас позову!.. Завернитесь-ка лучше в одеяла и поспите до утра!

Юноши так и поступили. Двое устроились под тентом рядом с мистером Паттерсоном; остальные растянулись вдоль банок, и вскоре все в шлюпке погрузились в сон.

Уилл Миц остался один на корме, держа одной рукой руль, а другой — шкоты фока и кливера, готовый в любую минуту ослабить их или подтянуть. Небольшой фонарь освещал лежавший перед моряком компас, с которым он сверялся, выдерживая нужное направление шлюпки.

Так протекли нескончаемо долгие часы, и ни разу Уилл Миц даже не задремал. Слишком много мыслей теснилось в его голове, слишком много причин было у него для беспокойства! Но моряка поддерживала нерушимая вера в Бога, и он не отчаивался. Он был на корме этой шлюпки так же, как когда-то ночью находился на полуюте «Стремительного», управляя ею так же твердо, как он когда-то направлял барк. Но вместо большого судна, на котором находились его юные друзья и он сам, теперь под ним оказалась утлая лодчонка с запасом продуктов, которого едва хватит на неделю. Да, эта лодка, подвластная всем ветрам, всем капризам погоды, была простой игрушкой в руках грозной морской стихии.

Ветер держался постоянный и весьма умеренный, так что Уиллу Мицу не пришлось будить юных помощников, а если кто-то из них и просыпался, то моряк всех успокаивал одним и тем же ответом:

— Все в порядке... все спокойно.

И, получив успокоительный знак, юноши вновь заворачивались в одеяла и предавались сну.

С зарей все уже были на ногах, включая мистера Паттерсона, который вылез из-под навеса и устроился на носу шлюпки.

Начинался великолепный день. Солнце вставало над горизонтом, подернутым легкой дымкой, обещавшей рассеяться с первыми лучами светила. Небольшие игривые волны бежали вдоль бортов шлюпки.

Прежде всего, следуя укоренившейся привычке, Тони Рено занялся, как и на борту «Стремительного», завтраком: чаем, который следовало приготовить на переносной печурке, галетами, взятыми из ящика, и несколькими каплями бренди, смешанными с питьевой водой.

Обращаясь к Уиллу Мицу, Роджер Хинсдейл предложил:

— А теперь и вам пора отдохнуть... это необходимо, если вам придется провести у руля и следующую ночь...

— Непременно, — добавил Луи Клодьон.

Уилл Миц окинул взглядом горизонт и, видя, что море спокойно и ветер установился, согласился:

— Я посплю пару часов.

Передав руль Магнусу Андерсу и дав ему несколько полезных советов, моряк отправился под навес.

Ровно через два часа, как и обещал, он вышел из-под тента и устроился на корме. Убедившись, что шлюпка идет точно по курсу, он взглянул на небо и на море.

Погода не изменилась. Солнце поднималось к зениту по чистому, без единого облачка небу. Если бы не свежий ветер, то солнечные лучи, отраженные от воды, жгли бы нестерпимо. Однако вдали не было видно ни белого паруса, ни черного столба дыма. Тщетно все бинокли обшаривали горизонт.

Обычно в это время года английские, французские, американские, немецкие суда довольно часто посещают эти воды, ограниченные с севера Бермудским архипелагом, а с запада— Вест-Индией. Редкий день не встречаются здесь суда.

Поэтому Уилл Миц, естественно, задавался вопросом, уж не отнесло ли «Стремительный» в открытое море дальше, чем он предполагал, на расстояние, для преодоления которого потребуется больше двух или трех недель!.. А за это время все продовольствие, безусловно, кончится!.. И придется уповать лишь на рыбалку да на дождь, чтобы как-то утолить муки голода и жажды!..

Все эти невеселые мысли Уилл Миц хранил при себе, изображая уверенность, которую, однако, уже начал терять.

Утро прошло без изменений. Нечто вроде лиселя, сооруженного на шесте, позволило увеличить скорость шлюпки при попутном ветре.

Второй завтрак, менее скудный, нежели первый, состоял из галет, солонины, консервированных овощей, которые достаточно было разогреть, и чая в качестве завершающего напитка. Мистер Паттерсон, понемногу освоившийся с обстановкой, поел с видимым аппетитом. Его юные сотрапезники уписывали завтрак за обе щеки, и Уилл Миц с ужасом думал о приближающихся страшных днях, если плавание затянется.

После полудня были заброшены удочки, принесшие неплохой улов, и сваренная рыба дополнила обеденное меню.

Наконец наступила ночь. До захода солнца на горизонте так и не мелькнул ни один парус. Приказав Луи Клодьону и его товарищам отдыхать, Уилл Миц, как и накануне, остался у руля до рассвета.

На следующий день, 28 сентября, ветер, немного ослабевший между закатом и восходом солнца, начал крепчать, по мере того как дневное светило поднималось к зениту. Утром пришлось спустить лисель, поскольку нос шлюпки зарывался при такой скорости в воду, и она начинала рыскать из стороны в сторону, сбиваясь с курса. Предвидя необходимость уменьшить парусность, Уилл Миц не смог отдохнуть днем и двух часов.

Ветер казался тем более устойчивым, что небо было совершенно чистым, насыщенного голубого цвета. И хотя солнце с момента равноденствия описывало уже менее вытянутую дневную дугу, его косые лучи жгли нестерпимо. Естественно, в таких условиях следовало экономить питьевую воду, запас которой уже уменьшился наполовину, а единственным источником его пополнения могли быть только дожди. Перешли на ограниченное потребление воды, но никто не жаловался.

В этот день, часам к трем пополудни, на северо-востоке показался дымок, и появилась надежда встретить судно.

Увы, надежда оказалась недолговечной. Силуэт большого парохода действительно возник, но милях в десяти от шлюпки. Привлечь внимание его команды было просто невозможно, и вскоре Уилл Миц понял, что их пути не пересекутся.

Действительно, еще час спустя пароход обогнал шлюпку, и вскоре последние клубы дыма из его труб развеял ветер!

До обеда Тони Рено, Хьюберт Перкинс и Альбертус Лейвен поймали еще несколько рыб, которые и были приготовлены, как накануне. Кстати, уже приходилось экономить и уголь для печурки.

На следующий день плавание продолжалось примерно при той же погоде... Однако, поскольку ветер немного изменился и задул с севера, пришлось подтянуть шкоты.

Скорость шлюпки от этого не уменьшилась, но иногда она давала такой крен, что ее борт оказывался буквально вровень с поверхностью моря.

Уилл Миц удерживал утлое суденышко с помощью руля, ослабляя хватку, когда шлюпка грозила зачерпнуть бортом, тогда как Тони Рено травил шкоты.

Однако больше всего Уилла Мица беспокоило то, что опасения, которые он тщетно скрывал, начали закрадываться и в души юношей.

Прежде всего мистер Паттерсон, не наделенный достаточно душевной стойкостью и силой характера, начал понемногу сдавать, но на сей раз уже не по причине морской болезни, отнюдь! Ментора изматывали приступы лихорадки, и муки его усугубляла нестерпимая жажда. Для того чтобы облегчить страдания почтенного эконома, каждый охотно поделился бы с ним своей порцией воды, хотя она и была уже значительно уменьшена. Ведь если он ослабеет еще больше, если, не дай Бог, у него начнется горячка — а порой с его уст уже слетали бессвязные фразы, — что можно будет сделать, чем помочь?..

Кроме того, Аксель Викборн и Хьюберт Перкинс уже настолько ослабели, что не могли даже сидеть на банках. Их побледневшие лица, ввалившиеся глаза, отсутствующий взгляд ясно говорили о том, что они находятся на грани срыва, и поэтому пришлось поместить их рядом с мистером Паттерсоном.

Ночь с 29 на 30 сентября еще больше усилила беспокойство Уилла Мица. Тони Рено, Магнус Андерс и Роджер Хинсдейл оказались крепче и выносливей остальных, но и они тоже стали проявлять беспокойство. Да еще в довершение всех бед ветер, до сих пор бывший попутным, начал заметно стихать.

А ведь именно в этих непредсказуемых продолжительных штилях и крылась главная опасность! Еще несколько таких задержек, и запасы провизии и питьевой воды, которой вскоре останется всего лишь несколько пинт[528], подойдут к концу...

Шлюпка покинула «Стремительный» 26-го вечером. Уже четыре дня суденышко рыскало по пустынному морю. И когда Луи Клодьон спросил, сколько миль она могла сделать в западном направлении:

— Возможно, миль сто пятьдесят... — ответил Уилл Миц.

— Сто пятьдесят! — воскликнул Джон Говард. — И никакой земли...

— А может быть, в этой стороне и вообще нет никакой земли... — пробормотал Нильс Гарбо.

Уилл Миц уже не знал, что и сказать. Земля должна быть там, но сколько до нее, кто знает!

Страшная истина же заключалась в том, что если провизии могло хватить еще на несколько дней, то питьевой воды осталось на сорок восемь часов, если, конечно, не пойдет дождь. Однако, судя по ясному небу, надежды на это не было. Ветер, задувший теперь с севера, не принес ни одного облачка. Шлюпка вынуждена была дрейфовать на юг, а побережье Американского континента находилось совсем не там, в той стороне простирался лишь необъятный океан.

В ночь с 30 сентября на 1 октября ветер, однако, окончательно стих, и на заре парус бессильно повис на мачте.

Какое отчаянье было написано на лицах даже самых смелых при виде пустынных бескрайних океанских просторов!

Даже Уилл Миц, скрестив руки, не мог удержаться от последней мольбы к Провидению:

— Боже!.. Боже... спаси и помилуй нас!

Так прошел еще один день, и в этой страшной, изматывающей жаре приходилось беспрерывно грести, хотя только четверо могли еще кое-как сидеть на веслах: Тони Рено, Джон Говард, Магнус Андерс и Луи Клодьон. Сломленные усталостью, измученные лихорадкой, их товарищи без сил лежали на дне шлюпки, моля о глотке воды...

Уилл Миц, однако, еще находил в себе силы подбадривать своих юных товарищей. Оставляя руль, он тут же брался за весла. Напрасны были надежды на появление ветра! Редкие облачка, возникавшие на небе, тут же рассеивались. Парус бессильно повис, и если его и оставили на мачте, то только потому, что он давал хоть какую-то защиту от палящих лучей.

Долго так продолжаться не могло.

В ночь с 1 на 2 октября многие из несчастных подростков уже были в горячке. Они бредили... кричали... звали матерей... Не находись юноши под неусыпным наблюдением Уилла Мица, они давно уже бросились бы в море, мучимые страшными галлюцинациями...

Наконец настал день и, как знать, не будет ли он последним, венчающим их страдания?..

И вдруг с горячих губ Луи Клодьона сорвался отчаянный вопль:

— Корабль!

 Глава XIV. КОНЕЦ ПЛАВАНИЯ.

Пароход «Виктория», шедший из Доминиканской Республики в Ливерпуль, находился в трехстах пятидесяти милях от Антил, когда вахтенные заметили шлюпку со «Стремительного».

Капитан Джон Девис, которого тут же известили, приказал взять курс на шлюпку. Дрейфовала ли она сама по себе, или в ней были несчастные, потерпевшие кораблекрушение?..

В тот момент, когда Луи Клодьон крикнул «Корабль!», Уилл Миц и двое-трое юношей были уже на ногах и протягивали дрожащие руки к судну.

Самые выносливые собрали последние силы, и капитану «Виктории» даже не пришлось посылать шлюпку за несчастными. Уилл Миц и Луи Клодьон сели на весла, Тони Рено — за руль, и вскоре шлюпка уже пристала к борту парохода. Бросили швартов и закрепили трап. Пять минут спустя все пассажиры «Стремительного» уже были на борту «Виктории», где их ждал самый теплый прием и уход, в котором они очень нуждались.

Наконец-то лауреаты Антальской школы, стипендиаты миссис Кетлин Сеймур, были спасены, а вместе с ними и их ментор, мистер Гораций Паттерсон, и храбрый Уилл Миц, которому все были обязаны счастливым исходом столь драматического плавания!

Луи Клодьон рассказал, что произошло с пассажирами «Стремительного» после отплытия с Барбадоса. Капитан «Виктории» узнал, как проходил первый этап их плавания, когда «Стремительный» находился еще в руках Гарри Маркела и его банды, о путешествии по Антильскому архипелагу, о том, как Уиллу Мицу удалось раскрыть планы пиратов, как пассажиры были вынуждены покинуть горящее судно, и, наконец, о том, как проходило их плавание в последние дни.

Итак, «Стремительный», который, как все считали, завершал обратное плавание, нашел свой конец в глубинах Атлантики, унеся с собой пиратов с «Галифакса», бежавших из куинсгаунской тюрьмы!

Туг же глубоко взволнованный Луи Клодьон от имени своих товарищей сердечно поблагодарил Уилла Мица за все, что сделал для них этот храбрый моряк. По очереди сжимая его в объятьях, все благодарили его, плача от радости, признательности и счастья.

Пароход «Виктория» был угольщиком водоизмещением в две тысячи пятьсот тонн, доставившим уголь в Доминиканскую Республику и возвращавшимся прямым курсом в Ливерпуль. Итак, пассажиры «Стремительного» будут доставлены прямо в Англию. А поскольку «Виктория» делала пятнадцать миль в час, опоздание мистера Горация Паттерсона и его юных подопечных не превысит и недели.

Разумеется, с первого дня благодаря неустанным заботам никто из спасенных уже не ощущал ни моральной подавленности, ни физической усталости от пережитых ими страшных испытаний. Все отошло в прошлое. А как же путешественники радовались тому, что кончились все их мучения, связанные со вторым плаванием, и все страдания, перенесенные ими в шлюпке среди безбрежного Атлантического океана!

Что касается мистера Паттерсона, то свою длинную и чрезвычайно интересную беседу с капитаном «Виктории», в которой воедино слились образы Гарри Маркела и ужасной рептилии с Мартиники, он заключил следующими словами:

— Решительно, капитан, правы те, кто принимает все меры предосторожности, пускаясь в путешествия!.. Suave man magno, как сказал Лукреций, когда море волнуется, как спокойно на душе от осознания того, что ты выполнил свой долг! Что могло случиться, если бы я вдруг исчез в морской пучине... если бы я не вернулся в порт... если бы в течение долгих лет от эконома Ангильской школы не было бы никаких вестей... Конечно, миссис Паттерсон могла бы воспользоваться завещанием, которое я счел своим долгом оставить!.. Но, слава Богу, я возвращаюсь вовремя, и им не нужно будет пользоваться!.. Finis coronat opus — конец венчает дело!

Возможно, капитан «Виктории» не понял ни слова из того, что ментор говорил, ни на латыни, ни даже на родном языке, в отношении миссис Паттерсон; но он не заострял на этом внимания и мог лишь поздравить нового пассажира со счастливым избавлением от стольких напастей.

Как можно заметить, к мистеру Паттерсону вернулось все его самообладание и полная раскованность мышления. И тут ему вдруг пришла на память знаменитая латинская цитата, которую он так еще и не перевел. К тому же Тони Рено и не думал отставать от ментора и буквально на следующий день в присутствии всех своих товарищей с ехидцей спросил:

— Так как же, мистер Паттерсон, с нашим переводом?..

— Вашей латинской фразы?..

— Да-да.

— Letorum rosam angelum?..

— Нет, нет, — поправил эконома Тони Рено, — rosam angelum letorum...

— О, какое значение имеет здесь порядок слов?..

— Напротив, мистер Паттерсон, в этом-то все дело!

— Да это просто забавно!

— Да уж как есть!.. Так вы нашли перевод?..

— Я пришел к выводу, что ваша фраза вовсе лишена смысла...

— Вот и неверно! Правда, я забыл вас предупредить, что ее можно перевести лишь на французский...

— Так вы мне скажете наконец, в чем здесь секрет?

— Непременно... как только нам откроется английский берег!

И напрасно все последующие дни мистер Паттерсон вертел так и эдак поистине кабалистические слова! Подумать только, застать врасплох такого латиниста, как он!

Поэтому чрезвычайно грустный, страшно озабоченный ментор, едва услышав крик «Земля!», отвел Тони Рено в сторонку и потребовал объяснений.

— Нет ничего проще, — ответил записной остряк Антильской школы.

— Итак?..

— Rosam angelum letorum по-французски означает: Rose а mange l'omelette au rhum! (Роза съела ромовый омлет.).

В первую секунду мистер Паттерсон ничего не понял, затем, когда до него дошло, что над ним подшутили, подскочил так, как если бы его ударило электрическим током, а вслед за тем... попробуйте представить себе выражение ужаса и негодования на его лице!

Короче говоря, после спокойного плавания 22 октября «Виктория» вошла в пролив Святого Георга и в тот же вечер бросила якорь на своем обычном месте в Ливерпульском порту.

Тут же были посланы депеши директору Антильской школы и семьям юных лауреатов, сообщавшие о благополучном возвращении путешественников.

Уже вечером газеты рассказали о событиях, развиравшихся на борту «Стремительного», и живописали перипетии, которые пришлось пережить мистеру Паттерсону и его юным спутникам, прежде чем они вернулись в Англию.

Эта история получила широкую огласку. Публика была глубоко взволнована всеми деталями ужасной драмы, начавшейся в заливе Корк убийством капитана Пакстона и его команды. Многие моряки с восторгом встретили известие о бесславном конце Гарри Маркела и всей его банды.

В то же время мистер Ардах поставил миссис Кетлин Сеймур в известность относительно произошедших событий. Можно себе представить весь ужас этой благонравной и щедрой дамы!.. Страшно даже подумать, что могло бы произойти, не приди ей в голову идея отправить Уилла Мица в Англию на «Стремительном»!.. А уж сколь велика была ее признательность храброму моряку, ставшему героем дня!.. Теперь, когда Уилл попал в Ливерпуль, ему оставалось лишь ждать отплытия на «Элизе Уорден» в качестве второго боцмана. Кстати, владельцы корабля, узнав о подвигах юноши, поспешили повысить ему жалованье и пообещали скорое продвижение по службе.

Еще раз выразив капитану «Виктории» благодарность за чудесное спасение, мистер Паттерсон и ученики сели в ночной поезд. На следующий день они уже были в Антильской школе.

Поскольку каникулы уже кончились, можно себе представить, какую встречу устроили путешественникам после стольких испытаний их товарищи по школе. И совсем мальчишек, и почти взрослых юношей интересовали мельчайшие подробности, и еще долго, а может быть, и всегда, эта тема будет самой животрепещущей во время перемен. Разумеется, несмотря на огромное количество опасностей, которых счастливо удалось избежать пассажирам «Стремительного», множество юных сорвиголов хотели бы оказаться на их месте! И уж ни у кого из учителей не было и тени сомнения в том, что в случае объявления нового конкурса для совершения подобного путешествия в кандидатах недостатка не будет!

Правда, едва ли будущие стипендиаты встретятся с еще одной бандой пиратов, стремящихся захватить судно с лауреатами.

Однако юношам следовало поспешить встретиться с семьями, ожидавшими их с таким нетерпением, — даже страшно подумать, что было бы с ними, если бы дети вообще не вернулись из путешествия на Антилы!

Поэтому все, за исключением Хьюберта Перкинса, чьи родители жили на Антигуа, и Роджера Хинсдейла, родители которого жили в Лондоне, — Джон Говард, Луи Клодьон, Тони Рено, Нильс Гарбо, Аксель Викборн, Альбертус Лейвен и Магнус Андерс — немедленно отправились в Манчестер, Париж, Нант, Копенгаген, Роттердам и Гетеборг, дабы провести с родными несколько дней, прежде чем вернуться в Антильскую школу.

Эта история не была бы полностью закончена, если бы мы не сказали несколько слов о мистере Горации Паттерсоне.

Само собой разумеется, сцена, когда двое супругов упали друг другу в объятья, была одной из самых трогательных. Но нет! Миссис Паттерсон даже не могла допустить и мысли, что ее муж, человек столь пунктуальный, предусмотрительный и методичный, столь защищенный от всех жизненных превратностей, мог подвергаться подобным опасностям и столь счастливо избежать их. Но что сказал себе этот чудный человек, так это то, что больше никогда не рискнул бы повторить подобное плавание! Так счастливо он уже не смог бы выпутаться, non bis in idem[529], и миссис Паттерсон безоговорочно одобрила сию юридическую аксиому.

Когда мистер Паттерсон передавал супруге премию в семьсот фунтов, полученную на Барбадосе, он сопроводил сей торжественный акт словами глубокого сожаления о том, что не может приложить к данной сумме и знаменитого тригоноцефала, нашедшего свою гибель в мрачной пучине Атлантического океана. Что за эффект произвела бы змея если уж не в его гостиной, то в кабинете естественной истории Антильской школы!..

Затем мистер Паттерсон добавил:

— Теперь нам остается лишь отправиться к преподобному Финбуку, в приход на Оксфорд-стрит...

В ответ на это миссис Паттерсон не смогла сдержать улыбки и просто сказала:

— Это совершенно бесполезно, мой друг...

— То есть как... бесполезно? — воскликнул изумленный и даже несколько ошарашенный мистер Паттерсон.

Все это требует небольшого разъяснения. Вот оно.

Страдая избытком осторожности и совершенно фантастической любовью к порядку, во всем педантичный эконом Антильской школы вдруг решил, что завещания явно недостаточно для приведения всех его дел в идеальное состояние, а потому вбил себе в голову, что перед отъездом непременно следует развестись. В этом случае, если от него не будет известий и даже если он не вернется, миссис Паттерсон не придется ждать долгие годы, чтобы освободиться от опеки, как это неоднократно случалось с женами великих путешественников, попадавших в подобные прискорбные обстоятельства. Мистер Паттерсон не допускал даже мысли, что во время его отсутствия составленное им завещание не будет немедленно и без проволочек оформлено, как и надлежит при совершении всех дел, ведущихся согласно установленному порядку и методе. Чтобы дорогая спутница его жизни не смогла располагать собой и тем небольшим состоянием, которое переходило к ней как вдове?! Нет, нет и нет! Надо оформить развод, и точка!

Но если мысли мистера Паттерсона слишком глубоко засели у него в голове, чтобы он мог внять любому вескому доводу рассудка, то и у его достойной половины были свои незыблемые принципы, причем настолько незыблемые, что она никогда не согласилась бы на развод, даже при экстремальных обстоятельствах. Однако, насколько славный эконом был упрям, настолько же он был и забывчив, — о чем можно судить по нашему повествованию, — на что и рассчитывала миссис Паттерсон, надеясь уладить все к собственному удовольствию. Посоветовавшись с одним стряпчим, советником Антильской школы и старинным другом семьи, достойная леди сделала вид, что согласна на все, что только взбредет в голову ее благоверному. И, как и предполагала миссис Паттерсон, глубоко взволнованный совершением столь важного акта супруг ничего не заметил.

— Нет-нет... мистер Паттерсон, ведь я ничего не подписала... Мы с вами никогда и не были разведены... так что наш брачный контракт был и остается в силе...

— Ne variatur (неизменный)! — воскликнул мистер Паттерсон, нежно заключая супругу в объятия.

Конец второй части.

Послесловие.

ПУТЕШЕСТВИЯ СО СЧАСТЛИВЫМ КОНЦОМ.

Именно так можно назвать публикуемые в этом томе романы Жюля Верна. И это — их отличительная черта, ибо далеко не все «Необыкновенные путешествия» заканчивались счастливо.

«Малыш» — во многих отношениях стоит особняком в творчестве писателя. Прежде всего это — путешествие не только в реальном географическом пространстве, но и во времени; «Малыш» — роман как развлекательный, так и познавательно-поучающий, и наконец — это воистину многоплановое произведение, в котором отчетливо прослеживаются три основные темы: несчастливое детство (благодаря чему в «Малыше» усматривают влияние Чарлза Диккенса), ирландский вопрос и британский образ мышления. Первая тема раскрыта довольно тривиально, что признает в своей книге и внук писателя, замечая, что дальше Диккенса дед не пошел (хотя французские литературоведы усматривают в «Малыше» и влияние отечественных «социальных» писателей — Эктора Мало, Жюля Ренара и Жюля Валлеса). Впрочем, вряд ли Верн нуждался в особом побуждении — он никогда не скрывал симпатий к угнетенным — во многих крупных его произведениях можно найти красноречивое тому подтверждение. Но на сей раз у мэтра что-то не получилось. «...В этом выступлении в защиту несчастных детей есть известная доля преувеличения, цель его — заклеймить злоупотребления, жертвой которых является маленький подкидыш»[530]. Если бы автор ограничился только этим планом, о романе не стоило бы говорить. Иное дело — ирландский вопрос, не потерявший актуальности до сих пор. Жюль Верн считал себя связанным корнями с древней гэльской цивилизацией — общего наследия, веками создававшегося предками современных шотландцев, ирландцев, бретонцев. Поэтому с такой симпатией он изображает семейство Маккарти, людей почтенных, мужественных, интеллигентных, носителей поэтической старинной культуры, к тому же — далеких кузенов предков Верна Аллоттов. Писатель даже вспоминает поэтические увлечения своей юности (редкий случай в его романах!) и переводит — или восстанавливает — ирландскую народную песню.

Достойно особого упоминания и то, что в «Малыше» впервые у литератора национализм рассматривается не только с политической точки зрения, но и в экономическом и социальном плане[531]. «Начало (романа) и его историческая среда допускают углубление понятия “национализм” и резкую критику крупной земельной собственности, но то социальное восхождение, которым заканчивается книга, мыслимо только в рамках традиционной экономики»[532]. Именно поэтому «Малыша» часто называют «гимном во славу свободного предпринимательства»[533]. К этому вопросу мы еще вернемся, а сейчас самое время познакомиться с мнением Жана, писательского внука, об «ирландском стержне» романа:

«В отношении Ирландии хочу сказать следующее. Какой бы ни была степень забывчивости человечества, каждому... известно, что страна эта оказалась в положении крайне драматическом, причем в ней осложнения религиозного порядка усугублялись экономическими трудностями. С точки зрения исторической, описание положения, существовавшего в Ирландии в 1875 году, как мне кажется... помогает нам разобраться в событиях, и по сей день волнующих остров... Памятуя, что Французская республика посылала сюда в помощь Оша, Жюль Верн, как истинный француз, поддерживает ирландцев. Он сожалеет, что Великобритания проявляет в этом вопросе столь явное непонимание, ее аристократия, вполне либеральная и в Англии, и в Шотландии, почему-то подвергает гонениям ирландцев. А посему, полагает писатель, остров нуждается скорее в социальных реформах, чем в политических. Здесь все еще сохранялись феодальные порядки, и земля принадлежала лендлордам. Причем лорды, жившие в Англии или Шотландии, не имели никаких контактов с ленниками-арендаторами. Вот эту-то систему и критиковал Жюль Верн. Главный порок он усматривает в абсентеизме лордов. “Вместо того чтобы протянуть руку, аристократия натягивает вожжи, того и гляди разразится катастрофа; тот, кто сеет ненависть, пожнет восстание”. Это мудрое и вполне обоснованное предупреждение подтвердил дальнейший ход событий»[534].

Именно в ретроспективном показе ирландской действительности Жан Жюль-Верн видит суть «Малыша». И с ним трудно не согласиться. Ирландский вопрос ни на йоту не упростился и по сию пору. Всякому, желающему с ним капитально ознакомиться, полезно хоть бы раз заглянуть в верновский роман. Уже с этой точки зрения «Малыш» полезно время от времени переиздавать. А почитатели верновского провидческого таланта лишний раз могут убедиться в справедливости выносимых им приговоров. Прозноз писателя-«фантаста» в кровавом XX веке оправдывался — увы! — не раз...

Наконец, об аристократической направленности романа, точнее — антиаристократической. Писатель, не скрывавший даже в самые опасные моменты жизни своих в целом либеральных взглядов, рисует нам английских аристократов почти карикатурно, но это не выпад англофоба, не влияние обострившихся к концу XIX века франко-британских отношений, а «всего лишь блистательно яркое выражение реальных недостатков»[535] титулованных островитян.

Вернемся теперь к верновскому рецепту благосостояния. Достичь этого, по его мнению, можно только путем коммерции (понимая этот термин в самом широком смысле слова). Верновский рецепт не был абстрактным. Он был адресован прежде всего конкретному человеку — родному сыну писателя. Мишель в то время занялся изготовлением «универсальной печки», но «прекрасно придуманный» прибор в парижском магазине на Итальянском бульваре «не пошел». 30 000 франков, вложенных в дело, пропали. В одном из писем отец холодно констатирует: «Дела Мишеля идут из рук вон плохо... Все деньги я считаю потерянными. Мишель много работал, но одного этого недостаточно... Подумать только, Мишель занялся промышленностью, делами! Хотя не мог же я после стольких отказов отказать ему и в этой попытке»[536]. Сын писателя вынужден был ликвидировать разорительное предприятие и в убыток распродать оставшиеся калориферы, да и то с помощью всегдашней палочки-выручалочки семьи — издателя Этцеля, которого Верн-отец упросил вложить рекламные проспекты изобретения сына в «Журнал воспитания и развлечений». Само начинание Мишеля отец называл «затеей разорительной и безумной», но отпрыск романиста, как оказалось, еще не исчерпал запаса своих безумств. Он попытался наладить производство тяжелых дорожных велосипедов. И опять беднягу поджидала неудача — дорожная модель вошла в моду лишь много лет спустя.

Считается, что «Малыш» был в какой-то степени назиданием сыну. Урок Мишелю? Размышление о причине успехов Этцеля? Мы не знаем, какую из гипотез выбрать. Повествование, видимо, приукрашено доброй порцией биографических данных. Писатель, рассматривая коммерцию как единственный путь к благосостоянию, раскрывает и подлинный, по его мнению, секрет успеха: «Надо научиться покупать отличные по качеству товары за 50 — 60% их реальной стоимости».

Судьба Малыша, как замечает М. Сориано, напоминает судьбу другого маленького богача во французской детской литературе конца прошлого века — Гаспара из книги графини Сепор, популярной в то время писательницы.

Персональное наставление, как мы знаем, подействовало. Мишелю с помощью отца удалось найти свою жизненную нишу. Что же до всеобщей ценности верновских поучений, следует признать, что пророком в этой области он не был, хотя вполне справедливо утверждал: только свободная коммерция «позволит достичь успеха тем, кто должен его добиться»[537].

Так удался ли писателю «Малыш»? Можно подходить к этому вопросу с разных позиций, только не надо забывать, что чаще оценка книге выставляется взрослыми людьми. Роман же был написан главным образом не для них. И тем, кто считает «Малыша» безусловной неудачей знаменитого автора, можно возразить словами его внука: «Ничего не скажешь, трогательная история. Говорят, что она скучная, я не нахожу этого, особенно если вспомнить, с каким волнением она читалась в двенадцать лет»[538].

Остается добавить, что над романом Ж. Верн работал в основном в 1892 году. Публикация в «Журнале для воспитания» началась в январе 1893 года. В том же году вышли книжные издания: «дешевое» появилось 28 октября (1-й том) и 20 ноября (2-й том), подарочное — 23 ноября.

«Путешествие стипендиатов» появилось года за полтора до смерти автора. Принято считать, что в конце своего творческого пути писатель, организм которого был измучен борьбой с физическими недугами, резко ослабил требовательность к себе, что привело к заметному снижению художественного уровня его произведений. Что это не так или, по крайней мере, не всегда так, доказывает один из последних романов, подписанных в печать собственной рукой патриарха приключенческого жанра. Разумеется, «Путешествие» во многом уступает лучшим произведениям Верна, однако 75-летнему автору, постоянно жаловавшемуся на плохое самочувствие, хватило сил создать динамичный роман, держащий читателя в напряжении почти до самых последних страниц.

Правда, здесь придется сделать одно существенное замечание. Весьма возможно, что основной объем романа написан гораздо раньше публикации, а в последний момент автор вносил в текст лишь незначительные дополнения. В воспоминаниях Верна-внука приводятся фрагменты переписки деда с одним из самых ревностных своих почитателей — итальянским литератором Марко Туриелло. 7 июня 1894 года Ж. Верн писал, что закончил уже 70 романов из некогда задуманной им приключенческой серии. Написать осталось еще три десятка вещей[539]. 5 мая 1897 года, почти три года спустя, Верн уведомлял Туриелло, что забежал далеко вперед и уже пишет роман, публикация которого ожидается в 1903 году (а это как раз год публикации «Путешествия стипендиатов»!), а 10 июля 1899 года писатель утверждал, что на ближайшие годы у него заготовлено двенадцать романов. Одним из этих написанных впрок сочинений и оказалось «Путешествие стипендиатов».

Замысел романа, видимо, возник еще раньше. Известно, что Верну была присуща некоторая серийность в работе: робинзонады, романы о воздухоплавателях, полярные эпопеи и проч. Конечно, это вполне естественно для столь обширной приключенческой серии, как верновские «Необыкновенные путешествия». Одним из самых знаменитых романов в этой серии стал «Пятнадцатилетний капитан», законченный в 1877 году и увидевший свет год спустя. Несомненно, что после публикации романа, а может, уже во время его создания, Жюль подумывал: «А не написать ли своеобразное продолжение, где бы героями стали уже несколько юных мореходов?».

В 1878 году Швеция «уступила» Франции один из Малых Антильских островов — Сен-Бартельми. Это событие отражено в одной из сюжетных линий «Путешествия стипендиатов». Нельзя безоговорочно утверждать, что писатель начал работу над «Путешествием» именно в 1878 году, но замысел этого произведения близок к этой дате. Сколько времени ушло на создание книги — неизвестно, и все-таки нет сомнений в том, что роман написан задолго до публикации. К этому утверждению приводит еще одно замечание верновского внука. Он пишет, что вместе с неумолимым временем «юмор постепенно исчезает из произведений амьенского отшельника»[540], а тут, в «Путешествии стипендиатов» вдруг «сноба проглядывает». А может быть, и не снова? Очевидно, значительная часть рукописи уже существовала до известного физического кризиса 1886 года.

Как бы то ни было, но читая очень нечасто издававшееся на русском языке «Путешествие стипендиатов», поклонники французского мастера, без сомнения, вновь восхитятся живостью творческой мысли писателя и оригинальностью раскрытия довольно-таки банального сюжета. Правда, для этого романисту пришлось вступить в не совсем привычную для него стихию детективного повествования. Хотя в молодости только начинавший свой путь в литературе Жюль упражнялся, можно сказать, в детективном жанре, но успеха не добился. И тогда, в юношеские годы, и позднее, в зрелом возрасте, писатель отказывался от основного требования детективного жанра: читатель должен соучаствовать в раскрытии преступления, в выявлении маскируемого автором преступника. Странно, но Верн, большой любитель составлять всякого рода логические головоломки, криптограммы, кроссворды, ни разу не положил детективную загадку в основу сюжета своих произведений. «Путешествие стипендиатов» в этом отношении стоит особняком. Криминальные сюжеты, правда, нередки для позднего Верна — назовем хотя бы «Братьев Кип» или «Драму в Лифляндии». Но в жанре этих произведений проступают скорее черты судебного романа, чем классического детектива. Вдохновлены они были громкими процессами девяностых годов — братьев Рорик и Дрейфуса.

Вместе с тем сюжет «Стипендиатов» обнаруживает сходство с некоторыми другими поздними романами Верна: путешествие по заказу (или по приглашению) использовано в романе «Завещание чудака» (опубликован в 1899), каникулярные приключения школяров стали канвой романа «Два года каникул» (1888), эпизоды с кораблекрушениями вообще часто появляются на страницах вер-новских сочинений, не составляют исключения и романы, опубликованные перед «Стипендиатами»: «Ледяной сфинкс» (1897), «Вторая родина» (1900), «Россказни Жана-Мари Кабидулена» (1901), «Братья Кип» (1902). Одним из самых сильных, самых цельных образов не только «Путешествия стипендиатов», но и всего верновского творчества можно считать пиратского капитана, но подобный прием (изображение отрицательного героя в объективно-нейтральных тонах с изрядной примесью светлых красок) отчасти уже использован в романе «Миссис Бреникен» (1891). Нет, из вышеприведенного нельзя сделать вывод о времени написания «Стипендиатов». Этот небольшой перечень, который можно было бы и продолжить, свидетельствует об относительной синхронности замысла поздних творений мастера приключенческого жанра, отчего схожие сюжеты блуждают по страницам многих романов. Получается, что верновские сюжеты тоже «путешествуют», но автор не прибегает к простому заимствованию, к ординарному повторению. Скорее, сочинительство Ж. Верна можно сравнить с творчеством композитора, раскладывающего одну заданную тему на бесчисленное количество вариаций.

Поклонники верновских романов безусловно заметят еще одну особенность «Путешествия стипендиатов». Природа, штатный герой приключенческих произведений великого француза, здесь отступает на второй план. В романе читатель не найдет, как прежде, ни вдохновенных пейзажей, ни ярких описаний явлений природы. Этот диссонанс с общим стилем приключенческой серии объясняется достаточно просто. Жюль Верн писал в этот раз о регионе, давно уже окультуренном человеческой деятельностью. Подобный ландшафт, конечно, тоже наделен своеобразной поэтичностью, однако она не трогала певца дикой природы. Недостаток лиризма автор щедро восполняет обилием познавательных исторических и географических данных, которые, боюсь, нетерпеливым читателем нашего времени будут опущены. И без особого ущерба для понимания происходящего.

Стоит еще упомянуть, что выбор района, в котором развивается действие «Стипендиатов», связан, кажется, с воспоминаниями автора о своих школьных годах. В одном из учебных заведений, в нантском пансионе Святого Станислава, где вместе с будущим писателем осваивали курс наук дети колониальных чиновников с острова Дезирад, Гваделупы и других антильских островков, из гвианской Кайенны и даже из республиканской Америки — из Нью-Йорка и Нового Орлеана. Рассказы уроженцев Нового Света попали на плодородную почву верновского воображения и не раз воплощались на страницах его романов, в том числе и «Стипендиатов»...

А. МОСКВИН.

Примечания.

1.

Акр — английская мера площади, равная примерно 0,4 гектара (4 тыс. м ). Площадь острова Ирландия составляет 84,4 тыс. км2, то есть меньше, нем указано в тексте.

2.

В 1922 году, когда Ирландия была провозглашена доминионом, самоуправляющейся колонией Великобритании, провинция Ольстер вошла в состав Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии; этот статус сохраняется за Ольстером и поныне.

3.

Эрин — происходит от Эриу, имени главной богини позднекельтского пантеона.

4.

Население Ирландии в начале XX века составляло 4,5 млн. человек; такова же численность ирландского населения и в наши дни, причем около 3 млн. человек живет в Республике Ирландии (Эйре) и около 1,5 млн. человек — в провинции Ольстер.

5.

Туаз — старинная французская мера длины, равная 1, 949 м.

6.

Морбиан — департамент в Северно-Западной Франции, на полуострове Бретань.

7.

Мак-Магоны — этот ирландский род упомянут автором не случайно; переселившись во Францию, представители этого рода неплохо послужили новой родине, а один из них, маршал Патрис Морис Мак-Магон (1808 — 1893), был даже президентом Французской Республики (1873 — 1879).

8.

Кельты — индоевропейские племена, заселившие ко 2-му тысячелетию до н. э. огромные территории в Западной Европе: от севера Испании и Италии до Британских островов; часть из них была покорена римлянами и подверглась воздействию античной культуры.

9.

Автор имеет в виду гору Слив-Кар; ее высота — 722 м.

10.

«Карт» (англ., cart) — телега, подвода.

11.

Англосаксы — общее название германских племен, завоевавших Британию в V — VII веках (по преобладающим племенам англов и саксов); к X веку сложились в народность, которая после смешения с другими германскими народами положила начало английской нации.

12.

Лендлорд (англ.) — помещик, землевладелец.

13.

Коппер (англ.) — медная монета.

14.

Пенни — мелкая английская монета, 1/12 часть шиллинга; с конца XVII века чеканилась из меди, а с 1860 года — из бронзы.

15.

Пэдди (Падди) — уменьшительное от имени Патрик, одного из самых распространенных в Ирландии.

16.

Джон Булль — прозвище типичного англичанина (при этом само слово «Булль» означает в английском языке быка, а также биржевого спекулянта, играющего на повышение).

17.

О'Коннелл Даниэл (1775 — 1847) — адвокат по профессии, лидер либерального крыла в ирландском национально-освободительном движении, член палаты общин английского парламента, внесший очень большой вклад в улучшение положения своей родины. В 1841 году был инициатором создания Национальной ассоциации рипилеров, добивавшихся отмены англо-ирландской унии конституционным путем.

18.

«Акт Тройственного союза» — автор имеет в виду «Акт об унии», ликвидировавший парламентскую автономию Ирландии и упразднивший ирландский парламент; однако этот акт вступил в силу 1 января 1801 года.

19.

Билль (англ.) — законопроект, внесенный на рассмотрение парламента; иногда — название самого закона.

20.

Билль об освобождении 1829 года — принятый английским парламентом билль о равноправии католиков, по которому присягнувшие на верность английскому королю ирландские католики получали политические права.

21.

Католическая Ирландия — вся современная Ирландская Республика, а также южная часть Ольстера.

22.

Крона — английская серебряная монета, равная пяти шиллингам.

23.

Шиллинг — английская денежная единица, 1/20 часть фунта стерлингов (до введения метрической системы); в XIX веке шиллинги чеканились из серебра.

24.

Великобритания — здесь имеется в виду не государство, а одноименный остров.

25.

Пуританство — так стала называться в Англии и Шотландии проникшая туда в XVI — XVII веках протестантская религия (кальвинизм); первоначальной целью реформаторов было «очищение» церкви, откуда и название движения (англ. «purity» — «чистота»).

26.

Ригоризм — мелочно-строгое соблюдение каких-либо принципов или правил (преимущественно в вопросах нравственности).

27.

Англиканская церковь — протестантская церковь, возникшая в середине XVI века; в ее учении отдельные положения протестантизма сочетаются с католическими догмами.

28.

Бриг-шхуна — морское парусное двухмачтовое судно, на одной из мачт которого прямые, а на другой — косые паруса.

29.

Шхуна — парусное судно, имеющее от двух до семи мачт с косыми парусами, отличающееся хорошими мореходными качествами, маневренностью и высокой скоростью хода.

30.

Пакетбот — коммерческое судно, перевозящее пассажиров, грузы и почту.

31.

Месса — главное богослужение в католической церкви.

32.

Твид — плотная шерстяная ткань.

33.

Десятина — здесь: налог в размере десятой части дохода, уплачиваемый церкви.

34.

Стипль-чез (англ.) — здесь: скачки с препятствиями.

35.

Святой Престол — синонимичное название папского престола.

36.

Уайт — остров в Ла-Манше, у южного побережья Англии.

37.

Баронет — низший дворянский титул, учрежденный королем Яковом I, переходная ступень между низшим дворянством (джентри) и аристократией.

38.

Виктория — британская королева в 1837 — 1901 годах.

39.

Дюйм — английская мера длины, равная 2,54 см.

40.

Нептун — в римской мифологии бог морей; изображался с трезубцем в руках.

41.

Принц Уэльский — титул наследника британского престола; во время действия романа им был Эдуард VII, ставший впоследствии королем (1841 — 1910, правил с 1901 г.).

42.

Сент-джеймсский кабинет — по названию королевского дворца в Лондоне Сент-Джеймс, в 1697 году — официальная резиденция монарха; синоним слова «королевский».

43.

Гладстон Уильям Юарт (1809 — 1898) — британский государственный деятель, неоднократно возглавлявший кабинет министров, в том числе в 1868 — 1874 и 1880 — 1886 годах; правительство Гладстона подавляло национально-освободительное движение в Ирландии, но в то же время безуспешно добивалось принятия парламентом билля о гомруле (см. ниже); видимо, поэтому автор называет Гладстона «горячим поборником освобождения Ирландии».

44.

Парнелл Чарлз Стюарт (1846 — 1891) — протестантский помещик, убежденный борец за независимость Ирландии и лидер этого движения, основатель, а позднее и председатель Ирландской лиги гомруля.

45.

Лорд Веллингтон (Артур Уэлсли, 1769 — 1852) — выдающийся британский военачальник и политический деятель. В ходе войн с Наполеоном командовал английскими войсками на Пиренейском полуострове и союзными армиями в битве при Ватерлоо, позднее был военным министром и премьер-министром.

46.

Лорд Пальмерстон (Генри Джон Темпл, 1784 — 1865) — британский государственный деятель, неоднократно возглавлял кабинет министров.

47.

В английской истории было два выдающихся государственных деятеля по фамилии Питт: Уильям Питт Старший (1708 — 1768), лидер группировки вигов — сторонников колониальной экспансии, премьер-министр в 1766 — 1768 годах, и Уильям Питт Младший (1759 — 1806), бывший премьер-министром Великобритании в 1783 — 1801 и 1804 — 1806 годах; один из главных организаторов коалиции против революционной Франции, а потом — против Наполеона; в 1798 году его правительство подавило восстание в Ирландии. Видимо, имеется в виду именно У. Питт Младший.

48.

Апломб — излишняя самоуверенность в поведении или речи.

49.

Спитхед — внешний рейд порта Портсмут в Ла-Манше, расположенный между берегом и островом Уайт.

50.

Адмиралтейство — высший орган управления и командования морскими силами Великобритании.

51.

Лепта — здесь: взнос, вклад в какое-либо общее дело.

52.

Дефилировать — торжественно проходить, шествовать.

53.

Генрих VIII — английский король в 1509 — 1547 годах (из династии Тюдоров).

54.

«Боже, храни королеву» — британский государственный гимн, впервые исполненный в 1744 году; первые его строфы относятся еще к концу XVII века, окончательная редакция — 1946 год.

55.

«Правь, Британия» — английская патриотическая песня, написанная Джеймсом Томсоном на музыку Томаса Арне, впервые исполненная 1 августа 1740 года; припев этой песни начинается со слов: «Правь, Британия! Правь над волнами!».

56.

Мизансцена — расположение актеров на сцене в каждый отдельный момент действия театрального спектакля.

57.

Матрона — замужняя свободнорожденная женщина в Древнем Риме, однако в Европе нового времени этим словом стали обозначать женщину в летах со спокойным, уравновешенным характером.

58.

Метаморфоза — изменение, превращение, полная перемена.

59.

Донегол — самое северное графство Ирландии.

60.

Жига — в Ирландии: старинный парный танец кельтского происхождения, сохранившийся до наших дней.

61.

Готические буквы — разновидность латинского шрифта, характеризующаяся угловатыми и удлиненными формами.

62.

Дебет — левая сторона бухгалтерских счетов (в активных счетах означает увеличение учитываемых сумм, в пассивных — уменьшение).

63.

Кредит — правая сторона бухгалтерских счетов (в активных счетах показывает уменьшение, в пассивных — увеличение средств).

64.

Грип — в английском языке это слово имеет следующие значения: «сжатие, хватка», «власть», «способность понять суть дела», «умение овладеть положением, чьим-либо вниманием».

65.

«Не везет!» (фр.).

66.

Гроссбух — главная бухгалтерская книга.

67.

Негодяи, мошенники (англ.).

68.

Норфолк — остров в южной части Тихого океана, в полутора тысячах километров восточнее Австралии; открыт Дж. Куком в 1774 году; в настоящее время — владение Австралийского Союза.

69.

Стерилизация ума — лишение человека способности мыслить (по аналогии с медицинским термином, означающим лишение человека или животного способности к деторождению); произведено от слова «стерильный» — бесплодный.

70.

Жалюзи — многостворчатые оконные ставни и шторы, состоящие из наклонно укрепленных, неподвижных или поворачивающихся деревянных или металлических пластинок.

71.

Виго — залив в Галисии, на северо-западе Испании.

72.

Клэр — река на западе Ирландии.

73.

Валлийский — относящийся к Уэльсу или к его коренным жителям-кельтам.

74.

Сисси — уменьшительное от имени Сесилия.

75.

Катехизис — церковное учебное пособие, излагающее в форме вопросов и ответов основы христианской религии.

76.

Рента — всякий регулярно получаемый доход от какого-либо имущества, не требующий от своего получателя предпринимательской деятельности.

77.

Фут — английская мера длины, равная 30,48 см.

78.

Галлон — британская мера емкости; в Соединенном Королевстве равен примерно 4,5 л.

79.

Легион — множество.

80.

Вертеп — здесь: трущоба, притон.

81.

Гинея — английская золотая монета, впервые выпущенная в 1663 году из металла, привезенного с берегов Африканского континента, из Гвинеи, откуда и название монеты, выпускалась до 1813 года.

82.

Траулер — старинный четырехколесный извозчичий экипаж.

83.

Примадонна — первая актриса.

84.

Бернар Сара (Анриетт-Розин Бернар, 1844 — 1923) — великая французская драматическая актриса.

85.

Плаун — род травянистых споровых растений.

86.

Херувим — в христианском вероучении так называется ангел высшего чина.

87.

Ажери-джонкшн — лазурный перекресток (англ.).

88.

Речь идет об Ирландском национальном восстании 1642 — 1652 годов. Однако оно началось на севере страны, в Ольстере; создание независимого государства, Ирландской конфедерации католиков, было провозглашено генеральной ассамблеей ирландских графств в Килкенни, расположенном значительно восточнее Лимерика, в Ленстере.

89.

Якобитская династия — иное название династии Стюартов, первым королем которой был Яков (1603 — 1625).

90.

Кромвель Оливер (1599 — 1658) — крупнейший деятель Английской буржуазной революции XVII века, с 1653 года протектор (фактически — диктатор) Англии. В Ирландии высадился в августе 1649 года. Кровавое подавление им революционно-освободительного движения сопровождалось массовым сгоном ирландских крестьян с земли, переходившей к английским помещикам.

91.

Лимерик был взят английскими войсками 27 октября 1651 года.

92.

Вильгельм III Оранский (1650 — 1702) — штаттгальтер Нидерландов, получивший права на английский престол в результате династического брака, ставленник крупной буржуазии и земельной аристократии; возведен на престол в результате переворота 1685 — 1689 годов. Высадился в Ирландии в марте 1690 года, преследуя бежавшего туда свергнутого короля Якова II. Летом того же года якобиты были разбиты, а 3 октября 1691 года был подписан мирный договор, закончивший очередное ирландское восстание.

93.

Ош (раньше — Гош) Лазар (1768 — 1797) — один из самых талантливых генералов, выдвинувшихся в революционной Франции.

94.

Брауншвейгский дом — правящая по сей день в Великобритании королевская династия, начало которой положил Георг I (1714 — 1727), наследный курфюрст Ганноверский и герцог Брауншвейгский и Люнебургский; официально династия называется Ганноверской, поскольку город Ганновер был столицей Брауншвейг-Люнебургского (или Брауншвейг-Вольфенбюттельского) герцогства.

95.

Георг III — английский король с 1760 по 1820 год; однако большую часть своего царствования был отстранен от государственных дел по причине умопомешательства.

96.

Георг IV — английский король в 1820 — 1830 годы.

97.

Имеется в виду Вильгельм Оранский.

98.

Имеется в виду британская королева Виктория.

99.

Файер-моньюмент — колонна, воздвигнутая в память лондонского пожара 1666 года по проекту архитектора Кристофера Рена в 1671 — 1676 годах на Фиш-стрит-Хилл.

100.

Джентри {англ.) — нетитулованное мелкопоместное дворянство.

101.

Бедлам — дом умалишенных в Лондоне, название которого стало нарицательным для обозначения заведений подобного типа.

102.

Сиб — уменьшительное от женского имени Сибил.

103.

Кин Эдмунд (1787 — 1833) — великий английский актер-романтик, прославившийся в трагических ролях шекспировского репертуара.

104.

Макриди Уильям Чарлз (1793 — 1873) — знаменитый английский актер-трагик.

105.

Бомонд — высший свет, аристократическое общество.

106.

Колосники — верхняя, невидимая зрителю часть сцены, где устанавливаются блоки, разнообразные‘сценические механизмы и подвешиваются элементы декораций.

107.

Канапе — род дивана.

108.

Софит — ряд ламп, размещенный в верхней части сцены для ее освещения верхним светом.

109.

Готический стиль в архитектуре (готика) — художественный сталь, характерный для ряда западноевропейских стран в XII — XV веках. Строения, возведенные в этом стиле, характеризуются стрельчатыми завершениями, узкими длинными окнами, украшенными витражами, наружными связующими арками, наружными опорными столбами (контрфорсами), обилием украшений из скульптуры и ажурной каменной резьбы. В готическом стиле строились по преимуществу католические церкви и соборы.

110.

Святой Брендан, прозванный Мореплавателем — один из первых католических монахов, поселившихся в Ирландии; известен своим легендарным путешествием, совершенным в 551 году в Атлантику; некоторые факты свидетельствуют о том, что он достиг Гренландии и побережья Америки.

111.

Абсентеизм — уклонение от посещения собраний и т. п.

112.

Гомруль (англ, home rule) — буквально: «самоуправление, автономия»; борьба за осуществление программы автономии Ирландии (70-е гг. XIX в. — начало XX в.), предусматривавшей создание ирландского парламента и национальных органов управления страной при сохранении верховной власти Великобритании.

113.

Общепринятое среди ирландцев убеждение, за исключением, впрочем, господина Парнелла, когда этот «некоронованный король Ирландии», как его называли, встал, несколькими годами позже (1879), во главе известной «Национальной земельной лиги», основанной с целью проведения аграрных реформ. (Примеч. автора.).

114.

Йомен — фермер средней руки, мелкий землевладелец.

115.

Мансарда — получердачное помещение, используемое для жилья или для хозяйственных целей.

116.

Падуб остролистный (Ilex aquifolium) — род растений семейства падубовых — декоративные деревья и кустарники, легко переносящие подрезку и применяющиеся в живых изгородях.

117.

Пармантье Антуан Огюстен (1737 — 1813) — французский ботаник, селекционировал во Франции культуру картофеля.

118.

Трифон — длинношерстная легавая собака.

119.

Таким был голод 1740 — 1741 годов, унесший 400 000 ирландцев; подобный же голод случился и в 1847 году, когда погибли полмиллиона жителей острова и столько же были вынуждены покинуть родину и отправиться в Новый Свет. (Примем, автора.).

120.

Двухколесная коляска с четырьмя сиденьями, расположенными спинками друг к другу.

121.

Шотландка — хлопчатобумажная, полушерстяная ткань с рисунком в клетку из цветных нитей основы и утк& (то есть поперечных нитей, расположенных перпендикулярно к нитям основы и переплетающихся с ними).

122.

Здесь имеется в виду морская миля, равная 1852 м.

123.

На самом деле этот архитектурный стиль носит название романского. Хижина (англ.).

124.

Ирландские торфяники, красные и черные «bogs» (трясины — англ.) занимают площадь более двенадцати тысяч квадратных километров, то есть седьмую часть острова, и при средней мощности в восемь метров могут дать девяносто шесть миллионов кубометров этого топлива. (Примеч. автора.).

125.

Хад — ведьма.

126.

Мегера — в греческой мифологии одна из эриний, богинь-мстительниц, олицетворение гнева и зависти; в переносном смысле — женщина со злым, неуживчивым характером.

127.

Гарпии — в греческой мифологии демоны бури, крылатые чудовища с женскими головами.

128.

Фурии — в римской мифологии богини-мстительницы; отождествлялись с древнегреческими эриниями.

129.

Портер — крепкое черное пиво.

130.

Здесь речь идет уже о сухопутной миле, равной 1609 м.

131.

Лишь начиная с 1870 года фермеров нельзя выгнать с арендуемой земли, не выплатив им компенсации за проведенное ими агротехническое улучшение возделываемых участков. (Примеч. автора.).

132.

Южные моря — повсеместное в Европе XVIII — XIX веков определение акваторий Тихого океана, включающих в себя межостровные моря Индонезийского и Филиппинского архипелагов, а также регион, занятый островами Океании.

133.

Марсовой — матрос палубной команды, отобранный для работы наверху, на мачтах и реях.

134.

Люцина (произв. от лат. «luх» — «свет») — эпитет верховной римской богини Юноны в качестве покровительницы браков и рождений.

135.

Эдит — объясняя появление женского имени, некоторые литературоведы связывают его с французским словом «£diteur» (издатель — см. об этом в послесловии).

136.

Пудинг с изюмом (англ.).

137.

Стаут — крепкий портер.

138.

Грог — напиток из рома или виски, смешанных с кипятком и сильно подслащенных.

139.

Перевод Светланы Соложенкиной.

140.

Фок — здесь: прямоугольный парус на мачте баркаса.

141.

Кливер — здесь: косой парус, который ставят перед мачтой баркаса.

142.

Зюйдвестка — головной убор моряков и рыбаков из непромокаемой ткани с широкими откидными полями, прикрывающими шею.

143.

Голгофа — холм на окраине Иерусалима, на котором был распят Иисус Христос; в переносном смысле — место мучений.

144.

Фок-мачта — ближняя к носу мачта на многомачтовых судах.

145.

Сто шиллингов составляют пять фунтов стерлингов.

146.

«Бедный стол» (англ.) — благотворительная столовая для бедных.

147.

Гинея с 1717 года была приравнена 21 шиллингу, однако, поскольку во время написания романа гинея уже не выпускалась, речь идет, вероятно, уже о другой золотой монете — соверене, который был приравнен 20 шиллингам.

148.

Таран, стенобитное орудие {англ.).

149.

Мезальянс — в дворянской и буржуазной среде так назывался брак с лицом низшего социального положения.

150.

Диккенс Чарлз (1812 — 1870) — великий английский писатель, виднейший представитель школы реалистического романа в Англии.

151.

Плантагенеты — английская королевская династия (1154 — 1393).

152.

Тори — английская консервативная политическая партия, выражавшая интересы земельной аристократии и высшего духовенства, однако как партия возникла в конце 1670-х годов, то есть уже после смерти О. Кромвеля.

153.

Грум — слуга, ухаживающий за лошадьми и помогающий хозяину в конных поездках (подсаживающий его в седло или в экипаж, сторожащий экипаж и т. д.).

154.

Остров Норфолк стал британской колонией в 1788 году В числе первых поселенцев было 15 каторжников; позднее в течение 26 лет был уголовной колонией, последние заключенные были в 1814 году эвакуированы на остров Тасмания.

155.

Куинстаун — современное название этого города — Коб.

156.

Времена Стюартов — то есть XVII век, когда Великобританией правила династия Стюартов: с 1604 по 1649 и с 1660 по 1688 годы.

157.

Эдуард IV — английский король в 1461 — 1483 годах.

158.

Иоанн Безземельный — английский король (1199— 1216); при нем в 1215 году была подписана Великая хартия вольностей, род конституционного акта, предоставлявшая большие имущественные и политические права аристократии.

159.

Вильгельм Завоеватель — герцог Нормандский. В 1066 году высадился в Англии и, разбив войско саксонского короля при Гастингсе, стал английским королем (1066 — 1087).

160.

Кабриолет — легкий двухколесный одноконный экипаж на высоком ходу.

161.

Омнибус — на самом деле так называлась многоместная карета с платными местами для пассажиров, которая курсировала по регулярному маршруту в городе между населенными пунктами.

162.

Имеется в виду гора Те-Папс (695 м).

163.

Францисканцы — монахи нищенствующего ордена, основанного св Франциском Ассизским в начале XIII века (утвержден Папой Гонорием III в 1223 г.).

164.

Ландо — четырехместная карета с открытым верхом.

165.

Романский стиль — стиль средневекового европейского искусства X — XIII веков, отличавшийся суровостью и тяжеловесностью.

166.

Асфодель (асфодил) — род травянистых растений семейства лилейных с высокими стеблями, заканчивающимися кистями белых цветов.

167.

Тис — здесь имеется в виду обычный для европейских стран тис ягодный (Taxus baccata), дерево, достигающее высоты 20 — 27 м, с диаметром ствола до 1,5 м. Хотя тис относится к хвойным породам деревьев, принято по отношению к нему говорить об игольчатых (или линейно-ланцетовидных) листьях. Растение это ядовито, так как содержит сильнодействующий алкалоид таксин.

168.

По современным измерениям, высота горы Каррантуилл составляет 1041 м.

169.

Морена — отложения, образованные и накопленные деятельностью ледников и отличающиеся разнообразием состава: от валунов до глины.

170.

Эрратические валуны — громадные камни, перенесенные ледником на большие расстояния и состоящие из пород, отсутствующих в местах нахождения этих валунов.

171.

Роланд — франкский маркграф, погибший в 778 году в битве с басками в ущелье Ронсеваль, прикрывая отход армии Карла Великого. Герой французского эпоса «Песнь о Роланде».

172.

Килгобинет — современный город Киллорглин (см. дальше в гл. V).

173.

Триангуляция — метод определения положения геодезических пунктов построением на местности системы смежных треугольников; основной метод создания опорной геодезической сети и градусных измерений.

174.

Имеется в виду дуга параллели, то есть линии сечения поверхности земного шара плоскостью, параллельной плоскости экватора.

175.

Тильбюри — легкий открытый двухколесный экипаж.

176.

Догкарт — высокий двухколесный экипаж с поперечными сиденьями и местом для собак под ними.

177.

Аллюр (фр., букв.: «походка») — вид движения лошади; естественный аллюр — шаг, рысь, галоп и т. д.; искусственный аллюр — парадный шаг, пируэт и проч.

178.

Краги — здесь: накладные голенища с застежками.

179.

Клиппер — быстроходное парусное судно, у которого в целях максимального использования ветра были установлены дополнительные мачты и паруса, а корпусу придавали удлиненную форму; корпус был уже обычного.

180.

Каботаж — плавание морских судов между портами одного государства; здесь имеется в виду малый каботаж, то есть плавание в пределах одного и того же моря.

181.

Кубрик — жилое помещение команды на морских судах, расположенное ниже главной палубы.

182.

Ялик — небольшая корабельная шлюпка с одной или двумя парами весел.

183.

Полуют — надстройка в кормовой части судна.

184.

Реи (ед. число — рей) — деревянные (а теперь и стальные) круглые балки, укрепляемые на мачтах и их продолжениях — стеньгах; на парусном флоте служили для привязывания прямых парусов.

185.

Эль — крепкое английское пиво.

186.

Негоциант — купец, ведущий оптовую торговлю, преимущественно за пределами родной страны.

187.

Эстуарий — широкое устье реки при впадении ее в море.

188.

Рэйли Уолтер (1552 — 1618) — английский государственный деятель, путешественник и писатель.

189.

Полубак — надстройка в носовой части судна, иногда так называют и прилегающую к носу судна часть верхней палубы.

190.

Святой Кевин (гэлъск. Caemgen, лат. Coemgenus; умер в 618 году)— святой патрон города Дублина, основатель монастыря в Глэндалохе. Происходил из ирландского королевского рода; с детских лет был склонен к уединению в монастырских стенах; монахом стал в раннем возрасте; известен как покровитель животных.

191.

В метрической системе высота горы Лагнакиллия составляет 926 м.

192.

Брайтон — известный английский морской курорт на побережье Ла-Манша.

193.

Бенедиктинцы — один из старейших католических монашеских орденов; орден известен с VI века, причем одной из основных областей его первоначального распространения была именно земля, заселенная древними кельтами (Галлия).

194.

Автор допускает неточность: эта акватория принадлежит еще проливу Святого Георга.

195.

Рантье — лица, живущие на проценты от доходов с ценных бумаг, с отдаваемого в ссуду капитала.

196.

Теперь этот городок носит название Дан-Лэре.

197.

Собор Св. Патрика (Сент-Патрик) построен в 1190 году, перестроен после пожара в 1362 году.

198.

Церковь Крайст-чёрч выстроена в готическом стиле в 1038 году, перестроена в начале XIII века.

199.

Фартинг — четвертая часть пенни.

200.

Королевский канал (Ройал-канал) идет от Дублина сначала на запад, а потом, от города Баллимахона, на северо-запад, к верхнему течению реки Шаннон. Длина канала около 120 км.

201.

Большой канал (Гранд-канал) берет начало от нижнего течения реки Лиффи, потом пересекает эту реку и идет в западном направлении к реке Шаннон, подходя к ней близ города Банахер, у впадения в Шаннон реки Бросна. Длина канала около 125 км.

202.

Поплин — шелковая, полушерстяная или хлопчатобумажная ткань с мелким поперечным рубчиком, который образуется в результате применения более толстой нити в утке.

203.

Нантский эдикт — королевский юридический акт, подписанный в 1598 году Генрихом IV Французским и уравнивавший в правах, гражданских и прежде всего религиозных, католиков и протестантов. Отменен Людовиком XIV в 1685 году.

204.

Этот замок был построен англо-норманнами, захватившими в конце XII века Дублин.

205.

Елизавета I — королева Англии в 1558 — 1604 годах.

206.

Монумент Георгу I был поставлен скульптором ван Ностом в 1711 году.

207.

Коринфский ордер — один из трех ордеров классической античной архитектуры. (Ордером в архитектуре называется определенная структура и художественная обработка несущих и несомых элементов стоечно-балочных конструкций.) Это был самый пышный ордер, отличающийся обилием декоративных украшений; база и ствол колонны были прорезаны желобками; колонну венчала пышная капитель, состоявшая из расширявшихся кверху листьев аканфа и небольших закруглений.

208.

Дорический ордер — значительно проще предыдущего, отличался минимальным декором; колонны этого ордера не имели базы, а капитель состояла из толстой подушки (эхина) и толстой квадратной плиты (абаки).

209.

Портландский известняк — превосходный строительный камень, получивший известность прежде всего в окрестностях города Портланда (Портленда), на берегу Ла-Манша. Отложения этого вида известняка происходили примерно 140 миллионов лет назад (в портландский век юрского периода).

210.

Фронтон — часть здания (обычно — треугольная плоскость), венчающая стену или колоннаду; часто украшается скульптурой.

211.

Пилястр — плоский, обработанный как колонна вертикальный выступ на поверхности стены.

212.

Аттик — стенка, возведенная над венчающим архитектурное сооружение карнизом; часто украшается надписями и скульптурными рельефами.

213.

Существующий ансамбль колледжа Св. Троицы сложился в 1759— 1798 годах.

214.

В английских городах Кембридже и Оксфорде расположены самые известные и престижные британские университеты.

215.

Карлайлский мост был построен Дж. Гэндоном в 1791 — 1794 годах; теперь он носит имя Д. О'Коннела.

216.

Сэквилл-стрит теперь называется О'Коннел-стрит.

217.

Здание таможни было построено Дж. Гэндоном в 1781 — 1791 годах; после разрушений во время Ирландского национального восстания начала XX века было восстановлено.

218.

Патрон — здесь: хозяин.

219.

Имеется в виду Национальная земельная лига.

220.

Ионический ордер — один из трех главных архитектурных стилей античности; по характеру и интенсивности декора занимает как бы промежуточное место между коринфским и дорическим ордерами (см. выше).

221.

Сажень (или фатом) — английская мера длины, равная 1,83 м.

222.

Здание Ирландского банка первоначально было возведено в 1729 году, но впоследствии существенно перестраивалось в 1785 — 1790 (архитектор Дж. Гэндон) и 1804 — 1805 годах.

223.

О'Брайен Смит — один из руководителей основанной в 1846 году Ирландской конфедерации.

224.

Бёрк Эдмунд (1729— 1797) — британский государственный деятель и политический мыслитель консервативного толка, уроженец Дублина.

225.

Голдсмит Оливер (1728— 1774) — английский поэт и драматург, уроженец Ирландии.

226.

Мор Томас (1478 — 1535) — английский гуманист, государственный деятель и писатель, один из основоположников утопического социализма.

227.

Нельсон Горацио (1758— 1805) — знаменитый английский флотоводец; под его руководством английский флот одержал ряд блестящих побед над французским, в том числе при Трафальгаре, где адмирал был смертельно ранен. Памятник Нельсону был возведен в 1808 году У. Уилкинсом; эта колонна в античном стиле стояла на Сэквилл-стрит, но в XX веке она была взорвана ирландскими патриотами.

228.

Ирландская церковь — независимая англиканская (протестантская) церковь, общая для Республики Ирландии и Ольстера; религиозные общины этой конфессии появились в Ирландии во второй половине XVI века, но как тогда, так и сейчас большинство приверженцев Ирландской церкви составляют выходцы из Англии и Шотландии. Общее число ее последователей в настоящее время оценивается в полмиллиона человек; в богослужении с 1634 года разрешено применение ирландского языка; Ирландская церковь признает духовное наследие ирландских дореформаторских епископов.

229.

Поло — традиционная английская игра в мяч на лошадях.

230.

Бостон, Балтимор — города и крупные порты на атлантическом побережье США.

231.

Коммивояжер — разъездной агент по сбыту товаров, действующий от имени капиталистического предприятия.

232.

Бойнское поле — в сражении на реке Бойн 7 июня 1690 года 36-тысячная английская армия под командованием Вильгельма Оранского разбила уступавшие по численности примерно в два раза войска свергнутого короля Якова II Стюарта; после этого поражения Яков бежал во Францию.

233.

Роберт Брюс — шотландский король начала XIV века. В 1316 году он высадился в Ирландии, придя на помощь своему брату Эдуарду, начавшему годом раньше завоевание Ирландии, однако соединенные силы братьев встретили ожесточенное сопротивление и отступили в Ольстер. Роберт вскоре отправился на родину, а Эдуард в 1318 году был разбит англичанами под Дандолком, взят в плен и казнен. Однако Ж. Верн допускает неточность: ардриагом (верховным королем) Ирландии был коронован не Роберт Брюс, а Эдуард.

234.

Очевидно, автор имеет в виду Гая Юлия Цезаря (100 — 44 до н э), знаменитого древнеримского государственного деятеля, военачальника и писателя.

235.

Траверз (траверс) — направление, перпендикулярное курсу судна (или его диаметральной плоскости).

236.

Фрахт — плата за перевозку груза, иногда так же называют и сам принятый к перевозке груз.

237.

Северный пролив отделяет Ирландию от соседнего острова, Великобритания, а одновременно соединяет Ирландское море с Атлантическим океаном.

238.

Непобедимая Армада — испано-португальский флот в составе 124 кораблей, который в мае 1588 года отправился для разгрома английских военно-морских сил и высадки десанта в Англию. Умелые действия английского флота под общим командованием Ч. Хоуарда, Ф Дрейка и Дж. Хокинса воспрепятствовали выполнению стоящей перед Армадой задачи. На обратном пути сильно потрепанная англичанами эскадра попала близ ирландского побережья в сильнейший шторм, который стал губительным для 40 испанских кораблей.

239.

Точное название этого залива Фёрт-оф-Клайд.

240.

Мыс Фер-Хэд — крайняя северо-восточная точка Ирландии.

241.

Ратлин — остров у северного побережья Ирландии.

242.

Шкот — снасть для управления парусом; ее привязывают к нижнему свободному концу паруса, не закрепленному за рей или мачту.

243.

Бизань — нижний парус на ближней к корме мачте многомачтовых парусных судов (бизань-мачте).

244.

Марсель — прямой четырехугольный парус, второй снизу.

245.

Стаксель — косой парус треугольной формы, который поднимается впереди фок-мачты или между мачтами.

246.

Бом-кливер — косой парус треугольной формы, который поднимается впереди фок-мачты, на бушприте (перед стакселем и кливером).

247.

Клотик — деревянный или металлический набалдашник закругленной формы, который насаживается на верхушку мачты.

248.

Фальшборт — продолжение борта судна над его верхней палубой, служащее ограждением последней.

249.

Кабельтов — десятая часть морской мили; 185,2 м.

250.

Фелюга (фелука) — небольшое парусное судно; характерно для Черного и Средиземного морей.

251.

Святая неделя — название праздничной для христианской церкви недели, следующей за главным праздником — Воскресением Христовым (Пасхой).

252.

Поровну (лат).

253.

Рукопожатие (англ.).

254.

Наветренные острова — группа коралловых и вулканических островов, расположенных на подводной возвышенности, отделяющей Карибское море от Атлантического океана; восточная часть архипелага Малых Антильских островов. Общая площадь островов — около б тыс. кв. км. В англоязычной литературе иногда этот топоним используется в несколько ином смысле, о чем см. главу XIV первой части романа.

255.

Подветренные острова — группа вулканических и коралловых островов, составляющих южную часть архипелага Малых Антильских островов (иногда острова называются еще Южно-Антильскими); общая площадь островов — около 1,2 тыс. кв. км. Три крупных острова (Аруба, Кюрасао и Бонайре) входят в настоящее время в состав административной единицы Нидерландские Антильские острова, остальные — в состав Венесуэлы. Иногда топоним «Подветренные острова» относят к другому географическому объекту — северной части дуги Наветренных островов (см. главу XIV первой части романа).

256.

Сен-Бартельми — принадлежащий Франции остров в северной части Наветренных островов; площадь, по современным данным, — 25 кв. км, население в середине 1980-х годов составляло около 3000 человек; под шведским управлением остров находился в 1784 — 1878 годах; в 1878 году за 320 тыс. франков был возвращен французам. Подробный рассказ об острове см. в главе XV первой части романа.

257.

Современное название — о. Гаити. (Примеч. перев.).

258.

Необыкновенная, сверхъестественная Африка (лат.). (Примеч. перев.).

259.

Тасман Абель Янсзон (1603 — 1659) — голландский мореплаватель, исследователь Австралии и Океании.

260.

Дампир Уильям (1652 — 1715) — британский мореплаватель, вначале — пират, потом перешел на службу в королевский военно-морской флот, совершил три кругосветных путешествия.

261.

Бёрк Роберт О’Хара (1821 — 1861) — ирландский путешественник, совершивший вместе с В. Уиллисом путешествие по внутренним районам Австралии, предпринятое с целью изыскания трассы трансконтинентального телеграфа. Погиб во время экспедиции.

262.

Ванкувер Джордж (1757 — 1798) — английский моряк, участник 2-го и 3-го кругосветных плаваний Дж. Кука; в 1791 — 1795 годах командовал кругосветной экспедицией, проведшей капитальные работы по съемке тихоокеанского побережья Северной Америки.

263.

Боден Никола (1754 — 1803) — французский мореплаватель, назначенный в 1800 году начальником экспедиции к побережью Австралии; под его руководством проходило обследование северного и северо-западного побережья континента (1801 — 1802), а позднее — южного побережья (1803).

264.

Дюмон-Дюрвиль Жюль Себастьен Сезар (1790 — 1842) — французский мореплаватель, совершивший два кругосветных плавания и проведший исследование приантарктических районов.

265.

Использование почтовых голубей в 70 — 80-е годы прошлого века получило развитие особенно в военных целях (в частности, при осаде Парижа в 1870 г.). (Примеч. перев.).

266.

Имеется в виду «телеграфный» стиль, упрощенная грамматика которого сравнивается с «дикой» грамматикой креолизованных языков. (Примеч. перев.).

267.

Французская академия — научное учреждение, основанное в 1634 году кардиналом Ришелье; постоянный состав — 40 человек, предмет исследований — французский язык.

268.

Фартинг — мелкая английская разменная монета, в настоящее время вышедшая из употребления; четвертая часть пенни, или 1/960 часть фунта стерлингов. Сантим — мелкая разменная французская монета, сотая часть франка.

269.

Сент-Люсия — остров в южной части Наветренных островов, во времена Ж. Верна — британская колония, в наши дни — независимое государство (с 1967 года), член Британского Содружества наций; площадь острова 616 кв. км; современное население — 115 тыс. человек; подробнее об острове рассказано в V главе второй части романа.

270.

Доминика — вулканический остров в средней части дуги Наветренных островов, площадь — 751 кв. км; современное население — 76 тыс. человек (в начале века остров населяли 29 тыс. жителей); с 1978 года — независимое государство — Содружество Доминики; член Содружества наций; остров был назван Колумбом по дню недели, в который испанские корабли подошли к острову, а это было воскресенье (исп. domingo); подробнее об острове рассказано в III главе второй части романа.

271.

Антигуа — коралловый остров в северной части Наветренных островов, площадь — 280 кв. км; население — 81 тыс. человек (в начале века — 36 тыс. человек); с 1981 года — часть независимого государства Антигуа и Барбуда, члена Содружества наций; подробнее об острове см. I главу второй части романа.

272.

Гваделупа — остров в средней части дуги Наветренных островов, площадь — 1,7 тыс. кв. км; население — 331 тыс. человек (в начале века — 158 тыс.); по статусу — заморский департамент Франции; подробнее об острове см. II главу второй части романа.

273.

Мартиника — остров в южной части Наветренных островов, вулканический по происхождению, площадь — 1,1 тыс. кв. км; современное население — 330 тыс. человек; заморский департамент Франции; об этом острове подробнее рассказано в IV главе второй части романа.

274.

Сент-Томас — остров в западной группе Виргинских островов; площадь — 83 кв. км; население — 48 тыс. человек; владение США; подробнее см. гл. XIV первой части романа.

275.

Санта-Крус — самый крупный среди Виргинских островов; площадь — около 212 кв. км. (82 кв. мили); современное население — 50 тыс. человек; владение США; подробнее см. XIV главу первой части романа.

276.

Сен-Мартен — остров в северной части Наветренных островов; франко-нидерландское владение; площадь французской части — 53 кв. км; современное население — 8 тыс. человек; соответственно для голландской части — 34 кв. км. и 11 тыс. человек; подробнее об острове рассказано в главе XV первой части романа.

277.

Кюрасао — принадлежащий Нидерландам остров у венесуэльского побережья; площадь — 472 кв. км; население — 159 тыс. человек.

278.

Лос-Тестигос — архипелаг крошечных островков на юге Карибского моря, к северо-востоку от дельты реки Ориноко.

279.

Маргарита — крупный остров у побережья Венесуэлы; площадь — 1,1 тыс. кв. км; население — около 120 тыс. человек; владение Венесуэлы.

280.

Ла-Тортуга — остров на юге Карибского моря, западнее острова Маргарита; владение Венесуэлы.

281.

Бланкилья — остров на юге Карибского моря, в группе Подветренных островов, расположен к северо-западу от острова Маргарита, примерно под 12° северной широты; владение Венесуэлы.

282.

Орчила — остров на юге Карибского моря, в группе Подветренных островов, расположен к западу от острова Бланкилья; владение Венесуэлы.

283.

Авес — видимо, имеется в виду одноименный архипелаг, расположенный под 12° северной широты, однако в Карибском море, на его восточной окраине, есть еще один остров Авес — примерно под 16° северной широты и 64° западной долготы, вершина подводного хребта; эти географические объекты являются владениями Венесуэлы.

284.

Барбадос — наиболее значительная и самая процветающая британская колония в Антильском регионе; площадь — 431 кв. км; население в начале XX века — около 190 тыс. человек, современное — свыше 250 тыс.; с 1966 года — независимое государство, член Содружества наций.

285.

Постскриптум — приписка к письму ниже подписи.

286.

Меценат Гай Цильний — древнеримский политический деятель и писатель I века н. э., покровительствовал кружку поэтов, в который входили Вергилий, Гораций и др., оказывая им материальную поддержку. Имя Мецената стало нарицательным для обозначения щедрого покровителя наук и искусств.

287.

Альбион — поэтическое название Англии.

288.

Зюйдвестка — матросский или рыбацкий непромокаемый головной убор; шляпа с широкими, прикрывающими шею полями.

289.

Телемах — сын героя древнегреческого эпоса Одиссея.

290.

Ментор — друг Одиссея, которому герой на время своего отсутствия доверил воспитание своего сына; в переносном смысле: «руководитель, наставник, воспитатель».

291.

Бювар — папка с листками промокательной бумаги для хранения документов, конвертов, почтовой бумаги и т. д.

292.

Люстрин — тонкая шерстяная или хлопчатобумажная глянцевитая ткань.

293.

Редингот — длинный, широкий сюртук особого покроя.

294.

«Я вас!» (лат.) В поэме Вергилия «Энеида» морской бог Нептун этими словами грозит ветрам, поднявшим на море бурю:

Землю и небо уж вы без моей благосклонности,

Ветры, Смеете вместе мешать и такие взносить взгроможденья!

Я вас!

(Перев В Я. Брюсова.).

295.

Тефида — в греческой мифологии одна из древнейших богинь, дочь Геи и Урана, супруга Океана, породившая с ним все реки и три тысячи океанид. (Примеч. перев.).

296.

Вергилий Публий Марон (70 — 19 до н. э.) — знаменитый эпический древнеримский поэт, автор «Энеиды», монументального произведения о странствиях троянского царевича Энея, легендарного основателя Рима.

297.

Цицерон Марк Туллий (106 — 43 до н. э.) — выдающийся древнеримский оратор, писатель и политический деятель.

298.

Овидий Публий Назон (43 до н. э. — 17 н. э.) — выдающийся древнеримский поэт.

299.

Гораций, правильнее: Квинт Гораций Флакк (65 — 8 до н. э.) — крупнейший поэт Древнего Рима, внес также значительный вклад в теорию литературного творчества.

300.

«Последнее прости» (лат.). Согласно древнегреческому мифу, Орфей спустился в подземное царство за умершей женой Эвридикой и получил разрешение вывести ее в мир живых, однако на обратном пути знаменитый певец, вопреки запрету, оглянулся и навеки потерял свою супругу. В латинском варианте мифа именно приведенными выше словами «Aetemum vale» Орфей навсегда прощается с Эвридикой.

301.

Орфей — мифический древнегреческий поэт и певец, умевший очаровать своим пением не только людей, но и животных и даже камни.

302.

Изумрудный Эрин — поэтическое название Ирландии.

303.

«Завтра мы поплывем по необъятной глади волн» (лат.) (Примеч перев.).

304.

После завоевания Ирландией независимости порту Куинстаун было возвращено название Ков.

305.

Констебль — полицейский.

306.

В романе неверно определяются границы пролива Святого Георга; в современной гидрографии южная граница этого пролива проводится по створу: мыс Карнсор (Ирландия) — мыс Сент-Дейвидс (Уэльс); таким образом, граница проходит значительно севернее залива Корк; корабли из этого залива выходят непосредственно в Антлантический океан; впрочем, иногда в литературе эта окраинная часть Атлантики носит название Кельтского моря.

307.

Скула — здесь: плавный переход обводов корпуса от бортов к кормовой оконечности корабля.

308.

Релинги — поручни, перила.

309.

Грот-мачта — главная мачта парусного корабля, на трехмачтовых судах — средняя мачта.

310.

Шторм-трап — лестница из растительного троса с деревянными ступеньками, которую спускают по наружному борту судов для подъема людей на палубу с катеров или шлюпок, а также для спуска их на шлюпки и катера.

311.

Камбуз — судовая кухня.

312.

Барк — парусное судно с прямоугольными парусами («прямым вооружением», как говорят моряки) на всех мачтах, кроме ближайшей к корме — «сухой», то есть несущей косые паруса.

313.

Штилевая полоса — речь идет о полосе слабых ветров и полного безветрия, пересекающей Атлантику в субширотном направлении от берегов Пиренейского полуострова до побережья Флориды близ тридцатой параллели.

314.

Остойчивость — способность судна плавать в нормальном вертикальном положении и возвращаться в это положение, после того как оно будет из него выведено.

315.

Швартов — трос или канат, с помощью которого пристающее к берегу судно крепится к причалу.

316.

«Вот о чем я мечтал!» [лат.) (Гораций. Сатиры. II, 6, 1 — 5.) (Примеч. перев.).

317.

Оконечность Уэльса — речь идет о мысе Сент-Анс-Хед.

318.

Лох-Ломонд — самое крупное озеро Шотландии; его площадь составляет 71 кв. км.

319.

Роб Рой (правильнее — Роб Рой Мак-Грегор, а по официальным документам — Роб Рой Кэмбел; середина XVII века — после 1733) — вожак шотландских горцев, долго и упорно боровшийся как против английских поработителей, так и против гнета местных, шотландских дворян, герой множества народных баллад и одноименного романа Вальтера Скотта, одного из любимейших писателей Ж. Верна.

320.

Клотик — точеный, обычно деревянный кружок с выступающими закругленными краями, надеваемый на флагшток или топ-мачту.

321.

Бизань-мачта — ближайшая к корме мачта парусного судна (при наличии трех и более мачт).

322.

Нактоуз — деревянный шкафчик, плотно прикрепленный к палубе корабля; в этом шкафчике помещается судовой компас.

323.

Кабестан — шпиль; вертикальный ворот.

324.

Кат-балка — поворотная балка, служащая для поднятия якоря от клюза (сквозного отверстия в борту для пропуска якорной цепи) до верхней палубы при помощи специальных талей.

325.

Пиллерс — вертикальная стойка, которую устанавливают в межпалубном пространстве и в трюмах судна.

326.

Ванты — снасти стоячего такелажа, которыми укрепляются с боков мачты, стеньги и брам-стеньги.

327.

Марс — площадка в верхней части мачты для наблюдения за морем и для работ по управлению парусами.

328.

Blarney (англ.) — сладкие речи, лесть, бахвальство. (Примеч. перев.).

329.

Банка — здесь: скамья.

330.

Брашпиль — лебедка с горизонтальным валом, которую обычно устанавливают в носовой части судна и используют для выборки якорной цепи и подъема якоря, а также при швартовке.

331.

Поднять якорь на кат — поднять якорь с помощью специальных талей к клюзу, заложив за скобу якоря специальный крюк (гак кат-блока), удерживающий якорь в таком положении.

332.

Брамсели — прямые паруса, поднимаемые над марселями на брам-стеньгах.

333.

Лисели — вспомогательные паруса, употребляемые в помощь прямоугольным при попутных ветрах; ставятся по сторонам прямых парусов на особых рангоутных деревьях (лисель-спиртах).

334.

Картье Жак (1491 — 1557) — знаменитый французский путешественник, исследователь Канады.

335.

Кук Джеймс (1728 — 1779) — знаменитый английский мореплаватель, руководитель трех кругосветных плаваний.

336.

Ливингстон Давид (1813 — 1873) — знаменитый шотландский путешественник, исследователь Центральной и Южной Африки.

337.

Стенли (Стэнли) Генри Мортон (настоящее имя и фамилия — Джон Роуленде; 1841 — 1904) — журналист и путешественник по Африке; родом англичанин, Стенли перешел на службу к бельгийскому королю, создав для него огромную колонию в бассейне реки Конго (впоследствии долго именовалась Бельгийским Конго, после получения независимости в I960 году — Республикой Конго, потом — Республикой Заир, в 1997 году переименована в Демократическую Республику Конго).

338.

Парри Уильям Эдуард (1790 — 1855) — английский полярный исследователь; неоднократно пытался пройти Северо-Западным проходом вдоль Северной Америки из Атлантического океана в Тихий; первым предпринял попытку достичь Северного полюса на санях (1827); с 1852 года — адмирал.

339.

Росс Джеймс Кларк (1800 — 1862) — английский полярный исследователь; неоднократно пытался пройти Северо-Западным проходом; в 1831 году открыл Северный магнитный полюс; в 1839 — 1843 годах совершил три плавания в Антарктику.

340.

Шатобриан Франсуа-Рене де (1768 — 1848) — французский писатель и политический деятель; темы многих своих литературных произведений, равно как и некоторые идеи, почерпнул в путешествии по Северной Америке.

341.

Точнее: «Amici, diem perdidi» («Друзья, я потерял день») — такие слова римский историк Гай Светоний Транквилл приписывает римскому императору Титу Флавию Веспасиану (79 — 81); они будто бы произнесены им в тот день, когда ему не удалось совершить ни одного доброго дела («Жизнеописание двенадцати Цезарей». Тит, VIII).

342.

Морская миля — основная мера измерения расстояний на море; соответствует 1852 м.

343.

Леер — туго натянутый и закрепленный обоими концами трос, служащий для ограждения борта.

344.

Фал — снасть для подъема парусов, реев, гафелей и проч.

345.

Гафель — наклонное рангоутное дерево, нижним концом прикрепляемое к мачте судна.

346.

Бак — носовая часть верхней палубы судна.

347.

Стюард — официант или коридорный на морском пассажирском судне.

348.

Адмиралтейство — до 1964 года орган оперативного и административного управления британскими военно-морскими силами. Созданное при Карле Первом (1625 — 1649), Адмиралтейство исполняло функции военно-морского министерства, которое возглавлял совет из пяти лордов, руководимых первым лордом Адмиралтейства, который был персонально ответственен перед монархом и парламентом.

349.

Бог (лат.).

350.

Бог из машины (лат). (Прием в античной драматургии, когда при помощи механизма на сцене появлялся Бог, разрешающий конфликт.).

351.

Бог машины (лат). (Примеч. перев.).

352.

Кинсейл — бухта Кинсейл-Харбор на южном побережье Ирландии.

353.

Маяк на мысе Галей-Хед у выхода из бухты Клонакилти.

354.

Factotum (лат.) — букв.: делай все; доверенное лицо; ирон.: вмешивающийся во все. (Примеч. ред.).

355.

Пассаты — в тропических широтах господствуют в течение всего года, хотя в зависимости от времени года область их развития несколько смещается то к северу, то к югу.

356.

Бом-брамсель — прямой парус, поднимаемый над брамселем.

357.

Правый галс — такой курс судна относительно ветра, при котором ветер дует в правый борт судна.

358.

Вергал — возможно, автор имеет в виду голландского адмирала Карела Хендрика Ферхюлла (1764 — 1845), графа Севенэра, заканчивавшего карьеру на французской службе.

359.

Планшир — деревянный брус с закругленной верхней частью, устанавливаемый поверх фальшборта или на леерном ограждении.

360.

Кнехты — парные чугунные тумбы, прикрепленные болтами к палубе судна и служащие для закрепления швартовых или буксирных концов.

361.

Яко пес на блевотину (лат). (Примеч. перев.).

362.

Коллодий — раствор коллоксилина (смеси азотнокислых эфиров клетчатки); вязкая жидкость, оставляющая после испарения растворителя тонкую плотную пленку; находит применение в медицине при покрытии небольших ранок, прикреплении повязок и т. п.

363.

Брасопить — ворочать реи в горизонтальном положении при помощи брасов.

364.

Брать рифы — уменьшать площадь парусов с помощью специальных устройств или приспособлений; самое простое из них — ряды отверстий (риф-гатов), расположенных параллельно рею, сквозь которые пропускают специальные снасти (риф-сезни).

365.

Двойной марсель — в XIX веке на крупных кораблях большие паруса второго ряда марсели (фр. huniers pleins, «полные марсели») были заменены двумя более легкими парусами: нижним, или «неподвижным» (фр. hunier fixe), который нельзя было ни поднимать, ни опускать, и верхним, или «летучим» (фр. hunier volant), который привязывали над предыдущим на подвижном рее. Однако в данном случае автор, видимо, просто описался: ведь на «Стремительном» не было достаточного количества матросов для управления подобным набором парусов.

366.

Дорада — золотая макрель, или корифена (Coryphaena hippurus).

367.

Морская свинья (Phocaena phocaena) — водное млекопитающее животное подотряда зубатых китов, относится к семейству дельфиновых; другое название — пыхтун.

368.

Форштевень — вертикальная или наклонная балка набора судна, замыкающая его носовую оконечность; является продолжением киля, связывая последний с набором палуб.

369.

Кильватерная струя (кильватер) — струя, остающаяся за кормой идущего корабля.

370.

Румб — 1/32 часть окружности видимого горизонта (и картушки компаса); соответствует 11 градусам 15 минутам.

371.

По современным данным Бермудские острова расположены под 64°40' — 651, * 300' западной долготы и 32° 15' — 32°30' северной широты.

372.

Современное название — Хамильтон.

373.

Современное название — Сент-Дейвидс.

374.

«Тройная медь» [лат.) (Гораций. Оды) — неустрашимость, твердость духа («Знать, из дуба или меди грудь имел, кто свой хрупкий челн вверить грозным волнам дерзнул...»). (Примеч. перев.).

375.

Бермудский архипелаг лежит в области, где летом господствуют южные ветры; непосредственно к югу от него располагается обширная область часто повторяющихся штилей (Саргассово море); если от Бермуд пересечь напрямик Саргассово море, то в водах, соседствующих с Антильскими островами, корабли попадут р область развития восточных ветров, локальной модификации северо-восточного пассата.

376.

Каблограмма — телеграмма, переданная по подводному телеграфному кабелю.

377.

Речь идет о Флоридском проливе, который вплоть до конца XIX века имел еще одно название: Новый Багамский пролив.

378.

Пролив Сантарена расположен к северу от Кубы; он имеет субмеридиональное направление и отделяет банку Ки-Сол от Большой Багамской банки, а вместе с более южным Старым Багамским проливом — Кубу от Багамских островов.

379.

Согласно современной океанологической терминологии, Гольфстримом («Течением из Залива») называется океанский поток, начинающийся у выхода из Флоридского пролива и оканчивающийся в сотне миль северо-восточнее, на широте мыса Гаттерас. Продолжающееся дальше к северо-востоку течение носит название Северо-Атлантического; оно-то и доходит до берегов Европы, огибая ее северо-западную окраину под названием Норвежского течения.

380.

Куттер — здесь: сторожевой корабль.

381.

По современным данным, широта Сент-Томаса 18°20' северной широты.

382.

Топсель — парус особой конструкции, поднимавшийся над косым парусом; на крупных судах ставился над бизанью, на малых или на судах с косым вооружением — над фоком и гротом.

383.

Подветренные острова (англ.). (Примеч. перев.).

384.

Наветренные острова (англ). (Примеч. перев.).

385.

Американское Средиземное море (старое название) включает в себя Мексиканский залив и Карибское море. (Примеч. перев.).

386.

Реклю Жан-Жак-Элизе (1830 — 1905) — французский географ и социолог, автор многотомного труда «Земля и люди».

387.

Кубинские берега Колумб увидел 28 октября 1492 года.

388.

Консепсьон — Колумб подошел к западной оконечности этого острова в Багамском архипелаге на закате 14 октября 1492 года; остров был назван им Санта-Мария-де-Консепсьон (Святая Мария Непорочного Зачатия). Остров расположен чуть севернее тропика Рака, примерно под 75° западной долготы. Его современное название Рам-Ки.

389.

Фернандина — третий остров, открытый Колумбом в вест-индских водах 16 октября 1492 года, был окрещен в честь Фердинанда, короля Арагона, в наши дни остров называется Лонг-Айленд.

390.

Остров Изабелла, переименованный Колумбом в честь кастильской королевы, местные жители называли Самоат; на современных картах остров известен как Крукед-Айленд.

391.

Известно, что произошло с Кубой и Гаити с момента начала испано-американской войны 1898 года.

392.

Автор не слишком аккуратен в своих расчетах. Севернее острова Сомбреро находится остров Анегада, входящий в группу Виргинских островов, не раз упоминаемых в романе. Южнее, а точнее юго-западнее, Барбадоса расположены относительно крупный остров Гренада и группа мелких островков Гренадины, не говоря уже об упоминавшихся в начале романа Подветренных островах у побережья Южной Америки.

393.

Флибустьеры — местное антильское название пиратов, взятое из голландского языка; применялось преимущественно в XVII — XVIII веках и первое время маскировало истинную сущность морского «ремесла» обозначавшихся этим понятием людей.

394.

Порто-франко — часть территории морского порта, изолированная таможенной границей; в пределах этой территории ввоз и вывоз товаров не облагается пошлинами; реже подобные льготы распространяются на весь порт.

395.

Морская сажень — единица длины у моряков; в разных флотах была неодинаковой: в британском флоте — 183 см, во французском — 162 см.

396.

«Содрогаюсь, рассказывая (это)» (лат.) — выражение из эпической поэмы Публия Вергилия Марона «Энеида», встречающееся в рассказе главного героя Энея о смерти троянского жреца Лаокоона, умерщвленного вместе с сыновьями змеями, насланными богиней Минервой (Афиной) в наказание за то, что он предостерег своих сограждан от гигантского деревянного коня греков, где были спрятаны греческие воины (II, 203 — 205).

397.

Такой отец... такая мать... какие же вышли дочери! (лат.) (Примеч. перев.).

398.

Пиастр — европейское название испанской серебряной монеты, произведенное от испанского piastra d’argento («плитка серебра»); это название особенно широко распространилось в колониях, в частности — в Новом Свете.

399.

Дания продала свои вест-индские владения в конце 1916 года Соединенным Штатам Америки за 25 миллионов долларов, что является самой высокой ценой, которую США когда-либо заплатили за территориальные приобретения; острова объявлены владением США 25 января 1917 года.

400.

Лье — старинная французская мера длины, равная 4 км.

401.

Марсово поле — обширное незастроенное пространство в Париже длиной 1028 м и площадью 42,3 га между фасадом Военной школы и берегом Сены; использовалось для военных учений и парадов. Своим названием обязано аналогичной по назначению площади в Древнем Риме. Парижское Марсово поле связано со многими памятными событиями французской истории.

402.

Карибы — группа индейских народов, обитающих ныне в северной части Южноамериканского континента, главным образом — в Колумбии и Венесуэле; общая численность — около 160 тыс. человек; центром их расселения считается Гвиана; с XIV века начали постепенное освоение Малых Антильских островов Эта миграция осуществлялась аравакоязычными племенами иньери. В течение XVII века карибские племена на островах были практически уничтожены европейцами.

403.

Арпан — аграрная единица у галлов, также — старинная французская мера площади для лесов и виноградников; к возделываемым угодьям не относилась, хотя попытки применить эту меру к пахотным землям предпринимались неоднократно; размер арпана — в зависимости от региона — составлял 30 — 50 аров (0,3 — 0,5 га).

404.

Это далеко не так. В начале XIX века Дания вела войны со Швецией и Англией, потерпев поражения в которых потеряла по Кильскому мирному договору 1814 года Норвегию и остров Гельголанд в Северном море.

405.

Нижние паруса — общее название прямоугольных парусов, ставящихся на самом нижнем рее каждой мачты (фок, грот и бизань — для трехмачтового судна).

406.

По прямой линии это расстояние составляет около 150 км, то есть примерно 81 морскую милю.

407.

Здесь автор имеет в виду либо общую циркуляцию карибских поверхностных вод (хотя основное морское течение, идущее с востока, проходит значительно южнее данной конкретной акватории), либо Антильское течение, имеющее общее направление на запад, но проходящее севернее межостровных вод.

408.

Синт-Эстатиус — маленький островок в северной части Наветренных островов, принадлежащий Нидерландам; его площадь — 30,6 кв. км, современное население — менее 2000 человек.

409.

Сент-Кристофер — остров в северо-западной части Наветренных островов; британцами называется также Сент-Китс; площадь 176 кв. км (68 кв. миль), современное население — свыше 37 тыс. человек. С 1967 года остров является составной частью независимого государства Сент-Китс и Невис; во время написания романа принадлежал Великобритании.

410.

Гренадины — группа мелких островков в южной части Наветренных островов, во время написания романа принадлежавших Великобритании, с 1979 года — составная часть независимого государства Сент-Винсент и Гренадины, независимой монархии в составе Содружества наций. Автор, однако, ошибается относительно их географического положения: островки являются вершинами подводного хребта, считающегося границей Карибского моря и Атлантики.

411.

Ангилья в 1980 году получила статус самоуправляющейся британской территории. (Примеч. перев.).

412.

Триединый. — Речь идет об острове Тринидад, название которого переводится с испанского как Троица.

413.

«Мы оба аркадийцы» (то есть мы оба равны) (лат.) — цитата из VII буколики Публия Вергилия Марона. Аркадия — область на юге Греции, на полуострове Пелопоннес.

414.

Бриг — двухмачтовый парусный корабль водоизмещением 200 — 400 т; в военном флоте был оборудован артиллерийскими батареями (до 24 пушек) и предназначался для разведывательной службы и конвоирования торговых судов.

415.

Прочнее меди [лат). (Гораций «Оды».).

416.

Смелым помогает фортуна (лат.). (Вергилий «Энеида».).

417.

В присутствии народа, открыто, публично (лат.).

418.

(Умирая), вспоминает свой милый Аргос (лат.). (Вергилий «Энеида».).

419.

В Аркадии я нахожусь (лат.).

420.

Таково было одно из (моих) пожеланий (лат.). (Гораций «Сатиры».).

421.

Если можно сравнивать малое с великим (лат.).

422.

Вильгельм III — имеется в виду король Вильгельм III Нассау (1817 — 1890, правил с 1849 г.).

423.

Во время написания романа президентом Франции был Эмиль Лубе (1899 — 1906), однако действие произведения перенесено в 1876 год, когда высшим должностным лицом в Париже был маршал Патрис Морис Мак-Магон (1873 — 1879).

424.

Рысканье — незначительные непрерывные уклонения судна от основного курса вследствие угловых колебаний относительно вертикальной оси. Заданное направление движения при рысканье сохраняется, поскольку за длительный промежуток времени многочисленные уклонения в ту и другую сторону компенсируют друг друга.

425.

Доктрина Монро — декларация принципов внешней политики США, вошедшая в послание президента Дж. Монро Конгрессу от 2 декабря 1823 года. В доктрине выражался резкий протест против вмешательства европейских держав в дела государств Западного полушария. Обычно содержание этой доктрины выражают в лаконичной форме следующими словами: «Америка для американцев».

426.

Во время действия романа (1878 г.) в США входило сорок штатов.

427.

Грот-марс — площадка в верхней части грот-мачты.

428.

Брам-рей — второй снизу рей.

429.

Каренаж — другое название столицы острова Густавии. (Примеч. перев.).

430.

В данном случае имеется в виду британское толкование понятия Подветренных островов (см. главу XIV первой части романа).

431.

По прямой линии это расстояние составляет около 130 км (чуть больше 70 миль).

432.

Утрехтский мир 1713 года был одним из договоров, закончивших войну за испанское наследство.

433.

К Доминике корабли Колумба подошли 3 ноября 1493 года.

434.

В тот же день 3 ноября 1493 года Колумб и его спутники увидели и Гваделупу.

435.

К острову Антигуа корабли Колумба подошли 5 ноября 1493 года.

436.

Остров Сент-Кристофер (исп. Сан-Кристобаль) Колумб увидел 7 ноября 1493 года.

437.

Площадь острова Сент-Кристофер составляет, по современным данным, 176 кв. км — здесь Жюль Верн предельно точен; численность населения в наши дни оценивается в 37 тыс. человек. Главный город острова сейчас носит название Бастер.

438.

Максимальная высота о. Антигуа — 402 м.

439.

Жизнь коротка, искусство долговечно (лат.) — перевод афоризма древнегреческого врача Гиппократа (ок. 460 — 377 до н. з.).

440.

Инглиш-Хар6ор в наши дни носит название Фалмут.

441.

Кратчайшее расстояние составляет около 30 миль (55 км).

442.

По современным данным, площадь острова Монтсеррат составляет 106 кв. км, население — около 12 тыс. человек.

443.

Полная вода — максимальная фаза прилива.

444.

Дезирад — площадь этого острова составляет 20 кв. км; на острове постоянно проживают около 1700 человек.

445.

Мари-Галант — остров получил название по одному из кораблей Колумба, подошедшего к острову 3 ноября 1493 года; площадь острова, по современным данным, — 157 кв. км, его населяют 14 тыс. человек.

446.

Архипелаг Святых чаще на отечественных морских картах называется островами Ле-Сент.

447.

Высота вулкана Суфриер, по последним измерениям, составляет 1467 м.

448.

Маниока — род тропических растений семейства молочайных; разводится из-за клубневидных корней, богатых крахмалом; из этих корней приготовляют крупу — тапиоку.

449.

Ямс — род тропических растений семейства диоскорейных; подземные клубни культурных видов богаты крахмалом и подобно картофелю используются в пищу.

450.

Чичероне — проводник, дающий пояснения туристам.

451.

От Пуэнт-а-Питра до северной оконечности Доминики около 65 км (около 35 миль), от Бас-Тера — около 45 км (23 мили).

452.

С ветки на ветку будет катиться кубарем, до тех пор пока не сделает «бух» (лат.). (Примеч. ред.).

453.

Морские ноги (лат). (Примеч. перев.).

454.

К настоящему времени остатки островных карибов в числе нескольких сотен человек сохранились в резервации на Доминике. Сент-винсентские карибы представляют собой продукт смешения коренного вест-индского населения с африканскими неграми.

455.

Речь идет о мирном договоре 10 февраля 1763 года, положившем конец вооруженным действиям англичан против французов в ходе Семилетней войны 1756 — 1763 годов. В Европе противодействовали коалиции государств. Англичане воевали с французами главным образом в колониях. По мирному договору Англия закрепила за собой Канаду, восточную часть Луизианы и ряд относящихся к Американскому континенту островов.

456.

Статус-кво (или: статус кво анте; лат.) — прежнее положение.

457.

«Словно некогда страж сидел на несокрушимой горной вершине» (лат). (Примеч. ред.).

458.

Ширина пролива Мартиника (между одноименным островом и Доминикой) составляет около 40 км (около 21,5 мили).

459.

Самая высокая горная вершина Мартиники, вулкан Монтань-Пеле (чаще употребляется сокращенная форма — Мон-Пеле), достигает 1397 м, тогда как высота упоминавшегося ранее вулкана Дьяблотен (или Морн-Дьяблотен) составляет 1447 м.

460.

«Так восходят к звездам...» (лат.). (Примеч. перев.).

461.

Трините расположен на восточном побережье Мартиники, в центральной его части, в основании полуострова Ла-Каравель.

462.

Следует напомнить здесь о стихийном бедствии, которое через несколько лет поразило Мартинику утром 8 мая 1902 года: землетрясение и последовавшее за ним извержение вулкана разрушили часть острова. Сен-Пьер, находящийся в двадцати двух километрах от Фор-де-Франса, был совершенно опустошен ядовитыми парами и пеплом, извергнутыми из кратера вулкана Мон-Пеле. Тысячи жителей погибли от удушья, вызванного поражением легких раскаленным воздухом. Самые страшные опустошения на острове были зарегистрированы со стороны Карибского моря, там, где местность носит ярко выраженный вулканический характер. (Примеч. автора.).

463.

Дьепп — портовый город в Северной Франции, на берегу Ла-Манша.

464.

Эснамбюк (Пьер Белен д’Эснамбюк, 1585 — 1637) — нормандский флибустьер; в 1625 году обосновался на Сент-Кристофере и с помощью кардинала Ришелье организовал Сент-Кристофскую компанию (Compagnie de Saint-Cristophe), которая вскоре была преобразована в Компанию Американских островов (Compagnie des Isles d’Am£rique); в 1635 году построил на Мартинике порт Сен-Пьер, но подлинным организатором колонии стал его племянник Жак Дюпарке (1601 — 1658), с 1637 года бывший губернатором Мартиники, а после роспуска Компании Американских островов в 1651 году купивший в свою собственность Мартинику и ряд других вест-индских островов (Сент-Люсию, Гренаду, Гренадины). После казни Дюпарке в 1658 году Мартиника перешла к французской Вест-Индской компании и оставалась в ее владении до 1764 года.

465.

Жюсьё Бернар де (1699 — 1777) — французский ботаник, член Академии наук (с 1739 г.), в 1734 году ввез из Англии два кедра, один из которых сохранился до сих пор в парижском Жарден-де-Плант.

466.

Английская оккупация Мартиники длилась с 1794 по 1802 год и с 1809 по 1816 год.

467.

Мартиника, где рабство — в отличие от других французских вест-индских островов — не было отменено в конце XVIII века, испытала в XIX веке несколько негритянских мятежей: в 1816, 1824, 1831 и 1833 годах.

468.

Рабство на Мартинике было окончательно отменено в 1848 году.

469.

Пожар, случившийся в 1890 году, разрушил большую часть города.

470.

Императрица Жозефина — первая жена Наполеона Первого Мари-Жозефа Роза Таше де Лапажри (1763 — 1814), родилась в семье колонистов, проживавших к тому времени на Мартинике около полувека.

471.

«Железное копье». — Речь идет о мартиникском ботропсе (Bothrops lanceolatus), ядовитой змее из рода гремучников семейства гадюковых; змея эта очень опасна: помимо сильной ядовитости она отличается еще и агрессивностью, отмечено много случаев ее нападения на людей; в основном жертвами ботропса бывают сборщики сахарного тростника.

472.

Букв.: змея в траве; скрытая смертельная опасность [лат.). (Примеч. ред.).

473.

Считаю этот день счастливейшим (лат.). (Примеч. ред.).

474.

Расстояние от Сен-Пьера (на Мартинике) до Кастри (на Сент-Люсии) по прямой составляет 85 км, то есть около 46 миль.

475.

Сент-Люсию Колумб посетил во время своего третьего плавания 15 июня 1502 года его корабли подошли к острову, который туземцы называли Мантини но. Колумб переименовал остров в Санта-Люсию.

476.

Амьенский договор — мир между Великобританией и Францией, заключенный во французском городе Амьене 25 марта 1802 года; в соответствии с мирным соглашением англичане возвращали французам и их союзникам (испанцам и голландцам) все завоеванные колонии, кроме Цейлона и Тринидада.

477.

Ненавистная матерям война (лат.). (Примеч. ред.).

478.

Воочию (лат.). (Примеч. ред.).

479.

Собственными ушами (лат).

480.

Речь, видимо, идет о банкротстве компании по строительству Панамского канала (1889 г.), повлекшем за собой разорение около полумиллиона мелких держателей акций. Впрочем, еще до основания этой компании (1881 г.) на трассе будущего канала в 1875 — 1878 годах велись изыскательские работы, которыми сначала руководил Фердинанд Лессепс, автор проекта, а потом его сменил Бонапарт Уайс.

481.

Конь (лат.). (Примеч. ред. ).

482.

Справедливость (лат.). (Примеч. ред. ).

483.

Ужасное огромное чудовище (лат.). (Примеч. ред.).

484.

Большинство справочных изданий указывает, что Барбадос был открыт испанцами в 1518 или 1519 году и назван ими Барбада — по напоминающим бороду кронам местного дерева Ficus barbata.

485.

Максимальная измеренная глубина в этой океанической впадине, которая называется впадиной Тобаго, составляет 2731 м.

486.

Джеймс (Джемс) — английский вариант имени Иаков (Яков).

487.

Высота горы Хиллаби, по современным измерениям, составляет 340 м.

488.

Обнаружилась истинная богиня (лат.).

489.

«Отмечаю этот день белым камешком» (лат.). — Древние римляне белым камешком отмечали счастливые дни.

490.

Марциал Марк Валерий (ок. 40 — ок. 102) — римский поэт.

491.

Пусть жемчужина обозначает этот цвет (лат.).

492.

Старайся, чтобы ни один день не прошел без прекрасной критянки (лат.).

493.

Стаций Публий Папиний (ок. 40 — ок. 95) — римский поэт.

494.

Обозначить день знаком критянки (лат.).

495.

Багамский пролив — имеется в виду Новый Багамский пролив (одно из названий Флоридского пролива).

496.

Печелийский залив — северо-западная акватория Желтого моря, между Шаньдунским и Квантунским полуостровами; современное название — залив Бохай (Бохайвань).

497.

Поднебесная империя — распространенное в прошлом среди европейцев название Китая.

498.

«Верь Роберту, испытавшему» (лат.) — цитата из макаронической (то есть написанной на смеси из слов и форм разных языков) поэмы французского поэта XVI века Антуана Арена де Ла-Сабля. Роберт — это знаменитый Робер Сор-бон, основатель и первый ректор учрежденного в 1250 году Парижского университета, который впоследствии назвали его именем Диссертация на соискание докторской степени в Сорбонне называлась Робертиной, что и вызвало к жизни приводимое мистером Паттерсоном выражение. В оригинале же было «Experto crede» («Испытавшему верь», лат). Это выражение впервые отмечено в «Энеиде» Вергилия и «Топике» Цицерона.

499.

Автор имеет в виду благородного, или атлантического, лосося (Salmo salar), северные его популяции известны у нас под именем семги, самки семги достигают полуметровой длины и весят до 40 кг.

500.

Видимо, речь идет о мерлане либо о морском налиме, потому что другие представители тресковых рыб (треска, пикша, сайда и навага) обитают значительно севернее По образу жизни тресковые — донные рыбы и косяками («стаями») за кораблями не ходят.

501.

Вельбот — шестивесельная шлюпка с парусным вооружением, у которой на каждой банке располагаются по два гребца.

502.

Линь — пеньковый трос толщиной до 25 мм.

503.

Крепить паруса — прихватывать их сезнями к реям, гафелям, мачтам и т. д.; в данном случае — крепить бом-брамсель (четвертый снизу парус) к бом-брам-стеньге (четвертому колену мачты).

504.

Грот — нижний четырехугольный парус на грот-мачте.

505.

Грота-рей — нижний рей на грот-мачте, к которому крепится грот.

506.

Бом-кливер — косой треугольный парус, который ставится впереди кливера.

507.

Крюйс-топсель — рейковый парус, который ставится на бизань-мачте.

508.

Салернская школа — первая светская медицинская школа, которая существовала в городе Салерно, что на юге Италии, в XI — XIII веках; преподавание в школе базировалось на достижениях древнегреческой и арабской медицины; большое значение придавалось опыту и наблюдениям.

509.

Достаточно спать шесть часов (лат..). (Примеч ред.).

510.

Юноше и старцу (лат.) (Примеч. ред.).

511.

Семь — ленивому (лат). (Примеч. ред.).

512.

И никому не дозволяем восемь (лат.). (Примеч. ред.).

513.

Фалинь — растительный трос, ввязанный в носовой или кормовой рым шлюпки; обычно служит для буксировки шлюпки.

514.

Шпангоуты — криволинейные поперечные блоки корпуса судна, подкрепляющие наружную обшивку и обеспечивающие прочность и устойчивость бортов и днища.

515.

Брам-стеньга — рангоутное дерево, являющееся продолжением стеньги и идущее вверх от нее (второе наращение мачты). Бом-брам-стеньга — рангоутное дерево, являющееся продолжением брам-стеньги и идущее вверх от нее (третье наращение мачты).

516.

Фор-марсель — прямоугольный парус второго снизу ряда на фок-мачте.

517.

Оба кливера — то есть кливер и бом-кливер.

518.

Гитовы — снасти для подбирания парусов к мачте или рею перед их окончательной уборкой.

519.

Отдать паруса — отвязать сезни, которыми паруса закреплены.

520.

Брасы — снасти, прикрепляемые к нокам (оконечностям) реев и служащие для поворачивания реев вместе с парусом в горизонтальной плоскости.

521.

Лайнер — транспортное судно, совершающее регулярные рейсы между двумя определенными портами.

522.

Сезни — плетенки с косой на одном конце и очком на другом; в зависимости от назначения или места употребления сезни носят различные наименования.

523.

Гик — рангоутное дерево, одним концом прикрепляемое к нижней части мачты; по гику растягивается нижняя кромка паруса.

524.

Поставить судно лагом к волне — то есть поставить его бортом к фронту волны.

525.

Ликтрос — пеньковый несмоленый трехпрядный трос, которым обшивают кромки парусов.

526.

Бакштаги — снасть стоячего такелажа, протягиваемая для поддержки с боков мачт, шлюпок, боканцов и т. д.

527.

Ахтерштевень — основное крепление кормы судна, конструкция жестко связанная с кормовой частью киля.

528.

Пинта — англо-американская мера жидкостей; в Великобритании равна 0,57 литра, в США — 0,47 литра.

529.

Не дважды за то же, нельзя дважды взыскивать за одно и то же [лат ).

530.

Жюль-Верн Жан. Жюль Верн. М., 1978. С. 338.

531.

Soriano М. Jules Verne. Р., 1978. Р. 275.

532.

Soriano М. Op. cit. Р. 278.

533.

Soriano М. Op. cit. Р. 278.

534.

Жюль-Верн Жан. Цит. соч. С. 338 — 339.

535.

Жюль-Верн Жан. Цит. соч. С. 339.

536.

Жюль-Верн Жан. Цит. соч. С. 336 — 337.

537.

Soriano М. Op. cit Р. 278.

538.

Жюль-Верн Жан. Цит. соч. С. 338.

539.

Жюль-Верн Жан. Цит. соч. С. 378.

540.

Жюль-Верн Жан. Циг. соч. С. 404.