Глава 13. Malus puer robustus[2].

Человек – направленное движение от эгоизма к альтруизму. Эгоизм, если разобраться, простая стартовая модель, направленная исключительно на выживание и потребление. Эгоизмом наделены и дождевые черви. Вот только от рыболовного крючка их это не спасает. Эльза Керкинитида Флора Цахес «Общее человековедение»

– Света нет! – сказал Меф.

Даф вздрогнула. Такие заявления не могут не настораживать, особенно когда их произносит твой подопечный.

– Кого-кого нет? – переспросила она тревожно.

Меф несколько раз щелкнул выключателем.

– Электричества!

– Так и надо было сразу говорить. Свет имеет к электричеству примерно такое же отношение, как виселица к вешалке! – с облегчением произнесла Дафна.

Мефу не хотелось вступать в полемику. Перестав терзать бедный выключатель, он тоскливо посмотрел на лампочку и отошел. Утро было пасмурное, серое, влажное. Казалось, серость выпивает силы и просачивается в душу. Меф же, хотя и скрывал это, очень зависел от освещения. Когда же его не хватало (а в Питере, как и в Москве, его не хватает почти постоянно), старался включить все лампы.

Ох уж это электричество! Нет его, и сразу со всех сторон лезет наша полная бытовая уязвимость. Не горят лампы, не срабатывает пьеза на плите, не работает микроволновка. Погас, грустно мигнув, верный друг компьютер. Замолчал бесноватый бормотун телеящик. Привычные тропы жизни, пролегающие от одного прибора к другому, нарушены. Бедный человек начинает метаться, не понимая, что на самом деле он на короткое время освобожден от плена, и пугаясь своей ненадолго обретенной свободы.

Казалось бы, налаженный быт разгребает время. Множество электронных приспособлений освобождают человека от тяжелой, монотонной работы. Но на что человек тратит освободившиеся часы? На чтение детективов в припадочно трясущемся метро? На жажду все нового ненасытного и неутолимого приобретательства? Жизнь превращается в потребительскую пляску однотипных желаний.

Буслаев подпрыгнул и круговым ударом ноги попытался попасть по лампе. Вертушка не получилась, и абажур язвительно закачался на проводе, точно издеваясь.

– Скажи спасибо, что я не Чимоданов. Он когда ногой промахивается, из «маузера» пули три вгоняет! – проворчал Меф.

Даф заглянула ему в лицо.

– Что-то ты хандришь! Ну-ка, посмотри на меня!

– Зачем?

– Посмотри!

Меф неохотно послушался.

– А, ну все понятно! У дяди Арея опять зачесались передние хватательные конечности! – гневно сказала Дафна.

Минуту спустя Меф уже лежал на диване, а Дафна перекисью водорода аккуратно обрабатывала рассечение у глаза, заработанное на утренней тренировке.

– Нельзя бить человека по тому, что думает! Или пытается думать! – сказала Даф, созерцая множество боевых помет у Мефа на лице.

– Я дерусь не с Ареем! Я дерусь со своим страхом. И от него же получаю в нос, – упрямо ответил Меф.

«Опять эти солдафонские бредни!» – подумала Даф и деловито ощупала ему переносицу.

– На этот раз твой страх очень неплохо тебя отметелил, но нос цел, – сказала она.

– Зато запястья и голени отбиты. Арей постоянно лупит меня по ним, потому что Гопзий любит это делать, – пояснил Меф.

Избегая мокрой ваты, которая лезла ему в глаз, он рывком сел и свесил ноги.

– Я смотрел, как бьют валькирию, и не вмешался! Получается, что я опять был на стороне мрака! – сказал Буслаев.

Даф аккуратно закрутила крышку перекиси и убрала ее от греха подальше, пока пузырек не сожрал Депресняк. Лучше бы Меф помалкивал! Мысль, что они не помогли, тревожила и ее тоже.

– Тут была спорная ситуация. Утешай себя тем, что Таамаг могла сгоряча не разобраться, кто враг, а кто друг. Ты получил бы между глаз скорее, чем объяснил бы, как сильно желаешь ее защитить. А если бы Арей выскочил за тобой следом? Тогда произошла бы схватка между Ареем и Таамаг.

– Арей бы победил, – уверенно произнес Меф.

Дафна не стала делать прогнозы.

– Да или нет, но без трупа или двух дело бы точно не обошлось, – сказала она.

Дверь распахнулась от решительного толчка бедром, и вошла Улита, румяная и взбудораженная, как человек, только что вернувшийся с улицы.

– Эй, дохляки! А ну, встать по стойке смирно и бояться меня! Кому тут жить надоело? – рявкнула она.

– Что?! – с вызовом спросил Меф.

Улита хихикнула.

– Поздравляю! Ты у нас новый ДДНО! – сказала она, похлопав его по плечу.

– Какой еще ДДНО? – растерялся Буслаев.

– Драчливый Дурак Номер Один! Знаешь, как в большой компании вычислить самого самоуверенного и агрессивного дурака? Задаешь провокационный вопрос и внимательно слушаешь, кто первый взбухнет. Это и будет дурак номер один. Кто будет поддакивать – те Пэ-Сэ. Подхалимствующая свита. Своего мнения не имеет, но охотно работает эхом. Кто станет науськивать и растравливать ссору, когда она уже затихла: Гэ-Зэ.

– Что за Гэ-Зэ? – спросил Меф, видя, что Улита не спешит с расшифровкой.

– Гремучая зараза. Знаешь, есть такие, которые сами не дерутся, но подзуживают, шепчут, скользят между людьми как змеи. Таких надо выдирать из общения как сорняк. Говорить им только «здрасьте» и «до свидания» – причем лучше как-нибудь одним словом. Они безнадежны. За эйдосами этих уже и мрак не охотится – они и так ему достанутся, – жестко сказала ведьма.

– А как умного вычислить? – спросил Меф.

Рассуждения Улиты казались ему интересными.

– Умный смотрит с улыбкой, не злится и воспринимает не твои слова как таковые, а стремления и побуждения. И тот, разумеется, кто любит тебя несмотря ни на что и никогда не осуждает! Вот как она! Заметь, она даже бровью не повела: смотрела на меня и спокойно улыбалась! – сказала Улита, ткнув пальцем в Дафну.

– Значит, я дурак, – убито произнес Меф.

– Признался, и то хорошо! Признание недостатка – первый шаг к его исправлению, – утешила ведьма Мефа. – Величественнее надо быть, юноша! Шире душой! Мельчить надо только морковь в салат… Ах да, между прочим, к тебе пришли!

– Кто? – озадачился Меф.

– Кто-то, кто сидит внизу. Холодно, между прочим, снег идет, а она на велике.

Меф подошел к окну и оттянул пальцем планку жалюзи. Внизу, сразу за оградой, по асфальтовой площадке кругами ездила Прасковья. Она была в синей куртке и оранжевой шапке. Безошибочно уловив момент, когда Мефодий отогнул жалюзи, Прасковья остановилась и вскинула голову.

«Она же не может меня видеть! Это исключено», – подумал Меф.

Но она видела.

– Без машины, без охраны, без Ромасюсика… А они где? – спросил Буслаев.

– А ты позвони Ромасюсику! Он тебе с удовольствием расскажет, где он. Минут так на двадцать пять с хвостиком. Ду ю андэстэнд ми? – передразнила Улита.

Меф содрогнулся.

– Нет уж. Обойдусь как-нибудь. А что она тут делает?

Улита хихикнула.

– Понятия не имею. Но на твоем месте я бы к ней вышла. Девушка определенно кого-то ждет, причем явно не меня и не Арея.

Мефодий вопросительно оглянулся на Дафну.

– Разумеется, – сразу согласилась она. – Сходи! Ах да! Купи, пожалуйста, по пути Депресняку противоблошиный ошейник. Бедный котик жутко чешется!

Меф ушел. Улита, оставшаяся в комнате вместе с Дафной, недоумевающе уставилась на нее.

– Разве у лысых котов могут быть блохи? – поинтересовалась она.

– Сомнительно. Да и потом, у него кровь кислотная. Блоха растворится при одной попытке укуса, – рассеянно сказала Даф.

Улита хмыкнула.

– Я так почему-то и подумала, что про ошейник ты просто так сказала. Представляю, как Прасковья взбесится, когда он вместе с ней будет искать ошейник для твоего кота.

Дафна чуть поморщилась.

– Для меня взбесить ее не цель, – ответила она.

Улита некоторое время внимательно разглядывала ее, а потом кивнула.

– Хорошо! Допустим, верю, но не понимаю. У тебя же Мефа уводят, причем даже не нагло, а так… э-э… словно тебя вообще не существует. Типа какая разница, что вякнет стул, на который забираются с ногами?

– Ты не права, – уверенно сказала Даф. – Прасковья вовсе не такая скверная, каким хочется видеть ее мраку и Лигулу. Она не чудовище.

– А какая она? Хорошая, что ли?

Даф задумалась.

– У нее неплохое сердце, но неразвитый ум. Она как маленькая разбойница в «Снежной королеве» Андерсена. Ей весело щекотать оленя ножом, она и щекочет, не задумываясь, плохо это или хорошо.

Ведьма недоверчиво мотнула головой.

– Ты что, совсем не ревнуешь?

– Нет, – сказала Даф. – Я Мефу доверяю. А люди, которым доверяешь, постепенно становятся достойными доверия.

Улита решительно провела рукой по высветленным волосам.

– Что-то для меня это мутно! У меня все просто: дают конфетку – жуй, наступают на голову – вякай. А то развели философий – тапочки поставить негде! Кстати, хочешь хохму?

Хохмы Дафна не хотела, но вопрос был скорее риторический, потому что ведьму, которая хочет что-то рассказать, остановить можно только пулеметной очередью. И то не факт, что сразу.

– Тут недавно к Эссиорху девица одна стала приставать. Назойливая – жуть! Я ее вначале чуть на рапиру не насадила, а потом поняла, что она не клеилась, а в секту его заманивала. А он у меня вежливый, отказать твердо не может. Она на него давит: «Вы верите, что существуют высшие силы, которые управляют нашей жизнью? Не хотите ли узнать о них больше?» – а моя детина что-то блеет в духе: «Да я-то не против, да мне вот рисовать надо». Я устыдилась, что напрасно разбушевалась, и к ним в секту Тухломона записала. Он теперь карьеру делает с чудовищной скоростью. Ему американские братья даже медальку поощрительную прислали.

Дафна подошла к окну. Она увидела, что Мефодий стоит рядом с Прасковьей и с интересом трогает ручной тормоз велосипеда. Некоторое время спустя Прасковья слезла, уступая ему место. Меф запрыгнул на седло, пощелкал скоростями и, пустив Прасковью на багажник, поехал с ней куда-то.

– На месте света я подзаняла бы деньжат и купила бы ему велосипед, – посоветовала Улита.

– Зачем?

– А так просто. Африканских женихов ловили на колокольчики. Привяжут к некрасивой невесте много колокольчиков и, пока он их трогает, тащат к шаману, или кто у них там для регистрации брака. А развод там только через сто ударов дубиной с гвоздями, так что семьи получаются прочные.

– Очень рада за африканских невест, но я – пас, – спокойно сказала Дафна.

Ведьма взяла ее за руку и развернула к себе.

– Ты мне только одно скажи, и я преспокойно отправлюсь есть свою утреннюю курочку. Тебя что, Прасковья совсем не бесит? – спросила она.

– Да. Она меня немного злит, – честно признала Даф. – Но это ничего. Именно потому, что она меня злит, я и понимаю, что она хорошая.

Улита заморгала вначале обоими глазами, а затем для убедительности каждым по отдельности.

– А теперь можешь то же самое, но по-русски?

– Могу. У меня есть внутренний барометр. Как только в моей душе шевельнется и вскипит досада или раздражение – значит, передо мной хороший человек или в чем-то хороший человек. На действительно плохих людей не раздражаются по определению. И еще признак: если чудовищно не хочется браться за какое-то дело – значит, именно оно тебе сейчас необходимо.

Улита напряженно задумалась, осмысливая нечто совершенно для нее новое. Однако надолго ее не хватило. Отяжелевшая мысль взлетала к небу с усилием, как раскормленная гусыня, и то по большой необходимости.

– Бр-рр! Ну, ты меня и загрузила! Пойду воплощать твой совет про «не хочется, значит, надо». Мне вот сейчас совершенно не хочется завтракать. Пожалуй, заставлю себя и поем, – сказала ведьма.

* * *

Велосипед шел легко, надежно, устойчиво. Толстые рифленые шины уверенно брали высокие бровки. Руль тоже был хорош: не настолько гоночный, чтобы ехать, согнувшись в три погибели, но и не чайниковский, когда держишься за него, как за забор.

Меф ехал и даже через куртку ощущал прохладные ладони Прасковьи, лежавшие у него на плечах. Когда же она касалась пальцами его шеи, что происходило нередко, то щекотный холодок пробегал по телу, забираясь даже в ботинки.

«А ведь мне нравится», – подумал Меф.

В тот момент, когда эта мысль посетила его, Прасковья засмеялась, и шею Мефа обожгло жаром. Усмиряя ее, Меф, не снижая скорости, переехал через валявшуюся толстую доску, чтобы новую наследницу мрака как следует тряхнуло на багажнике. Прасковью и в самом деле тряхнуло, однако дурь не вытрясло, потому что в ответ она засмеялась еще громче.

Когда Меф, много петлявший в переулках, затруднился бы уже сказать, где они, Прасковья принялась стучать его по спине. Буслаев свернул налево, заметив выезд к каналу, переехал узкую дорогу и остановился.

– Жалко стало велик? – спросил Меф разочарованно. Он был не прочь еще покататься.

Вместо ответа Прасковья взяла велосипед обеими руками, с усилием подняла его над парапетом и швырнула в канал. Велосипед скрылся почти мгновенно. Последней мелькнула пухлая черная шина.

– Ага. Значит, тебе ничего не жалко… А какой вопрос надо было задать, чтобы ты сама в воду скаканула? Просто теоретически? – с обидой за велосипед поинтересовался Меф.

Прасковья попыталась дать ему затрещину. Буслаев легко поймал ее руку, но она ухитрилась оцарапать ему ладонь.

– Знаешь, есть такие волшебные таблетки. Называются: «экстракт корня валерианы». Хочешь, подарю? – предложил Меф устало.

На этот раз в нос Буслаеву полетел уже кулак. Он ушел от него, сделав полшага назад.

– В общем, я не настаиваю. Я просто высказал свое мнение. Даже не утверждаю, что авторитетное, – сказал Меф.

Разговаривая с Прасковьей, он ощущал себя человеком, который ватной палочкой осторожно обрабатывает кому-то болезненную рану. Одно неловкое касание, даже не неловкое, а просто недостаточно бережное – и сразу вопль. Не девушка, а сплошное минное поле. Куда ни ступишь – сразу взрыв. С другой стороны, он и сам был виноват: смущался и говорил глупости. Привык, видно, что Даф всякую его словесную глупость покроет любовью и пониманием.

Напряженно глядя на Мефа, Прасковья принялась оживленно жестикулировать, точно желая спросить его о чем-то.

– Не понимаю, – сказал Буслаев совсем осторожно, чтобы в него снова что-нибудь не полетело.

Прасковья нетерпеливо мотнула головой. Сунув руку в карман, она выдернула из него блокнот и маркер.

«ИДИ ЗА МНОЙ!» – написала она.

– Почему ты без Ромасюсика?

Прасковья вновь склонилась над блокнотом. Маркер в ее руке быстро запрыгал, сокращая и сглатывая слова:

«ЧТБ. НЕ ПРБЛТ. Н. ВСТР. – ТЙН».

– Тайна от кого? – спросил Меф, прикинув, что Улите и Даф, к примеру, она уже известна.

Прасковья не стала ничего писать, а лишь нетерпеливо ткнула обратным концом маркера в асфальт.

– Ясно. От асфальта, – сказал Меф.

Не удостоив его даже улыбкой, Прасковья повернулась и быстро куда-то направилась. Меф едва за ней успевал. Они прошли вдоль канала и по лесенке спустились на узкий причал. Привязанные к столбам, о резиновые покрышки терлись два небольших катера. Один был пуст и накрыт брезентом. В другом на скамье сидел мужчина и задумчиво плевал в воду.

Услышав шаги, он вскочил и, качнув катер, ловко перепрыгнул на причал.

Меф увидел круглую бритую голову, косо насаженную на короткое, рыхлое, очень широкое туловище.

«ЗНКМС», – написала Прасковья. Меф не сразу сообразил, что это был призыв знакомиться.

– Привет! Как жизнь? – сказал Меф, разглядывая болтавшийся на шее незнакомца дарх.

Толстый, темный и непрерывно шевелящийся, он гораздо больше походил на жирную пиявку, чем на привычную сосульку.

Жуткое лицо уставилось на него. Казалось, некогда оно было раздроблено до состояния мозаики, а потом кое-как, без особого старания собрано вновь. Под носом, на подбородке и щеках торчали колкие пучки щетины, а два пучка были даже на лбу. В одном из них приблизительно угадывалась не к месту приставленная бровь.

Увидев Мефа, страшная рожа осклабилась и, открыв рот, не без гордости продемонстрировала отрезанный язык.

Прасковья вырвала из блокнота предыдущую страницу.

«ЭТО ОТ ПАЛИЦЫ», – написала она.

Меф кивнул. Про палицу ему можно было и не объяснять.

– А как его зовут?

«ЭНГ. ОН МНОГИМ МНЕ ОБЯЗАН. ЭТО Я СОБРАЛА ЕГО ПОСЛЕ РАНЕНИЯ».

– Больше некому было? – удивился Меф, знавший, что в Тартаре немало костоправов.

«ЕГО НЕ ЛЮБЯТ. ЕГО ХОТЕЛИ ДОБИТЬ».

– Почему хотели добить? – удивился Меф.

«У ЭНГА ПЛХ. РЕПУТ. ОН ЗАНИМАЕТСЯ СОМН. ДЕЛАМИ».

Меф озадачился. «Какими, интересно, делами надо заниматься, чтобы они показались сомнительными даже для Тартара?» – подумал он и спросил:

– Зачем ты меня к нему привела?

«ЕМУ МОЖНО ДОВЕРЯТЬ».

Буслаев заглянул в почти белые глаза Энга, отыскал где-то сбоку осклабившиеся синие губы, и желание доверять стало совсем назойливым.

– Я так и понял, – сказал он.

«ТЫ НЕ ДОЛЖЕН СРАЖАТЬСЯ С ГОПЗИЕМ», – быстро написала Прасковья.

– Почему?

«ГОПЗИЙ НЕ БУДЕТ БИТЬСЯ ЧЕСТНО. ТЕБЯ УЖЕ ПРИГОВОРИЛИ».

Буслаева это не удивило.

– И что ты предлагаешь? – спросил он.

«МЫ ИХ ОПЕРЕДИМ. ЭНГ ЗАЙМЕТСЯ ГОПЗИЕМ».

– В каком смысле «займется»? – уточнил Меф.

Прасковья не стала ничего объяснять, лишь дернула головой. Энг что-то промычал, и зрачки его стали еще белее.

– Ага, ясненько, – подытожил Меф. – Гопзий – четвертый клинок мрака. На номера второй и третий Энг явно не тянет. Первый номер тем более забит. Значит, варианты честного поединка отпадают. Теперь понятно, почему у Энга «плх. репут». Он просто убийца из Нижнего Тартара.

Энг дружелюбно осклабился. Он был буквально пропитан профессиональным соответствием. Насколько Меф мог судить, Энг был малый сговорчивый и обидчивостью не отличался. Обида – это эмоция. А зачем испытывать эмоции, за которые тебе не заплатят ни единого эйдоса?

Дряблое слабоволие зашевелилось в сердце Мефа, как гусеница.

«Может, правда? – подумал он. – Гопзий мне враг? Враг. Желает мне зла? Угу. А тут даже „да“ не надо говорить. Просто прикинуться глухим или непонимающим, и Прасковья все сама сделает. Все легко и удобно».

Меф подумал это на одном дыхании, почти давая внутреннее согласие, и тотчас собственная сговорчивость и склоняемость ко злу ужаснули его.

Прасковья внимательно смотрела на Мефа. Он ощущал попеременными волнами исходившие от нее любовь и ненависть.

«Светлое и темное в ней так взболтано, что она потеряла ощущение цвета. Так и человек, перемешавший в равных пропорциях соль и сахар, потеряет ощущение вкуса. Ей кажется, что свет и мрак – продолжение единого целого, как человек и его тень, и что она сама сможет прокладывать себе дорогу, руководствуясь только ощущениями внутренней целесообразности. Ложь и бред!».

– Ты же сказала, что Гопзий за тобой ухаживает? А теперь вот хочешь его убить? – спросил Меф недоверчиво.

Прасковья спокойно выдрала страницу, подула на нее, обратила в пепел и крупно написала на следующей:

«ИЗ ВАС ДВОИХ Я ВЫБРАЛА ТЕБЯ».

Энг скосил на бумажку глаза и понимающе ухмыльнулся.

На этот раз удар ногой вышел без единого изъяна, должно быть, потому, что цель была крупная, мерзкая, отвратно скалящаяся. С Мефом такое случалось. Он бил и только потом уже понимал, что злится. Это большой минус боевых искусств, приучающих тело действовать быстрее, чем голова окончательно определится, а стоит ли распускать руки.

Энг мешком свалился на дно катера. Следом за ним Меф без всяких церемоний ссадил Прасковью, крепко взяв ее за локти. Прасковья не сопротивлялась. Была странно тихой и покорной.

Мечом, полыхнувшим в руке, Буслаев легко перерубил канат и толкнул катер ногой. Тот покачнулся, неохотно отлип от причала и медленно поплыл по течению.

– И чтоб я больше вас не видел! Ни тебя, ни эту крысу, ни Ромасюсика!!! И только попробуй хоть пальцем тронуть Гопзия! Ты понял, Энг? Я разрублю тебя до глаз! А если я до тебя не доберусь – это сделает Арей! – крикнул Меф, ощущая, что голос его звучит высоко и совсем не романтично.

Он повернулся и стал подниматься по железной лестнице, ведущей с причала. Наверху он оглянулся. Прасковья мирно сидела на скамье отплывающего катера и, странно улыбаясь, смотрела на него. У ее ног сердито, как краб, шевелился Энг.

Мефу стало жутко. Он кинулся через дорогу, едва не попав под колеса. Испуганный водитель, проносясь, дал запоздалый гудок.

«Психи какие-то! Уроды полные! И, главное, если я не приторможу, то и сам стану таким же! Крылья бы, чтобы взлететь, – да где их взять? Только у сердца есть крылья. Разум же их не имеет, и его легко обмануть. Что ему будет казаться логичным, для сердца смерть и гибель», – думал Меф, возвращаясь.

Шел дождь, мешаясь со снегом. Было ветрено. Холодные капли на лице, стекавшие за ворот, быстро охладили Буслаева и привели его в чувство.