Леннар. (Тетралогия).

Книга 1. Сквозь Тьму и ... Тьму.

Пролог.

НЕСКОЛЬКО МОМЕНТОВ ИЗ ИСТОРИИ ОДНОГО ВЕЛИКОГО СТРОИТЕЛЬСТВА.

ИНФОРМАЦИОННЫЙ ПОРТАЛ АВИ (АКАДЕМИИ ВНЕПЛАНЕТНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ), ДЕПАРТАМЕНТ КОСМОЭСХАТОЛОГИИ, выборка из сообщений, код 16-10077 (10 год циклического века Алой звезды; код века — 27,10).

«…Приблизительный срок до вхождения нашей планетной системы в катастрофогенную область около пятнадцати лет, плюс-минус два года. При взаимодействии гравитационных полей двух сближающихся планетных систем плотность метеоритных потоков будет усиливаться и впредь, пока не достигнет критической отметки. Плотность поражения метеоритными потоками может составить <…> это означает ПОЛНОЕ разрушение наземных строений, коммуникаций, дорог, а также оборонительных комплексов вплоть до третьей степени защиты НА ВСЕЙ территории планеты.

<…> Согласно расчетным данным под внешним воздействием ИЗ КОСМОСА изменится структура океанских приливов и отливов, а равно и активизируются тектонические процессы, протекающие в недрах нашей планеты. Приблизительно через двадцать лет после достижения плотности <…> на поверхности коры Леобеи, в данный момент насчитывающей на своей поверхности сорок восемь действующих вулканов, плюс сто два (по уточненным данным) на дне океанов, откроется более полутора тысяч новых жерл… Количество землетрясений возрастет в семь и три на десять во второй степени раз, из них уровня девять-одиннадцать либбов — не менее чем в шесть и пять на десять в третьей степени раз.

<…> давно уже следует признать ситуацию катастрофической, а перспективы спасения цивилизации на территории планеты Леобея — НУЛЕВЫМИ. Единственный выход, который еще возможно, допустимо и целесообразно усмотреть в нашем положении, — это ПОЛНАЯ ЭВАКУАЦИЯ ВСЕГО НАСЕЛЕНИЯ планеты. Возможность таковой, по оценкам академии, представляется вполне реальной, если придать данному проекту общепланетный характер и сосредоточить на его выполнении подавляющее большинство ресурсов, имеющихся в нашем распоряжении. Учитывая накопленный нашей цивилизацией значительный технологический опыт, в частности в строительстве сети подводных городов, можно констатировать, что постройка кораблей, способных взять на борт ВСЕ население Леобеи, составляющее, по данным последней идентификации личного состава, три миллиарда двести пятнадцать миллионов сто сорок тысяч пятьсот два человека (3. 215. 140. 502), представляется вполне обоснованной…».

ИНФОРМАЦИОННЫЙ ПОРТАЛ КУПОЛА. ПРЯМАЯ ТРАНСЛЯЦИЯ ИЗ ККАНОАНА (15 год века Алой звезды; 27, 15); из выступления предстоятеля Купола, наместника Неба Зембера ХVна открытом соборе высших священнослужителей.

«— …Я и весь клир Храма молимся и просим Небо отвратить гнев и спасти своих неразумных детей от страшной трагедии, которую навлекли на наши головы немногие неразумные — те, что закоснели в своей гордыне… Действия этих людей, называющих себя учеными, претят всем нам, истинно верующим. Известно, что правительства ряда государств, влиятельных держав, сквозь пальцы смотрят на осуществляющееся на наших глазах возмутительное и опасное для всего человечества деяние!.. Псевдоученые объявили, что спастись от приближающейся беды, от Дня Гнева, можно только с помощью постройки каких-то несоразмерно огромных кораблей, на которых мы должны оставить нашу родину! Оставить?!! Вот до каких слов, вот до каких устремлений мы дожили! Боги и Небо вручили нам эту благословенную землю, и мы должны оставаться здесь столько, сколько это угодно богам! А для того чтобы с неба не падали камни, чтобы земля не разверзалась под нашими ногами и не плевалась огнем, как то происходит все чаще, нужно соблюдать чистоту веры. Вера, и только она, а вовсе не гигантские нагромождения Скверны, которые коптят небо где-то там, над нашими головами, кружась над нашими землями в черной безвоздушной пустоте… (нетвердо) н-на орбите п-планеты.

Мы знаем, что нужно для того, чтобы заслужить прощение! Перво-наперво — отказаться от всего, что ввели в нашу жизнь эти изобретатели (презрительно) и им подобные безумцы. Нужно вернуться к простоте предков, отринуть всю Скверну, привнесенную так называемой цивилизацией, и возвратиться к чистому образу жизни наших пращуров!.. Наши ноги отвыкли от ходьбы, наши руки отвыкли от работы и уж тем более от вознесения сберегательных знамений Куполу, наши глаза не желают смотреть на мир иначе, чем через плазменные экраны наших домашних информонакопителей или через черную полосу полантов, приборов, которые развязно именуют Голосом Неба!

При этих словах Верховный сорвал с головы свой персональный полант и швырнул себе под ноги. Затем он возвысил голос так, что его слова загремели под сводами святого Купола:

— Назад, к чистоте предков, братья, если мы только хотим спастись! Низвергнем Скверну! Назад, к простым одеждам, к кострам, на которых жарят пищу, к лошадям, ослам и собакам, которые служат нам, истинно верующим, куда лучше и преданнее, чем эти проклятые Небом техногены! (Вознося обе руки.) Неужели древние зря писали свои мудрые предостережения, что легли в основу святой религии Купола?!».

ЗАПИСЬ КАМЕР СЛЕЖЕНИЯ СЛУЖБЫ БЕЗОПАСНОСТИ КУПОЛА. МАЛЫЙ ЗАЛ СОВЕТА (15 год века Алой звезды; 27,15).

«— …А я вам говорю, братья, что это чудовищный заговор. Вот, мне подготовили выборку… Взгляните, подобные периоды, когда небесные камни начинали сыпаться на Леобею с гораздо большей частотой, наступали не раз. Последний такой период был всего лишь триста двадцать лет назад и продолжался… Как вы думаете, сколько?..

— Сколько?

— Около пятнадцати лет! А теперь вспомните, какое время руководители этого богомерзкого проекта отвели на его воплощение?

— Так вы считаете…

— Более того, достойнейший Асмоарал, один из немногих представителей богомерзкой касты, именующей себя учеными, сохранивший веру предков и долженствующее уважение к Куполу, отчего вынужден терпеливо сносить нападки и ущемления со стороны остальных… Так вот, достойнейший Асмоарал утверждает, что все их так называемые корабли совершенно не предназначены ни для какого межзвездного перелета. Просто потому, что их так называемые двигатели не способны ничего и никуда сдвинуть.

— Но этот молодой Леннар говорил…

— Достойнейший Асмоарал утверждает, что этот молодой Леннар не кто иной, как выскочка и невежда! Кто бы мог подумать, что принц правящего дома Эррии, одного из государств — столпов божественной веры, в предпринимаемых им попытках доказать своему дядюшке, что он не пропадет без его благословения и семейного капитала, зайдет ТАК далеко!

— Но ЗАЧЕМ? Зачем все это? Ведь Алтурия, Илари, Контуррия, Свон-до-Крамм и та же Рессина несут на себе основное бремя строительства. Зачем такие расходы, лишения? Во имя чего? Что они выиграют от этого чудовищного обмана?

— Это же совершенно ясно! Они хотят окончательно избавиться от всяческих пут веры!

— Но… как?

— О-о-о, это будет проделано изуверски изощренно. Они собираются действительно переместить всех жителей Леобеи на свои богомерзкие конструкции, то есть в место, где ОНИ САМИ будут устанавливать порядки. Как вы думаете, позволят ли они нам ТАМ, НАВЕРХУ, нести свои проповеди испуганным, опустошенным и выбитым из колеи Великим переселением людям или решат сами змеей влезть в их души, отвергая и НАГЛЯДНО опровергая постулаты древней веры? Я недавно узнал, что все челноки, на которых они собираются переправлять население с поверхности Леобеи, ИМЕЮТ ОКНА!!! И как, после того что люди в них разглядят, вы будете проповедовать им догмат Контура Неба?

— Но-о… можно потребовать, чтобы эти богомерзкие окна…

— Не смешите меня, ваше преосвященство. Даже если они и согласятся убрать окна, то придумают что-нибудь еще, какие-нибудь богомерзкие экраны… да и разве дело только в этих окнах? Вы представляете, ЧТО там будет твориться? И что станет не только с нашей паствой, но и с большинством младшего клира? Среди них и так начинаются разброд и шатание…

— И… что же нам делать?

— Что?

— Да, что?

— Я собрал вас именно для того, братия, чтобы мы укрепились духом и решились противостоять этому в высшей степени богомерзкому обману! Мы должны противостоять ему везде и всюду, возвышая свой глас и отказываясь от любого сотрудничества, противостоя ему тайно и явно, духом и силой!

— И силой? Разве мы можем?.. Ведь всем нам… и вам, ваше преосвященство, в первую очередь… хорошо известно, что вооруженные силы Лирака и его столицы Кканоана, да и других государств Лиракского пояса, слишком уступают…

— Верно, но когда я говорил о силе, я говорил не только о наших военных, кои, конечно, превосходят духом и волей всех этих изнеженных солдат Алтурии и остальных, но сильно уступают им в оснащении и вооружении. К тому же наши трусливые светские власти, в ведении которых и находятся наши вооруженные силы, никогда не рискнут бросить вызов тем же алтурийцам… Я говорил о других. О людях, вооруженных верой и чистотой помыслов, силой духа и тела, о наследниках древней силы нашей веры…

— Вы собираетесь возродить Ревнителей? Но орден Ревнителей объявлен вне закона…

— Да! Но КЕМ? Это они, проклятые алтурийцы, вкупе со своими прихлебателями из Контуррии и Свон-до-Крамма заставили нас после поражения в дэгмайском конфликте распустить Ревнителей и объявить орден вне закона. Так пусть они сегодня подавятся своим высокомерием…».

ТЕЛЕВИЗИОННЫЙ КАНАЛ «ГАБОРЕЯ-454» ГОСУДАРСТВА ИЛАРИ; ТРАПП, ВЕДУЩИЙ АНАЛИТИЧЕСКОЙ ПРОГРАММЫ (18 год века Алой звезды, 27,18).

«Сложно порой представить, что овладение высочайшими скоростями и точностями, создание нанотехнологий и разработка восьми магистральных постулатов гравитации — что все это в наш век соседствует с самыми что ни на есть пещерными, дикими, мракобесными воззрениями в отношении нашего мира, стремительно меняющегося, и, увы, не в лучшую сторону, и людей, его населяющих. Леобейцы, которые всегда считали себя людьми высокоразвитыми, богатыми духовно, с иронией смотрящими на остаточные проявления ветхозаветных преданий о „Проклятии Неба“, вдруг оказались в плену топорных, психологически примитивных стереотипов. Столько людей как-то сразу и вдруг поверили в то, что учащающиеся случаи падения на планету достаточно крупных „небесных камней“, вызывавших локальные катастрофы разных масштабов, есть не что иное, как… проявление НЕБЕСНОГО ГНЕВА. Это все равно как если бы взрослый, умный человек, обладатель высшего кодификационного отличия, вдруг оставил все свои прежние занятия и принялся играть в камешки, всякий раз моля богов о выигрыше и слезно сетуя в случае проигрыша! (Ведущий нервно смеется в студии.) Ну что же, мы пригласили к нам в эфир известного человека, которого уже можно не представлять. Еще не так давно он был никому не известным молодым ученым, знакомым разве что узким специалистам либо памятливым любителям желтой прессы. Теперь его имя знают все. Господин Леннар, один из руководителей строительства грандиозных звездолетов класса «Галактик-А». Напомню, что это строительство — первый этап проекта «Врата в бездну». Вне всякого сомнения, данный проект — событие, наиболее обсуждаемое в настоящий момент во всех государствах Леобейского союза. Итак, в нашей студии — Леннар из… э-э… Второй координатор великого строительства! Раньше он работал на Алтурийских верфях проектировщиком каботажных челноков,[1] а теперь перешел к несравненно большим масштабам! Приветствую, Леннар. И сразу вопрос: как вышло, что ваши благородные начинания, развернувшиеся в работы неслыханного размаха, вдруг стали мишенью для религиозных фанатиков из государств Лиракского пояса? Известно, что они говорят: да, катастрофа грядет, и неминуемо, но не потому, что таковы законы небесной механики, а потому, что «грязные ученые» — и вы, Леннар, в том числе, — забыли заветы предков. Посмели «потревожить небеса», как они выражаются. Дескать, поэтому надо просто уничтожить «осквернителей» и их пособников и покаяться, и все вернется на круги своя. Боги простят ослушников и отвратят катастрофу. Вы, как человек непосредственно касающийся сути проблемы, расставите все акценты куда лучше стороннего наблюдателя и аналитика.

Леннар. Я думаю, что нагнетающаяся истерия в значительной степени выгодна Храму Купола. По моему мнению, обострение конфликта между светскими государствами, такими, как ваше Илари, Контуррия, Свон-до-Крамм, Рессина, наконец, Алтурия, и государствами, где господствует фундаментальная религия Купола, державами так называемого Лиракского пояса, — вот одна из причин того, что происходит. Государства, где правят бал жрецы Купола, которые почти безнадежно проиграли экономическое соревнование и потому год от года теряющие авторитет среди своих сограждан, увидели в нынешней катастрофе хорошую возможность отыграться. Это прежде всего государства Лиракского пояса, к которому, к сожалению, относится и моя родная Эррия, а также Блопп, Белтика, Труртия, наконец, сам Лирак с его столицей Кканоаном, где находится Верховный Храм Купола и заседает наместник Неба Зембер. Я не самый серьезный знаток политических вопросов. Я — ученый, проектировщик, строитель, наконец. Но то, что я сейчас сказал по поводу религиозных волнений, — их подоплека очевидна даже для меня. Не говоря уже о более компетентных людях.

Ведущий (быстро). На какой стадии находится строительство звездолетов? Информационные порталы дают разнородные данные. Порой они существенно отстоят друг от друга.

Леннар. Орбитальная сборка завершена на трех звездолетах из проектировавшихся шести… Ну да, в данный момент на орбите планеты находятся три совершенно законченных корабля. То есть законченных технически. И уже полным ходом идет переброска на них необходимых материалов для внутреннего благоустройства, завоз значительного количества технического и инженерного персонала, а также так называемых уровневых работников, которые будут заниматься подготовкой внутреннего пространства. Ведь ему, этому внутреннему миру кораблей, суждено стать новой родиной для нас и наших детей, а быть может, и внуков… правнуков. Когда я ехал к вам, мне пришло сообщение о том, что на звездолетах идет укладка почвенных слоев, биологи уже осуществили сдачу проб геномодифицированных образцов флоры, а климатологи закончили программирование основного и резервных климатосимуляторов для каждого из уровней.

Ведущий (взволнованно). Климато… симуляторов?.. Впрочем, не будем углубляться в технологические тонкости строительства, которые могут быть непонятны нашим зрителям. Лучше ответьте: известно ли вам, что сам наместник Неба Зембер во время Великого Стояния в Кканоане в честь их главного праздника, Присхха, провозгласил вас и еще три сотни руководителей и ведущих ученых, участвующих в проекте «Врата в бездну», врагами народов Леобеи и объявил Строителями Скверны? И… ваш дядя, король Эррии, издал указ о лишении вас дворянского достоинства.

Леннар (с легкой усмешкой). Ну, общеизвестно, что мой дядя, в отличие от моего отца, хоть и занимает главный государственный пост в Эррии, тем не менее не является правителем государства. Фактически он претворяет в жизнь директивы Зембера. Не хотелось бы выносить все это на общее обсуждение, но раз уж зашла речь… У нас с дядей давние разногласия… Очень давние! Я до сих пор прошу его ответить на несколько вопросов по поводу гибели моего отца. А он изо всех сил пытается лишить меня возможности их задавать… Что же касается дворянского достоинства… (тут Леннар горделиво вскидывает голову) мне остается только напомнить ему слова Инногара V, нашего общего предка: «Любого можно лишить дворянства, но лишить истинного дворянина его достоинства не может никто». А по поводу Строителя Скверны… гм. Это громкий титул. Вообще наместник Зембер склонен к громким фразам, хотя это и не единственный его недостаток… Что же касается их пророчеств, запретов и проклятий… Это же написано в каждом учебнике истории. Я имею в виду вменяемые учебники истории, а не те нелепые полумолитвенники, что выпускаются в государствах Лиракского пояса. Я тоже мог когда-то учиться по такому учебнику…

Боязнь подняться в небо вызвана тем, что на начальном этапе развития нашей цивилизации в нашу планету врезался крупный болид, вызвавший катастрофу, в которой погибло несколько працивилизаций. Кроме того, были и еще случаи падения на планету достаточно крупных «небесных камней» (но меньших размеров, чем вышеупомянутый), вызывавших локальные катастрофы разных масштабов. Это объяснимо. Наша Галактика, к большому нашему несчастью, в настоящий момент столкнулась, вернее сталкивается, с еще одной, причем как раз той своей частью, в которой располагается и наша звездная система. Так что наша звездная ветвь очень быстро, ну в астрономических масштабах, входит в катастрофогенную зону, но для человечества Леобеи это происходило на протяжении сотен поколений, поэтому интенсивность падения «небесных камней» росла хоть и неуклонно, но постепенно и, как мы теперь видим, дискретно. Периоды интенсивности сменялись периодами затишья, а затем все начиналось опять и с большей силой. Именно потому во всех религиях нашего мира, в какой бы его точке они ни оформились, изначально присутствовал запрет на изучение и попытки исследования «Неба». Ибо именно Небо обрушивалось на людей со все большей и большей силой, и потому все катастрофы были объявлены гневом богов на людей, рискнувших как-то нарушить их заветы и потревожить их покой. Естественно, с развитием науки запреты существенно ослабли, но, как видите, нынешние священнослужители ничуть этим не смущаются. В особенности это касается наиболее агрессивной религии — религии Купола, отправляемой уже упомянутым тут Зембером.

Ведущий. Ну хорошо. Оставим научные проблемы из области… э-э-э… космогонии, и вообще… Думаю, нашим зрителям хотелось бы узнать немного о вас лично… Говорят, у вас очень необычное увлечение: в свободное от основной работы время вы выделываете кожу и шьете из нее вещи — перчатки, ремни, шляпы. Показывали вы их кому-либо из профессиональных модельеров? Я слышал, что сам Ганту Таллер высоко отозвался об уровне вашего мастерства и заявил, что если вы захотите переменить профессию, то он охотно возьмет вас в свою компанию.

Леннар. Такое мнение лестно для меня. Ганту Таллер — мировой авторитет в своем деле и, конечно… (Обрывает сам себя, и — негромко.) Только мне кажется, что сейчас у меня нет возможности менять профессию. Звездолеты нужны больше, чем дамские перчатки и изящные ремешки, которые я выделываю в досужие дни… Все более редкие…».

ИНФОРМАЦИОННЫЙ ПОРТАЛ ПРОЕКТА «ВРАТА В БЕЗДНУ». ИЗ ЗАКРЫТОГО ЗАЯВЛЕНИЯ РУКОВОДСТВА (21 год века Алой звезды; 27,21).

«В связи с разрушительной деятельностью организаций Кканоанского Храма и верховного жречества Купола, и особенно — преступной структуры, именуемой орденом Ревнителей, мы вынуждены пойти на чрезвычайные меры. Во-первых, мы закрываем доступ на звездолеты проекта „Врата в бездну“, где базируется руководство проекта, и устанавливаем внешний и внутренний контроль. Во-вторых, мы сворачиваем строительство новых звездолетов и сосредотачиваем усилия на достройке уже начатых кораблей.

<…> Главное в том, что мы вынуждены признать: сношения с государствами Лиракского пояса находятся в состоянии прямого военного противостояния. Храм Купола нагло и беспардонно вмешивается во внутренние дела государств, несущих основное бремя строительства, и, пользуясь трудностями, которые испытывают граждане этих государств, инициирует массовые беспорядки и прямые бунты, направленные на свержение лояльных проекту правительств. Планета охвачена смутами и междоусобными войнами. При высочайшем уровне нынешних военных технологий это недопустимо!.. Счастье, что у государств Лиракского пояса нет оружия массового уничтожения. Но даже при том, чем они располагают, мы рискуем потерять все лучшее, что было накоплено за века и тысячелетия нашей цивилизации, и быть отброшенными далеко в темное прошлое. Все это многократно ускоряется паникой, которую сеют все более интенсивные метеоритные дожди, извержения вулканов, землетрясения, наводнения и цунами — следствия патогенных процессов в гравитационном и магнитном полях планеты. В данных обстоятельствах, при агрессии Храма Купола и преступного ордена Ревнителей, ранее запрешенного за массовые убийства, казни и иные чудовищные преступления, которые его служители совершали на протяжении всей его истории и которые оказались предъявлены человечеству Леобеи во время дэгмайского конфликта, мы признаем эвакуацию всего населения планеты НЕВОЗМОЖНОЙ, а план реализации проекта — СОРВАННЫМ. Все это в самом скором времени приведет к плачевным последствиям, на фоне которых даже нынешние ужасающие бедствия покажутся несносными мелочами…

<…> Мы объявляем чрезвычайное положение и заявляем: если нельзя спасти всех, нужно спасти всех лучших. Мы заявляем, что все лучшие ученые, мыслители и культурная элита Леобеи, весь лучший наш генофонд, еще находящийся на планете, будет доставлен на борт звездолетов. Принцип отбора пусть жесток, но не жестоки ли условия, в которые нас поставили, втиснули, загнали?.. ЛУЧШИЕ НЕ ДОЛЖНЫ ПОГИБНУТЬ вместе с теми, кто ослеплен мракобесием и ложью Храма. Для этой цели и обеспечения всех указанных выше положений мы организуем ГВАРДИЮ РАЗУМА. Это наш ответ Храму, создавшему орден Ревнителей. В Гвардию Разума будут отобраны несколько сотен наиболее подходящих по психофизическим характеристикам молодых людей из числа экипажей и строителей «Врат», которые пройдут или уже прошли специальную подготовку. Главой Гвардии Разума станет Леннар из Эррии, Второй Координатор строительства.

<…> Жрецы Купола говорят: День Гнева близок. Мы совершенно согласны с ними. Но в отличие от них мы делаем все возможное, чтобы отдалить этот день для цивилизации Леобеи…

Подписано: ЗОНАН (Алтурия-72), Первый Координатор; АИТОР (Рессина-45), Верховный Конструктор; ТОРГОЛ (Свон-до-Крамм-434), Генеральный Инженер, глава Транспортной линии проекта; ЛЕННАР (королевство Эррия), Второй Координатор, глава Гвардии Разума».

НЕБО НАД ЛИРАКОМ. БЛИЗ ККАНОАНА (23 год века Алой звезды; 27,23).

— Зачем тебе это нужно, милый? — спрашивала она, глядя не на него, а в круглый визатор кабины, за которым внизу проплывала чужая, опасная земля. — Ведь даже если он величайший ученый, то твоя жизнь все равно слишком ценна, и, если ЧТО, твоя потеря никогда не заменит…

— Я не собираюсь ничего ТЕРЯТЬ, — перебил он, — все уже потеряно и без того, теперь, начиная с нуля, можно только ОБРЕТАТЬ. Нам нечего терять, понимаешь, Ориана? И я найду этого Элькана, даже если жрецы Купола засунули его на дно Двуцветного Океана, в Стафрокас.

— В тот город, который принял тебя, когда ты еще совсем юным покинул родину? И где начал обучатся своему нынешнему искусству строителя? И многим другим… искусствам…

Леннар усмехнулся:

— Да, хотя я был не таким уж юным, юноши нашего рода поступали в военную академию в одиннадцать лет, и к девятнадцати годам я умел уже многое. Иначе мне не удалось бы уйти от убийц, посланных моим милым дядей.

Ориана вздохнула:

— И тебя никогда не назначили бы главой Гвардии Разума.

Леннар кивнул:

— Да, оказалось, что у нас не так много людей, имеющих хоть какую-то военную подготовку.

— Хоть какую-то!.. — фыркнула девушка, а потом не выдержала и звонко рассмеялась.

Леннар сделал вид, что не понимает причину ее смеха, и продолжил невозмутимым тоном:

— К счастью, разведке Гвардии Разума удалось установить местонахождение Элькана. Я направляю шаттл именно туда.

— Но почему ты взял с собой только пятерых, если вполне мог отрядить хоть половину Гвардии Разума? Если уж этот ученый, Элькан, так важен для вас?

Он улыбнулся поспешно и почти вымученно, как будто стеснялся этой улыбки.

— Понимаешь, Ориана, у нас мало людей. Мало, слишком мало, чтобы рисковать ими. К тому же если с операцией не смогут справиться пятеро, то вряд ли справится отряд численностью и в пятьдесят раз больше. Я отобрал почти всех лучших, которые оказались под рукой. У Гвардии Разума достаточно незаконченных миссий и слишком мало свободного времени, чтобы я…

Она не дослушала и рукой закрыла ему рот. Потом отняла пальцы от его губ и смотрела в его лицо, словно желая высмотреть в нем что-то такое, что доселе оставалось тайным. Глухо билось в стенах тесной, отделанной звукоизолирующим материалом рубки ее сердце. Ориана смотрела… У сидящего напротив нее человека была внешность, в которой словно смешались две породы. Одна — коренастая, грубоватая, нарочито-выпуклая, выдававшая себя в крутом подбородке, обводах крепких скул, жесткой линии характерного, четко очерченного рта, контурах плеч и всего торса под синей, тускло поблескивающей блузой. Вторая — хрупкая, нервная, прячущаяся под длинными черными ресницами, под часто прикрытыми веками, в движениях музыкальных пальцев и во взгляде темно-серых, быстрых и живых и оттого иногда кажущихся синими глаз. У него была хорошая улыбка — зажигательная, открывающая все зубы и освещающая все лицо. Он сидел перед Орианой в жестком кресле, отсутствующе глядя куда-то в стену, и барабанил пальцами по контрольной панели навигатора.

Она обошла его и приобняла за плечи, а потом вдруг вцепилась крепко, будто боялась: отстранится, скажет что-нибудь жгуче-холодное, как бывало все последние дни. Да что дни? Месяцы, многие месяцы и годы он меняется шаг за шагом, штрих за штрихом, и она чувствует, что в один прекрасный (прекрасный, о Небо!) момент Леннар, ее Леннар, вдруг окончательно шагнет куда-то туда, откуда она не сможет его вытащить, выманить к себе. Вернуть. И он будет смотреть, чужой, холодный, далекий-далекий — на расстоянии вытянутой руки от нее, но все равно недосягаемый… Глава Гвардии Разума. Один из самых ненавистных соперников фанатичного Купола.

— Я люблю тебя, — просто произнесла она. — Иногда мне кажется, что ты забываешь об этом.

— Разве можно, Ориана?.. Можно забыть о тебе?

Она качнула головой:

— Н-не знаю, милый. Иногда ты мне кажешься… на все способным. Даже на жестокость по отношению ко мне… жестокость невольную, и все равно непростительную… Я так тебя люблю! — вырвалось у нее.

— Все будет хорошо. Мы непременно будем вместе. Ты будешь моей женой. Будешь сразу же, когда…

— … когда все это закончится? Ты говорил так уже много раз. Мне кажется порой, что это никогда не закончится.

— Не нужно, Ориана. Ну не время сейчас!.. Успокойся, девочка. Все будет хорошо. Просто у меня есть работа, которую никто, кроме меня, не может делать. И она забирает все мое время и… большинство моих сил… Лучше скажи, как идет твоя работа. Ты же некоторое время консультировалась у Элькана по вопросам… Как называется твое исследование?

— Вот видишь, ты даже этого не помнишь, Леннар, — произнесла она с укоризненной усмешкой, — вот видишь, милый. Исследование мое касается флуктуативного нейролептического программирования и памятных структур мозга с точки зрения…

— Уфф! — выговорил он, вытирая лоб.

— Но ведь я по профессии… — виновато начала она, однако Леннар прервал ее:

— Да полно тебе, Ориана. Я же не извиняюсь перед тобой за употребление словечек из своей области знания: разных там торсионно-триггерных ускорителей или комплексной архитектоники навесных конструкций. Так, девочка?

— Ну да, — сказала она.

— Говорят, у тебя развились экстрасенсорные способности? Взглядом можешь загипнотизировать человека? Внушить ему заданную мысль?

— Ну… не знаю… я, в основном, подвожу под это теорию и…

Он рассмеялся:

— Во всяком случае, меня ты давно загипнотизировала.

— Что ты…

Леннар повернул голову так, что Ориана могла видеть его профиль. Свободная, мощная линия высокого лба, прямой нос. В линии подбородка угадывалось что-то… детское, что ли, — или это ей, внезапно желающей увидеть в своем любимом побольше слабостей, только кажется?.. Хохолок свешивается на лоб, и все такое знакомое и родное…

— Я хочу, чтобы мы скорее УШЛИ, — быстро сказала она. — Ты держишь звездолеты на орбите планеты так долго, а зачем?.. Чтобы дать проклятым жрецам Купола новые возможности погубить тебя и наше дело?

— Слишком много слов. К тому же не я главный, и не я решаю, сколько нам оставаться на орбите планеты. Есть еще Зонан и Торгол, есть Совет проекта, хотя мой голос в нем и силен…

— Давай не будем об этом хотя бы сейчас, — попросила Ориана. — Позволь мне говорить не с руководителем Гвардии Разума и Вторым Координатором «Врат». Позволь мне говорить с любимым мужчиной, с моим Леннаром. Ведь это так редко нам удается в последнее время. Только, пожалуйста, ни слова о том, что нам не до любви, что наше время — другое, и что наш удел борьба, и что мужчины и женщины будущего долюбят за нас. А нам — идти в бой… Не надо этого!

Едва заметная печальная усмешка тронула губы Леннара. Он быстро взглянул на пульт управления шаттла, пробежал пальцами по сенсорной панели навигатора, корректируя курс, и повернулся к Ориане. Она молча ждала.

— Я тут тебе… — начал он. — В общем, у меня было немного свободного времени, когда мы попали в ловушку в Альярском ущелье и ждали подмоги. Время у меня было, и вот… я тебе… Я смастерил тебе небольшой подарок. У тебя постоянно очень холодные руки…

Он откинул с левого бока целый наворот ткани и вынул оттуда маленькие перчатки, по виду — из тонко выделанной светло-серой кожи. Ориана, запнувшись, выговорила:

— И ты… в Альярском ущелье…

— Это особенные перчатки, — прервал ее Леннар. — У меня был с собой отрез нанохроматической кожи… А вот тут я вшил полосы ауроуловителя… Когда тебе взгрустнется, эти перчатки станут белыми. Если тебя обуяют тревога и страх — они окажутся желтыми, как песок пустыни. Если ты засмеешься, они станут ярко-зелеными, как молодая листва. Когда ты будешь говорить, что любишь меня, они станут красными, как кровь. Но если ты начнешь раздражаться и гневаться, будут черными. Черный — цвет гнева.

Ориана побледнела, на ее лице появилась растерянность.

— Но… как же…

— Это очень просто, ты лучше меня знаешь технологию, — спокойно отозвался он.

— Я не о том. — Ее глаза широко раскрылись, стали неподвижными, тревожными. — Я… спасибо… Но ведь там, в Альярском ущелье, речь шла о жизни и смерти. Вас обложили, как зверье на охоте… И ты… нашел время… точнее, не время, я не так выразилась. — Она мотнула головой. — Ты нашел силы думать обо мне, когда?..

— А о чем мне было думать? О смерти? — досадливо и почти сердито перебил Леннар. — О смерти? О том, на сколько кусков порубят меня в случае поимки и под каким соусом станут жарить каждый из этих еще живых и чувствующих кусков, поливая его изгоняющими молитвами?.. Не говори глупостей, Ориана! Конечно же я думал о тебе. Тем более что ты меня в последнее время упрекаешь, будто я уделяю тебе мало внимания.

Он хотел сказать что-то еще и уже взял девушку за руку, но вдруг совсем близко пролился глубокий и чистый звук, чуть приглушенный… Леннар закрутил головой и, откинув с приборной панели скомканный защитный термоплащ с капюшоном, невесть зачем туда брошенный, взял полант — прибор связи с личным идентификационным кодом главы Гвардии Разума. Полант, темный полуобруч, напоминающий диадему, был такого размера, чтобы точно обхватить лобную часть головы. На передней панели прибора возникло лицо и кодировка того, кто беспокоил Леннара. Он качнул головой, привычно надвинул полант на лоб, дужки прошли над ушами и, как живые, наползли в заушные впадины. Коротко прозвучала мелодия узнавания: прибор идентифицировал своего хозяина и определил вызов — над головой Второго Координатора проекта проявилось кратковременное сияние, отдаленно напоминающее распустившийся цветок с полупрозрачными лепестками, эфемерный и недолговечный, как порыв вечернего ветерка. От основного корпуса поланта отделились несколько сенсорных датчиков на сверхгибких ножках из материала с перестроенной информоемкостью и задвигались: два прижались к вискам Леннара, два аккуратно скользнули в ушные раковины, еще два припали к основанию черепа. На глаза Леннара надвинулась черная полоса полуобруча.

— Здравствуй, дядя Игвар, — негромко сказал он.

Человек, которого он назвал дядей Игваром, заменил ему отца, когда Леннар, раненный и почти потерявший сознание от боли рухнул в своем гравилете в бурные воды Двуцветного Океана и проломил только установленный рабочими инженера Игвара купол нового квартала Стафрокаса. Он выходил умирающего юношу, обучил своей профессии строителя-подводника, одной из многих (вернее первой из многих), которые удалось освоить этому бешено талантливому молодому человеку. Дядя Игвар дал ему, урожденному принцу, потерявшему отца, право на престол, веру в справедливость, новый смысл жизни…

…Иллюзия контакта была полной: перед ним стоял седовласый мужчина с покатыми плечами, в неловком, мешковатом одеянии и с неподвижной левой рукой, покоящейся на белой повязке, подвешенной к шее. Он стоял на берегу реки, ивы рядом с ним окунали в текучие воды свои ветви, дробясь и колыхаясь в отражениях. Игвар, проведший большую часть своей жизни под прочными куполами подводных городов или просто тускло мерцающей толщей океанской воды, всегда радовался небу… небу, отражающемуся в спокойных водах неглубокой реки. Другой берег реки был сплошь затянут дымом; только самые сильные порывы налетавшего ветра могли на мгновение раздвинуть его пелену, чтобы стали видны горящие каркасы домов, корчащиеся в огне деревья и мельтешащие фигурки людей.

Леннар почувствовал, как ледяные пальцы сжимают его внутренности и что-то внутри проворачивается беспощадным, резким усилием.

— Здравствуй, Леннар.

— Что случилось?

— Они напали на наш городок. Их не остановило то, что ты не был в моем доме уже много лет. — В голосе старика битым бутылочным стеклом звякнула укоризна. — Они считают, что это ты навлек беды.

— А я ответственен за то, что ты стал тем, кем стал. Они — наши же соседи, и еще горстка чужеземных мерзавцев-фанатиков. Я хотел тебя предупредить, чтобы… Береги себя, Леннар.

— И это говоришь мне ты, стоящий рядом со своим разрушенным и сожженным домом?! — воскликнул Леннар. — Берегись, дядя Игвар, уходи оттуда! Неужели люди совсем потеряли разум?

— Сегодня утром упали два метеорита. Один разнес весь Южный поселок и энергостанцию, второй погреб под собой школу, не центральную, а ту, что на берегу. Все дети погибли. Но это еще не все. Поврежден энергоблок… исправлять его никто не собирается, и назревает страшная трагедия… А они и не думают заняться делом!!! Они — поют! Все утро из окон центральной школы слышалось пение молитв, которые возносились там под руководством жреца, явившегося откуда-то из столицы. Там после переворота совсем разучились думать, все загребли под себя фанатики-фундаменталисты Купола. О, сколь длинна рука Кканоана!..

— Я знаю, — глухо сказал Леннар. — Я же говорил тебе, дядя Игвар, чтобы ты переправлялся на борт моего звездолета, пока не поздно, и забирал всех, кто тебе дорог.

Старик помолчал. Потом сказал с горечью:

— Стар я, чтобы умирать в ваших тесных железных банках, которые крутятся вокруг планеты.

— И ничего они не тесные!..

— Хочу умереть здесь. И жена сказала то же… Хорошо, что она умерла прошлым летом.

Просто, буднично и жутко прозвучали эти слова. Леннар скрипнул зубами. Старик коснулся рукой головы и проговорил, отнимая ладонь:

— У моего поланта кончается энергия. Я кину его в реку. Ну ладно, сынок. Сгорел городок, так что с того? Тут каждый день земля из-под ног выворачивается. Когда ты в последний раз спускался вниз, к нам? Забыл? Все время в небе, дальнем небе… Ты так давно в небе, что уже почти что небожитель… Конечно, — дядя Игвар кашлянул раз и другой, — за заботами забыть несложно. Дела да дела. Ну все. Ты большой человек, не хочу тебя отвлекать.

«Не хочу тебя отвлекать!..» Леннар открыл рот, чтобы заорать протестующе и гневно, но упрямый старик сорвал с головы прибор связи и швырнул его прямо туда, где ивы купали в реке свои длинные, гибкие ветви. И тотчас же все оборвалось. Треск, белые извилистые полосы перед глазами — и Леннар оглох и ослеп, тишина замкнула слух, а перед глазами возникла медленно текущая, как волны той реки, черная пелена. Он стащил с головы полант и бросил его на приборную панель. Зачем, зачем вызывал его дядя Игвар?.. Чтобы сказать, что его, Леннара, ищут? Да об этом знает вся планета! Чтобы уведомить о том, что фанатики Купола уничтожили еще один маленький городок? Да нет. Истина лежала на поверхности, как яблоко в чистой руке младенца. Ну конечно. Он хотел ПРОСТИТЬСЯ. Не хотел умереть, не простившись, сгинуть безвестно, глухо — кануть — камнем в омуте.

— Что? — Ориана смотрела на него, не дыша. — Что он тебе сказал?

— Да так. — Леннар приподнял одно плечо. — Ничего… Сказал, что хорошая погода… дымно, правда.

— И вовсе не так. Я же слышала, что ты ему отвечал.

Леннар отвернулся, проглотив боль. Он смотрел прямо перед собой — туда, вниз, где плыла чужая земля Лирака, оплота мракобесия, вотчины Храма… Где-то неподалеку — серые здания и залитые огнями высотные башни Кканоана, в самом центре которого, среди нетронутых прекрасных садов, билось каменное сердце Храма, защищенное тройным силовым полем. А здесь… Громадное багрово-красное плато словно висело в налитом кроваво-алой гулкой мощью жарком мареве. Леннар знал, что в этом «жарком мареве» вода за несколько мгновений подергивается ломкой ледяной корочкой. Плато, плато… По его поверхности пробегали дымные струи, завивались спиралью, выгибались, как змея в боевой стойке, — а потом вдруг срывались с места и таяли, оставляя там, где они только что были, мутное облачко тревожного красноватого пепла. На самом краю плато причудливо громоздились уродливые изломанные утесы, сглаженные, съеденные временем и давно потерявшие атрибуты молодого задора — острые пики, вызывающе темные и глубокие ущелья, крутые склоны и стреловидные изломы обрывов. Там, на краю, блестела россыпь огней. Будто чья-то неловкая рука выронила горсть светляков.

Ориана взглянула через его плечо, положив на голову Леннара свою маленькую руку, затянутую в только что подаренную перчатку (та начала желтеть):

— Что это?

— Костры.

— Костры?

— Да. Наместник Неба призывал к простоте нравов, к возвращению в лоно природы. — Леннар притянул к себе окуляр оптического дальнозора, углубляя обзор. — Вот и возвратились.

…Нынешние жители районов, прилегающих к Великому Кканоану, выглядели озабоченными. Это самое мягкое слово, которое можно употребить по их адресу. Судя по их внешнему виду, озабочены они были прежде всего тем, что бы пожрать и как бы согреться в стынущем воздухе. И оттого люди жались к кострам, плотнее заворачиваясь в длинные накидки из грубой серой ткани и бросая вожделенные взгляды на жалкую дичь, жарящуюся на огне: нескольких ощипанных птиц да непонятного вида существо, нечто среднее между свиньей и собакой, насаженное на вертел над самым большим костром. В тот момент, когда Леннар принялся разглядывать обитателей плато при помощи оптического устройства, среди лиракцев возникло оживление. Было отчего. Около цепи костров у самой земли завис винтолет. Мощные струи воздуха, шедшие от него, расшевеливали костры, заставляли языки пламени взмывать на высоту человеческого роста. В корпусе винтолета откинулась панель, опускаясь и превращаясь в платформу аппарели. По ней съехала на плато большегрузная транспортная машина с откидным кузовом. Видно было, как просели колеса: машина была загружена до отказа. Водитель выглянул из кабины, осмотрелся и тотчас быстро захлопнул дверь из термостойкого металлопластика. Оно и понятно: холодно, ветер. Кузов стал запрокидываться, и из него на красноватую почву одна за другой посыпались тушки животных. Гуманитарный паек, подумал Леннар с усмешкой содрогания. Официальный Кканоан подбрасывает немного жратвы той из популяций (населением ЭТО назвать уже сложно), которая имеет своего заступника на ступенях Храма. Леннар откинулся назад, его место у окуляра заняла Ориана, а глава Гвардии Разума тем временем связался с десантным отсеком шаттла и произнес:

— Идем над Кканоанским плато. До места осталось тридцать три коссека. Готовность номер два.

— Видим. Поняли.

— Леннар, а может, подобьем винтолет? — прозвучал голос Марионна, самого молодого и увлекающегося из всех взятых на операцию по захвату Элькана. — Рррразмажем по скалам, а? А то мы с парнями тут тоже наблюдаем. Ну и сволочи же!..

— А что такое?

В этот момент Ориана резко отпрянула от окуляра и, запрокинув голову, обратила к Леннару свое бледное лицо с расширившимися темными глазами. Она воздела руки, и ее тонкие заломленные запястья промелькнули перед взглядом озадаченного Леннара.

— Они… они привезли…

— Что?

— Дичь. — Она сказала это странным глубоким голосом, с хрипотцой, словно раздирающей ей гортань. — То, на что теперь принято охотиться в окрестностях Кканоана, столицы благочестия и резиденции великого Зембера, наместника Неба. И не только в них. Разве ты не подозревал?.. А если на ЭТО принято охотиться, но почему бы этим и не закусить? Благо сегодня день скоромный.

Леннар вдруг понял ее. Он прянул к окуляру дальнозора и, подрегулировав прибор, удвоил приближение. Да!.. Сомнений быть не могло. Теперь он ясно видел, что привезли на ужин эти мерзавцы на винтолете. На красноватой, промерзшей земле один на другом лежали человеческие трупы. Именно этот ГРУЗ только что высыпался из кузова транспортной машины. И, судя по той живости, с какой кинулись к ним люди, гревшиеся у костров, груз был востребованным. В ушах Леннара загремел гневный крик Орианы:

— Милый, во что же превратили планету эти чудовища из кканоанского Храма?! Лицемеры, людоеды!

— Что ж, если уж они возродили Ревнителей, теперь НИЧТО не представляется невозможным, — негромко отозвался Леннар, и перед его глазами, словно снова притянутое силой его поланта, встало лицо человека, заменившего ему отца… и вы, купающиеся в еще не замутненной реке, полосы дыма на другом берегу, проступающие в языках пламени и мучительно выгнувшиеся ребра домов…

Леннар сделал над собой грандиозное усилие — столь велико оказалось желание протянуть руку и коснуться панели управления боевыми ресурсами шаттла. Нет, нельзя!.. Впечатление сильно, необоримо, глава Гвардии Разума хоть и слышал о том, ЧТО творится на территории стран Лиракского пояса, но никогда еще не видел воочию, чтобы вот так… Одно касание пальцем пусковых кнопок, и в бесшумной белой вспышке истают, как жуткий кошмар, и винтолет, и транспортная машина, из которой все еще сыпался ее кошмарный съедобный груз, и все эти кровожадные чудовища, в которых превратились люди, греющиеся у костров. Леннар поборол искушение. Нельзя обнаружить себя, поддавшись стихийным эмоциям, пусть и мотивированным и глубоко благородным!.. Нельзя! Цель их миссии обозначена, и, даже если эти люди будут пожирать его собственную семью, Леннар не имеет права срывать операцию. Долг, долг — как сурово это понятие, внесенное в его жизнь одним из первых!.. Долг перед династией, перед народом Эррии, перед товарищами, перед всем человечеством Леобеи. И нельзя отступать от него.

Леннар проглотил сухой колючий ком и, положив руку на рычаг управления, повел шаттл ниже, к плато. Шаттл вынырнул из красноватого пылевого вихря у самых скал, где горели костры. Единым мигом промелькнула внизу душераздирающая сцена, и тотчас же Леннар одним коротким движением пальцев, лежащих на сенсорной панели пульта-навигатора, заставил землю и небо перевернуться, горную гряду, окаймляющую плато, завалиться вниз и вбок… Из мягкой лапки наушника выстрелил голос Марионна:

— Что, командир? Решил проверить себя в фигурах высшего пилотажа?

— Да уж, — выцедил Леннар. — И хватит разговоров. Готовность номер один! Скоро место назначения.

…Место назначения вынырнуло из-за очередной живописной горной гряды, коими изобиловали окрестности Кканоана. Белые шапки снега и толщи громоздящихся горных пород смахнуло с экрана, и Леннару открылся небольшой поселок, обнесенный высокой стеной из матово поблескивающего полупрозрачного стеклобетона. Ограждения из такого материала ставились только на объектах высшего уровня секретности. Уж кто-кто, а Леннар с его строительным образованием и опытом работы на объектах планетарного масштаба это знал хорошо. Кроме того, лиракцы никогда не строили свои военные базы и иные объекты секретного профиля собственными силами — для этого у них недоставало квалифицированных рабочих рук. Потому и существовало контрактное строительство, где задействовались в подавляющем большинстве строители из светских государств, в особенности таких высокотехнологичных, как Алтурия, Эррия, Рессина и Пиккерия. Благодаря этому возмутительному вмешательству нечистых во внутренние дела Лирака доскональные схемы почти всех секретных объектов Страны Купола (как любили именовать свою родину снобы из Кканоана) имелись в спецслужбах Алтурии и иных стран, откуда были родом строители, а теперь и у руководителей проекта «Врата в бездну». Леннар располагал исключительно подробным планом военной базы, вид на наземную часть которой открылся сейчас в видоискателях системы внешнего наблюдения. Ориана же наблюдала напрямую — через прозрачный синтетик круглого визатора.

Лиракцы не могли засечь шаттл Гвардии Разума с земли. У них и раньше не было таких высоких технологий, как у стран Леобейского союза во главе с Алтурией и Пиккерией. Теперь же по известным причинам было утрачено и многое из уже имевшегося. Шансов засечь приближающийся шаттл звездолетчиков у военных Лирака и их новых (впрочем, для военных Лирака это новое — всего лишь хорошо забытое старое) кураторов из ордена Ревнителей было не больше, чем у слепого старика — обнаружить и разоружить элитного бойца из оперативной спецгруппы.

Сама операция должна была занять минимум времени: куда больше его потрачено на сбор информации и тщательную ее проверку. У Леннара был выверенный, всесторонне согласованный план. К его реализации он приступил немедленно, и, прежде чем лиракцы успели как-то отреагировать, подвесил вверенный ему летательный аппарат точно над основным корпусом базы. Пятеро его людей в защитных комбинезонах, не пробиваемых практически никаким имеющимся в наличии у лиракцев ручным оружием, скользнули на крышу корпуса. Под крылом шаттла отошла панель, высунулось дуло плазменного излучателя, и короткая, беззвучная ярко-желтая вспышка прорезала холодный сухой воздух и легла отсветами по всей территории базы, на стены, на перекрытия, на сторожевые вышки, где только сейчас засуетились, забегали постовые. В крыше корпуса зияла огромная брешь, через которую и проникли внутрь базы пятеро гвардейцев Разума, а вслед за ними и сам Леннар, обязанный прикрывать тылы. В головной кабине шаттла осталась одна Ориана, которая зорко наблюдала за поднявшимся переполохом и держала обе руки на панели управления боевыми ресурсами корабля.

Леннар знал, когда прибыть. В час, на который была назначена операция, практически весь личный состав противника собирался в храмовых пристройках, имевшихся в каждом корпусе, и возносил молитвы милостивым богам Купола.

Этими руководил длинный, тощий жрец, совсем недавно присланный сюда из Кканоана. Судя по его одеянию и надменности, с которой он осуществлял надзор над исполнением ритуала, он находился в весьма высоком сане, а на военную базу был сослан за какую-то провинность или за нарушение Устава Купола. На голове жреца красовался личный полант, черная полоса корпуса прибора пересекала морщинистый лоб; в истощенной бедствиями стране личные приборы связи оставались только у руководителей среднего и высшего звена и практически никогда — у простых смертных.

В полукруглом зале молельной, простершись на полу и вытянувшись во всю длину, лежали около полусотни человек в пятнистых сине-зеленых комбинезонах, форменной одежде лиракской армии. Среди них выделялись своим одеянием и ярко-алыми поясами два жреца ордена Ревнителей. Представители специальной службы Храма, эти Ревнители, верно, были прикомандированы сюда для тщательного надзора за великим ученым, лауреатом Мировой премии Яуруса, самой престижной награды в мире леобейской науки, — Эльканом.

…Конечно же никто из них не ожидал такой наглости от подлых святотатцев, замутивших небеса. Как?! Вторгнуться вшестером на секретную военную базу, охраняемую сильным гарнизоном, и ворваться в молельню и прервать течение молитвы!.. До чего же дойдут в своем нечестии эти проклятые Строители Скверны!.. Эти слова выкрикнул, оскалив длинные желтые зубы, надменный тощий жрец. Препоясанные алыми поясами спецслужбисты Купола тотчас же встали за его спиной, угрюмо глядя на вооруженных людей, невесть откуда взявшихся в молельне. Леннар не стал отвечать на оскорбительные выкрики жреца. Он шагнул к нему и, подняв к его лицу раструб плазменного пистолета, проговорил:

— Где Элькан?

— Ты пожалеешь… — начал жрец, а один из ордена Ревнителей сделал было какое-то резкое движение, но прянувший из-за спины Леннара молодой Марионн без раздумий применил оружие.

Он выстрелил прямо в грудь храмовника. Тот упал на пол, и вокруг него мгновенно образовалась пустота: молящиеся отпрянули в ужасе. Было отчего. Почти вся верхняя половина тела кканоанского спецслужбиста превратилась в набор переломанных, обугленных костей, на которых висели обгорелые куски мяса. Из изувеченной клетки ребер вывалился какой-то почти до неузнаваемости изуродованный комок плоти, в котором едва можно было определить сердце.

Леннар повторил свой вопрос:

— Где Элькан? Мы должны его забрать. И не сверкай глазами. Один уже погорячился.

Тощий священнослужитель сощурился и прошипел:

— Кажется, все вы, начиная от такого ничтожества, как ты, и заканчивая вашим руководством, всеми этими высоко парящими, — он ткнул сухим, похожим на высохшую щепку пальцем вверх, — Зонанами, Торголами и Леннарами, кичитесь своим милосердием!.. Желанием всех спасти, всех облагодетельствовать! Отчего же вы убили его? Ведь он не сделал вам ничего плохого!..

— Я учился убивать, — медленно произнес Леннар, — с детства, жрец, а после того, что увидел по ту сторону горного хребта на Кканоанском плато, ОЧЕНЬ хочу побыстрее применить свое умение! Причем лучше всего начать с кого-то вроде тебя. Так что не испытывай мое терпение, жрец! Ну!

С неприкрытой ненавистью посмотрел служитель Купола, чувствуя, как вонзились в него угрюмые взгляды звездолетчиков, как топчутся на его спине взоры личного состава базы — тяжелые, тревожные, полные затаенного ужаса. Жрец расцепил челюсти и выговорил:

— Идем. Я отдам вам Элькана.

В этот момент под ногами вздрогнул пол. Звякнули стекла в ритуальных светильниках. Леннар переглянулся с Марионном и решил, что где-то поблизости упал метеорит. Явление частое и… гм… все более и более частое.

И — пока шли по серому тоннелю базы под скрещивающимися световыми конусами, бьющими из прожекторов, — такой же толчок, даже чуть мощнее, повторился ЕЩЕ РАЗ.

Ученого-биолога с планетарным именем, лауреата Мировой премии Яуруса, знаменитого Элькана держали в весьма просторном помещении с высокими потолками, отлично вентилированном и ярко освещенном. Но атрибуты неволи были в наличии всецело: решетки, двери с тройным кодовым замком, камеры внутреннего наблюдения, а также — датчик, вшитый в руку Элькана. Этот датчик позволял определить местонахождение ученого с высочайшей точностью, и, даже если бы Элькану удалось каким-то чудом сбежать с базы, его немедленно обнаружили бы и накрыли.

Элькан, невысокий плотный человек с воспаленными веками, поднял голову от окуляра микроскопа, под которым он рассматривал образец биологического материала. То, чем занимался Элькан, не являлось для Леннара и его соратников совершеннейшим секретом, однако представление о предмете исследований имелось лишь в общих деталях. У Элькана был затравленный взгляд, скомканные, угловатые жесты, и как-то не верилось, что этот человек в свое время славился своим остроумием и умением жить широко, и ни в чем себе не отказывая. Что характерно, все это нисколько не мешало Элькану заниматься глубокими и плодотворными научными исследованиями.

Леннар вошел в лабораторию к Элькану в сопровождении жреца Купола. Гвардейцы Разума взяли под свой контроль территорию основного и смежных корпусов базы, перекрыли выходы в подземную часть объекта. Элькан заморгал, вытянул шею, на его горле вспух, заходил кадык:

— В-вы… кто?

— Достаточно того, что я знаю ваше имя, а мое… — Леннар быстро окинул застывшего неподалеку жреца презрительным взглядом, — мое вы вскоре узнаете. Когда придет время. Элькан, вы отправитесь с нами.

— Вы… вы из проекта?..

— Да, со звездолета. Позвольте… — Леннар достал из под одежды сканер и направил его на ученого.

Пока он производил осмотр, мелькнула несвоевременная мысль, что он не надел защитного комбинезона, как все остальные члены штурмовой группы. Это он обнаружил при извлечении сканера. Забыл? Забыл такую важную вещь, отвлекшись на эмоции — впечатления оттуда, со страшного Кканоанского плато? Нервы, нервы… Он стал слишком впечатлительным, с чего бы? То, что он увидел на Кканоанском плато, этот новый и страшный быт разоренной земли… Да, прав был Первый Координатор, мудрый алтуриец Зонан, когда утверждал, что должна быть установлена ротация руководящих кадров Гвардии Разума: не реже чем раз в год глава спецслужбы проекта «Врата» должен уступать свое место преемнику.

Блллинь! Короткая трель сканера. Судя по характеристике этого звука, соответствующей определенным параметрам обнаруженного устройства, у Элькана имеется пеленговый датчик системы «Контроль-М545». Леннар усмехнулся. Датчик был хоть и надежной, но устаревшей системы и, верно, поставлен армии Лирака еще в истекший век Лиловой звезды, не меньше пятидесяти лет тому назад. Делали такое оборудование в том числе и на родине Леннара, в Эррии, и этот, по всей видимости, как раз эррийской — более дешевой и простой — системы, чем у алтурийского или пиккерийского импортного образца. Леннар качнул головой и вынул нож. Блики от ламп купались в желобке кровостока и сверкали на грани острейшего клинка. Элькан отступил, его зубы стукнули раз и другой. Леннар криво улыбнулся и сказал:

— Это необходимо, уважаемый друг.

Элькан переменился в лице, на виске запульсировала толстая синяя жилка, похожая на свернувшегося червяка.

— Нет, не пугайтесь, что вы!.. Протяните сюда правую руку. Так. А теперь немного потерпите. Мы же не можем взять вас на борт шаттла с этой штукой в руке, чтобы нас засекли и сбили. Понимаете?

Элькан скрипнул зубами…

Ориана находилась на сеансе связи с Центром, когда через брешь, проделанную при посредстве главного плазменного излучателя шаттла, на крышу корпуса базы выбрались Леннар, пятерка его людей и Элькан с набрякшим красным лицом и с предплечьем, туго перехваченным медицинской повязкой. Ориана спросила:

— Все удачно?

— Да.

— Идем по графику?

— Да, — последовал второй отрывистый ответ.

— Обстановка опасная, — произнесла Ориана, поправляя длинные волосы рукой в перчатке уже ярко-желтого цвета, — пока вы были внутри, в непосредственной близости от базы упали один за другим два метеорита.

— Я так и подумал, — вспомнив глухое содрогание пола под ногами, настигнувшее его в молельной базы, а потом в тоннеле, отозвался Леннар.

Ориана взглянула на экран навигатора и вдруг, резко прянув вперед, крикнула:

— Леннар! Ленна-а-а-ар!

Элькан, который уже направлялся к шаттлу, зависшему над крышей корпуса, был с силой сброшен обратно в провал, откуда они только что выбрались. Упал он неудачно, лицом вниз, и тотчас же разбил себе лоб и нос. Резкая боль пронзила руку. Сломал?.. Элькан закрыл глаза и почувствовал, что проваливается. Столб серой пыли выстрелил перед глазами, и — все оборвалось.

…Небольшой метеорит попал в левое крыло главного корпуса базы. Легко пронизал все перекрытия вплоть до самых нижних уровней подземной части. Вздыбленный грохот раскатился далеко вокруг и разорвал в клочья предночные сумерки, и по сравнению с ним все доселе существовавшие звуки показались бы самой гробовой, самой бархатной тишиной. Полкорпуса разлетелось сразу же; повалились две из трех сторожевых башенок, третья отделалась трещинами в ажурном основании. Шаттлу, висевшему над крышей, тоже досталось. Два обломка перекрытия и кусок самого метеорита попали в летательный аппарат, и его швырнуло о землю. Никто не успел понять, КАК все это могло произойти. Глаза увидели, мозг запомнил, и запоздалое воспоминание прокрутилось в голове, как запись с камеры внешнего наблюдения… Леннар вспомнил: что-то громадное выросло перед глазами, и страшный удар оторвал его от поверхности и откинул в сторону. Разноцветные полосы скакнули перед мысленным взглядом, и глава Гвардии Разума еще успел увидеть, как шаттл с сидящей за пультом управления Орианой швырнуло об бетон, в который была затянута вся территория базы. Корпус выдержал, но корма шаттла ушла в землю. Задравшись, беспомощно торчал нос аппарата, и из открытого посадочного люка валил темно-серый удушливый дым.

Неизвестно, сколько прошло времени, прежде чем он очнулся. Бу-бу-бу-бу, бу-бу, надсадно, остро колотилось в висках.

— Святотатцы!.. — бормотал, бубнил кто-то над его головой. — Нечестивые, нечестивые!..

Если бы Леннар открыл глаза и хоть немного определился в пространстве, он увидел бы, как над ним, лежащим на земле, склонился человек с кинжалом и, разрезав одежду на груди шефа Гвардии Разума… Но Леннар еще не пришел в себя. О!.. Ощущение того, как под ребра медленно входит холодно пламенеющий металл, оказалось непередаваемо приятным. Словно эта боль, короткая, как воробьиное дыхание, компактно собранная в одном месте, вытеснила другую, долгую-долгую муку. Муку ожидания, ожидания чего-то куда более страшного, чем вид собственного тела и глубоко засевшего в нем острия кинжала, из-под которого судорожными толчками выбивалась кровь. Брызгала разрозненными, испуганными фонтанчиками и торопливо стекала по клинку. Леннар окончательно очнулся и смотрел на то, как в его груди ходит туда-обратно кинжал. Вырезает идентификационный чип, понял он. Хотят таким грубым, топорным способом установить мою личность.

Леннар поднял глаза и увидел лицо и фигуру своего мучителя, фигуру, завернутую в глубокие мрачные складки темного одеяния. Жрец Купола!.. Тот самый тощий жрец, который столь истово рассуждал о милосердии.

Жрец перекривил рот и снова выкрикнул:

— Святотатцы! Как вы могли помыслить о том, чтобы?.. Вы хоть понимаете, ЧТО навлекли на головы нас и наших детей?! Вам не простится!.. Как?! Нападать во время священной молитвы милосердным богам, похищать Элькана, нагло вырезать из его тела датчик, вшитый по распоряжению самого Зембера, священного наместника Неба!..

Леннар чуть пошевелился, рукоять кинжала, засаженного в его грудь, выскользнула из дрожащей руки жреца. Леннар выговорил хрипло и словно оправдываясь (в чем?):

— Мы только хотели спасти…

— Молчи! Молчи, негодяй! — Жрец Купола вдруг выпрямился во весь свой немалый рост и схватился рукой за лицо, как будто названное им имя ненавистного соперника обожгло ему губы. — Вы обрушили на нас ярость Небес, и страшен обещает быть День Гнева!!! Но есть, есть еще время, проклятый!.. Мои глаза уже боятся взглянуть на благословенное Небо, которому мы так часто молились! Это ты, ты и твои соратники продолжили дело постройки проклятых кораблей, на которых нас хотели увезти прочь из этого мира! Только что Небо доказало, сколь черно ваше дело! Небо само поразило вас в тот самый момент, когда вы уже готовились торжествовать. Взгляни, взгляни, святотатец!

— Вы пленили нас? — спросил Леннар напрямик. А чего, собственно, стесняться?..

— Только тебя и… Твои люди погибли, погибли!.. Острый клин боли вошел в затылок. Леннар облизнул спекшиеся губы.

— … Все они уже извергнуты из нашего мира, изблеваны из уст его! — кричал служитель Купола, кажется не слыша собственных слов. — Твоя женщина еще жива, но Небо не отпустит ей долгой жизни! Трое твоих измолоты в мясной фарш, а двух других мы уже опознали по их личным чипам! Ведь каждому из вашей Гвардии Разума полагается личный чип? Мы их опознали и за ненадобностью уже уничтожили. Ясно тебе? Ученый тоже у нас и девка. Ее мы доставим в Кканоан, а с тобой… с тобой поступим в зависимости от того, КТО ты такой.

И он, подкинув на ладони окровавленный личный чип, поместил его на сенсорную панель портативной электронной машины, раскрывающейся на манер книги. Ее жрецу поднес один из солдат. Зеленый столбик света поднялся над сенсорной панелью, полностью поглотив чип Леннара. Жрец смотрел тяжело, с подозрением, и что-то говорил, говорил, не удостоверяясь, слушают ли его вообще.

— Слишком много слов, жрец, — перебил его Леннар, поднимаясь на ноги под горящими взглядами нескольких солдат базы, с оружием в руках стоящих чуть поодаль, — слишком много слов… Мне уже трудно говорить. Потому я буду краток. Вы можете уничтожить нас. Увезти в Кканоан, где нас подвергнут пыткам, как это у вас полагается. Этот злосчастный метеорит… Метеорит… — вздрогнув, вытолкнул он. — Но наша смерть, жрец, не спасет вас от катастрофы, которую пошлет вам то самое Небо, которое ты тут так часто упоминал!

Священнослужитель, смотревший на экран, вдруг содрогнулся всем телом и выгнулся, как если бы его ожгли ударом кнута. Его темные, глубоко посаженные в орбитах глаза полыхнули фанатичным огнем. Он вытянул шею и прошипел:

— САМ ЛЕННАР?.. Какая высокая честь! Мне привелось поймать самого Леннара, главу этой вашей Гвардии Разума, которая как бельмо на глазу у Кканоана. Ты пожалеешь, Леннар, Строитель Скверны! Ты дашь ответ за все!.. За все!

Может, Леннар и хотел ответить на эти слова, собственно, ответа и не требующие. Но он только бледно улыбнулся, и из уголка его рта, извиваясь, пятная кожу, потянулась тонкая струйка крови. Тонкая, извилистая змейка. Ноги Леннара подкосились, и он мешком рухнул ничком наземь. Одним прыжком бросилась в глаза серая, потресканная, словно никогда не видевшая света звезд бетонная дорожка… Какие-то глухие, далекие голоса, сливаясь и тяжелея, отдалялись и исчезали. «В Кканоане… найду себя, — ясно возникло в голове. — В Кканоане».

Как нелепо. Метеорит, ударивший в базу и нанесший столько бед… Ориана… гибель друзей… Кканоан, Кканоан и суд!..

Он оказался прав. Собственно, ему легко было оказаться правым: после того как его вычислили, его могли отвезти только в Кканоан, в Храм. Пред светлые очи собора верховных жрецов и лично наместника Неба Зембера XV. Предстоятеля Купола.

…Леннар предстал перед этим судом уже через несколько дней после того, как его и Ориану с Эльканом транспортным винтолетом доставили в Кканоан. В священный город Купола, воплощение того, против чего боролись Леннар и возглавляемая им Гвардия Разума.

ККАНОАН, ХРАМ КУПОЛА. СОБОР ВЕРХОВНЫХ ЖРЕЦОВ.

Собор верховных жрецов Купола собрался в Соборном зале Храма. За идущими амфитеатром скамьями белого, с голубоватыми прожилками мрамора расположились согласно сану около трех сотен священнослужителей. Наместник Неба Зембер, высокий мрачный человек, был в белом одеянии, с перекинутой через плечо желтой лентой. Желтый цвет символизировал сугубую беспристрастность и четкую приверженность законам Купола[2] — в данном случае черствому уголовному параграфу, соответствующему данным обстоятельствам дела.

Огромный, как борец-тяжеловес, жрец-обвинитель (тоже с желтой лентой) за кафедрой выцеживал:

— Леннар, ты нарушил многие из законов благословенной Леобеи, мира Купола. Ты осквернил закон, данный поколениями предков и осененный великой верой Купола. Ты — сын наш. Ты уроженец Эррии, одного из столпов веры в Купол! Более того, ты член царственной фамилии, отпрыск знатной семьи! Зачем же ты рискуешь обрушить мир, в котором ты родился и живешь, в котором родились, жили и живут миллионы твоих земляков, соотечественников? Зачем ты хочешь вырвать нас отсюда? Взгляни! Какая красота окружает тебя здесь и повсюду, сколь богоподобна она и претворена в светозарную материю…

— Я не буду играть с вами в философствование и словоблудие, — ответил Леннар, не дослушав обвинителя, но невольно подражая его высокопарным оборотам. — Я понимаю, что в них вы намного сильнее меня. И вообще… вы выиграли эту короткую схватку и вольны делать со мной все, что хотите. Но безмозглой куклой, в которую вы превратили каждого из верующих в Купол, я быть не желаю! Я не меньше вас люблю своих земляков. Я помню свои корни, свою эррийскую кровь. Но не я начал проливать эту кровь!..

Он стиснул зубы и вдруг вскинул над головой сжатые кулаки, потому что метнулись перед глазами перекошенные лица прошлого. Дядя, дядя, убийца на троне!..

Быстро совладав с собой, Леннар продолжал:

— Все отличие между нами состоит в том, что я смотрю в глаза истине. А вы обманываете и обманываетесь. Каждый миг, каждое мгновение. А ведь у нас не так уж много осталось этих мгновений! Вы не хуже меня знаете, ЧТО грозит нашей планете в очень скором будущем.

Зашевелился Зембер. Его лицо, в противоположность пылавшим гневом физиономиям окружавших его священнослужителей, не выражало абсолютно никаких чувств. Наместник Неба глубоко вздохнул и произнес:

— Хорошо. Если не хочешь признать свою вину, начнем все сначала. С самого начала.

— Пусть так.

— Ты — Леннар, Второй Конструктор и глава Гвардии Разума?

— Да.

— За тобой закреплен позорный титул Строителя Скверны?

— Я — строитель, — не моргнув глазом, ответил Леннар. — А навешивать крикливые ярлыки — это прерогатива кканоанского Храма. Да, я строитель!.. Я принимал участие в строительстве подводного города. Я проектировал и строил мосты через реки Алая, Стризбан и тоннель через знаменитый Последний пролив, за который мне присуждена Первая премия Алтурии пятнадцатого года века Алой звезды! Можно ли назвать все эти постройки, всю эту работу Скверной!

— Не лукавь, — веско выговорил Зембер и поднялся во весь рост.

«Он выглядит просто-таки величественно, честное слово», — невольно подумал в этот момент Леннар.

— Мы говорим не об этом, — продолжал Зембер. — Нам известны твои заслуги перед светскими державами и, частично, — перед всей планетой. О, Алтурия, Пиккерия и Рессина приняли на свою грудь лучшего из уроженцев Эррийской династии!.. Но сейчас не об этом. Мы говорим о еретическом проекте «Врата в бездну». Мы утверждаем, что он нарушает все заповеди, данные нам богами и поколениями предков. Ведь много десятков поколений тому назад боги уже послали запрет на нарушение Контура Неба — главную заповедь веры в Купол! Явилась страшная катастрофа, принесшая неизмеримые бедствия. Ты умный человек. Неужели ты считаешь, что нужно совершать одну и ту же ошибку, навлекая на себя гнев богов?

Огромным усилием воли Леннар подавил в себе приступ ярости. Говорить о гневе богов, о табуированных верованиях предков и о мутных оккультных догматах казалось ему жестоким, нелепым недоразумением на фоне того, что они уже знали!.. На мгновение ему показалось, что он спит. Он спит, и все происходящее видится ему в каком-то диком кошмаре. Он тряхнул головой, стараясь стряхнуть морок — не удалось. А эти люди с плато, пожирающие себе подобных у первобытных костров, разве они — сон?.. Небо, небо, как трудно проснуться! Нет, нет!.. Леннар взял себя в руки. Нет, придется еще побиться головой об эту каменную стену догматов и бездушия! И он начал биться:

— Именно наука, которую вы отвергаете, может предотвратить бедствия, надвигающиеся на планету. Вам известно, что наша планетная система идет на сближение с другим крупным галактическим образованием, и имеются неоспоримые научные данные о том…

— Нам известны ваши бредни! Ты будешь говорить о том, что небесные камни разят нашу планету не за грехи человечества, а вследствие этого твоего… сближения планетных систем, изменения гравитационных полей?.. Почему же тогда за все время, как начался этот кошмар, приближающий День Гнева, на праведный Кканоан не упало НИ ОДНОГО, даже самого маленького камешка? Отчего сюда стекаются миллионы паломников, зная, что в святом городе их минует кара? Не потому ли, что мы неустанно молимся богам Купола? Тебе как ученому, верно, известно, что за последние годы население Кканоана утроилось и миллионы и десятки миллионов рвутся сюда, в чистые земли, ибо обретут здесь спасение?

Леннар начал смеяться. О лицемеры и глупцы! Неужели они в самом деле думают, что он примет во внимание этот довод? Неужели они думают, что он НЕ ЗНАЕТ, отчего Кканоан — на самом деле — остался невредим?!

По Соборному залу прокатился ропот недовольства. Выделились отдельные крикливые голоса: «Да он еще смеется, негодяй, отступник, предатель!»; «Казнить его, и вся недолга!».

Леннар качнул головой и ответил:

— Известно. Да, Кканоан утроил свое население, да, он — пока что — безопасный город. Но мне известно и то, ПОЧЕМУ на Кканоан не упало ни одного метеорита! А что касается паломников, стекающихся в ваш святой город… так видел я этих паломников на Кканоанском плато, у костров и… в кузове транспортной машины!

— Бредни, лживые бредни и клевета!!! — затрещали голоса.

Леннар прищурился и, окинув взглядом ряды жрецов, продолжал еще более гневно и язвительно (а что скромничать, в самом деле?):

— Ну хорошо. Бредни. Клевета. Тогда ответьте мне: если вы не верите в опасность… хотя о ней кричит каждый камень, каждая травинка, хотя отрицает очевидное лишь безумец… так вот, если вы не верите в опасность, зачем тогда за последние три года силами доставленных сюда высококвалифицированных специалистов из стран светского Леобейского союза построены три новых энергоблока под Кканоаном? А все очень просто. Над Кканоаном выткан защитный купол из мощных силовых полей. Метеориты просто сгорают в нем. На Леобее только три города могли позволить себе такую роскошь, но даже столица Алтурии Креген и богатейший город мира, финансовый центр Леобейского союза Бей-Анниат в Пиккерии уже убрали защиту. Почему? Да потому, что на поддержание такого щита тратятся громадные мощности! К тому же щит защищает только от опасности с воздуха. А та, что таится под ногами…

— Что ты имеешь в виду, Строитель Скверны?

— Перестаньте меня называть этим дурацким прозвищем. А впрочем, все равно. Наверное, это мой дядя придумал? Он вообще выдумщик! — Леннар улыбался широко и открыто, но было в выражении его лица что-то такое, отчего жрец-обвинитель вдруг задрожал и ссутулился. — Что я имею в виду? Вы лучше спросите у сейсмологов. Ось планеты уже сдвинулась, и землетрясений не избежать. Их частота и мощь только будут расти.

— Ты пророчествуешь? — загремели, вставая, сразу несколько священнослужителей.

…Конечно, они не услышали его. Да и как они могли его услышать? Бесполезно объяснять что-то этим людям, которым параграф, буква давно мертвого закона заменяла живого человека. Тем более что именно сейчас и именно здесь они были на вершине власти… Леннара потрошили несколько часов, чтобы полностью обессилить, измотать, заставить почувствовать себя букашкой. Жрец-обвинитель говорил, как вычитывал:

— Покайся, Леннар. — (В сотый раз!) — Ведь ты не только первоклассный ученый и строитель, но и мужчина. Ты любишь и любим. Твоя женщина у нас. Признай свои ошибки, свою ересь и покайся. И тогда тебе будет позволено принять самый мягкий приговор, соединиться со своей избранницей. Покайся и останься с нами. Ведь ты наш по крови, ты не какой-нибудь неверный алтуриец или рессинианин, да лопнут их жилы!.. Твоя семья с радостью примет тебя обратно и простит тебе твое отступничество, а твой дядя, правитель Эррии, даст тебе полномочия…

— И отца моего он тоже… воскресит? — чужим голосом сказал Леннар. — Жирная тварь…

— Ах вот ты о чем? — вмешался Зембер, прерывая обвинителя. — Жажда мести — благородное чувство. Храм всемогущ, и, если хочешь, ты САМ будешь править Эррией. А твой дядя, подлый убийца, который давно закоснел в преступлении и грехе… ты можешь поступить с ним по своему усмотрению. Храм Купола даст тебе такое право. Ты воздашь неправым!.. Разве это не твой святой долг, Леннар, сын Эррии?

У него начинала кружиться голова. Слова, липкие, длинные, похожие на паутину, — слова, от которых не отмахнуться, из которых не высвободиться…

— Ориана может остаться с тобой, по ее усмотрению, или отправиться на звездолеты. Но в любом случае она будет жить. Однако если ты будешь упорствовать… Купол сомкнётся для тебя и для нее. Ничего, ничего не будет. Ты закроешь глаза своей любимой Орианы.

Другой человек давно бы сломался. Но у главы Гвардии Разума была устойчивая психика, мощная воля. И тем не менее даже он, измученный нагромождением бессмысленных, пустых трескучих слов, едва не застонал. Скоты! Давят, давят на самое уязвимое, на самое сокровенное и дорогое, неотделимое от его существа. На мгновение закралась предательская мысль: а что, если?.. Терять все равно нечего! И… НЕТ! Нельзя, он не может!.. Отречься? Предать дело всей жизни, тех, кто уже отправился в изгнание, в заточение, под ножи фанатиков?.. Или бросить все, сдаться, отплатить за отца и за свое сиротство, броситься в объятия Орианы и — неминуемой смерти, катастрофы для всех, которая уже так близка!

Он закрыл глаза и медленно, раздельно выговорил:

— Пусть ее приведут.

— Ты перекладываешь ответственность принять решение на нее?.. — снова взял слово Зембер. — Ты, мужчина, боишься решать сам?..

Леннар начал выпадать из происходящего. Он еще не окончательно восстановился после травмы, полученной на военной базе, и у него уже начинало стучать и всхлипывать в висках. Все плыло. Он испугался. Да, он испугался того, что еще немного — и его сломают. Усилием воли он заставил себя успокоиться. Он сделал ошибку. Да, он сделал ошибку-в том, что принял эту экзальтированную манеру ведения диалога, присущую собору жрецов. Что он не стал изъясняться в привычном ключе: спокойно, прагматично, без эмоций и надрыва. Крепко сбитыми словами. Каждое из которых имеет конкретный смысл. Так. Вот так лучше. Он — спокоен. Спо-ко-ен. Не теряться, не плыть…

— Твое слово, Леннар! Что ты намерен ответить нам?..

Быстро, громко, хотя и чуть путаясь в словах, Леннар ОТКАЗАЛСЯ от предложения собора.

С прежней четкостью и явственностью он услышал только:

— Леннар… Ориана… приговорить к смерти!

…Леннара отвели в подземелье храмового узилища, пинками и прикладами затолкали в темную камеру (нехватка энергии уже ощущалась и здесь) и оставили одного.

Но одному ему пришлось побыть недолго. Не прошло и получаса, как за маленьким решетчатым окном затрепетал нервный свет факела и дверь снова заскрипела, завизжала на проржавленных петлях. Леннар, не поворачивая головы, произнес:

— Что, уже пора? А вы ребята скорые. Не откладываете ничего в долгий ящик, сразу — привести в исполнение.

Ему ответил не густой, жирный и подпрыгивающий голос его тюремщика, мерзкого вида лиракца с опухшим от постоянного пьянства лицом и заплывшими жиром маленькими глазками, а низкий, бархатного тембра баритон. Такой знакомый. Такой неожиданный в этих стенах, слезящихся и трещиноватых. Леннар не сразу обернулся. Пришедшему потребовалось повторить свою фразу, чтобы смертник понял: обращаются к нему.

— Мне нужна твоя помощь, Леннар.

Глава Гвардии Разума (бывший глава?) дернул шеей.

— Мне нужна твоя помощь, Леннар, — продолжал тот же голос.

Только тогда пленник ответил:

— Неожиданные слова, ваше преосвященство. Вам, самому могущественному человеку среди всех, кто еще остался на этой планете, нужна помощь?.. Да еще от врага? От врага, которого к тому же вы — вы же! — приговорили к смерти? Интересно, ваше преосвященство.

— Потуши факел, — негромко приказал посетитель человеку, стоявшему за его спиной и державшему в руках смолистый, чуть потрескивающий яркий факел, роняющий искры, — поговорим в темноте.

— Да, владыка Зембер. — Крыло света скользнуло по стене и угасло.

…К Леннару пожаловал не кто иной, как САМ предстоятель Купола, верховный жрец кканоанского Храма, Зембер XV.

Он был в том же облачении, что и в зале суда, даже перекинутая через плечо желтая лента, символизирующая беспристрастность, и справедливость, была при нем. Леннар успел это разглядеть прежде, чем погасили факел. Кто был второй человек, пленник узнать не успел. Леннар пошарил рукой, нащупал в темноте свою постель, брошенную на топчане в углу, неспешно улегся и сказал неторопливо (как будто к узникам-смертникам каждый день приходили первые лица государства):

— Я вас слушаю. В любом случае это меня позабавит. По сравнению с тем, что вы мне присудили, все кажется ЗАБАВНЫМ.

Глава Храма ответил тут же:

— Забудь всё, что я говорил тебе там, наверху, во время суда. Это церемония, ритуал, так положено.

— И приговор забыть? — почти весело спросил Леннар.

— Я же сказал: ВСЁ. Если я не ошибаюсь, ты — третье или четвертое лицо в руководстве проекта «Врата в бездну», не так ли?

— Вроде того.

— Твоя жизнь чрезвычайно ценна для твоих соратников?

— Надеюсь, что так, — отозвался Леннар, пытаясь понять как можно скорее, к чему же клонит неожиданный высокий гость.

— Думаю, что и они и ты сам дорого дали бы и за жизнь твоей женщины, которая содержится тут неподалеку, и за ученого Элькана, раз уж вы ради него пожертвовали пятью своими людьми и проделали долгий и опасный путь, — полуутвердительно-полувопросительно проговорил Зембер. — И у меня есть к тебе предложение. Пока… — тут, к удивлению Леннара, голос железного наместника Неба дрогнул и едва не сорвался, — пока не поздно. Леннар, я должен попасть на ОДИН ИЗ ВАШИХ ЗВЕЗДОЛЕТОВ. Вот это и есть тот вопрос, который я хотел бы с тобой обговорить.

— На звездолеты? Добровольно? Не думаю, что вам там будут сильно рады, ваше преосвященство, — проглотив удивление, отозвался смертник.

— Потому-то я и пришел к тебе. Думаю, что и ты, и те, кто вместе с тобой возглавляет мятежни… экипажи звездолетов и всех тех, кого вы успели туда переправить… вы согласитесь на мое предложение. Буду краток. — Зембер понизил голос и перешел на куда более доверительную манеру общения: — Я отпущу и тебя, Леннар, и твою Ориану и выдам вам ученого, Элькана. Ведь он вам нужен, крепко нужен? Но на орбиту отправитесь не только вы. С вами поеду я и тридцать моих людей, тех, которых я назову. Зонан и ты, как глава вашей основной спецслужбы, дадите мне гарантии безопасности.

— Даже так? — Леннар усмехнулся. — А с какой целью, позвольте узнать, вы собираетесь к нам?.. Едва ли из любопытства и любознательности, а? И удальцов из числа Ревнителей прихватите, наверное. Но учтите, что, даже если Зонан примет ваше абсурдное предложение, вам едва ли дадут разводить там вашу пропаганду, вы ведь меня понимаете?.. А мерзавцев из ордена Ревнителей вообще возьмут под особый контроль и, если что, без жалости, на месте…

— Да уж конечно. А причины моего обращения к вам я поясню. Причины очевидны. Они залегли у нас под ногами, они находятся у нас над головами. Мы идем к катастрофе, вы СОВЕРШЕННО ПРАВЫ. И если от метеоритного дождя Кканоан защищен силовым полем, то от землетрясения нас не защитят никакие боги!

Хорошо, что Леннар не мог видеть лица наместника Неба в этот момент. Потому что оно исказилось такой трусливой гримасой, что, вне всякого сомнения, пленник не устоял бы перед искушением и убил бы человека, повинного в мучениях стольких людей! И тогда — все.

Но факел уже был потушен. Леннар ничего не увидел. Он слышал только чуть подрагивающий голос, бархатный, хорошо поставленный голос священнослужителя, отличного актера:

— Кканоан защищен силовым полем, как и несколько других самых богатых городов планеты. Потому он невредим, равно как не пострадал никто из верховного жречества и их семей. Но энергоресурсы страны истощены. Остается совсем немного, и скоро мы будем не в состоянии поддерживать защитное силовое поле в рабочем состоянии. Оно уже работает на пятьдесят процентов мощности и не выдержит удара крупного метеорита. Но не в этом главная угроза. Мне доложили, что под Кканоаном вот-вот произойдет серьезное смещение геологических слоев. Все мало-мальски приличные лиракские сейсмологи, которые учились у вас же, в университетах Алтурии и Пиккерии… все они в ужасе. Город будет разрушен. Кканоан непременно должен быть разрушен. Да!!! Падет великий тысячелетний град Кканоан, к радости всех нечестивых! — неистово проревел предстоятель Купола, снова невольно сбиваясь на привычную высокопарную риторику, которой он щеголял на суде. — И все же, — существенно снизив тон, продолжил Зембер после паузы, — ты должен меня понять. Недопустимо погибнуть глупо, нелепо, покорно, как животные!

Леннар помолчал. Облизнул сухие губы. Конечно, он мог предположить, что суть предложения предстоятеля (коли уж пришел!) сведется именно к этому, но что оно будет столь наглым и циничным — нет, ни в коем случае!..

— Значит, на попятную? — спросил Леннар. — К чему же было мешать нашей огромной работе, клеймить нас позором, подбивать на бунт массы людей, чтобы потом же бросить этих людей… которых сами же оболванили? Если бы не эта религиозная истерия, которая берет свои корни именно здесь, в Кканоане, то мы построили бы достаточное количество звездного флота и вывезли бы ВСЕ население, а не несколько миллионов, находящихся сейчас на орбите. И ведь вы, Зембер, еще час назад повторяли то, от чего сейчас отрекаетесь. А теперь вместо того, чтобы быть спасенными, эти несчастные едят себе подобных, жрут людей… там, на Кканоанском плато!

— Леннар, твоя жизнь сейчас не стоит и ломаного гроша в глазах собора, всех тех, кто там, наверху, — оборвал его наместник Неба. — Зато для меня она чрезвычайно ценна. И потому не будем упражняться в словесном фехтовании. Не надо о препонах по проекту. Если бы не было одного препятствия, непременно возникло бы другое. Не будь естественных причин бунтов, возникли бы искусственные. Люди так устроены, что механизм самоуничтожения заложен у них вот здесь! — Зембер гулко ударил себя кулаком в грудь. — Но мы не толпа, Леннар. Мы — ты и я — не толпа. Я не хочу умирать здесь, в Кканоане, под ударами метеоритов или как-то иначе, скажем, провалившись в пропасть, разверзнувшуюся под ногами!.. Я говорю это так же откровенно, как если бы ты был моим единомышленником. Ведь я тоже этнический эрриец, как и ты.

Леннар судорожно сглотнул. «Такой же, как и ты!» Лживая, лицемерная скотина! Несомненно, именно он стоит за смертью отца. Этот толстый трусливый скот, его дядя, никогда бы не рискнул пойти на убийство суверена и уж тем более не смог бы провернуть все так ловко… Смиряя смутно рокочущую в голосе ярость, Леннар выговорил:

— Я… я дорого ценю свою жизнь, жизнь Орианы. И Элькан, ученый с мировым именем… да, он нужен нам. Но если бы решение зависело только от меня…

— То?..

— То я отказал бы вам. Лучше быть казненным по приговору суда, чем идти на эту… позорную сделку, достойную торгаша с рынка! Впрочем, зачем я обижаю торговое сословие?..

— Даже так! — Зембер усмехнулся. — Я считал, что вы прагматичнее. А тут — шеф Гвардии Разума дает волю романтическим порывам, про которые пишут в глупых книгах. Тем не менее ты верно заметил, что решение по этому вопросу принимаешь не ты. Не только ты. Соедини меня со звездолетом, где находится ваше руководство! — повелительно бросил он. — Я требую этого! А если и они окажутся такими глупцами, что откажут, тогда… тогда у нас есть время, чтобы громко захлопнуть за собой дверь, уходя!

— Ой, да ну вас… И не надо громовых фраз, вы не на соборе, — невыразительным, серым голосом перебил его Леннар. — Предоставьте мне связь. Я вызову для вас звездолет, где находится наше руководство.

— Так-то лучше… Жрец, подай сюда связь!

Вспыхнувший экран аппарата спутниковой связи осветил того, кто сопровождал Зембера. И Леннар тотчас же узнал в нем того самого тощего жреца с базы, где содержался Элькан. Того самого… Впрочем, уже в следующее мгновение ему стало не до разглядывания сухих черт своего недавнего врага: по экрану пробежали два столбца цифр, Леннар ввел код, подтверждающий соединение, и появилось массивное лицо Зонана, Первого Координатора. Он некоторое время молча смотрел на Леннара, а потом произнес раздельно:

— Я не ошибся? Леннар, ты находишься в Кканоане? Определитель канала выдал… я сначала не хотел верить.

— Да, я в Кканоане. Меня, Ориану и Элькана схватили и приговорили к смерти. Меня должны казнить. Но есть варианты. Их вам изложит сам Зембер, кканоанский наместник Неба. Он спустился… практически снизошел… ко мне в тюремную камеру, чтобы сделать одно предложение. Сразу скажу, что я отказал. Теперь решение за вами. — Он повернулся к Земберу: — Говорите, ваше преосвященство.

Наместник Неба заговорил. По мере того как он излагал суть вопроса своим мерным, бархатистым голосом, лицо Зонана все больше мрачнело. Лишь только Зембер договорил, Первый Координатор ударил себя по щеке ладонью, что означало высшую степень неодобрения, и произнес:

— Не стану разбирать все стороны этого бесстыдного предложения, наместник Зембер. Наверное, Леннар вам уже все высказал. Зачем же вы боролись против нас, чтобы вот так, в последний момент, когда уже поздно… отступиться? Молчите, молчите! Я не требую ответа. Значит, вы хотите сбежать, как крыса с тонущего корабля? Что ж, это ваше право. Я считал вас более достойным соперником, Зембер. Теперь наш ответ.

Леннар поборол в себе искушение заткнуть уши и не слышать, ЧТО скажет Зонан. Ведь для него, приговоренного к смерти, ЛЮБОЙ ответ Первого Координатора был ужасен. Или — смерть, или…

— Мы ПРИНИМАЕМ ваше предложение, — отчеканил Зонан, — и гарантируем вам и названным вами людям безопасность, но оговорю особо: при первой же провокации или попытке возмутить экипажи с вами поступят соответственно. Вы меня понимаете, наместник Зембер?

— Да.

— Не будем рассуждать о моральной стороне вопроса. Вы погубили почти все население целой планеты и нашли лазейку, чтобы спастись самим. Я согласен принять вас и ваших мерзавцев, но только потому, что слишком ценны жизни Леннара, Орианы и Элькана. Прежде чем мы начнем обговаривать детали вашей доставки на борт звездолета, хочу задать один вопрос: вы, умный человек, наверняка знали, что правы МЫ, а вовсе не Храм? Ведь так? Зачем же вся эта бесплодная борьба, кровь, эта агрессия и фанатизм? Ваши проповедники — о, эти люди, может, и в самом деле верили, да и сейчас верят в предначертания Неба, в простоту, очищение и в тому подобный словесный мусор. Но вы?..

Предстоятель Храма покачал головой:

— Странно слышать именно от вас, Зонан, такое. Ведь кто-кто, а вы должны понимать, что такое ВЛАСТЬ. Что такое царить в душах, одним-единственным словом разрушать города и смирять народы. За это можно отдать все. А теперь…

— А теперь, — низко опустив голову, глухим голосом выговорил Леннар, стоящий рядом, — теперь власть вот-вот уплывет из ваших рук, и сам Кканоан, верно, готов взбунтоваться против Храма… потому что ваше милостивое Небо, которому вы поклоняетесь, все вернее сулит гибель, силовой щит над городом истощается и слабнет, а земля в буквальном смысле может уйти из-под ног? Вы можете потерять власть, так, предстоятель Зембер?

Его преосвященство молчал, надменно вскинув голову. Зонан, Первый Координатор, долго смотрел на своего главного и самого страшного противника, прежде чем исчез с экрана. Сеанс связи закончился.

— Там, наверху, на орбите, решили иначе, — наконец сказал наместник Неба. — Я же сказал, что ты слишком ценен для них. Наверное, жалеешь, что ты не червь, не мокрица вроде тех, что ползают тут по стенам, так, Леннар?

И тут показалось, что сами стены темницы отвечают на слова Зембера. Глухой, надсадный гул наполнил слух находящихся в камере людей. Тощий жрец уже выключил аппарат спутниковой связи, и теперь в полной темноте все трое слушали, как падают с потолка мелкие камешки, а пол подрагивает под ногами.

— Так, вы очень предусмотрительны, ваше преосвященство, — отрывисто выговорил Леннар. — Я бы даже сказал, прозорливы. Не успели договориться с Зонаном, как земля уже начинает подтверждать ваши опасения. Кстати, а как отреагирует на ваше исчезновение собор высших священнослужителей Купола? Насколько я понял, далеко не все в курсе ваших планов. Или вы хотите… к примеру, имитировать свою гибель?

— Совершенно верно.

— А вдруг… — начал Леннар, но тут пол скакнул под ногами и крякнула на петлях перекошенная входная дверь.

— Жрец, зажги факел!

— Да, ваше преосвященство, зажигаю, ваше преосвященство…

— Немедленно распорядитесь вывести из подземных капониров Ориану и Элькана, — заговорил Леннар, — нужно торопиться… Да зажги же ты факел, проклятый жрец! Или ты только и умеешь, что ковыряться кинжалом в теле потерявших сознание людей, скотина?..

Жрец скрипнул зубами от еле сдерживаемой злобы, от животного, непреодолимого страха. Кромешная тьма, кромешный ужас. Наконец факел вспыхнул. Камера осветилась неверными, прыгающими бликами. Леннар устремился к двери, за ним наместник Зембер. Пол загудел. Угол камеры вдруг провис, и стена, накренившись, стала осыпаться, обнажая пролом. Тяжело падали крошащаяся штукатурка и куски окаменевшего раствора, схватывавшего каменную кладку. Леннар вскинул глаза и увидел, как по потолку пробегает черная трещина, ширится и удлиняется, а потом громадная плита изламывается, и кусок перекрытия, выворачиваясь из толщи камня, громоздящегося над головой, падает, чтобы сделать из тюремной камеры — погребальную.

Наверное, им, оставшимся в ней, показалось, что снова потушили свет.

ТАК ТРУДНО ПРОСНУТЬСЯ.

— Кто я?

Ничего подобного не знал ТОТ, кто проснулся и увидел перед собой серую обшарпанную поверхность, мутную, покрытую толстым слоем пыли, но все же полупрозрачную. Человек поднял глаза и попытался определить, где он нашел себя в таком незавидном виде. На белом камне рядом со странным прозрачным саркофагом, который он никак не мог опознать, оказалась диковинная блестящая табличка с каким-то коротким словом. Он сумел прочитать это слово: ЛЕННАР. Слово неожиданно понравилось ему, и он решил считать это слово своим именем. Человек не знал, ни что означает это слово, ни откуда оно оказалось на странном, неописуемо древнем саркофаге. Просто — понравилось. Леннар. Звонкое, благозвучное слово, будто бронзовый наконечник копья упал на мраморную плиту. Человек, присвоивший себе имя, огляделся. Место, где он проснулся, было запущено, везде лежал толстенный слой пыли, который, казалось, не убирали целую вечность. Вечность? Это слово всколыхнулось в проснувшемся человеке — так, как оперенный комок глины становится вдруг живой птицей. Он понял, что совершенно не знает, ни кто он, ни где он, ни КОГДА он. К тому же на нем не было никакой одежды, при нем не было пищи. Поэтому человек решил идти и найти все это…

1.

Да уж… ежели не везет — так не везет совсем. Никогда еще поездка на ярмарку не была для Ингера настолько неудачной. Сегодня утром он, как обычно, приехал в Ланкарнак. Нынче был Храмовый день, так что крестьяне из окрестных деревень с самого утра потянулись на центральную площадь города, а те, что из дальних, вообще приехали с вечера и заночевали прямо на оплаченных местах. Городские торговцы также занимали торговые ряды, раскладывая по прилавкам предназначенные на продажу товары. Конечно, ярмарки в Ланкарнаке устраиваются каждый десятый свет, но столь большая, как сегодня, случается только по Храмовым дням. И если окрестные крестьяне всегда могли продать свой товар на какой-нибудь малой ярмарке из тех, что бывают на десятый свет, то жители дальних, у самого Края мира, деревень, откуда до Ланкарнака надо было добираться целый свет (или даже свет и темень), как правило, появлялись только на Храмовые дни. Впрочем, Ингер, несмотря на то что до его деревни было, в общем-то, рукой подать, предпочитал также появляться только на больших ярмарках. Он всегда имел прибыль. Особых конкурентов у Ингера не было. Ну не считать же конкурентом толстяка Кабибо, который жил еще ближе к городу, практически сразу за стражной будкой. Он бы непременно поселился ПО ЭТУ сторону будки, да только заниматься кожевенным ремеслом в городе не дозволялось. Еще бы: когда кожи дубеют в чанах, от чанов распространяются такие запахи, что у неподготовленных прохожих желудок наизнанку выворачивает… Так что Кабибо непременно выставлял свои кожи на продажу на каждой ярмарке. Но знающие люди уже давно предпочитали не связываться с товаром Кабибо. Потому как получить от толстяка качественный товар можно было только при большой удаче. А цену он драл нещадно… Как можно было испортить добрые шкуры, Ингер не догадывался. Возможно, Кабибо во время выделки кож частенько прикладывался к бутылке или даже выливал веселящую влагу в дубильный чан (хотя сердце Ингера и восставало против такого разбазаривания пьянящего напитка), потому что никак иначе объяснить результат его усилий невозможно. Ну, как бы там ни было, знающие люди уже давно поняли, что брать кожи у Кабибо — себе в убыток, поэтому, если не было острой нужды, большинство предпочитало дождаться Храмовой ярмарки и прикупить кож у Ингера. Так что обычно к обеду тележка кожевенника была пуста. А Кабибо, благоухая дешевым кислым вином, громко вопил, призывая стражников «остановить разор» и «защитить добрых мастеров». За что частенько и получал по толстой складчатой шее.

Обычно… но только не сегодня.

Сегодня почему-то все складывалось по-другому, хотя никаких предпосылок для этого не было. Собственно, Ингер не мог даже в уме завернуть такую фразу: «предпосылок не было»; он, как и полагалось представителям его сословия ремесленников, не вполне сносно владел языком, да и вообще, кажется, был не очень умен. Так, во всяком случае, утверждает сельский староста Бокба. Но — «вне зависимости от всего вышеперечисленного», как важно говорил тот же староста, — Ингер никак не мог продать сегодня свой товар. Покупатели проходили мимо него прямо к Кабибо и на глазах озадаченного Ингера покупали тот же товар, только худшего качества и по более высокой цене. К чему бы это?..

Здоровяк ремесленник прогулялся до воза Кабибо, пытаясь понять, что за товар тот привез на ярмарку на этот раз. Но нет, все было как всегда, кожи Кабибо выглядели так, будто готовы были расползтись в руках, да и воняли как обычно. К полудню продав едва ли полдюжины кож случайным покупателям, он решил пойти к распорядителю торгов и узнать, не выдали ли ему желтую карту. Желтая карта полагалась недобросовестным торговцам, поставлявшим плохой товар или пытающимся не заплатить налог в доход города. Ингер ничего подобного за собой не числил, но мало ли накладок, а человеку вообще, как известно, свойственно ошибаться…

Однако он не успел осуществить свое намерение — к нему подошел стражник. Ингер знал этого типа уже давно и так же давно усвоил, что самое лучшее — не обращать на него внимания. Тот был нудлив, привязчив, туп, но… какое-никакое начальство. Так что — не пошлешь. Лучше делать вид, что просто не замечаешь: Но сегодня стражник просто заставил себя заметить.

Он носил идиотское имя Хербурк. Бряцая длиннющей, до земли, саблей в обшарпанных ножнах, время от времени звякавших о вымощенную грубым камнем дорогу, он приблизился к Ингеру и выцедил сквозь желтые лошадиные зубы:

— Как торговля?

— Да так, — неопределенно ответил Ингер, не понимая причины внимания стражи ярмарки к своей скромной персоне. Обычно он не заслуживал никаких знаков благоволения, помимо мимолетного «деревенщина!».

— Очень хорошо, — сказал Хербурк. Эта скотина была явно чем-то очень довольна. Стражник поправил саблю и выставил бок, на котором эта сабля болталась. Оружие было гордостью Хербурка: сабля полагалась ему как начальнику стражи, у прочих были только палки. Да еще пара копий на всю братию, причем копья большей частью использовались как те же палки. — Очень хорошо, — повторил Хербурк. — Ну-с, а налог на торговлю ты, конечно, не заплатил?

— Отчего не заплатил? Заплатил.

— Так. Значит, нарушал правила, установленные Малой хартией частной торговли?

— Отчего нарушал? Не нарушал, — покорно ответил Ингер.

Стражник почему-то обозлился, его рожа пошла красными пятнами. Он замотал лохматой башкой, на которой с ловкостью собаки, оседлавшей забор, сидела внушительная шапка из ослиной кожи. Тут же на всю ярмарку раздался дикий крик:

— Да что ты такое плетешь, паразит и выкидыш ослицы?! Почему же в таком случае ко мне сегодня в стражное помещение зашел господин Ревнитель. Да-да, САМ ГОСПОДИН РЕВНИТЕЛЬ из Храма Благолепия? Он сказал, чтобы я взял тебя… мм… — Хербурк со скрежетом почесал в затылке, припоминая сложное для себя выражение, которое употребил Ревнитель. Вспомнил: — Чтобы я взял тебя на заметку. Вот так. — Гордый собственной памятью и интеллектом, стражник Хербурк внушительно прокашлялся.

Ингер вылупился изумленно:

— Господин Ревнитель?!!

Хербурк побагровел:

— Даты что, деревенщина, мне не веришь? МНЕ?! Базарному стражнику! Опоре порядка и стражу достоинства! НЕ ВЕРИШЬ?!

— Нет-нет, что вы, господин стражник, я никогда… то есть и в мыслях не было… — забормотал Ингер, лихорадочно раздумывая над словами стражника.

Что ж, теперь утренние убытки вполне объяснимы. Хербурк, с утра слегка приняв на грудь, не преминул поделиться фактом (и, естественно, содержанием) своей беседы с самим Ревнителем со всеми окружающими. Еще бы! Если уж с Хербурком заговорил САМ господин Ревнитель… Ох! Такое нечасто случается. А новости на рынке распространяются молниеносно. Вот местный люд и поостерегся. Мало ли… Ревнители просто так никем не интересуются, так что того и гляди… Только с чего Ревнитель заинтересовался Ингером? Что он такого натворил-то? Кожевенник торопливо вытер мгновенно взмокший лоб…

Между тем стражник продолжал разоряться:

— Наверное, ты бунтовщик или того хуже… — Хербурк огляделся по сторонам и, оценив собравшуюся толпу, выдохнул, скаля зубы и старательно выговаривая слова: — Еретик!.. А знаешь, что бывает с теми, кто впускает в себя Скверну? Конечно, знаешь!

Слова «еретик» и «Скверна» вряд ли входили в лексикон милейшего стражника Хербурка до этого дня; скорее всего, ярмарочный охранник сам до смерти перепугался, увидев перед собой грозного храмового Ревнителя, и со страху выучил все слова и понятия, которыми оперировал нежданный визитер из Храма Благолепия.

— Значит, так, — Хербурк махнул рукой, — мне велено за тобой присмотреть. Забирай весь свой товар и идем в стражное помещение. Там сдашь товар на хранение, пока мы не разберемся с твоим делом.

Ингер тяжко вздохнул. Ну раз не везет, то не везет. Ох!.. И так торговлишки никакой, а тут, чего уж там, совсем с товаром расстаться придется. Каждому известно: стоит чему-то попасть в стражное помещение, можешь с этим распрощаться. Ингер вздохнул еще раз. Теперь, верно, и припасов вот не прикупишь, и с «пальцем Берла» в мирской придел Храма не сунешься, не на что… А куда деваться — против властей не попрешь. Если уж тут каким-то боком затесались храмовые Ревнители, то ноги бы унести… Это Ингеру вбили в голову с малых лет. С Храмом Благолепия не пошутишь и прощения не вымолишь. Господа Ревнители — это такая силища, у-у-у… Не говоря уж о том, что в Ревнители подбирают парней навроде самого Ингера. А Ингер, как настоящий кожевенник, обладал атлетической фигурой, мощными, налитыми силой плечами и такими же мышцами, которые прорисовывались даже под его бесформенной — не ах какой, ясное дело! — из недорогой ткани одеждой, в нескольких местах заплатанной грубо выделанной кожей. Неказистой, но очень прочной. Так вот, Ревнителей еще и обучают так, что аж жуть, припомнил из уроков детства несчастный кожевенник…

— Идем!

Они прошли между рядами лотков, на которых приехавшие на ярмарку расположили свой немудреный товар. Как и полагалось, ярмарочный торг производился громогласно, с многочисленными и увлекательными спорами, даже с переталкиваниями между продавцом и его потенциальным покупателем. Кое-где доходило до вполне осязаемых потасовок; впрочем, практически сразу же буяны били по рукам и договаривались, ибо буянить на рынке выходило себе дороже — ушлые стражники быстро наводили порядок, попутно взимая штраф за нарушение порядка на торгах, ну и… слегка облегчая прилавок торговца. Но вот что примечательно: везде, где бы ни проходили стражник Хербурк и его незадачливая жертва, споры и перебранки тотчас смолкали. Словно чья-то большая властная рука стирала улыбки и энергичные гримасы с лиц самых завзятых торгашей и буянов, закрывала рты, умеряла жесты. Большинство пугливо, подозрительно косилось на Ингера и его товар: повозку, изрядно нагруженную кожами, которую тащил откормленный осел. Ингер собирался продать и его и повозку, чтобы не гонять животное порожняком до своей деревни. Теперь, видно, не придется, и упитанный лопоухий бедняга достанется кому-то из этой ненасытной братии, ярмарочной стражи.

Хербурк провел Ингера вдоль обшарпанной каменной стены до узких ворот, одна створка которых была закреплена намертво, а вторая чуть приоткрыта, но так, что не прошмыгнул бы и не особо жирный кот. За воротами находилось стражное помещение, в котором рыночная стража ревностно и бдительно несла свою службу, а именно: играла в кости, дула вино и сквернословила. Иногда и шлюх таскали, на этот случай в дальнем углу был брошен тканевый тюфяк.

Впрочем, при приближении Хербурка и Ингера обе створки ворот тут же были распахнуты настежь. Хербурк пробормотал:

— Они что, перепились там все, что ли? Это ж любой бродяга пролезет к нам… туда. Вот бараны!

— Сюда его! — прогремел чей-то бас. — С ослом вместе, с товаром!

И по тому, как въехала голова стражника Хербурка в рыхлую линию плеч, кожевенник Ингер понял, что бас принадлежит кому-то гораздо более важному, чем сам стражник Хербурк.

Намного более значимому.

Младший Ревнитель ланкарнакского Храма ждал Ингера в единственной комнате, в которой располагался кабинет начальника базарной стражи. Хербурк, назвавший эту вонючую комнатенку стянутым откуда-то пышным словом «кабинет», остался опасливо переминаться с ноги на ногу во дворе стражного помещения. Ревнитель сидел за громоздким, в нескольких местах исцарапанным столом из темного дерева. Судя по грубому виду, этот стол был сделан уже после Исхода, ибо древние вещи отличались не в пример большим изяществом (да и прочностью тоже). Перед Ревнителем лежал какой-то свиток. В тот момент, когда, ссутулившись, в помещение вошел Ингер, служитель Храма мрачно рассматривал свиток, время от времени разворачивая его, изучая содержимое и снова сворачивая. Более искушенный наблюдатель понял бы, что Ревнитель сам толком не знает, что он выискивает в этом свитке, и к тому же чрезвычайно напряжен. Но Ингеру, простому кожевеннику, да еще чрезвычайно напуганному, понятно, было не до этих тонкостей.

Ревнителя звали Моолнар. Точнее, омм-Моолнар. Как и у всякого храмовника, у его имени была уважительная приставка «омм», означавшая «святой брат». Он был довольно-таки молод и по-своему добродушен, насколько это вообще возможно для человека его положения и рода занятий. Но сейчас его настроение и ситуация, в которой он находился, менее всего располагали к добродушию и снисходительности.

— Ага, явился, — небрежно сказал он, взглянув куда-то поверх лохматой головы Ингера. — Ты там не мнись. Подойди сюда. Встань здесь. Вот так.

— Слушаю тебя, господин, — выдавил Ингер, перед глазами которого вся незамысловатая жизнь его промелькнула, как содержание этого свитка, примятого на столе мощной рукой могущественного Ревнителя. — Вот, приехал на ярмарку. Торгую. Я ремесленник. Простой человек, грамоте не обучен. И не знаю, как… чем… из-за чего такой… такой, как вы, как-то… велел меня привести и… вот.

— Ясно, — прервал его младший Ревнитель Моолнар. — Как ты сам понимаешь, крестьянин, я не стал бы тратить на тебя время, да и на этого тупого сына осла и овцы… я имею в виду Хербурка, тоже, если бы не серьезные причины. Так что потрудись отвечать на все мои вопросы. Причем честно и откровенно. А иначе… — Тут Ревнитель сурово насупил брови и грозно посмотрел на Ингера.

Ох, лучше б он этого не делал! Кожевенник затрясся всем телом и привалился спиной к стене. Он был отнюдь не трусливым человеком, более того, в своей деревне он прославился тем, что в один прекрасный вечер убил взбесившегося быка, принадлежавшего кузнецу Бобырру, известному буяну, а потом ударом кулака усмирил и самого владельца упокоенной животины, которого боялась и уважала вся деревня. Но перед взором младшего храмового Ревнителя усмиритель бешеных быков и их хозяев перетрусил не на шутку и потерял дар речи: уж больно сурова была слава Ревнителей, карающего органа Храмов! И слишком мрачны слухи, которые распускали о том, как именно поступают с нарушителями святой веры и с теми, кто злословит богов и их служителей. А также о ужасных подвалах, где грешников и еретиков подвергали нескончаемым мукам, дабы выдавить из них эту… как ее… Скверну… и все для их блага, конечно, чтобы могли они предстать перед Святой Четой и самим пресветлым Ааааму чистыми и непорочными, аки агнцы…

— Эй, ты, поспокойнее!

Выбивая зубами крупную дробь, Ингер выдавил:

— Ну все… если вы, господин, призвали меня сюда, значит, мне конец!.. Конец, конец! Бедный, бедный я дурень! Наверное, это толстый Кабибо донес на меня, чтобы… чтобы я…

— А что толстый Кабибо? — насторожился Ревнитель. — Что это за скотина такая?

— Он… он продает кожи и завидует мне… потому что его кожи… его кожи гораздо хуже выделаны, чем мои, и потому у меня охотно покупают товар, а его товар не берут, да еще иногда ему самому хорошенько вешают по шее!.. И теперь… наверное, он наклеветал, донес на меня, хотя я ровно ни в чем, ни в чем не виноват! — продолжал причитать Ингер. Мысленно он считал себя трупом и только сожалел, что не женился на своей невесте в прошлом месяце. Хоть что-то хорошее в жизни. — Только позвольте мне самому покаяться… позвольте я… я пожертвую Святой Чете левую… нет, правую руку! И глаз, еще и глаз! Я знаю, они благоволят искренне раскаивающимся… — Ингер набрал воздуху в свои могучие легкие и взревел, как большой королевский рог: — Раскаиваюсь я! Воистину раскаиваюсь!

— Не ори! — истово рявкнул Ревнитель, прочищая пальцем ухо, которое заложило. — Не ори, я тебе сказал! Я всего лишь хотел узнать у тебя…

— Мне конец, конец!.. — зарыдал огромный кожевенник, уже не слыша своего грозного собеседника.

Моолнар понял, что если он надеется достучаться до рассудка перепуганного простолюдина, то должен предпринять нечто необычное, экстраординарное. Иначе этот кожемяка признается в чем угодно, да хоть в том, что в сговоре со своим ослом замышлял попытку нападения на чертог самого Стерегущего Скверну, главу Храма. Для того чтобы добиться от бестолковой деревенщины хотя бы просто связной речи, надо придумать что-то из ряда вон выходящее.

И он решился. Ему нужно любой ценой снять показания с этого ополоумевшего от страха здоровенного деревенского кретина, иначе и самому омм-Моолнару не поздоровится! Младший Ревнитель Моолнар торжественно выпрямился во весь свой немалый рост. Его лицо потемнело от нахлынувшего напряжения, когда он, сделав над собой явное усилие, вымолвил:

— Я клянусь СВЯТОЙ ЧЕТОЙ! Если ты честно расскажешь мне все о том, что нового происходило в твоей деревне за последние шесть дней, и особенно на той ее окраине, что находится ближе всего к Проклятому лесу… то я отпущу тебя со всем твоим имуществом и дам распоряжение раскупить его как можно быстрее… а тебе не причиню никакого вреда.

Вот тут и произошло… Ингер захлебнулся собственными соплями и затих, уставившись изумленно на господина Ревнителя. Сначала он не поверил своим ушам, а увидев лицо собеседника, уже не поверил своим глазам. Потому что выражение этого лица не оставляло сомнений в том, что ЭТИ слова прозвучали. «Клянусь Святой Четой»! Никто не смел произносить такой клятвы без крайней надобности. Малейшее нарушение, даже легкое отступление от того, в чем поклялись этим священным двойным именем, каралось незамедлительно и страшно. Каралось смертью, и она была мучительной и дикой. Ревнители, высшая надзирающая и карающая сила, следили за этим, и даже глава Храма, Стерегущий Скверну, не мог позволить себе изменить этой клятве. Более того, для такого высокопоставленного храмового иерарха, как Стерегущий Скверну, в случае нарушения клятвы Святой Четой полагался особый ритуал низложения. Причем начинался этот ритуал покаянием, включавшим в себя, например, то, что его губы намазывались смесью его собственной крови с ослиным калом, а потом… страшно и помыслить, что происходило дальше. Если даже самый могущественный человек посмел произнести подобную клятву…

Боги!

А тут младший Ревнитель, лицо, облеченное огромной властью, наделенное огромными полномочиями, дает эту клятву. И кому?.. Простому ремесленнику, кожемяке, ему, работяге Ингеру! Ах, отчего не хватает ума понять что к чему?.. Что же толкнуло Ревнителя Моолнара на подобный шаг, неслыханный, немыслимый в такой простой казалось бы ситуации?.. Тяжелое сомнение закопошилось в голове Ингера, и оно было даже более угнетающим, чем страх. Значит, этот Моолнар рассчитывает узнать от него, Ингера, что-то очень важное, и применение клятвы Святой Четой закрывает Ингеру путь ко лжи. Даже если бы он выгораживал родного отца или мать! Никто, никто не мог лгать при применении этой клятвы — ни тот, кто ее давал, ни тот, кому ее давали!!! По крайней мере, так думал темный крестьянин-ремесленник Ингер, и он похолодел, услышав последние слова Ревнителя, похолодел и почувствовал, как у него окончательно отнимаются руки и ноги. Впрочем, чего терять?.. Ведь Ингер уже причислил себя к сонму мертвецов. Ведь этот Ревнитель дал самую сильную клятву, и ему самому не поздоровится, если он нарушит… Святая Чета и те, кто блюдет скрепленные ее именем клятвы, никому не прощают… да и соглядатаев и наушников тут, верно, полным-полно. Полбазарной стражи толпится за тонкой дощатой дверью, обитой ослиной кожей.

Во взгляде Ингера начала проявляться некоторая осмысленность. Ревнитель же ждал, сжав губы так, что они образовали на его окаменевшем лице одну жесткую кожную складку.

Ингер отлепил язык от гортани. Прокашлялся и дрожащим голосом выговорил:

— Господин, я буду говорить так же правдиво, как только… научили отец и мать. После того что вы мне сказали… Но я не знаю, не ведаю, что вам отвечать. За все это время в моей деревне не произошло ничего такого, что бы могло вас заинтересовать. У нас… мы… У нас маленькое поселение, половина жителей — моя родня, вторая половина… ну, можно сказать, тоже. Мы все друг друга знаем. А если что… так болтливый дурачок Пепе ходит по деревне и мелет языком, и что не знают сельчане, разузнает Пепе и тотчас же раззвонит по селу. Господин, я должен рассказать все?

— Да, все.

— Даже… например, то, что ночью жрец ланкарнакского Храма, в котором вы состоите Ревнителем, вылезал от жены кузнеца Малисы?

В ином случае Ревнитель мгновенно обвинил бы Ингера в клевете и привлек бы его к суду за злоречение в адрес служителя Храма. В самом деле, какой-то кожевенник станет болтать неприличные вещи о белом жреце! Но сейчас младший Ревнитель прекрасно знал, что Ингер не может солгать. Моолнар сжал огромные кулаки и глухо произнес:

— Даже это. Все, что происходило в твоей деревне в последние дни, даже то, разродилась ли твоя овца и сколько принесла она приплода!..

Дважды перепуганный стражник Хербурк (в ужасе отскочивший от двери, едва услышав страшную клятву) переворачивал клепсидру, водяные часы, исчисляющие время, на которое Ревнитель уединился с глазу на глаз с кожевенником Ингером. Его рука собралась было сделать это в третий раз, как хлопнула дверь и появился Ревнитель. Моолнар не выглядел ни довольным, ни разочарованным, но в его облике было явно меньше напряжения, словно исчезло нечто, мучившее служителя Храма. Он быстро взглянул на стражника Хербурка и двух его коллег, выглядывающих из-за угла. Хербурк изогнулся и, сняв свой форменный головной убор из грубой ослиной кожи, угодливо спросил:

— Ну что же, господин Ревнитель, этот сын ишака и собаки вам больше не нужен?

Омм-Моолнар передернул могучими плечами и, не удостоив Хербурка ответом, направился к выходу. Стражник хмыкнул и добавил вдогонку:

— Так куда его — под арест до дальнейших распоряжений?

Немедленно Хербурк пожалел, что вообще это спросил. Никогда не суйтесь с необязательными ремарками к суровой касте Ревнителей благолепия! Даже если у вас совершенно чистая совесть и ни одного греха на личном счету (а уж о страже Хербурке этого точно нельзя сказать!). Младший Ревнитель Моолнар остановился у самого порога, повернул голову и бросил через плечо:

— Даже не смей и думать. Отпустишь его. Понял? И чтобы потом до меня не дошло никаких жалоб. А то поди уже весь товар его поделили, скоты?

Лицо рыночного стражника вытянулось. Сначала он побледнел, потом побагровел. Ревнитель благолепия не без иронии наблюдал за этими метаморфозами. Наконец, Хербурк попытался растянуть рот в растерянной заискивающей улыбке, открыв желтые неровные зубы.

— Но как же так, госпо…

Договорить ему было не суждено. Омм-Моолнар выхватил из-за своего красного, расшитого хитрыми письменами пояса богато украшенный кинжал и, взмахнув им, закричал со всей строгостью, отпущенной ему богами и полномочиями:

— Клянусь задницей одноухого осла, если ты не отдашь этому кожевеннику Ингеру его товар или если убудет хоть одна выделанная кожа или хоть один дурацкий башмак, я сделаю из тебя такую же дурацкую шапку, какая сидит на твоей пустой башке, кретин!!!

На сей раз Моолнар клялся совсем ПО-ДРУГОМУ. Но незадачливому Хербурку вполне хватило и этого. Он попятился. Моолнар уже давно ушел, а Хербурк все еще стоял в остолбенении. Он не понимал, как же так получилось, что Ревнитель благолепия не благословил его на честное расхищение конфискованного товара. Как, отдать этому Ингеру его вонючие кожи и полудохлого осла, демон их раздери?! Да не в кожах и осле дело, конечно, недоумевал Хербурк, а в принципе: почему это он, страж ярмарки, не может получить свою долю? Неслыханно! Самоуправство! А этот самодовольный Ревнитель, который отругал его, как мальчонку с базарной площади?! Какая наглость! Нет, поспешно одернул себя Хербурк, конечно, на то он и Ревнитель, чтобы… гм… Ничего, сейчас он отыграется на проклятом кожевеннике Ингере за все свои несчастья!

Усвоив эту мысль, он схватился за свое брюхо и, придерживая ослабевший ремень, шатнулся было в комнатенку, где находился кожевенных дел мастер. Но тотчас же наткнулся на самого Ингера, который как ни в чем не бывало выходил из двери. Хербурк заорал:

— Эй ты, деревенщина! Кто позволил тебе выйти? Тут без моего дозволения никто чихнуть не смеет, а ты!.. Кто тебя освобождал? Смотри у меня! А ну, ты…

Но такая была судьба стражника Хербурка, что он не сумел договорить вторую фразу кряду. Ингер прервал его спокойно и с достоинством, которое напыщенный стражник и не ожидал встретить в этом чертовом мужлане, с его простецким лицом и бедняцкой одеждой:

— Вы поспокойнее, господин Хербурк. Поспокойнее. А то при вашем телосложении вас может вдруг хватить удар, и помрете, не успев пикнуть. Во дворе у моего соседа вот так, от злобы и ожирения, околел старый боров. Удивительно похож на вас. Угу. Этот боров не ваш родственник? Кстати, об этом борове я только что рассказывал господину Моолнару. Господин Моолнар вообще очень подробно расспросил меня об этом дельце, да и вообще обо всём, обо всем, что у нас в деревне творится.

Последним фразам Ингера стражник уже не внял. «Боров», «околел», «злоба и ожирение»! Никогда еще Хербурку не приходилось слышать подобной дерзости от какого-то мужика. Да он!.. Да я!.. Ах вот как! Да он, Хербурк, сейчас заставит кожемяку сожрать все его поганые кожи, а потом заставит этого мужлана… совокупиться с собственным ослом!.. И!..

Хм. Нет надобности говорить, что все эти трогательные эротические фантазии бравого стражника остались нереализованными и даже не озвученными. Ну не везло Хербурку в этот злополучный день! Ингер сказал:

— Младший Ревнитель благолепия из ланкарнакского Храма поклялся Святой Четой, что я выйду отсюда живым и невредимым и что весь товар, повозка и скот будут возвращены мне в целости. Вам понятно, что вас ожидает, если вы помешаете мне в этом?..

Стражник разинул пасть. Грубо сработанная вставная челюсть вывалилась изо рта Хербурка и упала на грязные сапоги…

Ингер вышел, никем не задержанный, а огорошенный стражник еще долго стоял, разинув рот, пока один из сердобольных собратьев по службе не влил ему в пасть добрый глоток крепчайшей наливки, купленной в Лабо, пригороде Ланкарнака, кишащем ворами, шлюхами, грабителями, скупщиками краденого и прочими милыми и законопослушными парнями и девушками…

2.

Благополучно продав товар, осла и тележку, Ингер устроился на телегу земляков, приезжавших на рынок по торговым делам. Теперь ему можно было только позавидовать!.. После его возвращения из стражного помещения торговля пошла не в пример бойчее. Народ, еще утром испуганно-равнодушно шмыгавший мимо него, теперь валом валил. Каждый норовил опередить соседа, нацелившись купить именно эти кожи и это кожаное изделие. Еще пара таких бесед с Ревнителем, и можно открывать собственную кожевенную лавку с маркой и развалистой надписью на входе: «Кожа от Ингера»!

М-да… Слегка оправившись от изумления, в которое поверг всех факт возвращения кожевенника от стражников без какого-либо убытка, народ повалил валом. Причем даже торговались как-то вяловато, больше с жаром расспрашивая: «А как?», «А что?», «А кто?» — принимая, впрочем, скупые и односложные ответы Ингера вполне благосклонно. Да и нечего болтать… Ревнители публика серьезная, так что знать о том, что происходило между ними и кожевенником НА САМОМ ДЕЛЕ, никто не жаждал. Недаром умными людьми сказано: меньше знаешь — лучше спишь. Однако просто потолкаться рядом с героем столь необычного происшествия все одно было лестно. Поэтому и толкались, и платили сколько запрашивал. Толстая Камрина даже пожелала расплатиться натурой. На счастье Ингера, покупательницу оттеснили вместе с ее сладкими прелестями.

Так или иначе, но последние два часа торговли с лихвой компенсировали Ингеру утреннее отсутствие покупателей. И за свои кожи он выручил не в пример больше обычного. Можно было подумать и о покупках: подарках домашним, новом инструменте. Да вот еще сестра просила зайти в лавку к травнику и купить какое-то хитрое снадобье… Ингер порылся по карманам, ища щепку, на которой сестренка выцарапала мудреное название лекарства. Да, еще!.. Отец просил — без особой, впрочем, надежды, — чтобы Ингер наведался в мирской придел ланкарнакского Храма, в тот, что посвящен богу огня Берлу, и добавил бы силы «пальцу Берла». Если хватит доли от выручки… Отец Ингера гордился тем, что в их деревне было только три «пальца Берла»: у старосты Бокбы, у кузнеца Бобырра да у него, старого Герлинна, отца кожевенника Ингера. Правда, сила в «пальце» давно иссякла, и требовалось добавить ее, да вот не было денег.

Теперь будет вам, ближние, и тепло и светло, торжествующе подумал Ингер и, спрыгнув с телеги, затесался в толпу. Впрочем, «затесался» — это громко сказано: все расступались перед ним. Даже опозоренный Хербурк не рискнул сунуться к Ингеру, хотя и знал, что денег у того сегодня как никогда много.

Миновав два квартала, Ингер остановился перед большим, мрачным, с лепным фасадом зданием. Вход в него был украшен двумя каменными статуями, изображавшими бога огня Берла, или, как витиевато именовали его жрецы, «тепло между пальцев у Ааааму». Служители Храма поднаторели в теологических диспутах, а вот Ингеру было совершенно все равно, какие места грел Берл великому и светоносному богу. Он пришел сюда, чтобы вдохнуть силу в семейную реликвию, потому как он может себе это сегодня позволить.

Две статуи Берла воззрились на него своими выпученными, как у жабы, глазами — кажется, неодобрительно. Ингер произнес короткую молитву и, склонившись, вошел в низенькую дверь. Вход в мирской придел Храма, посвященный Берлу, нарочно сделан таким низким, чтобы все входящие невольно склонялись. Даже невысокий человек не прошел бы, не склонив головы, что уж говорить о таком рослом парне, как Ингер.

Народу было немного. Несколько человек стояли возле громадного, в десять раз превышающего человеческий рост, глиняного изображения Берла. Все они, кажется, были горожанами. Ингер встал последним. Пока подходила его очередь, он разглядывал внутренний покой придела Храма. Тут было сумрачно, прохладно и тихо — разительное отличие от того, что творилось на шумных, дымных и душных улицах Ланкарнака. Пахло тут, впрочем, тяжело и дурно: то ли прогорклым маслом, то ли перегретым железом, на которое плеснули вонючую болотную тину… Собственно, к самому Храму придел Берла имел мало отношения: громада главного культового здания, резиденция самого Стерегущего Скверну, была где-то там, в центре города… Там Ингеру и бывать-то не приходилось. Да и тут, в приделе Берла, он лишь во второй раз.

Очередь Ингера между тем подошла. Высокий жрец, что-то жуя, невнятно потребовал плату и, кажется, даже удивился, когда Ингер с достоинством подал ему требуемые монеты. Затем кожевенник аккуратно потянул из своего кармана «палец Берла», тщательно завернутый в отрез мягкой, хорошо выделанной телячьей кожи. «Палец» напоминал несильно изогнутый бычий рог, однако же, судя по весу, был сработан из металла (тускло-серебристого, шершавого на ощупь) не только снаружи. Как устроена семейная реликвия, передававшаяся (как и во многих семьях) от отца к сыну, Ингер не знал и знать не хотел. Ему достаточно было, что эта штуковина помогает сильно экономить на дровах. На зиму хватает тепла, если до отказа влить в «палец Берла» силу. Так говорит отец, а Ингер привык верить отцу. Только вот возможности проверить, истинны ли его слова, как-то не было.

Теперь — есть.

Жрец взял у Ингера «палец» и сунул его острой оконечностью в одно из множества отверстий на «ладони» изваяния бога. Собственно, ладонью это можно назвать с большой степенью условности. Статуя бога Берла была крайне нелепой формы, частью глиняная, частью из тесаного камня, а кое-где — в особенности в средней части изваяния — проглядывал металл. От общего массива статуи отходили по самому полу две «руки», оконечности которых и именовались ладонями. Ладони представляли собой тумбообразные возвышенности, затянутые черной тканью, в которой были прорезаны дыры. Примерно по полсотни в каждой из «ладоней».

Из пары отверстий в груди божества (высоко, почти под потолком) шел теплый вонючий дым. Откуда-то доносился непрестанный гул, то почти утихающий, то разрастающийся до рева, от которого вибрировали плиты пола и стены.

В общем и целом статуя бога Берла представляла собой малосимпатичное сооружение, и потому Ингер обрадовался, когда провонявший местными миазмами жрец передал ему теплый «палец» и напутствовал:

— Иди! Теперь надолго хватит… Печку топить не надо и воду греть не надо, деревенщина!

Еще два часа ушли на покупки. Зашел Ингер и к травнику за снадобьем. Когда он вернулся к своим товарищам, те хором объявили, что и не чаяли его сегодня увидеть.

— Мы думали, что ты на радостях-то нажрался винища в кабаке и уже лежишь в постельке с теплой сдобной бабой! — огласил ему мнение общественности весельчак Лайбо. — Ну-ка дыхни… Э, мужики, да и он и не пил! Трезвый, как наш староста!

Ингер промолчал.

Едва телега миновала стражную будку на выезде из города, народ принялся было подбивать Ингера все-таки обмыть удачный торговый день. Раз он такой недогадливый!.. Но Ингер только молча покачал головой и шумно вздохнул. Товарищи подобного отступления от традиции в общем-то не одобрили, но настаивать не стали. Сидящий рядом с Ингером дед Кукинк жестом дал понять своим молодым спутникам, чтобы не лезли и утихомирились. У человека, чать, такое дело закрутилось, пусть отойдет, отмякнет, а там уж и… опять поспрошать можно. Пока же пусть себе посидит…

А Ингер крепко зажал подбородок в кулаке и наморщил лоб. Да уж… Ни один из сельчан не мог даже и близко похвастаться тем, ЧТО произошло с ним сегодня. Большая часть жителей родной деревни Ингера вообще знала о грозных Ревнителях благолепия только понаслышке. А тут… Клятва! Страшная клятва, которую нельзя нарушить, вне зависимости от того, кому она давалась, жалкому бедняку или могущественному правителю! Что, что же вынудило младшего Ревнителя благолепия пойти на такой шаг? Какое отношение имеет муравьиная суета родной деревни Ингера к интересам Ревнителей и делам церкви и государства? Ингер, с его довольно ограниченным, хотя и по-мужицки практичным умом, не мог представить этого.

От этих мыслей у кожевенника даже начала побаливать голова. Поэтому он на полдороге перестал думать о младшем Ревнителе благолепия Моолнаре и наконец принял предложение попутчиков. Телега притормозила у ближайшего Столпа Благодарения (того, что возле загородного трактира старика Клеппа), Ингер бросил в прорезь несколько мелких монет и получил большой кувшин, в котором бултыхалось не меньше пяти кляммов[3] кисловатого вина. Столп Благодарения, похожий на одноглазого железного великана с огромной дырой вместо брюха и двумя прорезями для монет вместо глаз, кажется, даже чуть пошатнулся от могучего тычка, которым наделил его при этом Ингер. Явление кувшина было встречено земляками восторженным воплем, а все тот же весельчак Лайбо возопил:

— Благодарение богам, что на свете существуют неизменные вещи — небо над головой, мир вокруг и доброе вино в кувшине! Распечатывай, друг Ингер!

Все одобрительно загомонили. После третьего глотка (видели вы бы эти глотки) Ингер уже и сам был готов посмеяться над собственными страхами. Винцо-то оказалось забористым, как и все то пойло, что извергается из Столпов Благодарения! А что? На ярмарку съездил удачно, сбыл товар по отличной цене, купил все, что надо, и теперь — героем в родное поселение. А о происшествии с незадачливым стражником Хербурком и служителем Храма Моолнаром можно и забыть. Тем более что теперь Хербурк никогда не посмеет трогать Ингера и мешать ему торговать.

Но хмельной напиток развязал людям языки, и потому забыть кожевеннику ни о чем не дали. Тем более что город, с его Храмом и страшными Ревнителями, уже скрылся за холмами и перелесками… Первым на ЭТОТ СЧЕТ высказался Лайбо, у которого и без того имелся язык ну совершенно без костей, а обильная выпивка развязала его и того пуще:

— А скажи вот мне, старина Ингер, правда ли, что-с тобой говорил сам «красный пояс»?

«Красными поясами», по соответствующему элементу одежды, опоясывающему храмовое одеяние, называли Ревнителей Благолепия. Само же слово «Ревнитель» предпочитали лишний раз не произносить. Сельчане были суеверны: дескать, помяни, потревожь чье имя, тут оно и появится…

Ингер осоловело повел головой и ответил:

— А и не спрашивай, земляк. Думал, тут мой и конец настал.

Народ затих, навострив уши. Лайбо понимающе кивнул, подмигнул притихшим спутникам и продолжил расспросы:

— И о чем он с тобой разговаривал?

— Он почему-то стал расспрашивать про нашу деревню, про все-все, что там творится. — Ингер попытался глубокомысленно нахмурить брови, но они отчего-то упорно пытались разъехаться в разные стороны, поэтому он оставил попытки и продолжил мысль: — Я так думаю… а может, там у него родня, а он стесняется признаться?

Все захохотали.

— Кто? «Красный пояс» боится чего-то?

— Да разве он может кого-то бояться?

— А если у него в нашем селе зазноба? — ернически предположил весельчак Лайбо. — Он, дескать, сам из себя мужчина видный, и вообще… Кстати, Ингер! Ведь у тебя сестрица на выданье! Красавица, умница! Помнишь, о прошлом годе я к ней подкатывал, а ты взял да и перекинул меня через забор? Не понравился я в свойстве жениха, видать. Ну, мы мужики скромные, а мужчина с красным поясом — совсем другое, эге? С таким и породниться не грех?

Снова раздался хохот. Видно, версия Лайбо о симпатии Ревнителя к сестре кожевенника Ингера понравилась присутствующим. Насмешник между тем продолжал с видимым увлечением:

— А я-то думаю, что это Ревнитель прямо к тебе?.. А он, верно, думал разузнать! Скромный попался! Ух, скромник какой! Ему, видать, в Храме скучно живется, вот он и решил развлечься. Помнится, рассказывали мне одну похожую историю…

Тут заскрипел старик Кукинк, самый сдержанный из всех сидящих в телеге. Поговаривали, ему в молодости сильно досталось от Ревнителей, с тех пор он боялся даже упоминать их. А если упоминал, то непременно с раздавленной, рабской ноткой в голосе, даже если при этом его высказывании присутствовала, скажем, лишь домашняя свинья или злая старуха-жена, давно уже оглохшая от избытка желчи. Старик Кукинк и тогда не давал воли языку. Он щелкнул немногими оставшимися в наличии зубами, выставил вперед нижнюю челюсть и замолотил:

— Клянусь великим Ааааму, чье истинное Имя неназываемо[4]… ты глупец, юноша Лайбо. — Для Кукинка все были юношами, даже те, у кого росла полуседая борода. — Не смей так говорить о Ревнителях благолепия. — Сказав это, он вжал плешивую голову в плечи, словно ожидая удара. — Помни о том, что они наделены великой силой, которую мы, простые люди, и представить себе не можем. Известно ли вам, юноши, что, к примеру, младший Ревнитель способен без труда справиться с двумя десятками таких, как вы, даже будучи без оружия?

— Что, даже с пятью сыновьями нашего деревенского старосты Бокбы, самый слабый из которых гнет подковы и вырывает с корнем молодое дерево? — насмешливо спросил Лайбо. — Да ни в жизнь не поверю! Ну «красный пояс», ну из Храма, ну грозен. Но ведь не демон же он, чтобы иметь такую нечеловеческую силу и ловкость, как ты тут нам расписываешь, старик Кукинк. Такой же человек, как и мы. Только с детства воспитывали его в храмовых залах, научили разным хитромудрым искусствам, которые нам неведомы. Вот и все.

Старик зашипел, как вода, которую плеснули на раскаленные камни. Казалось, над его реденькими седыми волосами даже закурился пар.

— Тсс!.. — выдохнул он. — Да отсохнет твой несносный язык, Лайбо-болтун! Ты навлечешь беды на всех нас, хотя отмечен печатью скорби только один из нас.

— Это кто же?

— Это кто ж такой, а?

— Он!

И морщинистый палец старика Кукинка, трясясь мелкой дрожью, завис в воздухе в направлении Ингера.

— Да ты сам последил бы за своим языком, старик, прежде чем учить других, — произнес в наступившей тишине Ингер. — Будь ты молодым, я сломал бы тебе для ума парочку ребер за такие слова. Но коли уж ты стар и пережил свой ум, так и быть, спущу тебе обиду. Однако впредь остерегись говорить злое!

Кукинк недовольно отвернулся и пробормотал что-то себе под нос. Шутник Лайбо расслышал только слова «проклят», «глупцы, глупцы!», а Ингер обрывок фразы: «… Каждый, кто говорил с Ревнителем более одной клепсидры, уже мертв… еще не чувствует этого, но…».

Бормотание старого хрыча утонуло в громогласном предложении выпить желтого амазейского вина, сладкого и продирающего до самых печенок. Это вино оказалось в походной котомке Лайбо. Он наивно надеялся довезти его до родного села, но раз уж пошла такая пьянка… Илдыз с ним, с вином!

Ингер пил вместе со всеми, но теперь казался печальным. И чем больше он пил и старался шутить и улыбаться, тем больше эта печаль выползала наружу, обвивая его, словно невидимая змея.

Неподалеку от своей деревни Ингер сошел. Он решил прогуляться пешком. Благо все его попутчики напились и теперь наперебой испускали замысловатый храп. Даже возница клевал носом на облучке. Так что выразить возмущение тем, что Ингер прихватил кувшин, на дне которого еще плескалось немного вина, было некому.

Ингер проводил взглядом телегу и свернул с дороги. Он сбросил заплечный мешок на траву и задумался. Ему нужно было побыть наедине со своими мыслями. В голове Ингера неожиданно плотно засели слова ворчуна Кукинка, к пророчествам которого обычно никто не относился всерьез: «… Каждый, кто говорил с Ревнителем более одной клепсидры, уже мертв… еще не чувствует этого, но…» Постояв немного в раздумье, Ингер подхватил поклажу и направился в сторону родного села. Демоны знает что такое! «Да видит великий Ааааму, чье истинное Имя неназываемо, Кукинк просто-напросто старый глупец, которого нечего и слушать», — нашептывал кто-то в одно ухо задумчиво бредущему по тропинке Ингеру. «Старый Кукинк не понаслышке знает, что такое власть Ревнителей и то, на что они употребляют эту власть, — стелился шепот в другое ухо. — До тебя же самого, славный кожевенник Ингер, доходили мрачные слухи, ползущие по деревне… слухи, распространяемые древними стариками, которые хоть и пережили свой ум, но не пережили память и еще помнили Кукинка молодым… когда он, как говорят, попал в зловещие подземелья Ревнителей и вышел оттуда… каким, лучше и не знать!!!».

Негромкий стон вдруг долетел до слуха Ингера. Как ни был он погружен в себя, он встрепенулся и стал озираться. С правой стороны тропинки, по которой он шел к своей деревне, тянулся небольшой, но глубокий овраг; за оврагом виднелись первые, еще редкие, пучками кустарника и низких разлапистых деревец, поросли Проклятого леса — жалкое преддверие огромной, таинственной, мрачной чащи, куда не рисковал заходить ни смелый, ни дерзкий, ни пьяный. Разве лишь тот, кто объединял в себе все это…

Стон шел из оврага.

Ингер прошелся по самому его краю туда и обратно и, придерживаясь за вылезший из земли обрывок древесного корня, перегнулся и заглянул вниз. Стон повторился.

— Кто там? — спросил Ингер быстро. — Отзовись или я уйду!

Ответом ему были несколько то ли слов, то ли бессмысленных нагромождений звуков, отделенных друг от друга короткими паузами. Ингер мысленно призвал хранителя всех чистых, великого Ааааму, чье истинное Имя неназываемо, осенил себя священным знаком, и полез вниз.

Полчаса спустя он вытащил на тропинку тело человека. Ингер не сразу и понял, что это человек. Существо обросло бородой и волосами неопределенного цвета, было измождено до крайности, кроме того, не имело на себе и клочка материи, хотя бы отдаленно напоминающего одежду. Из его крепко сжатых губ вырывалось хриплое, прерывистое дыхание. Грудь тяжело вздымалась и опадала, кожа натягивалась, четко обрисовывая ребра. Такого страшного и худого бродяги Ингер не видел никогда, даже в жутких трущобах самых бедных окраин великого Ланкарнака. Кожевенник привык к скверным запахам, потому что от свежевыделанных кож обычно разило так, что смрад напрочь сбивал с ног. Но тут… даже самая мерзкая и гнилая кожа, даже не ингеровского изготовления, а от халтурщика и лентяя толстяка Кабибо, показалась бы благоуханным платочком изысканной придворной дамы — по сравнению с тем зловонием, которым несло от жуткого полускелета, извлеченного Ингером из оврага близ Проклятого леса. Да и мало ли кто может топтать потаенные тропы этого чудовищного места?.. Мало ли КТО?

Слова старика Кукинка, глухие и зловещие, вдруг прожгли мозг.

Это существо!..

Первым желанием Ингера было вскочить, брезгливым пинком ноги столкнуть чудовище обратно в темный заросший овраг, преграждающий пути и подходы к Проклятому лесу. Проваливай, откуда выполз, нечистая тварь!.. Быть может, кожевенник так и сделал бы, но тут страшный найденыш пошевелился, и на его изможденном, покрытом даже не грязью, а лежалой коростой лице вдруг проклюнулся глаз. Налитый кровью, сначала он показался Ингеру еще более страшным, чем самый облик этого существа. Ингер уже поднял ногу в тяжелом, железом подкованном сапоге, чтобы отправить этот кошмар обратно в овраг… но тут открылся второй глаз. Почти против воли Ингер встретился взглядом с найденным им человеком и медленно стал пятиться, что-то бормоча.

Потому что чистое, непередаваемое человеческое страдание светилось в этом взоре.

— Лян… калль миур… — вытолкнули растресканные губы, и из угла глаза вдруг сорвалась и покатилась слеза, пробороздив размытую дорожку на заросшем лице.

— Что? — спросил Ингер. — Как… как ты сказал? Н-не понимаю.

Существо, не шевелясь, смотрело на Ингера. Потом раздвинуло губы, и за ними блеснул ряд белых, ровных зубов, выглядевших странно и неуместно на этом страшном, мало сохранившем в себе человеческого лице. Зубы скрипнули, что-то неуловимо стронулось во взгляде этих глаз напротив, и Ингер вдруг понял, что хочет донести до него монстр: дескать, давай, сбрось меня обратно в овраг, если ты струсил… лучше лежать там, внизу, на дне, во тьме оврага, нанизавшись на острые сучья, заплетшись в корни и чувствуя, как сквозь твою плоть прорастает трава!.. Лучше так, чем принять помощь от малодушного труса.

И Ингер решился. Он замотал головой и, решительно подступив к существу, вскинул того на плечо. Человек был легким, очень легким, просто скелет, и мощному кожевеннику не составило особенного труда дотащить его до заброшенного сарая на самой окраине деревни. Тащить его до своего дома он не решился. Уж больно это необычное напоминало о разговоре с господином Ревнителем Моолнаром. Но не мог же он спрашивать о том, чего еще не было?

В сарае Ингер свалил «полускелет» на кучу сырых кож и, окинув его критическим взглядом, бултыхнул кувшином. Еды ему сейчас точно не нужно, вывернет, а вот пива… то есть вина… И он решительным Жестом наклонил горлышко кувшина к его растрескавшимся губам. Найденный в овраге сумел сделать только пару глотков, а затем подавился и закашлялся. Ингер тихонько, опасаясь неосторожным движением просто убить бедолагу, стукнул его ладонью по спине, помогая справиться с кашлем (еще не хватало, услышит кто-нибудь), поставил кувшин на землю рядом с ним и вышел из сарая.

Наутро он пришел к найденному с сестрой. Балагур и шутник Лайбо нисколько не шутил, когда называл ее красавицей и умницей. Она в самом деле была такой. На свой, деревенский манер, конечно. Звали ее Инара. Надо отдать должное ее самообладанию, она не лишилась чувств и даже не вскрикнула при виде страшного, заросшего бородой и волосами голого существа, скорчившегося на куче сырых смердящих кож и прикрывшегося овчинкой. Только страдальчески дрогнули ее брови, а в глазах вспыхнули искры испуга, но уже в следующую секунду она справилась с собой. Приступила к несчастному и бодрым голосом — как если бы ей каждый день приходилось выхаживать таких вот заросших страшилищ — произнесла:

— Ну, братец, помоги мне. Тут, кажется, серьезно… Очень хорошо, что ты купил в городе то снадобье, о котором я тебя просила. Сейчас оно придется как нельзя кстати.

Ингер окинул взглядом свою находку и покосился на то место, где оставил кувшин. Вместо него на земляном полу виднелась небольшая горка праха. Значит, парень допил вино. Кувшины, купленные у Столпов Благодарения, имели свойство рассыпаться, как только в них кончалась жидкость, в мелкую пыль. Хотя на вид и на ощупь были совсем как обычные, глиняные. Ингер не задумывался, отчего это происходит. С детства привык. Как не задумывался о том, отчего идет дождь и отчего ночью холоднее, чем днем.

Человек пошевелился и открыл глаза. Ингер даже удивился, как спокойная ночь и несколько глотков вина подействовали на незнакомца. На этот раз взгляд его глаз был ясным и чистым, что не вязалось со смрадными лохмотьями волос. Хотя чувствовалось, что незнакомец еще очень слаб. Ингер неожиданно для себя подмигнул найденышу и сказал:

— А ты не стесняйся, да. Она тут всех врачует, у нее легкая рука. Так что можешь считать ее не за женщину, а просто за целителя.

Инара даже не обратила внимания на слова брата. Она склонилась над незнакомцем и стала производить осмотр. Конечно, это оказалось совсем не просто. Они провозились с ним несколько часов. Смыли грязь, обработали раны, подстригли бороду так, как это было принято у мужчин деревни, постригли волосы. Поначалу он пытался шевелиться, что-то говорить, как-то помочь, но, видно, был еще слишком слаб, потому что спустя несколько минут его глаза закатились и человек вновь впал в забытье. Когда Инара перехватила ножницами одну из грязных, спутавшихся прядей, в которой застряли веточки, высохшие корешки и даже камешки, на пол вдруг упала какая-то табличка. Она тускло звякнула, почти не произведя никакого шума. Инара, кажется, ничего не заметила, а вот ее брат тотчас же захватил выпавший из волос незнакомца предмет. Да, это была металлическая табличка, но такой таблички Ингеру никогда еще видеть не приходилось. Он любил, после того как продаст кожи, потолкаться в рыночных рядах, особенно в кузнечном, и поломать глаза, дивясь на искусные вещи, но эта находка вызвала его неприкрытое изумление. Он крутил табличку в пальцах, рассматривая со всех сторон, и наконец пробормотал:

— Да это как же сделано? Ведь так не прокуешь! Сестренка, ты только взгляни на это! Посмотри, посмотри! Пойду покажу нашему кузнецу! Может, он знает, в каких краях можно такие вещицы отковывать, чтоб гладкая была, как тихое лесное озерцо. Нет, ты глянь, ты только глянь, сестрица, я в ней отражаюсь, как в воде! Верно, вещь до Исхода сделанная.

— Иди, иди, — отмахнулась Инара. Вечно брат обращал внимание на всякую ерунду, тут человеку помочь надо, а он… — Ступай отсюда. Мешаешь только своей болтовней. Все равно от тебя проку уже не будет, раз завелся. Иди покажи дружку своему кузнецу, только допрежь смотри, пьяный он или трезвый. А то снова как в прошлый раз получится.

— А что в прошлый раз?! — возвысил голос Ингер, машинально щупая, впрочем, ребра на левом боку — там, где они недавно срослись после переломов.

— Иди!

Ингер, подпрыгивая (что смотрелось со стороны странно и комично, учитывая немалые размеры кожевенника), выскочил из сарая. От резкого, торопливого движения дверь сарая громко бухнула о косяк, и незнакомец снова пришел в себя. Он тихонько застонал на высокой ноте, а потом из горла один за другим пролились несколько незнакомых певучих слов. Инара, склонив голову, пыталась понять хоть что-то, но тщетно. Она подумала, что, заговорив с ним сама, сможет хоть как-то выяснить, кто он и откуда. Быть может, он просто не понимает, куда попал, и пытается говорить на чужом языке?.. От кого-то она слышала, что на других уровнях люди говорят по-чудному. Инара произнесла:

— Добрый человек, тебя подобрал мой брат. Ты выползал из оврага, того, что отделяет нас от Проклятого леса? Верно, ты вынужден был скрываться там и чудом остался жив, так?

Он склонил голову, внимательно вслушиваясь в речь девушки, а затем медленно, будто пробуя на жуя слова незнакомого языка, произнес:

— Жив, так…

Инара обрадовалась, подумав, что он дает ей утвердительный ответ. В то время как он просто покорил ее последние слова. Инара продолжала уже с воодушевлением:

— У нас в деревне тоже был человек, который вынужден был бежать в Проклятый лес. За ним охотились… — она привычно покосилась по сторонам, посмотрела себе за спину, — грозные люди. — Мало и что за человек лежит перед ней? — Так сложилось, что идти ему было некуда, Проклятый лес — единственное место, где можно укрыться. Но… — Тут Инара вздохнула, сельский мельник Мирмор, которому и пришлось искать спасения в Проклятом лесу, ей очень нравился. Да и она ему. Недаром он привез ей с ярмарки красивое бронзовое колечко. — Похоже, там он не нашел спасения. Если ты вернулся оттуда, то ты ПЕРВЫЙ, кому удалось уйти живым.

— Первый, — выговорил незнакомец с легким акцентом. Почувствовал, что Инара делает смысловое дарение именно на этом слове, и повторил его.

Большего он сказать не успел, если и вообще был состоянии. Потому что в сарай ворвался возбужденный Ингер и закричал с порога:

— Инара, Инара! Я был у кузнеца, он сказал, что такой работы еще никогда не видывал, и даже на кузнечном состязании, которое проходит раз в триста светов в стольном Ланкарнаке, ему не доводилось видеть ничего подобного! А ведь в Ланкарнак на состязание съезжаются знатоки кузнечного ремесла, мастера из мастеров, и цена на некоторые их изделия доходит до ста, даже до ста пятидесяти пирров!

— И что же?

— А то, что Бобырр мгновенно протрезвел и предлагал мне за эту вещь сначала своего лучшего быка, потом трех ослов, потом кузницу, потом кузницу и дом в придачу и все, все, что у него есть!.. Я отказался, что проку, ведь все барахло Бобырра не потянет и на полсотни пирров. Тогда Бобырр разозлился, полез в подвал и, наконец, показал мне монету из пиллаанита, алого золота, ценой не меньше чем в восемьдесят пирров. Я видел такую монету во второй раз в жизни, откуда кузнец ее взял, ума не приложу!

— А тебе и не надо прикладывать ум, — рассудительно сказала Инара, ничуть не впечатлившись громадностью суммы, которую назвал ее брат, — эта вещь, которую хотел купить кузнец Бобырр, принадлежит не тебе, а вот этому спасенному тобой человеку. У него и спроси, где он ее взял.

Ингер почесал в затылке. Эта мысль ему и самому приходила в голову. Но он с крестьянской хитрецой поспешил от нее отмахнуться, рассудив: если бы не он, Ингер, этот волосатый некормленый тип погиб бы. И никакие диковины, за которые предлагают кучу деньжищ, ему не помогли бы.

— Но, Инара… можно сказать, я его спас, и это как бы…

— Плата за спасение? Ты забываешь, Ингер, что боги и сам Ааааму, чье истинное Имя неназываемо, велят нам помогать ближнему бескорыстно и не брать никакой платы! Кроме того…

— Бобырр сказал мне еще кое-что.

— И?..

— Он сказал, что вещицу с такой же ровной поверхностью, с такой же «озерной» проковкой, ему как-то раз все же доводилось видеть. Лет двадцать назад. Да. Ее принес в наше село Бобырров родной дядя. А уж он… — Тут Ингер даже присел и, прикрыв рот ладонью, оглянулся. Впрочем, в его поведении было больше позерства, чем реальной опаски: он хотел произвести на сестру впечатление значимостью сказанного.

— И что? — Инара выпрямилась и обеими руками закинула свои длинные волосы за спину.

— Да то, что он вытащил ее то ли из одной из Язв Илдыза, то ли из Поющей расщелины! Вот так! После этого он прожил только два дня и умер! Вот что сказал мне Бобырр! И если я не хочу, чтоб со мной сталось то же, что с его дядей…

— А что ж в таком случае, — с гневной досадой перебила его Инара, и ее свежее личико вспыхнуло ярким румянцем, — кузнец так хочет заполучить диковину, раз она несет несчастье?..

Ингер запнулся на полуслове. Такая мысль отчего-то не приходила ему в голову.

— Но так или иначе, диковина принадлежит нашему гостю, — примирительно добавила Инара, снова склоняясь к незнакомцу, — а боги, и сам Ааааму, и сама пресветлая дева Аллианн, велят нам помогать ближнему бескорыстно и не брать никакой мзды!

— Почему-то никто этим заветам не следует, один я должен, что ли? — попытался сопротивляться Ингер.

Впрочем, он был честный мужик и понимал, что, скорее всего, сестра права. Исход спора решил незнакомец. Он чуть приподнялся на локте, отчего волосы схлынули назад, открыв исхудалые, но сохранившие остаток привлекательности черты острого, характерного лица. Он протянул руку, и Ингер, повинуясь какому-то непреодолимому чувству, вложил бесценную находку в ладонь спасенного им человека. И отступил к стене.

Незнакомец взглянул сначала на табличку, потом на Инару и вдруг бросил вещицу ей на колени. Она отпрянула. Думала, будет больно. Но вещь, хоть и была довольно массивная на вид и имела острые грани, способные поранить, только слегка погладила кожу девушки под тонкой тканью юбки. Инара осторожно взяла ее в руки. В ее пальцах покоилась длинная, суженная к краям полоса металла, отливающего серебром с легкой голубизной. Металл был так изумительно отполирован и так ровен, что на его поверхности, как живое, появилось отражение лица Инары. Отразилось все — даже любопытный блеск в синих глазах. Инара перевернула диковину и увидела на другой стороне странные, непонятные, продолговатые значки, похожие на танцующих человечков. Один подломил ногу, второй изогнулся, третий распластался в длинном грациозном прыжке… Значки были выдавлены на поверхности металла так, что казались отделенными от кончиков пальцев Инары тонким слоем прозрачной ключевой воды, то играющей струйками, то замедляющей свой бег.

— О Ааааму, чье истинное Имя неназываемо!.. — в восхищении прошептала она. — Какой же мастер сработал это чудо? Может, я всего лишь глупая девушка, но мне кажется, что нет в пределах нашего мира того, кто мог бы положить свою работу рядом вот с ЭТИМ. Разве что в преславной Ганахиде, Первом Храме, под крылом самого Сына Неба… Может, это сделал ты?.. — Взгляд Инары обратился на полулежащего на кожах незнакомца.

Наверное, он уже начал понимать ее речь, потому что отрицательно покачал головой.

— Тут что-то написано, — сказала она.

— Да. Какие-то значки. Я как-то грамоте не очень… — признался Ингер.

— Я знаю. Мне кажется, он подарил ее мне, — нерешительно произнесла Инара.

— Да, еще бы!

Она перевела взгляд с подарка на безмолвного и неподвижного незнакомца, потом ее глаза вернулась к танцующим фигуркам.

— Интересно, что же тут написано?

— Леннар, — вдруг четко выговорил незнакомец. И показал сначала на табличку, потом на себя.

— А что это значит: «Леннар»? Мне незнаком этот язык, хотя я знаю все три ланкарнакских наречия и даже несколько слов на языке далеких аэргов, что живут в Верхних землях, в холодной Беллоне.

Ингер снова почесал в затылке и пробормотал:

— Мне кажется… мне так кажется, что это его имя: Леннар.

3.

Он вышел на крыльцо и, окинув взглядом уходящую вдаль дорогу, вздохнул. От стены отделилась несколько полноватая, но изящная женская фигурка и направилась к нему. Ветер расплескал его длинные темные волосы, на бледном лице проступила задумчивость, и он вглядывался в дорогу, словно хотел прочитать на ее пыльной, ухабистой поверхности ответ на какой-то вопрос, глубоко, безвылазно засевший в нем. Девушка подошла сзади и тронула его за плечо. Позвала негромко:

— Леннар.

— Да, сестра.

Она вздрогнула. Уже много времени прошло с того момента, когда Ингер принес его, измученного и почти мертвого, в их дом, — и незнакомец, назвавшийся Леннаром (или они назвали его так, кто знает?), стал обращаться к ней: сестра. Она никак не могла привыкнуть. Может, не о таких словах, обращенных к ней, мечталось Инаре?.. Она не знала, может, просто боялась разобраться в себе…

— Ты хочешь уйти от нас? — спросила она. — Ведь тебя тяготит… тяготит все то, что происходит? Но ведь Ингер, он добрый. А эти происшествия… два или три… это — недоразумения. Ты хочешь уйти?.. Ингер, он…

— Я не знаю.

— Но ты не останешься?

— Я не знаю, — повторил он.

…Никто, никто в семействе Ингера и Инары не представлял всех последствий того, что в их доме поселился этот странный, поначалу даже не способный изъясняться на их языке неизвестный человек. Впрочем, плюсы были очевиднее минусов. Отец Ингера и Инары, почтенный Герлинн, со свойственной ему расчетливостью и прижимистостью успел подсчитать, что Леннар принес им примерно в тринадцать раз больше дохода, чем было потрачено на его одежду, еду и личные надобности. Он был скромен и неприхотлив. Ко всему этому он оказался — вопреки ожиданиям — весьма сообразителен и довольно силен, так что от него был большой толк в хозяйстве. Лишние рабочие руки, к тому же мужские — разве плохо? Вот так рассудил и почтенный Герлинн, который, надо еще раз признаться, был несколько скуповат.

Но были и недоразумения, сначала попросту огорчившие этих добрых людей, а потом и заронившие в их души глубокую, смутную, суеверную тревогу.

ПЕРВАЯ странность имела место быть через несколько дней после того, как славный кожевенник подобрал Леннара на склоне оврага у Проклятого леса. Вышло так, что найденыш внезапно явился в мастерскую Ингера и встал у дверей, рассматривая обстановку.

— Ты что тут делаешь? — довольно невежливо обратился к нему Ингер. — Иди на свою лежанку, не мешай работать.

— Да я смотрю. Дивлюсь, — последовал ответ.

Младший брат Ингера, толстый и глупый Бинго по прозвищу Бревно, принял это за комплимент и, выставив вперед свой живот, являвшийся предметом жестоких продовольственных страхов всей семьи, сказал:

— Да. Оно… это… да. Работа у нас — сам пойми. Не абы как. Вот.

Леннар помолчал. Его пальцы ощупывали кусок кожи. Давно забытое, смутное ощущение вдруг проникло в пальцы, схватило искорками в самых кончиках, и Леннару показалось, что кусок грубой кожи ожил в его руках. Леннар вздрогнул. Потом сказал:

— Да я не о том. Дивлюсь я совсем другому. Вы ведь уже много лет этим ремеслом промышляете? А я смотрю, грубоватая у вас выделка идет.

Вот тут Ингера, собственно, довольно добродушного по натуре, задело за живое. Он зарычал сквозь зубы, от усердия даже ударив себя могучим кулаком по груди, отчего по всей кожевенной мастерской пошел вполне отчетливый гул:

— Ты что тут такое несешь? Ты что, учить нас собрался? Да ты кто такой? Ты вообще помнишь, откуда ты взялся?

— Не помню, — честно ответил Леннар.

Это было сказано очень просто, но у Ингера почему-то по коже пробежал морозец. Ему вдруг вспомнилось, какую цену давал кузнец Бобырр за табличку, найденную при этом типе. Вот при нем, этом Леннаре. Хотя такое ли у него имя вообще? Кто его знает… быть может, этот найденыш в самом деле знает что-то полезное. Ведь сумел же он с невероятной скоростью изучить их язык. Хотя с самого начала, кажется, и слова не знал. Значит, в голове что-то есть. Ну-ну. Поглядим.

Нельзя отрицать, что в этом рассуждении Ингер проявил определенную сообразительность и благоразумие.

— Ну? — сказал он сквозь зубы, позволив себе, впрочем, достаточно насмешливый тон. — Может, ты научишь нас чему-то лучшему?

Братец Бинго по прозвищу Бревно принял слова брата за удачную шутку. Он захохотал, скаля зубы:

— А-га-га! Научит нас?! Да ты посмотри, он же тощий, толщиной с мой мизинец! Научит! И-го-го!

Лошадиный гогот братца Бинго Леннар встретил доброжелательной улыбкой. Он сказал:

— Знаешь, не все меряется толщиной. Я хотел спросить: как вы работаете? В смысле — процесс обработки кожи. Поэтапно.

Половину слов братья не поняли (равно как и сам Леннар не мог осознать, откуда всплывают эти слова, как не мог пока что понять, отчего его пальцы становятся такими гибкими и умелыми). Ингер, как наиболее сообразительный, принялся пояснять любознательному чужестранцу:

— Ну как тебе сказать. Берешь скотину. Обдираешь шкуру. Сначала ее тщательно промываешь… гм… очищаешь от остатков, значит, мяса и сухожилий, затем золишь, для чего, значит… предварительно размачиваешь в воде, окунаешь в ящик с известью и золой. Потом, как шкуру вынимаешь из зольника, ее снова промываешь и сбиваешь тупым ножом шерсть и мездру. А дальше…

— Так, понятно. Грубая работа. А технология пластичного дубления вам неизвестна? — сам не очень понимая, откуда он все это берет, спросил Леннар.

Тут на него нахлынуло. Он быстро, давясь словами, принялся рассказывать все, что знал (откуда?) о кожевенном деле. Потом обошел кожевенную мастерскую, коснулся нескольких предметов… и заговорил более спокойно, плавно, и уже нарочито солидно излагал все, что ему обильно возвращала память. Судя по лицам Бинго и Ингера, они не подозревали и о четверти того, что только что поведал им этот откуда-то взявшийся тип.

Закончив познавательную лекцию, Леннар окинул взглядом мастерскую. Здесь был стандартный набор инструментов: большая и малые колоды для замачивания кож, два медных котла, четыре дубовых кади, два ушата, небольшое корыто, а также скобели и скребницы — все сработано довольно грубо и неказисто.

— Так, понятно, — сказал Леннар. — Значит, так. Для работы потребуется несколько приспособлений, как их делать… я еще не помню, но мне кажется, что скоро вспомню. И еще… нужно пойти в лес.

— В лес? — содрогнулся Ингер. — В Проклятый лес?

— А тут что, кроме Проклятого леса, других лесных насаждений нету, что ли, почтенный Ингер? — уже почти весело спросил Леннар, видя, как все больше и больше вытягиваются липа этих кожевенников, еще недавно преисполненных профессиональной гордости.

— Есть, — растерянно ответил Ингер.

Им пришлось пройти через всю деревню (в направлении, противоположном Проклятому лесу), они миновали самый большой в селении дом кузнеца Бобырра, добротный, просторный, и удалились на довольно приличное расстояние, прежде чем увидели неровную щетину лесополосы. Лес тут был прерывистый, со множеством полян и валежника, но Леннар нашел тут всё природные материалы, которые хотел. Все, что нужно для грамотного дубления и последующей тонкой выделки кожи.

Пройдя сквозь рощу, Леннар вдруг обратил внимание на то, что за деревьями, вплотную подступая к лесу, громоздятся крупные утесы белого камня. Некоторые были ненамного ниже макушек самых высоких деревьев. Подойдя ближе, он обнаружил, что камень несколько желтоватого оттенка и трещиноватый, однако вполне годен для строительства (а все дома в деревне, включая маленькую храмовую башенку, были сработаны из дерева). Подошли Ингер и Бинго. Леннар обратился к ним с закономерным вопросом:

— Да тут же можно организовать прекрасную каменоломню! Камень, конечно, своеобразный, однако лучше строить каменные дома, чем рубить избы из дерева. Или я не прав?

Реакция братьев показалась ему по меньшей мере странной. Те переглянулись, причем лица у них были какие-то застывшие, а потом одновременно повернулись к Леннару и сказали в голос же:

— Нельзя!

— Почему? — недоуменно спросил Леннар.

— Жрецы Благолепия наложили запрет на это место, — сказал Бинго. — Говорят, это развалины какой-то старой постройки. Можно гулять, можно трогать, но никто не смеет строить из этого дома или… как это…

— Изучать, — подсказал более смекалистый Ингер.

— Вот-вот. Изучать.

— Говорят, давно, еще в пору молодости старика Кукинка, и даже раньше, запретили раз и навсегда строить дома как из этого камня, так и из камня вообще. Каменные дома можно иметь только в городах. Для того и существуют печи Дариала, бога строительства. Древние печи, из них выходят готовые строительные блоки. Печи Дариала остались от прежних времен, и ими пользуются только с позволения Храма.

— Значит, вы строительный камень не добываете?

— Н-нет. Я же говорю…

— А железную руду — тоже не добываете? Тоже запрешено?

Братья переглянулись.

— Руду? Это как?

— Ну как же. Вот откуда кузнец Бобырр берет железо для ковки?

— Так это ж ясно. Угу. Это ж умыкатели железа ему приносят.

— Кто-кто?

— Да работники заезжие. Старатели. Они по добыче железа горазды. Ну, умыкатели железа, — повторил Ингер, видимо недоумевая, как Леннар не понимает таких простых вещей.

— А это еще что за профессия — умыкатели железа? Что за ремесло?

— Есть такое ремесло! — буркнул Ингер. — Железо-то надо добывать? А откуда его добудешь? Не из земли же? Ха-ха!.. И не сыщешь, кроме как не отпилишь от древних построек… они все ближе к Стене мира и в перевалах между Верхними и Нижними землями встречаются. Умыкатели железа — это наследственная профессия. У каждого из них есть иаджикк — это такая штука, которая берет любой сплав. Иаджикк переходит по наследству от отцов и дедов, сейчас их делать уже не умеют. Есть свободные умыкатели, а есть прикрепленные, то есть те, у кого разрешение от Храма. А уж у тех, у кого есть разрешение от Храма на добычу железа, у тех иаджикки огромные, их только на повозке с парой лошадей перевозить.

— А откуда же железо брали древние? — озадачил его вопросом Леннар. — Да и другие металлы?

Вопрос явно поставил его собеседника в тупик.

— Гм… откуда? Ну так, верно, Илдыз открыл им какой-то нечистый способ добычи! За что боги и разгневались.

— Гм… значит, теперь нашелся чистый способ, — задумчиво протянул Леннар, качнув головой. — Берешь этот ваш иаджикк и давай себе отпиливать от старой конструкции, еще до эры Благолепия созданной. А потом переплавляешь и по новой вещицу выковываешь? Так? Да-а. Ну и дела тут у вас… — Он слабо пожал плечами. — Ну ладно… в чужой монастырь со своим уставом — никак… Я понимаю… Пошли, братцы.

Толстый Бинго топнул ногой и сказал:

— Ах, ну я же вспомнил! Железо падает с неба! А что? Это правда, лопни мое брюхо! Истинная правда, клянусь чревом Берла! Не так давно с неба упала огромная железная штуковина размером с добрую половину нашей деревни, и было это у города Кастелла, у нас, в Арламдоре! Мужики рассказывали… Эту штуку назвали «лепестком Ааааму» и говорили, что вправду она издали похожа на лепесток. Только какой!.. Он глубоко ушел в землю, а то, что осталось снаружи, все равно в двадцать или тридцать ростов Ингера будет!.. Вся земля загудела, когда «лепесток Ааааму» рухнул с неба, а озеро подле деревни Хмари расплеснулось и смыло около десяти дворов!

— Это правда, — подтвердил и Ингер, — я слышал перетолки об этом на давешней ярмарке. Мужики из умыкателей железа сказывали… Да, это правда! Они трепали, что шапку с головы ломит, когда голову запрокидываешь, чтобы углядеть, на сколько вверх уходит тот «лепесток»!

Леннар скептически покачал головой. Ингер наблюдал за ним. Внешне простодушный, крестьянин был не так уж прост и понял, почувствовал, что его гость и не подумал верить в сказанное… Обида качнулась в сердце Ингера. «Вот ты каков, братец, — подумал он, — ни во что не веришь… Уж не из Ревнителей ли ты?.. Сказывают, что они не верят в богов и коверкают молитвы, возносимые даже Ааааму. И недаром они запрещают поминать имя Аллианн, пресветлой девы!».

«Безбожник, — подумал и Бинго. — Безбожник, а то и сам черт, а то откуда ж он столько знает»? Впрочем, глупые его подозрения улетучились с первым же глотком мясной похлебки, которую предложил ему на привале Леннар.

ВТОРОЕ странное происшествие произошло через несколько дней после этой прогулки. Ингер передоверил Леннару часть своей работы. Леннар уже забыл о разговоре про старателей и «лепесток Ааааму» — он увлекся разработкой новой технологии выделки кож. Поскольку те пещерные методы, какие применяли в производстве сначала кожаного сырья, а потом кожевенных изделий братья Ингер, Бинго и еще третий, самый младший, иначе чем варварством назвать было нельзя. Впрочем, время от времени Леннар спрашивал себя: собственно, а почему он так категоричен и отчего он думает, что откуда-то вытащенные им на свет божий новые правила выделки кож будут лучше?

В тот день заболел старый Герлинн, глава семейства, и Инара стала греть на огне огромный чан воды. Ингер хлопнул ладонью по лбу, во всеуслышание назвался идиотом и, испарившись, очень скоро вернулся с «пальцем Берла» в руке. Увесистый металлический рог, тускло поблескивающий тремя круглыми светлыми выступами, вызвал бурю восторга у захворавшего старика Герлинна — особенно после того, как Ингер рассказал о своем визите в мирской придел ланкарнакского Храма и о том, что он влил силу в семейную реликвию. Герлинн поднялся с постели, несмотря на протесты дочери, и, выхватив у сына «палец Берла», сунул его в котел с водой, стоявший на огне. При этом старый Герлинн беспрестанно бормотал какую-то немудреную молитву, похожую на заклинание. Инара внимательно наблюдала за манипуляциями отца, глупый Бинго и вовсе открыл рот… Было на что посмотреть. Вода, едва нагревшаяся, хотя чан стоял на огне уже приличное время, вдруг подернулась белым дымком, тронулась, замутилась, у стенок котла пробежали первые пузырьки. На поверхность выскочил первый пузырь, наполненный горячим паром, за ним — второй, и тут же вода закипела так, что несколько струек обварили руку Герлинна. Старик едва успел отдернуть руку с крепко зажатым в ней «пальцем Берла».

— Недостаточно усердно произнес молитву, — заявил он детям и стоявшему чуть поодаль Леннару, — вот и ошпарился. Ну, спасибо, сынок! Скоро похолодает, а мы в тепле будем, даже дров не надо! Главное — правильно произнести молитву Берлу! Даже не касайтесь «пальца» без особой на то молитвы! А впрочем, вообще не трогайте. Лучше я сам буду распоряжаться реликвией, которую мне отец передал, а ему — его отец и дед! Вот так, — добавил старик, отличавшийся довольно вздорным нравом (особенно при простуде и болях в пояснице и суставах). — Давай, дочка, омой меня и врачуй!..

Вечером того дня Леннар добрался до «пальца Берла», невзирая на запрет, положенный отцом Ингера и Инары. Странное, упруго прыгающее в груди чувство вызвал этот предмет у человека, найденного в овраге у Проклятого леса. Он даже закрыл глаза, чтобы не отвлекаться на внешний вид диковины и почувствовать ее подушечками пальцем, а потом и всей кистью. Значит, молитва?.. Леннар открыл глаза и увидел, что у самого основания рогообразного «пальца», на небольшом утолщении идут одна за другой несколько выступов. Кнопки… кажется, так это следует называть, всплыло в мозгу Леннара. Он отступил к стене, огляделся и, убедившись, что его никто не видит, продолжил осмотр. Кончик «пальца» содержал в себе черное углубление, из которого торчал штырь. Леннар замычал и тряхнул головой, потому что все это показалось ему болезненно знакомым и очень-очень простым, понятным… Обманчивое, мучительно ускользающее ощущение это тотчас отступило, отхлынуло, и Леннар оказался все тем же, кем он и являлся в данный момент — безродным чужеземцем, нагло взявшим реликвию облагодетельствовавшей его семьи. Нахалом, прикоснувшимся к ценной вещи, которую нельзя брать без особой молитвы богу Берлу и без разрешения старика Герлинна.

И тут кто-то сказал ему изменившимся, хриплым голосом:

— Что ты делаешь?

Леннар вскинул голову. В дверях, угрожающе наклонив голову и сжав мощные кулаки, стоял Ингер. У добряка кожевенника сейчас был грозный вид. Он недобро сощурил глаза, а на высоких массивных скулах перекатывались желваки.

Леннар пробормотал что-то в оправдание. Кажется, не слишком удачное. Ингер шагнул вперед, и его огромная фигура выросла напротив Леннара, почти притиснув того к стене.

— Ты же слышал, что сказал отец. Или ты по-нашему еще хреново понимаешь? Что-то не похоже… — тихо сказал Ингер, комкая в руке обрывок грубой бычьей кожи.

От него вдруг повеяло темной животной угрозой, не менее явственной и ощутимой, чем запах пота и все перебивающего зловония свежедубленной кожи. Леннар отодвинулся к стене, чувствуя, как лопатки вжимаются в выпуклость тесаного бревна, и проговорил:

— Я только посмотрел… Я. Только. Посмотрел. Даже не использовал.

— А что хотел?..

— Мне показалось, что… что я уже видел такие штуки.

— Такие штуки есть в каждом селе, а уж в городах их много. Но дело все в том, что это НАШ «палец Берла»! Наш, батин и наш!.. А ты… ты…

— Мне кажется, что я еще ничего дурного не сделал! — негромко проговорил Леннар и попытался выскользнуть из-под обширной тени Ингера, но тот выставил руку, преграждая ему путь. — Мне кажется, что я стараюсь помочь вам по хозяйству и вообще… А вот эта штука… Ну да! Ах… ах ты!..

Леннар проскользнул под рукой Ингера так ловко, что здоровяк кожевенник не успел ему помешать. В углу стояла бочка с водой, и Леннар без раздумий сунул в нее «палец Берла», надавив сразу на все выступы на утолщении диковины. При этом он говорил:

— Мне кажется, я припоминаю… Наверное, это деталь… переделанная под… ну… Смотрите, да! Нагревание воды… энергия… заряд…

Леннар вдруг задрожал всем телом и упустил «палец» в кадушку. Ингер взревел и бросился на Леннара. Он не успел углядеть, что в дверях, заломив тонкие руки, стоит окаменевшая Инара.

— Ингер, брат!..

Ее тонкий голос не дошел до сознания Ингера. Он настиг Леннара и ударил.

В этот удар вылилось все то, что накопилось в Ингере за дни пребывания Леннара в его доме: постоянное напряжение, смутные страхи и тревоги, память о странном разговоре с омм-Моолнаром, явно имевшем какое-то отношение к найденышу (как это настойчиво мерещилось бедняге Ингеру); а еще — досада и, наконец, суеверные подозрения, круто обросшие плотью неприязни. Все назревшее прорвалось и вылилось в мощном ударе, способном свалить даже здоровенного быка, а не то что недавнего найденыша, едва очухавшегося после болезни.

— Инге-е-е-ер!!! — закричала Инара, срываясь с места. Она знала силу брата, она помнила недавнюю немощь Леннара, пригвоздившую его к ложу.

Но она не успела.

Удар у Ингера в самом деле получился очень сильным. Вспыльчивый кожевенник вложил в него всю свою мощь, и, бесспорно, Леннару пришлось бы плохо, если бы он не принял этот удар. Очень просто. Леннар качнулся всем корпусом в сторону, выводя голову из-под убойной позиции, чуть присел…

…а его левая рука, выбросившись вверх и в сторону, перехватила мощную десницу Ингера в запястье. Запрокидываясь назад, Леннар потянул руку Ингера к стене, придавая кулаку еще более стремительное ускорение. Хрясь! Стена вздрогнула от могучего удара… сверху посыпалась труха, несколько деревянных образков сорвались на пол и на стол. Жалобно и глухо брякнула посуда. Ингер потерял равновесие, а Леннар, не выпуская его запястья, ударил с правой руки точно под ребра соперника, начисто сбив тому дыхание. Изо рта Ингера вырвался раздавленный гортанный вопль, перешедший в хрип… Леннар одним стремительным, хищно-плавным движением выскользнул из-под накренившегося и закачавшегося Ингера и, оказавшись спиной к его мощной спине, резко вонзил свой левый локоть в основание черепа Ингера. Тот повалился как подкошенный, ударившись лицом о стену, и медленно сполз по ней на пол. Леннар, вдруг устыдившись этой невесть откуда вспыхнувшей в нем агрессии, отскочил в сторону, едва не сбив с ног Инару.

Та во все глаза смотрела на брата, на какое-то время лишившегося чувств, а теперь потерянно ворочающегося на полу.

— Я… не хотел, — сказал Леннар тихо, — я защищался. Ты же видела… Ты видела?

— Я испугалась, — просто ответила она.

— За… кого?

— За тебя, конечно. Только вот не за того боялась… Это как же? Ведь мой брат самый сильный человек в нашей деревне, да и в Ланкарнаке как-то на состязаниях он проиграл только одному мельнику из Секве, который таскает по четыре мешка муки зараз. — Она перевела взгляд с брата на Леннара, в ее темных глазах появилась тревога. Инара оглядела его так, словно видела в первый раз.

— Кто ты такой?

— Я и сам бы хотел это узнать, — без промедления ответил он и шагнул к Ингеру. Нужно ведь приводить в чувство бедолагу, пострадавшего так неожиданно и так серьезно… Да и «палец Берла» из уже вскипевшей воды выловить тоже не мешало бы.

Первым желанием очухавшегося Ингера было немедленно выдворить обидчика из дому. Когда вмешавшаяся Инара робко заметила, что Леннар еще не до конца выздоровел, братья Ингера предательски заржали, а сам пострадавший взревел:

— Если он еще не вывел из себя хворобу, тогда я — сам бог Берл во плоти! Или нет, сам Ааааму, чье истинное Имя неназываемо!!!

— Не богохульствуй, сын, — строго заметил старик Герлинн, почесывая в редкой бороде всей пятерней.

— Да чего там, папаша! Он мне кровь пущает, а я его корми, пои и бредни его слушай, да? Больной! А ты видал, как он меня заломал? Меня!!!

— Не видал, — важно сказал старик, — а заломал, так и правильно. Дерзкий ты стал, Ингер, после той перемолви с господином Ревнителем совсем забурел. А поучить тебя некому. Вот тебя он и поучил. Хотя я и не видал.

— Я тоже! — рыкнул Ингер. — Так быстро… я и понять ничего не успел!

— Да я сам не понял, как это у меня так получилось, — оправдывался Леннар, — наверное, очень сильно жить захотелось.

Тут снова вмешалась Инара:

— Да, в самом деле. Не забывай, что он недавно и на ногах стоять не мог, а ты, братец, всей своей тушей на него попер. Зашиб бы, не увернись он!..

— Больной!!! — снова взревел Ингер и так хватил здоровенным кулачищем по грубо сработанному табурету, что тот разлетелся в щепки.

Взглянув на это деяние рук Ингеровых, Леннар лишний раз возблагодарил богов — или к кому там следует обращаться в таком случае, — что ему удалось так удачно вывернуться…

— Сожри меня тварь из Язвы Илдыза, если он больной!!!

В таком ключе разговор продолжался весь вечер, а наутро было решено Леннара на улицу не выставлять, тем паче что подступали холода. Однако же Ингер и семейство его уверились, что Леннар очень, очень не прост. «Переодетый Ревнитель, которому невесть что от нас надо… Провинился и прячется от своих, наверное», — думал Ингер. «Хорош парень, ловок и увертлив, с головой, вот бы такого дочери в пару», — размышлял старик Герлинн. «Перевертыш-оборотень али демон Илдыза какой, лучше его не трогать», — думал толстяк Бинго, обходя Леннара далеко стороной. Инара же… Что думала Инара, она скрывала, кажется, даже от самой себя.

Вспыльчив Ингер, но отходчив. Кроме того, последующие события отодвинули эту стычку на задний план, и Ингер забыл о ней. Начались работы по выделке кож согласно методикам Леннара. Ингеру пришлось дважды съездить в Ланкарнак, чтобы приобрести множество инструмента и материалов, отсутствующих в его мастерской. На это ушли все деньги, которые оставались у Ингера после последней, удачной для него, ярмарки в столице. Сколько было сомнений, сколько страхов и колебаний!.. Скупой старик Герлинн, как ни был уверен в сметке и сноровке Леннара, все равно то и дело ворчал, кряхтел: ох, сколько монет плочено, сколько всего трачено, а толк от — неизвестно, будет он али нет?..

Впрочем, первые же опыты опрокинули все сомнения. Выделанные по методу Леннара и с помощью налаженного им оборудования кожи оказались такого изумительного качества, что семейство кожевенников немедленно поспешило закрыть рты. А ведь были голоса (в частности, тупоумного Бинго): дескать, что вы его слушаете, безродного пса, который только впустую переведет кожи и растратит драгоценное время? Это ж сколько убытку, а?!

За выделкой кож следовали кройка и пошив кожаной одежды, обуви, утвари, пошив и отделка поясов, ремней; теперь все предпочитали помалкивать. Ингер и его братья работали преимущественно на подхвате, основную работу выполнял Леннар. Время от времени на его лице появлялось какое-то почти детское выражение: откуда, откуда я все это знаю? Откуда в руках эти умения, эта пластика?.. И он бросался на работу с новой силой и новым вдохновением, потому что уже твердо знал: да, он на том пути, который выведет его к правильному пониманию самого себя и — чужого и странного, но все смутно узнаваемого мира, что вокруг него.

И вот в один прекрасный день Ингер, гордый тем, что он везет на ярмарку товар неслыханного качества, отправился в Ланкарнак на новой телеге, запряженной ослом в новой же, свежевыделанной кожаной упряжи. Конечно же в этот день он начисто забыл обо всех обидах и подозрениях, связанных с именем Леннара. Хотя как раз накануне добавился еще один, ТРЕТИЙ, повод.

4.

— Что такое Язва Илдыза? — спросил Леннар. Вопрос был тем более внезапен, что задавший его, казалось бы, всецело поглощен едой. В семье Ингера не было принято говорить за столом.

Ингер поднял голову. Его нижняя челюсть работала вовсю, на скулах ходили широкие, упругие желваки.

— Что? — с набитым ртом промямлил он. Кроме Леннара и Ингера за столом оставалась еще Инара, которая мелкими глотками допивала теплый фруктовый взвар. Именно она ответила на вопрос Леннара:

— Язва Илдыза… неужели ты ни разу не видел? Значит, все-таки есть земли, в которых нет этих… этих проклятых мест. Ну, Язв Илдыза много. Прежде всего — Проклятый лес, из оврага возле которого ты, Леннар, выполз. В окрестностях Ланкарнака, нашей столицы, есть еще две таких Язвы, а вообще, как говорят ученые люди, в землях Арламдора таких Язв семь или восемь. Язва Илдыза — запретное место, отмеченное красными вешками Храма. Строго-настрого воспрещается кому-либо ходить в те места. Я видела собственными глазами одно… не считая Проклятого леса, конечно. Это — огромный серый чертог, из которого сочится странный зеленоватый дым. Дым без запаха, но, видать, тлетворный, потому что близ Язвы не растут трава и деревья, а торчат лишь обугленные черные раскоряки, которые называют побегами тьмы.

— Не больно-то изобретательное название, — пробормотал Леннар, уставившись в грубо отшлифованную поверхность столешницы прямо перед собой. — Чудны дела ваши, боги…

— А ты ему еще про Поющие расщелины расскажи, раз он такой любопытный, — прожевав, наконец-то проклюнулся Ингер. — Раз уж ему потребно знать… Ой не к добру такое говорить! — посерьезнев, добавил он и осенил себя знаком Ааааму. — Ты бы попридержала язык, сестренка! А тебе, братец, уж коли надо знать, так пойди к весельчаку Лайбо! Он парень отчаянный, сказывают, вокруг Язвы Илдыза хаживал да в Проклятый лес налаживался сходить, еще когда малый был. Хорошо, отец его, Борм, разложил сынка на конюшне да выпорол хорошенько, чтоб впрок вложить для ума!.. Только не пошло на пользу: Лайбо, говорят, недавно таскался к Поющей расщелине и туда заглядывал, факелом тыкал да любопытствовал…

— И что?..

— А вот ты у него и спроси, раз так надо! — буркнул Ингер. — Ты куда, к Лайбо, что ли? Так надолго не пропадай, нам к завтрашнему, чтоб в город, готовиться надобно!

Весельчак Лайбо, которого Леннар нашел на окраине деревни, у ручья, сверкнул белыми зубами и хмыкнул:

— А тебе-то зачем? Ты, сказывают, сам из тех мест? Поди, нечистый, э? Ну шучу, шучу! Что мне тебя злить, ты, говорят, Ингера так оглоушил, что он до сих пор не очухался! Скажу, раз уж тебе интересно. А что, в твоих землях нет ни Язв, не Поющих расщелин?

— Не припомню что-то, — честно ответил Леннар. — Ну что, Лайбо, может, покажешь, что это за диковины такие? А то меня давно уже удивительными историями потчуют, вон на днях Бинго Бревно рассказал про какой-то «лепесток Ааааму», рухнувший с неба где-то у города Кастелла.

Лайбо, поблескивая своими небольшими, враз посерьезневшими глазами, смотрел на Леннара. Потом поправил на груди рубаху и ответил неспешно, важно:

— И это правда. Чудной ты, непонятный, чтоб меня!.. Зачем оно тебе?

— Нужно, раз спрашиваю.

Лайбо почесал в затылке, ероша без того всклокоченные светлые волосы, и наконец вымолвил:

— Ну вот что. До серого чертога, что в Язве Илдыза, не поеду, до него пару светов и целую темень ехать. Если тебе так уж хочется тварей Илдыза приманить, так лезь в Проклятый лес, он тут недалече. Да ты сам лучше меня про то знаешь!.. — прибавил он, понизив голос и чуть отстраняясь от этого чудаковатого, на взгляд Лайбо, типа. — Про «лепесток Ааааму» я и сам толком не знаю, где он находится, только доподлинно про него мужики на ярмарке в Ланкарнаке травили, а те, кто рассказывал, сильно привирать не будут. А вот Поющую расщелину, а по-нашему, стало быть… — тут Лайбо прибавил совсем уж неприличное прозвище, бытовавшее среди таких вот злоречивых деревенских мужиков, как он сам. — Вот Поющую расщелину посмотреть можно. Только пешком и задаром не пойду. Охота была пятки отбивать. Давай повозку и подавай вина кувшин, тогда поеду. Тут цельный переход ехать, хорошо, если к ночи туда-сюда обернемся.

— Идет, — сказал Леннар.

— Тогда жду тебя у кривого дерева, что возле дороги в столицу. Да вино не забудь! — добавил весельчак Лайбо и умчался.

Ингер и его братья были в мастерской, старик Герлинн со своей старухой дремал после сытного обеда, так что Леннар беспрепятственно взял повозку и осла. Он уже выехал за ворота, когда его остановил голос Инары:

— Ты куда?

Леннар не ответил; впрочем, она и не стала вдаваться в дальнейшие расспросы, а просто села на край повозки и сказала:

— Я сама знаю. Я с тобой, можно?

— Ингер будет гневаться.

— А он так и так будет. Ну, после того что уже было, он не станет вымещать свою злобу на тебе. Да и добрый он, отходчивый. Поехали. Ведь ты — к Поющей расщелине?

Леннар окинул взглядом девушку, которую он сам назвал сестрой, и отметил, что она зачем-то надела лучшее свое платье, в котором по праздникам ходит в деревенскую храмовую башенку. На ее побледневшем лице особенно темными казалась большие бархатные глаза. Инара отлично чувствовала, что он смотрит, но не поднимала взгляда. Промолвила:

— Наверное, Лайбо тебя ждет, так?

— Ты догадливая.

— А ты… — Она вскинула глаза и, сведя брови, договорила: — А ты закрытый. Как дверь за пятью замками и дюжиной засовов. Не скажу — темный, но… Я не могу понять тебя.

— Да я сам не могу понять себя! — с хорошо сыгранной веселостью отозвался Леннар и хлестнул осла по налитому боку.

К Поющей расщелине они приехали, когда уже начало смеркаться. Небо посерело, подтаивающие желтые круги пролегли в его неизмеримой высоте. Лайбо непрестанно крутил головой, острил, суетился, пил вино и норовил ухватить Инару то за бок, то за бедро, а то и за грудь. Кончилось тем, что она врезала ему под дых, да так, что шутник сверзился с повозки и едва не свернул себе шею. Рука у Инары была тяжелая, как у ее отца и братьев. Леннар, правивший повозкой, не обернулся, а только хмыкнул.

— Видишь, во-о-он там, в небе, неподвижное серое облачко, низкое, унылое такое, — наконец, сказал Лайбо. — Видишь? Оно стоит точно над Поющей расщелиной. Дождь ли, ветер или ясно, оно всегда тут. Так что Поющую определяют издалека и — объезжают стороной. Так заповедано Храмом. Хотя сами храмовники и даже Ревнители, орденские братья, не очень-то сюда суются. Так что ежели ты хочешь поближе — поехали. Только Инару тут оставим. Узнай Ингер, что мы ее к самой расщелине таскали, не сносить нам тогда головы. Лично моя мне еще пригодится: я на ярмарке а-атличный картуз прикупил! Перед девками красоваться горазд, — сообщил Лайбо и прыгнул с повозки. — Дальше пешком, — закончил он. — На возу не проедешь. Сиди тут, девка.

— Девкой ту овцу будешь называть, на которой жениться собирался, — отповедала Инара. — С вами пойду.

— А кто ж повозку и осла будет караулить? Нет, мне-то все едино, добро не мое, а кожевенниково. Ему и убыток, если что.

— Да где ж ты видел, чтоб рядом с Поющими расщелинами или Язвами Илдыза воровали скот и добро? — ответила девушка. — Ой, говори, да не заговаривайся, Лайбо-плут!

Леннар уже не слышал перепалки. Перепрыгивая с камня на камень, взбираясь по склонам холмов и преодолевая овражки, он продвигался к Поющей расщелине. Верно было название, данное крестьянами: странные, тоскливые звуки наполняли воздух в этом месте, они стелились над неровной почвой, над громоздившимися там и сям валунами, над грядами неровных острых холмов, поросших мясистыми хвощами и сероватым мхом. Можно было бы сказать, что это выл ветер, — когда б воздух не был совершенно неподвижен, глух, словно все движение в нем остановилось, ветер устал и припал к земле…

Леннар преодолел крутое взгорье, поросшее редкой желтоватой травой, похожей на вереск. Тут из земли торчали зазубренные каменные осколки, похожие на зубы вымершего хищного гиганта. Леннар взглянул вниз, под ноги — туда, где в трех анниях[5] под ним в земле проходил прямой черный ПРОЛОМ. В нем и вдоль него танцевала серая пыль, и именно из глубин пролома рвались эти странные завывающие звуки. Пролом был необычайно правильной формы, и создавалось впечатление, что не природа, а чьи-то умелые руки выбили в здешней скальной породе эту расщелину. Пролом в земле был не шире шага, длиной около тридцати шагов и с каждой стороны заканчивался волнообразным изгибом. Сверху, особенно в сумерках, могло показаться, что на землю бросили огромную черную полосу металла ли, выкрашенного или обугленного дерева ли…

— Уф…

Леннар присел на корточки и, взяв с земли камешек, бросил в Поющую расщелину. Прислушался. Поначалу ничего не изменилось, но вдруг среди унылого завывания выделился резкий, все крепнущий звук, рванул — и Леннару показалось, что окружающие его сумерки с треском подались, разорвались, раздернулись, как крепкая, но уступающаяся напору ткань. Леннар машинально отпрянул и, обернувшись, увидел, что к нему подходят Инара и Лайбо. Оба мрачны и напряжены.

— Я однажды на спор туда помочился, — вдруг сообщил Лайбо, — давно, еще в детстве… Ух, влетело! Пять седмиц меня отмаливали, откачивали!

— А что случилось?..

— Огонь. Оттуда вырвался сноп огня. Хохочущего огня. Конечно, мне могло показаться, но только я потом на год дар речи потерял. А все равно с тех пор манит меня к таким вот проклятым местам. Это как больной зуб, знаешь — больно, а руки так и тянутся в нем лучиной поковырять, боль промерить до дна…

Леннар промолчал. И даже Инара, узнавшая его лучше остальных, не могла понять по лицу Леннара, что думает обо всем этом странный найденыш из Проклятого леса.

А может — просто не хотела, боялась понять.

Когда домашние узнали, КУДА ездили Леннар и Инара, Ингер хотел придушить Леннара шлеей, но вовремя образумился и только прошипел:

— Ладно, сам, видать, подпорченный… но Инару… Инару-то, сестру, зачем туда потащил?!

— Видно, судьба моя такая — хотеть того, что тебе не мило, брат, — резко ответила Инара, и было в ее голосе что-то такое, что никто не рискнул возражать ей. Даже вздорный папаша, старик Герлинн, упрямец и самодур.

А Леннар этой ночью никак не мог заснуть. Он ворочался с боку на бок, а перед глазами стоял провал Поющей расщелины — геометрически правильной формы, в виде вытянутого прямоугольника со сторонами в один и тридцать шагов… И выл, выл в ушах разрываемый серый воздух…

…Так вот, как раз на следующий день Ингер отправился в Ланкарнак на новой телеге, запряженной ослом в новой же, свежевыделанной кожаной упряжи. Он взял вровень своего обычного товару и — нового, по советам Леннара сработанного. Его напутствовали добрыми словами и призвали к осторожности. Особенно упорно повторял старик Герлинн: «Будь осторожен, будь осторожен, сынок!» Отец знал, что говорил.

Как раз в этот день, проводив Ингера, Леннар вышел на дорогу; в этот день застала его в задумчивости Инара и состоялся этот короткий, чуть сбивчивый разговор:

— Ты хочешь уйти от нас?

— Я не знаю.

— Но ты не останешься?

— Я не знаю.

Молчание. Пыль, танцующая фонтанчиками по сельской дороге. Чарующий запах горькой полыни…

— Зачем тебе это? Поющая расщелина, вопросы о Язвах Илдыза? О «лепестке Ааааму», чье истинное Имя неназываемо?

— Нет, не я — кто-то внутри меня спрашивает.

— Что это? — вдруг спросила Инара, вглядываясь в даль.

Леннар прищурился и произнес:

— Я ничего не вижу.

— Наверное, ты еще не совсем выздоровел, — сказала Инара и, как ни грустно ей было, едва удержалась от смеха: вспомнила, что говорил по этому поводу Ингер, пострадавший от руки болезного Леннара.

— Да нет, мои глаза хорошо видят, — отозвался он.

— Тогда гляди: вон там!!!

Вдали показалось облако пыли, которое поднималось на дороге всякий раз, когда ехал обоз с ярмарки или скакали верховые из пошлинного обложения ланкарнака. Но у Инары была тонкая интуиция, несравненно более тонкая, чем у Леннара, который, кажется, еще не отошел, не оттаял до конца от своего недуга. Она широко раскрыла глаза и произнесла:

— Это едет Ингер. Он возвращается с ярмарки.

— Еще рано. Я не думаю, что он уже успел распродать свой товар. На этот раз он забрал очень большую партию и едва ли вернется до завтрашнего вечера, заночует в Ланкарнаке. Ну, я почти в этом уверен, — добавил Леннар чуть тише.

— Нет, это Ингер, — упрямо твердила Инара. — Это он, он! Посмотри! Возвращается вместе со своей повозкой и поклажей. Видишь? А кто… кто это скачет за ним в столбе пыли?

Леннар вытянул руку и едва успел поддержать девушку, потому что у нее подогнулись ноги и она едва не упала.

— Ревнители!.. Конные!.. — выдохнула она. — Отпусти… отпусти меня! Ревнители Благолепия из ланкарнакского Храма!

Она оказалась права. По совершенно пустынной улице (еще минуту назад она такой не была) проехала повозка, груженная кожами. На ней поверх груза сидел Ингер, глядя прямо перед собой мутным, застывшим взглядом. Да!.. Инара оказалась совершенно права. Вслед за Ингером, в некотором отдалении, сомкнутым строем скакали шестеро на белых конях, в светлых одеяниях с наплечниками, молодцевато перетянутых красными поясами.

Все были вооружены.

Замыкала процессию небольшая карета, влекомая парой белых лошадей. Передок кареты был приоткрыт, и тот, кто сидел в ней, правил лошадьми. Но так как его не было видно, создавалось впечатление, что лошади сами, никем не понукаемые, везут карету к нужному месту.

— Стоять! — закричал один из Ревнителей, не кто иной, как старый знакомый кожевенника Ингера омм-Моолнар. Если их предыдущую встречу вообще можно назвать знакомством.

Карета поравнялась с повозкой бедняги Ингера, и из нее выпрыгнул средних лет человек в очень красивом голубом одеянии с серебристо-серыми рукавами, зашнурованными на локтях и запястьях. На его груди красовался светский знак бога Ааааму, чье истинное Имя неназываемо: раскрытая алая ладонь с пальцами, расходящимися подобно лучам. Ладонь была изображена с большим искусством, вплоть до всех линий и бугорков.

Это был жрец Благолепия. И, судя по некоторым деталям облачения, в весьма высоком сане.

Инара окаменела. Никогда, никогда за все время существования их деревни ни один ланкарнакский жрец из Храма не удостаивал своим визитом жалкое поселение, застрявшее близ зловещих окраин Проклятого леса!.. А тут вдруг — один из носителей Чистоты веры, да еще в сопровождении шестерых младших Ревнителей, братьев из страшного ордена! Инара тотчас же вспомнила рассказ Ингера о разговоре с Моолнаром, о странной, страшной клятве, которую тот дал в том, что не причинит Ингеру никакого вреда, если он расскажет всю правду… Какую правду? Что нужно тут этим людям, носителям высшей власти, о которой не мог даже мечтать правитель Ланкарнака, обвешанная драгоценностями марионетка, засевшая в роскошном дворце на площади Неба?

Жрец направился к Инаре и Леннару. На его бледном лице с широко поставленными темными глазами лежала печать кротости и нарочитой благожелательности. Ревнители продолжали гарцевать посреди улицы вокруг повозки Ингера, не приближаясь. Жрец поднял левую ладонь с растопыренными пальцами, и Инара тотчас же склонила голову. Леннар стоял, кажется, не понимая, что он должен делать. Жрец быстро взглянул на него, и в его темных глазах тускло сверкнуло что-то похожее на торжество. Впрочем, если жрецы Храма и умели радоваться, то они скрывали это с тщательностью и умением, недоступными простым смертным. Жрец взглянул на Инару и произнес мягким, почти нежным голосом:

— Да пребудут с тобой свет и чистота, дочь мира.

— И с тобой, отец мой, — еле слышно ответила она.

— Зовут меня Алсамаар. Печален я, — продолжал он ровным голосом. — Пришел ко мне младший Ревнитель Моолнар и сообщил, что в Ланкарнаке появился кожевенник Ингер с редкими по тонкости и выделке изделиями из кожи. И принес он одну из вещиц, выделанных твоим братом. Прав был Ревнитель. Это прекрасная работа. Даже кожевенники Храма не всегда способны сработать такие вещи. Взять хотя бы вот этот пояс. — Жрец обернулся, и тотчас же из-за его спины вынырнул Ревнитель; непонятно, как тот с такой молниеносной быстротой успел угадать желание жреца Благолепия, но только стоило упомянуть злополучный пояс, как Ревнитель уже подавал его Алсамаару. — Взять хотя бы этот кожаный пояс, дочь моя, — продолжал он, совершенно не обращая внимания ни на Леннара, ни на вышедших за ворота и склонившихся перед жрецом старика Герлинна, его жену и двух сыновей, братьев Ингера и Инары, — Этот пояс прекрасен. Такой тонкой работы я не держал в руках, такой прекрасной окраски кожи не видел. Говорят, что в стране Гембит, что двумя уровнями выше нас, делают не хуже, но в Гембите я не был и шедевров тамошних мастеров не зрил. А это!.. — Жрец Алсамаар возвысил голос, и в голосе его прозвенели металлические нотки. — Этот пояс гораздо лучше тех, что опоясывают станы младших Ревнителей Благолепия, прибывших со мной. Да о чем я, лживый?! Даже старшие Ревнители, даже жрецы и сам Стерегущий Скверну не носят таких прекрасных поясов! Знал ли твой брат, ЧЕМ он торговал? Неслыханно, невероятно… Выходит, что любой купец, у которого хватит мошны купить это, опоясался бы вещью, много превосходящей по красоте и крепости красные пояса Ревнителей — символы власти, чистоты и веры!!! Но это еще не все. Среди товаров его были и перчатки. Несколько пар, и сработаны те перчатки, самое малое, не хуже тех, каковые вручают нам, жрецам, при возведении в очередной сан!!! Или этот ремесленник не знал, что перчатки из животной кожи — ЗНАК, знак принадлежности к Храму?!

Его голос загремел гневом. Но тотчас же жрец Благолепия с силой ударил себя растопыренной ладонью по лицу, давая понять, что порицает себя за вспышку гнева и ярости, не приличествующую особе его сана. Царила мертвая тишина. Казалось, замолчали даже скот и птица; это не говоря уж о людях. Жрец Алсамаар продолжал тихим, кротким голосом:

— Ведомо ли вам, что это значит? Привезя в Ланкарнак вещи, изготовить которые не под силу простому человеку, твой брат оскорбил тем самым не только нас, кротких служителей Храма, блюстителей чистых душ и сердец. Он оскорбил богов и самого Ааааму, чье истинное Имя неназываемо! Ведь ясно, что НЕ ОН сумел сделать эти вещи. Значит, кто? Кому он продался? Твой брат Ингер… Ты посмотри на него. Нет, ты только посмотри на него!

Ингер сидел на повозке, бессильно свесив руки и ноги. Его нижняя губа бессмысленно отвисла, он чуть покачивался взад и вперед, уже, кажется, слабо осознавая, что происходит вокруг него.

— Ясно, что этот человек не может дойти своим умом до… — Жрец прервал сам себя и, вперив в Инару взгляд своих темных глаз, прошелестел: — Тогда кто? Кто и при помощи чего сподобил твоего брата привезти в Ланкарнак изделия столь обольстительной, чудной работы? Говори, дочь мира. Здесь только ты одна чиста и не солжешь мне. Я вижу это столь же ясно, как эти бархатные темно-синие глаза на твоем лице. Говори.

Инара мертвенно побледнела. Леннар скосил глаза и увидел, как на ее виске пульсирует нежно-голубоватая полупрозрачная жилка.

— Не надо, — сказал он отрывисто и сделал шаг вперед, — не надо, жрец. Это я научил ее брата. Я, и никто другой. И готов доказать тебе, что говорю истинную правду.

Казалось, Алсамаар только и ждал ЭТОГО ответа. Его глаза полыхнули торжеством, как ни старался он скрыть свои эмоции. Он взглянул на Леннара и произнес:

— Наверное, ты появился в этой деревне не так давно, не правда ли?

— Да, о великий жрец!.. — завопил старик Герлинн, которого вообще-то никто и не спрашивал. Он вылетел из своего двора, как пробка из винного кувшина, и повалился к ногам жреца Алсамаара. Все лучшие качества были начисто вытеснены из души старого скупердяя одним-единственным устремлением: отвести подозрение от своего сына и от всей своей семьи, ну и, конечно, тем самым спасти собственную старую шкуру. — Это он, он! Его подобрал Ингер неподалеку от Проклятого леса пятнадцать или двадцать светов тому назад! Каюсь, он жил в моем доме, но лишь потому, что я чту заветы великих богов и не могу выгнать больного, умирающего человека! Верь мне, о отец!

Кривая печальная усмешка появилась на губах Леннара.

— А вчера, каюсь, взял он моего осла… то есть лошака… Нет, осла, осла… и поехал, значит, на нем к Поющей расщелине, к проклятому Храмом месту!.. Даю обет принести того осла в жертву великому Ааааму, чье истинное Имя неназываемо, и еще пять несушек с птичьего двора!

— Светозарный не примет твоей жертвы, — презрительно сказал служитель ланкарнакского Храма. — Прирежь свой скот лучше на потребу Блькалла, бога нечистот!

Инара брезгливо отодвинулась от собственного отца, валяющегося в ногах у неподвижного, как статуя, жреца. Алсамаар поднял руку, и тотчас Ревнители, один за другим соскочив с коней, устремились в дом и в мастерскую. Остался лишь омм-Моолнар. Он вынул кинжал и, сдернув с воза, беспомощного Ингера, приставил к его горлу сверкающее лезвие. Произнес, обращаясь к Леннару:

— Он подобрал тебя в тот день, когда возвращался с ярмарки в Ланкарнаке? Так? Или раньше?

— В тот день, — не задумываясь, ответил Леннар.

— Значит, он не солгал мне тогда, — ровно выговорил младший Ревнитель и, убрав кинжал от горла Ингера, вдруг коротким взмахом вогнал лезвие по самую рукоять в правую его руку, чуть пониже плеча.

Ингер закричал от боли, но тотчас захлебнулся. Зажал рану рукой, сквозь пальцы упруго пробивались струйки крови. Инара и Леннар молча смотрели, не находя слов, да и не ища их.

Жрец Алсамаар, казалось, ничуть не удивился такому поступку младшего Ревнителя Моолнара. Он поднял руку с отставленным мизинцем и, покачивая им в воздухе, взвешивая каждое слово, сказал Инаре:

— Твой брат сказал тогда правду, потому и не умер. Мы оказали ему милость. Пусть, пока заживает его рука и пока он не может ею работать, боги вложат ему в голову разум, а в сердце — чистоту помыслов, которые он чуть было не утратил.

Жрецы Храма всегда умели облекать даже самые гнусные свои поступки в прекрасные, возвышенные словесные формы.

Через короткое время Ревнители и жрец Алсамаар оставили деревню, забрав с собой все то при помощи чего Ингер сумел, на свою беду, выделать такие прекрасные изделия: инструменты, сосуды со смесями и реактивами… В отдельном ларце они везли таинственную табличку с надписью, благодаря которой незнакомец, найденный в овраге у Проклятого леса, обрел имя: Леннар. Но они увозили не только имя. Главное, они увезли с собой и самого Леннара. Из дома слышались сдавленные стенания Ингера, оханья и аханья, причитания огорошенной и перепуганной родни — а Инара стояла на дороге и, глядя вслед уезжающим, шептала:

— Ну вот и разлучили. Леннар, ты…

Но она ЗНАЛА, что это не последняя разлука, потому что разлуки для того и существуют, чтобы были встречи. Она знала. Она была права.

5.

— Храм Благолепия. Взгляни, чужестранец. Едва ли ты припомнишь что-либо прекраснее этого на своем не таком уж длинном веку.

Леннар мысленно согласился с жрецом Алсамааром, пафосно изрекшим эти слова. Конечно, он не припомнит ничего прекраснее. ПОКА не припомнит. Потому что в памяти Леннара четко отпечаталось только одно строение: неуклюжий, хоть и добротно сработанный дом Ингера и его семьи, с мастерской, с хозяйственными и складскими пристройками, лепящимися к жилому помещению…

Ланкарнакский Храм Благолепия в самом деле был красив и величествен. Недаром он носил высокое наименование Второго Святилища Мира. Первое, как известно, высится в Верхней земле Ганахиде, и в нем простирает свои длани сам Сын Неба, Верховный предстоятель веры. Ланкарнакский Храм высился в центре города, на холме, и считался самым высоким зданием столицы. Да еще бы было иначе, если законодательно (читай: волей верховного жреца, или Стерегущего Скверну) было воспрешено строить здания выше Храма. Выше хоть на локоть. Когда-то, быть может, не так уж и давно, как теперь принято считать, купец Авдизий попытался войти в конфликт с Храмом и на свои несметные богатства построил башню, на три локтя превышавшую по высоте Храм Благолепия. И что же?.. Смутные, странные, давно выродившиеся в сплетню слухи твердили: Стерегущий Скверну вышел из главного портала Храма, простер к башне Авдизия две ладони с растопыренными пальцами и произнес заклятие, обращенное то ли к богу строительства Дариалу и богу плодородия Гиигу, то ли к самому их отцу, великому Ааааму, чье истинное Имя неназываемо. Строители Авдизиевой башни один за другим сошли с ума, разрушили построенное ими великолепное сооружение до основания и даже вырыли на его месте глубокую яму. А потом принялись убивать друг друга. Так что пришедшим на место этого побоища Ревнителям осталось только побросать трупы в вырытую яму, забросать их камнями из числа тех, коими слагалась башня. И зарыть. Остатки стройматериалов, еще недавно бывших лучшим чертогом Ланкарнака, вывезли за город и скинули в один из бесчисленных оврагов.

Вот таков был закон, охранявший Храм Благолепия. Если бы Леннар знал о нем, он наверняка вспомнил бы и странный запрет жрецов на постройку домов из камня в родной деревне Ингера. Впрочем, всему свое время…

Леннар, высоко задрав голову, смотрел на грандиозное сооружение. Издали Храм был похож на громадного голубовато-серого осьминога, раскинувшего свои гигантские щупальца в диаметре полутора тысяч анниев, или около четырех белломов. Средний рост человека составлял как раз один анний, так что легко высчитать, сколь огромен был главный Храм Ланкарнака. Сердце Храма билось под высоким чашевидным куполом; купол на самой своей вершине имел небольшую впадину, где собиралась дождевая вода. Впадина казалась небольшой только соотносительно с общими размерами Храма, а так это было целое озерцо, где жрецы, согласно заветам, каждое утро совершали омовение и возносили молитвы. Наверное, на такой высоте до богов ближе, так что до них, небожителей, лучше доходило.

Впрочем, с Небом и поговорками относительно тех, кто мог и может его населять, в этом месте лучше было не шутить. И это Леннару суждено было усвоить в скором времени.

Его ввели в один из восемнадцати пилонов Храма; каждый из пилонов как бы предварял одно из гигантских каменных лучей-«щупалец» грандиозного сооружения. Внутри «щупальца» помещалась огромная, с несколькими параллельными холлами галерея, обведенная балюстрадой и расписанная неведомыми Леннару письменами, испещренная причудливыми фресками и символами поверх них. Среди символов доминировала уже известная ему ладонь с растопыренными пальцами, а также перевернутая чаша, из которой текло то ли красное вино, то ли… легко догадаться что. Кроме того, время от времени встречались изображения сферы, наполненной голубоватым светом; посреди сферы словно плавало нечто черное, похожее на обугленное зерно. Леннара неожиданно заинтересовало это изображение, хотя в тоннеле Храма и без того было на что посмотреть. Он обернулся к идущему вслед за ним жрецу Алсамаару и спросил:

— А что, уважаемый жрец, вот это изображение очень красивое. Здорово. Ваши живописцы весьма искусны. Вот, вот это. Что оно означает?

…Леннар не ожидал такой реакции. Жрец остановился. Его спокойное, кроткое лицо вдруг исказила судорога — и, чтобы никто не видел, что происходит со степенным служителем Храма Благолепия в великом Ланкарнаке, он закрыл лицо руками. Когда он отнял ладони от лица, непроницаемая маска равнодушия сковывала его, и только самый проницательный мог смутно догадаться о том, каких жертв стоило жрецу его самообладание.

— Я вижу, ты невежествен, чужеземец, — глухо произнес он.

— Почему? — едва не обиделся Леннар. Видно, он еще не до конца отошел от своего недуга, иначе понял бы, что обида — самое нелепое чувство, какое только может возникнуть в пределах этих величественных жутких стен.

Алсамаар поднял руки.

— Почему? Ты еще спрашиваешь почему? Потому что только твое невежество может избавить тебя от страшной кары за такой вопрос. Но ты получишь ответ. Тебе рано или поздно предстоит узнать многое — я чувствую. Так ЭТО лучше узнай рано. Это — знак Святой Четы.

При этих словах шедшие за ними храмовники (все, кроме Ревнителей) рухнули наземь и начали извиваться на полу, как черви. Властным жестом жрец Алсамаар велел им подниматься.

— И хватит пока об этом. Никто не проник до конца в тайну Святой Четы, кроме Верховного предстоятеля, Стерегущих Скверну и узкого круга посвященных. А тебе я не сказал бы ни слова, более того, приказал бы вырвать язык за твой дерзновенный вопрос, если бы…

— Если бы что? — не удержался Леннар.

— Достаточно, — уклонился от прямого ответа жрец. — Иди. Все, что захочешь, спросишь у старшего храмового Ревнителя Гаара и у самого Стерегущего Скверну, главы нашего Храма. Мы направляемся как раз к ним.

Но Леннар почувствовал, как в нем, несмотря на эти вроде бы вполне вежливые и достойные слова, вдруг колыхнулось какое-то странное, тяжелое чувство. И оно нарастало и нарастало, пока не заставило его вздрогнуть. Это была ненависть. До сих пор — ни в деревне, ни за все время дороги до Храма — он не ощущал ничего, кроме испуга. А сейчас… сейчас он почувствовал, что готов буквально вцепиться в глотки этим людям. Леннар стиснул зубы. Ненависть плохой помощник, она слишком часто заставляет бросаться вперед очертя голову. И вообще, похоже, ЭТО пришло к нему откуда-то из той, прошлой жизни, которую он не помнил. И до того, как он вспомнит, отчего так ненавидит этих людей, лучше не давать ЭТОМУ воли…

В храмовом зале Молчания, гигантском полусферическом помещении с куполом, воздетым на огромную, вызывающую головокружение высоту, процессию встретил Ревнитель в более богатой, чем у остальных братьев ордена, одежде. Он жестом показал всем встать к дальней стене. Леннар хотел было задрать голову, чтобы осмотреть место, где он оказался, но к нему тут же подскочил младший Ревнитель и рванул его за шею так, что взгляд чужеземца уперся в пол, выложенный белым с голубоватыми прожилками камнем, похожим на мрамор (если здесь вообще знают мрамор, неожиданно пришло в голову Леннару).

— Стой не шевелясь! — рявкнул он.

Леннар тупо уставился на кончики своих сапог, которые он сам стачал по неизвестно откуда всплывшему в его памяти способу.

— Не поднимай глаз!

И не думал. Только та подспудная, застарелая ненависть вновь колыхнулась внутри. Но Леннар постарался подавить ее. Ненависть слишком часто провоцирует ошибки. А он сейчас, похоже, не имел права ни на одну. К тому же — что он мог поделать? Оставалось только ждать…

— Привет тебе, сын мира! — раздался спустя некоторое время чей-то негромкий хрипловатый голос. — Милость великого Ааааму, чье истинное Имя неназываемо, да пребудет на тебе. Взгляни на меня!

Леннар, который уже понял, что при здешних порядках лучше не прекословить, повиновался. В пяти шагах от себя он увидел невысокого толстого человечка в бледно-голубом облачении, примерно таком же, как и у жреца Алсамаара, только на тон или два светлее. Впрочем, приглядевшись к человечку, Леннар увидел, что тот состоит как бы из двух половин, одна из которых противоречит другой. Более всего он вызывал ассоциации с мраморной глыбой, над которой начал работу гениальный, но нерадивый и склонный к выпивке и веселому времяпрепровождению скульптор. Он начал высекать строгое, характерное лицо с прямым носом, упрямым, отчетливо очерченным ртом и тяжелым властным подбородком. Из-под надбровий смотрели острые, проницательные глаза, полуприкрытые веками, и это усиливало выражение надменности, доминирующее на этом лице. Высокий лоб был изборожден морщинами, глубокая складка залегла на переносице… Но дальше! Гордая шея с мощными жилами вдруг переходила в рыхлые плечи, которые более пристали бы трактирщику, полуразвалившемуся от употребления собственного фирменного сивушного пойла. Корпус Стерегущего походил на бесформенный кусок мрамора, только вытащенный из каменоломни — если продолжать прозрачные аналогии со скульптурой. Довершали образ волосатые кисти рук с коротенькими, жирными пальцами. Слава богам и лично Ааааму, все остальное было скрыто облачением. Да и руки он тотчас спрятал, надев белые перчатки…

Рядом с этим невысоким толстячком стоял человек, который встретил их в зале. Он был подпоясан ярко-красным поясом с золотой инкрустацией. Высокий, тучный, с двумя полновесными подбородками и намечающимся третьим. Осоловелые глазки ворочались в глубоких глазницах. Храмовый иерарх был не иначе как с глубокого похмелья. Но это ничуть не убавляло его грозной мрачности и, если так можно выразиться, — почти демонической одиозности.

Это был омм-Гаар, старший из братьев ордена Ревнителей при ланкарнакском Храме. Громадной скалой живого мяса он нависал над «жертвой скульптора» в бледно-голубом.

Живые, острые глаза жреца в бледно-голубом буравили Леннара. Потом он произнес:

— Ну что ж… вот, собственно, мы и встретились. Наверное, эта встреча была предопределена, раз уж мы к ней так готовились.

— Несомненно! — низким басом подтвердила громада омм-Гаара.

— Насколько я знаю, ты тот, кто назвался Леннаром, из деревни Куттака близ Проклятого леса и Поющей расщелины, одной из семи в землях Арламдора, — сказал он. — Я — верховный жрец Храма Благолепия, и мой сан — Стерегущий Скверну. Можешь так и называть меня. Близ меня мой собрат по вере, брат ордена, старший Ревнитель Гаар.

— Очень приятно, — вежливо ответил Леннар. — Что касается меня, то я не хочу вам врать, и я на самом деле точно не помню, ни кто я, ни как меня зовут на самом деле. К тому же я не совсем понял, зачем меня привели сюда и почему хотят, кажется, содеять со мной что-то нехорошее.

— В Храме Благолепия, источнике чистоты и изобилии веры, не может быть ничего нехорошего! — провозгласил Ревнитель Гаар.

Впрочем, его бравурно-торжественный тон ни в чем Леннара не убедил. Скорее наоборот. Этот жирный тип с низким обезьяньим лбом, мутными глазками и слюнявым ртом просто не мог вызывать доверие. Леннар старался даже не смотреть в его сторону, потому что омм-Гаар вызывал у него просто-таки физическое отвращение.

Глава Храма, Стерегущий Скверну, заговорил тихим, чуть хрипловатым голосом (Леннар тотчас понял, кому подражал в своей кротости жрец Алсамаар):

— Мы ждали тебя. Наверное, ты не так замысловат, как тебя представили эти заблудившиеся глупцы. — Судя по всему, он имел в виду младшего Ревнителя Моолнара и всю его теплую компанию. — Но все равно интересно было бы с тобой поговорить.

— Мне это… тоже, — не слишком утруждая себя любезным тоном, буркнул Леннар.

Тут на первый план выдвинулся старший Ревнитель Гаар. Он содрогнулся всем своим могучим корпусом так, что игра жировых складок на его брюхе стала заметна даже под одеянием, и выговорил монументальным басом:

— В уме ли ты, ничтожный? Ты хоть понимаешь, пред чьи очи ты предстал? Перед тобой владыка Храма Благолепия великого Ланкарнака, величайшего города во всем Арламдоре! Мало кто из смертных может похвастаться тем, что имел честь видеть Стерегущего Скверну! Даже послушники нашего Храма, вплоть до третьей степени посвящения, недостойны слышать его голос, не то что видеть! А ты до сих пор не осознал, какому таинству сопричастен!

— Довольно, омм-Гаар, — прервал его Стерегущий Скверну. — Ты не прав. Твои слова продиктованы недоверием и сомнением, а ты должен нести чистоту и успокоение.

Толстый омм-Гаар отвернулся и, кажется, проворчал что-то не особенно вежливое. Стерегущий Скверну не мог его видеть, и Леннар подумал, что, верно, толстяк Гаар не очень-то любит своего непосредственного духовного руководителя. Стерегущий Скверну продолжал:

— Хотелось бы знать твое имя.

— В твоих интересах говорить правду, и ничего, кроме правды, — не замедлил вставить омм-Гаар, облизывая слюнявые губы.

— Честно говоря, я и сам толком не помню, но все-таки мне кажется, что меня зовут Леннар. Однако же я не могу утверждать, что это мое имя. Может, я присвоил себе чужое. Вы просили говорить только правду, — добавил он, поймав гневно-недоумевающий взгляд старшего Ревнителя Гаара и печальный, осуждающий — главы Храма. — Вот я ее и говорю. Кстати, я не совсем понимаю, почему меня сюда привезли. Разве я сделал что-то такое, что противоречит вашим законам или… — он кинул быстрый взгляд на побагровевшего старшего Ревнителя, — оскорбляет ваших богов?

Омм-Гаар скривил губы и отвернулся. Стерегущий Скверну помолчал, как бы давая прочувствовать, что на такой вопрос быстро не отвечают. Потом медленно, выдерживая каждое слово, произнес:

— Ты слишком ничтожен, чтобы оскорблять богов. Наши боги могут не заметить такую мелочь, как ты. Но если боги молчат, медля с карой, то наказании едолжны привести в исполнение служители богов — мы, обитатели Храма!

Леннар едва заметно вздрогнул. Как объяснить этим надменным людям, что он ни о чем подобном и не помышлял?.. Просто хотел помочь Ингеру по хозяйству. Помог, называется… Он медленно стал поднимать глаза на старшего Ревнителя Гаара, стараясь угадать по выражению его лица, что еще готовят они ему, Леннару. Чуть далее, в голубоватом храмовом полумраке, плавало скульптурное лицо Стерегущего Скверну. И Леннар вдруг со всей отчетливостью осознал: все, что бы он ни сказал и ни сделал, будет обращено против него. За этим его сюда и привели. За этим и расспрашивают. «Нет никакого смысла оправдываться, — подумал он, — потому что я в любом случае окажусь виновным, причем без вины… Я для них — никто, безвестный простолюдин, которого подобрал презренный крестьянин, да еще где — на краю пресловутого Проклятого леса. Потом меня понесло к Поющей расщелине… Задавал вопросы о Язвах Илдыза, знать бы, что это такое… Странно только, что меня привели аж к самому главному жрецу. Значит, зачем-то я им понадобился. Впрочем, хуже уже не будет. Буду отвечать как есть…» Верховный жрец произнес:

— Ты не должен бояться. Наш удел — справедливость. Справедливость, не различающая чинов и званий. Для нас все равны — и знатный дворянин, и малый простолюдин. Поэтому ты должен открыться нам, чтобы мы смогли помочь тебе.

«Нужен, нужен!.. — мелькнуло в голове у Леннара. — Иначе стали бы они проводить со мной душеспасительные беседы!».

— Я готов, — сказал он. — Спрашивайте.

Старший Ревнитель Гаар поспешил вмешаться с очередной свирепой инструкцией:

— Когда обращаешься к жрецу Храма, ты должен прибавлять «отец мой», ибо если родитель дал тебе жизнь в теле, то мы поддерживаем твою жизнь в духе и чистоте сего духа! А уж обращаясь к самому Стерегущему Скверну!..

— Довольно, омм-Гаар, — неспешно прервал его Стерегущий. — Не расточай понапрасну слов. И не вынуждай меня напоминать, что служитель Храма должен вкладывать в меньшее количество слов большее количество смысла, а не наоборот, как это делают иные словоблуды, обрядившиеся в одежды Храма.

Омм-Гаар обнажил зубы и отвернулся; его лицо искривилось короткой гримасой, более чем далекой от почтения и смирения.

— Итак, мм… Леннар, — Стерегущий повернулся к невольному гостю ланкарнакского Храма, — ты помог простолюдину… мм…

— Ингеру, — подсказал старший Ревнитель.

— Вот именно. Ты научил его сакральному знанию, которое вручили тебе посвященные люди с благословения богов…

— Да я… выделать кожу и кроить из нее изделия — чего ж тут… сарка… сакрального…

— Не перебивай Стерегущего!!! — рыкнул старший Ревнитель, неистово брызнув слюной.

— Крестьянин Ингер научился искусству выделывать кожу и изделия из нее так, как не умеют даже в Храме, разве что в верхнем ганахидском, Первом, — неторопливо продолжал Стерегущий. — Разве это мыслимо? Разве свинью кормят изысканными яствами? Каждый достоин того, чего достоин. Ты разгласил малый секрет, ты создал угрозу Благолепию. Ни больше ни меньше. Где малое, там может последовать и большое. Повторяю, каждый должен заниматься своим делом, занимать свою нишу, и если пахарь будет строить дома, жрец пасти овец, а солдат нянчить детей, то рухнет порядок, за которым мы, служители Храма, поставлены следить благоволением Ааааму, чье истинное Имя неназываемо. Я помогу тебе. Я вижу, ты совершенно невежествен в том, что касается устройства нашей земли. Ты — чужеземец.

— Что совершенно не спасает его от ритуального умерщвления во славу всех богов, — вставил неисправимый старший Ревнитель Гаар.

— Об этом мы подумаем позже, — проронил Стерегущий Скверну, и в его кротком тоне и тихом голосе Леннар усмотрел куда больше угрозы для себя, чем в басовых рыках старшего Ревнителя, которому по занимаемому посту полагалось быть грозным. — Прежде я хотел бы поговорить с ним. Неужели тебе в самом деле ничего неизвестно о том, ЧТО ты нарушил? Ничего неизвестно о так называемом грязном знании и о запретах, налагаемых на все его проявления? Что ты молчишь?

— Ничего не известно, — буркнул Леннар. Поймал на себе мрачный взгляд Гаара и добавил с отчаянно-веселой ноткой человека, которому и терять-то нечего: — Я не хотел оскорблять вашу веру. Просто я не понимаю, чем могут оскорбить богов новые навыки Ингера в выделывании кож.

— Малый камень, выкатившийся из-под ноги неосторожного путника, вызывает горный обвал, способный похоронить под собой целый город! — вставил старший Ревнитель, сценичным жестом воздев обе руки.

На спокойном же лице Стерегущего Скверну лишь изломилась правая бровь. Он проговорил:

— Хорошо. Я расскажу тебе. Когда-то, давным-давно, в ту пору, когда мир был совершеннее, чем сейчас, наши далекие предки жили в сытости и благоденствии. Неисчислимы милости, которые даровали боги нашим пращурам. Прекрасны были их дома и храмы, тучны пастбища, необозримы леса, а жены и сестры прекрасны, как небо, и неувядаемы матери. Но в один день — и он был совсем не прекрасный! — люди захотели жить еще лучше, еще безмятежнее и безопаснее. Они добыли новые знания, знания, положенные только богам и небожителям. Жрецы и священнослужители не сумели сразу оценить опасность. «Грязные» знания, угрожавшие Благолепию и вере, стали достоянием всех! Каждый, кто овладел этими знаниями, возгордился. Дошло до того, что люди решили бросить вызов самим богам!.. Они стали строить летучие корабли, чтобы подняться в небо и выше неба и узнать священный уклад жизни самих богов! Неизвестно, сколь глубоко погрязли бы они в своей Скверне, но только боги не стали терпеть. И настал День Гнева! На цветущий мир возгордившихся наших предков обрушился огненный дождь, и небо плевалось камнями… страшен был гнев небожителей! Поздно, поздно поняли немногие уцелевшие, на что обрекли себя, овладев священным, тайным знанием!!! Взмолились они, однако боги были глухи. Но все же нашелся один из них, милостивый и светлый, и указал тем, кто успел очиститься от Скверны, путь в Арламдор, наш нынешний благословенный мир, защищенный милостью того самого бога, которого мы называем Ааааму, а истинное его Имя неназываемо! Много поколений и десятков поколений сменилось под сенью Ааааму, и мы ежечасно возносим молитвы о том, чтобы никогда, никогда не повторился страшный День Гнева! Ибо если мы навлечем на себя гнев богов, нам некуда идти, негде укрыться, потому что сказано: вокруг Арламдора простирается Великая пустота, оставшаяся от старого мира, разрушенного богами. Никто не смеет соприкоснуться с ней.

«Довольно-таки пещерные у них представления об устройстве мира, — мелькнуло в голове у Леннара. — Кажется, понятно, что эти мракобесы имеют в виду, когда говорят об угрозе Благолепию, когда бедный Ингер учится лучше выделывать кожи и изделия… Да! Видно, тут наложен запрет на улучшение, совершенствование, исследование чего бы то ни было вообще! Нельзя, и все тут!.. Пусть все будет как есть, а любая попытка улучшить — это угроза Благолепию, как они это называют… святотатство, ересь!».

Что-то смутное, тяжелое, сминающее волю и вызвавшее почти физическое ощущение стылой пустоты в подгибающихся коленях, вдруг прошло через Леннара. Напролом, навылет… Откуда у него такие мысли? Откуда что взялось? Кто он такой, еще недавно не знавший, как его зовут, а теперь берущий на себя ответственность судить о сильных мира сего?

Наверное, все эти противоречивые мысли отразились на его лице, потому что, когда поднял взгляд, он увидел, что верховный жрец смотрит на него будто бы со скрытым сочувствием, а Ревнитель Гаар — со свирепым злорадством, причем вполне явным.

— Вот что, — сказал Стерегущий Скверну, — сейчас я сам отведу тебя к старшему Толкователю и двум Цензорам, которые вынесут суждение о тебе. А потом, смотря по тому, что они скажут, мы увидимся с тобой снова. Брат Гаар, вы свободны.

Наверное, слова Стерегущего удовлетворили старшего Ревнителя, потому что на этот раз он не произнес ни слова, только воздел обе руки с растопыренными пальцами, а потом удалился.

— Идем, — сказал Стерегущий.

Леннар вдруг почувствовал, как его подхватывают под локти. Он мотнул головой туда-сюда и увидел, что его крепко держат двое младших Ревнителей, один из которых — уже известный ему Моолнар. Оставалось только удивляться, как они смогли приблизиться к нему бесшумно. Впрочем, в Храме умели обучать…

Это и многое другое еще предстояло понять человеку, найденному на окраине Проклятого леса.

6.

— Клянусь Пятым Параграфом, не припомню, чтобы сам Стерегущий приводил к нам кого-либо! Даже когда принц Кууль, член правящего дома, смастерил увеличительную трубу и попытался через нее смотреть на небо! Даже его привел всего лишь старший Ревнитель! Высокую честь тебе оказали, счастливей! Верно, ритуал твоего умерщвления состоится на площади Гнева, чего давно не припомню. Клянусь Уложением о гаданиях на кишках осла, я тебе завидую!

— Вы слишком многословны, брат Караал.

— Вы верно отметили это, брат Валиир. Он еще молод для своего сана.

— Молодость — порок, который исцеляется временем и молитвами.

— Вы истинно чисты, брат Валиир. Да услышит вас тот, чье истинное Имя неназываемо.

Четыре последних фразы были произнесены тусклыми, скрипучими, совершенно одинаковыми голосами; сочный же монолог, предшествовавший им, был выдан молодым, хорошо поставленным жирным баском, даже неприличным в этих мрачных стенах. Именно сюда привели Леннара. Ревнители, конвоирующие его, тотчас же исчезли; Стерегущий Скверну только указал на Леннара величественным жестом и тоже растворился в складках голубоватого полумрака, из которого, казалось, было соткано все внутреннее пространство гигантского Храма в Ланкарнаке.

Наедине с Леннаром остались трое. Один, в просторном синем облачении, с широким лицом и окладистой бородой, производил вполне приятное впечатление. Он расположился за огромным каменным столом, заваленным свитками, стеклянными и металлическими сосудами, а также массой других предметов, о назначении которых Леннар если и догадывался, — то очень смутно и неопределенно. Бородач помахивал в воздухе свитком и с интересом рассматривал приведенного к нему человека.

Двое других стояли у дальней стены, почти сливаясь с колоннами. Эти двое были похожи, словно братья: желтые пергаментные лица, птичьи носы, мелкие черты лица; тощие фигуры напоминали два малокалиберных щуплых бревна, вокруг которых обернули материю. Ни рук, ни ног не было видно в длинных складках одеяний. При появлении Леннара оба как по команде накинули на головы капюшоны. Теперь из-под надвинутых до бровей капюшонов подозрительно поблескивали крысиные глазки и торчали острые безволосые подбородки.

Бородатый толстяк сказал:

— Очень хорошо, дружок. Ну-ка встань вон туда. Ближе к свету. Все-таки интересно видеть счастливчика, которого привел ко мне сам Стерегущий Скверну. Ну-ка… да-а-а! Интересный ты тип, парень! Выпиваешь поди, а? Ну-ну, не скромничай! Я к тому, что перед ритуалом умерщвления обычно исполняют последнее желание… э-э-э. Так я тебе советую попросить мантуальского вина, только не того, что у Цензоров, у них кислое… а которое в погребах старшего Ревнителя Гаара! Тот вообще любитель хорошо провести время, хе-хе…

— Мы полагаем, что нет нужды напоминать вам, брат Караал, что мы, Цензоры, вообще не пьем вина, — сказала одна из мрачных капюшонных личностей и дернула подбородком.

— Мы полагаем, — эхом откликнулась вторая.

— Кроме того, вы недопустимо свободно говорите с этим человеком, брат Караал.

— Недопустимо… человеком, — кисло промямлил второй.

— Да ну вас! — Толстяк махнул мясистой, похожей на окорок рукой. — Ты не обращай на них внимания, дружок. Клянусь прямой кишкой жертвенного крокодила, не стоит!.. Они — Цензоры, им и вменяется в обязанность гнусить, налагать запреты и вообще портить настроение. А вино у них в самом деле кислое. Достаточно взглянуть на них самих. Ладно. К делу. Я — старший Толкователь Караал, один из Трех. Несколько десятков восходов тому назад, уж и не упомню точнее, я провел большой гадательный ритуал, извлек из него свод предсказаний и, истолковав его, как предписывает Книга Святейшего Параграфа, обнаружил, что вскоре состоится событие, способное обрушить привычное течение нашей жизни и угрожать Благолепию.

Услышав последнюю фразу, оба Цензора вознесли тощие как щепки руки и пробормотали короткие дежурные молитвы. Не обращая на них никакого внимания, старший Толкователь Караал продолжал:

— Я долго сопоставлял полученные мною сведения и наконец сумел установить следующее: неподалеку от деревни Куттака или в самой деревне произойдет ТО САМОЕ, могущее перевернуть судьбы всего Арламдора событие, и будет оно связано с крестьянином Ингером, кожевенником, который ездит на рынок Ланкарнака торговать своими изделиями.

Удалось установить примерные сроки. Младшему Ревнителю Моолнару было указано найти Ингера и вызнать то событие, которое грозит такими последствиями. При этом нельзя было действовать насильственно — так гласило полученное мною толкование.

— Воистину! — синхронно пробормотали тощие личности в капюшонах.

— Спустя некоторое время я провел еще один большой гадательный ритуал и уже более точно установил, что событие это — появление в деревне Куттака человека, которого найдут близ оврага, преграждающего дорогу к Проклятому лесу. Им и оказался ты, дружок. Хе-хе!.. Как же это тебя угораздило забраться в Проклятый лес? Я даже своему пятому ослу, у которого вчера от хвороб отвалился хвост и отнялись задние ноги, не пожелал бы забрести в это милое местечко. Ну? Как ты туда попал? Осла, правда, все равно пришлось забить…

Оба Цензора осеняли себя оберегающими знаками: наверное, даже упоминание Проклятого леса в пределах Храма считалось не бог весть каким благоприятным событием. Леннар же пробормотал:

— Н-не помню.

— Не помнишь? Выпил, что ли? У нас вот один старший послушник тоже выпил и…

— Брат Караал, вы разглашаете непосвященному мирянину тайны Храма, ибо говорите о его служителе! — возгласил первый Цензор, а второй усиленно закивал.

— Ну, если то, как послушник Габер блевал с крыши свинарника, священная тайна… хм… так уж и быть, помолчу, — пробурчал Толкователь Караал, незаметно ухмыляясь в бороду. — Значит, не помнишь?

— Нет.

— Об этом тоже говорилось в толковании. «Придет человек, и будет его память затемнена, но страшные тайны, скрытые и от самого их носителя, будут вызревать под черепом, аки гроздья; и черен тот виноград», — нараспев процитировал Караал, явно довольный бойким слогом своего толкования. — Ничего, для того тебя сюда и доставили, любезный. Садись на скамью. Так. Сейчас тобой займемся. Интересная, видно, ты штучка! Смотри не попадись на глаза старшему Ревнителю Гаару, парень-то ты, как погляжу, сим-па-тич…

— Брат Караал!!! — измученно проскрипели оба Цензора, отшатываясь в разные стороны.

— Молчу, молчу, больше не буду… клянусь Третьим уложением Плешивых змей! — отозвался разбитной Толкователь. — Значит, так. Э-э-э… Как тебя бишь?..

— Леннар.

Что-то дрогнуло в массивном лице Толкователя. Кажется, впервые за все время разговора оно стало серьезным, почти мрачным. Леннару вдруг почудилось в этом лице что-то смутно знакомое, словно когда-то он уже видел этого человека. Хотя, вне всякого сомнения, такого быть не могло ни при каких обстоятельствах.

Впрочем, уже в следующую секунду Караал распустил вольготную ухмылку по всему лицу и воскликнул:

— Леннар?! Хорошее имечко! А то представляешь, моего любимого гадательного орла с перьями семи разных цветов нарекли Кууркаголисапатамом! Говорят, так рекли боги. Ну? Не издевательство ли это? Про богов-то я верю: только богу под силу выговорить такую ахинею. — (Оба Цензора, биясь головами о колонны, тихо, невнятно застонали.) — Правда, я его зову сокращенно: Курка. Ну ладно, приступим. Мм… Клуппер?

— Леннар.

— Ну да. Леннар.

— У него почти святотатственное имя, — вдруг произнес, отделяясь от стены, один из Цензоров. — Вторая Книга Чистоты прямо указывает: ни одного сдвоенного поющего звука[6] в имени человека из черни. А у него так и напрашивается — Леннаар. Известно, что двойные поющие могут быть только в именах священнослужителей, тройные поющие — в именах царей и верховных жрецов Храма Благолепия, и четверная поющая есть только в Имени великого Ааааму!

При этом имени обе щепкообразные личности широко раскинули руки, потом подняли их к потолку, растопырив пальцы что было возможности. Старший Толкователь Караал досадливо постучал пальцем по каменному столу и проговорил с осторожной ноткой недовольства:

— Ладно, не будем о Книге Чистоты, тем более Второй. Сел? Хорошо. Ну что ж, — пробормотал он себе под нос — Раз сам Стерегущий… попробуем сразу взять быка за рога… нечего размениваться на ерунду. А если… если… Ладно! Рискнем!!! — Он посмотрел на Леннара и потеребил свою окладистую бороду. — Ты как? Не дрожишь? Ну и добро! Теперь надень на голову вот эту штуку… — Он подал Леннару нечто отдаленно напоминающее королевскую корону с загнутыми внутрь зубцами.

Когда Леннар натянул штуковину на голову, зубцы довольно чувствительно уперлась в макушку. Кроме того, он тотчас почувствовал, что «корона» вовсе не мертва — она глухо содрогается, пульсирует, словно внутри содержится какой-то скрытый механизм. Толкователь встал из-за стола — он оказался довольно коротеньким человечком с обширной талией и покатыми плечами — и, подойдя к Леннару, принялся осматривать его, в то время как оба Цензора простерли к бедняге свои тощие лапки, похожие на копченые птичьи конечности…

Процедура продолжалась довольно долго. Наконец Леннар был отпущен. Брат Караал проводил его, кажется, несколько озадаченным взглядом. Леннар не знал, да и никак не мог знать, что сразу же после его ухода Толкователь брат Караал выгнал обоих Цензоров, невзирая на их протестующие скрипучие попискивания. Он тщательно запер дверь и, осмотревшись, вынул из пыльной ниши большую кожаную флягу с вином. Плеснул себе прямо в кувшин, отпил, чуть поморщился. В следующие несколько мгновений он вылакал весь кувшин и, утершись широкой ладонью, подошел к книжным полкам. Полки были огромные, во всю стену и от пола до потолка, в два человеческих роста. Книжными они назывались с известной долей условности, потому что вмещали много разной всячины, к книгам отношения совершенно не имеющей. Караал засопел, запуская руки в содержимое полок. Он долго рылся в томах, свитках, кипах бумаг, раздвигая какие-то коробки, костяные и металлические ларцы, погребцы, обтянутые темной тканью, металлические же трубки, стеклянные колбы и пробирки, две или три из которых упали на пол и разбились. Наперебой пошли какие-то резкие, перешибающиеся один другим запахи: сначала — сильный травяной, едкий, тянущий прелым сеном, затем — аромат тонких духов, в который чуть добавили жар разогретого металла; напоследок все было перебито жуткой вонью, омерзительным, тухлым миазмом, с которым можно было бы сравнить разве что вонь городской канализации, до отказа загаженной трупиками мирно разлагающихся крыс, собак и разного рода несчастливых бродяг (о многом другом из содержимого подземных городских стоков все-таки умолчим).

Старший Толкователь Караал, впрочем, не обращал внимания ни на вонь, ни на осколки разбитых стеклянных сосудов. Он подставил мощный приземистый табурет, потом пододвинул лавку и взгромоздил табурет уже на нее. Взобрался наверх. Балансируя на этом ненадежном основании, он приподнялся, на цыпочках и, напрягшись, вытянул руки промеж книг, отодвигая их так, что несколько томов сорвались с полки и, распахнувшись, полетели на пол. Он шарил до тех пор, пока по лицу не заструился пот, а в ноздри не забилась обильно пыль, серая, назойливая и утомительная, как скучная книга. Наконец он одобрительно промычал и, нагнувшись, тяжело спрыгнул на пол.

Обе руки его были не пусты.

В правой он держал массивный том в переплете из грубой бычьей кожи. На коже стоял черный оттиск, изрядно стершийся от времени. В левой у него был предмет, странный как по внешнему виду, так и по самому своему наличию в этом помещении, совершенно чуждом ему. Предмет представлял собой нечто вроде черной диадемы с отходящими от нее «веточками» с черными лапками утолщений на концах. Старший Толкователь Караал посмотрел сначала на книгу, потом на диадему, потом положил и то и другое на стол и, подумав, налил себе еще вина.

— Проклятая память!.. — буркнул он. — Да нет, это я себе напридумывал… К тому же пристрастие к хорошему вину… Напиточки покрепче… Пьянство не способствует ясности рассудка. Примерно так сказал бы этот засушенный чернослив — дурацкие жрецы Цензоры… Ладно! — Заметно опьяневший брат Караал врезал кулаком по столешнице. — Завтра… завтра проверим! А хорррошее вино в подвалах у здешних ханжей, а?..

Вскоре веселый Толкователь спал, испуская богатырский храп, положив голову на книгу, на поиски которой он затратил столько времени и усилий. И даже не открыл ее.

Тем временем Леннар…

Против ожидания, его отвели в довольно приличную комнату. Вскоре молодой послушник по имени Бреник принес ему еды. На красивом лице послушника застыло чопорное, нарочито непроницаемое выражение, губы были поджаты, словно Бреник боялся выпустить из них что-то непередаваемо важное — попросту проболтаться. Леннар, заморгав, устало спросил:

— У вас все такие серьезные? Кроме старшего Толкователя Караала, разумеется, — тот веселый мужик, хотя и занимается разной ерундой.

Послушник отпрянул испуганно. Он что-то пробормотал насчет нарушения Чистоты и того, дескать, не дай боги, чтобы слова гостя Храма дошли до всеслышащих ушей Цензоров. Он так и сказал: «гостя Храма». После этого он мотнул головой, словно стараясь таким лошадиным способом стряхнуть с лица испуг, и исчез.

На следующий день Леннара снова вызвали к Толкователю Караалу, при котором все так же присутствовали два щепкообразных Цензора. Улучшению Настроения они не способствовали, да и не могли по определению. Мало-помалу Леннар начал готовиться к худшему…

Собственно, сначала все шло по вчерашнему распорядку. Цензоры скучно стояли за спиной старшего Толкователя, потом один ушел, второй остался. Брат Караал, кажется, уже подвыпивший, привычно шутил, пересыпая свою речь бойкими словечками, не приличествующими церемонному служителю ланкарнакского Храма. Он спросил у Леннара:

— Ты как, выпить любишь?

— Я? — переспросил Леннар. — Это… пока не знаю.

— Так. Понятно. Значит, пьешь. Рот есть — значит, пьешь. С этим выяснили, клянусь яйцами священного осла Йиракарама… разрази меня Ааааму!

Упомянув имя бога в таком своеобразном соседстве с пикантными фрагментами ослиной анатомии (и ничуть этим не смутившись), старший Толкователь Караал немедленно налил Леннару вина в довольно вместительную чашу. Леннар подумал, что едва ли его собираются отравить. Скорее всего, этот веселый жрец в самом деле желает, чтобы он, невольный гость Храма, немного расслабился, стряхнул напряжение. Конечно же он преследует какие-то свои цели. Ну и ладно!.. Леннар выпил. А что!.. Вино оказалось отличным на вкус, терпким, сладковатым, приятное опьянение тотчас обволокло голову, в теле поселилась ласковая, бархатная истома. Отличное винцо у храмовых сидельцев, ничего не скажешь!

— Еще! — неожиданно для себя попросил Леннар.

Жрец Толкователь посмотрел на него, кажется, с явным одобрением. Тотчас налил еще, да и себя не забыл. Цензор отвернулся к стене. Кажется, он понял бесплодность своих попыток как-то регламентировать бурную деятельность брата Караала. Толкователь посмотрел на Леннара чуть исподлобья, испытующе, а потом, опрокинув свою чашу в широкий рот, махнул рукой и выговорил:

— Кем бы ты ни оказался… ладно! Приступим. Пей, пей!

И, не дожидаясь, пока Леннар допьет, он надвинул ему на лоб какую-то черную «диадему», гладкую и прохладную на ощупь. Леннар пил вино — и вдруг почувствовал, как его висков и ушей касается что-то мягкое, и… Пролилась приятная музыкальная трель. Леннар поставил чашу и вскинул глаза на старшего Толкователя. Тот смотрел на испытуемого застывшим взглядом, чуть полуоткрыв рот. Из пальцев брата Караала вывернулась и упала на пол чаша, лопнула с легким всхлипом.

— Боги мои! — вырвалось у Толкователя. — Да разве… о боги!

Какое-то смутное, не оформившееся, но готовое вот-вот выпорхнуть наружу чувство УЗНАВАНИЯ, осознания того, что с ним такое уже бывало, наполнило Леннара. Он повернул голову и, поймав в темном стекле витража собственное отражение, замер от изумления. Над его головой, рисующейся в стекле всего-то навсего неясным темным силуэтом, появилось какое-то сияние, похожее на открывающий лепестки цветок. Оно оказалось мгновенным, почти неуловимым для глаза и тотчас же погасло, и Леннар принял бы его за последствие распития вина… если бы не остановившиеся мутные глаза и перекошенное лицо брата Караала. Толкователь поспешно оглянулся, быстро сорвал с Леннара «диадему» и положил на стол.

— Так, — повторял он, — вот так!.. Ага… хорошее вино, а?

Вероятно, это было первым, что пришло явно растерявшемуся Толкователю в голову. Леннар машинально отозвался:

— Да, хорошее.

Брат Караал прикрыл правой рукой глаза, некоторое время сидел неподвижно. Когда отнял руку от лица, он выглядел несравненно более умиротворенным. Только в глазах блестели какие-то беспокойные, шальные искорки. Впрочем, Леннар был не в том состоянии, чтобы пристально вглядываться в черты лица высокопоставленного служителя Храма.

— Что такое, брат Караал? — осведомился Цензор.

— Мм… да так. А куда подевался ваш… этот… собрат?

— У него появились чаяния, сопряженные… — уныло завел Цензор, но Караал махнул рукой, давая понять, что дальше слушать не намерен.

Он долго смотрел на Леннара, а потом произнес:

— Вот что… придется тебе пройти серьезное испытание. Последнее. Как вчера, только… страшнее. Я и вчера-то сомневался. К другому я не стал бы его применять, потому что… потому что очень тяжело выдержать его. Но ты… ты или выдержишь, или…

— Или? — переспросил чуть хмельной Леннар.

— Или сойдешь с ума и умрешь во тьме, — выговорил брат Караал, и сумрачным, отвердевшим и даже жестоким стало его широкое бородатое лицо, почти все время лучившееся озорной улыбкой.

Леннар судорожно вытянул вперед обе руки.

В то же самое время, когда Караал во второй раз испытывал Леннара с его «затемненной» памятью, уже известный нам старший Ревнитель Гаар вошел в свои покои. Он огляделся по сторонам и произнес вслух:

— Так! А где же этот негодник Бреник? Я же распорядился, чтобы он пришел убирать мои апартаменты! Задница трехглазого и двуязыкого Киллла, покровителя всех лжецов и болтунов, а не послушник!!!

Омм-Гаар энергично прошелся по своим покоям, выставив вперед массивное брюхо и тряся складками просторного храмового облачения. Прицепленный к алому поясу Ревнителя кинжал угрожающе покачивался в ножнах. Не обнаружив в своих апартаментах ничего похожего на какое-либо живое существо, не говоря уж о таком приметном, как человек, он уселся на краешек просторного ложа и, подперев рукой подбородок, пробурчал:

— Ну ничего… от меня еще никто легко не отделывался. Он же не Толкователь, у него нет права неприкосновенности. Так что я могу прикасаться к нему сколько душе угодно!

И, довольный своим гнусным каламбуром, старший Ревнитель захохотал, показывая крупные хищные зубы. Если бы эти его слова мог слышать Леннар, он тотчас припомнил бы двусмысленную фразу Толкователя Караала: «Смотри не попадись на глаза старшему Ревнителю Гаару, парень-то ты, как погляжу, симпатичный». Дальше Цензоры просто не дали договорить, да и Караал не очень-то стремился пополоскать грязное белье такой внушительной и, главное, нечистоплотной особы, как сам старший Ревнитель Гаар.

Ревнитель медленно, с усилием приподнялся, и тут же в дверь робко постучали. Гаар ухмыльнулся. Стук повторился, и омм-Гаар крикнул:

— Не заперто!

Дверь приоткрылась, и вошел среднего роста молодой человек, стройный, в одеянии, не столько скрывающем, сколько подчеркивающем его гармоничное сложение. Он был подпоясан синим кушаком, как предписывалось лицам его степени посвящения, весьма невысокой: младший послушник Храма. Это был тот самый Бреник, который приносил еду Леннару. На этот раз никакой еды в его руках не было, да и не был омм-Гаар голоден. Он окинул вошедшего пристальным липким взглядом и медленно проговорил:

— Явился? Я тебе когда велел?

— Я не успел, — виновато произнес Бреник и облизнул пересохшие губы.

— Не успел? Чем это ты был так занят, что нарушил распоряжение старшего Ревнителя?

— Я относил еду вчерашнему… который… он сейчас у Толкователя Караала. Тот самый…

— Ты же ему вчера уже носил!

— Так сегодня он тоже есть должен, — сказал Бреник таким тоном, как будто на нем лежала личная ответственность за то, что у Леннара на редкость вредная привычка есть каждый день.

Наверное, Ревнитель подумал как раз о чем-то подобном, потому что протянул своим убийственным басом:

— Ладно-о… Я подумаю, какое взыскание на тебя наложить. А сейчас принимайся за работу. Убери мои покои, да так, чтобы и пылинки не было. Вычисти бассейн, смени в нем воду. Проверь оружие и доспехи. А я пока что пойду по делам, как приду-проверю, и смотри у меня, если что не так!!!

За тучным старшим Ревнителем с натруженным грохотом захлопнулась дверь. Послушник Бреник с тоской окинул взглядом огромные апартаменты, которые ему предстояло убрать, и подумал, что в любом случае не успеет: проклятый Гаар придет хоть на несколько мгновений, но раньше, чем послушник нанесет последний, заключительный штрих в уборке. Бреник давно ловил себя на том, что старший Ревнитель выделяет его среди других младших послушников, коих в Храме было около трех сотен. Нельзя сказать, что Бреник был худшим, более того, он мог с полной уверенностью считать себя одним из лучших. Так, однажды сам Стерегущий Скверну сказал ему теплые напутственные слова и подарил серебряный браслет, посвященный Мжиририталу (этим трудным именем звался бог труда и усердия, и приходилось тратить немало усилий уже на то, чтобы хотя бы произнести его имя, — и произнести по всем правилам благочестия и чистоты веры). Такого браслета удостаивались только те из послушников, кто проявил похвальное усердие в изучении священных ритуалов, богословия и дисциплин, воспитывающих крепость тела: ибо служитель Благолепия обязан быть сильным и чистым не только духом, но и телесно.

Все это нисколько не интересовало старшего Ревнителя Гаара, и его придирки к послушнику Бренику становились все более частыми и нетерпимыми. Это было тем более прискорбно, что Бреник мечтал стать именно Ревнителем Благолепия; у него в отношении этих людей еще были некоторые иллюзии — по молодости ли, по некоторой ли присущей ему наивности. А такое отношение старшего Ревнителя Гаара могло закрыть перед ним двери храмовых залов, где по особым, тайным от всех методикам, готовились Ревнители, без сомнения, лучшие воины во всем Ланкарнаке. Да что там — во всем Арламдоре! Бреник знал, что один Ревнитель в схватке стоит пятерых обычных людей, даже таких молодых и сильных, как он, послушник Бреник.

И это были не пустые слухи…

Не то чтобы он совсем не догадывался о причине придирок Гаара. Нет, глухая, упорно пробивающаяся сквозь покровы молчания и запретов молва уже давно определила мотивы, по которым Гаар не давал жизни молодому послушнику… Нет! Даже думать об этом грех, оборвал себя Бреник. Это все сплетни, нелепое, завистливое перешептывание за спиной славного и заслуженного сановника Гаара! Разве может такой человек, как старший Ревнитель, на самом деле являться носителем тех пороков, которые приписывались ему трусливыми шепотками в кельях? Нет, не может!

Бреник начал уборку. Его руки действовали в четком, слаженном ритме. Мало-помалу он отвлекся от работы, выполняя ее чисто механически. Мысли же его были о другом. Ему вдруг вспомнилось детство, такое недавнее и такое далекое. Вспомнил рассказы бабушки о великом боге Ааааму, благословившем Арламдор и все Верхние и Нижние земли на сохранение рода человеческого, на соблюдение чистоты и Благолепия. Тогда, мальчиком, он представлял себе того, чье истинное Имя неназываемо, прекрасным воителем на крылатом белом коне. Бог величественно поднимался в небо, чей простор священен для каждого верующего, и простирал руку, благословляя спасенный им народ… Ааааму казался совсем молодым, наверное, ненамного старше, чем вот сейчас Бреник, с реющими на теплом ветру длинными волосами и в белом одеянии с голубой каймой, символом Неба. А за спиной летящего бога сидела… Нет, нельзя, нельзя! В свое время бабушка прочитала Бренику ошеломляюще красивую балладу о Святой Чете — боге Ааааму и его спутнице с парящим, поющим и светлым, как купол небес, именем Аллианн. Было у нее и другое имя: Та, для Которой светит солнце.

Наверное, именно эта баллада привела совсем тогда юного Бреника в Храм. Ему казалось, что именно здесь, в этих величественных стенах, он будет ближе к своей мечте — светлому богу-спасителю на летящем белом коне и невыразимо прекрасной женщине за его спиной, обнявшей обеими руками стройный стан того, чье истинное Имя неназываемо. Но тут его постигло страшное разочарование… Оказывается, для непосвященного не могло быть никакой Аллианн, это ересь, попрание Благолепия, и согласно канонам — Ааааму одинок. К тому же его настоящее имя нельзя было произносить, да и не знали его простые смертные.

Бреник не сразу вник в непроходимые дебри богословия и едва за это не поплатился. Обошлось, впрочем. Но отныне Бреник предпочитал не вспоминать о прекрасной мечте своего детства, чете небожителей на парящем в небе скакуне…

Распахнулась дверь, и вошел омм-Гаар. Вошел как всегда — шумно, громоздко, с сопением. Он взглянул сначала на Бреника, потом на результаты его кропотливой работы, потянул носом воздух… Работа была закончена и сделана так тщательно, что даже старший Ревнитель Гаар, способный уличить новорожденного ягненка в убийстве льва, не сразу нашелся что сказать. Впрочем, на то он и старший Ревнитель, чтобы…

— Так, — сказал он с откровенно недоброй интонацией, — я вижу, ты делаешь успехи в ублажении старших по сану. Молодец, Бреник. И бассейн вычистил, и мраморные плитки протер, и воду сменил? Воистину ты примерно исполнил мое повеление. Умница!

Эта похвала отчего-то испугала младшего послушника Бреника куда больше, чем самая витиеватая и далеко идущая угроза в его адрес, на которые был щедр старший Ревнитель Гаар. Он заморгал и уставился на огромного, тучного сановника, который неспешной походкой приближался к нему. На толстом лице омм-Гаара, как масляное пятно на поверхности воды, медленно расплывалась липкая улыбка. Характер этой улыбки мог определить даже такой неопытный и слегка наивный человек, как младший послушник Бреник. Да!.. Все те слухи, которые распускали о старшем Ревнителе, о его якобы любви к молоденьким мальчикам, о том, что ключник Храма ставит на уборку покоев Гаара только самых смазливых пареньков из числа послушников, — все это оказалось правдой! Бреник содрогнулся от отвращения, и в ту же секунду огромная лапа омм-Гаара легла на его плечо. Снизив голос до какого-то сладкого мурлыканья (казалось, такой тембр ну никак невозможно выдоить из могучего баса старшего Ревнителя!), омм-Гаар произнес чуть нараспев, налегая на гласные, или поющие, по выражению Цензора (ох, сюда бы его!):

— А теперь я хотел бы попросить… Не приказать! Попросить!

— …попросить тебя еще об одном одолжении.

«Одолжении»! Не беспрекословном исполнении приказа, а — одолжении! И голос, голос — какое-то мармеладно-шоколадное варенье, а не привычный рык старшего Ревнителя, к которому так привык Бреник, да и все другие служители или невольные гости Храма! Бреник попытался высвободиться, но Гаар, утратив свой бас, ничуть не утратил силищи, а она у него была богатырская. Бреник знал, что в любом случае у него, младшего послушника, не будет ни единого шанса — омм-Гаар гораздо сильнее, а равно, несмотря на внешнюю неуклюжесть и громоздкость, быстрее и скоординированнее. Все-таки — не поваренок с заднего двора, а старший Ревнитель!

— Я хотел бы проверить, как тщательно ты сменил в бассейне воду, — продолжал омм-Гаар. — Искупайся там, милый. А если все в порядке, то я присоединюсь к тебе, и мы выкупаемся вместе. Ну же!.. Ты что, меня стесняешься? Ты же, как я помню, мечтал о том, чтобы обучаться на Ревнителя. Так это первый шаг: доверять своему будущему наставнику. Ну же!..

Бреник побледнел. Сквозь сжатые зубы вырвалось прерывистое, сдавленное дыхание. По спине прокатилась ледяная волна… Уже в следующий миг Гаар, потеряв терпение, рванул Бреника за плечо, и клок послушнического одеяния остался у него в руке. Бреник слабо вскрикнул и хотел отскочить к стене, но с непостижимой быстротой Гаар настиг его, накатился, вцепился обеими руками и стал попросту срывать с него одежду.

— О Ааааму!.. — вырвалось у сопротивляющегося Бреника.

Тошнота подкатила к горлу, когда он увидел у самого своего лица полуоткрытый слюнявый рот старшего Ревнителя, почувствовал его несвежее дыхание. Неизвестно, что было бы дальше… Впрочем, припасем эти стыдливые отговорки для какого-нибудь другого, более достойного и более неопределенного случая. ИЗВЕСТНО, что было бы дальше, когда бы в роковой для Бреника и его мужественности миг в двери не постучали. Стук повторился, потом снова и снова, уже с большей силой и настойчивостью, а потом стучавший удостоверился, что двери не заперты, и попросту ворвался в покои старшего Ревнителя. Распаленный омм-Гаар повернул голову, чтобы встретить нарушителя спокойствия (если к вышеописанной сценке вообще применимо подобное определение) рыком, которым он пугал в Храме всех от мала до велика… Но увидел, что к нему явился единственный человек, который ничуть не боялся его басовых раскатов.

Это был не кто иной, как Стерегущий Скверну.

И ворвался он к омм-Гаару с совершенно не приличествующей его возрасту и сану поспешностью.

Счастье старшего Ревнителя, что глава Храма был подслеповат. Иначе он успел бы разглядеть то стремительное движение, жест, скорее тычок, которым омм-Гаар загнал почти голого Бреника под ложе. Понятно, что Стерегущий Скверну едва ли одобрил бы наклонности брата Гаара. Для Ревнителей в отличие от Цензоров и Чистого духовенства, куда входили сам Стерегущий Скверну и трое его приближенных, целибат и целомудрие вообще не были обязательны. Однако это не извиняло противоестественных наклонностей Гаара и особенно того, как он эти наклонности распространял на послушников Храма. Разумеется, сам старший Ревнитель превосходно понимал это, и теперь он переводил дух, искренне надеясь, что Стерегущий Скверну ничего не успел заметить.

Ему повезло (Бренику, понятно, тоже). Стерегущий Скверну в самом деле ничего не заметил. Его обуревали куда более серьезные тревоги, и в апартаменты омм-Гаара он ворвался явно не с целью застать тут голого послушника, растлеваемого коварным старшим Ревнителем. Нет, конечно же нет! Омм-Гаар вообще не мог припомнить, чтобы Стерегущий вот так врывался к нему и при этом развивал непозволительную скорость. Значит, случилось что-то серьезное. ОЧЕНЬ серьезное.

Гаар вглядывался в скульптурное лицо владыки Храма, и чем больше он смотрел, тем основательнее забывал о послушнике Бренике, дрожащем под ложем. Смертельная тревога искажала черты Стерегущего. Под глазами пролегли тени, взгляд лихорадочно заострился; жесткая складка рта сломалась, уголки губ опустились книзу, и сейчас величественный настоятель ланкарнакского Храма походил на простого смертного, которого застигли врасплох за каким-то предосудительным занятием. Гаар, который сам едва не был пойман на месте преступления, прекрасно почувствовал смятенное состояние Стерегущего. Но что, что повергло главу Храма в шок? В такое непозволительное для его сана ошеломление?

Стерегущий Скверну преодолел пространство комнаты до того места, где стояло ложе с прятавшимся под ним Бреником. Он рухнул на ложе и, стараясь отдышаться, выдавил:

— Страшная!.. Угроза!.. Благолепию!..

— Что такое?

Стерегущий помолчал, пока почти полностью не восстановил дыхание, и, подняв на Гаара глаза, вымолвил уже спокойнее:

— Я только что говорил с братом Караалом. Жуткие истины приходится мне выслушивать на склоне лет, и, наверное, не заслуживал я того, чтобы на мою голову и на головы служителей вверенного мне Храма легло такое проклятие! Горе, горе! Думаю, что придется сообщить самому Сыну Неба — туда, в Первый Храм! В Ганахиду…

— Что же сказал Караал? — медленно проговорил Гаар, невольно подаваясь вперед, ближе к Стерегущему.

Глава ланкарнакского Храма ответил, выцеживая каждое слово через силу и морщась, будто от острой, накатывающей приступами боли:

— Он допытывал того человека, которого вчера твои люди привели в Храм. У него «затемненная» память, как утверждал брат Караал. Вчера он применял к нему заклинания из Второго Параграфа, главу о Белом Катарсисе, а потом надел ему на голову Убор Правды. А сегодня решил применить сильнодействующее средство и снова с Убором Правды допытывал Леннара по Большому ритуалу Милверра.[7].

— Как? — Омм-Гаар вздрогнул. — Толкователь решился?..

— Как ты знаешь, этот ритуал в дознании можно применять редко и с большой оглядкой, потому что уж слишком велики силы, которые высвобождаются по мере его проведения. Толкователь рисковал рассудком допытываемого…

— Да, я помню, как в последний раз, когда применяли этот ритуал дознания, несчастный поседел, скрючился и тихо сошел с ума. Кажется, это был отступник из андольского Храма.

— Да, правая рука тамошнего Стерегущего Скверну, — после паузы отозвался настоятель Храма. — Даже особа такого сана и уровня посвящения не вынесла. А этот… этот Леннар…

— Что?

— Выдержал! Страшные бездны открылись Толкователю! Он говорит, что наше счастье только в том, что этот Леннар из Проклятого леса и сам не знает, на ЧТО способен. Его память, его силы еще дремлют под гнетом, природа которого еще не до конца выяснена Толкователем.

Омм-Гаар помедлил, словно не решаясь высказать какую-то пришедшую ему на ум мысль. Потом все-таки сказал:

— А может, брат Караал… Он ведь известен как неподобающий весельчак и шутник. Мне докладывали Цензоры о его выходках… и…

— Нет, нет, что ты!!! — Стерегущий Скверну замахал на него руками. — Я знаю, что брат Караал склонен к поступкам, не приличествующим особе его положения, и что только неприкосновенность, даруемая каждому из Трех Толкователей, позволяла ему порой избежать заслуженного взыскания или даже строгой кары. Но, шутя в малом, он не мог ввести нас в заблуждение в ТАКОМ!.. Видел бы ты его лицо! Мне даже показалось, что в его бороде, всегда черной как смоль, мелькнула седина. Все!.. — Стерегущий Скверну поднялся с ложа. — Большего я пока сказать не могу. Все остальное будет сказано на площади Гнева, где надлежит провести аутодафе. Надлежит умертвить этого Леннара с соблюдением всех необходимых ритуалов и применить при этом Меру Высшей предосторожности!

Старший Ревнитель Гаар облизнул пересохшие губы.

— Даже так? — тихо спросил он.

— Да! Сейчас этот Леннар из Проклятого леса еще слаб, как червь в трещине пересохшей почвы, но когда взойдет Большая звезда, он может стать сильнее, и только боги и сам светлый Ааааму, чье истинное Имя неназываемо, могут знать, что произойдет после!

— Что должен делать я?

— Немедленно собирать Ревнителей! Необходимо схватить ВСЕХ людей, с которыми этот Леннар мог общаться: крестьян, стражников… всех!!! Они должны умереть. Мы не можем рисковать.

— Я тоже говорил с ним. Что, меня тоже?..

— Мы — посвященные высшего ранга, а это другое дело. Брата Караала защищает священная неприкосновенность Толкователей, тебя и меня — наш сан, а все остальные…

— Но еще были Цензоры, а также младший Ревнитель Моолнар и с ним еще…

— ВСЕХ! — негромко, но решительно перебил его Стерегущий Скверну. — Все! Я сказал свое слово. Выполняй!

И глава Храма ретировался, теперь уже степенным и неспешным шагом. Гаар проводил его взглядом, потом тщательно запер двери и, подойдя к ложу, одним рывком извлек оттуда бледного как смерть, трясущегося младшего послушника Бреника. Он окинул его мутноватыми глазами и наконец произнес:

— Значит, так. Сейчас иди в свою келью и сиди там как мышь, никуда не смей и носа казать. Я сам тебя вызову. А если ослушаешься, — кинжал Гаара с неуловимой быстротой выскользнул из ножен и уперся в грудь Бреника; из-под острия показались несколько капель крови, — убью собственными руками и освежую, как быка, чтобы никто и не вспомнил, как выглядит твоя поганая харя и прочее дерьмо! Ты меня понял, отродье ящерицы?.. Пошел!

На ходу накидывая одежду, Бреник покинул покои старшего Ревнителя. Однако, пройдя часть галереи, он укрылся в одной из настенных ниш и тут, постаравшись успокоиться, смирить крупную дрожь во всем теле, задумался. А подумать было над чем. Надругательство, которому он подвергся бы, не приди неожиданно Стерегущий Скверну, сменилось другой угрозой, и куда более серьезной. Контуры этой угрозы еще смутно вырисовывались во всполошенном мозгу Бреника, но он уже твердо решил: в свою келью идти пока что не стоит.

«Вот дела, — думал он, — такого не то что я, а и старожилы Храма, наверное, не вспомнят. И Стерегущий! Никогда не слышал у него такого голоса! Кто же такой этот Леннар, если уже сейчас, когда он сидит в клети, из-за него учинился такой переполох? Ну и ну!».

Зловещие слова Стерегущего вдруг припомнились охваченному смятением послушнику: «Необходимо схватить ВСЕХ людей, с которыми этот Леннар мог общаться… Они должны умереть…».

Всех! Но ведь он, Бреник…

Послушник со слабым стоном сполз по стене на пол. Холодный камень плит оледенил тело. Всех! Но ведь он носил ему еду! И даже перекинулся с ним парой фраз! А это значит… это значит, что его тоже умертвят. Нет никакого сомнения, что так оно и будет. Если Стерегущий допускает умерщвление даже Цензоров, которые присутствовали при дознании, то уж его, какого-то младшего послушника… Его прирежут как кролика.

Бреник поднялся с пола. Что толку лежать тут, как рыхлая баба на сносях? Он в любом случае обречен, если будет сидеть сложа руки, поддаваясь панике. Нет, нужно действовать, решил Бреник, и действовать тем более решительно, что терять ему нечего. Это уж точно. Куда ни кинь — всюду клин. Если он пойдет в келью, рано или поздно его вызовет к себе старший Ревнитель Гаар, а может, и не посчитает нужным беспокоить себя, а подошлет кого-то из своих людей. — все равно боевой сноровки любого из Ревнителей, даже младших, даже Субревнителей, хватит на десяток таких послушников, как Бреник. Если он не пойдет к себе в келью, а будет прятаться, все равно его рано или поздно найдут… а Гаар уже объявил, что сделает с Бреником в случае ослушания.

Одно-единственное желание, от которого все завертелось перед глазами и стало ослепительно светло, заполонило Бреника: бежать, бежать! Из этих стен, еще недавно столь благостных, а теперь грозящих смертью, стен, напоенных угрозой и ложью! Бежать, не думая и не надеясь!..

А он?

Тот, из-за кого произошло все это? Будь он проклят, тот, кто навлек эти беды!..

Перед глазами Бреника вдруг всплыло печальное лицо человека, из-за которого, собственно, и началась вся эта сумятица, если не выразиться сильнее. «У вас все такие серьезные?» — спросил тогда он, кажется, особенно и не ожидая ответа. Бреник припомнил выражение собственной физиономии: конечно же младший послушник в Храме Благолепия, как же ему еще держать себя с каким-то еретиком, нарушителем законов Чистоты, носителем «грязного» знания?.. Бренику стало противно. Только сейчас он сумел заставить себя взглянуть на Храм, на Ревнителей и на весь клир глазами, не замутненными слепым обожанием. Как, он хотел стать похожим на такого, как Гаар, на такого, как Стерегущий Скверну, способного легко отправить на мучительную казнь десятки людей, даже не понимающих, в чем их вина?

Бреник стиснул кулаки. Нет!.. Отказаться от всего, чему его учили и во что он истово верил? Что говорил его первый наставник, мудрый, хриплоголосый Ямаан? Тот, кто обязался перед Храмом за него, Бреника, великим ручательством Ухода? Он сказал бы: «Трусость — самый страшный грех, ибо он влечет за собой все остальные: предательство, ложь, поругание клятв, скрепленных именем пресветлого Ааааму! А что, как не трусость, то, что ты собираешься сделать? Бегство, позорное бегство, а ведь в Храме находится человек, которому опасность угрожает в еще большей мере, чем тебе! Предупреди его! Открой глаза незрячему!..».

Бреник мотнул головой. Нужно ли сделать это?.. Нет времени на колебания, нет времени на то, чтобы задушить сомнение! Бреник бросился по галерее, туда, где начиналась огромная каменная лестница, ведущая в десятое из восемнадцати «щупалец»-тоннелей Храма.

Тоннель вел в узилище — туда, где содержались пленники.

Туда, где Леннар.

Приближающийся топот множества ног заставил Бреника нырнуть в одну из ниш и, прижимаясь спиной к холодной, покрытой искусной резьбой стене, дождаться, пока мимо него пройдет отряд Ревнителей. Рослые, статные, в боевых панцирях и при полном вооружении, они прошли мимо послушника единой колонной, ни на мгновение не сломав строя. На фоне этих испытанных всеми видами смерти воинов Бреник вдруг показался себе жалким. А может, это только проверка?.. Его проверяют на силу духа, а он тотчас же сломался, уступил, побежал освобождать врага Благолепия?.. Ведь просто так никого не хватают, никого не помещают в узилище. Враг, враг?.. Сердце Бреника билось, как накрытая ладонью птаха. Ревнители давно уже прошли, а он все еще стоял в нише, не в силах идти дальше. Мучительные сомнения глубоко пустили корни в юном послушнике. Куда идти? Что выбрать? Смирение и послушание или…

Вдруг ему припомнился слюнявый рот Гаара и его тяжелые лапищи, срывающие одежду. Угрожающий голос Ревнителя… слова Стерегущего, мерно падающие на каменный пол, как воск со свечи: «Убить… всех… всех, кто с ним…» И снова — рот, лапищи… Физическое отвращение вдруг вытеснило все колебания лучше любых рассуждений, самых убедительных, самых действенных.

Послушник Бреник выскочил из своего укрытия и опрометью бросился по галерее.

7.

Леннар сидел в клети, куда его перевели сразу же после того, как он вторично побывал у Толкователя… Надо полагать, мнение веселого брата Караала изменилось о нем в худшую сторону. Такой вывод напрашивался не только из-за перевода «гостя Храма» из вполне приличной жилой комнаты в клетушку, в которой можно было растянуться в полный рост только при условии, что ляжешь по диагонали. Нет, не только… Леннар хорошо помнил, как изменилось лицо старшего Толкователя за несколько минут до окончания «приема», как называл эти дознания сам Леннар. Его добродушная физиономия вытянулась, на ней явственно проступили красные пятна, Караал смятенно выругался себе под нос, поминая всех демонов и всех призраков Проклятого леса. А когда Цензоры в голос загнусили о том, что подобные грязные словеса недопустимы в священных стенах Храма, Караал так рявкнул на них, что пергаментные личики Цензоров пожелтели еще больше; оба они трясущимися руками принялись заносить какие-то записи в свои доносные свитки. Не иначе собрались жаловаться Стерегущему Скверну. А потом и вовсе убрались из допросной кельи.

Впрочем, на этот раз брат Караал не обратил на них никакого внимания. Он бросился к полке с целой горой свитков, распотрошил ее, потом выволок из пыли какой-то громадный черный том с холодным серебряным тиснением на массивной обложке. Раскрыл.

Когда Леннара уводили, он слышал быстрые, встревоженные слова Толкователя, сбивчивую скороговорку:

— Стерегущего предупредите, чтобы… пусть он зайдет ко мне… И да спаси нас всех Ааааму, чье истинное Имя неназываемо!

…Углубившийся в свои мысли Леннар очнулся от какого-то подозрительного шума из коридора, отделенного от него прутьями клетки, и от шепота:

— Леннар! Леннар… ты здесь?

— Я-то здесь, — немедленно ответил он, — а вот ты где, что-то я не вижу. И кто ты? Что нужно?

— Подожди… сейчас открою замок. — Послышалось звяканье ключей, недовольное пыхтение: верно, замок не хотел подаваться. Невидимка меж тем бормотал: — Я потом все объясню, а сейчас нужно бежать. Хорошо, что тут был всего лишь жрец-страж, а не Ревнитель… С Ревнителем мне ни за что бы не справиться, я всю дорогу молил богов, чтобы тебя сторожил не человек омм-Гаара.

— А почему ты возишься в темноте? Тут что, нет огня?

— Не стоит зажигать… К тому же я могу и вслепую. Сейчас… сейчас же нужно бежать. Стерегущий Скверну приказал назначить аутодафе на площади Гнева. Тебя будут… Ладно, лучше тебе этого не знать.

Брр… страшная вещь! Да что ж этот проклятый замок, Илдызово отродье!!!

До Бреника (понятно, это был он) донесся спокойный, холодный, доброжелательный голос узника:

— А этот Илдыз, он что, ремесленник, который кует или чинит замки? Мне никак толком не объяснят, хотя склоняют этого бедолагу на все лады.

— Бе-до-ла… — В темноте не было видно, как глаза Бреника поступательно лезут на лоб. — Тсс! Илдыз… лучше тебе и не знать!

— Лучше тебе не знать, лучше тебе не знать! — передразнил Леннар. — Что ж мне, так и подохнуть в темноте и невежестве? Что касается темноты, так я не вижу и кончика собственного носа, не понимаю, как ты там умудряешься еще и возиться с замком?

Тут что-то щелкнуло, и Бреник удовлетворенно вздохнул:

— Ну вот, кажется, порядок. Выходи.

Заскрипела оттягиваемая решетка, и Леннар направился к выходу. По пути больно ударился головой, отчего из глаз брызнул яркий свет — кстати, единственное освещение в этой кромешной тьме.

— Куда идти-то?

— За мной! — выдохнул послушник и чуть присел. — Схвати меня за пояс. Вот так. Не отпускай, я выведу. Я этот Храм как свои пять пальцев знаю. Идем. Нам нужно пройти через портал, один из восемнадцати выходов, но нужно сделать это в момент, когда будет сменяться караул. Там ведь на страже не какие-нибудь жрецы, те, что стражи, то бишь непосвященные, низшего звена, а — орденские братья, сами Ревнители, Субревнители и порой даже младшие. И не допусти великие боги, чтобы они нас увидели! От Ревнителей нет спасения, и… вот!

— А ты что, хочешь помочь мне бежать?

— Не только! Я помогу тебе бежать, но только при условии, что ты возьмешь меня с собой. Меня… мне нельзя тут оставаться, но я… я не должен бежать без тебя. Это было бы нарушением обета… и…

— Насколько я помню, еще вчера ты был вполне доволен жизнью в этом Храме, — резонно заметил Леннар.

Как спокоен голос этого человека!.. Бреник простонал:

— Да… был. Был доволен… н-но не теперь! Тсс! В нишу! Туда, туда! Я слышу, сюда идут! Да, это Ревнители!

Впереди блеснул свет. В его отблесках зоркие молодые глаза Бреника и не менее цепкий взгляд Леннара выхватили характерные очертания тучной фигуры самого старшего Ревнителя Гаара. В одной руке он нес факел, освещая им путь, в другой держал нечто похожее на большой искривленный веер.

— Боевой нож питтаку! — в ужасе простонал Бреник, утягивая Леннара за собой в темную пустоту стенной ниши. — Оружие Ревнителей… Я только раз видел, как им орудуют… уфф!!!

Омм-Гаар, а с ним двое младших Ревнителей, прошли мимо. Бреник вцепился в руку Леннара и потащил за собой со словами:

— Бежим, бежим! Они наверняка направились к тебе! Клеть пуста, сейчас они поднимут тревогу, и тогда будет поздно!

— Да сейчас и так не утро… — растерянно пробормотал Леннар, не очень понимая, что означает все происходящее и отчего все это происходит именно с ним, а не с кем-нибудь более достойным подобного переплета.

Они продвинулись еще на несколько десятков шагов, свернули за угол, Бреник отодвинул тяжеленную железную дверь. Брызнул свет, они оказались в довольно сносно освещенной просторной галерее. Свет лился сквозь большие отверстия в высоком потолке, затянутые многоцветными витражами. Леннар задрал голову, рассматривая мощное каменное перекрытие галереи и ряд мраморных колонн, поддерживающих его, — и тотчас же из глубин узилища, из-за железной двери, в которую они только что вошли, раздался бешеный вопль изумления и гнева. И Бреник и Леннар не могли не узнать этот характерный басовый рык: это был голос старшего Ревнителя Гаара, и не требовалось доискиваться причин, которые побудили его заорать. Причины были на поверхности. Причины — это они, Леннар и помогший бежать ему послушник Бреник. Последнее обстоятельство Гаару еще неизвестно, но он узнает, непременно узнает.

Спешить! Спешить!

И начался бешеный бег по галереям, то суживающимся до узких коридорчиков, то распахивающимся гигантскими залами; несколько раз приходилось нырять в боковые ходы, потому что на пути попадались жрецы, послушники, простые стражники или же Ревнители. Леннару даже показалось, что в конце какого-то очередного тоннеля, похожего на чрево гигантского питона, мелькнуло бородатое лицо старшего Толкователя брата Караала, а за ним бледными тенями метнулись Цензоры… Впрочем, уже в следующий миг Бреник дернул Леннара за руку и увлек его в какой-то отнорок, разветвившийся через несколько шагов еще на несколько ходов. Леннар уже начал задыхаться, когда Бреник наконец остановился перед небольшой, узорчато откованной металлической дверью и выдохнул:

— Уф! Вот мы и на месте. За этой дверью находится караул портала, через который мы должны попасть наружу. Вот окошечко… Ну-ка!

Он взглянул и тут же, содрогнувшись всем телом, отпрянул. Прямо перед ним в нескольких шагах висело непроницаемое лицо караульного Ревнителя. Контуры фигуры стража были приглушены голубоватым дымом, воскурявшимся от нескольких чаш, полукругом расставленных возле входа — мощных решетчатых ворот с тяжелым кольцом на каждой створке. Голубоватый туман оставлял отчетливо видным только лицо Ревнителя, отчего казалось, будто в воздухе неведомым ухищрением парит одна голова.

— Чаши очищения… — прошептал Бреник. — Если они воскурялись, значит, скоро будет смена караула. Таков порядок. Скорее бы!..

До их слуха донеслись дальние раскаты чьего-то глухого крика из глубин Храма:

— Ищите его! Он не мог далеко уйти!

— Нас могут скоро найти, — простонал Бреник. Леннар посмотрел на его искаженное лицо и произнес:

— Не нас, а меня. Еще никто не знает, что ты помог мне выйти из клети. Ты еще можешь уйти в тень. Если уж меня схватят — я так понял, что все равно хуже не будет.

— Да нет, — шепнул Бреник, вцепившись взглядом в бледное, но спокойное лицо Леннара, — поздно… Поздно, я говорю. У нас один выход — вот через эту дверь. А за ней — младший Ревнитель, который шутя справится с нами одной левой. О великие боги, научите, научите!

— По-моему, не самая удачная затея — обращаться к богам, удирая бегством из их же Храма, — с тусклой ноткой иронии обронил Леннар. — Ладно, будет ныть. Лучше подумаем, как бы нам проскользнуть мимо этого твоего хваленого Ревнителя. А что, он в самом деле такой неуязвимый, как ты говоришь?

— Я думаю, что он даже опаснее, чем я говорю, — затараторил Бреник, — откуда мне, простому младшему послушнику, знать все возможности и все боевые секреты Ревнителей? Ну вот… ну вот, кажется, на нас набрели и сейчас обнаружат!

И в самом деле. Глухо загомонили приближающиеся голоса и звуки множества шагов: «Ему помогли бежать! Сам бы он ни за что не сумел вылезти из клети!», «Что за скот предал Храм?», «Кто-то из послушников, они не так устойчивы, их можно сбить с толку». Роковой бас: «Ну конечно же это Бреник, сожрали б его демоны! Я велел ему идти в келью, а только что проверяли — его там нет! Ну ничего! Доберемся до этих утеклецов — сам выведу мерзавцев на площадь Гнева, а прежде дознание с пристрастием устрою!».

Бреник остолбенел. Все, конец: его раскрыли. Теперь все пути отрезаны, и есть только один выход — тот, что ведет к караулу Ревнителей, к решетчатым воротам с кольцами. И, если придется, лучше умереть под саблей стража, чем обречь себя на страшную муку аутодафе на площади Гнева…

Леннар бесшумно распахнул дверь, отделяющую их от караульного покоя и прошептал:

— Он сменяется.

Ревнитель, стоящий у ворот портала, выступил из массива курящегося дыма и двинулся навстречу другому стражу, который вышел из бокового притвора. На некоторое время вход оставался свободен. Леннар прекрасно понимал, сколь мало времени у них в распоряжении, потому коротко скомандовал:

— Рвем!

И первым вымахнул из-за двери и ринулся к воротам. Мощный, хорошо смазанный засов легко вышел из паза под нажимом Леннара. Беглецы навалились на массивную створку, и она начала отходить. Оба Ревнителя, и сменяющийся и сменяемый, спохватились, наверное, на миг позднее, чем следовало бы. Стоявший на карауле развернулся и совсем не по храмовому уставу бросил свое вымуштрованное тело в направлении беглецов — прыгнул, выстелился в длинном прыжке, как тигр. Он почти настиг Бреника, но тут Леннар, стоявший уже по ту сторону ворот, вцепился обеими руками в створку и с силой толкнул ее от себя. Массивная воротина провернулась на петлях и вписалась прямо в лоб Ревнителя. Удар был так силен, что тот совершенно потерял координацию, его отбросило на несколько шагов, и бедняга страж застыл прямо у ног своего сменщика.

— Бежим, пока они не очухались! — хрипя, напомнил Бреник, хотя это и без его слов было очевидно.

Им снова повезло: неподалеку от выхода из Храма на привязи стояли три лошади. Так как не существовало обычая обносить храмовые постройки стенами (все было расположено внутри Храма), то путь был свободен. Бреник взглянул на скакуна и попятился, бормоча:

— Я… я не прошел еще обряда посвящения… я не имею права садиться на лошадь!.. Я… я не удержусь на ней, до сих пор я ездил только на осле!

Леннар ответил быстрой скороговоркой, из которой Бреник только и уяснил, что если он сам не хочет превратиться в осла, к тому же осла мертвого, то должен немедленно запрыгнуть на лошадь и припомнить навыки езды на этом благородном животном. Неудивительно, что Бреник не мог похвастаться искусством верховой езды: красоваться на лошадях разрешено только среднему и высшему жречеству, знати, личной гвардии правителя, а также, конечно, Ревнителям. В военное время к этому коротенькому списку примыкали элитные военные части; в отсутствие же военных действий даже они не имели права передвигаться на лошадях, ограничивались ослами и мулами.

— Делай, как делаю я!.. — внушительно проговорил Леннар.

Он легко взлетел на одного из животных, Бреник с несколько меньшим изяществом, но так же быстро оседлал своего скакуна (чем удивил сам себя). «Откуда он так здорово ездит верхом? — мелькнула у послушника мысль, когда он увидел, с какой легкостью и умением Леннар правит лошадью. — Воин на покое? Или… бывший Ревнитель?».

Вскоре оба беглеца стрелой удалялись от Храма Благолепия. Леннар успел еще обернуться и увидеть, что в настежь распахнутых воротах стоит Гаар и, оскалив зубы, смотрит им вслед.

…Но они не видели еще одного: как в своей келье сидит, подперев подбородок, старший Толкователь Караал. Расширив глаза, смотрит в раскрытую книгу, ту самую, которую он рьяно искал на самом верху книжных полок и нашел вместе с таинственной «диадемой».

«… Пришедшего узнаешь по стопам его; прилетевшего по крыльям; проснувшийся ведает лишь о том, что видит прямо перед собою. Но даже черные шестирукие демоны, пьянеющие от белой мертвой крови под сердцем, не узнают Имени, ибо… ибо…».

Толкователь Караал был мертвецки пьян. У локтя Толкователя перекатывался опрокинувшийся набок кувшин, и со стола стекала струйка темно-красного вина. Вино то срывалось вниз по капле, то стекало сразу струйкой. Старшему Толкователю чудился во всем этом какой-то подспудный смысл, сродни тому, что он пытался выцедить из черных букв древней рукописи. Строчки путались, застревали в глазу, как соринки. Вино капало, стекало…

— «… Падет Храм у стоп ЕГО, обагренных кровью Бога, — читал он, покачиваясь взад-вперед, — и…» Хватит! Боги, что я н-н-наделал! Что я наделал! Н-нужно остановить… остановить их!!! К Стерегущему! Немм-медленно! Ведь они убьют его… а он совсем, совсем не… не сможет!..

Он поднялся и, пересчитывая своими упитанными телесами все выступы стен, колонны и дверные косяки, начал преодолевать непростой путь из своих покоев в апартаменты Стерегущего Скверну, предстоятеля ланкарнакского Храма.

Между тем Леннар и Бреник бросили лошадей прямо на одной из улиц Ланкарнака, потому что седла, стремена и поводья были украшены храмовой символикой, по которой было легче всего опознать. Кроме того, на белых в яблоках конях разрешалось ездить либо высшим служителям Храма, либо представителям правящего королевского дома, а на принцев Бреник и особенно Леннар, поистрепавшийся в своей грязной тесной клети, не особенно походили. Они нырнули в одну из таверн, легко затерялись среди подозрительных личностей, не обративших на них никакого внимания, и, заказав немного слабенького красного вина и еды, перекусили. После пятиминутного чавканья (не до этикета) оба огляделись, потом смерили друг друга пристальным взглядом, словно желали спросить: «Ну что, брат? Что делать-то дальше?» Первым озвучил свой вопрос Бреник. Он хотел спросить у Леннара, кто же тот, собственно, таков, но не решился. Вопрос был выбран более обтекаемый:

— Что, будем скрываться в городе? Предлагаю в таком случае окраины Ланкарнака. Там, конечно, бандиты и ворье, но хоть соберемся с духом. Пересидим.

— Ты погоди, — остановил его Леннар. — Ты объясни лучше, из-за чего такой переполох?

«Сам бы не прочь знать!» — метнулось во взъерошенной голове несчастного послушника.

— Почему они на меня так взъелись? — продолжал Леннар тихим, невыразительным голосом. — Нет, я понял, что этот веселый пьянчуга Толкователь нагадал про мое появление какие-то гадости, и отцов-настоятелей это не порадовало. Но я не понимаю, какая корысть тебе помогать мне бежать, к тому же бежать со мной и самому?

Бреник сглотнул и одним духом выпалил все, что знал. По мере того как послушник (или бывший послушник?) излагал — о смятении Стерегущего Скверну, о его распоряжении уничтожить всех, кто общался или хотя бы взглядом перекинулся с Леннаром о назначенном аутодафе, о задании, данном старшему Ревнителю, — лицо бывшего «гостя Храма» все более темнело. Лишь только Бреник закончил, Леннар вскочил так резко, что повалил табурет, и двинулся к дверям таверны. Бреник крикнул ему вслед, на последнем слоге сорвавшись в визг:

— Ты куда?!

— Если хочешь, иди со мной, — последовал короткий ответ.

— Но куда ты?

— Предупредить крестьян.

Бреника словно окатило ушатом холодной воды: он все понял. Леннар собирается в деревню Куттака, которую своим появлением в ней невольно подставил под страшный удар. Ведь так или иначе, но практически все жители деревни общались с Леннаром, следовательно, все они подлежали уничтожению. Но особенная опасность угрожала семье ремесленника Ингера: ему самому, а также его отцу, старому Герлинну, матери, братьям и сестре Инаре. И Бреник куда лучше Леннара знал, что Ревнители, которые направлены туда Стерегущим Скверну, будут действовать с неукоснительной, беспощадной фанатической целенаправленностью. Если во имя Благолепия, во имя чистоты мира нужно уничтожить сто человек — они умрут. Тысячу — и они умрут. Ибо Бреник, знакомый с канонами Храма на этот счет, знал незыблемость догм Благолепия и ту беспощадность, с какой они претворялись в жизнь.

— Но как же мы доберемся до деревни быстрее Ревнителей? — спросил он у Леннара уже на улице. — Ведь у них лучшие лошади в Ланкарнаке. Ты сам мог оценить резвость тех лошадей, на которых мы сбежали из Храма! А у нас даже мула паршивенького нет…

— Все это так, — сказал Леннар. — Но все-таки мы обязаны успеть быстрее. К тому же я думаю, что Храм сейчас отозвал все отряды Ревнителей для поиска беглецов, нас то есть. И искать нас они будут здесь, в городе… Вот что. Пойдем на рынок. День базарный, и он уже подходит к концу. Я думаю, что Ревнителям не придет в голову искать нас в самой толчее. Они-то думают, что мы сейчас забьемся в самую дальнюю щель и будем дрожать от страха… а мы… — он задумался, — крестьяне едут с ярмарки по домам, и кто-то из них обязательно окажется из Куттаки. Они часто ездят в Ланкарнак торговать. С ними и поедем. В любом случае другого выхода я не вижу, а если мы будем пытаться достать лошадей, то нас схватят уже здесь. Идем, Бреник!

Все вышло так, как сказал Леннар. На рынке они встретили того самого насмешника Лайбо, который совсем недавно ездил с Леннаром к Поющей расщелине. Вместе с ним на телеге, запряженной двумя тощими ослами, ехал ворчливый старик Кукинк. Этот зябнул и, время от времени высовывая из-под куска толстой холстины, которым он укрывался, плешивую голову, возносил молитву богам с вопросом, отчего ему холодно и так ломит кости. Лайбо, напротив, был в прекрасном расположении духа. Хотя в таком настроении, надо отдать справедливость, он находился всегда. Лайбо правил повозкой стоя, не потому, что ему было так удобнее, а вследствие того простого факта, что в таком положении всем окружающим (в частности, хорошеньким ланкарнакским девушкам) было лучше видно его новую красную рубаху и молодецки заломленную шапку, купленную только что тут же, на крестьянском рынке в Ланкарнаке.

Старая же рубаха, истрепанная и не особенно чистая, валялась тут же, на возу. Ею старик Кукинк прикрывал свои опухшие подагрические ноги.

Леннар молча запрыгнул на телегу и, быстро напялив на себя рубаху и старую шапку Лайбо-насмешника, жестом велел послушнику Бренику лезть под холстину к старику Кукинку. Шапку он натянул так, что почти закрыл ею лицо.

Лайбо-весельчак не сразу заметил незваных пассажиров. Лишь после того как зябнущий старик Кукинк протестующе замычал и принялся с нестариковским проворством выталкивать бедного Бреника из-под холстины, Лайбо обернулся и только тут заметил двух новых попутчиков, которых лично он не приглашал.

— Эй, парень, — окликнул он Леннара, — я сам весельчак, но такие шуточки тебе бы лучше не того… не стоит. А ты что… погоди… ты это рубаху мою напялил, а?! — воскликнул он. — Ты случаем не мой кум, в позапрошлом годе пошедший за вином и до сих пор не вернувшийся? Нет? А тогда какого демона ты сидишь на моей телеге?

Леннар молча устроился поудобнее. Он не поднимал головы, потому что телега проезжала через довольно людное место, а неподалеку топталась группа коллег незабвенного стражника Хербурка. Послушник Бреник тоже видел сквозь дырку в ткани стражников и теперь боялся даже высунуть нос из-под холстины. Там он молча боролся за место с упорным ворчуном Кукинком, который весьма наглядно доказывал, что он еще может тряхнуть стариной. Оба горе-борца пыхтели и старались вытолкнуть конкурента всеми имеющимися в наличии конечностями.

Лайбо выпятил грудь и вымолвил, красуясь:

— Ты вот что, сам смоешься или тебя подтолкнуть? Смотри, помну обновку, так разозлюсь.

С этими словами он горделиво расправил на груди ткань рубахи и улыбнулся симпатичной горожанке шедшей по тротуару: мол, я не только красавец и острослов, но еще и храбрец и удалец, каких поискать.

Телега меж тем проехала сквозь толпу и свернула на довольно пустынную улицу, ведущую к выезду из города, к пригородной заставе. Леннар поднял голову и негромко произнес сквозь зубы:

— Помолчи, болтун.

Лайбо широко раскрыл глаза. Он явно не поверил им, потому всячески пучил их и вращал глазными яблоками, словно надеялся таким образом вернуть им временно утраченную дееспособность. Мираж не исчез. Лайбо прекрасно знал все слухи, ходящие по деревне и весьма близкие к первоисточникам: Леннар, найденыш с окраины Проклятого леса, захвачен Ревнителями, руководимыми жрецом ланкарнакского Храма. Оттуда НЕ ВОЗВРАЩАЮТСЯ — это Лайбо тоже знал. Если бы старик Кукинк не был так увлечен соперничеством за место под холстиной, он охотно подтвердил бы это.

Но Леннар вернулся. Более того, он сидел на телеге рядом с болтуном Лайбо и смотрел из-под шапки злыми, трезвыми глазами. Лайбо едва ли не пальцами попытался водворить глазные яблоки на исходную позицию и, широко открыв рот, воскликнул:

— Да ты что!!! Старина, это ты, что ли, Лен… н-на…

— Тсс, дурень! — оборвал его «гость Храма». — Что ты орешь как ошпаренный? Я, я. Только не следует об этом вещать на полгорода.

Лайбо немного успокоился. Он кашлянул и, поколебавшись, спросил:

— Ты это… того… оттуда?

— Оттуда, — подтвердил Леннар. — Ты не отвлекайся, правь. Да подгони своих ослов. Нужно как можно скорее попасть в деревню. И скажи этому старому пердуну Кукинку, чтобы он не ворочался и не кряхтел, иначе я его сдам в богадельню!

Лайбо замолчал. Благополучно преодолели заставу и, перевалив через холм, где честь честью красовалась каменная стела с высеченным на ней названием города, выехали в степь. По небу тянулся караван из неаккуратных, слабо подсвеченных изнутри лохматых туч. В ноздри нежно входили ароматы остывающей земли и терпких трав. Покачиваясь в такт телеге, плыли холмы, у подножий поросшие редким кустарником. Они казались особенно успокаивающими, неспешными и кроткими после смятой суеты узких улиц в ремесленных кварталах Ланкарнака, где перекатывались тяжелые запахи дегтя, известки и горелого мяса. Старик Кукинк, который смирился с соседством неизвестного нахала и, пригревшись, задремал, когда телегу тряхнуло на ухабе, закряхтел и высунул из-под холста взлохмаченную голову. Однако увидев, КТО собственной персоной пожаловал на телегу, он в ужасе спрятался обратно, довольно громко, хотя и невнятно забормотал молитвы и охранные заклятия. Конечно же он возомнил, что только демон или сверхъестественное существо может вырваться из цепких, могучих лап Ревнителей. К тому же в его посыпанных нафталином мозгах всплыло, ГДЕ именно кожевенник Ингер обнаружил этого таинственного странника. Проклятый лес!.. Ну конечно же он демон! Вот к Поющей расщелине ездил и бросил в нее камень… А тип, который ворочается с ним, Кукинком, под одним покрывалом, — сообщник демона! О боги!

Усвоив это, Кукинк взвизгнул и пнул «сообщника демона» Бреника, и без того пострадавшего, обеими ногами так, что послушник не удержался да так и грохнулся с телеги прямо под колеса, в клубы дорожной пыли. Счастье, что расторопный Лайбо успел остановить упряжку, вовремя натянув вожжи.

— Ты что, сдурел, старый?! — разом потеряв свою послушническую кротость, сдавленно заорал из-под телеги Бреник. — Совсем рехнулся, развалина?! Ты что меня пинаешь?! Ты что это меня пинаешь, спрашиваю?! Ах ты страшилище, замшелый пень!

— Сам ты…

Перепалку в зародыше прервал голос Лайбо — непривычно серьезный. Задрав голову, Лайбо тыкал пальцем в небо. В его серой пустоте появился огромный черный круг. По краям круга возникли радужные разводы: они налились кроваво-красным, потом ядовито-оранжевым, перетекли в зеленовато-синее и стали расползаться по всему черному пространству, запятнавшему собой купол неба. Лайбо пробормотал:

— Нехорошее предвестье…

— Это потому, что светозарный бог гневается, видя в своем мире таких болванов, как этот старый!.. — не унимался обиженный послушник Бреник, забираясь обратно.

Неизвестно, что бы ответил на это старый Кукинк, а также задорный Лайбо, не терпевший, чтобы какие-то сопляки обижали старожилов из его деревни… Но только никто не успел отреагировать, потому что Леннар (который что-то бормотал на краю телеги, то глядя в странное небо, то снова пряча глаза), вдруг резко приподнялся во весь рост и, вперив в даль настороженный, неподвижный взгляд, произнес:

— Не будем пока о небе… Я — о земле. Так. Мне кажется, что мы немного опоздали.

— Что значит — опоздали? — пролепетал Бреник.

— Да! Что это… значит? — поддакнул Лайбо, а старик Кукинк согласно закряхтел.

— Там, по дороге, в нескольких сотнях шагов от нас, движется конный отряд, — заговорил Леннар. — Пока что не могу разглядеть подробностей, но уже того, что удалось разобрать, достаточно… Достаточно для неутешительных выводов. — Он сощурился, разглядывая дорогу и приближающуюся по ней группу, и наконец вытолкнул одно короткое, упругое слово: — Ревнители!

Бреник тоже поднялся во весь рост. Его губы безмолвно шевелились. Он прошептал:

— Итак, смерть. В Ланкарнаке нас наверняка уже ищут, а дорогу в деревню Куттака уже преградил отряд Ревнителей. Они едут оттуда, из деревни, это несомненно. О великий Ааааму! Да, это смерть! Смерть с двух сторон!

— Да о чем вы таком говорите? — недоуменно произнес весельчак Лайбо, у которого, наверное, в первый раз совершенно отшибло охоту шутить. — Ревнители едут из нашей деревни? А что им там делать? Они раньше там и не появлялись, вот даже старик Кукинк не припомнит, чтобы Ревнители до этого появлялись у нас в поселении… а тут — во второй раз за три дня, так, что ли?

Его бледное лицо исказилось, когда он повернулся к Леннару. Русый хохолок надо лбом разметало ветром, но могло показаться, что волосы Лайбо встают дыбом.

— Так это ты, — пробормотал он, — ты, ты! Это из-за тебя, проклятого… Ты, ты навел Ревнителей на нашу деревню… а если и не ты, то из-за тебя… из-за тебя, ведь ты оттуда… из Проклятого леса!

Он замахнулся кулаком, но тут же Леннар выбросил вперед свою правую руку и без труда перехватил запястье побледневшего шутника. Стремительность, с которой он исполнил этот несложный прием, снова (как тогда, с Ингером) смутно удивила самого Леннара. Он произнес:

— Лайбо, не время кидаться на меня с кулаками и вздорными обвинениями. Не смотри на меня так злобно. Ты лучше вон туда посмотри. Туда, туда!

— А чего я там не видел? Я уже и сам разглядел, что это Ревнители!

— Не только. Да ты взгляни, болван!..

В голосе Леннара прозвучало столько всесокрушающей властности, что, услышь его сейчас Ингер, он и не поверил бы, что это сказал тот самый грязный, безобразный, мало похожий на человеческое существо жалкий найденыш, которого он, кожевенник Ингер, выволок из оврага близ зловещего Проклятого леса. Наверное, сходные мысли одолели и Лайбо, потому что его стихийный порыв ярости угас, как задутая ветром свечка. Он рассматривал Леннара уже не столько со злобой, сколько с удивлением, замещенным на тревоге. Потом медленно повернул голову.

Леннар был прав.

Отряд, направлявшийся по степной дороге прямо к телеге, на которой ехали наши герои, состоял не только из Ревнителей. Они приблизились уже настолько, что можно было разглядеть в столбе пыли большой крестьянский воз. Воз, следующий за конными Ревнителями, везли два черных кряжистых жеребца-тяжеловоза. На возу стояла огромная клеть, в которой сидели ЛЮДИ. Человек десять.

Вскоре не только молодые Леннар, Лайбо-весельчак и бывший послушник Бреник, но и старик Кукинк сумели разглядеть, кто именно сидит в клети, водруженной на воз. Серая, просто подпоясанная одежда могла принадлежать только крестьянам, рослая фигура и грива спутанных соломенных волос — только кожевеннику Ингеру, а две темные косы, почти до пояса, со вплетенными в них цветными ленточками, и отчаянные черные глаза, разглядывающие издали телегу Лайбо с сомнением и страхом, — только Инаре, сестре кожевенника…

И если беглецы, сбежавшие из Храма, сумели разглядеть такие подробности, то и Ревнители, среди которых не было подслеповатых Кукинков, тем более увидели, КТО попался им на дороге так кстати. Ревнители оценили подарок судьбы. Еще бы!.. Ведь командовал ими не кто иной, как младший Ревнитель Моолнар.

Стегнув плетью своего белого жеребца и издав низкий гортанный крик, похожий на вопль болотной птицы, он поскакал к остановившейся посреди дороги телеге, в которой сидели эти ничтожные беглецы Леннар и Бреник с двумя еще не плененными крестьянами из деревни Куттака. Наливались, как свежий кровоподтек, над головой омм-Моолнара все синие, зеленые, алые краски в черном небесном кругу.

8.

— Младший Ревнитель Моолнар! Это он!..

Выговорив это, послушник Бреник осекся и, кажется, окончательно потерял дар речи. Он сел на телегу и только шевелил выпяченными губами, как полоумный.

— Вижу, — с трудом выговорил Леннар, — это они есть. Значит, они уже побывали в деревне. Сволочи. Схватили Ингера, Инару и прочих. А теперь и до нас хотят добраться. Вон как скачет, во весь опор, красавец! Лайбо, у тебя есть какое-нибудь оружие? Побыстрее, побыстрее!

— Сопротивляться Ревнителям невозможно, — проскрипел старик Кукинк, который единственный из всех, кажется, не обнаруживал и капли смятения. Что ж, у него уже был печальный опыт ратного общения с Ревнителями — давно, в бурной молодости. Теперь этого опыта, кажется, предстояло набираться и его молодым попутчикам. — Сопротивляться им нельзя. У них сабли, метательные ножи и копья, боевые кони… они — воины, а у нас даже оружия…

— Оружие! — повторил Леннар, не обращая внимания на стенания старикана.

— Какое оружие? — растерянно спросил Лайбо. — Есть кнут… есть еще запасная оглобля. Хомут. И все. Ну да… Кто ж мне позволит оружие возить? Да базарный стражник Хербурк меня сгноил бы, ежели что такое проведал бы!..

— Если ты собираешься сидеть в телеге и болтать ногами, то это твое право. Дай кнут!

— З-зачем?

Без лишних разговоров Леннар вырвал кнут из рук Лайбо. Тот пошлепал губами и выдавил из себя (судорожно разглаживая на груди новую рубаху, как если бы к ним направлялся не Ревнитель Моолнар, а деревенская красавица в поисках статного жениха):

— Что… что ты собираешься делать?

— Дорого продать свою жизнь, вот что!

Леннар не питал никаких иллюзий по поводу того, ЧТО сейчас произойдет. Он будет сопротивляться, его убьют. Несомненно, убьют. А как же иначе?.. Во-первых, этих Ревнителей семь человек, не считая Моолнара, и, во-вторых, только что эта восьмерка справилась с населением целой деревни, где насчитывается не меньше полусотни здоровых и сильных мужиков. В том числе таких силачей, как кузнец Бобырр и кожевенник Ингер. А что может противопоставить этим восьми прекрасно обученным, отлично вооруженным, тренированным и опытным воинам он, Леннар? Он, который взялся непонятно откуда, которого нашли чуть ли не на свалке, где он провалялся невесть сколько? Он, едва очухавшийся в сарае у Ингера, а потом киснувший в тесной клети в узилище ланкарнакского Храма? У него до сих пор не выдавилась из жил предательская ватная слабость, не до конца восстановились затекшие от долгой неподвижности и недостаточной нагрузки мышцы рук и ног.

Ну что ж! Вторично он ни за что не попадет в узилище проклятого Храма, к тому же он знает, что по повелению Стерегущего Скверну ждет его на страшной, легендарной площади Гнева!

Леннар встал на телеге в полный рост и, выпрямившись, крепко сжал в руке рукоять кнута. Рядом скорчились трое его попутчиков, но человек, найденный близ Проклятого леса, уже не видел их лиц, не слышал сдавленного бормотания. Он видел только скачущего во весь опор младшего Ревнителя Моолнара и двоих его людей, оторвавшихся от основной группы и последовавших за командиром.

Трое могучих братьев из грозного ордена Ревнителей — против найденыша из оврага, на дне которого течет гнилой ручей и спутываются пучки чахлого кустарника… Ну не смешно ли?

— Не чаял такой скорой встречи! — насмешливо крикнул Моолнар, осаживая коня. — Недолго бегали, а? Сам перелезешь в клеть или прикажешь тебя немного поучить?

— А вот попробуй, — негромко сквозь зубы проронил Леннар и поднял кнут.

Саркастическая кривая усмешка исчезла с лица младшего Ревнителя. Он кивнул двум подскакавшим всадникам:

— Взять этого и второго, бывшего послушника Храма, предателя. Остальных двоих… простолюдинов — убить.

Вторая часть приказа, как оказалось, была более доступна Ревнителям и обязательна к выполнению. Один из них выхватил метательный нож, каковыми (сие общеизвестно) эти служители Храма владели лучше всех в Арламдоре, и, чуть помедлив, пустил в Лайбо. Весельчак широко раскрыл глаза, наверное, даже не в силах понять, с какой скоростью летит в него эта сбалансированная, великолепно откованная сверкающая смерть. Леннар тоже не успел ничего осознать… В голове мелькнула мысль, что Лайбо уже труп, что ему не увернуться от этой смертоносной стали, брошенной твердой рукой Ревнителя. Но еще быстрее этой мысли рука Леннара выстрелила, как сорвавшаяся мощная пружина. По правде сказать, он и сам ничего не успел понять — как, отчего, каким чудом? Но только неуловимым для глаза движением он выбросил вперед руку и легко поймал за рукоятку пущенный убийцей нож.

Очень легко.

Нож был пойман и остановлен Леннаром у самого горла Лайбо.

Ревнитель не поверил своим глазам, когда в воздухе просвистел брошенный в обратную сторону метательный нож. И недолго оставалось ему верить или не верить… Потому что нож попал в его собственное горло, прошел через него как сквозь масло и, разбив шейные позвонки позвоночного столба — с такой силой был пущен клинок, — вышел из шеи возле основания черепа. Брат великого ордена, вероятно, просто не успел понять, что он уже мертв. Он выхлестнул короткий клокочущий хрип, последовали мгновенные конвульсии — и всадник рухнул с коня, захлебнувшись потоками собственной крови из разорванной шеи. С ним все было кончено. Испуганный конь рванул с места, таща за собой труп хозяина, чья нога застряла в стремени, и с жалобным ржанием помчался в степь.

Теперь их семеро, отчеканилось в голове Леннара едва ли не помимо его воли. Он застыл на краю телеги, глядя вслед умчавшемуся коню, который уносил с собой труп Ревнителя. Непобедимого Ревнителя. Павшего от его, Леннара, руки.

Кажется, и младший Ревнитель Моолнар не верил в происшедшее. Машинально он сжал шпорами бока своей лошади, и обезумевшее от боли животное взвилось на дыбы. Умелый наездник, Моолнар смирил скакуна. Его мечущий молнии взгляд остановился на Леннаре. По идее каждый простолюдин под таким испепеляющим взглядом должен согнуться от страха, вжать голову в плечи и полнокровно ощутить все свое ничтожество. Леннар и сам не понимал, почему с ним должно быть иначе. До определенного момента Ревнители вызывали у него если не страх, то мучительную, ползучую тревогу, в редких ситуациях переходящую в смятение. Теперь же он удивлялся сам себе. Невесть откуда взявшаяся сноровка, недюжинное искусство обращения с метательными ножами — а теперь это спокойствие, выдержка перед лицом страшной и, казалось бы, неотвратимой опасности. Что еще? Какие секреты таятся в его «затемненной», по выражению старшего Толкователя брата Караала, памяти, какие навыки и умения дремлют в этом заурядном, казалось бы, теле?

Леннар еще не подозревал, что единственный, кого он должен бояться, — он сам. Но Большая звезда, с восходом которой Толкователь сулил страшные беды, еще не взошла…

— Да как ты посмел?! — загремел Моолнар и, пришпорив коня, выхватил из ножен саблю, щедро украшенную символикой Храма.

Второй Ревнитель последовал примеру командира. Двое бойцов Храма с двух сторон летели на телегу с обнаглевшим мужичьем, пылая справедливым негодованием. Лайбо смотрел на это во все глаза. И тут ему надоело бояться. Пример Леннара оказался заразителен, а понурый вид сидящих в громадной клети односельчан — унизителен и нестерпим. Кроме того, недавний блеск летящего в него метательного ножа, перехваченного Леннаром, засел в глазах. Его хотят убить, прирезать, как куренка, ни за что, а он должен стоять и смотреть? Вековые инстинкты покорности и смирения, закладывавшиеся Ревнителями целым поколениям, вдруг были оттеснены свежим, еще неведомым Лайбо-весельчаку чувством — огненным боевым задором. Он выхватил из-под холстины запасную оглоблю и, взмахнув ею над своей головой, закричал:

— Э-ге-ге! А ну вас!

Ревнители летели как выпущенные из пращи камни. Кони пожирали, разрывали оставшееся до телеги расстояние, как голодный крокодил свою добычу. Когда между конем Ревнителя Моолнара и телегой Лайбо оставалось всего несколько шагов, Леннар раскрутил над головой длиннейший кнут… Кнут вспорол воздух, и как раз в этот момент взмыленный белый скакун с разъяренным наездником почти поравнялся с телегой…

Страшный удар обрушился на Моолнара и выбил саблю из его руки. Кончик кнута обвился вокруг запястья младшего Ревнителя, и тотчас же Леннар, закусив от напряжения губу, что было силы дернул кнут на себя. Разогнавшийся и никем не сдерживаемый конь пролетел мимо телеги… Ревнителя Моолнара на полном скаку вырвало из седла с той же легкостью, с какой корнеплод вылетает из размокшей после дождя, влажной, рыхлой почвы.

Младший Ревнитель несколько раз перевернулся через голову, каждый раз загребая полные пригоршни пыли, и остался лежать неподвижно.

Видевший все это послушник Бреник едва не свалился с телеги повторно. Простой смертный выбивает из седла младшего Ревнителя, брата из страшного ордена, а его подчиненного и вовсе убивает, вспоров горло метким броском метательного ножа! Неслыханно!

Леннар сплюнул кровь из прокушенной таки губы и повернулся к Лайбо, который выдерживал атаку последнего из тройки Ревнителей. Надо сказать, что получалось у него намного хуже, чем у его соратника по этой схватке. Ревнитель поднял на дыбы коня у самой телеги и что было силы ударил по выставленной Лайбо оглобле. Острый клинок разрубил дерево как тростинку. Лайбо не успел даже пикнуть, как его отбросило прямо на старика Кукинка, который стоял на карачках и крутил плешивой головой. Счастье шутника, что этим обошлось и отточенная сабля Ревнителя не коснулась его дурной головы. Всадник же с необыкновенной ловкостью соскочил с седла, выпрямился во весь рост и, выставив перед собой обнаженный клинок, прыгнул на воз, чтобы зарубить непокорных простолюдинов уже, что называется, в пешем строю. Вне всякого сомнения, ему это удалось бы, когда б не Леннар. Мощным пинком ноги он сбросил с воза и Кукинка, и невольно оседлавшего того незадачливого Лайбо. Теперь они были в относительной безопасности.

Ревнитель сделал резкий, хорошо отработанный выпад саблей; Леннар отпрянул и, изогнувшись всем телом, сумел избежать встречи со смертоносным клинком. Острие лишь прорвало на нем рубаху и поцарапало бок. Леннар выбросил вперед руку с зажатым с ней кнутом. Но этот Ревнитель уже видел, что произошло с его начальником, и потому был настороже. Свистнул клинок, и перерубленный кнут, извиваясь, как раненая змея, покатился на землю. Лишь жалкий обрубок остался в руке у Леннара.

Теперь Ревнитель не спешил. Он сделал быстрый жест рукой, подзывая подмогу, а сам, недобро прищурившись и заняв боевую стойку, замер напротив безоружного Леннара. Но теперь он знал, что кажущийся простачком бродяга очень опасен. Впрочем, какой еще простачок! Из-за простачков не разворачивают широкомасштабных действий, в которые вовлекают Ревнителей всех рангов, вплоть до высших. Из-за простачков не назначают аутодафе на площади Гнева. Наконец, из-за простачков не становятся на уши сам старший Ревнитель Гаар и даже глава Храма, Стерегущий Скверну. А еще говорят, что хотели донести вести о Леннаре с помощью Дальнего Голоса даже до ушей самого Сына Неба, того, что в Первом Храме!.. Все это уцелевший Ревнитель прекрасно знал, и он сумел дать этому соответствующую оценку. И потому не спешил напасть на Леннара, хотя последний и был безоружен.

Трое из пяти оставшихся у клети с плененными сельчанами Ревнителей тем временем спешили на помощь.

Леннар бросил взгляд вправо, влево — мотнул головой, как затравленный охотниками, обложенный со всех сторон зверь. Ревнитель, чуть водя из стороны в сторону острием клинка, не отрывал от него цепкого, зоркого, спокойного взгляда. Он был совершенно уверен в себе, этот статный, маститый боец. Он не даст себя в обиду, не попадет впросак, как недооценивший соперника Моолнар. Этот Ревнитель был ниже рангом, чем валявшийся в пыли командир Моолнар, но ничуть не менее опытен, он нисколько не уступал младшему Ревнителю бойцовскими статями и общефизической подготовкой.

Леннар бросил быстрый взгляд себе за спину. Он очень рисковал, оглядываясь. Малейшая потеря концентрации внимания грозила тем, что Ревнитель не станет дожидаться подмоги и сделает выпад. Тот самый, единственный. Но его вполне ХВАТИТ. Однако Леннар оглянулся. Он знал, зачем оглядывался, и понимал, что там, за спиной, его единственный шанс на спасение.

Ревнитель не угадал, отчего этот неуступчивый тип, оказавшийся неожиданно для всех таким умелым бойцом, смотрит себе за спину. Собственно, чего обращать внимание на разные мелочи, когда к тебе спешит подкрепление в лице трех мощных, прекрасно экипированных всадников, каждый из которых стоит боги ведают сколько вот таких неотесанных, неуклюжих крестьян?..

Зря.

Не разворачивая корпуса, Леннар выгнулся назад и, мощно, пружинисто оттолкнувшись, сделал прыжок с переворотом через голову. Он уже не задумывался над тем, когда и где научился делать такие штуки, на которые способен только специально обученный человек. Как не думал о том, откуда его тело помнит навыки верховой езды, отчего он держится в седле как влитой, и о том, откуда берется эта четко выстроенная, оттренированная слаженность движений. Леннар приземлился четко, прочно, основательно, на согнутые в коленях напружиненные ноги. В следующую секунду он подскочил к младшему Ревнителю Моолнару, лежащему на земле, и, перегнувшись, подхватил с земли бесхозный клинок с храмовой символикой. Тот самый, что по вине Леннара вылетел из могучей руки воинственного служителя Храма.

Теперь он вооружен.

Этот простой факт, быть может, ничего не менял коренным образом. Но сейчас Леннар, которого наполнила невесть откуда взявшаяся величавая уверенность в своих силах, совсем не торопился умирать. Нет, ему есть ради чего жить, и сейчас есть ЧЕМ отстоять эту жизнь!

Младший Ревнитель Моолнар меж тем чуть пошевелился и глухо, неслышно застонал. Но Леннар, кажется, этого не заметил. Или сделал вид, что не заметил…

— Ах ты черная кость! — только и выдохнул уцелевший Ревнитель. — Ловок ты, я смотрю. Откуда только такой взялся?..

— Если бы я сам знал, — коротко и правдиво ответил Леннар и вскинул саблю.

Трое подоспевших Ревнителей налетели как вихрь. Они затанцевали вокруг Леннара свой величественный танец, и сторонний наблюдатель, не знавший цены этого противостояния, наверное, залюбовался бы колоритным зрелищем. Четвертый Ревнитель, стоявший на возу, холодно улыбнулся. Судьба наглого простолюдина казалась ему предрешенной.

Он еще не понял, что у Леннара свои отношения с судьбой, чрезвычайно запутанные…

Братья Ревнители позволили себе несколько мгновений просто гарцевать вокруг Леннара, не предпринимая попытки уничтожить его. Но даже этот короткий отрезок времени оказался чрезмерным. Леннар резко присел, склонившись вперед так, что его длинные волосы, свесившись, почти коснулись земли. Он не задумывался над тем, что делать дальше: коротенько, без замаха, он ткнул острием сабли и вогнал лезвие в ногу одного из великолепных белых скакунов. Бедное животное, которому перерезало сухожилие, взвилось на дыбы — так, что даже умелый наездник, служитель Храма, не удержался в седле и вывалился. Он не успел сгруппироваться в воздухе и упал так неудачно, что сломал себе шею.

Минус еще один.

Кольцо гарцевавших наездников разомкнулось. Леннар воспользовался образовавшейся брешью и выскользнул из окружения. Конечно, скорость его бега и прыть скакунов Ревнителей были несовместимы, но сыграли свою роль фактор неожиданности и та быстрота и отточенность, слаженность действий, которые были предприняты беглецом. Нет, никак не могли понять и усвоить Ревнители, что и «простолюдин» может оказать им, легитимным стражам Благолепия, ожесточенное сопротивление, да еще умелое и действенное!..

И сейчас же наездников Храма стало еще меньше. В воздухе просвистел какой-то увесистый предмет, и второй из подоспевших на помощь Ревнителей рухнул с коня оземь. Он был сбит обломком оглобли, которой еще недавно орудовал неуклюжий Лайбо и которая была разрублена саблей его соперника. Но не Лайбо столь удачно вмешался в неравную схватку между Леннаром и конными Ревнителями: старик Кукинк, выпрямившись, стоял на возу и переводил дух после совсем не старческого усилия. Его глаза, устремленные на поверженного им Ревнителя, горели молодым, злым торжеством.

— Вот так! — выговорил он.

Эти слова оказались последними в его жизни. Стоявший на возу в двух анниях от него Ревнитель, зарычав, прыгнул вперед, взвилась сабля, разя наповал, — и голова беззащитного старика запрыгала по окропившейся кровью холстине. Уже совсем не весельчаку Лайбо, который округлившимися глазами смотрел на это, показалось, что, еще будучи в воздухе, голова Кукинка победно улыбнулась.

Леннар одним махом вскочил на коня, с которого только что свалился сраженный покойным Кукинком Ревнитель, и закричал на Бреника и Лайбо:

— Да что же вы смотрите, как трусливые бабы? Старик и то оказался сильнее и смелее вас, тупых баранов! Ну давайте, ждите, пока эти молодцы нашинкуют вас в мелкий винегрет!

С этими словами он пришпорил скакуна и сшибся с последним, еще не спешившимся Ревнителем. Сноп искр вылетел от скрестившихся со звоном сабель. Оба всадника покачнулись, но удержались в своих седлах. Леннар ловко остановил коня и заставил его развернуться. Его противник сделал то же самое и, пришпорив своего коня, уже мчался навстречу. Однако Леннар не стал ждать нового столкновения. Он понял, что чем нестандартнее будут его действия, тем больше шансов на успех. Несмотря на невесть откуда всплывавший опыт участия в единоборствах, на уверенность, с которой он вырабатывал и мгновенно реализовывал план действий, — этот Ревнитель все равно был искуснее его. Он участвовал в тренировках каждый день, неустанной практикой оттачивал мастерство. И Леннар с его начинающей «просветляться» памятью духа и тела пока что не был РАВЕН ему.

Нужно было предпринять неожиданный ход.

Двадцать лошадиных корпусов между стремительно мчащимися навстречу друг другу Леннаром и Ревнителем… семнадцать… пятнадцать… десять. Когда между ними оставалось не более десяти шагов и Ревнитель уже поднял клинок, готовясь сшибиться, Леннар вдруг подкинул в воздухе саблю, перехватив посередине наподобие копья. Острейшее лезвие поранило кожу, но Леннар просто не заметил этого. Он сощурил левый глаз и, помедлив лишь мгновение, метнул саблю в Ревнителя.

Служитель Храма, надо отдать ему должное, успел среагировать и ударить по летящему клинку, почти отбив его. Но это привело лишь к тому, что он скорректировал направление полета, и сабля, вместо того чтобы попасть точно в сердце, вонзилась в живот. Ревнитель разорвал рот в беззвучном крике и скосил остекленелые глаза вниз. Туда, где из распоротого живота уже полезли кишки и хлынули тяжелые потоки рубиново-красной крови.

Кровь потекла по белым бокам скакуна, и Ревнитель, конвульсивно рванув поводья, стал неловко, бочком, свешиваться с седла.

Он упал на землю в тот самый момент, когда жеребец остановился.

— Боги и демоны! — заорал стоявший на возу Ревнитель, тот, что убил старика Кукинка.

Его отчаянный крик был одновременно воплем ярости и недоуменного смятения: как, сначала этот простолюдин расправился с Ревнителем Моолнаром и одним из его людей, а потом уничтожил еще трех подоспевших на помощь всадников! И это все в одиночку, если не считать злополучного старика, метнувшего обломок этой проклятой оглобли! Простолюдин! Простолюдин ли? Или?.. Еще недавно Ревнитель был в составе целого отряда и находился в полной уверенности, что легко скрутит зарвавшегося мерзавца. А теперь он пеший и один, снова один! Слабо шевелившийся на земле, грязный, перепачканный в крови и жалкий Моолнар — не в счет.

Ревнитель растерялся. Он закрутил головой, озираясь. Первый раз на его памяти слуг Храма били так жестоко и неотвратимо. Ведь им не было равных. Короткая схватка все перевернула с ног на голову. Не зная, что предпринять, он снова завертел головой, и тут его взгляд упал на бывшего послушника Бреника, который вылез из-под телеги. Ярость, редкое для хладнокровных воинов ланкарнакского Храма чувство, вдруг захлестнула Ревнителя.

— Это ты-ы-ы… — прошипел он, не отрывая взгляда от Бреника. — Это ты… это из-за тебя… Ты выпустил этого… этого демона, Илдыз тебя побери!!!

И, оскалив длинные зубы, он прыгнул на послушника.

Бреник понял, что ему конец. Ибо Леннар, расправившись с конными Ревнителями, поскакал на выручку к плененным, оставив Бреника и Лайбо наедине с последним, пешим, Ревнителем. И Леннара ждали еще двое врагов, сильных, без единой царапины, зато полных решимости отомстить за погибших товарищей. И у этих двоих было преимущество перед теми, кого уже сразил человек из Проклятого леса: они знали, ЧЕГО ждать от этого «простолюдина», приговоренного к аутодафе на площади Гнева.

Не дожидаясь, пока он сам нападет на них, они выехали ему навстречу, бросив стоящую на возу клеть с плененными крестьянами без присмотра.

Но снова Леннар сумел удивить противника, которого сам за последние несколько минут, казалось бы, отучил удивляться чему-либо.

Когда между ним и скачущим наперерез ближайшим Ревнителем оставалось пять или шесть лошадиных корпусов, он резко пришпорил коня, заставив взвиться на дыбы. Оба Ревнителя пролетели мимо; одного из них Леннар угостил сочным ударом по спине, однако в последний момент сабля перевернулась в руке, и потому удар пришелся плашмя.

Только это спасло Ревнителя от неминуемой смерти.

Так Леннару удалось разминуться с всадниками Храма. Путь к клети с крестьянами был свободен. Леннар не стал терять времени. Он подъехал к возу и с такой силой рубанул по замку, запиравшему дверь клети, что тот рассыпался вдребезги. Остатки разрубленной дужки разлетелись в разные стороны, и с легким скрипом дверь открылась.

Кожевенники Ингер, его сестра Инара и здоровенный кузнец Бобырр первыми выпрыгнули из клетки.

— Свободны! — не веря в происходящее, выдохнул Ингер.

— Свободны… — эхом отозвалась его сестра, а кузнец Бобырр, не удовлетворившись словами, с такой силой врезал кулаком по земле, что выбил глубокую вмятину, не хуже той, какую оставляет копытом тяжелый жеребец.

Ревнители развернулись и уже скакали обратно. Это зрелище, которое в другой ситуации вогнало бы сельчан в трясину благоговейного, животного, почти суеверного страха, теперь было воспринято по-иному. Кузнец Бобырр, славящийся своей силищей, рывком сорвал с петель решетчатую дверь клети. Этой дверью он отразил удар сабли налетевшего Ревнителя, а потом не мудрствуя лукаво так врезал ею по крупу белого скакуна, что тот не устоял (!) на ногах. И повалился наземь вместе с всадником. Как ни крепок и вынослив был Ревнитель, но когда конь придавил его всей массой и повредил ему ногу, он взвыл от боли и стал дергаться, пытаясь высвободиться. Впрочем, кузнец Бобырр быстро прекратил мучения Ревнителя: ударом все той же железной двери размозжил тому голову.

Разгорячившись, Бобырр подскочил ко второму (и последнему!) всаднику и с силой схватил коня за узду одной рукой, другой хлеща по морде. Мощным ударом сабли Ревнитель развалил кузнеца надвое чуть ли не до пояса, но подоспевший Ингер ударом в бок свалил Ревнителя с коня, а потом, упав на колени и зажав голову оглоушенного, полупарализованного соперника в локтевом закате, свернул шею. Ревнитель не успел и пикнуть.

Остальные-крестьяне смотрели во все глаза… Никогда, никогда еще ни один сельчанин не то что не смел убивать Ревнителей, но и пытаться сопротивляться…

Нет, это невозможно!

Выскочивший из клети староста деревни, низенький и вертлявый Бокба, закричал:

— Да как вы посмели убить слуг Храма, преславных братьев ордена Ревнителей? Безумцы! Ведь теперь, согласно закону Благолепия, вся наша деревня должна быть уничтожена, сожжена, а на ее месте распахано поле! И — наложен запрет селиться на этом месте, вечный и нерушимый запрет! Что деется, что деется!.. — запричитал он, обхватив голову обеими руками и смешно подпрыгивая на месте.

Стоявшая рядом с ним Инара, не говоря ни слова, влепила старосте пощечину. Леннар подъехал к ним и произнес, глядя с коня сверху вниз на ошарашенного старосту:

— А ты что, еще не понял, что вам так и так был бы конец? Вас везли в Храм для того, чтобы ритуально умертвить на аутодафе на площади Гнева!

Леннар сомневался, что ради этих крестьян стали бы пачкать кровью площадь Гнева, верно, предназначенную только для самых громких смертных церемоний. Скорее всего, их просто замучили и умертвили бы в одном из сырых, темных подвалов под Храмом и его приделами. Но громкое имя — площадь Гнева! — оказало свое неминуемое воздействие…

— На площади Гнева… — испуганно прошелестело среди крестьян.

Староста Бокба был поумнее прочих. Он пробормотал:

— Но как же так? На площади Гнева казнят только знатных, известных… тех, кто поднимал бунт против правителя или Храма… принцев, царедворцев, полководцев, священнослужителей в высоком сане, из тех, кто нарушил законы Благолепия… Но нас? Мы — бедные люди, кому мы нужны? Ты… ты, верно, ошибаешься, юноша. Это слишком большая честь для простых крестьян.

— Дурак ты, — презрительно отвечал ему Леннар, — и трус. Ревнители напали на твою деревню, наверняка не обошлось без жертв, а ты тут скулишь об оказанной тебе чести.

— Они убили моих отца, мать, братьев и еще три десятка наших, — сказала Инара, глядя на Леннара широко раскрытыми темными глазами, — а тех, кто в отчаянии сопротивлялся, загнали в клетку и объявили нарушителями законов и преступившими Благолепие. Говорили о тебе, Леннар. И о том, что они с тобой сделают, когда найдут. Ох, что они говорили, что говорили!..

— Пусть теперь расскажут об этом грязным демонам, к которым я их отправил, — отозвался Леннар. — А теперь нам нужно спешить. Нет времени, позже поговорим!

Только тут он вспомнил о Лайбо-шутнике и послушнике Бренике, которых в пылу схватки он бросил на растерзание последнему уцелевшему Ревнителю. Этого бойца с лихвой должно было хватить на двух простых смертных… Леннар вздрогнул всем телом и, развернув коня, хотел было мчаться на выручку к Лайбо и Бренику — и тут увидел приближающегося всадника на белом коне. Поздно! Поздно?.. Леннар прищурился и вдруг расхохотался, хотя обстановка как никогда мало располагала к веселью. Впрочем, некоторые основания для радости у него были. Потому что на белом коне, еще недавно принадлежавшем одному из Ревнителей, скакал не один, а два всадника. Впереди сидел Лайбо, а за ним, прижавшись к спине крестьянина, Бреник. Оба были всклокочены и бледны. Левая рука Лайбо была залита кровью от локтя до кончиков пальцев, Бреник же и вовсе был забрызган кровью с головы до ног.

— И ничего смешного, — проворчал Лайбо, мельком взглянув на Леннара, — совсем ничего смешного… Этот здоровяк, которого ты там оставил на нашу голову в живых, чуть было не разделал нас, как старика Кукинка. Он бы прикончил меня, как теленка на бойне, если бы сзади к нему не подкрался вот этот парень, как тебя… Хреник?

— Бреник, — обиженно ответил экс-послушник.

— Угу, Бреник. Так вот, если бы Бреник не подкрался сзади и не врезал этому громиле по башке оглоблей, то, наверное, он меня так и уходил бы. Пока Бреник его держал, я резал ему глотку, и он так дрыгал ногами и руками, что, кажется, сломал мне два ребра, прокусил палец, а Бренику вышиб пяткой два передних зуба, и теперь он шепелявит. Живучий был мужик, что и говорить! А кровищи-то, кровищи!..

Инара содрогнулась.

— Ну раз так, то молодцы, — сказал Леннар. — Самое трудное — сделать первый шаг. Теперь поняли, что эти Ревнители такие же люди, как и вы, да еще не самые лучшие люди? Ладно, вы еще сыроваты… Едем быстрее отсюда!

Крестьяне стояли в оцепенении. Когда первый шок схлынул, почти все пришли в ужас от того, что было содеяно на их глазах. Верно, даже гибель близких не потрясла их больше. Те, кто был убит Ревнителями в Куттаке, были простые крестьяне и ремесленники, такие же, как они. Староста Бокба тщетно пытался пригладить потной ладонью волосы, вставшие дыбом от ужаса. Как, убивать Ревнителей? Резать им глотки, топтать конями, поднимать бунт, ломать клетку (государственное, а то и того хуже, храмовое, имущество)! А что же дальше? Ведь этак недолго и до чего пострашнее додуматься… Поднять руку на служителей Храма? Да, они убили нескольких жителей деревни, но ведь это во благо оставшихся жить, во имя Благолепия, древнего закона, завещанного предками!

Леннар оглядел сбившихся в кучку крестьян. Он Догадывался, что они думают примерно то же самое, что и староста Бокба. Непросто отойти от привычек, заложенных многими поколениями, и Леннар, хлестнув коня, крикнул:

— Едем в деревню!

…Примечательно, что все крестьяне, кроме Ингера, его сестры (и убитого кузнеца Бобырра, само собой), снова зашли в клетку. Жеребцы развернули воз и поволокли ошарашенных сельчан обратно в деревню. Рядом на одной лошади ехали Лайбо-весельчак и послушник Бреник. Бреник трясся и едва не плакал, а Лайбо судорожно вцепился в поводья так, что побелели костяшки пальцев.

И никто не видел, как очнувшийся младший Ревнитель Моолнар приподнял гудящую, налитую тяжелой болью голову и, взглянув на удаляющуюся процессию, что-то прошептал разбитыми губами. Затем его голова вновь рухнула на землю, и Моолнар уставился мутным взглядом в темнеющее небо. Черный небесный круг посветлел и влился в общий массив сумерек, но еще видны были переливающиеся радужные пятна. Омм-Моолнар не сомневался в том, что ЭТО — провозвестье зла…

9.

— Нам нужно уходить.

Сказав это, Леннар кивнул на дорогу. Он стоял у дома старика Герлинна, отца Ингера и Инары, прислонившись спиной к воротам. Вокруг него столпились почти все уцелевшие жители деревни, числом около трех сотен. Среди них выделялась мощная фигура Ингера. Ближе всех к Леннару стояли Инара, Бреник и Лайбо. На лицах почти всех жителей деревни отражались недоверие, смущение и страх.

В ответ на слова Леннара за всех ответил староста Бокба. Он просунулся между Ингером и Лайбо и воскликнул, почти выкрикнул, визгливым голоском:

— Уходить?! Куда?! Ты тут чужой, ты пришел непонятно откуда и в любой момент можешь уйти на все четыре стороны! А куда уйдем мы? Здесь, в Куттаке, жили и умерли наши отцы и деды. Во имя Берла!.. Тут наш дом и наша земля, а теперь ты говоришь — уйти? Кто ты такой, чтобы тебя слушали? Ты навлек на нас гнев Храма, и теперь говоришь — уйти!!! Разве мы послушаем тебя?

Сказав это, староста тотчас же нырнул в толпу односельчан. Бокба был осторожным человеком и трепетал перед Ревнителями, тем не менее он опасался и Леннара. Еще бы, он впервые видел человека («Человека ли?» — смятенно думал Бокба.), который сразился с вооруженными Ревнителями и вышел победителем из этого боя. Более того, староста Бокба боялся того, что ему, именно ему, и никому другому, придется отвечать за убийство Ревнителей, за сам факт сопротивления служителям Храма.

Леннар дослушал старосту, печально улыбнулся и сказал:

— Вас везли на смерть, неужели вы не понимаете? И если вас приговорили уже тогда, ДО нашего боя с Ревнителями Моолнара, то теперь, когда все они убиты, кара Храма последует немедленно. Они вырежут деревню, ты же сам говорил, уважаемый Бокба.

— Может, и вырежут, а может, и нет. Если мы поможем правосудию, Храм будет милосерден. Ведь они заботятся о нас.

Леннар недоумевал: неужели староста Бокба говорит это на полном серьезе? Или он думает, что здесь, в толпе жителей деревни, присутствуют шпики Храма, которые доложат все прямиком старшему Ревнителю Гаару, а то и самому Стерегущему Скверну? Так или иначе, но, похоже, у него немного шансов убедить этих людей в том, что они должны покинуть деревню. Хотя все они видели, как Ревнители убивали их родных и близких, соседей и друзей. Наверное, им легче смириться с тем, что их могут убить и почти наверняка убьют, чем зачеркнуть все свое нынешнее существование, оторваться от вековых корней, сменить образ жизни, привычки, устои… Какое-то странное ощущение вторичности, повторяемости ситуации всплыло в памяти Леннара. Словно уже когда-то было такое: косная, запуганная и агрессивная толпа, тихий, невзрачный глухой ропот, словно мелкая рябь на глади застоявшегося болота… Страх перед ТЕМИ, кого как будто бы и нет рядом, — но каждый порыв ветра, каждый след на серой дороге, каждая вмятая в почву травинка и тяжелый, сырой запах из низин и оврагов, так похожий на запах темницы, вопиют: ОНИ вот-вот могут явиться, возникнуть, когда не ждали, хотя их ждут всегда, каждое мгновение, каждый длинный, как кровавое столетие, миг.

Вперед выступил Ингер. Выпрямившись во весь свой большой рост, он произнес:

— Да что ты нам такое тут говоришь, Бокба? Ты что, не видел, как спокойно они убивали наших?.. Я знаю, ты скажешь, что мы должны повиноваться, потому что так велят законы Благолепия… Я сам так думал. То есть, — Ингер замялся, — я и сейчас так думаю, и… Клянусь задницей Илдыза и всеми демонами Проклятого леса! Не большой я умелец красно говорить, но сейчас скажу! Леннар говорит правду. Нам нечего ждать пощады от Храма и Ревнителей. Слухи о том, что мы истребили отряд младшего Ревнителя Моолнара, быстро распространятся. И тогда пришлют другой отряд, сильнее и многочисленнее. И нас передавят, как мышей. Ведь мы подняли бунт и…

— Мы?! — визгливо закричал староста Бокба, и несколько нестройных голосов поддержали его. — Мы?! Это ВЫ подняли бунт, это ВЫ со своим найденышем из Проклятого леса напали на самих Ревнителей Храма!!! На что он нас подстрекает?! Кто он вообще такой, чтобы мы с ним шли против Храма, против всех законов, по которым жили многие поколения? Мы знаем, что он за человек, этот твой Леннар? Да и человек ли он вообще, а? Может, это сам Илдыз во плоти, демон, прикинувшийся человеком, чтобы морочить нам головы? Ну? Ведь недаром он ходил к Поющей расщелине, недаром сумел совладать с самими братьями ордена Ревнителей!!! Или я говорю неправду?

В толпе прокатился ропот, а староста Бокба выкрикнул последнее:

— И разве САМО НЕБО не указало нам на этого Леннара, когда налилось кровавыми и болотно-зелеными, синими пятнами в черном круге — над головой вот этого, вот этого!

Он указал на Леннара.

Тот мертвенно побледнел и еще сильнее оперся спиной на ворота дома старого Герлинна, убитого сегодня Ревнителями омм-Моолнара. На его лбу проступила испарина. Он попытался взять себя в руки. Голова кружилась, язык плохо слушался, и речь его вышла скомканной и не особенно убедительной:

— Вот ты говоришь, Бокба… Хорошо. А теперь… теперь послушайте меня. Я уверен, у нас очень мало времени. Скоро сюда, как уже сказал нам Ингер, пришлют еще один отряд. Они охотятся за мной, но велено уничтожить каждого, кто говорил со мной или вообще… вообще как-то общался… видел меня…

Последнюю фразу определенно нельзя было назвать удачной. Толпа начала медленно закипать, как большой ржавый котел с водой, поставленный на огонь. Заводилой, подбрасывающим дровишек под этот котел, снова стал неугомонный староста Бокба:

— Слышали? Слышали?! Он сам сказал, что навлек на нас гнев Храма!.. Сам!!! И мы до этих самых пор терпим, чтобы он оставался среди нас?!

Ингер и Лайбо вмешались в один голос:

— Что ты такое говоришь, Бокба? Ты в своем уме? Он только что освободил нас. Только что победил Ревнителей, а такого не припомнят даже старики. Он прав и…

— Прав?! — завизжал коротенький староста и даже стал подпрыгивать, чтобы казаться выше. — Ах вот как? Он, из-за которого сюда прислали Ревнителей?.. Пусть убирается обратно в Проклятый лес, пусть проваливается в Поющую расщелину или сгинет в Язвах Илдыза, а если вы с ним заодно, так и вы тоже!

Ингер тяжело задышал. Ему совершенно не улыбалась перспектива смертельно рассориться со своими односельчанами из-за человека, который в самом деле навлек на деревню большие беды. Конечно, Ингер не мог не восхищаться тем, что сделал Леннар в бою с Ревнителями. Но это же вызывало у кожевенника и смущение, и трепет, и мучительную тревогу. К тому же сам Леннар вызывал у него… гм… смешанные чувства. Ингер хоть и пытался забыть, замять все те случаи (в мастерской, с «пальцем Берла», а потом с той поездкой к расщелине), что насторожили его, и не мог. В самом деле, а что же дальше?.. Ведь месть Ревнителей не заставит себя долго ждать.

Наверное, остальные подумали так же. Они загомонили:

— Пусть уходит!

— В Проклятый лес, назад, в Проклятый лес!

— К демонам его!

«Как ни смешно это звучит, но они посылают меня в то самое единственное место, в котором возможно спастись, — медленно ползло в голове у Леннара. — Проклятый лес… Судя по всему, я вышел именно оттуда, когда добрый кожевенник Ингер подобрал меня на склоне оврага… У этих крестьян куча суеверий, из-за которых они боятся даже думать об этом Проклятом лесе. И, быть может, не только темные селяне боятся попасть туда… Быть может, даже сами Ревнители опасаются соваться в это место. Кто поручится, что это не так? И в этом наша единственная надежда… если мы скроемся в Проклятом лесу, возможно, они не осмелятся за нами последовать. Им будет казаться, что из-за каждого ствола на них смотрит тихая, желтозубоскалящаяся погибель, что следы, по которым они ведут нас, оплывают желтым фосфоресцирующим светом, слизью демонов… Мало ли что может нагромоздить ум, зажатый железными тисками Благолепия? Да! Иначе нас попросту схватят и убьют, и, что еще хуже, убьют не сразу. Да и совершенно не исключено, что уже сейчас сюда не направляется новый отряд Ревнителей».

Была еще одна причина, по которой он стремился туда, в это зачарованное, ославленное молвой место. Леннар не мог забыть того дивного ощущения, с которым возвращалось в его жилы полнокровное чувство владения собственным телом. С которым всплывали, разрастались в членах навыки и умения, о которых не подозревал еще его пробуждающийся мозг. Там, в Проклятом лесу, он нашел себя… И, быть может, именно там он сумеет определить свое место в этом новом для него мире и понять, КТО же он таков, он, Леннар, человек без прошлого.

Леннар не колебался. Он поднял голову и бросил:

— Проклятый лес? Хорошо, я уйду. Кто со мной?

Гробовым молчанием толпа встретила эти простые, буднично сказанные слова. Казалось бы, ничего в себе не заключающие. «Кто со мной?» Послушник Бреник короткой судорогой передернул плечи, кожевенник Ингер прокусил до крови губу, а насмешник Лайбо вдруг сказал с такой серьезностью, какой не слышали от него уже давно, с тех самых пор, как умер его отец, напоровшийся животом на острогу:

— А что? Я пойду. Все равно донесут, что я убил Ревнителя. И вообще, я ведь вместе с Леннаром был там, у Поющей… Да! Говорят, в Проклятом лесу не соскучишься?

— Лайбо!

— Я слыхал, что там растут ползучие растения, вцепляющиеся в глотку, как змеи. Что сверху, из тьмы ветвей, прыгают громадные мохнатые пауки с зелеными глазами…

— Лайбо, сынок!

— Что чаша кишмя кишит огромными змеями, которые не шипят, а кричат человеческими голосами и хохочут, а в самом центре леса, в гнилой яме, высится старый сруб, в котором живет сам Илдыз, трехногая тварь с глазами на кончиках пальцев!.. Со стен сруба течет кровь, и в полночь из болота сползаются громадные, с человеческого младенца величиною, пиявки и сосут из бревен эту кровь.

— Милое место, — вырвалось у Леннара, — но с пиявками и паучками, мне кажется, больше шансов договориться, чем с Ревнителями Храма! Значит, Лайбо, ты со мной? А ты, Бреник? Не стану тебе напоминать, но у старшего Ревнителя Гаара, кажется, были на тебя какие-то виды?

Бреник широко шагнул к Леннару.

— С тобой! — заявил он с решительностью, несколько напутавшей его самого.

— Они убили моего отца, мать и братьев, — угрюмо проговорил Ингер, — только за то, что отец и брат дали кров и пищу тебе, Леннар. Может, я мог бы винить тебя. Но я виновен ровно столько же, сколько и ты. Потому я иду с тобой в Проклятый лес. Здесь — верная смерть, а в чащобе, дадут боги, еще потягаемся с тамошними демонами…

ЭТО говорил крестьянин, который еще недавно боялся поднять глаза на младшего Ревнителя Моолнара, когда тот вызвал его в стражное помещение на рынке в Ланкарнаке. Сколь гибок человек и помыслы его!.. Леннар угрюмо, но со сдержанным одобрением во взгляде кивнул.

— И я!.. — раздался звонкий девичий голос.

Леннару даже не нужно было поворачивать головы, чтобы узнать его и эти растрепанные, юные нотки волнения, тревоги, любви… Инара стремительно, почти поспешно шагнула к нему, словно боясь, что ее оттеснят и замнут, не дав присоединиться к людям, с которыми — жестокой насмешкой ли судьбы или же высшей волей богов! — ей теперь по одной дороге.

— И я, Леннар! Я с вами.

Староста Бокба снова выдавился из толпы и, вскинув на отщепенцев и нарушителей Благолепия красные, кровью налитые беспокойные глаза, поспешно объявил:

— Ну вот и ладно. Уходите, уходите!..

Его губы плясали, а голова на короткой толстой шее тряслась. Острое чувство жалости вдруг залило Леннара, и он быстро отвернулся к воротам, чтобы скрыть навернувшиеся на глаза слезы. Зачем, зачем все так нелепо, беспощадно и неотвратимо?.. Ведь они все умрут, они сами обрекают себя на смерть своим неумением что-либо изменить, и он, безвестный бродяга, — что может сделать он? Они отвергнут любое предложение о помощи.

Кто-то поспешил присоединить свой голос к заявлению Бокбы. Большей же частью крестьяне угрюмо молчали, стараясь не глядеть не то что на Леннара и его спутников, а даже друг на друга.

Вскоре Леннар, Ингер, Бреник, Лайбо и Инара покинули деревню, запасшись кое-какой едой, взяв трофейные сабли с храмовой символикой, три копья, а также мех вина. Инара всхлипывала и оглядывалась. Ингер был сосредоточен и угрюм, а Лайбо даже пытался шутить, украдкой отведав вина (не так уж мало, если судить по походке нашего весельчака).

Леннар же шел впереди, широко ставя шаг и наклонив голову. Он глубоко и сильно дышал, так, что кружилась голова. В его ноздрях плотно засел горький запах полыни, росшей у забора старика Герлинна, убитого Ревнителями…

Вскоре они приблизились к оврагу, за которым виднелись первые деревья Проклятого леса. Со стороны знаменитый лес выглядел довольно мирно: высокие деревья простирали раскидистые ветви, из крон слышалось переливчатое пение птах, в зеленой траве пробегали шаловливые ветерки, кто-то маленький и шустрый шуршал слежавшейся прошлогодней листвой. Обычный смешанный лес, дубовый, сосновый и буковый. Леннар прищурился, словно не веря, что эти деревья и эта трава сами по себе могли породить целый сонм мрачных легенд. Легенд, определенно имевших под собой прочный фундамент.

Но его спутники определенно испытывали совершенно иные чувства.

— Оттуда еще никто не возвращался, — проронил Ингер. — Ведь это правда. Даже Ревнители не смеют входить в Проклятый лес.

— Согласно закону Благолепия, данному нашему народу самим пресветлым Ааааму, — заговорил Бреник, — Проклятый лес содержит в себе ядро той Великой пустоты, что окружает наш мир благословенный Арламдор. Страшная Скверна гнездится за этими кронами, и она тем убийственнее, чем невиннее выглядят эта травка, эти листья, эти тенистые лужайки и мирные стволы.

— Ну, ты прямо поэт, — насмешливо произнес Лайбо, но и по нему было видно, что слова послушника произвели свое действие; все-таки не зря же Бреник обучался в Храме!

Инара скривила губы и отозвалась:

— Ты очень удачно выбрал время, Бреник, чтобы рассказать нам все это. Я сама знаю, что никто из ушедших в Проклятый лес никогда не возвращался. Знаю. Так откуда же могут знать, ЧТО там гнездится на самом деле? Какая нечисть? Ведь никто не вернулся, значит, никто не может рассказать доподлинно.

— Ты довольно убедительно и здраво для темной крестьянки рассуждаешь, Инара, — глотая слоги, поспешно выговорил Бреник (Ингер угрожающе сжал кулаки). — Но вот послушай меня. Однажды к нам в Храм привезли человека. Его везли в клети…

— Ну, этому я нисколько не удивляюсь!

— … накрытой черным бархатом. Так вот, говорили, что его рассудок еще чернее, чем этот бархат. Доподлинно известно, что его, как когда-то тебя, Леннар, нашли неподалеку от Проклятого леса. Когда его выводили из клети, он пытался припасть на четвереньки и хихикал. Мне удалось мельком увидеть его лицо. Так вот… — Бреник понизил голос и, быстро взглянув в сторону леса, договорил: — Его лицо было искажено нечеловеческим ужасом. Маска этого ужаса застыла на лице и уже не сходила с него. Рот был искривлен, глаза бессмысленно выпучены. Одежда была разорвана, и на теле виднелись глубокие незаживающие раны. Говорили, что ничто, кроме когтей демонов, не способно нанести такие раны — потому что только демоны Илдыза выпускают в рану яд, который мешает ей затянуться. Он потом долго снился мне в кошмарах! Говорят, его водили к старшему Толкователю Караалу, и после этого много восходов подряд никто не видел на лице старшего Толкователя и тени улыбки! А ведь ты знаешь, каков брат Караал, верно, Леннар?

— Да, он веселый мужчина, — неохотно поддержал Леннар и, подойдя к краю оврага, заглянул вниз.

Глубокие тени морщинами пролегли по его склонам. Кривые карликовые деревца цеплялись корнями за осыпающиеся карнизы, пласты жирной желтой глины прихотливо выступали на поверхность, и Леннару на мгновение показалось, что противоположный склон расписан рукой гигантского художника, этакого мифического великана, сродни ужасным порождениям молвы или фантазии Бреника.

Раздался негромкий, хриплый крик.

Леннар обернулся. Крик испустил шутник Лайбо, стоявший спиной к лесу.

— Ревнители! — выговорил он и ткнул пальцем в группу всадников, во весь опор скакавших по направлению к оврагу. В самом деле, это были бойцы Храма. В отличие от первого отряда они были вооружены не только саблями и метательными ножами, но и копьями, короткими, так называемыми миэллами, и длинными, габарридами, использовавшимися в ближнем бою. Красные и голубые ленты, подвязанные к древкам габарридов, гордо реяли в разрываемом скакунами воздухе. Дробный топот копыт вошел в уши беглецов, как бой барабанов, возвещающих начало публичной казни. Леннар принялся считать Ревнителей, но тут же сбился.

В любом случае нет смысла считать: их слишком много, чтобы надеяться хотя бы на кратковременное сопротивление.

— В овраг! — крикнул Леннар. — Не знаю, какие демоны и исчадия преисподней ждут нас по ту сторону в чаще, но что по эту сторону оврага нас ждет в лучшем случае мгновенная смерть — это я вам точно говорю!

— Леннар, но там… — начал было Бреник, однако Ингер просто-напросто подхватил его под руку и буквально потащил по крутой тропке вниз, в овраг. Бреник попискивал и дрыгал правой ногой.

Следующим шел Лайбо, до отказа нагруженный поклажей, а прикрывал спуск Леннар. У него была не только сабля, но и три метательных копья-миэлла, прекрасно сбалансированных, с массивными, остро заточенными наконечниками. Еще один трофей, взятый в удачном бою с Ревнителями Моолнара.

Внизу, на самом дне оврага, Леннар произнес:

— Я останусь здесь. А вы поднимайтесь к лесу.

— Почему? Почему ты останешься здесь? — задушенно шепнул Бреник.

Он выглядел откровенно жалко. Овраг перехватил руки и ноги промозглой сыростью, палые ветки похрустывали под ногами, бывший послушник еле заметно всхлипывал. Леннар косо взглянул на него и отвернулся.

— Ты бросаешь нас? — донесся до него голос Бреника.

— Прикрываю.

— Ты хочешь, чтобы мы первыми вошли в этот Проклятый лес! — взвизгнул Бреник, и в его лице возникло что-то удивительно напомнившее беглецам истеричного деревенского старосту Бокбу. — Ты… ты заманил нас сюда, а сам не желаешь идти вперед!

Леннар скрипнул зубами и выговорил:

— Видишь этот ручей? Если ты скажешь еще одно слово, то останешься в нем навсегда. Лучше мы потеряем одного-единственного человека, чем всех — из-за трусости этого одного!

Угроза подействовала мгновенно. Шмыгая носом, спотыкаясь о торчавшие из осыпающегося склона толстые узловатые корневища, Бреник полез в подъем, к противоположному краю оврага, из-за которого виднелась неровная темная кромка Проклятого леса. Ингер подталкивал то послушника, то сестру, помогая им карабкаться по крутой и коварной тропе, неловко, бочком, норовящей выскользнуть, вывинтиться из-под ног. Время от времени Ингер оглядывался на Леннара, притаившегося на самом дне оврага, в гуще разлапистого низкорослого кустарника. Честно говоря, он и сам недоумевал, зачем Леннар остался в овраге.

Но вскоре все поняли, какую простую и гениальную штуку провернул Леннар.

Ревнители появились на краю оврага в тот момент, когда Ингер и его спутники почти одолели подъем.

Ширина оврага составляла примерно пятьдесят шагов, и беглецы, выбравшись на опушку леса, оказались бы на прямой видимости и в убойной зоне, легко простреливаемой преследователями. Ревнители славились отменным искусством владения любым видом копья, миэллы они бросали с неподражаемой меткостью и ловко управлялись с длинными габарридами, что не раз доказывали на турнирах в столице. Старший Ревнитель омм-Гаар, лично возглавлявший погоню, сказал бледному как смерть Моолнару, еще не до конца оправившемуся от недавнего падения с коня:

— Они с ума сошли, эти простолюдины! Куда полезли?.. Ну что, брат Моолнар, попадешь ты с пяти десятков шагов копьем в спину вон тому мужлану? Или выберешь метательный нож?

— Я не вижу среди них Леннара. И вообще я предпочел бы взять их живыми.

— Ты полезешь в Проклятый лес?

— Я полез бы хоть в пасть к Илдызу, лишь бы добраться до этого негодяя Леннара.

— Понимаю тебя. А вот я в лес идти не намерен.

— Дозволь, я продырявлю того здоровенного мужлана, — произнес один из Ревнителей, мужчина кровь с молоком, с маленькими глазками и характерно отвисшей нижней губой, выдававшей его родство с членами правящего дома Ланкарнака.

Не дожидаясь ответа, он поднял копье, чуть качнул его в руке, проверяя и оценивая балансировку. Прищурил один глаз, до отказа оттянул руку назад, выцеливая спину Ингера… Конечно, он попал бы. Нет никаких сомнений. Ведь этот храмовник не так давно победил на турнире копьеметателей.

— Давай, омм-Грааф! — легкомысленно подбодрили его.

Копье дрогнуло в мощной руке, начиная свой разбег…

…Низко, как шмель, прогудел в воздухе другой миэлл, выметнувшийся из оврага, и омм-Грааф снопом повалился с коня. Копье выпало из его руки и соскользнуло в овраг.

Леннар не дал промаха, не для того он залег в смертельно опасную засаду.

Старший Ревнитель Гаар вскинул руку и крикнул:

— Прочь от края оврага!

Всадники сорвались с места, но прежде чем успели отдалиться от оврага на достаточное расстояние, второе короткое копье пробило шею еще одного Ревнителя. Он был убит наповал.

Тем временем Ингер, Инара, Лайбо и Бреник выбрались из оврага и припустили к лесу. Оказавшись от Ревнителей на расстоянии достаточном, чтобы ненароком не стать мишенью для меткого броска, они рухнули в высокую траву и притаились. Бреник пробормотал:

— Значит, он знал, что они будут бить по нам метательными копьями и…

— А ты ныл.

— Но я же…

— Ладно, лежи и молчи! Ждем Леннара.

— А вдруг он…

— Придет! Не тот он человек, чтобы бросить нас. Он обязательно придет. Придет, — убежденно повторила Инара, прижавшись щекой к остывающей земле.

— Это верно, — прошелестел негромкий голос, и Леннар, низко пригнувшись, вынырнул из зарослей и бросился на землю между Инарой и Ингером. — Вот так. Думаю, теперь у них убавится охоты нас травить. Наверное, они и так не пошли бы через овраг, но перестрелять вас всех, как сурков, могли запросто. — Леннар качнул головой и выдохнул: — Боюсь только, что теперь они отыграются на ваших односельчанах.

Инара взглянула на него с тревогой и, чуть запинаясь, проговорила:

— Ты не простой человек, Леннар. Где научился ты так владеть копьем?

— Миэллом… метательным копьем, их даже делать разрешено только оружейникам самого Храма, — подсказал Ингер. — Такую премудрость можно пройти… только в Храме.

— А на аэрга из Беллоны ты вроде бы не похож, — добавил Лайбо с некоторой опаской.

Леннар подбросил единственное оставшееся копье и, перехватив его в другую руку, отозвался:

— Попробую ответить. Только не сейчас… Не сейчас.

…Ревнители ворвались в Кулаку тем же вечером. Старший Ревнитель Гаар нещадно хлестал своего белого скакуна, как будто это измученное животное благородных кровей было повинно в тех бедах, на которые сами Ревнители обрекли себя, уверовав в свою непобедимость, безнаказанность и справедливость. «Еще двое, еще двое убиты!.. — стонал он. — Нет, не зря старший Толкователь брат Караал предостерег нас… Мало ему даже аутодафе, этому негодяю и еретику Леннару! Этому ненавистному чужеземцу, взявшему жизни стольких НАШИХ!.. Будь я проклят, пожри мою печень сам трехногий владыка демонов Илдыз, если я не найду и не вырву у него, живого, сердце, чтобы положить на голубой алтарь Благолепия!» И омм-Гаар поклялся, что устроит самый пышный, небывалый ритуал умерщвления осквернителя на площади Гнева. Сначала ему отрубят ступни в знак того, что он шел дорогой ереси и нечестия. А уж затем… Самыми тонкими, самыми нежными и изощренными небывалыми пытками будет поддерживаться жизнь в этом сосуде Скверны, и вся кровь по капле будет выцежена на светлый жертвенный алтарь Ааааму, чье истинное Имя неназываемо.

Пока же Леннар не оказался в карающей деснице старшего Ревнителя Гаара, было решено задобрить богов малыми жертвами. Все население деревни Куттака согнали к большому дощатому помосту, который по приказу Гаара воздвигли прямо посреди дороги местные же ремесленники. Под помостом установили большой котел, подогреваемый на малом огне; вызванный из Ланкарнака палач в красных рукавицах вытащил на помост старосту Бокбу и на глазах его односельчан двумя надрезами отворил несчастному сонную артерию и одну из подбрюшных жил. Кровь хлестала потоками, стекая в котел. В воздухе стоял удушливый запах липкой, горячей горелой плоти.

Омм-Гаар скорбно простер обе руки к небу и провозгласил:

— Пресветлый Ааааму, ты видишь, что все содеянное мною идет во славу твою и во имя спасения этих заблудших. И чтобы не заблудились они, приходя к тебе, великому, неведомыми для себя тропами Благолепия, я дам им провожатого! Уход! Уход!

Лица Ревнителей, наблюдавших за своим предводителем, остались неподвижны. Никто из них не пошевелился, даже не дал себе труда спешиться. И только один-единственный человек отреагировал на речь омм-Гаара. Это был высокий седовласый храмовник с длинным узким лицом и вздернутой верхней губой, открывавшей крупные желтые зубы. У него был кривой нос и изуродованная давним ранением переносица — память о перенесенных в молодости испытаниях, низкий лоб, скошенный к затылку, и редкие пряди волос, свисающие вдоль щек, а также массивные надбровные дуги. Но, несмотря на эти в общем-то малосимпатичные черты, он не производил отталкивающего впечатления. У храмовника были хорошие глаза: молодые, чистые, ясные. И он, возникнув из-за спин конных Ревнителей, произнес:

— Принимаю на себя дело сие. Не заблудятся эти несчастные на дорогах Благолепия, я отправлюсь с ними! Принимаю, принимаю!

Это был омм-Ямаан, первый наставник послушника Бреника, предавшего Храм. Он был связан с Бреником великим ручательством Ухода. Проще говоря, существовал древний обычай, по которому наставник принимал на себя вину того, кого он воспитал. Обычай этот был очень кстати: по закону, установленному еще древними, одновременная казнь более чем девяти человек не могла состояться без проводника. Проводник — добровольно приносящий себя в жертву священник, надзирающий за ритуальной казнью, чтобы освятить кару. Дабы у наставляемых на истинный путь (читай — убиваемых) был, так сказать, свой личный пастырь и ходатай перед пресветлым Ааааму, чье истинное Имя неназываемо.

— Я — тот, кто скорбит, — произнес омм-Ямаан слова древнего ритуала и взойдя на эшафот, встал у котла, устремив перед собой неподвижный взгляд светлых глаз.

И эти светлые глаза бестрепетно наблюдали за тем, как вслед за старостой Бокбой были хладнокровно умерщвлены все жители деревни. Котел наполнился до краев, а в придорожном рву выросла гора уже остывших трупов, тел тех, кто уже отдал душу богам или еще бился в мучительной, рваной агонии.

Кипела в котле, бурля пузырями и выбрасывая алые фонтанчики, горячая кровь. Старший Ревнитель Гаар еще произносил над котлом кроткую, милосердную жалобную молитву, обращенную к великому и светлому Ааааму с просьбой простить заблудших, забредших во тьму Скверны бедняг, — а его люди уже поджигали дома. Вскоре деревня пылала. Высокое зарево поднималось над Куттакой, и разлетались, шипя, корчась и испуская снопы искр, черные головни. Клубы пламени тянули к молчаливому бархатному небу свои крепнущие руки. Удушливый дым низко стелился над землей, и слабый ветер нес его прямо к Проклятому лесу.

Омм-Ямаан склонил голову. По его лицу катились холодные слезы, плечи вздрагивали крупной дрожью. Он улыбался светло и жалобно. И тогда шагнувший к нему Ревнитель одним движением сабли отделил голову от тела того, кто скорбит. Обезглавленное тело упало на эшафот, и палач бросил труп и голову в котел.

— Да славится Имя пресветлого!.. Укажи им дорогу, омм-Ямаан, мудрый проводник!

Закончив молитву, Ревнитель Гаар поднял обе руки с растопыренными пятернями, и двое мощных храмовников копьями опрокинули жертвенный котел. Потоки темной бурлящей жидкости хлынули на дорогу. Земля, уже отдавшая предночным сумеркам свое дневное тепло, жадно пила нежданное угощение. Голова наставника Бреника смотрела перед собой широко раскрытыми остекленевшими глазами.

Обессиленно никла сытая алая трава.

10.

Леннар заткнул за пояс копье и проговорил:

— Нужно найти ночлег до того, как спустится ночь.

— Где? Ночлег здесь, в Проклятом лесу?

— Нужно идти в глубь леса. Я припоминаю, что я вышел оттуда, быть может, даже вспомню дорогу, которая привела меня к оврагу. Там есть постройки.

— Ну конечно, ЕСТЬ! Говорят, там находится чертог Илдыза — багровый Глиманар! — воскликнул Бреник, за время обучения в Храме подковавшийся в демонологии и мифологических построениях священнослужителей.

— Да брось ты! — зарычал Ингер. — И без тебя тошно. Даже Инара, женщина, не ноет, а ты прямо замучил своим скулежом! Смотри у меня, как дам по башке, так все твои глупые страшилки вылетят!

На этот раз Леннар шел первым, бросая вокруг себя внимательные, цепкие взгляды. Нет, не суеверный страх, а что-то вроде любопытства, азарта исследователя возникало, неукротимо поднималось и росло в его душе. Что таится там, в чаще темнеющего леса? Там, где невидимая птица только что излила тревожную гортанную трель и провалилась в сгущающееся безмолвие? Леннар обратил внимание, что по мере углубления в лес становилось все тише. Если опушка у оврага полнилась звуками, то здесь даже шелест ветвей и хруст палых веток и листьев под ногами, казалось бы, вязли в густой, безъязыкой тишине.

— Идите прямо за мной, не глазейте по сторонам! — скомандовал Леннар.

Его руки Машинально извлекли из-за пояса последнее копье-миэлл, ощупали острый наконечник.

Инара, которая до этого момента вела себя очень мужественно, увидела это и схватилась за локоть Леннара:

— Ты… ты ведь сумеешь победить их?

— Кого, девочка? — спросил Леннар с улыбкой и сам удивился той легкости, с которой это было сказано.

— Но ведь это же Проклятый лес, а мы идем все глубже и глубже! Правда, я пока что не видела… не видела ничьих следов…

— Вот это-то и плохо, — произнес Лайбо. — Потому что обычный зверь всегда наследит, я-то уж знаю.

Леннар промолчал. Они обогнули небольшое, с торчащими из мутной трясины кочками болотце, накрытое плотным одеялом мошкары. От болотца поднимались тяжелые сернистые испарения, от которых начала кружиться голова. Ингер немедленно увяз одной ногой в жиже у берега, а при попытке Лайбо помочь ему оба провалились по пояс. Тащить двух бедолаг пришлось довольно долго, и когда вся великолепная пятерка путников, перемазанная с ног до головы вонючей болотной жижей, выбралась на сушу, ночь опустилась на лес во всем своем всевластии. Леннар предложил отойти от болота еще на пару сотен шагов вглубь и, присмотрев место, развести костер и разогреть на огне съестные припасы. Лайбо и Ингер, уже пропустившие по несколько глотков вина для согрева, немедленно согласились: им было уже все равно. Бреник озирался по сторонам и выбивал зубами мелкую дрожь — едва ли от холода.

Развели костер под огромным разлапистым буком. Ингер принялся жарить припасенное мясо. Ароматный запах защекотал ноздри. Бреник невнятно бормотал:

— Как бы запах жареной телятины не привлек сюда какого-нибудь чудовищного сыроядного хищника, да уберегут нас великие боги! Да не оставят нас своей неизреченной милостью и…

И он принялся возносить молитвы, делая упор на те, что были обращены к пресветлому богу Ааааму, которому, по мнению Бреника, ничего не стоило спасти всего лишь пятерых беглецов, если он в далекие времена уже спас от погибели и небытия целый огромный народ. Впрочем, молился он недолго. Все чаще и чаще он стал беспокойно озираться на кусты, делая все более и более длительные и натужные передышки между молитвами. Первым о невзгоде бывшего послушника догадался Лайбо. Он хитро подмигнул Инаре и произнес, обращаясь к Бренику:

— Что, брат, туго с перепугу приходится? Медвежья болезнь навалилась? Так иди воо-о-он в те кусты. А то еще того гляди в штаны навалишь! Весь аппетит, значит, перебьешь!

Со сдавленным стоном Бреник последовал совету Лайбо.

— Перепугался мальчонка, — сказал Ингер. — Как бы он там не обгадился, а то потом возись с ним.

— Ингер! — укоризненно сказала его сестра.

— А что? Не так уж долго идем, а он уже всех…

Протяжный, полный ужаса и муки вопль вдруг пронесся между деревьями. Крик шел как раз оттуда, куда удалился со своим несчастьем Бреник. Леннар вскочил и, вскинув миэлл, сунул в костер смолистую ветвь, чтобы ею освещать себе путь.

— Я с тобой! — вскинулся Лайбо, хватая храмовническую саблю.

Крик не повторялся. Леннар негромко позвал: «Бреник, дружище!» Никто не отвечал. Хруст ветвей заставил Леннара обернуться. Он увидел, что Ингер и Инара тоже следуют за ним, предпочитая идти в темноту вслед за своим предводителем, чем безоружными сидеть у одинокого костра в этом чужом ночном лесу.

— Бреник!

Молчание.

Леннар тяжело вздохнул и поднял горящую ветвь. Крыло света смахнуло ночную тьму с того провала между деревьями, откуда только что кричал Бреник. Никого. У Леннара поплыло в глазах. Он повел горящей ветвью из стороны в сторону и сделал несколько решительных шагов. Еще одно энергичное движение импровизированным факелом. Ему стало жутко. Словно из-за каждого ствола, из-за каждого прихотливого уступа почвы под ногами, горбатясь, припадая к земле и беззвучно ухая, вырастали тени. Они смотрели на Леннара тусклыми, безжизненными, как чешуя снулой рыбы, глазами и замирали, словно для последнего, рокового прыжка. Страх смял, затопил Леннара. Животный, беспричинный, он схватил его за запястья ледяными лапами. Пальцы беглеца разжались, и копье скатилось в темную траву.

— А-а-а! — вдруг закричала Инара, но Леннар уже не видел ее темных глаз, которые заполонил неназываемый, дикий ужас.

Темный провал между двумя огромными деревьями манил. Леннар уже не отдавал себе отчета в своих действиях. Огромные светлячки, или же просто почудилось… или это — широко поставленные горящие глаза адского чудовища? Там, за корявым стволом, в сырой, слепорожденной низине?

Леннар уже не размышлял. Что-то темное, давящее парализовало его волю; он сделал несколько шагов в темноту и вдруг почувствовал, будто что-то упругое, холодное обвивает его ниже колен и тянет в разверзнутый зев тьмы… Земля выворачивалась из-под ног. Она сминалась в складки, проваливалась. Корни деревьев зашевелились и поднялись, словно живые удавы. Леннар оступился и упал. И тут началось… Леннара завертело, складывая, пережимая, разрывая на части словно тысячей клещей, и он почувствовал, что его, как промокшую детскую рукавицу, выворачивают наизнанку и выжимают всю влагу. Страшная сила подняла и швырнула тело Леннара и…

Все померкло.

…Леннар очнулся от того, что его лоб коснулся прохладной ровной поверхности. Он поднял глаза. Первое, что он увидел, был ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ ЧЕРЕП. Его-то он и ощутил кожей лба. Череп беззлобно скалился желтоватыми зубами. Леннар стал приподниматься. Ему открылось огромное пространство, заполненное ровным мягким светом. Насколько хватало глаз, везде белели человеческие кости: и чинно лежащие скелеты, как если бы человек решил умереть и принял для упокоения самую величественную позу; и черепа и кости по отдельности; и какое-то месиво, почти крошево из небольших осколков, словно покойника разорвало в клочья. Поле скелетов упиралось в серебристую стену. Леннар задрал голову и увидел стену — совершенно гладкую, без единого выступа. Лишь где-то там, на высоте, которую не способен оценить человеческий взгляд, Леннар разглядел нечто вроде решетчатой балюстрады, тянущейся по всей длине стены.

Вдруг дикий вой взрезал тишину.

Выл Бреник. Да, как не узнать его пронзительный голос!.. Слава богам, жив, но все так же несносен! Его вынесло сюда же. Он ползал на четвереньках, пиная черепа и кости, а потом повалился ничком и закрыл голову руками, содрогаясь всем телом и бормоча. В целом суть высказываний Бреника была проста и ясна, как глаза младенца: «Ну вот мы и в аду. Ну вот и прибыли! И ждет нас огненный демон Илдыз, громадное чудовище в пять человеческих ростов, с тремя ногами, с глазами на кончиках пальцев. И окружен он кольцом мерзких чудовищ — говорящих вепрей, гигантских сороконожек, пиявок, сосущих кровь, болотных упырей и пропахших сырым мясом голых ведьм с грудями такими огромными, что они закидывают их себе за плечи!..».

— П-похоже на то, — застуженным голосом выцедил весельчак Лайбо, поднимавшийся с земли в пяти шагах от Леннара, и вдруг зашелся натужным, хриплым смехом. — Черепа, кости… хорошо засеяли поле местные демоны. Хе-хе-хе!.. Где мы?

— Молчи, — прошипел Ингер. — Не дразни!..

Кого именно не дразнить, его самого или кого-то еще, Ингер не стал уточнять. Может, не осмелился. Неподалеку поднималась с земли Инара. Всю пятерку путешественников разом перенесло в это непонятное место. И тут произошло то, чего никто не ожидал. Леннар вскочил на ноги и бодро закричал:

— Ну, слава богам! Хотя они тут как раз ни причем… Знаю! Я ЗНАЮ, где мы!.. Ну конечно!.. Ведь все… все указывало мне на то, что мы тут очутимся! Сначала — рассказ Бинго о «лепестке Ааааму», потом Поющая расщелина, где мы были с тобой, Лайбо, и с тобой… с тобой, Инара! После был этот черный круг в небе, и в нем — радужные пятна, оплывающие, как… как кровоподтек на громадном глазу божества! Ну да! Да!!!

Многоголосое эхо, отражаясь от стен, заставило всех спутников Леннара повалиться ничком и зажать уши руками, чтобы не сойти с ума.

— Я знаю, — не унимался Леннар, — я вспомнил! Не знаю, что я могу вспомнить еще, но ЭТО я вспомнил точно!

И он обвел рукой громадное гулкое пространство, куда игра неведомых могучих сил зашвырнула их, словно жалкие песчинки, осыпавшиеся с неописуемо громадной руки великана.

…Примерно в это же время — в неописуемой ярости! — старший Ревнитель Гаар вернулся во Второй, ланкарнакский, Храм Благолепия. Здесь его ждали оглушающие новости, тоже на первый взгляд очень плохие. Бледный жрец Алсамаар, тот самый, что руководил задержанием Леннара (удачным в отличие от миссии самого омм-Гаара), подбежал к старшему Ревнителю и, склонив голову, произнес, стараясь говорить спокойно:

— Беда, брат Гаар. Беда.

— Да уж куда хуже?! — вырвалось у взбешенного Ревнителя.

Алсамаар, наверное, не понял смысла этой короткой фразы. Да, собственно, он и не стал в него вникать. Он выдавил из себя только несколько слов, но когда их суть дошла до отуманенного гневом и ненавистью рассудка омм-Гаара, он вздрогнул всем телом и отшатнулся, вжавшись спиной в могучую мраморную колонну. Вот что сказал жрец Алсамаар:

— Беда. Стерегущий Скверну умер.

— Умер?! — взревел омм-Гаар, чуть придя в себя. Сжимались и разжимались его могучие кулаки, на запястьях взбухали мощные веревки вен. — У-умер?

— То есть нет, еще не умер, но его душа привязана к телу такими тонкими нитями, что вот-вот взовьется к небесам, присоединится к сонму упокоившихся душ под дланью великого Ааааму, — витиевато ответил Алсамаар.

Старший Ревнитель Гаар тряхнул головой и бросил:

— Где он?

— В гроте Святой Четы, — тихо ответил Алсамаар. — Мы не смеем войти туда. Ждали тебя, брат Гаар. Только у тебя есть достаточная степень посвящения, чтобы войти туда.

Изумлению омм-Гаара не было предела. Он опустил тяжелую шишковатую голову так, что массивная челюсть почти коснулась груди, и выговорил:

— В гроте Святой Четы? Но зачем он пошел туда? Ведь до праздника Глосса, Желтого Небесного Паука, еще тринадцать восходов. Даже Стерегущий Скверну не может нарушать древних ритуалов!

— Все это так. Но, боюсь, он уже не сможет ответить нам. Он лежит на ступенях…

— На ступенях?! — проревел Гаар. — Головой к саркофагам? И потому никто из вас не посмел войти туда, в грот Святой Четы, чтобы оказать ему помощь? Погоди, брат Алсамаар… Но ведь кроме него и меня туда имеет право вступать брат Караал, старший Толкователь. Где он? Почему вы не разыскали его, а ждали меня?

— Брат Караал бежал из Храма, — ответил жрец Алсамаар. — В его покоях все перевернуто вверх дном, подожжены бесценные свитки и фолианты… мы едва успели потушить пожар и спасти священные тексты. Кроме того, под ложем брата Караал а найден труп одного из Цензоров, которые постоянно были при нем. Его закололи саблей, ударив прямо по ложу, пробив его и пришпилив Цензора к полу, как бабочку. Но это еще не все…

— Что-то ЕЩЕ?

— Да. У брата Караала нашли вот это.

— Что это?

И омм-Гаар принял от жреца несколько опаленных огнем страниц, испещренных письменами. Его взгляд коснулся их, и Гаар вздрогнул.

— Это… это нашли у старшего Толкователя Караала?

— Да.

— Но ведь это же… — Старший Ревнитель снова скосил взгляд к жженым страницам, и взгляд выхватил фразу: «… падет Храм у стоп ЕГО, обагренных кровью Бога, и рухнет в черную пропасть, сползет в чрево земли, разорванный надвое…» Но ведь это же копия со списка из Книги Бездн! Страшной, еретической Книги Бездн!

— Да, брат Гаар, — пролепетал Алсамаар, пятясь к стене.

— Та-а-ак… — свирепо раздув ноздри, протянул старший Ревнитель Гаар, — хорошие новости вы мне тут сообщаете. Стерегущий Скверну умирает или почти уже умер, и не где-нибудь, а в гроте Святой Четы… один из Цензоров убит, а брат Караал бежал, и в его апартаментах — страницы из Книги Бездн, траченные пламенем! Из Книги Бездн, за которую умерщвляют медленным огнем! Да-а-а… А отчего, скажи мне, отчего умирает Стерегущий Скверну?..

— Его ударили ножом в грудь, — ответил жрец Алсамаар, не глядя на старшего Ревнителя, — или чем-то наподобие того, насколько я вообще мог разглядеть от входа в грот Святой Четы. Орудие убийства и сейчас торчит в его груди… По крайней мере, торчало в тот момент, когда я осмелился заглянуть туда. Спустись в грот, брат Гаар!

— Цензор, Стерегущий Скверну… — пробормотал старший Ревнитель. — И кто же, по твоему мнению, мог это сделать?

— Только брат Караал, старший Толкователь, — последовал немедленный ответ.

Старший Ревнитель Гаар и сам склонялся к тому же мнению. Он питал давнюю и прочную ненависть к старшему Толкователю Караалу, но сколь устойчива, столь и бесплодна она была — потому что законы Благолепия налагали на брата Караала абсолютную неприкосновенность, как и на всякого старшего Толкователя вот уже много поколений подряд. Каждый Толкователь обладал подобной неприкосновенностью, чтобы, не боясь, не таясь и не оглядываясь на возможные последствия, изрекать истину, сколь бы горька она ни была. Теперь же, виновен ли Толкователь Караал или нет, у Гаара были все основания обвинить его в преступлении против Благолепия, спустить по его следу погоню, а потом судить и карать, как то предписывается законом. Старший Ревнитель Гаар не мог не сознавать того простого факта, что со смертью Стерегущего Скверну и исчезновением старшего Толкователя Караала он, Гаар, становится первым лицом Храма. И главным кандидатом в предстоятели. Тем более что у омм-Гаара давно вызревала подспудная вражда со Стерегущим. Последний, будучи человеком умным, суровым и по-своему справедливым, не мог не видеть, что брат Гаар, мягко говоря, чтит далеко не все заповеди Храмового устава. И время от времени нарушает их. Омм-Гаар знал, что Стерегущий размышлял над тем, а не подать ли ему прошение в Ганахиду, в Первый Храм, чтобы Сын Неба, Верховный предстоятель веры, перевел омм-Гаара в другое место, более соответствующее его благочестию и талантам. О, сколько ядовитой иронии в этих словах!..

И вот теперь Стерегущий мертв или скоро станет таковым. Быть посему!.. Старший Ревнитель привык скрывать свои чувства, но тут он едва не позволил себе улыбнуться широкой, не открывающей зубов — торжествующей улыбкой хищника.

Одна лишь мысль, назойливо долбящая в висок, не давала Гаару совершенно удовлетвориться всем сообщенным ему: ЗАЧЕМ Караал бежал, потеряв тем самым и сан, и сопряженную с ним неприкосновенность? И убил Цензора? Едва ли из-за этого. Да и не стал бы добродушнейший, ровный характером Караал поднимать руку даже на самого ничтожного из храмовых служек, не говоря уж о Цензоре и о самом Стерегущем Скверну. Последний, кажется, даже приходился Караалу родней. По крайней мере, омм-Гаар подозревал что-то такое: уж очень хорошо Стерегущий относился к Толкователю, слишком вольно и положительно трактовал проступки Караала, всякий раз находя оправдания тому или иному деянию старшего Толкователя! Тогда зачем Караалу убивать высокопоставленного иерарха, благоволящего к нему, и потом позорно бежать? Наверняка такой хитроумный человек, как этот Караал, мог изыскать хоть сто способов избежать и тени ответственности, даже если бы его руки были по локоть в крови! Да и не похоже все это на Толкователя… Впрочем, что гадать? Нужно увидеть все собственными глазами!

— Пойдем, — решительно произнес старший Ревнитель и, широко ставя ноги в тяжелых сапогах, направился по галерее. За ним, еле поспевая, семенил жрец Алсамаар.

Грот Святой Четы находился в самом сердце Храма. Собственно, в свое время Храм и был построен вокруг этого грота. Грот Святой Четы был рукотворным и представлял собой остатки какого-то невообразимо древнего культового сооружения. Грот был вырублен прямо в базальтовой породе, чрезвычайно твердой и долговечной. Вход в это священное место был обнесен развалинами древней стены, которая при всех своих довольно внушительных размерах (в три человеческих роста) казалась ничтожно малой по сравнению с гигантскими размерами храмового зала, посреди которого она находилась. Вход преграждали сначала тяжелые, грубо выкованные ворота, а потом — уже в самом гроте — набухшая деревянная дверь, пропитанная какими-то маслами, позволявшими ей сохраняться вот уже сколько поколений.

У двери, вытянувшись и застыв в полной неподвижности, стояли два Ревнителя. Брат Гаар свирепо взглянул в лицо сначала одного, потом другого, толкнул боком дверь и очутился в том самом месте, в которое даже ступить боялся не самый последний человек в Храме жрец Алсамаар.

Это была небольшая сводчатая пещера, высеченная в камне. Она освещалась несколькими факелами, прочно вделанными в стены. Утверждалось, что эти факелы горят без вмешательства человека вот уже боги знают сколько. Собственно, факелы, их происхождение и чудесным образом поддерживаемый огонь не интересовали в данный момент брата Гаара. Он прошел по грубо выбитым в камне ступеням, придерживаясь локтем за стены, и остановился на последней ступеньке. Наклонился вперед и вцепился взглядом в дальнюю стену. Там, на небольшом возвышении из серого с красноватыми вкраплениями камня, покоились две гробницы, поставленные под углом, один край выше другого. Крышки их были совершенно прозрачны, и сквозь ядовито-желтый туман, заполнявший внутреннее пространство гробниц, виднелись контуры тела в одном из саркофагов. Второй был пуст. Гаар машинально опустился на колени, осенил себя священным знаком… Его взгляд коснулся неподвижной фигуры, которая лежала на ступеньках лестницы, поднимавшейся к гробницам. По голубоватым одеждам и характерным чертам лица он узнал Стерегущего. Гаар кинулся к нему и, припав на ступени лестницы рядом с головой главы Храма, рассмотрел страшную рану, зиявшую в груди Стерегущего чуть пониже сердца.

Вокруг нее по одеянию расползлось уродливое темное пятно, похожее на мертвую черную крысу непомерных размеров.

— Кто посмел? Чем? — быстро спросил Гаар.

Стерегущий был еще жив, хотя Ревнитель не очень на это и рассчитывал: его вопросы носили скорее риторический характер. Особенно если учесть, что брат Гаар уже определил для себя ответы на оба озвученных им вопроса. Умирающий приоткрыл один глаз и произнес:

— Там… истина… — Что?

— Нам осталось не так много, потому что… близок… близок уже…

— Да что же ты хочешь сказать, о Стерегущий Скверну?! — громовым голосом закричал старший Ревнитель, и гулкое эхо несколько раз повторило его слова, кажется, поколебав пламя вечных факелов.

Стерегущий Скверну улыбнулся тонкими губами, и в его глазах возникло что-то похожее на… печальную улыбку. Он едва качнул головой, и до омм-Гаара донеслось:

— Ты… ты должен сам дойти… как я… как брат Караал.

— Это он убил тебя? — спросил старший Ревнитель, уже не заботясь о корректной постановке вопроса. — Он?

Грустная улыбка, теплящаяся в глазах Стерегущего, чуть тронула и его сухие губы.

— Можно сказать, что так… Но я понял… понял тебя. Брат Караал не виноват. Я сам… я — сам… сам решил…

— Вы что же, все решили мучить меня загадками?! — крикнул старший Ревнитель, голос которого все более креп и разрастался по мере того, как слабел настоятель Храма. — Что же тут произошло, боги и демоны?! Говори же! Все преступники будут наказаны, страшно наказаны, уж я об этом позабочусь!

Ничего не ответил Стерегущий. Он скосил глаза вправо, попытался приподнять голову, но тут же с глухим стуком уронил ее на грубые каменные ступени грота. Он был мертв. Старший Ревнитель Гаар посидел в неподвижности, потом медленно посмотрел туда, куда устремил свой последний взгляд покойный глава Храма. Там, в маленькой темной лужице, уже подсыхающей с краев, лежала металлическая табличка, заострявшаяся к концам. Она была перемазана в крови. Гаар, поколебавшись, взял ее в руки и тотчас же, глухо вскрикнув, уронил на ступени. «Леннн… ннаррр», почудилось ему в том звуке — протяжном, дрожащем, нежном, — что издал этот предмет, упав на каменные ступени.

Старший Ревнитель по-бычьи мотнул головой, потому что не мог не узнать этот предмет. Его конфисковал жрец Алсамаар в деревне Куттака. Тонкая, небывалая работа. Не то чтобы омм-Гаару никогда не приходилось видеть ничего подобного, просто он догадывался, как и откуда могут браться такие вещи… На табличке была надпись на древнем, почти забытом языке предков: ЛЕННАР. Кажется, тот человек из Проклятого леса говорил, что ему понравилось это имя и он взял его себе, потому что не помнит настоящего. Леннар! Он наносит удары даже здесь, даже сейчас, когда его нет!

Старший Ревнитель взглянул на прозрачный саркофаг, в котором под клубами желтого тумана прорисовывались тонкие контуры женского тела. Согласно древнему преданию, это сама Аллианн, спутница Ааааму, чье истинное Имя неназываемо. Аллианн, Та, для Которой светит солнце! Омм-Гаар вдруг рассмеялся. Глупые суеверия!.. Даже Стерегущий Скверну во что-то верил, раз приволокся умирать сюда, в каменное сердце Храма, к ступеням гробницы этой якобы богини. Интересно, что за девку запихнули в саркофаг? Да еще поставили рядом пустой, якобы предназначенный для САМОГО ААААМУ, пресветлого бога Неба, спасителя. Святая Чета! Как и многие высшие посвященные, Ревнитель Гаар был законченным безбожником. И потому он смело взглянул в лицо той, что лежала в саркофаге, в лицо, скрытое дымкой желтого тумана, и проговорил:

— Ну что ж… Вот, кажется, теперь я — Стерегущий Скверну, глава Храма. Уверен, что Верховный предстоятель в Первом Храме, там, в этой зажравшейся Ганахиде, утвердит меня на этом посту. Кто попрет против традиции? Умершему Стерегущему наследует брат ордена Ревнителей, приписанный к Храму, — тот, что в самом высоком среди всех сане! То есть я, старший Ревнитель Гаар! Посмотрел бы я, кто станет противиться этому! Разве только тот негодяй, чье имя написано на этой злополучной табличке! Посмотрел бы я!..

Ничего. Он еще доберется до отступника и еретика. Он заставит его по капле выдавить из себя Скверну. Через муку, через очищение. Он — новый глава ланкарнакского Храма, принявший последнее дыхание прежнего владыки. Он, омм-Гаар, — Стерегущий Скверну!

И брат Гаар, согласно древнему ритуалу, поставил свою ногу на окровавленную грудь покойного настоятеля.

11.

«Уф, как он орет. Глотка, видать, знатная. Тяжелая работенка, что и говорить. Вон как побагровел от натуги!..».

Храмовый глашатай, тощий малый в роскошном одеянии, которое было ему коротко, грохотал своим натруженным басом на помосте посреди громадной базарной площади, запруженной пестрым людом — торговцами, покупателями, зеваками, воришками и просто праздношатающимися.

— По распоряжению старшего Ревнителя Моолнара, с благословения Стерегущего Скверну, настоятеля великого ланкарнакского Храма светлейшего Гаара…

«Ух, самого Гаара! Понятно, что глашатай так расстарался. Побагровел аж. Уф!» Барлар, растрепанный бойкий мальчишка, выскользнул из-за спин двух пьяных солдат, обнимающих какую-то непотребно разряженную сисястую толстуху, и взглянул на глашатая. Ему очень понравилась одежда этого замечательного человека, хотя она и была ему коротковата. Барлар опытным взглядом воришки, разбиравшегося во всех видах и сортах тканей, определил сорт «лакман» — дорогую ткань, стоившую не меньше, чем тринадцать — пятнадцать пирров. Притом что лошадь в конном ряду стоила двадцать пирров.

— …предписывается каждому дворянину, простолюдину и монаху, кто получит хоть какие-то сведения о местонахождении богопродавца, сквернословца и чудовища по имени Леннар…

Все как обычно. Вот уже несколько лет любой указ Храма начинался с обещания грозных кар пресловутому Леннару и всем его тайным сообщникам. О чем бы он ни был, этот указ, вечно имя Леннара в нем склоняется на все лады. Наверное, интересный парень этот Леннар, раз Храм никак о нем забыть не может и поминает во много раз чаще, чем… ну хотя бы королеву.

Барлар огляделся по сторонам и взглядом нащупал оттопыренный карман упитанного человека в синей робе и высоких черных сапогах, по виду — старшины преуспевающей рыбацкой артели. Под его блузой рисовался приятных очертаний предмет, не иначе — кошелек. Нет, точно кошель. У Барлара на это дело отличный нюх.

— …За поимку поименованного Леннара объявляется награда в десять ауридов от царствующего дома, еще пятнадцать — лично от королевы. Кроме того, великий Храм Благолепия наградит всякого, кто доставит Леннара, живого или мертвого, в предел его, двадцатью ауридами и еще двадцатью лично от Стерегущего Скверну, светлейшего Гаара!..

О том, чье имя провозглашал с помоста служитель Храма, Барлар и не думал. Да и какой смысл отвлекаться на мысли о поимке великого, ужасного и неуловимого Леннара (который, быть может, и не существует вовсе), если шансов узнать о нем что-либо не больше, чем голыми руками выловить царь-рыбу со дна моря Благоденствия, глубочайшего из морей?.. Говорят, там глубина такая, что даже Храм покроет с макушечкой… Сто анниев или даже больше!

Барлар, несмотря на свой юный возраст, был весьма трезвомыслящим и расчетливым созданием, так что он особо не обольщался и не тратил своего внимания и времени на речения глашатая. Гораздо больше его интересовало то, что окружающие отвлекались послушать указ и на некоторое время теряли контроль над собой. В том числе — и над своим кошельком. Да!.. Как раз в этом случае для Барлара с его ловкими пальцами и чрезвычайно отточенным чутьем воришки-карманника и наставало истинное пиршество духа, как это именовал его высокопарный наставник. Наставник? О, это великолепный старый вор Барка из Лабо, безносый, одноглазый, с отсеченной (за одну из своих противозаконных «артистических» выходок) ступней, — одним словом, герой, на кого мечтал быть похожим каждый малолетний воришка Ланкарнака.

Собственно, и Барлар мечтал стать таким же, как вор Барка. А на кого ему быть похожим? А вот скажите? Ну?.. Вот то-то и оно. Его отец был пьяницей, мать тоже не блистала россыпью добродетелей, и единственное, что они оставили своему младшему отпрыску, так это имя. БАРЛАР. Надо сказать, что оно не столько помогало, сколько навлекало на Барлара массу разнообразных и необязательных неприятностей. А все потому, что предыдущего монарха Арламдора, где имел счастье родиться Барлар, звали точно так же, как и его. Король Барлар VIII из Тринадцатой династии, отец нынешней правящей королевы Энтолинеры, был отъявленным пьянчугой и во время особенно жестоких запоев требовал, чтобы его именовали Барлар Благословенный. Примерно так же дразнили и воришку Барлара, его тезку. В конце концов король Барлар VIII Благословенный окончательно свихнулся на тучной почве белой горячки, отрекся от престола в пользу дочери, принял церковный сан, в связи с чем его имя удлинилось по уже известному нам закону, и он стал зваться брат Барлаар. Конечно, любого другого, постригшегося в священники, мигом бы отучили от пагубной привычки, но брат Барлар как-никак был бывшим королем. Так что с ним возникли определенные трудности… которые закончились тем, что брат Барлар напился на один из церковных праздников, свалился с крыши и сломал себе шею. Впрочем, ходили слухи, что он не сам свалился, поскольку Храму (который, мол, и заставил его отречься от престола) уже надоело покрывать его делишки, но кто будет лезть в дела Храма…

У его тезки, тринадцатилетнего воришки, пока что не было такой пестрой и богатой событиями биографии, но все указывало на то, что и этот Барлар вряд ли умрет от старости.

— …Стерегущий Скверну упреждает каждого, кто попытается скрыть от Храма и его Ревнителей сведения о Леннаре и его банде, о справедливой каре за это угрожающее Благолепию деяние. Более того, великий Храм с благословения Стерегущего и рескриптом Цензоров ужесточает наказания за нарушение законов Чистоты, Книга Вторая…

Барлар шмыгнул носом. Он уже знал, что сейчас скажет глашатай. Храм вносил ужесточающие поправки в обиход и повседневный быт всех жителей Арламдора. Храм хотел регулировать все, и потому доходило до смешного (сквозь слезы): так, всем лицам низшего сословия — крестьянам, ремесленникам, солдатам в малых чинах и подчинах — запрещалось произносить фразы, содержащие более СЕМИ слов. Считалось, что усложнение речи ведет к нарушению Благолепия.

Кстати, Барлар, который был весьма боек на язык, не особенно соблюдал этот закон, введенный несколько лет назад — как раз в ту пору, когда мифический Леннар (да есть ли он?) дважды (!) победил Ревнителей у деревни Куттака, ныне стертой с лица земли, и около Проклятого леса.

Ох, Храм Благолепия… Храм хотел участвовать во всем: он предписывал условия, при котором тот или иной мужчина мог брать в жены ту или иную женщину; он устанавливал последовательность приема пищи; он наложил запреты на чтение книг, ваяние скульптур, написание картин; при каждом ремесленном цехе — шерстяников, кожевенников, ювелиров, гончаров, кузнецов, иных — состоял Смотритель, жрец Храма, который наблюдал за работой вверенного ему ремесленного сообщества. И не дай боги, если он замечал, что цеховые мастера хотят произвести какие-то изменения в рабочем процессе!.. Многие законы и вовсе непонятны Барлару. Например, никак он не мог взять в толк: если Храм так уж любит порядок, отчего он установил День почитания пятирукого Маммеса, покровителя воров? Все, что украдено в этот день, искать нельзя. Не считая, конечно, храмового имущества. Такие законы вводил Храм. Нельзя сказать, что закон Дня пятирукого Маммеса не нравился Барлару. Да все воры Ланкарнака только и ждали, пока жрецы объявят новый День Маммеса. Сам же день определялся жрецами Благолепия, они вычисляли его по каким-то своим, одному Ааааму ведомым причинам. Хи-и-и-итрые жрецы! Наверняка имеют свою долю в украденном в День пятирукого Маммеса. Это сам Барка, старый вор, говорит.

Еще говорят, что у них, в Арламдоре, Храм еще терпим. Вот в Верхних землях, в тучной и изнеженной Ганахиде, там храмовники повсюду, и до всего им есть дело. Конечно — сам Сын Неба, Верховный предстоятель, главенствующий над всеми Стерегущими Скверну, живет там. Наверное, он-то спуску не дает. Хотя ганахидеяне, это уж все знают, и так как сыр в масле катаются… Хорошо жить в Ганахиде! Сыто, чистенько, тепло, и думать ни о чем не надо: обо всем за тебя подумает Храм, да проследит, чтобы ты жил в довольстве и по закону Чистоты… А что? Вот старый Миттль, говорят, был в холодной Беллоне. Тамошние дворяне, аэрги, которых много на военной службе и в Арламдоре тоже, очень кичатся своими свободами. А зачем такая свобода, когда холод собачий и птицы на лету дохнут от мороза? Старый Миттль говорит, что лучше жить рабом у теплой печки, чем шляться так называемым свободным человеком по льдистым, мглистым, неприютным пустыням Беллоны!..

Мысли текли… при этом Барлар вполслуха внимал глашатаю, а его зоркие глаза не выпускали из виду кошелек под одеждой человека в синей робе.

— …в связи с праздником Глосса, Желтого Небесного Паука, всемилостивейший владыка ланкарнакского Храма, Стерегущий Скверну, объявляет всепрощение и амнистию всем сидящим в тюрьме из числа тех, кто не прикасался своей грязной лапой к устоям Благолепия, а совершил мелкие правонарушения…

Барлар вздохнул. Человек в синей робе, перестав слушать глашатая Храма, решительным шагом направился к конному ряду, где торговали не только лошадьми, как это следует из названия, но и седлами и сбруей. Это означало, что Барлару не удастся его «обработать».

— …будут выпущены на свободу завтра, в день…

Воришка в сердцах сплюнул сквозь щель в передних зубах и тотчас же поспешил ретироваться, потому что попал на башмак какому-то важному пузатому господину. Впрочем, брюхо господина мешало ему разглядеть свой оплеванный башмак, но мало ли!.. Уж больно у него свирепый вид. И вообще… Отойдя в сторону, Барлар снова завздыхал совсем не по-детски. Амнистия! Амнистия, амнистия всем, «кто не прикасался своей грязной лапой к устоям Благолепия, а совершил мелкие правонарушения». Это значит, что выпустят всех воров, грабителей, даже убийц. С точки зрения братьев Ревнителей убийство какого-нибудь горожанина, возвращавшегося домой не совсем удачной (с точки зрения безопасности) улочкой, — деяние куда менее греховное, нежели… ну, скажем, пьяное декламирование запрещенных стихов или распевание гимнов в какой-нибудь маргинальной таверне, набитой сизоносыми бандитами и наглыми проститутками.

Барлар тоскливо сморщил нос: амнистия означала только то, что вскоре по Ланкарнаку снова будет разгуливать его старший братец Камак, тупоголовое быдло, дикий зверь… словом, в высшей степени приятная особа. Камака упрятали в тюремный подвал за довольно невинное деяние: вооруженный грабеж, отягощенный двойным убийством и каннибализмом. Вот такой милый братец. Правда, на суде выяснилось, что убитый (и наполовину съеденный) торговец пряностями ввез в Ланкарнак приправу аж из Эларкура, Дна миров, и была та приправа запрещена к употреблению в светских домах. Эта пряность могла применяться только в храмовой рецептуре, при приготовлении ритуальных блюд. Таким образом, жертва мерзавца Камака и шайки его головорезов оказалась нарушителем Благолепия, и на убийцу и людоеда стали смотреть куда благосклоннее. Присудили не такой уж и длительный срок заключения. А теперь вот наверняка выпустят… Эх! Закон, закон! Извилисты твои тропы!

Барлар насторожился. Было отчего… Ох! Мимо, пошатываясь, прошел здоровенный пьяный плотник из Лабо, пригорода Ланкарнака, известного своими притонами. Плотник этот славился запоями, силищей и отвратительным характером, особенно ежели выпьет. Кроме того, в свое время он получил удар по башке, отчего стал немного придурковат. В моменты приступов он нес такую чушь, что какая-то светлая голова объявила его пророком и блаженным. Собственно, несмотря на всякое отсутствие образования, негодяй имел хорошо подвешенный язык и дар убеждения (иногда с применением физического воздействия и подручных средств). В доказательство своей «пророческой» сущности бывший плотник иногда брался предсказывать. Так, он сказал одному из своих приятелей, что тот умрет от удара ножом в правый бок, и так и вышло. Хотя, как передавали шепотом, удар этот нанес сам «блаженный», чтобы подогнать цепь событий под свое «пророчество».

Так или иначе, но предсказание сбылось, и новоиспеченного пророка зауважали. Его остерегались и побаивались.

Увидев Барлара, прислонившегося к столбу, он хитро, заговорщицки подмигнул, а потом хрипнул:

— А ну, босяк, па-а-астаранись! Расплодилось вас тут… проходу нет ч-чесцюмуч-человеку!.. Э-э… Барлар? Ага, ты! Это ты, кажется, ученик старого пройдохи, хромого Барки? Воруешь, с-сабака? Поди уж украл! А вот дай мне пару медяков… а то трактирщик Бонк, раздери его Илдыз… выпивки в долг уже не отпускает! Н-ну… щенок… что т-там у тебя?..

Он навис над Барларом, дыша жуткой смесью запахов гнилых зубов, винного перегара и еще какой-то мерзости, кажется, тертой забродившей брюквы, которой закусывали пойло трактирщика Бонка вот такие пьяницы. Плотник не был красавцем даже по меркам пригорода Лабо. Грязная, перемазанная опилками блуза из грубой ткани была прорвана на рукаве, мешковатые штаны повисли на мясистых бедрах, во рту не хватало как минимум половины зубов, разноцветные глаза смотрели в разные стороны. Неудивительно, что Барлар попытался проигнорировать душевную просьбу плотника-пророка и выскользнуть, но плотник оказался цепкой скотиной. Он схватил Барлара за горло и стал трясти, приговаривая, что немедленно сдаст его страже, если Барлар не поделится наворованным.

— Ну хорошо, — выговорил мальчишка, — я дам… Только пусти шею, больно… У меня монеты в подкладке, дай достать…

Плотник поморгал недоверчиво, но хватку ослабил.

— Вот здесь… а-а-а!

— Ах ты паскуда!.. — взревел пьяница, сгибаясь втри погибели и падая на землю.

Было отчего: получив короткое послабление, Барлар двинул коленом в самое чувствительное для каждой особи мужского пола место, а потом пронырнул у согбенного пьянчуги под мышкой. Плотник валялся на земле, верещал и зажимал ушибленное место обеими руками, сокращаясь, как червь.

В таком виде он попался под ноги какому-то человеку в легком сером длиной до середины колена плаще, выглядящем небогато, но опрятно и чисто. Плотник тем временем стал дрыгать ногами и лягаться не хуже осла. Один из ударов грязным ботинком пьяницы пришелся в голень прохожему в сером плаще. Тот посторонился и, не обращая внимания ни на продолжавшего биться плотника, ни на сбежавшихся из рядов зевак, смеявшихся и над пострадавшим, и над перепачканным грязью прохожим, принялся отряхивать свою одежду. Плотник между тем очухался. Он встал и стал искать налившимися кровью глазами Барлара, но того и след простыл.

Прохожий в сером плаще, которого лягнул пьяница, привел, насколько это было возможно, себя в порядок и заметил довольно миролюбивым тоном:

— Человек должен быть человеком, а не свиньей. Ступайте домой, уважаемый. Отдохните.

— А ты кто такой… ш-шоб меня тут учить? — набычился блаженный житель Лабо, сжав огромные кулаки. Его обуревала ярость и еще жажда немедленно выпить, и смесь этих увлекательных чувств обещала составить опасный для здоровья окружающих коктейль.

Прохожий в сером плаще пожал плечами. При этом его лицо с приподнявшимися бровями и отвердевшим подбородком стало чуточку удивленным. Серые глаза спокойно и ровно смотрели на разъяренного плотника, который был почти на голову выше его. Потом он снова еле заметно пожал плечами и, в последний раз пройдясь ладонью по испачканному плащу, направился по проходу между торговых рядов. Плотник догнал его двумя огромными шагами и забормотал:

— Слушай… ты… это… не знаю, как тебя… Тут такое дело…

— На выпивку, что ли, не хватает, почтенный? — перебил его прохожий и улыбнулся. — Ну на такое дело я не дам. Ты и так уже в грязи кувыркался. Ступай домой, Грендам. Тебя жена третий день ждет.

«Блаженный» вздрогнул. Потом обежал прохожего, обнаружившего осведомленность в подробностях его личной биографии, и, схватив пятерней за плечо, выговорил:

— Ты… откуда меня знаешь? Я тебя в первый раз… в первый раз вижу. Уж больно ты чистенький… у меня такие в друзьях не ходят. Или… или ты шпион? Вызнаешь… разнюхиваешь?

— Да кому ты нужен, чтобы о тебе разнюхивать, Грендам, — отозвался человек в сером плаще, смахивая грязную пятерню пьяницы со своего плеча и едва заметно морщась, — иди себе с миром домой. Ты же не такой плохой человек, каким хочешь казаться. Еще загремишь в стражное помещение, а там из тебя все вытрясут, что осталось. Хоть ты и состоишь у них на прикорме… Я старшего стража Хербурка видел пару раз. Отвратительный охмуряла и наглец.

Это было сказано вполголоса, но услышали, кажется, все торговцы с ближайших лотков. С прилавка гончара Бура сорвался большой глиняный кувшин, расписанный голубыми цветами, и разбился. Грендам с шумом потянул ноздрями воздух, вдыхая смешанные запахи смолы, дегтя, копченой рыбы, солонины, конского пота, кислой капусты и пирожков с начинкой из крыс, жаренных на разбавленном водой растительном масле. Разноцветные глаза Грендама сошлись на переносице. Он оскалил свои редкие зубы. Зрелище было еще то. Прохожий в сером плаще невольно улыбнулся и хотел было обойти плотника, но тот рявкнул:

— Нет, ты постой, паршивый пес! Что ты там сказал про старшего стражника господина Хербурка?

Как и многие представители славного племени кабацких ярыжек и тому подобного отребья, плотник Грендам был осведомителем на прикорме у стражи рынка. Плотником его называли по привычке, просто когда-то Грендам состоял мастеровым соответствующего цеха ремесленников. Как и положено настоящему уличному блаженному, он целыми днями шлялся по торговым рядам и прилегающим к ним кабакам и тавернам, выпивал, совал свой траченный в стычках нос куда не надо, подслушивал, вызнавал, подхватывал самые фантастичные слухи. Раздувал, если хватало фантазии. И доносил Хербурку.

Этот последний (знакомый нам по вышеописанным событиям) за прошедшие несколько лет из простых стражников выбился в начальники охраны рынка. Он щеголял теперь в варварски пестром мундире, с нацепленными на все мыслимые места цепочками и побрякушками. В его непритязательном кругу это считалось признаком роскоши. Плотник-пророк Грендам пресмыкался перед Хербурком. И вот теперь его покровителя оскорбляет какой-то тип в сером плаще, которого лично он, Грендам, видит в первый раз!..

— Что ты сказал? — повторил он.

Из-за прилавка вынырнул Барлар. Все это время он прятался там, потому что ему совершенно не хотелось попасться на глаза плотнику. Шея одна, запасных ребер нет, лишних зубов тоже — чего ж торчать перед этим костоломом?.. Барлар мотнул головой. Его острые глаза обшарили человека в серой одежде. Тот резко развернулся, собираясь уходить и не продолжать бессмысленных прений; то ли от этого резкого движения, то ли от порыва ветра, веселым бесом прокатившегося по торговому ряду, — но плащ взвился в воздух, затрепетал, на мгновение приоткрыв Барлару то, что он искал: кошелек на добротной металлической цепочке, привешенный к поясу. Кошелек был туго набит. Барлар облизнулся. Он только молил всех богов и самого покровителя воров и мошенников пятирукого Маммеса, чтобы тот не позволил плотнику Грендаму прежде обшарить незадачливого незнакомца в сером плаще, на чьем лице блуждала улыбка, совершенно неуместная в его плачевном (если он еще не понял!) положении. С Грендама станется! А потом он отдаст две трети содержимого кошелька Хербурку, и происшествие будет замято.

А уж то, что Грендам нарывается на драку и, это уж точно, легко выйдет из нее победителем, Барлар нисколечко и не сомневался.

Так и вышло. По крайней мере, первая часть предсказаний Барлара оправдалась: Грендам в самом деле нарвался на драку. Он поднял свой огромный кулак и опустил его на голову человека в сером. Так, как если бы это был молот, засаживающий в дерево гвоздь по самую шляпку. Барлар зажмурился… Ну вот! Очередная пожива, кажется, ускользнула из-под носа. Но… что это? Барлар широко раскрыл глаза, впиваясь взглядом в происходящее. Сокрушительный удар Грендама, способный сломать хребет барану или ослу, не достиг цели. Человек в сером плаще просто слегка уклонился, и мощный кулак вхолостую рассек воздух. Незнакомец демонстративно убрал обе руки в карманы плаща, взглянул в лицо Грендаму и произнес:

— Я так понимаю, ты хочешь меня для начала избить, а потом ограбить? Похвальное желание для такого негодяя, как ты, Грендам. Ведь начальник базарной стражи, милейший Хербурк, посмотрит на это сквозь пальцы. Я слышал, не так давно ты напал на человека, которой показался тебе лакомой добычей. Позже оказалось, что он — благородный эрм Карра Сегюнский, и тебе, а также твоему покровителю Хербурку могло влететь. Ведь Карра дворянин из старинного знатного, хоть и обедневшего рода. Тогда вы подкинули ему в карман, кажется, какую-то статуэтку бога Ааааму, а его запрещено ваять, не так ли? И Карру арестовали как нарушителя Благолепия, а вам ничего не было. Собственно, у Хербурка старые связи со старшим Ревнителем Моолнаром — еще с тех пор, как брат Моолнар не был в своем нынешнем жреческом сане, а Хербурк ограничивался тем, что ловил мелких воришек и пугал своей рожей продавцов самопальной бормотухи. Ты — личность, правда, Грендам? До негодяя ты уже дослужился. Говорят, что ты еще и пророк? Прозорливец? Это тоже достойное поприще.

Незнакомец в сером говорил уверенно и спокойно. Его плавная, размеренная, многосложная речь свидетельствовал о том, что он либо представитель знати, либо нарушает закон Семи слов.[8] Если бы Грендам был трезв и меньше озлоблен, он, конечно, отступился бы. Но сейчас он видел перед собой только какого-то наглеца, вдвое меньше его самого, наглеца, который к тому же говорил нелицеприятные слова в адрес и самого Грендама, и его хозяина Хербурка. К тому же их, этих слов, было СЛИШКОМ много, что являлось прямым нарушением законов Благолепия и поправок к ним, данных Храмом. А такса за пойманных и разоблаченных еретиков всегда была повышенной.

Человек в сером улыбнулся еще раз и повернулся к плотнику спиной — и тогда Грендам ударил. Подло, в спину. И… опять его удар не достиг цели. Незнакомец чуть качнулся вправо, и снова удар «блаженного» Грендама ушел в пустоту.

Вот тут негодяй рассвирепел окончательно. Он налетел на чересчур красноречивого незнакомца как вихрь и обрушил на него целый град ударов, какие могли свалить и быка. Торговля на прилегавших к месту этих событий рядах приостановилась. Даже покупатели, отсчитывающие деньги за мясо, за муку, вино или гончарные и кожевенные изделия, замерли. Барлар мог бы воспользоваться этим и стянуть пару монет. Но он слишком увлекся тем, что происходило на его глазах. Уж слишком необычно это было.

Нет, не драка. Это нельзя было назвать дракой. Потому что наносил удары только один человек, Грендам, а второй просто уклонялся с пугающей легкостью. НЕ ВЫНИМАЯ РУК из карманов.

«Ничего себе!.. — думал Барлар, глядя на странного человека в сером. — Как это он так?.. А этот боров Грендам вон как разозлился, а ничего не выходит… Здорово, видать, этот парень в плаще дерется. Что ж он не ответит плотнику?».

Человек в сером словно подслушал мысли Барлара. Он в очередной раз уклонился от удара плотника, а потом поднял ногу, словно желал полюбоваться искусно выделанной туфлей с металлической пряжкой, и пнул Грендама под коленную чашечку. Тычок этот был невзрачным, почти незаметным, особенно на фоне громоздких, трудоемких ударов Грендама, однако Грендам замычал, затряс головой, подбитая нога подкосилась, и забияка тяжело упал сначала на колени, а потом со стоном повалился на землю и взревел так, будто в него вогнали копье.

Вот тут-то (очень вовремя, а?) подоспели стражники. Хербурка среди них не было, но они и так представляли, за кого нужно заступаться.

— Деремся, э? — произнес один из них, молодецки поправляя форменный шлем и подступая вплотную к человеку в сером. — Нарушаем порядок? Мешаем торговле?

Человек в сером, верно, в беседе с Грендамом исчерпал все свое красноречие, потому что не произнес ни слова. Да это и не потребовалось. Он запустил руку под плащ, а когда рука вынырнула обратно, в ней сияла монета.

Барлар даже присвистнул.

Аурид! Золотой аурид!

Стражники были поражены не меньше воришки: им редко приходилось видеть настоящие золотые монеты. Очень редко. Те, кто отоваривался на этом рынке, просто не имели возможности расплачиваться золотыми монетами. Богатые же люди за покупками сюда не приходили, а если уж и заносила нелегкая какого-нибудь состоятельного господина, то он никогда не имел при себе крупной суммы, да еще в золоте. Опасно. Украдут, как только узнают, что он расплачивается золотом. Правда, закон гласил, что вору, укравшему хоть одну золотую монету, следует распороть живот и залить туда «золотого напитка» — расплавленный металл коирий, цветом напоминающий золото. Способ казни очень мучительный, что и говорить, да и давно не применялся, потому что мало кто сумел украсть золото, да еще при этом попасться.

…Стражники, выпучив глаза, разглядывали данную им монету. Поочередно попробовали на зуб, проверили чистоту чеканки. На аверсе честь честью красовался профиль молодой королевы Энтолинеры, правительницы Арламдора. Это означало, что монета отчеканена недавно, потому что Энтолинера правила всего несколько лет. Стражники подняли глаза, чтобы поблагодарить щедрого господина (о неправедно обиженном «юродивом» уже забыли, и он напоминал о себе только унылым воем). Но человек в сером плаще, проявивший поистине королевскую щедрость, уже удалялся между торговых рядов.

«У него золото!.. Ого! Золото! — трепыхнулось в голове у Барлара. — Даже старый Барка за всю свою жизнь сумел спереть кошелек с ауридами только раз. Подрезал у какого-то заезжего принца-риенна из Верхнего государства, из богатейшей Ганахиды! И то еле перекрылся, пришлось долго отсиживаться по разным баракам…».

Слухи о том, что у одного из потенциальных покупателей в кошеле звенят золотые монеты, мгновенно распространились по рынку. Человек в сером плаще шел между торговых рядов, сопровождаемый пестрыми зазывными криками:

— Господин, самое свежее мясо в Ланкарнаке! Свининка, телятинка… мясо парное, свежайшее, первейшее в городе!

— Устрицы морские, раки речные… соусом зальешь, пальчики оближешь! Бери, дорогой, не пожалеешь! А такому покупателю — и уступочку…

— Ветчина! Ка-а-албасы пряные, с приправами!..

— А вот ткани расписные…

Человек в сером шел легкой юношеской походкой, не обращая внимания ни на какие зазывы, даже такие необычные, как предложение купить чемпиона Ланкарнака по тараканьим бегам на средние дистанции, громадного страшного усача, дрессированного таракана по кличке Морской Ветерок. Лишь у самого выхода с рынка он остановился, когда толстяк в бабьей шали, с рыхлым ноздреватым лицом окликнул его:

— Господин! Наверное, вы забыли купить подарок своей любимой! В таком случае не проходите мимо! Только у меня все самое лучшее для того, чтобы растопить сердце даже самой неприступной девушки!

«Хм, — подумал воришка Барлар, который неотступной тенью следовал за незнакомцем, — у него в кошеле есть средство получше… любое сердце на гусиный жир перетопит».

— Зайдите, — продолжал тем временем толстый рыхлый торговец, — у меня есть все, что нужно!.. Кольца, ожерелья, браслеты, мониста, черный и белый жемчуг, серебряные серьги и подвески. Вот ковры и коврики, на которых с удовольствием будет возлежать даже самая прекрасная дама. Есть также башмачки и кожаные охотничьи дамские перчаточки, которые не постыдилась бы надеть сама королева Энтолинера, да хранят ее великие боги!..

— Перчатки?

— Только тсс… — торговец огляделся по сторонам, — вы же знаете… у нас с перчатками строго… храмовники, Ревнители. Так что товар дорогой… контрабандный…

— Вот именно, — быстро сказал прохожий в сером плаще, — охотничьи перчатки. Не постыдилась бы надеть сама королева, недурно. Проверим. Хорошая какая выделка.

— У меня все самое лучшее, и… — залопотал было торговец, но покупатель остановил его резким жестом.

Он покрутил перчатки в руках, проверил кожу на растяжение, даже понюхал. Повернулся к торговцу и спросил:

— Это ты сам делал?

— Сам, — нагло сказал тот, не краснея. — Мой отец был поставщиком одного из Храмов в Нижних землях, а я вот… теперь… гм…

Окончательно завравшись, он осекся под пристальным взглядом покупателя. Впрочем, тот похвалил:

— У тебя хорошие руки.

— Спасибо, господин.

— Ловкие.

— Благодарю вас, господин.

— В вашем городе вообще много людей с золотыми руками. Быстрыми, умелыми. Только каждый шустрит в своем деле.

Когда человек в сером плаще договаривал последние слова, его правая рука одним коротким, неуловимо быстрым нырком оказалась под плащом и… стиснула пальцы Барлара! Малолетний воришка, подкравшись к незнакомцу и завесившись ковром, вытянул руку и уже отстегивал тугой кошелек незнакомца от пояса. Человек в сером плаще потянул мальчишку за кисть, и тот, серый от напряжения и ужаса, показался на глаза почти обворованному им мужчине и толстому торговцу. Последний воскликнул:

— Браво, господин, браво! Вы поймали вора! Позвольте, я позову стражу! Стра-а-а…

— Погоди, — остановил мужчина в сером, — не торопись. Насколько я знаю, за попытку украсть кошелек с золотыми монетами этому пареньку должны распороть живот и влить туда расплавленный металл, не так ли?

— Но он же вор, — недоуменно произнес торговец, — его нужно наказать, как положено.

— Ну, если бы я сам жил точно по этим законам, меня давно уже не было бы на свете, — заметил человек в сером плаще, — да и тебя тоже, мастер Битт. Не так ли?

Мастер Битт, внутренне недоумевая, откуда этому человеку известно его имя, угодливо и понимающе захихикал. Но он все-таки упорствовал в своем намерении позвать стражу и отдать пойманного воришку в ее распоряжение; тогда человек в сером, все так же сжимая руку Барлара словно железными тисками, наклонился к его уху и проговорил:

— Между прочим, ты торгуешь не только украшениями и коврами, но и наркотическим порошком, который именуют «пыль Ааааму». Такой белый, из Ганахиды, он у тебя вон под тем ковром в серебряной коробочке. Но это еще не все. Перчатки тоже делал не ты. Это работа кожевенника Ингера, знаменитого Ингера, который сейчас, как я слышал, среди сторонников этого вашего мифического Леннара. Сам ты не сумел бы и близко подобраться к такому качеству. Верно? Я ведь прав? Только, интересно, откуда у тебя изделия Ингера? Ведь, насколько я знаю, его мастерскую сожгли несколько лет назад со всем, что в ней находилось. Или он работал для тебя по индивидуальным заказам? Ладно, шучу. Шучу.

На лице толстого торговца отразился ужас. Дряблые подбородочки подпрыгнули, на мясистых щеках проступили глубокие складки. Он вперил круглые кошачьи глаза в спокойно улыбающееся доброжелательное лицо незнакомца в сером. Совершенно не понимая, откуда этому человеку, которого он видит в первый и, быть может, в последний раз, известны такие оглушительные, убийственные подробности о его, мастера Битта, торговой деятельности.

Он привстал на носки, заискивающе заглядывая в лицо осведомленному господину, а потом сделал унизительную попытку всучить тому свой лучший товар — шитый фальшивыми золотыми нитками ковер с изображением летящей птицы, герба города Ланкарнака. Человек в сером плаще не обратил никакого внимания на дар этого щедрого сердца… хм. Он молча уплатил деньги, положил покупку в карман плаща и, таща за собой Барлара, покинул мастера Битта.

— Что вы хотите со мной делать, господин? — наконец выдавил из себя Барлар и, подумав, что терять ему, собственно, нечего, подпрыгнул и попытался ударить своего «похитителя» по ногам. Одновременно он рванулся что было сил, чтобы вырвать, выкорчевать свою руку из пальцев незнакомца.

Обе затеи позорно провалились. Ноги свои человек в сером плаще убрал все с той же легкостью и неуловимой грацией, которая так помогла ему в инциденте с плотником. А руку… руку Барлар с таким же успехом мог попробовать высвободить из засохшей каменной кладки.

— Тише ты, — беззлобно сказал незнакомец. — Не дергайся. Ничего с тобой не случится. Ты только не глупи. Где тут перекусить можно?

— Да везде, — буркнул Барлар. — Тут полно притоно… то есть таверн и трактиров. Вон трактир «Сизый нос», там завсегда пожрать можно. И недорого.

Последнее он ляпнул уже чисто машинально, потому что его спутник в поблажках типа «здесь подешевле» явно не нуждался.

Барлар был зубастым и ершистым малым, и, после того как они, протолкавшись сквозь крикливую толпу, вышли с территории рынка, он уже пришел в себя. Спросил задиристо:

— А вы, дядя, наверное, из высших. Эрм… дворянин? Нет? Ну и ладно. А что это вы сюда забрели? Скучно, верно, стало. Пить вина из золотой посуды и закусывать разными яствами… вот, шоколадом во фруктовом сиропе? А как вас зовут, дядя?

— А как хочешь, так и зови.

— Прямо как хочу?

Пальцы сжались на руке Барлара так, что он едва не взвизгнул. Впрочем, перетерпел: ему и не такую боль на своем коротком веку приходилось переносить. Особенно когда родной брат Камак, сволочь, еще на свободе гулял. Но Барлар сказал звонко, почти весело:

— А давай я буду звать тебя Абурез. Так звали одного моего знакомого жестянщика. Жил он в Лабо, пил как лошадь, играл в кости. Проиграл все — лавку, деньги, инструменты, дом. Собаку, осла, жену. А потом решил помереть, спрыгнул с крыши дома, свалился прямо на пьяного стражника. Сломал тому шею, да и сам умер. Его судили посмертно за убийство стражника. Приговорили к повешению…

— Хорошие у тебя знакомые, — сказал новоиспеченный Абурез. — А тебя-то как самого зовут?

— Барлар.

— Да ну? — Человек поднял брови. — Прямо как покойного короля, отца нынешней правительницы. Интересно. Гм… А вот и «Сизый нос».

«Сизый нос» оказался вполне типичным трактиром, из категории тех, что предназначены для простого люда: довольно убогое заведение с кривой вывеской, скрипучей дверью, обитой черным драным войлоком, и достопримечательностями в виде валявшихся на входе пьяных мычащих матросов и одного недвижного уличного актера с всклокоченными слипшимися волосами и почему-то без штанов. Актер, кажется, уже умер, но на это никто не обращал внимания.

Толстая проститутка, размалеванная во все цвета радуги, с вычерненными губами и веками, стояла у входа в эту замечательную таверну, навалившись слоноподобным задом на дверной косяк так, что он стонал под тяжестью этого мяса. При приближении Барлара и его уже не безымянного спутника она подхватила с порога поднос, на котором в тавернах разносили заказы, и, вывалив на него свою увесистую левую грудь, промурлыкала:

— Ну что, мужчины… не купите немного свежей говядины?

— Ты это брось, тетка, — сказал человек в сером плаще, передергивая плечами то ли от недоумения, то ли от отвращения, — нечего мне мальчонку развращать.

— А чего мне его развращать, — последовал ответ, — я его не… ничего. Его длинная Манара развращает. Он ее на прошлой неделе на чердаке, когда, значит, спер у гончара из Бидо пять пирров…

— Что ты плетешь, корова?! — прикрикнул на нее Барлар и топнул ногой.

— Так, — сказал Абурез, человек в сером, — прекрасно. Я вижу, тут заповедник чистых нравов. Пойдем, Барлар.

12.

В трактире «Сизый нос» тускло горели светильники. Воздух был так сперт и мутен, что казалось, будто эти светильники — и не светильники вовсе, а размытые желтые пятна, висящие у потолка, а еще на входе в трактир, в жарком, влажном от дыхания и испарения мареве.

Появление двух новых посетителей осталось незамеченным для большей части пестрой, разношерстной, взлохмаченной людской массы. Помещение, в котором очутились человек в сером плаще и воришка с базара, походило на большую и чрезвычайно нечистоплотную парную баню. Кого здесь только не было! Кто только не «парился» в этом длинном, широком, с низким дымным потолком зале! Торговцы в просторных балахонах, под которыми удобнее прятать выручку, матросы в длинных зеленых блузах, стражники в расстегнутых камзолах, с визжащими на коленях полуголыми девками, крестьяне, шарлатаны, карточные шулеры, обычные пьяницы, шуты и балаганные актеры с длинными пропитыми лицами и гуттаперчевой мимикой. Кто колотил игральными костями по столу, кто уже отыгрался и мирно лежал головой в блюде, полном обглоданных останков какого-нибудь старого осла, выдаваемого здесь за молодого барашка. Заезжий фокусник представлял «чудеса». В темном углу на трех шкурах лежала почти голая девка с широко раскинутыми ногами и принимала выстроившихся в очередь кавалеров. Стоящий в очереди первым беззубый тип убивал время тем, что кидался обглоданными костями в мокрую спину счастливца, уже взгромоздившегося на шлюху и теперь вовсю старавшегося… Пьяный кровельщик колотил рукоятью своего ножа по изрезанной, изрядно выскобленной столешнице и, фальшивя, орал во весь голос популярную кабацкую песенку: «Мой кум игрок и мот, А я мальчо-о-онка скро-о-омный…».

Абурез быстро сказал:

— Нам, наверное, туда.

И указал пальцем на светящийся прямоугольник входа в «чистую» половину трактира. Там, за стеной, в отдельном зале, относительно прохладном и прибранном, бывали более состоятельные посетители — купцы, военные, стражники из числа тех, кто при деньгах, порой даже дворяне, Ревнители и жрецы Храма, которых угораздило попасть в такое милое местечко, как таверна «Сизый нос». У входа в «чистый» зал на огромной винной бочке восседал хозяин заведения и короткими небрежными жестами рассылал во все концы трактира расторопных, быстроногих половых с вороватыми повадками. У хозяина — оплывшее, как сальная свеча, лицо с желтыми глазками, похожими на фальшивые медные монеты. Когда тип с дурацким именем Абурез и воришка Барлар приблизились к нему, он вскинулся, сдвинул густые брови, поморгал, а потом расплылся в широкой улыбке:

— Прошу, господин! Ждал тебя, ждал!

— Меня?

— А я всех жду, кто при деньгах! Прошу, проходите!..

— Люблю откровенных людей, — сказал Абурез. — Идем, парень. Что-то есть охота. Запашок тут, конечно, не ах, но мы ведь не запахами собрались питаться, верно?

Он подмигнул. Барлар ухмыльнулся. Новый знакомец все больше нравился воришке. Видно, тоже отчаянный парень, хоть и при деньгах!..

В «чистой» половине было куда меньше народу. Барлар внутренне напрягся: здесь сидели несколько стражников, в том числе знаменитый на весь базар и прилегающие кварталы Хербурк. Этот громогласно хвалился своим успехом у какой-то знатной дамы, у которой дядя — богач и терциарий[9] (врал аж за ушами трещало). Когда Хербурк с третьей попытки выговорил слово «терциарий», все уважительно закивали и поверили. Стражники играли в кости. Напротив каждого стояли стакан, бутылка и лежала кучка медных и серебряных монет.

Барлар и Абурез сели неподалеку от них, за крайний столик. К ним приблизился половой и принял незамысловатый заказ: суп, жареное мясо, кувшин вина. В трактире имелся Столп Благодарения, но извергаемое им было настолько низкого качества, что посетители предпочитали употреблять съестное, приготовленное тут же.

— А что так мало выпивки? — спросил Барлар, выразительно глядя на вино. — Нам на двоих этого…

— На двоих? Это мне одному. А вот тебе вина не надо, — сказал Абурез. — Ты ешь побольше, вон какой худой.

— Почему это не надо вина? — спросил, насупившись, Барлар.

— Мал еще. Воровать не мал, а вот пить мал. Конечно, ты можешь сказать, что я не твой отец, чтобы тебе что-то запрещать…

Барлар хмыкнул и энергично возразил:

— Да мой папаша и не обратил бы на меня внимания, если бы я даже надрызгался и валялся в вонючем корыте, из которого он обычно кормил свиней и старшего брата Камака, когда тот приходил хуже свиньи. Да любая свинья приличный человек по сравнению с моим братцем! М-да… особенно аэрги из Беллоны со мной согласились бы. У них, говорят, есть святилище Железной Свиньи.

— Ты и говоришь бойко, смышлено, — вполголоса отметил Абурез. — Обычно твои сверстники и коллеги, базарные воришки и попрошайки, два слова связать не могут.

— Их счастье. Был у нас один красноречивый, Вассил звали, так тот говорил, что по твоей грамоте. Вот он однажды и завернул что-то пышное, да прямо при Хербурке, начальнике стражи. — И Барлар, быстро оглянувшись на стражников, дерзко высунул язык. — А было там зараз сказано не семь слов, как положено таким, как мы. А штук двадцать аж!.. Хербурк давно зуб точил на Вассила, так его тут же загребли и через день язык ему отрезали да рыбам скормили, вот и вся недолга.

— Этот Вассил твой ровесник?

— Да, ему тринадцать лет тогда было, как и мне сейчас.

Человек в сером плаще кивнул. Он молчал до того момента, как половой принес заказ. Барлар с жадностью накинулся на еду, да и его собеседник, был, по всей видимости, изрядно голоден.

Стражники же, подвыпив, затеяли следующий замечательный разговор:

— Да что там толкуют о неуловимости этого Леннара и его шайки?! — ораторствовал Хербурк. — Это все потому, что розысками руководит не иначе как альд Каллиера, фаворит королевы, эта беллонская скотина, свинотрах! А что может понимать в серьезном деле придворный шаркун? У него еще в малые годы мозги подморозило.

— Говорят, что у них в Беллоне такая холодрыга, что, когда идешь помочиться, струя замерзает в воздухе!

— Они, наверное, ходят греться в тамошние Язвы Илдыза!!

— О-хо-хо!!!

— К тому же, — продолжал красноречивый стражник, — я так думаю, он… ха-ха-ха… сам тайный еретик и сочувствует этим скотам — Леннару, Ингеру и другим главарям банды!

— Потише, друг Хербурк, — остановил его приятель, — ты не очень-то…

— А что? Я тут царь и бог, на этом вонючем рынке! — сделав здоровенный глоток вина, разглагольствовал Хербурк и, выхватив из ножен саблю, которая больше служила отличительным знаком его власти, чем действительно была боевым оружием, вогнал ее в деревянный пол. — И что?.. У меня сам старший Ревнитель Моолнар… я его давно знаю!.. А что этот ледяной альд Каллиера против Храма? Подумаешь, начальник охраны правительницы! Так… червячок на крючке… если Храм и Стерегущий Скверну велят, королева Энтолинера живо поменяет своего фаворита и любовника Каллиеру на того, кого предпишет Храм! Хо-хо-хо!.. Уж я-то знаю, что говорю. Старший Ревнитель Моолнар… он мне, как старому приятелю, говорил…

Собутыльники Хербурка почтительно притихли. Барлар поднял глаза на своего нового знакомца: тот невозмутимо жевал сочный бифштекс, и в серых глазах под длинными, очень темными ресницами плавало вполне определенное довольство этой жизнью.

Самому же Барлару по понятным причинам было совсем уж неуютно. Он уповал только на то, что пьяный Хербурк его не узнает. Иначе последует град вопросов: откуда деньги на «чистую» половину? на хорошую еду? кого обокрал, щенок? Вся эта риторика Хербурка была известна Барлару как свои пять пальцев, потому он предпочел сесть так, чтобы Абурез загораживал его от стражников.

Между тем стражники заказали еще вина. На это раз столько, что даже неопытному выпивохе было бы ясно: столько им не выпить. По крайней мере, в том составе, в котором они находились сейчас. Значит, ждут еще собутыльников.

И верно. Вскоре (Барлар и Абурез уже доедали мясо) пришли еще четверо стражников и, придвинув еще два стола, подсели к группе выпивающих во главе с Хербурком. Вино лилось рекой. Не меньшими потоками лилась речь захмелевших «царей и богов» грязного окраинного рынка.

Особенно усердствовал глава рыночной стражи, славный Хербурк. Опершись одной рукой на стол, а второй — на эфес сабли, вогнанной в пол, он вещал:

— Мне тут вчера рассказывал… Оргол, парень из личной охраны королевы… Он — не беллонец, а наш, из Арламдора, стал бы я разговаривать с рыжей беллонской скотиной!..

У всех сделались настолько внимательные и доверительные физиономии, что было ясно: не поверили. Врет Хербурк! Ведь все было с точностью до наоборот. Станет гвардеец королевы разговаривать с каким-то базарным воякой!

Но врал Хербурк завлекательно и лихо, так что слушали его с интересом.

— Недавно поехала королева Энтолинера на охоту в Линбуррский лес. Оно понятно, с нею в свитеразные разряженные хлюпики… Ну, навроде этого слюнявого альда Каллиеры. И тут — глянь-по-глянь! — дикий кабан. Здоровенный, что твой буйвол! А кто был на охоте, тот знает: кабан живучий, ему пику под сердце вогнать можно, он упадет замертво, а все равно жив! Один мой знакомец однажды так пошел на кабана, сразил его, подходит, а кабан, как бы мертвый, ка-а-ак вскочит! И клыками своими, клычищами… В общем, пропорол моему знакомому все брюхо!

— А что королева? — пискнул самый невзрачный стражник, которого еле видно было из-за столешницы.

— Ну, королева… Кабана достали копьем, а он вдруг как бросился на любимую гнедую кобылу королевы, самую резвую в Арламдоре, если не считать, конечно, скакунов Храма… Разнес кобылке весь бок, та рухнула на землю… Вместе с королевой!..

— Да ну? — разнеслось над столиками. Некоторые даже привстали.

— Этот хлюпик, альд Каллиера, конечно, струхнул. Хотя у них в Беллоне кабанов как грязи, они с ними целуются и в кровать к себе кладут… Говорят, когда недостача в мужиках после какой бойни, так беллонские кривоногие девки балуются со свинами…

— Не отвлекайся! — хором воскликнули сразу несколько собутыльников Хербурка.

— А, ну да… Клянусь мошонкой Маммеса!!! Каллиера струхнул. Ну, обосрался, что уж. Да и охрана как вкопанная. Ну никак не успеет спасти королеву от этого взбесившегося дикого свина!

— Врешь?

— Да чтоб мне лопнуть! — Хербурк похлопал пятерней по своему налитому животу, угрожающе нависшему над ремнем широких штанов. — И тут… не вру, видят боги!.. выскакивает из кустов какой-то парень с одним кинжалом — и на кабана. А кабану тот кинжал что вязальная спица! Королева — на траве, кабан ее растерзал бы, когда б не тот удалец.

— И что?

— А то, что этот парень вогнал свой кинжал кабану точно в глаз, и тот копыта откинул! А это вам, братцы, не шутка!

— И кто же это был? — промямлил кто-то самый хмельной. — Только не говори, Хербурк, что это ты был!

— Чтоб у тебя язык отвалился, болван! — озлился Хербурк. — Не я, ясное дело, раз мне эту историю гвардеец Оргол рассказывал. Только думаю, что этот парень, который королеву спас, из наших был…

— Из каких — из наших?

Хербурк важно надул щеки и, помедлив, сказал:

— Из Храма. Я хоть и не Ревнитель, но с самим Моолнаром знаком коротко и… вот… — Хербурк замялся, выпятив живот, и перевел беседу совсем в другое русло: — Говорят, что королева наша — прехорошенькая.

— Особенно на монетах!

— Дурак! Она и вживую не хуже. Мне Оргол рассказывал, что однажды в ее опочивальню заглянул, где ее на ночь убирали. Говорит, что у королевы… ну…

— Ну?!

— Она, значит, платье снимала… ей дворцовая девка помогала… и там… у-у-у!.. Она вообще, говорят, податлива на передок… А вот как-то раз…

Человек в сером плаще закончил трапезу, запил вином, вытер губы платком и вполоборота повернулся к столикам, где стражники травили откровенно неприличные истории о королеве Энтолинере. А окончательно осоловевший от вина Хербурк поднял палец и изрек важно:

— Я… ик!.. знаю, в чем тут дело. Эта Энто… ик!.. линера… кор-ролевское величество… ей надоело иметь в любовниках этого квелого беллонского скота Каллиеру. Холодного, промерзшего, рыжего!.. Ей хочется к себе на ложе настоящего удальца… который и в драке горазд и в кроватке… Н-на… стоящего м-мужчину! Горрря-ачего!

— Только н-не говори, что это ты, Хербурк.

— А что? И я сгодился бы. И кабана завалить… и… и королеву убла… жить. Согреть, а! А то вокруг нее ни одного… ни одного коренного арламдорца… Одна гвардия, а они… гвардейцы, все из беллонских ледяных пустынь. Мм… Да, я бы смог! Т-только не обо мне речь. Кто у нас в Арламдоре самый хваленый удалец?.. А? Кто? Ну… поразмыслите вашими пропитыми головешками… н-нну?.. Кто? О ком на каждом углу треплются, даром что никто и не видел?..

Хербурк снова воздел к прокоптелому потолку указательный палец, явно наслаждаясь замешательством сослуживцев. Потом грохнул глиняной кружкой по столу и выговорил:

— Э, недотепы! Так я ж об этом Леннаре, предводителе бунтовщиков! Лен-на-ре! Я уж о нем наслышан! Можно сказать, короткое знакомство едва не свел, а, уж с его подельничком, этим чернокостным Ингером, быдлом, я уж тут, на рынке, свиделся, когда он своими вонючими кожами торрр… го-вал!

Главу базарной стражи поддержали шумно и нестройно:

— А что? Хербурк прав. Бабы, они вообще любят таких мутных проходимцев, как этот Леннар, потому как бабы — дурррры! А королева, она хоть пять раз королева, все равно баба и есть.

— Это он харрашо придумал… Леннара — в любовники королевы! Ну и загнул, чудила! Хербурк, да ты умище!

— О-хо-хо!

Стражники захохотали. Кто-то швырнул опустошенный кувшин о стену, и во все стороны полетели черепки. Один из этих черепков угодил в Абуреза. Человек в сером плаще улыбался, кажется, чуть растерянно: Барлар взглянул на него, и на лице воришки проступили красные пятна ожесточения.

— Если хотя бы половина, да хоть четверть, сплетен и легенд, которые о нем ходят в народе, правда, то он мне нравится, — негромко сказал мальчишка и крепко сжал зубы. — Я говорю о Леннаре.

Человек в сером покосился на гомонящих стражников, подался вперед и спросил:

— И ты так просто мне об этом говоришь?

— А что?

— А ты не боишься, что…

— Что донесешь? Нет, не боюсь, — отозвался Барлар. — А чего мне бояться? Ведь я уже и так наработал на то, чтобы мне распороли живот и залили туда огненную смесь. Чего ж мне еще больше бояться?

— Ты прав, Барлар. Я смотрю, ты парень не из робких. Это хорошо. Ну что, давай тогда поиграем. Любишь играть?

— В кости, в бабки… в нарезные карты… Только на деньги, не на интерес. Ну, во что?

— Не во что, а с кем. Вот с ними. — И человек в сером плаще кивком указал на сидящих за столиками стражников.

— В кости?

— Нет, не в кости. У меня к ним другое предложение. Идем со мной. Надо же как-то скоротать время, пока не явится нужный мне человек, — чуть понизив голос, добавил он.

— Какой человек? — полюбопытствовал Барлар.

— Потом. Идем.

Барлар колебался. А вдруг это хитрость? А вдруг он решил наконец сдать его стражникам за ту злополучную кражу?.. То есть за попытку кражи, но наказание от того не меньше! Но вскоре он устыдился своих мыслей. Не таков Абурез, чтобы вот так поступить. Барлар сам не понимал, откуда берется в нем эта уверенность, в общем-то ни на чем не основанная, но уж слишком не похож был этот спокойный, скромно держащийся человек на всех тех, с кем водил знакомство Барлар в своей еще небольшой, юной жизни…

Стражники, числом не меньше десятка, удивленно воззрились на приблизившегося к ним человека в сером плаще, который произнес отнюдь не робким голосом:

— Приятного аппетита, уважаемые. Господин Хербурк, я тут обедал и краем уха услышал немногое из того, что вы тут говорили.

Хербурк не замедлил наершиться. Он выкатил на наглого незнакомца глазки и выговорил:

— А ты кто такой, чтобы подслушивать меня… нас, королевскую стражу?.. Как твое имя?

— Вот он зовет меня Абурез, а вы, если вам угодно, можете именовать меня так, как это удобно вам.

— Абурез? Хо-хо-хо! Какое дурацкое имя! — загрохотал Хербурк, в порыве чувств колотя здоровенным кулаком по стонущей, подпрыгивающей столешнице.

Прочие с готовностью присоединились к этому хохоту, и некоторое время в «чистой» половине таверны не было слышно ничего, кроме басовитого, самозабвенного, с прихрюкиваниями и взвизгиваниями, смеха.

Наконец Хербурк отсмеялся и снова обратил на Абуреза мутные глаза.

— Кто ж тебя таким дурацким именем наградил? Как у шута, клянусь задницей Илдыза!

— Я же предложил вам именовать меня, как угодно. Я слышал, вы говорили о том, что прекрасно справитесь с диким кабаном. О других ваших достоинствах я пока не говорю. Так вот, я хотел бы предложить вам небольшой спор.

— Спор?! Ха-ха! И н-на что же мне с тобой спорить? Т-ты…

Один из недавно пришедших в таверну стражников наклонился к уху Хербурка и прошептал несколько слов. Лицо начальника базарной стражи пошло красными пятнами. Полученные им сведения явно касались наличия у человека в сером плаще золотых монет. Хербурк даже чуть запнулся, когда произнес:

— Ну, если так… Тогда другое дело. — Он вдруг резко встал. — Покажи деньги!

Барлар встревоженно потянул Абуреза за локоть. «Ведь отберут! — мелькнуло в голове у малолетнего воришки. — Они же сущие разбойники, эти подручные Хербурка! Даже мой брат, скотина, порой кажется не таким уж и плохим после общения с этими!» Впрочем, человек в сером плаще нисколько не смутился. Он улыбался все так же скромно и ровно, казалось, спокойная улыбка и не сходила с его липа. Он сунул руку под плащ, показал кошелек и, приоткрыв его, вынул несколько золотых монет.

Ауриды! Хербурк с трудом проглотил сухой, колючий неподатливый ком, возникший в горле. У него даже засвербело под ногтями, так захотелось вцепиться в кошель, набитый золотом! Но Хербурк смирил себя. Он постарался максимально протрезветь. Даже потеребил свои щеки. Сказал с хрипотцой:

— Каков же спор?

— А вот каков. Вы, я слышал, говорили о том, что запросто управились бы с диким кабаном. — Заметив, что некоторые стражники даже привстали, он поспешил добавить: — Нет, я совершенно не желаю тащить сюда дикую скотину. Все гораздо проще. Спор наш будет шуточный, хоть и не на шуточные вещи, так что поступим вот как. У хозяина полна клеть поросят, одного из которых вы, господа стражники, только что прожевали. Сейчас я куплю у него штук десять зверюшек, мы запустим их в эту комнату и станем ловить. Сначала я, потом вы, господин Хербурк.

— Ловить свиней… — начал было Хербурк таким тоном, в котором ясно читалось: «Да чтобы я, благородный офицер охраны, стал ловить каких-то вонючих поросят!» — но человек в сером плаще так выразительно хлопнул по кошельку, так звонко, искросыпительно зазвенело там золото, что Хербурк поспешил умерить спесь.

Абурез продолжал:

— Эта игра очень популярна у юношей в военных академиях, она хорошо тренирует ловкость. Свиньи, господин Хербурк, не такие уж неповоротливые, какими их представляют, а поросята и вовсе прыткие существа. Уверяю вас, нужно приложить немалые усилия, чтобы выловить десять поросят за то время, пока в малых песочных часах не высыплется весь песок. Поверьте! Вы тут много говорили о кабанах…

Стражники переглянулись. Кто-то проворчал: «Что-то не слыхал я о таких играх в академиях, и про академии — тоже…» Воришка Барлар сдавленно хихикнул.

Только тут его заметили:

— А! Мелкий ворюга с базара? Он с вами… э-э-э… Унурез?

— Абурез, — поправил человек в сером плаще. — Да. Со мной. Он будет следить за временем и считать пойманных поросят.

Хербурк облизал губы и еще раз продырявил взглядом плащ дерзкого незнакомца, под которым рисовались приятные очертания тугого кошелька. Он уже окончательно протрезвел.

— Ставка? — хрипло проговорил он.

— Я ставлю все свое золото. Здесь около пятидесяти ауридов. Кстати, — человек в сером сделал паузу, — это примерно столько же, сколько Храм и лично светлейший отец Гаар обещают за голову наглого мятежника и подлого смутьяна Леннара, которого вы поминали тут так часто.

— Пятьдесят ауридов!!! — простонал кто-то. Стражники застыли, пораженные громадностью названной суммы. Это было целое состояние, заработать которое ни один из них не мог надеяться и за целую жизнь. Они круглыми от изумления глазами разглядывали безумца, который готов рискнуть такой суммой. Их взгляды были полны невольного благоговения перед поставленной на кон мощью чистого золота.

— А вы, господин Хербурк… — Я…

— Вы обязуетесь в случае проигрыша взять назад все слова, сказанные вами о королеве Энтолинере и главе ее гвардии, благородном беллонском альде Каллиере. После этого вы покинете пост начальника стражи этого рынка и займетесь чем-нибудь другим, что вам больше пристало. Сельским хозяйством, например.

Барлар не узнавал своего спутника. Лицо того отвердело, в глазах появился холодный блеск. Властные металлические нотки склепывали голос. Впрочем, тотчас же Абурез стал прежним. И добавил очень мягко, чуть нараспев:

— Вот такие условия спора. Принимаете?

Хербурк побагровел. Его рот искривился, словно от боли. На лбу выступил липкий пот. Он даже пошатнулся и, уцепившись, за плечо сидящего рядом стражника, выдавил посеревшими губами:

— А т-ты, парень… поручишься за то, что сказал?.. Я н-не знаю, кто ты такой, н-но со мной шутить не стоит.

Человек в сером плаще склонил голову чуть набок, приветливо, с легким удивлением окинул взглядом взмокшего, багрового Хербурка. Его серые глаза осветились изнутри улыбкой, когда он произнес:

— Я! Я всегда за свои слова отвечаю. Только вы, господин Хербурк, тоже будьте любезны. Ну что, порукам?

Хербурк, поколебавшись еще мгновение, сунул незнакомцу свою потную, узловатую, чем-то похожую на непрожаренную котлету из плохого мяса, руку.

Спор был заключен.

Барлар, который не спускал круглых глаз со своего нового знакомого, отметил, что тот едва сдерживает смех. Хотя смешного, по сути, было мало. Рисковать состоянием не смешно, и даже в случае выигрыша — ну кто гарантирует этому странному Абурезу, что Хербурк сдержит свое слово? Зная этого нечистоплотного типа, Барлар скорее поручился бы, что Хербурк прикажет отобрать у человека в сером плаще деньги, а с ним самим… Лучше не думать об этом. Зачем Абурез показывает деньги в таком жутком месте, как эта таверна «Сизый нос», где собираются отнюдь не самые бескорыстные и честные? Он вовсе не похож на выжившего из ума, тогда — зачем, для чего?

Тем временем хозяин, поставленный в известность о споре и, мягко говоря, слегка обалдевший, приказал доставить десяток поросят в «чистую» половину. «Грязная» половина загомонила, но двери зала для привилегированных тотчас же закрылись перед носом любопытствующих босяков. Абурез подошел к хозяину и, протянув ему табличку с только что выцарапанными на ней письменами, произнес вполголоса:

— Купи немедленно и принеси. Получишь два пирра сверху.

— Слушаюсь, господин.

Хозяин, верно, и сам был изрядно заинтригован тем, что происходило в его таверне. Обычно, помимо пьяных дебошей, поножовщины и групповых оргий, никаких других развлекательных мероприятий тут не бывало.

В помещении остались стражники, Хербурк, Абурез, Барлар, да десяток поросят, бьющихся в трех огромных мешках. Человек в сером плаще взглянул на Хербурка и промолвил:

— Еще есть время отказаться. Ну?

— Н-нет.

— Меня радует ваша твердость. Барлар, а ну-ка вынь мне одного поросенка. Давай, давай его сюда. Вот так. Гляди, какой здоровый да жирный! И шерстка рыжеватая. — Поросенок отчаянно извивался, дрыгал всеми четырьмя ножками и норовил ухватить Абуреза зубами за руку. — Чтобы не скучно было его ловить, наречем его альдом Каллиерой!

Стражники, не ожидавшие такого поворота, захохотали.

— А вот ему щегольской наряд, — добавил Абурез и нацепил на поросенка миниатюрную перевязь, к которой обычно крепилось оружие. Эту перевязь он достал из сумки, которую ему только что просунул в дверное оконце хозяин таверны. — Вот так… совсем альд Каллиера!

Стражники захохотали еще пуще. Они сами любили пройтись насчет альда Каллиеры, любимца королевы и начальника ее личной гвардии, но у них попросту не хватало фантазии, чтобы представить его поросенком с боевой перевязью беллонских дворян.

Абурез дал поросенку легкого шлепка, и тот, повизгивая, помчался по «чистой» половине таверны, подкидывая то одно, то, другое копытце и смешно виляя кудрявым хвостиком.

— Барлар!

Мальчик протянул Абурезу второго поросенка.

— Ого, это свинка, — заключил тот, — понятно. Ну, тогда само собой напрашивается, нужно наречь ее Энтолинерой. А вот ей и корона!

И он прицепил на ухо свинки заколку в виде гнутой короны с позолотой, от которой за пять шагов разило матерой фальшивкой.

Смех был ничуть не тише, но уже более конфузливый, что ли. Хотя мало кто мог заподозрить, что рыночная стража могла хоть чем-то смущаться. Но, как оказалось, все произнесенное человеком в сером плаще до этого момента, всего лишь цветочки…

Дальше — больше. Следующим поросенком, который попал в руки к Абурезу, оказалась приземистая пузатая особь с огромными лопухообразными ушами и бессмысленными глазками. Невинно улыбаясь, человек с дурацким именем взял его в руки и произнес:

— А этот поросенок, как мне кажется, напоминает нам чрезвычайно уважаемого человека. Так что будет справедливо, если я нареку его Хербурком!

И он ловко опоясал свина поясом с игрушечной саблей. Стражники фыркнули. Начальник стражи испустил свирепое хрюканье не хуже того, какое издал бы описанный выше дикий кабан королевы Энтолинеры. Абурез как ни в чем не бывало продолжал:

— А чтобы вам не было обидно, вот этот здоровенный наглый поросенок будет наречен Ингером, сообщником сами знаете кого. Ведь вы водили с Ингером короткое знакомство! Вот эта милая свинка пусть будет Инарой, женщиной Леннара. А вот это мерзкое хрюкало с наглой физией и острыми копытцами, по всему видно — опасный тип, пусть будет сам Леннар. — Вынув из той же сумки карандаш, он намалевал на спине поросенка жирный значок, бывший в ходу у храмовых Ревнителей и представляющий собой три сросшиеся буквы Б, Е, В: «Бунтовщик, Еретик, Вор». — Правда, похож? Ну? Вылитый!

Все происходящее казалось стражникам и Барлару настолько увлекательным, что они уже даже не смеялись, словно боясь расплескать чашу удовольствия. Бесился и хрюкал один Хербурк.

— Так, — продолжал человек в сером плаще, — кто у нас там остался? Ого, какой не по годам упитанный и важный тип! Это не иначе как сам старший Ревнитель Моолнар! А вот и его красный пояс и шлем! Очень похож, не правда ли?

Стражники притихли. Хербурк хрюкнул в последний раз и умолк. Если отпускать грязные шутки об альде Каллиере и даже самой королеве считалось в порядке вещей, даже приветствовалось, особенно по пьянке, то шутить насчет представителей грозного и всемогущего Храма было куда опаснее. Особенно в отношении ордена великих и ужасных Ревнителей — у этих везде были уши, свои осведомители и шпионы. Хербурк и сам был осведомителем Храма, но он прекрасно понимал, что кроме него могут быть и другие… Причем здесь, в этой комнате. А этот тип в сером плаще, с неимоверным, королевским количеством ауридов, монет из золота высшей очистки, — кто он такой, чтобы так отзываться о Моолнаре? Может, Храм Благолепия проверяет его, Хербурка, на благонадежность, на Чистоту и приверженность Благолепию? Ну?.. Но пока все эти мысли, цепляясь одна за другую, конвульсивно ползли под черепной коробкой Хербурка, крамольник Абурез вынул из мешка еще одного поросенка и нарек его… омм-Гааром! Стерегущим Скверну, великим настоятелем ланкарнакского Храма! Он даже нацепил на передние ноги поросенка нечто, напоминающее белые перчатки высшего священнического сана!

Этого Хербурк не мог стерпеть. Он шагнул вперед, душимый припадком ярости и еще больше — страха, и воскликнул:

— Да ты еретик!!! Да как ты посмел обозвать!.. Стерегущий Скверну — свинья? То есть… бррр… свинья — Стерегущий Скверну?! Ах ты, наглый негодяй…

— Не кричите так громко, — спокойно, ничуть не смущаясь, предостерег его человек в сером плаще, — вас могут подслушивать. И даже записывать. — Он усмехнулся. — Шучу, шучу. Да не огорчайтесь вы так, Хербурк. Я смотрю, вы хотите отдать своим людям приказ схватить меня? Напрасно. По-моему, мы собирались поиграть. Между прочим, я хотел дать каждому из них по десять пирров даже в случае вашего проигрыша — только за то, что они были свидетелями. А вот если они начнут на меня нападать, я буду защищаться. Защищаться я умею, и вооружен я превосходно. И тогда вместо монет ваши люди получат немного стали под ребра.

Уверенность, с которой он говорил, произвела впечатление. Стражники недовольно забубнили:

— Хербурк, ну что он такого сделал? Это же игра… никто не узнает. Парень честно поступает… он обещал каждому по десять пирров, а если ты выиграешь, то…

— Да ладно тебе… Это же все шутка, начальник. Да за такие деньги я не то что за свиньями, а за собственными блохами бегать буду!

— Ну так как? — спросил человек в сером почти нежно. — Вот, выпейте. Довольно неплохое вино для такого паршивого кабачка. Выпейте, Хербурк. Я с вами тоже немного хлебну.

И он первым отпил из кувшина, а потом передал его багровому начальнику базарной стражи. Тот машинально принял кувшин. Абурез подмигнул Барлару и скомандовал:

— Ну-ка, разойдитесь! Кто поймает больше свиней за то время, пока сыплется песок, тот и победил! Идет?

— И… дет, — пробурчал Хербурк. Он уже был не рад тому, что ввязался в этот непонятный ему спор, и только мысль о золоте как-то грела его заиндевевшую от страха перед возможными неприятностями душу.

Абурез приготовился. Барлар перевернул песочные часы, и первые песчинки упали на дно колбы. Время пошло.

13.

Человек в сером плаще проявил довольно неплохую прыть в погоне за титулованными свиньями. Пока высыпался песок, он успел отловить ДЕВЯТЬ свиней, причем из двух безымянных (имена были даны восьми из десятка) были выловлены оба. Особенную неуступчивость проявила свинья, названная Хербурком. Свин как чувствовал, что, не попадаясь в руки Абуреза, помогает своему тезке, и потому был резв, как гончая. Он подскакивал, вилял, крутился, шмыгал под столы, выскальзывал из рук Абуреза в тот самый момент, когда человек в сером плаще вроде бы уже подхватывал упрямого порося — чтобы бросить его в клеть, где сидели те зверюшки, которых уже отловил затейник. Абурез задыхался от смеха, но бодро бегал по залу за последним поросенком. Пару раз он спотыкался и даже растянулся на полу во весь рост. Как раз в этот момент последняя песчинка упала на насыпавшийся песчаный курганчик.

— Все! — громко провозгласил Барлар, вжившийся в непривычную роль судьи (никогда еще судьей быть не приходилось). — Девять поросят из десяти!

Результаты первого спорщика были тотчас же переданы в «грязный» зал, а оттуда — на улицу, где столпились зрители. Ибо весть о необычном споре уже просочилась за пределы таверны «Сизый нос» и успела обрасти фантастичными подробностями, о которых не подозревали и сами участники.

— Я всяких разных свиней за свою жизнь столько переловил и пересажал, — пробурчал Хербурк, явно разогреваясь перед ответным отловом поросят. — А уж этих свиней тем более… поймаю… Да еще таких: Леннара, Инару… Ингера, прочих…

На «прочих» он споткнулся, припомнив, какие еще поросячьи имена фигурировали в перечне.

— Господин Хербурк! — провозгласил Барлар и, украдкой стянув со стола забытую кем-то монету, сунул в ее в карман. Отчего пришел в еще лучшее расположение духа. — Вы готовы?

— Да! — заорал начальник базарной стражи. — Давай, ничтожество, переворачивай свои песочные часы!

— Уффф! — закричал Барлар. Отсчет пошел.

Первой намеченной жертвой Хербурка стал упитанный поросенок по имени Ингер. По крайней мере, именно он пробежал между ног Хербурка и был схвачен мощными руками начальника стражи. Он немедленно был отправлен в клеть, предназначенную для отловленных и пронумерованных поросят. Хозяин таверны, подглядывавший через окошко в двери, сообщил о том, что превосходный господин Хербурк поймал Ингера. Слова, что называется, тут же возымели общественный резонанс. Буквально через несколько минут после того, как Хербурк выловил первую свинку, по всему рынку прошла оглушительная новость: «Хербурк поймал Ингера!».

Волны слухов вздыбились, как морские валы, и чем дальше они распространялись, тем меньше истинного в них было.

Далее, впрочем, было еще забавнее:

— Хербурк изловил Инару! Слыхали?

Те, кто не совсем понимал, о какой ловле и какой именно Инаре идет речь, тем не менее делали серьезные и озабоченные лица и передавали дальше:

— Наш доблестный Хербурк только что поймал Инару! Известно ли тебе, олух, кто такая Инара? Это же женщина скверного Леннара! И теперь, когда ему вот так наподдали, выловив его бабу… теперь ему конец!

— В-ввы… пьем за Херрр… бурка!

Тем временем в трактире «Сизый нос» происходили великие события. Хербурк поймал самого омм-Гаара. Правда, зубоскалить насчет Стерегущего Скверну не стали, и факт был отмечен стыдливым молчанием аудитории. Но дальше… Дальше Хербурк начал охоту на самого Леннара.

Леннар, шустрый поросенок с кнопочными черными глазками, как и следовало ожидать, оказался очень прытким существом. Хербурк под градом летящих со всех сторон замечаний, советов, иронических восклицаний перекрыл поросенку дорогу, загнав его под крайний стол. После этого он, пыхтя, улегся на живот и стал совать под стол свою толстую руку. Судя по раздавшемуся из-под стола дикому визгу, поросенка он ухватил и теперь тянул на себя. Свидетели исторической баталии были в полном восторге. Абурез колотил одной рукой по столешнице и хохотал, Барлар следовал его примеру, а кое-кто из стражников даже пытался заглянуть под стол, чтобы получить полное представление о единоборстве Хербурка и хрюкающего и визжащего Леннара.

Вытащив поросенка из-под стола, Хербурк навалился на него всей своей тушей, стараясь утихомирить визжащую и брыкающуюся животину. Однако он потерпел неудачу. Поросенок выскользнул из-под жирного брюха начальника базарной стражи и, подпрыгивая и вопя, умчался в противоположный конец помещения. Хербурк головокружительно выругался и, вскочив (время-то идет), бросился в погоню за другим поросенком. На этот раз он оказался более удачлив, и через несколько мгновений свин, препоясанный ремнем с саблей, сочно шмякнулся в клеть для пойманных животных.

Хербурк поймал… Хербурка.

Этот факт был отмечен довольно дружными хлопками и рядом ехидных замечаний. Причем не стеснялись и сами стражники:

— Какая бдительность, начальник! Уловил самого себя!

— А порося, кажется, недоволен, что его тезка замел!

— Дядя Хербурк, у него даже выражение морды стало, как у вас! — совсем распоясавшись, взвизгнул Барлар.

Хербурк (начальник охраны, не поросенок) свирепо затрубил носом, и следующей его целью стала скотина в алом игрушечном поясе Ревнителя: Моолнар. Свиная ипостась старшего Ревнителя Храма, за которой устремился в погоню Хербурк, помчалась под стол, не чуя под собой копыт. Здесь Моолнар столкнулся с поросенком-щеголем Каллиерой, его развернуло и вынесло прямо на преследователя. Столкновение было впечатляющим. Поросенок Моолнар сбил Хербурка с ног и, падая, тот ударился подбородком о стол так, что лязгнули зубы. Стол опрокинулся и накрыл с головой и Хербурка, и поросят Моолнара и Каллиеру. Послышался дикий рев, и не сразу удалось определить, принадлежит он человеку или свинье. Но вот стол откинуло в сторону, и из-под него показался Хербурк с разбитым носом и поросенком в руках: при ближайшем рассмотрении в нем был опознан омм-Моолнар.

— Моолнар!

Весть тотчас же распространилась за пределы помещения, на «грязную» половину:

— Хербурк заполучил омм-Моолнара, — говорил второй третьему.

— Хербурк поймал Моолнара! — сообщал третий четвертому.

— Арест Моолнара? А я давно говорил, что Моолнара снимут, потому что он плут, и пренебрегает своими обязанностями, и вообще нечистоплотная персона, — разглагольствовал пьяный учитель чистописания, пришедший на рынок за редькой. До него оглушающая новость докатилась примерно через двадцать посредников. За несколько часов (анекдотический спор давно закончился к тому времени, но…) Хербурк стал почти мифической личностью.

— Пять поросят и еще около половины времени! — объявил Барлар после поимки Моолнара.

Вслед за задержанием поросенка Моолнара последовала поимка двух представителей семейства парнокопытных, которым не подобрали имена. Не выловленными остались только Леннар, Энтолинера и Каллиера. Время еще было, и могло так статься, что человек в сером плаще проиграет пари. Верно, именно этот факт придал Хербурку сил, потому что он метался по помещению со скоростью и отчаянностью раненого кабана, того самого, что едва не погубил королеву Энтолинеру.

Сходство с упомянутым кабаном усиливалось тем, что в данный момент Хербурк как раз Энтолинеру и преследовал. Загнанная в угол свинка получила от Хербурка сочный пинок и растянулась у стены, а торжествующий начальник базарной стражи залапал «королевское» животное в свои здоровенные пятерни и бросил в клеть со словами:

— А вот и Энтолинера, красавица наша!

— Ух ты!

— Энтолинеру выловил! — передали через смотровое окошечко на «грязную» половину.

— Хербурк поймал Энтолинеру!

— Энтолинеру, Энтолинеру!

В тот момент, когда галдящая у трактира толпа повторяла эту потрясающую новость, неподалеку остановилась внушительная, украшенная гербами карета, сопровождаемая тремя всадниками в клетчатых сине-черных накидках. Стражники из числа тех, кто не попал внутрь «Сизого носа», тихо охнули и попытались заставить сброд замолчать — но фраза «Хербурк выловил Энтолинеру», расширенная до «Хербурк выловил Энтолинеру за ляжку» и более неприличных подробностей, продолжали будоражить сборище.

Из кареты выпрыгнул высокий, атлетически сложенный мужчина. Движения его были порывисты и неровны, как у всех, кто наделен пылким и взбалмошным нравом. Он явно принадлежал к числу тех особей мужского пола, кого именуют красавцами. На мужчине был синий камзол из дорогой немнущейся ткани, поверх которого надета перевязь. К перевязи была подвешена прямая сабля и два метательных ножа. Широкие плечи приехавшего прикрывала такая же сине-черная, в крупную клетку накидка, как и у всадников сопровождения. Мужчина пригладил пальцем усы, недоуменно прислушался к идиотским репликам, вылетавшим из разношерстной и грязной толпы, потом подумал, отцепил, не вынимая из ножен, саблю от перевязи и энергичными движениями стал расчищать себе дорогу. Стражники, узнавшие этого человека, бросились ему на помощь:

— Рррразойдись!

— Не видите, кто приехал, бараны!

— Дорррогу! Сейчас, благородный альд… Вам — туда?

Крикливая толпа ворча и проминаясь, тем не менее уступала напору. Недовольно бурчали толстые надутые торговцы, пищали девки, натужно ревели несколько голосов, принадлежавших профессиональным ворам и попрошайкам; однако большая часть зевак покорно уступала дорогу, особенно те, кому удавалось разглядеть, ДЛЯ КОГО раздвигают толпу. Высокий господин в синем камзоле и сине-черной клетчатой накидке меж тем добрался уже до входа в «Сизый нос», задал несколько вопросов, получил в меру внятные ответы и, удовлетворенно кивнув, вошел в таверну. Ноздри его чуть подрагивали: все-таки здесь не королевские палаты, так что и пахло соответственно. Впрочем, на своем веку этому человеку приходилось нюхать и не такую вонь, а два шрама — на лице и на шее — прямо указывали, что это воин.

Он прошел мимо хозяина таверны (тот заулыбался так, что, кажется, искры брызнули из глаз, и изогнулся в раболепном поклоне чуть ли не до земли) и, толкнув дверь в «чистую» половину трактира, остановился в дверях.

Глазам его предстало следующее замечательное зрелище.

Из-под стола, стоящего напротив входа, торчала толстая задница, туго обтянутая серыми штанами. Растопыренные ноги в грубых сапогах подергивались, и из-под стола летел следующий монолог:

— Врешь, не уйдешь!.. Ингера поймал, Леннара поймал, и тебя, чертов Каллиера, поймаю! Кусаться… ссссвинья-а-а-а?! Ах ты урод свинячий! Расхрюкался, скотина безмозглая?! Забрался, как в свою озерную избушку… которую по недоразумению называют родовым замком! А вот так! А вот тебе! Ну-ка, иди сюда-а-а! У-у-ух! — (Как дровосек на рубке леса.) — Ух, вот тебе, мерзкий ты тип! Хрюкаешь, ска-а-атина? Нич-чего! Иди сюда, королевку-то я твою уже… уже то-во… выловил… В клети сидит, и тебя туда же, а вам вдвоем, знамо дело… будет лучше! — бормотал Хербурк. — П-поросят наплодите… ну, Каллиера, не шали, ах ты мой пятачкастый! Ах, ваша светлость, пожиратель отрубей, бесам бы тебя на отбивные!..

Появившееся на арене этих событий новое лицо застыло в дверях. Несколько галдящих стражников, усиленно поддерживавших своего начальника, только сейчас заметили, кто пришел. Ох!!! Надо было видеть, как побагровели, пошли красными пятнами их грубые лица, от которых прикуривать можно!.. Тотчас же установилась тишина, только сдавленно дышал кто-то из перепуганных горе-болельщиков, да сквозь пыхтение и бубнеж продавливались слова доблестного Хербурка:

— Шалишь, брат! Ну-у-у… уфф-ф-ф, пошел! Сейчас я тебя поймаю… и вы-иг-раю!

Визг поросенка.

— Не хочешь в клеть?.. Да тебе, Каллиера, там самое место… вместе с твоей… твоей свинкой Эн-то-ли!..

Договорить пышное и славное имя правящей королевы стражнику Хербурку не было суждено. Высокий воин шагнул с порога прямо к Хербурку и, подняв ногу, что было силы двинул по толстой заднице начальника базарной стражи. Нога его была обута в тяжелый сапог с высоким, подкованным каблуком, так что…

— А-а-а-а!!! — вынесся из-под стола дикий вопльначальника базарной стражи.

Не беря паузы, пришедший повторил экзекуцию еще раз, потом еще и еще. Хербурк повторно завопил и выпустил из рук уже пойманного было поросенка Каллиеру. Тот с жалобным визгом кинулся из-под стола к хозяину «Сизого носа», безгласной тенью застрявшему в дверях. Хербурк, по толстому заду которого колотили не хуже, чем иным кузнечным молотом по наковальне, заревел и попытался отбрыкнуться.

Ничего хорошего из этого не вышло. Человек в клетчатой накидке рассвирепел. Он подхватил одну из лавок и врезал ею по спине Хербурка так, что того буквально вынесло из-под стола. Скамья разлетелась вдребезги.

Следует сказать, что у пришедшего были все основания гневаться. Начнем с того, что это был не кто иной, как альд Каллиера, начальник личной гвардии королевы. Славное его имя достаточно долго и усердно трепалось в этих прокоптелых, пропитых стенах, так что вызвало в «Сизый нос» самого носителя этого имени и титула.

Альд Каллиера, как и многие гвардейцы правительницы Арламдора, не был местным уроженцем. Он происходил из далекой, многократно окаянной и многократно вошедшей в легенду Беллоны, одной из так называемых Верхних земель. Вот уже много, много поколений правители Арламдора комплектовали свою гвардию беллонцами. Отчего?.. Все очень просто.

Еще три века назад, при пра— (и еще восемь раз «пра-») деде нынешней королевы Энтолинеры, знаменитом Арналле II Вспыльчивом, личная гвардия короля состояла из арламдорских дворян. Собственно, если королю и надлежало от кого защищаться, так это от братьев ордена Ревнителей. А вот как раз такой защиты гвардия предоставить не могла: трепет перед Храмом входил, вкладывался в жилы с раннего детства, и у любого арламдорского дворянина (даже обладающего высокой личной храбростью) не могло возникнуть и мысли противодействовать Храму и тем паче — ордену Ревнителей, вездесущих и всемогущих братьев. Король Арналл сломал традицию и привлек на службу наемников. В конечном счете это дерзновенное решение стоило ему жизни, но главное было сделано: традиция комплектования личной гвардии правителя беллонцами, точнее, аэргами, беллонскими дворянами, была заложена. Аэрги в самом деле были превосходными воинами, это не могли не признать даже сами Ревнители. И аэрги сумели отстоять свое право поступать на службу к светским властям Арламдорского государства…

Беллона была таинственной землей. НИ ОДИН из правителей Арламдора, бравших к себе на службу этих угрюмоватых, выдержанных, суровых людей, не бывал там. Не потому, что не мог, — просто не хотел. Ибо в суровом, очень суровом краю родились такие, как альд Каллиера и его предки… Но только суровая земля может воспитать настоящих мужчин, воинов, которые вызовут уважение даже у ордена Ревнителей, для которого нет и не существует авторитетов, кроме высших Символов веры.

Уходящие в седую древность предания говорят, что раньше земли Беллоны были вполне гостеприимным и даже приятным краем. И жизнь заповедана как у прочих: государственный уклад, надзор Храма, почитание чистоты Благолепия… Но однажды, как гласят те же предания, с неба рухнула серебряная гора, блистающая так, что любой при одном взгляде на нее слеп и немел. По всем беллонским владениям прокатился грохот страшный, и вдруг опустились холод и тьма. Жрецы Храма тотчас же истолковали это как кару за недостаточное соблюдение закона. Народ валом повалил в Храм… Только в нем видели единственную надежду. Стерегущий Скверну дал указание развернуть самые пышные, самые действенные, самые кровавые ритуальные церемонии, чтобы умилостивить грозных богов и самого Ааааму. Ведь не могло же так статься, что земли погрузились во мрак, холод и ужас без ведома Светозарного! Не могло же!..

Но как ни старались жрецы, они не смогли вернуть свет и тепло в земли Беллоны. Боги прогневались всерьез… И потянулись вереницы беженцев, ищущих спасения в других землях. Нашлись и проводники, которые взялись доставить несчастных в благодатные теплые страны. Уж конечно эти проводники были из числа Ревнителей!.. И далеко не все те, кто покинул родину, добрались до Гембита, Ганахиды и Арламдора… А кто добрался — стал рабом или оказался на положении раба… Такова воля Храма!

Нет надобности говорить, что сами жрецы покинули проклятую страну одними из первых.

Беллона обезлюдела.

Но те, кто остался, сумели выжить. Нашлись, выделились смелые и сильные люди, которые смогли сносно наладить жизнь и быт своих соотечественников даже в том кромешном холодном аду, каким с недавних пор стала благодатная земля Беллоны. В историю эти сильные люди вошли под именем первых Озерных властителей. Первых альдманнов. Именно оттуда, из глубины веков, ведет свое происхождение высший дворянский титул Беллоны — альдманн, Озерный властитель.

В Беллоне много озер. И когда костлявые лапы холода вцепились в тело беллонской земли, озера НЕ ЗАМЕРЗЛИ. Стали льдом ручьи и реки, замерзли даже водопады в синих Обрученных горах, но — не озера. Вода в них оставалась теплой, и альдманны, а с ними и оставшиеся на родине беллонцы, придумали красивую легенду о том, что озера согреты кровью родовых духов Беллоны, которые ушли в воду от гнева богов Храма.

Вся жизнь беллонцев сосредоточилась вокруг этих озер. Собственно, именно озера предопределили иерархию беллонцев в эру Большого Холода. Озер было около шести десятков, столько же — и альдманнов, высшей знати, вождей Беллоны. Вокруг альдманнов, Озерных властителей, вокруг их замков группировались менее знатные вассалы — туны. Туны возводили свои дома в непосредственной близости от замков Озерных властителей, и теплое дыхание незамерзающих вод согревало и их, и многочисленную челядь.

Самым могущественным, как и следовало предполагать, был потомственный властитель самого крупного озера, именуемого Каллиар. Его огромный замок стоял на острове посреди озера и был совершенно неприступен. Попасть в него можно было только по длинному мосту, каждый пролет которого охранялся. Около сорока тунов, являвшихся вассалами властителя Каллиара, жили на берегах теплого озера. Вместе с ними, а также с простыми воинами, работным людом, население этого приозерья порой доходило до двадцати тысяч, а в самые суровые, холодные времена — аж до сорока. Всех принимал Озерный властитель, альдманн Каллиар, никого не приказывал вышвырнуть прочь, но тяжелым трудом отрабатывали пригретые им люди гостеприимство владыки.

Водяной туман, непрестанно поднимавшийся над поверхностью озер, мешал видеть и без того скудный беллонский свет…

Вот такая земля рождала самых суровых и закаленных воинов, не боявшихся никого и ничего, умевших биться один на десять, биться вслепую, не смотреть на то, кто против тебя — пусть даже брат из ордена…

Что касается религии, то беллонцы верили в светлого Ааааму, чье истинное Имя неназываемо, но верили как-то вяло, неохотно. С куда большей истовостью и искренностью задушевной посылали они молитвы племенному богу Катте-Нури. Важно покровительство этого бога для беллонцев, ибо он является покровителем животноводства, а на берегах озер паслись стада быков, свиней, овец — все густо поросли шерстью, даже кони и свиньи, а из той шерсти делается теплое платье для беллонских воинов. Что важнее всего в холодном краю? Теплые одежды, горячий очаг и кусок доброго жареного мяса, которое уписываешь с подогретым вином, вознося молитву железнобокому Катте-Нури.

Святилище Катте-Нури были самым древним зданием во всех окрестностях Приозерья, которым управлял альдманн Каллиар. Говорили даже, что эта постройка с железными стенами — самое старое, что ни есть во всей Беллоне. Именно в стенах святилища Катте-Нури аэрги совершали ритуальное зажаривание свиньи. Святилище так и именовалось — храм Железной Свиньи. Этот свиной культ конечно же был ересью в глазах клира Храма Благолепия и ордена Ревнителей, но два Очищающих похода, которые предприняли Ревнители против беллонских аэргов, окончились крахом, и с тех пор — скрепя сердце — Храм терпел ересь в стенах мира, созданного пресветлым Ааааму.

Многие знатные молодые беллонцы, не имевшие права на наследство отца, покидали родину, благо настоящему воину всегда найдется работа в неспокойном этом мире. Дворянских сыновей, молодняк аэргов, понять можно: наследство и власть переходят к первому сыну, а что же второй, третий, пятый?.. У нынешнего альдманна Каллиара — пятнадцать сыновей, не считая семи дочерей.

Вот пятым сыном этого Озерного властителя и был альд Каллиера. Его титул «альд» переводился примерно как «сын Озерного властителя, не претендующий на наследство».

С молодых лет он выучился владеть всеми видами оружия. Перейдя на службу к отцу Энтолинеры, уже упоминавшемуся королю Барлару VIII, альд Каллиера принял присягу и, как то предписывалось Храмом, был приведен в лоно Ааааму — прошел обряд посвящения в истинную веру. К моменту восшествия на трон Энтолинеры благородный Каллиера прославил свое имя. Он являлся правой рукой начальника королевской гвардии Арламдора, старого туна Гревина, и тот видел в нем своего преемника.

Так и произошло. Королева Энтолинера сама назначила альда Каллиеру главой своей гвардии, а испещренный шрамами тун Гревин, получив богатое вознаграждение, с почетом отправился на свою холодную и туманную родину, в Беллону, — доживать свои дни в довольстве, тепле и обжорстве.

— Сожри меня бойцовый кабан, если я не куплю себе добротный дом и не женюсь на дочери Озерного владыки! — пообещал напоследок этот старый вояка. — Клянусь железным боком Катте-Нури!..

…Вот таким образом, оскорбляя свиней, Хербурк оскорбил один из символов веры беллонцев, с малых лет чтящих культ Железной Свиньи.

И — вернемся к батальной сцене в «Сизом носе».

Хербурк, наконец-то выбравшись на оперативный простор, уставил на обидчика свои маленькие свиные глазки. Он был готов растерзать того, кто сыграл с ним такую дурную шутку, на части — не хуже уже известного нам дикого кабана. Однако через несколько мгновений после того, как он вцепился разъяренным взглядом в негодяя, давшего ему несколько пинков и огревшего скамьей, — в толстом лице Хербурка что-то дрогнуло. Затрясся и опустился уголками книзу толстогубый рот. Запрыгал подбородок, на лбу выступили капли пота; Хербурк конвульсивно вытер взмокшее багровое лицо рукавом, пробормотал:

— Мы тут, ваша светлость… поспорили… я… я ни при чем. Это все… он, он!.. Он!!!

И перепуганный Хербурк сделал трусливую попытку потыкать пальцем в человека в сером плаще, злополучного Абуреза, стоявшего чуть поодаль, у стены. Как легко можно догадаться, никаких прибылей для себя он из этого не извлек. Отнюдь нет!

Громовой голос беллонского аристократа буквально вдавил его в скрипучий дощатый пол:

— Того, что я тут услышал, достаточно, чтобы немедленно бросить тебя в застенок! Клянусь Железной Свиньей!.. Как ты смел чернословить нашу прекрасную королеву, ее славное имя и — имя альда Каллиеры, честное, безупречное имя, МОЕ ИМЯ?!

И, не ограничиваясь словами, альд Каллиера, начальник гвардии ее величества, так врезал саблей в ножнах по башке Хербурка, что тот снопом повалился на пол и встать больше не пытался. Беллонец, раздувая ноздри, в гневе прошелся по комнате, пинками отшвыривая попадавшиеся под ноги скамьи и столы. Хербурк, оглоушенный, лежал на полу и пучил глазки. Его можно понять. Вероятность появления альда Каллиеры в грязном полуподвальном трактирчике близ рынка была невероятно мала, и скорее Хербурк поверил бы в то, что сам светлый Ааааму явит ему свой солнечный лик или хозяин «Сизого носа» перестанет обсчитывать своих клиентов!

Абурез, которому по идее полагалось молчать и тихо сопеть у стены, чтобы по возможности не привлекать к себе внимания, вдруг приблизился к аэргу и произнес:

— Не горячись так, благородный альд. Это в самом деле я придумал. А Хербурк просто хотел заработать на споре. Спор он проиграл и теперь должен сдать свою должность. Вот эти ребята свидетели.

— Да, да! — загалдели стражники, понимая, что сейчас нужно всеми силами открещиваться от несчастного Хербурка, чтобы самим не загреметь в застенок, — мы, да, свидетели. Угу.

— И вы тоже хороши, почтенный, — обратился к человеку в сером плаще альд Каллиера, — придумали Илдыз ведает что! Как будто нельзя было просто встретиться!

— Успокойся, благородный альд. Все хорошо. Я, конечно, тоже виноват. Но ничего страшного. Идем отсюда.

— Я об задницу этого скота всю ногу отбил, — уже сменяя гнев на милость, пробурчал беллонец. — В Каллиарском приозерье, в землях моего отца, нет ни одного кабана с такой твердой жопой.

— Задница — большой сгусток нервов, — спокойно сказал человек в сером плаще и ободряюще улыбнулся. — Помнится, один мой давний знакомый любил так повторять.

— Быть может, — неспешно согласился альд Каллиера, окончательно успокаиваясь и даже не глядя на потрепанного Хербурка, — быть может.

Они вышли из трактира под взглядами присмиревшей толпы.

— Ну что же, прошу садиться в мою карету. Королева ждет нас. А зачем ты, мой почтенный друг, тащишь с собой этого мальчишку? Судя по его, с позволения сказать, одежде, а также хитрым глазкам и сомнительным манерам, он из цвета местного общества. Или вор, или попрошайка, или и то и другое вместе!

— Он пойдет с нами, — сказал человек в сером плаще, упрямо наклонив голову, — это мое обязательное условие.

Барлар, еще не веря своим ушам и тому, что его вот-вот посадят в великолепную раззолоченную карету, запряженную четверкой прекрасных коней, выдохнул:

— Меня — к королеве?!

Альд Каллиера пожал широкими плечами под клетчатой черно-синей накидкой:

— Ну, будь по-твоему, почтенный. После той услуги, которую ты оказал королеве, а значит, и всем ее подданным, ты имеешь право на любые странности. Хотя после этого отлова свиней я, честно говоря, могу ожидать от тебя и не таких эксцентричностей?..

— Именно так, — с удовольствием согласился Абурез и даже облизнул губы, словно только что съел кусок ароматного, сладкого, свежего торта.

Беллонский альд, человек в сером плаще и воришка Барлар (даже зажмурившийся в тот момент, когда ставил свою грязную ногу в разваливающемся ботинке на ступеньку и дотронулся до дверцы) сели в карету. Внутри был приятный полумрак, пахло тяжелыми, томными духами; верно, тут часто ездили женщины. Или одна женщина… Королева? Барлар уселся на мягкую подушку и, вцепившись всей пятерней в обивку сиденья, попытался выглянуть наружу. А что?.. Вот если бы его увидели знакомые с базара, да тот же Грендам, мерзкая образина!.. Представить сложно, как вытянулись бы их багровые рожи! Но Барлару не суждено было насладиться триумфом: альд Каллиера строго прикрикнул на оборванца, и тот был вынужден отпрянуть от окна и успокоиться.

Даже после многолетнего пребывания в арламдорской придворной роскоши альд Каллиера сохранил некоторые манеры жителя суровых и туманных Приозерий.

Аэрг сказал (косясь краем глаза на Барлара):

— Вообще я не очень понимаю, зачем ты все это затеял. Клянусь огнем Катте-Нури!.. Неужели трудно было назначить определенное место и время встречи, где мы пересеклись бы с тобой, и я вот так же отвез тебя к королеве? А то я был вынужден гадать, где именно на рынке и в его окрестностях тебя искать.

— Но ведь я же говорил, что непременно найдете? — Абурез хитро прищурился, и его лицо, качнувшись, попало в полосу рассеянного света, выбивавшегося из-под тяжелой занавеси окна. — К тому же я не знаю тебя, благородный. Мне так чудится, что вы не особенно верите в мою законопослушность. Хотя, конечно, ваша беллонская кровь… это многое меняет.

— А ты тоже не арламдорец, — сказал альд Каллиера. — Откуда? Из Нижних земель? Или из Верхних?

— Мгм… можно сказать, что и так.

— Мгм… да, — в свою очередь промычал Каллиера. — Тогда, в лесу, когда мы встретились впервые, у тебя был довольно разбойничий вид. Но сейчас я думаю, что ты — дворянин из Верхнего королевства, который…

— Почему из Верхнего? — перебил Абурез.

— Потому что ты не из Арламдора, — повторил Каллиера. — Не похож. Честно говоря, мне все равно, кто ты такой. После того как ты спас жизнь Энтолинере на охоте, вогнав нож в глаз проклятому кабану… Главное, что и я, и особенно мой помощник тун Томиан… ты еще с ним познакомишься… мы с детства привычны обращаться со строптивой животиной. Я в юные годы даже пас скот на берегу озера Каллиар, — добавил альд Каллиера с такой гордостью, словно он сказал: «Я в те годы восседал на троне!».

Барлар присвистнул и медленно привстал с сиденья. Карету качнуло, и Барлара едва не швырнуло прямо на колени к альду Каллиере. Тот сделал недовольный жест и, сжав мощный жилистый кулак, произнес:

— Несносный мальчишка! Сиди смирно, раз уж благородный господин взял тебя с собой!

Барлар не слышал его. Он выдавил:

— Погодите… так это ты, Абурез, спас королеву? Там, в лесу, на охоте, как болтали стражники этого болвана Хербурка? Тем человеком был ты?..

— Не боги свиней разводят![10] — непонятно к чему назидательно изрек альд Каллиера. Барлар подумал, что поговорка эта — явно не беллонского происхождения. — Каждый должен делать то, на что боги отпустили ему талантов и способностей! Кто-то спасает королев, а кто-то ловит грязных поросят в вонючей харчевне, как этот жалкий Хербурк! Я еще займусь им и его сбродом!..

Человек в сером плаще внимательно слушал благородного Каллиеру, склонив голову к плечу. Потом поинтересовался негромко:

— Не боги свиней разводят, вы говорите? Гм… Красивое изречение. Мм… да, наверное. Правда. Но ведь у вас в Беллоне говорят совсем по-другому. Мне известно, что самый сильный род войск у вас — это закованные в латы воины на бойцовых кабанах, а уж искусству ездить на кабанах приозерные туны учат своих сыновей с самых сопливых лет!

Альд Каллиера смотрел на него с легким удивлением. Барлар хихикнул: рассуждения Абуреза показались ему забавными. К тому же Барлара, как всякого задорного и дерзкого мальчишку, увлекали те события, в круговорот которых он попал. Ехать с самим благородным беллонским аэргом, альдом Каллиерой — в королевский дворец! Да теперь все сорвиголовы и сорванцы с базара, да что там, со всего Ланкарнака будут завидовать ему наичернейшей из завистей!

Тут карета остановилась. Послышался крик кучера, правившего лошадьми:

— Открыть ворота! Благородный альд Каллиера, глава личной гвардии ее величества, к королеве!

Заскрипели створки огромных ворот. Карета тронулась с места. Альд Каллиера, Абурез и Барлар въехали на территорию королевской резиденции.

14.

Королевский дворец в Ланкарнаке был таким же бестолковым, противоречивым и вместе с тем внушительным, как правление всех тех, кто строил эту громаду. Находящийся в глубине огромного парка дворец относился к той разновидности архитектурных продуктов, что характеризуются бесшабашностью планировки и чрезвычайно эклектичным стилем. Каждый король норовил внести свой вклад в строительство этого вечно незавершенного сооружения. Чего только не налепили зодчие за те долгие времена, что прошли с закладки первого камня! Да и сами зодчие, по всему видно, были людьми, скажем так, разными: среди них встречались и гении, и откровенные бездарности, и пьяницы, и примерные главы семейств, и вменяемые, и шизофреники-параноики, отразившие свой душевный недуг в линиях возведенных ими сооружений. Особенно отличился зодчий покойного короля Барлара VIII Благословенного, отца нынешней королевы. Сей зодчий был такой же беспробудный пьяница, как и его король, а потому возведенное им крыло, прилепленное к громадной древней башне незапамятных времен, было крайне неряшливым и бестолковым нагромождением камней. Башенки этого крыла были одна выше другой, коридоры пересекались под немыслимыми углами, галереи и балюстрады были построены так неровно, что нельзя было выпустить из рук никакую круглую вещь: она немедленно укатывалась, набирая огромную скорость. Тронный зал короля Барлара в один прекрасный день и вовсе обвалился; фрагментами потолочного перекрытия убило трех придворных и одного иноземного посла, что дало безутешному монарху и его горе-архитектору повод для еще одного запоя, в процессе которого зодчий и скончался.

Королева же Энтолинера, особа спокойная и практичная, пристроила к громадине свой собственный корпус, небольшой, чистый и аккуратный, как и сама правительница. Здесь она и жила со своими дворцовыми девушками, в то время как придворные могли располагаться где им заблагорассудится, в любом из помещений гигантского дворца. Правда, не все рисковали: дворец был настолько огромен, что в нем вполне могла заблудиться и бесследно сгинуть рота солдат. Спокойно инспектировать запущенный архитектурный ансамбль осмеливались только Ревнители да жрецы Храма, у которых была точная схема всех этих несчетных палат, коридоров, галерей, переходов, отнорков, всех пристроек, всех башен и подземелий.

Вот в такое милое место прибыли наши герои.

Карета остановилась возле аккуратной мраморной лестницы, по обе стороны от которой шли два ряда статуй. На площадке между пролетами бил фонтан. В парапет мраморной лестницы были встроены несколько Столпов Благодарения, одним из которых и пользовалась в момент приезда кареты какая-то хорошенькая придворная дама в сиреневом платье. Увидев, кто подкатил к дворцу, она принялась отвешивать «многослойные» поклоны, как предписывал этикет: сначала медленный и глубокий, потом не такой глубокий и побыстрее… Словом, последний был похож скорее на кивок. Впрочем, на даму никто не обратил внимания, и она поспешила исчезнуть.

В воздухе плыл свежий запах плодоносящих апельсиновых деревьев, столь любимых королевой. Двое гвардейцев, стоявших на первой ступени лестницы, отдали честь альду Каллиере, вышедшему из кареты.

— Нам туда, — сказал Каллиера, указывая на лестницу. — Парадный вход, потом направо, на второй этаж, и дальше по балюстраде. Впрочем, просто следуйте за мной.

Гвардейцы ощупали подозрительными взглядами оборванца Барлара, но так как он был вместе с альдом Каллиерой, свои мысли оставили при себе. Не говоря уж о том, чтобы предпринять какие-то активные действия.

Барлар ловко поднимался по ступенькам, вертя головой по сторонам. Он был в полном восторге. Ну конечно, этот человек в сером плаще — друг самого альда Каллиеры, отсюда и деньги, отсюда и бесстрашность, с которой этот Абурез (какое дурацкое имя он, Барлар, придумал для него!) пошел на рискованный спор. А чем он рискует?.. Друг Каллиеры может бояться… ну, разве что Ревнителей. Но их, как известно, боится и гвардия (та ее часть, что не из беллонцев, конечно!), и сама королева. Королева! Неужели сейчас Барлар увидит ее в этом прекрасном дворце? Барлар задрал голову и узрел гигантскую башню, высящуюся за чистенькой резиденцией королевы; в поперечнике башня была самое малое вдвое больше крыла Энтолинеры, а в высоту… у Барлара даже захватило дух. Конечно, он видел дворец издали, но не мог и представить, что он так громаден.

Слуги в золотых ливреях распахнули высокие двери перед Каллиерой, человеком в сером плаще и воришкой с рынка. Появившаяся придворная дама склонилась перед альдом Каллиерой и высоким, похожим на звон серебряных колокольчиком голосом произнесла:

— Королева ждет вас, ваша светлость.

Энтолинера сидела за небольшим столиком, накрытым ярко-красной, с белыми и желтыми вкраплениями скатертью (цветами правящего дома). Когда Каллиера и его спутники вошли, она с увлечением ела апельсин, а перед ней на большом золотом подносе лежала гора фруктов. Тут же стоял торт, чудо кулинарии. Вероятно, повар, который приготовил это лакомство, в душе был неплохим архитектором, получше иных из тех, кто громоздил сумбурный королевский дворец в течение многих столетий. Потому что торт был оформлен в виде роскошного замка с остроконечными башенками, аркбутанами, зубчатыми стенами, аркадами и контрфорсами.

— Моя повелительница… — начал альд Каллиера.

Королева подняла свое тонкое лицо, забрызганное, словно солнечным светом, свежим апельсиновым соком.

— А, добрый день! — воскликнула она. — Проходите, друзья мои. Присаживайтесь. — Ее взгляд на мгновение задержался на Барларе, который явно не был зван, но королева не выказала и тени удивления или недоумения. Барлар же с восхищением поедал ее глазами. — Я очень рада видеть вас. Приветствую вас, мой спаситель! — произнесла она, протягивая руку человеку в сером плаще.

Тот поспешил почтительно приложиться к руке королевы левой щекой, как повелевает этикет.

Энтолинера была молодой женщиной лет двадцати двух-двадцати трех, очень живой и непосредственной, что, следует признать, не так часто встречается у королев. У нее было открытое свежее лицо, широко расставленные и чуть раскосые светлые глаза, немного выпуклый высокий лоб и слегка вздернутый нос, придававший этим правильным, привлекательным чертам выражение веселого упрямства. Казалось, этому существу неизвестны никакие тревоги и печали, что, конечно, было совсем не так, учитывая занимаемое ею положение. То, что вопреки сложившемуся мнению жизнь королей не сахар, прекрасно знал присутствующий здесь благородный альд Каллиера. Этого беллонского удальца молва упорно вписывала в списки любовников королевы, а то, что у нее они есть, и много, никто из досужих сплетников нисколько и не сомневался.

— Выпьем вина? — спросила Энтолинера. — Каллиера, налей. А ты кто такой, парнишка? — довольно строго спросила она у Барлара, который не сводил с нее взгляда.

— Ух, какая вы красивая! — вырвалось у него.

— Когда говоришь с королевой, нужно прибавлять «Ваше Величество», мальчик, — назидательно произнес альд Каллиера, разливая по тонким бокалам прекрасное белое вино многолетней выдержки.

Королева улыбнулась. Ей явно понравились слова Барлара, хотя они и исходили всего лишь от оборванного уличного воришки.

— Как тебя зовут и откуда ты взялся? — уже куда менее строго продолжала спрашивать она.

— Я сам не знаю, откуда я здесь взялся, — честно ответил тот. — Я познакомился с Ануре… с вот этим господином, а он меня сюда и взял. А зовут меня Барлар.

— Барлар? Вот как? — Она рассмеялась. — Интересно. Моего отца, прежнего короля Арламдора, тоже звали Барлар.

— Да, я знаю.

— Ну ладно, Барлар, тезка короля. Если уж пришел, так угощайся.

Барлар колебался. От природы и по воспитанию (точнее, по его отсутствию) он не отличался особой застенчивостью и щепетильностью. Но есть вот так, запросто, за одним столом с королевой и начальником ее гвардии, знаменитым альдом Каллиерой… Впрочем, мальчишка быстро победил сомнения и, взяв гроздь спелого винограда, принялся пихать его за обе щеки. Королева перевела взгляд с мальчика на незнакомца в сером плаще, имени которого она до сих пор не знала, и произнесла:

— Ну что же, вот ты и у меня в гостях, как мы и договаривались тогда, в роще. Как же вас зовут, таинственный незнакомец?

Тот тронул плечами и, кивнув на угощающегося Барлара, сказал:

— Вот он зовет меня Абурезом. Смешное имя, но ничего. Можете и вы называть меня так.

— Гм. — Королева замялась. — Так что же, выходит, это не ваше имя?

— Почему не мое? Мое.

Барлар отвлекся от поглощения винограда. Это же выходит, подумал он, и королева с альдом Каллиерой не знают этого человека? А он-то, Барлар, подумал, что его новый знакомый — друг королевы и начальника ее гвардии! Интересно, очень интересно…

Королева чуть нахмурила брови, но, подумав, что не пристало ей сейчас гневаться, быстро нашлась:

— Впрочем, не мне, которая обязана вам жизнью, упорствовать. Где же вы встретились?

Каллиера усмехнулся:

— Наш друг избрал довольно… необычный способ увидеться со мной. Я бы даже назвал его оскорбительным.

Королева перевела взгляд на своего гостя.

— Это так?

— Да, наверное, это так, — скромно улыбнувшись, ответил человек в сером плаще, — я немного развлекся. Кроме того, мне было удобнее, чтобы благородный альд сам нашел меня в назначенный день в назначенном месте. Мне так удобнее и безопаснее.

— У вас есть основания беспокоиться за свою безопасность?

— Ваше Величество, в этой славной стране у каждого есть основания беспокоиться за свою безопасность, — последовал ответ.

Королева вздрогнула. Немного вина пролилось из бокала, который она держала в тонких пальцах.

— Что вы имеете в виду? — спросила она.

— Я? Мм… я имею в виду знаменитого разбойника Леннара, который, как говорят, совершенно неуловим и всякий раз появляется в том месте, где его не ждут. Ни арламдорская армия, ни сами Ревнители не могут его поймать, и он проходит через охранные пограничные посты, как нож сквозь масло.

— Вы опасаетесь Леннара и его людей?

— Каждый порядочный человек опасается, — и глазом не моргнув, отозвался Абурез.

Королева помолчала. Потом произнесла тихо, но внятно:

— А мне показалось, что, говоря о своих опасениях, вы имели в виду братьев ордена Ревнителей. Что от них, именно от них исходит главная угроза для каждого.

— Энтолинера! — воскликнул альд Каллиера. — Не нужно при посто… мм… наших гостях, — поправился он, и его губы заметно искривились, — столь непочтительно отзываться о братьях высокого ордена.

— А что? — Она чуть откинулась назад, и ее глаза заблистали. — А почему бы и не сказать об этом человеку, который спас мне жизнь? Да! Я сама считаю, что каждому порядочному человеку в моем королевстве постоянно угрожает опасность. Я сама не исключение, меч, карающий меч завис над каждым! И эта угроза исходит не откуда-нибудь, а именно из Храма, возглавляемого Стерегущим Скверну, этим жутким, этим непереносимым омм-Гааром!

— Ваше Величество!!! — скатился на официоз альд Каллиера. Королева превзошла в прямодушии даже его, уроженца Беллоны, «страны без сомнений и лжи», как называют ее сами аэрги.

— А что я такого сказала, Каллиера? Или ты думаешь, я выпила вина, опьянела, и у меня развязался язык? Так нет же! Я и без вина готова повторить эти слова хоть перед самим омм-Гааром!

В этот момент королева была поистине прекрасна. Ее глаза сверкали, грудь вздымалась, на щеках проступил румянец, тонкие ноздри вздрагивали гневно и трепетно. Барлар смотрел на нее с неприкрытым восхищением, а в глазах человека в сером замерцали мягкие матовые отблески одобрения. Он произнес:

— Вашему Величеству незачем так волноваться. Вы правы. Я в самом деле считаю, что не от Леннара, а именно от Храма исходит главная угроза для всех, кто живет и в вашем королевстве, и в иных землях. Храм забрал себе слишком много могущества, чтобы быть справедливым. Альд легко подтвердит, что я прав. Я понимаю, — продолжал он, — что вы могли меня испытывать и за такие дерзкие слова в отношении Храма можете приказать бросить меня в подземелье, которых, как говорят, в этом дворце без счета. Но мне кажется, что я могу полагаться на снисходительность Вашего Величества. По крайней мере, в этом вопросе.

Королева, помедлив, кивнула в знак согласия. Альд Каллиера перевел дух. Кажется, ему не нравилось направление, в котором развивалась беседа. И то, что Энтолинера не разгневалась, вызвало у него определенное облегчение.

— Ваше Величество, — продолжал человек в сером плаще, — как справедливо заметил альд Каллиера, я не из здешних краев. Можно сказать, издалека. Не исключено, что я задержусь у вас. И мне хотелось бы, не сочтите за наглость, из ваших собственных уст узнать кое-что о вашей стране и нравах ваших подданных. Я не слишком дерзок?

— Самую малость… — заикнулся было начальник гвардии, сам не отличавшийся смирением, но королева тотчас же перебила его с живостью:

— Нет, что вы, любезный друг. Все хорошо. Так что же вас интересует? Я с радостью отвечу на ваши вопросы. Это лишь малая часть того, чем я могу отплатить вам за вашу неоценимую услугу.

— Благодарю вас. Я слышал, что вы, Ваше Величество, не только энергичная и справедливая правительница, — заговорил гость, — но и умная и чрезвычайно любознательная женщина. Я узнал, что вы живо интересуетесь теориями о сотворении и устройстве мира. Я в некотором роде тоже расположен к этой области знания, и потому мне хотелось бы знать, какие именно представления об устройстве нашего мира господствуют в вашем королевстве.

«Во загнул, а! — подумал Барлар, давясь виноградом. — Это уж он что-то совсем мудреное загнул. Видать, большой учености человек, даром что Грендама отделал, как щенка, и поросят ловил в „Сизом носе“ с краснорожим подлецом Хербурком!».

Королева Энтолинера, вне всякого сомнения, выглядела несколько озадаченной. Не думала она, что человек, так ловко заваливающий диких кабанов, станет интересоваться проблемами мироздания, в которых поднаторели разве что жрецы Храма, из числа посвященных, существа нудные, пыльные и заумные. Но она обещала ответить на ВСЕ его вопросы. Собственно, тут гость королевы был прав: Энтолинера в самом деле была весьма умной и начитанной женщиной, особенно на фоне ее придворных дам, существ пустых и легкомысленных, интересующихся только украшениями, развлечениями и статными гвардейцами альда Каллиеры. Беллонские дворяне-аэрги вообще были представительные мужчины.

— Вот вас что интересует, — неспешно начала она, стараясь не выказывать удивления. — Вы ученый?

— В некотором роде.

— Ясно. Наш мир таков, каким он явлен нашим далеким предкам милостью светлого Ааааму, чье истинное Имя неназываемо. Наш мир, как гласят священные Книги Благолепия — это громадный орех, разделенный на несколько отдельных земель, одна над другой. Стены этого ореха, именуемые также Стеной мира, отделяют обитаемые земли от Великой пустоты, — того, что осталось от старого мира, разрушенного богами в День Гнева. Каждая из пустот внутри ореха, одна над другой, представляет собой отдельное королевство. Каждая из земель имеет Верхнее королевство над собой и Нижнее под собой. Для моего королевства, Арламдора, Верхним королевством является земля Ганахида, где правит король Ормазд II. Кстати вот, а над Ганахидой — родина альда Каллиеры, суровая Беллона. Ниже Арламдора — земля короля Идиаманкры XII Пустого, правителя королевства Кринну, который, как всем известно, лишь марионетка в руках Храма. Самая нижняя из земель, Дно миров — проклятый Эларкур, где живут бесноватые шестипалые наку, охотники на чудовищ и на всех, в чьих жилах течет кровь. Только туда не простирается длань Храма, да соплеменники альда Каллиеры слишком горды, чтобы совершенно чтить Благолепие. — (Альд Каллиера пробормотал что-то себе под нос, но, было видно, слова правительницы польстили ему.) — Храм же пронизывает весь наш мир, его управители есть во всех землях. Разве на твоей родине, добрый друг, нет Храма?

— Отчего же, — негромко отозвался человек в сером плаще, — имеется. Как не быть? Но продолжайте, Ваше Величество.

— Наш мир, благословленный великим богом Ааааму, сохраняется в неприкосновенности законами Благолепия. Как гласит Вторая Книга Чистоты, нарушение основ Благолепия может отворить Стену мира, и тогда Великая пустота ворвется в земли, населенные людьми, и поглотит все живое. Потому на страже Благолепия и поставлен Храм.

Последние слова Энтолинера договорила чисто механически, словно на трудном экзамене, который невозможно сдать иначе, чем зазубрив наизусть тяжелый, громоздкий учебный материал. Куда девались живые и прозрачные, как родник, нотки участия и искренности!.. Королева словно договаривала с усилием, не глядя на собеседников. Альд Каллиера, в охотку выпив подогретого вина, произнес с явной досадой:

— Быть может, уважаемый… гм… Абурез, поговорим с тобой о чем-нибудь другом? А то перемывание догм богословия… гм… это как-то… не совсем та тема, на которую говорят с ее величеством.

— Значит, все контролирует Храм? — не обратив внимания на слова альда Каллиеры, спросил гость. — Все входы и выходы, все границы, все пути из одного королевства в другое?

— Да! — выпалил Каллиера, словно боялся, что Энтолинера скажет нечто другое. Совершенно другое. Уж кто-кто, а альд Каллиера, совершивший в свое время опасное путешествие из Беллоны в Арламдор, знал, ЧТО говорит.

Королева быстро взглянула на своего любимца, наклонила голову — так, что несколько прядей ее волос, развившись, едва не угодили в торт-«замок». Энтолинера произнесла:

— Ты пытлив, друг мой. Контролирует ли все Храм? Я бы так не сказала. Храм отвечает за Благолепие, а светские власти, которые представляю я, ведают государственными вопросами.

— Гм, — донеслось со стороны альда Каллиеры скептическое.

— Я бы сказала, — продолжала королева, — что Храм могуществен, но не всемогущ; силен, но не всесилен. Конечно, сами жрецы всячески усиливают авторитет Храма. И вообще… Храм кичится своей древностью, — нервно сказала Энтолинера. — Дескать, Храм — это сердце нашего мира. Есть такая легенда. Когда-то, в древности, на этих землях разверзлась черная бездна. Никто не мог ни преодолеть, ни достигнуть ее дна. Ни тем паче закрыть. К бездне пришел пророк, встал на край ее и простер над ней обе ладони. И тогда пропасть закрылась, а в том месте, где она сомкнулась, и был выстроен Первый Храм, а в нем — грот Святой Четы. Теперь и древний Первый находится в подземельях нынешней громады Храма в Ланкарнаке. Правда, Сын неба, чья резиденция в Ганахиде, утверждает, что Первый — это тот, что в Ганахиде.

— Темное дело, без хорошей выпивки и доброго жаркого не разберешь, что к чему, — сказал альд Каллиера, ковыряя в зубах, — жрецы сами толком не могут определить, кто прав. Только — кто виноват. Наводили… Вот у нас в Беллоне бог Катте-Нури…

— Альд, помолчи, — прервала его Энтолинера и повернулась к гостю в сером плаще. — Так вот. Жрецы чрезвычайно кичатся всем этим и говорят, что первый камень был заложен чуть ли не самим пресветлым Ааааму или, по крайней мере, его первым пророком. Тем, что закрыл пропасть.

— Что такое вы говорите, Ваше Величество? — мешался альд Каллиера. — Эта легенда еретическая, не хуже беллонского культа Железной Свиньи, жрецы никогда не позволят ее рассказывать, и вовсе… все не так!.. К тому же, — альд понизил голос до лукавого шепота, — это предание содержится в страшной Книге Бездн, вроде как написанной демонами.

— Книга Бездн?.. — переспросил гость.

— Да, — ответила Энтолинера. — Вы слыхали о ней?

— Приходилось.

Каллиера прав в том, что жрецы Храма в самом деле не любят распространяться насчет древних легенд Храма. Ведь в Книге Бездн, как говорят, есть и продолжение этого предания о пропасти, сомкнувшейся на месте основания нынешнего Храма. Не ручаюсь за точность, но там написано, кажется, следующее: «Она пробудится от сна, а Он наденет венец Свой, и воссияет тот венец над головой Его, как заря…».

— Энтолинера-а! — предостерегающе произнес альд Каллиера и, выпив ковш подогретого со специями вина, крякнул и тряхнул головой. Раскрутившиеся пряди упали на лоб.

— «…венец над головой Его, как заря, и тот же час вновь разверзнется бездна и поглотит Храм. Ибо построен он на проклятии…».

— Энтолинера! — повторил неугомонный аэрг. — Лучше вот выпей.

— Дальше не помню, — закончила она.

— И очень хорошо, что не помните, Ваше Величество, — пробормотал начальник гвардии.

Гость сидел прямо, неподвижно. Ждал, что будет дальше.

Помолчав, королева продолжала:

— Я уже говорила, что Храм могуществен, но не всесилен. В ином случае он смог бы, скажем…

— Что?

— …смог бы справиться с людьми, предводительствуемыми этим Леннаром, они вот уже несколько лет как бельмо на глазу у стражей Благолепия, кошмар для старшего Ревнителя Моолнара и Стерегущего Скверну, самого омм-Гаара! Они могут появиться в любой точке моего королевства, между тем пограничная стража не помнит, что они проходили через пограничные посты! Они расплачиваются даже не золотом, не ауридами, нет! А — титаном, степень очистки которого превосходит обычную на порядки. Я знаю, я интересовалась!.. А вот они… они живо интересуются всякими старыми поверьями, преданиями, которые как будто никому не нужны, которые, как говорится, были давно и не взаправду!.. Наводят справки о необычных местах и даже о тех, которые называются проклятыми, а таких, поверь, немало и в моем королевстве, и в смежных землях!.. Храм ненавидит этих людей, потому что, как провозгласил Стерегущий Скверну, они — главные враги всех честных и верующих людей, они — живая угроза Благолепию и самому существованию нашего мира! И когда Храм Благолепия попытался захватить некоторых из них, они все как один надрали задницу Ревнителям, разрази их Илдыз, — (тут альд Каллиера даже привстал на цыпочки: королева никогда не употребляла крепких выражений), — и исчезли!!! Такого не удавалось даже легендарным предкам альдманнов Беллоны, пращурам Каллиеры! Те разгромили две армии Ревнителей, но — на своей территории, там, где им известен каждый камень, каждый кустик, каждый изгиб береговой линии. Люди Леннара воюют на территории, где владычествует орден!!!

Королева отдышалась после своей вспышки, поправила волосы и продолжала чуть более спокойно, но с глазами горящими:

— Я давно хотела встретиться с кем-нибудь из этих НЕ ТАКИХ, как мы. Потому что НИКТО не может сравниться в искусстве ведения боя с Ревнителями, даже беллонские гвардейцы Каллиеры, — а ОНИ могут!

— Ну, насчет моих альдов и тунов это ты зря… — протянул Каллиера с ноткой обиды. — Хотя, конечно, ты во многом права, повелительница… Клянусь железным святилищем Катте-Нури, во многом права!

— Люди Леннара могут… — продолжала Энтолинера. — И они доказывали, доказывали это на деле. Откуда они пришли? Кто они такие? Кто их предводитель, этот легендарный Леннар? Я слышала о нем и его сподвижниках много противоречивого и спорного. Кто-то говорит, что они не люди, а исчадия самого Илдыза, призраки из Проклятого леса, призраки из Язв… из Поющих расщелин, да и мало ли!.. Ибо люди не могут делать то, на что способны они!.. Кто-то, напротив, — шепотом, тихо, с оглядкой, — но твердо говорит, что они не так черны и зловещи, как их преподносит Храм, и что они желают блага для всех живущих. Только желают по-другому, нежели это предписывается Храмом и лично Стерегущим Скверну! Поэтому я отдала приказ при обнаружении кого-нибудь из этих людей предпринять меры для его задержания и препровождения в мой дворец. В качестве гостя, да!.. Потому что я не могу считать их врагами, пока я толком не знаю, КТО они. — Королева отпила еще глоток вина и посмотрела в спокойные серые глаза сидящего перед ней незнакомца, спасшего ей жизнь и имя которого она однако же до сих пор не знала.

Альд Каллиера с его врожденным хладнокровием попытался удержать ее:

— Зачем ты все это говоришь, моя повелительница? Вы ведь видите этого человека во второй раз… как вы можете?..

— Вот именно! — перебила она. — Как я могу? — Она повернулась к альду, и внезапно ее глаза сверкнули. — А ты не задумывался, мой верный альд, КЕМ может быть человек, сумевший одним ударом убить разъяренного зверя, причем за время, когда вы, мои умелые и верные гвардейцы не сумели даже пошевелить рукой или издать возглас ужаса?!

— Энтолинера! — воскликнул альд Каллиера, а затем захлопнул рот и, повернувшись, уставился на гостя ошарашенными глазами.

Гость улыбнулся:

— Мне кажется, я мог бы вам помочь.

Королева и альд Каллиера одновременно вцепились в него взглядами. Гость в сером откинулся на спинку стула и, небрежным жестом ухватив апельсин, принялся его неторопливо очищать. Все (в том числе и Барлар, от ужаса и восхищения даже прекративший набивать щеки виноградинами) молча смотрели на него. Гость покончил с кожурой, отделил одну дольку и, бросив ее в рот, продолжил:

— Ну да. Не все так сложно. Вы говорите, этого Леннара никто не видел?

— По крайней мере, все те, кто его видел, уже мертвы. Кроме его сподвижников, конечно. И — еще двоих.

— Кто же эти двое?

— Старший Ревнитель Моолнар и Стерегущий Скверну, сам омм-Гаар! — отчеканил альд Каллиера, нервным движением разглаживая свои знаменитые рыжеватые усы. — Правда, когда они имели несчастье столкнуться с Леннаром, они не были теми, кем являются сейчас. Тогда был еще жив прежний Стерегущий. Но он умер, и, как говорят, в священном гроте Святой Четы. Кроме того, исчез бесследно бывший старший Толкователь Храма брат Караал. И все эти прискорбные события ставятся в прямую связь с появлением в нашем королевстве Леннара, человека из Проклятого леса.

— Так… — протянул человек в сером плаще, будто не замечая трех пар сверлящих его глаз, — я тоже немало слышал об этом Леннаре. Более того, я сам пытаюсь узнать о нем побольше. Так что тут наши устремления совпадают, Ваше Величество. И я буду рад вам помочь. Но, как вы сами понимаете, ничего из всего, что тут сказано и еще будет сказано, не должно дойти до жрецов Благолепия.

И он посмотрел на начальника гвардии королевы, благородного альда Каллиеру.

Неизвестно, какая жидкость из числа содержащихся в организме ударила в голову пятого сына альдманна Каллиара, любимца королевы, но только ему изменила обычная выдержка, и он хрипло произнес:

— Что ты смотришь на меня, а, уважаемый гость? Уж не думаешь ли ты, что я?..

Гость молчал.

— …являюсь осведомителем жрецов Благолепия?! — багровея и все больше возвышая голос, рычал альд Каллиера. — Я, беллонец, сын Озер?.. Я понимаю, что дворец нашпигован шпионами Стерегущего, но в этих покоях за все отвечают мои гвардейцы, и я уверен в том, что ни одно слово, сказанное здесь, в этом крыле, не дойдет до слуха предстоятелей Храма! Я — я, альд Каллиера из Беллоны, глава гвардии ее величества, кавалер ордена Светлой Ночи, я, я! — отвечаю за это. И каждый намек оскорбителен!.. Никто еще не упрекал меня в том, что я осведомитель ордена Ревнителей! Нас, беллонских аэргов, оттого и берут на службу, что мы не напитаны раболепием и благоговением перед Храмом с детства, с малых лет!.. И мы никого не!.. — Пока произносил эти слова, альд Каллиера поднимался со стула, на ходу вытягивая из ножен свою саблю, и к окончанию пламенной тирады он уже нависал над гостем с саблей наголо.

Королева замерла, в отчаянии бросая взгляды то на гостя, то на Каллиеру, но не делая даже попытки как-то его остановить, видимо прекрасно представляя, что, когда ее верный альд в ТАКОМ состоянии, остановить его не сможет ничто. Однако гость как будто даже не замечал, какая опасность нависла над его головой, и продолжал спокойно отправлять в рот дольки апельсина, вроде как даже и не смотря в сторону благородного альда.

— Извольте встать! — рявкнул альд Каллиера. Но гость сделал совсем не это. Он внезапно поднял голову и, широко и как-то безмятежно улыбнувшись, произнес:

— Сядьте, альд.

— Да я… — начал Каллиера, топорща усы.

— СЯДЬТЕ!

Вроде как гость и не особо повысил голос, во всяком случае, гвардейцы, замершие по ту сторону дверей, вряд ли расслышали этот его возглас, однако альд Каллиера внезапно почувствовал, что его колени неожиданно подогнулись, и он рухнул на стул.

— Признаюсь, у меня изначально были мысли, что вы можете оказаться причастным к структурам Храма, — продолжал между тем гость уже почти совершенно обычным голосом, — для того я и придумал такие сложности с местом и временем встречи, весь этот балаган. Даже то, что вы — беллонский дворянин… предательство очень часто рядится в тоги верности и чести, и самый ловкий шпион это тот, о ком даже не могут помыслить… Простите, если вы сочли все это оскорблением. Все, что нужно, я узнал. Многое — прямо сейчас. И, поверьте, мои слова были вызваны не желанием оскорбить вас, а именно заботой о безопасности… и в первую очередь вашей королевы. ТЕПЕРЬ я знаю, что вы верны королеве и присяге. Так что мы можем говорить смело.

Благородный альд несколько мгновений молча сидел, переваривая его слова, а затем хмуро пробурчал:

— Если вы считаете, что мои слова служат достаточным основанием для… подтверждения моей верности, то какого же Илдыза…

— О нет, мой друг, тут вы совершенно правы. — Гость кивнул и, примиряющее улыбнувшись, продолжил: — Слова — всего лишь слова и могут солгать. Но можете мне поверить: то, КАК человек их произносит, может очень многое сказать тому, кто умеет чувствовать. И потому я готов доказать, что я откровенен. — Он сделал паузу и окинул всех троих присутствующих взглядом, задержав его на каждом по паре секунд (в том числе и на Барларе). — Вы сказали, что хотели встретиться с кем-то из тех людей.

— Да, — подтвердила королева.

— А лучше с самим их предводителем.

— Правда.

Гость опять улыбнулся:

— Дело в том, что он неплохо осведомлен об этих ваших намерениях…

Королева аж привстала, чуть не смахнув со стола чудо-торт, на ее щеках вспыхнул задорный юношеский румянец.

— Вы в самом деле можете помочь мне встретиться с этими людьми, а лучше напрямую с их предводителем? Поговорить с ним?

— Могу. Говорите.

Румянец спорхнул, осыпался со щек королевы, как лепестки увядшей розы. Она откинулась назад, не сводя с сидящего перед ней гостя остановившегося взгляда, потом произнесла, густо запинаясь и вдруг сразу осознав смысл сказанного:

— Что. Вы. Имеете. В виду?

— Я имею в виду то, что вы УЖЕ можете говорить напрямую с предводителем этих людей, так заинтересовавших вас. Это я. Как правильно сказал альд Каллиера еще в самом начале нашей встречи, Абурез — это вовсе не мое имя. Ах нет, это сказали как раз вы, Ваше Величество. А мое имя сегодня, по-моему, самое часто упоминаемое. Меня зовут Леннар, Ваше Величество. Леннар.

15.

— Леннар!

Барлар подавился виноградом и закашлялся, Леннар ловко ударил его ладонью по спине, отчего по всему телу воришки пошел глухой гул. Виноградная косточка вылетела изо рта Барлара и попала на платье королевы. Но она не обратила на эта никакого внимания. Энтолинера во все глаза смотрела на того, кто спас ей жизнь. Собственно, и альд Каллиера, и воришка Барлар смотрели на него же. Оба только что общались с этим человеком запросто. И оба теперь не могли осознать, что только что сказанные слова — правда, только правда, потому что нельзя лгать ТАК!

Королева, впрочем, быстро справилась с собой. Как будто ей было привычно каждый день принимать людей, разыскивая которых сбилась с ног самая могущественная сила из всех, что существует в пределах ойкумены,[11] то есть братья ордена Ревнителей! Энтолинера как ни в чем не бывало очистила апельсин и протянула его Леннару со словами:

— Вы что-то ничего не едите. В моем королевстве существует обычай ничего не есть в доме врага. Надеюсь, вы не считаете меня своим врагом? Нет?

— Мне лестно слышать такое из ваших уст, Ваше Величество, — очень вежливо ответил предводитель других людей, — конечно же я не хочу считать вас своим врагом. В противном случае я просто не стал бы спасать вам жизнь. Вы уж простите за откровенность. Видите ли… я сам очень хотел встретиться с вами для важного разговора. Но я собирался сделать это так, чтобы не повредить вам.

— Не повредить МНЕ?! — воскликнула королева.

— Ну конечно. Если я попаду в руки Ревнителей, мне хуже уже не будет. Я и так прекрасно представляю, что сотворил бы со мной Храм Благолепия. Они уже наглядно проиллюстрировали свое милосердие, вырезав и обескровив — в буквальном смысле — население целой деревни!

— Куттака, — тихо промолвила Энтолинера.

— Совершенно верно. Такая осведомленность и такая память о прошлом делает честь Вашему Величеству, — отозвался Леннар. — Теперь о вас. Я в самом деле провел все так, чтобы, если что, все списали на меня. А вот вам, Ваше Величество, можно нажить большие проблемы с Храмом. Буду откровеннее, и только не обижайтесь, благородный альд, — повернулся он к Каллиере, — но допустим такую мысль, что Храм захочет низложить королеву и поставит на ее место свою марионетку.

— Что? — тихо произнесла королева.

— А разве таких случаев не было в истории? Ведь вы лучше меня знаете. Так вот, если Храм такое замыслит, это удастся ему без особых усилий. Мне известна численность королевской армии и королевской лейб-гвардии — личной охраны королевы. Примерно половина гвардии — арламдорцы, и оставшиеся — беллонские альды и туны. Гвардейцы из Арламдора никогда не посмеют поднять оружие против Ревнителей. Такое воспитание… Легче выступить против отца, матери, но не против братьев ордена Ревнителей! Остальные… Численность Ревнителей несколько меньше, чем личный состав гвардии, но каждый из Ревнителей в схватке стоит двух, а то и трех гвардейцев. К тому же если считать ТОЛЬКО беллонцев, то соотношение численности оказывается уже не в вашу пользу. Да и зачем им рисковать своими силами? Они просто ПРИКАЖУТ вашим братьям по оружию из числа арламдорцев, и те САМИ пойдут на ваши клинки. А Ревнителям останется добить уцелевших…

Королева повернула к альду Каллиере вспыхнувшее лицо:

— Это правда?

Беллонец закусил нижнюю губу и негромко произнес проклятие.

— Это правда?! То, что сказал… что сказал… он… Леннар?!

— Говорите уж, — произнес человек в сером плаще. — Не кривите душой, альд. Я знаю, что вы пытались уверить королеву, будто в случае чего сможете остановить Ревнителей. Говорите!

Лицо красавца Каллиеры пошло лихорадочными красными пятнами. Он встал во весь свой великолепный рост, потом снова сел и, взяв с подноса апельсин, так сжал его в кулаке, что во все стороны брызнули струи сока. Королева вскинула голову, ожидая ответа.

Глава гвардии выговорил:

— Он… он говорит правду. Один Ревнитель в самом деле стоит двух… гвардейцев. Я имею в виду арламдорцев. Но и мои беллонцы… наверное, в бою один на один мало кто устоит против брата ордена. Разве что только я и тун Томиан, да и то… при благоприятных обстоятельствах… чтоб мне изжариться в брюхе Железной Свиньи! Я не знаю, как их, орденских братьев, обучают… но думаю, что только я и максимум с десяток моих офицеров смогут относительно на равных противостоять… противостоять хотя бы рядовому Ревнителю.

— Ты говорил только о двух, благородный альд: о самом себе и о туне Томиане, — напомнил Леннар.

— Значит… значит, мы беззащитны перед Храмом?! — воскликнула Энтолинера, отбросив всякую осторожность в словах. — И если они что-то предпримут, а повод такому пауку, как этот омм-Гаар, найти несложно… то мы будем просто раздавлены?! Значит, не я правлю страной, а мне просто-напросто ПОЗВОЛЯЮТ ею править со снисходительного ведома жрецов Благолепия?! Так, да, любезный альд?

«Так было всегда, — подумал альд Каллиера, — наконец-то ты дошла до этого, бедная моя королева… Для того и берут на службу нас, беллонцев, потому что в нас нет природной, с молоком матери впитанной робости перед Храмом… Да если правду говорить, то и мы… против Ревнителей на их поле, что называется… э-эх!..».

— Не мучьте альда Каллиеру, — вмешался Леннар, — я могу ответить за него не хуже, чем если бы говорил он сам. Я давно наблюдал за вами, как за многими монархами их Верхних и Нижних земель. Я хотел завязать прямые отношения с одним из легитимных правителей. Я выбирал. Цели мои вы еще узнаете — конечно, если решитесь узнать ЭТО. Так вот, я выбирал, с кем бы из правителей завязать прямые отношения, — и выбрал вас, королева Энтолинера. Это был непростой выбор. Вы сами поняли, насколько непростой — по той сцене на охоте. Я наблюдал за вами, и в итоге это спасло вам жизнь. Но довольно. Мне кажется, я слишком многословен. У меня есть к вам предложение, госпожа Энтолинера. Простите, что я, быть может, несколько фамильярен. Но там, куда я попрошу вас со мной отправиться, титулование будет выглядеть смешно.

— КУДА отправиться? — не замедлил наершиться альд Каллиера. Он, кажется, все еще не мог прийти в себя после того, как узнал имя таинственного гостя Энтолинеры, а также после жестоких откровений Леннара касательно соотношения сил Ревнителей Храма и гвардейцев королевы. Его, альда Каллиеры, гвардейцев. — Куда вы приглашаете королеву?

— Мне нужно объяснить вам очень многое, без чего вы не сможете существовать дальше. Ведь вы уже чувствуете, что уперлись в стену. Что дальше так продолжаться не будет, и плясать под дудку жрецов и Ревнителей омм-Гаара становится уже выше ваших сил. Я хочу помочь и вам, и себе, и всем живущим в этом мире. Но я не могу открыть вам истину здесь, в этом дворце. Не сочтите за обычные высокопарные слова… Вы просто не поверите мне. И вы должны увидеть все собственными глазами.

Королева и ее любимец тревожно переглянулись. Альд Каллиера дернул себя за ус, что служило явным признаком беспокойства и раздражения. Барлар, который на протяжении этого разговора сидел недвижно и, кажется, бездыханно, вперил в Леннара пылкий взгляд и спросил:

— А вы… правда, правда можете ловить ножи в воздухе и рубите саблей так, что… что клинка даже не видно?.. Мне рассказывали, что…

— Да вранье, конечно, — улыбаясь заговорил Леннар, повернувшись к мальчишке, — вообще могу тебе сказать, Барлар, что тебя окружают сплошные врали, плуты и мерзавцы. А что касается моего искусства владения холодным оружием, ну что ж, кое-что и правда. На самом деле это очень просто. Да вот, сам смотри.

Он сделал некое движение, и в его руке оказался клинок. Это был странный клинок, он ничем не напоминал саблю Хербурка или даже альда Каллиеры. Клинок был короче, где-то в пол-локтя длиной (больший вряд ли остался бы незаметным под его плащом), и гораздо тоньше сабли беллонца. Так что когда Леннар повернул его острием к Барлару, тому показалось, что клинок исчез.

Каллиера среагировал мгновенно. Он выхватил свою саблю и встал в первую позицию.

— Опусти саблю, альд, — велела королева. Она была сильно заинтригована всем происходящим. Высокая грудь под светлым платьем вздымалась, тонкие руки конвульсивно сплелись, взгляд королевы не отрывался от лица гостя, открывшего свое столь громкое имя. — Я приказываю вам!..

Беллонский аэрг неохотно опустил саблю, продолжая, однако, внимательно смотреть за гостем… Леннар между тем взял с блюда апельсин и подкинул высоко вверх. Чуть отступив назад, он прищурил правый глаз, и вдруг сильно и резко взмахнул своим клинком раз и другой, сначала справа налево, потом сверху вниз, и все это с такой скоростью, что клинок словно раскрылся мерцающим, дымным стальным веером. Леннар еще успел протянуть руку, и апельсин упал в нее, как будто так и нужно было, как будто иначе и не могло произойти. Леннар улыбнулся и протянул апельсин Барлару.

— Возьми. Угощайся.

Маленький воришка машинально взял апельсин, и тотчас же в его руках ароматный ярко-оранжевый фрукт развалился на четыре дольки. Совершенно одинаковые. Барлар оцепенело смотрел на апельсин, а потом выдавил:

— Это ты сам?..

— Да нет, немного помогли боги. — Леннар ухмыльнулся. — На самом деле это просто, я же говорил. Если тебя научить, то ты тоже так сможешь.

Королева вскочила и буквально смахнула дольки апельсина с руки Барлара. Она некоторое время разглядывала их, потом протянула раскрытую ладонь с лежащими на ней кусочками альду Каллиере и произнесла:

— А твои гвардейцы так могут?

Благородный альд прищурился и с довольно-таки свирепым видом подергал себя за рыжеватый ус. Энтолинера истолковала его молчание по-своему и добавила:

— Хорошо! Я поняла. Ты САМ так можешь?..

— Нет, — честно признался благородный беллонец.

— На самом деле я пришел сюда вовсе не затем, чтобы похвастаться перед вами своим искусством владения холодным оружием… да и своим оружием тоже, — промолвил Леннар. — Повторяю: я хочу пригласить вас в небольшое путешествие, Ваше Величество. Если пожелаете, вы можете взять с собой сколь угодно многочисленную охрану. Лучше беллонцев.

Королева Энтолинера горько улыбнулась и, отломив от торта-«замка» приличный кусок в виде угловой башни с аркбутанами и контрфорсами, произнесла:

— И какой смысл в численности моей охраны, если вы сами, Леннар, только что разъяснили мне, чего она, моя охрана, стоит? — (Альд Каллиера гневно раздул ноздри и отвернулся, искривив властный рот.) — Вы сами понимаете, Леннар, что я не могу вот так сразу дать вам ответ. Я должна подумать.

— У нас не так много времени, как хотелось бы.

— Поживите пока во дворце. Каллиера покажет вам ваши покои. А я в самое ближайшее время постараюсь дать вам ответ.

Леннар встал и отвесил королеве почтительный поклон.

— Благодарю вас, Ваше Величество. Я не могу слышать лучшего ответа.

Королева в некотором замешательстве замахала на него руками:

— Ах, идите, идите! Альд Каллиера, извольте проводить гостей в их покои. Уже поздно, господа. Увидимся на днях. Поживете в моем дворце до того момента, как я решу дать вам определенный ответ, Леннар. Идите же, идите!..

— Одну минуту, Ваше Величество, — с еще более изящным поклоном обратился к ней Леннар. — Я хотел сделать вам небольшой подарок. До того как встретиться с альдом Каллиерой в одном из грязных трактиров около рынка, я прогулялся по торговым рядам. Возможно, это прозвучит самонадеянно, но мне удалось обнаружить там вещь, которую не погнушается принять в дар и Ваше Величество. Помнится, на той охоте вы порвали свои перчатки.

— И не только.

— Ну, иные детали туалета я просто не рискнул бы вам преподнести, — с подчеркнуто скромной улыбкой произнес Леннар, — а вот перчатки… Их изготовил небезызвестный вам Ингер,[12] один из моих ближайших сподвижников, в ту пору, когда еще был простым кожевенником. Изготовил по моей технологии.

— Техно… как?

— По моему способу, — пояснил Леннар. — Ревнители утверждали, что вся работа Ингера уничтожена. Вот — лишнее доказательство тому, что жрецы Храма не только изуверы, но еще и мелкие барышники и скряги, не гнушающиеся никакими способами наживы, даже при их богатствах!

И он положил перед королевой перчатки из кожи такой тонкой выделки, какой Энтолинере и не доводилось видеть. Поколебавшись, она приняла подарок и с некоторым недоверием стала рассматривать его. Потом выговорила:

— Но… но как же это сделано? Эта кожа так нежно выделана, она не хуже… не хуже…

— Не хуже живой человеческой, вы хотите сказать, — произнес Леннар. — Способ обработки кожи, примененный при изготовлении этих перчаток, еще неизвестен у вас в Арламдоре. И я хотел бы, чтобы вы узнали это. И поверьте, что речь идет всего лишь о малой доле всего того, что вам нужно, непременно нужно узнать! Спокойной ночи, Ваше Величество. Пошли, Барлар.

Альд Каллиера уже ждал их, готовый проводить в отведенные гостям комнаты. Он провел их длинной галереей с горящими вдоль стен пятисвечными канделябрами. Видно, очень задумчив был благородный альд, потому что, хотя и выстеливался под его ногами роскошный ковер, совершенно ровный и мягко скрадывающий звуки шагов, он умудрился споткнуться и чуть не упал. Леннар успел подхватить его.

Беллонец пробормотал, взглянув куда-то поверх плеча знаменитого гостя:

— Демон знает что… Сожри меня кабан!.. Благодарю тебя. В этом коридоре что-то темновато… Велю… велю прибавить свечей.

— Ну что ж. Велите, — отозвался Леннар, — хотя и не в свечах дело. Кстати, свечное освещение очень неудобное.[13] Есть способ освещения куда более выгодный, без свечей, без фитилей, без этой свечной гари. Если королева примет мое предложение о поездке, то я покажу вам этот способ. Одна лампа размером с кулак младенца заменяет пятьдесят, а то и сто пятьдесят таких вот свечей. Кстати, братьям-Ревнителям такие диковины должны быть известны.

Барлар захихикал:

— Хор-рошая шутка!

Леннар молча пожал плечами. В конце галереи альд Каллиера указал на две мощные двери из отлакированного резного дуба, с ручками в виде массивных золоченых колец, и сказал:

— Эти двери ведут в ваши гостевые покои. Если что нужно, там есть колокольчик, позвоните, придет прислуга. Спокойной ночи.

— Вам того же.

Беллонский дворянин уже направился в обратном направлении, но вдруг остановился, резко повернулся на высоких каблуках, сминая ковер в складки, и произнес вполголоса:

— Не хотел тебе говорить, но так уж и быть, скажу. Ты, Леннар, был откровенен, и я не хочу кривить душой. Все-таки я сын Озерного властителя!.. Так вот: я приложу все усилия, чтобы королева НИКУДА НЕ ездила. Хотя… я все-таки думаю, что ты пришел с лучшими намерениями, но, признаться, поверить в это очень, очень нелегко. Энтолинера может навлечь на свою голову неисчислимые беды. Спокойной ночи, господа.

И альд удалился. Барлар, которого впервые в жизни назвали «господином» — и не кто-нибудь, а сам благородный альд Каллиера, начальник гвардии! — коснулся руки Леннара и спросил с несвойственной ему робостью:

— А… чего это он?

Леннар потянул на себя кольцо, огромная, тяжелая дверь открылась с неожиданной легкостью.

— У него есть причины, — коротко ответил он. — Приходи, Барлар, располагайся, наверное, еще не приводилось спать в таком месте? Ничего. Со мной и не в такие места попадешь.

Барлар ответил дерзко и почти весело:

— Я и сам так думаю!

Леннар окинул его взглядом и промолвил:

— Полагаю, из тебя может получиться толк. У меня на это глаз наметан. Спорим, что ты сам еще не знаешь, на что способен. Я — знаю. Спорим?

— С тобой уже поспорил один… — Барлар рассмеялся, — не хотелось бы провалиться с таким же треском, как этот болван Хербурк, медная рожа!

…Энтолинера ответила через три дня. В тот момент, когда от нее пришел посыльный и объявил, что королева желает принять гостя, Леннар увлеченно объяснял Барлару суть какого-то довольно хитрого приема, при помощи которого можно увернуться от сабли и даже выйти победителем против человека, этой саблей вооруженного. Самому однако же будучи безоружным. Счастье посыльного, что он пришел именно в этот день, а не накануне, когда предводитель мятежников отрабатывал броски кинжала, давая очередной мастер-класс Барлару и довольно бесцеремонно используя в качестве мишени входную дверь.

Нет нужды говорить, что именно ее отворил посланец королевы, чтобы уведомить почтенного гостя о желании ее величества.

Барлара посланец Энтолинеры хотел оставить в гостевых апартаментах: дескать, мал еще. Но Леннар настоял, чтобы мальчишка пошел вместе с ним.

На этот раз она приняла его в тронном зале — не в том злополучном помещении для торжественных приемов, что частично обвалилось при ее непутевом отце, а в новом, недавно законченном. Здесь еще пробивались запахи краски и алебастра, а на самом входе под ногами скрипела мраморная крошка: отделочные работы еще продолжались по ночам или в дни, когда королева не планировала принимать кого-либо официально. Зал был не очень большой (особенно в сравнении с размахом более древних помещений для приемов), но уютный и торжественный как-то по-теплому, если не сказать по-семейному. Энтолинера не любила буйства размеров и изощренности архитектурного стиля, и потому выстроила просторное светлое помещение с двумя рядами колонн, со светло-серым, теплых тонов, мраморным полом, по которому от входа до самых ступеней трона стелилась ковровая дорожка. Сводчатый потолок был богато украшен лепниной и фресками (вызывавшими, между прочим, однозначное осуждение Храма); пышные люстры на мощных, прихотливо изогнутых каркасах были унизаны кристаллами горного хрусталя, в которых остро светились отблески сотен горевших свеч. На возвышении на троне сидела сама Энтолинера. Леннару, да и Барлару, сразу бросилось в глаза, сколь бледно и настороженно ее лицо в отсветах люстр, как напряженна поза и тонкие пальцы с силой, аж побелели суставы, сжались вокруг золотого жезла, увенчанного фигуркой взлетающей птицы, широко простершей крылья. Символа королевской власти.

Вокруг ее трона стояли четверо рослых гвардейцев, все беллонцы, ближе всех к королеве — альд Каллиера. Как только Леннар и Барлар вошли в палату, двери с грохотом захлопнулись за их спинами. Воришка машинально оглянулся: еще двое гвардейцев заперли тронный зал и задвинули на дверях мощный кованый засов.

Сабли гвардейцев были извлечены из ножен.

Барлар, не умеряя шага, пробормотал, дернув своего спутника за рукав плаща:

— Кажется, дело плохо… Они хотят нас арестовать. Иначе зачем она позвала сюда столько стражи… да не каких-нибудь там тупых скотов Хербурка, а отборных офицеров из лейб-гвардии самого альда Каллиеры?!

— Мне кажется, ты ошибаешься, — отозвался Леннар вполголоса.

— А ты посмотри на Каллиеру, как он держит руку на эфесе своей сабли. Говорят, беллонцы вообще очень свирепы. У себя в стране они творят… я слышал от старого Барки… И сама королева… Она мрачна, как приговоренный к казни через повешение!.. Кажется, влипли! А их шестеро, и все вооружены до зубов.

Леннар повторил:

— Надеюсь, что ты все-таки ошибаешься. В противном случае будет печально…

— Для кого? Для них? Или для нас, ведь ты не вооружен, а меня они вообще за человека не считают?! — очень толково для своего возраста расставил все смысловые ударения Барлар.

— Для всех.

— Приблизьтесь сюда, — прозвучал негромкий, суровый голос королевы.

Сейчас она очень мало напоминала ту беззаботную молодую женщину, что по-девчоночьи увлеченно поедала апельсины и примерялась к торту. Суров был лик Энтолинеры. Казалось, она даже стала старше на десяток лет. Или это так ложится свет люстр?..

— Ближе! — скомандовал альд Каллиера. — Вот так! Стоять!

Барлар взволнованно зашмыгал носом, время от времени косясь на своего спутника в сером плаще. Но тот был спокоен, совершенно спокоен. Они подошли к трону и остановились у последней ступени его. Королева поднялась во весь рост. В тяжелом темно-зеленом платье, с двойной диадемой алого золота на голове, она выглядела величественно. Барлар даже зажмурился. Вот сейчас, сейчас она отдаст приказ и…

— Я крепко подумала над твоим предложением, чужеземец, — произнесла Энтолинера. — И приняла решение. Для этого сюда и призваны эти шестеро верных мне офицеров гвардии, лучших из всех, кем я располагаю. Они будут сопровождать меня в пути. Я принимаю твое предложение, Леннар.

Пятеро беллонцев одновременно вздрогнули, словно через них одновременно пропустили сполох мучительной, режущей боли. Двое даже выхватили сабли. Леннар!.. Они не знали, КТО явился в тронный зал королевы Энтолинеры, они не были предупреждены. Один альд Каллиера остался недвижим, и на его лице появилась кривая, печальная усмешка.

— Уберите оружие! — скомандовал он. — Это наш друг. По крайней мере, так пожелала считать наша королева, а приказания ее величества не обсуждаются, сколь бы… мм… неожиданны они ни были. Убрать оружие.

Сабли были тотчас же препровождены обратно в ножны. Энтолинера спустилась по ступеням трона к Леннару и, глядя ему прямо в глаза, вымолвила:

— Скажи, когда выступать. Я тотчас отдам приказ готовиться к походу. Конечно же будет соблюдена строжайшая тайна.

— Я не сомневался, Ваше Величество, что решение, которое вы примете, будет мудрым и правильным, — последовал ответ.

Через два дня королева Энтолинера в сопровождении шести офицеров лейб-гвардии, а также Леннара и Барлара выехала из своего дворца под покровом утреннего сумрака. Кажется, все прошло гладко. Королева пыталась, однако, выяснить, ОТЧЕГО она должна прятаться в собственной стране, но Леннар был неумолим…

Спустя самое короткое время после ее отъезда жрец Благолепия Алсамаар вошел в покои Стерегущего Скверну и доложил омм-Гаару о том, что королева покинула свою столичную резиденцию.

Вскоре в апартаментах главы ланкарнакского Храма появился, звеня полной боевой экипировкой, старший Ревнитель Моолнар, и выражение его лица, с которым он слушал слова Стерегущего, было самым решительным и мрачным. Солнечные зайчики загнанно метались по глади тяжелого вороненого доспеха на груди старшего Ревнителя.

— Мне стало известно, — проговорил омм-Моолнар, глядя на Стерегущего, — что правительница Энтолинера сегодня оставила столицу. Известно, что третьего дня она принимала какого-то человека, которого привез во дворец не кто иной, как альд Каллиера, эта наглая беллонская свинья! Сам понимаешь, о Стерегущий, что надменный альд не для всякого послужит провожатым — даже во дворец королевы.

Омм-Гаар, несколько лет назад наследовавший прежнему Стерегущему, расставшемуся с жизнью при загадочных обстоятельствах, зашевелился и тяжело поднял веки. За время, истекшее с памятной сцены в гроте Святой Четы, омм-Гаар еще больше отяжелел и обрюзг. Щеки его обвисли, плоть тяжело облепила и без того узенькие глаза, и оттого взгляд их казался еще более подозрительным и угрюмым. Но, несмотря на все это, взгляд Стерегущего не потерял ни в остроте, ни в проницательности. Он поднял руку, затянутую в перчатку, и произнес:

— У тебя есть предположения, КТО этот человек?

— Очень расплывчатые. Но даже этого мне хватает, чтобы принять нужные меры.

Стерегущий Скверну стал подниматься на ноги. Это далось ему не без труда, и, наконец встав в полный рост, он направил на омм-Моолнара растопыренную пятерню и почти прошипел:

— Бди и помни, брат Моолнар! Бди и помни!..

Книга 2. Книга Бездн.

Пролог. Что возвращает память…

Леннар поднял тяжелые веки: тонкая в запястье рука, затянутая в эфемерную, легко фосфоресцирующую перчатку, касалась его кисти. Пальцы обеих его рук были переплетены в один мощный, судорожно зажатый блок, и в тот момент, когда Ориана коснулась любимого человека, могло показаться, что никакая сила не разомкнет этих до синевы стиснутых пальцев.

— Ты спал? — спросила она.

Он моргнул:

— Что?

— Ты спал, — повторила она, но на этот раз уже с утвердительной интонацией. — Ты спал и разговаривал во сне, ругал Зембера, упоминал Элькана… Ты лежал как мертвый, шевелились только губы, и шло это бор мотание… У тебя расстроены нервы. У тебя определенно расстроены нервы, Леннар, и тебе нужно пройти курс…

Он приподнялся на локте и взглянул на нее с неприкрытой досадой.

— О каком курсе ты говоришь? Ты что, девочка, совсем?… Нет, решительно, это тебе нужно пройти курс какой-нибудь там восстанавливающей нейротерапии, потому что ты говоришь глупости! Ты что, думаешь, что какие-то дурацкие процедуры могут вернуть мне спокойствие? Ориана, девочка моя, только одна вещь может сделать это. Только одна!

Она облизнула губы и, поколебавшись, все-таки спросила:

— И… и что же это за вещь?

— ГОЛОВА ЗЕМБЕРА! — воскликнул он. — Голова Зембера, и чтобы — вот здесь, передо мною и всем Советом… голова на блюде из драгоценного дейита, поддержавшего бы его жизнь еще на несколько часов! Чтобы Зембер мог видеть ВСЕХ, кого он подло обманул. Хотя нет, — его голос стал ниже, появилась незначительная, но все же заметная хрипотца, — хотя нет, всех он увидеть не сможет. Верховный Конструктор проекта Аитор убит, а с ним ушли еще несколько не последних людей в нашем деле… Я был прав. Как я был прав, когда предлагал Зонану оставить нас там, в подземельях Кканоана, но не допускать на борт звездолетов наместника Зембера и его приспешников. Теперь мы расплачиваемся за это…

Ориана коснулась пальцами его пылающей щеки и промолвила:

— Ты стал другим. В тебе появилось то, чего раньше я не замечала никогда-никогда, — жестокость. Да. Леннар, милый, даже и не спорь… Я знаю, что я права.

— А я и не спорю, — после короткой паузы ответил он. — Жестокость… В моем ведении Гвардия Разума, призванная защитить нас от жрецов Купола и всего, что они с собой несут. Жестокость! Нет, напротив, — наверное, я был недостаточно тверд и, если хочешь, недостаточно жесток, если позволил произойти всему этому.

— Но кто же знал?! — сложив руки на груди, воскликнула Ориана. — Кто же знал, что вскоре после отправления звездолетов с Леобеи, гибнущей Леобеи… начнется вот это… все это? Кто же мог предугадать, что Зембер, который взошел на борт корабля таким униженным и подавленным, вдруг сумеет привлечь на свою сторону большое количество сторонников? Да еще из числа тех, кто активно участвовал в проекте «Врата в бездну»… простых строителей и еще многих… многих… — Леннар хотел перебить ее, но она, сразу же угадав его намерение, зажала ему рот рукой и продолжала: — Кто знал, что он взял с собой на борт этот проклятый амиацин, пятую трансмутацию, которая неизвестна у нас в Алтурии и в других государствах, не исповедующих ортодоксальную религию Купола? И кто мог подумать, что он применит это биологическое оружие тут, в замкнутом пространстве корабля, где все жизненные циклы обеднены?… Кто знал, что разразившаяся эпидемия будет выкашивать людей и что только те, кто примыкает к Земберу и первому помощнику, этому тощему Эль-Гаару… только те и выживают? Наверное, они получают антидот…

— В том, что Земберу удалось доставить на борт корабля амиацин пятого поколения, виноват прежде всего я, — сказал Леннар. — И я же виноват в том, что не отследил, как в Кканоане была успешно осуществлена трансмутация препарата пятого поколения… У нас нет противоядия. Мы все будем инфицированы или УЖЕ инфицированы, потому что жизненное пространство ограничено… ты сама понимаешь, рано или поздно мы все будем поражены, и нет спасения… кроме как прийти к животворящему Земберу, точнее — приползти на коленях!.. И получить из рук пастыря спасение, противоядие. И — тем самым признать истинность его власти и его учения. Вот так!.. Из трехсот тысяч человек, что находились на борту нашего звездолета на момент старта, двести тысяч уже не с нами, а под опекой Зембера и Купола, который он представляет тут, в Дальнем Небе!.. Еще пятьдесят тысяч умерли, убиты, а те, кто пока на нашей стороне, уже поражены неверием и размышляют, не податься ли с повинной к Земберу на уровень, который он уже объявил территорией Чистоты и где уже набирает Ревнителей из числа новообращенных! Мы можем рассчитывать от силы на пятнадцать — двадцать тысяч человек, правда, здесь все лучшие…

— Но почему не связаться с другими кораблями?

— А ты не знаешь? После прыжка мы вынырнули из нуль-пространства в совершенном одиночестве. Остальных, верно, разбросало по мирам, о существовании которых мы сейчас и не догадываемся, — угрюмо проговорил глава Гвардии Разума. — Связаться с другими звездолетами… Думаешь, мы не пытались? Нет. Космическое пространство вокруг нас совершенно мертво. Нам не на кого рассчитывать, кроме как на самих себя, Ориана…

Он осекся и, вдруг подавшись вперед, едва не упал от внезапного приступа головокружения. Перед глазами поплыли серые мерцающие пятна, обведенные ядовитыми желтыми ободками. Ориана произнесла:

— Ты… ты не выспался…

Но по глазам и по искривившимся губам девушки было видно, что она совершенно не верит собственным словам, хотя и страстно желает, пытается поверить в них!..

«Конечно, — подумал он, — я не выспался… Головокружение, пятна перед глазами. Не выспался… Потом станут отниматься руки и ноги. Принятая пища будет извергаться через малый промежуток времени после трапезы. Начнется удушье: станут отказывать легкие. Сердце то будет бешено колотиться, то замирать, биться вдвое медленнее нормы… Потом — зловонные пятна на коже, истончение костей, которые вскоре начинают ломаться при ходьбе или ином не самом значительном усилии… Галлюцинации, безумие и тьма… Муки, на фоне которых медленное выдавливание глаз или отрезание гениталий тупым ножом кажется удовольствием, сладостной негой… Я инфицирован, милая! Через несколько дней от не самого слабого в этом мире человека останется только гнилой остов, откуда уйдет жизнь. А потом и он, этот остов, развалится к демонам!..».

Она смотрела на него, и ее лицо все более бледнело. Леннар вдруг сел на своем ложе и с силой ударил себя кулаком по колену. Идиот!.. Как же он мог забыть?! Ориана, прекрасно разбирающаяся в тонкостях парапсихологии… она попросту прочитала его мысли, как будто он высказывал вслух все эти чудовищные истины!

— «А потом и он, этот остов, развалится к демонам», — повторила она последнюю произнесенную им про себя фразу, чем подтвердила все худшие его опасения. — Я же не дурочка, мой милый. Я вижу, все вижу и понимаю. У тебя есть только один шанс выжить и спасти всех…

— А нужно ли? — внезапно перебил он. — Эти люди сами выбрали себе судьбу. Тающая горстка наших соратников — вымирающее племя, которому, как оказалось, нет места… Ты, конечно, хотела предложить напасть на Зембера и вырвать у него антидот! Думаешь, мне это не приходило в голову? Есть еще более радикальное средство: пока мы все еще контролируем двигательные системы звездолета, мы можем взорвать его… Вот тогда — действительно конец. Признаюсь, в отдельные моменты я думал и об этом.

— Ты уверен в том, что инфицирован амиацином — пять?

— Да.

— Тогда и я?…

— Женщины дольше сопротивляются действию яда, были даже случаи самопроизвольного выздоровления. Наверное, потому, что амиацин пятого поколения рассчитан на поражение сильного пола.

— Ты не ответил.

Леннар покачал головой. Собственно, Ориана и не нуждалась в ответе: амиациноз распространяется всеми мыслимыми путями, в том числе и воздушно-капельным… Глава Гвардии Разума поднялся во весь рост, пригладил волосы на висках и произнес:

— Так. Мне пора на Совет. Сегодня будем решать текущие вопросы. Ожидается доклад Элькана и голосование по предложению Зонана, Первого Координатора.

— Зонан, кажется, предложил… предложил сформировать «группу смерти» на базе твоих гвардейцев?… Для уничтожения Зембера с применением ЛЮБОГО оружия?…

— Да. Я думаю, это предложение примут. Главное, чтобы при этой операции не были повреждены системы жизнеобеспечения корабля и блоки климат-контроля. Если будет серьезная авария…

— Я знаю, знаю. Ведь я тоже могу пойти на Совет?…

— Да. Ты, если не забыла, имеешь право совещательного голоса…

Заседание Совета сопротивления, в который входили преимущественно руководители проекта «Врата в бездну», состоялось в зале Снов. Это поэтическое название зал получил за то, что изначально он проектировался как огромная спальня для сменившихся с дежурства навигаторов, управляющих звездолетом. Но последние события показали, что теперь не до снов, и роскошные восстановительные капсулы были демонтированы и отправлены на склад. Теперь в зале Снов — как в одном из самых защищенных помещений громадного звездолета — заседали руководители проекта, преданные благотворящим Зембером.

…Фигура Первого Координатора Зонана на фоне громадных экранов за его спиной казалась крошечной, но надтреснутый голос гулко разносился на весь зал и гремел под сводами:

— …Вы все помните, что я последним ратовал за любую форму насилия, за любое применение оружия! Я не раз сдерживал Леннара, возглавляющего Гвардию Разума, превыше всего для меня стояла жизнь, человеческая жизнь! Но сейчас… сейчас я уверен, что настало время прибегнуть к самым жестоким мерам, быть может, мы даже запоздали с этими мерами!..

Время от времени на боковом экране появлялось лицо оратора, увеличенное в добрых два десятка раз, и без труда можно было разглядеть и черные тени под глазами, и желтизну западающих губ, и характерное дрожание нижней челюсти… Говоря, Зонан сжимал руками горло, регулируя таким незамысловатым способом голосовые связки — иначе изо рта бы его вырывались только бульканье, треск и шипение, но никак не осмысленная, членораздельная речь. Неудивительно: Зонан был на куда более поздней стадии заболевания, чем большинство присутствующих. Тех, кто не инфицирован биологическим оружием Зембера, легко было узнать по тоненькой, почти невидимой маске, прикрывавшей лицо, и по темным плащам, наглухо драпировавшим фигуры — так, что невозможно определить, мужчина или женщина скрывается под этим плащом.

— В конце концов, — хрипя, продолжал Зонан, — у нас есть шанс найти противоядие. Вам всем известно, что в светских государствах, противостоявших блоку Лиракского пояса, велись встречные разработки биологического оружия — чтобы суметь нейтрализовать амиацин любого из четырех поколений. Но в Кканоане провели пятую трансмутацию, а мы были слишком заняты проектом «Врата в бездну», чтобы получить антидот и к этому яду. Теперь мы не можем подобрать код противодействия: слишком много вариантов пришлось бы перебрать, а времени у нас мало… совсем мало…

…ВРЕМЕНИ у Первого Координатора Зонана было еще меньше, чем он предполагал. Проговорив, точнее, прохрипев последние слова, он пошатнулся, а потом вдруг грянулся вниз головой с возвышения, на котором произносил свою пылкую речь.

И остался недвижим.

Нет, никто не вскочил, не бросился к Первому Координатору, не подал голоса; легкий гул, похожий на далекий шум прибоя, пролетел по залу — и только. Леннар поднялся и произнес:

— Я думаю, Зонан не мог бы найти лучшего доказательства того, что он совершенно прав. Я поддерживаю его. Если Совет утвердит, готов немедленно взяться за формирование миссии и лично возглавить ее.

— А у меня есть другое предложение.

Леннар оглянулся. Со своего места поднялся Элькан и смотрел неподвижно на руководителя Гвардии Разума. Массивное лицо ученого, лауреата знаменитой Мировой премии Яуруса, было бледным, скулы окаменели. Все ожидали, что скажет Элькан.

— Я должен был делать доклад, — проговорил тот, — но теперь, когда Зонан… Я хочу сказать, что вина за происходящее должна лежать на мне. Потому что именно за мной была направлена миссия Гвардии Разума — туда, на Кканоанское плато. И из-за меня попали в плен к Земберу сам Леннар и еще Ориана… Что было дальше, известно всем. И потому я предлагаю свой рецепт спасения. Он не столь радикален, как предложение Зонана, не так безогляден, как речь Леннара… Но это — ВЫХОД. Оглядитесь вокруг. Помещение, где мы находимся, — это зал Снов…

— Ну и что?! — выкрикнул кто-то.

— Всем нам известно, что у этого помещения один из самых высоких индексов защиты. Я предлагаю использовать зал Снов по назначению, но с рядом изменений. Дело в том, что я знаю, как нейтрализовать амиацин-пять без установления кода… кода противодействия. Конечно, вам известно, сколько времени проходит от момента инфицирования до… до смерти?

— Я не понимаю, какое все это имеет отношение к предложению Зонана, — выделился из общего гула чей-то ломкий голос.

— Конечно, почтенный Элькан чрезвычайно уважаемый человек и к тому же ученый с всепланетным именем…

— Не будем о всепланетном, — звучно перебил Элькан. — Не надо об этом, ведь мы давно уже не на Леобее. Всем вам известно, что амиацин — великолепная комбинация синтетических материалов и геномодифицированного вируса. Вирус, как и всякая живая материя, развивается, и в процессе развития этого вируса гибнет… гибнет любой организм. Стадии развития вируса мне хорошо известны. Можно замедлить цикл развития биологической составляющей амиацина. Амиацин подвержен энтропии, то есть безвозвратной потере энергии…

— К чему все это? — солидно проговорил, вставая во весь свой могучий рост, Торгол из Свон-до-Крамма, Генеральный Инженер и глава Транспортной линии проекта. — Элькан, потрудитесь…

— Уже подхожу к сути, уважаемый! Мне удалось вычислить срок, за который амиацин распадается в организме, не оставляя последствий. Для того чтобы нейтрализовать вирус, нужно затормозить все обменные процессы, свести их практически к нулю… Собственно, именно это происходит во время сна, для которого предназначены капсулы, удаленные из этого зала…

— Я так понимаю, вы предлагаете применить восстановительные капсулы для того, чтобы погасить действие яда, — внушительно сказал Торгол. — И каков же срок?… Тот срок, за который в организме, где остановлены все обменные процессы, распадется амиацин-пять?

Элькан, чуть помедлив, ответил:

— По леобейскому времяисчислению — около восьмисот лет.

— Что?! — воскликнули тут и там, и один за другим члены Совета сопротивления стали вскакивать на ноги. — То есть!..

— То есть, — дальше говорил один Торгол, — вы хотите сказать, что намерены бороться с действием амиацина вот таким образом — погружением в полный анабиоз, в эдакий искусственно спровоцированный коллапс?… Во-первых, нет технологии, позволяющей поддерживать жизнь в организме в течение столь длительного времени, ну а во-вторых, и это самое главное, у нас нет и восьмисот часов, не говоря уж о восьми сотнях лет!

— Не торопитесь отвергать мое предложение, — сказал Элькан. — Оно не так абсурдно, как вы полагаете. Я понимаю, что силовые методы сейчас смотрятся более соблазнительно, более приемлемо. Но, уважаемые члены Совета…

Он не договорил. Пространство зала Снов внезапно рассек резкий, отточенный, как лезвие, звук, он разросся, отяжелел, а потом вдруг взвился до пронзительного свиста. Некоторые из присутствующих схватились за виски. На огромных экранах промелькнули косые белые молнии, а потом из наплывшей на них тьмы медленно выдавился транспортный портал уровня. Метнулись чьи-то перекошенные лица, потом мелькнула беззвучная желтая вспышка, другая… Леннар медленно опустился на свое место и почувствовал, как на его запястье смыкаются пальцы подошедшей Орианы.

— Да, — ответил он на ее не заданный вслух вопрос, — они решили напасть первыми. Зембер посчитал, что у него хватит сил взять звездолет под полный контроль. Видишь, там, в нижней панели экрана, несколько пульсирующих красных столбиков?… Их количество соответствует числу транспортных лифтов, которые мы уже не контролируем. Входы и выходы, каналы проникновения в… Я!.. — вдруг возвысил он голос, вскакивая на ноги и разрывая кольцо девичьих пальцев. — Я беру командование на себя!..

— Леннар!.. коснулся слуха голос Орианы. Леннар скосил на нее глаза…

И тут…

Ее лицо вдруг страшно искривилось, рот разорвался в беззвучном крике, а глаза поплыли, затуманиваясь и становясь огромными, темными впадинами. Леннар хотел что-то сказать, но губы слиплись, мучительно пересохли, язык не желал ворочаться… На том месте, где только что была Ориана, вздулось синее, с голубыми, желтыми и ядовито-зелеными прожилками пламя, задрожало, завибрировало и вдруг замерло, как хищный зверь перед гибельным прыжком. Леннар завороженно смотрел на пламя. Ему почудилось, что из огня вылетают тонкие руки Орианы, он прянул навстречу — и тотчас огонь, одним неуловимым движением сожрав расстояние между собой и Леннаром, охватил главу Гвардии Разума.

Леннар закричал от непереносимой боли, заполнившей каждую клеточку его тела, и…

…проснулся.

— Вы что?… — прозвучал женский голос, и там, откуда он доносился, возникла молодая королева в скромном, не по положению, сером платье.

Энтолинера, идентифицировал мозг Леннара. Остатки видения еще ворочались в голове, и Леннар попытался отвлечься от проплывающих перед глазами картин того, что возвращала ему память. Впервые он вспомнил так остро и доподлинно, хотя многое, очень многое из прошлого уже было известно этому омраченному человеку…

1.

— Насколько я понимаю, наш путь лежит в Проклятый лес.

— Вы догадливы, Ваше Величество.

— А тут не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться. И перестаньте хлестать меня «Вашим Величеством». Я же не называю вас, Леннар, всеми теми титулами, которые прикладывает к вашему имени Храм! А они все преимущественно бранного содержания, мне было бы куда менее приятно именовать вас… с применением всех титулов. Типа «отродья Илдыза»…

Леннар рассмеялся, открыв тесно посаженные белые зубы:

— Преимущественно? Боюсь, что все — бранного. И как же прикажете вас называть, ва… ве… мм?…

— У меня имя есть. Энтолинера, если у вас такая короткая память.

— Энтолинера, — повторил Леннар и быстро оглянулся, туда, где на сером осле покачивался альд Каллиера.

Этот последний, если судить по выражению его лица, был чрезвычайно недоволен тем, как коротко королева сошлась с новым знакомым. Пусть даже таким, чье имя гремело на весь Арламдор, просачивалось в Нижние земли, воспаряло в Верхнее королевство и повсюду выбивало из каменной громады Храма Благолепия звонкие искры злобы, усиленной непривычным для всемогущих Ревнителей осознанием собственной беспомощности. Короткорукости, если возможно употребить столь приземленный термин в отношении священного клира.

— Хорошо, Энтолинера, я буду вас так называть.

Королева усмехнулась… Надо отметить, что в этот момент она совсем не выглядела, как королева. На ней было простое дорожное платье темных тонов, из обыкновенной ткани. Такие платья надевали, скажем, жены купцов или вообще женщины, которым приходилось выезжать по дорожной надобности. Охрана королевы тоже сняла свои расшитые синие мундиры с черно-синими клетчатыми беллонскими накидками, известными всей стране, и облачилась в обычные штаны, куртки и сапоги.

Альд Каллиера пошел на страшную жертву: чтобы не привлекать к себе внимания (все-таки известное лицо, могут узнать на той же заставе на выезде из города или таможенном контроле), он сбрил свои пышные усы и остриг кудри. Те самые кудри, по которым страдала добрая половина знатных дам Ланкарнака всех возрастов, наклонностей и степеней стервозности. Если его сейчас мог бы увидеть отец, альдманн Каллиар, владетель самого большого озера в Беллоне, он, наверное, не узнал бы сына. А если узнал бы, то, самое малое, — отдал приказ своим тунам задать отпрыску хорошую взбучку. Беллонский мужчина с чисто выбритым, голым лицом — это то же самое, что беллонская женщина с, скажем, бесстыдно обнаженной грудью.

Впрочем, в ближайшее время альд Каллиера не имел намерений навестить родные земли, так что и кудри и усы еще успеют отрасти… Но в настоящий момент настроение благородного альда было хуже некуда. Его раздражало решительно все: его собственные гвардейцы, переодетые в барахло городских обывателей, королева в не подобающем ее положению простом платье; его раздражал Леннар и сама цель поездки, туманная и одновременно опасная, как… берега его родных озер, что ли!..

Единственное, что могло бы развеять дурное настроение аэрга, — это хорошая драчка. Неважно с кем, думал Каллиера… Да хоть с Ревнителями! Значит, именно они, братья ордена, — лучшие бойцы в пределах этого мира, созданного светлым Ааааму?… Значит, именно они, воспитанные в стенах Храма, а вовсе не закаленные сыновья Беллоны, — самые сильные воины? Слова, сказанные там, во дворце Энтолинеры, жгли альду сердце. Он и раньше недолюбливал ланкарнакский Храм и орден Ревнителей (хотя и старался поддерживать с ними сносные отношения), а теперь просто возненавидел. Хотя, как ни странно, на этот раз к подобной перемене сами Ревнители не имели никакого отношения.

Королева, Леннар, Барлар и двое беллонцев из гвардии, одетые как добропорядочные горожане, ехали в дощатом фургоне, запряженном парой здоровенных ослов особой тягловой породы, а еще четверо, включая Каллиеру, путешествовали верхом. Под продовольствием, уложенным в нижней части фургона, — сыром, ветчиной, мехами с вином, копченым мясом в окороках, оливками и фруктами — лежало оружие. Сабли и пики. Альд не желал оказаться безоружным перед лицом возможных неприятностей. «Неприятности» — так мягко сформулировал он то, что могло ожидать их на этом пути.

Обезопасившись таким образом от повышенного внимания — в самом лучшем своем проявлении шепотков «Королева уехала с любовником!..», — путешественники столкнулись с прямо противоположными препонами. Бесспорно, никогда не возникшими бы, путешествуй королева и благородный альд Каллиера открыто.

Уже за городом, на дороге из Ланкарнака в местность, где лежали печальные развалины деревни Куттака и начинался Проклятый лес, их нагнали несколько стражников. Судя по наглым их рожам, они занимались тем, что вежливо именуют «взиманием податей». Так как среди них был храмовый жрец смотритель, наглость и безнаказанность этих милейших людей достигала величин, достойных лучшего применения. Леннар, который нисколько не сомневался, что на пути от столицы королевства до конечной цели путешествия они напорются на подручных Храма, все-таки помрачнел, когда услышал визгливый голос жреца смотрителя:

— Эй, там, впереди, на дороге! Придержи-ка своих кляч! Кто такие? Куда едете?

Альд Каллиера уже открыл было рот, но королева Энтолинера, предполагая, ЧТО может ответить высокомерный начальник ее гвардии, не слишком-то искушенный в лицедействе, сделала предостерегающий жест рукой.

Жрец смотритель и двое стражников нагнали фургон и велели остановиться.

— Нам приказано осматривать все повозки, которые движутся по этой дороге! — заявил жрец, не вдаваясь в подробности — Вы не проституток ли в фургоне везете? А то недавно мы вынуждены были отправить в тюрьму владельца вот точно такого же фургона: он устроил в нем бордель на колесах. Он тоже отпирался до последнего. — (Это «тоже» было великолепно.) — Но мы его разоблачили, когда из фургона вывалилась голая девка. Отродье Илдыза и всех чресел его… А ну!..

Жрец слез с лошади, подошел к фургону и заглянул внутрь.

— Баба и мальчишка с воровской физиономией, — констатировал он. — Чье это хозяйство?

— Мое, пресветлый отец, — почтительно ответствовал Леннар, выглядывая из фургона. — Это мои родственники. Мы едем из Ланкарнака, покупали там ослов. Вот этих. На которых мы сейчас едем.

Жрец-мытарь окинул взглядом Леннара, на лице которого плавала почтительная и самая невиннейшая улыбка. К облику этого типа сложно придраться, поймал себя на мысли храмовник: в меру почтительности, в меру благопристойности, ведет себя ровно, богобоязненно — перед тем как заговорить с жрецом, прочел короткую отмыкающую уста молитву. Прочел?… Прочел. И закон Семи слов, кажется, соблюдает.

— Хм, — скривился жрец, — неплохие животины. А пошлину с покупки вы заплатили?

— Конечно.

— А доплату за вывоз за городскую черту?…

— Да.

— А подорожную мзду?

— Разумеется, пресветлый отец.

— А налог на подковы? Надеюсь, вам известно, что подкова — один из символов Благолепия, и за каждую подкову полагается внести в казну Храма по четверти пирра. Следует по пирру за каждую подкованную лошадь… э-э-э ну осла… то есть.

Королева, которая и не подозревала о таких тонкостях налогообложения в собственной стране, сидела тише мыши, потому что так шепнул ей Леннар. Но ее природная гордость, увеличенная благоприобретенной королевской надменностью, бунтовала. Тем временем жрец поименовывал все новые и новые выплаты, налоги и пени, которые он начислял буквально на глазах. Время от времени он возводил к небу глаза, вероятно спрашивая у пресветлого Ааааму: все ли перечислил, ничего не забыл?… Потом жрец вынимал из-под одеяния кожаную флягу с чудотворным питьем и прикладывался. Глаза его блестели, он ощутимо пошатывался, но языком молотил неустанно.

Закончил он тем, что, густо икая, предложил пожертвовать треть груза и одного из ослов (по выбору самого жреца) в пользу Храма. Кроме того…

— Следует делать отчисления в особый… ик!.. фонд Храма, который, к великому прискорбию, следует тратить на поимку мерзкого, грязного нарушителя Благолепия, рвоты из уст вонючего демона, плеши мира, гнойного чирья, уродующего тело Чистоты м-мира… тлетворных ветров из жирной задницы Илдыза, — терпеливо и стараясь не икать или икать не очень явно, перечислял жрец, — сына осла и муравьед… ик!.. словом, скверного Леннара, уродища из выгребной ямы миров, скопища помоев и… ик!.. — Жрец запутался в пышных эпитетах, последовательно прилагаемых к персоне Леннара, несколько раз повторился и наконец добавил: — Делайте взнос. Вы-зы-нос. Или вы, быть может, хотите, чтобы богомерзкий сей урод, объявленный Храмом вне всех законов, гулял на свободе и выпускал на честных людей своих зловонных демонов? Тогда, конечно, можете не платить, н-но… х-хе… вы тем самым отстраняетесь от Храма и выводите себя из-под чудотворной сени его законов. А это…

Королева Энтолинера не выдержала и звонко крикнула:

— Мы заплатим, но нельзя ли побыстрее?! Мы спешим!..

Жрец надул щеки и с шумом выпустил воздух. Подбоченился и, снова приложившись к фляге с питием, воскликнул гневно:

— Это кто осмеливается перебить… и-ык!.. жреца Храма?! Вы, жалкие простолюдины! Ну, ты! А ну тащи сюда свою шлюху, посмотрим, что это за п-птица!

Энтолинера попыталась выпрыгнуть из фургона, но Леннар удержал ее.

— Мы заплатим, — пообещал он, заискивающе улыбаясь. — Вот двадцать пирров, достаточно? Я так думаю, этого хватит, чтобы покрыть все траты, что ты перечислил, пресветлый отец.

И несколько серебряных монет перекочевали из ладоней Леннара в трясущиеся то ли от жадности, то ли от невоздержного пьянства руки жреца смотрителя. Одна из монет, в пять пирров достоинством, скатилась на землю, и один из стражников, сопровождавших жреца в его благородной миссии поборов, поднял ее и принялся разглядывать. Попробовал на зуб, проверил чеканку.

— Новенькая, — сказал он и облизнулся.

Как раз в этот момент Энтолинера выглянула из фургона. Стражник отвлекся от созерцания монеты, взглянул на молодую женщину — и вдруг, вздрогнув, снова влепился взором в поверхность монеты. Туда, где был выбит, вычеканен ПРОФИЛЬ КОРОЛЕВЫ.

У стражника оказался цепкий, наметанный глаз. А может, еще и потому, что он не пил, как жрец смотритель… так или иначе, но стражник узнал… Он уже открыл было рот, но в ту же секунду Леннар спрыгнул на землю и почти без замаха влепил свой кулак в переносицу стражника. Раздался треск, стражник беззвучно опрокинулся на землю. Альд Каллиера воспринял это как руководство к немедленным действиям. У благородного беллонского дворянина, сына Озерного властителя, давно чесались кулаки, так что в этом смысле Смотрителю и его людям не повезло до чрезвычайности. Альд Каллиера направил осла на второго стражника, подмял его… Бедняга получил по лбу одной из тех подков, за которые следовало платить по четверти пирра в казну ненасытного Храма, и незамедлительно вернул богам свою потрепанную душонку.

Жрец смотритель, который не успел понять, чему так удивился сбитый Леннаром с ног стражник, ощутил лишь легкое прикосновение того же к основанию собственного черепа. После чего в его голове взорвалось багровое солнце, и жрец больше ничего не увидел.

— Даже посопротивляться не могли для приличия, сволочи… тьфу! — в неописуемой досаде воскликнул альд Каллиера и обуздал забившего копытами осла, которому словно передалось его настроение. — На бесчинные поборы горазды, а чтобы защищаться, как подобает мужчине, — на это их не хватает!.. Крысы и дети крыс!

Один из гвардейцев сопровождения, не кто иной, как правая рука альда Каллиеры, благородный тун Томиан, спрыгнул с осла. Перешагнув через повалившегося жреца, он опустился возле него на колени. Нет, не из почтительности перед нерадивым пастырем. Он просто обшарил его облачение.

Тун Томиан, сын одного из вассалов альдманна Каллиара, вместе с альдом Каллиерой покинул родное Приозерье и отправился на службу к арламдорскому правителю. Вот уже пятнадцать лет честь честью он состоял в гвардии. Главными качествами туна Томиана были неуступчивость, смелость и упрямство, которое порой доходило до ослиных характеристик. Облик туна Томиана был таков, чтобы максимально полно вместить три перечисленные черты характера: он был невысок ростом, необъятно просторен в плечах и груди, крепко стоял на земле мощными, заметно кривыми ногами. Широкое лицо с тяжелыми скулами украшали темные усы и борода, сбрить которые тун Томиан отказался едва ли не под страхом смертной казни. Впрочем, он и на казнь пошел бы, но не дал бы поганить свое лицо!.. Еще чего! Где вы видели безбородого и безусого беллонского туна? Вот то-то и оно!

Как уже говорилось, тун Томиан был предельно упрям, и это его качество усиливалось невоздержанным беллонским патриотизмом. Тун Томиан, истинный сын своей суровой родины, никогда не упускал случая заявить, что беллонские обычаи и беллонская Доблесть — лучшее, что существует в этом мире.

Нет надобности говорить, как при подобных взглядах тун Томиан относился к жрецам Храма, особенно к такой замечательной их разновидности, как жрецы смотрители. Мытари, норовящие утащить последнее!.. Сопя и бормоча себе под нос какой-то старинный беллонский напев, тун Томиан обыскивал жреца.

— Уф! — выдохнула Энтолинера. — Вы его… убили?

— Туда ему и дорога, клянусь Железной Свиньей, — отозвался тун.

— Не думаю, — сказал Леннар, глядя на то, как тун Томиан обыскивает бесчувственного жреца смотрителя, — не думаю, что убили. Очнется, паскудник. Будет дальше хорохориться, выпивать и бесчинствовать. Просто ничего не будет помнить, как и стражник, которому я зарядил в переносицу. А вот второго стражника благородный альд, кажется, уходил. Переехал своим, так сказать, боевым конем. То есть, хм, ослом.

— Невелика печаль! — бросил альд Каллиера. — Их надобно всех перерезать, потому что они оскорбляли королеву и вообще… За одно то, что я вынужден путешествовать не на коне, а на осле — благодаря их дурацким законам…

— Послушайте, уважаемый аэрг! — перебил его Леннар. — Если мы и впредь будем на каждом повороте дороги и у каждого дерева валить безмозглых стражников, то ничего хорошего из этого не выйдет. Мы должны спешить, не тратя на них времени. Они же не знали, что перед ними — королева, хотя это совершенно не оправдывает их бессовестного мздоимства. — Тут он не выдержал и тихо засмеялся. — Ну не смешно ли вам самому, господин альд, что я, бунтовщик и… — не буду перечислять!.. — что я защищаю этих, гм, представителей власти перед вами, государственным лицом и одним из воплощений этой самой власти?… Ну? Ладно, забыли.

— Ну и ну! — донеслось восклицание.

Все посмотрели на туна Томиана. Он все так же сидел возле тела жреца, чуть покачиваясь взад-вперед.

— Что такое? — спросил Каллиера.

— А вот! — Гвардеец раскрыл ладонь, и все увидели на его огромной пятерне продолговатый черный предмет, из которого торчали небольшие металлические штырьки.

Барлар, которого всегда привлекало все необычное, глядел во все глаза. Ему удалось рассмотреть на корпусе непонятного предмета длинный ряд каких-то знаков, словно несколько маленьких древесных паучков пристыли к черной поверхности, как к тягучей смоле.

— Что это такое? — спросила королева Энтолинера.

— А демоны его ведают, — беспечно отозвался тун Томиан. — Какой-то черный амулет. Не к добру. Все эти погремушки Храма, бают, могут вызвать Илдыза.

— Что-что? — бросил Каллиера. — Что ты там бормочешь, тун?…

— Я говорю, не к добру это, дружище. Чтоб мне бороду спалило, если я не прав!.. Эта встреча с жрецом Храма, даже таким мелким, как этот Смотритель… И — этот амулет. Приметы очень нехорошие.

И, насупившись, он взглянул на Леннара. Тот прищурился и медленно приблизился к туну Томиану. В его взгляде, обращенном на предмет в руке беллонского аэрга, промелькнуло беспокойство, но тут же и истаяло. Человек из Проклятого леса проговорил:

— Дайте сюда сию вещицу, любезный друг.

Тун Томиан недобро оскалил зубы и отозвался:

— Почему же? Это я обнаружил амулет. И если я кому его и передам, то только своему прямому начальнику, альду Каллиере. А тебе я не очень-то доверяю и до сих пор думаю, что ты лучше бы смотрелся во-о-он на том дереве, в петле. Хотя ты, конечно, лихой парень. — Тун Томиан всегда говорил то, что думал, и это качество очень часто портило ему жизнь. Хорошо еще, что он был немногословен… — Только альду Каллиере, — повторил он.

— А мне? — спросила Энтолинера.

— Ни в коем случае, что вы! — воскликнул глава ее личной гвардии. — Ни в коем случае, этот черный амулет может быть опасен и навредит вам! Лучше помолимся богам, чтобы указали нам правильный путь и дали силу свернуть с неверного!

Последняя фраза была куда как прозрачной. Тун Томиан проворчал, что его соотечественник уж очень кудряво изъясняется, набрался всех этих арламдорских штучек… А Леннар понял. Сложно не понять… Собственно, альд Каллиера был с самого начала против того, чтобы королева отправилась в непонятное путешествие с самым опасным человеком Арламдора, да и смежных земель, с тем, за кого Храм пожертвовал многим из имеющегося у него в распоряжении. Прямодушный беллонец особенно и не давал себе труда скрывать свое подозрительное отношение к Леннару, и только воспоминание о том, что именно он, предводитель тайных (как именовались они в народе), спас королеву, останавливало благородного альда от развязывания каких-то активных действий. Вернее — противодействий.

Леннар произнес спокойно:

— Кажется, я просил, чтобы вы слушались меня беспрекословно. Был такой уговор, Энтолинера?

Подобное обращение к королеве, запросто, по имени, возмутило и альда Каллиеру и туна Томиана. Хотя оба знали, что королева разрешила Леннару называть ее Энтолинерой, без титулования. Тун Томиан сжал в кулаке амулет, найденный при жреце смотрителе, и, дернув себя за бороду, воскликнул:

— Я отдам его тебе только по прямому приказу королевы! А может, не повинуюсь и ей! Быть может, ты околдовал ее, ведь недаром говорят, что ты имеешь дело с демонами, отчего и научился побеждать Ревнителей! Она потом сама будет благодарна мне!.. Лучше разобью эту проклятую штуковину, чем отдам ее тебе!

Леннар напрягся и, едва сдерживая голос, чтобы не заорать, с напряжением произнес:

— Нет! Не делай этого!

Однако тун Томиан отличался исключительным упрямством и непреклонностью, которые в свое время и помогли попасть ему в гвардию государыни. Стоит отметить, что сейчас эти качества сослужили ему дурную службу. Не послушав Леннара, он с силой швырнул черный предмет о придорожный камень и…

— Вниз! Всем ле-э-э-эчь!!! — прорезал воздух не истовый вопль Леннара и, не дожидаясь, пока гвардейцы и воришка Барлар исполнят его приказ, он рванулся в сторону, на пути буквально выдернув из Фургона королеву, и повалился вместе с ней в заросли придорожной травы.

И не зря.

Потому что на корпусе амулета, с силой брошенного о камень, появилась трещина, оттуда, извиваясь по-змеиному, выдавилась струйка угольно-черного дыма… Тун Томиан смотрел на нее как завороженный, словно это была живая змея с ледяным, гипнотическим взглядом, а сам он оперился и стал маленькой птичкой. Клинок пламени косо взрезал воздух, второй, третий, потом несколько следующих одна за другой вспышек слились в тугой клуб пламени — и рвануло. Камень, о который был брошен «амулет», разнесло на мелкие части. Незадачливого туна Томиана, виновника всего происшедшего, отбросило на десяток шагов, в заросли репейника. Взрывной волной перевернуло фургон и повалило невезучих ослов, впряженных в него. Еще двое лопоухих «скакунов» повалились вместе с всадниками. С начальника гвардии, благородного альда Каллиеры сорвало шапку и отнесло шагов за полсотни от места взрыва.

Сам он усидел в седле только благодаря своему незаурядному мастерству наездника, хотя и не был привычен ездить на осле.

Барлар, который наблюдал за всем этим широко раскрытыми глазами, был брошен прямо на стенку перевернутого фургона, и только то, что он успел в последний момент сгруппироваться (базарных воришек частенько сбрасывают с лестниц или спихивают с фургонов, на которые им случается запрыгнуть, так что опыт был), избавило его от больших неприятностей. Барлар отделался несколькими синяками да острой болью в ушибленном колене. Ну и амулет!.. Видно, страшная сила содержится в нем, если даже сам Леннар предостерегает и… Барлар не успел довести мысль до естественного завершения. ЧТО-ТО мутное, давящее, некое необоримое нечто вдруг прокатилось через него, ломая, прогибая, разрушая волю и сопротивление организма. Ничего подобного ему еще не приходилось испытывать. Жуткий, ни с чем не сравнимый животный ужас вдруг превратил дерзкого и смекалистого воришку в какой-то ошметок переваренного киселя, мутно-багрового, мелко трясущегося. Перед глазами Барлара рванулись, сминаясь в складки, ярко-оранжевые полосы, и в месте разрыва одной из них вдруг появилось белое пятно. Верно, лишь подсознанием, до которого еще не дотянулись ледяные лапы ощетиненного ужаса, он понял, что это белое пятно — лицо, перекошенное лицо человека, в котором мало осталось человеческого… почти ничего. Маска, посмертная маска страха. Барлар закричал, но только какое-то хриплое карканье выдралось из его горла. Он рванулся, раскинув руки и ноги, и повалился в гулкую пустоту… Конец?

— Вставай! — властно сказали ему.

Барлар увидел над собой светлое лицо, окаймленное радужным сиянием. Откуда-то исходил однообразный шум, плеск, словно неподалеку бесновался и пенился водопад. Барлар не сразу осознал, что этот шум и плеск внутри его собственной головы.

— Уже? — разлепил Барлар пересохшие губы. — Я… на небесах? Ты… пресветлый Ааааму? И…

— Ишь чего захотел. Вставай! Вот, выпей. Барлар глотнул. Питье жестко продрало глотку, но подействовало: к Барлару вернулась ясность ума и зрения. Водопады в голове унялись. Он узнал Леннара, склонившегося над ним.

— Что… что это было? — На человека из Проклятого леса глянули два испуганных мальчишеских глаза.

— Все равно не поймешь, даже если буду объяснять, — с досадой сказал Леннар. — ПОКА не поймешь. Этот бедолага тун Томиан, чьи ноги торчат сейчас из зарослей репейника, все-таки расколол… э-э… да что там говорить! Кажется, я его предупреждал. Хорошо еще, что живы остались. Ты пока лежи. Я пойду выну его из кустов.

И он, подхватив кожаную флягу жреца смотрителя, из которой только что дал глотнуть Барлару, направился к зарослям, откуда в самом деле беспомощно торчали две мощные кривые ноги в тяжелых сапогах. Барлар помотал башкой, сел. Он находился на обочине дороги в нескольких шагах от поваленного фургона. Рядом с фургоном, запутавшись в постромках, бились два тягловых осла. Чуть поодаль лежала королева Энтолинера, над которой хлопотал гололицый альд Каллиера с непокрытой головой и всклокоченными короткими волосами. Еще двое гвардейцев были уже на ногах и с ужасом смотрели на тающий косой столб дыма, возносящийся над местом взрыва…

Вскоре все образовалось. Фургон подняли, ослов поставили на ноги, напоили. Тун Томиан, виновник всех бед, бессмысленно мотал головой, облепленной репьями. На лбу у него рдело красное пятно, глаза будто собрались в кучку, и по всему было видно, что он не до конца пришел в себя. Борода и усы были опалены, а брови совершенно слизнуло пламенем.

«Хорошо еще, что хоть так, — подумал Леннар, — взрыв — еще не самое страшное… Хорошо, что хотя бы я один успел сохранить контроль над собой. А то все превратились бы в бессмысленную скотину… Если бы здесь был один из моих сподвижников по имени Бреник, то он рассказал бы вам один случай, когда в Храм привезли человека, сошедшего с ума от ужаса. Мы только что избежали такой же участи…».

— Но что это за амулет? — тихо спросила Энтолинера, когда они снова тронулись в путь.

— Это не амулет, — сказал Леннар. — Позже… вы все узнаете, но не здесь и не сейчас. Верьте же мне!.. Этот ваш тун Томиан попробовал сделать по-своему, и сами видите, дорогая Энтолинера, что произошло.

Королева прерывисто вздохнула и опустила голову, закрыв подбородком длинную извилистую царапину, легшую на тонкую шею. Леннар продолжал строго:

— Это еще ничего!.. Но если и дальше ваши люди будут вести себя, как неразумные обезьяны из звериного питомника, то лучше сразу оставить идею ехать со мной! Это больно ударит по всем нам, но лучше так, чем по рецептам любезного туна Томиана!.. Вот он зашевелился, кстати! Как ты себя чувствуешь?

Гвардеец, лежащий у стенки фургона на расстеленном плаще, промычал что-то невнятное и попытался приподняться, но тут же был придавлен Леннаром к полу.

— Лежи, дурья голова! Тебе нужно отлежаться хотя бы до того времени, пока мы не доедем до Проклятого леса, а там мы будем к вечеру! А если снопа будешь прекословить, пеняй на себя! Ты и так чуть было всех нас не погубил. Говорил же я тебе!.. И что, теперь всякий раз будем испытывать судьбу? Может, в следующий раз ты будешь плевать в Поющую расщелину или пойдешь прогуляешься к Язве Илдыза, там ведь тоже много любопытного?…

— Ам-м… мулет!.. — На губах гвардейца запузырилась слюна. — Это… демоны… они… сохрани нас Катте-Нури, и да будет с нами благословение пресветлого Ааааму!..

— Будет, будет, — примирительно сказал Леннар. — Непременно будет. Только лежи, почтенный тун. Лежи смирно. Ты и так уже внес свой веский вклад в успех общего дела. Бороду подпалил вот…

Ирония, звучавшая в голове Леннара, была несомненной и явной, но своенравный беллонский тун на этот раз не стал возмущаться. Он моргал короткими ресницами и слабой рукой пытался вытянуть из волос неподатливый репей, один из сотни плотно засевших в голове бравого гвардейца.

К вечеру на горизонте за чередой невысоких холмов показалась неровная щетина леса. Заходящее светило в клочьях багрово-красных и зеленовато-синих насморочных туч зависло над ним. Оно набросило на Проклятый лес рдяные отсветы своих последних лучей, протолкавшихся сквозь облака. Альд Каллиера, ознакомившийся с этим видом, отчего-то смутно припомнил, как он, бреясь перед сном, порезался бритвой, и кровь проступила сквозь пену и неутешительно окрасила оставшуюся щетину. Королева Энтолинера, кутаясь в плотную накидку, спросила у Леннара:

— Мы пойдем туда… на ночь глядя?

— Да.

— Но, быть может, лучше переждать до утра?

— Нет. Мы войдем в лес сейчас. А к утру… к утру тут могут быть Ревнители. У них слишком много шпионов и осведомителей, чтобы мы исключили такую возможность даже при самых благоприятных предзнаменованиях. А тут еще и эта история с жрецом и вашим гвардейцем. Нет, мы должны войти в лес сегодня. Сейчас же. Я понимаю, что вы тревожитесь. Да еще все эти легенды… Признаться, в свое время я тоже… — Леннар осекся. Сумрачная тень пробежала по его лицу.

Энтолинера подняла на него глаза.

— Что — вы тоже?

— Я тоже в свое время… как бы это… искал в себе силы… Да! Искал в себе силы, чтобы войти в Проклятый лес. А что стесняться? Уж верно не лавка детских игрушек, а — Проклятый лес! Слишком зловещее и таинственное место, чтобы не испытывать тревоги. А моим спутникам, тогда еще темным крестьянам и ремесленникам, забитым суевериями и мрачными легендами… им-то каково было УЗНАТЬ ПРАВДУ!..

— Правду?

— Да. Ту правду, которую еще предстоит узнать вам. Но это необходимо. Потому что без этой правды дальнейшая жизнь и ваша, и моя, и всего этого мира немыслима. И вы скоро поймете почему.

Энтолинера спросила что-то еще, но Леннар не расслышал. Прислонившись спиной к стенке мерно покачивающегося фургона, он припоминал обстоятельства СОБСТВЕННОГО ОТКРЫТИЯ ПРОКЛЯТОГО ЛЕСА. В тот вечер и ночь, когда они бежали из Куттаки от Ревнителей Омм-Моолнара и скрылись в Проклятом лесу, а потом — по прихоти необъяснимой тогда силы — оказались на каком-то потустороннем, невероятно огромном поле, сплошь усеянном человеческими костями…

Леннар вспоминал.

2.

— …Знаю! Я ЗНАЮ, где мы!.. Ну конечно! Ведь все… все указывало мне на то, что мы тут очутимся!

Сначала — рассказ Бинго о «лепестке Ааааму», потом Поющая расщелина, где мы были с тобой, Лайбо, и с тобой… с тобой, Инара! После был этот черный круг в небе, и в нем — радужные пятна, оплывающие, как… как кровоподтек на громадном глазу божества! Ну да!!! Да! Я вспомнил! Не знаю, что я могу вспомнить еще, но ЭТО я вспомнил точно!

Леннар, с пепельно-бледными от напряжения губами, обвел рукой громадное гулкое пространство, куда игра неведомых могучих сил зашвырнула их. Да-да, подобно жалким песчинкам, осыпавшимся с неописуемо громадной руки великана. Инара, Ингер, Бреник, Лайбо вопросительно смотрели на Леннара и ждали, что он скажет. Но он не спешил. Словно боялся, что, поторопившись открыть посетившие его мысли, он может поставить всех в сложное положение. Еще более сложное, чем сейчас (хотя куда уж сложнее?). Леннар сел на корточки и, обхватив голову руками, застыл.

Ожидание затянулось. Ингер тронул Инару за плечо и прошептал:

— Чего это он? Спятил, что ли? Это… это совсем мерзко было бы!

— Чтоб усох твой поганый язык!.. — горячо ответила Инара. — Не видишь, он думает? Кто еще из нас всех может похвастаться тем, что умеет думать! А ведь он УЖЕ спас нам жизнь. Там, у оврага.

То, что Леннар спас им жизнь не только у оврага, Инара осознала несколько позднее. Как и узнала о страшной участи всех тех жителей своей деревни, которые не вняли уговорам Леннара уйти с ним. Но уже сейчас она была уверена в том, что от Леннара может быть только польза.

Между тем Леннар встал с корточек. Он поднял голову, рассматривая то необъятное пространство, в которое их занесло. Потом произнес:

— Идем.

— Куда?

— Туда! — И он ткнул пальцем, кажется, в первом попавшемся направлении.

Они шли через поле, усеянное костями и черепами, довольно долго, так что успели привыкнуть к жуткому антуражу уже не вздрагивали, когда под ногами хрустела очередная высохшая до хрупкости кость. Велика человеческая способность адаптации к любой, даже самой необычной и шокирующей обстановке! Нервный Бреник, показавший себя весьма малодушным существом в Проклятом лесу, и тот на этот раз выглядел довольно спокойным. Все его внимание сосредоточилось на другом, и на рассматривание черепов, попадающихся под ноги, уже не было ни времени, ни желания. А это ДРУГОЕ… о, оно было перед глазами и все росло, росло!

Это была стена, которой не предвиделось конца. Она вздымалась на невероятную высоту, разбегалась в стороны необъятным серебристым барьером, простиравшимся куда-то туда, где невозможно было ухватить глазом что-то определенное… и только стелилась зеленоватая дымка, когда Бреник, что было сил напрягая и щуря глаза, пытался ухватить, где же кончается это невиданное, невозможное сооружение. Сооружение нерукотворное, потому что людям не под силу построить что-либо подобное. Самой большой постройкой, какую когда-либо приходилось видеть бывшему послушнику Бренику, был Храм Благолепия в Ланкарнаке. Да и то в голову бедного Бреника иногда закрадывались непозволительные мысли, что при постройке Храма людям помогал кто-то несравненно более могущественный, чем все эти искусные, но простые смертные строители. А эта Стена (невозможно даже думать о ней с маленькой буквы!) была настолько громадной, что Бреник даже не пытался сравнить ее с высотой Храма. В его голове всплыло догматическое утверждение Благолепия о том, что мир ограничен Стеной мира, которая отделяет обитаемые пространства от Великой пустоты. «Не она ли это? — подумал Бреник. — Ясно, что только богам под силу воздвигнуть ЭТО! Богам и самому пресветлому Ааааму, чье истинное Имя неназываемо!».

О размерах Стены можно было судить разве что только по косвенным признакам. После того как горе-путешественники прошли не меньше тысячи шагов, им удалось разглядеть в самом низу Стены нечто вроде небольшого бугорка, маленькой бородавки. Соотносительно с общими (с трудом угадываемыми) размерами Стены «бородавка» казалась совершенно ничтожной, незначительной — капелька морской воды на громадной спине кита, даже меньше! По мере приближения к Стене «бородавка», эта капелька, увеличивалась в размерах, вот она разрослась до упитанного купеческого дома, потом вымахала во внушительный дворец с еле угадываемым крошечным отверстием у самого фундамента… Над сооружением виднелось углубление, полукруглый желоб колоссальных размеров, идущий вверх по Стене и терявшийся где-то там, в неописуемых высотах. Беглецы шли и шли… В результате «бородавка» оказалась колоссальным сооружением не меньше пятидесяти анниев в высоту, вертикальный желоб, верно, был не меньше пересохшего русла не самой маленькой реки, а крошечное отверстие у основания обернулось внушительным входом, забранным полупрозрачным материалом.

При приближении Леннара и спутников полупрозрачная панель вдруг поехала в сторону, открыв арочный вход внутрь… Внутрь чего?… Бреник мучительно закашлялся и протиснул сквозь зажатое горло хриплый петушиный крик:

— Не идите! Это вход в преисподнюю! Это врата, врата в ад! Нас вынесет в Великую пустоту!

— Не паникуй! — резко прервал его Леннар. — Не то оставим тебя здесь, будешь знать! Немедленно замолчи и следуй за мной!

— Может, мальчишка прав? — тихо произнес Ингер и кивнул на белого как мел Бреника. — Что… что там? Боюсь, что мы уже умерли и очутились… очутились на загробных полях… и здесь…

Усилием воли Леннар удержал себя от очередного выплеска гнева. Криком тут ничего не добьешься. Равно как и на нервах не разъяснишь этим людям то, где они оказались на самом деле. Память возвратила Леннару весьма большую и насыщенную информацией часть утраченного, но он и сам пока что не мог выстроить эти оглушительные сведения в стройную систему, в которой можно ориентироваться, без риска заблудиться и потерять прочные ориентиры.

— Так, — произнес он, — сейчас выясним вот что. Если мы действительно умерли, как утверждает Ингер, то терять нам уже нечего, не так ли? Ну? Ведь верно?

Лайбо хихикнул. При падении он немного ушибся головой, и теперь ему все казалось довольно забавным. Счастливец! Даже изумление перед громадными размерами того, что его окружало, выходило у Лайбо смешливым. Собственно, и в той, другой, жизни Лайбо отличался предельным жизнелюбием и светлым мироощущением, как сказал бы философ. А теперь Лайбо не находил оснований для уныния, хотя, повторимся, при падении он немного ушиб голову. Лайбо сказал:

— А что, отличная мысль! Нам в самом деле терять нечего! Лично я с удовольствием познакомился бы с местными… гм… кто тут живет.

— Лайбо! — пискнул Бреник.

— Да мне уже надоело бояться Илдыза и его свиты! — взвился Лайбо и провел ладонью по поверхности Стены, точнее, примыкавшего к ней громадного цельнометаллического сооружения, в которое превратилась «бородавка». — Зря я, что ли, в детстве бегал к Поющей расщелине и даже норовил залезть в Язву Илдыза… в тот серый чертог? Говорят, там — демоны. Ну и!.. Хотелось бы с ними познакомиться… Леннар, дружище, ты в самом деле знаешь, где мы? Ну так веди!

— А я что делаю… — неопределенно произнес Леннар. — Идем за мной. Вот сюда. Да верьте же мне! Сюда!!!

И он указал пальцем в полутемное пространство, открывшееся за отъехавшей в сторону панелью. И вошел первым. Поколебавшись, Ингер, Инара и Лайбо последовали за ним. Последним во «врата преисподней» проник Бреник, который усиленно молился и осенял священными знаками Благолепия свой покрывшийся каплями пота лоб и ссутуленные плечи.

За его спиной полупрозрачная панель закрылась. Легкое жужжание, с которым это произошло, заставило Бреника обернуться. Он бросился на панель с кулаками, словно на живого и коварного врага, и принялся колотить эту преграду, через которую можно было разглядеть черепа и кости, что усеяли преодоленное беглецами поле. Удары сыпались один за другим. Бреник бил руками, ногами, вбивался в панель боком, спиной и под конец порывался было удариться в нее головой, но подбежавшие Лайбо и Ингер оттащили его. Не ограничившись таким физическим воздействием, Ингер отвесил Бренику здоровенный пинок. Бреник покатился по полу.

— Не смей, — сказал ему Леннар, — ты должен смирить страх! Или ты не видел, что сталось с теми, кто подобно тебе хотел вернуться в это место? Хочешь прибавить свой череп к уже имеющимся здесь? Присовокупить свои косточки, так сказать, к общему котлу? Так иди! Я открою тебе дверь.

В его голосе звучала спокойная, упругая уверенность. Именно спокойствие и уверенность подействовали на Бреника лучше любых криков, воплей и пинков. Он поднялся на ноги, всхлипнул, потер пальцами переносицу и пробормотал:

— Я — с вами!

— Но чтобы больше никаких истерик, никакого скулежа, — предупредил его Леннар.

— Да, да.

— Ну что же, тогда можно и двигаться дальше, — сказал Леннар.

— Куда?

Задавший этот вопрос Ингер и все остальные разглядывали помещение, в котором они оказались. Тем из них, кому доводилось бывать в Храме, Леннару и Бренику, оно напомнило центральный богослужебный зал с купольным перекрытием; почти те же размеры, та же яйцевидная форма купола. Леннар приблизился к невысокому, вдвое ниже человеческого роста, столбу, торчащему из пола в самом центре помещения, и, протянув раскрытую ладонь, вдавил ее в навершие столба. Ничего не произошло. Леннар, впрочем, тут же убрал ладонь и вздохнул.

— Так и есть, — сказал он, и нотки скрытого удовлетворения мелькнули в его голосе. — Работает.

— Что работает? И куда это нас сейчас… того… потащит? — буркнул Ингер, который опустился на колени и ковырял пальцем пол. У него раздувались ноздри: конечно же у него под ногами, под пальцами был металл, но как гладка, как ровна его поверхность!.. Так не прокуешь кузнечным молотом, да Ингер и не сомневался, что никогда, никогда молот не касался этой божественно ровной поверхности, в которой, как в воде, как в прозрачном лесном роднике, отражалась его озадаченная физиономия! Смущенный Ингер вдруг вспомнил ту табличку, которую он нашел при Леннаре, и машинально повторил: — И куда это нас сейчас… того… потащит?

— А мы уже движемся, — с явным облегчением произнес Леннар. — УЖЕ. Да нет, вы взгляните. Взгляните!

Все обернулись в том направлении, куда указывал Леннар. К выходу, перекрытому прозрачной твердой панелью. Да! Там, за этой толстой перегородкой, однако же куда более прозрачной, чем пленки из бычьих пузырей, которыми крестьяне затягивали окна в своих избах, плыло огромное светлое пространство, и, подойдя к самой панели, перекрывшей вход, беглецы увидели, что находятся очень высоко НАД полем костей. Черепа, кости и целые скелеты стали настолько малы, что не просматривались по отдельности, а слились в какой-то непрерывный белый узор, сродни тонкой паутине.

Из груди Ингера вырвался возглас, выразивший общее мнение и, между прочим, соответствующий истине:

— Оно поднимается!!! Эта штука, в которую мы вошли, — она ПОДНИМАЕТСЯ!

— Конечно, поднимается, — процедил Леннар, — это ее прямая обязанность, подниматься. Эта штука называется грузовой лифт, а огромный зал, в котором мы очутились, — транспортный отсек. Я попытаюсь объяснить, — сказал он, сложив на груди руки, — понимаю, вам будет трудно понять, но вы постарайтесь!..

— Да уж мы уж… — неопределенно буркнул Ингер, разглядывая плывущее под ними грандиозное пространство. Глаза Ингера были выпучены. Скелеты уже скрылись из виду, и далеко внизу мерцала неразличимая серая гладь, выхватить из которой что-либо отдельное и определенное не мог даже самый острый взгляд.

— В общем, так, друзья, — произнес Леннар.

Его лицо то и дело озаряла светлая торжествующая улыбка; по ней легко было понять: какие-то его подозрения, озарения, обрывочные домыслы, которые можно было трактовать в том числе и как болезненный бред, и как сумасшедшие фантазии, блестящим образом оправдались. Леннар был доволен. Он продолжал, волнуясь, аккуратно подбирая слова и не совсем твердо стоя на ногах (его чуть пошатывало):

— Бреник, ты ведь помнишь то, что тебе читали в Храме о сотворении того мира, в котором мы живем? Боги, разгневались на людей, овладевших «грязным», скрытым от людей знанием, доступным лишь небожителям. Боги объявили День Гнева и уничтожили прежний мир, а светлый бог Ааааму, чьи истинное Имя неназываемо, привел немногих из тех, кто очистился от Скверны, в некое мифическое убежище, новый мир, в котором живем мы и жили многие десятки поколений наших предков! Так?

— Так, — подтвердил Бреник, — это так… верно.

— Ну так вот, жрецы совершенно правы в общей канве, но подробности сильно разнятся! Я вспомнил, вспомнил, и все подтверждается, понимаете ли вы это? Впрочем, о чем я? Так вот… Я не стану пересказывать мифы из Книг Благолепия, они и так прекрасно вам известны. Да, на самом деле в другом мире жили люди, которые достигли огромных успехов в познании окружающего их пространства, овладели многими ремеслами, искусствами, о которых сейчас никто и помыслить не может, потому что думает: невозможно. Прекрасная планета, на которой жили те люди, называлась Леобеей, или миром Двойной звезды. Ученые вычислили, что вскоре планета и вся планетная система войдут в прямое соприкосновение с другой системой, идущей по скрещивающейся галактической траектории! Возможно ли представить, что может произойти в таком случае? Глобальная катастрофа — однозначно, но отдельных ее жутких подробностей невозможно и измыслить!.. Как минимум серьезно изменится орбита, а самой планете придется выдержать жесточайший метеоритный дождь, со слагаемыми факторами дающий стопроцентное исчезновение всякой биомассы, а уж человечества в первую голову! — (Кто-то из слушателей попытался заткнуть уши, но слова Леннара все равно проталкивались до слуха.) — И тогда было принято единственно верное решение: эвакуировать все население планеты и искать новое место жизни. Так?

Леннар вскинул глаза, вперив взгляд в купол грузового лифта, возносящего их к неведомым высотам, и что-то забормотал, забормотал… Ближе всех стоявший к нему Ингер расслышал только: «Работает… освещение… головной отсек уровнем выше…» — и еще какая-то «биполярная интерференция» (последнее Ингер даже не смог впихнуть в голову).

— И тогда началось великое строительство, которому не было равных, хотя мои соотечественники всегда были очень искусными строителями. Ведь на Леобее не так много суши, всего одна пятая от общей поверхности планеты, и нам приходилось строить подводные города!.. Но в том случае, о котором идет речь, не помогли бы даже поселения под землей, не то что под водой! Было принято решение покинуть планету, а для этого требовалось построить космические корабли! Но небо издавна было на замке, — сверкая глазами, продолжал Леннар, — и законы нашей цивилизации, а особенно религиозные, запрещали даже думать о покорении и ближнего неба, не говоря уж о просторах космоса! Впрочем, строительство все равно было начато: существуют иные законы, прежде всего законы самосохранения и законы здравого смысла!

Ингер, Лайбо и Бреник замерли. Черноглазая Инара смотрела на Леннара, как заботливая мать смотрит на своего заболевшего ребенка. Вероятно, она была больше склонна поверить в то, что угодила в мир иной, туда, где сходятся пути богов, нежели в рассказ Леннара. Конечно же: ведь легче поверить, что ты умер и ступаешь по полям забвения, усеянным костьми, чем в какие-то космические корабли, планеты и миры за пределами ЭТОГО мира, дарованного «чистым» людям самим Ааааму, светлым богом!..

— Но строительство было начато, — говорил Лен-нар, — начато, хотя не все верили, что работы подобных масштабов осуществимы! Корабли приходилось собирать на орбите, потому что на земле ворочать такие махины нереально!.. Проект был назван… да, он был назван «Врата в бездну»! Суть невероятно сложна и проста одновременно! Использовав феноменальные, неисчислимые энергии двух «противоборствующих» звездных систем, мы должны были перебросить звездолеты через чудовищные расстояния в другую галактику. Но это был путь в никуда. Ведь после прыжка сравнимых по мощности источников энергии в нашем распоряжении уже не будет! И потому звездолеты изначально проектировались таким образом, чтобы на них могли просуществовать несколько десятков поколений, пока потомки не найдут пригодную для заселения планету и не доберутся до нее. Да, да, так, именно так! — повторил Леннар, облизывая пересохшие губы и словно пробуя на вкус мудреные слова, всплывавшие в памяти так легко и непринужденно. — Под это была подведена не одна этносоциальная и психолого-поведенческая программа! — Губы неожиданно легко выговорили эти непростые слова, звучащие громоздко и неуместно применительно к простому, почти примитивному наречию, на котором говорили уроженцы деревни Куттака. — Леннар говорил все быстрее: — Ведь образ жизни этих «звездолетных» поколений должен был не слишком отличаться от того, что был привычен для поверхности, дабы у последующих поколений не выработалась отвращения к жизни на планетах. Потому все системы обеспечения должны были работать максимально надежно и максимально долго. К счастью, я сам в свое время принимал участие в разработке модифицированной технологии постройки огромных подводных городов на морском дне, так что ее усовершенствовали и применили для космоса. Это был великий труд!.. Великий труд!

Ингер вдруг бросился на Леннара. Верно, он подумал, что в того вселился демон. Благое устремление доброго кожевенника ни к чему хорошему не привело: Леннар уклонился, когда же Ингер попытался схватить его за горло, а Бреник оказался с другой стороны, чтобы приступить к обряду изгнания этого демона, — Леннар двумя мощными ударами отбросил и Ингера, и бывшего послушника. Расшвырял их по стенам. К двум утраченным Бреником зубам, выбитым в драке с Ревнителями, прибавился еще один…

Ингер, шатаясь, поднялся и пробормотал:

— Его душой… его душой овладел Илдыз… да сохранит нас… светлый Ааааму!

— Успокойся ты! — отмахнулся Леннар. — Не мешай… я должен — вспомнить — рассказать!..

И далее Леннар поведал о том, что проект шел полным ходом, уже было построено то ли два, то ли три мегазвездолета, их уже начали обживать, как вдруг на планете начался религиозный бунт. Бунт, подобно лесному пожару, промчался по планете, охватывая одно государство за другим. Во главе бунта стояли религиозные фанатики, твердившие, что да, катастрофа грядет, но не потому, что таковы законы небесной механики, а якобы из-за того, что «грязные ученые» забыли заветы предков и посмели «потревожить небеса». Поэтому надо просто уничтожить «осквернителей» и их пособников, покаяться, и все вернется на круги своя. Боги простят ослушников и отвратят катастрофу. Несмотря на всю абсурдность данного предположения, у него находилось все больше и больше сторонников. Более того, те, кто разделял эту точку зрения, появились и среди обитателей собранных на орбите звездолетов, и даже (хотя и в гораздо меньшем количестве), среди их экипажей.

— Мы оказались в засаде, — быстро говорил Лен-нар, не заботясь о том, слышат ли его, понимают ли его, — я еще не помню, кем был я в этом строительстве и в каком ранге, однако жрецы призвали к прямому ответу в том числе и меня. Я был схвачен и отправлен на суд в Кканоан, город Чистоты, главный рассадник фанатизма. Это было сумасшествие!.. Сначала эти фанатики взялись за тех, кто фактически руководил работами. Потом круг подозреваемых в Скверне расширился. Таковыми признали ВСЕХ УЖЕ ЗАВЕЗЕННЫХ на готовые звездолеты людей — фермеров, строительных рабочих, представителей младшего технического и инженерного персонала… всех тех, кто готовил титанические корабли для заселения миллионами сограждан, всех тех, кто насаждал леса, засевал поля, строил жилища уже ВНУТРИ новых, рукотворных миров! Всех! Какая ограниченность, какая узколобость! В конце концов, и те, кого вывезли на орбиту для подготовки звездолетов, заразились идеями фанатиков… жрецов Купола!

Их можно понять, вел рассказ Леннар далее. Логика тех, простых строителей, была несложна. Кому захочется покидать родную планету, если есть шанс, пусть и призрачный, вернуться к привычному образу жизни? Так вдалбливали им в головы жрецы, и многие склонялись к тому, что так оно и есть. А небо гневалось все больше, бомбардировка из космоса становилась все ужаснее и интенсивнее по мере того, как, оправдывая жуткие прогнозы астрономов, две планетные системы, входили во все больший контакт друг с другом. Катастрофа близилась.

— Суд над «осквернителями», надо мной в том числе, постановил изгнать нас с планеты. Собственно, этим они даровали жизнь всем затронутым Скверной, а прочих обрекали на гибель. Конечно, мы противились преступной воле жрецов Купола. Эти фанатики, сами того не зная, обрекали на смерть целую цивилизацию и самих себя!.. Не помню, что я делал после суда, но, наверное, я и мои соратники были заняты тем, что пытались забрать с планеты максимальное количество интеллектуалов и вообще тех, кто еще не верил фанатикам «чистоты». Не помню… не знаю… нет, кажется, все-таки не так… — Леннар с силой провел ладонью по мокрому от напряжения лбу, — но страшное мракобесие, кажется, победило… Мы боролись, однако религиозный фанатизм только рос. И под его влиянием все больше и больше людей отказывались от каких бы то ни было достижений цивилизации и возвращались, как это формулировали жрецы, к «чистому образу жизни предков». И вот мы решили все-таки покинуть планету навсегда, потому что еще немного, и было бы поздно! Перед самым отбытием я изучал поверхность моей великой родины через телескоп — и что же?… Они решили стать дикарями, совершенными дикарями! Когда мы уходили, большинство остающихся уже жили в шалашах, грелись у костров, а в сгоревших во время религиозных бунтов огромных городах уже процветала охота на единственную дичь, которая — после стольких лет развития высокотехнологичной цивилизации! — имелась на планете в изобилии. На людей. МЫ УШЛИ. Потом на звездолете, кажется, начался бунт, связанный с какой-то страшной эпидемией… А потом… потом провал — ничего не помню — тьма — открываю глаза — и табличка с чьим-то именем, которое я принял как свое!.. — Леннар внезапно резко выпрямился, вскинул голову, и голос его загремел: — Но, несмотря на все, мы сумели завершить работу вовремя, и два или три корабля, которые успели построить, прыгнули в никуда. И мы… теперь мы находимся НА ОДНОМ ИЗ НИХ! Вот в этом рукотворном мире, созданном трудом десятков миллионов ваших предков и… и моих друзей, собратьев, товарищей. Они давно погибли в котле той катастрофы, устроенной людьми, оболваненными фанатиками, но вы, вы, их потомки, живы! Это правда, друзья мои! Я понимаю… понимаю, что вам трудно мне поверить… принять то, что не может уложиться вам в голову, потому что НЕВОЗМОЖНО, исходя из вашего уровня знаний… но иначе нельзя!..

Леннар говорил скорее для себя, чем для спутников, он сладостно повторял вслух, выпускал наружу то, что долго и упорно терзало его изнутри и никак не могло определиться, оформиться, — а блуждало где-то в глубинах его мозга, в безднах упорной и неизгладимой памяти человеческой. Некоторые особенно нравящиеся ему слова и предложения он произносил по два и даже по три раза, приспустив веки на вдохновенно сияющие глаза и ни на кого не глядя.

Неудивительно, что Ингер, Лайбо и прочие не понимали и половины сказанного Леннаром, да и не могли понять по определению, в особенности такие неудобоваримые термины, как «планета», «траектория», «биомасса» и тому подобное.

Они затравленно смотрели то на своего предводителя, то (сквозь прозрачную переборку «врат в преисподнюю») вниз, в безумный провал светлого пространства, и вверх, где надвигалась громада перекрытия, похожего на окаменевший купол неба, неоглядная, без конца и края. Наиболее дальнозоркий из всех, весельчак Лайбо, уже мог различить на приближающейся гигантской плоскости какие-то бугорки и желобки, и он не поручился бы за то, что эти незначительные неровности, будто рябь на поверхности воды, — не громады размером с добрую гору или с широкую реку соответственно. На фоне всего этого даже бредни Леннара казались весьма и весьма правдоподобными.

Бреник не глазел по сторонам и не буравил глазами человека (человека ли?) из Проклятого леса. Бреник размышлял. Направление его мыслей было вполне предсказуемым. То, что рассказал Леннар, вполне соответствует каноническим повествованиям о деяниях богов, потому что ясно: люди не могут сотворить всего того, что окружает их! И Леннар говорит, что он один из них… Один из строителей, которые создали этот мир!

Бреник вдруг слабо вскрикнул и упал на колени. Да! Как же это сразу не пришло ему в голову?! И этому тупоголовому Ингеру, который собственными руками вытащил Леннара из Проклятого леса! Ведь это же так просто, так очевидно, что нельзя не признать собственной глупости!.. Бреник застонал. Он вспомнил, как легко Леннар расправился с непобедимыми Ревнителями, как бестрепетно вел он их в Проклятый лес и, избежав многоголового и неизгладимого, неизбежного зла, что гнездится в этом лесу, вывел СЮДА! В чертог, возведенный богами!

И если Леннар — плоть от плоти этих божественных строителей, а сомневаться в этом уже нет возможности, то страшна и ослепляюще проста в своей наготе истина: ЛЕННАР — БОГ!

3.

Бывший послушник Бреник засмеялся, но тотчас же его отчаянный смех сполз в какое-то щенячье повизгивание, и он, осенив себя знаком светлого Ааааму, прошептал:

— Значит, ты — бог!

Надо отдать Леннару должное, он сразу понял, что имел в виду Бреник и какими путями он пришел к этому ошеломляющему выводу.

— Что ты-укоризненно произнес он, — какой еще бог? Я такой же смертный человек, как и вы. Да если бы вы все видели, в каком виде нашел меня… нашел Ингер у оврага, ты не стал бы говорить такую ерунду, Бреник.

— А отчего тогда Храм встал на дыбы? — упорствовал Бреник. — Отчего тебе назначили аутодафе на площади Гнева, отчего сам Стерегущий Скверну говорил с тобой, а потом лично отвел к старшему Толкователю брату Караалу? Отчего ты сумел так легко справиться с Ревнителями, а ведь до тебя в течение многих поколений НИКТО не мог выстоять в прямой схватке даже с Субревнителем! Выстоять хотя бы несколько вздохов! А мечтать сразить такого, как Омм-Моолнар, и с ним еще много, много таких же, как он… такое не под силу человеку!

— А разве Ревнители — боги? — спросил, усмехнувшись, Леннар. — Они такие же смертные люди, как и все мы. Подчеркиваю: все мы, и я в том числе! Просто их сумели должным образом обучить, и я подозреваю, что в основе их обучения лежат известные мне методики, древние, еще на Леобее разработанные! Жрецы просто сумели сохранить это знание. Точнее, остатки этого знания… думаю, так вернее. В свое время меня тоже обучили подобным образом, и мало-помалу мне удалось возвратить себе прежние возможности. Наверное, пока что не полностью… Как это удалось, я пока и сам до конца не разобрался, но полагаю, что это — вопрос времени.

— Времени! — вслед за Леннаром повторил Бреник.

Леннар вдруг вскинул вверх обе руки, а потом резко опустил их, упруго разрубив воздух.

— Я понимаю, вы не верите мне. Ну конечно!.. Смотрите, вот смотрите! Видите, мы приближаемся к перекрытию следующего уровня! Глядите… видите, сколько здесь несущих конструкций… и если допустить, что одна из них оторвется от общего массива перекрытия — из-за повреждения ли, износа ли!.. — то она сорвется вниз, эта металлическая махина! Она пролетит все пространство, отделяющее перекрытия разных уровней, и вонзится… Теперь вы понимаете, что такое «лепесток Ааааму»?…

— Леннар…

— Самое смешное, что Бинго был прав, когда говорил: «Железо падает с неба»! Да! В этом мире так и случается!..

Как раз в этот момент лифт, возносивший Леннара и его спутников, приблизился к перекрытию, зависшему над головами, и нырнул в тоннель лифтовой шахты. На несколько мгновений они оказались в абсолютной темноте, только слабо светился пол под ногами и поблескивали обводы распределительного «столба», с помощью которого Леннар привел в движение эту махину. Тут прозвучал короткий, чуть гнусавый звуковой сигнал. Над арочным входом вспыхнули три красных глаза, от которых Ингер и прочие уже не стали в ужасе отшатываться. Прозрачная панель поехала в сторону, освобождая выход.

Леннар улыбнулся и произнес:

— Ну, кажется, мы начинаем нащупывать верную дорогу. Да и я начинаю припоминать… — пробормотал он себе под нос — Ну… Идем, друзья!

Место, в котором они очутились, оказалось куда более тесным, чем оставшееся далеко внизу серебристо-белое «поле», заваленное человеческими костями. Пространство это хотя бы можно было окинуть взглядом, и самые зоркие глаза могли рассмотреть почти что в подробностях ярко-алую, разделенную серебристыми полосками стену, ограничивающую это новое пространство с той, противоположной, стороны. Ингер, как потомственный крестьянин, выросший на земле, при одном взгляде на место, где они очутились, воскликнул:

— Да это просто какая-то пашня для великана!

Ингер был прав. С небольшого возвышения в несколько человеческих ростов, с которого путешественники обозревали открывшийся перед ними вид, новый уровень в самом деле походил на пашню. Только в роли гряд выступали идеально ровные ряды каких-то черных шкафообразных устройств, назначения и смысла существования которых Ингер и другие арламдорцы не могли себе представить даже близко. Ряды и проходы между ними тянулись насколько хватало зрения до той самой, алой в серебристых разрывах стены и упирались в нее. Примерно посередине этих гряд в пространство взмывали несколько ажурных башен, почти достававших до потолка, видневшегося на высоте приблизительно трехсот анниев над головами беглецов. От башен тянулись белые провода, по которым время от времени пробегали сполохи роскошного ярко-желтого, с зеленоватыми проблесками, живого огня.

Бреник снова бухнулся на колени. Кажется, за то недолгое время, которое они находились в этом странном и поразительном месте, ноги бывшего послушника и не разгибались до конца ни разу. Прочие беглецы замерли. Конечно же они находятся в обители богов. Могут ли быть сомнения?… Леннар окинул взглядом расстилающийся перед ним гигантский зал. В отличие от того, что находился уровнем ниже, этот зал можно было оценить в смысле размеров. По всей видимости, от того места, куда грузовой лифт поднял путешественников, до алой стены напротив было никак не меньше двух тысяч анниев. Ширина зала почти достигала тысячи. Высота, как уже было сказано выше, — около трехсот анниев. Бреник, который, верно, сильнее всех чувствовал в данный момент свое ничтожество, вдруг понял, что за ним НАБЛЮДАЮТ. Жаркий пот вскипел между лопатками, вспузырился на лбу.

Ощущение было слишком острым: наверное, так же осознавала себя разумная блоха, посаженная в огромный стеклянный куб пытливым экспериментатором и изучаемая со всех сторон.

Бреник мучился. Как же, он полагал, что за ним смотрят сами БОГИ!.. Такие, как Леннар, или намного могущественнее, потому что Леннар стоит тут, рядом, а те, кто вперил в послушника свой недвижный взгляд, — невидимы и вездесущи! Леннар же, которому пока что не удалось разубедить Бреника касательно своей божественности, вздохнул и пробормотал:

— Так… работы тут непочатый край. Один не справлюсь и в тысячелетие! Шутка. Нужно разъяснять…

Инара, которая не проронила ни слова во время подъема на лифте, вдруг спросила:

— Леннар… кто бы ты ни был, бог ли, человек… в любом случае ты должен знать, как мы здесь очутились. Ведь мы были в Проклятом лесу, а потом перенеслись в это место и…

— Вероятно, это и есть секрет Проклятого леса, то есть объяснение тому, почему никто не возвращался оттуда, — медленно начал Леннар. — Ну вот… Надо полагать, что Проклятый лес напрямую примыкает к тем помещениям корабля, в которых размещены посты управления всеми системами жизнеобеспечения и так далее. Я уже упоминал, что вскоре после ПРЫЖКА звездолетов в глубины галактического пространства здесь, в этом новом мире, начался бунт. Ты меня не понимаешь?… Конечно нет, но все равно… Последствий этого бунта я не знаю, точнее — не помню. Кроме разве того, что вся накопленная нами информация, все знания оказались замолчаны и забыты. Сложно говорить более определенно, но, вероятно, кто-то давным-давно повредил системы силовых полей транспортного отсека, отчего и стала возможна бессистемная телепортация, проще говоря, вышвыривание из определенного места Проклятого леса сюда, в транспортный отсек, в лифтовый холл.

Ингер беспомощно оглянулся, верно, подумав, что в результате «заклинаний» Леннара (да простят великие боги, но сколь страшны слова «телепортация», «информация», «система»!) за его спиной должен появиться какой-то жуткий демон. Бреник снова осенил себя священным знаком великого Ааааму. Лайбо и Инара потерянно молчали, даже не шевелясь.

Леннар конечно же догадывался, что творится в их бедных головах. Он произнес очень осторожно:

— Я пока что не знаю, сколько времени прошло с того момента, как предки нынешних жителей Арламдора и смежных земель покинули Леобею, но, думаю, сменилось около трех, а то и пяти десятков поколений. Очень много, по меркам человеческой жизни!.. Потому, конечно, все навыки, все знания растеряны и забыты. Но мы должны наверстать, понимаете? Здесь, вот в этом зале, — он обвел рукой развернувшееся перед беглецами громадное пространство с «грядами» черных аппаратов, — находятся памятные машины индивидуального доступа. Через каждую из этих памятных машин возможно подключиться к контроллерам всех систем звездолета и получить сведения о том, в каком состоянии корабль и что следует делать… гм… Ладно, пока что хватит. — Он махнул рукой, отвернувшись от окончательно вытянувшихся физиономий спутников. — Сейчас проверим, имею ли я доступ к памятным машинам, или… или я был всего лишь мелкой сошкой, винтиком этого строительства, и у меня нет соответствующего ранга. Проверим.

И Леннар не совсем уверенно направился по ступеням широкой, анниев в тридцать, серой лестнице, ведущей от площадки лифта вниз, в зал памятных машин, как они были поименованы в просветляющейся памяти человека с давно канувшей в черный провал небытия планеты Леобея… На последней ступеньке он машинально замедлил шаг и стал крутить головой, словно ища что-то. Этим чем-то оказалась узкая панель на длинном металлическом стержне, немедленно выдвинувшаяся из раскрывшейся последней ступени. Панель поднялась до уровня пояса Леннара, после чего замерла.

— Работает… — вырвалось у него озадаченно. — Датчик соответствия, так, что ли?

И он, помедлив лишь мгновение, положил свою ладонь на панель. Ладонь тотчас же обвело вспыхнувшим малиновым контуром, прокатилось короткое гудение — и над одним из черных аппаратов вдруг встал полупрозрачный голографический столб света, и в нем появилось собственное лицо Леннара. Он даже вздрогнул, увидев себя вот так, со стороны.

«Доступ разрешен, — прорвалось внутри Леннара как бы в обход его воли и безо всякого побуждения с его стороны, — индивидуальная памятная машина, положенная каждому сертифицированному члену экипажа, подключена».

— Работает! — промолвил он с тихим, почти детским восторгом. — И ведь никто многие столетия не прикасался к аппаратам, а — работает!

И Леннар направился между двумя рядами аппаратов к тому, над которым в столбе света висело его собственное лицо, созданное непостижимым для нынешних обитателей этого мира голографическим эффектом. Он чувствовал, что на его спине, скрестившись, топчутся взгляды его спутников. Взгляды остекленевшие, полные самого неподдельного благоговения. Конечно, теперь они окончательно вобьют себе в голову, что он — натуральный бог, с досадой думал Леннар, со всеми атрибутами божественности: своим индивидуальным чертогом, чудесами, мудрыми словечками, да еще и светящимся в отдалении вторым лицом. Бог! Так и подумают, уже подумали… Особенно этот сопляк Бреник, чья голова набита суевериями, как лукошко базарного торговца — грибами сомнительной степени съедобности!.. Да и Инара, Лайбо, Ингер — кто они? Темные крестьяне, которые еще недавно пытались изгнать из него демона, когда он, Леннар, вдруг стал употреблять научные термины… Да! Тяжело будет их переубедить.

Впрочем, есть ли надобность разубеждать? Так они лучше, охотнее будут подчиняться. Тем более что работы — непочатый край. По всей видимости, звездолет уже давно не управляется и идет в космическом пространстве по чистой инерции, будет идти до того момента, пока не затормозится двигателями или же не попадет в поле тяготения какой-нибудь звезды, туманного скопления или планетарной системы. Все эти варианты, выведенные из-под контроля, означают одно: гибель звездолета. Странно, что до сих пор «Арламдор» (пусть он пока что именуется так, решил Леннар), не попал в скопление космической материи, тяготения которого хватило бы, чтобы перемолоть гигантский звездолет, как малое зернышко в жерновах! Ведь вероятность встречи с таким галактическим образованием за бездны времени, истекшие с момента старта звездолета, куда как велики! Судьба…

Если звездолет не погиб до сих пор, то теперь он, Леннар, не должен дать ему погибнуть во что бы то ни стало. И первым его делом должно быть восстановление двигательной, защитной, диагностической и иных систем корабля. По крайней мере, не все так плохо. Грубо говоря, если на каждом уровне звездолета светит голографическое «солнце», день сменяет ночь, а холодное время года сменяется теплым на протяжении вот уже многого, многого времени, это означает только одно: кондиционные системы, обеспечивающие перепад температур, световой, атмосферный и общий корреляционный режимы, в норме. А это совсем неплохо. Особенно в жутком контексте событий… огромный, сложнейший рукотворный организм, гигантский звездолет, долгое время оставался без управления и все равно сумел обеспечить жизнь многих миллионов людей, уже не помнящих родства…

Леннар поднял голову, чтобы еще раз рассмотреть световой столб, поднявшийся над его личным идентификационным аппаратом, памятной машиной… но вдруг страшный удар обрушился на его голову, и ему показалось, что какие-то желтые щупальца оплели его череп и сжали до полной иллюзии лопнувших костей. Леннара перевернуло и бросило оземь…

Счастье, что он успел сгруппироваться и не грянуться головой о металлический пол, иначе — могло быть существенно хуже. Небытие, смерть. Но ему удалось сохранить над собой контроль настолько, что он сумел перевернуться на спину и увидеть над собой — в предательской волнистой пелене дурноты — высокого, очень худого человека в бесформенной кожаной накидке с бахромой, в широких кожаных же коричневых штанах, повисших на бедрах и сильно вытертых по бокам и на коленях. Голова этого человека, костистая, совершенно лишенная волосяного покрова, блестела. На поясе незнакомца болталась секира с блестящей деревянной рукояткой и с массивным набалдашником. Узкое лицо, подмалеванное черной краской (примитивный узор на щеках, обводы под глазами), выглядело угрожающе и свирепо. «Дикарь, — мелькнуло в голове Леннара, — в Арламдоре такие не живут… С другого уровня… и…».

Дальше ему было не до размышлений, потому что длинный с молниеносной быстротой сорвал с пояса секиру и, занеся ее над головой, издал пронзительный душераздирающий вопль, от которого за сто шагов несло боевым кличем людоеда.

…Спутники Леннара, ставшие невольными свидетелями этого неожиданного нападения, несколько лучше разбирались в особенностях национальной одежды тех или иных обитателей смежных земель. Они с ужасом узнали представителя этноса воинов-наку.

Легендарные племена наку жили в Нижних землях, в Эларкуре, именуемом Дном миров. Они славились своей исключительной воинственностью и свирепостью. Такой, что сами Ревнители предпочитали без особенной на то надобности не соваться в земли наку и устанавливать здесь свои правила. Не потому, что наку дрались лучше Ревнителей Храма, нет! — как и положено, Ревнители в боевом искусстве превосходили и воинов-наку. Просто наку были таким непокорным, упрямым и неуживчивым народом, что идеи Храма не могли войти в их головы даже через кровь, боль и внушения. Более того, наку не верили ни в каких богов, и единственное, чему они доверяли, — их верная секира, зажатая в крепкой руке, собственной или верного друга. Больше чем по двое наку не объединялись. Они постоянно воевали между собой, потому что никто иной не осмеливался бросить им вызов, а Храм Благолепия просто не считал нужным. Ибо покорить Эларкур означало — обезлюдить его и заселить заново. А кому он нужен?…

Куда безопаснее и действеннее обрабатывать жителей Арламдора, Ганахиды или Кринну, чем соваться к неотесанным, свирепым и безбожным наку из Эларкура.

И Ингер и его спутники впервые видели живого наку. Для них предания о жителях Дна миров были сродни страшной сказке, в которую не очень-то веришь… А тут…

— Наку! Проклятый шестипалый!.. — вырвалось у Инары.

Все замерли.

…Вот такой милый человек напал на Леннара со спины, выскочив из-за корпуса памятной машины. Быть может, «божественная» карьера Леннара могла бы оборваться здесь и сейчас же, если бы наку не уделял столько внимания внешним эффектам, то бишь не тратил столько времени на испускание бешеных воплей и воинственное потрясание секирой. На счастье человека из Проклятого леса, не ожидавшего нападения ЗДЕСЬ!.. Воин-наку проплясал вокруг поверженного Леннара какой-то дикий танец и только потом решил, что следует добить врага. За эти несколько мгновений Леннар успел сосредоточиться и немного прийти в себя.

И потому, когда воин-наку замахнулся секирой и с ревом опустил ее, метя в грудь Леннара, последний успел перекатиться в сторону и, поднявшись на ноги, отскочить спиной к шеренге мертвых шкафообразных аппаратов. Секира лязгнула о пол и, взвизгнув, надломилась. Ох, перекалили оружие в Эларкуре, покойный кузнец Бобырр, при всей его несносности и склонности к безудержному пьянству, сделал бы гораздо лучше! Леннар вцепился в наку мгновенным оценивающим взглядом, как выстрелил, и — прыгнул! Выбросил вперед свое до отказа собранное, скоординированное тело, выстелился в этом прыжке, выверенном с высокой точностью.

Секира наку еще раз бесплодно взрезала воздух, но следующий удар нанес уже не дикарь в кожаных штанах и накидке с бахромой.

Следующий удар был за Леннаром.

Он мягко кувыркнулся по полу и «вынырнул» уже за спиной несколько озадаченного наку, после чего нанес короткий удар точно в основание черепа. Наку содрогнулся всем телом и упал неловко, плашмя. Секира покатилась по полу. Воин-наку вытянулся во весь рост и, чуть приподнявшись на одном локте, слабо тряс головой, словно стараясь стряхнуть туман. Леннар подхватил секиру и, склонившись над воином, спросил, глубоко выдохнув:

— Ты откуда тут взялся? Тоже… через Проклятый лес? Или с другого уровня, а?

Воин пробубнил, сверкнув косящим глазом:

— Добивай, демон, чего смотришь! Если ждешь, что я буду просить пощады, так нет же. Воины моего племени умирают с достоинством и не лижут ступни победителя, если суждено потерпеть поражение.

— Понятно, — выпрямляясь, сказал Леннар. — Не из Арламдора. Там такая пышная риторика не в ходу. Закон запрещает.

— Это пес из племени наку! — раздалось за спиной Леннара, и к нему подбежали весельчак Лайбо и запыхавшийся экс-послушник Бреник. Фразу произнес именно он. — Они рождаются дикими и дикими же умирают, и даже всемогущий Храм не может их приручить!

— Ну, это скорее вызывает уважение, — сказал Лен-нар. — Вставай, воин. Никто не собирается тебя убивать. Конечно, если ты дашь слово больше не кидаться на меня со своей дурацкой секирой. Так ведь и убить ненароком можно, право.

Наку поднялся. Его подведенные, глубоко посаженные темные глаза присматривались к Леннару с некоторым удивлением. Вероятно, среди ему подобных помилование врага, который только что чуть тебя не убил, было редкостью сродни снегу в июльский полдень.

— Меня зовут Кван О, я из племени наку, род Белого Гамдирила. Я даю тебе слово, что не подниму против тебя оружие. Отдай мне секиру. Без нее я обесчещен и даже не мужчина.

— Не надо, прошу тебя, не отдавай, господин!.. — пискнул Бреник.

Леннар молча протянул секиру воину из племени наку. Тот принял ее и вдруг, резко упав на одно колено, задрал штанину и с силой провел лезвием секиры по голой голени. Потекла кровь, ручеек достиг ступни и стек на пол. Храбрый наку Кван О обвел свою босую ногу пальцем по контуру и произнес медленно, глуховатым, чуть напевным голосом:

— Пусть этот след вспыхнет адским пламенем, которое пожрет меня, если я подниму против тебя оружие и предам тебя. Вся моя кровь — тому, кто вернул мне проигранную жизнь.

«Красивый обычай, — подумал Леннар, — наверное, у представителей этого народа принято давать такую клятву в отношении тех, кто оставляет им жизнь. И, наверное, это большая редкость».

— Меня зовут Кван О, — повторил воин, — я охотился возле Желтых болот, проклятых предками, и упал в омут. Очнулся в каком-то уже сухом, безмолвном месте. Я подумал, что попал в те места, где упокаиваются воины моего рода. Но потом я узнал, что это не так.

И он вскинул руку, давая этим понять, что говорит истинную правду. Леннар обратил внимание, что у него шестипалая кисть.

«Желтые болота, проклятые предками, это, наверное, аналог Проклятого леса на другом, нижнем, уровне, — подумал Леннар, — место со смещением в контурах силовых полей, что и приводит к бессистемным телепортациям. Гм… Голова, лишенная волос, на лице нет ресниц и бровей, не растут борода и усы… Шесть пальцев… Следствие мутации? Самый нижний уровень напрямую примыкает к блокам основной и резервной энергосистем…».

— А почему ты подумал, что это все-таки не загробный мир твоего племени? — спросил он.

— Потому что здесь я встретил жалкого жирного торговца, которого никогда не пустили бы в мир, где отдыхают погибшие воины, — ответил воин-наку. — Этот толстый урод из Ганахиды попал сюда вместе со своим ишаком, за которым он бросился вдогонку, когда тот убежал в лес. Как сюда попал, он и сам не понял. Его ишак был навьючен мешками с вином и вяленым мясом. Торгаш не мог потерять гроши, которые он хотел выручить за свою жалкую поклажу, и сгинул вместе с ишаком. Эй, торгаш!

В проходе между рядами показался тощий невзрачный человечек с уныло обвисшими щеками. Между этих щек торчал нелепый длинный нос. На узких покатых плечах и длинной жилистой шее сидела всклокоченная голова с красными ушами, существующими словно бы независимо от прочих органов. Меньше всего внешность этого замученного человека соответствовала эпитетам «толстяк» и «жирный», которые употребил применительно к его персоне воин-наку. Рыжие усы, похожие на две метелки, нелепо торчали в стороны, и неряшливая рыжеватая щетина тоже не красила физиономии унылого индивида.

— Это и есть твой толстый торговец? — спросил Леннар, усмехаясь. — М-да, если он толстяк, то Нигер — коротышка. — И он хлопнул рукой по мощному плечу возникшего рядом рослого кожевенника.

— Он похудел, — ответил воин-наку. — Хотя жратвы с ним много. Но он с перепугу ничего не ест. Совсем ничего. Я недавно даже заставил его отрезать и съесть кусок мяса, а потом запить вином. Хоть он и тюфяк, а не след мужчине подыхать с голоду, как бессловесной скотине. Если бы он отказался, я бы его убил. Лучше умереть от честной стали, чем от пустого желудка, бескормицы. Верно я говорю, друг?

— Зови меня Леннар. А говоришь ты верно. А ты, я смотрю, выглядишь вполне сытым. Резвишься вот, на меня напал. Значит, силы есть. Ты, наверное, подумал, что я демон. Час от часу не легче. Потому что некоторые из моих спутников вбили себе в голову, что я — бог. Может, и не из первых, но все равно небожитель.

— Я не верю ни в каких богов! — произнес Кван О, свирепо раздувая ноздри. — И мне все равно, кто ты такой — чужеземный ли бог, хитрый ли демон или еще какое порождение не человеческого рода. Я верю только в свою секиру и крепкую руку, и еще я знаю, что ты сохранил мне жизнь, хотя имел и возможность и право убить меня, потому что я напал на тебя первым! Но ты сделал выбор. И потому я готов биться за тебя хоть со всеми порождениями зла!

— Вот такие люди мне и нужны, — сказал Леннар. — Отлично, Кван О. Ты говорил, что у твоего товарища по несчастью…

— Он мне не товарищ!..

— Хорошо, вот у этого торговца есть ишак? Прекрасно. Как тебя зовут? — обратился он к тощему «толстяку».

— Куль, — проблеял тот.

— Куль?

— Ну да… господин.

— Отлично, Куль. А где же твой ишак, из-за которого на тебя обрушилось столько напастей?

— Ходит где-то здесь, скотина. Куда он денется? Мы тут вот уже несколько дней. Не знаем, как отсюда выбираться. Я думал, это ад. В моих родных местах, в Ганахиде, возле города Крейо есть Язва Илдыза, и креарх города за малую провинность повелел загнать меня туда, чтобы меня с моим ишаком сожрали твари Илдыза. Мол, если я пройду через всю Язву и выйду на противоположной стороне, то, мол, пресветлый Ааааму не гневается на меня, а если нет… — И он развел руками.

— Говорят, твой ишак навьючен вином и мясом? У нас тоже есть припасы, но в нашем случае никакая еда не будет лишней.

— Ты совершенно прав, господин, — покорно проговорил торговец Куль и, сунув два пальца в рот, вдруг оглушительно засвистел — так, что его рыжие усы встали торчком!

Леннар захохотал. Уж слишком забавно выглядел Куль и уж совсем не соответствовал разбойничий этот, залихватский свист его потертой, помятой внешности. Но это было, понятно, еще не все. Послышался приближающийся цокот копыт, и между рядами показался искомый ишак. По бокам его раскачивались наполовину опустошенные мешки, затянутые ремнями. Ишак промчался по проходу между памятными машинами со скоростью неплохого скакуна и остановился перед хозяином как вкопанный. Леннар снова засмеялся:

— Серьезная у тебя животина, Куль. Скоростная. А что там, в мешках?

— Вино и мясо, господин. Вино неплохо бы пить подогретым, как принято в моей стране. Да и мясо не мешало бы на огне… но огня не добыть. Только демонский огонь горит высоко над нами, — торговец съежился, ткнув пальцем в сторону высоченных ажурных башен и тянущихся от них проводов, по которым пробегали сполохи огня, — да если бы даже я мог протянуть руку и достать этот огонь, я не посмел бы!..

— Ладно, — решил Леннар, — идите к площадке у лифта, там и перекусим. Ингер и ребята вам покажут, куда идти. Вон туда! А я пока что попробую разобраться кое в чем… Может, и огонь найдем, и много чего еще. Идите, идите, — энергичным жестом показал он.

Оставшись наедине с аппаратом, над которым все еще висело в дымном столбе света его собственное изображение, Леннар попытался максимально сосредоточиться, сжал пальцами виски и, застыв, остановил взгляд на клавиатуре машины. Он непременно должен вспомнить и воспроизвести, как воспользоваться всем этим. В голове всплыли, завертелись слова и словосочетания, которые он пока что не знал к чему применить: «анализатор», «буфер обмена», «диспетчер охранных кодов», «операционная система», «файловое администрирование». Леннар поднял голову и взглянул прямо в зеркальную темную панель, отразившую его лицо. Экран. Да, так это называется.

Он протянул руку и коснулся угловой кнопки, в глубине которой мерцал зеленый датчик.

Экран вспыхнул, залившись голубоватым светом. С невероятной скоростью промелькнули какие-то колонки символов, полыхнула беззвучная вспышка, распавшись на рой бешено крутящихся хищных спиралей; проступило объемное изображение, и глубокий голос произнес короткое приветствие. Леннар встретил взгляд человека, глядящего на него с экрана и казавшегося необыкновенно, невероятно живым, словно отделенным от него тонкой прозрачной перегородкой, не искажавшей ни звуков, ни красок, не скрадывавшей полутонов. Человек был в светлом комбинезоне с двумя нагрудными карманами, волосы перехвачены темной лентой с поблескивающими на ней вертикальными металлическими стержнями; от ленты тянется тонкий черный провод наушника, к виску прикреплен датчик. Но не обратил Леннар на все это внимания, потому что смотрел только на лицо человека.

Это, как легко догадаться, был ОН САМ.

Второй Леннар по ту сторону экрана протянул руку (вдвое большую, чем у оригинала) и произнес несколько слов, которые не успел понять тот же Леннар, пронизавший бездну времен. После этого человек с экрана исчез, и появились несколько столбцов с буквами, цифрами и символами. Леннар прищурил левый глаз… и вдруг без труда понял, что означают эти столбцы и колонки. Он подался ближе к экрану и пробежал пальцами по клавиатуре, не столько преследуя конкретную цель или задавая определенный поиск, но скорее проверяя, может ли он справиться с операционной системой, способен ли работать с информацией и выводить ее на экран в полноформатном режиме.

Ах, как был прав, совершенно прав старший Толкователь Караал, когда говорил о «затемненной» памяти Леннара и о том, что рано или поздно произойдет просветление!

— Схема звездолета… — пробормотал Леннар. — Нужно задать поиск. И еще не мешало бы найти что-нибудь для сносной стряпни. В конце концов, от Ревнителей ушли, мнимых чудовищ Проклятого леса избежали, так что теперь нет никакого смысла помирать с голоду или есть пищу сырой.

На экране возникло объемное изображение того, что многие поколения считали своим единственным и родным миром, посланным им богами и самим Ааааму, чье истинное Имя неназываемо. Звездолета «Арламдор». Настоящее имя этого титанического сооружения леобейской цивилизации было написано тут же, оно высветилось цепочкой древних символов, но Леннар, который уже называл звездолет по-другому, не стал запоминать громоздкое наименование, включавшее в том числе и сложный цифровой код.

Он стал рассматривать общую схему звездолета, трехмерное изображение, медленно вращавшееся на экране. В самом упрощенном виде звездолет представлял собой усеченное эллипсовидное тело, соотношение длины и максимальной ширины (в первой трети корпуса) — примерно три к двум. А если еще проще, он походил на камбалу с обрубленным хвостом и гипертрофированно широкой головой, где сосредоточились все базовые отсеки и посты управления функциональными комплексами и системами безопасности.

Леннар качнул головой и укрупнил схему транспортного отсека на весь экран. Отсек, вертикальная шахта громадных размеров, проходил через все десять уровней звездолета. В данный момент Леннар и его спутники находились в так называемом втором база-накопителе, в просторечии зале памятных машин № 2, примыкавшем к транспортному отсеку четвертого уровня. Четвертый уровень, Верхнее по отношению к Арламдору королевство — это земля Ганахиды, где правит король Ормазд II, припомнил Леннар.

Они находились в носу корабля. Доступ к Центральному посту можно было получить, только пройдя через медицинский отсек, уточнил Леннар, сверившись с трехмерной схемой. Уточнив маршрут и коды доступа (счастье, что он удачно прошел идентификацию, следовательно, в самом деле являлся полноправным членом экипажа!), Леннар запросил аналитический отчет о состоянии систем и, получив серию ответов, нахмурился.

Слишком много информации, которая даже в предельно структурированном и унифицированном виде была сложна для восприятия. Конечно, могло ли быть иначе!.. Ведь она выдавалась по умолчанию в расчете на подключение сразу нескольких десятков разносторонне ориентированных по специализациям человеческих интеллектов, аналитиков, каждый из которых был узким специалистом в своей области. Леннар вздохнул и отвернулся от экрана, по которому зелеными и красными потоками бежали столбцы, таблицы, общие и локализованные схемы; нет смысла пытаться сразу впитать эту информацию. Нужно время! Есть ли оно?…

Собственно, там, где прошли жизни нескольких десятков поколений, пройдет и его, Леннара, жизнь — потому что на то, чтобы хотя бы приблизиться к оптимизации деятельности систем корабля, потребуется целая жизнь. И не его одного, Леннара, — многих людей, обученных, компетентных, энергичных. С мощным интеллектом.

Откуда взяться им в этом диком мире, где задушена всякая новая мысль, всякое свежее веяние? Где, как спичка в перенасыщенном углекислотой спертом воздухе, гаснет любое естественное намерение совершенствовать уклад жизни? Леннар сделал резкое рассекающее движение ребром ладони и пробормотал:

— Так! Не ныть! Что же ты хотел?… Хорошо быть малодушной сволочью. Думаю, предложи я свои услуги Ревнителям, меня охотно взяли бы. Да хоть на место этого Моолнара. А вот, к несчастью, занесло меня… Ладно! Отойдем от глобальных задач. Как тут насчет кухонного оборудования? Поиск… та-а-ак! Тут поблизости имеется вспомогательный пищевой отсек № 1265, литера К. Грубо говоря, самое близкое место, где можно перекусить… Вот это уже лучше. Где? Вход… Дверь между пятнадцатым и шестнадцатым аппаратами, что у стены. Микроволновые камеры для приготовления пищи. Гм… Загружаем инструкцию по применению. Так… так… так! Ясно. Можно идти туда, разогревать еду и есть. Что там еще имеется? Пищевые автоматы, питательные смеси неограниченного срока хранения? Очень хорошо! Все, все, все! — экспансивно воскликнул Леннар, отворачиваясь от аналитико-информационной машины и глядя в проход между рядами таких же разумных аппаратов, туда, где у лифтовой площадки торчали фигуры его спутников. Они крутили головами и время от времени поглядывали на своего «божественного» предводителя.

Вскоре вся братия уписывала за обе щеки разогретое мясо, взятое у торговца Куля. Леннар просто положил его в микроволновую камеру, и через несколько мгновений оно было готово к употреблению.

— Налетайте! — пригласил он.

Некоторое время тишина не нарушалась ничем, кроме громкого, энергичного чавканья. Общий порыв чревоугодия оказался весьма завлекателен. Манерами никто себя не стеснял, даже Инара. Леннар однако же ел скромнее всех, подумав, что не стоит злоупотреблять кулевским мясом. Мало ли…

— А где ты так здорово научился драться? — спросил его Кван О, с аппетитом разжевывая кусок мяса. — Я сам неплохо машу секирой и на кулаках горазд, но такого, как ты, давно не приходилось… Лихо ты меня огрел. Кто учил-то, а?

Бреник открыл было рот, чтобы возразить против такого панибратского отношения к божеству (после того как Леннар чудесным образом подогрел мясо, поместив его в чудодейственный ящик, он только укрепился в своем мнении), но он не успел ничего сказать. Потому что заговорил Ингер. Этот уже прилично выпил вина и потому держался заметно раскованнее, чем до трапезы. Он сказал, подозрительно поглядывая на человека со Дна миров:

— А ты еще не видел, воин-наку, как он колошматил Ревнителей. Это ж вообще не бывает такого! Тебя-то он еще несильно приложил.

— Несильно, — проворчал Кван О, — до сих пор шею повернуть больно, а в башке гудит, как в пустом медном котле, куда забыли налить похлебку. Ничего себе — несильно… Так где драться учили?

— Было дело… — задумчиво протянул Леннар.

После работы с памятной машиной он был погружен в себя и мало прислушивался к тому, что говорят и делают его спутники. Собственно, кое-какие догадки о том, где он мог научиться ТАК драться, у него имелись. Леннару удалось установить для себя, что в свое время он входил в так называемую Гвардию Разума, кажется, являлся одним из руководителей ее. Гвардией Разума называлось особое подразделение, укомплектованное прошедшими серьезный отбор молодыми людьми из числа строителей и членов экипажа звездолетов проекта «Врата в бездну». Психофизические данные, координация и мышечная моторика этих людей были исключительными, кроме того, они прошли подготовку по эксклюзивным методикам и, в качестве последнего штриха, были геномодифицированы. Участники проекта, в отличие от ханжей из числа религиозных фантиков «чистоты», не стеснялись пользоваться всеми достижениями могучей цивилизации Леобеи.

Конечно же Леннар не стал объяснять все это Квану О и прочим: для него самого оставалась бездна неясностей, неточностей, темных мест. Но они, как «затемненная» еще недавно память его, должны проясниться, непременно должны!..

Леннар поднял нож с нанизанным на него куском мяса и выговорил отчетливо, внятно, сопровождая свои слова скупой, но выразительной мимикой:

— Буду краток. Говорю один раз и не повторяю. Все вы должны усвоить три истины.

Во-первых. Я не БОГ! Просто я современник той цивилизации, что создала этот мир, где мы сейчас находимся и который является для всех Вас родиной. Это понятно? Как мне удалось прожить такую пропасть времени, я пока и сам не знаю, есть предположения, но пока что не время их озвучивать. Дальше…

Во-вторых. Мир этот — огромный звездолет, назовем его условно «Арламдор», по наименованию королевства вашего доброго монарха Барлара Восьмого.[14] Звездолет огромных размеров, называть которые вам бессмысленно, потому что вы все равно не сумеете оценить масштабов — пока не сумеете. Он состоит из восьми уровней, один над другим, каждый из которых имеет на своей территории отдельное государственное образование. Главное сообщение между уровнями — транспортный отсек в головной части корабля, но ваши современники — хорошо, наши современники! — им не пользуются, потому что вследствие аварии подступы к транспортному отсеку заблокированы смещенными силовыми полями. И потому считаются табуированным, проще говоря, проклятым местом. Значит, между уровнями существуют другие переходы, и координаты их я еще выясню.

В-третьих. Вся система Верхних и Нижних земель, жилые отсеки, контролируется Храмом Благолепия. Возможно, жрецы имеют какую-то фрагментарную информацию об истинном происхождении этого мира. В частности, на это может указывать их поведение в отношении меня. Аутодафе на площади Гнева, как заметил Бреник, просто так не назначают. Впрочем, помимо жилых пространств имеются технические и служебные помещения. Имеется Центральный пост, где сосредоточены рычаги управления всеми системами корабля.

Все понятно? Не все? А, ничего не поняли? Так я и думал. Ну ладно. Ничего. Еще многое предстоит понять ДАЖЕ МНЕ САМОМУ, так что от вас я ничего пока что не требую… Кроме беспрекословного повиновения.

4.

— Даже мне самому, Энтолинера, — проговорил Лённар. — Да, мне удалось раскрыть тайну Проклятого леса, которая оказалась не такой уж и зловещей. И много других тайн. Но главное, как мне кажется, еще впереди.

Они уже въехали в Проклятый лес. Нет, не потребовалось преодолевать овраг, да и не прошел бы здесь тяжелогруженый фургон, застрял бы со всеми припасами, с оружием и пищей. Леннар предложил другой въезд в этот лес, ставший притчей во языцех всего королевства Энтолинеры. Он знал, что говорил: от опушки в глубь леса вело даже нечто вроде дороги, с ухабами, с ямами, заросшей сорной травой и — по обочинам — колючим кустарником, но все-таки — дороги. Что в условиях Проклятого леса следовало приравнять к центральному проспекту арламдорской столицы.

Благородный тун Томиан, виновник стольких несчастий, к тому времени уже очухался и теперь отравлял жизнь всем находящимся в фургоне своим бубнежем.

— Едем к Илдызу в пасть… был же знак, что не надо… встретили того жреца… и черный амулет, который… во имя Катте-Нури и пресветлого Ааааму, нужно отказаться от…

Только когда Леннар пообещал врезать ему по башке ножнами, тун Томиан несколько угомонился. После того как Леннар достал его из зарослей репейника, бравый гвардеец проникся к тому некоторым почтением. Скакавший впереди с четырьмя уцелевшими гвардейцами (пятым, как понятно, и был тун Томиан) альд Каллиера то и дело вертел головой и раздувал ноздри. Леннар, поднаторевший в бесхитростной риторике подчиненного альду Каллиере воинского элитного подразделения, без труда читал на его лице и по губам проклятия, сводящиеся все к тому же: дескать, нас тащат в самую пасть Илдыза и всех его демонов!.: И далее: сколь же доверчива королева, наивна, как все женщины, что согласилась на путешествие в сопровождении самого знаменитого возмутителя спокойствия в Арламдоре и смежных землях!

Лес вдруг кончился. Оборвался, словно круча. Всадники выехали на широкую поляну. Поляна как поляна. Ветви деревьев, застенчиво заслоняющие ближние подступы к ней. Зеленая трава, засевшие в траве скромные желтые цветы, стрекот кузнечиков в подступающей ночи. От остывающей земли поднимается тонкий травяной аромат. Альд Каллиера, который, верно, куда больше готовился встретить в глубине леса народное ополчение демонов, зубастых, клыкастых и когтистых, в общем, существ малоприятных и не располагающих к романтическим грезам, — крайне удивился. Он крутился на осле туда сюда, приминая нетронутую траву, потом выхватил саблю и принялся рассекать ею густеющие сумерки.

Леннар некоторое время наблюдал за беллонским аэргом, потом произнес:

— Ну, благородный альд, я могу понять ваш боевой задор, но воевать тут, поверьте уж мне, не с кем. Нам следует пересечь поляну. Видите, там, у противоположного ее края, начинает клубиться туман? Нам туда. Там вход.

— Вход КУДА?! — крикнул альд, в котором в этот момент как никогда сильно всколыхнулись многочисленные суеверия, которые обильно порождали туманные земли Беллоны.

Леннар ответил:

— Обитатели здешних окрестностей называют это чертогом Илдыза. Довольно поэтичное наименование. У меня есть подозрение, что кто-то все-таки сумел выбраться оттуда, а то как вообще возникли эти легенды? Впрочем, я могу ошибаться. Так или иначе, нам воо-о-он туда.

…Леннар не ошибался по меньшей мере в одном: по ту сторону поляны, там, где еще недавно виднелись кроны деревьев, клубился, разрастаясь и набухая, густой, ноздреватый, синевато-бурый туман. Он поднимался, словно тесто на опаре, подминал под себя и зеленую нежность предночной травы, и темные тени деревьев, и шорох листьев, и величавый взлет стволов… Туман достиг почти что середины поляны, прежде чем альд Каллиера решил как-то отреагировать на сообщенную Леннаром новость.

Он взмахнул рукой и, пришпорив осла, поскакал по направлению к темным, тяжело припадавшим к земле хлопьям тумана.

Леннар выпрыгнул из фургона и, присев на корточки, гневно стукнул кулаком по земле.

— Стой! — крикнул он не в меру прыткому беллонцу. — Да стойте же, демоны вас забери! Я же просил, чтобы все слушали меня!.. Кто против, может посоветоваться вот… хотя бы с туном Томианом, что ли!

— Подожди, альд! — крикнула и королева, и в ее голосе послышалось явное беспокойство. Энтолинера уже имела возможность убедиться, что предостережения ее странного провожатого — не пустые слова. — Подожди, я приказываю тебе!

Альд остановился. Четверо его соотечественников-гвардейцев немедленно последовали его примеру. Рев замученных ослов, остановленных на полном ходу, огласил тихую поляну. Леннар проговорил, ровно улыбаясь (но было что-то такое в его улыбке, обрадовавшее Энтолинеру, что она заставила своих сопровождающих подчиниться этому человеку):

— Видите ли, уважаемые. Не надо торопиться. Я должен уведомить своих людей, что мы на месте. Нужно, чтобы они отключили защиту.

— Защиту? — встрял в разговор Барлар.

— Именно так, — подтвердил Леннар.

Конечно, он не стал распространяться о сути поставленной защиты. Собственно, можно было это сделать: в самом скором времени он собирался поведать Энтолинере и ее сопровождающим о куда более сложных вещах, плохо укладывающихся в голове жителей Арламдора или не укладывающихся вовсе. Для того чтобы никто любопытный не попал случайно к ВХОДУ, указанному Леннаром, по полупериметру искомой поляны (с той стороны) были установлены довольно простые инфразвуковые излучатели.

Даже не смыслящему в технике человеку с Леобеи известно, что инфразвук, или низкочастотные звуковые волны, оказывает воздействие на мозговые центры, ведающие эмоциями. В частности, на те, что ведают страхом. Выставленные Леннаром характеристики испускаемых излучателями инфразвуковых волн позволяли добиться действенных результатов: каждого, кто попадал в поле воздействия излучателей, охватывал непреодолимый, жуткий страх, заставлявший бежать прочь без оглядки. Собственно, тот же характер воздействия на человеческий мозг наблюдался и в Проклятом лесу, где (при известном уже нам смещении силовых полей) тоже имелись проникающие инфразвуковые излучения. Под их воздействием человеку впечатлительному и обладающему живым воображением могли явиться кошмары такие зримые, выпуклые и реальные, что он легко мог принять их за действительность. Вне всякого сомнения, тот сошедший с ума от страха человек, описанный послушником Бреником при побеге из деревни Куттака, попал под воздействие именно такого источника излучения; и его рассудок просто не выдержал испытания.

Леннар выждал несколько мгновений, не отрывая взгляда от рыхлых клочьев тумана, в котором вдруг проскочило несколько длинных электрических разрядов; потом запрыгнул в фургон и проговорил:

— Можно ехать. Защита отключена.

Фургон тронулся. Альд Каллиера несколько раз проскакал вокруг него, стегая своего доблестного осла-скакуна, а потом, словно выпущенный из пращи камень, ринулся в чрево тумана. Энтолинера сказала обеспокоенно:

— Как бы он в этом тумане не напоролся на ветви деревьев или, того хуже, не врезался в ствол какого-нибудь старого дуба.

— Успокойтесь, моя королева, — с добродушной иронией заметил Леннар, — если благородный альд хочет сломать себе шею, то там у него точно ничего не выйдет. Никаких деревьев за этим туманом просто нет.

— Как — нет? Я же сама видела!

— Да вот так — нет. Это голографический мираж. На самом деле там вход. Я же говорил. Вход в переходной тоннель. Там нам придется расстаться и с фургоном, и с ослами, они пока что не потребуются. Дальше я берусь доставить вас на место собственными силами. — Леннар глубоко вздохнул и добавил: — И, я думаю, ЭТО МЕСТО понравится вам.

— Да уж нисколько не сомневаюсь, — немедленно подал голос неисправимый тун Томиан. Его могучий организм уже справился с недавней встряской и жаждал новых приключений. — Не иначе как покажете нам Демонские бездны самого Илдыза. Кстати, а эти… демоны бабского пола… демонессы… они н-ничего? Не пучеглазые, не кривоногие?… А сиськи у них как — ничего?

— Тун Томиан! — негодующе воскликнула королева.

— Вы, тун, чрезвычайно любознательный человек, а я таких люблю, — откликнулся Леннар. — Не знаю, как там насчет демонесс, особенно кривоногих и пучеглазых, с грудью или без, это все зависит от количества выпитого, а вот БЕЗДНУ вы в самом деле увидеть сможете. Да! Об этом предупреждаю заранее. Вставайте, тун Томиан, дальше — своими ножками.

Он произносил эти слова в тот момент, когда прямо перед мордами рослых ослов, тянущих фургон, выросло небольшое строение-башенка в виде усеченной пирамиды, высотой приблизительно в два человеческих роста. Всю фронтальную плоскость башенки занимали простые металлические ворота на петлях.

Королева Энтолинера, уже настроившая себя на мгновенную встречу с необычным, экстраординарным, подняла брови: примерно такие же воротца имелись у каждой из бесчисленных кладовых в монаршем дворце.

Обе створки ворот распахнулись, и в полусферическом проеме показался высокий костистый человек в темной накидке, с совершенно безволосой головой и неприятно острыми чертами лица, с глубоко посаженными глазами. За его спиной прорисовались контуры какого-то цельнометаллического сооружения с откинутой на петлях крышкой просторного люка. Сооружение заполняло собой весь узкий тоннель.

Человек в темной накидке кивнул.

Увидевший его альд Каллиера тотчас же схватился за эфес сабли. Кому-кому, а его светлости приходилось иметь дело с разбойниками из Эларкура, этими проклятыми головорезами из племени наку! Конечно же привратник (или кто он там был) увидел это более чем явное движение Каллиеры, но ни один мускул не дрогнул на его спокойном лице.

— Здравствуй, Леннар. С возвращением, — сказал он глуховатым, глубокого тембра голосом. — Приветствую всех. Оружие оставьте здесь. И все крупные металлические вещи — тоже.

— Почему? — взъершился альд Каллиера.

Леннар хотел ответить, что в лифтовой шахте (именно здесь они сейчас находились) используются магнитные гасители инерции, и потому тех, кто имеет на себе крупные металлические предметы, может просто искалечить, бросив о стену и даже о потолок. Но он обошелся куда меньшим количеством слов, сказав:

— Потому что я просил вас слушать меня во всем. Так что повинуйтесь, почтенный. Или оставайтесь в лесу, если не желаете принимать наших правил.

— Оставить с вами Энтоли… королеву?! — образцово-показательно возмутился Каллиера. — Я ее сопровождаю, и я буду с нею до конца.

— До конца? Да мы уже почти пришли. Остаток нашего пути будет совсем кратковременным. Прошу вас, господа. Кван О, помогите ее величеству войти в люк. Вот так. Теперь вы, господа гвардейцы. Позвольте, я помогу вам, тун Томиан, а то вы волочите ногу. Даже не думайте отказываться от моей помощи!..

Наконец Леннар, воин-наку Клан О, королева Энтолинера и шестеро ее офицеров оказались внутри. Последним прошмыгнул воришка Барлар, и Кван О сильной рукой закрыл люк и до отказа повернул массивный винт посередине его.

— Госпожа королева, господа аэрги, — проговорил Леннар, и по тому, как еле заметно дрогнул его голос, можно было догадаться, что именно с этого момента (а вовсе не со вступления в пресловутый Проклятый лес) начинается то самое загадочное, непостижимое… Словом, ТО, ради чего и было предпринято путешествие королевы из уютного дворца в Ланкарнаке в — неизвестность, по сути. Леннар продолжал: — До сих пор вы должны были верить мне только на слово. Теперь мы вступаем на территорию, где каждый шаг, каждый поступок я могу подтверждать и доказывать на НАГЛЯДНЫХ примерах. Так вот, в данный момент мы находимся в лифтовой шахте, внутри автономного лифтового отсека, или турболифта, который передвигается по данным шахтам в любом направлении. Скажу только, что спустя ничтожно малое время мы можем оказаться практически в любой точке нашего мира. На любом уровне, в любом государстве, где имеются выходы. Собственно, при помощи этих транспортных шахт, которые пронизывают этот мир, как кровеносная система, я и мои люди и оказываемся в Арламдоре и в Верхних и Нижних королевствах беспрепятственно и незаметно. Точно так же и исчезаем.

— Да ну!.. — бесцеремонно влез Барлар, окидывая взглядом стены лифтовой камеры, вполне способной вместить не менее тридцати человек. — Что, вот эта штука… тубро… турболифт… может закинуть нас куда угодно… ну… хоть в Эларкур, к этим бешеным наку, в чьи земли мало кто проникал и уж точно почти никто живым обратно не приползал?… А?

Тут он взглянул на Квана О и прикусил язык. Воины-наку больше всего не любили болтунов и в случае чего могли зарезать за одно неосторожное слово. В крайнем случае — ограничивались вырыванием языка и сопутствующим выкалыванием глаз. Но Кван О, как убедился Барлар в самом скором времени, был особенный наку. Он обозначил на лице сухую улыбку, отчего в уголках рта проступили глубокие морщины, и отозвался:

— Я тоже не верил. Я был точно так же неразумен и глуп, как вот ты сейчас, и потому…

— Почему это я неразумен и глуп? — обиделся Барлар и незаметно пнул пяткой стену лифтовой камеры.

— …потому бросился на своего учителя с секирой. Но мне вправили мозги на то место, где им и положено находиться, — продолжал наку, не слыша Барлара, — собственно, если ты позволишь, Леннар, я покажу им, как можно переместиться в земли Эларкура. Кто-нибудь из вас бывал там?

— Я, — глухо ответил альд Каллиера. — И я никогда не забуду ни этого путешествия, ни этой земли, ни твоих соплеменников, наку. Для вас нет ничего святого… вы не верите в богов…

Альд Каллиера не стал говорить, что стихийная вольница наку чем-то напомнила ему нравы собственных соплеменников, тоже не желающих признавать власти Храма и не принимающих несвободы…

— Продемонстрируй им, Кван О, — с легкой улыбкой отозвался Леннар. — Прежде посмотри на навигационную схему… какие точки выхода свободны? Точками выхода, — пояснил он, глядя на Энтолинеру, — мы называем те места, в которых тоннели лифтовых шахт выходят на поверхность уровня, то есть государства.

— В Эларкуре исправны и свободны две точки выхода, одна близ Желтых болот, вторая у поселения Серых ведьм, — доложил Кван О, сверившись с мерцающим экраном навигатора и отмечая два зеленых кружка с тянущимися от них цифрами точных координат каждого.

Ох как вытянул шею Барлар, буквально пожирая глазами экран навигатора!

Тун Томиан же равнодушно взглянул на мерцающее чудо, махнул рукой и сказал:

— Ерунда, таких амулетов не бывает.

И, привалившись спиной к стене, задремал. Леннар быстро переглянулся с Кваном О, и тот, поманипулировав рычажком на пульте навигатора, вдавил панельку пуска.

Мягкого толчка, начисто съеденного магнитными гасителями инерции, не почувствовал почти никто. Энтолинера ощутила легкое, даже приятное головокружение, как от глотка хорошего вина.

— Приехали, — произнес Леннар. — Выгляните наружу, альд. Удостоверьтесь, точно ли это Эларкур, или же мы пытаемся ввести вас в заблуждение.

Каллиера вскинул остриженную голову и, нахмурив брови, произнес густо и медленно:

— Что это — шутка? Мы… вот за это время, недостаточное и для того, чтобы обежать вокруг сарая… вот за это время мы — в… там, где…

— Благоволите, альд, взглянуть, — перебил его Леннар и, до отказа выкрутив крепежный винт люка, откинул крышку. — Надеюсь, вы узнаете характерный эларкурский ландшафт? Мне тоже кажется, что его ни с каким иным не спутаешь.

Благородный альд Каллиера, бормоча ругательства, полез в образовавшийся проем. Он сделал шаг и другой и почти что неожиданно для себя оказался на опасном склоне, круто обрывавшемся. Несколько комков глинистой земли вырвались из-под сапог начальника королевской гвардии и сорвались вниз…

Там, в двух анниях под ногами альда, вяло вытягивала свое грязновато-зеленое тело болотистая топь. Заросли однообразных низкорослых деревец, затопленных водой, лепились к обрыву, их коричневатые мелкие листочки походили на расплюснутые хвоинки. Альд Каллиера поднял голову. Повсюду, насколько хватало взгляда, тянулась сумрачная линия болот, то и дело ломающаяся контурами неровных, обрывистых холмов. На одном из таких холмов и стоял сейчас альд Каллиера.

Он еще раз окинул взглядом болота и холмы, поросшие влажным мхом и кустами, усыпанными известными альду иссиня-черными ягодами. Их называют «глазами предков», всколыхнулось в голове Каллиеры. Глава королевской гвардии прищурился. Там, где с холмов осыпалась земля, обнажая корни низкорослых деревьев и кустарников, росших на склонах, — почва была характерного красновато-желтого цвета, с прожилками ярко-желтой и оранжевой, почти апельсинового цвета глиной. Да!.. Именно за этот цвет глинистых почв это место и получило свое зловещее название.

Желтые болота! Знаменитые Желтые болота Эларкура, пользовавшиеся еще более дурной славой, чем Даже Проклятый лес! Наку — это вам не пугливые крестьяне Арламдора, а бесстрашные воины, каждый день своей жизни глядевшие в глаза смерти. Альд Каллиера, которому в свое время приходилось сражаться с наку, знал это, как никто иной. И тем не менее даже воины-наку избегали лишний раз приближаться к Желтым болотам. Только самые отчаянные или самые отчаявшиеся (преследуемые своими соплеменниками, приговоренные к смерти) отваживались уходить на Желтые болота.

Альд Каллиера вдруг насторожился. Ему почудилось, что за его спиной в зарослях кустарника с «глазами предков» послышался легкий шорох. Не имей глава арламдорской гвардии опыта боевых действий в этой местности, он, вне всякого сомнения, и не услышал бы этого звука.

Но тут…

— Ну что там, альд? — послышался голос Энтолинеры, и сама королева появилась на склоне холма, ежась и ссутулив от холода узкие плечи.

— Это… это действительно Эларкур, — замороженным голосом произнес альд Каллиера и тотчас же ничком бросился на землю.

Над его головой просвистел закаленный гончарный черепок, которыми наку пользовались как метательным оружием, и пользовались так, что легко раскраивали противнику череп.

Только хорошая реакция спасла Каллиеру от этой незавидной участи. Вслед за черепком из подозрительных кустов вырвался душераздирающий боевой клич, а затем и сам источник этого клича — дикарь наку с неизменной боевой секирой. С угрожающей быстротой вращая ее над головой и выпучив глаза, наку ринулся на беллонского альда и Энтолинеру. Впрочем, последнюю он едва ли мог видеть: она стояла у самого выхода из лифтовой камеры. Так что главной его целью стал альд Каллиера.

Сын Озерного владыки теперь мог совершенно увериться в том, что Леннар его не обманул: достопримечательности в виде Желтых болот, опасно осыпающихся холмов и аборигенов, которые в качестве приветствия склонны кидаться в тебя закаленным черепком с целью расколоть тебе голову, имеются только в Эл ар куре! Начальник королевской гвардии скользнул рукой по бедру и, вспомнив, что сабли при нем нет, резко прянул в сторону. Уклонившись таким образом от первого выпада наку, он сделал его же и последним — ибо дикарь проскочил мимо и оказался прямо на обрыве, альд Каллиера что было силы пнул его сапогом под зад. Примерно в той же манере он обошелся с незабвенным Хербурком, но для «царя и бога» ланкарнакского рынка все окончилось куда как благополучнее.

По крайней мере, он остался жив.

А вот наку повезло куда меньше. Он упал с холма прямо в трясину, зеленая ряска испуганно вспрыгнула, — но тотчас же болотная топь снова сомкнулась и начала засасывать… Воин-наку издал дикий вопль, в котором было больше недоумения и ярости, чем страха, забил руками по поверхности болота, левой вырывая целые пучки водорослей, а правой не выпуская тяжелую секиру. Последняя верно тянула его на дно, но по поверьям воин-наку обязан умереть с оружием в руках.

Наку вскинул секиру над головой, уходя в трясину, и ее тусклое лезвие последним скрылось в топи, тотчас же бесстрастно сомкнувшейся над несчастным.

Беллонский аэрг замер на месте, рассматривая гибельную топь, но появившийся рядом с ним Леннар сказал:

— Ты вот что, Каллиера. Не задерживайся. Лично мне не хотелось бы ввязаться в потасовку с местными гилльбу. Воины-наку называют так мутантов, которые…

Последующие слова Леннара были начисто перекрыты пронзительным криком королевы Энтолинеры.

И было ОТЧЕГО кричать.

Потому что в самом болезненном, воспаленном мозгу, изъязвленном ночными кошмарами, наверное, не возникло бы то чудовище, что предстало глазам Энтолинеры и сопровождающих ее мужчин. Из желтой топи высунулась безволосая голова. Уродливый череп, свисающие с обеих сторон толстые кожные складки, маленькие глаза-буравчики, тонущие в складках все той же толстой, серо-желтого цвета кожи. У твари была громадная, далеко выставленная вперед нижняя челюсть, выскакивающая из черепа на манер выдвигаемого из стола или секретера ящика. Челюсть была усеяна кривыми черными зубами, похожими на острые сколки горной породы. Два движения мощными передними лапами, снабженными перепонками, лапами, похожими на ласты, — и тварь вылезла из болота и предстала во всей красе.

Даже Леннар помертвел: ни разу не приходилось ему видеть мутдятъ-гилльбу в такой близости.

Размером в два человеческих роста и вдесятеро тяжелее самого упитанного из присутствующих здесь людей — туна Томиана. Тварь задрала вверх свою отвратительную морду и издала вопль, от которого побелевшая Энтолинера схватилась за уши и стала падать назад. Альд Каллиера едва успел подхватить ее. Гилльбу уставил на людей взгляд своих маленьких красноватых глазок и сделал шаг. По его телу, отдаленно напоминающему бычье, но куда более крупному и снабженному мощными ластообразными лапами, стекал жидкий болотный ил. Гилльбу присел, прижимаясь к земле и явно изготавливаясь к прыжку…

Альд Каллиера ввалился в турболифт, буквально вдавив туда королеву Энтолинеру, как известно, вышедшую полюбопытствовать. Он принялся отряхивать с одежды землю и налипшие травинки. При этом он нещадно ругался.

Леннар произнес с некоторым усилием:

— Ясно. Альд убедился. Желтые болота есть только в Эларкуре, и гилльбу, эти милые мутанты, водятся только в Желтых болотах наку. Очень хорошо, надеюсь, что теперь вы окончательно уверитесь в том, что мои утверждения — не пустые слова. Да! Кван О, к слову, твои предки ничуть не изменились. Все такие же… гм… гостеприимные и кроткие. А гилльбу все так же милы и обворожительны.

— Да, я все слышал, — спокойно сказал Кван О.

— Какая тварь… эта, из болота… — вырвалось у королевы. Она Никак не могла успокоиться и дрожала всем телом.

— Это мутант, Энтолинера, — сказал Леннар. — Не природа создала его. Тут очень неблагоприятные условия для жизни… Недаром у наку нет волос на теле и появился шестой палец.

— Бешеные дикари… — пробормотал благородный альд Каллиера. — Скоты, болотные вонючки… бобры нечесаные! И эти болотные твари…

— Несколько лет назад, беллонец, я отправил бы тебя к праотцам, — заметил Кван О ничуть не изменившимся голосом, — но теперь я отправлю всех вас туда, куда скажет Леннар. Куда направляемся? — спросил он у своего руководителя.

— В Центральный пост.

Кван О поднял голову от экрана навигатора.

— Так сразу?…

— Да. Кажется, предисловие и так чуть было не затянулось. Приступим. В Центральный пост, Кван О!

Альд Каллиера, закончив отряхивать штаны и дорожную накидку, кажется, даже не слышал всех этих слов; он изумленно бормотал себе под нос, чуть покачиваясь взад-вперед:

— Но ведь до Эларкура добираться никак не меньше чем полгода, да и то — если повезет… Но будь я проклят — это были Желтые болота, и ничто иное!!! А они… они есть только там, в Эларкуре.

Никто не ответил.

Альд Каллиера, кажется, вполне искренне переживал только что с ними происшедшее, он на протяжении всего пути шевелил губами, по всей видимости, просто воспроизводя вслух свои мысли и впечатления. В голове беллонского аэрга не укладывался факт того, что он только что едва не был убит в Эларкуре бешеным болотным дикарем, в Эларкуре, путь до которого из Арламдора традиционно составляет около полугода. Да и то это справедливо лишь для человека, которому известна дорога — трудная, неоднозначная, изобилующая опасностями и неожиданностями. Эларкур, страна болот и свирепых наку, низкорослых лесов, колючих кустарников, страна, так и не ставшая единым государством!.. Страна жутких болотных тварей, этих… мутантов, как назвал их Леннар!

Эларкур, куда предпочитали не соваться даже Ревнители, хотя, конечно, Храм уверял всех, что в состоянии справиться с аборигенами! И туда он попал по одному слову Леннара, и только магией можно объяснить то, что произошло! Хотя Храм совершенно отрицал существование какой бы то ни было магии и объявлял самое признание ее ересью, а тех, кто пытался ею заняться, — нарушителями Благолепия и особенно с ними не церемонился.

Королева Энтолинера и остальные ее гвардейцы, даже неугомонный тун Томиан, бросали на Каллиеру быстрые взгляды и тут же отворачивались. Им было не лучше. При одной мысли о том, чему сейчас привелось стать свидетелем, холодело сердце.

На экране навигатора запылала россыпь зеленых огней, пролилась легкая приятная мелодия. Кван О произнес:

— Прибыли!

— Сейчас мы выйдем в самое главное помещение, — глухо произнес Леннар, — я подумал, что лучше вы сразу увидите… Кван О, открывай!

Выйдя из лифтовой камеры и преодолев обязательный для отсеков такой степени важности шлюз, они оказались на пролете огромной лестницы, поднимающейся откуда-то из далекого и теряющегося в сумраке низа и уходящей вверх, а вверху упирающейся в фосфоресцирующую панель, по обеим сторонам которой высились массивные стойки из тускло поблескивающего серебристого металла. Леннар кивнул на взбегавшие вверх ступени огромной лестницы и проговорил:

— Нам туда. Прогуляемся немного пешком. Кван О, оставайся пока что здесь. После Центрального поста я намерен показать гостям отсеки, в которых базируется Академия. Ты нас доставишь.

Как только Леннар и его спутники приблизились к перекрывавшей доступ в Центральный пост фосфоресцирующей панели на расстояние пяти шагов, панель бесшумно пошла в сторону, открывая вход в просторное помещение. Леннар жестом велел входить, и тогда не только у мальчишки Барлара, но и у гвардейцев, видавших виды в своей богатой боевой биографии, и у королевы, привыкшей к самым разнообразным и внушительным помещениям (не станем забывать о королевском дворце в Ланкарнаке и той манере, в которой он был выстроен!), захватило дух. У Энтолинеры невольно вырвалось:

— Как красиво!

Помещение Центрального поста представляло собой внушительный, чуть сплющенный сфероид. Расстояние от пола до высочайшей точки купола составляло, верно, не меньше тридцати анниев. Центральный пост очень четко и структурированно делился на две половины. Половина ближе к входу была занята под огромную копию звездолета, висящую в воздухе и окруженную несколькими десятками мачт с ходящими по ним вверх и вниз площадками.

— Гости из Ланкарнака немедленно воззрились на эту громаду пятидесяти анниев в длину. Конечно, они не могли догадаться, что именно так выглядит со стороны их МИР в громадном уменьшении… И уж тем более никто и помыслить не мог, что зависший в пространстве (без всякого намека на опору) макет космического корабля нельзя погладить и пощупать, потому что он представляет собой голографический объект, позволяющий наглядно, точно и быстро отображать состояние всех систем и комплексов звездолета.

Вторая же половина Центрального поста была занята под собственно пульт управления кораблем и экраны центра, правого и левого крыла. Громадная дуга пульта, обводившая стены Центрального поста, соединяла в себе все нити управления кораблем. Каждая секция пульта, со всеми кнопками клавиатуры, тумблерами, сенсорными панелями, и каждый фрагмент экранирующей панели над пультом соответствовал отдельному функциональному комплексу корабля и… Впрочем, всего этого Леннар не собирался объяснять людям, которые только что вошли в Центральный пост. Он намеревался не рассказать — ПОКАЗАТЬ. Визуальная форма информативного воздействия всегда более убедительна. Он приветливо кивнул сидевшему за пультом Центрального поста человеку; этот последний развалился в удобном черном кресле, автоматически перемещавшемся по дуге вдоль всего распределительного пульта.

— Приехал? — спросил человек.

— Да, — сказал Леннар. — Вот что… Не медли — включи экраны. Панораму космоса с головных сканеров.

— Слушаю.

Человек за пультом, скользнув вместе с креслом вдоль распределительных секций пульта управления, оказался на левой стороне пультовой дуги и, протянув руку, пробежал пальцами по черной клавиатуре со светящимися символами, а потом перещелкнул тумблер.

Мертвые экраны, мертвые пустой, матовой чернотой, вдруг вспыхнули, и в них проступила головокружительная бездна. Бархатная тьма заострилась игольчатыми клинками холодных звезд, на правом крыле экранов засветились размытое ожерелье небольшой туманности, и в самом центре левого крыла засияла большая желтая звезда с разбросанными вокруг нее маленькими звездочками.

Энтолинера, которой вдруг показалось, что она падает в головокружительный провал тьмы, схватилась за плечо стоявшего рядом альда Каллиеры. Последний же, мертвенно бледный, с взмокшими от пота висками и лбом, попятился и угодил спиной в плечо одного из своих офицеров. Те застыли столбами, не в силах оторвать взгляд от подавляющей все чувства громадной звездной панорамы. Роскошная россыпь звездных огней, пояса и шары горящей материи, невероятная глубина и простор — это не могло не потрясти людей. Собственно, это был отсроченный шок: пока они не могли понять, что, собственно, видят, и Энтолинера, и ее гвардейцы не могли ощутить всю глубину открытия и соответственно — потрясения. Леннар усмехнулся и, положив руку на плечо оператора, проговорил:

— Что же ты только со мной поздоровался? Тут есть персоны позначительнее. Поприветствуй ее величество королеву Энтолинеру.

Оператора за пультом словно выкорчевало из кресла. Он повернулся к королеве, отвесил глубокий поклон и, сделав два шага вперед, еще один. Он произнес:

— Я тоже из Ланкарнака, ваше величество. Когда-то я был послушником тамошнего Храма. Мечтал стать Ревнителем. Меня зовут Бреник.

— Бреник? — после продолжительной паузы прозвучал вопрос. Но заговорила не королева, заговорил альд Каллиера — не отрывая взгляда от экранов, распахнувшихся величественными черными крыльями межзвездной тьмы. — Бреник? Знакомое имя… А, тот самый Бреник? Тот, что бежал из Храма и… потом…

— Да, да, тот самый, — подтвердил Бреник, который узнал альда Каллиеру (все-таки беллонский аэрг был прославленным воином уже в ту пору, когда сам Бреник был наивным послушником, напичканным смешными иллюзиями и мечтаниями). — Вы правильно поступили, ваше величество, — повернулся он к королеве, — что согласились приехать сюда. Я могу понять ваши нынешние чувства. Я сам очень долго пытался поверить в то, что все это — не кошмарный сон.

— Довольно, Бреник, — остановил его Леннар. — Госпожа Энтолинера, я думаю, нашего короткого, но богатого событиями перемещения в Эларкур и вот этой панорамы, вида космических пространств или, как говорится в древних мифах, Великой пустоты, — всего этого достаточно, чтобы вы отнеслись серьезно и вдумчиво ко всему происходящему. Не так ли? Кое-какие причины наших успехов в противоборстве с Ревнителями вам уже приоткрылись, не так ли? Я хочу приоткрыть все прочие. Довольно с вас Центрального поста и этой панорамы. Смотреть на это долго — боюсь, будет вредно для вашего душевного здоровья. Увиденное едва ли укладывается в ваших головах. Пойдемте. Я хочу познакомить вас с нашей Академией. Именно она, а не я в одиночку, борется с Храмом. И без вашей помощи не победим, как бы мы ни старались. Прошу вас.

И он показал рукой на выход. Энтолинера, глядя прямо перед собой, направилась в указанном направлении, за ней последовали непривычно молчаливый и тихий воришка Барлар, а также гвардейцы. Все, кроме Каллиеры. Глава королевской гвардии чуть задержался. Он смотрел то на Бреника, то на секции Распределительных пультов, через которые велось управление исправленными системами звездолета. То на головокружительную панораму на экранах.

— Великая пустота… — ошеломленно произносил он. — Великая пустота, отгороженная от нас Стеной мира светлым богом Ааааму! Кто же они… и…

— Ваша светлость, господин Каллиера, — вдруг коснулся его слуха негромкий голос Бреника.

Альд дернул плечом. Бреник указал пальцем на левое крыло панорамы и проговорил:

— Видите вот эту желтую звезду, ваша светлость? Вот эту, эту, желтенькую, похожую на ма-а-аленький апельсин? Так вот: запомните ее, господин альд. Из-за ее появления тут, на экранах, Леннар и предпринял путешествие в Ланкарнак. Из-за нее. Запомните ЭТУ ЗВЕЗДУ.

Каллиера машинально кивнул и направился вслед за Леннаром, Энтолинерой и прочими. Головокружительная пустота вонзалась звездными иглами в глаза; желтая, смутно напоминавшая апельсин звезда, висевшая в Великой пустоте, никак не желала исчезать, как ни моргал альд Каллиера ресницами, словно стараясь таким примитивным способом смахнуть застрявшее перед мысленным взглядом невероятное, непостижимое это видение…

5.

— Войдите, Моолнар.

Старший Ревнитель Благолепия брат Моолнар ввалился в огромный зал Молчания, приемный покой Стерегущего Скверну, и остановился, чтобы перевести дух. Моолнар только что предпринял бешеную скачку от городской заставы до Храма и вез своему властителю не самые утешительные новости. Хотя он прекрасно знал, что каждую новость можно рассмотреть таким образом, что даже самое черное, самое неприятное известие окажется благоприятным. Стерегущий Скверну слыл большим мастером подобной обработки вестей.

Глядя себе под ноги, на мраморные с голубовато-серыми прожилками плиты, слагающие напольное покрытие, старший Ревнитель сообщил:

— Отец мой, я только что проскакал городскую заставу, через которую идет дорога к Проклятому лесу. Мои люди сообщили мне, что на дороге, примерно в двух десятках белломов от городской черты, совершено нападение на объездной патруль, в состав которого входил и служитель Храма, жрец смотритель… имя забыл. При нем двое стражников. Один из стражников убит, второй толком ничего не помнит, кажется, немного спятил. Вся рожа сворочена набок, переносица проломлена. Жрец смотритель тоже мало толкового сообщил. Все больше мямлил. Говорит, ехали какие-то люди в фургоне, а фургон сопровождали несколько всадников, по виду — обычные городские жители. Тем более что ехали они, понятно, на ослах.

— И что же? — спросил Омм-Гаар, подаваясь вперед всем своим массивным телом, облеченным в бледно-голубые одежды Стерегущего Скверну, и поднимая руку, затянутую в белую перчатку, символ высокого сана.

Омм-Моолнар воскликнул:

— А то, что не стали бы простые горожане нападать на стражников, с которыми находится служитель Храма! Наши людишки и подумать боятся о том, чтобы очернить авторитет и святое имя Храма нападением на его жреца!

— Ты, брат Моолнар, брось эту пышную риторику, ты совсем не на проповеди и не на ритуальном умерщвлении, — остановил его Стерегущий Скверну, и не хорошая улыбка мелькнула на его тучном лице. — Ты не крути, говори по существу, и да благословит твои уста Ааааму, если, конечно, он сам не был таким же бесплодным болтуном, как ты.

Богохульства в устах Стерегущего были явлением настолько обыденным, что Омм-Моолнар даже глазом не сморгнул. Он произнес:

— Я уверен в том, отец мой, что на стражников и жреца напали люди Энтолинеры, переодетые обычными горожанами. Потому что только они осмелились бы на такое… Наверное, жрец смотритель потребовал с них разные налоги и поборы, к тому же был пьян вдребезги. Вот ему и дали. Чуть не отправили прямо в чрево Илдыза. — Моолнар усмехнулся. — А Энтолинера и этот беллонский мерзавец Каллиера…

— Ну?

— Следы ведут прямо в Проклятый лес, — выговорил Омм-Моолнар.

— Та-а-ак. — Стерегущий Скверну встал и, тяжело ступая, начал мерить шагами мраморные плиты великого зала Молчания. — Королева едва ли отправилась бы в это место, если бы ее кто-то не… Брат Моолнар! — хлестнули резко, как кнут, слова Стерегущего Скверну. — В твоих руках сосредоточена вся военная мощь ланкарнакского Храма, к вам стекаются сведения, добытые шпионами при дворе и осведомителями различного ранга и толка! Ты возглавляешь орден в арламдорских землях! Я не верю, что ты не имеешь предположений и, даже скажу больше, точных сведений о том, ЗАЧЕМ и, главное, С КЕМ направилась королева в Проклятый лес. Ведь это вотчина проклятых мятежников и самого Леннара, да вырвет ему глаза Илдыз!

— Есть кое-что, о Стерегущий. — Старший Ревнитель почтительно склонился, и висящие на поясе ножны с саблей задели плиты пола. — Я получил сведения от некоего Хербурка, начальника стражи городского рынка, что близ предместья Лабо, этой бандитской окраины столицы. Кроме того, одна дворцовая девка королевы… Но не буду торопиться. Сначала — о том, что сообщил мне Хербурк. Он заявил, что альд Каллиера за несколько дней до отъезда Энтолинеры из своей резиденции в Ланкарнаке побывал не где-нибудь, а в одном из грязных кабаков, коими изобилуют прилегающие к рынку городские кварталы. Да, да, в кабаке! Там собираются разного рода ублюдки, и в то же время туда приперся альд Каллиера. Думаю, местный сброд до сих пор не оправился от удивления!

И старший Ревнитель Моолнар распустил свое каменное лицо в длинной, не открывающей зубов улыбке. Парадоксально, но она сообщила его чертам выражение еще большей мрачности и непреклонности. Моолнар продолжал:

— Хербурк заявил, что беллонский вояка пришел туда за одним человеком. Человек носил дурацкое имя Абурез, но я уверен, что это не его имя. Оно не под ходит этому человеку, как отпечаток куриной лапки не соответствует следу копыта боевого коня. Хербурк утверждает, что человек этот вместе с местным базарным воришкой сели в карету Каллиеры и уехали. Куда? Во дворец королевы. Понимаете, отец мой? А вот теперь о фрейлине. Она утверждает, что у королевы действительно гостил человек, описание которого совпадает с тем, что дал Хербурк. Более того, при нем был тринадцатилетний мальчик с совсем не дворцовыми манерами. Конечно, тот самый воришка. И — далее: королева уезжает с этим человеком, с Каллиерой и пятью гвардейцами, переодетыми в простое платье, в Проклятый лес. Все сплошь беллонцы. — Старший Ревнитель скрипнул зубами и, склонив голову, тихо добавил: — Вы понимаете, КТО это может оказаться?

— Где Хербурк? — вопросом на вопрос ответил Омм-Гаар.

— Он содержится в одном из храмовых притворов Долготерпения, — доложил старший Ревнитель.

— Пусть его приведут сюда.

— Сюда? Не много ли ему чести, да и ритуалы, записанные в Первой Книге Чистоты, не позволяют…

— Пусть его приведут сюда!!! — загремел Стерегущий Скверну. — Я хочу немедленно видеть этого человека!

Вскоре Хербурк оказался перед Стерегущим Скверну. Конечно же в его жалкой биографии не было таких монументальных страниц, как посещение зала Молчания, приемного покоя самого Стерегущего Скверну, фактического властителя Арламдора. В храмовых притворах Долготерпения, проще говоря, в помещениях для краткосрочного задержания, ему бывать приводилось и раньше, и неоднократно, но вот чтобы пред очи самого Стерегущего Скверну!..

Как только Хербурк понял, куда его ввели два безмолвных Ревнителя, когда он только разглядел, кто сидит в противоположном конце зала в бледно-голубом одеянии и с двойным золотым обручем на голове, перехватывающем седеющие черные волосы, — он немедленно бухнулся на колени. И пополз. И полз на четвереньках до тех пор, пока не уткнулся головой в колено старшего Ревнителя Моолнара. Последний произнес презрительно:

— Перестань пачкать мрамор, болван. Лучше отвечай на те вопросы, которые тебе соблаговолит задать пресветлый отец, глава Чистого Храма.

Хербурк поднял глаза на Стерегущего Скверну, встретил надменный взгляд маленьких, заплывших жиром глазок самого могущественного человека Арламдора, и немедленно понес такую околесицу, в смысл которой ни Гаару, ни Ревнителю Моолнару сразу вникнуть не удалось (хотя оба отличались острой понятливостью):

— Я не хотел, чтобы он делал это… Клянусь всеми богами, я сразу сказал ему: пока я на посту, этого не будет! Но эти сволочи, мои подчиненные… они были подкуплены деньгами, которые он им посулил!.. Они сказали, чтобы я принял спор… и тогда он начал смеяться… Верьте мне, пресветлый отче, я с самого начала не хотел… но… Я знал!.. Я никогда не стал бы ловить свинью Моолнара… я ловил только поросят Леннара, Инару, Ингера, Каллиеру!.. А он, он сразу поймал такого лопоухого, жирного поросенка, которого он называл Хербурком… а потом он схватил за рыло свина Моолнара и…

— Что ты такое несешь, дурак?! — заорал старший Ревнитель Моолнар, судорожно вцепившись пальцами в эфес сабли. — Если он назвал тебя лопоухим жирным поросенком, то ты ушастая жирная свинья и есть!!! Отвечай только то, о чем тебя спрашивают, а не неси этот бессмысленный вздор!

Хербурк заморгал и, не найдя ничего лучшего, принялся биться головой о плиты пола зала Молчания, таким образом желая засвидетельствовать высоким персонам всю глубину и искренность своего раскаяния. При этом он, полагая, что лучше расскажет сам, не дожидаясь, пока из него выбьют всю подноготную, бормотал:

— Потом пришел Каллиера… Когда он услышал, что я тащу из-под стола свинью по имени Каллиера… его тезку… он стал бить меня сапогом по заднице и всячески сквернословить… Ведь у них, у беллонцев, принято клясться и божиться именем Железной Свиньи… дикари… А потом этот тип в сером плаще и вор Барлар уехали с ним…

Потеряв терпение, старший Ревнитель Моолнар схватил Хербурка за шкирку, поднял и тряхнул раз и другой, да так, что у того лопнул ремень на штанах, и тяжелое обмундирование поползло вниз, открывая волосатые ноги стражника, Омм-Моолнар выругался и бросил Хербурка обратно на пол. Стерегущий Скверну внимательно наблюдал за этой анекдотической сценой, а потом вытянул из-под своего сиденья сундучок, отпер его и извлек оттуда какой-то плоский предмет. Он жестом подозвал к себе Моолнара и вложил этот предмет ему в ладонь со словами:

— Покажи ему.

Омм-Моолнар взглянул. В его ладони лежал медальон из неизвестного в Ланкарнаке металла или сплава. Он хотел было открыть его, но Гаар сделал быстрый запрещающий жест. Старший Ревнитель повторно поднял с пола стражника Хербурка и протянул ему медальон.

— Открой! Да не лежи ты на брюхе, как… свинья! Открывай и посмотри, сам Стерегущий Скверну, да славится чистота его, велел тебе сделать это!

Хербурк встал, трясясь всем телом. Скривив рот так, чтобы смирить пляшущую нижнюю губу, он стал открывать медальон с таким лицом, как если бы оттуда должен был выскочить сам Илдыз во плоти, трехногий, косматый, с выпученными красными глазами на кончиках пальцев!.. Откинув крышечку медальона, он осторожно заглянул внутрь, прищурив сначала левый, потом правый глаз, потом вдруг вытянул шею, завертел медальоном перед пошедшей красными пятнами физиономией. И, сглотнув, произнес:

— Да, конечно. Вы всемогущи! Но я, честное слово, не хотел!.. Я так и думал, что он тоже из Храма. Иначе… иначе у вас не было бы его изображения.

— Чьего? Это ТОТ человек? Тот, что был в трактире «Сизый нос»? — быстро спросил старший Ревнитель Моолнар.

— Да, — внятно выдавил Хербурк. Стерегущий Скверну отвернулся и, глядя куда-то в сторону, туда, где вздымались к куполу мощные резные колонны, выговорил:

— Ты уверен?

— Уверен ли я? — переспросил Хербурк. — Конечно, я узнал этого человека. Этого уважаемого человека, я хотел сказать. Это он, он был в трактире… гм… Если я чем-то его задел, то, значит… уверьте его в моем почтении к нему и к Храму… У него лицо, сразу располагающее к доверию… Право, он чем-то похож… похож на вас, пресветлый отец…

И он указал на Стерегущего Скверну дрожащей рукой. Ничего худшего придумать он не мог и мечтать.

— Вон!!! — вдруг взревел Стерегущий Скверну, и гневно подпрыгнули складки всех трех его подбородков. — Вон отсюда… пшел прочь, недоумок!

Старший Ревнитель Моолнар раздул ноздри и тут же потянул саблю из ножен.

Не чуя под собой ног, Хербурк выбежал из зала Молчания. В тот же день его освободили и велели убираться из Храма, отправляться домой и никуда не выходить, потому что он еще может понадобиться. Хербурк с трудом дополз до дому и свалился без памяти, в горячке. Он считал себя конченым человеком и состоявшимся трупом.

— Вот так, теперь совершенная ясность, — произнес Стерегущий после того, как Хербурк испарился. — Осталось только решить, что Храм ответит на эту невероятную наглость. Клянусь всевидящими пальцами Илдыза, создателя всех этих скотов, я этого теперь так не оставлю!..

— Но что за медальон? — отрывисто спросил старший Ревнитель.

— Этот медальон был потерян кем-то из людей Леннара при налете на поселение Гравва, что неподалеку от арламдорской Стены мира. На медальоне изображен не кто иной, как сам Леннар, да поднимет собака ногу на его мерзкое имя! Прошло немало времени с нашей последней встречи, но я прекрасно помню его! Ты, я думаю, тоже не забыл, не так ли, брат Моолнар? Не так ли?…

— Да, — отозвался тот, и в его голосе глухо пророкотала ненависть, — да, не забыл. Я ничего не забываю. А кто же это такой потерял медальон и зачем таскает его на опасные вылазки? Впрочем, я догадываюсь, кажется. Не такой, а такая. Наверное, это была она.

Инара, женщина Леннара, сестра этого Ингера, чью деревню мы когда-то стерли с лица земли, а всех жителей вернули в лоно Чистоты.

— Хорошо, брат Моолнар. Главное, мы установили истину: королева уехала в сопровождении своих шестерых гвардейцев не куда-нибудь, а в самое логово Леннара. И Храм должен немедленно ответить на этот страшный вызов Благолепию. Вы знаете, что делать, брат Моолнар. А я между тем подожду королеву Энтолинеру и нанесу визит в ее дворец.

— А чего ждать? — Рука старшего Ревнителя рассекла голубоватый полумрак величавого зала Молчания. — Чего ждать, я спрашиваю? Сколько же можно терпеть страшные оскорбления, наносимые вере, Благолепию, нашему Храму и даже лично нам, высшим иерархам церкви? Сколько, пресветлый отец?…

Омм-Гаар ничего не ответил. Только скользнули желваки на массивных скулах. Каждый, кто знал Стерегущего Скверну, не так уж и давно возглавлявшего Ревнителей Храма, понял бы, сколь зловеще выражение этого тяжелого сумрачного лица… Энтолинера, Энтолинера, берегись!

…Примерно в то же самое время королева Энтолинера с нескрываемым любопытством, несколько пригасившим первоначальное изумление по поводу увиденного, услышанного и испытанного, входила во внушительный зал, освещенный, нет, буквально залитый неслыханно ярким, но мягким матовым, приятным для глаз светом. Источником этого света были несколько ламп, словно наполненных живым огнем. Бесстрастный Кван О сказал, что в этих лампах горит какой-то газ, но Энтолинера подумала, что это просто неуклюжая шутка. Племя наку, как известно, не особенно остроумно.

Леннар обвел рукой открывшееся пространство и проговорил:

— Ну вот, собственно, это и есть представительский зал нашей Академии.

— Академии? — переспросила королева Энтолинера, а альд Каллиера, коротко фыркнув, повторил за ней:

— Академия… гм… мудрено что-то.

Альд Каллиера, как и многие беллонские дворяне, к тому же воины, не отличался широтой познаний и всеохватностью кругозора. В оружии, в боевых искусствах и в верности своей повелительнице он понимал, все остальное просто-напросто считал излишним. До поры до времени…

— Академия, — сказал Леннар, — состоит из так называемых Обратившихся. Молодых и очень много обещающих людей, которых отобрал я лично. Ну, не только я, — поправился он, — но и некоторые из моих ближайших соратников. Кстати, сейчас я вас с ними познакомлю, Инара!

Энтолинера взглянула в упор на приблизившуюся к ним молодую женщину в светлом серебристом платье, прекрасно подчеркивающем ее фигуру, очень стройную и одновременно с сильными, упругими женственными формами. Черные волосы Инары были коротко подстрижены. Так коротко стричься в Арламдоре избегали даже мужчины, а женщинам и вовсе было предписано Храмом (в одном из щедро разбрасываемых Ревнителями непреложных законов) иметь волосы длиной не менее одного локтя. Предписание распространялось даже на лысых старух, и потому им приходилось носить парики из конского волоса.

Инара подняла руку в свободном приветственном жесте. Энтолинера и ее сопровождающие смотрели на нее во все глаза. Неужели это — крестьянка, сестра кожевенника и дочь старого простолюдина, убитого Ревнителями давно-давно, в Куттаке?… Темные слухи о том, что творилось в этой уничтоженной деревне, ходили по всему Арламдору. И это ведь именно с нее, с Куттаки, началось то, что Леннар именовал движением Обратившихся. Инара?… Да, да, несомненно, она самая. Верно, это женщина Леннара. Неожиданно даже для себя Энтолинера задала этот вопрос вслух. Инаре. Та посмотрела на королеву и, не отводя глаз, ответила:

— Если у вас это называется так, то пожалуйста… Я когда-то тоже была одной из подданных вашего отца, короля Барлара. Теперь же вы можете считать меня кем вам заблагорассудится.

Инара говорила легко, свободно, без труда подбирая слова. Наверное, в самом деле есть в этой Академии то, что сделало из темной молодой крестьянки… ну вот эту женщину. Которая почему-то уже вызвала у Энтолинеры смутное раздражение, хотя Инара говорила со всей доброжелательностью и смотрела на королеву открытым, приязненным взглядом бархатных темных глаз.

Энтолинере не дали покопаться в своих новых ощущениях и впечатлениях от знакомства. Гости Леннара миновали просторную галерею и вошли в еще один зал. По всей видимости, они были нанизаны на соединяющую их галерею, как жемчужины на нитку.

Зал был завален какими-то внушительными предметами, назначение которых арламдорские гости не могли представить себе даже близко. Один предмет напоминал блестящее могучее чудовище из числа тех, что водились в многочисленных болотах мрачного Эларкура; другие напоминали массивные валуны, при ближайшем рассмотрении оказываясь металлическими; иные поражали воображение причудливыми изгибами корпуса, другие походили на свернувшихся спиралью удавов, третьи казались совсем уж фантастичными и были обременены украшениями в виде рогов, извилистых ответвлений или прямых, как выстрел из арбалета, металлических стержней, при ближайшем рассмотрении оказывающихся толщиной с круглую колонну в приемном зале королевы Энтолинеры.

Из-за громадной изогнутой трубы, поверхность которой озорно выкривила фигуры и лица посетителей, вышел рослый мужчина в черных кожаных штанах и длинном фартуке, о который он в данный момент вытирал грязные пальцы. На мощной груди висел какой-то деревянный ящичек, обшитый сверху кожей. Человек вскинул на Леннара и его гостей прищуренные глаза. На его лице появилась длинная улыбка. Зубы крупные, неровные, улыбка веселая. Едва ли кто-то из крестьян Арламдора мог похвастать такой безбоязненной, такой открытой миру улыбкой.

Энтолинера сразу нашла черты сходства между И нарой, идущей сбоку и чуть позади, и мужчиной в кожаных штанах. Наверное, это и есть Ингер, поняла она.

— Меня зовут Ингер, — сказал он, подтверждая мнение королевы. — Добро пожаловать, ваше величество. Я… вообше-то… простой ремесленник, и если бы… Проткни меня «палец Берла»! Никогда бы не подумал, что когда-нибудь увижу живую королеву Арламдора.

Ингер сказал: королеву Арламдора, а не СВОЮ королеву, как предписывалось каждому уроженцу королевства. Альд Каллиера отметил это, конечно, пенять Ингеру за такое отступление от этикета было даже не смешно, а попросту… жалко, что ли. Нелепо. Среди этих громадных пространств, залитых светом почти божественным… После того ЧТО привелось увидеть всем им в Центральном посту (кажется, так Лен-нар называл ТО, откуда открывался вид на БЕЗДНУ?). Каллиера все же хотел что-то сказать, но тут послышался голое неугомонного туна Томиана:

— Посмотрите!.. Здесь такая штука, точно такая же, как амулет у того жреца! Амулет, который взорвался, и… клянусь железным боком Катте-Нури…

— Ах да, — с некоторой досадой произнес Леннар и, повернувшись к Ингеру, вымолвил: — Почтенный тун Томиан немного отличился. Едва не угробил нас всех. А дурачками не сделал… ну только чудом. Швырнул о камень фрагмент модулятора торсионных ускорителей… Наверное, жрец смотритель нашел его на месте очередной стычки наших с Ревнителями и решил оставить себе на память. А память чуть было не вышла долгой и вечной, как это пишется на надгробных плитах. Модулятор торсионного ускорителя! Шутка ли! Представляешь, какое там излучение? Сразу разжижились бы все мозги, если б… Да что там! Даже обычного инфразвука хватит, чтобы вызвать угнетенное состояние, боль в ушах и так далее… А там…

— Да уж! — сказал Ингер. — Вот как!..

— Да ладно тебе, кто, как не ты, до сих пор не приближается к установкам, прежде чем не произнесет какое-то там заклинание? — насмешливо отозвался Леннар. — Ты, Ингер, два года боялся хотя бы поверить в то, что ты когда-нибудь сможешь освоить и управлять всеми этими «мороками Илдыза»! Ведь так ты назвал, например, вот эту охладительную трубу?… Так что и тун Томиан отличился — ничего удивительного.

— Гм…

Ингер с интересом посмотрел на туна Томиана, который, не зная, как реагировать на не особенно понятные (но, без сомнения, обидные) слова Леннара, сделал такое высокомерное выражение лица, что ему едва не свело судорогой скулы. Впрочем, уже очень скоро на его от природы добродушное лицо вернулось выражение куда менее чопорное. Тун Томиан начал крутить головой и громко восхищаться окружающим. Его восторги не помешали Леннару присматривать за гвардейцем, благо он уже усвоил, что может проистечь из свойственной Томиану невоздержности в эмоциях…

Непочатый край этих самых эмоций лежал перед гостями Леннара, вождя Обратившихся… Им предстояло узнать много, очень много. Леннар покачивал головой и чесал в собственном затылке. Его можно понять. Перед ним во весь рост встала задача, сравнимая, к примеру, ну вот с такой: научить трехлетнего ребенка плавать в океане во время грандиозной бури, хотя до того он если и барахтался, то в обычной ванночке.

Детской — мелкой, маленькой, непрочной.

6.

«Ух ты! Это же просто… это ж такого и не бывает вовсе, ага! А тот парень, который поменьше, как он ловко, да? И что, когда-нибудь и я так смогу, что ли? Чтобы… чтобы научиться побеждать Ревнителей? И вообще… да если бы мне кто сказал недавно, что вот такая штука со мной выкинется, так я ни за что не поверил бы, даже если бы мне за это дали глиняную свистульку, которыми торгует старый Влихх по четвертушке пирра за штуку. Вот не поверил бы — хоть ты лопни!».

Все эти слова плыли в голове Барлара, который уже не соглашался именовать себя воришкой даже мысленно! Он… он скоро будет в Академии самого Леннара, а когда пройдет все шесть ступеней, то станет одним из них, Обратившихся! Слова плыли… Впрочем, почему плыли? Кто сказал такое дурацкое слово? Плыли! Так нет же! Скакали, подпрыгивали, крутились юлой, приседая, как подвыпивший шут в лихом кабацком танце. Выкидывали коленца, раскачивались, забегали вперед друг другу, наступали друг другу на ножки — или что там у слов, особенно тех, что произносятся только мысленно? Собственно, прерывистый и неспокойный характер Барларовых мыслей был предопределен.

А как же иначе? Ведь Барлар присутствовал на занятиях, верно, самого замечательного курса всей Академии: курса боевых единоборств! Собственно, официальное название курса звучало несколько сложнее. Какие-то «функциональные технологии выживания», что ли. Собственно, основной преподаватель курса, суровый и немногословный наку Кван О, сам, кажется, не очень твердо вызубрил официальное название занятий, которые он проводил. Зато все остальное он знал прекрасно!.. Кван О считался лучшим бойцом Обращенных, поговаривали, что он способен даже победить собственного учителя, давшего ему, закаленному наку, дополнительные навыки. Отточившие, закалившие Квана О, этот крепкий, но до поры грубый и не очень сбалансированный клинок.

Кван О стоял напротив двух своих учеников, вооруженных саблями, и поочередно выкрикивал каждому из них отрывистым, резким, словно высушенным голосом:

— Рази! Вперед! Так… во имя всех демонов болот, это не удар, это не выпад, это рыхлый поклон! — Все присказки Кван О остались при нем. — Отклони клинок! Гляди в глаза! Верхняя кварта! Пробивай защиту! Быстрее, быстрее, во имя вашего Ааааму!!!

Барлар восхищенно наблюдал за Кваном О, и, хотя тот стоял против двоих соперников, он уклонялся от их выпадов и ударов с ловкостью, достойной самого искреннего восхищения и подражания. Хотя его противники отнюдь не были зелеными новичками: то поочередно, то вместе они пытались пробить защиту сурового наку — то били сплеча, то использовали хитрые боковые выпады, пытаясь поразить колено или локоть, то вытягивались в прямом выпаде, направляя сабли едва ли не на манер копья. Один даже перебрасывал саблю из руки в руку, надеясь таким ловким маневром сбить Квана О с толку, но… тщетно.

Это выглядело тем более поразительно, что в руках Квана О было отнюдь не равноценное оружие, нет! У него в руках свистело нечто вроде легкой трости, которой он парировал сыплющиеся на него удары.

С этой «тростью», темно-серой и с легким загибом на кончике, воин-наку танцевал по площадке, металлическая палочка буквально летала в его руках, молниеносно била то по остриям сабель, то по середине клинков, отклоняя удары и словно окружая наставника незримой броней. Ни один удар учеников не сумел прорваться сквозь защиту мастера.

Не только Барлар дивился Квану О. Тут же присутствовали альд Каллиера и его верный тун Томиан, который в данный момент занимал своего прямого начальника бубнежем следующего содержания:

— Я вот одного не понимаю, знаешь, Каллиера. Если эта Академия буквально напичкана диковинками, которые, по словам вашего любимца Леннара, были придуманы давным-давно разными полубогами и богами, то почему… почему он заставляет этих парней… гм… и даже девчонок… драться на дубинах и саблях? Я же помню, как громыхнула та штука, которую я отобрал у храмовника!

— Не мешай! — досадливо отозвался альд Каллиера, внимательно наблюдающий за Кваном О и его учениками.

Впрочем, тун Томиан не угомонился и продолжал в таком же духе, хотя не так давно Леннар объяснил, почему он избегает использовать древнее оружие, которое, вне всяких сомнений, сохранилось в арсенальных отсеках Академии. Кажется, речь шла о том, что оно чрезвычайно ненадежно вследствие длительного срока хранения. Что могут быть несчастные случаи и очень, очень неприятные последствия. Кроме того, тренинги, подобные проводимому Кваном О практическому занятию, развивали в Обращенных различные морально-волевые и психологические качества. Само собой, Леннар не стал употреблять подобные выражения, давая объяснения Каллиере и его спутникам. Рано. Каждому плоду свое время.

— Старое оружие… — еще раз пробормотал себе под нос бывший воришка Барлар. — Гм… если бы видел сейчас меня старый Барка — он не поверил бы!..

Впрочем, зачем какое-то там старое оружие? Ерунда, думал Барлар. Если в армии Леннара есть хотя бы сто человек, которые дерутся хотя бы наполовину столь искусно, как Кван О… так и без того несдобровать Ревнителям! Неудивительно, что они сыплются во всех стычках с Обращенными.

Но не одним курсом Квана О, пусть самым зрелищным и увлекательным для Барлара, была жива эта удивительная Академия, расположившаяся в более чем двадцати отсеках (как именовали их люди Леннара, или огромных и самых разнообразных залах — в широко распахнутых глазах мальчишки Барлара). В Академии на момент описываемых событий уже насчитывалось около двух сотен учеников. Двенадцать из них заканчивали последний, шестой курс, и преподавали на втором, двадцать девять заканчивали пятый и преподавали на первом, остальные полторы сотни учились на четвертом, третьем, втором и первом курсах. А преподавателей было всего шестеро: уже упомянутый Кван О, Бреник, Ингер, Лайбо и Инара. Ну и, конечно, сам Леннар. Эти шестеро и были теми самыми первыми, кто положил начало движению Обращенных.

Вообще, конечно, эти Обращенные непонятные люди, думал Барлар. Непонятные и странные. Кажется, у них это врожденное — навлекать на себя кучу неприятностей, а потом из них выкарабкиваться. Вот сейчас они занимаются тем, что восстанавливают все эти… системы… звездолета. Леннар рассказывал что-то такое о том, как…

— Меня взяли в плен, когда я выполнял миссию по освобождению знаменитого в нашем мире ученого, его звали Элькан. Храм приговорил меня к смерти. Но наместник Неба — так помпезно именовался верховный жрец, чья резиденция находилась в их священном городе Кканоане, — предложил мне сделку. Да, сделку. Иначе этот грязный торг и не назовешь. До него наконец дошло, что планета рано или поздно погибнет, и он предложил моему руководству в обмен на мою жизнь и жизни еще двух чрезвычайно ценных людей принять на борт звездолета его самого и несколько десятков высших священнослужителей — по выбору самого Зембера, так его звали. Когда он пришел ко мне в подземелье, началось землетрясение. Все выходы наверх завалило. Хорошо, что Зембер знал тайный ход, и нам удалось им воспользоваться. Я спасся сам и спас Ориану и Элькана, но взамен… взамен я привел на борт кораблей… этих пауков. В Кканоане подумали, что Верховный погиб, избрали нового главу, и воцарился еще больший ад. Я еще успел застать то, как разрушились все до единого города, вышли из берегов реки, население планеты сократилось втрое и по вине катаклизма, и из-за свирепствующих казней и боен. Все воевали со всеми. Нам не было смысла оставаться, и тогда мы УШЛИ. Использовали колоссальные энергии взаимодействия двух ушедших друг в друга планетных систем и перебросили флот в другую галактику. Во время прыжка нас раскидало, и звездолеты затерялись в космосе.

А потом начался бунт. Конечно же его затеяли и вдохновили эти двое — Зембер и его тощий жрец. Они умели влезать в души простых людей. Кроме того, у них было оружие, которому мы не могли противостоять. Они наслали на народ страшную болезнь, выкашивавшую всех тех, кто не склонялся перед жрецами и не просил противоядия!.. Нашлись ренегаты и среди высокопоставленных членов экипажа. В общем, вскоре ИМ удалось взять звездолет под свой контроль. Он проникли в головные отсеки и вырезали экипаж, разнесли тут все вдребезги, вдребезги!.. Что было дальше, я не знаю. Не знаю, почему меня не убили, а — законсервировали, что ли. Биотехнологию такого длительного, без потерь и необратимых последствий, хранения организма и разрабатывал Элькан, которого мы вытащили с умиравшей Леобеи. Теперь мы заняты тем, что восстанавливаем работоспособность всех систем управления и обслуживания корабля и обучаем новый экипаж…

Да!.. Много, много разных любопытных вещей пришлось пересмотреть, переслушать Барлару за то время, как он, недавний базарный воришка, стал сопричастен Академии и деятельности ее — странной, во многом непонятной. Такой притягательной, такой кипучей. Барлар припоминал самые интересные моменты… Да что там! Сложно было выделить что-то САМОЕ манящее, завораживающее и приглашающее к тому, чтобы стать понятным… Дескать, пойми меня, Барлар! Включи свою смекалку, которая раньше тратилась только на то, чтобы обчищать карманы незадачливых посетителей рынка в Ланкарнаке!

Барлар привычно щурил глаза и раз за разом припоминал вдохновенное лицо Леннара — в снопе яркого света, но такое, что оно, казалось бы, светилось и в абсолютной, слепящей темноте — Леннара, говорящего королеве Энтолинере и иным гостям:

— Дело не в том, что вы, живя в абсолютно техногенном, рукотворно созданном мире, и понятия не имеете даже о самых простых устройствах для облегчения человеческого быта. Дело совсем в другом!.. В том, что вы попросту никогда не задумывались над устройством этого мира и своем месте в нем! Принимали все как данность и даже не пытались осознать, изменить, проникнуть!.. Впрочем, о чем я? Все перечисленное запрещено Храмом законодательно. Но я отвлекся. Самое удивительное не в том, что окружает нас вот ЗДЕСЬ, — Леннар обвел глазами пространство зала, посреди которого с группой своих гостей он и находился, — не во всех этих механизмах и технологиях, которые, слабо укладываются в вашем невспаханном сознании. Самое удивительное вот здесь!.. — Он стукнул себя кулаком по голове, стукнул совершенно искренне, с силой, но стукни он вдесятеро сильнее, наверное, все равно не заметил бы боли — не до нее.

— Да, вот здесь, — продолжал Леннар, — я говорю не о себе. Точнее, не только о себе. Я обо всех людях. Взять того же Ингера. Когда я познакомился с ним, это был простой работяга, кожемяка, который не хотел знать ничего, кроме своих кож, и желал только одного: Делать свою работу, делать без затей и честно, как Делали его отцы и деды. По старинке. Вот эта старинка вас и заедает!.. Никто просто НЕ ХОЧЕТ совершенствоваться и совершенствовать то, что его окружает. К тому же, как я уже говорил, — Леннар улыбнулся иронически, — такое совершенствование просто-напросто запрещено. Запрещено Храмом. Так что Ингеру было предписано оставаться тем, кем я нашел его в пору начала нашего знакомства — простым, добродушным здоровяком, знающим свою грубую работу и честно ее делающим. Но я заметил в нем искорку иного. Сам того не сознавая, этот грубый работяга тянулся к неизведанному, непонятному его разуму, в ту пору еще темному, дремлющему. Иначе он просто НЕ ПОДОБРАЛ бы меня на окраине Проклятого леса, а прошел бы мимо. В особенности если бы вспомнил разговор с Ревнителем Моолнаром. А что?… Логика была бы очевидна. Зачем совершать что-то, что выбивается за пределы узкого круга, очерченного Благолепием?

Но я заметил в нем живую искру. Как я заметил ее в Лайбо, в Бренике, в Инаре. Я не манипулировал ими, вовсе нет. Они сами изменили себя, я только наставил их на верный путь… Те изменения, которые проистекли с их мироощущением после того, как они попали вот сюда и вместе со мной основали и поддерживают Академию… эти изменения можно сравнить разве что… гм. Вы видели, как по весне, ломая и раздвигая каменные плиты, растут молодые побеги? В проем между камнями попало семечко. Оно могло засохнуть, размокнуть, замерзнуть — умереть, стать ничем. Но оно дало всходы. Оно вцепилось в почву и стало черпать из нее силы, соки, мощь, и набралось ее настолько, что сумело раздвинуть камень. Сколько таких семечек в руке того, кого ваш народ именует Ааааму? Нет им числа. Но проросло пока что ничтожное количество семян — те же Ингер, Лайбо, Инара, Бреник, Кван О, многие из слушателей Академии. Но что же?… Что же мы видим? — Голос Леннара вдруг возвысился и зазвенел вдохновенно: — Даже их усилия, их роста хватило на то, чтобы раздвинуть каменные плиты Благолепия! Потрясти многовековое могущество Храма и жрецов! Пусть этого усилия пока что недостаточно, но… но мы продолжаем расти!!!

Ингер, — уже спокойнее продолжал Леннар, — Ингер совершил ВЕЛИЧАЙШУЮ ГЛУПОСТЬ. Он принял к себе человека, за которым охотились Ревнители. Я не знаю, зачем он это сделал. Он сам не знает. Возможно, это был бессознательный протест против бессудной, всеохватывающей тирании Храма. Но из таких больших и малых глупостей и слагается история.

Мудрено говорил Леннар, мудрено для невспаханного, сорной травой заросшего сознания Барлара, маленького уличного воришки. Куда там понять, если даже альд Каллиера, верно, ученый, потому как дворянин и глава королевской гвардии, — и тот, кажется, мало что усваивал с первого раза. И, завораживающе бледное, выхватывалось на первый план лицо королевы. С горящими глазами, с ртом, полуоткрытым от любопытства.

Помню, думал Барлар, как тун Томиан едва не ввязался в драку с Леннаром. Вот это был случай. Леннар тогда говорил о том, отчего так слаба власть Храма среди бёллонцев и, особенно, наку, и потому он хочет в комплектовании армии сопротивления сделать упор на представителей именно этих… как их… этносов! Очень интересно говорил:

— Храмовники не любят, когда требуется бороться с истинными, не выдуманными бедами. Когда не помогают их молитвы и фальшивые ритуалы. Когда течение жизни вокруг них приобретает известную непредсказуемость. Так произошло на уровнях Эларкура и Беллоны. В Эларкуре, что называется, разразилась самая настоящая экологическая катастрофа, и восстановить достойные условия обитания там будет очень сложно. Радиация, скачок злокачественных мутаций, чудовищный химический и бактериологический фон… Недаром в традиции шаманов наку есть ритуал Поиска. С помощью древнего амулета они вымаливают у своих богов чистую землю, где амулет — по сути примитивный измеритель радиации — не станет издавать воя. На самом деле в Эларкуре чистых земель нет: заражено ВСЕ. Но кое-где измерители издают только отдельные щелчки, а не сплошной вой. И там еще возможна кое-какая жизнь, даже для людей. Но именно кое-какая, поскольку живущие там постоянно подвергаются мутациям. Недаром у наку принято приносить новорожденного старейшинам, которые либо дозволяют ему жить, либо бросают в Желтые болота. Ибо все равно треть родившихся у женщин наку ЖИВЫХ младенцев, кои также составляют едва ли половину от общего числа родившихся, не способны к жизни. Ревнители это знают и не суются в Эларкур, а посылают туда объединенные светские армии. Вот альд Каллиера не даст соврать, он участвовал в одном таком походе, как и все его люди.

— Ты лучше расскажи о Беллоне! — крикнул тун Томиан. — С Эларкуром и наку и так все понятно! Ты же сказал: Эларкур и Беллона. Ну и?…

— С Белл оной тоже интересно. Мне удалось расшифровать записи памятной машины. Так вот, около семисот лет тому назад произошла разбалансировка климатосимуляторов — специальных систем, поддерживающих климатические константы. Сбились установки программ… Кроме того, с верхнего перекрытия сорвалась деталь — то, что вы называете «лепестками Ааааму». Она повредила блок установок воспроизводства почв, и около трети всех земель Беллоны постепенно стали совершенно безжизненными, на них исчезла вся флора… деревья, кустарники, даже трава, а вести речь о каком-то культурном земледелии и вовсе бессмысленно. Но — главное — стало холодно… Не буду вдаваться в технологические тонкости, я сам не вполне вник… Словом, жизнь в Беллоне сосредоточилась вокруг озер, которые подогреваются источниками энергии в донных пластах. Наверное, в этих озерах планировалось разводить ценные сорта рыб.

— Планировалось кем?

Леннар опустил взгляд, его лицо затуманилось, и он ответил:

— Надо полагать, теми, кто строил звездолет. Моими коллегами!.. Успели даже построить небольшой пищевой комплекс… В историю Беллоны он входит под названием святилище Железной Свиньи! А сами «железные свиньи», внутри которых вы, беллонцы, жарите своих свиней, — это специальные микроволновые камеры. Мясо жарится с помощью коротковолнового излучения, и…

— Что?! — закричал тун Томиан. — Что ты сказал?! Не смей говорить такие вещи про святое место!.. Ты хочешь сказать, что наше святилище — было чем-то вроде кухни для этих твоих древних друзей?… Да я тебе!.. Клянусь железными боками Катте-Нури!..

Разошедшегося бравого туна едва утихомирили.

Припоминал, припоминал Барлар… Чудная Академия, чертог тех, кого он привык считать… богами? Так, кажется, у умных людей принято называть тех, кто создал мир?

…Очередной зал Академии. Речь Леннара. В первых рядах сидят Энтолинера, альд Каллиера, гвардейцы, Барлар пристроился сбоку, он пытается ухватить сразу все — разглядеть и учащихся Академии, и Леннара, и тех, кто пришел сюда из Ланкарнака вместе с ним, воришкой: королеву (кто бы поверил еще недавно в возможность совместного их путешествия?), Каллиеру, Томиана, иных.

— Если говорить откровенно, — Леннар чеканил слова тяжело, как ронял капли расплавленного свинца, а мерцающие зрачки впились в бледное лицо Энтолинеры, — то я удивлен, как мы еще живы. МЫ — не те, кто находится здесь в положении мятежников и отринутых законом. МЫ — это все те, кто населяет мир, повернувшийся к вам так ново, остро и неожиданно. Техногенная система, которая поддерживает наше существование — вот этот звездолет, — давно лишена управления. Корабль плывет в Великой пустоте, как называете ее вы. В космосе, как называем ее мы. Его двигательные системы давно пришли в негодность, и мы не можем ни затормозить, ни изменить курс — просто движемся по инерции, падаем в пространство. И что-то там впереди!.. Силовое поле, защищающее корабль от внешних воздействий, работает едва ли на десятую часть мощности. Локационные системы сбиты. Наш мир можно сравнить со слепым человеком, идущим под градом камней по краю бездны, и любой камень может попасть в висок, и любой шаг может привести к тому, что слепец сорвется. А пути не видно конца… И что-то там впереди! — повторил Леннар свое восклицание. — А вот что!!!

Стена зала, в котором находились люди, словно разверзлась, и уже знакомая Барлару головокружительная бездна возникла там. Великая пустота, страшное черное ничто, проклятое богами и самим светоносным Ааааму. Бездна — безгласная, с острыми, холодно поблескивающими иглами огней. Их называют звездами, эти огни, и Барлар уже слышал, что они неописуемо огромны, куда больше этого нового мира, открытого для себя Барларом!..

— Видите эту звезду? — говорил Леннар. — Звезда седьмого спектрального класса, желтая, малая. Наш звездолет находится в планетной системе этой звезды. Более того, мы идем по касательной к орбите одной из планет этой звезды, девятой планеты. Насколько позволяет нам судить еще не восстановленная система внешнего наблюдения, между пятой и четвертой планетами этой системы пролегает широкий метеоритный пояс…

Барлар открывал и снова раскрывал рот.

Чудны и непонятны эти слова, и как вожделеюще сладко УЗНАТЬ, что же это!.. Ведь за словами этими скрывается новый, громадный, до пряного запаха в ноздрях свежий мир!!! «Орбита» в понимании Барлара казалась чем-то вроде вишневого сада, «планетная система» (да поможет Ааааму выговорить эти заковыристые чужие слова!) казалась нагромождением грубо вытесанных камней, а «метеоритный пояс» — богато расшитым алым поясом старшего Ревнителя Моолнара, которого Барлар как-то раз с суеверным содроганием, близким к восхищению, видел издали.

— …метеоритный пояс. При попадании в него мы неминуемо ПОГИБНЕМ. Если, — Леннар покачал в воздухе согнутым, как крючок, пальцем, — если, конечно, достигнем его.

— А можем и не достигнуть? — спросил Бреник.

— Да. Расчетные данные таковы, что мы можем попасть в поле тяготения пятой или шестой планет этой системы, и тогда…

— Тогда?

— Нужно не допустить, чтобы это произошло, — помедлив, уклончиво ответил Леннар. — А сделать это мы можем лишь одним путем: восстановить двигательные системы звездолета и запустить основной реактор. Для восстановления систем и, главное, реактора необходимо заменить поврежденные узлы и функциональные блоки новыми. В последнее время, повторюсь, мы этим и занимаемся, Энтолинера, — повернулся он к королеве, — потому что хранилища запчастей раскиданы по всем уровням, сообразно тому, к каким системам корабля они относятся.

…Конечно же за уймой всего нового, свежего, невероятно интересного Барлар не заметил ТОГО, что не замедлили отметить все прочие. Постарше воришки. Даже такие прямолинейные и бесхитростные люди, как Томиан. Даже воинствующие наставники, вроде Квана О. Сложно было не заметить… да и не привыкла Энтолинера скрывать свои чувства, зачем?… Она же королева! И потому решительно все успели заметить, как Энтолинера смотрит на Леннара.

Определеннее всего это заметили альд Каллиера и Инара, сестра Ингера. У нее темнели глаза, а ноздри коротко, гневно трепетали, когда она ловила взгляд молодой королевы, скользящий по лицу Леннара.

И однажды Инара решила поговорить начистоту.

…Инара медленно приблизилась к Энтолинере. Ее голова была низко опущена, она старалась не смотреть на королеву Арламдора. Наконец, облизнув сухие губы, она сказала:

— Ты — наша правительница? — Как будто она не выяснила это ранее! — То есть я хотела сказать: королева Арламдора, так?

— Да.

— Хорошо… плохо… То есть мне все равно, кто ты такая. Но ты не смеешь отбирать у меня его!

— Кого? — не поняла Энтолинера.

— А ты не понимаешь, о чем я?! Здесь нет бывшей крестьянки и нет нынешней королевы! Есть только две женщины, а между ними мужчина, которого ты вознамерилась у меня отобрать! Нет… ничего не говори! Ты думаешь, что я не заметила, как ты смотришь на него, а он на тебя? Да… ты красива, ухожена, умна, он не мог не обратить на тебя внимания… в тебе чувствуется сила! — Инара вздергивала голову, как норовистая молодая кобылка, и горячилась все больше. — Но и во мне ее не меньше, и я такая же женщина, как ты, и я его не уступлю!

Энтолинера подавила в себе выплеск гнева. Она не привыкла, чтобы с ней, по ее положению в этом мире, разговаривали таким вот тоном, запросто, да еще позволяли себе повышать голос. Однако она вовремя вспомнила, что здесь, среди Обратившихся, действуют совершенно ИНЫЕ правила. И она, Энтолинера, здесь никакая не королева, а просто невежественная девочка, которую угораздило сесть на трон такой же темной и невежественной страны, ничего не знающей о мире за скорлупой ее собственного мирка.

И потому королева Энтолинера предпочла ответить с максимальной сдержанностью:

— Я не стану отрицать — Леннар необыкновенный человек…

— Человек ли?… — эхом откликнулась Инара, но Энтолинера продолжала, не обращая внимания на эту оговорку:

— …необыкновенный человек и увлек меня вашей Академией. И вы тоже должны меня понять, Инара. Я сама не разобралась, как мне жить дальше, как чувствовать себя в этом… в этом новом мире, а тут еще…

— А тут еще Леннар, — тихо договорила Инара и отвернулась. — Я знаю. Я знаю его, как никто, лучше него самого. Потому что он считает себя человеком, а я не считаю его обычным человеком. Он — бог. И потому убери руки от моего бога.

Энтолинера хотела ответить, но Инара повернулась, хлестнув коротко остриженными волосами по своим же гневно зардевшимся щекам, и пошла прочь. С неведомым ей доселе чувством растерянности и смущения смотрела вслед Инаре королева.

И второй разговор между ней и Инарой состоялся за два дня до того, как Энтолинера и ее рыцари покинули Академию. Началось все с того, что Энтолинера говорила с Леннаром. Королева остановила Лен-нара возле входа в Центральный пост.

— Мне нужно поговорить с тобой, Леннар. Здесь, прямо сейчас.

Леннар огляделся. Поблизости никого не было. Лишь за дверью Центрального поста слаженно пели восстановленные приборы, за которыми находился то ли Бреник, то ли Лайбо. Словом, дежурный по посту.

— Хорошо.

— Леннар, я знаю, что нам скоро нужно возвращаться в Ланкарнак, — начала она. — Что мы там будем нужнее, чем если задержимся здесь…

— Да, у нас не так уж и много времени, — сказал Леннар. — Ты права, Энтолинера. Нам нужно как можно быстрее запустить главный реактор. А это невозможно без замены нескольких важнейших узлов. В связи с этим я планирую посетить Беллону. Настройку узлов, про которые я говорю, нужно производить там… Без них не станут работать системы внешнего контроля и не…

— Леннар, — мягко прервала его Энтолинера, — ты говорил мне все это уже несколько раз. Я даже знаю, что пробраться к центральному реактору можно через подземелья старого королевского дворца в Ланкарнаке. Что скоро ты вернешься в Ланкарнак, чтобы спуститься к реактору и закончить ремонт. Я также знаю, что лифтовые шахты транспортной сети, ведущие к реактору, забиты еще в незапамятные времена восстания Зембера, и подбираться к главному реактору придется на своих на двоих… Все это мне известно. Но я хотела поговорить не об этом.

— А о чем же? — рассеянно (или прикидываясь рассеянным) спросил он.

Она отвела взгляд в сторону:

— Леннар, я должна сказать тебе…

Кажется, предводитель Обращенных вдруг понял, о чем может пойти речь. Он внезапно ощутил, как в горле встал сухой комок. Давно забытое ощущение, Удушливое, будоражащее… неожиданно для него самого по спине пробежал холодок. Он взглянул себе под ноги, и ему на мгновение показалось, что там, Далеко внизу, плывет громадное багрово-красное плато, висящее в налитом кроваво-алой гулкой мощью мареве. Странное, нелепое, неуместное, быть может, — но такое выпуклое, словно наяву, воспоминание…

— Кканоанское плато… Ориана… — сорвалось с его губ, и он перехватил запястье королевы, залепил своими пальцами всю ее маленькую кисть, протянутую к нему.

Энтолинера не успела возразить, что она вовсе никакая не Ориана и что она понятия не имеет ни о каком Кканоанском плато. Молодая королева взглянула в серые глаза Леннара, чуть помутневшие словно от какого-то мыслительного усилия, и выговорила:

— Мне сложно будет уехать. Расстаться с тобой, Леннар. Я так привыкла… так привыкла, что ты где-то рядом, начиная с той… злополучной охоты на кабана…

Энтолинера осеклась. Ей почудилось, что за спиной кто-то есть. Еле уловимое, не осязаемое слухом — скорее спинным мозгом! — движение… Энтолинера развернулась и вонзила взгляд в темную панель двери. Там стояла Инара, переплетя пальцы и чуть покачиваясь вперед-назад. Ее зубы были судорожно стиснуты, лицо казалось почти белым на фоне черных коротких волос, а глаза болезненно расширились, став огромными. Оставалось только гадать, как Инара сумела подойти бесшумно и сколько из этого разговора слышала. Весь?… Быть может. Леннар сощурился, кашлянул и, прервавшись на половине фразы, пробормотал: «Поговорим позже», — и ушел. Наверное, в первый раз королева видела таким смущенным того, кого тут считали кто полубогом, а кто и почти БОГОМ, как та же Инара, к примеру…

Инара приблизилась к Энтолинере и произнесла:

— Значит, вот так? Маленькая королева не только хочет открыть глаза на истинную природу своего мира… а и желает взять себе в провожатые самого лучшего… самого выдающегося, кто вообще есть в нем!.. Так? Леннара всегда манило неизвестное, да? Ему хочется все время открывать новое и новых, и ты это понимаешь, верно? Но, — голос Инары зазвучал с легкой хрипотцой, — но ведь может случиться так, что… придет время, и ты тоже окажешься для него ненужной, незваной!..

Тут Энтолинера не выдержала. Она вскинула голову и воскликнула:

— Если так и правда то, что ты говоришь, так на кого же он меня променяет? Разве что на богиню!

Инара ничего не ответила. Медленно, медленно размывались и таяли черты ее лица перед взглядом Энтолинеры. Еще пожалеет она об этих необдуманных словах. Это и многое другое королева прочитала в огромных темных глазах Инары, Обратившейся.

7.

— Пора, — услышала Энтолинера.

Вот и настало время возвращаться. Глава Обращенных нашел, что его гости уже достаточно подготовлены для того, чтобы вернуться в Ланкарнак и там уже начать действовать…

Леннар проводил гостей до самой окраины Проклятого леса. Он был серьезен и очень печален, и, когда Энтолинера, находящаяся в состоянии легкой эйфории от всего узнанного, спросила, отчего он таков, Леннар только покачал головой. Энтолинере оставалось догадываться, отчего столь грустно лицо предводителя Обратившихся. Сама же королева чувствовала себя прекрасно. Она предвкушала грандиозность миссии, которую ей предстоит выполнить по возвращении в Ланкарнак. Прежде всего, по всей видимости, она должна вступить в переговоры с правителями смежных земель, чтобы через их посредство организовать неслыханное: съезд ВСЕХ королей ойкумены, чего не бывало еще никогда!.. Даже при короле Барларе III Святом, который сумел объединить под своей властью три уровня… то есть три земли, и на время унять войны и смуты, приведя находящиеся под его скипетром народы к относительному экономическому благополучию и духовной состоятельности. Духовной!..

Энтолинера вздрогнула. Ну конечно, как же она могла забыть о самом главном. Храм! Все эти короли и правители смежных земель, Верхних и Нижних, суть марионетки в мощной руке воинствующего Храма, огнем и мечом вычищающего Скверну и блюдущего законы Чистоты и Благолепия. Храм, Стерегущий Скверну брат Гаар, самая могущественная и одиозная фигура Арламдора! Энтолинера сложила руки на груди. Ну что ж! Она поговорит и с Омм-Гааром! Ведь не безумец же он. Она попытается убедить его в том, что только объединенными усилиями возможно спасти их мир, их родину, а раздрай и противодействие друг другу только притянут катастрофу, ускорят ее неизбежно!..

Молодая королева чувствовала необычайный прилив сил, а время от времени ее охватывало какое-то слепое, беспричинное, глупое ликование, и тогда перед мысленным взором Энтолинеры вставало лицо Леннара — с широко поставленными серыми глазами, чуть печальным ртом и хохолком над высоким лбом. Даже будучи далеко от нее, он поможет прийти к согласию с жрецами Благолепия…

— Это будет трудно, — сказал альд Каллиера, одной своей фразой попав в струю ее мыслей и словно прочитав то, о чем она думает. Собственно, это было и несложно. — Честно говоря, очень хочется напиться, а потом продрать утром глаза и счесть, что все это пьяный бред.

Энтолинера покачала головой… Она понимала своих гвардейцев. Они были мужественными людьми и привыкли встречать лицом к лицу любую опасность. С одним ма-а-аленьким уточнением. Любую привычную опасность. А то, что открылось перед ними здесь… с подобной опасностью не справишься саблей и отвагой. Да еще Храм… Впрочем, Леннар так же наделся на то, что с Храмом удастся договориться. Он говорил: «Я понимаю, это сложно… но не нужно воспринимать Храм как абсолютное зло. Уж можете мне поверить. У меня гораздо больше причин ненавидеть Храм, чем у любого из ныне живущих. И если даже Я говорю так, значит, для этого есть основания… — Леннар на мгновение замолчал, видно припомнив что-то, а затем продолжил: — Хорошо или дурно, но Храм правил этим миром не одно столетие. И если этот мир существует: и Храм все еще в нем у власти, значит, он справляется… И свергать его сейчас — это вешать себе на шею миллионы и миллионы подданных, которые будут ждать от нас того, что сейчас делает Храм. А мы просто НЕ СПРАВИМСЯ с такой ношей. Нас слишком мало, и мы и без того ОЧЕНЬ заняты. Так что надо искать в Храме людей, с которыми можно и должно говорить откровенно, и они воспримут сказанное правильно… Но этих людей еще нужно найти, а что-то мне упорно подсказывает, что ланкарнакский Стерегущий, славный Омм-Гаар, не из таких людей… Так что будь осторожна, Энтолинера. Ты умна и проницательна, но ты слишком молода, чтобы избежать заблуждений, свойственных твоему возрасту». Энтолинера, находясь под впечатлением свежего, молодого лица Леннара и его открытой белозубой улыбки, хотела было возразить, что он сам не намного ее старше, но осеклась. От стоявшего перед ней человека вдруг повеяло чем-то глубоко потаенным, таким, чему не дашь определение одним словом, — но что уж точно не имеет отношения к молодости…

Когда они обсуждали то, что она должна сделать, Леннар напомнил о легендарном правителе Барларе Святом, далеком предке Энтолинеры. Он жил около семи столетий тому назад, и летописи его владычества вошли в Золотой свод хроник Арламдора. Начало его славного правления было омрачено смутой и подрывом основ Благолепия, но Барлар Святой сумел совладать с бунтом и удержаться на троне. Он не только устоял в своем легитимном праве, но и сумел заручиться поддержкой Храма. Барлар III потому и получил к своему имени это высокое прозвание — Святой, — что не воспользовался ситуацией, когда власть Храма пошатнулась, как многие правители в иных землях мира, созданного пресветлым Ааааму. Наоборот, он поддержал тогдашнего Предстоятеля и жестко подавил возникшую смуту. И потому, когда иные земли, лишенные объединяющей длани Храма, вскоре погрузили в хаос, Храм благословил короля Арламдора на «очистительный поход», но и поддержал его армию не только словом, но и отрядами Ревнителей. А без благословения и помощи храмовников, жрецов Благолепия и ордена Ревнителей даже «украсно украшенный сияющими добродетелями» (так говорится в летописи) Барлар Святой вряд ли смог бы объединить под своей властью три земли. Три уровня.

И потому Барлар Святой в конце концов достиг того, о чем иные земные властители могли только мечтать, и к чему жадно устремились, сбросив ненавистное иго Храма, когда власть его пошатнулась, — править самовластно. Ибо что Храм мог поделать с тем, кому сам даровал право именоваться Святым! Впрочем, насколько гласят легенды, хотя Барлар Святой действительно стал равен Храму, он никогда особо этим не злоупотреблял. Оттого и дожил до очень преклонных лет. В отличие от, скажем, того же Орма…

И сейчас Энтолинере предстояло в какой-то мере повторить путь своего деда. Суметь пройти по лезвию ножа — убедить Храм в том, что сотрудничество не только выгоднее вражды, но и единственно возможно…

…Энтолинера и ее сопровождающие добрались до Ланкарнака без приключений. На столичной заставе их остановила стража. Седой стражник в шлеме осмотрел фургон (откуда давно уже убрали все оружие, хранившееся тут на пути в Проклятый лес), окинул взглядом путешественников и, получив въездную пошлину в размере двух пирров, махнул рукой: проезжайте. Королева Энтолинера вдруг сделала альду Каллиере знак чуть задержаться. Вышла из фургона и, подойдя к старому стражнику, произнесла:

— Мне показалось, что вы хотите что-то сказать. Когда вы осматривали фургон, когда брали деньги, все время вы порывались что-то сообщить, я же видела!.. Но всякий раз останавливались. Так что?…

Стражник кашлянул и, оглянувшись на каменное строение заставы, где стояли несколько более молодых его сослуживцев, произнес вполголоса:

— Нехорошие слухи, ваше величество, идут в народе.

Энтолинера вздрогнула.

— Да-да. Я помню вас еще вот такой девочкой, — он показал рукой около своего колена, — когда-то я служил в личной охране вашего батюшки, да благо склонны будут к нему великие боги! Потом король Барлар умер, я вышел в отставку и теперь служу вот тут, на заставе. Я желаю вам добра, ваше королевское величество. Не въезжайте в город сейчас. Лучше за держитесь и сделайте это попозже, под покровом ночной темноты.

Энтолинера вскинула голову. Капюшон соскользнул с ее головы, открыв светлые волосы, заколотые булавкой на затылке. Ее тонкие ноздри негодующе затрепетали.

— Что? Почему я должна въезжать в собственную столицу, как воровка, ночью, украдкой? В своем ли ты уме, старик? Я вижу… ты, кажется, искренен со мной… но я не могу последовать твоему совету! К тому же я не одна, и мне совершенно нечего бояться! Мои гвардейцы со мной, и пусть только попробует поднять голову какая-либо подлая измена!..

— Да-да, — тихо проговорил старый стражник, — когда я был молод и горяч, я тоже разорвал бы на части всякого, кто только попытался бы косо взглянуть на моего короля. Вижу, мне вас не переубедить, да и станете ли вы слушать какого-то бывшего гвардейца, старого и, наверное, выжившего из ума? — стражник вздохнул и тихонько осенил ее святым знаком. — Поезжайте, ваше величество, и да сохранит вас великий Ааааму.

— Спасибо тебе, старик, — с трудом выдавила Энтолинера. Что-то темное, гнетущее прошло сквозь ее сердце… Она отсутствовала несколько дней, и за это время жрецы Благолепия вполне могли воспользоваться тем, что легитимной правительницы нет в ее столичном дворце.

Проезжая через узкие окраинные улочки, Энтолинера и сопровождающие ее офицеры отметили, что эти районы города практически безлюдны; двери домов и торговых лавок закрыты, а тех из жителей, кого они смогли увидеть на улице, наши путешественники застали как раз за запиранием дверей. Сделав это, люди поспешно уходили по узким улочкам по направлению к одной из центральных артерий города — улице Благолепия, пересекающей почти весь город и реку Алькар через посредство знаменитого моста Роз. Фургон медленно ехал по улочкам, продвигаясь к центру города; вот уже грязные, кривобокие строения, налепленные друг на друга, сменились добротными каменными домами, повернутыми окнами и всем фасадом на улицы (в бедняцких предместьях окна, выходящие на улицу, были запрещены). Выскользнула из-под копыт ездовых животных грязная дорога с набросанными на нее грубо отесанными широченными досками как единственной защитой от грязи и ручьев, и возникла мостовая, прочная, налаженная, камень к камню, булыжник к булыжнику.

Количество народу на улицах тоже возрастало, равно как и увеличивалось количество стражи, конной и пешей. Конные — с белыми бантами на груди, пешие — с лиловыми. Все при оружии, молчаливые, сосредоточенные. Все чаще стали попадаться глашатаи, занявшие позиции на перекрестках и выкликавшие: «Все на площадь Гнева, добрые горожане и гости города! Все — на площадь Гнева!».

Энтолинера выглянула из-за полога и негромко спросила у альда Каллиеры, следовавшего верхом на взмыленном осле рядом с фургоном королевы:

— Что, альд… разве сегодня какой-то праздник?

— Что-то не припомню, — отозвался он. — Да еще глашатаи, зазывающие горожан на площадь Гнева… Ничего не понимаю. Как бы не оправдались худшие мои предчувствия.

Королева ничего не ответила. Она понимала, что находиться в неведении им осталось совсем недолго. Нестройный глухой шум, раздававшийся где-то впереди и напоминающий шум прибоя, волн, разбивающихся о прибрежные скалы, — становился все более отчетливым. Энтолинера замерла, сложив руки на груди и беззвучно шевеля губами… Страха не было, нет, но безотчетная, черная тревога не отпускала. Что-то впереди…

Храм! Храм, коварный Гаар, Стерегущий Скверну, не обошлось тут без твоей тяжелой руки в небесно-голубом священническом рукаве!..

Площадь Гнева была самым просторным открытым пространством в Ланкарнаке. С одной стороны ее ограничивала каменная набережная реки Алькар, уставленная изваяниями птиц, символов правящей династии, с воздвигнутой тут же величественной колонной Гламоола, самого великого Гонителя Скверны и легендарного основателя ланкарнакского Храма. Как реки в просторное озеро, в площадь Гнева впадали две широкие улицы, застроенные величественными дворцами знати, с роскошными портиками, колоннами, резными фасадами. Лишь с одной стороны площадь Гнева была совершенно доступна, и именно отсюда открывался вид на громаду Храма. Ближние подступы к Храму и площадь Гнева соединялись широчайшей Королевской лестницей, чьи величественные ступени (целых четыреста девяносто девять и последняя, Голубая, ступень Благолепия!) приняли на себя столько крови, как ничто в Ланкарнаке: ни хлюпающие грязи бедняцких кварталов в богатом пьяной поножовщиной предместье Лабо, ни мостовые у дворцов аристократов, бывшие постоянной ареной стычек челяди враждующих между собой знатных фамилий; ни улицы предместья Урро, где при предыдущей династии один за другим были подавлены несколько восстаний еретиков, когда ручьи крови омывали первые ступени домов; ни даже сбитый грунт тюремных подземелий! Быть может, только рассохшиеся полы скотобоен приняли не меньше крови, чем широкие, светлые, с блестящими прожилками ступени Королевской лестницы, но там, в скотобойнях, лилась кровь отнюдь не людская…

По ступеням Королевской лестницы за многие столетия протащили множество людей, приговоренных к позорной ли казни или к торжественному аутодафе. Среди них были и холеные аристократы, и бедняки в таком рванье, что нельзя было и понять, во что они одеты, и бродячие философы, и служители Храма, отступившие от канонов веры, и гордые военачальники, и те, кто провозгласил себя пророками Ааааму и Голосом его на земле, и даже два короля. Но о последнем обстоятельстве предпочитали не вспоминать. Тем более что одним из королей, казненных на площади Гнева, был славный Орм IV, приходившийся правящей королеве прапрапрадедом, Повод для казни был все тот же: дескать, недостаточно последовательно и чисто блюл Благолепие и даже склонялся на путь ереси, назначив на ключевые посты в государстве явных носителей Скверны.

То, что было возможно во времена Барлара Святого — равенство с Храмом, — оказалось недопустимым при храбром, но недальновидном и вспыльчивом Орме…

Храм покарал короля. Ему отрубили голову, а потом согласно ритуалу приставили к обрубку шеи голову осла и в таком виде погребли. Голова осла была «коронована» связанными в виде обруча ветвями чертополоха, и с тех пор в народе возникло устойчивое выражение «корона Орма». Эта идиома была сопряжена с позором и смертью, и потому каждый король, правивший после бедолаги Орма, бледнел, слыша это словосочетание, и окончательно менялся в лице, если ему в опочивальню подбрасывали насаженную на пику окровавленную ослиную голову, увенчанную «короной» из чертополоха.

…Показался мост Роз. Альд Каллиера вертел головой. Посмотреть было на что: со всех окрестных улиц катились ручейки, стекаясь в одну огромную людскую реку. Пенными барашками выскакивали из гущи толпы головы, в разноцветных уборах или вовсе непокрытые, русые, черные, седые, огненно-рыжие. Страшный гам, нестройный ропот, разрозненные громкие крики, время от времени выталкивающиеся из общего шумового фона, — и на противоположном конце моста целый людской водоворот, закручивающийся вокруг величавой фигуры Ревнителя. Известное всему Арламдору храмовое одеяние, алый пояс и грозное оружие у пояса, а равно и то, что он сидел на БЕЛОМ жеребце, которыми позволено пользоваться только им, братьям грозного ордена, — все это разбивало толпу на две части, и покорные высшей власти людские массы, клокоча и свирепея, изливались на площадь Гнева. Альд Каллиера осторожно выехал из-за угла дворца Первого Воителя (командующего светской армией Арламдора) эрма Габриата, здания, находящегося на площади Гнева, и сказал:

— Проклятая чернь! До дворца мы можем добраться только через мост Роз! Площадь Гнева — направо, а королевский дворец налево!

— Можно вернуться вдоль реки в район Лабо и там перейти через мост Коэ, — заметила королева.

Альд Каллиера тотчас же вздыбился не хуже своего мускулистого осла, которому начальник гвардии вонзил в бока острые, уже залитые кровью шпоры:

— Через мост Коэ? Через эти грязные подмостки, заблеванные местными пьянчугами и загаженные их сбежавшим скотом? Ты с ума сошла, Энтолинера! — В запале альд Каллиера позволил себе фамильярность, хотя на людях он всегда именовал Энтолинеру так, как предписано этикетом. — Я предлагаю оставить эту игру в прятки и проехать через мост Роз к королевскому дворцу, как и полагается особе монарших кровей, — гордо и без оглядки на чернь!

— Альд, у них в руках шесты с окровавленными головами, — смертельно побледнев, сказала Энтолинера.

— И что? — Сегодня альд Каллиера, видимо, был особенно понятлив.

— Окровавленными ослиными головами…

— Да у них самих ослиные головы!.. — начал было альд Каллиера, но тут же, осознав, что было сказано, осекся.

Энтолинера же договорила:

— …с ветками чертополоха.

Каллиера натянул поводья, придерживая везущее его животное. На его обросшем жесткой щетиной лице появилось то же выражение, какое было у него во время путешествия в Эларкур, когда бешеный абориген швырнул в него закаленным черепком с целью раскроить голову. Наверное, он только сейчас уразумел смысл сказанного. А когда понял, то стиснул мощные кулаки с зажатыми в них поводьями и проговорил тихо, внушительно, хриплым баском:

— Как, бунт? Измена? Вот, значит, как? Стоит нам на несколько дней оставить столицу, как Храм немедленно взбунтовал горожан?

— Не говори этого, Каллиера, — попыталась остановить его королева, — и при чем здесь Храм? Ты же сам видишь, что храмовый Ревнитель пытается удержать толпу.

— Хотели бы — удержали. Тем более этот Ревнитель торчит там отнюдь не для того, чтобы удерживать всех этих бесчинствующих негодяев! — Альд говорил все громче, и кое-кто из находившихся неподалеку людей стал оглядываться и прислушиваться. — Тем более что не может же он своими двумя руками остановить это море! Если бы Омм-Гаар хотел, он послал бы не одного, а сотню, тысячу Ревнителей, и тогда все это стадо разбежалось бы от одного их вида! А значит, Стерегущего устраивает, что они шумят тут под самым его носом, на площади Гнева и близ ступеней Королевской лестницы, к которой в иной день никто из них не посмел бы даже приблизиться!!!

Альд говорил уже достаточно громко, не таясь. Гордому беллонскому аэргу претило изъяснять свои непричесанные мысли и мнения вполголоса, тишком, украдкой. Теперь на него смотрели не тайком, исподтишка, а — явно. Послышались голоса:

— Это альд Каллиера! Переодетый! Это он, он, нарушитель Благолепия!

— Значит, где-то поблизости и эта разряженная кукла, Энтолинера!

Альд грозно сдвинул брови. Энтолинера пыталась что-то сказать ему, но он, кажется, уже не слышал. Он пришпорил своего осла, налетел на группу бунтовщиков, из гущи которых торчали две пики с ослиными головами, и, перехватив мощной рукой древко, вырвал из рук того, кто держал. Прорезался длинный, тонкий вой кого-то помятого ослом Каллиеры. Альд подкинул пику в руке, разворачивая острием к толпившимся зевакам и провокаторам, и стал колотить ослиной головой по головам гнусного (как он искренне полагал) сборища. Ничего хорошего из этого не вышло бы. Кто-то схватил осла за поводья, кто-то уже резал ножом подпругу, кто-то кричал: «Ашмал, дружище! Пырни ему под ребра… под ребра ему!» Разозлившиеся буяны смяли бы и разорвали начальника королевской гвардии, если бы ему на помощь не подоспели другие беллонские гвардейцы. В том числе и тун Томиан. Общими усилиями они вытащили изрядно потрепанного и уже окровавленного Каллиеру из закипевшей толпы, а тун Томиан, которому, кажется, пошло на пользу происшествие с «амулетом» жреца смотрителя, быстро и негромко говорил Каллиере:

— Альд, ты с ума сошел! Посмотри, сколько их, а мы даже не вооружены. Нужно добираться до дворца по другому мосту, тут нас разорвут в клочья! Видишь, как их подогрели? Откуда мы знаем, что тут без королевы делалось? Ну! Ваше величество, скажите же ему.

— Какое благоразумие… разорви меня Илдыз! — прорычал альд Каллиера, оглаживая разорванную на боку одежду, а другой рукой ощупывая окровавленную нижнюю челюсть. — Давно ты… стал таким?… Какое, к демонам?…

— Томиан прав, — сказала Энтолинера, стараясь не выглядывать из фургона, дабы не попасться на глаза кому-либо из зачинщиков уличных беспорядков, — и тот старый стражник, что встретил нас на заставе, он тоже был прав. Да. Я не послушала, и вот…

В то же самое время в самом центре площади Гнева происходило вот что. Старый знакомый Леннара, бывший плотник Грендам, по совместительству — прорицатель, пророк и просто осведомитель Храма, вскарабкался на каменный постамент и отсюда держал следующую речь:

— Граждане Ланкарнака! Вы думаете, что это говорю я? Нет! За меня говорит весь народ! Королева Энтолинера выехала из своего дворца? Да! Куда она поехала? На крестины? Нет! Может быть, на смотрины жениха?! Тоже нет, тем более что женишок ее и так всем известен. Альд Каллиера, личный ее охранник, начальник гвардии, этот проклятый беллонский наемник, дикая озерная свинья! Клянусь пресветлым Ааааму, Энтолинера поехала совсем не туда! Куда же?

В простом платье, тайно, переодетая простолюдинкой, — куда? А вот я скажу! Конечно, в стенах Храма, — он отвесил низкий поклон, повернувшись к громаде самого внушительного здания в Ланкарнаке и осенил себя знаком светлого бога Ааааму, — своевременно узнали и об отъезде королевы, — тут Грендам сделал паузу, потому что фраза уже вместила в себя семь слов, — и о том, КУДА она поехала. И с кем. Так вот, королева поехала в Проклятый лес! И это тоже говорю не я, — «пророк» Грендам снова угодливо повернулся в сторону Храма, — это говорит Стерегущий Скверну, сам пресветлый отец Омм-Гаар!

— В Проклятый лес?…

— В Про…

— Угроза Благолепию!

— Вот!!! — воскликнул «блаженный», выхватывая взглядом того, кто, по его мнению, издал последний выкрик. — Вот именно! Угроза Благолепию!!! Угроза, исходящая от королевы Энтолинеры! Которая не больно-то блюдет Благолепие. Забывает, что именно на нем стоит ее трон! Особенно если знать, с кем она поехала! Так с кем же? С дворцовой девкой? Ну да, как же! Или, может, взяла с собой священника, духовника? Как же! Она поехала… — Тут Грендам набрал побольше воздуху в свою широченную грудь и выдохнул, что было силы: — С Леннаром!!!

Толпа, уже воодушевленная и обильно заряженная эмоциями, словно поджидала этого сообщения, чтобы взреветь и замахать руками. Кое-кто вскинул окровавленные пики с уже описанными выше ослиными головами. У бедных, ни за что умерщвленных животных тряслись уши и тускло лиловели полоски мертвых глазных яблок. Плотник Грендам, впрочем, был настолько бесчувственной скотиной, что ничего похожего на жалость не испытывал. Хотя часто бывает, что завзятые мерзавцы, которым ничего не стоит прирезать человека или хоть десяток себе подобных, слезливо-сентиментальны по отношению к домашним животным.

«Блаженный» плотник несколько раз подпрыгнул, верно стараясь казаться еще выше, и, размахивая руками, продолжал вещать почти на всю огромную, до отказа запруженную народом площадь:

— Давно, давно в народе пошли темные слухи! Слухи о том, что королева недостаточно блюдет Благолепие! Да! И в кого ей блюсти-то?… Ее отец, предыдущий король Барлар, был горьким пьяницей. Под конец он, правда, собрался остепениться. Даже принял сан. Пошел в Храм. И что же? Всем вам известно, как он кончил! Так же, если не хуже, кончит и Энтолинера! Если не встанет на путь чистоты! Да! Я, Трендам, предрекаю: не будет счастья!.. Не будет ей счастья, если не!.. — Грендам жестикулировал и глотал слова. — А если наша добрая королева будет упираться, что ж!.. Храм знает, как ее получше ублажить!

В толпе раздался смех. Люди напирали, чтобы лучше видеть «пророчествующего» оратора. Счастье альда Каллиеры, что он не слышал всего этого. Иначе он немедленно попытался бы раздавить «блаженного», как вонючего клопа. Ничего хорошего из этого выйти не могло по определению…

Собственно, в этот момент и альд, и королева, и остальные офицеры гвардии, переодетые в штатское платье, были уже далеко. Они направлялись к другому мосту, чтобы, переправившись через реку, все-таки попасть наконец во дворец Энтолинеры. Для этого им пришлось проехать вдоль реки до знаменитого на весь город предместья Лабо, населенного самыми что ни на есть ярко выраженными отбросами арламдорского общества. Нет нужды напоминать, что велеречивый прорицатель Грендам был как раз отсюда родом.

Королева, бледная, задыхающаяся, сидела в трясущемся фургоне и кусала губы. Никогда еще ее достоинство не бывало уязвлено столь жестоко, так беспощадно и явно. Альд Каллиера, сидящий рядом с ней и размазывающий рукавом кровь по своему перекошенному лицу, выглядел не лучше. Процессию возглавлял тун Томиан верхом на каллиеровском осле. Собственного осла ему пришлось бросить, так как неподалеку от запруженной площади Гнева кто-то вогнал бедному животному заостренный кол между ребер.

…Мост Коэ сложно было назвать мостом как таковым. Скорее это были грязные подмостки, на которых местные прачки полоскали белье. Оно и сейчас сушилось на веревках, натянутых на шестах вдоль всей длины моста Коэ. Тут же на правах белья валялся какой-то, верно, сильно нетрезвый житель предместья. Он раскинулся на самой проезжей части и сосредоточенно чесал грязной босой пяткой колено другой ноги. В руках он держал здоровенный кол, заостренный на манер того, каким вывели из строя осла туна Томиана. Этим колом маргинал и помахивал время от времени, верно отгоняя таким образом здоровенных мух, в изобилии кружащих вокруг.

Если бы этого человека мог видеть бывший воришка Барлар или хотя бы бывший плотник Грендам, потрясающий сейчас своим блудливым красноречием толпу, они без промедления признали бы в нем Камака, брата Барлара. Милейшего человека, севшего в тюрьму за убийство с людоедством и выпущенного по милостивой амнистии Храма.

Тун Томиан въехал на подмостки и тотчас же едва не потерял второго осла: Камак, не открывая глаз, наугад пырнул колом.

— Эй, — скотина! — крикнул гвардеец. — Дай проехать!

Камак приоткрыл один глаз и чуть привстал. Чесательные движения босой пятки замедлились.

— А ты вплавь, вплавь!.. — посоветовал он. — Не видишь, я тут лежу.

— Вижу! — рявкнул тун Томиан. — Подымай свою вшивую задницу и посторонись! А то мигом выпущу твои гадкие кишки, несообразная ты скотина… Клянусь яйцами Катте-Нури!

Тут Камак привстал еще выше и открыл второй глаз. Поинтересовался вкрадчиво:

— А ты кто такой? А? Ты кто такой?! — вдруг визгливо завопил он, вскакивая и швыряя в Томиана колом. Тот едва успел увернуться вместе с ослом.

Причины наглости Камака выяснились тотчас же. Из-за полотнищ плохо выстиранного, с мутной синевой белья стали показываться люди. Они появлялись один за другим — багровые рожи, обведенные коричневыми кругами глаза, обноски, из-под которых поблескивала уже сталь ножей. Недаром мост Коэ из всего богатого разбойничьими достопримечательностями предместья Лабо пользовался наихудшей славой.

Тун Томиан осекся. Только сейчас он понял, что они совершенно беззащитны против ножей этой разнузданной братии: все оружие, как уже говорилось, они оставили у Леннара. И теперь тун Томиан, а потом альд Каллиера прокляли себя за то, что пошли на поводу у королевы и Леннара и расстались с верными саблями.

— Что везете? — гнусно оскалившись, спросил Камак. — Что-то вы больно чистенькие, чтобы быть из местных.

Шайка захохотала. Бандиты подступили ближе. Ноздрей Энтолинеры уже коснулся мерзкий запах, которым были пропитаны их одежды, и она, откинувшись назад, произнесла:

— Немедленно пропустите нас, иначе я прикажу всех до одного казнить! Я — Энтолинера, а со мной начальник моей гвардии альд Каллиера, так что…

Едва ли она могла выдумать что-то еще более неудачное, чем эта фраза, так и оставшаяся неоконченной. Камак оскалил свои желтые зубы и вдруг кинулся с ножом на тягловых ослов, резать постромки. Энтолинера осеклась и, зажав ладонями уши, по-девчоночьи завизжала. Еще секунда, и вся орда бросилась на фургон, выхватывая ножи.

Альд Каллиера ударом ноги сбросил Камака, локтем откинул еще одного оборванца…

Плохо пришлось бы гвардейцам. Даже при их доблести и стойкости… Не исключено, что и в такой откровенно затруднительной ситуации они смогли бы не посрамить гвардейской чести и избавить королеву и самих себя от страшной участи, которая, вне всякого сомнения, была им уготована в случае, если бы ублюдки Камака одержали верх. Но тут на всю округу прозвучал громкий, отчетливый голос с повелительными металлическими нотками:

— Немедленно прекратить!

Альд Каллиера, который вырвал нож из руки одного из камаковских головорезов, вздрогнул и, опустив массивный кулак на нечесаную башку еще одного бандита, вскинул глаза. Да!.. В голубом одеянии с серебристыми серыми рукавами, зашнурованными на локтях и запястьях, на белом жеребце Храма, — на мост Коэ въехал всадник. На его груди красовался светский знак бога Ааааму, чье истинное Имя неназываемо: раскрытая алая ладонь с пальцами, расходящимися подобно лучам.

Жрец, жрец Благолепия — на мосту Коэ! Королева Энтолинера широко раскрыла глаза, отказываясь им верить: этого просто не может быть!.. Еще более странным ей должно было показаться поведение нападавших: при раскатах этого звучного голоса они посыпались с фургона и с ослов, в него впряженных, как крысы с тонущего баркаса. Камак, что-то бормоча под нос, убрался последним. Жрец Благолепия медленно подъехал к фургону, окинул неспешным, спокойным и зорким взглядом помятых гвардейцев, потом его глаза переместились туда, где в полумраке фургона бледным пятном застыло лицо ошеломленной королевы.

Она произнесла:

— Вы — жрец Храма? Что вы делаете на этом мосту, в этом ужасном Лабо?

— В той же мере этот вопрос можно отнести к вам, ваше величество, — с мягкими бархатными интонациями, характерными для сытых котов, откликнулся тот. — У королевы Энтолинеры и начальника ее гвардии альда Каллиеры не больше причин ехать по этому мосту, чем у меня. Меня зовут брат Алсамаар. Как вы сами видите, я жрец Благолепия и возношу молитвы чистому Ааааму, чье истинное Имя неназываемо. Наверное, это его рука направила меня именно сюда, в то место и в то время, когда вам требовалась помощь, ваше величество. Позвольте мне сопровождать вас.

— Но со мной мои гвардейцы!..

— Еще раз прошу разрешить мне сопровождать вас, — повторил жрец с нотками теперь уже куда более настойчивыми.

Тун Томиан наклонился к уху альда Каллиеры и пробормотал:

— Что-то тут нечисто. Топорная работа, слишком уж кстати появился этот Алсамаар. Кстати, это вроде как он привозил Леннара из Куттаки в Храм? Ну да, он. Не удивлюсь, если это он сам, точнее, его более мелкие подручные и навели на нас этих бандитов. Выследили и поджидали, ага?

— Может быть, — откликнулся Каллиера. — Все равно теперь от него не отвяжешься. Он нам тут показательно продемонстрировал силу и власть служителей Храма, так, что ли? Дескать, чернь разбегается от нас как мыши, попискивая и поджимая хвостики?

— Похоже на то, — проворчал Томиан, а королева, чуть помедлив, выговорила, не разжимая стиснутых зубов:

— Хорошо, жрец. Я разрешаю сопровождать меня до…

— До дворца.

— …д-до дворца, — повторила она.

По тонким губам жреца скользнула быстрая торжествующая улыбка. Смысл этой улыбки Энтолинере суждено было понять чуть позже. А именно — когда она после многих злоключений наконец вернулась в свой дворец. В приемном покое она застала двух непрошеных гостей, у которых, впрочем, хватило власти и дерзновения явиться к правительнице государства по собственному желанию и разумению. Не надо долго думать, чтобы назвать их имена.

Это были старший Ревнитель брат Моолнар и — предстоятель Храма, Стерегущий Скверну. Светлый Омм-Гаар.

8.

— Мы должны остаться с вами наедине.

Эти слова Стерегущий произнес тихо и буднично, как будто он каждый день давал указания королеве, что и как ей следует делать в ее собственном дворце. Она обернулась и посмотрела на своих беллонцев.

— Но…

— Наедине, — повторил Стерегущий Скверну. — Речь пойдет о судьбах всего Арламдора и даже более, того — о судьбах мира. Я требую, ваше величество, чтобы эти шестеро господ оставили нас.

— Т-требуете?

— Именно так. Это не пустые слова, королева. Вы видели, что происходит в городе. Вы видели, что творится на площади Гнева, видели пики с ослиными головами и то, как с вами обошлись ваши собственные подданные. Кроме того, вас только что спас от гибели служитель Храма, и вы должны, по крайней мере, испытывать благодарность.

Гигантским усилием воли королева вернула себе спокойствие. В конце концов, она сама намеревалась поговорить с этими властными и, как проявлялось все отчетливее и выпуклее, всемогущими людьми о чем-то подобном. Она села на трон и, жестом отпустив своих гвардейцев, сложила руки на груди. Один Каллиера еще колебался, и тогда королева вынуждена была отдать внятный приказ:

— Ступайте, альд. Я позову, если потребуется. Фраза была более чем прозрачная, и Стерегущий со старшим Ревнителем не могли этого не оценить. Они, не таясь, обменялись мрачными взглядами. Только тут королева начала понимать, насколько трудным может выдаться предстоящий разговор.

Альд Каллиера и его люди вышли. Королева Энтолинера осталась с глазу на глаз со служителями Храма, чье слово, вне всякого сомнения, и воспламенило толпу на площади Гнева и у моста Роз. Стерегущий Скверну огладил свой массивный подбородок и начал:

— Нам известно, что вы покидали столицу. Покидали тайно, переодевшись обыкновенной горожанкой. У нас есть довольно точные сведения о том, К КОМУ вы ездили в таком виде. Возвращение, как вы только что испытали на себе, прошло не при таких благо приятных обстоятельствах, как отбытие. Тому есть причины. Зреет смута, ваше величество. В народе идут слухи, что вы не столь ревностно чтите и оберегаете Благолепие и законы, данные в Книгах Чистоты, как это положено первому лицу в государстве. Первому светскому лицу, само собой, — добавил он, чуть по шевелив бровями, отчего на его переносице легла глубокая складка. — Нам известно, что ваши люди убили стражника и покалечили жреца смотрителя. Жреца Храма, чья персона священна для любого мирянина, будь он нищий или король!!! И неудивительно, что вы осмелились на такое злодеяние. Ведь нам известно, кто вас сопровождал. — Тут Гаар встал на последнюю ступеньку королевского трона, так, что прямо перед глазами садящей королевы качнулся его мощный живот, затянутый складками голубого одеяния. — Леннар, не правда ли… он, так?! Даже не отрицайте! — повысил он голос, не дожидаясь, пока Энтолинера даст ему ответ. — Даже не смейте, известно доподлинно, что это — он! Он пробрался в этот город, чтобы посеять Скверну и чтобы сбить вас с пути истинной Чистоты, неустанно, неусыпно пестуемой Храмом! Он, имел наглость ворваться к вам во дворец и…

— Он не врывался, я сама пригласила его — в отличие от вас, и… — начала было королева и тотчас же прикусила язык, поняв, на какую простую и незамысловатую словесную уловку только что попалась.

Стерегущий Скверну молчал. Потом он качнул головой и проговорил:

— Ну вот вы и признали, что он был у вас. Думаю, теперь наша беседа потечет глаже, и да помогут нам великие боги! Итак, с какой целью вы ездили с Леннаром в его логово?

Королева побледнела от гнева и приподнялась на троне. Сжала кулаки и бросила:

— Вы?… Вы допрашиваете меня в моем собственном дворце, забывая, что я в любой момент могу позвать стражу?

— Не стоит, — перебил ее старший Ревнитель Моолнар, — кажется, вы уже сами начали понимать, что гвардия вам не поможет. А поможем вам — мы. Мы, Храм. Мы пришли сюда с добром. Мы хотим снять с вас Скверну, которой вы явно просто переполнены после общения с этим богопротивным Леннаром. Храм ЗНАЕТ, как он умеет запутать, извратить все, чему вы учились с самого детства. Перевернуть мир с ног на голову, и с помощью навеянных Илдызом иллюзий извратить самую его суть. Признайтесь, он же морочил вас чем-то невозможным, магическим? Чего нельзя пощупать руками или попробовать на зуб, вполне искусно кружа вам голову тем, что это, мол, опасно, невозможно либо пока непостижимо? И разве вы не почувствовали во всем этом привкус Илдызовых плутней? — Моолнар уставил в королеву указующий перст.

И Энтолинера со страхом осознала, что во многом так оно и было. Леннар действительно говорил, что черная бездна, которую он открыл своим гостям, всего лишь изображение, что на самом деле космос мгновенно убьет, что та желтая звезда отстоит от них на невообразимое разумом расстояние…

Похоже, ее мысли отразились на лице, потому что Моолнар понимающе кивнул:

— Нам ясно, что обычный человек не может противостоять самому Илдызу и его ближайшему прихвостню. И потому Храм не держит на вас зла. Мы хотим успокоить то волнение, которое поднялось и в вашей душе, и в этом городе, благословенном богами. Но сейчас над ним нависла тень мерзкого демона Илдыза и его прислужника, ненавистного всем светлым людям Леннара! И вы должны…

— Я должна?… — сверкая глазами, с вызовом повторила королева, которой претило вот так просто сдаться.

— Вы должны выдать Храму тех шестерых гвардейцев, которые сопровождали вас в вашей поездке. Альда Каллиеру — в том числе.

— Каллиеру?! — выговорила королева. В ее глазах снова вспыхнул яростный огонь, и она гордо вскинула голову. Нет, то, что рассказал им Леннар… это просто НЕ МОГЛО БЫТЬ ЛОЖЬЮ!

— Калли-е-ру? Так… вот чего вы желаете! Хорошо, что вы еще не потребовали в качестве платы за мое очищение… не потребовали вот этого дворца, в котором мы находимся… Моих фамильных драгоценностей, моего трона и моей короны, наконец!!!

— Вы сами придете к тому, что трон придется оста вить, а корону снять, чтобы ее не сняли вместе с головой другие, — сдержанно произнес Стерегущий Скверну и сошел вниз по ступенькам трона. — И сохранить вам если не корону, то хотя бы голову — в силах одного лишь Храма. И вы должны выполнить все наши требования. Вы меня понимаете?… Иного выхода нет. Сам предстоятель веры, Сын Неба, уже уведомлен обо всем произошедшем и дал свое благословение на все, что я счел бы нужным предпринять. Первый Храм знает, что делает!!!

Энтолинера стояла, низко опустив голову, и слушала. Потом медленно подняла глаза и, глядя исподлобья на высших служителей ланкарнакского Храма, произнесла, цедя по слову:

— Я не желаю этого слушать. Если нужно, я сама поеду в Ганахиду, в Первый Храм к предстоятелю Ириалааму. Да!.. Я не выдам вам Каллиеру и никого не выдам. Вы бунтуете против меня чернь, сеете слухи, будоражите народ, подстраиваете мерзкое нападение головорезов и еще более мерзкое спасение от них с помощью, ах, одного-единственного служителя Храма! Как наглядно вы даете мне почувствовать свое место! Чей горлопан на площади Гнева чернословит меня, меня, законную королеву?! Кто возмутил народ? С чьей руки кормятся все те изуверы, которые рубят головы ни в чем не повинным животным и водружают их на пики? С вашей!!! И вы, только вы виновны в том, что творится сейчас в Ланкарнаке! И вы называете себя носителями Чистоты?! Даже самая грязная ланкарнакская свинья из вонючего сарая в предместье Лабо имеет больше прав на этот громкий титул, чем вы!!!

Никогда еще королева не осмеливалась на такие слова против Храма. И едва ли осмелилась бы — до знакомства с Леннаром. А теперь…

— Ты глумишься над Благолепием! — воскликнул Омм-Моолнар. — Ты оскорбляешь Храм и самую веру в Ааааму! Ты думаешь, тебя спасут твои беллонские мерзавцы… чужеземцы, которые давно растоптали истинную веру — там, у себя, в проклятых ледяных пустынях Беллоны?!

— Оставь, пусть говорит, — промолвил Гаар, и в его глубоких глазах сверкнули искры.

Но королева оказалась кратка. Далее она сказала всего лишь одно слово. Протянув руку в величественном жесте, бледная, с растрепавшимися и легшими на плечи волосами, она была прекрасна, и даже Стерегущий Скверну, которому в силу возраста и некоторых известных уже читателю наклонностей не очень нравились женщины, вдруг поймал себя на том, что едва ли не любуется этой… этой нарушительницей вековых законов, предательницей на троне, этой пособницей кровавого и неуловимого Леннара! Любуется!!! Гаар невольно поднял руки к голове в некоем охранном жесте, и тут же королева произнесла то самое, одно-единственное слово:

— Вон!!!

Сумрачные тени пролегли под глазами Омм-Гаара, сразу огрузневшего. Он заговорил медленно и вкрадчиво, но в его голосе чувствовалась скрытая мощь, с каждым словом прорывающаяся все сильнее. Речь Стерегущего Скверну можно было сравнить с камнем, сорвавшимся с вершины горы и увлекающим за собой все больше и больше других камней — и наконец вызвавшим лавину. Омм-Гаар говорил:

— Верно, ты забылась, королева. Верно, тебе давно не напоминали, чья власть первична. И давно, слишком давно Храм не напоминал тебе о своей силе и о своих правах, оставаясь клинком, вложенным в ножны. Но если ты хочешь, чтобы лезвие, сверкнуло!.. О, ты получишь это. Ты уверена в том, что это ты права и что это ты держишь в своей руке законную власть над этой землей. Ты думаешь, будто мы, жрецы Благолепия, хотим узурпировать твое право распоряжаться… Ты думаешь, будто мы из зависти ли, из подлости или из желания владычествовать устроили бунт. Ты ошиблась, правительница. Никакой зависти. Чему завидовать? Завидовать твоему бедному роду, ловчее остальных растолкавшему локтями толпу и дорвавшемуся до подачек Храма? Завидовать тебе, потомку мытарей, сборщиков податей, этих цепных псов на службе у древних Первоотцов?… Или ты… — тут голос Омм-Гаара загремел, и со стороны казалось, что Стерегущий, будучи совершенно в своем праве, извергает справедливую хулу на голову непокорной, обличает, заклинает, молитвословит, — или ты не помнишь, КАК и КТО даровал власть тем, кто мнит себя правителями, королями земель под рукою Ааааму? Предками твоих королей были отпущенники Храма, те, кого назначали на местах надзирать за сбором податей и налогов. Вот из этих мздоимцев, из тех, кто был жаднее и пронырливее прочих… вот из них и пошли те, кто впоследствии возлагал на свою голову королевский венец!

Власть… ваша, королевская власть! Да разве можно сравнить право светских правителей, всех этих королей и королишек, отдавать мелкие, бытовые приказы — с ИСТИННОЙ ВЛАСТЬЮ Храма?… С той властью, которую Первоотцы древней веры Купола, великий первоосвященный Замбоара[15] и его наместник Элль-Гаар, получили по голосу самого пресветлого Ааааму, чье истинное Имя неназываемо! — В конце этой фразы Омм-Гаар задохнулся и, жадно хватанув искривившимся ртом воздух, продолжил: — Воля бога дала Храму власть, воля бога дала нам силы задушить беды и горести, обрушившиеся на народ во время оно, победить мор и глад, и что против всего этого можете возразить вы, крохоборы, ничтожества… короли, короли?… Для меня, как для истинного служителя Благолепия и потомка легендарного Элль-Гаара, благочестивый плотник или торговец выше, чем правитель-отступник!!!

По спине Энтолинеры текли холодные, будоражащие мурашки. Ослабевшие в запястьях руки заметно подрагивали. Стерегущий Скверну помолчал. Он сощурил глаза и выговорил мягким, почти нежным голосом:

— Мы желаем тебе добра, дочь моя. Я имел право на гнев, а у тебя есть право на покаяние. Воспользуешься ли ты им?… В твоих глазах непокорство. Раньше не было этой неукротимости, и мне не нужно гадать, от кого ты переняла ее. ОН умеет искушать, не так ли? Он открыл тебе то, что ты считала непостижимым? Проникать в тайны древних святынь опасно и святотатственно. Вы не боитесь, юная правительница?…

— Вон! — тихо, упрямо повторила Энтолинера. Стерегущий Скверну повернулся и бросил через тучное плечо:

— Ты пожалеешь.

И он пошел к дверям тронного зала. За ним, грохоча подкованными сапогами, последовал старший Ревнитель Моолнар. Его рука лежала на эфесе, и Энтолинера успела различить, как судорожно подергивались пальцы Ревнителя. Глухо выстрелили, захлопнувшись, двери. Королева уселась на краешек трона, словно теперь сиденье жгло ей тело, и, подперев подбородок рукой, посмотрела прямо перед собой. Шепнула одними губами:

— И с кем мне договариваться? — а потом, коротко вздохнув, выдохнула: — Значит… война.

«Война», — эхом вздохнули гулкие стены.

…Сразу же после того, как удалились служители Храма, оскорбленные и уязвленные в своих самых светлых помыслах (верно, примерно так мыслил брат Моолнар), появился альд Каллиера и с ним Томиан, все еще чуть прихрамывающий после потасовки со сворой милейшего Камака. Дерзкий Томиан хотел было с порога сказать что-то нелестное в адрес Гаара, Моолнара и всех храмовников, но как только он взглянул на королеву, желание говорить что-либо немедленно испарилось. Слово взял глава гвардии:

— Ну, что они сказали тебе, Энтолине… вам, ваше величество? — мгновенно поправился альд, как только увидел устремленный на него недвижный взгляд королевы.

— Он сказали, что я должна выдать Храму всех, кто сопровождал меня в путешествии. Далее я должна положиться на милость Храма и, сложив с себя корону и отдав трон, ждать, пока они милостиво снимут с меня Скверну.

Гвардейцы остолбенели. Первым из ступора вышел все тот же Каллиера. Он топнул ногой, отчего треснула одна из мраморных плит, выстилающих пол тронного зала, и воскликнул:

— А ведь я говорил!.. А ведь я говорил, что не надо связываться с этим Леннаром, клянусь клыкастой челюстью Илдыза! Храм ищет любой предлог, чтобы урезать твою власть, и теперь лучше, чем они нашли, предлога и не сыскать!

Энтолинера смотрела на него в легком замешательстве. Потом саркастично скривила полные губы и произнесла:

— Я не пойму, альд, кто из нас баба, ты или я? — (Каллиера даже присел слегка: королева о-очень редко употребляла базарные словечки.) — Что ты причитаешь, как слюнявый деревенский хрыч, который принимает роды у своей единственной коровы, а та никак не может разродиться? Кажется, Леннар объяснил нам что к чему! Или он представил мало доказательств того, что все им сказанное и показанное — истина, о которой понятия не имеет Храм? А если о чем-то и догадывается, в меру своего разумения, то — тщательно скрывает? Да, он столкнул нас лбами с Храмом, с которым сам враждует вот уже несколько лет, и куда более успешно, чем кто-либо до него! Да, война! Я не удивлюсь, если Стерегущий даст своим жрецам указание натаскивать бунтовщиков на штурм дворца!

Альд Каллиера пробормотал несколько слов извинения. Потом он вытянулся и строго произнес, глядя на свою повелительницу:

— Разрешите начать подготовку к возможной обороне дворца? Расставлять посты, в общем, все как положено?

— Делайте ваше дело, Каллиера, — устало произнесла Энтолинера. — А ты, Томиан, принеси мне вина и немного фруктов. А потом я немного побуду одна. Идите…

Альд Каллиера помчался в казармы, а тун Томиан взрезал воздух мощным своим кулаком и воскликнул:

— Не грусти, королева! Мы им покажем! Знаешь, в чем разница между местными дворянами и нами, аэргами из Беллоны — альдами и тунами? — спросил тун Томиан. — А очень просто, клянусь Железной Свиньёй! Мои предки были теми, кто выжил и возвысился благодаря своей силе и храбрости, кто помог людишкам выжить, когда началась Большая зима! А пузаны из Ланкарнака греют свои задницы в тепле и почете только потому, что их пращуры сумели вовремя лизнуть пятку какому-нибудь пышному храмовнику из числа высших! За это они получали жирненькие на значения на местах и набивали свою поганую мошну! Я хотел сказать, о королева, что мы — лучшие их тех, кого родила земля Беллоны, — хвастливо продолжал тун Томиан, воодушевляясь собственной бравадой, — а вот местные, арламдорские дворяне будут хуже самого занюханного крестьянина, который хотя бы сам зарабатывает себе кусок хлеба, а не вырывает у другого с мясом! Мы… мы верны присяге, мы воины, и… и. — клянусь…

— Я просила тебя принести вино и фрукты, а не произносить пламенные речи! — укоризненно проговорила Энтолинера.

— Да… конечно, да, зажарь меня живьем Катте-Нури. Сейчас…

Принеся требуемое, тун Томиан ретировался.

9.

«Леннар, Леннар, — думала Энтолинера, потягивая вино, — как… КАК можно разговаривать с Храмом?… Каллиера, бедный Каллиера, — всколыхнулось в голове, — сложно представить, что все это могло произойти с нами. Наваждение… морок? Нет, в самом деле. Мы в самом деле видели все это: огромный корабль, плывущий в Великой пустоте, бархатная тьма… Академия, Обращенные… Инара, женщина Леннара, которую он не любит, ее глупая святая ревность… Наверное, я стала старше по меньшей мере вдвое. За несколько дней или даже за несколько часов!.. Почему мне вдруг вспоминается старый безобидный пьяница, отец, отец?… Почему я жалею Каллиеру, Томиана, глупых фрейлин и даже свою спальную кошку, черный клубочек с лимонными глазами, ласково мурлычущий и каждое утро трогающий меня лапкой за нос: вставай, хозяйка?! Город, в конвульсии бьющийся под ногами? Город, мой город, опускающийся в ночь, и не стать бы этой ночи последней?… Почему, почему так жаль, и нет злобы, нет ненависти, и все так отчетливо, горько, что даже этот толстый Гаар на мгновение кажется не страшным, не грозящим смертью чудовищем, а — старым обрюзглым мужчиной с тройным подбородком, со своими жалкими слабостями, достойными сочувствия? Почему, почему я такая сейчас?…».

И с резкой, черно-белой обнаженностью и ясностью она вдруг осознала, что весь этот мирок, придворная чинная жизнь по укладу, ритуальные приемы, церемонные поклоны знати, роскошные тени садов и терпкий, с солнечными брызгами сока аромат апельсина — все это закрутится бешеным водоворотом, уйдет в черную пучину, став чем-то маленьким и незначительным, словно и не было никогда. Война, война!..

…Если бы тут был Леннар, он сказал бы ей: нет, не война с Храмом ему нужна!.. Война бесполезно расточает силы и мутит разум, а ведь так много нужно сделать — собравшись с этими силами и этим разумом! Война уводит в сторону от истинных целей, которые ставят перед собой Обращенные, и потому нужна не война, а согласие или хотя бы нейтралитет ордена Ревнителей и Храма!

Ничего этого не осознавала пока что королева.

Поздним вечером Энтолинера долго сидела перед окном спальни, глядя в сады. И эти сады по периметру ограды, и весь дворец, и сторожевые башенки у парадных ворот были напичканы гвардейцами Каллиеры. Альд вызвал всех, кто на этот момент находился в Ланкарнаке. Прибывший во дворец дополнительный гвардейский полк, укомплектованный отборными воинами, одним своим видом разогнал толпу, скопившуюся на площади. Колонны гвардии шли одна за другой: четкий, несокрушимый строй, синие мундиры, перетянутые белыми ремнями, высокие шапки, лица спокойные и сосредоточенные, оружие — палаши и пики — на изготовку. Толпа начала редеть и вскоре рассосалась, пролившись бурными потоками по окрестным улицам.

Громада Храма, поднимающаяся от последних ступеней Королевской лестницы, безмолвствовала. Конечно, Ревнители и жрецы Благолепия прекрасно видели, что к королевскому дворцу подходит гвардия и вливается в открытые ворота колонна за колонной. Скачут конные курьеры, огромный дворец похож на растревоженный улей, пылают окна, десятки тысяч свечей тают и ярко умирают в стенах резиденции Энтолинеры.

Наконец все утихло. Посты расставлены, гвардия неусыпно бодрствует, к опочивальне королевы не пролетит незамеченной и мошка. Конечно, королева никак не могла заснуть. Глаза уже начали слипаться, усталость, накопившаяся за этот бурный день, брала свое, но смутное чувство, которому сложно подобрать однозначное определение — тревога ли, страх, печаль, замешенная на усталости, или огарки недавнего гнева, — не давало уснуть. Энтолинера закуталась в длинную накидку, вышла из опочивальни, прошла мимо дремавшей фрейлины и выглянула в смежную комнату, в которой стояли на посту два гвардейских офицера, самых что ни на есть проверенных — оба из числа тех, кто сопровождал королеву в путешествии в Проклятый лес и — дальше… Завидев Энтолинеру, они вытянулись и четко отсалютовали алебардами.

— Все спокойно, ваше величество! — отрапортовал один из них. — В галерее, прилегающей к вашим покоям, пост держит тун Томиан. Он только что руководил строителями, замуровавшими последний выход в старый дворец. Постов там не расставишь, там и тысяча человек может заблудиться, ваше величество.

Поэтому лучше сработать понадежнее и перекрыть вход.

— А вы никого там не замуровали? — слабо улыбнувшись, спросила королева. — Мало ли кто туда может забрести?

Гвардеец легко тронул плечами, всем своим видом обозначая: кто не успел, тот опоздал, значит, такая судьба у этого условного заблудившегося, а здоровье и жизнь королевы дороже. Энтолинера выглянула в освещенную галерею, где на скамье сидел тун Томиан и точил свою саблю и так острую как бритва. Кроме того, Томиан насторожил капкан для того, кто захотел бы прокрасться по галерее незамеченным: при помощи хитрой системы бечевок и блоков, а также заряженных тяжелыми болтами двух арбалетов он смастерил ловушку. Каждый, кто зацепил бы ногой веревку, протянутую по полу наискосок галереи, получил бы в грудь добрую порцию убийственного металла.

Королева кивнула и вернулась в спальню. Легла и попыталась уснуть. Думать о том, что предстояло ей завтра, не хотелось, да и не было, не было четкого плана. Очевидно, что нужно связаться с Леннаром. Леннар, Леннар!.. Энтолинера чуть привстала на кровати, и ей вдруг припомнились слова, пророненные промеж ней и Инарой, горько упрекнувшей ее: «Придет время, и ты тоже окажешься для него ненужной, незваной!..» — «Если так, и правда, что ты говоришь, так на кого же он меня променяет? Разве что на богиню» Злые, злые слова, но что она могла тогда ответить? Особенно если учесть, что Инара потревожила какие-то особенно болезненные струны в душе молодой королевы.

Энтолинера пошевелилась так резко, что свалила на пол подушку. Судьбы страны и сама ее, королевы, жизнь висят на волоске, беллонские гвардейцы закрывают ее своими телами, а она думает — о чем же? О Леннаре, и как?…

Ей показалось, что тихо шевельнулась портьера. Королева вздрогнула. Ну конечно, она забыла прикрыть окно. Ветер. Конечно, ветер. Энтолинера вытянулась на кровати и заплакала. Она не морщилась, не терла глаза, слезы просто сами текли по лицу и впитывались в белоснежную простыню.

И вдруг она замерла. Мерзкое ощущение того, что ее рассматривают в упор, буравят пристальным взглядом, продрало по спине. Энтолинера обернулась так стремительно, что за подушкой свалилось на пол и одеяло. Никого, да и не может быть никого в этой отлично охраняемой опочивальне, верно, самом охраняемом сейчас помещении в Арламдоре. Если не считать Храма, быть может…

Леннар, скользнуло в голове имя. Где он сейчас?… Быть может, было бы проще заснуть, если бы он, а не те двое преданных стражей, находился сейчас в соседней комнате, охраняя покой королевы. Но его нет. Нет, нет…

Не спалось. Она сделала все возможное, чтобы успокоиться и заснуть, но, как назло, чем больше королева пыталась отмахнуться от буравящих мозг назойливых мыслей, смутно роящихся обрывочных предчувствий и отголосков пережитых сегодня жутких минут, тем прочнее и основательнее непокой подступал вплотную и давил, как ватное одеяло в жаркую летнюю ночь. Энтолинера вытянулась во весь рост, лежа на спине, и закрыла глаза. Пусто. В голове — ни одной путной мысли касательно того, что же ей делать дальше, во рту — сухо. Пустая, налитая несуществующими шорохами ночь. Она открыла глаза и стала следить за игрой теней на потолке. Вообще-то они были неподвижны, но Энтолинере почему-то казалось, что они медленно движутся, слагаясь в какую-то прихотливую комбинацию.

Потом тени отступили. Но глухой грохот в голове, словно там ворочались тяжелые жернова, не ушел. Напротив, он стал еще явственнее.

И тут на Энтолинеру навалился такой безотчетный, липкий, животный страх, что она попыталась сорваться с места и убежать. Но ноги словно прикипели к скомканной постели, руки не желали двигаться, а на лбу проступили капельки пота.

И только, как накрытая шляпой птица, загнанно билось и трепетало сердце… Она рывком поднялась и села на кровати. И тотчас же из смежного помещения, где разместились двое гвардейских офицеров, раздался еле уловимый ухом шум и — стон. Короткий, как всхлип, но такой явственный, такой!.. Энтолинера бросилась к секретеру и, выхватив из ящика кинжал в инкрустированных серебром ножнах, обнажила его. Лезвие тускло сверкнуло в клине лунного света.

Она рывком распахнула дверь и увидела, что один из преданных аэргов лежит на полу в луже крови, а по его горлу проходит красная полоса тонкого, обильно кровоточащего надреза. Энтолинера вскинула руки вверх, резко повернула голову и увидела, что второй верный гвардеец обмякает в руках человека в темно-серой одежде; лицо человека было закрыто мягкой темной маской, открытыми оставались только глаза (не считая узкой прорези для рта). Убийца выпустил труп гвардейского офицера, и тот бесшумно соскользнул на пол.

…Уже нет времени гадать, как он сюда попал и где почерпнул искусство так запросто справиться с превосходно обученными элитными стражами. Королева Энтолинера осталась один на один с человеком в темно-сером. Она оскалила зубы, как хищная кошка, и выставила вперед кинжал, намереваясь дорого продать свою жизнь. Кричать она не стала: пока прибудет подмога, все уже будет кончено, а рядом — только спящая фрейлина. Вот ее и убьют, как лишнего свидетеля. Зачем?…

Кто таков этот убийца, особенных сомнений не было: в его руках с невероятной быстротой крутилось что-то похожее на дымный серый веер. Этим «веером» он только что зарезал двоих гвардейцев. Это был боевой нож питтаку, исконное оружие Ревнителей, которым они владели с невероятным искусством. В умелых руках лезвие этого ножа за считаные мгновения могло превратить человека в кусок искромсанного мяса. Но обычно хватало одного неуловимого выпада — такого, каким были убиты оба гвардейских офицера.

Королева тяжело задышала и вдруг, чуть откинувшись назад, метнула кинжал. Это был ШАНС. Единственный, едва ли осуществимый. Но не использовать его она не могла.

Убийца в мягкой маске еле уловимо отклонил голову, и кинжал просвистел около его уха. Ревнитель проводил его взглядом: кинжал пролетел через всю комнату и засел в дверном косяке. Энтолинера ощутила на себе взгляд его неподвижных глаз. Этот убийца что-то не торопился разделаться с ней. Играл?… Либо в Храме ему были даны указания не убивать королеву сразу, а позволить до дна испить чашу унижения и смертного ужаса?

— Ну что же ты медлишь, сволочь? — хрипло проговорила Энтолинера, и на ее щеках проступил густой румянец. — Ну… давай, перережь горло своей королеве! Я думаю, что твой Гаар расцелует тебя в задницу, ведь он, как я слышала, питает особенную привязанность к этой части тела.

Ревнитель медленно, вкрадчиво начал приближаться. Боевой нож питтаку в его руках замер. С кончиков пальцев и с лезвия капала кровь, струясь по желобку кровостока. Энтолинера сжала кулаки и тотчас же почувствовала, как что-то скользнуло по ее горлу. Теплое-теплое… Она даже не стала смотреть вниз. Наверное, это ОНА. Смерть. Нож питтаку как раз и был сделан для таких вот молниеносных, почти не уловимых глазом касаний, мгновенно перехватывающих сонную артерию или другую жизненно важную кровеносную жилу. Ее качнуло назад, она даже не сразу поняла, что с ней происходит…

В следующую секунду Энтолинера была с силой втолкнута в свою опочивальню. Сильными, умелыми руками человека, выросшего за ее спиной и обхватившего сзади. Касание его теплых пальцев она приняла за удар питтаку. Королева не удержалась на ногах и упала, так, что пол и потолок поменялись местами и что-то с силой ударило ее по лбу и в переносицу.

Отдать ей должное, она быстро пришла в себя и сумела сориентироваться в пространстве. Она выглянула в дверь и увидела, что убийца в маске сражается с ее, Энтолинерой, спасителем. Она видела только спину его, но сразу же, без раздумий, назвала про себя его имя. А потом повторила вслух:

— Леннар!..

Услышав это имя, убийца резко выпрямился. Наверное, он не ожидал, что в покоях королевы судьба сведет его с таким знаменитым противником. Этой доли замешательства хватило Леннару для того, чтобы применить свое оружие. Метательный нож вошел точно в глаз Ревнителя. Таким же ударом не так давно Леннар завалил кабана, который едва не растерзал Энтолинеру на охоте.

Теперь же он проделал это со зверем несравненно более опасным, чем хрюкающая тварь с налитыми кровью глазами, желтыми клыками и шкурой, которую мало какой нож способен проткнуть. Оставив нож в голове убийцы, он бросился к королеве и помог ей подняться на ноги. Энтолинера дрожала всем телом, судорожно глотала воздух обескровленными губами, она попыталась что-то сказать, но из груди вырвалось что-то вроде сдавленного хрипа. Горло ее крепко и колюче залепило сухим комом. И когда Леннар прижал ее к себе и провел рукой по волосам, она не выдержала и разрыдалась. Человек из Проклятого леса ничего не говорил, просто гладил ее по голове, как гладят обиженную маленькую девочку. Сжимал вздрагивающие узкие плечи до тех пор, пока Энтолинера не затихла, и только тут выговорил:

— Все, все. Жалко ребят. Ничего не поделаешь. Позвать?…

— Никого не зови, — вымолвила она. — Не надо. Не хочу, чтобы меня видели такой.

— Даже Каллиера?

Она вскинула на него покрасневшие глаза и пробормотала:

— При чем здесь Каллиера? Почему ты упомянул именно его? Ты… намекаешь… что я с ним в особых… отношениях, и…

— Я намекаю только на то, — прервал ее Леннар, — что в его обязанности входит обеспечение твоей безопасности. А он этого сделать не сумел. Именно поэтому я хотел бы пригласить его полюбоваться на трупы его лучших людей.

— А тун Томиан? Он сидел в коридоре.

— Не знаю, кто там сидел в коридоре, только сейчас там никого нет определенно.

Она заморгала:

— Но откуда пришел этот… этот? — Она чуть отстранилась от Леннара и обернулась на труп убийцы. — Откуда?

— Он пришел через старый дворец, это бессмысленное нагромождение камней, — раздраженно сказал Леннар. — Сегодня замуровали одну из галерей, но есть и еще один путь, под галереей. Быть может, потому он и разминулся с Томианом. Тут вообще масса пустых пространств, скрытых воздуховодов и разного рода тайных ходов. И только у Храма есть схема ВСЕГО дворца. Кроме того, она есть и у меня. И потому, когда я увидел, что творится в городе, то тайно прокрался в твою спальню — наверное, тем же ходом, что и он, — и стоял вон за той занавесью. Мне все известно: и вызов Храма, и то, что ты отказалась выдать Гаару своих людей. Двоих он все-таки забрал. Чтоб мне лопнуть!.. Хорошо, что я догадался прийти в твою опочивальню!

Леннар был очень зол. Таким Энтолинера еще никогда его не видела. Тотчас же его раздражение и гнев были умножены появлением только что упомянутого туна Томиана. Этот замечательный беллонец появился в дверном проеме, чуть пошатываясь. В руке держал винный кувшин. Еще не видя лежащих на полу трех трупов, он первым делом воззрился на полуголую королеву в объятиях Леннара и, взмахнув свободной от ноши рукой, воскликнул:

— Туча… куча извинений! Простите, что пом-ме-шал. Я тут… это… в галерее сижу, ваше величество. Вот, отлучился в погребок за вином, а то уж очень тихо и нудно.

— Да, сейчас, пожалуй, тихо, — ответил Леннар, — трупы особой шумливостью в самом деле не отличаются…

Только тут незадачливый тун Томиан заметил, что в помещении помимо них находятся еще три бездыханных тела, и два принадлежат его товарищам, таким же гвардейцам, как и он. Тун выпустил кувшин и, со стоном сев на корточки, закрыл голову обеими руками. Конечно же он сразу протрезвел. Конечно же он не осмелился поднять глаз на королеву и ее сурового спасителя. Уже — двукратного. Леннар покачал головой и произнес:

— Вам нужно немедленно покинуть дворец, ваше величество. И вам, и вашей гвардии, во всяком случае той ее части, в преданности которой вы не сомневаетесь. Вы отправитесь со мной, внизу нас ждут Кван О и Ингер, а с альдом Каллиерой и его людьми мы встретимся в условленном месте… Я больше не хочу рисковать тобой, Энтолинера, — добавил он чуть тише и, сурово взглянув на скорчившегося на пороге Томиана, произнес: — Готовьтесь к выступлению, тун…

На следующее утро в покои Стерегущего Скверну ворвался брат Моолнар и выпалил:

— Только что на ступенях Королевской лестницы найден труп брата Каалида! Ему воткнули нож прямо в глаз, как… кабану на охоте.

— А королева?

— Исчезла! — Старший Ревнитель Моолнар быстро взглянул на потемневшего от гнева Гаара и добавил: — А с ней ушла практически вся королевская гвардия. Все беллонцы и давшие «клятву крови» арламдорцы. Дворец Энтолинеры пуст, пресветлый отец. Я сразу предлагал… предлагал не подсылать к ней убийцу, а объявить ее низложенной и лишенной власти, и потом поступить с ней согласно ритуалу. Так, как поступили с ее предком, королем Ормом! — договорил старший Ревнитель, и хищный огонек метнулся в глазах его.

Омм-Гаар ответил:

— Ну что же. Я хотел избежать бесполезных жертв. А они обязательно были бы, поступи мы так, как ты советуешь. Альд Каллиера и его беллонцы — хорошие воины, и, объяви мы Энтолинеру низложенной, они взялись бы за оружие. Будь я проклят, но эти беллонские свиньи ничего не боятся!.. Если бы королева была мертва уже этой ночью, то ее кровь могла бы погасить пожар. Хотя бы на время… А теперь!.. Значит, брат Каалид мертв?

— Да. Его выбросили на ступени Королевской лестницы, как мешок с гнилью! Я… я не могу поверить, что и на него нашлась управа, ведь у нас не было лучшего бойца, чем омм-Каалид! Разве лишь в Ганахиде, в Первом Храме, найдется кто-то более умелый…

Стерегущий Скверну потянул чуть подрагивающей, отекающей по утрам толстой рукой свой головной убор, открывая седеющие волосы. Он вцепился всей пятерней в свою шевелюру и сидел так до тех пор, пока старший Ревнитель Моолнар не напомнил о себе деликатным покашливанием. Стерегущий Скверну поднял голову и выговорил:

— Проклятый Леннар… Уверен, что без него не обошлось. Он несет нам беды. И мы еще сами не понимаем, сколько бед ждет нас впереди. Я начал думать об этом уже тогда, как бывший старший Толкователь брат Караал исчез, а прежний Стерегущий Скверну был найден смертельно раненным в гроте Святой Четы… и скончался на моих глазах.

Омм-Моолнар слушал, почтительно склонив голову…

10.

Человек, которого когда-то звали Караалом, старшим Толкователем ланкарнакского Храма, теперь носил безликое, тусклое, серое имя Курр Камень. Он сидел на берегу маленького холодного ручья, пробороздившего себе русло в каменистом, сильно изрезанном склоне горы. Он сидел, опустив ладонь в прозрачную воду ручья, и краем глаза наблюдал, как к нему приближаются несколько вооруженных людей. Курр Камень уже довольно давно жил отшельником, но это не мешало ему знать, что происходит в мире. Какие гибельные перемены ломают традиционный, веками сложившийся уклад жизни…

Курр Камень не питал иллюзий в отношении того, КТО приближается к нему. Вне всякого сомнения, это люди Леннара. Женщина в кожаных штанах, в легкой серебристой кирасе и со шнуровкой на голых до плеч и загорелых руках — Инара. Высоченный мужчина с совершенно лысой головой, в темно-сером длинном одеянии, под которым хищно поблескивает металл, — Кван О, знаменитый воин-наку, один из самых близких к Леннару людей. Прочие, числом около десятка, не были узнаны Курром Камнем, хотя некоторые лица он видел в своем Зеркале мира.

Не дожидаясь, пока люди Леннара приблизятся к нему, отшельник поднялся во весь рост, поднял руку и крикнул:

— С какой целью вы пришли сюда, к ланкарнакской Стене мира?!

— А ты кто таков? — звучным голосом ответил Кван О.

— Я Курр Камень, отшельник, хранитель Зеркала мира и тропы к Великой Пустоте, как это принято называть в здешних землях.

— Громкие титулы. Сам присвоил?…

— Если бы кто-то знал, что я здесь и зачем я здесь, меня давно схватили бы Ревнители, — последовал немедленный ответ.

— Дерзко, — не без нотки одобрения ответил воин-наку. — Судя по тому, что ты сейчас тут наговорил, нам — к тебе. Мы узнали, что единственное исправное Зеркало мира этого уровня находится именно здесь, в этих горах. Тебе известен проход к нему, это я уже понял. Веди.

Курр Камень снова взмахнул рукой и, не дожидаясь, пока пришельцы поравняются с ним, стал карабкаться вверх по склону, туда, где громоздились мощные базальтовые утесы. Инара, Кван О и их люди двинулись за этим странным человеком, которого, как можно было понять из коротких реплик Обращенных, тут никто не ожидал встретить…

Недолго они шли под открытым небом. Тропа нырнула в темное ущелье между двумя утесами, а потом открылся довольно низкий вход в пещеру. Кван О извлек из-под одежд переносной навигатор и по экрану сверился с маршрутом.

— Идем правильно, — пробормотал он. — Неужели Ревнители нас опередили, а этот человек — из их числа?

— Нам в любом случае следует попасть туда, — ответила Инара. — Леннар предполагал, что мы можем встретить тут людей из Храма. И даже братьев ордена… Будем же настороже.

Кван О коротко отозвался:

— При первой же тревоге я вгоню металл в спину нашему провожатому!..

Они углубились в пещеру, оглядывая базальтовые скалы, вздымающиеся не меньше чем на пятьдесят анниев вверх, к величественному своду. Базальт шел уступами, а в нижней части распадался на узкие пирамидальные выступы. Инара пробормотала:

— Знаменитая пещера Тысячи призраков… ну конечно же это она.

— Совершенно верно, — отозвался Курр Камень. — Пещера Тысячи призраков, так и есть. Люди веками боятся заходить сюда, и неудивительно, ведь тут тоже активированы инфразвуковыё гипноизлучатели, вызывающие страх…

— А тебе откуда известно ТАКОЕ? — возвысил голос Кван О. — Ты же не из наших! Леннар… ты с ним не…

— А разве вы не допускаете, что кто-то кроме Леннара может быть знаком с истинным устройством этого мира? — перебил его странный отшельник. — Нет?

Кван О промолчал. Между тем они прошли в глубь горы уже не меньше беллома. Наконец перед ними появилась огромная, совершенно ровная стена, слишком ровная, чтобы быть естественного происхождения. Инара вздрогнула: у подножия ее обильно громоздились желтоватые кости. Кости, черепа.

Человеческие останки.

— Да, это те, кто все-таки рискнул сунуться сюда, ведь, по преданию, именно здесь можно ближе всего подступить к Стене мира, — сказал Курр Камень. — И именно здесь можно осязать Великую пустоту. И я покажу вам, что все это ПРАВДА.

И он приложил к стене свою руку. Послышалось слабое ровное гудение, и часть базальтовой громады начала подниматься, освобождая проем шириной не менее пяти анниев. Яркий свет ударил в глаза людям Инары и Квана О, но это был мягкий свет, белый, чистый, он не резал глаза. Курр Камень качнул головой и, подняв руку, молча предложил войти.

Они оказались в залитом белым светом и на первый взгляд совершенно пустом помещении с куполообразным потолком. Собственно, само это пространство представляло собой усеченный сфероид, сильно вытянутый вдоль собственной оси. Инара сказала:

— Вы… вы тут живете?

— Я тут сплю, — ответил Курр Камень. — Только сплю.

И он показал на нечто напоминающее саркофаг с прозрачной крышкой. На боку этого саркофага светилась зеленоватым светом сенсорная панель. Инара расширила глаза, а Кван О произнес:

— Так вы… тоже… из тех, которые…

— Ни слова более, — перебил его Курр Камень. — На такие темы я буду говорить с самим Леннаром.

— Леннар в Беллоне.

— Я же не сказал, что намерен поговорить с ним прямо сейчас! А теперь внимание. Готовы? Включаю обзор!

Дальняя стена вдруг исчезла, как и не было ее. Черная пустота зияла там, где были обведенные белым светом стены. Пустота заострилась клинками звезд, и сияла ярким желтым светом звезда, на фоне которой все светила казались маленькими. Курр Камень торжественно изрек:

— Космос — то, что ваши предки называют Великой пустотой! До нее всего ничего, лишь немногим более пятидесяти анниев!

— Вы сделали стену прозрачной? Как стекло?

— Ну, дочка, — отозвался Курр Камень в ответ на эти слова Инары, — если бы ты попробовала смотреть сквозь ТАКОЙ слой стекла, то ничего бы не увидела. Ладно. Для необработанного сознания вредно слишком долго глазеть в мировое пространство. Мне самому… тяжело далось восстановить… — Курр Камень оборвал сам себя, а потом перевел разговор на другую тему: — Значит, Леннар в Беллоне? Договаривается с тамошними аэргами о союзе против Храма? Значит, он пошел путем войны? Нет, не воевать с Храмом потребно, а найти общие точки соприкосновения с теми из жрецов, кто… Ладно, — осекся он под тяжелым взглядом Квана О. — Попробуем взглянуть, если сохранился обзор на Беллонские земли. Ведь многое было разрушено во время ТОГО ВОССТАНИЯ, что было полтора тысячелетия назад…

Головокружительная глубина космоса истаяла, и на огромной стене появился белый, заснеженный берег. Над озером поднимался туман, и сквозь него можно было разглядеть крыши теснившихся у теплого озера домов и громаду замка на острове.

…Беллонский Озерный властитель альдманн Каллиар лежал в ванне, наполненной горячей кровью и разогретым ароматическим маслом. Годы Каллиара клонились к закату, и даже его железное здоровье начало давать сбои. По утрам ломило суставы и поясницу, мерзли руки и ноги. Благородный альдманн с досадой и легкой грустью вспоминал молодость, когда он мог заночевать в ледяной пустыне и проснуться живым. А ведь ветер пронизывал до костей, а холодно было так, что птицы падали мертвыми на лету и уже обмороженными, затвердевшими вонзались в ледяные утесы!..

Альдманн Каллиар мог поклясться железными боками Катте-Нури, что так оно и было. И кто бы усомнился!.. А теперь — ох боги и демоны! — он может согреться только в ванне горячей молодой крови, которую выпустил из жил едва ли не полусотни молодых бычков жрец Катте-Нури, почтенный Газле. Кровь смешивалась с теплым ароматическим маслом в пропорции два к одному, жрец произносил заклинания — и ванна готова. Такие ванны лекарь, он же жрец Газле, предписал принимать раз в пять дней. Счастье, что альдманн богат и что у него и у его приозерных тунов несчетно забойного скота.

Впрочем, в последние дни альдманну Каллиару не приходилось слишком много думать о собственном здоровье. Другие, совсем другие заботы поглощали самого влиятельного Озерного властителя суровой Беллоны!.. Ведь после многолетней отлучки вернулся домой сын, пятый сын альдманна альд Каллиера, непокорный, своенравный альд Гленн Каллиера!.. Приехал, явился, принес с собой ворох забот и тревог! Сначала его даже не хотели подпускать к берегам озера Каллиар, посреди которого высился замок альдманна: еще бы, срам, срам брить бороду и усы всякому истому беллонскому аэргу!.. Быть голощеким, словно баба! Хотя характер у сына остался прежний: быстро, быстро он убедил всех своих сородичей, что относиться к нему следует со всей почтительностью — даже несмотря на отсутствие на лице всякой растительности!

Пятый сын альдманна Каллиара пожаловал к отцу не один. С ним приехали около трех сотен вооруженных бойцов, с ними три женщины. С удивлением, какого давненько не приходилось испытывать, аль-дманн Каллиар узнал, что среди женщин — повелительница одной из Нижних земель королева Энтолинера, а две другие — сопровождающие ее ближние дамы.

Много нового пришлось узнать альдманну Каллиару. Нет, он слышал о том, что люди, которых вполголоса именовали Обращенными, бросили вызов самому Храму. Что во главе их стоит некто Леннар. Но что в его воинство вовлечен и пятый сын альдманна Каллиара, что он вступил в открытую войну с орденом Ревнителей — этого Озерный властитель не знал и не мог знать. Ведь земли Беллоны еще не были затронуты бунтом… Ибо Храм не имел здесь почти никакого влияния, а те из священнослужителей, кто совершали обряды во славу Ааааму, точно так же провозглашали хвалу племенному богу беллонцев, железнобокому Катте-Нури!

Альдманн Каллиар шлепнул ладонью по поверхности кроваво-масляной смеси, в которой он грел свое стареющее тело. По этому сигналу явился слуга. Альдманн сказал:

— Готовь пиршественные столы! Зарежь еще тридцать свиней, сорок овец и пятнадцать быков! Вели выкатить вина из дальних подвалов! Сегодня будем решать, как нам жить дальше…

Вечером этого дня в большой пиршественной зале дворца альдманна собрались все родичи и вассалы, которых числил за собой Озерный властитель. Суровые бородатые туны в меховых, крепко скроенных одеждах, закаленные воины, даже на пиру не отводившие левой руки от рукояти боевого оружия, приземистые широкоплечие дружинники в наплечниках и в шлемах, которые использовались на пиру как кубки, — все эти мужчины с некоторым недоумением рассматривали женщину, восседавшую по правую руку от Озерного властителя. По старой традиции на пиру альдманна могла присутствовать только одна женщина, его супруга. Но все знали, что альдманн Каллиар овдовел в последний, третий раз семь лет назад и с тех пор не сочетался браком. Уж не взял ли старый аэрг новую хозяйку Озерного замка Каллиар?… Удалец, хват! И время его не берет, хотя старшие внуки альдманна уже заваливают боевого кабана!

Но все оказалось не так, как думали аэрги каллиарского Приозерья. Многим из них не приходилось слышать имени Энтолинеры, а государство Арламдор представлялось чем-то неимоверно далеким, почти что несуществующим. Хотя каждое поколение молодых аэргов отправляло в Ланкарнак, столицу Арламдора, не худших своих представителей, немногие из которых возвращались спустя столько лет…

— Да, это она! — вдруг раздался чей-то мощный голос, и со своего места поднялся кряжистый тун с большой окладистой бородой, распущенной по всей груди. Это был не кто иной, как предшественник альда Каллиеры на посту начальника королевской гвардии Ланкарнака тун Гревин. Прослужив в арламдорской гвардии около тридцати лет, он вернулся на родину богатым человеком и вот уже много лет наслаждался заслуженным покоем. Хотя, признаться, этот покой и не был особенно по вкусу старому рубаке, привыкшему щекотать себе нервы опасностью…

— Это она, дочь короля Барлара, я узнаю ее! — повторил тун Гревин. — Королева Арламдора, милостивая Энтолинера! Что же привело тебя так далеко от твоей столицы, в земли Беллоны?…

— Тише! — прихлопнул ладонью по деревянному столу альдманн Каллиар. — Подожди, тун Гревин. Все пойдет своим чередом. Сейчас наши гости сами расскажут, что привело их к нам. Прежде всего вас поприветствует мой сын альд Каллиера, который вернулся на родину.

…Каллиера, королева, а потом Леннар говорили по очереди. Сложно описать, какая тишина стояла во время их рассказа в обычно шумной пиршественной зале Озерного дворца Каллиара. Главное, что они уяснили из сказанного — что приехавшие к ним люди ведут жестокую войну с Храмом и делают это так, как не удавалось еще никому… Успешно. Ближе к ночи вниманием беллонских аэргов всецело завладел Леннар, который объявил, что военная помощь Беллоны была бы неоценима, ведь бесстрашие уроженцев этих суровых земель общеизвестно!..

Леннар знал, что сказать: одобрительный рев был ему ответом.

— Кроме того, я прибыл к вам, благородный альдманн, испросить разрешения поработать на вашей земле. Мне долго объяснять, но в ваших владениях есть чрезвычайно ценные для меня вещи. Я бы даже сказал, переводя на ваши понятия, — древний клад.

Все оживились. Альдманн Каллиар воскликнул:

— Золото, драгоценности?!

— Не совсем. Но для меня это дороже любого золота.

Леннар не стал объяснять, что неподалеку от замка Каллиара расположен резервный склад оборудования для головного реактора. И, среди прочего там должны иметься контроллеры аннигиляционных установок, без которых не работает двигательная система корабля. Срок их действия не ограничен во времени, и Леннар был уверен, что если контроллеры на беллонском складе в наличии, то они исправны. И он высказался в более доступном для понимания всех этих мохнатых и бородатых альдов и тунов ключе:

— Но, вне всякого сомнения, золото вы получите. Ровно столько, сколько вам нужно.

— Так выпьем же за… понимание!.. — воскликнул радушный хозяин. — А ты, Гленн, — добавил он уже безотносительно к сказанному и повернулся к сыну, альду Каллиере, — как можно скорее отпусти бороду! Даже смотреть на тебя зябко! В нашу погоду без бороды — это все равно как на мороз с голой жопой!.. Клянусь железнобоким Катте-Нури!..

— О-хо-хо!!! — загремело хохотом почтенное дворянское собрание, со звоном сдвинулись кубки… И понеслось…

На следующий день Леннар со своими людьми, а также альдманн Каллиар с несколькими тунами и тремя сыновьями-альдами (это не считая альда Каллиеры при Энтолинере) выдвинулись к святилищу Катте-Нури. Леннар не стал говорить, что его первоначальная мысль подтвердилась: храм в самом деле оказался древним пищевым комплексом с полным циклом обработки продукции. «Железная Свинья» — микроволновая камера — единственная исправная из трехсот с лишним аналогичных камер, являлась главным алтарем этого святилища. Леннар не стал копаться в культе беллонцев: какой смысл расстраивать прекрасно оговоренный союз, оскорбляя религиозные чувства суровых аэргов?…

Кроме того, то, что ему требовалось, находилось вне стен «святилища» Катте-Нури.

…Леннар сверился с показателями переносного навигатора и, помедлив, одним движением вонзил острие портативного телепортера в промерзшую землю. Все с интересом наблюдали за его действиями. Леннар проговорил:

— Нужно снять слой грунта около пятнадцати анниев. Получится что-то вроде воронки анниев пятидесяти в диаметре, ну и — оговоренной глубины. Куда лучше перебросить землю, благородный альдманн?

— А ты собираешь тут копать? — спросил Каллиар, теребя рукой снежный ком бороды.

— Ну не совсем копать… А вот удалить землю с этого места — да.

— Так я пригоню людишек с лопатами и заступами!

— Зачем? Все и так будет в лучшем виде. Я бы сказал… с помощью этакой разновидности… магии, что ли. Колдовства, по вашим представлениям. Видите вот эту штуку, которую я воткнул в землю? Эта штука называется телепортер. Она сама уберет землю. Главное — отойти подальше и строго-настрого запретить всем приближаться к этому месту до тех пор, пока работа аппарата закончится.

— Ты маг?

Леннар улыбнулся:

— В некотором роде.

Убедившись, что все отошли на предписанное правилами безопасности расстояние, он включил телепортер. Альдманн и его люди испытали непередаваемое чувство, когда над транспортером заклубилось бледно-синее сияние, потом от земли поднялся спиралевидный поток сероватых частиц… Сверкнула неяркая вспышка. Леннар взглянул на экран своего навигатора, на котором отражался график работы транспортера, и отметил, что все идет хорошо. По графику.

Рты альдманна и его свиты закрылись только после того, как восходящие потоки серого вещества улеглись и в промерзлом грунте образовалось внушительное углубление, представляющее собой идеальной формы полушарие с радиусом в двадцать пять анниев. На дне воронки блестел металл. Леннар спустился вниз и торжествующе воскликнул:

— Расчеты меня не повели! Вот он, люк старого резервного склада!

— А… а где земля? — донесся до него голос альдманна Каллиара.

Леннар хитро улыбнулся:

— Ах земля? Ну, землю транспортировало в другое место, как я и обещал. Приблизительно в пяти белломах отсюда, в открытой степи, высится правильной формы курган, слепок с этой коронки. Если хотите, проверьте — я вам сообщу точные координаты.

— Воистину ты великий маг! — воскликнул альдманн Каллиар. — С тобой не страшно идти на Храм!..

— Я того же мнения, — скромно ответил предводитель Обращенных. — Только позвольте мне сказать, славный альдманн, вот что. Я не хочу далее воевать с Храмом. Я не вижу смысла в этой войне. В конце концов, среди храмовников встречаются вменяемые люди, с которыми можно договориться.

— Договориться? — переспросил альдманн Каллиар, прикладывая ладонь к уху.

Озерный властитель был глуховат, но того тона, которым было произнесено слово «договориться», хватило, чтобы Леннар понял: эти люди понимают только слово «война». В конце концов, война с Храмом слагает многовековую традицию Беллоны. И нет смысла говорить, что причин для войны сам Леннар в общем-то не видит. Все, что ему нужно, — свобода передвижения по ВСЕМ уровням и доступ к резервным терминалам, с помощью которых можно восстановить выведенные из строя системы…

Нет, ему не втолкуешь, думал Леннар. Ему не нужно мотивов войны. Зачем воевать?… Месть? Глупо. Все, кому ДЕЙСТВИТЕЛЬНО хотел отомстить, уже мертвы, и давно. Свергнуть власть Храма? Не менее глупо. Особенно сейчас. Зато есть туча причин, по которым Леннару нельзя продолжать ее ни в коем случае. Во-первых, у него и так забот полон рот. Во-вторых, он КРАЙНЕ ограничен в людях. А люди имеют склонность на войне гибнуть… он уже не раз убеждался в этом печальном свойстве человеческой природы. Да даже если и нет, и все выживут, то ВМЕСТО того чтобы работать и восстанавливать все, что разрушено Первоотцами и их давно умершими приспешниками, — вместо этого придется тратить время и силы на войну. Допустим, он даже победит. Обращенные возьмут власть. Это означает, что к той куче забот, которые у него УЖЕ есть, добавится управление несколькими миллионами тупых обывателей, соблюдение их ритуалов (придется, а то обидятся!), кормление их, обеспечение им условий для жизни… То есть все, с чем сейчас вполне справляются существующие структуры; которые в случае его победы рухнут. И зачем?

— Зачем?… — пробормотал он, разглядывая дно образовавшейся воронки. — Ладно, не это сейчас главное.

— А что главное? — вывернулся из-под локтя альд Каллиера.

— Главное? — отозвался Леннар, бросая вокруг себя быстрые, внимательные взгляды. — Главное, уважаемый, вот здесь, под этой металлической панелью. Запасные контроллеры аннигиляционных установок. Основные-то выведены из строя больше тысячи лет тому назад… И двигательная система корабля вместе с ними…

11.

Наверное, даже сам Стерегущий Скверну, пресветлый Гаар, не ожидал, что исчезнувшая королева, определенно примкнувшая к Леннару и его воинству, сумеет нанести такие точные и такие неотразимые удары Храму. Нет, первоначально Энтолинеру считали взбалмошной бабенкой, сидевшей на троне, да не усидевшей, а с троном потерявшей остатки ума и благоразумия. Конечно, тут Омм-Гаар ошибался изначально…

Так, позже выяснилось, что бывшая правительница имеет самое прямое отношение и к руководству движения Обратившихся, и к тем весьма неприятным событиям, которые последовали сразу же за исчезновением Энтолинеры, альда Каллиеры и его гвардии.

Нечего говорить, именно те события, о которых говорилось выше, да и, что таить, пойдет, речь ниже, привели к тому, что сначала в Арламдоре, а потом и в смежных землях вспыхнула гражданская война. В ней активно участвовали беллонские аэрги, выступившие на стороне Обращенных. Но даже этих проверенных воинов перекрывали по свирепости и упорству бойцы из Эларкура, представители сразу нескольких племен наку. Сами Обращенные появлялись в поле зрения храмовников чрезвычайно редко, а уж чтобы лицом к лицу столкнуться с кем-то из приближенных Леннара или с самим «исчадием Илдыза» — такое случалось очень редко.

Практически никогда.

Некоторые жрецы Благолепия не без оснований полагали, что Леннар устранился от ведения войны или вообще погиб. Но Стерегущий Скверну ланкарнакского Храма, преподобный Омм-Гаар, заявил, что уверует в гибель самого страшного противника Храма только тогда, когда увидит его труп собственными глазами.

Впрочем, гораздо лучше это живописала сама Энтолинера, выдержки из записок которой, позже ставших известными под названием «Хроники ПОСЛЕДНЕГО царствования», мы приводим ниже. Не исключено, что не одна королева приложила руку к написанию этого труда. Может, и Каллиера поучаствовал. Хотя вот уж кто-кто, а беллонский альд никогда не питал склонности к бумагомаранию. Впрочем, мало ли чего альд не умел и не желал раньше, ДО встречи с Леннаром!.. Все переменилось. Наверное, Леннар в самом деле обладал редкой способностью изменять людей, их отношение к миру, их интересы. Даже нрав. А ведь взрослые люди меняются неохотно, тяжело, неудобно, как куется плохо разогретое железо. Это вам не Барлар с его тринадцатью мальчишескими годами, способный впитать в себя, как губка, все хорошее и дурное, все новое…

ИЗБРАННЫЕ МЕСТА ИЗ ТАК НАЗЫВАЕМЫХ «ЗА ПИСОК ЭНТОЛИНЕРЫ, ИЛИ ХРОНИК ПОСЛЕД НЕГО ЦАРСТВОВАНИЯ».

«…»Война продолжается. Время от времени я думаю… нет, я думаю все время, что, верно, Леннар прав с самого начала. Наверное, жила в нас какая-то сила, уцелевшая от духа тех, прежних… Слишком быстро мы сумели перестроиться, обрести новый взгляд на мир. Да и — НОВЫЙ МИР, ведь он меняется на глазах и становится совсем иным. Война… я рассчитывала, что она будет скоротечной, что в Храме сидят не безумцы, что они не решатся разрывать грудь страны этими проклятыми усобицами… Но нет же. Прав был Леннар! Помню, после победы под Каарной над армией Ревнителей, усиленной ополчением мятежных баронов, я назвала Леннара первоклассным военачальником. Я, женщина, мало смыслящая в искусстве повелевать армиями, но и альд Каллиера, и многие другие из моей гвардии согласились с моей оценкой. А Леннар сказал: «Что ты называешь сражением, Энтолинера? Вот эту мышиную возню в клетке, которую мы сами в свое время соорудили за неимением лучшей? Честно говоря, смешно и грустно рассуждать о великой победе, зная истинный ее масштаб. Что мы сделали? Форсировали вплавь реку глубиной в два анния, пересекли крошечный лес и зашли в тыл армии Храма, а еще один резервный отряд воспользовался сетью лифтовых шахт и разбил резерв Ревнителей, из-за чего они не смогли получить помощи в самый решающий момент. Ты еще говорила о каких-то маневрах, Энтолинера?… О каких маневрах может идти речь? Только развернешься, так тут же упираешься в Стену мира — корпус звездолета. Конечно, не мне судить вас, непросто вот так перестроить мышление. Если поймать двух полевых мышей, посадить их в клетку даже самых больших размеров, дождаться, пока они размножатся… Через несколько поколений они не смогут представить, что существует иной мир, обеспечивающий так называемую свободу. Они будут жить, жрать, размножаться, грызть друг друга и считать эту грызню великими битвами… Полагать, что прутья клетки и есть граница мира». Он был очень грустен.

Быть может, он не говорил так в точности, но примерный смысл его речи я передала. Хотя сначала и обиделась на сравнение с мышами.

«…»Нет, ему не нужна война, у него нет ненависти к Храму, как у аэргов и у некоторых из его ближайшего окружения.

Мы много говорили с ним о его утраченной родине. Он утверждает, что НАШ мир имеет примерно столько же общего с Леобеей, как вишневый компот — с раскидистым вишневым деревом, усыпанным ягодами. С одной стороны, у вишневого компота в целом тот же вкус, что и у живых вишен с дерева, в компоте те же вещества, витамины, полезные для человека… но с другой стороны — совсем не то. Он рассказывал мне о морях и океанах. Море — такое водное пространство, по которому можно плыть бесконечно долго. Нет, не увеличенное в сотни раз озеро, подобное тому, что у нас в Арламдоре. Океан — это что-то невероятное, насколько я вообще поняла из рассказа Леннара. Бесконечная водная гладь, сливающаяся с небом где-то вдали. Соленая вода на губах. Прозрачные волны, в которых можно увидеть столько чудных созданий, каких и в помине нет у нас. Как нет такой профессии, как моряк, — за отсутствием морей.

Леннар рассказывал, что отбором образцов флоры и фауны (он так и сказал) занимались недостаточно продуманно, к тому же спешка подгоняла… Многие ценные виды растений и животных не были взяты с Леобеи. Упор делали на домашних животных, потому дикая природа осталась мало охваченной. Леннар говорит, что многих животных из тех, что обитали на его родине, у нас просто нет. И быть не может. Развернуться им просто негде…

То же самое он говорит про погоду. Он рассказывал мне, сколь бесконечно разнообразен был климат на его родной планете. От белых, закованных во льды и снега пустынь до жарких влажных лесов с буйной растительностью, с проливными дождями… В ТВОЕМ мире, сказал мне Леннар, все резкие перепады сглажены. Нет ни обжигающего холода, ни жары, ни сильных ветров, ни бурь, ни гроз. На все это кондиционные системы, создающие рукотворный климат наших уровней, просто не рассчитаны. Спокойная, средняя погода: если дождик, так оздоровляющий и кратковременный; если морозец, так легкий и приятный; если светит солнце, то его лучи ласково гладят кожу, впитываются в нее, входят, как мягкие ароматные кремы, а не обжигают, не причиняют боль. И только на тех уровнях, где произошли сбои, появляется некое подобие…

Как-то я спросила, как же возможно построить такие громадные сооружения, как эти звездолеты, в одном из которых мы находимся.

— Вот какие вопросы тебя уже интересуют, — сказал Леннар. — Ну что же, я могу тебе обрисовать в общих чертах. Самое сложное — это не сделать деталь, а доставить ее на орбиту планеты, где производилась сборка корпусов звездолетов. Если транспортировать детали напрямую, то есть выводить на орбиту с помощью носителей, шаттлов-тягачей, то перевезти такие мощности не представлялось возможным. Другое дело — телепортеры.

— А что это? — спросила я. — Телепортеры?…

— Принцип действия прост. Ты видела, как мы в наших памятных машинах переносим кусок текста из одного документа в другой? Забираем информацию в буфер обмена и перекидываем в другой файл. То же и телепортер. Только в случае с текстом в роли носителя информации выступает знак, буква, а в телепортер сканируется молекулярная структура… Понимаешь? Телепортер «разбирает» деталь на молекулы в одном месте, сохраняет в буфере обмена и «собирает» уже на орбите.

Он увлекся и начал объяснять более предметно, но я не все поняла, да и не обязательно… Я спросила:

— А почему мы не можем точно так же перебрасывать людей? Внутри звездолета. Ведь, насколько я понимаю, это тоже возможно. Тогда не нужны стали бы эти дурацкие турболифты, в который не войдешь, пока не проверишь, нет ли на тебе чего металлического.

— Гм… Конечно, это возможно. Только телепортер не гарантирует, что человек прибудет ЖИВЫМ. Так что это очень опасно, и работать с системами телепортации можно только применительно к неодушевленным предметам. Поняла?

— Н-не очень, — ответила я.

А вчера Леннар сказал, что у нас в Арламдоре и во всех Нижних и Верхних королевствах нет многих профессий: моряка, шахтера (что это?), многих…

«…»Война, война, а жизнь продолжается. Мы заключили крепкий союз с альдманнами Беллоны. Нам удалось установить относительный порядок в Нижнем королевстве Кринну, владении Идиаманкры XII Пустого, моего двоюродного дядюшки, кстати. Здесь, в Кринну, удалось убедить иерархов Храма не противодействовать нам. Впрочем, здешнего Стерегущего Скверну все равно пришлось сменить… Совсем упразднить Храм не удастся, конечно, но уже хорошо и то, что они не поддерживают в открытую храмовников Арламдора. Леннар не видит смысла в том, чтобы совершенно вычищать Храм с подконтрольных нам территорий. «Нелепо, нецелесообразно ломать веками складывающийся живой организм» — так он сказал, — тем более, что скоро, когда мы выйдем наружу, нам все равно придется все делать заново». Собственно, смуты идут во всех королевствах. Разворачивается борьба с засильем Храма на всех направлениях. Конечно, главная цель — взять Ланкарнак, но пока что это невозможно: не хватает сил. К тому же ланкарнакский Храм сумел лучше организовать военные действия, чем их единомышленники в других землях. Гаар, Гаар!..

Иногда я ловлю себя на мысли, что Леннар ищет переговоров с орденом Ревнителей и Стерегущими как верхушкой… Среди Обращенных уже появились несколько бывших храмовников и даже один Субревнитель, хотя как раз эти хуже всего поддаются Обращению; как иные животные — дрессировке.

«…»Если бы я могла знать, как бороться со всем этим. Наверное, справиться с собой гораздо труднее, чем с сотнями Ревнителей, даже если они наемные убийцы и выцеливают кинжалом твое сердце.

Недавно была новая битва. Откуда столько жестокости, у зверей и тех нет такого тупого, такого кровожадного стремления к уничтожению себе подобных. Впрочем, есть и светлое… Недавно к нам пришел человек, который назвался Курром Камнем. Это очень странный и необычный человек, его глаза светлые и словно подсвеченные изнутри, и в их взгляде… в их взгляде есть что-то от того, что я вижу в глазах Леннара, его и никого иного. Какая-то убежденность в том, что наше дело правое. Его появление как нельзя лучше легло на настроение Леннара, потому что в последнее время я начала замечать в нашем вожде перемены: он… усомнился!.. Нужна ли вся эта бойня, кровь, или есть какие-то иные способы вернуть покой в наш мир и сделать так, чтобы он не был разрушен?… Разрушен сродни тому, как разрушили родину Леннара, взамен которой он и ему подобные ваяли новую — для себя и потомков?…

Леннар ищет ЭТОТ СПОСОБ. Однажды я услышала, как во сне он бормочет: «Отдать себя в руки Храма взамен…» Я содрогнулась, я была в холодном поту. Что он замышляет? ВЗАМЕН чего? Я подумала, что это может быть связано с появлением у нас Курра Камня. Этот человек, при его внешней простоте, совсем не так прост. Не хватает слов…

«…Курр Камень исчез. Не был ли он шпионом Храма, который каким-то образом втерся в доверие к Леннару?

И — меня волнует Инара. У нее мрачные, беспокойные глаза, она почти ничего не говорит и отошла от деятельности Академии. Скоро она выдвигается в опасную миссию. Сути этой миссии я не знаю, но Леннар утверждает, что от нее зависит многое. От миссии? От Инары? Эта женщина, еще несколько лет назад бывшая сельской знахаркой, почти колдуньей, меня пугает. Быть может, это лишь мои бабские домыслы (ведь и королева под платьем простая баба, не так, что ли?), но мне кажется, что она способна на предательство. Есть такой тип женщин, которые из любви или ненависти к мужчине способный на ЛЮБОЙ шаг. Как она относится к Леннару? Ее чувства к нему, глубокие, противоречивые, мною же самой замешенные на темном сплаве ревности и болезненной тревоги, — что эти чувства могут сделать с ней?…

Но — не надо. Едва ли она способна на предательство.

«…»3автра ОН уходит в Ланкарнак. С ним Кван О, Бреник, Лайбо и Инара. Зачем, зачем эта женщина?…

«…»ОН ВСЕ ЕЩЕ НЕ ВЕРНУЛСЯ.

12.

Старший Ревнитель Моолнар вытер окровавленную саблю об одеяние убитого им мятежника и, вогнав ее в ножны, оперся на руку подоспевшего Субревнителя.

— Знатная была драка, — выговорил он.

— Да, брат Моолнар, — почтительно поддакнул Субревнитель. — Вы дрались великолепно. Жаль лишь, что для многих эта битва стала последней. Но… на то она и война. Эти бешеные наку и проклятые беллонцы дерутся как демоны!..

— Главное, что в бою были не только эти свирепые дикари, злобное мясо, но кое-кто из тех, кого они называют Обращенными. Этакое элитное воинство Леннара, которому он дает отдельную выучку и отдельное наставление на борьбу, — выцедил Омм-Моолнар.

Омм-Моолнар взглянул на поле боя, расстилавшееся перед его глазами. Ожесточенная схватка произошла в низине, зажатой между двумя поросшими лесом холмами. Как нетрудно предположить, низина пользовалась недоброй славой: время от времени в ней обнаруживали обгорелые трупы людей и животных, вокруг контуром прорисовывалась пожелтевшая трава. Никаких источников возгорания всякий раз не обнаруживалось, так что Горелая низина была отнесена к числу нечистых мест, таких, как Проклятый лес или Желтые болота в стране свирепых наку. Собственно, и неудивительно, что возле этого нехорошего места отряд Ревнителей, подкрепленный резервом из регулярной армии, столкнулся с Обращенными, которыми командовал не кто иной, как Кван О, один из приближенных Леннара. Большую часть его отряда составляли отважные, не привыкшие отступать наку, так что резня выдалась чрезвычайно упорной и кровопролитной. Наку были усилены отрядом беллонцев под водительством двух озерных тунов. Ударный отряд тунов на громадных бойцовых кабанах, закованных в железо, нанес страшный удар и разрубил отряд Омм-Моолнара надвое. Вскоре сражение переросло в бойню, в которой бессмысленно усматривать зачатки какой-то тактики и тем паче стратегии. Хвала старшему Ревнителю, что он сообразил, как следует противодействовать удару тунского воинства. Он понял, что не нужно понапрасну растрачивать силы на то, чтобы задержать, остановить тяжеловооруженный клин беллонских тунов, — так, чтобы атака увязла и захлебнулась. Нет, Омм-Моолнар вовремя скомандовал отступление, а когда центр прогнулся, поддаваясь натиску тунов, — ударили фланги. Ох, кровищи!.. Ни о каком осмысленном руководстве бойней не шло и речи. Все переплелось в этой дикой, бессмысленной сече, где выкаченные кроваво-красные глаза кабанов горели так же яростно, как взоры их всадников… Рев, лязг железа, глухой копытный топот смешивались с предсмертными криками, воем, диким боевым кличем и чьим-то одурелым хриплым хохотом!..

И вот — развязка… Там, где время от времени в пожелтевшей траве обнаруживали трупы зайцев, кабанов, волков и — порой — не к добру забредших сюда путников из числа окрестных крестьян, сейчас вперемешку лежали тела полутора сотен бойцов в одеяниях Ревнителей и панцирников из регулярной армии и около сорока Обращенных. Последние, хоть их и было меньше, были изрублены куда сильнее, чем их противники. Особенно страшен был чернобородый наку, находившийся в нескольких шагах от старшего Ревнителя Моолнара; в грудь этого бойца Обращенных вонзились сразу пять сабель. Уже в смертной агонии, последним своим движением он разрубил голову одному из убийц и, так и не упав на окровавленную траву, полусидел теперь мертвый, открыв крупные зубы в страшном предсмертном оскале.

Кровь уже перестала течь из-под его доспеха, из многочисленных открытых ран.

Самому Квану О, впрочем, удалось скрыться с несколькими уцелевшими людьми. Тун Гревин, командовавший отрядом беллонцев, пал в бою.

Успех Омм-Моолнара был крупным, кроме того, ему удалось взять в плен нескольких бунтовщиков. Их тотчас же умертвили, перед казнью отрубив ступни ног, которыми они топтали дороги, столь далекие от путей Благолепия.

Одного пленника, впрочем, оставили в живых. Будь на то воля Омм-Моолнара, так он велел бы умертвить и этого последнего пленника, приземистого толстяка с круглым, гладко выбритым лицом и глубоко посаженными глазами, во взгляде которых, кажется, было что-то волчье. Моолнар с удовольствием вскрыл бы ему жилы и напоил бы и без того сытую землю. Он бы вырезал его злоречивый язык и заставил бы сожрать! Он бы вырвал ему кишки!.. Он бы!..

Однако жрец Алсамаар, бывший при Моолнаре по распоряжению самого Стерегущего Скверну и имевший право распоряжаться жизнями пленников, если у него имелось особое мнение, не совпадавшее с мнением брата Моолнара, — так вот, этот проклятый жрец распорядился сохранить пленнику жизнь! Брат Моолнар скрипнул зубами от боли и злобы. Да будь воля старшего Ревнителя, он убивал бы каждого еретика на месте, да так, чтобы каждый последующий подыхал в еще более жестоких муках, понаблюдав перед этим, как корчатся перед смертью его подлые сообщники!.. Но жрец Алсамаар, который был наделен полномочиями миловать, изрек свое слово. Пленный был посажен в клетку для последующего препровождения в Ланкарнак. Моолнар напоследок окинул его взглядом, словно желая выискать, что же нашел такого в этом толстяке жрец Алсамаар, что не стал убивать его с прочими пленными. Ничего не нашел. Впрочем, у Ревнителя появилось смутное осознание того, что он уже мог видеть когда-то этого человека, но дурнотное состояние и боль в боку не дали ему продвинуться в этом воспоминании. Через несколько дней он забыл о пленнике за множеством других более насущных и, как казалось, куда более важных дел.

Прошло не так уж и мало времени, прежде чем он снова увидел пленника. Это произошло в зале Молчания Храма, где собрались для обсуждения вопросов по дальнейшей борьбе с еретиками высшие жрецы.

Говорил сам Стерегущий Скверну:

— У нас есть только одна возможности привлечь на свою сторону чернь. Это слова самого Подателя веры.[16] Только одна — наглядно убедить народ в том, что ИМЕННО МЫ несем с собой истину и законную власть и что отступление от истины чревато самыми страшными последствиями. Для этого мы должны явить им какой-то символ истины… такой яркий, чтобы они заслонились ладонью, да!.. — Гаар даже встал, его массивное лицо колыхнулось в такт его порывистому движению: — Да, заслонились ладонью, не в силах перенести света этой истины!

Старший Ревнитель Моолнар сидел неподвижно. Его лицо окаменело. Причина этой неподвижности крылась в том, что накануне он был ранен и пострадал довольно серьезно: глубокое проникающее ранение, удар секирой между ребрами. Храмовый лекарь сказал, что господину старшему Ревнителю очень повезло, что его душа не вознеслась в лучший мир и не пролегла под ладонью пресветлого Ааааму, чье истинное Имя неназываемо. И теперь Омм-Моолнар окоченело раскинул свое тело в кресле, избегая шевелиться, потому что малейшее движение обжигающим клином било куда-то в бок, мучительно отдаваясь тошнотворным, глухим ударом в затылок.

Однако слова Стерегущего Скверну были таковы, что Моолнар сподобился возразить. Он скривил губы и протянул:

— Символ истины? Символ истины, о пресветлый? Для этой оголтелой черни, околдованной Леннаром и его приспешниками… да сожрет их Илдыз, да сгниют их чрева!.. Уверяю тебя, что лучший символ истины для них, — тут Моолнар поморщился, откидывая назад голову и чуть засопев от мутного сполоха боли в потревоженным внутренностях, — лучший символ истины для них… это удар ножом, это — сабельное сечение, это лезвие под горло… это — сведенные судорогой ноги, путающиеся в выпущенных кишках… Это смерть и муки, и когда… Кхе-кхе! — мучительно вырвалось из горла старшего Ревнителя.

И тотчас же перед ним на подносе появилось целебное снадобье в теплом сосуде, согретом ладонями лучшего храмового врача; Омм-Моолнар потянул лекарство — глоток и другой — и закончил более выдержанно:

— Все это слова, отец мой, слова. Нужно действенное средство. Действенное! Если бы вы видели этих Обращенных, как они именуют себя, в бою!.. Добрую треть их составляют проклятые собаки наку, эти кровожадные дикари, которые готовы жрать собственных детей, чтобы выжить!.. А что ты скажешь о беллонских тунах, этих демонах на бойцовых кабанах, которые страшнее, чем самые тяжеловооруженные всадники наших регулярных армий?… Конечно, те, кто еще не добился посвящения в Обращенные и не прошел выучки, те послабее. Но опять же — наку и беллонцы! А вы говорите — символ! Даже наши трусливые арламдорские крестьяне начинают шептаться, что Храм вовсе не так непобедим, как это считалось еще недавно! Клянусь пресветлым!.. Еще немного, и над нами будут смеяться так же, как недавно трепетали! СИМВОЛ!.. Разброд, шатание и смута пошли в народ! Есть и закоренелые еретики, которые только ждут случая, чтобы переметнуться к Леннару, и такие есть даже в ополчении! Да и… — Старший Ревнитель Моолнар облизнул губы и, существенно сбавив тон, добавил с опущенным взором: — Да и среди братьев ордена Ревнителей, быть может, есть… Проклятие! Эти обращенные… народ! Да иногда мне кажется, что, встань перед ними сам пресветлый Ааааму во всей силе его и славе, они и тогда бы не отступили от кривой дорожки, указанной этим выкидышем Илдызовых тварей, этим проклятым скотом Леннаром!..

И тут на толстых губах Омм-Гаара проступило нечто вроде ухмылки, сардонической и одновременно самодовольной, редко разнообразящей маловыразительные, словно в кипятке вываренные черты лица владыки. Он расправил грудь так, что разгладились даже складки просторного одеяния, способного накрыть собой копну сена. Он воздел кверху палец и изрек торжественно:

— Вот именно! Сам Пресветлый, конечно, не затруднит себя тем, чтобы явиться под наши стяги, но… Братия! Мы достаточно лицемерим, говоря двоедушно или лживо о своей вере в Ааааму!

Легкий ропот пробежал в гуще собравшихся в зале Молчания, но никто не вымолвил и слова, потому что на то зал и носил такое название, что говорить тут мог только Стерегущий Скверну либо кто-то по его прямому повелению или знаку.

— Многие ли чтут Благолепие, за неисполнение за конов которого мы сурово караем? Я говорю так от крыто потому, что наступил час, который решит судьбы и Храма, и всех врученных ему душ. Всем вам ведомо, что Имя Ааааму главенствует в законе Благолепия. Но прекрасно известно, что в народе куда больше молятся другому символу веры. Чернь думает, что у Ааааму и без того много дел, чтобы прислушиваться к мольбам простолюдинов и тем более посылать в ответ свои милости. И потому куда более крепко и искренне они вверяют свои помыслы другому. Точнее — другой. Изображение ее есть в каждой простой семье, и даже многие из знати хранят изображение Пресветлой, хотя Храм строго воспрещает творить лики богов иначе, чем по собственному повелению.

— Он говорит о спутнице Ааааму, составляющей с ним Святую Чету… о милостивой Аллианн, — скользнуло чье-то слово, нарушая запрет зала Молчания.

— Да!!! — прогремел Гаар, выпрямляясь во весь свой немалый рост, и его глаза сверкнули вдохновенно и мрачно. Кто-то уронил на пол храмовый кинжал, но звук пролился тускло, невнятно и тотчас же утонул в наступившей вслед за рыком Стерегущего Скверну тишине. — Да, именно! О премилостивейшей владычице Аллианн, которой возносят молитвы четверо из пяти любых жителей Арламдора, за исключением разве что самых черных мерзавцев! Да и те, если говорить начистоту…

— Но, владыка… — начал было старший Толкователь Марлбоос, который заступил на этот пост с тех самых пор, как загадочно исчез брат Караал, однако на этот раз Стерегущий Скверну не стал терпеть нарушений храмовых предписаний, касающихся зала Молчания:

— Слово у меня, брат Марлбоос, и я передам его только тогда, когда найду возможным! Так вот. У меня ЕСТЬ СРЕДСТВО утихомирить бунт. У меня есть время зажать их вот в этот кулак, а тех, кто не примет моего СИМВОЛА ИСТИНЫ, будет уничтожен собственными же соратниками… по разобщению, как то часто случается среди мятежников! Говори, брат Марлбоос!

— Пресветлый владыка Омм-Гаар, — заговорил старший Толкователь и, выдав несколько пышных ритуальных оборотов и несколько ссылок на те или иные источники Благолепия, продолжил: — Я не ставлю под сомнения ни твои слова, ни тем более мудрость, коей они продиктованы. Но нам хотелось бы знать, как связана между собой вера во владычицу Аллианн и моления, возносимые к ее рукотворным образам, — и то грозное средство, с помощью которого ты хочешь унять разбушевавшиеся полчища мятежников. Я не сумел найти такого средства, хотя бился над этим долгое время и слушал голоса богов…

— Слушал он, — негромко пробормотал старший Ревнитель Моолнар, — выпьет, поди, вина из подвалов, вот и слушает шум в голове… А то и хватит щепотки головоломного порошка из Верхних земель, которое делают черные шаманы.

Гаар поднял руку, и все направили взоры на него. Стерегущий Скверну не спешил говорить. На его массивном лице проступили красные пятна, он дышал глубоко и сильно, словно готовился нырнуть в воду и находиться под ней достаточно долгое время. Толстая кожная складка, вдруг напомнившая внимательно глядящему на него Ревнителю Моолнару хищного удава, глубоко пролегла на переносице. Стерегущий Скверну заговорил:

— Есть такое средство. Я сказал вам о Святой Чете и Аллианн, которую горячо чтят простолюдины, — чтят так, что даже не боятся гнева Храма. Мы дадим им владычицу Аллианн. Мы покажем, что за нами все силы истины, и даже сама светлая богиня отомкнет уста, чтобы сказать ИМ это! И тогда их нечестивая ярость истает и скатится, как тают снега на отрогах гор у Предела мира. — (Все замерли, желая продолжения; Моолнар замер и смахнул со лба вдруг скатившуюся струйку пота.) — Нам стоит только пожелать. Потому что средство, решающее и ПОСЛЕДНЕЕ, к которому я никогда не прибегнул бы, не будь на то особой надобности, — лежит тут. — Он вдруг с силой ударил ногой в плиты напольного покрытия, ударил раз и другой, даже багровея от этого редкого для себя усилия. — Тут, тут, у нас под ногами, и нам стоит только пожелать, чтобы отомкнуть ИСТОЧНИК ЭТОЙ СИЛЫ! Конечно же все помнят, что в самом сердце нашего Храма, в священном подземелье, куда не осмеливается ступить нога непосвященного, есть грот. Грот Святой Четы, под таким именем знаем мы его и знали десятки тех, кто был перед нами в этом Храме еще в старые, древние времена.

Вскочил старый жрец Груулл, самый старый из всех трехсот высших жрецов Храма, и, тряся длинными седыми волосами, закричал высоким, почти писклявым птичьим голосом:

— О чем ты говоришь, о Стерегущий?! Если о том, ЧТО я подумал, то лучше бы мой старый слух навсегда замкнулся для звуков мира!

— Довольно!

Тряся головой, престарелый жрец опустился на свое место, но его нижняя челюсть непрестанно двигалась вверх-вниз, выпуская какие-то слова, брызжущие сомнением и старческой слюной.

— Довольно, — повторил Омм-Гаар, — я знаю, что говорю, и на мне лежит вся полнота ответственности. Говорю вам, нет иного пути: наши армии разбиты, в народе пышным цветом цветет смута, многие из верных слуг Храма пропадают без вести, чтобы потом — не всем! — быть найденными где-нибудь в канаве за городом, с перерезанным горлом… либо в зловонных катакомбах под городом, с лицом, объеденным то ли крысами, то ли самими демонами! А не напомнить ли вам о том, как в одну прекрасную ночь по мановению руки Леннара были вырезаны несколько десятков высокопоставленных жрецов, наших братьев самых последних степеней посвящения, непримиримых борцов против Новой Скверны! Я уж не говорю о том, что мы не можем себя чувствовать в безопасности даже в собственной опочивальне! На жрецов идет охота, настоящая охота, и они не успокоятся, пока не вырежут всех нас! Брат Моолнар подтвердит мои слова. Ревнители, наши прославленные воины Храма, уничтожены на две четверти. Приходится набирать ополчение из полуграмотных мужиков и свежеиспеченных дружин, согнанных, как стадо на убой, продажными эрмами, которые только по недоразумению носят дворянское звание! Эрмы ганахидские и арламдорские… о, разве они, верны Храму, верны вообще кому-либо? Они точно так же служили бы Энтолинере, если бы она сумела заплатить больше! Эрмы, все эти Первые и Вторые Воители… дезертиры, продажное стадо! Они колеблются, они разбегаются! Я не знаю, каким образом мы до сих пор умудряемся удерживать столицу государства! Удивляюсь, как земля еще не горит у нас под ногами! Ведь Леннар вездесущ… его проклятые Обращенные повсюду, они уже навели мосты между Верхними и Нижними землями, они уже привлекли на свою сторону бесстрашных беллонских аэргов и этих бешеных наку, болотных дикарей! Наше положение чудовищно! Сам Сын Неба колеблется и держит в Горне, столице Ганахиды, целую армию отборных и надежнейших братьев из ордена Ревнителей, не решаясь бросить их в бой. Он опасается, он не дает резерва!.. Но предстоятель Храма сделал лучшее: не нужно резерва, пусть ганахидские Ревнители стоят в Горне и обеспечивают безопасность Подателя веры! Он сделал лучшее: он благословил меня на то, о чем я сейчас вам говорю!!! И не смейте прекословить! Ведь я… я предлагаю вам СРЕДСТВО, благодаря которому нам станут верны не только те, кто сейчас воюет на нашей стороне, нет!.. Даже те люди, которые околдованы лживыми россказнями Леннара и его сообщников, преклонят головы и возвратятся под сень Благолепия силой истины, явленной им!

— Так что это за средство?! — взревел Омм-Моолнар. — Назови его, назови полностью, не разменивайся на словесные кружева!

Это было ужасающим нарушением храмового этикета. Но никто, решительно никто не обратил на это внимания. Что значила эта фраза по сравнению с пламенем речи, только что произнесенной Стерегущим Скверну?… Никогда еще глава ланкарнакского Храма не говорил так откровенно и беспощадно.

А ведь он еще не сказал ГЛАВНОГО.

Владычица Аллианн… Святая Чета, грот… к чему клонит Стерегущий Скверну? Почему он молчит, дыша так тяжело, так прерывисто, словно выбирая из воздуха всю живительную силу?… Что извергнут сейчас эти скорбно сомкнутые, чуть подрагивающие губы?…

Говори, Стерегущий!..

И Стерегущий заговорил:

— В Гроте Святой Четы, в саркофаге, внутри которого клубится священный туман, погребена БОГИНЯ. Знание об этом вручено каждому, из нас, но только немногие осмеливаются хотя бы взглянуть на ТУ, которая спит там. Так вот, братья… Мне известен способ РАЗБУДИТЬ милосердную Аллианн! Отобрать у тысячелетнего сна Ту, для Которой светит солнце! И если она встанет… если она встанет и отдаст повеление, весь мятеж угаснет, как уголек под каблуком!!!

Никогда еще зал Молчания не был так близок к тому, чтобы ниспровергнуть смысл и значение своего имени, пришедшего из седой старины. Казалось, сами каменные плиты пола, сами своды потолка и резной камень гордо вознесенных колонн дрогнули, глухо застонали от этих слов. Омм-Моолнар, по характеру и по занимаемой должности совсем не впечатлительный человек, медленно поднял глаза и увидел, что золотые навершия первосвященнического сиденья Омм-Гаара начинают мутнеть, расплываться… Или это предательский туман в глазах?… Слабость, позорная, неуместная слабость? Брат Моолнар дернул шеей и выговорил:

— Но, пресветлый, как же…

Он не представлял, собственно, что скажет дальше. Путник, которого в горах застала лавина, тоже не представляет, в каком сугробе он останется навсегда, какой завал станет ему могилой. Собственно, Стерегущий Скверну и не намеревался дослушать Моолнара. Он крикнул:

— Вы забываете, что это зал Молчания, братья! Только я вправе…

Кряхтя, медленно поднялся старейший из жрецов Благолепия, седобородый Груулл, затряс головой гневно:

— Святотатство! Ты забываешь, Стерегущий, какие страшные запреты наложены на самое имя Святой Четы, а не то что на место упокоения милостивой Аллианн, да простится мне, что я упоминаю ее имя по столь скорбному поводу! Даже предстоятель, сидящий в Первом Храме, в Ганахиде, не может отменить древних запретов! Казалось бы, ты, как первый из братьев Храма, лучше всех из нас должен знать, сколь неприкасаемо имя Святой Четы и неназываемо самое имя владычицы Аллианн! А ты… ты предлагаешь воззвать к ней самой! Разве ты забыл, о Стерегущий, какая кара налагается на того, кто допустил поругание этого священнейшего и чистейшего из символов Благолепия?! Забыл? Ведь ради собственного спасения ты предлагаешь нам не просто святотатство, а — СВЯТОТАТСТВО!!!

Никто не думал, что дряблый, дряхлый и выцветший козлиный фальцетик старого фанатика способен налиться такими могущественными, сочными, полнозвучными тонами. Голос Груулла загремел, как главный храмовый колокол в день Желтого Паука:

— Зал Молчания!!! Что ты указываешь нам на запрет говорить здесь без позволения первосвященника, если сам первосвященник — ты, о Омм-Гаар! — предлагаешь наложить кощунственную лапу на самое святое, чего касается дыхание великого Ааааму, — на усыпальницу его спутницы, милостивой владычицы Аллианн, Второй из Святой Четы!!!

Омм-Гаар ответил немедленно:

— В такое время Стерегущий Скверну имеет право применить любое средство сломить врага!

Старый жрец склонил голову к плечу. Его седые клочковатые брови поплыли, сращиваясь: словно несколько разрозненных серых тучек сливаются в одну — предгрозовую.

И гроза грянула.

— Как, брат Гаар, — прошелестел тихий, вкрадчивый голос старика, и было в нем куда больше угрозы, чем в непривычных басовитых раскатах, до того сотрясавших храмовые колонны, — ты уже забыл, как и ГДЕ умер прежний Стерегущий Скверну, чье место ты занял так поспешно? Ты забыл, как нашел его на ступенях у священного саркофага пресветлой владычицы Аллианн в гроте, куда не смеет ступать нога ни одного смертного, не считая самого Стерегущего и нескольких жрецов высшей степени посвящения? Или твоя память стала короче, чем дыхание воробья, чем проблеск кинжала, выхватываемого из ножен? Чем моя память — дряхлая и старческая? Так я, немощный старик, напоминаю тебе!!!

Омм-Моолнар приоткрыл один глаз. Старший Толкователь Марлбоос, хоть и был персоной неприкасаемой, уронил с колен пыльный свиток и осенил себя знамением Ааааму. У нескольких Цензоров вытянулись и запрыгали сухие подбородки. В рядах Ревнителей, выстроившихся в две шеренги у колонн, прокатилось еле подхватываемое глазом движение, смутно напоминающее мелкую рябь на осенней воде. Кому-то показалось, будто где-то глухо звякнула сталь. Жрец Груулл распрямил сутулую спину, и в его изжелта-серых, похожих на вытертые старые медяки глазках показалось что-то похоже на прежний, молодой огонь.

Жрец был слишком стар, чтобы бояться говорить правду.

Один из представителей высшего клира Храма попытался вмешаться в эту опасную и Ааааму ведает чем способную закончиться словесную дуэль Стерегущего и старого жреца. Он произнес:

— Мы вас прекрасно понимаем, высокочтимый Груулл. Как понимаем и то, что вы воспитаны на старых, незыблемых канонах веры. Но тут другое. Вы формально не согласны с нарушением этой незыблемости. Покой владычицы нельзя нарушать, вот о чем говорите вы. Но тут только умозрительный спор, чистая теория, которая… Ведь в самом деле невозможно!..

Стерегущий Скверну пресек незадачливого примирителя:

— Я же ясно сказал всем вам, что мне ИЗВЕСТЕН СПОСОБ разбудить Аллианн! Так что никакой умозрительности!.. Это действительно возможно, и сейчас нет смысла цепляться за ветхие каноны, которые изжили себя…

До него донесся скрипучий голос старого жреца:

— Где-то примерно так же рассуждает и Леннар, да поразят его боги!.. «Ветхие каноны, которые изжили себя»! Кроме того, ты так и не ответил мне на вопрос о смерти прежнего Стерегущего… той, на ступенях грота Святой Четы!..

Стерегущий Скверну вперил в Груулла мрачный взгляд и молчал. Наверное, в его мозгу переворачивались сотни страниц с описаниями самых страшных кар для нечестивца, возвысившего голос против предстоятеля Храма. Содержимое этих страниц если и отражалось на лице Стерегущего, то разве что легким сарказмом в чуть искривившихся брезгливых уголках губ.

— Вот как, старик, ты угостил своего иерарха, — наконец сказал он, — ну что ж… Я не буду ни разбирать твоих слов, ни наказывать за них. Потому что ты близок к истине. Да! Смерть прежнего Стерегущего, да лелеет его ладонь Ааааму, имеет прямое отношение к нашему делу. Точнее, тот, кто приблизил эту смерть!!! Он поднял руку, и двое Ревнителей в алых плащах с лиловыми каймами, боевых цветах храмового воинства, ввели тучного босого человека, нечесаного, с отросшей уже щетиной. Моолнар взглянул на него и тотчас же понял, что перед ним тот самый человек, которому по воле жреца Алсамаара была оставлена жизнь. Босой!.. Тучный, с отросшей уже бородой!.. Моолнар, невзирая на резкую боль, вскочил. Да! Он признал этого человека. Как признало его и высокое храмовое собрание жрецов. Даром что не видело его вот уже несколько лет. Еще бы они не признали этих характерных закругленных черт, этого щедрого разворота плеч и чуть шаркающей походки!.. Бывший любимец всего Храма, за исключением разве что нескольких законченных мракобесов и нелюдей, в незавидном же виде предстал бывший старший Толкователь брат Караал перед своими былыми собратьями!..

Да, это был именно он, исчезнувший уже много лет назад жрец Храма, повинный в смерти служителей Храма и, быть может, даже самого Стерегущего.

Он и никто иной.

На его левой ноге (по плитам тянулся кровавый след) был защелкнут ржавый браслет с тремя оранжевыми полосами и буквами Б, Е, В: «Бунтовщик, Еретик, Вор». Браслет, который надевали пленным бойцам Леннара.

13.

— Караал!.. — ахнуло собрание.

— Караал, — повторил и Стерегущий Скверну. — Узнали. Подведите, подведите его ближе. Да, да, это Караал. В армии Леннара, впрочем, он не мог зваться Караалом, а вот мы, учитывая его старые заслуги, можем называть его прежним именем. Заслуги у брата Караала, конечно, своеобразные, без сомнения, угодные Илдызу, его нынешнему господину: к примеру, убийство одного из Цензоров, разгром и поджог храмовых покоев, подозрение в самой черной ереси, а также прямое подозрение в убийстве прежнего Стерегущего Скверну, моего незабвенного предшественника. И вот теперь мы находим брата Караала в рядах Леннарова воинства. Нечего сказать, интересная жизнь у него, можно позавидовать!

Караал остановился и молча смотрел себе под ноги. Верно, его заинтересовала одна из плит, и он принялся тыкать в нее большим пальцем левой ноги с таким сосредоточенным видом, как будто в зале не существовало никого и ничего, кроме этой плиты.

— Он был пленен в бою у одного из так называемых проклятых мест, — продолжал Стерегущий Скверну, брат Гаар, — и пробыл в Храме вот уже шесть восходов. С ним немного повозились, порасспросили. Оказалось, что в армии мятежников он состоит уже весьма прилично, доблестно воюет под именем Курр, по прозвищу Камень. Это, наверное, за особую стойкость, — с ноткой насмешки добавил Стерегущий Скверну, — впрочем, у нас в каземате он особой стойкости не выказал. Хотя обращались с ним до сих пор, можно сказать, почти нежно. Учитывая прежние, — он нажал голосом на это слово, — заслуги новоиспеченного Курра Камня, — мы пока что не применяли к нему допроса с особым пристрастием. Но даже без оного допроса мы сумели выжать из него, новоиспеченного Кура Камня, кое-какие весьма важные сведения. Говори, Караал!

— Что я должен говорить? — глухо вымолвил тот, и те, кто знал веселого, жизнерадостного Толкователя Караала прежде, поразились, какой у него надорванный, старческий голос. — Задавайте вопросы.

Поднялся один из жрецов, высокий, тучный, с широким тяжеловатым лицом и умными, проницательными глазами.

— Ты что, в самом деле, Караал, воевал в армии Леннара?

— Я воевал в армии своей королевы, законной властительницы, — ответил тот, и в его тоне не было и намека на насмешку, которой щеголял Толкователь Караал в пору своего пребывания старшим Толкователем ланкарнакского Храма.

— Но ты присягал на верность Храму!

— Я не могу стоять за Храм, если его дело неправо.

— Неправо?! — вставая, проревел Моолнар. — Значит, ты, брат Караал… то есть подлый Курр по кличке Камень, хулишь Храм? Ты, нечестивый бунтовщик, перебежчик, предатель?…

Караал поднял голову и оглядел собрание жрецов светлыми, неожиданно спокойными глазами. Его небритое широкое лицо чуть тронулось короткой судорогой. Губы еле шевельнулись:

— Кого же я предал?

— Хррррам!!! — прорычал Омм-Моолнар. — Храм и богов, которым мы возносим молитвы… и самого светлого Ааааму, чье истинное Имя неназываемо! Святую Чету…

— Будет перечислять мне всех богов, — оборвал его Караал так свободно, как если бы Омм-Моолнар, а не он сам был пленником. — Я знаю их гораздо тверже твоего, старший Ревнитель Мо… — Он внезапно осекся на полуслове и, откинувшись назад, упал бы, не поддержи его двое стражников. Изо рта его потянулась струйка крови.

Гаар простер руку, словно призывая всех присутствующих в свидетели тому, что сказано и сделано, и провозгласил:

— Вот как заговорил, негодяй. А как только я отдал приказ отвести его в застенок, чтобы с помощью инструментов правды выбить из него все, что требуется, храбрый Камень завыл и немедленно рассказал нам много интересного. Правда, для пущего чистосердечия пришлось опоить его напитком истины.[17].

Бывший брат Караал, мертвенно-бледный, чуть пошатываясь и поводя вокруг себя блуждающим взглядом, выдавил:

— Конечно, у вас масса способов развязать язык. Испытываемому даже не обязательно что-то говорить, чтобы из него выкачали сведения. Мне… мне, как бывшему Толкователю, все это прекрасно известно.

— Вам известно еще многое, почтенный, — сказал Омм-Гаар, явно глумясь, — и все это вы немедленно расскажете нам. Насколько я понял, вы знаете способ ПОДНЯТЬ владычицу Аллианн!

Караал опустил голову. Под взглядами всех священнослужителей, скрестившихся на нем, мог бы расплавиться свинец. Караал, не отрывая взгляда от мраморного пола, проговорил:

— Если я скажу, что все это не так, все равно до копаетесь… Знаю, все вытрясете. Я скажу… да, скажу. Я МОГУ поднять светлую Аллианн. Но есть ли в этом надобность?

Караал верно нащупал нерв этого разговора. Он понял, что среди самих жрецов и Ревнителей есть разногласия: все-таки в теме фигурирует важнейший, незыблемейший символ веры, место и имя, священные для каждого верующего в Ланкарнаке!.. Караал продолжал все тем же хриплым, надорванным голосом:

— Так можете ли вы дать мне слово, что это СВЯТОТАТСТВО не свалят мне на голову?… Не обвинят в кощунстве — только меня одного? Я о том, что если Пресветлая пробудится, это должно произойти в присутствии выборных людей из всех сословий!

— Именно это я и намеревался предложить, — с удовлетворением отметил Стерегущий Скверну. — Кажется, мы начинаем находить общий язык, Курр Камень.

Последние слова были сказаны таким тоном, что Караал почувствовал входящие в жилы смертный холод и тоску, от которых стыла кровь… Не знать ему пощады, что бы он ни сделал, какие условия он ни выполнил бы!..

И никто не услышал тонкого крика старого жреца Груулла, вдруг вскочившего во весь рост, схватившегося за левую сторону груди и тотчас же осевшего с жалобным сиплым стоном. Жрец Груулл, верно, хотел сказать, что в грот Святой Четы, куда запрещено входить даже жрецам, кроме тех, кто принадлежит к самым высоким степеням посвящения, желают впустить святотатца, бунтовщика, чьи грязные лапы еще не отмылись от крови истинно верующих… Он хотел протестовать против кощунства, против осквернения саркофага, где в священном тумане покоилось тело богини…

Но боги оказались немилостивы к своему старому служителю. Время его жизни истекло в тот самый момент, когда из его губ вырвался тонкий стон. Стон, словно последняя капля воды из клепсидры, отмерявшей срок жизни старого Груулла. Дернулись посиневшие губы, когда священнослужитель упал на пол, несколько раз содрогнулся, держась руками за сердце, и замер…

В гробовой тишине прозвучали слова Омм-Гаара:

— Кто еще будет утверждать, что был прав он, Груулл, а… вовсе не я?!

На этот раз в зале Молчания ланкарнакского Храма царила самая что ни на есть гробовая тишина, совершенно соответствующая храмовому уставу.

— Но я жду уверений в том, что меня не обвинят в святотатстве, — подал голос Курр Камень. — Я хочу услышать это даже не от тебя, о Стерегущий. Я хочу, чтобы с помощью Дальнего Голоса вы вызвали самого Верховного предстоятеля из Первого Храма в Ганахиде. Мне нужно, чтобы сам Податель веры подтвердил, что я…

— Хорошо! — выдохнул Омм-Гаар. — Будет тебе подтверждение из Ганахиды… от Верховного!

— Хорошо. Я жду. Сейчас.

— Он еще и диктует, наглая скотина, — искренне удивился Омм-Моолнар, но пленник и бровью не повел.

Омм-Гаар сделал неуловимое движение правой рукой, затянутой в белую перчатку, и стоявший за ним Ревнитель приложил ладонь к полу справа от трона и тотчас же отошел. Раздалось легкое гудение, и каменный блок начал выходить из массива. Изнутри он оказался полый и чем-то напоминал громадное человеческое ухо. В пространстве внутри блока находилась тонкая металлическая конструкция, похожая на большой черный цветок. Стебель этого «цветка» был усеян «шипами», и один из этих шипов осторожно тронул Стерегущий Скверну. В зал Молчания протянулось громкое шипение, а потом далекий голос произнес:

— Первый Храм внимает вам.

— Мне нужен Верховный предстоятель, — отчетливо произнес Омм-Гаар.

— Кто говорит?

— Говорит Стерегущий Скверну, глава Второго Храма, что в Ланкарнаке. Омм-Гаар.

Глуховатый баритон наполнил уши замерших в зале Молчания храмовников, наблюдающих за священным церемониалом Дальнего Голоса:

— Говори, Омм-Гаар, Стерегущий Скверну. Я слышу тебя…

…В тот же день пленный Караал был приведен к гроту Святой Четы. По его просьбе. Он сказал, что сначала должен войти в грот один, разве что в сопровождении лишь Омм-Гаара, а уже на следующий день выборные от всех сословий Ланкарнака — первые за многие века миряне в гроте! — спустятся в святое место, чтобы присутствовать при… При пробуждении? Пока что Стерегущий Скверну, брат Гаар, предпочел не думать об этом. У самой двери, ведущей в священное место, Стерегущий Скверну оттолкнул стражу, ведущую Караала, и, едва не коснувшись губами уха пленника, выговорил негромко:

— Что, мелькнула мысль — убить меня, как ты убил здесь же прежнего Стерегущего, а?

— Я не убивал его.

Омм-Гаар презрительно скривил рот:

— Если не ты, тогда кто же? Перестань!

— Еще раз повторяю. Я не убивал вашего предшественника, брат Гаар. Он сам убил себя… — Тут бывший старший Толкователь Караал приложил руку ко лбу в клятвенном жесте и договорил: — Он сам убил себя, о Стерегущий. Он сам убил себя… клянусь в этом Святой Четой, стоя на ступенях священного грота!!!

Гаар остановился. Сколь ни был вероломен и коварен Стерегущий, но даже он понимал, что ТАКУЮ клятву никто не посмел бы произнести всуе. Под такой клятвой не лгут, не изворачиваются, не лукавят. А это означает только одно: Караал говорит правду.

— Зачем же… зачем же Стерегущему было, убивать себя?

Караал покачал головой и, толкнув дверь и осенив себя охранным знаком, вошел в грот. Ступень за ступенью он сходил вниз. И у Омм-Гаара почему-то не возникло желания останавливать его и задавать еще какие-то вопросы, добывать ответы на них. Хотя за спиной Омм-Гаара стояла вся мощь Храма, все еще громадная, несмотря на понесенные потери; за спиной же Караала была только дверь в грот, только что отворенная им…

Надо сказать, что после беседы Караала с помощью Дальнего Голоса с самим Сыном Неба состоялся еще один разговор. С глазу на глаз. Говорили Караал и Омм-Гаар, глава ланкарнакского Храма.

— До сих пор удивляюсь, что не отдал приказа уничтожить тебя, — таким замечательным манером тучный Омм-Гаар начал беседу. — Нет, конечно, у тебя всегда был дар убеждения, иначе тебя давно не было бы на свете. Помню, как много лет назад ты появился в Храме и попался на глаза прежнему Стерегущему, а потом с головокружительной быстротой прошел по ступенькам иерархической лестницы… гм… да, от простого послушника до Толкователя. Особы неприкосновенной даже для братьев Ордена.

— Самое смешное во всем этом состоит в том, что я продолжаю верить в пресветлого Аааму, чье истинное Имя неназываемо. И что я в самом деле хочу помочь Храму, — убежденно выговорил Караал.

Омм-Гаар был средоточием множества пороков: он был жесток, алчен, он любил баловать плоть чревоугодием и противоестественным развратом. Он был беспринципен и легко менял убеждения, а его высокомерие и самомнение («О, потомок самого Элль-Гаара, одного из Первоотцов и сподвижника самого Замбоары!») вошли в обиходную храмовую поговорку. Но в чем ему решительно нельзя было отказать, так это в уме и проницательности. Без знания людей, их внутренней сути, нельзя стать Стерегущим. И он с полуслова понял, почувствовал, подхватил тонким и наполовину звериным своим чутьем, что Караал хочет донести до него правду. Но была еще привычка сомневаться во всем, глубоко укоренившаяся в сознании храмовника, и он спросил:

— Позволь, а как же совместить с этими твоими словами то, что тебя взяли в плен… когда ты был среди Обращенных?

— У каждого своя миссия, — сказал Караал. — Быть может, я оказался среди них именно для ТОГО, чтобы вот сейчас стоять перед тобой и говорить все эти слова. Приказав убить меня, не лишишь ли ты себя чего-то большего, Стерегущий?…

Потянулось молчание, длинное, липкое, как слюна загнанного животного.

— Ты умеешь убеждать, — наконец сказал Омм-Гаар. — У тебя дар.

— Позволь убедить тебя еще в некоторых вещах, — отозвался Караал, не поднимая глаз.

«Предав Храм, предает других своих?… — мелькнула под черепом Стерегущего Скверну сбивчивая мысль. — Предав однажды, предаешь всегда и навсегда?… Или он в самом деле… будет полезен? Так или иначе, но убивать его преждевременно. Ведь мы так и не научились воскрешать».

— Я слушаю, — сказал Гаар.

…И вот — настал час ПРОБУЖДАТЬ Аллианн, Ту, для Которой светит солнце.

Итак, Омм-Гаар жестом велел Ревнителям остаться вне священного грота и последовал за Караалом в одиночестве. Под священническим одеянием он прятал кинжал, и пальцы оглаживали его рукоять под тонкой шелковистой тканью. Медленно спустился он в грот вслед за бывшим Толкователем Караалом. Глаза его были устремлены к дальней стене, туда, где на небольшом возвышении из серого с красноватыми вкраплениями камня покоились два саркофага, поставленные под углом, один край выше другого. Крышки саркофагов были совершенно прозрачны. В правом саркофаге сквозь ядовито-желтый туман, заполнявший внутреннее пространство, проглядывали контуры недвижного тела. Женского тела.

Именно к этому саркофагу, не оглядываясь, и направился Караал.

Стерегущий Скверну же остановился в нескольких шагах от гробниц и вынул из-под одеяния кинжал. Сунул его в рукав. Мало ли?… От этого еретика и бунтовщика можно ожидать чего угодно. При всей своей циничности и в общем-то совершенном безбожии Стерегущий Скверну, брат Гаар, вдруг почувствовал приступ мутного, безъязыкого, суеверного ужаса. А что, если во всех этих древних верованиях есть хоть какое-то зерно истины?… Если вправду он решился на страшное святотатство и боги покарают его? К тому же жуткая участь прежнего предстоятеля Храма, умершего здесь же, на ступенях, ведущих к священному саркофагу, при том же свидетеле… вдруг зримо и выпукло встала перед глазами. Омм-Гаар вспомнил, как если бы это было вчера, предсмертные слова покойного главы Храма, его белое, без кровинки лицо: «Ты… ты должен сам дойти… как я… как брат Караал».

Дойти ДО ЧЕГО?

Что открылось его предшественнику здесь, в этом священном гроте? Или еще раньше?… Ведь даже в разговоре один на один Караал не счел возможным приоткрыть тайну. Хотя Омм-Гаар откровенно сказал, что дальнейшая судьба Курра Камня напрямую зависит от того, что он донесет сейчас до слуха Стерегущего. Потом пошли неприкрытые угрозы.

Тщетно.

Смутная, сизая, как предгрозовое облако, тревога заколыхалась перед глазами Омм-Гаара. Почти овеществившись, почти став осязаемой материей.

Брат Караал между тем приблизился к саркофагу, в котором лежала женщина. Саркофаг посвящен богине Аллианн, и по преданию она должна пробудиться в день, когда мир повиснет на одной ниточке над черной бездной гибели… А что, если правда? А что, если это ОНА? Ведь есть же что-то такое в этих преданиях о гневе богов, о разрушении мира и о создании нового, вот этого, в котором находятся сейчас народы стольких земель, Верхних и Нижних?

Бывший жрец Караал встал у саркофага на колени и, просунув руку куда-то под него, принялся шарить в обнаруженной таким образом нише. Движения его были уверенными, не наугад и абы как… Видно было — он знает, ЧТО делает. Волосы Омм-Гаара вдруг встали дыбом. Беспричинно, безо всякого на то повода. Было в движениях Караала что-то завораживающее, маятникообразное, притягательное… нечто такое, что заставляло вспоминать о древних магических обрядах… и не зря Караал был когда-то старшим Толкователем, то есть лицом совершенно неприкосновенным и — сопричастным многим секретам из бездн времен.

— Караал, Толкователи…

Омм-Гаар сам не сразу понял, что последние слова выкрикнул вслух.

Караал повернул к нему лицо, бледное и перепачканное в пепельно-серой пыли, и произнес негромко, очень внятно:

— Поздно. Я вытянул панель…

— Какую панель? — в тон ему откликнулся Стерегущий Скверну, поднимая обе руки в оберегающем жесте.

— Вы все равно не поймете, пресветлый отец, — кротко и печально ответил Караал. — Она проснется, теперь уже точно. Она просыпается, но слишком долго она пролежала обездвиженная, погруженная в иные миры. Мы придем сюда завтра в то же время. И я… я обязательно должен при этом присутствовать, ибо… ибо в противном случае нас могут ожидать беды.

— Зачем ты шарил там? — спросил Стерегущий.

— Выдвигал вот это.

И Стерегущий Скверну увидел выдвинутую из-под саркофага серебристую панель, светящуюся тусклым зеленоватым светом. Караал коснулся ее пальцем, и тотчас же она вспыхнула ярко-оранжевым, перелилась в нежно-лиловое, фосфоресцируя и снова меняя цвет и яркость. Караал обратился к оцепеневшему Омм-Гаару:

— А теперь идем отсюда. Посторонние звуки и свет могут повредить ей.

— Кому? Богине?

— А вы думаете, что наши боги неуязвимы?

Губительная слабость поселилась в ногах Омм-Гаара. У него едва не подогнулись колени. Он видел, как святящаяся панель снова вдвинулась в саркофаг, а бледно-желтый туман, клубившийся под прозрачной крышкой, стал собираться кольцами, пружинить, как будто там, в саркофаге, нарастала, сжимаясь и разжимаясь, плоть огромной змеи. Омм-Гаар видел, как из-под одного из желтых колец выскользнуло белое лицо, со сжатыми синеватыми губами, полуприкрытыми веками, и тонкая шея — все безжизненно, как у мраморной статуи, с тяжелыми контрастными тенями, залегшими под глазами и в ключичной впадине. Омм-Гаару показалось, что еле заметно дрогнуло веко упокоенной и блеснула мутная полоска глаза.

— Выходи! — отрывисто приказал он Караалу. — Берите его и отведите в узилище!

…Он ясно увидел, что в глазах стражников стоит страх. Конечно, ведь им предстояло отконвоировать в темницу, в застенок, под пытку, человека, который только что, быть может, РАЗБУДИЛ БОГИНЮ.

На следующий день по Королевской лестнице по направлению к одному из восемнадцати входов в Храм направлялись выборные от всех сословий, проживающих в Ланкарнаке и в его окрестностях: Первый Воитель Габриат от высшей знати, эрм Кубютт — от мелкопоместного дворянства, тысячник Буркад от регулярной армии, цеховой мастер Алмар от ремесленничества и мелкого и среднего торгового люда, богач Вариус от гильдейского купечества… Ну и, наконец, небезызвестный «пророк» Грендам от всего остального, то есть, проще говоря, от разного рода черни, живущей в Лабо. От духовенства был сам Стерегущий Скверну, Гаар, от воинствующего Храма, то есть Ревнителей, — брат Моолнар. Итак, Первый Воитель Габриат, эрм Кубютт, тысячник Буркад, мастер Алмар, купец Вариус и милейший прорицатель, бывший плотник Грендам; Гаар и Моолнар — итого восемь человек. Соединилась великолепная восьмерка уже в самом Храме, где шестерых светских выборщиков ждали Стерегущий Скверну, пресветлый Гаар, и старший Ревнитель Моолнар.

Последний был мрачен, бледен и то и дело придерживал рукой раненый бок.

Ланкарнакские выборные по очереди склонились перед Стерегущим, коснувшись лбом его вытянутой ладони. Омм-Гаар заговорил чуть нараспев, низким, однотонным голосом без всяких переходов:

— Вы вызваны сюда, сыны мои, для того чтобы присутствовать при таинстве. Великая честь оказана вам, и ваши имена войдут в Книги Законов, как вошли в них имена пророков, сопричастных первой воле Ааааму в нашем мире, как вошли деяния королей и воителей, причисленных к канону Благолепия.

Из шестерки выборщиков откликнулся только Грендам. Прочие не ответили по причине косноязычия (Первый Воитель Габриат), трусливого судорожного стука зубов (ремесленник Алмар и купец Вариус), а также исключительного немногословия (тысячник Буркад) и ослиной тупости (эрм Кубютт). Болтливый же негодяй, так накрутивший толпу на площади Гнева в пору знаменитого Ланкарнакского бунта, отозвался, растянув в длинной подобострастной улыбке свою пасть:

— Позволь нам благодарить за оказанную честь, пресветлый отец. Что мы должны сделать?

— Вы? Ничего. Все уже СДЕЛАНО. Вы должны только смотреть, а потом донести до народа, ЧЕМУ вы стали свидетелями. Ясно?

— Истинно, святой отец, — промусолил косноязычный Первый Воитель Габриат, один из тех, кто не постеснялся предать королеву Энтолинеру и откровенно переметнуться на сторону Храма. Воитель был темный и невежественный, суеверный человек, человек глупый, и потому, когда он услышал, КУДА ему следует направиться вместе с прочими, язык его светлости, и без того не ах какой гибкий, окончательно превратился в подобие черствой отбивной и присох к гортани.

— В грот Святой Четы? — вырвалось у Грендама. Даже эту скотину проняло то, что ему только что сообщили высшие храмовые иерархи. — В тот самый, который?…

— Да, босяк, в тот самый, — надменно ответил Стерегущий Скверну. — Теперь понимаешь, какая честь тебе уготована? Еще НИКОГДА туда не ступала нога мирского, непосвященного! Даже древние короли не имели права входить в грот, разве только короли-святители Первой династии, сами бывшие жрецами и Стерегущими! Сюда его, сюда! — возвысил голос Гаар, глядя через плечо «прорицателя».

Грендам и все прочие выборные обернулись. По тоннелю вели бывшего жреца — толкователя Караала — Курра Камня. Вид его был ужасен. Лохмотья ткани, свисавшие с плеч и еще вчера бывшие серыми, теперь были покрыты темными подсыхающими пятнами, о происхождении которых можно и не задумываться. Лицо было — серым, как дорожный булыжник, один глаз заплыл и совершенно закрылся, а во втором словно плавало мутное, красноватое облачко. Судя по тому, как он держал правую руку, она не действовала. На мощной ключице, выпячивающейся из-под лохмотьев, виднелось подживающее после прижигания темно-красное пятно.

Караал, Караал!.. Он шел медленно, чуть припадая на левую ногу. Ничего. Если после каземата Ревнителей человек еще может ходить, это значит, что с ним обошлись милостиво. Пока что.

— Посторонитесь!..

Выборщики прянули к стене тоннеля, пропуская бунтовщика из армии Обращенных и его конвой.

…Надо было видеть, с каким суеверным страхом, замешенным на благоговении, смотрели выборщики на деревянную дверь, от которой нисходила лестница к величайшей святыне ойкумены! Еще бы!.. Там, внутри неописуемо древнего грота, лежала сама Аллианн, чье Имя было настолько свято, что его запрещалось произносить большинству мирских. Самое изображение ее, хранящееся в доме, вело к обвинению в ереси и осквернении священного символа веры! А тут… а тут вдруг Храм повелевает им, ПРОСТЫМ СМЕРТНЫМ (ведь перед ликом богини равны и знатный вельможа, и бедный ремесленник, и простолюдин) войти в грот Святой Четы! Воистину настают НОВЫЕ дни, если один за другим рушатся устои прежней жизни!

Караал, освобожденный от конвоя, с усилием спускался по ступенькам святыни первым, Стерегущий Скверну вступил в грот вслед за ним, а Моолнар встал у двери, один за другим вталкивая внутрь выборщиков. Первый Воитель Габриат густо побагровел и вцепился пальцами правой руки в воротничок, как будто тот его душил. С прочих пот тек ручьями, хотя тут, внизу, в глубоком подземелье, было совсем не жарко. В совершенной тишине время от времени раздавался перестук зубов. Вечные фонари осветили лица людей, обычных горожан, которые первыми из всех непосвященных за многие тысячелетия сошли сюда, к гробу БОГИНИ.

Караал, хромая, направился к саркофагу. Отсветы плясали на каменных стенах и на полу грота. Старший Ревнитель Моолнар, последним спустившийся в грот и прикрывший за собой дверь, неожиданно для самого себя сорвал со своей спины боевой арбалет и, зарядив его болтом, направил на Караала.

— Ты что? — одними губами шепнул Стерегущий.

— Мало ли… — односложно ответил Омм-Моолнар, с усилием скрипнув зубами.

Караал, видимо все еще находящийся под воздействием какого-то зелья, держащего в кулаке его волю или, по крайней мере, до конца не отпустившего ее, — потянул на себя крышку саркофага, и… она откинулась. Нет, не сразу, сначала протянулась длинная желтая щель, из которой выдавились несколько сгустков желтого тумана, продолжавшего слабо светиться изнутри. Очевидно, крышка была не очень тяжелой, потому что Караал поднимал ее одной рукой, левой, не изуродованной. Поднимал без усилия, но так медленно, словно наслаждался этим. Крышка саркофага откинулась. Светящийся туман, переваливаясь через край саркофага, стекал на грубый каменный пол. Хлопья его таяли у ног Караала. На губах бывшего жреца-толкователя появилась слабая улыбка, и в тот же самый момент женщина, лежащая ТАМ, в саркофаге, ощутимо шевельнулась.

Караал машинально отступил на шаг, все же присутствующие замерли, еще не сознавая, ЧТО они видят.

— Даже если это не ОНА, — прошептал Стерегущий Скверну, впервые за много лет ощущая, как земля выскальзывает у него из-под ног (даже после доброго мантуальского вина из собственных подвалов было не так), — даже если это не она, не она… не такая… и… клянусь!..

Чем собрался поклясться Стерегущий Скверну, останется за завесой тайны, потому что в этот момент богиня подняла голову, устремив прямо перед собой мутный, невидящий взгляд, а потом СЕЛА. Белое одеяние, в отсветах факелов исходящее радужными переливами, стекало с плеч. Длинные светлые волосы упали поверх одежды. Задрожавшему, как фруктовый монастырский студень, пресветлому Омм-Гаару стал виден ее профиль — чуть вытянутый, тонкий, с изящно вырезанной линией носа, легко, плавно переходящей в линию высокого лба.

ОНА медленно повернула и запрокинула голову, тонкая шея заметно дрогнула — как будто длинные светлые волосы весили совершенно неподъемно… И на столпившихся у стены людях остановились глаза Той, Что Проснулась, — широко расставленные, под длинными вразлет бровями… Омм-Моолнару вдруг стало душно, Первый Воитель Габриат издал какой-то неопределенный гортанный звук, а Стерегущему Скверну почудилось выражение тонкой насмешки в крупном, с полными губами рте Проснувшейся. В ее взоре была та туманная неопределенность, что присуща взглядам новорожденных, прекрасно видящих, но еще не научившихся видеть. И в то же самое время в глазах ее и во всем лице было что-то… ужасающе древнее, заповедное… перед чем сам Стерегущий Скверну показался себе любопытным мальчишкой, осмелившимся заглянуть в совсем не ДЕТСКУЮ тайну!

Стерегущий попытался успокоить себя. Вздор! Так ли это?… Или он просто слишком сильно вошел в роль предстоятеля церкви, который прибег к последнему и самому что ни на есть сакральному средству образумить народ, остановить войну?… Ведь он, Омм-Гаар, не верил, что в этом саркофаге…

Он поймал на себе неподвижный взгляд туманно-серых глаз Аллианн и проглотил остаток произносимой про себя фразы — торопливо, судорожно. Быть может, она читает его мысли с той же легкостью, с какой он сам читает Книги Чистоты?…

— Караал!.. — вырвалось у него. — Караал! Узник повернулся.

— Караал, помоги ей выйти из… Нет-нет, я сам! — Стерегущий было двинулся к богине, но на втором шаге его ноги налились свинцовой тяжестью, давящая боль заполнила щиколотки и пронизала ступни.

Этот Караал, как же он?… Этим Толкователям, и бывшим, и нынешним, известны многие тайны, потому они и пользуются неприкосновенностью наравне со Стерегущими Скверну! До последнего Омм-Гаар еще хранил в себе ощущение неправдоподобности, невероятности того, ЧТО он хотел вызвать… дескать, полно, мало ли что показал под пыткой Караал? Что он МОЖЕТ разбудить богиню, лежавшую в гроте Святой Четы столько, что многие десятки поколений успели выйти на свет, вызреть, расцвести и снова уйти в землю, их породившую?… Караал, Караал! Еще недавно ты шел по тоннелю, припадая на затронутую пыткой ногу, а теперь, Курр Камень, сам Стерегущий Скверну смотрит на тебя… со страхом… с суеверным ужасом? Так ли?… Он, Гаар… он даже не смеет подойти к саркофагу?

Значит, в самом деле — ты РАЗБУДИЛ БОГИНЮ, Караал?

— Помоги ей выйти… — хрипло выговорил пресветлый Гаар и вытер лицо рукавом своего голубого, шнурованного на запястьях и верхней половине предплечий облачения.

Караал протянул руку.

14.

ОНА сидела на троне предстоятелей Храма в зале Молчания. Никогда, никогда еще эти стены не выражали такого глубокого согласия с этим именем. Даже слабый отзвук, даже легкое шевеление не могло поселиться между этими колоннами. Тишина. Тишина совершенная, глубокая, давящая. Сидящая на возвышении Аллианн смотрела прямо перед собой. На белом одеянии танцевали радужные блики. Тонкие белые руки богини, лежащие на подлокотниках, казались очень хрупкими, впечатление усугубляла тонкая и белая, едва не до синевы, кожа.

Омм-Гаару, находящемуся ближе всех к ней (не считая стоявшего за троном Караала, к которому теперь боялась подойти стража), показалось, что она по-прежнему ничего не видит и не слышит. Пауза затягивалась. Стерегущий Скверну, переплетя руки на груди, сошел двумя ступеньками ниже. Он ясно услышал слова одного из жрецов, старшего Толкователя Марлбооса:

— Да, она как две капли воды похожа на святые лики Аллианн… но ведь она живая, хоть и сидит без движения… мыслимо ли, чтобы она была ТОЙ?… Той самой? ТОЙ, ДЛЯ КОТОРОЙ СВЕТИТ СОЛНЦЕ?

Возможно, брат Марлбоос хотел сказать еще что-то, но он даже не успел выдохнуть воздух, набранный в грудь для произнесения следующей фразы, как заговорил Стерегущий Скверну:

— Принесем наши мольбы к стопам премилостивейшей владычицы Аллианн, почтившей нас своим возвращением в трудный для Храма час! Ибо никогда Храм не был так близок к краху, как в эту жуткую годину! Да простит мне светлая Аллианн… — Омм-Гаар чуть помедлил, опустив на глаза темные веки, — но я должен сказать всем, кто еще смеет… смеет НЕ ВЕРИТЬ! Так посмотрите на нее! Все, и уверовавшие, и те, кто думает… — да простят меня боги! — что это простая смертная женщина, а не символ веры и Чистоты! Вне всякого сомнения, если вообще могут быть какие-то сомнения, кощунственные и богопротивные… вне сомнения, она — не ПРОСТАЯ СМЕРТНАЯ. Даже если какая-то безбожная тварь усомнится в ее божественности…

И хотя еще недавно сам Омм-Гаар был такой тварью, сегодня он был как никто непоколебимо уверен, что она действительно богиня! Женщины Арламдора гораздо ниже ростом, у них другая походка, более плотное телосложение, у них совсем не такая кожа, не такой разрез глаз! У них нет и не может быть такой грации… даже у придворных дам нашей бывшей королевы!..

— Довольно, жрец, — вдруг прозвучал голос женщины, говорившей на древнем мертвом языке, который однако же знали все присутствующие, потому что на этом языке написаны священные книги и он обязателен к изучению в Храме.

И Омм-Гаар, подняв на нее глаза, увидел, что ДА, это голос Проснувшейся!.. Он попятился, спустился на ступень ниже и вдруг со всего маху распростерся перед собственным сиденьем в зале Молчания. Нет, он не поскользнулся, не оступился. Отнюдь! Ведь теперь на троне Стерегущего сидел не он, толстый и безбожный жрец, а — само воплощение веры и Чистоты, священный символ, Вторая из Святой Четы!

Вслед за Стерегущим простерлись ниц все жрецы и Ревнители, безотносительно к тому, верили ли они в пришествие Владычицы всецело или же еще теплили гнусный еретический холодок сомнения в груди. Простерлись потому, что нельзя иначе: ведь сам Стерегущий Скверну ПРИЗНАЛ ее! Выборщики тоже рухнули на мраморные плиты, а «пророк» Грендам, чье слово в народе сейчас было едва ли не более веско, чем мнение Храма, пробормотал:

— Будь я проклят… но, кажется, мы в самом деле видели ЧУДО, там, в священном гроте!!! И оно… оно не прекращается здесь, в зале Молчания!

Эти слова были услышаны и выборщиками, вытирающими своей одеждой плиты зала, и некоторыми из жрецов и Ревнителей… Свою лепту в общее настроение они внесли.

— Довольно, жрец, — повторила Аллианн глубоким гортанным голосом, растягивая слова и выговаривая их со странным тягучим акцентом. — Ты сказал. Я услышала. Что вы хотите от меня?

Эти слова Проснувшейся вдруг разом вернули Стерегущему Скверну всю величавость, присущую его сану, и осознание того, что он должен ходатайствовать перед НЕЙ за весь народ и жречество, его наставляющее.

— О, всемилостивая Аллианн, — произнес он, из лежачего положения поднимаясь на колени, — прости, что мы прервали твой многовековой сон. Караал, бывший Толкователь, сказал, что способен разбудить тебя, и это оказалось правдой. Он стоит за тобой, но не оборачивайся, потому что он недостоин и одного твоего взгляда. Ты нужна нам, пресветлая Владычица, потому что только твоего слова послушаются все, все, и кто уже отвращен от законов Благолепия, и те, кто еще держится. В народе установились разброд и шатание. Страны, находящиеся под опекой Храма, раздираемы смутой. И всему виной… всему виной проклятый Леннар, исчадие демона Илдыза… и только ты!..

— Постой, — прервала его Аллианн, окидывая медленным, холодным взглядом жречество, Ревнителей и выборщиков от горожан, простершихся перед ней на полу и даже не смеющих поднять головы, — кто разбудил меня? Где этот человек?

— Я здесь, госпожа.

И Караал шагнул из-за трона. Аллианн скосила на него глаза, не поворачивая головы.

— Пади! — задушенно шепнул ему Стерегущий Скверну. — Пади ниц, проклятый!.. Ты умрешь!.. Ты умрешь сегодня же… предатель, клятвопреступник, бунтовщик!..

Но проклятый Караал, он же Курр Камень из армии нечестивого Леннара, и не думал пасть ниц. Он стоял перед пресветлой Аллианн, небритый, с сосульками грязных спутанных волос по плечам, со вспухшим лицом, и смотрел на нее одним глазом. Второй, как помнит читатель, закрылся и не видел. Она смотрела на него все тем же замутненным взглядом. И вдруг одно, ОДНО слово сорвалось с ее уст. Омм-Гаар не расслышал. Он не расслышал и не угадал по губам Аллианн, что за слово произнесла Пресветлая, но только видел, какое воздействие это слово оказало на Караала. Он упал перед ней на колени и, схватив своей действующей рукой тонкое запястье, прильнул к нему потрескавшимися губами.

Святотатство!.. Гаар подскочил к бывшему Толкователю-отступнику, подло отвернувшему свое лицо от законов Благолепия, и, ухватив его обеими руками за бока, с силой рванул на себя и, остервенело потянув носом струю воздуха, швырнул преступника на ступени. Караал слабо вскрикнул и скатился к подножию трона. Возле него тотчас же возник старший Ревнитель Моолнар. Лежавшие на полу люди вскинули головы, кое-кто даже поднялся на ноги.

Аллианн вдруг встала на троне во весь рост. Она была очень высокой в сравнении с женщинами Ланкарнака, очень высокой. Вероятно, ростом с Омм-Гаара, а он был весьма крупным мужчиной. Богиня встала слишком резко, так, что белое с радужными искрами одеяние чуть соскользнуло с плеч, открыв ключицы и почти обнажив грудь.

— Не сметь! — крикнула она. — Не трогайте его! Как вы можете трогать его, ЕГО!.. Он, и никто иной, разбудил меня, и не вам возлагать на него свои грязные лапы, шуты!..

Толпа, уже было набежавшая близ Караал а, тотчас же схлынула. При этом образовались водоворотики, в которых помяло несколько высокопоставленных жрецов. Ревнителю Моолнару отдавили обе ноги. Почтенному Первому Воителю Габриату, командующему регулярной армией Арламдора, локтем в давке вышибли передний зуб. Рыхлый старший толкователь брат Марлбоос получил такой удар в бок, что у него все завертелось перед глазами, а дыхание перехватило и зажало, как после нырка в холодную прорубь.

Караал сидел на мраморных плитах и пальцами здоровой руки пережимал нос, из которого хлестала кровь. На лбу у него красовалась свежая ссадина, полученная при ударе об острый выступ ступеньки. Обезображенное лицо перекосилось от боли.

— Я требую, — произнесла Аллианн, — чтобы этого человека немедленно подняли с пола и обошлись с ним так, как подобает обходиться с моим верным служителем.

Гаар поднял глаза, и ему показалось, что к куполу Храма поднимается какой-то огонек. Мерещится… или так восходит звезда Караала, служителя богини Аллианн?

«С ВЕРНЫМ СЛУЖИТЕЛЕМ»!

Неужели этому бывшему толкователю, славящемуся тем, как он умел расположить к себе людей, удалось за считаные мгновения снискать благосклонность богини? Как?…

И негромкий, но вполне внятный ропот дал понять Омм-Гаару, что противиться проклятому Камню сейчас бессмысленно и даже опасно. Сама Аллианн назвала его своим служителем, своим верным служителем, и слово Той, для Которой светит солнце, едва ли оспорит даже Сын Неба в Первом Храме в Ганахиде.

«С верным служителем»!

Что ж, Стерегущий Скверну готов и на такую жертву. Караал, Караал!.. Неужели он МОГ ЗНАТЬ, что по пробуждении богини с ним поступят вот так?… Что из пленника, подлежащего пыткам и закланию, его словом богини возведут… вот так? Ведь он сам вызвался спуститься в грот Святой Четы, разбудить пресветлую владычицу, как того хотел и сам Гаар. Сам! И если знал… СКОЛЬКО же еще известно этому человеку, в покоях которого несколько лет назад нашли полуобгоревшие страницы из Книги Бездн?…

Омм-Гаар повернулся к выборным и изрек:

— Каждый из вас наделяется высоким правом возвестить о Пробуждении! Народ должен знать, ЧТО произошло сегодня в гроте Святой Четы! В культовом притворе Храма каждый из вас получил Жезл Правды, и отныне никто не посмеет усомниться в ваших словах. Идите! Возвестите тем, кто сомневается, о пришествии Владычицы!

…Через два дня толпы народа стеклись на площадь Гнева. Громадное возвышение водрузили посреди нее, и каждый мог видеть стоявших у трона церковных иерархов, аристократов и других — отца Гаара, Стерегущего Скверну; брата Моолнара, старшего Ревнителя Благолепия; Первого Воителя Габриата, светского правителя Ланкарнака и главнокомандующего армиями; прорицателя Грендама, чье слово в последние годы было крепко в народе.

Отдельно же от всех перечисленных, но ближе их к трону стоял человек в бледно-сером, длинном, до пят, одеянии. На голову его был накинут капюшон, практически не позволявший видеть черты лица этого человека.

Тот капюшон скрывал лицо бывшего Толкователя Караала. Человека, предавшего Храм и ушедшего к Леннару, а потом предавшего и Леннара и ставшего служителем милостивой Аллианн.

Такое единение столь разных людей было бы невозможно, не сиди на самом возвышении, под сенью священного знака Ааааму, чье истинное Имя неназываемо, Она — милостивая Владычица, Вторая из Святой Четы. Она — Аллианн.

Стерегущий Скверну возгласил славу Той, что пробудилась. Он сказал, что сам Податель веры, Верховный предстоятель, обещал прибыть в Ланкарнак, чтобы вознести молитву Аллианн!.. Стерегущий не стал уточнять сроков, когда именно это произойдет: путь из столицы Ганахиды в Ланкарнак занимает около месяца, и это при самых благоприятных обстоятельствах.

Омм-Гаар простер растопыренную пятерню в голубой перчатке и возгласил:

— Ниц!..

Площадь тотчас же покрылась телами простершихся перед Аллианн, Второй из Святой Четы. Стерегущий окинул площадь взглядом, и быстрая торжествующая улыбка прозмеилась по его толстым губам. Ну что же, он добился того, чего хотел. Никогда еще весь Ланкарнак не был залит единым порывом религиозного экстаза!.. Богиня пробудилась, пресветлая милостивая Аллианн, да святится Имя ее! Люди обнимали друг друга. Надежда, вернулась надежда на то, что кончится война, что снова под сенью светлой Аллианн развернутся голубые крылья Чистоты и мир снизойдет на измученную землю. Да будет так! Быть может, в самых мутных и нечестивых душах и разрастались сорные травы сомнений… но уж слишком единодушен был общий порыв, вынесший на площадь Гнева бурлящие потоки горожан!.. Слишком единодушен и захватывающ, чтобы кто-то мог сказать слово против, хоть одно слово неверия и сомнения.

Конечно, никто из горожан не слышал слов новоиспеченного служителя богини Караала, заметившего себе под нос:

— Этим народом слишком легко манипулировать. Сказались столетия под отеческим игом Благолепия, сказалось то, что их отцы, деды и прадеды привыкли прогибаться под Храм… К тому же Храм сумел найти НАГЛЯДНЫЙ символ единения. А что еще надо простолюдинам, как не идол, к ногам которого они могли бы свалить все свои чаяния, надежды, стремления?… Несколько дней пролетели единым мигом. В зале Молчания снова собрались иерархи ланкарнакского Храма, дабы обсудить последние события. Омм-Гаар не пошел к ним: он наблюдал за сборищем сверху, из маленького оконца тайной кельи у самого свода зала Молчания. С ним был старший Ревнитель Моолнар. Только он знал о существовании этой кельи, из которой можно было наблюдать за собраниями высшего клира, не обнаруживая себя.

— Я думаю, что успех полный, — отметил Стерегущий Скверну, зажигая свечи.

Омм-Моолнар почтительно склонил голову:

— Да, пресветлый отец.

— В армию хлынули добровольцы, так, что не успевают формировать новые воинские части, экипировать их и вооружать. Моленные дома Храма забиты, и все возносят молитвы во славу Аллианн и на погибель проклятых мятежников и еретиков, — увлеченно перечислял Стерегущий Скверну, глядя на вытянувшегося перед ним старшего Ревнителя Моолнара. — Из армий Леннара уже перебежало около пяти тысяч раскаявшихся. Правда, среди перебежчиков нет ни наку, ни беллонцев — те куда более закоренелые еретики и бунтовщики. И уж конечно нет никого из самих Обращенных… Ну что ж, те, кто раскаялись и вернулись в лоно Храма… Мы будем милостивы с ними. В ближайшем окружении Леннара сплошь закоренелые негодяи, они не придут под сень Пробудившейся, но… Но, быть может, среди перебежчиков найдется кто-либо, способный выдать Леннара или хотя бы указать место и время очередного его появления близ Ланкарнака. Наверняка они готовят ответный удар, а от этой отрыжки демона всего можно ожидать! Омм-Моолнар потер руки и произнес:

— Н-да… захватить Леннара — это было бы страшным ударом для мятежников. Им сейчас и так не сладко. Успех на нашей стороне, и все так быстро переломилось. Великое дело — вера. Ты хорошо рассчитал, ты все очень хорошо рассчитал, пресветлый отец…

— Да брось ты эти титулы, — отмахнулся Гаар, который, кажется, находился в неплохом расположении духа, что в последнее время было чрезвычайной редкостью, — называй меня просто братом Гааром, как тогда, когда мы с тобой оба были Ревнителями Благолепия. Захватить Леннара… да, это было бы прекрасно. Захватить и устроить ему аутодафе на площади Гнева, как мы хотели тогда, несколько лет назад, когда он сбежал с этим послушником Бреником прямо из клетки. Вот после казни Леннара и можно будет говорить о полной победе. Аллианн поможет нам склонить под нашу руку все земли, Верхние и Нижние. Наверное, только Дно миров нам не покорить, но мы туда и не станем соваться — пусть подыхают среди своих вонючих болот и отвратительных чудовищ! А Беллона… там будет видно. За несколько лет мы сумеем объединить все царства под властью Храма, и такой властью не обладали даже прежние короли-святители, имевшие право вступить в грот Святой Четы! Потому что они-то не пробудили богиню!

— Я как раз об этом и думал. Я вот что… хотел сообщить. Меня беспокоит Курр Камень… то есть Караал, служитель… не знаю, как его уж и называть, — признался Омм-Моолнар, с силой проводя рукой по длинным волосам. — С одной стороны, мы знаем его давно. Ведь он много лет служил в Храме и был не в самом низком сане, отнюдь! С другой стороны, мы не знаем его вовсе. Тогда, в день смерти прежнего Стерегущего, в покоях Толкователя нашли обгоревшие страницы из Книги Бездн. Каждый чернокнижник и колдун почел бы за счастье иметь ее у себя, но не каждому дано! Он так и не сказал нам, отчего бежал из Храма. Как погиб Стерегущий, тот, что был до тебя. Откуда знает способ пробудить Пресветлую. Да и мало ли… И ведь теперь не спросишь! Попробуй подступись к нему теперь, когда сама Аллианн объявила его своим служителем!

— Это верно, — промолвил Омм-Гаар. — Караал у нас личность таинственная, и к нему теперь не сунешься, на лысом козле не подъедешь!

Ревнитель Моолнар заржал. Омм-Гаар взглянул вопросительно, и старший Ревнитель Благолепия поспешил объяснить предстоятелю Храма, что, собственно, его так рассмешило:

— Да я над козлом… Гы-гы… Козел — это к Караалу, значит. Осел, точнее, ослица — это к нашей куколке Энтолинере относится, недаром ее прадедушка был похоронен с ослиной головой… Леннар свиней гоняет в вонючем трактире… Какой-то хлев, а не армия мятежников…

Стерегущий Скверну, кажется, не был склонен разделить веселье подчиненного. Он сердито потянул носом и сказал:

— Ладно, не время зубоскалить, брат Моолнар. Конечно, хорошо рассуждать о том, как было бы замечательно заполучить главаря мятежников в плен, раз делать его, как треску… но есть более насущные проблемы. Идите, брат Моолнар, и выполняйте свой долг. Если мы будем только болтать, то не скоро сумеем пленить это исчадие ада, выползшее из Проклятого леса!

— Вот это верно сказано, — прозвучал негромкий голос от дверей, и фигура в сером облачении появилась на пороге. — Я тут послушал ваши последние слова. Что ж, вы во многом правы.

Массивное лицо Омм-Гаара дрогнуло. Старший Ревнитель Моолнар выпрямился, запрокинув голову и рывком сдвинув лопатки так, словно его прижгли между них раскаленными железом.

— Вы подслушивали у дверей… брат Караал? — резко выбросил Стерегущий Скверну.

— Только то, чему я могу поспособствовать, — улыбаясь почти нагло, отозвался Караал, а в его полуоткрывшемся изувеченном глазу вздрогнуло, задрожало мутное кровяное марево.

— Откуда вам известен путь сюда, в эту келью?

— Мне многое известно, — не вдаваясь в пояснения, отозвался Караал. — И за это многое вы, братья Храма, отдали бы все.

Старший ревнитель Моолнар стиснул огромные кулаки, а грузный Омм-Гаар, задевая боком расписную стену, медленно приблизился к Караалу и проговорил:

— И… что это значит?

— Очень просто. Вы хотели найти перебежчика, который обладает достаточными сведениями, чтобы выдать с потрохами самого Леннара. Я это услышал и решил дослушать до конца. Вы вообще очень громко говорите, братья. Так вот, я нашел такого человека.

Он скажет вам все начистоту и так подробно, что не вырвать никакими пытками.

— Кто же этот человек?

Бывший старший Толкователь откинул капюшон, показывая свое исхудавшее лицо с обвисшими, как у собаки дворцовой породы, щеками. Одна щека чуть подергивалась. Караал ответил:

— Я.

Моолнар встал из кресла и, чуть откинувшись назад и упершись спиной в перегородку, обитую мягкой кожей, выговорил:

— Ты? Ты… сможешь сказать нам, как мы сумеем получить Леннара?

— КАК вы можете получить Леннара, это вам скажет любой тупоголовый эрм из ополчения, возглавляемого, тупоумным Первым Воителем Габриатом. Это очень просто: сколотить армию, воевать много, трудно и храбро, угробить добрую половину населения страны, сжечь все деревни и почти все города, взбунтовать население всех Верхних и Нижних земель с помощью тамошних Храмов Благолепия… Потом принять генеральное сражение, положить на поле почти всю армию, но разбить коварного врага, раздавить железными клиньями тяжеловооруженной конницы последний резерв противника и броситься вдогонку за верхушкой вражеского полчища… Настигнуть где-нибудь у Стены мира, прижать, окружить, бросить Ревнителей на Леннара и последних уцелевших псов его… Половина Ревнителей падет в бою, вторая все-таки вырвет оружие из рук проклятого мятежника и задавит его свору… а потом повезет ублюдка в железной клетке в Ланкарнак — по выжженным полям, по вырезанным деревням и пустынным дорогам, на обочинах которых дотлевают разгромленные обозы и гниют трупы босых крестьян вперемешку с их лошадьми и прочей скотиной. В Ланкарнаке Леннара пытать, приговорить к страшной смерти на площади Гнева, на которую придут посмотреть три с половиной уцелевших горожанина. Наверное, им будет очень радостно. Тут не может быть никаких сомнений.

Стерегущий Скверну скрипнул зубами и нервно дернул золотой шнурок, которым была подвязана тяжелая алая портьера. Пролились складки тяжелой алой ткани… Стерегущий Скверну отдернул руку, как будто обжегся.

— Живописно… — процедил он сквозь крупные свои лошадиные зубы. — Любой тупой дворянишка… эрм… Но ты-то не тупой эрм, брат Караал. Что же хочешь предложить ты?

— Я знаю ВРЕМЯ И МЕСТО, когда и где можно будет схватить самого Леннара, — не вдаваясь более в обильные предисловия, произнес Караал. — При нем будет совсем немного людей. Правда, это его лучшие люди. Их имена хорошо вам известны.

— Откуда ты все это знаешь?

— Я сам участвовал в разработке этого плана. Когда еще не попал к вам. Не думаю, что они поменяют его. Потому что у них нет для этого ни времени, ни возможности. Уверен, они не отступят от принятого плана. Переброска в Ланкарнак будет осуществлена.

Омм-Гаар и старший Ревнитель Моолнар переглянулись. Жирное лицо предстоятеля Храма дрогнуло, он втянул голову в плечи, отчего на подбородке образовались глубокие продольные складки. Моолнар же машинально потянул на себя рукоять сабли, отчего та до половины вышла из ножен; на лице Ревнителя вдруг жарко проступили красные пятна. Караал, не обращая внимания на эти метаморфозы, продолжал все более вдохновенно:

— Может, это и предательство, но… Я хочу, чтобы наконец кончилась эта война, которая идет вот уже несколько лет. Страна обезлюдела. Я видел сотни сожженных деревень, я видел толпы людей, бредущих по десяткам дорог в города, где они надеются еще найти защиту. В городах — болезни, перенаселение, ужас! Что я вам рассказываю, вы и сами не хуже меня знаете, — вставил Караал, — вы, храмовники! Я не доверяю вам, я этого не скрываю. Но теперь, когда последнее слово не за вами, людьми, а за пресветлой Владычицей Аллианн, я считаю — настало время остановить войну. И кончиться она может лишь со смертью Леннара!

Омм-Гаар облизнул губы.

— Говорит убедительно, — хрипло произнес он.

— Я бы на твоем месте, пресветлый отец, не очень… — начал было Моолнар, но тотчас же был прерван служителем Аллианн:

— Я понимаю, сложно доверять человеку, которого несколько дней назад еще держали в пыточном кругу. Хм!.. Я бы на вашем месте тоже не больно-то полагался на мою искренность! Я не питаю к вам никакого особого почтения и тем более любви. Видите, я откровенен… Но я говорю правду. Потому что сейчас наши желания совпадают.

— Конечно, совпадают! — буркнул Моолнар. — Если закончится война, Аллианн станет всемогуща, а ты, как ее первый служитель, станешь самым сильным из смертных!

— Да! Ты сам сказал. Зачем же мне врать?

— Ну хорошо. Допустим, что мы верим тебе. Где же появится Леннар с небольшой, как ты говоришь, группой своих людей?

— Здесь, в Ланкарнаке.

— Когда?

— Сегодня или завтра ночью. Мне известно точное место, и мы выставим засаду.

— Засаду?

— Да. Желательно — из лучших Ревнителей. А то плохо обученные вояки Габриата сразу будут порублены на котлеты. Противник им не по зубам. Совсем не по зубам!..

— Так, — выговорил Стерегущий Скверну. — Значит, глава мятежников хочет прибыть в Ланкарнак? С помощью этих своих… ходов? Или как там они у вас называются?…

— У НИХ, — поправил Караал с долей сарказма, — у них, уважаемый, я, как видите, на вашей стороне. А называются эти, с позволения сказать, ходы, соединительными лифтовыми шахтами, по которым передвигаются лифты. Вы, как храмовники, должны иметь хотя бы слабое представление об этом… не так ли? Я ведь сам был жрецом Храма.

— А покороче нельзя?!

— Покороче. Леннар появится в подземельях под старым королевским дворцом. В Храме имеется подробная карта этих подземелий. Катакомбы под дворцом огромны и обширны, но я могу указать точное место, где вы сможете пленить Леннара. Ведь вам, высокочтимый брат Гаар, приходилось бывать в катакомбах под Ланкарнаком? Жрецы высшей степени посвящения обязаны посетить их, так?

— Так, — с усилием подтвердил Гаар. — А что Леннару нужно в катакомбах? Он через них хочет снова пробраться в королевский дворец, как это он уже сделал один раз?…

— Вы имеете в виду неудавшееся покушение на королеву Энтолинеру, когда Леннар убил брата Каалида, который сам был убийцей, подосланным к королеве Храмом?

На крепких скулах старшего Ревнителя Моолнара заиграли желваки. Караал отвел глаза от его потемневшего лица и заметил:

— Так это не я первый вспомнил, а Стерегущий Скверну, отец Гаар. Да и вообще, какой спрос с меня, который еще недавно стоял под пыткой?… А? Вот так. Ну так что, поверите мне, дадите Ревнителей? Да, собственно, я и не прошу, чтобы мне верили, вот так. Я просто хочу, чтобы вы согласились с моим предложением, и всего-то! Ну так как?… Дадите людей?… Или мне — именем светлой Аллианн — собирать других желающих поймать мятежника? Желающих, поверьте, найдется очень много!

— Хорошо, брат Караал, — сказал Стерегущий Скверну, — ступай. Мы верим тебе. Я поручу старшему Ревнителю Моолнару немедленно сформировать отряд из лучших людей.

Скрипнула дверь. Караал вышел.

— Ты ему веришь? — напустился старший Ревнитель на главу Храма. — Поверил, да?

Стерегущий Скверну медленно покачал головой.

— И я не верю этой скотине, — отозвался Омм-Моолнар.

— Ты меня не понял, брат. Конечно же я не верю ему. Я просто обязан не верить ему. Но что мешает нам согласиться с его предложением? Самое худшее, что нам грозит, — это потерять те полсотни братьев ордена Ревнителей, которых я намерен послать для выполнения этой миссии! — (Омм-Моолнар недоуменно клацнул нижней челюстью.) — Но как мы можем пренебречь одним шансом из десяти тысяч, шансом уловить Леннара? Ведь если Караал не лгал… а я пока что не вижу причин лгать!..

— Пресветлый отец!

— …И если Леннар в самом деле появится именно ТАМ и именно ТОГДА, как указал Камень!.. Нет, мы не можем пренебречь предложением Караала. В любом случае мы в выигрыше. Если мы убедимся, что он солгал… то… — Омм-Гаар вскинул голову к закоптелому своду кельи и договорил: — А вот если Леннар окажется там!..

Омм-Моолнар плеснул себе вина в резной кубок и выпил одним глотком, потом рухнул в кресло, отдуваясь. Побагровел. И выдохнул:

— Ну… хорошо. В самом деле, какая корысть этому Караалу?… Его, если что, Леннар почище нас разделает. Предателей-то… Обращенные их не пощадят… А я, честно говоря, с самого начала знал, что он придерживает что-то такое, самое важное, что не под всякой пыткой выбьешь… И вот — сам сказал…

Между тем Караал шел по коридору, глядя себе под ноги и не слыша звука собственных шагов, гулко вытанцовывающих по галерее. Потом прислонился к решетчатому окну, украшенному витражами. Дышалось тяжело, удушливо. Караал взялся рукой за спадающую опухоль на щеке. Странные, болезненные слова вереницей тянулись в мозгу. Нельзя сказать, что они были сильно отличны от того, что он только что говорил верховным иерархам Храма. Но и совсем уж сходными их не назовешь. «Быть может, они правы, да и я тоже, когда сказал это слово — предательство? Я уже предал Храм. В глазах этих людей я уже отрекся от армии Леннара. А теперь я, быть может, в самом деле предал и самого Леннара?… Неверно рассчитал? А эти… эти деятели Храма! Видите ли, объясни им, зачем Леннару ходить в подземельях Ланкарнака, точно под Храмом и старым королевским дворцом? Быть может, у него там традиционный утренний променад, а? Злодей не любит дневного света! Бродит в сотне анниев ниже уровня городских площадей, и в его угрюмом злобном мозгу вызревают демонические планы!».

Караал тяжело сглотнул. Сгустки боли бродили по всему телу, остаточные, жалкие, но Караалу показалось, что ТА БОЛЬ, что была впущена в его тело по приказу Гаара, теперь никогда не покинет его. Предатель! Предатель ли?… Ведь он все просчитал. Леннар непременно появится, потому что миссия, которую ему предстоит выполнить, уже оформлена в теории, выверена, отработан каждый шаг, — и она должна быть исполнена. Важность ее не поддается оценке! «А если они не успеют?… Если им не хватит времени выполнить работу, и… Реактор! Ядро головного ректора корабля, сердце двигательной системы звездолета, находилось в отсеке, пронизывающем всю нижнюю часть корабля, от Арламдора до земель Наку. Но управляющие контуры и главный пульт находились здесь, в толще опорной платформы Арламдора. Оно расположено под старым королевским дворцом. Расчетные данные показали, что головной реактор в полной исправности, и следует лишь заменить эти… контроллеры аннигиляционной системы ядра. Да, так! Если выполнить эту работу, то реактор запустится на десять процентов мощности в предварительном режиме ожидания. Звездолет обретет относительную способность управляться, но полный запуск реактора возможен только после ПРЯМОЙ ПРОВЕРКИ всех составляющих головного реактора. А чтобы проверить… чтобы проверить все компоненты, все составляющие, все контуры циркуляции, все… все… для этого требуется, чтобы…».

Чтобы отошла аварийная платформа, перекрывающая прямой доступ к гитаре головного реактора. Платформа, на которой покоятся основание Храма и фундамент королевского дворца.

15.

Обращенные шли на миссию, наверное самую важную из всех возможных.

— Сам реактор огромен, — сказал Леннар, откидываясь в пассажирском кресле турболифта, — дело даже не в нем. Значительно больше места занимают системы безопасности реактора, узлы биологической и гравитационной защиты, ну и так далее… Но управление всех этих махин сосредоточенно в чрезвычайно компактных устройствах.

— Компактных? — Лайбо усмехнулся. — Величиной с трехэтажный дом или чуть побольше?

— Да нет, — в тон ему отозвался Леннар, разминая затекшее запястье, — вот, у меня в кармане помещаются. Да они, собственно, и сейчас там. Ну ладно, Бреник, давай отправляй нас в намеченную точку.

За прошедшие с момента бегства из Ланкарнака вместе с королевой Энтолинерой и ее гвардией несколько лет Леннар изменился: взгляд заострился, в глазах поселилась невыводимая настороженность, лицо стало суше, черты лица — тоньше и характернее. Кожа вокруг глаз чуть потемнела, веки слегка воспалены. Примечательно, что на разных людей глава Обращенных производил диаметрально противоположное впечатление: кому-то он казался глубоко уставшим, подавленным, кто-то, напротив, не мог прийти в себя под воздействием сокрушительной, фонтанирующей энергии, которой, казалось, было пропитано само пространство вокруг этого человека. Иные говорили, что у Леннара злая, саркастичная манера держать себя; другие находили у него ленивое, медвежье добродушие. Бремя власти этой наложила свой отпечаток на лицо, мимику и манеру держать себя. Часто, часто его приближенным приходилось слышать жалобы на высокомерие главы Академии. Однако же эти жалобы опровергались каким-нибудь крестьянином из Кринну, который говорил: «Уф… ну тя… эдак вот, запросто… винца вот выпили с йим. Поговорили, потолковали душевно. А что ж? Чай, не чудище, а такой же мужик, только чудной, это…».

Леннар сам не раз подмечал эти изменения в себе. Стареет, портится с годами?… Ведь раньше, в легендарную эпоху проекта, в его руках была сосредоточена власть над куда большими людскими ресурсами, и имелось несравненно больше возможностей влиять на судьбы миллионов. Почему же сейчас все по-иному? Быть может, потому, что тогда, больше тысячи лет назад, в его мироощущении не было какой-то подспудной обреченности?… Какого-то горького и насмешливого осознания глубокой и всесторонней оторванности от остального мира?… Нет, все-таки не то. Наверное, это проведенные в анабиозе столетия все-таки оставили неизбывный свой осадок в теле, в мозгу, в сознании главы Обращенных.

…Леннар повернулся к Бренику, продолжавшему возиться с настройкой прибора:

— Ну что там, Бреник? Кван О, помоги ему.

Бреник, бывший послушник Храма, навис над экраном навигатора, выцеливая курсором нужные координаты. Отозвался:

— А что, нельзя как-нибудь отключить магнитные гасители инерции? Из-за них мы не можем провезти оружие. Если бы у нас было хотя бы мало-мальски приличное оружие, не приходилось бы так рисковать, отправляясь в Ланкарнак.

— Нет, конечно, можно отключить гасители, но тогда следует снизить скорость турболифта на два порядка, и мы вместо того, чтобы попасть в Ланкарнак почти мгновенно, вынуждены будем плестись несколько часов.

— А я вот другого не понимаю, — вмешался Лайбо, — вместо того чтобы воевать с этими Ревнителями и их ополчениями в открытую, куда проще попробовать перебросить через соединительные лифтовые шахты хороший такой отряд тысяч в пять и высадиться в самом центре Ланкарнака!

— Я, кажется, уже объяснял тебе минусы такой операции, — быстро заметил Леннар, — а ты продолжаешь упорствовать.

— А в чем минусы? Что-то я запамятовал!

— Так я тебе напомню. Мы не сможем перебросить достаточно людей, чтобы обеспечить решающий перевес. Я даже не буду объяснять тебе тактические недочеты, которые сразу же выявятся при выполнении поставленной задачи. Дело в том, что большие массы людей будут сразу же обнаружены жрецами Благолепия.

— Как это?

— А ты что, думаешь, в вашем мире от наших времен сохранилось так мало технических приспособлений, о которых известно жрецам? Думаешь, только Столпы Благодарения и разные там штучки для допроса, которые применяют Толкователи? Ко мне, кстати, тоже применяли. А «палец Берла», это примитивное зарядное устройство, источники энергии?… А Поющая расщелина, которая представляет собой испорченный утилизационный высокотехнологичный контейнер, куда выкидывали мусор?… А Дальний Голос, уцелевшая от древних времен связь на расстоянии? Например, тогдашний Толкователь напялил на меня полант. Древний прибор связи, к сведению, — добавил Леннар и почувствовал, как при двукратно повторенном слове «древний» по его спине пробежал холодок. Конечно. Ведь он сам, выползень из Проклятого леса (как среди прочих лестных титулов именуют его жрецы Благолепия), тоже древний. — Так вот, — продолжал глава Обращенных, — полант оказался МОИМ СОБСТВЕННЫМ. Потому что он активировался, распознав меня. Выходит, он хранился такую уйму лет в этом Храме, и десятки Хранителей передавали его друг другу, а? Хитрая штучка! А потом старший Толкователь Караал, он же Курр Камень, бежал из Храма, захватив его с собой, и продолжал хранить как святыню. Оказалось, что мой личный прибор связи упоминается чуть ли не в древних сакральных текстах… ну и… — Леннар с лукавой усмешкой скомкал конец фразы и умолк.

— Хм… не понял, какое это имеет отношение к переброске войск, — с ноткой недоумения откликнулся Лайбо, поправляя волосы перед металлической панелью, в которой отражалось его хитрое лицо. — И еще насчет того… что хитрые жрецы могут узнать о приближении больших людских масс.

— И не будем о Курре Камне, — протянулся хрипловатый голос Квана О. — Нет, конечно, Лайбо опять может смеяться… но в моем народе есть запрет поминать имена покойников перед охотой, чтобы те, придя, не спугнули удачу. Мы… мы не совсем на охоте, но удача нам тоже потребуется.

— А ты думаешь, Курр Камень умер?

— Еще не слышал о том, чтобы кто-то выжил в плену у Ревнителей, — отозвался наку.

Леннар качнул головой.

— Ты прав, друг мой. Инара, попить ничего нет?… Нет? Плохо, что не захватили, придется до Ланкарнака терпеть. Так вот, о жрецах и людских массах. Тут такая штука. У жрецов есть тепловые датчики, которые определяют наличие живых существ поблизости. Одного, двух, трех человек они, быть может, и не засекут, все-таки жрецы не умеют настраивать аппаратуру, а вот двадцать или тем паче сотню человек заметят запросто. А что будет дальше, лучше не будем представлять… Ничего хорошего, во всяком случае, это точно.

— Готово, — сказал застывший над экраном навигатора турболифта Кван О, сменивший Бреника, — сейчас запущу переброску.

В лифтовой камере сидели пятеро: Леннар, Инара, Лайбо, Бреник и Кван О. В Центральном посту из шестерки первых Обратившихся остался Ингер и с ним еще двое из руководства восставших: Энтолинера и граф Каллиера. С Энтолинерой Леннар разговаривал совсем недавно, и она настаивала на своем участии в этой операции. Леннар отказал; при этом он взял Инару. Пустяковое это кадровое решение выбило из обеих женщин целый сноп сомнений, предчувствий и свежих искр давно вспыхнувшей взаимной неприязни. Энтолинера заявила, что она будет связываться с Леннаром через его полант на протяжении всей миссии. По этому поводу весельчак Лайбо, ничуть не укротивший свой бойкий и насмешливый нрав после пребывания в Академии, уже отпустил несколько шуточек. Весьма сомнительных, впрочем. Да и не о них речь…

Леннар вынул из кармана футляр и раскрыл его. Там, в небольших ячеях, на которые было разграничено переборками все небольшое пространство футляра, лежали четыре длинных, тонких стержня с утолщениями на концах. Стержни поблескивали металлом. В первой трети каждого из стержней имелось небольшое углубление, затянутое ярко-красной полупрозрачной пленкой. Спутники Леннара взглянули на него вопросительно. Один Кван О, который уже получил разъяснение чуть раньше, продолжал вводить данные для переброски в системный блок навигатора.

— Вот это, собственно, и есть контроллеры аннигиляционной системы головного реактора, — сообщил Леннар. — Сейчас каждый из вас получит по одному контроллеру — на случай, если кто-то НЕ ДОЙДЕТ, его действия будут продублированы другим. Инструктаж все получили еще в Академии. Вопросы имеются?

— Что значит — кто-то не дойдет? — влез Лайбо, прищуривая один глаз.

— Очень просто. Вот, к примеру, ты, Лайбо, сегодня утром ел несвежие фрукты, и у тебя скрутило живот прямо там, в искомых координатах. Тогда тебя, болезного, заменит Кван О. Если у Квана О от сырости станет ломить щиколотки и он откажется продолжать прогулку, то следующим на авансцену выдвигается Инара, и теперь уже она спустится в шахту реактора до уровня третьей платформы, где и следует установить контроллеры аннигиляции. А если серьезно, — продолжал Леннар, — то не надо недооценивать жрецов Благолепия. Кван О, как никто другой, это знает. Столько людей потеряно! И каких…

Кван О, который до сих пор не пришел в себя после кровопролитной схватки с людьми Моолнара в Горелой низине, только покачал головой. Сдержанный наку предпочитал не выказывать своих эмоций, но было видно, что он подавлен.

Лайбо покосился на Кван О и, пожевав губами, снова спросил:

— А сколько нужно установить контроллеров?

— Чем ты слушал на инструктаже? — недовольно рыкнул Кван О. — Леннар же ясно сказал — хотя бы один…

— К тому же Храм, кажется, нашел новый метод борьбы, — с жаром продолжал между тем Леннар. — Они объявили о воскресении богини Аллианн! Демон знает что такое!.. Остается только предполагать, сколько во всем этом шарлатанства, однако, надо сказать, народ им ПОВЕРИЛ. К тому же Храм развернул широкую пропаганду этого воскресения ли, пробуждения — как угодно! Однако они ничего не делают вхолостую. Есть результат… Подробностей я не знаю, но количество добровольцев в армию Храма утроилось. И слухи по Арламдору идут один другого фантастичнее и сумасброднее. Кажется, этот Гаар нащупал, чем нас можно пронять. Подумать только: убедил народ в том, что воскресил Аллианн, Вторую из Святой Четы!

— Об Аллианн даже говорить запрещено, она — сакральное божество, — тотчас же глубокомысленно заметил Бреник, известный знаток богословия. — Простолюдин, который позволит себе рассуждать о Пресветлой, тотчас же обвиняется в ереси. Хотя у каждого простого человека в потайном уголке лежит образ Аллианн. Мужики рассуждают: до Ааааму высоко, до столицы, Храма и правителя далеко, а сотворишь молитву милостивой богине — она и поможет тебе. Значит, этот жирный Гаар все-таки решился прибегнуть к имени Аллианн? Я ждал, что Храм пойдет на это.

— Вот, дождался, — мрачно выговорила Инара. — Богиня!..

— Сидим спокойно! — скомандовал Кван О, наконец-то закончив настройку навигатора. — Даю отправление. — Турболифт еле заметно качнуло. — По-о-о-ехали!

Вскоре Кван О уже открывал крышку люка. Один за другим члены миссий надевали маски ночного видения, позволяющие различать предметы даже в кромешной тьме ланкарнакских катакомб, куда они только что прибыли. Кван О уже отсоединял навигатор турболифта, чтобы взять его с собой и с его помощью ориентироваться в лабиринте. Выполняя эту технически несложную, но требующую известной сноровки и умения работу, Кван О полуприкрыл глаза и вполголоса бормотал какие-то длинные, тягучие, непонятные слова. Лайбо прислушался, и уже через несколько мгновений прозвучал его насмешливый голос:

— Так!.. Наш друг Кван О взывает к своим кровожадным демонам Желтых болот, чтобы они сегодня не портили нам настроение и удержались от посещения катакомб под Ланкарнаком и особенно Дымного провала, к которому мы сейчас и направляемся. И как, демоны на связи?… Ты возьми у Леннара полант, может, они лучше услышат? Хорошо еще, что с нами нет туна Томиана, а то он стал бы ритуально хрюкать и взывать к Железной Свинье!

Кван О бешено сверкнул на Лайбо глазами. Тот с ложным смирением потупился, еле удерживаясь от смеха, и сделал вид, что всецело сосредоточен на поглаживании своего защитного комбинезона из темной ткани с черными вертикальными вставками. Леннар покачал головой: не стоило Лайбо высмеивать привычку Квана О перед каждым важным делом читать заклинание к демонам Желтых болот. Что поделаешь, ну не может наку отказаться от привычки, доставшейся от предков!..

Через маску ночного видения катакомбы под Ланкарнаком казались залитыми кровью. Багрово-красными, с темными сгустками теней в углах и углублениях стен, с черными наростами на земле. Даже будучи освещенными самым обычным факелом, они выглядели отнюдь не весело, эти бесчисленные переходы, затяжные тоннели, тонущие в непроглядной тьме, эти развилки, эти перекрещивающиеся под разными углами галереи… Как будто тот, кто строил все это, ставил себе задачей как можно больше запутать себя и других, тех, кого угораздит попасть в это невеселое место, куда как мрачное даже при свете факела. Что уж говорить о том зрелище, что открывалось нашим путешественникам через маски ночного видения!.. Даже Леннару и Квану О, которым уже приходилось бывать здесь, и не раз, стало не по себе от того, как угрюмо проступали, выдавливаясь из тьмы, красноватые тесаные камни стен и раздвигались коридоры, чтобы разветвиться на несколько ходов: один взмывает куда-то вверх, второй ползет, расширяясь в небольшую подземную каверну, и оканчивается тупиком, третий тянет куда-то вниз, где густеет, запекаясь, тьма с багрово-красным отливом…

В темноте светился только экран навигатора в руках Квана О. В руках остальных же и вовсе ничего не было. Лайбо поймал себя на том, что дорого бы дал за нормальное оружие из металла… вместо этого ножа из синтетического стеклопластика, который болтался у него на бедре! Лайбо шел вслед за Леннаром и хотел было обратиться к тому с каким-то вопросом, как вдруг полант, охватывающий темноволосую голову руководителя Академии, засветился в темноте; Леннар надвинул черную полосу прибора связи на глаза и проговорил:

— Да… да, Энтолинера. — (Инара тотчас сжалась, как рассерженная кошка перед прыжком). — Все нормально. Передай Ингеру в Центральный пост, чтобы он переводил реактор в режим предварительного… А, ты и сама в Центральном посту? Вижу, да. Ингер, я лучше тебе напрямую скажу. Переводи системы безопасности реактора и контуры циркуляции в режим предварительного… Сам знаешь? Вот и отлично. Как только мы установим контроллеры в системную плату аннигиляционной установки, так реактор запустится автоматически. Нет, только на одну десятую мощности, а чтобы запустить ходовые системы полностью, нужно произвести непосредственную и полную проверку всех составляющих головного реактора. А на это у нас пока что нет людей, да и возможности, сам понимаешь… Ну все. Пока что не беспокойте нас. Я сам передам, когда контроллеры будут на месте.

— Скажи Ингеру, чтобы нам там жратвы побольше наготовили, — передал неугомонный Лайбо, — а то я что-то уже проголодался, а эти пищевые автоматы с их отвратной питательной смесью у меня уже вот где! Пусть Ингер пожарит мясо на железной решетке над обычным костром, это куда вкуснее.

— Мясо? — буркнул Кван О. — Если ты будешь так орать, то тебя самого скоро поджарят. На решетке. Над костром. Говорят, храмовники нашего брата так и потчуют. Угу. Когда поймают.

— Да ладно тебе пророчить!.. — отозвался Бреник, который все это время молчал. — И вообще, парни, что-то вы чересчур болтливы, на такое важное дело идя. Ладно уж Лайбо, его уже не переделаешь, — но ты, Кван О!

Леннар уже закончил разговор и хотел было одернуть спорщиков, но его опередила Инара.

— Хватит, — мрачно сказала она, — лучше ты, Кван О, следи за навигатором, а то не ровен час заблудимся. А ты, Лайбо, следи за языком.

— А где тут заблудиться-то? — отозвался Лайбо. — Вон та оранжевая точка на экране навигатора — это Дымный провал, то есть шахта реактора, через которую мы спустимся в нужное место. К системной плате аннигиляционных установок. План подземелий тут прорисован отлично, а вот эти тусклые зеленые точки — это мы и есть. Тьфу ты… а это что такое?! — воскликнул он, тыча пальцем в экран прибора в руках Квана О. — Еще какая-то точка, синяя… не мы! Прямо за нами!

Леннар резко, хищно развернулся, и тотчас же из тьмы на него вылетели два горящих глаза, темная тень, бесформенно встопорщившаяся перед взором руководителя миссии… Леннар вытянул руку с зажатым в ней пластиковым ножом, и огромный тощий, жилистый пес со всего маху наскочил точно на острие. Леннар едва устоял на ногах. Он вырвал нож, ударил ногой визжащую дикую тварь, а подскочивший Лайбо камнем размозжил собаке голову.

Инара отшатнулась:

— Что… это?

— Знаменитые дикие псы катакомб, — глухо проговорил Леннар. — Ты никогда не задумывалась, почему на улицах города, того, что над нами, совершенно нет собак? Потому что в один прекрасный день Храм объявил всех собак исчадием Илдыза и его демонов и постановил частью умертвить, частью переправить в катакомбы всех псов города.

— Да, — сказал начитанный Бреник, — это было в пору правления прапрадеда Энтолинеры, короля Сариана Четвертого Брехливого. Король был темен и невежествен, всем заправляли Стерегущие Скверну, которых при Сариане сменилось трое, и каждый из…

— Обойдемся без исторических справок, — отрывисто вымолвил Леннар. — И впредь прошу соблюдать тишину, а ты, Кван О, глаз не спускай с экрана навигатора. Понятно?

Молчаливое согласие было ему ответом. Так они шли в полной тишине, внимательно глядя себе под ноги и выдерживая паузу перед каждым поворотом. Постепенно даже те, кому еще не приходилось бывать в лабиринтах под Ланкарнаком, привыкли к своеобразному их колориту и даже нашли, что во всем этом есть своя прелесть. Бесконечные коридоры, мягкие шаги по холодному камню, стенные ниши, за каждой из которых могло оказаться новое ответвление… По спинам струился легкий романтический холодок, известный каждому первооткрывателю. Какими по счету путниками были они в этих древних лабиринтах?… Какие еще тайны скрывают эти мощные, не уступающие натиску времени стены, эти своды, тяжело нависшие над головами?…

В подземельях оказалось неожиданно сухо и не холодно. Тут определенно можно жить, пришло в голову Инаре. А если это пришло в голову ей, то не исключено, что тут в самом деле может обнаружиться какая-то жизнь, не считая этих выселенных диких псов?…

— Дымный провал прямо перед нами, — вдруг сообщил Кван О. — Сейчас мы одолеем эту галерею, выйдем к разветвлению двух тоннелей и пройдем в правый. Он короткий, шагов в сто, и вливается прямо в каверну, в которой расположен Дымный провал. Шахта реактора.

Кван О оказался прав: вскоре пятеро участников миссии свернули в тоннель и, пройдя его, вышли в рукотворную подземную пещеру.

В высоту она достигала никак не менее пятидесяти анниев, но сложно было разглядеть в багровой тьме, сколь высок этот каменный свод. Дно пещеры представляло собой слегка искривленный прямоугольник, близкий к квадрату, общими размерами мало чем уступающий грандиозной площади Гнева, расположенной где-то двумястами-тремястами анниями выше. Пещера была заполнена дымом, за который шахта реактора, находящаяся на ее территории, и получила свое эффектное название: Дымный провал. Источник этого дыма было сложно определить; говорили, что когда-то здесь произошел сильный взрыв, а дым идет снизу, потому что там, внизу, еще тлеют угли этого взрыва. Но главным было не это. Главным было то, что этот дым неожиданно для всех оказался почти непреодолимой преградой для масок ночного видения. Обращенные несколько мгновений стояли, ошеломленно крутя головами, а затем Леннар тряхнул головой и повернулся к Кван О.

— Шахта точно посередине каверны, — доложил тот, сверившись с показаниями навигатора.

— Да, знаю… — пробормотал Леннар. — Сильное задымление… Непросто будет работать. Идемте, ребята. Да посматривайте себе под ноги. Мало ли… место нехорошее, что и говорить. Шахта открытая, и если вовремя не заметить…

— А навигатор?

— У него тоже есть своя погрешность. Так что я предупредил!

И он двинулся было вперед, но его остановил возглас Квана О:

— Леннар! Смотри!!!

Леннар перекинул взгляд на экран навигатора, который протягивал ему воин-наку. Прибор показывал большое количество СИНИХ ТОЧЕК, сосредоточенных у самого Дымного провала, по всему его периметру. Цепочка таких же точек двигалась к провалу от входа в пещеру, противоположного тому, через который попали сюда Обращенные.

— Точки появились только что, — заявил Кван О. — Когда мы были в тоннеле, их еще не было.

Леннар нахмурился. Он взглянул в ту сторону, где во тьме, за клубами выныривающего из черноты красноватого дыма были ТЕ, кого обозначило на экране синими точками. Кто? Псы?… Целая стая, в полном порядке проследовавшая к шахте реактора и рассевшаяся вокруг нее? Быть может. За то столетие, что истекло с момента выдворения всех собак из столицы, псы могли сильно перемениться. Эволюционировать. И предугадать, как поведут себя эти дикие, вечно голодные, научившиеся выживать создания во тьме катакомб, — не сможет и сам пресветлый Ааааму.

К тому же едва ли солнечный бог явит свой лик в таком темном, непритязательном и задымленном месте, как вот эта пещера. Примерно такую мысль высказал Лайбо. Однако на его губах не было и подобия улыбки.

Смешного в самом деле МАЛО.

«Псы либо, быть может, какие-то другие местные обитатели? Бездомные бродяги? — тянулась в голове Леннара цепочка рассуждений, — Ведь тут в самом деле МОЖНО ЖИТЬ, как справедливо заметила Инара. Или… ловушка Храма? Конечно, Ревнители избегают спускаться в подземелья, но мало ли… К тому же известно, что каждый из жрецов высшей степени посвящения обязан увидеть Дымный провал. Это — ритуал. Быть может, нам не повезло и мы как раз стали свидетелями одного из таких ритуалов? Не хотелось бы так думать, но… Но — может быть, все еще хуже. Западня? Очень, очень мало вероятно, но не учитывать и такой возможности — попросту глупо…».

— Что же будем делать? — наклонившись к самому уху Леннара, прошептал Кван О. — Что? Может… проверим, прощупаем, кто таковы? Я посчитал точки. Двадцать. Если псы, то… Разгоним, ничего! Станем мы из-за каких-то брехливых хвостатых тварей откладывать… или вовсе отменять… такое дело!

— А если там Ревнители? — спросила Инара.

— Ты, девочка, после того как этот жирный Гаар спалил твою деревню, в каждом горелом пне Ревнителя видеть готова, — заметил Кван О. Набравшись технических знаний в Академии и усвоив новое мироощущение, он так и не обзавелся столь полезным качеством, как деликатность. Впрочем, в стране наку о нем и не слыхивали.

Инара гневно закусила губу. Леннар хлопнул Квана О по плечу:

— Ты, дорогой, хочешь, чтобы Лайбо за языком следил, а сам не очень-то выбираешь выражения. Значит, так: выждем. Проследим за теми, кто у Дымного провала, по экрану навигатора, а если они никуда оттуда не двинутся… Идем обратно в тоннель.

— В тоннель, — проворчал Кван О себе под нос, — ждать… Сколько ждать-то? Если там псы, то стоит ли ждать? Если бродяги, тем более. А уж если Ревнители, так они никуда не уйдут, стало быть, нечего и ждать, а напасть прямо сейчас, неожиданно. И…

Не успел закончить Кван О. Не успел. Чей-то резкий гортанный вопль разорвал тишину, и зловеще лязгнул металл. Упругий свист взрезал воздух, и два десятка арбалетных болтов ударились о стену за спинами Леннара и товарищей. Впрочем, нет… не ВСЕ долетели до стены. Один из арбалетных болтов угодил в бедро Бреника и пробил ногу насквозь. Бреник взвыл от непереносимой боли, бывший послушник еще не знал, что это такое, — в боевых эпизодах он участвовал редко, хотя и был обучен владению оружием, как и все состоящие в Академии Леннара. И уж таких ран Бреник никогда не получал точно…

Арбалеты! Никто, кроме храмовников, не имеет права использовать их — даже регулярная армия! Оружие, бьющее на расстоянии, — в нераздельном ведении Храма!

— А-а-а!!!

На крик раненого Бреника был дан новый залп. Конечно, стрелявшие не могли видеть Обращенных. Ведь даже самому Леннару и его товарищам не удавалось протолкнуться взглядом сквозь двойную преграду, сотканную из кромешной тьмы и клубов дыма. Если тьму еще можно было преодолеть при помощи масок ночного видения, то ТАКУЮ дымовую завесу… Никак. Упругий свист арбалетных болтов снова потревожил гулкие стены пещеры, и Леннар, увлекая за собой Инару и подбитого Бреника, упал на землю. Болты лязгнули о камень, засели в нем или же со звоном попадали на пол.

— А-а-а!

Леннар зажал рот бьющегося Бреника рукой.

— Что ты… что ты орешь?… Они бьют на звук! Молчи! Да молчи же!!!

— Только пискнешь еще, прирежу! — серьезно и сурово пообещал Кван О, с которого мгновенно слетал тонкий налет цивилизации, приобретенный в Академии, стоило ему окунуться в кипящее варево битвы или хотя бы замереть в ее преддверии.

— Они здесь!!! Хватай их! — взмыл к сводам пещеры чей-то повелительный голос, и тотчас же в нескольких десятках шагов от Леннара и его спутников вспыхнуло несколько факелов.

Теперь никаких сомнений быть не могло. Их ждали Ревнители Благолепия.

Засада!..

При вынужденном падении Кван О ударил оземь навигатор, и всезнающий экран прибора погас. Теперь при ориентировке приходилось рассчитывать только на себя. Возможно, Квану О, чьи неимоверно чуткие, звериные инстинкты дикаря немедленно проснулись, так было даже легче. Никаких рукотворных хитроумных приспособлений!.. Никакой опоры на технологические возможности, даваемые Академией! Рассчитывать только на себя, сразиться, выжить самому и вытянуть вслед за собой товарищей — все это было вполне в характере сурового наку. Он выцедил: «Эх, если бы мне сейчас боевую секиру!..» Но секиры не было, а единственным оружием являлся нож из синтетического металлопластика, который в отличие от изделий из стали можно было перевозить в турболифте на сверхскоростных перемещениях. Кван О схватил нож и, ощущая бедром холод каменного пола, взглянул на Леннара. Сквозь маску ночного видения, в инфракрасном спектре лицо главы Обращенных казалось почти призрачным. Полосы дыма время от времени скрывали его от Квана О. Рядом глухо стонал Бреник. Топот множества ног, неумолимо приближающийся, заставил Квана О, вскочить, но тут же рука Леннара потянула его вниз.

— Не смей! Они не могут увидеть нас, а мы их — сможем!.. Пусть только они выскочат из дымовой завесы, будем бить наверняка!

— Ждать… здесь?

— Да! Иначе они будут бить на звук из арбалетов.

— Но… быть может, отойти в тоннель? — подтягиваясь к Леннару, спросил Лайбо.

— И оставить Бреника здесь?… Нет времени, друзья… нет времени! Приготовьтесь! Будем прорываться к шахте с боем!

Только тут и Кван О, и Лайбо, и Инара подумали, насколько верно поступил Леннар, раздав контроллеры (из-за которых сейчас можно навсегда остаться здесь, в этой пещере неподалеку от Дымного, провала, в вечной тьме) по одному — каждому участнику миссии. За исключением Бреника. Да, впрочем, бывший послушник Храма сейчас ни на что и не годился. Скорчившись на холодном камне, он откинулся назад и притянул к себе простреленную ногу. Приоткрыв рот и вытянув губы трубочкой, словно для поцелуя, он качал ногу на весу, как больного ребенка.

Факелы приближались.

— Они здесь, ищите их! Ищите, ищите!.. — услышал Леннар.

Знакомый, какой знакомый голос!.. Старший Ревнитель Моолнар. Его голос Леннар узнает в любом дыму и аду, в самой черной тьме и на самом ярком, бьющем в глаза солнце, знаке пресветлого Ааааму, именем которого можно так обильно, так безнаказанно убивать, пытать и топтать. Леннар припал к каменному полу, готовя прыжок, и в его глаза попали блики, перекатившиеся по доспеху ближайшего Ревнителя. Метнулся факел, и в то же мгновение Леннар прянул вверх и, произведя резкое рубящее движение рукой, до самой рукояти погрузил нож в тело Ревнителя. Леннар знал, куда бить: точно над нагрудной пластиной, над ключицей. Удар сложный, но если удастся, то шансов у подвергнувшегося ТАКОМУ нападению человека практически нет.

И не было. Ревнитель, даже не простонав, выронил факел и ничком упал на пол. Факел, впрочем, даже не коснулся каменных плит: у самой поверхности земли быстрая рука Квана О перехватила факел. Он поднял его вверх и со всего размаху хлестнул по лицу следующего Ревнителя; тот взревел, а подскочивший Лайбо, последовав примеру Леннара, точно вогнал свой нож над ключицей второго Ревнителя.

Дорого заплатили храмовники за сиюминутную неосторожность! Однако, опытные воины, они тотчас поняли, насколько самонадеянно было лезть на Обращенных наобум, без четкого плана, предварив атаку всего лишь двумя залпами из арбалетов вслепую. Потому Ревнители отступили в возможно более стройном порядке.

Уцелевший старший Ревнитель Моолнар, громовым голосом повелев зарядить арбалеты, крикнул:

— Предлагаю вам немедленно сдаться! Я уже раз громил ваших людей некоторое время назад, разгромлю и сейчас! В город подтягиваются регулярные армейские части, а в подземелья спускаются Ревнители!.. Выдайте Леннара, я хотя и не вижу его, но знаю, что он здесь! Все прочие мерзавцы могут убираться отсюда!

— А если нет? — спросила Инара звонко. Стоявший рядом с ней Лайбо сжал рукоять сабли, только что взятой им у убитого Ревнителя.

— А, так тут еще и дамы! Уж не госпожа ли Энтолинера? Хотя едва ли у нее хватит духу вернуться в столицу! Тогда, быть может, это смазливая простолюдиночка Инара, которая недавно потеряла медальон с… изображением ее возлюбленного?

— Скотина! — последовал ответ Инары, и она метнула свой нож на свет факелов, мутно сочившийся из дыма.

Это оружие, совсем не предназначенное для метания и, следовательно, не очень сбалансированное, все-таки нашло грудь одного из Ревнителей, однако не пробило доспех и упало у его ног.

— Понятно, — донесся голос старшего Ревнителя, — условий мы не принимаем. Очень хорошо. Леннар, трусливая сволочь, ты здесь? За бабской задницей прячешься никак?

— Для служителя Храма у вас весьма изысканная речь, — сказал предводитель Обращенных, медленно, бесшумно вытягиваясь у самой стены. — Вот и привелось снова встретиться, Моолнар. Жаль…

— А, тебе уже жаль? — усмехнулся Моолнар, жестом отдавая распоряжение зарядить и натянуть арбалеты.

— Жаль, что тут так темно. Не удастся СВИДЕТЬСЯ.

Леннар тотчас же ничком бросился на землю и совершенно правильно сделал, потому что Моолнар, не входя в дальнейшие переговоры, махнул рукой, и арбалетные болты полетели в цель.

Вжжжих!!!

На этот раз залп ушел впустую. И Кван О, и Лайбо (оба вооружены саблями двух убитых храмовников), и Леннар с Инарой остались без единой царапины. Правда, последняя осталась не только без единой царапины…

Она осталась без оружия.

Ведь свой нож она метнула в Моолнара, а другого оружия при ней не было и быть не могло.

Кван О издал короткий гортанный вопль, похожий на предсмертный крик болотной цапли. Таким криком суровые наку начинали смертельный бой. Метнулся свет факелов, отсветами разливаясь по камням, мутнея в тумане…

Закипела схватка, тем более жуткая и беспощадная, что большая часть ее участников была принуждена биться, не видя соперника. Впрочем, и в Академии и в Храме отлично обучали драться вслепую, на слух, так что очень скоро пролилась первая кровь. У Обращенных было преимущество, потому что Ревнители не видели и того, что позволяли различить в дымной завесе маски ночного видения восставших.

Кван О и Леннар убили еще двух Ревнителей, однако же и из их группы был вырван один участник: Бреник, не способный передвигаться и размахивающий своим ножом, прислонившись спиной к стене, был убит Омм-Моолнаром. Старший Ревнитель вынырнул из тьмы на бывшего послушника и, легко отбив удар направленного на него ножа из металлопластика, одним выверенным движением снес голову с плеч Бреника. Голова ударилась о стену и, брызгая кровью, отскочила к ногам старшего Ревнителя. Тот брезгливо подцепил голову Бреника на острие сабли и, подняв к глазам, произнес:

— Не думал, что следующая встреча окажется такой печальной, а, послушник?…

Тут его внимание привлекла маска, закрывающая половину лба, переносицу и глаза Бреника. Моолнар ловко перехватил саблю в другую руку и рывком снял маску с мертвой головы обращенного. Надел на себя и… широко раскрыл глаза.

— Ай да штуковина! — восхитился он. — Хитры, демоны!.. Умеют видеть в ночи, как кошки! Ну и сволочи!

И, вступив в бой, он отразил хитрый удар Лайбо, направленный в горло одного из Ревнителей, а потом едва не уложил самого Квана О. Будь наку чуть медлительнее, он мог лишиться, самое малое, правой руки, в которой держал саблю.

Тем временем Инара, отдалившись от места схватки никем не замеченной, прижалась к стене и, присев, лихорадочно сжала в кулаке стержень контроллера, который следовало спустить в шахту и вставить в системную плату… Инара довольно туманно представляла себе, что следует делать, но в любом случае полагала, что именно она должна сейчас проникнуть в ствол шахты и спуститься до нужного уровня. Кажется, Лен-нар назвал очень точно, до какого. «Если кто-то НЕ ДОЙДЕТ, его действия будут продублированы другим» — так сказал Леннар. Они пока что не дошли. Инара выполнит главную работу, пока остальные сражаются с Ревнителями — один против трех, двое против десятка!

Ну что же!.. Инара встала и, резко сорвавшись с места, бросилась бежать по направлению к Дымному провалу. Она даже не подумала о том, что шахта может возникнуть под ногами неожиданно, прыгнуть под ноги, как дикий зверь, и — она не успеет замедлить свой бег, сорвется сама и… сорвет выполнение миссии.

Она не видела, как чьи-то глаза, вооруженные маской ночного видения, выхватили ее из тьмы, окутанной дымными полосами. Глаза, следящие за ней с подозрением и злобой. Человек в маске… Не Леннар, не Кван О, не Лайбо. Не Бреник, да примет Ааааму под свою солнечную ладонь его отлетевшую душу…

Чутьем, испытанным инстинктом человека, принужденного долгие годы скрываться, жить в тревоге и постоянном напряжении, почувствовала Инара, что Дымный провал совсем близко. Она замедлила свой бег, потом и вовсе перешла на шаг. Прямо на нее из дыма вынырнул угол какой-то огромной конструкции, неимоверно изуродованной. Мощные цельнометаллические балки толщиной в человека средней комплекции были перекручены и разве что не завязаны узлом, как гибкий прутик ивы. Оставалось только гадать, какая же кошмарная сила действовала тут. Потеки какого-то темного вещества, покрывшегося зеленоватым налетом, волнами вздыбились под ногами Инары. Она, нагнувшись, подлезла под изуродованную, согнутую в дугу конструкцию, похожую на какой-то столовый прибор, только размером с трехэтажный дом. Она сделала еще один шаг и… невольно вскрикнула.

Головокружительная бездна распахнулась прямо перед ней.

Инара никогда не считала себя нервной и чрезмерно впечатлительной. Но ствол шахты головного реактора, именуемый иначе Дымным провалом, не мог не произвести впечатления. Диаметром не менее чем в пятьдесят анниев, с глубиной, не поддающейся исчислению и простому человеческому разумению, Дымный провал вызывал головокружение и непонятное, странное состояние, среднее между тошнотворным ужасом и беспричинным экстазом, какой бывает у чудом спасшихся от смерти людей. Конечно, и тут не обошлось без аварийных излучений, но и без того размеры провала вызывали какое-то особо острое чувство собственной незначительности на краю этой бездны. Инара постаралась быстро перебороть в себе это ощущение.

Не до того!.. Она пошла краем шахты, время от времени перегибаясь и заглядывая в бездонную черную глубину, из которой не пробивалось ни огонька, и даже маска ночного видения была бессильна что-либо вытянуть из этого кромешного мрака. Тут должен быть какой-то спуск. Лестница, опускающаяся платформа, лифт. Ведь Леннар уже обследовал эту шахту, он никогда не привел бы своих людей в опасное место без предварительного ознакомления, без рекогносцировки, как сказал бы болтливый Лайбо. А если Леннар БЫЛ здесь, значит, он нашел способ спуститься. И она, Инара, должна найти! Но пока что она нашла только брошенный одним из Ревнителей арбалет с двумя болтами.

Она поставила арбалет на боевую изготовку, зарядив его. Она помнит, как это делается, ее научили в Академии. Так. Отлично. Теперь она не безоружна, и если на нее нападут…

С той стороны, где разворачивалась боевая схватка, раздавались крики, звон металла, потом просочился чей-то шершавый предсмертный хрип. Вопли «Проклятые еретики!» и «Смерть ублюдкам Илдыза!» смешивались с боевым кличем наку, испускаемым мощной глоткой Квана О, и язвительными выкриками Лайбо, который, даже сражаясь насмерть, давал волю языку.

Инара сделала еще один шаг и опустилась на колени. Перегнулась через край провала и, принимая лицом и грудью мощные восходящие воздушные потоки из глубины шахты, повела глазами туда-сюда. Ей удалось заметить металлическую лестницу, по которой можно было спуститься вниз, в шахту. Никаких более удобных средств для спуска она не заметила.

Лестница… ну что же… значит, воспользуемся ею. Верно, несколько секций лестницы было сорвано ТЕМ САМЫМ взрывом, что изуродовал конструкции близ шахты и в нескольких местах обрушил края ствола. Инара пришла к такому выводу, потому что от края шахты до первой перекладины лестницы было никак не меньше анния.

Придется прыгать. Да. Придется рисковать, потому что никакого иного пути, кажется, нет. Правда, она не сможет потом вылезти из шахты самостоятельно, но… об этом Инара как-то не думала.

— Значит, нужно прыгнуть, — пробормотала она. — Прыгнуть… Вот если бы у кого-нибудь из наших была веревка… Но если ее нет, не взяли, значит, она и не нужна, так?

— Так, — тихо произнесли за ее спиной.

Инара резко развернулась и, молниеносно схватив с пола арбалет, вскинула его на человека, который высовывал из-за металлической конструкции свою голову. Корпуса не было видно, торчала одна голова. На лице маска ночного видения. Свои!.. У Инары отлегло от сердца. Если Лайбо пришел сюда, то… Лайбо? Или Леннар?… Инара качнула головой и произнесла:

— Помоги мне. Нужно спуститься в шахту.

— Да, конечно, — последовал ответ.

Инара повернулась лицом к пропасти, отложив арбалет, снова перегнулась через край. Ей показалось, что она, перекинувшись всем телом ТУДА, в шахту, и вися на пальцах на краю шахты, сумеет достать носками сапог до первой перекладины лестницы. В этот момент она услышала легкий шум за спиной и, оглянувшись, различила все того же человека в маске.

Но это был НЕ ОБРАЩЕННЫЙ. На нем было одеяние Ревнителя и расшитый широкий пояс, перехватывающий мощный корпус. Обманули!.. Инара начала подниматься, чтобы извернуться и уйти от выпада Ревнителя, — но один короткий, едва уловимый сильный тычок тыльной стороной ладони лишил Инару равновесия.

Багрово-красные крылья пространства, обвально мелькнувшего за прозрачным материалом маски, раскрылись. Инара перевернулась в воздухе и, ощутив всем телом непередаваемое состояние полета, стала падать в пропасть. Полет был блаженно долог, и, устремляясь вниз, в черное сердце бездны, она уже успела подумать о том, что еще никогда не была так свободна, как сейчас, и еще о том, что, верно, она сделала все, что могла. И что не в силах простой женщины, крестьянки по происхождению, предусмотреть все уловки Ревнителей, проникнуть в дебри их изощренного, кровожадного коварства, отточенного годами. А последнее, что увидела Инара в непроглядной темноте там, внизу, — было лицо Леннара, улыбавшегося белозубой мальчишеской улыбкой и подававшего руку светловолосой нежной богине, ради которой он бросит проклятую разлучницу Энтолинеру.

Инара счастливо улыбнулась и закрыла глаза.

16.

Меч переломился в руке Квана О после того, как провернулся в мощном кулаке воина-наку, и отличный рубящий удар по шлему Субревнителя пришелся плашмя.

Кван О злобно выругал проклятых ланкарнакских оружейников, которые умудряются халтурить, даже производя сабли для Храма. Впрочем, и от неудачного удара по шлему Ревнитель Благолепия потерял сознание и рухнул на Квана О, засветив ему своим шлемом прямо в надбровную дугу. У Кван О круги пошли перед глазами, и он рухнул на пол. Воин-наку не может лежать, пока идет бой и он еще может шевелиться. Поэтому Кван О попытался подняться, но Ревнитель, придавивший его к каменным плитам, был просто гигантом. Резкая боль в плече заставила его ослабить напор, а потом, сгруппировавшись, он повторил свою попытку.

Ему показалось, что он тщится сдвинуть тяжеленный камень. Круги перед глазами увеличились в числе. Мертвый Ревнитель придавил его неподъемным бременем, и Кван О, задыхаясь, обмяк под оглоушенным, а может, и убитым им врагом…

Лайбо и Леннар сопротивлялись дольше всех. Стоя спиной к стене, почти что на трупах убитых врагов, они ожесточенно бились против десяти или двенадцати Ревнителей Благолепия. Все они были ранены, ни у кого, кроме брата Моолнара, не было масок ночного видения, как у Обращенных. Но их было значительно больше, и храмовники могли позволить себе такую роскошь, как неучастие в бою одного из Ревнителей, длинного и худого, похожего на аиста.

Высоко подняв длинной костлявой рукой потрескивающий, ярко пылающий факел, он освещал им поле побоища: двоих мятежников с клинками наперевес, прижавшихся друг к другу, отрезанных от выхода и замкнутых меж двух стен: одна — древней каменной кладки, вторая — живая, ощетинившаяся саблями, с которых капала кровь. Живая стена Храма.

— Вам конец, сдавайтесь!

— Бросьте сабли!

— А вы сами возьмите, — сплюнув, ответил Леннар. — А то мне жалко по собственному почину… выбрасывать хорошую вещь! Трофей… ную!

Дыхание его пресекалось, и на середине фразы он, отведя удар противника, мощным ударом разрубил тому шею.

Решающую роль в схватке сыграло возвращение брата Моолнара. Этот последний ринулся в бой, не снимая маски. Увидев его с прибором ночного видения на лице, Лайбо вздрогнул и пропустил выпад. Может, внешний вид Моолнара и ни при чем, и рука дрогнула от усталости. Так или иначе, оружие было выбито из пальцев Лайбо. Уже в следующую секунду его повалили налетевшие Ревнители…

…и Леннар остался один против семи или восьми бойцов Храма. Леннар чувствовал себя совершенно вымотанным. Нет, он еще сумел бы выцедить из пылающих жил яростное желание обороняться, биться и жить. Отдать его до последней капли. Гораздо тяжелее перебороть тягостное ощущение того, что ты ОСТАЛСЯ ОДИН. Что друзья и соратники, которые еще недавно прикрывали твою спину и смеялись в ответ на гибельные угрозы врагов, — разбиты, рассеяны, умерщвлены или пропали без вести.

Леннар перебросил саблю в левую руку: правая немела и разжималась. Он запустил пальцы под маску и смахнул заливающий глаза пот, смешивающийся с кровью из рассеченной брови, а потом, действуя только кистью, отбил несколько направленных в него ударов. Сабля крутилась в его руке с такой скоростью, что оторопевшим Ревнителям, уже думавшим, что противник сломлен, показалось, будто перед ними раскрылся большой стальной веер.

Леннар еще раз выплюнул кровь, наполнившую рот, и бросил:

— Ну… вам как выдавать, по одному или всем сразу?…

— Взять его живым!.. — проревел Моолнар.

Отчаявшись захватить неподатливого врага умением, Ревнители Благолепия решили взять количеством. В конце концов, что им было терять?… Вне всякого сомнения, упусти они Леннара в ТАКОЙ благоприятной для себя ситуации, всех их ждало незавидное будущее. Так что они ринулись на Леннара всей толпой, и ему оставалось только бить, потому что промахнуться было невозможно. Взвился фонтан крови, когда он снес голову первому же оказавшемуся от него на доступном для атаки расстоянии, второй попал под колющий удар и успел в последнее мгновение отразить смертельный выпад… а потом сразу две сабли обрушились на Леннара, и он отступил к самой стене.

Его собственная сабля, жалкая, зазубренная, на треть обломанная, подрагивала в руке.

— ВЗЯТЬ!!!

…Теперь, конечно, взяли. Отбросив уже непригодный для схватки, изуродованный и разбалансированный клинок, Леннар обзавелся ножом питтаку, исконным оружием Ревнителей, сорванным с пояса одного из громоздящихся у ног убитых храмовников. Он успел располосовать горло еще одному противнику и даже ранить Моолнара, который наконец-то бросился на подмогу своим людям. Леннара свалили с ног, принялись топтать, перевернули, крепко стягивая руки за спиной поясом одного из убитых. Приблизившийся Моолнар взял из рук Субревнителя факел и поднес к лицу лежавшего на полу человека — самого страшного противника, которого когда-либо имел Храм за многие столетия своей древней, богато разветвленной, изобилующей войнами и ересями истории.

— Леннар, великий предводитель Обращенных… — вымолвил Моолнар задумчиво, и быстрая торжествующая улыбка осветила его лицо, полускрытое маской ночного видения. — Ты дорогой гость Храма. Самый дорогой. Не припомню, чтобы чья-то жизнь стоила нам так дорого. Годы войны, горы убитых. Такого гостя Храм сумеет встретить достойно. И сумеет достойно ПРОВОДИТЬ.

Леннар ничего не ответил. Одной рукой брат Моолнар сорвал полумаску с лица побежденного врага, а второй поднес факел так близко к глазам Леннара, что стали потрескивать волосы. Непокорная мальчишеская прядь, свесившаяся на лоб, затрещала и съежилась.

— Хочу тебя запомнить ТАКИМ, какой ты сейчас, — пояснил Моолнар, хотя никто ни о чем его не спрашивал. — Потому что вскоре ты ОЧЕНЬ ИЗМЕНИШЬСЯ.

— А что делать с этим? — спросил один из Ревнителей, подталкивая к стене связанного Лайбо. — Прирезать, как свинью?

— Ни в коем случае! Беречь их! Чтобы ни один волосок не упал!.. Не дышать над ними!.. Как приведем в узилище Храма — смыть с них кровь, дать обильно еды и питья, чтобы ни в чем не нуждались… — Глаза брата Моолнара угрожающе сощурились и вспыхнули. — До самого аутодафе!!! — Он будто в предвкушении облизнул губы и зловеще прошептал: — О-о, это будет особое аутодафе, совершенно особое…

— Позволь только, я вырежу язык этому, брат Моолнар, — выговорил Субревнитель, выразительно глядя на Лайбо, — а то слишком злоречив и ядовит, и…

— Я все сказал, — коротко оборвал его глава отряда. — Все! Нужно доставить этих двоих в Храм. За телами наших братьев вернемся позже. Один должен остаться на карауле, чтобы здешние дикие псы…

— Будет исполнено, — последовал угрюмый, но четкий ответ.

Сражение было закончено. Самый упорный противник, какого только имел Храм за свою тысячелетнюю историю, был в его руках.

…Караал не солгал.

Вскоре Леннар и Лайбо были водворены в самую охраняемую, самую глубокую, самую надежную подземную камеру узилища в ланкарнакском Храме. У Леннара даже не отобрали полант, прибор связи, просто сняли с головы и брезгливо швырнули в дальний угол тюремной камеры. Достать его оттуда, чтобы, к примеру, связаться с Академией, — было невозможно: камера разгорожена решетками, до лежащего у стены прибора связи не дотянуться…

Распоряжение брата Моолнара было выполнено (с согласия Стерегущего Скверну): их прекрасно накормили и напоили — не развязывая рук, — смыли с тел кровь и пот, обработали раны и наложили на них повязки. Впрочем, и Лайбо и Леннар слабо чувствовали ход времени и то, что с ними делают по мере истечения этого времени.

Они предпочитали не разговаривать ни друг с другом, ни тем паче с заботливыми тюремщиками. О чем?… И так ясно, что миссия безнадежно провалена, Бреник, Инара и Кван О погибли, а то, КАК о них заботятся сейчас, сдувая пылинки и кормя превосходной пищей, — суть грозное преддверие страшной кары, которая уготована обоим. Стерегущий Скверну, который долгие годы мечтал встретиться с Леннаром и показать ему всю глубину своей ненависти, даже НЕ СПУСТИЛСЯ к ним. Наверное, еще не время. Боги, что же будет, когда это время придет?…

Леннар не сомневался, что Храм готовит ему какую-то особую муку. Не распаленные ненавистью Ревнители, не Стерегущий Скверну с пылающим злобой взором — не они обрекут его на позорную смерть. Наверное, храмовники предпочитали свершить отмщение с холодными головами, с трезвым, не замутненным бешеными страстями рассудком. Кара за преступления против Храма должна выглядеть как промысел богов, и храмовники конечно же понимают это. Нет, не они!.. Не они обрушат кару на голову предводителя Обращенных! Сами БОГИ накажут этого мятежника, еретика, подлого святотатца, дерзнувшего потрясти столпы Благолепия и едва не разрушившего их! Но еще есть время все исправить!..

— Еще есть время, — повторял в своих покоях бледный, торжествующий Омм-Гаар, сжимая и разжимая мощные кулаки, — еще есть время, и, клянусь пресветлым Ааааму, это будет сокрушительное возмездие!!!

К Гаару явился служитель Караал и спросил, отчего Стерегущий Скверну таит плененного главу мятежников в каменном мешке узилища? Караал считал необходимым, чтобы Леннара узрела Аллианн. Дескать, необходимо, чтобы Пресветлая проникла своим всевидящим взглядом в черную душу того, кто смутил умы сирых и бедных, сбил с пути Благолепия столь многих; богиня должна знать в лицо того, кто увлек за собою во тьму неверия тысячи заблудших, родившихся под сенью светоносного Ааааму. Долго, темно и неясно говорил Караал, настаивая на том, чтобы Леннара привели пред очи Аллианн, и что лично он, брат Караал, как служитель богини и тот, кто разбудил ее, требует, чтобы это произошло немедленно.

— Нет, — величаво ответил Омм-Гаар, — не пристало Пресветлой касаться его взглядом прежде, чем он окажется под смертной мукой, а потом и в огне гибельном, неизбывном!.. Я даже Верховному предстоятелю не сообщил о нашей победе… о поимке главного мятежника… не время!..

Говоря это, грозен и величествен казался Стерегущий Скверну. Не могло возникнуть и тени сомнения в том, что он будет твердо стоять на своем решении. И не возьмет своего слова назад.

Караал побледнел и выбежал вон, чуть пошатываясь. В своей келье он обрушился на ложе, зарыв лицо в сложенные ладони, и долгое время лежал неподвижно. Потом встал и, переставляя одеревеневшие ноги, отодвинул одну из плит пола. Под ней был тайник. Оттуда Караал вытянул книгу в переплете из грубой бычьей кожи, с черным тиснением. Открыл. Нескольких страниц в книге не хватало, они были вырваны, что называется, с мясом.

Впрочем, ТО, ЧТО ИНТЕРЕСОВАЛО Караала, находилось на уцелевших страницах. Бывший Курр Камень перелистнул книгу и, найдя то, что искал, прочел:

«…Прежде чем сочтешь себя предателем, дважды предашь Его в руки злейших врагов; и уверовать в спасение еще труднее, нежели воспламенить воду или рассмешить мертвые камни! Но не предатели, а усомнившиеся и малодушные погубят Его».

— «Дважды предашь Его»! — повторил служитель Караал.

И совсем другие слова всплыли в его разбереженной памяти. Слова, которые стояли на вырванных несколько лет назад страницах, тогда, в день смерти прежнего главы Храма: «…падет Храм у стоп ЕГО, обагренных кровью Бога, и рухнет в черную пропасть, сползет во чрево земли, разорванный надвое; ибо стоит на проклятии».

Караал вытянул из-под одежды маленький образ пресветлой Аллианн, находящейся здесь, в этих древних стенах, и пробормотал, с мольбой глядя на холодный лик милостивой Владычицы:

— Неужели я отдал его на смерть?… Неужели я снова отдал его на смерть? И ничего из написанного в Книге Бездн… не совершится? Нет, я понимаю, что мне следует относиться к написанному тут критически. Во всем это таится иррациональное, нелепое, я прекрасно это сознаю, но отчего же — верю?… Ведь если рассуждать логически, все это чревато прямым нарушением причинно-следственной цепочки. Нарушение, в просторечии именуемое чудом? «Падет Храм»! Глупая мифологема, которой я, старый дурак, — верю? Как и во все остальное! — Он схватился руками за голову и, плотно вжавшись лбом в ложе, скрипнул зубами: — Дурак, старый дурак!..

И тут ему показалось, будто еле заметно, едва уловимо — вздрогнули стены. Словно чья-то громадная рука толкнула их.

Мучительное и в то же самое время завораживающее ощущение того, что это УЖЕ БЫЛО, вдруг наполнило Караала.

— …Это еще что такое? — Сказав это, Лайбо перевернулся на другой бок и вопросительно взглянул на Леннара. Добавил хрипло: — Мне показалось, что дрогнули стены.

— Мне тоже.

— Значит, так оно и есть. Сразу двоим не может показаться одно и то же.

— Это точно, — механически выговорил Леннар.

— Как ты думаешь… нас скоро прикончат?

— Хороший вопрос. Должен тебя огорчить. Мне кажется, что скоро нас как раз не прикончат. Нас будут приканчивать долго и с расстановкой. На это здешние жрецы мастера.

— Может, даже перед смертью соизволят показать нас нынешнему идолу Ланкарнака — этой новоявленной богине Аллианн, которую, как говорят, вытащили прямо из грота Святой Четы, — непочтительно высказался Лайбо. — Очередная шарлатанская выходка жрецов.

Леннар молчал.

— Ты о чем думаешь? — снова сунулся Лайбо.

— Я? Да так… Перебираю, кто бы мог нас предать.

— Предать?

— А что, ты полагаешь, Ревнители появились случайно? Они же ОЖИДАЛИ нас у Дымного провала.

— Это верно…

— Впрочем, нет смысла гадать. Даже если удастся определить, что это за тварь, все равно никакого толку.

— Я сожалею, что нас не убили там, вместе с нашими, — медленно выговорил Лайбо. — Теперь будем подыхать на потребу публике. Конечно, из нашей казни устроят очередное впечатляющее зрелище на площади Гнева! Небось уже воздвигают эшафот, такой пышный и основательный, что под ним можно жить! Лучше бы я погиб, как Кван О, — в бою.

— Да что теперь говорить…

Лайбо был прав в одном и совершенно не прав в другом.

Правота его была в том, что действительно на площади Гнева воздвигался внушительный эшафот, каких еще не видывали в Ланкарнаке: высотой в пять анниев, о пятидесяти ступеньках.

Эшафот был обит мутно-зеленой тканью, цветом позора и измены. Ступени были застелены зеленой ковровой дорожкой. На самом эшафоте стояли два столба, один повыше, другой пониже; впрочем, по сценарию казни, тщательно выписанному Храмом, до столбов дело должно было дойти лишь в последнюю очередь. А до этого… Череда пыточных приспособлений была выстроена на эшафоте, и у каждой стоял человек в длинном бесформенном балахоне, перехваченном под мышками веревкой. Голова каждого была тщательно замотана повязками, оставались только прорези для рта и глаз.

Напротив эшафота воздвигали еще одно недолговечное сооружение. Впрочем, по размерам оно превосходило эшафот, тоже далеко не малой величины, чуть ли не вдвое. Это был трехуровневый павильон, с позолоченным куполом, с которого свисали тяжелые занавесы, окрашенные в цвета Храма. Над куполом был воздвигнут символ пресветлого Ааааму — ярко-алая ладонь с разведенными пальцами, расходящимися подобно солнечным лучам. Сам павильон был разделен на три части: внизу, на трех рядах скамей, обтянутых мягкой недорогой тканью сорта «курл», должны были сидеть жрецы средней степени посвящения и около двух десятков высших Ревнителей Благолепия; уровнем выше, на высоких сиденьях, накрытых светло-голубыми пологами с бахромой, должны расположиться трое жрецов-толкователей во главе с братом Марлбоосом, а также жрец-хранитель брат Алсамаар, рукоположенный в сан Указующего миловать; он мог наложить запрет даже на решение старшего Ревнителя. Само собой, брат Моолнар, торжествующий победитель Леннара, тоже должен сесть рядом с Толкователями, братом Алсамааром и — разумеется, Стерегущим Скверну, пресветлым отцом Гааром. Помимо жрецов Благолепия здесь должен был сесть и еще один человек — служитель Аллианн, брат Караал.

Близ его сиденья поставили алтарь самой богини, задрапированный в белое.

Выше всех приготовили еще одно место. Прямо под куполом павильона. Отсюда открывался вид на всю площадь, на реку, на мост Роз, на величественную Королевскую лестницу. Тяжеленный серебряный трон устанавливал лично брат Алсамаар, а освящал сам Стерегущий Скверну; освятив же, прочел короткую молитву и припал губами к ножке трона.

Здесь должна была восседать сама Аллианн.

За два дня до ЗРЕЛИЩА (никто из горожан даже и не пытался называть это казнью) площадь была оцеплена солдатами регулярной армии. Ревнители охраняли эшафот и павильон для церковных иерархов и для ПРЕСВЕТЛОЙ. Коротка память, неблагодарна и темна суть человеческая: даже те, кто до появления Аллианн вполне искренне желали победы восставшим и успехов — Леннару, теперь уверовали, что пробуждение и соединение богини с Храмом и поимка Леннара — звенья одной цепи. Что так и нужно, значит, Стерегущий прав, значит, истина за ним, и иго Благолепия, на которое сетовали столь многие ланкарнакцы, — в самом деле БЛАГО. Находились и такие, кто говорили: «Да демоны с ним, с Леннаром. Стерегущий, конечно, выместит на нем все свои беды, но теперь Храм не сможет властвовать так, как раньше. Ведь теперь у нас есть ОНА, молиться которой так долго запрещали, потому что мы, дескать, недостойны возносить ей молитвы! Владычица не допустит, чтобы вершилась несправедливость!».

Стоит отметить, что среди разглагольствующих на эти темы был замечен и славный прорицатель Грендам, слонявшийся по городу и рассказывающий о том, как он лично видел пробуждение богини. Вместе с ним шлялся и разжалованный стражник Хербурк, который отчего-то возомнил себя едва ли не спасителем народа. Так, он утверждал, что не в последнюю очередь благодаря ему Леннар пойман: ведь не кто иной, как он, Хербурк, опознал подлого мятежника в трактире «Сизый нос»!..

— Я почти схватил его, и сделал бы это, кабы не подлый изменщик Каллиера, который успел вырвать своего сообщника из моих рук!.. — важно надувая щеки, врал Хербурк.

Спокойствию в народе бредни Грендама и Хербурка не способствовали.

…Мы упоминали, что Лайбо был прав, говоря о сооружении эшафота на площади Гнева. А не прав же он был в том, что говорил о Кване О как о погибшем. Так нет же!.. Кван О выжил, и выжил благодаря тому, что потерял сознание под тушей убитого им Ревнителя и остался незамеченным храмовниками.

Он очнулся от длинной, вытягивающей жилы боли во всем теле. Кван О открыл глаза и обнаружил, что придавивший его Ревнитель уже остыл. Воин-наку замер, прислушиваясь. Где-то рядом слышалось тяжелое дыхание. Это был Ревнитель, которого Моолнар оставил охранять тела павших братьев. Кван О осторожно повернул голову. Ревнитель стоял в нескольких шагах от него, настороженно пялясь в темноту. Псы должны были уже учуять, что в катакомбах прибавилось свежего мяса. Наку несколько мгновений размышлял над тем, как быть дальше, а затем аккуратно протянул руку в поясу громоздящегося на нем мертвого тела. Нож питтаку оказался там, где он и рассчитывал. Кван О аккуратно извлек его, развернул, а затем глубоко вздохнул и, ужом вывернувшись из-под одеревеневшего тела, прыгнул вперед. Ревнитель успел развернуться и даже потянуть саблю из ножен, но больше он ничего сделать не успел… И на пол пещеры рухнуло еще одно мертвое тело. Кван О пнул его ногой, поворачивая на бок, вытащил саблю и довольно ощерился. Теперь у него было приличное оружие. Он поправил маску и повернулся к валяющимся телам…

Спустя пять минут он выпрямился. Среди окровавленных тел Ревнителей он обнаружил только обезглавленное тело Бреника. Прочих обнаружить не удалось. Наверное, это могло означать только одно: их пленили. Кван О скрипнул зубами и взял одну из сабель, брошенных храмовниками в каверне Дымного провала. Квану О был совершенно ясен его дальнейший путь: пробраться в Храм, спасти друзей!.. И, без сомнения, оставайся он все тем же прямодушным, суровым дикарем наку с обостренным чувством долга, каким встретил его Леннар, — Кван О так и поступил бы. Поднялся бы в Храм, вступил в бой с Ревнителями и, конечно, был бы убит, но прихватил бы с собой нескольких врагов.

Отважный, самоотверженный, но столь же и бесполезный поступок.

Но Кван О уже был другим. Он не стал расходовать свою жизнь на бессмысленные геройства. Кван О ощупал свою одежду и вынул из нее контроллер аннигиляционной системы. Леннар не зря вручил ему этот стерженек. И Кван О не подведет… Как там?… «Как только мы установим контроллеры в системную плату аннигиляционной установки, так реактор запустится автоматически. Да, на одну десятую мощности, но запустится же!» Да, Леннар говорил именно так. Кван О еще не воспринимал сложные технические термины так, как воспринимает их цивилизованный человек. Да он и не был цивилизованным человеком. Для Квана О все эти звучные слова были чем-то сродни заклинанию, которое задаст отсчет спасению. Спасению его друзей. И наку знает, что он должен сделать, и для этого совершенно не обязательно понимать тонкости…

И воин-наку, поправив на лице маску ночного видения, решительно направился в сторону Дымного провала.

17.

ЗРЕЛИЩЕ было назначено на час, когда светило вставало в зенит. Знающие толк в пытках жрецы Храма не зря проводили самые важные казни в то время, когда площадь Гнева была буквально залита лучами солнца. Сами же они лицемерно объясняли такой выбор времени тем, что именно в этот час «светоносный Ааааму вступает в апогей своей силы». Впрочем, храмовые иерархи предпочитали укрываться от «силы Ааааму» в тени прохладных павильонов, разбиваемых на площади в дни наиболее значительных аутодафе.

Так произошло и на этот раз.

Площадь Гнева стала заполняться народом с самого утра. Армейские оцепления и отряды Ревнителей, специально направленные для поддержания порядка, процеживали через себя пестрые толпы горожан согласно предписаниям. Простолюдинов отправляли в дальнюю часть площади, где было сооружено нечто вроде огромного загона, обнесенного внушительной оградой из бревен и грубо тесанных сосновых досок. Тут сосредоточилось около двадцати пяти — тридцати тысяч счастливчиков из числа простых смертных, которые сумели попасть на аутодафе. Оставшаяся часть площади, существенно меньших размеров и непосредственно прилегающая к эшафоту, была отведена для знатных горожан, для купечества и чиновников. Для высшего офицерства и знати поставили отдельную трибуну, на которую один за другим карабкались пышноусые толстяки в разукрашенных золотой вышивкой и позументами мундирах и их жены в громоздких шумных платьях с вошедшими в моду длиннющими рукавами, свисающими до колен. Из разрезов на рукавах просовывались пухлые холеные руки, державшие темно-зеленые флажки, которыми принято размахивать на всем протяжении казни.

По углам площади были установлены четыре сторожевые вышки. На верхней площадке каждой стоял глашатай в облачении из лакмана, а чуть ниже располагалась шеренга Ревнителей-арбалетчиков, державших под прицелом эшафот и прилегающие к нему ряды зевак.

Сегодня народу пришло как никогда много. Были забиты даже крыши окрестных домов. Балконы роскошных особняков, выходящие на площадь, были задрапированы темно-зеленым и заполнены до отказа. Кое-кто из знатных дам, присутствующих здесь, даже обзавелись подзорными трубами (выписанными из Храма с благословения Стерегущего!), чтобы разглядеть, какие глаза у Леннара и каков он собой, блондин или брюнет, хорошо ли сложен или, как утверждают некоторые, — горбун со слюнявым ртом и длинными, до колен, руками. Спор об этом шел с раннего утра.

Мужчины обсуждали другое. Присутствующий на балконе собственного особняка Первый Воитель Габриат говорил ломким баском:

— Я собственными глазами видел пресветлую Аллианн и то, как она проснулась. Нет лучшего доказательства того, что Храм прав, чем ее появление, и еще то, что сразу же поймали Леннара. А ведь он был неуловим так долго! Конечно, тут не обошлось без воли богини!

— А что, ваша светлость, говорят, зрелище продлится до вечера? — спросил благородный эрм Кубютт, тоже один из выборных, лично видевших ПРОБУЖДЕНИЕ. В связи с этим он заважничал и теперь разговаривал не иначе чем в нос, задирая при этом голову. Эрм находил, что так он больше похож на Ревнителей. — Это правда?

— Н-не знаю. Но что нас ожидает нечто особенное — это точно. Интересно, мятежники уже знают о поимке их главаря?

— Говорят, они вездесущи! — Эрм Кубютт хохотнул, и все стоящие на балконе с удовольствием присоединились к этому смеху. — Может, кто-нибудь из них появится, чтобы попробовать отбить своего предводителя?

— Было бы забавно посмотреть, как наша доблестная армия, гвардейцы и Ревнители размажут их по площади, — сказал толстый эрм Бибер, за всю свою жизнь не повидавший и тени Обращенного из армии Леннара и потому чрезвычайно смело рассуждающий о том, как нужно их громить (давить, гробить, размазывать).

— Говорят, на казнь должен приехать сам Верховный предстоятель? — пискнул кто-то из дам.

— Ну не знаю, — важно сказал Габриат. — Сын Неба не столь опрометчив, чтобы показываться на таких церемониях. Наверное, у ганахидского Храма какие-то свои мысли на этот счет.

— А еще говорят, что Омм-Гаар просто не уведомил свое… гм… начальство о том, что пойман главный бунтовщик.

— Да нет, просто предстоятель опасается беспорядков. Что люди Леннара в самом деле попытаются отбить своего вожака.

Эрм Бибер снова проговорил:

— Да если они только посмеют, эти так называемые Обращенные, то наша доблестная армия, гвардейцы и Ревнители размажут их по площади!..

Первый Воитель Габриат, знавший о возможностях людей Леннара в бою несколько больше, чем рыхлый Бибер, покосился на жирного, обрюзгшего торговца и искривил губы в усмешке, а затем устремил свой взгляд туда, где под пение жрецов восходила на свой трон Аллианн.

Площадь опустилась на колени. Послышались голоса с просьбами к Аллианн благословить верных рабов ее. Жрецы натруженными голосами тянули хвалебный гимн…

А потом настало время главного зрелища. И на площадь меж двумя рядами Ревнителей выехала простая деревянная телега, на которую была водружена железная клетка. В клетке, прикованные к прутьям ржавыми цепями, покачивались Леннар и Лайбо. Впереди телеги ехал закованный в железные доспехи Ревнитель, а замыкали шествие две стройные шеренги копьеносцев.

На головах приговоренных к смерти виднелись двурогие зеленые колпаки; на голых до колен ногах мятежников багровели ритуальные надрезы возле щиколоток: именно по этим надрезам должны быть произведены удары палаческой секирой, чтобы отделить от тел ступни, замаранные грязью с нечестивых дорог ереси.

Осужденные старались держаться непринужденно. Лайбо крутил головой, как будто хотел поймать на себе одобрительные взгляды красивых девушек.

Леннар смотрел на него с печальной усмешкой.

— Никогда еще не приходилось оказываться перед такой толпой народу, — пробормотал Лайбо. — Мы-то рассчитывали на короткую подземную прогулку… ни тебе женщин, ни многочисленного общества. Если бы я знал, что окажусь в центре всеобщего внимания, я хоть оделся бы поприличнее. Мне подарили новый костюм из лакмана, самой дорогой ткани, которую некоторые короли-то себе позволить не могут… А что, может, эти болваны из Храма разрешат последнее желание, а? Как ты думаешь, а?

— Сильно сомневаюсь, — отозвался Леннар. По его лбу тек пот и неприятно заливал глаза. — Мы тут не на званом вечере… А так я попросил бы у них кувшинчик охлажденного вина. А то жарища, во рту пересохло что-то… Вина, да. Да не той кислятины, которую делают в Ланкарнаке, а самого что ни на есть оланийского, со стола пьянчужки короля Булемира из Нижних земель. Вот он, кстати… точно себе одежду из лакмана позволить не может. Он даже охотничьих собак пропил… своего сына собак. Гм…

— Ты думаешь, выпивка помогла бы? Тут, кажись, и без нее… скоро станет жарко, — заметил Лайбо, крутя головой и обозревая бушующую площадь.

— Гм… они ничего не понимают в кулинарии. Когда поджаривают мясо, его поливают легким красным вином и добавляют ломтики свежих овощей. — Леннар недобро оскалился и передернул плечами. — А тут…

— Ты хочешь, чтобы тебя полили вином и украсили овощами? Да ты гурман, Леннар! Гм… а в самом деле пить хочется. Жара, а?

— Да разве это жара, друг? Вот если бы ты побывал на моей родине, в Эррии, на Леобее, в разгар летнего сезона, вот там солнце. А тут! Фи! — Леннар присвистнул с пренебрежением. — Разве это солнце? Мы сами его подвешивали к небосводу, можно сказать.

— Вот и нас сейчас подвесят…

Этот милый диалог был прерван трубами храмовых глашатаев, от которых задрожали крыши окрестных особняков, и громовым голосом Стерегущего Скверну, провозгласившего:

— Граждане Ланкарнака! Дети мои, осененные светлой благодатью нашей милостивой Владычицы! — Он склонил свою голову, увенчанную храмовой диадемой, перед недвижной Аллианн. — Великая радость и торжество живут сегодня с нами! Пойман и будет предан справедливой каре страшный мятежник, ере тик, воплощение Скверны…

Стерегущий старательно перечислял эпитеты, последовательно прикладываемые к персоне Леннара. Глава Обращенных слушал его не с тревогой, и уж тем более не со страхом, а с каким-то досадливым раздражением. Вспомнился ему жрец смотритель, который несколько лет тому назад требовал у Леннара, Энтолинеры и их спутников уплатить налог на подковы. Тот жрец жонглировал куда более живыми и верткими словечками. Как там бишь?… «Сын осла и муравьеда… уродище из выгребной ямы миров…» и прочая и прочая?

На губах Леннара появилась печальная улыбка. На мгновение ему показалось, что все происходящее вокруг него — не на самом деле, а лишь какая-то замысловатая игра со своими правилами, и все эти жрецы, Ревнители, равнодушные и пылкие зеваки и разряженная знать на балконах — просто дети, увлекшиеся этой забавой, чуточку жестокой, чуточку страшноватой, но такой завлекательной, такой интересной!.. Возможно, так оно и есть — ведь создал же когда-то он, Леннар, жизненное пространство для этой игры, разгородил его, задал исходные правила!

Стерегущий Скверну закончил вычитывать вины и преступления Леннара и Лайбо. Дверь клетки распахнулась, и осужденных преступников, подтолкнув копьями, вывели и стали возводить на эшафот. Какой-то особо заботливый Ревнитель пристроил на голову Леннара его полант, все эти дни провалявшийся в камере, в дальнем ее углу, недоступном для узников. Наверное, по мысли храмовников, черная «диадема» на голове осужденного должна добавить казни колорита и зрелищное.

«Если отвлечься от уготованных мук и смерти, то все это может выглядеть даже забавно, — думал Леннар, поднимаясь по ступенькам под гул, производимый несколькими десятками тысяч зрителей, — ведь по сути я сам был одним из создателей этого мира, об истинной природе которого большинство этих зевак даже не подозревают. Впрочем, дети часто жестоки к родителям. Не я первый, не я последний… А ведь, если рассудить здраво, я мог бы стать… таким же БОГОМ, как та разряженная кукла на троне! Верно, ее и выдают за богиню Аллианн? Ну конечно! Этот толстый Омм-Гаар всегда был хитрецом, правда, именно хитрецом, способным словчить, обмануть, подставить другого, а не мудрым, умеющим просчитывать последствия любого своего действия… потому и промахи у него глупые, вроде того, когда он позволил Бренику сбежать едва ли не из его, Гаара, пылких объятий! — Леннар вздохнул. — Впрочем, не мне, попавшему в его ловушку, оценивать его ум… Быть может, он еще использует эту куклу-„богиню“ для того, чтобы самому стать Первым в Храме! И моя показательная казнь будет играть в этом не последнюю роль… Гаар, Гаар! Верно, ты в самом деле потомок того тощего жреца Элль-Гаара, что бездну времени тому назад пленил меня на военной базе близ Кканоанского плато!..».

На эшафоте с осужденных сняли цепи. Теперь их руки были свободны. Леннар поправил прибор связи на лбу и подумал, что это неслыханная беспечность со стороны жрецов Благолепия — оставлять ему возможность снестись с Академией. Конечно же они не знают о назначении «диадемы», надвинутой на лоб Леннара. Но догадываться-то должны! И, верно, все-таки догадываются, потому что в камере он не сумел воспользоваться полантом. Но теперь, когда «диадема» у него на голове?… Возможно, эти жрецы уже слишком уверены в себе. Дескать, никуда не денется проклятый еретик, и у него только два пути, чтобы избежать давно заслуженного наказания, оба — за пределами возможного: провалиться сквозь землю или взлететь к небесам, как птица.

Последний, если уж на то пошло, был почти возможен: незадолго до отправления к шахте реактора Леннар закончил ремонт пассажирского гравитолета — небольшого летательного средства, рассчитанного на трех, максимум четырех человек, включая пилота. Испытание отложили до возвращения миссии из Ланкарнака. Ах как теперь пригодился бы этот аппарат! На миг в голову Леннара закралась шальная мысль — связаться с Центральным постом и попросить о небольшом, так, совсем небольшом одолжении: быстро усвоить инструкцию пользователя пассажирского гравитолета и… Леннар поспешил отмахнуться от этой провокационной, соблазнительной мысли. Терять-то, собственно, больше нечего…

Затрубили трубы, возвещая, что следует начинать то, ради чего собралось столько людей. Руки палача легли на плечи Леннара мягко, вкрадчиво, почти нежно. Тот вздрогнул. Палач, с Леннара ростом, но в полтора раза шире в плечах, стоял за его спиной и ожидал команды старшего Ревнителя Моолнара, который не занял положенного ему места в павильоне напротив эшафота и решил сам руководить ДЕЙСТВОМ.

Однако Стерегущий Скверну не давал знака начинать. Заминка?… Омм-Моолнар прищурился, чтобы высмотреть, с чем или с КЕМ связана заминка во времени. Что медлить? Приготовления закончены, приговор зачитан, молельные ритуалы, предшествующие началу аутодафе, совершены. Пора начинать.

Но Стерегущий Скверну не шевелился.

— Что такое? — почтительно спросил у него один из палачей.

Омм-Моолнар раздраженно передернул плечами. Из толпы послышались нетерпеливые выкрики. Площадь загудела. Моолнар приставил ладонь ко лбу, чтобы свет не попадал в глаза, и разглядел-таки какое-то оживление в павильоне для жрецов Храма.

А происходило вот что.

В тот самый момент, когда Стерегущий Скверну, Омм-Гаар, встал во весь рост в своей ложе, чтобы дать знак начинать, служитель Караал повел себя по меньшей мере странно. Он вскочил со своего места, поднялся по крутым ступеням к самым ногам Аллианн и, едва не ткнувшись носом в кожаную сандалию на ступне Пресветлой, пробормотал:

— Ты что, тоже уверена, что этого человека нужно казнить? Ты… притворяешься, или… или в самом деле твоя память до сих пор затемнена… как…

Стерегущий Скверну медленно повернул массивную голову. Угадывая его желание, двое Ревнителей, правая и левая рука брата Моолнара и наиболее вероятные его преемники, вскочили и бросились к Караалу. Однако одно-единственное отстраняющее движение женщины, сидящей на троне под золотым куполом павильона, заставило их замедлить шаг, а потом и вовсе остановиться.

Караал говорил во все убыстряющемся темпе, словно опасаясь, что его остановят и вовсе не дадут возможности высказаться:

— Я хотел, чтобы ты сама взглянула на этого человека, но однако же Стерегущий Скверну не счел возможным допустить такую встречу, а ты не проявила никакого интереса к Леннару, хотя я и просил. Но сейчас ты должна взглянуть на него прежде, чем его изуродуют пыткой. Ты должна, ты должна!..

— Верно, ты забыл, с кем говоришь, брат Караал, — последовал холодный ответ, — кажется, ты сошел с ума. Отойди от меня. Я никому ничего НЕ ДОЛЖНА.

Ревнители, которые услышали последние слова Аллианн, в одно мгновение оказались возле Караала и, легко подхватив его под руки, потащили на место и насильно усадили.

Лицо Караала исказилось, побагровело, словно от удушья, а на толстой, мощной шее вздулись трубчатые жилы. Он дождался, пока Ревнители отойдут от него, а потом снова поднялся и, протянув руку к восседавшей на троне, воскликнул:

— Да что же ты?! Ты только взгляни, я больше ни о чем не прошу! Не может же быть, чтобы ты так изменилась за какую-то ТЫСЯЧУ ЛЕТ! Или немного сверх того! Не может!!!

Вся старая неприязнь, все прежние подозрения, насильно заглушённые в себе братом Гааром под воздействием того влияния, которое приобрел служитель Караал из-за своей близости к Аллианн, вспыхнули в Стерегущем Скверну с новой силой.

— Остановись, брат Караал! — воскликнул он. — Я не понимаю, отчего ты умоляешь Пресветлую взглянуть на этого негодяя. Если таково ее желание и она не хочет осквернять свой взор созерцанием его демонской личины, то так тому и быть! Ты сам выдал Леннара, а теперь невольно оттягиваешь начало священного ритуала кары!

— Невольно? — сквозь зубы процедил Караал, поднимаясь и делая несколько шагов по направлению к Аллианн, недвижно сидящей под куполом.

Стерегущий услышал. Его лицо дрогнуло и отвердело, и Гаар вымолвил негромко, чтобы его могли слышать только находящиеся в павильоне:

— Да услышат меня боги, но я пока что не хочу верить в то, что ты задерживаешь начало аутодафе ПРЕДНАМЕРЕННО. Успокойся, брат Караал, — возвысил он голос так, что могучий баритон раскатился на полплощади, — я понимаю, что мы не каждый день сопричастны такому эпохальному событию, как сегодняшнее аутодафе на площади Гнева! Возьми себя в руки, брат Караал.

Но тут же стало ясно, что брат Караал совершенно не желает брать себя в руки. Он снова попытался прорваться к Пресветлой, и на этот раз Ревнители были вынуждены поступить с ним куда грубее и даже уронить на пол павильона, благо сама богиня не смотрела на своего упрямого служителя. Ее светлые глаза были устремлены туда, где на эшафоте стоял высокий мужчина в двурогом колпаке обреченного. А Караал, лягнув ногой одного Ревнителя и оттолкнув второго, прыжком перемахнул через перегородку, отделяющую его от ступеней лестницы у ног Аллианн…

Рука упавшего Ревнителя вцепилась в лодыжку брата Караала, и тот задрыгал ногой, пытаясь освободиться…

— Смотрите, господа! — закричал эрм Кубютт. — Господа!.. Смотрите, кажется, жрецы передрались!

— Ай потеха! — взвизгнула какая-то экзальтированная дама и хрюкнула.

Храбрые дворяне, стыдливо отворачиваясь и закрывая побагровевшие от сдерживаемого смеха лица, хихикнули. Несмотря на то что все они воевали за Храм, каждая неприятность жрецов Благолепия вызывала у них осторожную, подленькую радость.

Аллианн смотрела в упор на Леннара… Жрец Караал тем временем продолжал столь спонтанно развернувшуюся боевую возню с представителями Храма. Ему удалось с прямо-таки ослиной ловкостью лягнуть удерживающего его за ногу Ревнителя Благолепия, и последний, взвыв, скатился по ступенькам вниз, к жрецам. Второй Ревнитель выхватил питтаку, но окрик Стерегущего мгновенно заставил его отказаться от необдуманного размахивания грозным оружием. Ревнитель схватил Караала за облачение и попытался стянуть тучного служителя с лестницы, поднимающейся прямо к ногам Аллианн…

Караал дернулся, раздался треск ткани… и из-под облачения брата Караала вывалился свиток, перехваченный серой лентой. Свиток покатился по ступенькам и упал прямо у ног Стерегущего Скверну. Караал не заметил этого. Ему удалось вырваться из рук Ревнителя и снова приблизиться к богине, которая, не слушая своего незадачливого служителя, вдруг встала в полный рост.

Караал не видел, как расширились ее глаза: он уткнулся взглядом в ее ступни и во все убыстряющемся темпе бубнил, бубнил…

Стерегущий Скверну поднял и развернул свиток, выпавший из-под одежды Караала, и лишь его взор коснулся первых строк, содержащихся там, как его лицо исказилось. Он отстранил жреца Алсамаара, который сунулся было к нему, и поднялся со своего места. По знаку Омм-Гаара протрубил глашатай, призывая к полной тишине.

Но площадь не желала затихать. Увлеченный таким необычным началом казни, народ бесновался; с высоты павильона, где восседали знатные особы, это несколько напоминало развороченный муравейник.

— Дети! Не стану молчать!!! — взревел Омм-Гаар так, что вокруг него сразу начала образовываться пустота: оробели даже жрецы Благолепия, люди далеко не пугливые. — Не стану молчать! Один раз уже промолчал, и к каким последствиям, к каким страшным карам привела моя постыдная, моя низкая слабость! — Он мельком взглянул на Аллианн, и ее неподвижность, ее равнодушное, бесстрастное лицо и та отстраненность, с которой она взирала на своего служителя Караала, подбодрили его. Богиня не встанет на защиту смутьяна! — На сей раз я скажу!.. У брата Караала только что обнаружился свиток, в котором я нашел выписки из еретической, кощунственной, позорной Книги Бездн!

Площадь сразу умолкла.

В полной тишине громыхнули тяжелые, мерные слова Стерегущего Скверну:

— Широко известен закон, карающий смертью за одно цитирование Книги Бездн! — Он повернулся к приблизившимся к нему храмовникам и проговорил почти шепотом: — Как же должно, братия, поступить с человеком, который уже дважды пойман на хранении списков этой Книги? Раз уж я начал, то пойду до конца: послушайте, что пророчит нам Караал устами нечестивца, в глубокой древности написавшего вот такие строки… Послушайте: «Она пробудится от сна, а Он наденет венец Свой, и воссияет тот венец над головой Его, как заря… Падет Храм у стоп Его, обагренных кровью Бога, и рухнет в черную пропасть, сползет в чрево земли, разорванный надвое; ибо стоит на проклятии. Раздвинется земля, принимая в себя жертвенную кровь нечестивых; да будут разрушены ступени скорби, по которым Он поднимался на погибель…» — От гнева Стерегущий глотал слова и целые предложения. — «И когда рухнут в бездну и Храм, и люди его, и рабы его, и дома, и скот рабов его, снова забьется в глубинах черное сердце нашей благословенной земли…».

Стерегущий замолчал. Жрецы, в безмолвии слушавшие своего предстоятеля, как один обернулись к Караалу, который уже замолчал и теперь сидел на ступенях. Безмолвствовала площадь. Напуганные страшными пророчествами из запрещенной книги, прочитанными самим предстоятелем ланкарнакского Храма, люди замерли, ожидая, что будет дальше.

Стерегущий не стал больше медлить. Если Аллианн захочет отменить его распоряжение, конечно, тогда ничего не поделаешь… но кто сказал, что она непременно станет отменять приказ Стерегущего?… Она, кажется, и не смотрит на своего опороченного служителя, сидящего на ступеньках ее трона.

И Омм-Гаар, взмахнув рукой, отдал этот приказ:

— Взять Караала!

На этот раз обошлось без хватаний за одежду: Ревнители действовали четко и по всей строгости. Дважды предателя ловко связали поясом, который снял с себя один из Ревнителей Благолепия, и подтолкнули ближе к Стерегущему Скверну. Десятки тысяч людей, скопившиеся на площади, с замиранием сердца смотрели на эту неслыханную сцену: обычно Храм предпочитал не выносить сор из избы, и разногласия между СВОИМИ никогда не становились, как выражаются ланкарнакские судебные чиновники, достоянием общественности.

А тут…

— Сосуд нашего терпения переполнился, брат Караал, — торжественно изрек Стерегущий, — своим нечестием, нарушающим все основы Благолепия, своей склонностью к Скверне и средоточию ее — вот этой проклятой Книге Бездн!.. — ты отвратил от себя даже милостивую Аллианн! Взгляни, она ведь и не смотрит на тебя, тлетворного!..

Караал поднял глаза к Аллианн, выпрямившейся во весь рост, и его лицо, вместо того чтобы выразить испуг, смятение, или же раскаяние, или страшные сомнения… его лицо ПРОСИЯЛО ОТ РАДОСТИ! Рехнулся, что ли, подумали все… Караал вытянул шею, не сводя глаз с Аллианн, и вымолвил одно лишь слово, которое смогли услышать одни близко стоявшие к нему Ревнители и жрец-миротворец Алсамаар:

— Узнала!!!

Владычица Аллианн, Та, для Которой светит солнце, смотрела на Леннара. Ее губы подергивались. Она вдруг протянула руку, потом снова опустила ее, губительная нерешительность, сомнение встали как туман в ее доселе ясных, холодных светло-голубых глазах.

Губы богини беззвучно шевельнулись, она опустила глаза на Караала, и служитель, смеясь, крикнул ей:

— Да, это он, девочка моя! Это он… он!

Омм-Гаар пошатнулся и оперся на руку подскочившего Алсамаара. По тяжелому лицу скользнули складки, тяжело залегли на лбу, на переносице, на подбородке.

— Он… СМЕЕТСЯ? И… он называет ЕЕ… девочкой! Да как же он посмел?

Леннар вслушивался и вглядывался во все то, что разворачивалось перед его глазами, в павильоне напротив его смертного эшафота. Сначала он смотрел на Караала и на то, как Ревнители вязали его поясом, а потом перевел взгляд на Аллианн. Он пытался разглядеть ее лицо. Он даже оттянул уголки глаз, чтобы примитивным способом увеличить резкость зрения.

И тут легкая, приятная вибрация захолодила виски. Нет, не оттого, что он узнал Аллианн или вспомнил, что мог где-то ее видеть. Он не успел… Эта дрожь объяснялась очень просто: на полант поступил входящий сигнал. Леннара вызывали. Вызывала Академия. И, как при всех входящих сигналах, легкое сияние возникло над прибором связи, расцвело, меняя цвета и оттенки, и…

— Смотрите!

— Смотрите на Леннара!!!

— У него над головой… точно как прочитал Стерегущий… «наденет венец Свой и воссияет тот венец над головой Его»… Как написано в Книге Бездн! — выкрикнул кто-то из жрецов, теряя самообладание.

— …Бездн!!!

— Да спасет нас пресветлая Аллианн!.. Площадь ахнула:

— СМОТРИТЕ!!!

Воспользовавшись замешательством палачей, поддавшихся общему настроению, Леннар надвинул полант на глаза и тотчас же увидел перед собой Ингера. Он находился в Центральном посту и смотрел на Леннара каким-то отсутствующим взглядом. У него на лбу было написано крупными буквами, что он ну совершенно НЕ ВЕРИТ в происходящее.

— Слушаю тебя, — поспешно выговорил Леннар. — Ингер, дружище, я тут немного… гм… занят.

— Да я уж вижу, — пробормотал Ингер, вытирая лоб. — Вижу. Я думал, что вам всем… Мы уже поверили в вашу смерть. Я все эти дни, как вы исчезли, пытался связаться с тобой. Не получалось… н-никто не отвечал. А тут… тут вдруг обнаружилось, что контроллер на месте, в этой… в системной плате, и… и теперь можно запустить реактор на десять процентов. Подготовка к запуску уже идет… мне только нажать клавишу, и — все… КТО же спустился в шахту? Кто вставил стержень контроллера в плату? Инара? Кван О? Лайбо-то я вижу рядом с тобой, а вот Бреник…

— Бреник убит.

— Убит… Значит, это Инара или Кван О. Держись, дружище! Протяни там как-нибудь! Энтолинера, Каллиера и еще несколько наших на площади! Да! Чуть н-не забыл! — Ингер затряс головой, отчего в этот момент сделался удивительно похожим на себя прежнего — неотесанного, простодушного ремесленника. — Сейчас проходят испытания гравитолета… Барлар, это он научился… такой головастый мальчишка! Если у него все получится, то он в два счета окажется в Ланкарнаке… скорость у гравитолета о-го-го!.. Продержитесь ну еще немножко, немножечко, — губы Нигера были какого-то землистого цвета и подергивались, как будто у него было плохо с сердцем, — вы же умницы… ты же необыкновенный, а Лайбо — он такой находчивый… остроумный…

Ингер говорил таким умоляющим тоном, как будто не Леннар, а он сам стоял на эшафоте на площади Гнева и просил о пощаде.

— Сомневаюсь, дружище, — тихо сказал Леннар. — Нас тут уже готовятся… гм. Если и успеете нас застать, боюсь, мы будем в плохом состоянии. Помнишь, как мы с тобой, Ингер, пили белое руамельское вино после победы у Змеиных высот? Тогда еще Бреник читал плаксивые стихи, и Кван О подрался с собственной тенью и проломил стену? Помнишь, какие мы наутро плохие были?… Ну так вот, боюсь, что на этот раз мы будем еще хуже. А впрочем, что я тут зужу… ЗАПУСКАЙ РЕАКТОР! Ведь… ведь если…

Что хотел сказать Леннар, осталось неизвестным, потому что чья-то мощная рука сорвала с его головы полант, а потом прибор грянулся о доски эшафота с такой силой, что разлетелся вдребезги. Выбило сноп синеватых искр, и запахло жженой тканью. На обивке эшафота медленно расползалось небольшое черное пятно.

— Довольно тебе! — гневно сказал брат Моолнар. — Довольно, нечестивый! Будет! Нечего бормотать свои подлые заклинания и взывать к амулету! Пора уже отправляться к демонам! Палачи, делайте свою работу!

Двое палачей схватили Лайбо и растянули его на деревянной раме, изготавливая к пытке. Двое других палачей смотрели на Леннара, вдруг утратив хладнокровное, будничное равнодушие, с которым они делали свою работу. Этот главарь Обращенных, носящий громкое имя Строителя Скверны!.. Это существо, только что давшее подтверждение древнему пророчеству из проклятой Книги Бездн… разве возможно схватить и растянуть его на раме так, как поступают с простым смертником?

— Берите его, скоты! — прикрикнул на них Омм-Моолнар и выхватил нож питтаку. — Ну!

Палачи, понукаемые столь учтивым образом, двинулись было к Леннару. Тот был недвижен.

— Стойте!!!

Моолнар, который не стал дожидаться, пока Стерегущий сподобится на приказ о начале казни, и на свой страх и риск отдал самовольное распоряжение, вдруг замер. Было отчего. Потому что голос, высокий, звенящий женский голос, крикнувший это «стойте!» на древнем языке, понятном каждому храмовнику и Ревнителю, принадлежал Аллианн. Она быстро спускалась по ступенькам, а когда Стерегущий Скверну, потемнев лицом, попытался преградить ей путь, ее расширенные глаза остановились на нем.

Омм-Гаар вдруг почувствовал неистовое головокружение и, попятившись, упал на руки Ревнителей. Боль, вспыхнувшая в мозгу под взглядом этих больших светлых глаз, медленно, с ворчанием и надсадным шумом в висках уходила… А вместе с ней уходила из павильона сама Аллианн, и уже никто не посмел преградить ей путь. Когда нога богини ступила на камни площади Гнева, шеренга Ревнителей благоговейно опустилась на колени. Словно огромная невидимая коса пронеслась над этим скопищем горожан, пришедших взглянуть на любопытное зрелище: один за другим люди опускали взоры, втягивали головы в плечи, сгибались и поникали, опускаясь на колени. Некоторые и вовсе легли лицом вниз, вповалку, бок о бок или даже друг на друга…

Аллианн шла к эшафоту между двумя шеренгами коленопреклоненных Ревнителей, составлявших своеобразный барраж вокруг павильона, эшафота и всего пути между ними. Моолнар, застывший с перекошенным ртом, переводил взгляд от ложи Стерегущего, лежавшего на руках Алсамаара и ближних жрецов, на фигуру женщины в белом. Она уже преодолела расстояние между павильоном и эшафотом и теперь поднималась по ступенькам, застеленным зеленой дорожкой. Леннар смотрел на нее не отрывая глаз, и вдруг вся кровь отхлынула от его лица. Серые глаза потемнели и казались теперь почти черными. Как-то сразу стали заметны нездоровые, припухшие веки; рот еле заметно искривился, углы его опустились книзу, отчего Леннар вдруг стал похож на печального, рано постаревшего шута.

Она подошла к нему вплотную, оказавшись одного роста с главой Обращенных. Леннар растерянно пытался прижать ладонью растрепанные волосы и особенно хохолок, вздыбившийся над лбом. Она сказала:

— У тебя всегда были непослушные волосы, Леннар. А ты мало изменился. Ты постарел.

— Это… это как же понимать? — выговорил он, запинаясь. — Мало изменился… и одновременно постарел. Тут или одно… или другое.

— Я хотела сказать, что ты мало изменился за последнее тысячелетие, Леннар. Но, конечно, за такой срок нельзя не постареть.

— А ты все такая же, Ориана. Значит, это тебя разбудили жрецы? И выходит, что это ты — богиня Аллианн?

— Ориана? — переспросила она.

— Да. Так тебя звали на Леобее, а потом на звездолете, прежде чем… прежде чем…

— Прежде чем начался бунт, и Элькан, чтобы сохранить нас, сохранил… схоронил в этих саркофагах… по своей… этой… разработанной биотехнологии, — быстро заговорила светлая Аллианн, потому что только сейчас, только в это мгновение память начала как никогда бурно возвращать ей воспоминания о той, другой жизни, — и только теперь разбудил меня. А ты… ты, наверное, проснулся самопроизвольно, или тебе изначально был задан такой срок сна. Ничего… все это можно узнать у Элькана.

— Элькан здесь?

Аллианн хотела ответить, но вдруг эшафот пошатнулся под ногами, затрещали доски, а один из палачей, разинув рот, ткнул пальцем в трещину, пробежавшую по каменной кладке площади. Трещина удлинялась с угрожающей быстротой, она прошла под эшафотом, чуть разминулась с павильоном высшего жречества, расколола надвое портик одного из прилегавших к площади особняков, а другой своей оконечностью уперлась в набережную реки Алькар.

— Что это? — прошептал Стерегущий Скверну, и его рука машинально смяла свиток с текстом из Книги Бездн. — ЧТО ЭТО?!

Крик ужаса прокатился по площади. Трещина расширялась. С грохотом рухнула одна из сторожевых вышек, и ее основание стало уходить в землю… Пролет набережной реки Алькар треснул и начал расходиться, и туда с глухим шумом устремилась речная вода. Бурлил и бесновался поток…

— Что это? — точно повторив вопрос Гаара, выговорила Аллианн. — Леннар, я слышала, что так сказано в этой… Книге Бездн… но что же, ЭТО может сбыться?

Разрозненные вопли собравшихся слились в один длинный, непрекращающийся вой. По фасаду дома, под который пронырнула странная расщелина, пробежала паутина расходящихся трещин, и балкон, на котором столпилось столько замечательных людей, таких как Первый Воитель Габриат, как эрм Кубютт в окружении офицеров и милых дам, вдруг стал распадаться надвое и рухнул, похоронив под обломками немало народу. Почтенный Габриат, в голове которого не укладывалось это возмутительное безобразие, сердито закричал, размахивая руками и пытаясь ухватиться за внушительный выступ стены, а потом за не менее выдающийся бюст какой-то визжащей дамы, но тут в его череп вошел обломок лепнины, которой был обильно украшен фасад его дома. При этом — в кои-то веки — у его светлости Первого Воителя Габриата, главнокомандующего светскими армиями Арламдора, обнаружились мозги…

А эшафот трещал и шатался.

— Нужно остановить! — закричал Леннар, хватая Ориану за руку. — Нужно остановить его! Немедленно! Иначе…

— Кого? — всполошенно отозвался Лайбо, растянутый на раме.

— Ингера! Нужно отменить активацию реактора! Немедленно! Я же сам приказал ему активировать ядро головного ректора, а реактор находится прямо под нами! И вот теперь… и вот теперь отходит аварийная платформа реактора!.. Храм! Храм основан на том месте, где, по легенде, пророк сомкнул пропасть! Ну да! Как же я не учел этого! Но как передать ему информацию, демон меня раздери? Как? Никак! Боги, боги! Если бы у меня была связь, если бы этот ублюдок не разбил полант!..

Моолнар, о котором и шла речь, вдруг оттолкнул палача, стоявшего между ним и Леннаром, и взмахнул боевым ножом питтаку. Словно стальной веер раскрылся перед глазами Леннара: Старший Ревнитель разил питтаку с такой невероятной скоростью, что не было видно ни ножа, ни кисти руки — все размывалось в какую-то туманную дымку, рука, вооруженная питтаку, была повсюду.

— Мне все равно, кто ты такой, какие проклятия за собой потянешь, что сбудется, какие пропасти разверзнутся! Все равно… мне все равно!!! — заорал Омм-Моолнар. — Да будь ты хоть тот, кого называют Илдыз… я все равно убью тебя!

Эти слова долетели до слуха связанного Караала. Он приподнялся и выговорил, задыхаясь:

— Дурак! Разве он не видит, КТО перед ним?… Хоть тот, кого называют Илдыз? А если… а если перед ним ТОТ, КОГО НАЗЫВАЮТ ААААМУ, чье истинное Имя… неназываемо?…

Леннар, которого теснил Моолнар, не стал затягивать поединок. Одним рывком он выломал из эшафота внушительный столб, на котором должен был принять последнюю свою муку. Столб крутнулся в сильных руках главы Обращенных, описал круг над головой Моолнара, другой, третий… Старший Ревнитель Моолнар, самоуверенный, столь искусный в обращении с ножом питтаку и совершенно справедливо полагавший, что никто, НИКТО не устоит против него, когда в его руках вращается этот смертоносный, острый как бритва клинок, — вдруг почувствовал себя совершенно беспомощным. Массивный столб, описывая огромные круги, завывая, упруго рвал воздух над головой Моолнара, и несколько раз старший Ревнитель был вынужден присесть на корточки, а один раз и выпрыгнуть из этого положения, словно жаба, чтобы избежать удара и — верной смерти. Моолнар взвыл в ярости:

— Что же ты… едва ли не полубог, а дерешься… дерешься, как сиволапое мужичье — дубиной?!

— А вот так! — отвечал Леннар, и тотчас же один из мощных взмахов его достиг цели. Конец столба врезался в шею Моолнара, с глухим треском переломились несколько позвонков и лопнул череп. Моолнар широко раскинул руки и отлетел. Упал беспомощно, мешком, неловко сунув голову куда-то под мышку, как праздничный гусь, которому только что свернули шею.

Так закончил свою жизнь славный старший Ревнитель Моолнар, отважный храмовник, кровожадный губитель… Вслед за покойным Ревнителем Благолепия под удар импровизированной дубины Леннара попал и один из его несостоявшихся палачей.

Не повезло.

Приоткрыв рот, как простая девчонка, смотрела на разбушевавшегося Леннара светлая богиня Аллианн.

18.

Пропасть, словно накликанная проклятыми страницами Книги Бездн, распахивалась медленно, неуклонно. Леннар, вовремя сошедший с развалившегося эшафота вместе с Лайбо и Орианой, мог видеть во всех подробностях, как отходил противоположный край расширяющегося провала. Словно гигантский шурф, разлом земли открывал один за другим геологические слои, и разум Леннара, в оцепенении наблюдающего за этим процессом, фиксировал их отстранение, рассудочной научной методой. Словно не на краю черной пропасти и гибели стоял он, а в собственной лаборатории, либо вел наблюдение на геологической выработке, определяя наличие тех или иных почвенных горизонтов… Первыми глазам Леннара открылись плодоносные почвенные слои, под которыми залегали мощные пласты глинистого грунта. Провал все более расширялся, и далеко внизу, добрым десятком анниев ниже, показались еще более мощные слои светло-серых известняков — трещиноватые, с примесью крупного гравия, они отслаивались, ползли и обрушивали в расходящуюся бездну целые горы осадочных пород.

Как загипнотизированный, стоял Леннар на краю пропасти и смотрел, смотрел вниз.

…Ширина провала, то есть расстояние, на которое отходили друг от друга участки земли, не поддается описанию. По крайней мере, людям, которые присутствовали при этом, показалось, что вся земля, весь мир раскололись надвое, как то сказано в пророчестве Книги Бездн, и половинки отходят друг от друга.

— Смотрите! — проревел кто-то. — Смотрите… Храм, Храм!

С Храмом в самом деле происходило что-то ужасное. Сначала перекосились каменные ворота одного из восемнадцати порталов, и огромные колонны, поставленные в основание пилона, вдруг изломились и рухнули. Мучительная дрожь прошла по всему огромному, словно ожившему каменному телу Храма Благолепия. Бездна расходилась прямо под ним, и вот одно из «щупалец»-приделов изогнулось и… исчезло. Провалилось сквозь землю — в буквальном смысле этого слова.

Леннар закрыл глаза…

В этот момент из кипящего варева людской толпы, обезумевшей, окровавленной, выскользнул человек в разорванной до пупа рубахе, с разбитым лицом. Он отчаянно прихрамывал на одну ногу, даже приволакивал ее, но все равно передвигался с поразительной быстротой. Это был старый знакомый Леннара, бывший стражник Хербурк. Он пришел поглазеть на казнь ненавистного бунтовщика, но последние — ошеломляющие — события заставили Хербурка совершенно изменить свое мнение о Леннаре. Еще бы!.. Хербурк бросился Леннару в ноги, крича:

— Бог! Бог! Воистину! Прости меня, всемилостивый, Пресветлый!.. Прости своего жалкого раба, червя, за то, что я гонял вместе с тобою свиней!

— Да не путайся ты… не путайся под ногами, — недовольно отозвалось новоиспеченное божество и толкнуло Хербурка так, что бывший базарный страж ник повалился на обломки эшафота и растянулся на брусчатке площади Гнева.

Несмотря на это, он продолжал вопить во всю глотку, не замечая боли:

— Бог! Бог! Я всегда знал, что меня коснется благодать!

Забегая чуть вперед, скажем, что Хербурк выживет в этой ужасной катастрофе и всю оставшуюся жизнь (негодяи и плуты живут до-о-о-олго!) будет касаться своего правого плеча и говорить, важно воздевая руку:

— Вот здесь, вот в этом месте, меня коснулась длань самого… о-о-о… вам не понять! Это — священное место.

Хорошо, что Леннар не дал Хербурку пинка под зад. Тогда демонстрация ушибленного богом «священного» места была бы куда более живописной. Но все это будет позже, а пока что на глазах перепуганных жителей Ланкарнака рушился Храм Благолепия, и с грохотом низвергались в пропасть разворошенные древние каменные блоки. Стерегущий Скверну, Омм-Гаар, выбежал из павильона и, упав на колени, в ужасе воздел руки к небу. Его лицо исказило сильнейшее душевное смятение, черты перекосились, остекленело выпучились глаза. Вздулись синие жилы на толстой шее. Он хотел что-то сказать, но лишь какой-то хриплый каркающий звук колюче выдрался из гортани.

Омм-Гаар побелел и упал лицом вниз, скрежеща зубами.

Люди на площади заметались. Земля в буквальном смысле слова уходила из-под ног. Кто-то крикнул: «Убить храмовников, это они навлекли на нас гнев богов!» — но разрозненные эти вопли были вдруг заглушены криком, вырвавшимся из тысяч уст. Эти уста принадлежали и служителям ланкарнакского Храма, и простым гражданам, пришедшим поглазеть на невиданное зрелище, и дворянам, и солдатам, и стражникам. И мужчинам и женщинам. Тысячи голов запрокинулись в едином порыве, десятки тысяч взглядов вонзились в голубое небо, с которого прямо на них летел… летел…

— Это, верно, крылатый белый конь пресветлого Ааааму, на котором он мчался вместе с милостивой Аллианн в дни спасения наших пращуров!..

— Летит, летит!..

— Смилуйся над нами, Пресветлый!

— Не прогневайся на нас, Владычица Аллианн!

— А-а-а-а!..

— Леннар, смотри! — торжествующе крикнул Лайбо. — Они все-таки сумели поднять в воздух эту штуку! Гравитолет, а? Так называется эта штука, которая… которую?…

— Ингер сказал, что Барлар проводит испытания, — пробормотал Леннар, сам немало озадаченный неожиданным и, следует признать, очень своевременным, почти чудесным появлением белого гравитолета. — Значит, ему все-таки удалось… Смекалистый юноша, ничего не скажешь!

Появившийся в синем небе над Ланкарнаком, над площадью Гнева, летательный аппарат в самом деле обводами своего корпуса чем-то напоминал огромного белого коня. При известном наличии фантазии можно было даже представить, что стойки уравнителей гравитационного поля, торчащие по бокам гравитолета, — это ноги с копытами, а гроздь разъемов оптико-волоконных каналов, находящихся на корме, — хвост. Имелись также «голова» и «грива», но эти части конского «тела» можно было обнаружить при наличии совсем уж большого воображения. Однако стоило принять во внимание то смятенное состояние, в котором находились все УВИДЕВШИЕ «коня».

Леннар, стоящий у обломков развалившегося эшафота, замахал руками и стал на совсем не божественный лад подпрыгивать, чтобы его заметили. К счастью — вот на этот раз действительно к счастью! — на нем до сих пор оставался дурацкий двурогий колпак, причитающийся каждому осужденному на смертную казнь. По этим колпакам Барлар, находящийся в кабине пилотируемого гравитолета, и сумел сделать почти невозможное: вычленить Леннара и Лайбо из толпы мечущихся, ополоумевших от страха и сбывшихся скверных, темных поверий людей!.. Да и Ориана выглядела приметно… Замечательно, что Барлар увидел Леннара, Ориану и Лайбо в тот самый момент, когда к развалинам эшафота вынырнул человек в разорванном плаще, волоча за собой женщину в помятой и сильно пострадавшей накидке. Мужчина, не стесняясь, орудовал коротким прямым клинком, и с лезвия капала кровь. Они одновременно откинули капюшоны, скрывавшие их головы, и оказались… Энтолинерой и альдом Каллиерой! Королева, растрепанная, бледная, с глазами, полными слез, упала на грудь к Леннару и спрятала лицо в складках его балахона. Каллиера коротко, зло выдохнул:

— Еле вас нашли! Энтолинера, нашла время обниматься!.. — грубовато добавил он, и его взгляд упал на Ориану.

Альд Каллиера вздрогнул, но нашел в себе силы удержаться от каких бы то ни было слов.

…Гравитолет завис над головами Обращенных. Отъехала панель, и Барлар, высунув голову, закричал:

— Лезьте сюда! Давайте, быстро, быстро!.. А то будет слишком много желающих!

Смекалистый пилот исправленного гравитолета Барлар напрасно беспокоился: пространство непосредственно под гравитолетом, зависшим над площадью, быстро опустело. Люди, давя друг друга, хлынули врассыпную еще отчаяннее. В самом деле, мало ли что придет в голову БОГАМ, КОТОРЫХ ТАК ОСКОРБИЛИ и которые теперь мстят, обрушивая Храм и колебля землю, раздвигая, разрывая ее под ногами?…

Леннар и его друзья перебирались в кабину гравитолета. Было тесновато, потому что летательный аппарат был рассчитан на меньшее количество людей. Впрочем, разве теснота воспринимается как неудобство теми, кого только что должны были казнить? Лайбо с интересом крутил головой, восклицая:

— Ух ты!.. Здорово! Значит, теперь будем летать по небу, как птицы?

— Ага, как курицы… — проворчал альд Каллиера, осторожно поглядывая то на Ориану, то на Энтолинеру.

Женщины молчали и не двигались. Наверное, обе потратили слишком много эмоций и теперь казались выжатыми, опустошенными.

— Вверх! — воскликнул Барлар, вытягивая на себя ручку манипулятора. — Если уж нас приняли за богов!..

Ух!., то нам нужно парить под облаками. Любопытно, наверное, когда тебя принимают за божество? Леннар, тебя, значит, вот так?… Мм…

— Да будет тебе трещать, болтун, — недовольно перебил его альд Каллиера, теребя свою давно отросшую окладистую бороду. — Значит, все-таки научился летать?

— А как же! Смотри, какой отсюда вид! Да-а-а! Да… тут тебе не там!

Барлар был прав. В самом деле, только отсюда, с высоты птичьего полета, можно было оценить колоссальные размеры бездны, открывшейся в самом центре Ланкарнака и разорвавшей город надвое. Длина провала, тянущегося через всю столицу, составляла ну никак не меньше двадцати белломов,[18] а его ширина достигала около двухсот анниев. Так, некоторые горожане, проживающие через стенку друг от друга, не выходя из дома за незначительный промежуток времени оказались на расстоянии полета стрелы из лучшего лука: их дома были разорваны надвое, и две половинки строения оказались по разные стороны пропасти. Что же касается глубины пропасти, то определить ее опытным путем пока что не представлялось возможным, но Леннар и без того знал, что между верхним внешним покрытием реактора и уровнем, на котором расположен Ланкарнак, около трехсот анниев, то есть чуть меньше одного беллома.

— Ух ты! — восхищенно выдохнул Лайбо, когда Барлар, рисуясь, заложил щегольской вираж над самым провалом. — Здорово!.. Погоди… а это еще что такое? Это что за… тип?

— Да, — сказал Леннар, — это по наши души. Кто таков?…

По самому краю провала бежал человек и, рискуя с каждым шагом угодить в бездну, задирал голову и вопил во всю глотку. Это был не кто иной, как Караал. Недавний служитель Пресветлой проявил недюжинное умение выживать в кровавой человеческой давильне и теперь еще претендовал на то, чтобы попасть на борт пассажирского гравитолета.

— И меня!.. — кричал Караал, размахивая руками. — И меня!..

— Возьмем его, — сказала Ориана. — Это Элькан.

— Ба! — воскликнул Лайбо. — Так это же Курр Камень! Он же — Караал, бывший Толкователь Храма! Тот, что толковал тебя, Леннар!..

— Мне кажется, что еще раньше, в то, наше, время, его звали немного по-другому… — припоминая, пробормотал Леннар, — недаром мне все время казалось, что я его где-то видел! Ну конечно! Толкователь Караал! Так он и есть… Элькан?

— Возьмите меня! — кричал человек, располагавший столь внушительным набором имен. — Я Элькан, добрый Леннар, Элькан!

Барлар произнес не без тревоги:

— Эта штука рассчитана на троих. А нас и так уже… гм… — Он окинул взглядом Леннара, Ориану-Аллианн, мрачную Энтолинеру и улыбающегося графа Каллиеру, включил в общий список насмешника Лайбо, да и самого себя не забыл: — А нас и так уже шестеро. А этот Караал седьмой. Кстати, он не худенький. Я бы даже сказал, жирненький! Отцы-храмовники, видать, не только не мучили его, не пытали, а еще и хорошо кормили. Угу.

— Возьмем, — отрывисто сказал Леннар, и перед его глазами качнулось, переворачиваясь, красное Кканоанское плато, которого давно уже нет. — Возьмем его. Теперь многое объясняется. Это — Элькан. Я узнал его. А уж он сам объяснит нам все остальное. И как он уцелел, будучи пленен братьями ордена? Это тоже надо выяснить.

— Возьмите меня! — карабкаясь по обломкам, устилающим площадь, перепрыгивая через тела мертвых и просто неподвижных, окаменевших от ужаса и валяющихся ничком людей, кричал Караал.

Через минуту он оказался на палубе гравитолета, и Барлар с недоверием посмотрел на качнувшиеся стрелки приборов: вытянет ли? Особенно если учесть, что он толком не умеет им управлять? Все хранили молчание, пока под ними проплывала столица, обезображенная, как лицо — шрамом, жирной прямой черной линией, перечеркивающей, пронизывающей город навылет. Энтолинера плакала. Даже Каллиера, который все больше улыбался довольно глупой улыбкой, помрачнел и задумался.

Наконец Ланкарнак растаял за горизонтом. Только тут беглецы перевели дух и заговорили спокойнее.

— А еще говорят, что в жизни не бывает совпадений, — назидательно заметил Караал, — и надо же было Ингеру открыть сеанс связи именно после того, как этот бесноватый Омм-Гаар проревел пророчества из Книги Бездн! Ну и ну! Эффектно получилось, народ под впечатлением! Особенно те, кто не провалился, — не без доли цинизма добавил он. Энтолинера вздрогнула и подняла на него красные глаза с припухшими веками. — Да и Омм-Гаар…

— Я думаю, что с Гааром покончено, — заметил Лайбо, — толстячок, кажется, повредился рассудком. Мне так показалось, по крайней мере… Да я сам, признаться, чуть не повредился рассудком, когда начала отходить аварийная платформа реактора. Эта Книга Бездн — ну просто какая-то инструкция по его запуску!

— Да так, быть может, и есть, — сказал Леннар. — Мы уже никогда не узнаем, при каких обстоятельствах писали, а потом наверняка ловко редактировали эту книгу. Напускали туда побольше мистического тумана. Но что первый автор знал о реакторе — так это точно. «Снова забьется в глубинах черное сердце нашей благословенной земли», — это прямо про запуск головного реактора, только в самой что ни на есть дурацкой поэтической форме. Ну да ладно. А теперь, сказочник, объясни нам, что это все значит. Где ты нашел Ориану и как так получилось, что ее объявили богиней Аллианн. А меня, кажется, и вовсе представили кем-то вроде… обиженного бога, что ли.

— Почему — ОБЪЯВИЛИ? Вы неверно выразились, — уже успокоившись после своего впечатляющего бега по краю пропасти, отозвался Караал (будем его называть так, все-таки привычнее). — Объявили… Объявить могут только самозванку. А она… Она и есть БОГИНЯ АЛЛИАНН, а вы, Леннар, — БОГ ААААМУ, чье истинное Имя неназываемо. Сакральное имя светоносного бога — Йилианар, его запрещено произносить кому бы то ни было, кроме жрецов высшей степени посвящения. Чувствуете сходство? Йилианар — Леннар, Аллианн — Ориана. Фонетические языковые процессы, которые шли несколько веков, серьезно изменили формы имен, однако не до неузнаваемости.

Леннар проглотил удивление. Выговорил:

— Это что же? Выходит, что я в самом деле БОГ? И все именно так, как утверждал Бреник, да отойдет его душа под ладонь светлого Ааааму… — машинально, по перенятой от Бреника привычке произнес глава Академии и осекся.

— А кто такие боги, друг мой? — важно спросил Караал. — Это обожествленные деятели прошлого, чьи жизни обрастают легендами. Это — мифологизированные предки. Процесс эвгемеризации… гм! Это — персонифицированные явления природы. А чаще всего — все вместе, в едином сплаве. Изобильны и многолики порождения человеческой фантазии. Да и мало ли… Вот и Арламдор с Верхними и Нижними землями нашел себе богов. Видишь ли, Леннар, я не знаю, в каком состоянии находятся сейчас памятные структуры твоего мозга. Я сам не без греха — как понимаешь, я тоже провел бездну времени в саркофаге, законсервировавшись согласно биотехнологии, созданной и усовершенствованной мною. Анабиоз, что ты хочешь… Так вот, я упомянул о том, что не знаю, в каком состоянии находятся сейчас памятные структуры твоего мозга. Ты можешь не помнить многих событий, происшедших после отбытия звездолета с Леобеи. То же самое касается и Орианы. Она, кстати, узнала меня сразу, потому что человек, погружаемый в анабиоз по методу Элькана — Кайла, прочно запоминает последнее, что он видел перед погружением в сон. А последним Ориана видела мое лицо. Это в итоге и спасло мне жизнь. Она узнала меня сразу же после пробуждения.

— Да, — сказала Ориана.

Караал перевел дух. Все ждали. Глядя прямо на Леннара, он продолжал:

— Я должен рассказать вам… по крайней мере, все то, что помню сам. Ведь я заснул позже вас и пробудился раньше. Твои люди видели то место, где я пробудился. В фольклор это местечко вошло под названием пещеры Тысячи призраков. Собственно, там я и провел последние полторы тысячи лет — в саркофаге, в точно таком же, как у тебя и у Орианы. Ведь именно оттуда, от Зеркала мира, меня и привлекли в армию Обращенных.

— Ну рассказывай, — почти совершенно свободным от эмоций голосом проговорил Леннар, — рассказывай, Курр Камень. Или как тебя лучше называть? Караал? Элькан?

— Как тебе удобнее. Начнем с самого начала… С того момента, как ты вынул меня с военной базы под Кканоаном, с требования Зембера взять его на корабли… И не верится, КОГДА это было!.. — вырвалось у него. Впрочем, он быстро взял себя в руки и продолжал: — Когда на звездолете начался бунт, который, как легко догадаться, разжег подлый Зембер и тощий жрец, его прихвостень… тут уж воцарился совершеннейший ад. Не хуже, чем сегодня, когда рушились дома и люди валились в пропасть. Зембер применил убийственный яд, амиацин-пять, против которого не было противоядия. Зонан и многие другие погибли, иные были убиты… Из верхушки экипажа остался только ты, Леннар. Тебе помогала Ориана и — я. Я помог в меру своих скромных сил, да и то лишь в том, чтобы вам скрыться от неминуемой гибели. Я… да, ЗАКОНСЕРВИРОВАЛ вас в саркофагах по своему методу с тем, чтобы вы проснулись, когда о вас уже никто не вспомнит. И когда вирус распадется в организме… Так и произошло. Жестоко, да. Но если бы ты мог вспомнить то, что творилось здесь полтора тысячелетия назад!!!

— А почему ты решил, что я ничего не помню? Нет, многое восстановилось. Фрагментарно. Например, я прекрасно помню Кканоанское плато. Я помню смерть Зонана в зале Снов. Помню и то, что и я был поражен вирусом… и тогда…

— И тогда тебя ввели в анабиоз. Не я, а мой ассистент Кайл… потому-то ты по пробуждении не признал во мне Элькана. Вот она… она тебе лучше объяснит, — быстро сказал Караал, показывая на Ориану. — Ведь она занималась памятными структурами мозга. В той, в прошлой жизни. Память непредсказуема, Леннар. То из нее выпадают самые важные фрагменты, а порой всплывает ненужная, казалось бы, шелуха, какие-то разрозненные осколки… все это перемешивается под воздействием эмоций, встрясок… и тогда из этих осколков слагается совершенно невероятная мозаика.

— Называется конфабуляция, — припомнив, выговорила Ориана. — Когда пробелы в памяти восполняются фантазиями, которые сам человек порой принимает за правду.

— Вот именно, — сказал Караал. — И для каждого человека процесс вспоминания индивидуален. Вот ты, Леннар. Хорошо, что ты сразу же попал в Храм, ко мне. Твоя затемненная память восстанавливалась чрезвычайно быстро. А ведь, скажем, у меня все было совсем по-иному. Я долго не мог понять, кто я такой. Впрочем, мы, люди с Леобеи, все равно настолько превосходим местных уроженцев, что меня все равно заметили. Сыграло свою роль и постепенное вырождение, ведь у них очень ограниченный генетический материл, и все люди с одного отдельно взятого уровня в конечном счете родственники… Но я отвлекся. Значит, меня взяли в Храм. Только тут процесс вспоминания ускорился. Я проходил одну за другой ступени посвящения, был избран Толкователем с правом неприкосновенности. Уже будучи Толкователем, я установил массу интересных фактов. Не стану их все перечислять — тебе они известны. Говоря коротко, я понял, что мир вовсе не таков, каким его официально преподносят жрецы. Кстати, бывший Стерегущий тоже питал тяжелые сомнения. И еще: он верил во ВТОРОЕ пришествие Ааааму, как это сказано в Книге Бездн.

Барлар, Энтолинера, граф Каллиера и Лайбо смотрели во все глаза, слушали во все уши, но предпочитали помалкивать. Не часто можно стать свидетелем разговора богов своего мира…

— Интересно, а как же из меня, пусть даже за многие века, смогли вылепить Ааааму, светоносного, всемогущего бога-творца? — спросил Леннар. — Ведь ты сам сказал, что спас меня от смерти — тогда, во время восстания Зембера Пятнадцатого, этого так называемого наместника Неба. Спас!.. Я… гм… Хорош божок, который сам еле ноги унес!..

— А тут как раз все просто. Из мучеников часто любят делать богов. К тому же Зембер, который, верно, и начал создавать твой ПОСМЕРТНЫЙ культ, прекрасно помнил, что звездолет создал ты. Мир — весь доступный ему и его соплеменникам мир, ПОСТРОИЛ ТЫ. Ты — творец. К тому же, несмотря на ненависть, испытываемую ко всем вам, Строителям Скверны, он прекрасно помнил, что только благодаря тебе и Ориане он спасся. Такая вот извращенная благодарность… А дальше… дальше дело времени и людской фантазии, склонной к дремучему мифотворчеству. Особенно если учесть, что запертые в своем тесном мирке беглецы с Леобеи начали вырождаться, и налицо регресс как технический, — взять хотя бы этих умыкателей железа с их дурацкими иаджикками! — так и духовный. В таком мире просто стать богом. Особенно если этого хотят властвующие в нем.

— Так. Дальше.

— Наверное, в моем подсознании сидела дата твоего пробуждения, Леннар, я же сам выставлял ее, когда программировал саркофаг, — торопливо продолжал Караал, — потому я и нагадал, что в такой-то момент в мире появится человек, который изменит все. Я еще не осознал себя Эльканом, я продолжал быть Караалом… я пошел к Стерегущему и сказал, что скоро следует ожидать ЯВЛЕНИЯ того, кто уничтожит старое мироустройство. Явления того… тебя, Леннар. Тебя быстро определили. Привезли в Храм. Помнишь, тогда, в нашу вторую встречу в Храме, я надел на тебя твой собственный полант, и он, разумеется, включился. Идентифицировал хозяина. Так вот, этот невинный прибор связи и в Книге Бездн, и в законах Благолепия проходит под названием «корона второго пришествия». Пророчество гласило, что перед концом этого мира явится тот, на чьей голове «корона второго пришествия» засияет. И…

— Да, дальше я помню.

— Конечно, я едва не сошел с ума. Я бросился к Стерегущему. Рассказал ему это. Стерегущий…

— Да, он велел убить меня и всех, кто перемолвился со мной хотя бы одним словом, — угрюмо произнес Леннар.

— Но ты бежал. Бежал вместе с Бреником. Омм-Гаар и брат Моолнар бросились за тобой в погоню, а Стерегущий стал рассматривать табличку с твоим именем… ту, из твоего саркофага. Потом он спустился в грот Святой Четы и ударил себя этой табличкой в грудь.

— Зачем?

— Он сказал, что слишком поздно понял: он велел убить посланника богов. А быть может, и самого Ааааму, спустившегося на землю в человеческом обличье. Не хочу копаться в психике больного человека. Высшее жречество ведь редко может похвастать душевным здоровьем. Кстати, теперь вот, быть может, и Омм-Гаар…

— Да, понимаю, — сказал Леннар, — к тебе это, судя по всему, тоже относится, Караал. Ты убил Цензора, который видел, как на моей голове засияла пресловутая «корона второго пришествия», ну и так далее… Но ведь ты влился в ряды моих сторонников всего год назад. Где же ты был несколько лет после побега из Храма? Я даже не вспомнил тебя, так ты изменился, из Караал а стал Курром Камнем.

— Отшельником Курром Камнем, — уточнил Караал. — После бегства из Храма я отправился к Стене мира и жил в одиночестве в пещере, которая представляет собой выход к одному из вспомогательных экранов внешнего и внутреннего обзора звездолета. На нем можно наблюдать многое из происходящего в различных точках этого мира. Потому, собственно, в местных легендах экран и называют Зеркалом мира. Так… Я не хотел возвращаться к людям прежде, чем ВСПОМНЮ. Вспомню все о себе, о тебе, о нашем бывшем и нынешнем мире. Видишь, сколь обманчива память? Ты восстановил ее почти полностью за считаные дни, мне же потребовалось около десяти лет. Так что в твою армию, Леннар, я влился уже не Караалом, а Курром Камнем, знающим о том, что на самом деле он — Элькан.

Сидящий сбоку от него весельчак Лайбо схватился за голову, и его глаза остекленело сошлись на переносице. Было отчего.

— В твоем окружении я стал одним из самых близких, — продолжал Караал, — и вот меня угораздило попасть в плен к храмовникам. Что мне было делать?… И тут сам Омм-Гаар подсказал мне выход, как спастись. Он упомянул при мне об Аллианн, которая могла бы стать объединяющим началом, и… Конечно, он и мечтать не мог о ПРОБУЖДЕНИИ богини. Кажется, он даже считал саркофаг и тело в нем муляжом и шарлатанством. До поры до времени… Но народ-то верит в милостивую владычицу! Гаар хотел сыграть на этом и сделать сакральный культ Аллианн общедоступным, разрешенным. И тут меня осенило. Я подумал, что смогу привести Ориану в чувство, введя новую программу и… Что дальше, вы знаете. Гаар не посмел убить человека, который разбудил Ту, для Которой светит солнце.

— А это еще что за пышный титул? — спросила Ориана.

— Твой титул. Правда, красиво? Благодари какого-нибудь безымянного поэта, скончавшегося этак восемь или десять веков назад в правление легендарного Барлара Святого, к примеру.

Ориана содрогнулась, словно от холода. У нее был застывший, отстраненный взгляд и заторможенные движения. Нет, конечно же она еще не до конца пришла в себя после долгого, очень долгого сна.

— А остальное нечего и объяснять, — поспешно добавил Караал, — Ориана вспомнила меня, потом она вспомнила и тебя, Леннар. Все сошло как нельзя лучше.

— Да, — вдруг произнесла Энтолинера, не спуская глаз с Орианы и оделив Караала только мимолетным взглядом, — как нельзя лучше. Я думаю, те люди, которые погибли сегодня под обломками рушащихся домов, были задавлены в обезумевшей толпе или сорвались в бездну, охотно присоединились бы к вашим словам, уважаемый Курр Камень или как вас там еще.

— Это были зеваки, пришедшие посмотреть на забавное зрелище — пытку и казнь проклятого мятежника! — возмущенно воскликнул Караал. — Они и на вашу казнь пришли бы посмотреть с не меньшим удовольствием, королева Энтолинера.

— Это были мои соотечественники. Мои подданные.

Караал сердито пошевелил мохнатыми бровями и выговорил тяжело, недовольно, растягивая слова:

— Ну так и оставались бы со своими подданными. Что ж вы летите с нами в безопасный Центральный пост, а не хлопочете в злосчастном Ланкарнаке над спасением ваших…

— Караал! — привстав со своего места, рявкнул Леннар, и его ноздри побелели от ярости. — Немедленно замолчи, слышишь?! Чтобы я больше ничего подобного… не… Понятно тебе? Или, быть может, ты хочешь возразить, любезный?!

— Ну-у… сложно возражать божеству, — ответил за Караала Лайбо, и нелегко было определить, чего в его голосе больше — скрытой иронии или же глубокого, искреннего чувства.

19.

После этих бурных событий прошло несколько дней. Караал и Леннар сидели в зале памятных машин и, как помпезно выразился вернувшийся Элькан, «заполняли остаточные пробелы в психоматрице личностных субстратов». Слушая его, Леннар думал, что трезвость — это страшный порок и что слушать Элькана на ясную голову — себе дороже.

Наконец они решили сделать перерыв. И тут состоялся тот самый разговор, который окончательно прояснил для Леннара все. Странно только, что он не состоялся раньше.

— Хотелось бы знать только, что за сволочь выдала меня в Ланкарнаке, у Дымного провала… — сказал глава Академии. — Ведь Ревнители появились там, у транспортной шахты реактора, конечно же не просто так. Им сообщили время и место моего появления в Ланкарнаке. Быть может, даже цель. Хотя это вряд ли… Хотел бы я посмотреть на человека, который объяснит старшему Ревнителю Моолнару назначение и смысл запуска головного реактора двигательной системы звездолета!

— Посмотри на меня, — сказал Караал.

— Что — посмотри? — Леннар взглянул на него. — Что я, давно тебя не видел? Я и так на тебя насмотрелся, Элькан, и сейчас, и особенно там, в Ланкарнаке, когда ты гнался за гравитолетом. Если бы мне сказали, что человек толстый и с такими короткими ногами, как у тебя, может развить такую скорость, никогда бы не поверил.

— Ну ты же сам только что сказал, что хотел бы видеть человека, который объяснит старшему Ревнителю… все вот это? Я чуть было не принялся объяснять. Но не это главное. Тебя ВЫДАЛ Я.

Леннар медленно повернулся к Караалу. Он сощурил глаза, как будто силился разглядеть сидевшего рядом с ним бывшего Толкователя получше.

— Ты?

— Я.

Леннар провел рукой по мокрым волосам и, некрасиво выпятив нижнюю губу, вымолвил:

— Я, конечно, привык, что у служителей Храма, будь то бывшие или нынешние, действующие… что у них плохая манера шутить. Но эта шуточка, знаешь ли…

— Это правда, — лихорадочно поблескивая небольшими глазами, говорил Караал; он видел по лицу Лен-нара, что тот ему не верит, а может, просто и не хочет, — Это правда, правда. Ведь все получилось как нельзя лучше. Вы встретились с Орианой, она узнала тебя, ты тотчас же вознесся на высоту совершенно недосягаемую, и вот — война в Ланкарнаке окончена… Здешний разрушенный Храм не посмеет и пикнуть, Моолнар убит, Гаар теперь не менее жалок, чем этот ошметок свиного кала… Хербурк, да?… Ты с ним еще свиней ловил. Наступит мир, появится единая власть — ты да еще Ориана. Нет, еще есть предстоятель — там, в Ганахиде, и есть орден Ревнителей, по-прежнему очень могущественный. Еще предстоит кровавая борьба, да! Но реактор запущен. Мы восстановили контроль над звездолетом… над нашим миром, ведь он теперь больше НАШ, чем их, ордена Ревнителей, понятно?… Что же дурного я сделал?

Только тут предводитель Обращенных, судя по всему, поверил Караалу. Он пододвинулся к нему ближе, схватил за плечи и, влепив в лицо бывшего Толкователя пылающий взгляд, заревел (явно дыша свежим запахом вина):

— Ты!!! Ты в своем ли уме?… Да ты!..

— Не могло быть иначе, — твердо выговорил Караал, глядя Леннару в глаза и выдерживая его страшный взгляд. — Не могло. Вы боги этого мира, вы не могли допустить ИНОЕ. Я верил в то, что так и произойдет, пресветлый Ааааму.

— Не называй меня так, идиот! — заревел Леннар, — Ааааму! Дурацкое имя, не хуже того, каким меня назвал Барлар в вонючем базарном кабаке: Абурез! Значит, ты верил в меня и в Ориану, как верят в богов? Ты думал, что мы не можем умереть? Что я, стоя на площади Гнева, все равно спасусь, потому что разверзнется пропасть и снесет Храм… как это сказано в Книге Бездн?… Так, что ли? Тогда ты спятил, Караал… Элькан! — Он опустил голову, с силой хлестнул себя руками по бедрам, снова заговорил горячо, сбивчиво, задыхаясь совсем не по-божественному: — Да ты!.. Да как посмел ты так распорядиться! А Инара? А Бреник?… Они погибли из-за того, что какой-то полоумный посчитал меня БОГОМ! Хотя кто-кто, Элькан, а ты знаешь, что я смертен и уязвим, потому что именно из-за тебя меня дважды приговаривали к смерти! Ты помнишь?… Конечно же ты помнишь — тот, ПЕРВЫЙ, раз? На Леобее, в Кканоане?

— Я сделал то, что должен был сделать, — упрямо сказал Элькан. — А Инара, Бреник, что ж?… Они погибли достойно, и разве погибли они одни? Наверное, им польстило бы, когда б они узнали, что именно их кровь залила пожар войны. Ведь, если не ошибаюсь, ты очень хотел закончить войну с тем, чтобы иметь свободу перемещения по всему уровню Арламдора?… Так вот, уровень Арламдора полностью под нашим контролем. Нет, есть Ганахида, где по-прежнему сидит верховный глава Храма… но опять же ты говорил, что с иерархами нужно вести переговоры, убеждать их, а не воевать? И что среди них есть вменяемые люди?… Так вот, сейчас, на мой взгляд, самое подходящее время. И гибель Инары, Бреника приблизила успех. Как ни цинично это звучит. Леннар?

— Выражения, красивые обороты, кудрявые и многословные, как… в Книге Бездн… — пробормотал Леннар. — Уходи, Элькан. Не могу смотреть на твою рожу. Бог! Это я-то?! Вот ведь выкладывается мозаика! Да что ты… Караал или как тебя… Элькан! Уйди, уйди, я позову тебя, когда будешь нужен!

— Леннар…

— Иди, я тебе приказываю!

Элькан благообразно, неторопливо поклонился Леннару и удалился. Практически сразу же место бывшего жреца-толкователя Храма занял Лайбо, явившийся точно из Центрального поста. Он понаблюдал за тем, как Леннар наливает себе вина и торопливо, крупными глотками, без намека на дегустацию выпивает, и доложил:

— Леннар, получены данные по планетной системе, внутри которой мы в данный момент находимся.

— Ну?

— Желтая звезда спектрального класса А-два, — старательно выговорил Лайбо, — малая. В систему входят девять планет…

— Все это мне уже известно.

— …и в данный момент мы на уменьшенной скорости подходим к третьей планете. Четвертую прошли недавно, но она малоинтересна и для жизни не пригодна совершенно. А вот третья…

— Так, — вымолвил Леннар и, положив руки на подлокотники кресла, рывком вытянул свое тело из мягкого плена, потому что в интонациях Лайбо ему почудилось нечто совершенно необычное. — Так!..

— Третья планета уже исследована массивом внешних сенсоров дальнего действия. Получен свод данных навигационного, научного и общего характера. Радиус планеты около девяти тысяч белломов, точнее будет в сводке; есть один спутник; срок обращения вокруг звезды — около полутора лет по Леобее, или около пятисот двадцати леобейских суток…

— Ты еще уровень ионизации атмосферы мне доложи, братец! — прервал его Леннар, — По существу, по существу говори! Я же вижу по твоим глазам, что тебе есть что сказать!..

— Ну да! — срываясь с сухого официального тона, воскликнул Лайбо. — В общем, уже можно сказать, что природные условия на планете максимально приближены к нашим… Словом, там МОЖНО ЖИТЬ!

Леннар живо вскочил:

— В Центральный пост! Показывай!

В Центральном посту он застал почти всех Обращенных из числа тех, кто в данный момент вообще находился в Академии. Не было только Энтолинеры и альда Каллиеры: они отбыли в Ланкарнак. Из бывшей королевской гвардии в посту находился только тун Томиан. Последний не только глазел на прекрасную голубую планету в нежной дымке, появившуюся сразу на всех экранах, но и… брился. Тун Томиан нашел, что последние события прибавили седых волос в его усах и бороде, и потому решил снять и то и другое. И усы и бороду.

Леннар бросился к пультам управления, энергичными телодвижениями расчищая себе дорогу, и плюхнулся в кресло. Его руки легли на панель распределительного пульта, он скосил глаза в сторону, глядя на замершего в кресле оператора Академии, и выдохнул:

— Так! Информацию на экран!

Перед глазами Леннара тотчас заструились столбцы цифр, диаграммы, кривые различных порядков, приправленные специями пышных формул. На десерт он получил несколько констант — постоянных показателей для данной планеты. Да! Лайбо прав! Эта планета пригодна для жизни! Радостное и горькое чувство вдруг охватило Леннара, он склонил лицо к пульту, чувствуя, как у него перехватывает горло, а по лицу текут слезы. Теперь можно и плакать! Что ж, и боги иногда плачут!.. Сказалось и выпитое натощак вино, и разболтанные нервы, и рваный ритм последнего разговора с Эльканом — но более всего охватило Леннара чувство неизмеримой печали, печали, смешанной с радостью ОБРЕТЕНИЯ. Спустя века и тысячелетия заточения в искусственном мирке звездолета, в этом рукотворном убежище, спасительном и гибельном одновременно, — они могут наконец обрести настоящий мир! Целый мир с роскошным голубым небом, с величественными просторами морей, о которых понятия не имеют все столпившиеся вокруг него, эти обделенные столь многим дети Арламдора, а равно земель Верхних и Нижних! В мире новой планеты, по размерам почти не уступающей родной Леобее, конечно же есть могучие реки, широко размахнувшиеся от берега до берега, ревущие пенные водопады, величественные айсберги, гордо несущие над волнами свои убеленные ледяными сединами вершины!.. Конечно же тут есть огромные деревья, сторукие великаны, оплетенные лианами, есть горы и целые горные хребты — с отрогами, плато, зловещими провалами и речными перекатами, с каменистыми тропами, по которым могут пройти только настоящие мужчины!.. Тут есть приливы и отливы, о которых не подозревают в Арламдоре, могучие ветра и бескрайние степи, перешептывающиеся о чем-то с летящими мимо облаками!..

Леннар опомнился. Он поймал себя на том, что воспринимает эту голубую планету, крупно взятую на всех экранах Центрального поста, как собственную родину. Но ведь это не Леобея, почему он дал волю чувствам и даже слезам?! Эта планета!.. Быть может, она в самом деле соответствует покинутой и давно погибшей его родной планете по многим сравнительным параметрам, по геологическим, климатическим и атмосферным характеристикам. Пусть многое совпадает, пусть так! Но… Быть может, она ОБИТАЕМА. И они, пришельцы, явившиеся без приглашения из пучин космоса, возникшие ниоткуда, будут ли они тут к месту и нужны ли?…

— Ядро головного реактора активировано на двадцать пять процентов, — доложили ему, — мы можем на сверхмалых скоростях идти к этой планете.

— Сколько до нее? Гм… сам вижу. У этой планеты есть спутник. Он находится на таком же расстоянии от нас, как и… — Леннар потер рукой лоб.

Все ждали. В Центральном посту воцарилась полная тишина, и только тянули свою слаженную многотональную песню приборы. Наконец глава Обращенных поднял глаза на экран и твердо выговорил:

— Мы направляем звездолет к спутнику. Одновременно Кван О, Ингер и набранные ими люди, числом не меньше полусотни, готовят к вылету челночный корабль. К планете пойдет он. Базовый корабль обоснуется на спутнике и будет ждать результатов с десантного бота.

— Но, Леннар… — начал было кто-то и тут же замолчал. В Академии не было принято оспаривать указания своего главы и основателя.

Лайбо рассматривал выросшую на экранах голубую планету широко расширенными глазами. Он тронул Леннара за плечо и негромко выговорил:

— Значит, примерно так выглядит твоя родина? Твоя родная планета?

— Да, очень… очень похоже. Нет, конечно, Леобея побольше, а соотношение суши и воды в пользу последней не так велико, как здесь. Но я не думал, что мы наткнемся на планету, ТАК напоминающую мою утраченную родину, — торжественно ответил Леннар, и его голос вдруг дрогнул и беспомощно, по-мальчишески, сломался от волнения.

Эпилог.

Омм-Гаар, больше не Стерегущий Скверну и не глава Второго, ланкарнакского Храма, бежал. Ему давно не приходилось бежать вот так — во весь дух, до хрипов в легких, до ватной оцепенелости в подгибающихся ногах, до темных, оплывающих желтой подливой кругов перед глазами. Он не очень хорошо представлял себе, как ему удалось вырваться из того ада, что заварился на площади Гнева волей неведомых, темных сил!.. По крайней мере, такими эти силы мыслились ему, Омм-Гаару, ослепленному страхом и темными, поднявшимися из глубин его существа первородными суевериями. Бывший настоятель ланкарнакского Храма толком не помнил, как протекли в пути те несколько недель, которые он затратил на побег из Ланкарнака в Горн, столицу Ганахиды. В Горн, где были сосредоточены самые крупные силы ордена, которые не хотел, не хотел пускать в ход предстоятель Храма!.. Теперь… теперь он будет обязан… чтобы…

И когда кони остановились прямо у центрального пилона ганахидского, Первого Храма, Омм-Гаар выскочил из своей кареты и, миновав стражу, кинулся внутрь… Он мчался по бесконечным коридорам, натыкаясь на стены, колонны, на углы в резких поворотах галерей… на статуи тех, кто раньше возглавлял Храм, и их мертвые белые глаза, мраморные, с синеватыми прожилками белки, равнодушно смотрели на красного, трясущегося, жирного Гаара, с которого в три ручья лил пот.

Омм-Гаар, бывший Стерегущий Скверну, ворвался в здешний зал Молчания и на бегу растянулся на холодном каменном полу, в кровь разбив себе лицо. Он не поднимал взгляда, потому как и без того чувствовал, что на него уставились многие десятки глаз. Потом баритон главы Храма, Сына Неба, пророкотал:

— Значит, ты жив. Я ждал твоего прибытия, но мне казалось, что тебя доставят мертвым. Можешь молчать. Мне известно, что произошло в Ланкарнаке. Ты проиграл. Теперь под их контролем уже четыре уровня, в том числе и Арламдор, где был поставлен на священство ты, Омм-Гаар. Они оказались тебе не по зубам. Что ж, я так и предполагал. Значит, все сказанное в Книге Бездн оказалось правдой. Это я тоже предполагал, как и все мои предшественники на троне главы Храма…

Вот тут Омм-Гаар задрал окровавленное лицо. Он даже встал на четвереньки и пополз, потому что его неудержимо повлекло к ступеням трона Верховного предстоятеля, а ноги не несли… Хоть так, хоть по-собачьи…

— ЧТО ты сказал? — прохрипел он. — Что ты сказал, пресветлый отец?

Голос Сына Неба был холоден и спокоен, странно спокоен:

— Я сказал, что все написанное в Книге Бездн рано или поздно должно было исполниться. Жаль лишь, что эта чудовищная тяжесть возлегла на мои плечи, пришлась на время моего предстоятельства…

Омм-Гаар попытался приподняться, но снова рухнул на плиты. Никто даже не двинулся, чтобы помочь ему подняться.

Его голос потрескивал, как полено в догорающем очаге. Как искорки, разлетались и падали последние, бессильные уже слова:

— Но ведь… это страшная Скверна… Книга Бездн… Как же можно?…

— А что такое Скверна, брат Гаар? Мы объединили этим словом все то, что не угодно Храму. Сейчас самое время изъясняться как можно откровеннее. Ну что ты растянулся там?… Если война и окончена, то только для тебя. Ты сломан, брат Гаар. Ты не нужен Храму, тебе надо отдохнуть.

Омм-Гаар слишком хорошо знал, что в устах предстоятеля может означать фраза о том, что ему надо отдохнуть. Он поднял глаза и увидел, что Сын Неба встал во весь рост и обратил к своду зала Молчания свое острое костистое лицо с крючковатым хищным носом. Глава Храма прокричал несколько слов на древнем леобейском языке, языке Строителей, и вскинул над собой обе руки в черных перчатках.

Черный — цвет гнева.

Книга 3. Псевдоним бога.

Пролог. СВЯЩЕННЫЕ ЗНАКИ.

Ближе к финалу описываемых событий.

1.

Голова слетела с плеч, мгновенно облепившись тонкой сеточкой брызг, и подкатилась к ступенькам помоста, застеленного толстой ворсистой тканью. В тот момент, когда окровавленный лоб коснулся ткани, на еще живом лице все более ширилась счастливая и нежная улыбка. Дрогнули уголки губ, и улыбка, замерев, осталась навсегда. Разнесся ритуальный возглас, исполненный высоким женским голосом:

— Он нашел! Будь славен путь Ищущих Его и освобождения!

Многоустый Акил, тот, кто шествует рядом с пророком, предводитель славных сардонаров, поднял взор к священной тверди небес и радостно вскинул руки.

В этот восход начался прекрасный праздник Священного червя, или Гареггойо, и день обещал стать очень насыщенным зрелищами, красочными и кровавыми обрядами и низведением жертвенных песнопений к столпу Символа веры. По случаю наступления празднества Акил с самого утра находился в прекрасном расположении духа и смеялся, запрокидывая голову и показывая тесно посаженные белые зубы. А чего бы ему не смеяться. Ведь Он явно благоволит тем, кто на протяжении сотен и сотен лет был верен и непоколебим. Ибо как иначе можно объяснить, что те, кто давно считался мелкой и ничего не значащей сектой, как возглашали эти погрязшие в ереси и высокомерии святоши, «вошью на теле мира и Храма», ныне встали практически вровень с ними. И, Акил был совершенно уверен, что это вровень только пока…

Впрочем, сейчас было время не рассуждать, а праздновать. Акил опустил руки и повернул голову. Перед ним стоял молоденький воин в узких кожаных штанах, шнурованных на щиколотках и левом бедре, и с приятной улыбкой пропускал острейшее лезвие через собственную руку. Проверив таким образом клинок на собственной плоти, он легко и умело подхватил отрубленную голову на кончик сабли и бросил ее в котел, из которого, словно танцующие завороженные змеи, тянулись, извиваясь и распадаясь на кольца, несколько струек металлически поблескивающего дыма. Акил неспешно выговорил:

— Ну, Илам, каков он, мир без боли?

Юноша, рассматривающий свою изуродованную ритуальным проколом руку, тонкую, мускулистую, с по-детски гладкой и нежной кожей, ответил со смешком:

— Как всегда, мудрый Акил, — светел, как имя Леннара, жаждущего Избавления!

При упоминании этого имени Акил оскалил зубы и, чуть привстав на своем месте, заговорил с тем отстраненным выражением и нараспев, что безошибочно свидетельствовало — сейчас он говорит не от своего имени, а от имени своего божества:

— «Те, кто внимает мне тайно или явно! Сколь долго должен я изнывать в темнице тела, избранного теми, кто ищет унизить меня? Темница бога — разрушь ее. Убей бога — освободи бога!».

В этот момент в толпе, начинающейся у края помоста, послышалось недовольное ворчание, а затем кто-то торжественно возвестил:

— К тебе гонец с донесением, многоустый Акил, подлинный победитель лже-Храма, заклинатель слов, шествующий рядом с пророком!

Акил нахмурился. То, что вождя сардонаров назвали не только по имени, но и с приложением всех действующих сакральных эпитетов, говорило о важности принесенного гонцом сообщения. Несколько десятков человек, присутствующих в одном зале с Акилом, одновременно обратили свои взгляды к темному арочному проему в ребристой стене. Оттуда и должен был войти объявленный гонец. Пещеры Пустоты издревле служили убежищем многим поколениям беглецов, но сейчас они почти официально стали столицей сардонаров. Впрочем, Акил знал, что пока больше из-за того, что Храм был слишком занят борьбой с Ним, но это только пока…

Акил жестом приказал впустить того, кто принес столь важные вести. В сводчатый зал, в котором восседал Акил, один из двух соправителей сардонаров, скачущей походкой вошел человек в длинной мокрой накидке, рябой, с длинным шрамом, тянущимся через все лицо. Его так и звали… Впрочем, мудрому Акилу совершенно недосуг интересоваться этим именем. И, как показали последующие стремительные события, он был полностью прав.

— Мне, — дрожащим голосом начал гонец, и подпрыгнула предательская дряблая нотка, — стало мне известно, многоустый Акил, что Обращенные готовятся уйти через шлюз в Великую пустоту. Мне известно время, когда Леннар будет в шлюзе во главе горстки своих людей. Ведомо, что Обращенных будет не больше сотни, а то и меньше. Правда, среди них ожидается около трети свирепых наку, личной охраны великого Леннара… Но уверен, и четырежды уверен я, что твои гареггины, о Акил, совладают с ним, как совладали они с лучшими из Ревнителей Горна!

— Откуда эти вести? — спросил Акил, не глядя на гонца. — Верен ли твой источник?

— Верен, мудрый! И вот еще что… — Из приглушенных хрипловатых ноток голоса гонца выткался шепот: — В твоем воинстве засел лазутчик. Он гораздо ближе к тебе, чем ты думаешь.

— Кто он?

— Я назову тебе и его. Я также поведаю тебе о времени и о месте, где великий Леннар с ближними… — Он понизил голос и склонился ближе к Акилу. А тот сделал знак своим соратникам отойти дальше и в свою очередь наклонил голову к пришедшему…

Когда тот закончил, Акил удовлетворенно кивнул, поднялся со своего места и, спустившись по красиво забрызганным кровью ступеням, по мягкой ворсистой ткани ковра направился к вестнику, ожидавшему невиданной награды. Все знали, что сардонары не жалели ни золота, ни иных богатств. На широких плечах вздрагивали складки плаща… Обе руки Акила были под этими складками. Гонец, моргая, смотрел на приближающегося вождя сардонаров.

— Хорошо, — уже на ходу мягко вытянул Акил, — хорошо, — повторил он, останавливаясь возле гонца, выпрастывая из-под плаща правую руку и кладя ее на голову склонившегося к нему воина, который сейчас же шепнул ему несколько слов на ухо, — я доволен. Значит, теперь я буду знать, где и когда следует мне искать Леннара. Я давно хотел воздать нашему божеству высшие почести, но еще не был вытянут счастливый жребий, а теперь он явился, и я доволен. Благодарю тебя, гонец. Ты выдал мне нашего бога головой. Благодарю! Благодарю тебя.

И Акил выбросил из-под складок плаща вторую руку с маленьким кинжалом и вонзил его в глаз гонца. Без единого звука гонец повалился к ногам Акила и, сведя в агонии руки, словно попытался обнять колени могущественного сардонара. Акил остался на месте. Спокойно и величественно он дождался, пока перестанет вздрагивать еще теплое тело, а потом — почти неуловимым для глаза движением — вскинул перед собой скрещенные руки в священном жесте сардонаров и, поднеся к своему лицу стиснутые кулаки, произнес:

— Что я должен был сделать с человеком, который предал нашего бога? Предал, чтобы мы освободили Леннара из темницы его тела? Гонец, принесший весть такую страшную и такую прекрасную… Убийца! Предатель! Убийца!

Акил выкрикивал это, почти полностью закрыв глаза, его веки вздрагивали, открывая узенькие полоски глазных яблок, а губы блестели, словно их жирно смазали маслом; те, кто находился ближе к Акилу, придвинулись к нему, словно хотели согреться от того огня, от того бушующего пламени, что сжигало тело их вождя экстазом завораживающих слов, дерганых, изломанных жестов и возмездия, возмездия неминуемого. Акил еще не закончил свою речь, как по всему огромному дворцу, по всем переходам, коридорам и галереям зашелестело, забилось и зашипело — одно и то же известие, одни и те же быстрые слова:

— Леннар! Акилу стало известно, где искать Леннара! Убей бога, освободи бога!..

2.

Абу-Керим отряхнул с колен приставшую к ним пыль и крошки и вопросительно взглянул на стоявшего перед ним человека. Такие люди давно не появлялись в скромном убежище Абу-Керима. Гладко выбритый, в строгих брюках и скромной серой рубашке, он до боли походил на среднеевропейского обывателя, сытого, равнодушного, — такого, каким Абу-Карим желал бы видеть его мертвым у своих ног.

— Аллах велик! Приветствую тебя.

— И тебе здравствовать, — спокойно ответил Абу-Керим, встав к гостю вполоборота. — Зачем пришел?

— Я принес тебе интересные вести.

— Ну говори, раз дал себе труд приехать ко мне. Хочешь опиума? Я нынешние модные не употребляю… Вот немного старого доброго мескалина есть. Правда, слабенький он…

Посетитель не поддержал наркотическую тему. Он сказал:

— У меня есть для тебя заказ.

Абу-Керим, не поворачиваясь, ответил:

— Я больше не работаю. Я распустил свою группу. Я даже не знаю, где они сейчас.

— Зато я знаю. Не спеши с отказом. Это интересная работа. Это очень интересная работа, такой еще не было. Быть может, шанс получить именно такую работу никогда не появится ни у тебя, ни у кого бы то ни было из живущих. И это не просто красивые фразы.

— Ты слишком многословен.

— На предмет нашего разговора может не хватить никаких слов. Впрочем, возможно, ты и прав, уважаемый Абу-Керим. Или лучше называть тебя…

— Лучше называй меня моим нынешним именем. Ведь я не называю же тебя вообще никаким.

— Хорошо. Судя по твоей двери и еще некоторым признакам, ты не выходишь из дома вот уже около двух месяцев, не так ли? Я датирую время твоего своеобразного отшельничества шестью с половиной — семью неделями — приблизительно со Святого вечера благословения Аль-Бараа, когда Аллах принимает решение о судьбе каждого человека с учетом его благочестия и высказанных в молитвах просьб. У тебя вырваны телефонные провода и телевизионный кабель. И потому ты можешь оказаться одним из немногих, кто ничего не знает о том, что сейчас больше всего волнует весь мир.

— Меня не волнует весь мир. И еще больше меня не волнует то, что волнует этот мир. Я ясно изложил?

Гость медлил с ответом. Быстрым взглядом он окинул примечательное жилище Абу-Керима. Зрелище было в самом деле впечатляющим. Единственная комната имела вид совершенно чудовищный. Стены, обклеенные древними, лохматыми обоями, напоминающими чешую снулой рыбы, ощетинились усиками оборванных в нескольких местах телефонных проводов. Дополнительную эстетичность обоям придавали приколотые к ним портреты известных политических деятелей вперемешку с пучеглазыми неграми в чалмах и без, усатыми арабами в клетчатых платках, гологрудыми девицами всех мастей, а также издевательскими открытками на нескольких языках мира. Открытки были перемазаны кетчупом, что затрудняло восприятие, но усиливало визуальный эффект. Там и сям в стенах торчали дротики и метательные ножи, на которых непринужденно висели полотенца, нижнее белье, пара алюминиевых кружек и даже чудовищного вида огромный обшарпанный черный противогаз, похожий на звезду НБА Шакила О'Нила. Мебель, помимо длинного низенького, в нескольких местах провалившегося дивана, отсутствовала. Из длинной и опасной темной щели, обозначающей вход в кухню, несло гарью. Но даже эта гарь не могла скрыть того факта, что на кухне что-то разлагается. За диваном виднелась массивная крышка люка, сколоченного из грубых тесаных досок. По полу тянуло сквозняком. У стен сквозняк был таким сильным, что перекатывал по грязному драному линолеуму несколько мутных ампул с отколотым горлышком. На валике дивана висел разложенный ноутбук, брошенный экраном вниз. На корпусе ноутбука стояла банка с мутной желтоватой жидкостью, издававшей едкий запах. В жидкости этой плавало что-то похожее на размокшую желтую бумагу, подпаленную с краев.

— Да, куда уж яснее, — сказал гость, и это был то ли ответ на уже изрядно подзабытый вопрос уважаемого Абу-Керима, то ли впечатление от увиденного. — Что ж…

— Я вижу, тебе не нравится мой дом, — сказал Абу-Керим, — конечно, я мог бы купить себе особняк в квартале Дефанс. Или виллу на Лазурном. Но зачем? Роскошь — ненужный довесок к быту, а быт и без того утомителен. Выйдем на улицу. Ко мне не любят ходить в гости. В предпоследний раз у меня в гостях был один негр. Я подарил ему свой телевизор. В последний раз был он же, тогда я проломил ему башку. В третий раз он не приходил. Наверное, умер или поумнел. Вот, пришел ты.

С этими словами Абу-Керим снял со стены противогаз, похожий на О'Нила, и надел его. Довольно внушительная борода нисколько не помешала этому эксцентричному поступку.

— Он нисколько не мешает мне слушать, — прозвучал приглушенный голос хозяина дома. — Я всегда хожу в нем на улицу. Хочешь мескалина? Еще есть квалюдес. Да, и опиум. А в Аравии, помню, мы делали отличную вещь на основе вытяжки из человеческой поджелудочной железы. Или из надпочечников — забыл вот… Но сейчас, извини, ничего такого нет.

— Нет, спасибо, — вежливо отказался человек в серой рубашке, нисколько не смущаясь поведением и предложениями Абу-Керима. — Пойдем поговорим. Ты ведь говорил, что заставить тебя вернуться к работе может только чрезвычайно интересное, яркое. Вроде официального заказа МОССАДА или гласа с неба.

— Что, из МОССАДА?..

— Нет, с неба, — то ли в шутку, то ли всерьез ответил гость. — Речь пойдет о СВЯЩЕННОМ ЗНАКЕ. Это мы с тобой можем толковать происходящее сколь угодно вольно. Но те, кто верит безоговорочно и неистово… Болваны! Словом, пройдемся.

Они гуляли по заполняющемуся сумерками опасному иммигрантскому кварталу около получаса. На противогаз никто из редких прохожих не обращал внимания. На содержание разговора тоже: говорили по-русски. Только дважды прерывали беседу двух мужчин. Жертв почти не было…

Во время этого разговора гость Абу-Керима несколько раз показывал пальцем в нездоровое темно-серое небо, туда, где висел кривой тощий рог убывающей луны.

Наконец вернулись в дом. Тут в руках гостя Абу-Керима невесть откуда возник невзрачный черный чемоданчик, который он положил к ногам хозяина дома и пояснил:

— Тут все, что потребуется. Деньги на расходы, документы, визы. Контакты. Необходимая информация. Все.

— Я понял.

Человек в серой рубашке уже совсем было вознамерился уходить, как вдруг Абу-Керим, догнав его на выходе из дома, придержал рукой за плечо и, почти насильно развернув к себе, размеренно произнес:

— Вот что. Я сначала полагал, что мне необязательно знать сейчас, заказ есть заказ, и дополнительные сведения ни к чему. Я уверен, что ответ на мой вопрос легко узнать не только из содержимого этого чемоданчика, но все же… Я не дикий бербер из пустынь Алжира и не обезьяна, которая только что спрыгнула с африканской пальмы, перебралась в Марсель или Париж по французской иммиграционной визе и приняла ислам. Все-таки я учился в Москве и в Нью-Хейвене… Что там такое на самом деле?

— Я больше удивлялся, отчего ты до сих пор не задавал этого вопроса. Там, на орбите Луны, — огромный корабль пришельцев. То, что мы условно называем звездой — по-моему, элемент освещения корпуса или фрагмент силового защитного поля, что у них уж там в ходу? Сейчас близится новолуние, а вот еще несколько дней назад этот корабль можно было видеть невооруженным глазом. Такая маленькая тень на фоне освещенной поверхности Луны, маленькая тень, настоящие размеры которой страшно представить…

Абу-Керим давно ничему не удивлялся, а если и проклевывалось в нем это редкое для него чувство, то ни единым жестом или мимическим движением не отражалось на нем. Вот и сейчас он кивнул головой и поднял глаза к небу, туда, где рядом с серпиком тающей луны едва заметно мерцала тщедушная зеленовато-бледная звездочка.

— Грядут интересные времена, — наконец сказал он, возвращаясь к дивану и пинком отправляя ноутбук в угол, а потом склоняясь головой к диванному валику.

— О, не сомневаюсь, уважаемый, — немедленно ответил его гость.

Глава первая. ГОРЬКИЙ ОПЫТ.

ИЗ ХРОНИК КОРОЛЕВЫ.

<…>Еще недавно они не знали, где живут. Еще недавно они с разной долей смирения или гнева считали свой мир совсем другим. Тем не менее они чувствовали себя дома. Теперь же, с появлением Леннара, Академии, Обращенных — все переменилось, все смешалось, как переменилась и, быть может, замутилась и моя собственная сущность. Нет, я не сетую и не жалуюсь. Я сама сознательно пошла по этому пути. Я узнала о моем мире много, быть может — слишком много. По сути, он не изменился, этот мир, лишь был узнан нами с другой стороны… До появления Леннара мы считали, что наш мир — это огромный орех, разделенный пресветлым Ааааму на несколько частей, одна над другой — Верхние и Нижние земли. Стены Мирового Ореха отделяют наш, обитаемый, мир от Великой пустоты. Мы считали, что наш мир явлен нашим предкам милостью светлого Ааааму, того, чье истинное Имя неназываемо. Но что же?.. Что изменилось в устройстве нашего мира после того, как мы узнали: это — огромный звездолет, плывущий в Мировой пустоте Корабль, сработанный пятнадцать веков тому назад соплеменниками Леннара, при участии его самого? Просто изменились понятия, наименования: вместо Мирового Ореха — Корабль, вместо древних богов-демиургов — строители из плоти и крови, однако же заслуживающие стать богами за свой подвиг великого строительства. И, вот ирония, он действительно был детищем пресветлого Ааааму…

<…>Я совершенно уверена, что Храму было известно истинное положение дел. Пусть эта истина была не столь ясной и незамутненной, как та ее ипостась, что вложена в уста Леннара. Иначе как смогли бы иерархи Храма управлять нашим миром долгие века, не знай они хотя бы части его секретов, его потаенных ядер? Конечно, такая тайна не может быть соблюдена совершенно, и что-то просачивалось… И в народе достаточно умных людей. Некоторые из этих людей осмеливались проникать в запретные места — Язвы Илдыза, которые являются очагами древних техногенных катастроф, ранами на теле нашей земли. Некоторые даже рисковали шагнуть в самую пасть древним дьяволам — попросту оказаться в зоне действия разрушенных много веков назад транспортных порталов Корабля… Те, кто выживал и выносил из Язв запретное знание, немедленно объявлялись Храмом еретиками и умертвлялись…

И что же теперь? Мир разорван надвое. Он охвачен смятением. Я видела… Не забыть, как под ногами разверзлась Бездна, разорвавшая надвое мою столицу, мой любимый Ланкарнак… И кому объяснить, что это всего-навсего отошла гигантская платформа, скрывающая под собой головной реактор двигательных систем. В чьей безумной голове уложилось бы все это еще совсем, совсем недавно? Порой я сама ловлю себя на мыслях о былом, о том, как спокойно и предсказуемо текла жалкая жизнь моего народа. Я ловлю себя на том, что иногда, редко-редко, но сожалею о прошлом, и ругаю себя, и кляну за малодушие, и вспоминаю Леннара и тех, кто вышел вместе с ним из умопомрачительных бездн прошлого… Они пролежали в своих охранных саркофагах полтора тысячелетия и лишь несколько лет назад встали, но сейчас они больше похожи на живых людей, чем многие из нас, рожденных в обозримом и недавнем прошлом…

<…>Люди, люди! Земляки… Мои милые и трогательные подданные. Их жизненный уклад был неспешен, прост и даже убог. Да и что я знала о жизни простых людей? Узнала только теперь, когда все завертелось. Многие из этих людей сейчас выглядят как безумные. Крестьяне, воины, торговцы, ремесленники, сборщики железа, даже сословная знать… Быть может, кто-то из них является безумным на самом деле. Отчего нет? Отчего не сойти с ума, если мир вокруг тебя и даже та его часть, что заключена в тебе самом, вдруг оказывается совершенно иным? Другим. Страшно другим. И недавно казалось, что утвердившийся миропорядок вечен, и пусть живут в нем несправедливость и жестокость, но это НАШИ несправедливость и жестокость, те, с которыми ты давно свыкся. Потому что убедился в незыблемости столпов своего мира. И вот столпы эти: Храм, олицетворяющий собой власть и силу мира, отправляющий тысячелетний культ Благолепия; орден Ревнителей, силой насаждающий указания Храма там, где не сразу действует слово; чиновники и управители, великие и малые, кормящиеся с руки сильных мира сего. Сейчас же я слышу:

— Где найти защиту? К кому обратиться? Вот говорят, что Леннар истинен и благ, что у него сила и правда, но разве нам понять его правду и то, в чем его сила? Отдайте нам нашу прежнюю жизнь!

Стоит в ушах голос одной из Обращенных: «Кто вернет ему разум? Быть может, Леннар? Ха-ха!» Эта женщина встретилась в одном из городов Арламдора со своим отцом. Старик еще недавно был бодр, полон сил, успешно торговал. Теперь же он сошел с ума и одряхлел, молча бродил по улицам и улыбался. Он беспрестанно что-то жевал… Самое печальное состоит в том, что криннский Зен-Дал, где состоялась встреча отца и дочери, — вовсе не разрушенный и выбитый войной город, а один из тех, что прочно взят под крыло Обращенными. Старик отец повредился рассудком, потому что утратил смысл существования: его маленькая бакалейная лавочка разорилась, не выдержав конкуренции с мощным продовольственным комплексом, налаженным в городе Обращенными.

Зато безумец сыт…

«Кто вернет ему разум? Быть может, Леннар?» Ну что же, глупо винить его в такой мелочи. Хотя — человеческая жизнь мелочь? Примерно так же рассуждает и Храм…

<…>У Леннара сейчас другие заботы. Он готовится выйти в Великую пустоту.

1.

Арламдор, Центральный пост Корабля,

Геостационарная орбита Луны.

На выразительном лице Леннара определенно рисовалось недовольство. Он в упор смотрел на застывшего перед ним Ингера, даже чуть покачивающегося в этой жесткой фронтальной стойке и время от времени заводившего правую руку за спину. Словно готовясь извлечь оттуда, из-за спины, что-то необычное, способное решить накопившиеся сомнения и снять эту маску раздражения и недовольства с лица Леннара.

— Я все-таки не понимаю, — проговорил глава Обращенных, наконец-то перекидывая взгляд от лица Ингера на полусферические экраны Центрального поста, — нет, я упорно не могу понять, отчего корабль-сателлит еще не подготовлен к вылету. Кажется, я дал исчерпывающие указания и сам отработал на отладке двигательных систем и излучателей силового защитного поля несколько дней. Или я должен бросить все и ринуться в ремонтный док, взяв в руки дефектоскоп или инсталлятор? В чем дело, Ингер?

Ингер, высокий и мощный, едва заметно шевельнул плечами, здоровенными плечами потомственного кожевенника. По лицу его пробежала череда тектонических кожных складок, в которых, верно, могло бы застрять и погибнуть довольно крупное насекомое. Он ответил почти бодро, стараясь не допускать в свой тон ни малейшего оттенка оправдания (уж кто-кто, а он знал, как Леннар не любит тех, кто оправдывается):

— Корабль практически подготовлен. Там возникли иные затруднения — с транспортным шлюзом.

— Кто отвечает за подготовку шлюза?

— Караал.

Леннар сложил перед собой ладони и, бросив очередной взгляд на экраны, воскликнул:

— Так почему же его до сих пор ЗДЕСЬ нет?!

— Собственно, мы можем запросить по порталу связи и перекинуть сигнал на сам шлюз… Караал как раз там… — с некоторой оторопью в голосе заговорил Ингер и пошевелил мощными плечами, — однако, да простит меня пресветлый Ааааму…

— Пресветлый… — Леннар скривился: как же они его достали…

— То есть, конечно… Леннар, — поспешно поправился Ингер.

Всем было известно, насколько Леннар не любит этого обращения, но, переговорив между своими, Ингер, Кван О, Инара и остальные Первообращенные решили, что для пользы дела вовне лучше именовать Леннара именно так. Тем более что это было истинной правдой.

Между тем Леннар раздраженно насупился:

— Так Не надо никаких порталов связи. Я должен видеть Караала лично. Или — Элькана, если угодно! У этого человека так много имен, но ни по одному из них его не дозовешься! Ингер, поторопись!

— Сорок пять витков до полной остановки двигателей. Сейчас висим над освещенной поверхностью осевого тела на геостационарной орбите, — тотчас же после ухода Ингера доложил круглолицый оператор Эдер, проводя пальцем по сенсорной панели пульта и выводя на выделенный фрагмент экрана длинную вереницу цифр, а затем, мгновение поколебавшись, обратился уже не по уставному: — Но почему, сьор Леннар, мы не можем направить к планете сам Корабль, а совершаем оборот за оборотом вокруг спутника? Ведь согласно расчетам мы могли бы войти в атмосферу планеты уже через двое с половиной суток. Мы находимся фактически в перигее орбиты спутника… и…

Он не договорил. Из-под его руки вынырнула мышка и, дергая хвостом, пробежала сначала по руке, а потом по плечу Эдера. Мышку звали Лайбо. Точно так же, как одного из Первообращенных. Сам сьор Лайбо, хотя и являлся общепризнанным весельчаком и острословом, никогда не был в восторге от того, что его именем назвали маленькую серую тварь, склонную грызть аппаратуру, совать свой нос во все дыры и попадаться на глаза женщинам в самые неподходящие моменты. То есть всячески «способствовать» работе Академии и Центрального поста. Сунув мышку Лайбо обратно в рукав, оператор Эдер продолжил:

— Оказавшись на орбите планеты, мы могли бы начать прямую высадку на континенты, а не опосредованную — с помощью бота-сателлита.

Леннар не ответил. Он бросил рассеянный взгляд на экраны, на которых вот уже который день выплывало одно и то же внушительное, однообразное зрелище: серая поверхность спутника, изрытая кратерами, собранная в морщины, вызывающая неуловимые ассоциации с пылью, прибитой к земле первыми каплями дождя… И — далее — там, за громадой спутника, в облепленном желтыми сгустками звезд черном пространстве, висит голубой шарик, обведенный еле заметной нежно-голубоватой дымкой. Левая половина шарика, освещенная звездой, словно пылает изнутри ровным чистым светом, а правая, теневая, куда менее однородная по цветовой гамме, облеплена белыми и серыми пятнами, слагающимися в сложную вихревую комбинацию. Белые участки подтоплены фрагментами поверхности глубокого темно-синего тона. Никаких сомнений, что это океаны… Леннар отвернулся от экранов и взглянул на висящую в воздухе за его спиной огромную голографическую проекцию его НЫНЕШНЕГО МИРА. Мира, в котором он отгородился от невозвратного прошлого целыми безднами времени. Мира, который ожидает великая или страшная судьба, а — быть может, — и то и другое в едином клубке грядущих событий. Это была модель огромного звездолета… Даже в масштабе 1:7777 точная копия «Арламдора» представляла собой внушительный голографической объект длиной около 50 анниев.[19] Модель была окружена несколькими десятками мачт с ходящими по ним вверх-вниз площадками-марсами, позволяющими оказаться в любой точке макета звездолета и получить самое подробное представление о том, что и как разворачивается в соответствующих реальных координатах пространства Корабля.

Леннар провел рукой по лбу и обнаружил, что и лоб и виски покрыты крупными каплями пота. Нет, в самом деле — он нуждался в отдыхе, но о каком отдыхе может идти речь, если еще не прошло и месяца после того, как сбылось страшное пророчество, данное в еретической Книге Бездн? О каком отдыхе или даже краткой передышке можно говорить всерьез, если лишь десять дней назад из Горна, столицы Четвертого уровня, была доставлена черная перчатка самого Сына Неба, первосвященника всего арламдорского Храма и по совместительству главы ордена Ревнителей? Черный — цвет гнева. Но есть ли смысл продолжать эту войну? Есть ли смысл продолжать сокрушать, умерщвлять всеми мыслимыми способами таких же несчастных, как ты сам, запертых в этом тесном и затхлом мирке, задыхающемся от длительного застоя сил, от невозможности изменить давно прогнивший многовековой уклад? В мирке, где неотвратимая энтропия общества давно перешагнула критический рубеж, где только сообща, а не в братоубийственной войне, можно найти путь к спасению? Наверное, он, Леннар, сделал серьезную ошибку. И не одну. Да, да… Нельзя было допускать, чтобы…

Он не довел цепочку невеселых размышлений до логического завершения. Потому что в этот момент в помещении Центрального поста появился Элькан. Если быть до конца точным, то Эльканом его звали когда-то, а в пределах Арламдора он стал более известен под именем Караала, жреца-изгнанника, бывшего Первого Толкователя ланкарнакского Храма. Элькан-Караал был в тускло поблескивающем рабочем термокомбинезоне, под нагрудным фрагментом которого изгибалась эластичная трубка портативного климатизатора. Крупную голову руководителя ремонтных работ в транспортном шлюзе перехватывала серебристо-черная диадема поланта — универсального прибора связи с личным кодом пользователя. Элькан почтительно склонился перед Леннаром и произнес:

— Явился по твоему приказу, счастливый сьор Леннар.

— Я был бы еще счастливее, если бы ты доложил мне о полном завершении работ в шлюзе. В конце концов, мы располагаем пятью десятками транспортных шлюзов, а вот уже которую неделю возимся над наладкой одно-го-единственного!

Черные глаза Элькана блеснули, когда он ответил негромко, с легкой хрипотцой:

— Тому есть много причин, счастливый сьор Леннар. Катастрофически не хватает людей. Уровень подготовки даже наличного персонала оставляет желать много лучшего. К тому же, как тебе известно, многие из аэргов, беллонских дворян альда Каллиеры, ушли в Ланкарнак вместе с королевой Энтолинерой и ее ближним кругом. Среди аэргов достаточно толковых людей, которые не помешали бы при работах… Аэрги! Ты сам знаешь не хуже меня, счастливый сьор Леннар, что после ланкарнакского катаклизма, указанного Книгой Бездн, в Ланкарнаке, столице Пятого уровня, требуется присутствие постоянного и верного Академии и тебе лично контингента…

— Все это мне известно. Да, еще по недостаче рабочей силы… Мне стало известно, что трое людей из числа отряженных на ремонтные работы в шлюзе, пропали без вести. И поиски пока результата не дали.

— Да, это правда. Но неужели, счастливый сьор Леннар, мне объяснять, откуда дует ветер беды?

— Намек понятен. Это — да… Хотя… хотя раньше лазутчикам Храма не удавалось никого захватить в технологических помещениях Корабля… — Или не лазутчики это вовсе, хотел добавить Леннар, но вместо этого сказал совершенно иное, нисколько не менее откровенное: — И мне кажется, ты чего-то недоговариваешь, уважаемый Элькан. Или, если хочешь, я могу называть тебя омм-Караал.

Широкое, с тяжелой челюстью лицо Элькана стало сумрачным. Он ответил:

— Тебе прекрасно известно, что приставка «омм-» свидетельствует о принадлежности к ордену Ревнителей. Да, я, безусловно, был кооптирован в орден, потому что занял пост Толкователя во Втором Храме, в Ланкарнаке. Но я давно низложен и примкнул к тебе, счастливый сьор Леннар, и не выставляй меня глупцом, вынуждая повторять эти всем известные истины. Не надо!

Леннар одним мощным, резким движением вырвал свое тело из кресла. В твердой складке чуть искривившихся губ мелькнула тревога. Он подошел вплотную к Элькану и, положив руку ему на плечо, понизил голос:

— В чем дело, друг? Ты сомневаешься? Мне кажется, что еще недавно ты не сомневался ни в целях нашей миссии, ни во мне лично. Я прекрасно помню, как ты — частью смехотворно, частью трогательно — чтил легенду об Ааааму-Йилианаре и светлой богине Аллианн, краеугольный религиозный миф этого замкнутого мирка, в котором отразилась и переплавилась наша былая жизнь… Отчего же сейчас?.. Объясни мне, Элькан.

— Хорошо, я буду открыт тебе до конца, — торжественно выговорил Элькан. — Я не понимаю, отчего выходит такое промедление. Более того, я совершенно не понимаю, почему мы до сих пор остаемся здесь, на Корабле, нарезаем виток за витком вокруг безжизненного спутника голубой планеты, а теперь и вовсе повисли над этой мертвой поверхностью, этими пустыми, как глазницы черепа, кратерами и карами. Отчего мы не двинемся к уже разведанной голубой планете, живой, так похожей на нашу родную и давно утраченную Леобею… туда, в мир несравненно более достойный нас, чем эта гигантская железная посудина! Пойми, Леннар! Пройдут годы и десятки лет, прежде чем мы сумеем столь малым числом Обращенных восстановить все системы Корабля — да и сумеем ли вообще? Храм чинит нам все мыслимые препятствия, разворачивает открытое противостояние на всех Уровнях. Они сотни лет правили здесь, в Арламдоре. Они сотни лет оттачивали инструменты своей изощренной и изуверской власти. Почему же не покинуть их, вверив им всех тех, кто не хочет уразуметь истину? Всех тех, кто не желает выбраться из этой клетки, из этого металлического пузыря, полторы тысячи лет несущегося по просторам галактики?

Леннар насупился:

— Итак, ты предлагаешь?..

— Я предлагаю не медлить. Отладка транспортного шлюза и вылет к планете на простом корабле-сателлите, по сути принадлежащем к классу каботажных челноков, — это не решение! Сколько может взять на борт каботажный челнок? Пять сотен, от силы — тысячу-полторы, если набить корабль людьми бок к боку, но ведь число Обращенных уже перевалило за тридцать тысяч! И доставить их на голубую планету может только «Арламдор»! Ты сам знаешь, что мы сможем осуществить прямую высадку на планету с ее геостационарной орбиты. Всех Обращенных! Все тридцать тысяч! И не только людей, но и громадное количество комплексного оборудования, быть может, вооружения, всех отлаженных нами технологических линий, проще говоря, всего того, без чего мы можем оказаться в весьма затруднительном положении ТАМ, на третьей планете этой системы. И ты лучше меня знаешь, как именно следует осуществлять переброску функциональных блоков Академии и содержимого рабочих отсеков, не говоря уже о людях!

— Уточни.

— Очень просто. Я предлагаю перебросить Корабль на геостационарную орбиту главной планеты. Открыть постоянный рабочий портал для Больших транспортеров и с их помощью очень быстро переправить нужное нам оборудование вниз, на территорию планеты. Ты же помнишь, как именно строился этот Корабль. Его собирали на орбите Леобеи, доставляя детали путем телепортирования их с помощью Больших… Теперь осталось применить этот алгоритм в обратном отсчете.

— А люди? Тебе же прекрасно известно, что способ переброски живой материи через телепорт-установки не найден.

Элькан подался вперед всем телом, и лязгнула его массивная челюсть. У него даже раздулись хищно ноздри, когда он коротко и шумно выдохнул через нос.

— Я думаю, что высадить на континент три десятка тысяч человек непосредственно с орбиты планеты не так уж и сложно для нас, — уклончиво ответил он, но едва ли эти слова хотел он сказать еще несколько мгновений назад. — Два шаттла смогут в несколько рейсов перевезти всех наших сторонников. Конечно, можно перевозить людей на челноках и отсюда, со спутника, но это займет несколько больше времени, однако главное в другом… Сколько громоздкого оборудования, сколько важнейших функциональных установок, сколько блоков безопасности может поднять маленький шаттл? То-то и оно!

— Сейчас речь не об оборудовании. На Корабле живет около двух с половиной — трех миллионов человек. Ты говоришь только об Обращенных. Что же ты собираешься делать с остальными?

Глаза Элькана сверкнули уже с нетерпением и угрозой:

— А зачем им ломать многовековой жизненный уклад? Им хорошо и тут. И Храм, Храм!.. Не забывай о тех, кто поклялся на Первой Книге Чистоты бороться с носителями скверны — с нами! — до последнего Ревнителя. Они — не остановятся — я — знаю! Нет ничего хуже истового фанатизма! Мертвый догмат для них важнее живой крови! — В голосе Элькана подпрыгнула звонкая экстатическая нотка. — Кроме того, не в одном Храме дело. Ты забываешь об этой новой напасти, непонятно из какой задницы Илдыза появившейся…

— Ты говоришь о сардонарах? Этой древней секте, которая возродилась в Горне, столице Ганахиды?

— Да! Слишком много препятствий к установлению здесь, на Корабле, нормальных условий жизни. Храм, воюющий с нами, теперь сардонары, антисистемная еретическая секта, воюющая со всеми и не признающая никаких моральных и этических норм, которые хотя бы чтят в Храме Благолепия… Сколько может продолжаться война? Бесконечно! И есть ли в ней смысл или пора, наконец, оставить этот затхлый мирок Корабля? Я предлагаю переправить всех Обращенных, все необходимое оснащение и оборудование, словом, все необходимое для относительно безопасной жизни, на голубую планету, а «Арламдору» задать обратный курс и вывести за пределы этой планетной системы. Имеющихся двадцати пяти процентов мощности двигательных систем и кондиций головного реактора вполне достаточно, чтобы выполнить этот нехитрый маневр! Уверен, что ты не сомневаешься в моих знаниях, равно как и в том, что я смогу задать этот новый курс!

— В этом я как раз не сомневаюсь…

— И, повторяю, я не вижу смысла бесконечно возиться со шлюзами! Даже с одним-единственным… Ты знаешь, как я чту тебя, счастливый сьор Леннар. Я в свою очередь знаю, сколь многим я тебе обязан и как ты совсем недавно протянул мне руку помощи, хотя имел полную возможность и полное право отвергнуть мою руку или вовсе отсечь ее, — перешел на более доверительную и задушевную манеру беседы мудрый Элькан и кротко склонил голову к плечу. — Могу сказать, что я приму любое твое решение. Выполню любой твой приказ, даже если он идет вразрез с моим мнением. Ты сам это знаешь… Но — я не мог долее держать в себе то, что я только что сказал, и если ты решишь, что я не прав…

— Ты прав только в одном, Элькан! — прервал его Леннар, не принимая доверительного тона, предложенного оппонентом. — В том, что война с подконтрольными Храму Благолепия войсками и орденом Ревнителей не может длиться бесконечно! Тем более что появились еще сардонары, которые способны многократно ухудшить ситуацию в даже подконтрольных Академии землях. Ты совершенно прав в том, что промедление подобно смерти и что требуются решительные шаги для того, чтобы удержать создавшуюся ситуацию в равновесии. Я не знаю, что будет там, на планете, если мы осуществим высадку по твоему плану. Сначала нужно разобраться здесь, на Корабле, который до сих пор — единственный наш дом! И потому я намерен вступить в переговоры с Храмом.

Элькан, который на протяжении доброй половины этой речи Леннара порывался открыть рот, чтобы вставить и свое веское словечко, тут застыл с отвисшей челюстью. Если бы почтенный ученый в этот момент не выглядел несколько нелепо, можно было бы употребить высокопарную фразу: дескать, безмолвие сковало его уста.

— Что касается твоего предложения двинуть к планете сам Корабль, то оно совершенно неприемлемо. Ведь ты сам участвовал в наладке систем внешнего наблюдения! Ты убедился, что планета обитаема, и сложно в этом сомневаться даже после того, как мы просканировали лишь треть ее поверхности! Я не могу идти на риск. Кто знает, что это за цивилизация. Наша высадка может быть приравнена к прямой агрессии. Можешь ли даже ты, с твоим аналитическим умом ученого, предвидеть, КАК именно они могут нам ответить?

— Да-да, конечно! — воскликнул Элькан, невольно перебивая Леннара. — Ты предлагаешь ждать, пока нынешние обитатели планеты ответят боевым ударом, который будет истолкован храмовниками, наиболее одиозным их крылом, как ответ разгневанных богов на святотатство?

— Если этот удар, о котором ты говоришь, друг Элькан, будет достаточно силен, то так и произойдет — и тогда все будет кончено. Отчего же ты тогда, допуская военную мощь этой цивилизации достаточной для того, чтобы уничтожить «Арламдор», призываешь к высадке на планету? «Ответ разгневанных богов»! Работая в ланкарнакском Храме Первым Толкователем, ты возымел большую склонность к метафорам, — усмехнулся Леннар. — Жаль только, что в области космонавигации поэтические сравнения по меньшей мере неприемлемы. Это тебе известно как минимум не хуже меня… Нет! Я не отдам распоряжения двинуть Корабль к голубой планете! Повторяю: мы отправим туда бот-сателлит. Защитные системы и обтекатели силового поля типа «невидимка» у него отрегулированы удовлетворительно. Впрочем, я ведь до сих пор не знаю, сколь совершенны у них средства космической безопасности. У них имеются искусственные спутники довольно примитивной конструкции как на орбите самой планеты, так и здесь, на сателлите.

— Вот именно! Разве по этим примитивным спутникам нельзя судить об уровне освоения космоса?

— Нет! Быть может, эти спутники давно утилизированы, а истинное оружие жителей планеты слишком совершенно, чтобы быть засеченным нами? В любом случае, кто знает их намерения? Быть может, они ксенофобы и не примут ЧУЖИХ? Я не могу рисковать жизнью такого количества людей, которые к тому же не осознают всей полноты возможной опасности! Если они смогут принять нас… — Леннар сделал паузу, — то я непременно двину звездолет на ее орбиту! В любом случае, мы установили главное — планета пригодна для поддержания жизни нашей цивилизации. Данные по атмосфере планеты, температура ее слоев, состав, давление, ионизация, примерный родо-видовой состав флоры, данные по гидросфере… Осталось установить контакт с хозяевами планеты. Именно для этого должен быть наконец-то отлажен шлюз! Кажется, именно с этого мы начали нашу беседу.

— А вот мне…

— А вот мне с определенных пор казалось, что мои приказы не обсуждаются, друг мой, — сказал вождь Обращенных. — Повторяю, мы ничего не знаем о формах и принципах их цивилизации.

Элькан молчал, сердито посапывая и потирая горбинку носа. Нет, Леннар определенно недоговаривает. Тихо пели стены и свод Центрального поста, по которым струились размеренные мелодии контроллеров сводного пульта управления. На экранах плыла серая поверхность спутника, изъязвленная цепями кратеров и цепочками горных хребтов.

— Вот что, — после паузы вымолвил Элькан, — это понятно… Ты твердо решил… бессмысленно спорить… Я не о высадке на планету. Я о другом. О том, что касается переговоров с Храмом. Ты в самом деле так решил, счастливый сьор Леннар? Ведь Храм прислал тебе перчатку гнева! Они примут твои намерения пойти на перемирие за признак слабости!

— Ну это смотря как подать знак о желании заключить перемирие, — уклончиво ответил Леннар, глядя поверх круглого плеча Элькана. — Впрочем, окончательно решение еще не принято. Я не могу в одиночку принимать такие важные решения.

Элькану послышалась в этом заявлении тщедушная ханжеская нотка. Он постарался отогнать это ощущение, но оно упорно возвращалось и не отпускало… Леннар малодушничает? Он хочет пойти на попятную? Сам Элькан прекрасно понимал, что лично ему даже самые жесткие переговоры с Храмом Благолепия, все еще контролирующим добрую половину Уровней «Арламдора», не сулит ничего хорошего. Единожды предавший храмовников и орден Ревнителей Благолепия уже не будет прощен. Так гласит боевой устав противника, и бывший жрец-Толкователь брат Караал не мог рассчитывать на снисхождение. Даже если они не объявят о своем праве на возмездие публично…

«Ну что же, я оказался прав, — подумал Элькан, — и меня совершенно напрасно мучили укоры совести… В конце концов совесть — это весьма относительная моральная категория, и она столь же малоприменима к космонавигации и высоким технологиям, как и поэтические метафоры, о которых недавно рассуждал наш предводитель и почти что бог. Значит, я поступил правильно, что часть своих усилий перебросил на ДРУГОЕ. А вовсе не на ремонт транспортного шлюза… Да, затормозил работы… Да, ОН может заподозрить неладное… В конце концов, информацию тоже можно придерживать, а если он и в самом деле столь могуществен, то узнает все и в обход моих стараний утаить…».

— Приложу все усилия для того, чтобы ускорить ход работ и закончить ремонт шлюза как можно быстрее, — сказал он и закашлялся.

Вместо ответа Леннар чуть приобнял его за талию и легонько подтолкнул к выходу из Центрального поста. Уходя, Элькан чувствовал на себе нелегкий взгляд того, кого он еще недавно, не шутя, назвал богом.

2.

…Перед его глазами плыло одно и то же: жаркий праздничный полдень казни, подмытый радужными кругами в глазах, душная, дремотная ломота во всем теле, дающая такое неожиданное и удивительное спокойствие, словно и не было тогда, на ланкарнакской площади Гнева, неотвратимой опасности. Словно и не было смертного приговора, вынесенного высоким судом ему, Леннару, которому они, эти высокие судьи, дали трескучий титул Строителя Скверны. Леннар помнит, как если бы это истекло лишь вот-вот, каждое мгновение, каждую перемену в окружающей его размытой реальности того полдня: и легкое дрожание эшафота под ногами, и взвившийся до рваного дребезжащего фальцета баритон Стерегущего, и громадный пролом, разваливший город Ланкарнак надвое и смявший праздную толпу пришедших посмотреть на любимое зрелище — казнь бунтовщика… Леннар помнит все это. Перекошенные рваным смертным ужасом лица людей, еще недавно весело ухмыляющиеся. Людей, которым неоткуда знать, что пропасть, разверзшаяся у них под ногами и прошедшая через самое сердце города, лишь следствие того, что начал отходить огромный щит, перекрывавший доступ к головному реактору Корабля. Да, и гибли люди… Срывались вниз, в темный зев провала. Пятились, сминая друг друга. Неистово ревели, словно это идущий из самых глубин их существа нутряной низкий рев может спасти, отвести смертный ужас. Эти люди думали, что вот оно — исполняется страшное пророчество из черной Книги Бездн!

Одним из немногих, кто знал истинную природу катастрофы, был Элькан. Элькан, пришедший с ним, Леннаром, из недосягаемого далека их прошлого.

И вот теперь этот-то Элькан впервые крупно возразил ему.

«Да, именно Элькан, — думал Леннар, — и неудивительно, что именно он, самый умный и дальновидный, один из самых преданных… Но что Элькан? Для него важнее всего его научная работа, продолжение его исследований, начатых еще там, на Леобее, и нашедших продолжение и материал для этих продолжений уже здесь, на борту Корабля… Да — его исследования! Его неодолимое стремление к знанию, новые перспективы исследования, новые контуры знания, от которых захватит дух даже у посвященного… Я понимаю. Но я ставлю другой опыт. Я слишком много на себя взял, большая власть — большая ответственность, и если где-нибудь в далеком Ланкарнаке умирает от голода собака, то это моя вина. И если сардонары грабят мирный криннский город, это моя вина. Это не Храм начал войну. Ее начал я, хотя и сам того не желая. И как же я могу бросить тут, на Корабле, всех этих людей в болоте их прежних заблуждений и невежества, как то предлагает Элькан? Нет. Мы будем вместе до последнего. Быть может, до самого конца».

Тут размышления Леннара были прерваны.

Вошла Ориана. Сегодня она была в накидке тревожного темно-желтого цвета, тонкая талия перехвачена искусно выделанной цепочкой с амулетом в виде белого круга, в который вписана восьмиконечная звезда со спиралевидно искривленными лучами. Она подошла к Леннару и, тронув его за запястье в знак приветствия, произнесла:

— Небо над нами![20] О чем ты задумался, милый? Почему тебя не было в зале памятных машин?

Ориана по привычке пользовалась старыми названиями, избегая устрашающе громоздкой технической терминологии.

Леннар поднял голову:

— Что ты сказала?

— Ты даже не слышал, как я вошла и поздоровалась, — произнесла она с легким оттенком укоризны. — Где же тебе слышать мой вопрос… Чем ты так озабочен? Я слышала, ты вызывал в Центральный пост Элькана?

— Да. Очень странные дела… Я поставил на эту, в общем-то, не самую сложную работу самого компетентного человека из всех, каких имею здесь, под своим началом, — признал он, — я думал поручить ремонт шлюза другим, например Ингеру, — потому что Элькан много где нужен со своими громадными знаниями. Но, вот видишь, получается так, что как раз Элькан не справляется с этой работой так, как я на то рассчитывал…

— Ты его в чем-то подозреваешь? — искренне удивилась Ориана. — Нет, я могу понять, что постоянное напряжение, переутомление… Но Элькан! Он же великий ученый, а великий ученый всегда — прежде всего — большой человек! Большой человек не способен на предательство.

— Довольно наивная логическая цепочка, — вздохнул Леннар, — впрочем, можно ли от тебя ждать объективности, когда тебя с ним связывает столь многое?

— Что ты имеешь в виду?! — вспыхнула она.

— Ну как же… Во-первых, там, полторы тысячи лет назад, еще на Леобее, именно он был одним из твоих преподавателей в университете Креген-И и уже с тех пор внушил тебе глубочайшее почтение, благоговение перед его научным гением. Я не ошибаюсь? Во-вторых, именно он обеспечил нам с тобой прыжок через бездну времени, в которой остались целые десятки поколений! И, наконец, именно он стал твоим первожрецом, когда ланкарнакский Храм с благословения самого Сына Неба объявил тебя богиней Аллианн! Конечно же после всего этого ты не можешь относиться к нему иначе, как с полным доверием!

Ориана прищурила темно-голубые глаза, и ее лицо с упрямо сжатыми губами сделалось строгим, сдержанным. Между тонкими бровями залегла складка. Леннар молчал. Ориана не выдержала первой:

— Если ты имеешь в виду странное исчезновение трех наших людей там, в транспортном шлюзе, ремонтом которого занят Элькан!.. И если ты имеешь в виду, что он, Элькан, способен саботировать работы по собственным, только ему одному ведомым корыстным соображениям!.. Даже если принять допустимость предположения, — перешла она к строгим, чеканным оборотам, — касательно того, что Элькан преследует цели, отличные от целей Академии, твоего ближнего круга и твоих, Леннар, лично, то… То, — продолжала она, — к чему же он может стремиться? Храм ненавидит его нисколько не меньше, чем тебя, но если ты в глазах многих уже стал почти что божеством, материализованным воплощением светлого Ааааму, чье истинное Имя неназываемо, — привычно обмолвилась она, — то Элькан в их глазах всего лишь простой смертный. К тому же простой смертный предатель!

— Ну вот. А сама только что сказала, что он ну никак не может быть предателем, потому что…

Она гневно всплеснула руками, отчего накидка едва не слетела с плеч, открыв тонкие, нежные ключицы, и моментально перебила его:

— Ну давай экстраполируем точку зрения Храма на все, что нас волнует! Например, тебя они именуют, самое вежливое, — Строителем Скверны, а также гнойным чирьем, уродующим тело Чистоты мира, тлетворным ветром из жирной задницы Илдыза, а равно сыном осла и муравьеда, уродищем из выгребной ямы миров, говорящим скопищем помоев и иными титулами, несть им числа! И весь этот сонм бранных имен и посейчас торжественно зачитывается с богослужебных возвышений во время общей молитвы!

Он умоляюще поднял раскрытую ладонь и медленно согнул один за другим все пальцы, давая тем самым знак, что сдается на милость победительницы. На лице предводителя Обращенных сверкнула широкая белозубая улыбка, делая его лицо совсем молодым, почти мальчишеским. Улыбка заострила профиль, осветила тонкие черты лица, наполнила темно-серые глаза мягким сиянием, отчего они стали казаться синими… Леннар дождался, пока Ориана умолкнет, и сказал:

— Верно, крепко ты меня любишь, раз натвердо вызубрила все эти чрезвычайно лестные для меня эпитеты.

— Не уводи разговор в сторону, — серьезно сказала она, все так же щуря глаза, что было верным признаком волнения. — Ты не договорил про Элькана. Ты не…

— Вот что, Ориана, я ничего не сказал относительно моего недоверия Элькану. Более того, если бы я ему хоть в чем-то не доверял, разве я поручил бы ему такой важный фронт работ? И неважно, что изначально задача по исправлению транспортного шлюза, ведущего в мировое пространство, казалась мне достаточно несложной! И я могу ошибаться, в конце концов! Ведь я не бог, как это еще недавно говорили некоторые!

Она ответила немедленно:

— Милый, ты умный человек. Все это отговорки. В конце концов, если у тебя есть сомнения по ходу работ в шлюзе, пошли туда Квана О с отрядом воинов-наку.

— Я думал над этим. Но это будет уже открытым выражением недоверия… Нет, еще не время. Я направлю туда Ингера… Да, это наилучшее решение. Тем более… — губы Леннара искривила короткая усмешка, — тем более там его сестра.

— Ах вот оно в чем дело! — воскликнула Ориана, не очень часто дававшая себе труд сдерживать вспышки эмоций. Ее лицо залил гневный румянец. — Так вот что! Неужели ты банально приревновал Элькана к Инаре, сестре Ингера, твоей бывшей любовнице, и теперь…

Леннар счел себя недостойным счастья выслушивать все это. Нет, в последнее время Ориана стала слишком импульсивной и нервной, и это так не похоже на прежнюю Ориану, плавную, спокойную, уверенную как в собственных силах, так и в собственной неотразимости. Наверное, то, что она едва не оказалось в плену у сардонаров и воочию увидела ужасы резни, развязанной этими еретиками в одном из городов Кринну, что-то изменило в ней, надломило психику и высвободило эти типично женские начала: переменчивость настроения, беспричинные вспышки ревности и гнева, болезненную чувствительность… Он прервал ее коротким нетерпеливым восклицанием. В этот момент появился Кван О. Он возник бесшумно, крадучись, с той хищной упругостью и стремительностью, которая заставляла иных сторонников Леннара невольно думать: каким страшным противником мог бы стать этот умный, осторожный, лишенный безрассудства своих соплеменников и в то же самое время безоглядно отважный воин-наку, переметнись он на сторону врага.

Кван О вошел без предупреждения. Помимо Орианы только он как начальник охраны Леннара имел право доступа в личные апартаменты главы Обращенных. На его лысом черепе, разрисованном двумя совершенно симметричными тотемными татуировками, играли блики. Леннар поднял брови: бесцветные губы Квана О заметно подрагивали, и это служило явным признаком волнения. В последний раз Кван О испытывал такое волнение достаточно давно, в час после битвы, когда он собственными руками отрезал голову одному из захваченных дезертиров. Тоже человеку с Нижнего уровня, из племени наку. Своему брату.

— Леннар, — без предисловий заговорил он, — только что сообщили из транспортного отсека Четвертого уровня. Из Ганахиды. Прибыла делегация Храма. Их приняли под охрану. Среди них братья-Ревнители в высоком сане и двое Стерегущих Скверну. Они хотят говорить с тобой.

— Я ждал этого, — просто сказал глава Обращенных. — И среди них есть здравомыслящие люди.

Кван О конвульсивно сжал пальцы на отполированной до блеска рукояти боевой секиры.

3.

Корабль, транспортный шлюз № 21.

Элькан поднял голову и окинул взглядом огромный тоннель. Там, под сводом, на высоте нескольких десятков анниев, копошились маленькие фигурки, которые можно было различить и пересчитать скорее по огонькам на шлемах, чем по контурам тел. Элькан опустил глаза и мрачно посмотрел на внешний щит, перекрывающий выход в открытый космос. В центре щита словно нехотя пульсировало радужное пятно, неуловимо меняющее свои очертания то в сторону расширения, то соответственно сужаясь. За спиной Элькана, за второй вспомогательной переборкой шлюза, прозрачной как слеза, висел бот-сателлит, о котором так жарко говорили Элькан и Леннар совсем недавно. Его огромное тело расцвечивалось волнами огней. Лениво переливались матовые шапки впускных люков. Кабина Центрального поста смутно походила на голову мифического чудовища, непомерно разросшегося и покрытого металлической чешуей.

За спиной Элькана беззвучно возникла Инара. Она быстро коснулась его руки и качнула головой.

— Да, я отдал все необходимые распоряжения, — отвечая на ее немой вопрос, сказал Элькан. — Мы можем пойти в мой блок-корпус.

— В экспериментальную лабораторию? — спросила она.

Легкое придыхание в ее голосе при иных обстоятельствах могло показаться чувственным. Элькан жестом подтвердил правоту ее слов. Да. В экспериментальную лабораторию. Именно туда он и собирается.

— Ну так что же мы медлим?! — воскликнула она, и за прозрачным синтетиком дыхательной маски блеснули большие миндалевидные глаза. — Ой!.. — сорвалось с ее губ, и большие миндалевидные глаза чудесного бирюзового оттенка, плохо различимого за маской, сверкнули восхищенно и даже потемнели от глубокого, плохо скрываемого наслаждения. — Сколько ни смотрю на работу Большого транспортера, столько раз не могу удержаться от девчоночьих взвизгов.

— Да и неудивительно, — усмехнулся Элькан, — еще недавно ты не могла представить себе работу примитивного проекционного модулятора, а «пальцы Берла», эти дурацкие и нелепые накопители энергии, считала талисманами, дошедшими до нас от далеких могучих предков. Что уж говорить о работе Большого транспортера!

И он повернул голову туда, куда пристально смотрела Инара. У стены шлюзового тоннеля заметалось призрачное пламя, оно, как живое, выкидывало в разные стороны длинные щупальца. Все более замедляясь, оно начало густеть, как остывающий кисель, а потом из этого киселя вывалилось что-то плоское, изогнутое полумесяцем, испускающее во все стороны прыгающие искры. К плоской и длинной штуке (кстати, длиной в добрый десяток анниев) сразу устремились несколько портативных роботов-тягачей. Сам Элькан относился к использованию такой примитивной техники, как робот-тягач, с откровенным пренебрежением, но техническая квалификация большинства его подчиненных оставалась столь низкой, что приходилось давиться этим пренебрежением и довольствоваться тем, что имеешь.

— Ну вот, — сказал Элькан. — Доставили сегмент обтекателя внешнего шлюзового кольца. Сразу и вдруг. Сколько было бы мороки, тащи мы его по лифтовым шахтам. Да без Больших трансов мы бы и не построили Корабль полторы тысячи лет назад. Ведь у него такая чудовищная масса покоя! Но даже Большие не могут главного…

Он не стал распространяться на тему того, что не могут Большие транспортеры, способные перекинуть из одной заданной точки в другую вот такие болванки за время чуть большее, чем пять человеческих вдохов. Он лишь махнул рукой и увлек за собой Инару.

Путь был короток. Все участники работ жили в помещениях, примыкавших ко второму, вспомогательному, шлюзу. В блок-корпусе, выделенном в личное пользование главы ремонтных работ, их встретил человек с такой внешностью, словно его вырубили из громадного куска древесины. Он был очень высок ростом и при этом имел неимоверно худые плечи, а из-под ниспадающей с этих плеч надорванной рабочей блузы торчали сухие, как тонкие древесные сучки, угловатые ключицы. Однако от плеч начинались такие ручищи, что мало кто осмелился бы сподобиться на оскорбительный эпитет «деревянные». Это были не руки даже, а мощные коренья, заканчивающиеся пучками узловатых отростков-пальцев. Громадная сила угадывалась в них. Корпус человека расширялся книзу и наибольшей ширины достигал в основании бедер. Бедра раздувались как бочки. Играли мощные икры… Торчащая из плеч маленькая плешивая голова с длинным носом по сравнению с описанными выше частями тела казалась попросту муляжом и совершенно ненужным компонентом.

— Здравствуй, Скопендра, — приветливо поздоровался Элькан. — Готов ли наш доброволец?

— Он ждет вас, сьор Караал.

Тот поморщился:

— Я много раз просил…

— Он ждет вас в лаборатории, сьор Элькан, — отвечал узловато-древесный Скопендра звучным, сильным голосом.

Лаборатория была маленькой. Если припомнить гигантский транспортный шлюз, которым занимался Элькан, она была попросту металлическим пузырьком, загроможденным приборами. В пузырьке этом навстречу Элькану поднялся молодой парень со свежим, но бледным лицом. Почтительно поздоровавшись, он по-мальчишески шмыгнул носом и тут же сконфуженно замолчал.

— Скопендра, — сказал Элькан, не поворачиваясь к своему ассистенту, — ты все подготовил, как я просил?

— Да.

— Внес изменения в настройки? Впрочем, что там зависит от этих настроек, этих глупых рычажков и сенсорных панелек… — пробормотал себе под нос почтенный ученый. — Самое тонкое надо делать самому.

И, решительно выдвинув прямо из стены консоль расчетной машины, он принялся за дело. О существовании в маленькой лаборатории еще трех людей он, казалось, забыл. Впрочем, верный Скопендра словно влился в нишу стены, Инара же замерла прелестным изваянием, и только парень бледнел и шмыгал носом. На Элькана он смотрел с остолбенелым благоговением.

Шло время. Со лба ученого текли струйки пота, словно он не едва касался тонкого аппарата подушечками пальцев, а собственноручно волок на себе сегмент обтекателя внешнего шлюзового кольца, виденный в тоннеле.

— Все! — наконец сказал он. — Клянусь светлым Ааааму, все!

Лицо Инары стало испуганным и строгим. Элькан сделал какой-то неопределенный жест, а потом спросил добровольца:

— Твое имя, мальчик?

— С вашего позволения, светлый сьор, мое имя Гоз.

— Длинновато… М-да… Ну не страшно. Гоз, мой мальчик, сейчас ты можешь стать первым, кто… Нет, не так. Ты просто можешь стать ПЕРВЫМ.

— Если сейчас выживет, — донеслось из ниши еле слышное бормотание Скопендры.

Но Гоз не слышал. Да если бы и слышал… Если он решился участвовать в эксперименте, к чему выслушивать мрачные намеки безобразного Скопендры? Он твердо выговорил:

— Что я должен делать, сьор Элькан?

— Выполнять то, о чем я тебя попрошу. Ты отважный малый, в свое время принимал участие в войне под командой самого Нигера, приближенного лица сьора Леннара. Ты сумеешь. Собственно, от тебя только и требуется, что сделать два шага. Прямо перед собой, видишь?..

Гоз опустил глаза и увидел выпуклость в полу. Выпуклость была вполне обыденного вида и даже покрыта тонким слоем пыли, но Гозу вдруг расхотелось делать эти два шага. Нет, первый он сделал с отчаянно-веселым лицом, между тем как выпуклость приподнялась настолько, что контурами своими вполне соответствовала полушарию. Вторым своим шагом Гоз должен был вспрыгнуть на полушарие; он еще не видел, как над его головой распускается нечто похожее на прекрасный цветок. Только вместо пестика торчала конусовидная голубая игла. По ней пробегали спиралевидные вспышки. Игла спустилась, подрагивая, и уже сейчас можно было видеть, что этот «пестик», красиво опоясанный зеленоватым пламенем, — бесплотен. Игла была сгустком самого чистого и нежного света, какой только можно встретить в природе.

Гоз, верно, почуяв что-то, стал медленно поднимать глаза… Элькан мерно отчеканил:

— Стой. Взор перед собой. Не шевелись! Начинаю пространственное моделирование исходника… Конечной точки… Завершено… Скопендра, скорректируй вектор седьмого уровня…

Больше он ничего не говорил. Губы шевелились совершенно беззвучно, но древовидный ассистент, очевидно, умел читать и по губам. Он метался по лаборатории и один за другим подключал приборы. В большинстве своем это были анализаторы, а базовая аппаратура, ответственная за опыт, уже начала свою работу…

— Контроллеры, — беззвучно шепнули серые губы ученого.

Гоз замер, только его правая рука, крепко прижатая к бедру, делала какие-то конвульсивные движения, словно пытаясь преодолеть притяжение собственной плоти. Но, видимо, юноша уже не был властен над своим телом.

Неописуемо красивая голубая игла почти коснулась головы добровольца.

Элькан побагровел от напряжения. Он бросал хищные, резкие взгляды то на испытуемого, то на экран базовой расчетной машины. Надо лбом, покрытым крупными каплями пота, металась растрепанная серая прядь… Голубая игла коснулась головы Гоза, и в ту же секунду Элькан неуловимо быстрым движением обеих рук рванул два светящихся тумблера.

Игла задрожала и пронизала тело Гоза насквозь. Было видно, как он криво разинул рот… Игла вдруг вспыхнула, и мириады маленьких иголок расшили тело юноши изнутри, их число все множилось, они раздваивались, растраивались, лезли целыми пучками; и, наконец, все это неописуемое множество игл слилось в одно целое, оказавшись раскаленным человеческим силуэтом. Огненная фигура вспыхнула раз и другой…

Не сводя с нее глаз, Элькан резко откинул голову назад и ударился затылком о переборку, прикусил губу; по подбородку потянулась струйка крови. Он не заметил этого. Силуэт полыхнул еще раз и исчез.

Элькан подался вперед:

— Держись, мой мальчик!

Это было сказано рычащим голосом и свирепо, но когда в нескольких шагах от того места, где мгновение назад исчез неистово светящийся силуэт Гоза, словно светлячок, зажглась тусклая желтая звездочка, он повторил почти с нежностью:

— Держись, мой мальчик.

Инара заломила руки.

Звездочка вдруг начала набухать, словно втягивая в себя окружающее пространство. Она превратилась в бесформенный ком с вздрагивающими рыхлыми боками, будто изнутри одна за другой шли серии направленных ударов. Ком содрогнулся в последний раз и стал разваливаться.

— …мой мальчик.

Ком превратился в нечто напоминающее глиняный слепок гигантского гнилого зуба. Медленно, медленно кровь отливала от лица Элькана… Он уже не смотрел на консоль расчетной машины, по которой метались алые, синие, белые линии графиков и столбцы диаграмм. Он положил пальцы на собственный пульс и ждал, ждал… Ожидая, смотрел на страшную метаморфозу… Ему единственному из присутствующих при опыте было ясно ВСЕ.

Еще бы!

…То, что еще недавно казалось темной глиной, начало светлеть. «Зуб» разваливался, его стенки отпадали на пол, дробясь и снова вязко сливаясь, обретая все более близкие к очертаниям человеческих конечностей контуры, и оттого становилось все более жутко. Силуэт очерчивался, глиняный оттенок отливал теплой желтизной, вот он стал еще светлее, но чем дальше происходил процесс регенерации человеческой личности из бесформенного сгустка материи, тем становилось понятнее, что это уже не прежний Гоз.

У Элькана мучительно исказилось лицо. Его узловатые пальцы переплелись с такой силой, что под смуглой кожей стали проступать сероватые пятна. Нижняя губа выпятилась, исказив лицо мучительной судорогой. Ученый схватил Инару за запястье так крепко, что она резко вскрикнула. Никогда еще ей не приходилось видеть у этого облеченного властью и силой разума человека такого лица. Потом маска муки была снята усилием воли. Она сменилась жгучей обидой. У Элькана увлажнились глаза. На шее плясали тугие жилы, смутно напомнив Инаре какой-то древний и печальный, давно отживший и забытый музыкальный инструмент. На виске пульсировала синяя жилка, похожая на червяка. Все это напоминало приступ удушья. Наконец Элькан выпустил руку Инары. Его качнуло назад, когда он вымолвил:

— Бедный, бедный Гоз…

— Смотри! — вдруг крикнула Инара так пронзительно, что даже невозмутимый Скопендра, вздрогнув, сплел в невообразимую комбинацию свои сизые жилистые руки.

Вылепленная из бесформенного «глиняного» кома фигура, обретшая вполне человеческие очертания, замерла на несколько долгих мгновений, а потом по телу этого существа пробежала крупная дрожь.

И оно начало подниматься. Странными, неестественными рывками.

Оно почти разогнулось, так, что все присутствующие при опыте успели увидеть белую кожу лба между свесившимися желтыми прядями… Но, не дойдя каких-то двух рывков до положения, при котором было бы видно все его лицо, существо вдруг подогнуло под себя левую ногу, словно она подломилась чуть пониже колена, и всем телом рухнуло на пол. С глухим деревянным стуком его голова впечаталась в мелкоребристую поверхность.

Элькан поднял к лицу обе руки в немом отрицающем жесте. Он был так близок к успеху, несравненно ближе, чем раньше! Не хватило какой-то мелочи, какого-то крошечного фактора, чтобы здание грандиозного опыта обрело законченность. И Элькан должен сделать это, чтобы…

Полыхнула панель внешнего вызова, и оторопевший ученый услышал голос дежурного:

— Сьор Элькан, к вам сьор Ингер…

— Но я занят!!!

— …с личным поручением от счастливого сьора Леннара, предводителя Обратившихся, главы Академии. Он хочет переговорить с вами.

— Повторяю, я занят. Впрочем… — Элькан сделал паузу и, уже обретя свое обычное хладнокровие, вымолвил неспешно и с достоинством, как и подобает человеку его ранга: — Да будет так. Сейчас я отправлюсь в приемный блок-корпус. Пусть Ингер чуть подождет.

Панель погасла. Инара изогнулась своим гибким телом, словно ее укололи, и бросила:

— Ингер? Мой брат? Почему именно сейчас? Совпадение… нет?

— Скопендра, убери труп! — резко приказал Элькан, и его ноздри коротко раздулись. Сейчас в этом властном человеке осталось совсем мало от того взволнованного ученого, кто раз за разом повторял, словно заклиная: «Держись, мой мальчик». — Я выйду к Ингеру.

— Но ведь приемная — тут, за переборкой! Совсем близко к… к тому, что произошло… недавно…

— Мы все выйдем к нему, — тоном, не оставляющим Инаре возможности для возражений, сказал Элькан.

Глава вторая. ПОТЕРИ.

1.

— Рад видеть почтенного сьора Элькана!

— Небо над нами! — сдержанно отозвался ученый в ответ на приветствие поднявшегося ему навстречу рослого Ингера. — Чем обязан твоему визиту?

— Я по поручению Леннара. Очень важному…

— Я знаю, о чем пойдет речь. Мы недавно виделись, тебе это известно лучше остальных… Если разговор столь крупный, отчего же наш предводитель не прибыл сам? Увидел бы все собственными глазами, вживую, а не на мутных экранах визаторов. Ведь насколько я понял из нашей последней с ним беседы, для счастливого сьора сейчас нет ничего более важного, чем наладка этого шлюза.

— У него есть еще более важные дела.

— Какие же? — вкрадчиво произнес Элькан. — Ты же помнишь, что у Леннара от меня нет секретов.

— Не спорю. Тем более что даже если бы я не сказал, то, сожри меня Илдыз, ты сам вскоре узнал бы… От других. Так вот, к Леннару прибыло посольство из ганахидского Храма. Они ждут решения Леннара близ транспортного отсека Четвертого уровня.

— Вот как быстро делаются дела, — негромко проговорил Элькан, и черные его глаза сузились, — воистину Леннар великий человек… Они сами пришли к нему на поклон.

— На поклон? Вот уж!.. К тому же ты сказал: человек?.. Ведь еще совсем недавно ты, Элькан, будучи омм-Караалом…

— Довольно, — почти доброжелательно прервал его ученый. — Мы тратим драгоценное время. Итак?..

— Ладно. Не будем. Сразу к делу. Я хотел спросить тебя, уважаемый Элькан: почему Большие транспортеры, те, что выведены в шлюз… — Ингер подбирал слова, — почему они работают только на три четверти мощности?

— Большие транспортеры… — начал было Элькан, но тут со стороны лаборатории послышался какой-то неясный шум, что-то глухо ударило в переборку, и прервавший фразу Элькан вдруг подумал, что там, в опытном лаборатории, с момента ухода его, Инары и засунувшего в пустой контейнер останки Гоза Скопендры не оставалось более никого ЖИВОГО. И ничего живого…

Медленно, очень медленно открывалась дверь экспериментальной лаборатории. Предусмотрительный Скопендра заблокировал ее, так что без введения личного кода Элькана ее можно было отпереть только изнутри. Простым нажатием сенсорной панели.

Странное, странное существо вошло в приемную. У него была совершенно белая, с редкими голубыми прожилками морщинистая кожа, нелепые навыкате мутно-желтые глаза и клювообразный нос, словно зажатый между нездорово припухшими щеками. Желтый дымок волос вяло обогревал череп. Походка была развинченной, человек (все-таки признаем за ним право называться так!) сильно припадал на левую ногу, которая была заметно короче другой. От этого он вихлял всем телом и так кривил лицо, что до неузнаваемости менял свои и без того примечательные и жуткие черты. Самыми же примечательными были руки. Голые, они извивались как змеи, словно были совершенно лишены суставов, а быть может, так оно и было на самом деле. Кисть одной руки была вполне нормальной, с пятью тонкими пальцами, разве что только ногти заметно фосфоресцировали зеленоватым светом. Зато кисть второй руки…

Собственно, кисти как таковой и не было. Вместо нее на запястье сидела маленькая голова, уменьшенная копия той, что плавала над линией плеч существа. Голова располагала двумя глазами и одним — светящимся же — ухом.

Инара ахнула и едва не упала. Ее успел подхватить брат, рот которого приоткрылся. Элькан замер и едва слышно пробормотал:

— Черт… дважды сбоила программа…

Поддерживающий сестру Ингер первым пришел в себя. Он отстранил Инару и вымолвил с поразительным хладнокровием:

— Мне… мне знакомо лицо этого уродливого старика. Где я мог его видеть? И откуда он у тебя? Мутант с Нижнего уровня? Не похож на наку. Кто этот старик и что он делает у тебя, Элькан?

— Это Гоз из третьей секции работ, — вдруг сказал Скопендра, не видевший смысла врать при столь очевидном положении.

— Гоз? Я знаю Гоза. В свое время он воевал под моим началом и был десятником. А это… это же СТАРИК, — повторил Ингер, в третий раз употребив слово «старик».

Как показали последующие события, разворачивающиеся практически молниеносно, это слово оказалось ключевым.

Элькан, который, казалось, и не слышал этого во многом решающего для себя разговора, вдруг запыхтел и, сорвавшись с места, широченными мальчишескими прыжками преодолел разделяющее его и то, что теперь называли Гозом, расстояние. Он буквально вцепился сначала в тощую синеватую шею, а потом в лицо старика, повернул его голову сначала в одну, а потом в другую сторону, притянул к себе руку, с которой скалилась на него беззубыми деснами маленькая смешная и страшная голова. Ингер наблюдал за его действиями, что-то сдавленно бормоча себе под нос. Он был единственным, кто мог издавать хоть какие-то звуки: ибо Скопендра обрел свою обычную невозмутимость, а Инара утратила дар речи.

Элькан вдруг резко выпрямился. Страшно преображенный Гоз под его руками затихал, жизнь уходила из этого выжатого неизведанными силами природы существа. Ученый до скрипа сжал зубы. Он стал странно спокоен, как будто с появлением Гоза на него снизошло вдохновение.

…А может, так оно и есть на самом деле?

— Так, — наконец-то произнес Элькан, — это будет великий день в моей жизни. И всех тех, кто был тому свидетелем! Ты спрашивал, Ингер, отчего Большие транспортеры работают всего на три четверти мощности? Так вот, оставшаяся часть мощности мне нужна была для опыта. Для великого опыта! Ведь даже тебе известно, — (Ингер не обратил внимания на оскорбительное «даже», не до того!), — что Большие могут телепортировать из одной точки пространства в другую лишь НЕОДУШЕВЛЕННУЮ материю. Так вот… — Элькан запнулся, подбирая самые нужные для выражения своей великой мысли слова. Посланец Леннара воспользовался этой паузой.

Ингер, в котором привитая не так давно цивилизованная учтивость вдруг сменилась глухим недоверием, присущим темной, чуткой мужицкой крови, взглянул на своего ученого собеседника сузившимися глазами и выговорил негромко, надтреснутым гортанным голосом:

— Ты куда клонишь, почтенный?

Элькан вскинул к лицу руки:

— Позволь мне поставить этот последний опыт, я буду чрезвычайно благодарен. Теперь я точно уверен, что он удастся. Я понял! Я понял, где ошибался. Теперь все пройдет как надо. Более того, я САМ готов быть подопытным! Я готов поставить этот последний опыт на себе!

Мужицкое нутро окончательно победило в Ингере. Легко выломав стойку стабилизатора давления, он широко шагнул к Элькану и воскликнул:

— Так вот что! Так вот куда девались люди! Ты… ты ставишь на них опыты! В обход Леннара, в обход устава Академии! Клянусь задницей Илдыза и всеми его вонючими кишками, ты за это ответишь! Вивисектор, изувер…

Ученый все понял. Не видать ему этого последнего опыта, как неба благословенной Леобеи!

— Недавний темный ремесленник знает понятие «вивисекция»? — Элькан широко усмехнулся. Ему даже стало легче, что этот мужлан, нахватавшийся за годы пребывания в Академии поверхностных и совершенно чуждых его природе знаний, наконец-то проявился в своем истинном качестве. Каждому свое! Хоть счастливый сьор Леннар и полагает, что из благодарного человеческого материала умелый демиург может вылепить сколько угодно совершенную особь…

Лицо Ингера окаменело.

— Ничего у тебя не выйдет, — сказал он. — Ты уже предавал Леннара. Единожды предатель — предатель навсегда, как говорят в моей родной деревне, ведь на нее ты тут так презрительно намекал?

— Не надо ломать аппаратуру, — тихо сказал Элькан, глядя на массивную спиралевидную железку в его руке. — Ингер, попробуем поговорить по-иному. Да, я ставил опыты. Да, погибли люди. Но ведь они пришли добровольно! Кроме того, я же не преследую личных интересов. Я тружусь во славу науки, познания мира, наконец, я отстаиваю интересы общего дела. Мое изобретение позволит нам достигнуть решающего перевеса над силами Храма и…

— Кажется, я уже сказал тебе, почтенный Элькан, что Леннар намерен вести с ними переговоры, — медленно выговорил Ингер, и эта медленность оказалась в полном противоречии с той быстротой, с какой он бросился на ученого.

Ингер прибыл в шлюз не один, но, вне всякого сомнения, он был уверен в своем физическом превосходстве. Все-таки сам Леннар обучал его искусству единоборства… Если быть до конца откровенным, то Ингер не доверял Элькану с самого начала. Его появление в стане Обращенных, его былая принадлежность к жречеству Храма и зловещее, как всплеск вороньих крыл, имя — Караал, или даже — омм-Караал! Ингер не считал возможным плести интриги против Элькана, да и не был искушен в интригах этот высокий, широкоплечий парень с открытым взглядом и руками потомственного ремесленника. И вот теперь, когда Ингер окончательно уверился в преступлении Элькана (а для него опыт Элькана был несомненным и страшным преступлением!), он посчитал своим долгом лично обезвредить ученого и доставить его к Леннару наряду со всеми доказательствами преступного умысла. Собственно, у Ингера были все основания рассчитывать на собственные силы и выучку, которую он прошел в Академии для Обращенных. Да и Элькан не выглядел человеком, способным оказать Ингеру сколько-нибудь серьезное сопротивление: невысокий, с плотными покатыми плечами и тучной шеей, на которой сидит большая и массивная голова.

Итак, Ингер бросился на Элькана, и спиралевидная стойка в его руке рассекла воздух точно против широкого лба Элькана. Ученый отшатнулся со стремительностью, которую невозможно было предположить в этом плотном теле. Точно так же он ушел еще от двух ударов Ингера, а потом, ловко поднырнув под локоть разошедшегося гиганта, блоком сплетенных кистей ударил тому в печень. Ингер вздрогнул, не до конца поняв, как могло произойти подобное, и тут вал припозднившейся боли разорвал ему бок. Элькан протянул руку и одним коротким движением выхватил изуродованную стойку стабилизатора из влажных пальцев Ингера. Сделав это, он вернулся в исходную позицию и стал ждать, пока Ингер преодолеет жестокий приступ боли.

Впрочем, тот умел терпеть. Он быстро справился с собой. Стараясь не показать своего, мягко говоря, недоумения, он упрямо сощурил глаза и выдохнул:

— Ну… ну что ж… сожри меня Илдыз! Ты… здорово… двигаешься. Не ожидал. Верно, на своем веку ты перебывал не только в Толкователях и…

— Вивисекторах, — неожиданно подсказал деревянный Скопендра.

— В-в-в… Ладно. Ладно! — Ингер быстро приходил в себя, ничего не скажешь. — Я вызову своих людей, — произнес он таким тоном, как будто речь шла о заказе обеда.

— Ты сначала выйди отсюда живым, — отозвался не на шутку разговорившийся Скопендра. — Любое постороннее средство связи в этих стенах блокируется. Так что…

— Вот оно как. «Выйди живым»? Инара, и ты позволишь, чтобы на твоих глазах убивали твоего брата? Ты позволишь своему Элькану…

— Ингер, он великий ученый, — глухим голосом проговорила она. — Позволь провести ему последний эксперимент. Уходи!

— Убийство людей ты называешь экспериментом?! — воскликнул Ингер и стиснул зубы. — Срыв важнейших работ, убийства и издевательство над нашими соратниками вы называете экспериментом? Сестренка, как ты могла? Раньше, когда мы жили под Ланкарнаком, ты исцеляла людей, а теперь ты помогаешь убивать? Неужели ты…

Мертвенная бледность покрыла лицо Инары.

— Уходи, Ингер, — глухо повторила она сквозь зубы.

Ингер, тоже бледный, с взором, мечущим молнии, произнес мерно, торжественно и звучно:

— Ну что же, вы не понимаете слов. Я хотел доставить его Леннару живым, придется доставить мертвым.

Его рука скользнула по бедру, к которому был прикреплен плоский футляр. Элькан слишком хорошо знал, что находится в этом футляре, а по глазам Ингера он понял, что тот не остановится. Мучительная гримаса искривила лицо Элькана, и мгновением раньше, чем Ингер достал из раскрытого футляра смертоносный плазменный излучатель, из рукава ученого выскользнул крошечный метательный шип, он плотно улегся в ладонь, словно был притянут туда магнитом…

…и отточенным движением, почти без замаха, Элькан метнул его в грудь посланца Леннара.

Сначала Ингер даже не понял, что произошло. Он даже попытался поднять черный раструб плазмоизлучателя, но тут его тело дернулось в конвульсии, Ингер вскинул подбородок и стал заваливаться назад, на спину. Пытаясь устоять, он грузно упал на одно колено… К нему приблизился Элькан и грустно вымолвил:

— Прости. Я не хотел. Ты сам вынудил меня. Я должен во что бы то ни стало поставить этот последний опыт.

— Да поразит тебя… пресветлый Ааааму… да славится Имя… его…

И, выговорив это, Ингер рухнул на спину, откинув правую руку с так и не пущенным в ход оружием. Но Элькан уже не смотрел на него. Его умом завладело другое. Слово «старик» и то, что свалилось на Элькана благодаря этому слову, было для ученого важнее здоровья и жизни Ингера, важнее того, что Леннар теперь НИКОГДА НЕ ПРОСТИТ. Тот, кто смог поднять руку на своего собрата по оружию и убеждениям, не может удостоиться прощения.

— Я понял! — повторил Элькан, стоя над телом Ингера и не обращая внимания ни на в ужасе расширившиеся глаза Инары, ни на окаменелую позу Скопендры, который, верно, впервые в жизни позволил себе что-то вроде протестующего сдавленного восклицания. Взгляд ученого был прикован к ярко подсвеченному проему пространства, за которым открывалась лаборатория, где лежал Гоз.

— Зачем ты это сделал?! — вырвалось у Инары. — Ты убил его!

— Нет, не убил… этот шип смазан парализующим составом. Если вколоть антидот — он очнется, а если даже не вколоть, то он придет в чувство через пару дней… а при удаче через три. Но я не об этом! Гораздо важнее другое, Инара, хорошая моя! Я понял! Я понял, в чем моя ошибка! Перемещение в пространстве, действие, которое воплощают в жизни наши Большие транспортеры, связаны с разрывом пространственной структуры материи. Пространство тесно увязано с категорией времени, но почему, почему мне никогда не приходило в голову, что деталь, попадая в наш шлюз со склада откуда-нибудь с Шестого уровня, меняет и свой ВОЗРАСТ! Все в тесном взаимодействии! Скажу навскидку, без предварительных расчетов: к примеру, деталь, преодолев расстояние в сорок белломов,[21] что приблизительно соответствует расстоянию от шлюза до склада номер тридцать три, стареет на тридцать лет! Нет, величина может быть иной, не тридцать лет, а тридцать часов или даже минут, но главное — не цифра, а принцип! Те же условные тридцать лет применительно к детали никак не отразятся на ее состоянии, тогда как живая плоть…

— Старик, — пробормотала Инара, и ее взгляд тоже коснулся изуродованного временем тела Гоза. — Он просто состарился… А как же эти уродства? Светящиеся ногти, маленькая голова вместо кисти?

— Маленькие погрешности в программе эксперимента, которые я устраню уже в следующем опыте. — (При слове «маленькие» на лице Скопендры впервые появилось нечто вроде улыбки, от которой, вне всякого сомнения, передохли бы все насекомые, попади они в стены блок-корпуса ученого Элькана.) — Неверная проекция… Да это и не суть важно! Я немедленно проведу этот опыт! Я проведу вычисления, на эти расчеты с лихвой достанет трех часов. Примерно столько у нас есть, прежде чем они хватятся Ингера.

— Ты говоришь «они» о наших братьях? — с горькой улыбкой произнесла Инара, качая головой и делая ударение на слове «братья». — Ты уже говоришь так?

— А что же? Будем называть вещи своими именами. После того что тут произошло, я не могу возвратиться к Леннару. Хотя я по-прежнему люблю и почитаю его и желаю ему удачи.

— Куда же? Обратно в Храм?

От ее убийственной иронии Элькан содрогнулся. Но, взглянув на Инару, он увидел, что по ее лицу текут слезы.

— Нет, моя девочка, — ответил ученый. — Там я даже не смогу рассчитывать на справедливый суд. Меня попросту умертвят, перед этим заставив провести бездну времени в страшных муках. В подвале, под пыткой. Нет. Я не могу… Мне нет места на этом Корабле. Его огромные недра уже не вмещают меня. Не плачь, не надо плакать, Инара… Ты заставляешь меня быть сентиментальным… быть смешным. Я не хочу.

— Куда же?.. — повторила Инара. — Куда деться с Корабля? Ведь транспортный шлюз еще не отремонтирован.

— Если мой опыт удастся, нам не потребуется никакого шлюза, — помолчав, ответил Элькан и качнул свой крупной седеющей головой.

— Но… как же?

— Я скорректирую вектор телепортации туда… на голубую планету, куда упорно не желает направить Корабль Леннар! — воскликнул Элькан, и его потускневшие было глаза загорелись безумным вдохновением. — Я окажусь там, и будь что будет! Большие транспортеры способны перекинуть металлическую деталь весом в тысячу тонн за пару сотен белломов, а при необходимости перейти в М-режим и многократно увеличить эту цифру, но ведь я собираюсь телепортировать качественно иное — живую материю! И тут важен не столько градиент пространства, сколько градиент времени! И тогда… я исчезну…

— А я? — вдруг сказал Инара.

— Что — ты? — не понял Элькан, осекшись, а потом по его лицу пробежала тень, и с выражением недоверия и тревоги он покачал головой.

— Я — хочу — с тобой.

— Со мной? Да сознаешь ли ты, моя хорошая, на ЧТО ты идешь, соглашаясь на это безумие? Неужели ты хочешь очнуться сморщенной уродливой старухой на берегу какого-нибудь темного и жуткого океана, кишащего гадами? Или слепой пятилетней девочкой на снеговом склоне громадной горы? Или самой собой — но посреди скопища кровожадных дикарей или чудовищ, жаждущих сладкой женской плоти? Ведь все это может произойти, стоит мне допустить хотя бы малейшую ошибку в моих построениях и расчетах!

— Я понимаю, — тихо ответила Инара. — Но как иначе? Я верю тебе. Я люблю тебя. Я всегда думала, что мне не везет в любви… Сначала я считала, что люблю Леннара, наше солнце и нашего вождя, который оказался недосягаем для меня. Теперь я полюбила тебя, умнейшего из живущих. Что мне до пытки, которой грозит твой эксперимент? Я не хочу оставаться здесь. Вечная борьба, вечная погоня за справедливостью, кровь, вера, снова кровь! Леннар велик, но сколько можно?..

Элькан опять покачал головой, но тут заговорил Скопендра, который за сегодня и так произнес больше слов, чем обычно за год жизни:

— Не гони ее, мудрый сьор Элькан. Если она так верит во всемогущество твоего разума… если она не может без тебя… Я — тоже… Я — пес, который охраняет тебя. Который ест с твоей руки. Некогда ты спас мне жизнь, сняв с пыточного станка в застенке Храма, и дал свободу. Куда мне без тебя? Испепели меня Илдыз, но к демонам такую жизнь! Если ты уверен, что сможешь… сможешь сделать то, что сказал… мы пойдем за тобой.

И Скопендра, переведя дыхание, замолчал, утомленный этой неслыханно долгой для него речью. И даже его дурацкое лицо не казалось теперь смешным.

— Ну что же, — торжественно сказал Элькан, — да будет так! Но как же Леннар? Ведь вы верили в него, а теперь уходите вместе со мной? Быть может, на смерть? Уходите за грех, в котором неповинны?

— Ты заговорил словами уличного проповедника, Элькан, — с печальной усмешкой сказала Инара. — Тебе не идет… Пошли в лабораторию. Нельзя терять времени. Скопендра, отнеси Ингера в мою спальню. Негоже ему валяться тут на полу, как немытому бродяге или вонючему деревенскому скоту.

Потянулось это драгоценное время, эти последние часы и минуты пребывания на Корабле, а — быть может — в этой жизни. Элькан молчал, погруженный в вычисления, и яркие блики ложились на его массивное лицо. О чем думала Инара, было написано на ее нежном бледном лице, а вот прочесть мысли Скопендры не сумел бы даже самый опытный физиономист, вышедший из недр леннаровской Академии. Взорвавшись речью о преданности Элькану, ассистент ученого снова стал прежним деревянным Скопендрой, существом с муляжной головой и бочкообразными бедрами.

Наконец Элькан откинулся назад, и его утомленное лицо просветлело.

— Ну что же, — сказал он, — пришло ВРЕМЯ. Вы не переменились в вашем решении? Инара? Ты, Скопендра?

— Нет.

— Нет.

Последнее «нет», пророненное Скопендрой, словно взорвало тишину, которая царила в стенах личного блок-корпуса Элькана и собственно лаборатории в последние несколько часов. В двери апартаментов неистово забарабанили, и чей-то мощный голос, многократно приглушенный звукоизолирующими переборками, все-таки прорвался внутрь:

— Что-то случилось! Вызовы блокируются! Что-то случилось с Нигером и мудрым сьором Эльканом!

— А, они же еще не знают. — Лицо ученого-преступника осветила грустная усмешка.

— Ломайте двери!!!

— Ну что же, — торжественно проговорил Элькан, — становитесь. Сюда… где недавно стоял Гоз. Я встану последним. Мне же нужно запустить приборы… Да. Чуть не забыл. Вот портативный Малый транспортер. Мы возьмем его с собой. Ну… начинаем.

Цветок раскрылся над головами Инары и Скопендры, вставшими на полушарие, и засветилась самым чистейшим пламенем, какое ни есть на свете, голубая призрачная игла. Что было дальше, легко представить… В самый последний момент, уже отрегулировав работу приборов и введя новые расчетные данные, Элькан хищным прыжком достиг полушария, возвышающегося над ребристым полом лаборатории, и встал бок о бок с Инарой и длинным Скопендрой.

Они еще успели увидеть искаженные изумлением и ужасом лица людей Ингера, ворвавшихся в лабораторию, а потом перед глазами уходящих заклубилось неистовое сетчатое пламя, сотканное из мириад крошечных игл, и все померкло.

2.

Корабль, Четвертый уровень (Ганахида),

Первый Храм.

Много лет нога ни одного первосвященника не ступала в подвал, где сидел обвиненный в пособничестве Обращенным, этим проклятым мятежникам, — Ревнитель. Пособника звали Алькасоол, и он принадлежал к высшей знати Храма и числил за собой немало славных деяний. Одним из славных этих деяний было то, что он сумел внедриться в Академию Леннара и, проведя там большую работу, вернуться. Вернуться живым, невредимым. Все это нисколько не помешало храмовникам из партии Аленга добиться его заключения под стражу. Добиться в обход прямых распоряжений Сына Неба.

И Верховный сам спустился к Алькасоолу в подземелье, чтобы поговорить с ним с глазу на глаз. Он прошел длинным коридором, дождался, пока дюжий стражник-Ревнитель откроет массивную дверь камеры, и, войдя, остановился в шаге от узника, почтительно склонившегося перед гостем.

— Благословите, отец, — глухо произнес узник.

Первосвященник молча воздел руки. На некоторое время в камере повисла глухая тишина. Затем узник поднял взгляд и тихо спросил:

— Почему?

Первосвященник вздохнул.

— Я не всевластен! — И после короткой паузы добавил: — Я не могу допустить еще и раскола Храма.

Брат Алькасоол едва приподнял голову, и остро блеснули его глаза под приспущенными веками. Опытный физиономист, быть может, обнаружил бы на лице лазутчика признаки удивления и даже некоторой оторопи, и глава Храма конечно же являлся таким знатоком человеческой природы. Но в этот момент он даже не смотрел на своего младшего собрата.

— Я провел большую работу, — глухо сказал Алькасоол. — Я провел невиданную работу. Я знаю теперь о Леннаре и его власти, его людях и Академии едва ли не больше, чем все прочие братья Храма, вместе взятые. Возвращаясь сюда — о, это возвращение не было легким! — я не без оснований рассчитывал на благодарность. Или хотя бы на выжидающее молчание. Но нет. Иерархи из Аленга рассудили по-иному. Да, я знаю, единство Храма давно поколеблено. Я даже знаю, что разрушена Уния, древнее положение, согласно которому обучение в храмовых меренгах и даже в самом Большом Басуале[22] приведено к единообразию. Сейчас же в соседних кельях учат совсем по-разному, и юные послушники и даже будущие светские терциарии не знают, кто из отцов-преподавателей прав!

— Ты сказал верно. Храм давно подточен ересями. Колеблются даже те, кто умен, честен и тверд. Я не уверен, могу ли я доверять даже братьям из крыла Куньяло, тем, кто вознес меня к власти. Про светлых жрецов Аленга, непримиримых, я и не говорю! В таких условиях трудно блюсти Чистоту, заповеданную предками.

— Еще немного, и уже не потребуются армии Леннара, чтобы снести Храм!

— Ты прав, брат Алькасоол. И потому единственным условием твоего освобождения будет уступка «усталым». Они требуют продолжения войны, мы, те, что вышли из крыла Куньяло, уже понимаем бессмысленность этой мясорубки, но сейчас — твое слово. Ведь ты знаешь СРЕДСТВО.

Брат Алькасоол уже не поднимал головы. Он смотрел в стену. Синий полумрак стелился по его лицу. Сын Неба спросил:

— Так ты выступишь перед высоким собранием?

— Да.

— Что же, да пребудет с тобой вера. Я подготовлю Конклав. Через несколько дней ты будешь освобожден.

Верховный предстоятель Храма, носящий громкий титул Сына Неба и простирающий свою власть на Храмы на всех Уровнях Арламдора,[23] сидел в своей ложе в зале Молчания и холодно взирал на стоящих перед ним братьев из ордена Ревнителей. Потом он поднял взор и оглядел все пространство зала, в котором восседали сановники Большого Храмового Конклава.

— Но как же так? — недоуменно говорил омм-Галидааль, старший Ревнитель одной из Нижних земель, государства Кринну (к слову, практически полностью контролируемого Обращенными этого проклятого Леннара, сожри его Илдыз!). — Как же так, пресветлый отец? Ты в самом деле послал переговорщиков к этому…

— Не трудись перечислять его бранные титулы, брат Галидааль, — прервал его Верховный, — негоже человеку в таком сане осквернять уста столь низкими словами. Кроме того, храбрый брат мой, ты хотя и посвящен в сан, но до сих пор не научился соизмерять свои желания и свои возможности. Каково наше желание? Уничтожить бунтовщика Леннара и его рати. Каковы наши возможности? Явно недостаточны для того, чтобы поступить согласно желаниям, ибо многие верующие чтят Леннара как земную ипостась пресветлого Ааааму, чье истинное Имя неназываемо. То, что недавно было ересью, после Ланкарнакской бездны, разорвавшей и поглотившей Второй Храм, перестало быть ею. Мы можем воевать против человека. Но мы не можем, не имеем права выступить ПРОТИВ БОГА. Сам я, да замкнутся уста мои при слове лжи, не могу допустить божественности бунтовщика. Но ведь предначертанное в Книге Бездн свершилось! Свершилось до единого слова! И уже никто не может отрицать этого, ибо многие видели ЭТО собственными глазами — в том числе и некоторые из присутствующих здесь, в ганахидском зале Молчания! Я не верю, что ты настолько глуп, брат Галидааль, что можешь допустить, будто голыми руками можно остановить реку, вычерпать озеро! Я уже поддался однажды вашим уговорам, послал Леннару некоторое время назад черную перчатку. Черный — цвет гнева. И что же? Вы что, не помните, что было, когда весть об этом кто-то заронил в чернь? Кажется, ты, брат Галидааль, был далеко от своего исконного Храма в Кринну, когда гневная толпа штурмовала его и убивала всех жрецов, какие только попадались под руку! А разве неизвестно вам, что в народе идет молва о богине Аллианн, которую мы же сами пробудили от сна и которая УЗНАЛА Леннара и назвала его по имени?! Стыдись, брат Галидааль! И да устыжусь я своей недавней слепоты, когда согласился на продолжение этой войны, которую многие в народе уже считают богоборческой! Нет!!! — загремел Верховный предстоятель арламдорского Храма, вставая в полный рост и вознося к куполу зала обе руки. — Мы не можем победить Леннара До тех пор, пока не убедим народ в его самозванстве!

По огромному залу прокатился ропот. Вообще-то никто не смел говорить здесь без разрешения Сына Неба, прочие были обязаны молчать — отсюда и происходило название «зал Молчания». Но слишком многие законы оказались отринутыми, слишком многие традиции утратили свою силу на фоне событий последнего — грозного — времени. И потому ропот прокатился несколькими волнами, с каждым разом разрастаясь и укрепляясь. Некоторые из присутствующих храмовых сановников даже вставали в полный рост, выкидывали перед собой руки с растопыренными пальцами, жестом этим демонстрируя свое несогласие, и говорили во весь голос:

— Мы уже попытались, когда пробудили богиню Аллианн!

— Как можно убедить глупую чернь? Только силой!

— Меч и кровь!

— Может быть, кому-либо вообще пойти в народ с проповедью о том, кто таков на самом деле этот подлый проходимец!

Высказывающиеся в подавляющем своем большинстве принадлежали к партии Аленга, «усталым», как их называли злые языки, — внутрихрамовому крылу, опирающему на доскональное соблюдение Устава и вековых традиций.

Находились и такие:

— Придержи язык! Я собственными глазами видел, как разверзлась бездна в Ланкарнаке! Как и сказано в Книге…

Голос Верховного предстоятеля перекрыл шум высокого храмового собрания:

— Не уподобляйтесь детям Илдыза, злоречивым и многошумным демонам! Ведите себя как приличествует служителям Храма! Есть, есть последнее средство проверить, кто таков этот волнующий умы столь многих!..

Зал Молчания мало-помалу стал соответствовать своему красноречивому названию: волнение улеглось, примолкли даже самые буйные. Лишь у дальней колонны, украшенной камеями и инталиями тонкой работы, отображающими свершения пресветлого бога Ааааму, бесновался некто. Эпитет «бесноватый» подходил ему в полной мере: грузный, неповоротливый мужчина со слюнявыми потрескавшимися губами и тройным подбородком подпрыгивал, потрясая монументальным брюхом, размахивал толстыми ручищами, открывающимися из-под бледно-голубых рукавов храмового облачения, и выкрикивал что-то бессвязное и маловразумительное. Бледно-голубые глаза, обведенные светло-коричневыми кругами, были выпучены, словно ему придавили некий орган. Этим милым упитанным человеком был омм-Гаар, бывший Стерегущий Скверну ланкарнакского Храма, ныне лежащего в руинах. По храмовому закону каждый из тех, кто занимал пост Стерегущего в любом из Храмов Арламдора, имел право на место в Большом Конклаве в Ганахиде, при священной особе Сына Неба. Так что пребывание Стерегущего Скверну из ланкарнакского Храма в составе Конклава доказывало всем, что ланкарнакский Храм по-прежнему жив и действует. И потому священная особа и прочие члены Конклава были вынуждены терпеть это полусумасшедшее существо бок о бок с собой. Действительно, после знаменитого катаклизма в Ланкарнаке омм-Гаар несколько повредился в уме и стал еще более несносен, чем в пору своего предстоятельства.

Верховный досадливо махнул рукой (исключительная редкость для ТАКОГО сана!) и заговорил, не дожидаясь окончания танца омм-Гаара:

— Мы можем переиграть Леннара и его Обращенных только в одном случае: если лучше него сможем управлять настроениями в народе. Направлять умы, усмирять недовольных. Главное быть не только сильным и не только хитрым, главное — это знать, когда ты должен быть сильным, а когда хитрым. Это тот постулат, на котором держится полуторатысячелетняя история власти нашего Храма! Народ, — продолжал Верховный предстоятель тем же дидактическим тоном, — простит скорее свирепого правителя, чем слабого. Я слышал, что в рядах армии Леннара тоже отнюдь не процветают всепрощение и прекраснодушие. Доподлинно известно, что, когда брат личного телохранителя Леннара Квана О проявил трусость, Кван О собственноручно отрезал тому голову…

Раздались голоса:

— К чему все это?!

— Кван О — бешеный дикарь со Дна миров, из проклятого Эларкура! Как вообще можно произносить его мерзкое имя под сводами священного зала Молчания?!

Верховный предстоятель помедлил, зорко оглядывая раскинувшийся перед ним зал, задержал взгляд на омм-Гааре, который продолжал подпрыгивать и невнятно жестикулировать, а потом, явно приняв какое-то непростое решение, кивнул высокому мужчине в бледно-желтых одеждах, препоясанному ярко-красным поясом:

— Брат Алькасоол!

Тот поблагодарил Сына Неба за честь быть названным, приложив правую руку к левому плечу и склонив голову. Потом он шагнул на возвышение по левую руку от Верховного предстоятеля и заговорил низким, рокочущим басом:

— Отцы и братья! Я омм-Алькасоол, бывший Ревнитель ганахидского Храма, который был заслан лазутчиком в Академию Леннара, и единственный, кто сумел вернуться оттуда живым, к тому же — с ценными сведениями.

— И с врожденной скромностью, — захлебываясь желчью и злобой, прохрипел у колонны любезный омм-Гаар, и все три его подбородка с готовностью трепыхнулись, словно выражая согласие с глубоким замечанием своего обладателя.

Впрочем, никто не обратил на Гаара никакого внимания. Все напряженно смотрели на бывшего лазутчика, державшего слово на возвышении. Алькасоол продолжал:

— Я хотя и учился многим премудростям в Храме, как то: риторике, философии и медицине — но все же в первую очередь я человек военный и потому буду говорить напрямую и, что бы вы тут ни услышали, прошу вас — сдержите гнев, сдержите во имя будущего Храма! Я продолжаю. Многие из нас прекрасно сознают истинные цели Храма и соизмеряют эти цели с глубиной собственной, подчеркну — собственной — веры! Но для многих из нас, в том числе и тех, кто сидит здесь, в этом зале, Чистота, вера в пресветлого Ааааму, Святую Чету и иных богов — всего лишь веками отточенный инструмент управления народонаселением. Я же просил: дослушайте!.. — чуть возвысил он голос, но не это, а жест Сына Неба, адресованный стражам-Ревнителям, заставил возмущенных слушателей слегка умерить пыл.

Между тем омм-Алькасоол продолжил:

— Да, для многих из нашей среды вера — в первую очередь инструмент власти. И пагубно не то, что я, по мнению многих, произношу в этом святом месте столь святотатственные вещи (меня, в конце концов, можно очень просто заставить заплатить за эти слова, ибо я здесь, перед вами), пагубно иное — что все сказанное мною прекрасно сознает Леннар, сознает и использует против нас! Я был в Академии. Я частично прошел обучение по нескольким курсам и лично знаком с самим Леннаром. Чем он держит своих сторонников, на чем зиждется его власть и где корни той безмерной преданности, которую питают к нему Обращенные? Думаете, все это только благодаря вере в то, что он — действительно воплощение пресветлого Ааааму в нашем грешном мире? Уверяю вас, соратники Леннара не придают никакого значения его божественности, мнимая она или же реально имеющая под собой какой-то фундамент. Для них это не имеет никакого значения…

До омм-Гаара слова его мудрого собрата по Конклаву доходили приглушенно, словно шли сквозь тяжелый, мерно колышущийся багровый полог, разрывающий пространство зала Молчания надвое. Сам омм-Гаар не был в состоянии воспринимать те, правда, не самые простые истины, которые доносил до высокого собрания брат Алькасоол. Тому виной была ненависть. Ненависть жгучая и опустошающая, выжигающая рассудок, как сухой и светлый, колючий ветер пустыни выжигает каждый клочок растрескавшейся мертвой земли. Речь брата Алькасоола откладывалась в мозгу омм-Гаара кусками, волнами, разнородными напластованиями, порой совершенно не связанными друг с другом.

— …на сторону Леннара перешли уроженцы многих земель, — говорил омм-Алькасоол, — это и суровые туны и альды, аэрги из Беллоны, и свирепые наку, и медлительные уроженцы Кринну, и расторопные арламдорцы, есть там и те, кто рожден на благословенной земле Ганахиды, видал я там и таких, кто в свое время служил тут, в Горне, во благо Первого Храма! Я скажу, отчего Леннар держит в кулаке армию таких разных людей, из разных племен, иногда разной веры — которые в других условиях мгновенно перегрызли бы друг другу глотку. Во-первых, он дал им общую цель, одинаково близкую всем. Во главу угла ставится освобождение от Храма, даже не от самого Храма, а от той разветвленной системы запретов, которую мы неукоснительно блюдем вот уже много веков. А людям свойственно ненавидеть запреты, и лишь немногие способны понять, что будет, если запреты падут. И потому различить, насколько необходим тот или иной запрет. Тем более, — он вновь возвысил голос, потому что среди слушателей снова возник ропот, — многие из этих запретов, которые Храм освящал своим именем, были установлены отнюдь не потому, что были необходимы, а потому, что так было нужно кому-то, что так было легче, так было спокойнее… а народ, что ж, народ привык терпеть. К тому же людям некуда было деваться. Ибо Храм был все и был всем в Арламдоре… И вот это изменилось! Леннар возвысил Обращенных, вручив им знание, которым ранее владели только мы, и много такого, о чем не ведал и Храм! Кстати, он не считает именно нас самыми главными врагами, говоря, что главного врага нужно усматривать в себе самом — в своей косности, лени, жестокосердии и нежелании совершенствовать мир внутри и снаружи себя…

Ропот в зале Молчания стал настолько сильным, что докладчик, сделав паузу, счел нужным резко перепрыгнуть на другую тему:

— Во-вторых, Леннар никогда не отдает невыполнимых приказов и умеет оценивать соотношение сил и возможностей с трудностями той или иной боевой задачи. Многие же из наших полководцев грешат тем, что ставят цели совершенно невыполнимые, а за неисполнение карают смертью! В-третьих, Леннар заботится о своей армии, его доверенные люди контролируют поставки продовольствия, обмундирования, оружия. В то время как некто брат Глекаал, сидящий в этом зале, не далее как в прошлом месяце умудрился на несколько дней оставить без еды несколько полков, находящихся под его командованием и совершающих марш-бросок навстречу войскам Леннара. Любезный омм-Глекаал полагал, что солдаты сами добудут себе пищу грабежом и мародерством. Неудивительно, что эти полки потерпели жестокое поражение в первой же битве. Кстати, и грабеж и мародерство в армии Леннара запрещены. Нарушителей карают очень сурово, попавшихся на нарушении запрета повторно — казнят на месте.

— Мои солдаты потерпели поражение не потому, что были голодны, а потому, что эти ублюдки применили Демонское оружие, изрыгатели огня — то, что проклятые наку называют «Дитя Молнии»! — протянулся из рядов высокого Конклава чей-то важный негодующий голос.

— Любезный омм-Глекаал имеет в виду плазмоизлучатели, — насмешливо пояснил докладчик, — в самом деле страшное и непостижимое для большинства из нас оружие. Но да будет вам известно, что это оружие НИКОГДА не применяется в полевых сражениях в силу различных обстоятельств, да и на всю Академию имеется лишь полсотни образцов такого оружия. Леннар отказался от применения плазмоизлучателей после того, как в одном из боев его собственная армия потерпела поражение. Выстрел из плазмоизлучателя привел к тому, что многие из воевавших в рядах его же собственной армии, увидев вспышки огня, пали ниц и стали молиться, чем и воспользовался опытный и видавший виды отряд Ревнителей! Более того, после второго выстрела плазмоизлучатель взорвался, посеяв смерть в рядах Обращенных! Да, плазмоизлучатель имеется почти в каждом крупном соединении леннаровской армии, хранится в штабе наряду со знаменем и казной, и применять его можно только тогда, когда отряд попадает в окружение и нет более надежды спастись. Кроме того, в это оружие встроен адский механизм, вызывающий взрыв. У нас было три возможности взять «Дитя Молнии» в качестве трофея, но всякий раз оно взрывалось, унося немало жизней…

Гаар замотал головой. «Немало жизней»! Он не слышал Алькасоола. Он не видел лица докладчика. Лица иные мелькали перед мысленным взором, и вставали, вставали развороченные руины того, что еще недавно было ланкарнакским Храмом… Пророчество… Катаклизм и гибель, гибель неминуемая… Книга Бездн… Убить — Леннара…

— …Так что смешно говорить о том, что власть Леннара над своими соратниками и покоренными им землями держится на одном или нескольких атрибутах божественности. Тут, конечно, тоже есть свои исключения: так, те из дикарей-наку, вступивших в ряды его сторонников, вполне осознанно принесли ему присягу именно как высшему существу, богу! Тут есть примечательный момент. Храм много лет воевал с дикарями Эларкура, этими свирепыми наку. Война длилась много столетий, лучшие армии Храма, имеющие в своем составе и отборные отряды Ревнителей, вторгались в земли Желтых болот, чтобы всякий раз потерпеть поражение и навсегда остаться в вонючих топях. Леннару же приручение наку далось легче, чем нахождение общего языка с представителями других народностей, например с беллонцами. Он просто дал им религию. Новую, полноценную, ведь у наку символ веры ограничивался свирепыми ритуальными обрядами. Леннар сразу оценил народ «наку», недаром главой его охраны является воин-наку Кван О, а один из братьев Квана О, Майорг О-кан, возглавляет один из летучих разведывательных отрядов Академии. Наку приняли служение Леннару как некий сложный религиозный ритуал, а обучение всему тому, что до сих пор не укладывалось и не могло отложиться у них в голове и сердце, они восприняли как определенный обряд. Я сам видел, как они молятся на пищевые аппараты и на светящиеся глаза памятных машин! Даже когда им дали в руки мощнейшее древнее оружие, изрыгающее гибельное пламя, они и тут не отошли от своего взгляда на вещи… Они называют эти плазмоизлучатели «Дитя Молнии» и, прежде чем воспользоваться этим оружием, возносят короткую свирепую молитву одновременно и Леннару, и своим племенным демонам…

— Племенным демонам, — пробормотал омм-Гаар, и его слух снова заволокло жарким, зыбко колеблющимся туманом, через который не продирались звуки. Когда же он снова смог понимать слова оратора, он услышал такие речи омм-Алькасоола:

— Мы думали, что земли, вырванные из-под власти Храма, лишившись его заботливой руки, придут в полное небрежение. Но и этого не произошло! Леннар решил все четыре основных вопроса: вопрос управления и сообщения, продовольственный вопрос, идеологический и религиозный вопрос, ну и, наконец, вопрос топливно-энергетический…

— Какой?

— В холодное время наши дома отапливаются дровами и высушенным калом животных, — насмешливо пояснил Алькасоол, — это и есть топливо. Каждый из нас пользуется такими накопителями тепла и источниками света, как «палец Берла», это и есть энергия… Вернусь к четырем вопросам Леннара. Так вот, прежде всего он установил четкую систему подчинения. В каждом крупном городе он оставил небольшой гарнизон, подчиняющийся только его доверенному лицу — кастуэну. Кастуэн же подчиняется самому Леннару и никому более и по всем вопросам тут же сносится с Академией при посредстве Дальнего Голоса, древнего прибора связи, до недавних пор разрешенного к употреблению только в Храме и нигде более! Далее: вопрос продовольствия…

— Продовольствия, — машинально вытолкнул Гаар. О каком, к демонам, продовольствии он тут несет и какое отношение это имеет к благородной цели: уничтожить Леннара?! Подспудно рассудок омм-Гаара брал из доклада бывшего лазутчика только то, к чему в свое время и сам бывший Стерегущий был причастен. Так что ему до того, как, какими дьявольскими ухищрениями Леннар сумел накормить народ!

— Я клоню к тому, — продолжал омм-Алькасоол, снова выныривая из сумерек сознания брата Гаара, — что Леннар, собрав слишком разнородное сообщество Обращенных, даже при умелом управлении рискует тем, что созданная им система может выйти из равновесия. Более того, это уже происходит. Приведу простые примеры. Лучше всего Леннару удалось провести реформу там, где правит королева Энтолинера — в Ланкарнаке и прилегающих к столице королевства Арламдор территориях. Кстати, Обращенные называют эти Земли Пятым уровнем.[24] Я был в Ланкарнаке совсем недавно. Никаких последствий страшного катаклизма, разрушившего едва ли не весь центр города, не осталось. Все разрушенное восстановлено, да и построено немало нового. Академия развернулась вовсю. По всей видимости, Ланкарнак — это этакий пробный камень в реформах Леннара. Я бы рассказал обо всем том, что делается там, и подробнее, но мой доклад посвящен не этому. Итак — о главном, братья. Так или иначе, но система Леннара в значительной степени держится на его личных качествах, на его умении подбирать людей и манипулировать ими. Немало есть честолюбивых Обращенных, кому воля Леннара не дает запрыгнуть на новую ступеньку, более полно насладиться благами, которые дает власть и знание… Я старательно отслеживал таких… И если поколеблется вера во всесильность и совершенную неуязвимость Леннара, то…

— То?..

— В моем присутствии, — мерно выговорил бывший лазутчик, — в моем присутствии он в шутку говорил: «Познанный бог — мертвый бог. Неужели вы хотите меня умертвить?» Кстати, эти слова Леннара легли в основу учения сардонаров, учения в самом деле мерзкого, исступленного и богопротивного!

Легла тишина. Видно, в самом деле эти сардонары владели учением мерзким и богопротивным, если никто не хотел сказать о них и слова… Алькасоол высоко поднял голову и отчеканил:

— Я знаю способ, как уничтожить Леннара. Нужно пойти… на примирение с ним. Есть Круглый зал, древнее место для переговоров. И есть Камень Примирения, последний из пяти, дошедший до нас еще из времен Исхода…

— Говори!

— Говори!

3.

Представители двух враждующих сторон, встреча которых еще недавно казалась возможной только в кровопролитном бою либо в застенках пыточных казематов Храма, медленно сходились. Дипломатическое рандеву происходило в длинном каменном тоннеле, являвшемся одной из точек доступа к транспортному отсеку Четвертого уровня. Тоннель, как сказала бы ироничная королева Энтолинера, был оформлен в чисто арламдорских декорациях, без малейшей примеси высоких технологий леннаровской Академии: два длинных мрачных коридора, пересекающихся под углом и скупо освещенных факелами, гулкие каменные плиты, беззубые пасти глубоких стенных ниш… Два коридора, по каждому из которых медленно продвигалась соответствующая делегация, сходились в довольно большом круглом зале, посреди которого стоял длинный каменный стол. В столе торчал старинный ржавый меч, перевитый тусклой жестяной лентой — символ готовности идти на примирение. Тоннель помнил не один десяток подобных переговоров, в его гулких стенах еще перекликались голоса тех, кто звучно диктовал свои условия, горделиво хохотал в ответ или же, припав грудью к старому каменному столу, почти молил о пощаде тонким, сбитым фальцетом…

Но такой встречи старому тоннелю, древнему Круглому залу видеть еще не доводилось.

Первым в Круглый зал вошел высокий воин-наку в коричневой кожаной накидке, перехваченной у горла поблескивающей застежкой. У него было смуглое и совершенно ничего не выражавшее костистое лицо; лысый татуированный череп перетянут плотной желтой повязкой. Вдоль бедра, едва задевая лезвием бахрому грубого шва на кожаных штанах, покачивалась обнаженная секира. К поясу, в нескольких местах перехваченному массивными металлическими ободами, был прикреплен плазмоизлучатель, который, как известно, воины-наку называли «Дитя Молнии». Такая эклектичность вооружения нисколько не смущала воина, к тому же это был не кто иной, как родной брат Квана О, отважный Майорг О-кан. За ним, вытянувшись в четкую шеренгу, шли Обращенные. Среди них было немало руководителей достаточно высокого звена, в том числе глава информационной сети Лайбо, из Первообращенных.

Ни Леннара, ни Квана О среди них не было.

По всей видимости, это обстоятельство немало смутило посольство Храма. Глава этой дипломатической миссии, старший Ревнитель омм-Эрриваан, поднял затянутую в голубую перчатку руку в знак мира и возгласил:

— Миссия великого Храма и братья ордена Ревнителей, прибывшие на переговоры, хотели бы зрить среди вас вашего предводителя и вождя, прозываемого Леннаром!

Лайбо, стоявший за спиной Майорга О-кана, выразительно кашлянул. Тот сделал несколько шагов в сторону каменного стола, разделяющего Круглый переговорный зал на две почти равные половины, и, ответно подняв руку, сказал громко и хрипло:

— Мы знаем, что все вы жрецы Храма в высоком сане и братья-Ревнители. Нам известна ваша высокая доблесть, но нам известна и ваша хитрость и отменная изворотливость. — (Глава миссии Храма даже поднял брови, явно не ожидая от неотесанного и прямодушного наку такой нарочитой недипломатичности.) — Люди с двумя сердцами не могут говорить всей правды. Я должен обыскать вас, чтобы быть уверенным, что у вас нет оружия и иных вредоносных вещей, имя которым суть смерть и гибель страшная.

Младший брат Квана О явно прошел неплохую школу красноречия. Недаром его выдвинули в авангард переговорной миссии. Тут же выяснилось, что в обязанность младшему из клана О-рего (Желтой Лягушки) вменяется не только завязка переговорного процесса. Майорг О-кан быстро обогнул древний каменный стол и, бестрепетно приблизившись к десятку жрецов Храма в голубых облачениях и Ревнителей, затянутых в известные всему Арламдору зловещие красные пояса, сказал:

— По одному. Я должен увериться, что при вас нет оружия. Что медлите? Во имя всех богов!.. Каждое потерянное мгновение приближает нас к желтой бездне, откуда нет возврата! — вдруг взревел Майорг О-кан.

Это было ритуальное восклицание племени наку, но было оно сказано на понятном храмовникам языке, а слово «бездна» слишком свежо, слишком остро и жутко перекликнулось с недавними катастрофическими событиями в Ланкарнаке… Предводитель храмовой миссии, старший Ревнитель брат Эрриваан, позволив себе только короткую гримасу недовольства, шагнул под пронизывающий взгляд воина-наку. Тотчас же проворные шестипалые руки уроженца проклятого Эларкура обшарили храмовника с головы до ног, не забыв даже узких кожаных дреббов с высокой шнуровкой — излюбленной обуви знатных служителей Храма. Той же унизительной процедуре подвергся каждый из оставшихся участников посольства, но сколь бы ни была она унизительна — а в этом не сомневался решительно никто из гордых блюстителей Чистоты мира! — каждый предпочитал оставить при себе слова возмущения и гнева. «Ты еще поплатишься, грязный наку», — верно, думал каждый из них, мысленно представляя, как мозги этого шестипалого скота, фонтаном брызнув из-под расколотого лысого черепа и смешавшись с кровью, текут вот по этой древней стене. Обыскивая последнего из парламентеров, Майорг О-кан нащупал под одеждой щуплого жреца что-то твердое, граненое, размером примерно с ладонь трехлетнего ребенка. Не дожидаясь, пока Обращенный вытащит подозрительный предмет из-под облачения, жрец сам извлек под тусклым пламенем факелов массивный кристалл-многогранник неправильной формы, глубоко отсвечивающий зеленым. Он походил на две сращенные пятисторонние пирамиды. Ограненный, кажется, нарочито грубо и фактурно, он тем не менее производил сильное впечатление. В глубине камня танцевали искорки и, ломаясь, искривлялись пласты света. Майорг О-кан грозно сощурился… В его роду не любили таких красивых камней, потому как считалось, что они в большинстве своем талисманы и амулеты… Глава миссии Храма сказал:

— Это знаменитый древний Камень Примирения. Много столетий Храм не вручал никому подобного Камня. Это последний из Камней, дошедших до нас из глубокой древности. Существует древняя легенда, что если этот Камень Примирения перейдет из одних рук в другие, то даритель и тот, кому подарили, никогда не смогут сойтись в бою друг против друга. Примирение!

— Ну нам известно, что в Храме много интересных диковин, — насмешливо отозвался Лайбо, который и после занятия серьезного поста при Леннаре не растерял своего веселого и язвительного нрава. — Майорг, отдай им обратно эту штуковину. Потом посмотрим, может, они на самом деле… Проверь еще раз!!! Гм… В любом случае, мы имеем представление о технических возможностях Храма… а они… гм… сущие пустяки… Не засадили же они в эту штуковину взрывчатки, да и не было ее у них сроду.

Последние несколько фраз были сказаны вполголоса и адресовались Арруну, знатному и ученому уроженцу Ганахиды, занявшему серьезный пост в Академии Леннара. Тот отозвался:

— Храмовники любят позерство и символические жесты… Наверное, это наш случай. Но где сам?..

Лайбо выставил нижнюю челюсть и выговорил с усилием:

— С ним снеслись из шлюза, ну, того, где… Я слышал, что-то произошло с Эльканом. Однако давненько мне не приходилось видеть у Леннара такого каменного лица, как сейчас, когда ему сообщали новости из шлюза.

— Так что же такое? — тихо спросил Аррун. — Быть может, это имеет какое-то отношение к вот этой делегации храмовников?

— Едва ли… Хотя… Не помешает принять все меры предосторожности. Вон как Майорг орудует…

Тем временем произведший повторный досмотр послов Храма Майорг О-кан выпрямился во весь свой немалый рост и, оказавшись по свою сторону переговорного стола, сделал приглашающий жест рукой. Как выяснилось, он адресовался не Лайбо, Арруну и иже с ними. Точнее — не только им. Из глубокого жерла плохо освещенного тоннеля докатился еле заметный гул, дрогнуло пламя факелов — и в Круглый зал для переговоров вплыл открытый гравитолет, на котором, выпрямившись во весь рост, стояли трое. Это были Ориана, Леннар и начальник всей службы безопасности Академии и личный телохранитель Леннара Кван О.

Леннар понимал толк в эффектных ходах: при подобном появлении главы Обращенных жрецы и Ревнители, присланные Сыном Неба для ведения переговоров, вздрогнули как один, а маленький щуплый жрец, у которого Майорг О-кан обнаружил так называемый Камень Примирения, так и вовсе пошатнулся на подгибающихся ногах и, прошептав под нос слова охранной молитвы, вытер взмокший лоб тыльной стороной ладони. Гравитолет плыл на высоте человеческого роста, едва не задевая массивом своей рабочей двигательной платформы затылки Обращенных. Леннар, закутанный в темно-синий плащ, бесстрастно взирал на делегацию Храма, не произнося ни звука. Не без труда он заставил себя сосредоточиться на этом сложном, важном вопросе — начале переговоров с сильным, хитрым и хищным врагом. Мысли были заняты совсем другим. Да!.. Элькан, Элькан! Нелегко будет распутать клубок мотивов, побудивших ученого на ТАКОЕ! Нелегко понять, что подтолкнуло его и тех, кто был с ним, к уходу. Нет, нельзя, не следует сейчас думать об этом! Переговоры — прежде всего.

Между тем старший Ревнитель брат Эрриваан, сдержанно и не без внутреннего трепета поприветствовав Леннара, заговорил:

— Прежде чем проронить хоть слово о деле мира, позволь мне по поручению Верховного предстоятеля арламдорского Храма, Сына Неба, держателя законов Чистоты, преподнести тебе сей древний артефакт. Это — Камень Примирения, последний из пяти… Легенда гласит, что это окаменевшая кровь забытого падшего бога, который, умирая, вознес пресветлому Ааааму молитву о прощении. Я сознаю, что и ты и я далеки от того, чтобы доверять этому безоговорочно или вообще в какой бы то ни было малой степени… Однако с твоим появлением в пределах нашего мира некоторые легенды стали сбываться. Быть может, и в Камне Примирения есть… гм… какое-то зерно истины. Так или иначе, но прими его в знак доброй воли, приведшей нас сюда, в это древнее и мирное место, никогда не осквернявшееся пролитой кровью.

— Длинно и путано, брат Ревнитель, — отозвался Лен-нар, — но я принимаю… Майорг О-кан, возьми у него…

Брат Эрриваан поднял руку, отдавая приказ тощему жрецу, снова извлекшему Камень Примирения из-под облачения. Высоченная фигура Майорга О-кана совершенно заслонила тощего жреца от глаз Обращенных, лишь смотрящему с возвышения Леннару и его телохранителю Квану О был виден остриженный затылок и плечо тощего. Майорг протянул руку, тощий жрец подался навстречу. То ли его пальцы неудачно сжали грани Камня, то ли просто дрогнула рука — но только, не добравшись до широкой шестипалой кисти воина-наку каких-то поллоктя, массивный многогранник выскользнул из руки храмовника и, тускло звякнув о каменный пол зала, раскололся надвое.

Тощий жрец окаменел. У него отвисла нижняя челюсть, когда он, вперив взгляд в пол, смотрел на изуродованный камень. Внутри него обнаружилась небольшая полость. Тощий жрец заморгал, но опытный физиономист, верно, смог бы определить, что в своем показном ошеломлении тощий храмовник несколько переигрывает. Могучий Майорг О-кан, которого все происшедшее, по всей видимости, нисколько не смутило, сказал с тяжелой кривой усмешкой:

— Видно, твои боги, жрец Благолепия, не хотят, чтобы ты шел на примирение с Обращенными.

Тощий жрец попятился, как будто рослый наку с силой толкнул его в грудь. Майорг О-кан наклонился и, зажав в огромной кисти оба осколка несчастного Камня Примирения, произнес:

— Он еще и пахнет. Цветами какими-то, что ли…

— Цветами, — фыркнул насмешник Лайбо, — как на погосте…

У Орианы дрогнули брови. Леннар, все это время хранивший молчание и недвижимый, вдруг одним прыжком перемахнул через край платформы гравитолета и опустился на каменный пол рядом с Майоргом О-каном. Обычный человек при подобном маневре непременно сломал бы себе шею или — по меньшей мере — вывихнул ногу, но предводитель Обращенных проделал все с такой легкостью, словно его тело ничего не весило. Едва успев приземлиться, он выхватил обломки Камня Примирения из руки воина-наку и поднес к глазам. Его ноздри беспокойно шевелились, улавливая исходящий из расколотой полости камня тонкий, едва уловимый запах, в самом деле похожий на аромат каких-то полевых цветов. Глаза Леннара стали темными, еще недавно наморщенный лоб разгладился, и тот, кто знал главу Академии чуть ближе, чем средний Обращенный, понял бы, что Леннар уже понял, с ЧЕМ он имеет дело и откуда взялся этот ласковый, тонко обволакивающий ноздри цветочный запах.

Кван О ударил всей ладонью по сенсорной панели пульта управления гравитолетом, и тот нырнул к самому полу, поравнявшись с одинокой фигурой Леннара, все так же державшего в ладони две половинки расколотого многогранника. У Квана О была тонкая интуиция, куда более тонкая, чем у его могучего младшего брата, и оттого он сразу же, не медля, раздвинул угрюмо сомкнувшийся ряд посланников Храма (те, кажется, пытались едва уловимо сопротивляться возмутительному нажиму наку). Две длинные клешневатые руки рассекли воздух, и уже в следующее мгновение телохранитель Леннара вынырнул из проредившихся рядов посольства, держа в одной руке слабо трепыхавшегося тощего жреца, а другой крепко прихватив за плечо руководителя миссии Храма омм-Эрриваана. Последний, впрочем, попытался высвободиться, и, верно, возникло в лице гордого Ревнителя что-то свирепое и грозное, раз младший брат из клана О-рего, Майорг О-кан, вскинул свой плазмоизлучатель и выразительно тряхнул им, давая понять, что не поколеблется пустить оружие в ход в случае чего.

Леннар поднял голову.

— Что прикажете с ними, счастливый сьор Леннар?.. — скороговоркой спросил Майорг О-кан, сдобрив свой вопрос крепким ругательством на родном языке. — Они… что это?

— Помолчи, Майорг, — прервал его старший брат и занял выжидательную позу: подтолкнул обоих храмовников ближе к главе Обращенных и, сложив руки на груди, упер правый кулак в свой крепкий подбородок.

Леннар произнес медленно и словно нехотя:

— Я считаю, что это дурной знак. Переговоры отменяются. Нет, не так. Переговоры переносятся. Через шесть дней потрудитесь явиться сюда же. В том же составе. И тогда разговор состоится. Но не сейчас. Только не сейчас.

И он устремил испытующий взгляд на бледного омм-Эрриваана, который, переступив с ноги на ногу и нервным движением поправив сбившееся от цепкой хватки Квана О облачение, сказал, уже не тая в голосе высокомерия:

— Вы же образованный человек. — Он выделил интонацией именно последнее слово. — Неужели и вы не чужды суеверий и темных варварских предубеждений? «Дурной знак»! Или ваше окружение влияет на вас не меньше, чем вы на них?

При этих словах Майорг О-кан сделал широкий шаг по направлению к старшему Ревнителю, и было видно, что он ожидает малейшего знака своего вождя, чтобы испепелить храмовников на месте. Но Леннар безмолвствовал и не шевелился. Более того, он даже опустил глаза, чтобы не смотреть на омм-Эрриваана. Наверное, он уже увидел ВСЕ, что требовалось.

— Положи камень в контейнер, — наконец проронил он, адресуясь к Майоргу О-кану. И, вскинув Глаза, сказал брату Эрриваану: — Здесь же. Через шесть дней. Если сможете… Я все сказал.

Послы Храма давно уже исчезли в тоннеле, а Леннар все еще не отдавал команды сниматься с места. В глубокой задумчивости он стоял у каменного стола, изредка касаясь рукой холодной пыльной поверхности его и мизинцем выписывая какие-то замысловатые бессмысленные каракули. Уже трижды приближался Лайбо, желая вывести предводителя Обращенных из этой задумчивости, но зоркий Кван О всякий раз предостерегающе поднимал руку: дескать, не тревожь его, он сам знает, когда отдать соответствующий приказ.

— Ты думаешь об Элькане? — наконец не выдержал Лайбо.

Леннар поднял голову:

— Что? Элькан? Да… в какой-то степени и о нем. Возможно, именно в него будет упираться наше спасение…

— Что? Спасение? — возвысил голос Лайбо.

На щеках Орианы проступил румянец, ее дыхание стало глубоким и учащенным, но она осталась на своем месте и не проронила ни звука. Прочие же Обращенные приступили ближе к Леннару.

— Спасение? — повторил Лайбо.

— Довольно пока… Не бери в голову, — в тон ему ответил Леннар. — Уходим. Теперь что касается возвращения… Едем все вместе. Садимся в один турболифт. Не рассредоточиваемся. Держимся все вместе. По прибытии в отсеки Академии собираемся в третьем карантинном нефе. Всем все ясно?

У Обращенных вытянулись лица. Даже невозмутимый Аррун экспансивно взмахнул рукой, и в такт этому движению подпрыгнула его массивная нижняя губа. Ориана осталась недвижима. Кван О и высоченный Майорг О-кан сохраняли совершенное спокойствие: мужчины из клана Желтой Лягушки славятся своим хладнокровием.

Весь обратный путь не было сказано ни слова. Если у кого и возникало желание все-таки выяснить, чем вызвана необъяснимая отмена переговоров, на которых настаивал сам Леннар, если кто-то и хотел уточнить, к чему этот сбор в карантинном нефе номер три, — так стоило лишь мельком взглянуть на каменное лицо предводителя Обращенных, чтобы словесный зуд тотчас же улегся с ворчанием и трепетом, как трусоватый пес при приближении более сильного собрата…

Леннар настоял на том, чтобы прибытие в технологические отсеки Корабля, где базировались Обращенные, произошло втайне даже от собственных соратников. Теперь уже вопросов никто не задавал: стало очевидно, что дело серьезное и что без причины вождь никогда не станет прибегать к таким уловкам и предосторожностям.

В карантинном помещении собралось девять человек, все те, кто принимал участие в посольской миссии: сам Леннар, с ним — молчаливая и задумчивая Ориана, затем глава информационной сети Академии Лайбо, братья Кван О и Майорг О-кан, могучие и невозмутимые; высокоученый Аррун из Ганахиды; Бер-Кун-Дак, наладчик памятных машин, уроженец славного королевства Кринну из знаменитого и таинственного города Дайлем; тун Гуриан, знаменитый мечник и стрелок, родом из славной Беллоны, как поговаривают, едва ли не превзошедший в благородном ратном искусстве самого Квана О (если не сказать шепотом — самого Леннара). Последней же следует назвать Гвейду, женщину-воина из Ланкарнака, славившуюся своей неуловимостью и отвагой, позволившими ей совершить не одну вылазку в стан врага.

Однако сейчас все эти разумные и смелые люди молча смотрели на своего вождя и вдохновителя и ожидали, что он скажет.

Леннар не ставил долгих пауз. Ожидание и так затянулось.

— Я должен сообщить вам, — заговорил он, — что мы поставлены в чрезвычайно трудное положение. Главным виновником признаю себя. Я должен был предусмотреть, что Храм хранит немало древних артефактов, которые в любой момент могут быть извлечены из его недр. Даже такие хрупкие и опасные, как этот пресловутый Камень Примирения. Омм-Эрриваан говорил правду. Кроме того, он, я в этом уверен почти совершенно, не знал об истинной природе того, что он с такой постной миной вознамерился вручить нам в знак примирения. Камень Примирения — это не что иное, как ампула амиацина-пять, которая хранится у Ревнителей, верно, все полторы тысячи лет с момента вылета Корабля с Леобеи, нашей старой родины. Я узнал геллианит, единственный материал, который способен хранить в себе амиацин. Именно из геллианита сработан Камень Примирения, и неудивительно, что он раскололся, потому что геллианит чрезвычайно хрупок. В свое время амиацин-пять вызвал гигантскую эпидемию, пандемию, в результате которой погибло больше половины командного состава «Арламдора». Уцелели очень немногие — либо те, кто пошел на службу к предшественникам нынешнего Храма, жрецам Купола, либо…

— Либо?..

— …либо позволили себе обезвредить амиацин-пять несколько иным способом, — вымолвил Леннар. — На самом деле у амиацина нет противоядия. Никакого противоядия. Даже тот, кто принял антидот из рук Ревнителей, спустя некоторое время умер в страшных муках. Противоядие лишь несколько замедлило действие яда. Правда, есть иные предположения, как и отчего выжили те немногие, кто был заражен… Но, думаю, истина куда более жестока, чем хрестоматийные рассуждения Храма о том, что сумели исцелиться лишь те, кто уверовал. Так что…

— Но как же?.. Неужели мы ВСЕ? — медленно выговорил весельчак Лайбо, и его обычно насмешливое и живое лицо помертвело. — И на самом деле нет противоядия, а если и есть, то запрятано где-то в этих проклятых подвалах Первого Храма?..

У Орианы начали дергаться губы. Верно, она с трудом сдерживала слова, готовые сорваться с уст. Она даже приложила ладонь к нижней половине лица, словно ее рот и подбородок были обезображены. Леннар, не глядя на нее, продолжал:

— В свое время я и Ориана уже были инфицированы амиацином пятого поколения. Мы сумели излечиться. Это страшный путь. Не скажу, что единственный — но другого я в то время не знал… как не знаю и сейчас. Один великий ученый поместил нас в саркофаги, поддерживающие жизнь в нашем теле, но замедлившие, затормозившие все биологические процессы до состояния полного коллапса. Распад свободного амиацина занимает около семисот лет. Собственно, именно так, в ожидании нейтрализации яда, мы с Орианой прошли сквозь эти неповоротливые толщи веков и обнаружили, что наши имена уже стали священными… Вы видите, я совершенно откровенен.

— Да, — сказал Аррун из Ганахиды, — откровенен, счастливый сьор Леннар… как с теми, кто уже обречен. Значит, мы заражены этим… амиацином?

— Да.

— Это точно? Тут не может быть… какой-нибудь ошибки, заблуждения? Отчего они так смело пошли на этот шаг? А они не боятся эпидемии? Если эта маленькая капсула, треснув, мгновенно заразила столько людей, то…

— У амиацина пороговое действие. Сам первичный препарат заражает мгновенно. Для того чтобы инфекция перешла от одного человека к другому, требуются дополнительные факторы воздействия. И время. Довольно много времени. Амиацин пятого поколения — оружие точечного поражения, и эпидемия или тем паче пандемия может разразиться только при строго заданных условиях. Если даже Храму Благолепия и известна до сих пор эта убийственная рецептура, на эпидемию он не пойдет. Не верю!

— И что же, нет… нет противоядия?

— Никакого.

— И… и даже ты?.. Ничего не?..

— Я много раз говорил, что я не всемогущ. Хотя многие из Обращенных хотят считать иначе!

— Но ты… счастливый сьор Леннар… упоминал… что ты уже был заражен и… и исцелился. Кто тот человек, тот великий ученый, который?..

— Кто тот человек?!

— Мы хотим знать!

Все подобрались ближе к своему предводителю, сгрудились вокруг него, кто-то даже протянул руку, чтобы коснуться Леннара, словно такое прикосновение непременно усилит надежду и напоит ее новым теплом. И только Ориана, которая знала ответ на вопрос, закусила губу и зябко съежила плечи.

— Кто?

— Кто этот человек?

— Говори, счастливый сьор Леннар!

Из чьей-то груди вырвалось хриплое дыхание, рваный кашель. Леннар холодно улыбнулся и обронил:

— Элькан.

Сын Неба своевременно узнал обо всем, что произошло в Круглом зале. Нельзя сказать, что на его лице появилась удовлетворенная улыбка. Храмовникам в таком высоком сане вообще возбраняется улыбаться. Верховный предстоятель смотрел на застывшего перед ним омм-Эрриваана и глухо бормотал себе под нос:

— Ну что же… мудрый брат, лазутчик омм-Алькасоол, предложил рискованный шаг… Но вдруг этот древний яд в самом деле поразит Леннара и его ближних, так что все Обращенные бунтовщики увидят: он такой же, как и они, уязвимый и смертный?.. И тогда… я хорошо знаю людскую породу: подданные скорее простят своему владыке жестокость и потоки крови, чем слабость и потоки слез… Долго ли проживешь ты после этого, о Лен-нар, тщащийся стать богом?..

Глава третья. ВОЛЕЮ СУДЕБ.

Планета Земля, Россия, Подмосковье,

Сентябрь 2007 года.

1.

Честное слово, Костя Гамов был чрезвычайно мирным человеком. В тот самый момент, когда Господу Богу заблагорассудилось поднять свою тяжелую морщинистую длань и приложиться ею хорошенько по этой темноволосой, модно остриженной головушке, наш герой был на природе и в общем-то никому не мешал. Сидя на берегу неглубокого, по берегам облепленного низеньким камышом водоема, он наблюдал за полетом стрекоз, устроившись на разлапистой шершавой коряге и окунув ноги в прохладную осеннюю воду. Нет надобности лишний раз подчеркивать, что похмелье было полным хозяином Костиного организма. В некоторой степени абстинентный синдром был смягчен пивом, несколько пустых и полных бутылок которого вперемешку стояли тут же, на бережку. Ну а с другой стороны, имеет ли право на приватный отдых молодой человек, которому три дня назад все-таки исполнилось двадцать девять лет? Имеет. Еще как имеет. Ух!..

Стрекоза, как маленький вертолет, со стрекотанием, царапающим слух, спикировала прямо на Гамова и, ловко разминувшись с его худым плечом, зависла над поверхностью тихой заводи. Гамов поморщился и стал водить большим пальцем ноги по неподвижной воде. Легкие концентрические волны пробежали по поверхности водоема. Наблюдая за ними, Гамов неожиданно для себя задался вопросом: а что происходит там, под тусклым зеркалом темного и тихого озерца, под спудом тяжелых и неподвижных илистых вод, среди скользких придонных корней, в переплетении слизистых водорослей? Осознают ли те, кто обитает там и только там, что существует мир и вне пределов заболоченной заводи, за ветвями ленивых прибрежных ив? Могут эти пучеглазые лягушки, жучки-водомерки, жирные головастики и сонные пиявки хотя бы почувствовать, что их болото не одиноко во Вселенной? Найдется ли среди них инакоквакающая жаба-философ, которая, сидя в мутной илистой воде и уставив перед собой неподвижные выпученные глаза, взглядом высверлить тоннель в другой мир? В лес, в луга, в дымящиеся города людей, которые так же непостижимы для нее, как для человека непостижим, страшен и черен космос? Гамов качнул головой и сплюнул. Какая ерунда лезет в голову… Впрочем, подобное рефлектирующее мозговое усилие крайне характерно для людей, похмеляющихся на природе в гордом одиночестве.

На берегу меж свисающих к воде ветвей ив появился Казаков. Он был в пиджаке, но без штанов. В руке держал полуторалитровую пластиковую бутылку, наполовину заполненную пивной пеной. Он иронично посмотрел на Константина и произнес насмешливо и чуть нараспев:

— Опять размышляешь над бренностью, вечностью и прочей хреновиной? Странно, что такие размышления совпадают с запоями, а в приличном виде ты думаешь только о бабах и иногда о работе. Да и вчера был хорош… Поймал в спичечный коробок жука и слушал, как он долбится о картон и жужжит. Ты говорил, что, быть может, это насекомый Байрон в темнице сознания, слагающий сагу о свободе? Слава богу, Катька вовремя тебе дала…

— Тебе чего надо? — спросил Гамов, не поднимая головы.

— Я думал, у тебя пиво кончилось.

— Если бы кончилось, я бы обратно в дом пришел.

— Тоже логика, — охотно согласился Казаков. — Нуты давай, откисай, а лучше к нам возвращайся, не строй из себя лорда-изгнанника с высшим образованием. А то последний день выходных. Завтра на работу…

Гамов перекривил лицо так, словно только что раскусил одну из наблюдаемых им перед этим стрекоз и нашел ее весьма далекой от высоких гастрономических стандартов.

— Не напоминай, — отозвался он. — Честное слово, как припомню кирпичную гэбэшную харю своего шефа, так хочется встать на колени…

— Ого! Какое уважение к начальству!

— …сунуть в рот два пальца и вывернуть себя наизнанку.

— М-да… А что ты тогда вообще пошел в эту контору?

— А как иначе? С предыдущей работы меня уволили с такой рекомендацией, что по прямой специальности больше толком и не поработаешь… Хорошо, подключился дядя и все-таки в кои-то веки помог… Теперь вот расхлебываю. Впрочем!.. — спохватился Гамов и впервые взглянул на хитрую физиономию Казакова, прихлебывающего пенный напиток. — Довольно. Я это… скоро приду. Две бутылки — вот… осталось… Так что… А что это, Антоха, у тебя такой вид… министерский? — Он подозрительно взглянул на изящный однобортный пиджак приятеля, чрезвычайно гармонировавший с трусами-«се-мейками», лопнувшими на заднице. — М-да…

— Здоровье берегу, — отозвался Казаков. — Джинсы яйца натерли.

— Давно предлагал совместить пост министра здравоохранения и министра ликеро-водочной промышленности, — непонятно к чему сказал Гамов.

— А что, есть такой министр? — ехидно поинтересовался Казаков.

— В России-матушке пора бы и ввести такой пост!

Казаков чуть повел плечом:

— Это верная мысль. Костян, может, все-таки к нам бухать? А то пивом душу не обманешь, как говорит Шурик Артеменко!

Гамов сделал неопределенный жест рукой, словно желая сказать: а утопись ты в болоте, сука, со своими предложениями и пословицами, пропагандирующими пользу алкоголизма… Казаков только ухмыльнулся лукаво и, пятясь задом, исчез в хитроумном сплетении шевелящихся ивовых ветвей. Гамов же вернулся к созерцанию вод и населяющей их живности. Он не слышал, как Казаков, который повстречал неподалеку от берега пруда еще одного приятеля, говорит ему — серьезно, без намека на ерничество и игривый шутовской тон:

— Не пойму я что-то… Вот ты, Шурик, знаешь его относительно недавно, но ведь я-то знаком с ним больше десяти лет!

— И что?

— А то! Я ведь помню, каким он был четыре или пять лет назад. Другим… У него… ну как тебе объяснить?.. какой-то внутренний стержень вынули, что ли. Ну после дурацкого обвинения чуть ли не в убийстве… и еще… Не грей посуду! Давай сюда бутылку!

— То есть ты хочешь сказать, Антоха, что?..

— Да не хочу я ничего плохого про Гамова говорить. Хороший он парень. А раньше и вовсе большие надежды подавал, сотрудничал в изданиях с мировым именем, даже поработал на федеральном телеканале и едва не пробил свой сольный проект там. Что помешало, я уж не припомню, но наше телевидение — это ж как пауки Спинозы в банке. Так, кажется, сам Гамов и говорит. Мне вот кажется, что ему в один прекрасный момент стало неинтересно жить. И топчется он на одном месте или сидит, как вот сейчас, на берегу одной и той же гнилой лужи, не видит смысла в дальнейшем росте и продвижении. Не ищет воли к этому.

— Да ты философ… — одобрительно отозвался Шурик. — В тебе умер Шопенгауэр.

Друзья ушли на дачу. Гамов же продолжал сидеть на бережку… После очередного глотка пива мир вдруг прояснился до ошеломляющей, ломящей глаза ясности, и только тут, встав на ноги и оставив насиженную корягу, Костя Гамов понял, что снова пьян. Да, завтра на работу. Да, завтра опять будет похмелье, будут недовольные лица сотрудников и суровый взгляд дяди Марка, свирепого повелителя пробирок и синхрофазотронов, как именовал его ироничный Антоха Казаков. Дурацкая работа… Вялое существование. Где они, былые перспективы, мать их?.. Да и не хочется их, да. Как там у Есенина: «Смешная жизнь, смешной разлад. Так было и так будет после…».

Костя Гамов бросил свое тело в сторону, едва не потерял равновесие и, ввалившись в ивняк, который несколькими минутами ранее проглотил бесштанного Антоху Казакова, нащупал тропинку, ведущую к даче. На даче сейчас, верно, весело. Девчонки опять напились, и кто-то, уж будь уверен, танцует стриптиз на столе. И никого даже не смущает, что позавчера Ленка Курилова свалилась с упомянутого стола и проломила свою не бог весть какую башку.

Хорошо еще, что соседей не наблюдается. Соседи, если по чести — редкие сволочи. Особенно старуха Кавалерова по прозвищу Холера, которой, правда, уже второй год не видать — может, померла, к общей радости родных, близких, соседей и всех тех, кто имел несчастье хоть раз подойти к ней ближе чем на тридцать метров. Есть еще алкаш Сайдуллин, спившийся кандидат технических наук, в трезвом виде совершенно невыносимая скотина. Впрочем, Гамов давно привык, что на него косятся вот уже который сезон и стараются не разговаривать. Наверное, дурные компании у Кости на даче собираются и ломают тихий и размеренный быт рядовых дачников, куда там…

Собственно, Гамов никогда не был склонен к иллюзиям. Его сотрапезники, друзья и собутыльники в самом деле (в который раз!) отмечали последний выходной день по полной, если не сказать — расширенной, программе. Уже за сто метров от дачи слышалась разухабистая какофоническая музыка (одновременно из музыкального центра и аудиосистемы 5.1., подключенной к DVD-плееру). Два музыкальных источника находились в страшной оппозиции друг к другу. Из одного, нежно журча, истекала волшебная мелодия бетховенского «Письма к Элизе» в фортепианном исполнении Ричарда Клайдермана. Другой аудиоисточник, надрываясь, бешено орал о трагической истории кота и его репродуктивных принадлежностей:

…Я кота-а отнес на свою беду, И хозяйство врач отрубал коту, Ходит он сейчас, словно пи-идарас, На меня глядит, жалобно пищит: «Где-е-е же вы, где-е, яйца пушистые? Ве-те-ри-нааааар — сволочь фашистская!..»

И т. д.

Остаток биографии несчастного кота Костя Гамов дослушивал уже в канаве, куда он упал буквально на последних метрах пути к даче, навернувшись через брошенную каким-то садово-огородным интеллектуалом тяпку.

На даче его в самом деле ждало светопреставление. Женя Ежов по прозвищу Превед ежег чинил телевизор. Он лежал под столом рядом с упомянутым телевизором и, откинув заднюю панель, рылся во внутренностях несчастного телевизионного приемника то куцей отверткой, обмотанной изолентой, то обшарпанным хвостом сушеной воблы. Последнее было вернее… Телевизор дергался и искрил. Женя старательно вытирал пот со лба волосами лежащей тут же, под столом, Кати Глазковой. В этой благородной миссии — если точнее, починке телевизора — ему помогал все тот же Антоха Казаков, который кидался в пустой черный экран тремя разноцветными лифчиками, черным, красным и белым.

Из форточки торчали чьи-то ноги. Оказалось, что это толстый Дима Филиппов вознамерился выйти из дачи вот таким экстравагантным манером, но помешали излишки жира. Дима дергал коротенькими толстыми ножками и вопил, но никто не обращал на него внимания. Вдребезги пьяная парочка играла в шахматы на раздевание. Рябой Астафьев надел на голову черный чулок и выдавал себя за арапа Ганнибала, предка небезызвестного А.С. Пушкина.

— Пир духа, — выразительно высказался Гамов, вползая на порог. — Соседи еще не приходили?

— Мы и соседям налили, — отозвался Шурик Артеменко, упитанный молодой человек, самокритично именующий себя свиноящером. — Гена в кладовке спит.

— Гена — это депутат от КПРФ, что ли? Сосед мой?

— Сосед! А я что говорю?..

Из-под стола, вплетаясь в надрывные вопли про несчастного кота и в который раз запустившуюся с самого начала чудесную мелодию «К Элизе», посыпался какой-то треск, обрывочные хрипы, а потом бархатный баритон произнес: «Второй день… кгхррррм… ученые ищут объяснение… хврррр!.. НАСА объявила… хшшшш… профессор Гарвыы-ыардского университета и российский уч… че… Пшшш!» Мгновением позже из-под стола показалась довольная физиономия Жени Ежа. Он сказал:

— П-починил. Там, правда, один канал только показывает. Метровые тут не ловятся, только РТР… Костян, помоги вытащить телик…

— А как он туда закатился? — пробурчал Гамов, вытягивая теплое тельце несчастного телевизора из-под стола вместе с Катей Глазковой.

Последняя, приняв Гамова за свою бабушку, начала путано излагать версию касательно того, отчего она, добропорядочная внучка, так набралась…

Телевизор водрузили на колченогую тумбочку. Гордый своим мастерством телемастера Еж щелкнул древним тумблером и, не удовлетворившись качеством выскочившей на экран безъязыкой черно-белой картинки, с силой врезал кулаком по верхней панели «ящика». Это, как водится в России, тотчас же возымело действие: на экране появился многоцветный диктор и заговорил о коррупции в верхних эшелонах власти. Еж вырубил осточертевшую песню про кота и приглушил бесконечную бетховенскую «Элизу», поставленную на повтор. Он плеснул водки себе, Гамову и Антохе Казакову и сказал:

— Ну вот. А говорили, не покатит.

— Да это ты случайно починил. Наугад ткнул куда надо, и вот результат.

— Наугад ткнул, и результат — это ты в роддоме будешь акушерке говорить, — парировал Гамов, который определенно принял сторону Ежа. — Что касается случайности, то вообще нет ничего более закономерного, чем случайность, это всем известно, кто хотя бы поверхностно знаком с теорией вероятности. И вообще, есть такая поговорка… Еще давай лей, куда ты экономишь?.. Есть такая поговорка: случай — псевдоним бога. У меня был приятель, находившийся в особых, я бы даже сказал — интимных отношениях со случаем. Звали его Ваня Кульков, лимитчик из села Синенькие. Так вот этот синенький Ваня Кульков страдал суицидальным синдромом в особо тяжкой форме. Попытки свести с собой счеты странным образом совпадали с запоями… Однажды Ваню выгнали из университета за пьянство и растление дочери завкафедрой. Ваня выпил и пошел прыгать с моста. Выбрал самый высокий пролет и сиганул вниз. И надо же так тому случиться, что как раз в этот момент, как Ване приспичило топиться, из-под моста вынырнул пароходик. Ваня свалился прямо на тент, растянутый над верхней палубой, сломал две стойки, опрокинул стол, за которым бухала какая-то компания, и провалился в люк, на нижнюю палубу. На нижней палубе прихорашивались какие-то три девицы в купальниках. Ваня свалился прямо на них, одна из девиц сломала руку, вторая стала заикой, а у третьей начались преждевременные роды. И все это в одной обойме! Ваню выволокли на верхнюю палубу, отметелили, поставили на бабло и сказали, чтоб он и не думал о самоубийстве, пока не расплатится. Ваня продал дедушкин гараж… Второй раз его бросила телка. Если бы я был девушкой, я бы тоже бросил Ваню и уехал на полюс, к тюленям и северному сиянию, лишь бы синенький Ваня Кульков меня не нашел. Узнав, что его бросили, Ваня решил отравиться. Раздобыл реланиума и феназепама, приготовил, чтобы выпить… А у Вани была бабушка. Она и так огорчилась, узнав, что Кульков продал за долги гараж, а тут еще у нее возникли проблемы с кишечником… Короче, она перепутала лекарство и выпила реланиума, а Ваня сожрал целую упаковку бабушкиного слабительного, ибо был пьян, как сорок тысяч братьев, и не просек разницы… Что с ним было — Везувий отдыхает! Потом он еще пробовал вешаться, упал с табуретки и сломал ногу. Бросался под трамвай, но вагоновожатый успел затормозить, вышел и набил Ване морду… Потом Ваня Кульков поумнел и решил жениться. В этом он даже преуспел, но вот на третий день счастливого медового месяца вздумалось ему передвинуть шкаф. У шкафа отломилась ножка, он упал на ликующего новобрачного и придавил его насмерть… Вот и говори после этого о случайностях! — закончил Костя Гамов свой рассказ.

Толстый Дима Филиппов, торчавший в форточке, тихо всхлипывал от смеха… Казаков сказал:

— Да уж… Судьба.

Шурик Артеменко, меланхолично восседавший на старой швейной машинке, заметил с фальшивым смирением:

— А что, может, хватит бухать, ребята? Мне уже разная чертовщина мерещится. Вчера перепутал сундук с собакой Баскервилей. Я, конечно, понимаю, Костя, что двадцать девять лет — это круглая дата, но тем не менее…

Говоря все эти бездуховные вещи, кандидат экономических наук г-н Артеменко мерил взглядом гордую когорту пустых бутылок, стоявших на столе, под столом, на тумбочке, на подоконнике, на пыльных антресолях и на спине какого-то разбитного индивида, вторые сутки спавшего на двух сдвинутых табуретках.

Гамов сказал:

— Ладно… Завтра все само собой прекратится. Надеюсь, что меня не уволят. Точнее, я, наоборот, надеюсь, что меня уволят, вот только не особо хочется огорчать дядю Марка. Все-таки он помог, устроил… Гм…

Казаков, который в этот момент вдруг осекся, прервав непрерывный поток своего трехсуточного красноречия, издал короткий горловой звук, такой, словно сломался сток в унитазе, и пробормотал:

— Нет, Шурик прав… На самом деле — пора завязывать… Вам то же самое слышится, что и мне…

Вся троица уставилась в экран. Восприятию не мешал даже храп индивида на табуретках и взвизги парочки, играющей в шахматы на раздевание. В углу экрана появилось знакомое каждому со школьных уроков астрономии изображение Луны, на круглой серой физиономии которой были видны не только знакомые оспины кратеров и лунных морей, но и маленькая веретенообразная тень. Тень отбрасывалась неким объектом, в котором даже при самом невнятном и пьяном восприятии невозможно было не определить ИСКУССТВЕННОЕ, рукотворное происхождение. У диктора была суровая и сосредоточенная физиономия, когда он вычитывал:

— Вчерашняя сенсационная информация подтверждена сразу из нескольких источников. Распространено заявление компетентных лиц, представляющих НАСА… Несколько российских и европейских обсерваторий… Объект, который никак не может являться метеоритом или ядром потухшей кометы, затянутым в поле тяготения спутника Земли… — (Костя Гамов залпом выпил стопку водки. Звуки расплывались в ушах, жужжали веретеном. Откуда-то сверху, как черная тень неведомого, наплывал животный, первородный страх.) — Согласно первоначальным расчетам астрономов, масса покоя объекта, обнаруженного на геостационарной орбите Луны, составляет…

Картинка запрыгала и сбилась, а с ней пропал и звук: это Еж, взмахнув рукой, зацепил кабель антенны. Впрочем, он попытался воткнуть штепсель антенны обратно в гнездо, и до определенной степени это ему удалось: картинка и звук появились снова, однако же изображение портилось помехами, словно мелкой рябью по осенней воде, а звук подпрыгивал, скрипел и дребезжал. Удалось разглядеть постную рожу какого-то важного деятеля ООН, с пафосом говорящего: «Мы вступаем в новую историческую эпоху… Хвррр!.. Нет сомнений, что… бз-з-з!.. хал… ббе… многие годы существование инопланетного разума подвергалось… бллль… бум!».

Экран потух. Все оборвалось. Друзья смотрели друг на друга. Казалось, было слышно, как потрескивают, словно лампы древнего советского телевизора, их мозговые извилины.

— Допились, — сказал лицемерный Артеменко. — До инопланетян… Я же говорил: хватит!

— Ладно, — сказал Костя Гамов. — Бред сивой кобылы…

— Тебе про бред виднее, Костян. Недаром в свое время в дурке стаж нарабатывал…

— Ты давай мне тут за базаром следи!

— Молчу, молчу. Я думал, что ты к тому своему приключению, когда тебя в психушку заправили, уже по приколу относишься.

— Ну че вы сцепились? — вмешался Казаков. — Выпейте вот за примирение. Ну и, наверное, пора бы укладываться… Завтра утром вставать и валить в город. Ни свет ни заря… Мне к девяти… Пойду проверю, как там машины… А то мы вчера на капоте прыгали, как бы не продавили. Ну да. А Шурик поехал кататься и упал в кювет. Два раза перевернулся — на самом ни царапины, а стойки салона погнул!

— А что ты на меня гонишь? — недобро улыбнулся кандидат экономических наук, отрываясь от пересчета опустошенных бутылок. — Это ж моя машина! Что хочу, то и гну!

— Ну-у-у! — в рифму прогудел неугомонный Казаков. — Если б это моя машина была, я б тебя в пруду утопил, где сегодня Костян давил из себя Чайльд Гарольда в изгнании!

На этом дискуссия и завершилась. Костя Гамов пожелал друзьям и собутыльникам спокойной ночи и вышел во двор. Он еще не знал, что этой ночи не суждено быть спокойной.

Как и многим другим ночам, последовавшим за этой.

2.

Луна выбелила верхушки деревьев, длинными клиньями света улеглась в траве, косо взрезала крышу дачи. Далеко, за массивом смешанного леса, прыгали голоса лягушек. Ночной сверчок тянул свою заунывную песню. Тени, тени широкие и узкие, длинные и громоздко-неуклюжие, отслаивались от стволов деревьев, напрыгивали на голый асфальт, которым был укатан пятачок перед гаражом гамовской дачи. Костя сидел на низенькой скрипучей лавочке и курил сигарету. Вообще-то он не был любителем никотина, но выпадали такие тревожные вечера и бессонные ночи, когда зажатый в губах мятый фильтр казался панацеей, а запах табака оглушал, окутывал сизым облаком и ложился на расстроенные нервы, как пальцы опытного настройщика на струны вдрызг разлаженного инструмента.

Гамов перевел взгляд от собственных босых ног с грязными пальцами (верно, еще на болоте изляпался) на неполный диск луны, и ему вдруг почудилось, что на увесистом и довольно, сыто светящемся ее лике, как у Шурика Артеменко, проступило какое-то неясное темное пятно. Вытянутое, размытое, с подрагивающими контурами…

— Д-допился! «И на Марсе будут яблони цвести…» Гм… черт!

У самых ног прошелестела в траве ящерица. Костя оторвал взгляд от ущербной луны и прикрыл глаза веками. Нервы, что ли… У Гамова было плохое предчувствие. Нет, он мог прекрасно замотивировать, откуда, из каких похмельных глубин тянется эта смятая душевная дрожь, пережимающая желудок и дергающая запястья и икры. В конце концов, любой организм может совершенно выбрать резерв своей прочности и дать, наконец, сбой. Особенно в таком дурдоме… Стараясь отвлечь себя от навязчивой идеи неведомой опасности, Гамов стал перебирать в мозгу все то смешное и забавное, что имело место за последние трое суток, а этого смешного было ох как много!..

На воспоминании о том, как толстый Дима Филиппов подрался с коровой из соседней деревни, Костя Гамов поднял голову. Из каждой древесной кроны, из каждого темного прогала на остывающей земле смотрела на него завораживающая тысячеглазая тьма. И вот — звук… Дальний звук, нарастающий, приближающийся… Гамов встал, когда понял, что это звук двигателей. На нескольких машинах приближались к его, Кости, даче.

Гамов вскочил, словно подброшенный невидимой пружиной. Он подбежал к своей видавшей виды «десятке» и, открыв дверцу, бухнулся на водительское сиденье, не зажигая света. Звук моторов нарос и обрушился прямо на бедную головушку Гамова, когда у разгильдяйски приоткрытых ворот дачи остановилась темная «Волга» и следующий за ней маленький серый автобус. Гамов инстинктивно вжался в кресло, и тотчас же дверца автобуса бесшумно распахнулась, и из него, бесшумные, словно тени, один за другим стали выпрыгивать люди. В масках, в камуфляже, с автоматами наперевес. Гамов почувствовал, как на его затылке шевелятся волосы… Допился? Сначала бессмысленное сонное сидение на берегу водоема, потом сообщения об НЛО и лунных инопланетянах, сама испорченная луна, подпрыгивающая перед глазами, а вот теперь — невесть откуда взявшаяся группа захвата на даче? СОБР? У него на даче? С какого недо… пере?.. Неужели в самом деле ему снятся сны, липкие, бессмысленные, впитавшие в себя весь диковинный, веселый ужас последних трех суток? Где та тонкая грань, которая отделяет реальность от вымысла и бреда?.. Гамов сполз по спинке водительского кресла так, что коснулся лицом руля, и рука, машинально скользнувшая в бардачок, извлекла оттуда проклятую бутылку…

Дверь дачи вылетела так же легко, как созревшая редиска из влажной и хорошо разрыхленной земли. Вышедший из «Волги» человек в гражданском поднял руку, и собровцы ворвались в дом через обнажившийся дверной проем, через окна, через боковую дверцу на веранде. Протянулся грохот разбитого стекла, чей-то протяжный вопль и хрип, а потом до неузнаваемости исказившийся голос, в котором тяжело было признать вальяжный тенор Антохи Казакова, проорал хрипло и беспомощно:

— Да… да вы че, м-мужики?.. Я… м-мы… о-о-о-ой, б… а!..

— Этот? — громко спросил кто-то. По всей видимости, человек в гражданском, который и руководил всей операцией.

— Нет, — ответили ему.

— А где твой дружок?

— Кто? — прохрипел Казаков.

Сидящий в машине Гамов вдруг понял, чью фамилию сейчас назовет собровец. Нет, не сон. Никакой это не сон, как не снится ему ключ зажигания, беспомощно запрыгавший в руках.

— Где Гамов, б…?

— Г-гамов? Костя? А он вам… ох-х! Да во двор куда-то вышел… кажись… или…

Константин более не медлил. Пока одурманенный мозг еще принимал непростое решение, рука машинально воткнула ключ в зажигание… Машина завелась. Тотчас же из дачи вылетели двое, но Гамов, сорвав машину с места, протаранил воротину и вылетел на дорогу…

— Стоя-а-а-ать!..

Гамов даже не думал о том, с чего он вдруг может понадобиться этим ночным визитерам — он, человек законопослушный и в общем-то порядочный. В иной ситуации, в частности будучи в трезвом виде, он, несомненно, подошел бы к вопросу более взвешенно и хладнокровно. Но сейчас кололо в боку, по лбу тек пот, а там, позади, в черном зеве ночи, припорошенной лунным светом, бился крик:

— Стоя-а-ать!

Сухо прострекотала автоматная очередь. Гамов вдавил педаль газа до упора, и колеса, пронзительно взвизгнув и выбив из влажной после недавнего короткого дождя почвы целые снопы грязи, резко сорвали машину в ночь. Туда, к асфальтовой дороге в ста метрах от дачи.

— За ним!!!

«Волга» тронулась с места и, вихляя по размокшей грунтовой дороге, рванула в погоню за незадачливым хозяином дачи.

…Возможно, Гамову — на свою беду! — и удалось бы уйти. Или, еще хуже, его настигли бы, применив оружие, и тогда только Бог и все его небесные заместители знают, что могло бы произойти с горе-беглецом. Но, так или иначе, развязка этой дурацкой гонки оказалась куда более близкой, чем мог ожидать Гамов и даже его преследователи.

Все кончилось на небольшом мосту через довольно глубокий грязный овраг, по дну которого протекала мелкая извилистая речушка. Вероятно, Костя Гамов попросту не справился с управлением или в запале гонки просто неудачно повернул руль, но только машина вылетела на полосу встречного движения — и попала прямо в лоб тяжеленному КамАЗу, груженному кирпичом. Непонятно, куда и по каким надобностям направлялся грузовик в такое время, но — так или иначе — прихотливый случай, о котором так много было сказано сегодня, снова вступил в свои переменчивые права. Гамов ударил по тормозам, одновременно выворачивая руль; метнулось перед лобовым стеклом что-то неимоверно огромное, и в следующую секунду гамовский джип «Нива-Шевроле» отлетел в сторону и, ломая провисшие арматурные перила моста, повалился в пролом и ухнул в протекающую тремя метрами ниже речушку. Шлейф пепельно-белых в сомкнувшихся сумерках брызг вырос над захлебнувшимся водной стихией джипом, и его начало стремительно засасывать. Под весом полутора тонн металла, резины и пластика дно речушки, состоящее из рыхлых глинистых пород, размытых в грязь, просело и начало вбирать машину, как трясина засасывает нечаянно попавшего в нее рассеянного путника. Оглушенный Костя Гамов с разбитым лицом и с таким ощущением в груди, словно ему меж ребер засадили железный лом, ударом ноги выбил дверцу и вывалился наружу. Он добрался до берега, где его уже ожидали.

— Куда же ты, красавец? — нежно сказал человек в гражданском. — Берите его, ребята.

— Как драпанул, — сказал один из СОБРа, — и машины не пожалел. Значит, в самом деле… того…

Гамов собрал остатки самообладания, казалось бы, безнадежно раструшенного по кочкам отвратительных дачных дорог, подмоченного этим бессмысленным и жестоким купанием в грязной речке, и спросил:

— Я… я не понимаю… в чем дело?

— А раз не понимаешь, что ж тогда так сорвался? В машину его!

На даче Гамов застал милую сердцу картину: перевернутая вверх тормашками мебель, все друзья и подруги лежат носом в пол, и лишь злополучный Дима Филиппов по-прежнему торчит в форточке, а его похлопывает по увесистому крупу рослый собровец. Похлопывает, что характерно, дулом АКМ.

— Майор Головин, — представился тип в гражданском. — Да ты присаживайся, Гамов, присаживайся. Ну и засрали вы тут все, красавцы!

— А с каких это пор в России за пьянство и неряшливость берет СОБР? — пробормотал Гамов.

— Да нет, — сказал майор Головин, — не за пьянство. Хотя когда тебя вчера видели в городе, за рулем, ты, кажется, сидел уже вмазавши. Что ты вчера в городе делал?

— У меня день рождения был…

— Что ты делал вчера в городе?

— У меня день рождения три дня назад был, выпивка кончилась. Вот, съездил.

— Съездил, значит? — прищурившись, произнес майор Головин, и на его высоких крепких скулах заиграли желваки. — А когда ты в последний раз видел своего дядю, Марка Ивановича Крейцера, доктора физико-математических наук?

— А что так официально? Я… его… да дня четыре назад, наверное. А… а при чем тут дядя?

— Твой дядя убит.

Гамов приподнялся с дивана, едва не потерял равновесие и, только в последний момент успев ухватиться за ножку опрокинутого стола, утвердился на ногах. Он смотрел на широкое лицо майора, освещенное подмаргивающей лампочкой, и наплывало, наплывало сверху, откуда-то с перекрещенного тенями потолка тусклое, навязчивое бормотание, надсадный гул в висках.

— По крайней мере, такова официальная версия, — вымолвил майор, — он исчез со своей квартиры, на полу повсюду пятна крови, и… Подробности письмом. В общем, Гамов, ты подозреваешься в убийстве своего дяди Марка Ивановича Крейпера. Но это еще не все.

— Н-не все?

— Убийство — вещь сама по себе чрезвычайно скверная, как ты можешь догадаться, — обнаруживая определенную философскую жилку, продолжал майор Головин. — Однако же есть штуки и похуже убийства, те, что влекут за собой потерю не одного человека… Такова, например, государственная измена. Таков промышленный и военный шпионаж, который ведет к неисчислимым бедствиям.

— У нас что, реанимировали тридцать седьмой год? — выговорил Костя Гамов, растирая ушибленные при падении с моста плечо и бок, — врываетесь посреди ночи в дом, говорите о шпионаже и вообще… Дядя! Он что, в самом деле… Его?..

— Дурака включил, значит, — произнес стоящий за спиной майора Головина человек в камуфляже и выразительно похлопал ладонью по прикладу АКМа, — нужно немножко разъяснить. А, Виктор Романыч? Давай-ка я его немного…

— Рано, Сережа. Он еще толком не протрезвел и не врубился, что дело-то серьезное. Пить с третьих на четвертые сутки — это тебе не маргаритки в палисаднике нюхать. Тем более ты так врежешь, что он прямиком к Луне полетит… К этим — инопланетянам, которые — ну черт знает что!..

— Да я бы и с инопланетянами разобрался, — буркнул Сергей, — щупальца завязал бы веником да…

— Ладно, — перебил его майор. — Будем проводить допрос по полной форме, но это уж не здесь. Придется тебе, Костя Гамов, проехать к нам. Горячего чаю не обещаю, но что теплое отношение тебе гарантировано — так это точно. Твоих дружков и подружек придется задержать, что называется, до выяснения. И скажи вон той пьяной телке, чтобы она хоть сиськи-то прикрыла… А то налетит НЛО — похитит. На органы.

3.

Москва, здание прокуратуры.

— Имя, фамилия, отчество.

— М-мое?

— Мое мне известно: Грубин Олег Орестович. Ваше, ваше!

— Гамов Константин Алексеевич.

— Год рождения?

— Семьдесят восьмой.

— Место рождения?

— Город Калуга, Россия.

У Кости Гамова двоилось в глазах. Зеленоватый туман стелился перед мысленным взором жирными пластами, и проскакивали в этом тумане длинные желтоватые искры, похожие на светящихся головастиков-мутантов. Лицо следователя, заслоненное полупрозрачными пластами этого дурнотного тумана, казалось неряшливо вылепленным из желтоватой телесной глины, плохо замешенной, рябой, комковатой. Глаза, криво засаженные в слой этой глины, тускло поблескивали, длинный шевелящийся рот вызывал у Кости одну за другой волны тошноты. Он смотрел на этот рот, один за другим выплевывающий стандартные вопросы, и не мог оторваться. Слова, произносимые следователем, почему-то вызывали ассоциации с оловянной плошкой, в которую из подтекающего крана одна за другой падали капли холодной воды. Нет, Костя Гамов не был напуган. Страх в большинстве проявлений этого чувства — эмоция вполне осознанная, а в Гамове же копошился глубинный первородный ужас сродни тому, что испытывал неандерталец, прячущийся в пещере от первых ударов грома и призрачных всплесков молний.

— Известен ли вам, гражданин Гамов, Марк Иванович Крейцер? Если да, то где и при каких обстоятельствах вы с ним познакомились? Как давно?

Следователь Грубин, в полном несоответствии со своей «говорящей» фамилией, любил вежливость. Он считал, что чем отточеннее и толерантнее манера ведения допроса, тем больше шансов докопаться до истины, сколь бы неприглядна она ни была. Иной раз он любил говорить всю эту чушь вслух, одновременно поглядывая в висящее напротив него настенное зеркало, отражавшее часть высокого многоумного лба и рыжеватый пушок, охватывающий голову следователя Грубина наподобие нимба у святых. Этот пушок должен был означать волосы и старательно наведенную прическу… Вообще у Олега Орестовича была та неопределенная безликая внешность, что может принадлежать человеку и тридцати и пятидесяти лет, без разницы.

— Марк Иванович Крейцер? Да, — сказал Гамов, — известен. Это мой дядя. А знаком я с ним… ну давно я с ним знаком, так как он, Марк Иванович, мой дядя.

— Очень хорошо, — сказал следователь Грубин с таким видом, словно ему посчастливилось узнать нечто чрезвычайно ценное для следствия, — очень хорошо.

Дорисовывая портрет следователя Грубина, который может сыграть в судьбе не последнего нашего героя столь серьезную и печальную роль, скажем, что он был очень симпатичным, умным и талантливым человеком. Вся беда состояла в том, что симпатичным он казался только самому себе, когда гляделся в уже упомянутое выше зеркало после трех-пяти стопок коньяку. Умным его считала только супруга, такая дура, на фоне коей даже блондинистая ведущая телепередачи «Армейский магазин» казалась средоточием мудрости и кладезем познаний. Кроме того, она была подслеповата, что позволяло Грубину экономить электричество: почтенной даме было решительно все равно, включен на кухне свет или нет, поскольку процесс приготовления пищи все равно шел на ощупь. Что же касается таланта, то он в самом деле был; собственно, именно за этот талант начальство и коллеги терпели в стенах прокуратуры такого красавца, как Олег Орестович. Дело в том, что Грубин прекрасно умел выбивать показания различного толка, и совершенно безразлично, кто сидел перед ним, матерый уголовник или перепуганная девушка, обвиняющаяся в отравлении соседки снотворным на почве ревности. У Грубина был свой метод, и отменный. Правда, применение этого метода стало возможным только благодаря матушке-природе, наделившей следователя (помимо уже перечисленных достоинств) острейшим полиартритом пальцев левой ноги. Заболевание обуславливало и манеру ведения Грубиным допросов: когда у него не было приступа болезни, то он говорил подчеркнуто вежливо, ставя коварные вопросы и мастерски истолковывая ответы обвиняемого так, как следовало. Но стоило проклятым суставам во всеуслышание заявить о своем существовании, стоило им заорать и зареветь, как битое бутылочное стекло, по которому едет асфальтовый каток, — как следователь переставал быть самим собой, то бишь спокойным и доброжелательным собеседником, забывал свое имя и добрый нрав и превращался в чудовище. Чудовище рвало на себе и без того редкие волосы и, выкатив наводненные болью и яростью глаза, ревело на допрашиваемого: «Че, пидор фанерррный, и долго мы тут будем в молчанку игррррать?!» Иной раз за допрос насчитывалось несколько подобных приступов. Два первых производили на допрашиваемого неизгладимое впечатление. Трех не выдерживал никто. Кололись даже матерые рецидивисты с двадцатилетним стажем отсидок. Один бедолага-бизнесмен, крайне впечатленный нравственными метаниями следователя Грубина, признался не только в убийстве конкурента из-за пяти вагонов деловой древесины, но и в совращении малолетних, а также в тайной зоофилии и соучастии в поджоге Москвы наполеоновскими войсками. Он порывался взять на себя еще и все теракты на Ближнем Востоке за последние пятьдесят лет, но его вовремя увели.

Коллеги звали Олега Орестовича Обыском Арестовичем. Нет, конечно же товарищ Грубин брал свое не только ором и натиском. Были у него и иные, куда более тонкие подходы… Но недоброжелатели, которых Олег Орестович плодил в количестве, превосходящем темпы размножения китайцев или индийцев, приписывали пробивные качества следователя лишь его чудодейственному артриту.

Вот такой милый человек задавал Константину Гамову гладкие, отполированные долгим употреблением вопросы и выслушивал скомканные дрожащие ответы.

— А известно ли вам, чем занимался ваш дядя?

— Мне… это… гм… Он работал в каком-то закрытом научно-исследовательском центре. Честно говоря, я толком не знаю… н-не знаю, что он там исследовал…

— В самом деле? Какая жалость. А ведь именно об этом я хотел бы спросить вас. Значит, не знаете? А где находится этот закрытый, с вашего позволения, исследовательский центр?

— Где-то в Подмосковье.

— В самом деле? А почему вы думаете, что именно в Подмосковье? — Олег Орестович соорудил на своем плохо вылепленном лице милую улыбочку.

Гамов собрался с силами и выпалил в ответ:

— Потому что под Москвой нет больше никаких других территорий, кроме как Подмосковье!

— М-да… Действительно… Очень ценная информация.

— К тому же я уже полгода работаю в этом НИИ охранником, — добавил Гамов. — Ну на проходной сижу, документы там…

— Ах вот оно что, — мягко проговорил Грубин. — Наверное, случайно туда попали. И что, хорошо платили?

— Да не жалуюсь.

— А что ж это вы, Константин Алексеевич, — ехидно начал следователь Грубин, — о месте своей недурно оплачиваемой работы говорите так, гм, обтекаемо и неопределенно: «где-то в Подмосковье»? Не уважаете работодателей, а?

— Да я на местности плохо ориентируюсь. Т-топографическая память — никакая…

— Ну хорошо. Не будем пока о вашей памяти… пока не будем. Все по порядку. Мне известно, что ваш дядя, Марк Иванович, почти всю жизнь прожил в Германии. Только последние пять лет он провел в Москве. Не так ли?

— Да. Так. Я с ним и познакомился только пять лет назад, а раньше никогда его не видел. Моя мать наполовину немка, вот, по ее линии — дядя Марк, — сообщил Гамов.

Следователь Грубин неспешно разгладил тяжелый подбородок:

— Немка? Гм… Ну конечно же… Следовательно, вы познакомились пять лет назад?

— Да. Он сам позвонил мне. Сказал, что мой дядя по матери. Решил вернуться на родину, он ведь из поволжских немцев, его корни — в Энгельсе, это в Саратовской области город такой… там вообще большая немецкая диаспора. Я к тому времени уже жил в Москве, переехал из Калуги, учился в МГУ…

— Да, на факультете журналистики… Довольно недурно учились первые три курса, не так ли? А потом что-то произошло, ну и покатилось… Я тут полистал ваше личное дело. Что там такое в университете-то было? Девочки, выпивка, интересная творческая компания, а? Потом, правда, по окончании МГУ вы снова в гору пошли, имели отличный карьерный рост, лихо так, скачками. В серьезных местах работали, правда? — Грубин хитро подмигнул. — Да расслабьтесь, что вы так зажались, я же вас не пытаю, на дыбу не вздергиваю, как это за нашими предшественниками водилось, верно? Вот, сигареточку не угодно ли? Нервы успокаивает…

— Нет, я уже накурился, — медленно поднимая глаза, проговорил Гамов.

— Как угодно… Ну продолжим. Довольно о вас самом, Константин. Поговорим лучше о жизни вашего дяди. Пока что — только о жизни. Итак, вам известно о нем только то, что он пять лет назад приехал из Германии, работал в некоем научно-исследовательском центре и вел достаточно закрытый образ жизни.

— Мне кажется, вам известно о нем гораздо больше, чем мне… Есть ли смысл в таких вопросах? Лучше сразу спросите: я ли его убил? — с горечью отозвался Гамов.

— Не торопитесь. Если я задаю вам именно эти вопросы, значит, я считаю их целесообразными. Не скрою, мы навели о нем справки и собрали достаточно полное досье, но ведь, как вы сами понимаете, нельзя вести дело об убийстве человека, не владея подробной информацией об этом человеке.

Следователь Грубин вообще любил изрекать банальные истины а 1а «Волга впадает в Каспийское море» и «вторник обычно следует за понедельником». При этом у него был такой загадочный вид, словно он приоткрывал глаза всему человечеству на одну из величайших загадок бытия.

— Я пока и не думаю обвинять вас в чем бы то ни было. Успокойтесь. Подумайте. Я далек от мысли, что именно вы имеете какое-то касательство к этим злополучным событиям вокруг вашего дяди, Марка Ивановича Крейцера. Просто имеются определенные улики, и они в некотором роде работают против вас, Константин, — живо распространялся Олег Орестович. — Вы были последним, кто видел его живым, и это ясно следует из показаний соседей и консьержки. Далее: в кухне обнаружен нож в крови Марка Ивановича, на котором только два вида отпечатков. Одни принадлежат хозяину квартиры, Крейцеру, а другие — вам, Константин. И это еще не все, но об уликах — позже… Сейчас же расскажите мне о вашем дяде как можно подробнее. Могут быть какие-то детали, зацепки, нюансы, которые не отражены в его личном деле и в официальной информации о нем, но могут быть известны вам как родственнику Марка Ивановича. Помощь следствию вам, бесспорно, зачтется, и, быть может, именно ваши собственные показания и засвидетельствуют вашу полную непричастность к преступлению. Смелее!

И Олег Орестович, благородный следователь Грубин, сделал широкий и красивый жест рукой, словно очерчивая широкое поле для последующих рассуждений и показаний Гамова.

Костя заговорил:

— Ну что я могу сказать о дяде Марке? Живет он замкнуто… то есть — жил. Круг контактов у него сужен донельзя… С кем он общался на работе, я не очень хорошо знаю, а вот в быту он постоянно контактирует только со мной, ну и еще с Геной.

— С Геной? С каким Геной?

— Не с каким, а с какой. Генриетта. Сокращенно — Гена. Это его дочка. Приемная, не родная, он ее из Германии привез. Гена — это я ее так прозвал.

— На крокодила похожа, что ли? — съязвил шутник Грубин.

— На крокодила? Нет, что вы… Олег Орестович. Она очень красивая. Мне иногда кажется, что даже слишком красивая, — угрюмо ответил Гамов. — Это как Пушкин в письме к жене: «Не дай Бог хорошей жены, хорошую жену часто в пир зовут».

— Этот Пушкин из числа знакомых вашего дяди? — машинально спросил Грубин, и только спустя несколько мгновений до него дошло, что, собственно, он спросил. — В-в-в… Значит, Генриетта и вы. Цитаты вот приводите. Шутить изволите, молодой человек. А ведь дело-то нешуточное. Совсем, совсем не шуточное. Между прочим, не приходило ли вам в голову, отчего ваше задержание было так солидно обставлено? СОБР, ночной захват, эффектная погоня с падением в реку? Нет, справедливости ради — последнее вы сами себе обеспечили, но вот все остальное?.. Не думали ли вы, гражданин Гамов, отчего вас, простого в общем-то охранника и человека рядового, берут с такой помпой?

— П-приходило. Но как-то не очень…

— А я вам объясню. Такой захват я вам обеспечил. Настоял, так сказать. Иначе прислали бы за вами участкового, который в тех краях подвизается, и всего делов-то… Как оказалось, и его одного на всю вашу перепившуюся шлеп-компанию хватило вот так бы!.. — И Олег Орестович энергично провел ребром ладони где-то на уровне своего лба. — Любезный мой гражданин Гамов, в свое время мы уже сводили с вами короткое знакомство. Это было около трех с половиной лет назад. Материалы того примечательного эпизода я уже поднял, и они у меня в вот этой папочке. Итак, весной две тысячи четвертого года вы, гражданин Гамов, были найдены в полубессознательном состоянии в леске близ подмосковного села Клюево, возле которого расположена ваша дача. — (Костя пошевелил губами, и на его лице стали проступать сероватые пятна.) — Нашли вас не одного, а в чрезвычайно приятном обществе: рядом с вами лежал труп гражданина, обезображенного ударом топора. У вас на шее были обнаружены синеватые следы от пальцев, отсюда напрашивается вывод, что гражданин Васильев, ваш сосед, ни с того ни с сего принялся вас душить. В ответ Васильев получил такой удар топором, что был развален от левой ключицы до правого бедра. Топор застрял в бедренной кости так, что экспертной группе с трудом удалось его высвободить. Конечно, все улики указывали на вас, хотя на рукояти топора не было обнаружено ваших отпечатков пальцев, а позднейшая экспертиза установила, что вам ни за что не удалось бы нанести такого чудовищного удара — дескать, банально не хватило бы сил. Когда вас привели в чувство, Гамов, — все более воодушевляясь, продолжал следователь Грубин, — вы принялись нести какую-то дикую ахинею о секретном приборе, о каких-то прыжках через пространство, о Луне и о том, что с нее к нам спустились некие существа, попросившие вас о помощи. Вы то принимались ругать этих призрачных существ, то повторяли Дурацкую фразу: «Контакт — это благо, но нет худшего зла, чем навязанное благо». Потом вы принялись лаять, выть и говорить на каком-то диком тарабарском, свистящем языке, с чем и были отправлены в психиатрическую больницу. Расследование поручили достаточно молодому и усердному сотруднику, который с жаром взялся за работу и вскоре представил весь набор доказательств, что убийство совершили именно вы, а чтобы уклониться от ответственности, симулируете сумасшествие. Однако вам, Гамов, недолго пришлось симулировать: из больницы вас забрали по ходатайству вашего дяди, Марка Ивановича Крейцера, и еще какого-то чина из спецслужб, подкрепившего просьбу профессора Крейцера своим личным распоряжением. Нет нужды говорить, что тем молодым, но уже подающим серьезные надежды следователем был я, — продолжал Грубин, вскидывая голову, — мне тогда было не намного больше лет, чем вам сейчас, однако уже тогда меня отличали отменная хватка и проницательность.

— И скромность…

— Что? Ы-ы… Гм… Я сразу понял, что вы не тот, за кого себя выдаете. Я сразу почувствовал, что если вы и не убийца, то скрываете убийцу истинного. Потому что удар был в самом деле страшной силы… Я продолжил расследование. Я опросил ваших соседей по даче. Ведь известно, что девяносто процентов времени после окончания вами МГУ вы проводили именно на даче… дескать, там удобнее писать материалы и заметки. — Олег Орестович иронически пошлепал губами. — Опрос соседей дал немало интересных фактов. В частности, одна из ваших соседок, Кавалерова, показала, что однажды вы привезли на дачу какой-то странный контейнер, в котором что-то шуршало. Как раз в ту пору у нее пропала собака…

— И она подумала, что эту собаку, мерзкую, облезлую шавку, спер я и посадил в этот контейнер?! — иронически воскликнул Костя. — Не припомню такого случая, гражданин следователь, может, был пьян… но только у вас удивительная память, раз вы помните фамилии и бредни различного рода полоумных мегер типа этой жабы Кявалеровой! Ее иначе чем Холерой никто и не называл.

— Не следует так говорить о мертвых, ведь гражданка Кавалерова, насколько мне известно, скончалась около двух лет назад, — назидательно заметил Олег Орестович. — К тому же она показалась мне очень даже здравомыслящей женщиной. Так вот, она приоткрыла этот контейнер и увидела, что он полон змей! Натуральных змей, как в террариуме.

— А шайтана она не видела? А то там еще один соседушка есть, татарин Сайдуллин, синерылый алкаш, так он несколько раз на моем участке бесов углядел.

— Кстати, этого вашего Сайдуллина я отлично помню, и он сказал мне, что вы привозили на дачу лингафонную аппаратуру. Это к вопросу о его невменяемости.

— Гм… Не припомню.

— Вот и в психушке вы то же самое говорили, Константин Алексеевич, — медленно выговорил Грубин. — Но самое главное, что на основании показаний ваших соседей мне удалось установить, что вы жили на даче не один. С вами находился и Крейцер, его мельком видели и Кавалерова, и Сайдуллин, и еще несколько человек, чьи показания заслуживают всяческого доверия. Не исключено, что на даче жил не только Крейцер, потому как количество завозимой еды… Гм! И ваши гости не очень-то афишировали свое пребывание в тех местах, где вскоре произошло это зверское убийство дачника Васильева. Возможно, он был слишком любопытен и сунул свой нос туда, куда не осмелились другие соседи.

— Я так и не понял, какое отношение имеют события почти четырехлетней давности, которые я припоминаю очень смутно, к моему задержанию.

— Видишь ли, милый, — перешел на доверительную манеру общения следователь Грубин, — я потому все это вспомнил, что ты оказался в некотором роде… хорошим предсказателем, что ли. Конечно, ты слышал об огромном НЛО, который появился возле Луны?

Гамов откинулся на спинку стула и расхохотался. Поворот беседы в самом деле можно было назвать изысканным.

— Гражданин следо… Олег Орестович, если я хотел бы развлечься… я бы в цирк пошел… а не в прокуратуру! — выдавил он сквозь смех.

Маленькие злые глазки Грубина засверкали, заискрились, как разворошенные уголья. Костя осознал, что с последней фразой он переборщил.

— Я не понимаю, гражданин следователь, что вы мне хотите инкриминировать? То, что я, будучи сообщником инопланетян, убил или похитил своего дядю, профессора Крейцера?

— Гражданин Гамов, — принялся чеканить слова Олег Орестович и даже чуть привстал, демонстрируя мятые полосатые брюки с до отказа набитыми карманами, — я просто хочу знать, ЧТО делал профессор Крейцер на вашей даче три с половиной года назад? Какие исследования он проводил, а то, что там велись исследования, лично я не сомневаюсь!

— Откуда я знаю? — отозвался Гамов. — Ничего подобного я не припомню. Дядя Марк… он вообще интересный человек, за всеми его странностями не уследишь. Откуда я могу знать решительно все? Что я, Пушкин, что ли?

Это имя второй раз звучало в разговоре, не имеющем решительно никакого отношения к литературе. Следователь Грубин закрыл один глаз и, кося вторым на Константина, вытянул губы трубочкой и протянул:

— Да… в самом деле, резонное возражение… не Пушкин… который… Пуш-ш…

Когда Олег Орестович вторично произносил всуе имя великого русского поэта, он уже не принадлежал самому себе. В ноге вспухла и расшевелилась свирепая боль, она вцепилась в больные пальцы так, словно ногу прихватили накаленные клещи и крутят, крутят, выламывая суставы, сминая и разрывая кожу, как тонкую папиросную бумагу. Олег Орестович перебил сам себя на полуслове и вдруг подскочил на своем месте, словно подброшенный невидимой пружинкой. Костя Гамов смотрел с удивлением и испугом… Добрейший следователь Грубин перекосил губы так, что могло показаться, будто у него порвались оба угла рта, и заревел:

— Да что ты мне тут крутишь, скотина? На тебе труп и подозрение в шпи… шпи-она-же, а он мне — Пушшш… кин! Я тебе щас такую оду законопачу, никакому Пушкину и не снилось, сука! — Олег Орестович подпрыгнул на одной ноге, и его массивное мятое лицо сотряслось, пошло крупными тектоническими складками, а в глазах замелькали сухие зеленоватые вспышки. — Я ему по-хорошему, а он мне тут яйца мнет, долбозвон! Ты, б…. не думай, что если дерь… дерьмократия… о-о-о!.. в-в-в!.. то тебе будут права человека зачитывать, падла! Ин-тел-ли-гент! Я тя, б…. щаз запихну в пресс-хату к «синим», там тебе булки раздвинут и быстро по-петушиному петь научат, кочет ты драный! Мозги он мне тут мастурбирует! Этому пидору двадцатка, а то и пожизняк мается, а он мне про тридцать седьмой год лечит! — Раскаленные напильники медленно, с достоинством перепиливали пальцы. Грубин озверел. — Т-тебе!.. Да, б…. Лаврентий Палыч тебе Майей Плисецкой покажется, когда я тебя!.. Вафел! Т-ты… ты хоть знаешь, что все расчеты, все секретные докуме… м-менты… из сейфа Крейцера… в-вы… сраная попона!.. Все документы — тю-тю! Где документы, ты, дрозофила? Сколько лет работаешь с Крейцером на?.. Кому, сука, продал государственную тайну? Ты, б…. шпион! К-кто? Где? Макака в очках! Да, шпион! Змей он на дачу возил!.. Шпрехен зи дойч? Спик инглиш? Ни хао, пидор! — И, окончательно обессилев от боли, следователь Грубин несколько раз стукнулся лбом о столешницу, запустил в обомлевшего, обильно пропотевшего Костю Гамова тяжеленным пресс-папье в виде пузатого бегемота с суровой бюрократической мордой, а потом заорал: — На Тихорецкую состав а-атправится… вагончик тронется, перрон останется! Иа-а-а, иа-а-а! Трокадеро!.. Дека… данс!

Вне всякого сомнения, из Олега Орестовича получился бы недурной актер. По крайней мере, какую-нибудь макбетовскую ведьму или колоритную нечисть из «Вия» Гоголя он сумел бы отыграть блестяще. Неизвестно, какие еще грани своего актерского таланта он сумел бы продемонстрировать несчастному Косте Гамову. Но тут неугомонная боль отпустила и с тихим ворчанием убралась на покой. Грубин поднял от столешницы багровое лицо со вспухшими синеватыми жилами, поправил одним пальцем прилипшие ко лбу волосы и тихим, почти нежным голосом, ставя отчетливые паузы между словами, вымолвил:

— Надеюсь, вам понятно, Константин Алексеевич, что дело в самом деле может принять неблагоприятный для вас оборот? Не угодно ли чайку? Нет? Так вы подумайте, подумайте обо всем том, о чем мы с вами только что беседовали. Хорошо? Вы уж постарайтесь. Да. А я вас скоро вызову. Да-с. Мне почему-то кажется, что вы непременно вспомните что-то важное. Не сделайте так, чтобы я разуверился в вас. Взаимное доверие — главное, не так ли? Ну вот. Вы человек умный, поймете.

У Кости Гамова застучали зубы. Конечно, простым логическим путем Константин мог дойти до вывода, что все далеко не так страшно, как тут пытается изобразить Грубин. Что у них едва хватает обоснований для задержания его на трое суток, не более того… Однако Грубин!.. Все-таки есть в нем что-то гнетущее, магнетическое. Возможно все дело было в том, что он не ИГРАЛ свирепость, бешенство, злобу и ненависть, а в момент приступа на самом деле был взбешен и ненавидел… Этот человек вызывал у Гамова тошнотворный, глубоко пустивший корни инстинктивный ужас. Липкие волны этого ужаса текли по жилам. Мелкая дрожь поселилась в руках и ногах, загнала тупые неповоротливые иглы в позвоночник. Проницательный Грубин быстро окинул взглядом задержанного и произнес обычным голосом, не повышая тона — в полной уверенности, что будет услышан:

— Увести его.

В железной двери запрыгал, заскрежетал ключ… Гамов отвалился на спинку стула и смотрел прямо перед собой остановившимися, мертвыми глазами.

Были все основания полагать (используя излюбленный оборот Грубина), что допрос оборвался на самом интересном месте…

4.

Домой Олег Орестович отправился умиротворенным и тихим. У него было светлое лицо, и, выйдя из здания прокуратуры, он принялся блаженно улыбаться воробьям на тротуаре и, пошарив по карманам, высыпал малым птахам горсть жареных семечек. Боль давно миновала, а то, что Грубин увидел в лице Кости Гамова во время своего фирменного бешеного припадка, совершенно уверило его в том, что салага рано или поздно расколется и вспомнит даже то, что решительно не могло отложиться в его слабо трепыхающихся и напитанных алкоголем мозгах. Думается, чистосердечное признание состоится не позже, чем на третьем допросе. А то и уже на следующем…

«Сейчас домой, — ползла в голове Грубина череда неспешных, привычных, словно отрепетированных мыслей, — покормить рыбок… Если жена, дура, опять наварила этих чертовых пустых щей, которые не станет есть даже уважающая себя свинья… И если опять придется готовить самому, честное слово, выкину дуру-бабу в окно… Потом докажу, что она сама выпала, а асфальтовые дорожки возле дома все равно нужно чистить и ремонтировать…».

Сев в свою побитую жизнью «десятку», Олег Орестович поехал домой. Жил он в многоэтажке на Большой Черкизовской и, будучи человеком скромным и непритязательным, искренне полагал, что четырех комнат вполне достаточно для семьи из двух человек и десяти экзотических рыбок. Последние обитали в большом, если не сказать — огромном аквариуме, занимавшем чуть ли не треть домашнего кабинета следователя Грубина. Аквариум изготавливали на заказ, по чертежам самого Олега Орестовича, и снабдили весьма оригинальной системой смены воды и регулируемой подсветкой. Грубин любил рыб. Его ихтиологические пристрастия не ограничивались ухой и рыбными разносолами. Еще в детстве он зачитывался «Человеком-амфибией», а в более зрелом возрасте с удовольствием просматривал «Челюсти»-1, 2 и т. д., неоднократно ловя себя на искреннем сопереживании акулам-людоедам. Уж больно технично и умело они поедали сдобных американских налогоплательщиков!..

«Рыбы умеют молчать, в отличие от людей, — любил повторять Грубин, — но я, как профессионал, умею говорить и с рыбой!».

У подъезда его дома, как обычно, сидели старухи. Кудахтали все разом. Выделялся резкий и пронзительный голос рыжей Мефодьевны, имени которой никто не знал, зато все были прекрасно осведомлены о том, что она сдает внаем две квартиры в центре Москвы, что нисколько не мешает ей собирать пустые бутылки, спекулировать билетами на футбольные матчи у касс находящегося поблизости стадиона «Локомотив». А в моменты особенных душевных просветлений даже просить милостыню, не брезгуя и заезжими кавказско-азиатскими гастарбайтерами. Мефодьевна экспрессивно всплескивала веснушчатыми руками и несла редкостную чушь:

— У первом подъезде говорили, что эти планетяне специально присланы для порядка. Я вот где-то читала или в сериале слышала, что души, значит, не умирают. Так, может, там, с этими планетянами, товарищ Сталин прилетел? Уж он бы этих дерьмократов…

— Да брось ты ерунду городить, Мефодьевна. Вечно ты начнешь чушь нести, как в лужу… И каждый день новое. Вчера вот ты говорила, что инопланетяне — это такой предвыборный трюк, дескать, предвыборная шумиха перед выборами в Госдуму. Они ж уже на носу… Так что не трынди! А вот мой внук говорил, что сам видел в телескоп. Говорит: ох!.. Корабль из других, значит, галактик. А мой внук в университете учится…

— Балбес твой внук. Курит… И пиво пьет. Нивирситет. Все они там пиво пьют и вообще наркоманы…

— А вот Олег Орестович! Олег Орестович, вы человек при службе, может, вы нам скажете?..

Грубин сделал изящный жест рукой (так обычно он делал, когда намеревался дать допрашиваемому в челюсть) и быстро ответил:

— Я скажу вам, бабушки: идите в жопу со своими инопланетянами!

И быстро, дробными шагами бросился в подъезд, потом в лифт. Вне работы Грубин мог себе позволить оправдывать фамилию.

Первое, что он увидел, войдя в прихожую, было белое лицо жены. Грубин с досадой смахнул со своего пиджака желтый кленовый лист. Перекошенная физиономия супруги была явлением весьма обыденным в семейной жизни Олега Орестовича. Г-жа Грубина была существом чувствительным и могла всю ночь прорыдать над очередной серией мыльной оперы, чего-нибудь вроде «Поцелуй ангела», «Кашель херувима» или «Храп серафима». Грубин открыл уж было рот с целью сказать жене сакраментальное, дескать, дура ты набитая, матушка, — но тут же отказался от этого благородного намерения. Цепкий его взгляд различил в выражении лица жены нечто такое, что подсказало тренированной интуиции Олега Орестовича: нет, неземными страданиями очередной Пердиты-Хуаниты или подгоревшим обеденным пирогом тут дело не ограничивается.

Увидев мужа, жена втянула голову в круглые толстые плечи. Уголки ее рта были загнуты книзу, как у кукольного паяца. В глазах стояла морозная одурь, остановившиеся белки глаз были мутны. Это лицо с отмершей мимикой можно было назвать мертвым, когда б не подрагивающий подбородок. Грубин бросил портфель на тумбочку и спросил:

— Ну и?..

Вместо ответа она подняла руку и уставила толстый указательный палец в матово поблескивающую темно-коричневую дверь кабинета Олега Орестовича, виднеющуюся в конце скудно освещенного длинного коридора. Из гостиной слышался чеканный голос диктора теленовостей: «Каждые полчаса идут прямые включения из обсерватории, сообщающие… Опрос общественного мнения показывает, что пятьдесят пять процентов россиян не против контакта с… Даже выборы в Госдуму, до которых осталось не так много… Кандидаты… Инопланетные…».

Грубин пожал плечами, неловко потоптался на месте, а потом, не разуваясь, несколькими грохочущими шагами преодолел расстояние до двери, на которую показывал сосисочный палец дуры жены… Послышался ее натужный глухой всхлип, и Грубин, раздражившись вдруг и сразу, потянул дверную ручку вниз и на себя. Он вошел в кабинет и остановился в метре от собственного письменного стола, массивного, старинного, выполненного из темного резного дуба. Возле стола ядовито поблескивал аквариум. В первые мгновения Грубин не понял, что именно ему не нравится во внешнем виде его экзотической игрушки. Он напряженно сощурил глаза… Ну конечно. Темнота. Нет света. Подсветка — подсветка не работает! А ведь этого не может быть, потому что она идет от автономного источника питания, и даже если отключат электричество…

В стенку аквариума упруго плеснула волна. Сноп брызг вырвался из-под неплотно прикрытой верхней панели резервуара, и несколько капель попали на стол, на пол и на лицо следователя Грубина. Только тут он сообразил, что НИ ОДНА из рыб, живущих в этом аквариуме, не способна так возмутить свою среду обитания, поднять такую сильную волну.

Олег Орестович минуту постоял, чувствуя, как на несколько мгновений останавливает свой бой сердце, чтобы, вновь подпрыгнув, забиться с бешеной страстью, торопливо и жарко проталкивая кровь по сосудам. Потом Грубин решительно выдохнул и надавил на выключатель верхнего света.

Несколько изуродованных рыбок плавало на поверхности. Еще одна, жадно раздувая жабры, висела в гуще водорослей. Хвоста у нее не было. Энтузиаст аквариумного дела Грубин, знавший множество видов домашних рыбок, все-таки не мог нашарить в своей богатой эрудиции рыб, лишенных хвоста. Да и не до рыбок ему стало…

Да! Сидело среди водорослей, перевитое гроздьями пузырьков и заретушированное слоем темной, неосвещенной воды, мерзкое чудовище с длинной узкой мордой, неподвижными жабьими глазами, напоенными тупой злобой, и чешуйчатой зеленовато-коричневой шкурой. Метнулся во взбаламученной воде гребенчатый длинный хвост, когда тварь, подпрыгнув к поверхности воды и распластав вывернутые лапы, разинула пасть и перекусила пополам венец коллекции Грубина — мерцающую желтовато-красную рыбку, название которой, и бытовое и латинское, немедленно выветрилось из головы Олега Орестовича.

— Крокодил…

Да, крокодил. Судя по небольшим размерам (около полутора метров), это была не взрослая особь, а всего лишь детеныш, но сколько холодной и древней свирепости было в этой узкой морде, кривых зубах и рваных движениях неровного гребенчатого хвоста, похожего на горный хребет в громадном уменьшении!

— Крокодил, — приходя в себя, повторил Грубин, бросаясь к столу и выдвигая нижний ящик.

Уже хладнокровно, вслепую, не отрывая взгляда от мерзкой рептилии, невесть как попавшей в его квартиру, Грубин вставил обойму в табельный ПМ и, практически не целясь, целиком разрядил ее в аквариум. Брызнули осколки. По полу потекло, пенная волна вынесла тела еще бьющихся или уже мертвых, распотрошенных, рыбок. Сквозь жутковатый оскал разбитого стекла вывалился умирающий крокодил. Он тяжело упал набок, дрыгнул лапами, стегнул по ноге Грубина шипастым хвостом… Чешуйчатое тело дернулось, и гад, вытянувшись, издох и закоченел. Грубин вставил новую обойму и загнал в череп крокодила еще две контрольные пули. Эти твари живучие… Мало ли… Хотя и говорят, что крокодилы нападают на людей только в кино или по о-очень большим праздникам…

— Понятно, — выговорил Грубин, не выпуская пистолета, — понятно, что ничего не понятно… Что это за шутки?

Вошла жена. Одну ногу она волочила, словно перебитую. В руке сжимала упаковку таблеток. Грубин поднял к ней лицо:

— Это что же такое?

— Откуда ж я знаю, — прошептала она. — Я думала, это ты… Мне назло… Завел — вот — такую — тварь… Ну и страшилище…

— Зачем мне страшилище, мне и тебя вполне достаточно, — грустно сказал Грубин. — Ну и дела!.. Как эту ящерицу сюда забросили? Дверь — на сигнализации… консьержка в подъезде… двадцать восьмой этаж! Гм… стоп! А это что такое?

Он наклонился и снял с хвоста крокодила металлическую табличку, прикрепленную с помощью куска толстой проволоки. На табличке было аккуратно выгравировано, словно это была подарочная надпись: «БРОСЬ ДЕЛО КРЕЙЦЕРА. МАЛЬЧИК НИ ПРИ ЧЕМ. ВЫПУСТИ».

Грубин минуту рассматривал эту табличку, потом словно бы в рассеянности уронил на пол, прямо перед приоткрытой зубастой мордой околевшего крокодила. Так. Ну и дела. Что-то невиданное. Грубин несколькими мощными ударами ноги откинул труп рептилии к стене и бросил жене:

— Ну что ты стоишь? Хватай тряпку, тазик, быстрее выбирай воду. А то соседей зальем… Хотя… все равно уже поздно — протекло. Вытирай!

Жена, мгновенно всполошившись, с неожиданной для своих габаритов крейсерской скоростью бросилась в ванную. Грубин же, перейдя в гостиную и достав из бара бутылку коньяку, задумался.

«М-да, в самом деле чертовщина какая-то, — размышлял он, выпив стопку, — детеныш гребенчатого крокодила. Такие, если не ошибаюсь, в Африке да в Австралии… Долбаная ящерица! Но, черт побери, КАК?.. Не очень-то похоже, чтобы у этого Кости Гамова были серьезные покровители, а то, что сегодня какие-то фантомасы местного розлива мне подкинули эту тварь — та-а-акой сноровки требует!.. И эта табличка… Гамова взяли сегодня ночью. То, что его дело веду именно я, знает очень ограниченный круг должностных лиц… Никого посторонних. Этому уроду даже адвоката еще не давали… Гм… Еще коньячку, Олег Орестович? Пожалуй, Олег Орестович. Так-так… Допустим, что эти фокусники были информированы обо всем мгновенно. Допустим, что им каким-то образом удалось незаметно проникнуть в мой дом да еще проволочь сюда крокодила, будь он неладен, нильское отродье… Но… гм… Достать в Москве крокодила не так-то просто. Нужен предварительный заказ в спецпитомнике. Или некто ради вящего эффекту пожертвовал своим домашним любимцем? Зачем? Почему именно крокодил? Случайно ли — именно крокодил?.. Хотя, как говорят люди умные и бывалые, — нет ничего закономернее случайности… Гм… Таскать крокодила по столице средь бела дня? Подбрасывать в запертую квартиру? Зачем столько сложностей ради дешевого эффекта? Нет, не срастается… Думай, Грубин, думай! В конце концов, можно навести справки… Ведь это надо же — запустить эту тварь в аквариум! — В Грубине начала клокотать глухая, хищная ярость. — А кто поручится, что завтра эти любители экзотической фауны не подсунут мне в постель ядовитую змею или какого-нибудь вонючего скорпиона из эквадорских дебрей? Умеют, умеют, суки, произвести эффект! Так… Ладно! По последней, Олег Орестович, и работать, работать!..».

Дотянувшись до трубки радиотелефона, он набрал номер и, дождавшись, пока на том конце ленивый мужской голос не вытянет «да-а?», посыпал:

— Борис Анатольевич, это Грубин. Извини, что во внеурочное время беспокою, но тут у меня аврал. Дурдом тут у меня, говорю, короче! Требуется твоя помощь. Ты там по своим каналам можешь пробить, сколько в Москве зарегистрировано крокодилов, находящихся в частном владении либо приписанных к зоопаркам и террариумам? Я не пил… Какой запой? Три стопки коньяку! Да не шучу я, б…! Какие-то твари подбросили мне в аквариум живого крокодила. С зубами. Рыбок перекусал и сожрал, я его пристрелил из табеля… Нет, я не перетрудился. Это еще не все. У него на хвосте форменная угроза в мой адрес…

— Совсем с ума сошел, Олег, — ответил невидимый собеседник, из голоса которого совершенно улетучилась сонливость. — Хотя все сейчас с ума посходили. Телескопы скупают… Телевизор не включал, в Инете не смотрел?.. У меня самого ум за разум… Ладно. Ну излагай подробнее. Чем смогу, помогу…

Закончив разговор с Борисом Анатольевичем, Грубин откинулся назад, в глубокое удобное кресло, и вытянул ноги. Из-за стены слышалось старательное сопение жены, собирающей в тазик три кубометра воды. Дура… Ну пусть поупражняется. Соседей все равно ее пыхтения не спасут… Да они, кажется, и не в Москве сейчас, а на даче. Этот сосед снизу, Гена Снегирев, — знатный рыбак, все время ездит на Волгу да на Клязьму…

Грубин вдруг весь подобрался, рывком поджал ноги и, выставив подбородок, подался вперед. Гена?.. Где сегодня он уже слышал… Гена… Ах ну да! Генриетта, приемная дочь Крейцера. «На крокодила похожа, что ли?» — «Нет, что вы, она очень красивая…».

— Та-а-ак, — мрачно протянул следователь и резко и хищно отхлебнул коньяк прямо из горлышка бутылки. — Так!

Глава четвертая. ОТВЕТИТЬ ЗА ВСЕ.

1.

Центральный пост Корабля.

И смежные помещения Академии Леннара.

— Видишь ли, милый, — сказала Ориана, — конечно, мы инфицированы амиацином-пять. Скорее всего, это закончится гибелью. Но я сейчас не об этом. Мы можем умереть даже не от амиацина. Как только некоторые из них, недостаточно глубоко поверившие в тебя и возможности Академии, убедятся в том, что ты точно так же смертен и подвержен болезням, как только они поймут, что ты такой же, как и они, — произойдет раскол, и они убьют тебя. И Храм поможет, подтолкнет, наставит…

— Я тоже думал об этом, — признался Леннар, не глядя на Ориану. — Самое печальное состоит в том, что у нас нет противоядия. У нас и не было противоядия тогда, полторы тысячи лет назад, когда «Арламдор» только начал полет. Но тогда у нас был Элькан, и была технология погружения в анабиоз, позволяющий затормозить и преодолеть действие амиацина. Сейчас же у нас нет ни того, ни другого…

— Да, у меня до сих пор с трудом укладывается в голове. Что заставило Элькана так резко выступить против нас?

— Думаю, стоит подождать, пока придет в чувство Ингер. Хотя у меня и так есть устойчивое предположение.

— Не могу поверить, — машинально повторила Ориана, и перед ее глазами всплыло благообразное лицо Элькана, с тяжеловатым подбородком, массивными надбровными дугами и взглядом из-под них — пронзительным, умным и светлым. Леннар качнул головой и отозвался:

— Что ж… А я, напротив, порой предполагал что-то подобное.

— Ты предполагал, что Элькан вот так отречется от тебя и нашего общего дела?! — воскликнула она.

— Ты немного неверно формулируешь проблему и не так расставляешь акценты, — сказал он. — Дело в том, что Элькан, по мере того как остатки его второго «я», храмовника Караала, опадали с него, как старая шкура спадает со змей, — по мере того Элькан становился все более самостоятельным и независимым. В конце концов, наш с ним интеллект, наше умение управлять людьми и наши знания о мире вполне сопоставимы, а в чем-то он и превосходит меня. И порой существенно превосходит. Его разум, еще находящийся под спудом догматических нагромождений Храма, был взбудоражен тем, что я, именно я, оказался неким прообразом Ааааму, самой великой мифологемы этого мира. Элькану требовалось время, чтобы определиться в своем отношении ко мне, к нашему делу и нашей вере, а для этого ему требовалось прежде всего разобраться в себе — ВСПОМНИТЬ СЕБЯ, того, прежнего Элькана, великого ученого Леобеи, лауреата Мировой премии Яуруса! Когда же этот процесс самоидентификации неизбежно пришел к завершению, Элькан включил свой мозг на полную мощность. Он начал работать так, как считал нужным, и отсюда пошло расхождение. Наверное, он просто не умеет безоговорочно подчиняться, и здесь корень бед. Ну и, конечно, он почувствовал, что я склоняюсь к попытке хотя бы краткосрочного примирения с Храмом. Помню, как еще недавно он яростно отстаивал идею бросить Корабль, развернуть его и вывести за пределы этой планетной системы, а самим высадиться на голубой планете… Говорил он в общем-то убедительно… Кроме того, — медленно выговорил Леннар, — Элькан прекрасно просчитывает ситуацию на несколько шагов вперед. Возможно, он предучел, что для заключения мира мне придется пожертвовать им, бывшим жрецом-отступником. Что ж… я не исключал такой возможности. — (Большие глаза Орианы расширились до пределов, дозволенных природой, и в ее взгляде стояло: что ты такое говоришь, Леннар?..) — Тем не менее, невзирая на все это, я более чем уверен, — твердо подвел черту глава Обращенных, — что у него и в мыслях не было предавать меня. Да и предательство ли это?.. То, что случилось в лаборатории?.. Не было ли это тем, чего я опасаюсь более всего, — самоубийством?

— Разве он способен на самоубийство? Разменять свою жизнь на несколько минут преступной слабости?

— Не так давно ты говорила, что он не способен и на предательство… И… Да, Кван О! Что у тебя?

Высоченный наку, появившийся в проеме арочного входа, склонил перед Леннаром татуированную голову и произнес:

— Он пришел в себя. Он хочет говорить с тобой.

Ориана откинулась назад. Леннар бросил:

— Зови.

Вошел бледный и встревоженный Ингер. Он хотел приблизиться, но Леннар поднял руку и властно произнес:

— Не подходи ближе. Стой там, где стоишь. Кван О, и ты не приближайся к нему. Надеюсь, Кван О, ты проследил, чтобы никто из бывших в Круглом зале переговоров не наткнулся на Ингера?

— Я проследил, светлый сьор Леннар, — последовал ответ начальника личной охраны. — Он чист.

— Ну что же, Ингер, — задумчиво произнес Леннар, — в некотором роде Элькан спас тебе жизнь, оставив лежать там, в лаборатории, а не ехать со мной на встречу с людьми Храма.

— Я… я не понял, — запинаясь, выговорил Ингер и повел широкими плечами. — Я хотел сказать… Элькан…

— Да я сам многого не понимаю. Мы слушаем тебя.

Перемежая свою речь божбой и проклятиями, Ингер поведал Леннару, Ориане и Квану О обо всем том противоестественном, нелепом и страшном, что развернулось почти что на его глазах в стенах экспериментальной лаборатории исчезнувшего Элькана. Леннар слушал, опустив глаза и время от времени проводя рукой по затылку. Казалось, что на его лице залегли глубокие серые тени.

— Обидно, что я думал О ТОМ ЖЕ, — сказал глава Обращенных сразу же после того, как Ингер закончил свой эмоциональный рассказ, поперхнувшись именем главного демона Илдыза и упоминанием всех его регалий. — Да-да, не смотрите на меня так. Я тоже думал о том, что наши Большие транспортеры несовершенны, раз они способны перебрасывать из одной точки пространства в другую только объекты, состоящие из неорганической, мертвой материи. Но это слишком сложная задача, и Элькан попытался разрешить ее без моего ведома. Значит, ставил опыты на добровольцах и попросту уничтожил четверых? Как жаль!..

— Ну… Конечно, жаль ребят…

— Как жаль, что я послал тебя, Ингер, а не поехал сам! Быть может, у меня с Эльканом состоялся бы совсем другой разговор! Телепортация живой плоти — эта одна из семи приоритетных задач, которые я поставил бы перед Академией и самим собой в ближайшем будущем. Как только скинул бы с себя бремя этой войны… Элькан, Элькан!.. И ведь даже не узнать, УДАЛСЯ ему его эксперимент или же он и убывшие с ним Инара и этот огромный нескладный великан… уже превратились в человеческие развалины, в уродливый и бессмысленный набор органов!

Ориана, Ингер и даже бесстрастный Кван О смотрели во все глаза… Казалось, Леннар скинул несколько лет, когда произносил эти горячие, искренние слова, и теперь его взгляд сиял совсем по-мальчишески, по-мальчишески же метался надо лбом смешной светлый хохолок и совсем юной, веселой и злой энергией был напитан каждый его жест, каждое движение и каждая интонация.

— Даже если Элькан и виновен в вивисекции, безоглядном растранжиривании молодых жизней, драгоценного человеческого материала, он уже оправдал себя тем, что сам бросился в горнило опыта, опыта великого и, повторяю, очень нужного всем нам! Вот так, — существенно снизив обороты, добавил он. — А теперь, теперь у нас только одна задача: выжить!

— Но… но что случилось? — медленно выговорил Ингер. — Я так понял, что в мое отсутствие произошло… произошло что-то серьезное… клянусь жирным гузном Илдыза!

— Угу… нашел чем клясться, — проговорила Ориана, тонкое лицо которой вдруг показалось всем присутствующим жестоким и почти грубым. У нее даже губы искривились и побелели, а точеный нос и подбородок будто бы хищно и несчастливо заострились, словно Ориана сильно исхудала. — Ты, Ингер, в самом деле не понимаешь, какой ты счастливчик. Так что иди и занимайся транспортным шлюзом. После исчезновения или гибели Элькана Леннар поручает руководство этими работами тебе.

— Да, именно так, — подтвердил Леннар. — Ты свободен, Ингер.

Тот тяжело задышал, на лице стали проступать красные пятна, а губы сделались толстыми и капризными, когда он произнес:

— Я не понял… значит, я попал… в немилость, что ли? Поймите, там ничего нельзя было сделать! Этот Элькан издевался над живыми людьми, нашими собратьями, между прочим. У нас в деревне был один колдун-коновал, который лечил скот. Когда у него умерла овца от неведомой болезни или же от травных снадобий, которыми он ее потчевал, народ вздернул его на вилы. А тут — сразу четверо погибших. Еще неизвестно, как они мучились перед смертью. Издеваться над людьми, как эти… сволочи… сардонары, новое отребье этого мира? Если бы вы только видели, во что он, этот ваш хваленый Элькан, превратил молодого Гоза!.. Вот гляньте, и тогда я послушаю, что скажешь ты, справедливый Леннар!

Наверное, впервые Ингер разговаривал со своим духовным вождем так дерзко и открыто. Он даже сделал несколько широких шагов по направлению к Леннару и Ориане и, выхватив из широкого рукава магнитную кассету, кинул ее в проявитель. Над гладкой поверхностью проявителя заклубилось сияние, соткавшееся в сгорбленную фигуру старика с нелепо изогнутыми руками и маленькой головой вместо одной из кистей. Ориана стиснула кулаки. Леннар же, удостоив трехмерный двойник уродливого старика Гоза лишь одним мимолетным взглядом, загремел:

— Я велел тебе приближаться?! Нет, я разве разрешил тебе подходить так близко?! Пшел прочь, болван!

Ингер сжал огромные кулаки, но тотчас же Кван О, не сходя со своего места, снял с бедра боевую секиру и спокойно подтвердил:

— В самом деле, Ингер, тебе лучше уйти. Леннар желает тебе добра. Но сейчас ты слишком взвинчен, чтобы узнать истину. Иди.

— Я сам найду тебя, когда придет время, — тихо добавил Леннар.

Ингер что-то сдавленно пробормотал себе под нос, склонил перед Леннаром и Орианой лохматую голову и огромными торопливыми шагами вышел прочь.

Ориана произнесла:

— Мне кажется, ты был слишком резок. Ингер и так только оклемался после паралитического кинжала Элькана. Его нервная и сигнальные системы еще не восстановились до конца. Конечно, ты прежде всего позаботился о том, чтобы он не инфицировался, приблизившись на критическое расстояние…

— Ингер один из Первообращенных, но даже ему нельзя давать большой воли и возможности зарываться, — жестко возразил Леннар. — Тем более что сейчас мне мало дела до обид и разочарований Ингера. Я думаю совсем о другом. Вот что: если в подвалах Храма сохранилась ампула амиацина, то, быть может, мы сумеем обнаружить и противоядие?..

— Ты же сам сказал, что противоядие ни от чего не спасает. Только оттягивает кончину…

— Ничего, — отчеканил Леннар, — у меня есть одна интересная идея.

— Только ты не говори, милый, что хочешь проникнуть в Первый Храм, что в Ганахиде, выкрасть оттуда высокую персону Верховного предстоятеля и дружно заразить его, а потом мягкосердечно выпрашивать противоядие для всех.

— Кстати, не могу сказать, что идея так уж дурна. Другое дело, что она практически неосуществима, да и если мы сумеем совершить нечто сродни чуду и проникнуть за стены Первого Храма, то все равно — очень мало шансов найти в его лабиринтах именно то помещение, где находится Сын Неба. Ты же знаешь, Ориана, он никогда не проводит две ночи подряд в одной и той же келье. Обычай древний, и очень чтится, а возник он уж конечно из соображений безопасности какого-то древнего первосвященника. Нет, — Леннар покачал головой, — силовые методы тут малоэффективны, уж я-то могу это утверждать со всей уверенностью. Собственно, я это припомнил еще и к тому, что мы не единственная боль Верховного предстоятеля.

— Но что же ты придумал?

Леннар улыбнулся:

— Самое интересное, что эту идею мне подал Ингер, которого мы только что с таким истовым гневом отсюда изгнали… Конечно, не напрямую. Слушайте. Тем более вы, наверное, прекрасно помните, кто такие сардонары.

Леннар говорил быстро, решительно, отрывисто, но тем не менее каждый, кто слушал его, по окончании его речи воскликнул в унисон со всеми прочими:

— Ты с ума сошел! Такого не бывает!!!

— Ну почему же? Тем более что среди них у меня есть свой человек. Да, лазутчик! Он не так давно в их стане, но уже пользуется доверием первого лица секты — Акила. Правда, ему пришлось пойти на жертвы… Неизвестно, чем кончится его миссия. С некоторых пор появилась настоятельная надобность знать, что происходит в Горне, самом известном рассаднике сардонаров…

— Ты хочешь подвергнуться смертельной опасности?

— Отчего только я? Все мы. Все, кто инфицирован. Опасность большая, чем та, что уже сидит в нас, вряд ли существует.

2.

Горн, столица Ганахиды, окраина города.

— Передавай кубок, пьяная скотина!

От стены дымного трактира отделился некто в пестро расшитых лохмотьях, в коих еще можно было определить некогда богатый камзол с дорогим золотым шитьем. В его руке возник требуемый кубок, грязная посудина вылетела из руки владельца лохматого камзола и, угодив точно в лоб какому-то толстому господину в драном плаще, грохнулась на столешницу. Впрочем, лоб толстого господина в плаще оказался крепок, а руки проворны: он успел перехватить кубок прежде, чем его содержимое выплеснется на стол, изрезанный ножами.

Толстяк был не кто иной, как омм-Гаар, бывший Стерегущий Скверну ланкарнакского Храма, а ныне несносный участник высокого Конклава высшего жречества. Брата Гаара всегда тянуло к общественным низам, хотя и привелось ему занимать самые высокие посты. Но только сейчас, лишившись своего высокого сана, получил он сладостную возможность удовлетворить свои давние желания, те самые, на которые храмовый устав налагает жесточайшие запреты, обязательные для всех братьев… Толстый Гаар, мучимый припадками буйства, ночными кошмарами и иными проявлениями очевидной душевной болезни, заливал свое горе вином в количествах совершенно умопомрачительных. Для поглощения излюбленного зелья выбирал он самые грязные и дешевые забегаловки и кабаки столицы Ганахиды, хотя по своим доходам мог позволить себе наслаждаться отличным вином во вполне пристойных заведениях, коими изобиловал Горн. Но нет!.. День за днем таскал Гаар свое жирное брюхо по питейным заведениям самого низкого пошиба, убивая время ненавистной жизни в компании отборных мерзавцев и проходимцев. В этом обществе Гаару казалось, что ненависть к Леннару, разрушившему все то, чем он владел раньше, отодвигается куда-то на дальний план, затемняется, глохнет… Нет, она была здесь, ей никуда не деться, этой оглушительной, жестокой боли и ярости, но винные потоки и истасканные лица вокруг притупляют ее, эту вечную и неизбывную занозу в отекшем и хмельном сердце омм-Гаара.

Конечно же никто из его собутыльников не мог и помыслить, кто делит с ними стол и кубок. Да, власть Храма пошатнулась, да, авторитет великого ордена Ревнителей был уже не тот, — но все равно даже самый дерзкий и бесстрашный проходимец из числа постоянных посетителей кабака «Пятиногий паук» не посмел бы говорить в присутствии действительного члена Конклава Храма все то, что произносилось за столом самым бессовестным образом:

— А толстяк-то перепил бы самого отпетого Ревнителя, а ведь они по вину гора-а-азды! Ишь хлещет!

— Да, в Горне пьяницам хорошо. Вот говорят, что Обращенным пить запрещено. Леннар их пестует, что поди ж ты!..

— У меня один дружок бывал в землях, где сейчас хозяйничают люди Самого! — Так многие, предпочитая не называть вождя Обращенных напрямую, дабы не влететь в какую-нибудь историю, именовали Леннара. — Говорит, все это ерунда, что положен запрет на выпивку и девочек. Я слышал, что и сам их хозяин не прочь устроить доброе застолье и пригласить на него потаскушек послаще. Недаром он королеву Арламдора умыкнул… Губа у него не дура!..

— А эта… которую пробудили ланкарнакские жрецы… говорят, тоже красотка еще та!.. Я бы точно не отказался, — проговорил длинный и тощий парень с багровыми пятнами, раскиданными по всей его зверообразной морде.

За столом раздался гогот:

— Ишь ты! Как его повело!.. Саму Аллианн пожелал! С твоей-то рожей, как будто глистов наелся!.. Смотри, тебе даже кабацкая шлюха только по двойной ставке Дает, а он замахнулся на живую богиню!

— Да какая она богиня! — пробурчал длинный. — Это все подстроили жрецы, чтобы дурить головы нашему брату! Не удивлюсь, что и этот Леннар у них на содержании в роли этакого страшилища, чтобы было кем пугать народ!

— Ну загнул! Ай да Гулл, до чего красноречив! Наверное, слава блаженного прорицателя Грендама не дает покоя!

Брат Гаар шумно завздыхал у стены, завозился, путаясь в широких рукавах своей накидки, а потом выговорил неверным голосом, заплетаясь в словах и время от времени впуская в свою речь что-то вроде блеяния:

— Я… мне приходилось быть в Ланкарнаке, и я видел… видел эту… так называемую… Аллианн! Она… она состоит в связи с Леннаром… и потому не может быть… не может быть!..

Не доведя фразы до логического завершения, брат Гаар с силой врезал пухлым кулаком по столу и попал по краю грязной плошки, в которой в мутном бульоне плавали несколько шматков сероватого мяса. Посудина опрокинулась и на манер катапульты влепила все свое содержимое прямо в рожу длинному Гуллу, который, как несложно понять из написанного выше, и до того не был красавцем. Никто не обратил внимания на этот забавный инцидент, а брат Гаар, с пеной на губах и с фанатическим блеском в мутнеющих глазах, продолжал:

— Находятся уже мерзавцы и негодяи, которые говорят, что лучше пусть будет Леннар, чем в-в… возьмут власть эти неистовые еретики — сардонары, предводительствуемые Грендамом и рыжим Акилом! Нет! Хоть Храм и объявил… что сардонары суть еретики… н-но лучше пусть их, сардонаров Грендама, бесноватая проповедь, чем лживые россказни и кровавая суть… Леннара, подлой отрыжки Илдыза!!!

— Ну все… — протянул кто-то из угла и упал под стол. — Ну все, — продолжал этот достойный оратор уже из-под стола, — толстяк завелся. Поехало… Леннар, еретики… Теперь будет трепаться до тех пор, пока кто-нибудь не вызовет стражников. Интересно, почему тебя каждый раз отпускают? М-может, ты на самом деле — осведомитель братьев-Ревнителей?

Гаар наклонился и вытащил оппонента из-под стола.

— Что? — выдохнул он тому в лицо. — Ты… что-то?.. А если я!..

Тут открылась дверь, и в душный зальчик кабака ввалился высокий, до бровей закутанный в широчайший и в нескольких местах порванный плащ человек. На боку расплывалось бесформенное темное пятно, происхождение которого легко угадывалось… Конечно, кровь. Кто-то доброжелательный протянул ногу в проход между столиками. Вот через эту-то ногу и навернулся человек, завернутый в плащ.

— Бу!.. — успел выкрикнуть он и тотчас же, поперхнувшись собственным восклицанием, нырнул в темное зловонное жерло прохода. Он проехался по полу нижней губой и носом и врезался в ножку столика. За упавшим тянулся по полу прерывистый кровавый след.

Грянул хохот. Более всех веселилась компания, в рядах которой блистал остроумием тот шутник, кто и подставил ногу человеку в плаще.

— Бу… Бунт в городе… — тихо произнес он, еще лежа на полу. — Меня ищут… Зря смеетесь, болваны…

Проговорив это, он поднялся на ноги и вдруг вскинул вверх обе руки; скрестив их перед своим лицом, растопырил обе пятерни. Половина присутствующих при этом странном поведении вновь пришедшего вдруг странно примолкла, рассаживаясь поближе к стенам и вжимаясь в холодный, грубо тесанный серый камень, кое-где покрытый лепной штукатуркой. Прочие же продолжали как ни в чем не бывало опрокидывать чашу за чашей, гоготать и колотить по столу попеременно то одной, то Двумя руками, играя таким шумным манером в популярную здесь трактирную игру «кубарь». Человек, завернутый в плащ, медленно приблизился к столику, за которым сидел его обидчик. Он двигался как тень, бесшумно и безлико, да и несложно сделать это в диком гомоне кабака на окраине великого Горна… Он возник у искомого столика точно за спиной веселящегося шутника, молодого жилистого парня с широким простоватым лицом и близко посаженными к переносице узенькими глазками, в которых искорками прыгал пьяный смех. Он стоял там, за спиной, закутанный в полутьму, до тех пор, пока кто-то из сидящих за столиком не заметил его и не подал знак, и тогда один за другим пьянчуги стали поворачивать к подошедшему свои лица, подсвеченные выражением смутного любопытства. Стал поворачиваться и тот парень, за чьей спиной находился пришелец, объявивший о бунте в городе. Впрочем, он не преуспел в своем начинании… Взлетел широкий рукав плаща, выметнулось из него что-то блестящее, острое и завораживающее в своей молниеносности, и в следующее мгновение этот кинжал вошел в горло шутника. Брызнула кровь, ее тяжелые капли попали на стол, на лица сотрапезников, в чаши и в блюда с едой. Одно резкое движение, и горло было разрезано от уха до уха, и крик, который попытался было издать убиваемый, превратился в бессильное сдавленное шипение воздуха, выходящего из перерезанной трахеи… Отбросив обагренный кровью кинжал прямо в кого-то из сидящих за столиком, человек в плаще высвободил из рукавов мощные руки, поросшие густым белесым волосом, и, вогнав сомкнутые пальцы в края зияющей раны, раздвинул окровавленную плоть так, что показалось, будто на горле несчастного разверзся второй, темный и жадно захлебывающийся кровью, огромный рот. Кто-то завопил от ужаса, и тогда человек в плаще, нагнувшись, приник ртом к ране и несколько раз шумно заглотал кровь… Потом он резко выпрямился и, откинув капюшон плаща, показал всем свое лицо. Красивое, с точеными чертами лицо, которое не портили даже мощные надбровные дуги, нависающие над темными глазами. При виде этого лица среди тех, кто вжимался в стены с того момента, как пришелец скрестил руки, подавая опознавательный знак, — скользнули, разбегаясь, шепотки:

— Акил! Акил, заклинатель слов! Акил, шествующий рядом с пророком, сардонар!

— Акил!..

Тот, кого называли Акилом, вскинул голову, расплескались по плечам длинные рыжеватые волосы, а окровавленные губы разомкнулись, выпуская дикий, нечеловеческий звук, нечто среднее между скрипом открываемой двери и предсмертным воем пса:

— Иу-а-ккррр! Во славу Его!..

Не сходя с места, он" протянул длинную руку, перепачканную в крови еще агонизирующего парня, и схватил свой кинжал, торчавший в столешнице. Кинжал исчез в складках плаща, и тогда Акил повторил:

— Бунт в городе! Меня ищут. Меня и Грендама. Братья ордена, те, кто прокляты, хотят переложить вину за происшедшее на нас, сардонаров, Ищущих Его и освобождения!

Шум в трактире приник к полу, съежился и, накренившись к стене, покатился куда-то в угол, где и затих совершенно. Один за другим пьянчуги оборачивались к Акилу, и их темные лица неумолимо трезвели. Да, этот сардонар умел привлечь к себе общее внимание и мгновенно заворожить слышавших и видевших его. Акил проговорил, все так же не сходя с места и бережно уложив обе руки на плечи убитого им человека:

— В городе бунт. Нам, Ищущим Его и освобождения, стало известно, что грядет страшный мор. Доподлинно известно, что из тайных подвалов Храма выведена к свету страшная порча, напасть, которая погубит народ. И знак тому уже дан!.. На площади, на центральной площади Горна вы можете видеть подтверждение тому! Семена проклятия посеяны, и всякий, кто отшатнется, будет уподоблен тому, что лежит на центральной площади, на возвышении! Близ обломков древнего талисмана, именуемого Камнем Примирения!

Конечно же присутствующим сложно было понять все эти слова, экстатически выкрикиваемые Акилом. Говоря, он постоянно делал какие-то пассы, попеременно то плавные, то разрезающе-хищные. Казалось, что вокруг него ходит волнами мутный серый туман, похожий на кольца огромной змеи, исчадия Илдыза. Но вот кто-то самый трезвый и остропонятливый спросил:

— Но откуда такие вести? Кто знает, что творится в подвалах Храма? Доподлинно ли известно?..

Акил ответил неспешно и важно:

— Тот, кто первым принес вести о грядущем море, сидит среди вас. И ему истинно известно, что промыслил Храм! Вот он!!!

И Акил, вскинув руку, указал в ту сторону, где полулежал, привалившись к стене и бессмысленно шевеля влажными от вина и слюны губами, омм-Гаар.

— Толстяк? А он что?..

— Этот толстяк — не кто иной, как высокорожденный брат Гаар, бывший Стерегущий Скверну в Храме Ланкарнака, а теперь он заседает в Конклаве, — произнес Акил.

Несколько человек вскочили на ноги, мгновенно стряхнув в себя опьянение. Кто-то в замешательстве опрокинул столик, и с грохотом посыпались кувшины, раскатились плошки, зазвенел металл… Несколькими огромными шагами Акил преодолел расстояние, разделяющее его и омм-Гаара. Мощным пинком он отшвырнул ввинтившегося ему под ноги незадачливого Гулла и, присев прямо на краешек стола, тихо спросил у хмельного Гаара:

— Три дня назад ты в стенах этого же жалкого кабака говорил о том, что Храм готовит страшный мор, древний яд, хранившийся в подземельях Первого… Потом эти вести подтвердились… О том, что Храм готовится применить это средство, говорили на Конклаве? Отвечай!

Гаар, подбородок которого покоился на тучной груди, несколькими беспорядочными рваными рывками поднял голову так, чтобы его глаза сумели заглянуть в темные глаза Акила. Он пробормотал:

— Кто… ты? Чего тебе от меня надо?

— Я всего лишь хочу узнать, брат Гаар, когда и при каких обстоятельствах стало тебе известно о приближении большого мора, будто бы выпущенного из подземелий Храма? — на одном дыхании выговорил Акил.

Толстый Гаар попытался приподняться, но Акил сжал рукой его рыхлую шею, тряхнул так, что под заседателем Конклава содрогнулась и треснула скамья. Все крепче сжимая пальцы на горле Гаара, Акил цедил вопросы:

— Где ты услышал о Камне Примирения, содержащем в себе древний яд? Что хотел сделать с ним Храм?

У Гаара посинело лицо, глаза, налившиеся кровью и выкаченные, заворочались в орбитах. Акил чуть ослабил свою железную хватку, а потом, совершенно оставив Гаара, взял кувшин вина прямо из рук какого-то оторопевшего оборванца и плеснул в лицо Гаара. Потом, взяв бывшего Стерегущего за подбородок, оттянул нижнюю челюсть и влил здоровенную порцию хмельного напитка прямо ему в пасть. Омм-Гаар глотнул, поперхнулся и закашлялся. Акил ждал. Наконец откашлявшийся Гаар булькнул:

— Я… хвр-р-р… на Конклаве… добрый Акил!.. Кля… клянусь…

— Кой черт я тебе добрый? — прервал его Акил. — Не вынуждай меня идти на крайние меры. У меня мало времени. Я не поколеблюсь перерезать тебе горло, если ты попытаешься увиливать и запираться. В свое время я точно так же принадлежал к ордену Ревнителей, как и ты, так что ты знаешь: мы, братья ордена, не любим лжи и не любим ждать. Просто повтори, что ты плел вот в этом же трактире, когда напился пьян.

— Я… я сказал, что на Конклаве было решено передать Камень Примирения людям Леннара, чтобы… чтобы отравить… и…

— Камень Примирения? Вздор! — Акил запрокинул голову и расхохотался, показывая красивые крупные зубы. — Не далее как два дня назад мне донесли твои пьяные слова, а один мудрый человек, принадлежащий к нашему братству сардонаров, Ищущих Его и освобождения, растолковал мне, что такое сей древний талисман! Как и следует из его названия, его подносят врагу в знак примирения и с надеждой на долгий и прочный мир! Уж не хочешь ли ты мне сказать, Гаар, что Храм решил пойти на примирение с Леннаром?! Отчего же тогда разбитый камень лежит на центральной площади Горна, а рядом с ней — первая его жертва, чудовище, которое нельзя и назвать человеком?

— К-какая жертва? Ка… — хлопая белесыми телячьими ресницами, залопотал было Гаар, которого окончательно развезло от порции вина, коей щедро попотчевал его Акил. Договорить он не успел. Снаружи от дверей послышался шум, голоса, звякнул металл. Акил оттолкнул осовелого Гаара в сторону, а сам, широко шагнув к стене, протянул обе руки вперед, нащупав темную нишу. Он навалился плечом на серый камень и надавил на него что есть сил. Камень пошел вглубь, открывая за собой черную пустоту тайного хода. Из все расширяющегося прохода потянуло промозглым холодом и сыростью. Обернувшись, Акил показал что-то на пальцах хозяину гостеприимного заведения, прянул в проход, и его поглотила тьма. Когда в помещение вломились несколько муниципальных стражников под командой рослого Субревнителя, тяжелый камень, задвинутый изнутри расторопным Акилом, уже встал на прежнее место.

Субревнитель, высокий ладный молодец в темно-желтом камзоле, затянутом алым поясом, на ходу одним быстрым взглядом прощупал помещение кабака. После этого он, перейдя с пружинистого бега на неспешную вразвалку походку, какой обычно щеголяют франты на улице Камиль-о-Гон или в другом излюбленном месте для прогулок жителей Горна, приблизился к стойке. Из-за нее торчала угодливая физиономия хозяина. При виде господина Субревнителя он ощерил зубы, растущие весьма живописно — через один и даже через два, и проговорил:

— Чего изволит откушать господин Ревнитель? Или, быть может, вина? Осмелюсь порекомендовать…

— С чего ты взял, болван, что я буду есть дерьмо, которое отпускают в твоем хлеву под видом еды? — перебил его брат ордена. — Или пить кислятину, которой ты травишь своих вонючих клиентов? Ничего не нужно. Только одно: где тип в плаще и с распоротым боком, который, по сведениям, буквально только что шмыгнул в твой трактир? Где он?

— Ко мне каждый день приходят сто или двести посетителей, любезный господин Ревнитель, — льстиво и вкрадчиво заговорил хозяин, — и каждый из них готов оказать вам любую услугу…

Ревнитель медленно поднял глаза. Взгляд его был холоден и пронзителен. Мало кто из простых смертных может выдержать взгляд брата ордена. Но хозяин ничуть не смутился. Все так же плавала над пухлыми плечами в волнах смятой рабочей накидки, закрывающей горло, его массивная голова со всклокоченными темными волосами, все так же приветливо блестели масленые глазенки. Ревнитель недоуменно передернул плечами… Неужели он ошибся и в самом деле не было здесь никакого Акила? Ведь не может же этот негодяй трактирщик так убедительно и нагло врать — и кому, ему, Субревнителю, брату грозного ордена?.. Хотя времена меняются… Меняются. Еще недавно этот наглец не посмел бы так нахально таращиться на Ревнителя Благолепия.

— Опусти глаза, отродье Илдыза! — рявкнул он. — Опусти глаза! Не смей врать! Я доподлинно знаю, что он был здесь! Обыскать этот вонючий хлев! — приказал он стражникам, стоявшим у него за спиной. — Ну!..

Повинуясь приказу Субревнителя, стражники рассредоточились по помещению и, поставив всех посетителей лицом к стене, проворно и умело обшарили трактир мастера Вахила. Хозяин, все так же угодливо ухмыляясь, следил за их действиями, а хмурый Субревнитель, нервно пощипывая себя за нижнюю губу, смотрел куда-то поверх его плеча. Стражники с грохотом расшвыривали мебель, роняли на пол столы и скамьи; один из них проник на кухню, и оттуда послышался визг поварих. По всей видимости, бравый муниципальный страж принялся искать беглеца у них под юбками.

— Никого…

— Никого, господин Ревнитель!

Последний стиснул зубы и, подняв глаза на хозяина кабачка, мастера Вахила, процедил:

— Ведь ты его вывел! Вывел тайным ходом, так, скотина? Ведь не зря же он ринулся прямо к тебе! Что молчишь?

— А что я могу добавить к словам высокочтимого господина Ревнителя?.. — вкрадчиво осведомился тот, и в его голосе брату ордена послышалась скрытая издевка.

Ревнитель выдохнул короткое проклятие, и его рука, вымахнув из-под одежды с уже зажатой в ней саблей, буквально выстрелила в направлении хитрой физиономии хозяина. Нет, Ревнитель не хотел убивать трактирщика. Он просто вознамерился приложить его эфесом по переносице, дабы сделать рожу кабатчика еще живописнее и привлекательнее для посетителей. Человек, имеющий представление об уровне боевой подготовки братьев ордена, не попытался бы и дернуться, чтобы уклониться от молниеносного удара Ревнителя. Но — крайне неожиданно для последнего — хозяин мотнул головой и, вскинув перед собой скрещенные руки со сжатыми кулаками, парировал выпад Субревнителя.

Это характерное движение — вскидывание перед собой скрещенных рук со сжатыми кулаками, отточенное и стремительное, — совершенно не вязалось с простецкой неуклюжей фигурой мастера Вахила, да и не походил этот кабатчик нисколько на человека, который способен отразить какой бы то ни было выпад Ревнителя. Брат ордена побледнел от гнева и выговорил:

— Так вот оно что… Ты… ты — сардонар! Еретик!. Условный знак сардонаров!.. Тебе известно, что положено за сопротивление мне, Субревнителю Благолепия?!

— Известно, — спокойно ответил тот, стоя с все так же скрещенными руками, недвижно и невозмутимо. — Конечно, известно, почтенный господин Ревнитель. Смерть.

— Смерть, — кивнул тот, возвращая себе привычное спокойствие, приличествующее всем храмовникам. — Ты сам это сказал, подлый сардонар…

— Осталось только выяснить, кто из нас умрет первым! — вдруг звонко и мощно выкрикнул мастер Вахил, и на его шее вздулись, заходили синеватые трубчатые жилы. — Вали их, р-ребята, пока они… н-не завалили нас!

Выкрикнув это, он сорвал со стойки кувшин с вином и бросил в лицо брата ордена. Тот слегка качнул головой, и кувшин, разминувшись с перекошенной от ярости физиономией Ревнителя, угодил в каменную стену и разбился. Тотчас же добрая половина посетителей трактира, расхватав ножи, посуду и даже скамьи, накинулась на стражников, с которыми справиться было, несомненно, легче, чем с прошедшим боевую школу ордена Субревнителем. Кто-то уже выдирал у стражника саблю, кто-то, сопя, размеренно и деловито резал горло, какой-то здоровяк, вскинув над головой тяжелую скамью, опустил ее на голову стражника. Голова бедолаги разлетелась, как гнилая тыква…

Стражники настолько не ожидали нападения, что не успели даже пустить в ход оружие. Лишь Ревнитель, оскалив зубы и размахивая саблей, рванулся к двери, вовремя сообразив, что если чернь рискует нападать на представителей власти, то она идет до конца, ибо терять уже нечего… Сразу трое бродяг кинулись наперерез, преграждая дорогу к выходу. Один тотчас же упал с раскроенным черепом, второй попятился и, навернувшись через валявшийся на полу кубок, грянулся оземь. Это спасло ему жизнь. А вот третий оказался менее счастлив в своем стремлении задержать Ревнителя. Он вскинул над головой закоптелый глиняный котелок, в котором обычно разогревают похлебку, и попытался оглушить Ревнителя. Сабля брата могущественного ордена упала сверху как карающая молния. Отточенное лезвие разрубило окованную металлическим обручем кухонную утварь, будто тростинку. Удар бы такой силы, что бедолагу развалило едва ли не до пояса. Выдирая клинок из тела своей жертвы, Ревнитель на мгновение замешкался, и подоспевший к нему с тыла хозяин кабачка вонзил ему в бок острый вертел, еще хранящий на себе следы жира и мясного соуса.

По телу Субревнителя прошла крупная дрожь, и он, выпустив рукоять сабли и оставив ее в теле босяка, медленно повернулся к своему убийце. Из угла рта потянулась тонкая струйка крови… Мастер Вахил улыбался почти ласково, и с все той же щербатой улыбкой он еще дважды погрузил вертел в распоротый бок Ревнителя.

— Вот так, — приговаривал он, — вот так… вот тебе Акил, вот тебе слово и дело сардонаров, пес проклятого Храма!..

И последнее, что проскользнуло в голове слабеющего и нежно закутанного в липкий предсмертный туман Ревнителя, — это мысль о собственной правоте. Правоте в том, что времена изменились, раз толпа черни смеет нападать на него, живое воплощение грозной власти Храма. Живое… Пока еще живое. Но нет!.. Проклятые бунтовщики… Еретики… Проклятый Лен-на…

Имя вождя Обращенных замкнуло жизнь Ревнителя, как ключ замыкает тяжелую дверь. И уже не успел услышать он, как хозяин трактира выкрикивает надорванно и хрипло:

— Во имя Ищущих! Уходя, Акил показал мне знаком, что всем, кому не чуждо наше дело, надлежит прорываться к центральной площади! Что вы медлите? Или боитесь? Боитесь — чего? Так знайте: у нас нет выбора! Мы убили нескольких стражников и брата ордена Ревнителей, а такого они не прощают и не простят никогда! И никто не станет разбираться, как убили Ревнителя и кто виновен в его смерти! Вас просто умертвят как свидетелей небывалого и кощунственного! Теперь всем нам остается либо умереть, либо победить, для чего мы и выйдем на центральную площадь, площадь Двух Братьев, как велел Акил! Нельзя терять времени: Храм подтянет свежие отряды Ревнителей или даже введет в город регулярную армию!

— Что же, мастер Вахил, ты собираешься своими толстыми ручками задушить Храм? Остановить армию, подчиняющуюся Верховному? — спросил перепуганный Гаар, даже протрезвев от потрясения.

— Я — нет! Но если нас будет много!.. Среди сардонаров немало умелых бойцов, даже тех, кто прошел подготовку в Храме и потом отказался от лживой проповеди блюстителей Благолепия и повернулся лицом к истинной вере!

— Ты просто оратор, мастер Вахил… — пробормотал Гаар, и затряслись, затряслись его серые толстые губы. «Что-то будет! Зреет бунт! И где, где — здесь, в самом сердце Храма, в благословенном Горне!».

— Выйдем черным ходом! — проревел мастер Вахил. — Дойдут не все, но мы последуем за Акилом, кто шествует рядом с пророком!

— На площадь!..

— На пло-о-ощадь!

— Времена меняются, — пробормотал толстый неуклюжий Гаар, увлекаемый толпой собутыльников и едва не закупоривший своей тушей черный ход, в котором один за другим исчезали возбужденные посетители трактира. — Меняются… Они даже забыли меня убить…

…И как символ того, что время действительно меняется, причина затевающихся в городе кровопролитий и провозвестье событий еще более грозных, жертва — лежал посреди площади Двух Братьев, на возвышении, облицованном тяжелыми базальтовыми плитами, страшный труп. Ничего подобного не приходилось видеть даже закаленным бойцам, принимавшим участие в войнах в Эларкуре, на Дне миров, и сражавшимся против свирепых наку и злобных чудовищ-мутантов, воссозданных к жизни ядовитым дыханием отравленных Желтых болот. Тот, кто еще недавно был молодым и полным сил Гозом, распростерся на постаменте, раскинув ноги и отбросив чудовищную конечность, вместо кисти представлявшую собой маленькую человеческую голову с потухшими стеклянными глазами. Мерцали ногти на второй руке, светились, словно желтый болотный туман, редкие волосы, а на страшном лице с узким длинным носом, затиснутым меж огромных одутловатых щек, мутнела молочно-белая полоска глазного яблока. Было в этой неподвижной изломанной фигуре что-то непередаваемо жуткое, словно Гоз, как ароматным терпким вином, был облит дымящимся первородным страхом, известным страхом человека перед окружающим его миром. Подле чудовищного трупа лежали обломки пустотелого Камня Примирения, а в нескольких шагах, замкнув тело Гоза в кольцо, бушевала, клокотала и бесновалась толпа, забрызганная кровью, ревущая, свирепая… Под ногами хлюпала кровь. Тут же, на площади, промеж беснующейся черни, валялись растерзанные останки тех, кто попытался остановить это людское море — нескольких Ревнителей, прибывших на помощь уже умерщвленным стражникам… Неподалеку от тела Гоза был воздвигнут своеобразный человеческий курган, живая башня: около двух десятков человек образовали круг, им на плечи встала еще дюжина, и так далее — до высоты в три человеческих роста. Именно на этой высоте стояли двое: уже известный нам Акил и второй, в мешковатой рыжей блузе, высокий, скуластый, желтозубый, с разноцветными глазами: один — серый, другой — мутно-карий, темный. Это и был так называемый пророк Грендам, бывший плотник, благодаря своим многочисленным талантам, хитрости и совершенной беспринципности ставший одним из двух вождей сардонаров. Он потрясал какой-то табличкой и, без труда перекрывая своим мощным голосиной гул толпы, ревел:

— Вот доказательство!.. Вот доказательство подлого умысла Храма! Тут написано: «Камень Примирения да возвратится в Храм!» А нам доподлинно известно, что Камень Примирения — древний талисман, содержащий в своей сердцевине часть Великой пустоты, а в ней растворен древний яд! И вот Камень Примирения расколот, и вот возле него лежит первая, но отнюдь не последняя жертва! Видите, ЧТО сталось с этим несчастным, познавшим яд? Народ хотят выкосить, уморить, уничтожить, чтобы никто не мог принять сердцем истинно верное учение — учение сардонаров, Ищущих Его и освобождения! И, быть может, отрава уже течет в наших жилах, и мы умрем, если не решимся призвать храмовников к ответу! Если умирать, то лучше умереть с оружием в руках, чем забившись в вонючий угол и медленно издыхая от яда! Храм должен ответить за все, и нас не испугают Ревнители и их хваленое искусство боя! Они такие же люди из плоти и крови, как и мы, они точно так же смертны, как и мы, и я, тот, кто видел Леннара вот так же, как вижу вас, не могу лгать!..

В таком духе Грендам разглагольствовал уже довольно долго, и, отдать этому отпетому мерзавцу должное, он по-настоящему умел зажигать толпу. Смута — в этом Грендам всегда понимал толк.

— На Храм! — послышались разрозненные выкрики, впрочем все более учащающиеся и крепнущие.

— На Храм!

3.

Первый Храм, покои Сына Неба.

Предстоятель Первого, ганахидского, Храма, широко развел руки в заклинающем жесте и воскликнул:

— Ты в самом деле думаешь так, брат Алькасоол?! В самом деле?..

— Да, я считаю, что возможная смерть Леннара только повредит Храму. Конечно, я никогда бы не сказал такого на Конклаве, но с глазу на глаз с тобою, пресветлый отец… Леннар выстроил систему, разрушение которой может ударить прежде всего по нам, братьям ордена.

— Ты говоришь?..

— Я говорю о сардонарах. Об этой гнусной еретической секте, которая крепнет, несмотря на все усилия и на то, что она равно враждебна и Храму и сторонникам Леннара, и вообще — если брать шире и смелее — всему живому и мыслящему. В свое время я попытался доискаться истоков этой секты. Она древняя. То течение, которое мы вынуждены наблюдать сейчас, правильнее назвать новыми сардонарами. Примечательно, что я начал свои поиски, находясь в стане Леннара, в сердце его системы — в Академии. Аналитики Академии тоже занимались движением сардонаров и причиной возникновения этого движения. Понять Академию можно: сардонары тоже поклоняются Леннару и по этой простой причине являются врагами Храма. Вот только поклонение это имеет очень своеобразную форму. В центре учения новых сардонаров, поднятого из глубины веков и заново развитого их предводителями, Акилом и бесноватым Грендамом, стоит изречение самого Леннара, о котором я уже упоминал: «Познанный бог — мертвый бог. Неужели вы хотите меня умертвить?».

— Как же они могут быть древней сектой, если Леннар появился в нашем мире относительно недавно?

— Важен принцип, а не персоналия. Идея бога, которого нужно освободить, убив того, кто держит божество в темнице своего тела. На этом основании сардонар может убить ЛЮБОГО и будет оправдан своими духовными наставниками. Возродившаяся секта объявила Леннара такой темницей бога. Отцы-предводители вдалбливают своей пастве примерно следующее: Леннар — это воплощение истинного бога в нашем мире, и его тело является тюрьмой для божественной сущности. Чтобы божество засияло во всем своем величии, нужно уничтожить пленяющую его оболочку, то есть, попросту говоря, убить Леннара. Видите, пресветлый отец, у сардонаров есть общие с Храмом цели… Мечты об убийстве Леннара не мешают им возносить к нему молитвы и посвящать ему ритуальные оргии, кровавые и разнузданные… И вот что примечательно: ТОТ, кто убьет Леннара, получит титул Освободителя и станет голосом истинного божества в этом мире. То есть истинные мотивы отцов-предводителей секты опять все те же: стремление к неограниченной личной власти. Акил и Грендам говорят своим сторонникам: то, что окружает нас, иллюзорно, и истина, она же — Великое Извне, откроется только с разрушением тюрьмы бога, то есть с убийством Леннара. В стане Академии учение сардонаров называют антисистемой, то есть религиозной доктриной с негативным мироощущением. Их энергия направлена прежде всего на разрушение; тогда как сторонники Леннара считают себя созидателями. Конечно, и то и другое с точки зрения Храма считается ересью, заслуживающей самого сурового наказания, — подвел непременную догматическую черту омм-Алькасоол.

— Гм… Отчего же учение этих сардонаров привлекает людей?

— Ну… Очень просто… Ядро секты составляют люди, в свое время принимавшие участие в войне с армией Леннара. Это бывшие военные, разжалованные аристократы, есть даже Ревнители, причем носившие не самый низкий сан… В свое время их вывели из числа сильных мира сего за поражения от Обращенных. Храм карает сурово… Они лишились того, что было им привычно: положения, денег, ярких впечатлений и бурь в крови, которые приносит с собой война… Отступив от Храма, они не захотели примкнуть и к другому лагерю, к Леннару: слишком далеки они от тех идеалов, что несет с собой установленный Обращенными порядок. И тогда эти люди, среди которых немало по-настоящему сильных, опытных и искушенных жизнью профессионалов своего дела, решили слепить свой мир. Акил и Грендам по сути весьма неплохие руководители. Акил — бывший старший Ревнитель; великолепный воин, в свое время мне привелось видеть его в действии. Он очень хорошо умеет читать людские души, играть на человеческих слабостях и использовать сильные стороны тех, кто придан под его начало. Он умеет увлекать за собой. Он знает силу слова; он не только убийца, но и поэт. Грендам — иное: эта словоблудливая скотина очень любима чернью, еще в Ланкарнаке он прослыл за пророка, а теперь, когда он собственными глазами видел эшафот, на который возвели Леннара, и бездну, которая разорвала столицу Арламдора надвое… Словом, простой люд верит ему и чтит его как человека, прикоснувшегося к чему-то высшему. Ну и нельзя забывать, как они несут свою проповедь. У них очень яркие и завлекательные ритуалы. Акил и Грендам играют на самых низменных сторонах человеческой натуры, они затрагивают то, над чем не властен человек. Пограничные состояния. Ими Акил считает смерть и похоть. Он сумел найти что-то привлекательное даже в смерти, и те из сардонаров, которые объявлены искупительными жертвами, ОХОТНО умирают во время ритуальных оргий. Да, смерть и похоть… — повторил бывший лазутчик Храма Благолепия. — Не так давно вооруженный отряд сардонаров взял криннский город Шак-Лебб, занятый Обращенными. Они перебили почти весь гарнизон, а тех из Обращенных, кто уцелел, напоили допьяна винами и зельем, отдали им красивейших пленниц, а потом принесли в жертву во славу Леннара. Говорят, те умирали со счастливыми улыбками на устах… Когда же сам «виновник торжества», то есть Леннар, бросил к стенам Шак-Лебба один из своих летучих отрядов под водительством самого Майорга О-кана, то Акил отправил навстречу воинам Майорга часть своих людей, и те с гимнами во славу Леннара столкнулись с летучими. Боя не было: Майорг даже растерялся, не зная, что делать с людьми, которые славят твоего… гм… бога. А лидеры сардонаров под шумок удалились. Да, Акил и многие из них в самом деле искушены в военном деле, — закончил омм-Алькасоол.

— Во имя пресветлого Ааааму… — Сын Неба осенил себя охранным жестом и вдруг поперхнулся произнесенным именем. — Эти подлецы изуродовали все, во что мы верили! Иногда я ловлю себя на том, что мне некому молиться и не во что верить!..

— Да, в этом что-то есть, пресветлый отец, — медленно выговорил брат Алькасоол. — Зачастую, находясь в стане врага, я ловил себя на подспудной ненависти к Храму. Я воспитан в устоях, заповеданных нам нашими предшественниками в Храмовой и орденской иерархии, да! Но иной раз я думал о том, насколько мы обедняем себя и наш мир, следуя древним догмам, которые служили вполне определенным целям! А ведь эти цели давно отмерли, потеряли свою важность… Мы застыли на одном и том же витке нашей истории, и этот замкнутый круг, это вечное повторение угнетают! Леннар, если уйти от священных книг, которые он оскорбляет самим своим существованием, ведь в чем-то прав. И, быть может, — в итоге именно он может спасти от гибели наш мир… Мир совсем иной, нежели то требуют считать каноны Храма… Где-то в какой-то момент мы отдалились от истины…

— Отчего же, зная все это, — пресекая мысль собеседника, тяжело произнес Сын Неба, — отчего же ты подал мысль о том, как следует устранить Леннара, если сам полагал, что это только повредит Храму?

Алькасоол поднял голову и, не глядя на Верховного, сказал:

— Я же давал присягу ордену. Если Конклав постановил, что Леннар должен быть уничтожен любой ценой, а мне стало известно средство, как это возможно сделать, то я не могу кривить душой. Не могу скрыть это роковое средство.

— Клянусь душой светозарного Ааааму, брат Алькасоол, — не выдержал первосвященник, — ты уже наговорил достаточно, чтобы быть отправленным сначала в пыточный каземат, а потом — во славу Ааааму — на площадь Гнева, на эшафот!

— О, я сознаю это, — немедленно ответил тот, — и знаю, что в вашей силе и в вашем праве поступить именно так. Ведь я уже побывал в подземелье Храма по воле жрецов, тех, что из партии «усталых» консерваторов. Только если вдруг окажется, что ваши силы уже не те, а право уже давно потеряло смысл, не окажусь ли я в рядах отверженных мерзавцев, в рядах тех, о ком мы только что подробно рассуждали — сардонаров, Ищущих Его и освобождения?

Сын Неба вздрогнул:

— Тебе известны их ритуальные присловья?

— Я же говорил, что подробно изучал эту секту, — глухо ответил омм-Алькасоол. — Я ознакомился с текстами, которые сардонары считают священными. Это — Книга Бездн…

И снова вздрогнул предстоятель.

— …это — апокрифический «Голос Бездн», по сути представляющий собой вольный комментарий к каноническому тексту запретной Книги. Сакральная экзегеза, написанная несколько веков назад и широко разошедшаяся в списках. Ну и — «Красная весть» и «Счастливая весть», экстатические сочинения Акила, свод жутких ритуальных псалмов и торжественных гимнов, исполняющихся во время молитвенных и карательных обрядов. Написано чрезвычайно завлекательно и страшно, притягивает мгновенно. У этого Акила кроме воинских доблестей есть и талант стихотворца… Я бы лично отрубил ему руки и отсек язык, чтобы он не смог более создавать ТАКОГО! — вырвалось у Алькасоола.

— Так… — протянул Верховный предстоятель, оглаживая свое голубое с алой каймой облачение. Он не смотрел на омм-Алькасоола, казалось, все его внимание сосредоточено на собственной одежде, на драгоценной ткани тончайшей выделки.

Алькасоол отвернулся к витражному окну, затянутому в фигурную металлическую решетку, и проговорил осторожно, словно колеблясь, словно еще не решив, стоит ли добавлять еще что-то к сказанному:

— Кроме того… кроме того, как мне кажется… Это — мое мнение, конечно же ты спокойно оспоришь его, пресветлый отец, или даже назначишь мне наказание, как ты уже упоминал…

— Говори.

— Я хочу сказать, в чем главная сила еретиков-сардонаров перед нами, служителями Храма. Кому, как не тебе, хорошо известно, что среди многих высоких сановников Храма утвердилось неверие в каноны, данные в Книгах Чистоты. Я сам слышал, как братья-Ревнители и высшие жрецы позволяли себе упоминать имя Ааааму, чье истинное Имя неназываемо, и Святой Четы — в таких сочетаниях, от которых у благочестивого простолюдина волосы встанут дыбом, кровь заледенеет в жилах…

— Что? Куда ты клонишь, брат Алькасоол?

— Я к тому, что эти сардонары, в отличие от некоторых служителей нашего светлого Храма Благолепия по-настоящему веруют в то, что проповедуют эти двое — Грендам и Акил. Да и сами Грендам и рыжий Акил… Последний, если мне не изменяет память, был контужен лет пятнадцать назад в одном из сражений в Кринну, когда там шла гражданская война между сторонниками нынешнего короля Идиаманкры Пустого, который послушен нашей воле, и армией повстанцев, которыми командовал узурпатор Глок по прозвищу Тысячерукий. Контузия Акила, верно, дает о себе знать: иногда он впадает в экстатический транс, в котором и пишет большую часть своих ужасных стихов и гимнов… Они — фанатики, а вот былая энергия Храма истощилась с веками, да и вера ослабла и истерлась из многих душ, и сильных и слабых…

— Все верно, все верно, — прошептал Сын Неба, — я и сам много размышлял над тем, что ты тут жестоко и зримо преподносишь мне, мудрый брат. Значит, сардонары в самом деле верят в искупительную жертву своего божка, этого Леннара? Интересно, что будет с их сектой, когда станет известно, что их бог УЖЕ МЕРТВ?

— Но он же еще не умер. И подействует ли древний яд? И почему он, Леннар, отослал послов и велел им явиться через шесть дней? Я думаю, ему все сразу стало понятно. Хоть он и не убил их… Впрочем, к чему убивать? Если яд подействует на Леннара и его людей, то точно так же он убьет и наших жрецов… — Брат Алькасоол задумался и потом заговорил куда медленнее, слово за словом извлекая из своей обширной памяти: — Я нашел сведения о Камне Примирения, сосуде со смертью, в одной из памятных машин Академии… На тот момент я был первым, кто раскрыл эту запись: так сказала мне машина. Но был ли я единственным, кто прочитал запись об истинной природе древнего артефакта, что хранился в подземном схроне много веков? Впрочем, что гадать? — Брат Алькасоол потеребил мочку уха, тем самым успокаивая себя, и закончил: — В самом скором времени мы узнаем ответы на все вопросы.

На внешней лестнице, ведущей в покои Сына Неба, раздался дробный топот, он приблизился и взорвался грохотом распахнутой тычком двери, и в проеме показалась тучная фигура жреца. Его облачение сбилось с плеч, открывая мощные ключицы. Лоб и шея блестели от пота, и ярко сверкали обычно тусклые и малоподвижные глаза брата Геннаара, одного из трех Толкователей Первого Храма. Верно, произошло что-то действительно важное, раз первый Толкователь дал себе труд Доставить весть об этом своему духовному отцу.

Сын Неба поднял на него глаза и произнес:

— Ну что?

Переведя дыхание и смахнув пот с жирного раскрасневшегося лица, брат Геннаар выпалил:

— Дурные вести, пресветлый отец! Дурные! Какие-то мерзавцы взбунтовали народ, закинули слух, что служители Храма пустили мор, дурную хворь, которая выкосит всех. Злые языки говорят, что из-за нехватки провианта всему населению города не прокормиться и, дескать, братья-Ревнители с благословения жрецов и самого Верховного предстоятеля пустили заразу в город, чтобы уменьшить количество ртов, а сами частью заперлись в Храме, дворцах или отбыли прочь из Горна, якобы для продолжения войны с Леннаром. Всякое болтают, отец мой, но самое главное, что чернь взбунтовалась. Разгромили и сожгли два особняка, примыкающих к площади Двух Братьев, центральной площади города! Убиты трое Ревнителей и четверо Субревнителей! Правда, полегло до сотни бунтовщиков, но прочие не унимаются. Установлено, что зачинщики бунта — сардонары, еретическая секта, во главе которой Акил, в свое время изгнанный из Храма, и подлый Грендам, выдающий себя за пророка и прорицателя! Оба уже давно даны в розыск, а Акила едва не задержали, но он сумел вывернуться, при этом убил троих и тяжело ранил четверых стражников! Удивительно, просто удивительно и непостижимо! В городе множатся беспорядки, и унять бунтовщиков пока не может ни муниципальная стража, ни даже отряды Ревнителей, а ведь раньше хватало одного грозного вида братьев Храма, чтобы самая свирепая толпа рассеивалась и пускалась наутек!

Одним духом выпалив все это, Толкователь стал ожидать первой реакции главы Храма.

— Так… Ясно… Плохо, очень плохо, — медленно вымолвил Верховный предстоятель и бережно коснулся подушечками указательных пальцев сначала правого, а потом левого виска. — Неужели Ревнители никак не могут справиться с тупой толпой?

— Толпа толпе рознь, — отозвался брат Алькасоол, — толпа может быть очень хорошо направлена и заряжена соответствующими настроениями. И если бунт направляют именно сардонары, то дело серьезно… Долгое время еретики не решались на прямое противодействие Храму… Пробавлялись наскоками, набегами, проводили диверсии… Значит, пришло время. Гм… Они пустили слух об эпидемии? О том, что Храм применил амиацин… то есть Камень Примирения? Гм… Не исключено, что к этому приложил руку сам Леннар. Наверняка среди сардонаров есть его лазутчики. Я знаю почти наверняка… Скверно, сожри меня Илдыз!

— Ты полагаешь, брат Алькасоол, что сардонары могут действовать с ведома и при прямом участии Леннара? Но ведь они… но ведь он должен умереть от руки одного из них, как гласит их учение! Кроме того, сардонары нападали на Обращенных и…

— Это ничего не значит, — ответил бывший лазутчик, — вожаки сардонаров хотят власти, и они считают, что для достижения поставленных целей любое средство хорошо. А особенно — такое могущественное и действенное, как имя Леннара…

Глава пятая. В НАЧАЛЕ СЛАВНЫХ ДЕЛ, ИЛИ НЕМНОГО О ЖЕЛТОМ КВАДРАТИКЕ.

1.

Земля, Россия.

Костя Гамов затряс головой и открыл глаза. Он был в холодном поту, а на затылке словно лежала, пережимая череп, чья-то тяжелая липкая рука. Ему приснился кошмар. Дядя, покойный дядя Марк, шел по радуге, держа в руке Костину голову, натянутую на кисть наподобие куклы из театра… Вокруг него сочными мазками было разбросано неверное сияние, то взрывающееся до ослепительного белого света, то бледно опадающее и затихающее, словно снятое с плиты молоко в алюминиевой кружке. Свесив голову с нар, Гамов увидел поднятую к нему похабную физиономию соседа снизу и услышал:

— Ну ты, б…. чмо!.. Че орешь? Мужики спят, а он там давит из себя!.. Ну? Усек, сука?

— Усек, — машинально ответил Гамов.

— Молодец, б…

Гамов снова закрыл глаза. Нет, наверное, все-таки не заснуть, как не мог он заснуть на протяжении вот уже трех суток — с тех самых пор, как произошел тот нелепый арест на даче. Сон… А есть ли он? Вот уже два дня и три ночи он не видит ни одного человеческого лица, да и можно ли считать за человеческие лица тот гуманоидный белковый материал, что злобно щерится с полок? Костя Гамов всегда был в определенной степени снобом, человеком, чрезвычайно четко очерчивающим свой круг общения. И вот теперь — такое… Дядя Марк, дядя Марк!

На допрос его больше не вызывали. Неизвестно по какой причине. Оставалось только гадать и прикидывать… Костя припомнил, что существует такой метод работы с подозреваемым: пытка ожиданием. Быть может, этот чудовищный следователь в самом деле попросту дожидается, пока клиент дозреет — или как это именуется в их профессиональном лексиконе?

— Курить нет? — вытягивая гласные, спросил сосед по нарам, хромой Степа, подозреваемый в пяти попытках грабежа плюс сюда же один автоугон.

— Нет…

Мысли Кости Гамова обратились к прошлому. Соседи по камере попались вполне приличные, насколько подобное слово вообще применимо к контингенту КПЗ — так что Константин мог предоставить себя размышлениям, почти не боясь быть потревоженным. Прежде всего он попытался сфокусироваться на событиях тех роковых дней, один из которых стал последним для его дяди, а для него, Кости, и не существовал вовсе, целиком погрузившись в цепкую трясину пьянства. Что он помнит? Откуда взялось это дикое наваждение, явившееся ему там, на даче, теплой осенней ночью; наваждение, сначала персонифицировавшееся в лице следователя Грубина, все столь же неуклонно маячившем перед глазами, а теперь разросшееся до обшарпанных стен КПЗ и обступившее его со всех сторон?

Дядя Марк… Костя вдруг обнаружил, что чрезвычайно смутно воссоздает в давшей течь памяти тот момент, когда Крейцер всплыл на горизонте его жизни. Даже события трех с половиной лет давности, о которых говорил следователь Грубин… Такое впечатление, что все это было не с ним, не с Гамовым. Да, Константин помнит, что у него возникли проблемы с законом по инциденту с этим несносным Васильевым, которого Гамов был готов убить сам, если бы кто-то заботливо не сделал это немного раньше, разрубив топором чуть ли не надвое. Да, еще и сейчас перед глазами мелькают, расходясь длинными рваными полосами, пульсирующие голубоватые стены психиатрической больницы, в которую непонятно отчего угодил он, Гамов, человек с весьма здоровой психикой. Но отчего Грубин поднял этот вопрос по событиям 2004 года?.. Дядя Марк… какие-то эксперименты… змеи… лингафонная аппаратура? Бред! Но в то же самое время Гамов прекрасно отдавал себе отчет в том, что никогда, ни при каких обстоятельствах следователь Грубин не стал бы поднимать и цитировать этот «бред» ПРОСТО ТАК, без оснований и мотива.

Дядя… А еще чуть позже, несколько раз беспокойно перевернувшись с боку на бок и вызвав недовольное ворчание того, кто лежал на нарах ярусом ниже, Костя Гамов понял, что не знает о своем родном дяде практически ни-че-го. Нет, бесспорно, многие стороны характера и особенности времяпровождения г-на Крейцера были ему известны более чем хорошо. Однако же не было в фигуре покойного Марка Ивановича ни одной черты, ни одной грани натуры, которая не содержала бы в себе противоречий, противоречий глубоких и коренящихся, верно, в прошлом профессора Крейцера, в том прошлом, которое было для Гамова совершеннейшими потемками. Начать хотя бы с рода деятельности покойного. Вне всяких сомнений, он был ученый, обладал значительной эрудицией и, как и положено истинному ученому мужу, был наделен кучей эксцентрических привычек. Но стоило копнуть поглубже, как начинались странности. Каким ученым был Марк Иванович Крейцер? Какая наука или комплекс таковых привлекали его в его работе? Гамов искал и не находил однозначного и аргументированного ответа на этот вопрос, и это тем более нелепо, что сам Константин работал в НИИ своего дяди не менее полугода. Собственно, в экспериментальных помещениях НИИ он и не появлялся, его делом было сидеть на проходной и проверять пропуска сотрудников и посетителей. Впрочем, чтение пропусков не вызывало у Кости значительных затруднений, так как у него была степень кандидата филологических наук и семилетний журналистский стаж. Гораздо проблематичнее было понять, ГДЕ он работает и какой профиль деятельности у частного НИИ, коим и заправлял профессор Крейцер.

Марк Иванович имел степень доктора физико-математических наук, это было известно многим, и не в последнюю очередь его племяннику. Однако же непосредственно в квартире Крейцера имелся достаточно мощный телескоп, стоявший неподалеку книжный шкаф был забит справочниками и атласами по астрономии на четырех языках. Судя по некоторым неосторожным репликам Марка Ивановича, куда более продвинутое обсерваторское оборудование стояло у него на работе. Но по коротким обрывкам брошенных фраз Гамов совершенно точно знал, что это всего лишь увлечение. Хобби. НИИ явно занимался не этим… Да и само увлечение, оно было каким-то болезненно-притягательным для Крейцера. Однажды выпив на своем дне рождения (что водилось за ним крайне редко), дядя принялся возбужденно вещать о какой-то системе оптико-голографической фильтрации и новейшем электронно-оптическом комплексе, которые якобы требуют существенных улучшений по всем параметрам. К чему профессор Крейцер завел речь о предмете, в котором Гамов разбирался примерно так же, как китайский крестьянин со склонов Кунь-Лунь в структурализме Пражской школы лингвистики, Костя так и не понял. Ибо юбиляр довольно свирепо прервал сам себя и совсем не к месту сказал, что молодежь пошла больно любопытная!.. Впрочем, что греха таить, у Марка Ивановича было много странностей. Достаточно упомянуть, что даже сама дата рождения у него носила плавающий характер, и Крейцер совершенно спокойно мог объявить о своем юбилее и зимой и летом. Собственно, Гамова это никогда и не волновало. Не заглядывать же в дядин паспорт, в самом деле!

Определенно разбирался Марк Иванович и в химии. На его руках не раз виднелись характерные следы, оставленные теми или иными химикатами. Однажды ему доставили на дом какой-то внушительный контейнер, в котором что-то булькало и шипело, словно там извивался клубок голодных змей. От контейнера, разгерметизировавшегося в дороге, невыносимо тянуло какой-то едкой гадостью, которой мгновенно провонял весь дом. Вопреки ожиданиям профессор Крейцер не разозлился и не принялся орать на доставщиков, выпучив глаза. Он даже дал им сверх причитающегося за работу. Хорошо дал…

От собственных внушительных познаний в точных науках, за исключением своих профильных — физики и математики, — Марк Иванович, впрочем, старательно открещивался. Если заходила речь — он либо сконфуженно говорил что-то о коллеге, который попросил, чтобы с оказией, если удобно, заранее благодарен, и проч., и проч. Либо выкатывал глаза, вытягивал шею и, ни на кого не глядя, начинал орать и нести ахинею.

Зато профессор Крейцер с удовольствием копался в том, в чем он совершенно ничего не понимал. Пример. Будучи начисто лишенным кулинарных талантов, он очень любил стряпать, и всякий раз получалось что-то совершенно чудовищное и неудобоваримое. Яичница в его исполнении была похожа на заживо изжаренную медузу, а жареная рыба навевала ассоциации с гаревым лесом в районе падения Тунгусского метеорита. Кроме того, Марк Иванович очень любил петь. Но даже голоса котов в подворотне казались сплошь божественными басами Шаляпина и тенорами Паваротти по сравнению с теми дребезжащими руладами, что выводил профессор Крейцер. Далее. Профессор Крейцер очень любил животных, но, к несчастью, братья меньшие не отвечали ему взаимностью. Те же коты, упомянутые выше, шипели ему вслед, а после того как на Марка Ивановича напали подвальные крысы… Гм… Даже кроткие голуби и те норовили клюнуть его в ботинок, а домашний попугай Гамова при появлении дядюшки отворачивался в угол и, нахохлившись, чистил клювом перышки, а иногда позволял себе выкрикнуть возмутительное: «А вот казззел идет, сука бородатая!» И даже в этом зоологическом несоответствии сказывалась непонятная неприязнь представителей животного мира к профессору Крейцеру.

— …А мне вот пацаны вчера сказали, что типа какие-то обкуренные астрономы, голландские или там французы… нашли около Луны инопланетян. Типа корабль, — коснулся слуха Гамова голос рябого соседа, которого все именовали завлекательным в условиях КПЗ кулинарно-масленичным прозвищем Блинчик. — Че-то шарится на орбите… Потом, может, к нам двинет, как в кино, б…

— Да ладно тебе заправлять, Блинчик! У нас тут один недавно сидел, так он вообще говорил, что инопланетянин. С планеты Бррр-Кукк, что ли… Во лепила порожний, б… Планетянин! Нарк обычный… Все вены ушли. На эйче, герыче то бишь, сидел, а еще грибы жрал. Требовал, чтобы его отправили в зону на Марсе…

— И че?

— А ему почки отбили и перекинули в «семерку». Это под Ярославлем, кажись.

— Да, Ярославль — это не Марс, — глубокомысленно заметил кто-то тонким голосом.

— Нет, мужики, про инопланетных в натуре такая маза была?

— Да вот чтоб мне!..

— А я так думаю, — сказал Блинчик, — что большего косяка, чем наша с вами нынешняя жизнь, не будет. Такой порожняк!.. Может, эти, которые у Луны маются, порядок наведут, а? Высадятся, построят кого надо, там… типа… амнистию объявят? Мне-то в любом случае чалиться придется с пяток годков, не меньше…

— Ну ты загнул, черт! — отозвался хромой Степа. — А мне вот кажется, что беспонтово это! Даже если это не лажа, то лучше не будет. Лучше б сбить этих уродов прямо на Луне, а то у нас и так грязно! Я так в фильмах видел, что они страшные, как моя жизнь, с щупальцами и вообще редкие мрази, еще хуже нашего правительства!

— Теперь выяснится, чья вера истинная, — с заметным кавказским акцентом отозвался носатый Исламхан. — Если это посланцы Аллаха, о которых сказано в Коране, тогда все мусульмане сплотятся и…

— А я вот слыхал, — проговорил тоненький длинноносый паренек, которого, судя по внешнему виду, более логично было бы обнаружить в зале библиотеки, а не в вонючей камере предварительного заключения; даже интеллигент Гамов на фоне длинноносого казался сорванцом, — а я вот считаю… что пришельцы не могут быть злыми и агрессивными… Более высокие степени развития цивилизации всегда предполагают и значительный морально-этический уровень и… следовательно… никакой агрессии…

— А ну!.. — рявкнул на него хромой Степа. — Ты давай тут по-человечески разговаривай, чушкарь!

— А насчет соотношения морали и цивилизованности я бы поспорил, — неожиданно для себя вступил в разговор Гамов, и, надо сказать, сделал это не самым удачным манером. — Все зависит от системной организации общества. Никто не будет спорить, мужики, что гитлеровская Германия находилась на более высоком цивилизационном этапе и располагала куда более совершенными технологиями и принципами организации социума, чем, к примеру, татаро-монголы. Однако же многократно охаянные историками монголы никогда не позволяли себе таких подлостей и зверств, как фашисты. Проще говоря… те же монголы считали самым страшным грехом убийство послов противника, а вот, например, благородные мушкетеры семнадцатого века, описанные Дюма, делали то же без угрызений совести… Монголы… Собственно, война между Русью и Степью и началась после того, как русские и половцы убили монгольских парламентеров и потом поплатились разгромом на Калке. И если представители различных земных этносов не могли толком вычислить поведенческие схемы и психологию друг друга, то что уж говорить о гипотетических инопланетянах. Конечно, — тут в его голове всплыл умопомрачительный термин, услышанный от дяди, — конечно, сравнительная социомеханика цивилизаций…

— Еще один, б…!

— Да ладно, Блинчик, забавно он так толкует. Че ж не послушать умного человека? А то вы, кроме терок между собой, ни х… не можете.

— Посланцы Алла-а-а…

— Я хочу сказать, что мы едва ли сможем вычислить, как поведут себя эти пришельцы, если они вообще существуют и все это не утка, — договорил Костя.

Степа и Блинчик заговорили одновременно, невнятно и громко, на губы спорщиков выбивалась пена. Ни о какой «сравнительной социомеханике цивилизаций» речь уж конечно не шла, самыми сложными словосочетаниями, которые можно вычленить из спора, были «лунная падла», «провокация эбэ» и «всеобщий п…ц».

Гамов снова закрыл глаза и окунулся в свои мысли. Счастье, что он может вот так отключаться. Облик покойного профессора Крейцера вдруг живо и выпукло воссоздался перед мысленным взором Кости Гамова. Вся его невысокая, плотная, несколько тяжеловатая фигура, массивная голова с выпуклым лбом, крепкий, четко очерченный рот. Немец? У него светлая кожа очень своеобразного оттенка и рыжеватые волосы, но миндалевидный разрез глаз указывает на присутствие восточной крови. Крупный, мощный череп, тяжелые надбровные дуги сродни тем, что бывают у питекантропа, если упоминание этой безмозглой скотины, когда-то числящейся в прямых предках человека с легкой руки мистера Дарвина, вообще уместно в отношении такого существа, как профессор Крейцер. У профессора Крейцера были неожиданно длинные и гибкие пальцы, не очень гармонирующие с плотной его фигурой, широкой в кости; казалось, эти пальцы, приличествующие больше хирургу, чем ученому-физику (а все-таки физику ли?), могут гнуться не только вперед, как у нормальных людей, но и назад и даже вбок.

Что еще? Гм… Женщины? В любом преступлении, как сказал кто-то из отцов-основоположников криминологии, следует искать след женщины. Но… Было бы кого искать… За те пять лет, что Гамов водил знакомство со своим эксцентричным родственником, ни одной женщины с ним он не видел. Похоже, они его просто не интересовали. Впрочем, как же? Есть одна, которая очень даже интересовала профессора Крейцера. Его приемная дочь — Генриетта. Опять же — приемная?.. Отчего приемная?.. И был ли вообще когда-либо женат профессор Крейцер?.. И — о Генриетте. Так. По порядку… Она, конечно, славная, но тоже не без странностей. Внешностью смахивает на китаянку… Очень светлая кожа… Определенно прослеживаются черты сходства с Марком Ивановичем. Приемная? Если — родная, то — почему скрывают? Или?.. В свое время у Кости Гамова уже зарождались в мозгу нехорошие и не очень чистоплотные подозрения касательно взаимоотношений Генриетты и Марка Ивановича, но все последующие события не только не подтвердили эту скверную гипотезу, но и опровергли ее совершенно.

Заскрежетала дверь. Запрыгал ключ в замочной скважине, и зычный голос рявкнул:

— Гамов! На выход!

Сегодня следователь Грубин выглядел как никогда любезным. Улыбка буквально не сходила с его губ, а когда Гамова ввели в кабинет, он даже приподнялся навстречу, словно приветствовал дорогого гостя, а вовсе не подозреваемого в тяжком преступлении.

— Присаживайтесь, Константин Алексеевич, — произнес он. — Ну как вы там?

Гамов угрюмо молчал. В голове крутилась фраза, кажется Собакевича, о том, что ты, мол, братец, мне лягушку хоть сахаром обсыпь, так все равно я ее есть не стану.

— Ваше дело существенно продвинулось, — произнес Олег Орестович таким вкрадчивым и почти нежным голосом, что Гамову как-то сразу сделалось совершенно и бескомпромиссно ясно, что ни хрена оно, это дело, не продвинулось и что барахтается следствие в такой мутной и мелкой луже, что ею побрезговала бы и упомянутая лягушка. — Ваше дело продвинулось, но существует ряд неясностей, которые следует снять. Вы можете помочь. Вы ведь, конечно, уже поразмыслили над помощью следствию? Уверен, что так. Ну что же… — Грубин покрутил в пальцах заточенный карандашик, потом неспешно поковырял его тупой стороной в ухе и продолжил: — Вернемся к тому, на чем мы закончили прошлую нашу беседу. К НИИ.

«Вообще-то мы закончили показаниями моих соседей по даче, а потом истерикой», — подумал Гамов. Следователь вел свое:

— Как бы ни поверхностно вы были знакомы с профилем работы этого частного института, все равно вы должны были задаваться определенными вопросами. На какие средства ведется работа? На каком основании набирается персонал? Почему такая секретность, тем более что НИИ находится в частном владении? Кто делает заказы?

— Вы знаете, Олег Орестович, — не выдержал Гамов, — в свое время я уже проявлял максимум любопытства. Когда работал в одном солидном издании. Разрабатывал я одну очень интересную тему… Для начала меня чуть не убили, а потом просто турнули с работы с такой рекомендацией, что теперь по профессии меня примут разве что в печатный орган типа «Вестник комбайнера» из села Нижние Челюсти. Так что я теперь поставил себе за правило не лезть туда, куда меня не просят. Тем более что мне за это недурно платят… Платили, — исправился он, существенно сбавив тон и заметив, что Олег Орестович смотрит на него с неподдельным интересом.

— Гм… вот попробуйте и дальше так же бойко, — посоветовал он Гамову, — и так же бойко отвечать на все вопросы. Так вот… Не упоминал ли ваш дядя в каком-нибудь приватном разговоре… выпив или, скажем, просто расслабившись… не упоминал ли он, откуда берет деньги для работы возглавляемого им НИИ? Ведь требуются очень серьезные средства!

— Н-нет, — без раздумий ответил Костя. — В это он меня никогда не посвящал. Да я и не интересовался.

— Хорошо. Пущу ближе к сути. Фамилия Монахов вам знакома?

— Монахов? А, Сергей Петрович, что ли?

— Вы с ним знакомы?

— Нет, просто у дяди Марка дома лежит книга, подарочный альбом Сальвадора Дали, репродукции с комментариями на испанском. Так там надпись: «Профессору Крейцеру от Сергея Петровича Монахова на долгую память».

— А известно вам, кто этот Монахов?

— Нет. Хотя примерно догадываюсь…

— Монахов — соучредитель одного из весьма крупных столичных банков, и, как выяснило следствие, именно от него могли поступать деньги на счета НИИ. Так или иначе, но вот из МУРа нам скинули информацию об очень некрасивой истории. Не далее как месяц назад институт Крейцера закупил оборудование в Германии на очень солидную сумму. Примерно в те же сроки из депозитария банка Монахова самым непонятным образом исчезла круглая сумма, вполне сопоставимая с теми деньгами, что были уплачены за оборудование для Крейцера. Позже выяснилась еще более интересная деталь: поставка из Германии была оплачена наличными, и значительное количество купюр было из тех же серий, что и банкноты из депозитария. Совпадение очень откровенное, грубое и нарочитое. Мало какой дурак будет расплачиваться ворованными деньгами, да еще наличными в таком количестве. Вот я и хотел бы узнать: как, по вашему мнению, может быть Монахов причастен к смерти Крейцера?

Костя Гамов стиснул зубы, смиряя участившееся дыхание, и наконец ответил:

— Во-первых, мое мнение будет не особо ценно, так как я не знаю ни этого Монахова, ни его взаимоотношений с моим дядей. Во-вторых, если теперь вы подозреваете Монахова или его людей, то почему в КПЗ сижу я?

— Ну на этот вопрос очень легко ответить. Банкир Монахов исчез. Его три дня не могут найти, а между прочим, исчез он из собственного особняка в поселке Жуковка, особняка, сам понимаешь, прекрасно охраняемого. С ним исчезли начальник его охраны и еще двое.

— Надеюсь, вы не подозреваете меня в том, что это я выкрал их из элитного коттеджа в Жуковке?

Следователь ощерил свой длинный кривой рот в усмешке и отозвался язвительно:

— Рад, что у тебя еще хватает запала шутить, Гамов. Значит, с Монаховым не знаком? Привычек, наклонностей его не знаешь? А вот что: никто из знакомых Марка Ивановича не любил животных? Экзотических животных?

Говоря это, Олег Орестович полуприкрыл глаза тяжелыми веками и вид принял сонный, рассеянный, отстраненный — словно то, что должен ответить на его последний вопрос Гамов, совершенно не интересовало следователя. Однако же те, кто знал Грубина, отмечали, что никогда он не бывает более внимателен и сосредоточен, чем в те моменты, когда надевает на свое лицо серую маску нарочитой сонливости.

Гамов заморгал:

— Животных? Экзотических? Там разных павианов, лам, бегемотиков и прочих крокодилов?

— Особенно последних. Ну да. Крокодилов. Крокодил — хищное пресмыкающееся, обитающее в поймах теплых рек. Ну?

— Спасибо, разъяснили… Вы знаете, у меня таких знакомых вообще нет. Вот Шурик Артеменко котов любит. А что касается Марка Ивановича, то у него, как я говорил, был чрезвычайно ограниченный круг знакомств. И, насколько я знаю, никто из его знакомых не держит экзотических животных. Вот, правда, у доктора Ревина очень свирепая жена…

— Кто такой доктор Ревин? — резко спросил Грубин.

— Один из сотрудников института. Я с ним обращался-то раза два, оба раза он был с женой, но и двух вполне хватило…

Тут Олег Орестович Грубин изменил себе. Несмотря на то что не было и намека на приступ боли в ноге, он хлестко ударил ладонью по столу и произнес:

— Вот что! Хватит валять дурака! Ты тут уже трое суток и провел их с относительным комфортом, и я не шучу, когда говорю это! Судя по всему, у Крейцера имеются солидные покровители, которые не хотят, чтобы подробности этого дела всплывали на поверхность! По крайней мере, ордер на обыск в здании института удалось получить только сегодня! — («И то выписывал его не прокурор, который внезапно заболел, а его дурак заместитель, — договорил про себя Грубин. — Муть какая-то…») — Ты можешь быть выпущен под залог, — продолжал он, поднимая мутные глаза на Константина, — но существует много «но»! И советую тебе все-таки подбирать приличного адвоката! А сейчас поедешь с нами в НИИ своего дядюшки, может, что и припомнишь на месте! Может, и из своего прошлого что-нибудь вспомнишь, выудишь, — вдруг добавил он, явно делая отсыл к теме дачных приключений образца весны 2004 года. — Черт знает что творится на этом свете, — подвел трепетную философскую черту Олег Орестович, поднимая глаза к потолку, — фигуранты дела один за другим как сквозь землю проваливаются, в аквариумах плавают крокодилы, а по всем каналам только тем и заняты последние дни, что трындят про какой-то гигантское НЛО, обнаруженный на орбите Луны! Черт знает что!

2.

Земля, галопом по Европам и Америкам…

В том, что говорил в раздражении почтенный следователь О.О.Грубин, была немалая доля истины. В то время как Костя Гамов содержательно проводил время, вращаясь в изысканном обществе обитателей КПЗ, странные, странные вещи творились на свете.

** октября 2007 года американское НАСА (Национальное агентство по аэронавтике и космическим исследованиям) в лице своего пресс-атташе Кирка Хоугленда распространило официальное заявление, содержащее в том числе и такие слова: «…гигантское НЛО, которое можно сейчас наблюдать на диске Луны невооруженным глазом, было засечено нами еще по прохождении им орбиты Юпитера. В целях безопасности американских граждан и в качестве превентивной меры против паники, могущей возникнуть в мировом сообществе, агентство не стало распространять эту информацию сразу. В данный момент идет большая работа по изучению данного объекта, вне всяких сомнений, являющегося порождением инопланетного разума…».

Профессор Хейхатиро Ямамото из японского университета Менджи предоставил широкой общественности свои расчеты по размерам и массе объекта, которые не имеют даже близких аналогов в земной космонавтике. Кроме того, сказал профессор Ямамото в ответ на заявление НАСА, это далеко не первый случай обнаружения НЛО на Луне, так как лично он еще в 1976 году наблюдал гигантские светящиеся объекты длиной до пяти километров, двигающиеся над самой поверхностью Луны в четком геометрическом порядке. По ряду обстоятельств он был вынужден замолчать эти сведения. Зато теперь факт контакта нельзя скрыть: НЛО настолько огромно, что каждый землянин при наличии хорошего зрения может видеть его невооруженным глазом, а располагай он даже обычным бытовым телескопом, легко разглядит и особенности конструкции данного объекта.

Астроном Пулковской обсерватории Александр Минаков подтвердил мнение японского коллеги, сказав, что и ему в свое время приходилось наблюдать на видимой и закрытой от нас сторонах Луны явления, которые не могут быть отнесены к природным феноменам, а имеют, вне всякого сомнения, искусственное происхождение. «Еще в 1969 году, будучи младшим научным сотрудником, я имел возможность наблюдать странную белесую тень на темной стороне Луны. По краям этого пятна вспыхивали несколько ярких огоньков. Когда же данная часть лунного диска стала освещенной, я и мои коллеги увидели только огромную вытянутую тень, сам же объект перестал быть видимым. Впрочем, и это наблюдение, и ряд свидетельств о фиксации НЛО в земной атмосфере были немедленно засекречены спецслужбами».

Известный французский правозащитник Лилиан-днри Адебайор, афрофранцуз, прославившийся, в частности, своими гневными выступлениями против дискриминации иммигрантов арабского и африканского происхождения и получивший мировую известность после беспорядков в предместьях Парижа в 2005 году, пафосно заявил в интервью французскому телеканалу «Монитор+»: «Лично для меня совершенно ясно, что официальные власти охотно промолчали бы и сейчас, не давая простым землянам возможности приобщиться к новой тайне мироздания, если бы торжествующее свидетельство существования иной жизни не висело у нас над головами так явно и так зримо! Позор! У каждого разумного человека не может быть двух мнений: бесспорно, мы должны и обязаны войти с ними в контакт, который, быть может, даст толчок развитию нашего несовершенного и жестокого общества, в котором жизненные блага распределены так неравномерно и так несправедливо!» — и т. д. и т. п. на полчаса эфирного времени.

Папа римский Бенедикт XVI, выступая в Ватикане перед огромной толпой паломников и открытым конклавом кардиналов, заверил паству в том, что святой престол будет способствовать установлению диалога с возможными братьями по разуму, и выразил надежду, что У пришельцев нет недобрых замыслов и им не чуждо высокое имя Бога, а равно и заповеди Божеские и человеческие. Известный итальянский комик Дженнеаро Ариэлло тут же заявил в своей ежедневной передаче, что с таким же успехом святой отец может проповедовать слово Божье червям на рыбалке. «Не факт, рогсо maledetto, что эти инопланетяне сильно отличаются от червей по своему внешнему виду». Ему вторил гражданин Тарас Пупыня из Львова, который ту же мысль сформулировал куда лаконичнее: «Які те планетяне? Ты що, кина нэ бачів?».

Экстремистский арабский телеканал «Аль-Джальмира» распространил громкое заявление одиозного деятеля исламского фундаментализма шейха Мухаммада аль-Ирани, в котором бородатый террорист назвал обнаруженный в космосе объект знамением Аллаха и выразил уверенность в том, что это знак для всех правоверных отбросить последние колебания и объявить джихад по всем фронтам. «К тому времени, как нога посланников Аллаха ступит на нашу землю, все неверные должны быть сметены с нее», — экстатически вещал фундаменталист. Слова аль-Ирани, как обычно, не расходились с делом, и в Ливане, Израиле, а также в Измире (Турция), Бадалоне (Испания) и Марселе (Франция) прогремели несколько взрывов, ответственность за которые взяла на себя радикальная исламистская организация «Вахида аль-Маххабат», руководителем которой и являлся Мухаммад аль-Ирани.

Президент России также обратился к гражданам своей страны, выступив, как обычно, довольно сдержанно и нейтрально. «Так или иначе, но я полагаю, что теперь, в начинающуюся эпоху открытого Контакта, все жители нашей планеты должны почувствовать себя единым целым, человечеством, которое погасило межэтнические и конфессиональные конфликты в осознании того, что все мы живем в одном громадном общем доме. Так, верно, могли чувствовать себя московиты, тверичи, новгородцы, суздальцы, вернувшиеся с Донского поля просто русскими. Так гасконцы, бретонцы, андалузцы, жители Прованса под давлением иноземцев стали французами. Возможно, и мы можем стать просто землянами, я искренне верю в такую возможность. Я не призываю относиться к тем, кто пришел к нам из иных миров, с подозрением, страхом или агрессией. Я призываю к единению…».

Известная российская правозащитница и политик Валерия Новодворская, комментируя выступление президента РФ, тут же ядовито оппонировала:

— Ну что же, появилось новое всемирное пугало, похлеще бен Ладена. Теперь на инопланетян можно списывать великие и малые пакости… Под шумок повысить «коммуналку» и цены на топливо и сказать, что во всем виноват вовсе не Чубайс, а гадкие пришельцы. Надеюсь, у них еще не построили коммунизм. А то эти коммуняки…

Маховик дискуссий раскручивался.

В недавно открывшемся ток-шоу «Истина дороже» на Первом общефедеральном канале России развернулись горячие споры относительно появления гигантского НЛО на орбите Луны. Главный вопрос дискуссии был высвечен на огромных экранах: «ЧТО НЕСЕТ ЗЕМЛЯНАМ КОНТАКТ С ОБНАРУЖЕННЫМИ НА ОРБИТЕ ЛУНЫ ПРИШЕЛЬЦАМИ?» Ассистенты ведущего проявили неплохую легкоатлетическую подготовку, бегая между трибунами и предоставляя микрофоны всем желающим высказаться — и экспертам и простым зрителям. Среди последних присутствовали и друзья Кости Гамова — Антоха Казаков и Шурик Артеменко, свернувшие очередную тотальную пьянку (которую они не без доли цинизма именовали «олимпийской неделей») и ловко попавшие в телецентр, в студию ток-шоу. Обычным присутствием дело не ограничилось. После того как неизменный участник всех самых горячих и рейтинговых программ ТВ лидер ЛДПР Владимир Жириновский в присущей ему эпатажной и яркой манере объявил пришельцев «внеземным аналогом Америки» и напророчил конец мирового господства США, расторопный Антоха перехватил микрофон и на всю страну объявил буквально следующее:

— Насколько я понял Владимира Вольфовича, он Предлагает шарахнуть по лунной орбите ядерными боеголовками, чтобы пришельцы-агрессоры поняли, что им тут ничего не светит, и убирались восвояси. В то же самое время вы, уважаемый Владимир Вольфович, говорите, что у них хватит сил и возможностей изменить однополюсный мир, в котором всецело господствует одна сверхдержава — Штаты. Как же, в таком случае, мы их достанем? Может, только проиллюстрируем принцип, изложенный в басне Крылова: «Ай, Моська! знать, она сильна…»? Спровоцируем их на ответные действия? А быть может, эта громадная железка на орбите Луны несет в своих недрах целую высококультурную и мирную цивилизацию, которая поможет нам побороть ксенофобию и терроризм?! Нет, конечно, свои собаки грызутся, чужая — не встревай, а еще есть хорошая поговорка про чужой монастырь, куда не следует соваться со своим уставом…

Жириновский откликнулся немедленно, по своему обыкновению, он даже не стал дослушивать:

— Вот этот молодой человек! Вы, да! Оратор! Что вы такое несете?! Абсурд! Чушь, однозначно! Не надо шутить с войной в космосе! Какая культура? Какие недра? Сталин тоже не хотел верить в возможность войны с Гитлером и до последнего оттягивал встречный удар, и вы знаете, к чему это привело! Быть может, у них имеется оборудование, способное вывести из строя радиолокационные, оборонные, коммуникационные системы, парализовать транспорт, блокировать пусковые шахты, начиненные ядерными боеголовками? Я не призываю к ядерному удару, нет, но я предлагаю действовать, а не ждать! И я предлагаю комплекс мер, которые…

— Во всем виноваты проклятые коммуняки, все бабы дуры, а Жирик оппортунист, — декларативно ляпнул сидящий рядом с Казаковым Шурик Артеменко. Что характерно, говорил он голосом товарища Ленина, картавя, со специфическими визгливыми интонациями. Хорошо, расслышали только сидящие поблизости.

— Архиверно, батенька! — отозвался Антоха Казаков, пытаясь не выпустить микрофон, который тянул у него из рук бедняга ассистент ведущего. — Да погоди ты!..

— Я еще хотел прямо в эфире сказать о Косте Гамове, — выговорил Шурик своим обычным голосом, поворачиваясь к утратившему микрофон Казакову, — не знаю пока, как это привязать к теме передачи, но сейчас что-нибудь придумаю. Все-таки рейтинговое шоу — может, и поможет Косте…

— Дельная мысль! Сейчас слепим идейку… Только мне микрофон больше вряд ли дадут, так что сам будешь озвучивать.

Нет ни малейшей надобности говорить, что перед шоу друзья выпили… гм… по пивку, что ли…

Но никакие спецслужбы, никакие СМИ и тем паче глупые рейтинговые ток-шоу и словом не упомянули о том — и никак не могли, благо не было и не могло быть никакой информации, — что примерно в это время уже составлялся, проясняясь в деталях, некий заговор. Хотя имя Абу-Керим в нем еще не фигурировало и даже не намечалось…

3.

Подмосковье, частный НИИ Крейцера и окрестности.

Подмосковный НИИ, в котором искал корень всех тайн и всех следственно-причинных событийных цепочек мудрый следователь Грубин, оказался приземистым и, что характерно для архитектурного стиля последних лет СССР, серым зданием в сотне километров от МКАД. К нему лепились еще несколько менее внушительных пристроек. Вокруг главного корпуса были разбросаны несколько ажурных вышек.

Ехали недолго. Конечно же Костя Гамов многократно видел эту дорогу за те полгода, что ему привелось работать в загадочном заведении его милого дядюшки Крейцера. Но в целом основной фон пейзажей Подмосковья, неприметных, ласкающих, притягивающих, оказался тем фактором, благодаря которому большинство подмосковных маршрутов неотличимы друг от друга, если нет каких-либо запоминающихся ориентиров.

Единственный ориентир, который следует признать, бесспорно, приметным даже для такого беспамятного товарища, как Гамов, представлял собой высокую обшарпанную стелу серого камня, у основания поросшую разлапистым кустарником. Из нескольких темных выбоин в нижней трети стелы торчали горлышки пустых пивных бутылок, оставленных аккуратными туристами. У стелы храпел толстый лысый гражданин колхозного вида. Над его беззаботной головушкой красовалась ущербная надпись, оставшаяся еще от времен развитого социализма: «…имени Кали…» Конечно, индийская богиня Кали имела к стеле и к НИИ весьма слабое отношение: речь, разумеется, шла о промышленном предприятии имени тов. Калинина, размещавшемся тут при коммунистах. В ста метрах от стелы и начинался бетонный забор, которым была обнесена территория НИИ.

Следователь Грубин протянул с явным разочарованием:

— Это и есть ваш хваленый НИИ?

— А кто его больно хвалил-то?.. — пробормотал Гамов.

Перед железными воротами, преграждающими въезд на территорию, принялись сигналить. Появившийся охранник не проявил восторга при виде прокурорского удостоверения Грубина и ордера на обыск, но открыл ворота, не произнеся ни единого слова.

— Нам надо к Ревину, наверное, — сказал Костя Гамов. — Он в отсутствие дяди всегда тут заправлял, так что точно к нему. Я же про него уже упоминал, кажется…

Доктор Ревин был невысокий смуглый человек с орлиным носом, пушкинскими баками и явной примесью еврейской крови. Последний факт, конечно, был вовсе не актуален для вступивших на территорию НИИ, но Олег Орестович, небрежно порывшись в своей памяти, все-таки ляпнул:

— Михаил Абрамович, если не ошибаюсь?

— Почему Абрамович? — отозвался тот с полуулыбкой. — Очень даже себе Иванович.

— Михаил Иванович… Я из прокуратуры, моя фамилия Грубин. Вот, ознакомьтесь с постановлением.

Ревин выключил улыбку, взял бумагу, достал из кармана очки, водрузил их на нос, не торопясь, основательно изучил ее, а затем убрал очки в карман, протянул постановление обратно и вновь включил улыбку. Вот так — аккуратно и последовательно.

— Боюсь огорчить вас, господин Грубин, но к ряду помещений нашего учреждения у меня нет доступа.

— Вот как… Гм… Разберемся. Вы, Михаил Иванович, верно, уже поняли, что я расследую дело об убийстве вашего непосредственного начальника Крейцера Марка Ивановича.

— Убийства? — Ревин выключил улыбку. — Мне до сих пор казалось, что для такого смелого заявления нет Доказательной базы. И лично я полагал, что речь пока что должна вестись лишь об исчезновении Марка Ивановича, — сухо произнес он. — Хотя, конечно, вы можете располагать свежими фактами, о которых я пока что не подозреваю… Ну а судя по несчастному лицу Константина, его вы и впредь намерены рассматривать в качестве главного подозреваемого… Ну ладно. Покончим с формальностями. Вы можете приступить к обыску. Пожалуйста, господин следователь! — И доктор Ревин широким жестом обвел просторное помещение, в которое они входили.

— Прежде чем дать отмашку своим людям, я хотел бы задать вам несколько вопросов, — сказал Грубин. — Сколько в здании сотрудников?

— Не считая меня и Константина, восемь.

— Только-то?

— У нас в институте нет ни одной лишней единицы, — сказал доктор Ревин и устремил на следователя Грубина выразительный взгляд из-под полуприкрытых ресниц, взгляд, вероятно, означающий: ну а уж у вас, товарищ следователь, в конторе лишних людей более чем хватает, и эти «лишние люди» отнюдь не Онегины и Печорины. — Даже вот Константин, несмотря на свое родство с Марком Ивановичем, выполняет тут вполне определенные обязанности.

— Кто отвечает за безопасность зданий и персонала?

— А, это пожалуйста. — Доктор Ревин едва прикоснулся рукой к телефонному аппарату: — Вениамин Ильич, зайдите.

Несложно догадаться, что упомянутый Вениамин Ильич ждал где-то непосредственно за дверями, потому что не успел Ревин договорить, как вызванное лицо было уже тут как тут. Вениамин Ильич Донников по кличке Бен Ганн (кличку придумал язвительный Гамов, он же сложил прозвище и фамилию в близкое к оскорбительному звукосочетанию Ганн-Донников) был довольно невзрачным человеком, но неброская внешность и скромные габариты нисколько не мешали ему справляться со своими обязанностями, а порой даже помогали. В прошлом полковник КГБ, Донников уж конечно знал постулат о том, что «сотрудник не должен выделяться»-Этому постулату Вениамин Ильич старался следовать неукоснительно, даже выйдя в отставку и заняв должность в частном предприятии.

— Я исполняю обязанности начальника охраны данного объекта, — четко произнес он, усаживаясь перед Грубиным. — Моя фамилия Донников. Слушаю вас, товарищ следователь.

С одного взгляда Олег Орестович понял, что нарисовавшийся перед ним невзрачный тип куда более крепкий орешек, чем этот слюнявый интеллигент Гамов. Грубин задал Донникову несколько необязательных вопросов по организации охраны объекта, дежурно справился о том, не отмечал ли Вениамин Ильич тревожных сигналов касательно безопасности Марка Ивановича Крейцера, и, получив череду непроницаемых ответов, уставился на доктора Ревина. Наверное, этот еврей более перспективен в плане разработки, чем явный гэбист Донников.

— Насколько я знаю, вы медик, — сказал Олег Орестович. — Не так ли, Михаил Иванович? А вот я как-то не очень понимаю, ведь этот НИИ, по полученным данным, — иного профиля. Да и вышки на территории объекта не очень вяжутся…

— Сразу расставлю все точки над «i». Я — личный друг и лечащий врач Марка Ивановича. Да и здесь у меня имеются вполне конкретные обязанности, иначе я не исполнял бы в отсутствие Крейцера его обязанности. Что же касается несоответствия медицины и, скажем, физики, то, уверяю вас, вы ошибаетесь. Научные мужи вообще склонны разбрасываться. Взять Ньютона или, скажем, Бородина — профессора химии и великого композитора…

Сказав все это, доктор Ревин с явным облегчением откинулся на спинку кресла. Грубин почувствовал, как его заливает волна раздражения. Смеются эти ученые крысы, что ли? У них пропал шеф, убит или похищен, а они тут перед ним, следователем, свою эрудицию демонстрируют: и Ньютон тут, и Бородин какой-то! Нет, нужно приступать к обыску! Нужно обшарить это мерзкое местечко от крыши до подвалов, вытрясти все, что возможно! Впрочем, раздражение — не лучший советчик. Следователь Грубин мутно глядел куда-то поверх плеча доктора Ревина… Надо сказать, что Марк Иванович, при всем своем незаурядном знании медицины и физиологии, которое он продемонстрировал несколько раз за эти годы вполне явно и впечатляюще, — ненавидел докторов. Однажды ему стало плохо — судя по синюшному оттенку лица, с сердцем. Но как только приехала вызванная Костей Гамовым «скорая», Крейцер вскочил как ужаленный и, явно превозмогая боль, указал врачам на дверь. Грубину был известен этот инцидент со слов соседей Крейцера, и Гамов нехотя подтвердил, что да, было дело. И вот теперь доктор Ревин утверждает, что он был личным лечащим врачом Крейцера, врачом, судя по всему, единственным и универсальным. К чему такая конспирация? Нет, куда удобнее иметь дело с уголовниками, чем с… ну с вот этими. Уголовников можно просчитать, тогда как сотрудники НИИ…

— Приступим к осмотру объекта, — вставая, сказал Грубин.

— Прошу вас, Вениамин Ильич, сопроводите. Тут довольно своеобразное расположение коридоров и комнат, внутренний, так сказать, план…

— Обойдемся, — сказал Грубин.

— Да нет, не обойдетесь, — спокойно ответил Донников, — на территории вверенного мне объекта присутствуют резервуары с опасными химическими реактивами и хрупкое научное оборудование, которое при повреждении может попросту взорваться. Так что в целях собственной безопасности, товарищ Грубин…

— Хорошо-хорошо, — уступил тот.

При осмотре помещений, куда более многочисленных и просторных, чем это казалось при взгляде на здание снаружи, Грубин ощутил редкое для себя чувство подавленности и бессилия. Он даже ловил себя на мысли, что ведет этот бессмысленный обыск не столько ради подвижек в следствии, сколько для того, чтобы нащупать какие-то концы в странной, упорно не дающей ему покоя истории с подброшенным крокодилом и предупреждением касательно судьбы Гамова. Как могут соотноситься все эти внешне не связанные между собой моменты, Грубин пока не представлял, но, как человек с тренированной профессиональной интуицией, он чувствовал, что хищная тварь в аквариуме может показаться нежным цыпленком на фоне грубой и жестокой истины. Чувство бессилия усугублялось тем, что Олег Орестович решительно ничего не понимал в том, что ему приходилось созерцать в рабочих помещениях института. Осматривая вместе со своими людьми сложную, издевательски подмигивающую аппаратуру и шкафы с выставленными на них колбами и ретортами, он чувствовал себя туземцем, ступившим на борт мощного многопушечного фрегата колонизаторов. Казалось, что даже это ничтожество Гамов позволяет себе ироничные улыбки за спиной… В самом верхнем помещении здания, представляющем собой полусферический купол, обведенный открытой галереей, Грубин увидел то, что показалось ему смутно знакомым чуть ли не со школы.

— Как его…

— Телескоп, — снисходительно пояснил за его спиной доктор Ревин.

— А я думал, что телескопы должны быть установлены под открытым небом.

— Надеюсь, в том, что наш телескоп установлен в закрытом помещении, нет состава преступления. Это новейший рентгеновский телескоп, в его основу положен в том числе принцип осцилляции нейтрино, а равно некоторые наработки профессора Крейцера, которые, я думаю, мне будет позволено не озвучивать.

Грубин стиснул зубы и произнес:

— Ну что же… у вас тут довольно много направлений для исследований, хотя я так и не понял, какое из них главное и зачем так много всего… Я всегда думал, что все НИИ работают в чрезвычайно узком профиле.

— Надеюсь, вы удовлетворены? — спросил Донников, который все это время не отходил от Олега Орестовича ни на шаг. — Не хотелось бы быть назойливым, но я имею некоторое представление об оперативной работе. Не там ищете, товарищ следователь. Конечно, версия, что инцидент с Марком Ивановичем имеет отношение к его работе, перспективна и имеет право на существование…

Тут из-за спины следователя прозвучал вопрос Гамова:

— Олег Орестович, а я так и не понял, с какой целью вы меня-то брали?

Неизвестно, что ответил бы бравый следователь обнаглевшему подозреваемому, если бы откуда-то снизу не раздался звук, равно походящий на звериный рев и на гул и грохот разваливающихся деревянных стропил. Под ногами едва заметно дрогнул пол. Всех присутствующих в зале маленькой обсерватории словно подкинуло пружиной, и только Донников остался на месте, сцепив челюсти так, что хрустнули зубы. На его лице проступили серые пятна, и он, протянув руку, схватил Грубина за запястье:

— Не ходите туда. Я должен прежде проверить, не случилось ли несчастья…

— Несчастье случится с тобой, если ты не перестанешь мешать мне при исполнении! — прошипел Олег Орестович, и его вяло вылепленное желтоватое лицо оживилось, порозовело, молодо засверкали маленькие глаза-бусины. Выходит, чутье не обманывало его, и тут в самом деле кроется нечто, способное пролить свет на?..

— Свет на!.. — выбросил Грубин и, не договаривая, скатился по витой лестнице.

За ним помчался и сопровождавший его омоновец. Оставшиеся втроем Гамов, Донников и доктор Ревин обменялись взглядами, но если в глазах Кости не стояло ничего, кроме недоумения, то двое последних буквально излучали тревогу.

— Неужели из блока Си?.. — начал было Бен Ганн, но тут же оборвал сам себя. — Идем!!!

— А… что там такое может быть? — произнес Гамов.

Доктор Ревин, глядя в спину стремительно удаляющемуся Донникову, на ходу достающему из-под пиджака оружие, произнес:

— Я не готов ответить тебе на этот вопрос. Возможно, сам увидишь… В любом случае усвой одно: как бы ни повернулось, опасайся, избегай желтых квадратиков.

— К-каких желтых?.. — Гамов сглотнул и забормотал: — Н-нет, конечно, мне приходилось на своем веку допиваться до зеленых карликов, до говорящих черепашек и до мира во всем мире, но чтобы желтые квадратики…

Пока Костя произносил этот бессмысленный и неуместный монолог, доктор Ревин с грохотом ссыпался по лестнице, проявив несвойственную ему прыть и в точности повторив путь следователя Грубина и Ганна-Донникова, и уже на подходе к конечной цели своего марш-броска услышал глухой раскатистый треск выстрелов, ругань и божбу. И стоны, протяжные и мучительные, а потом вдруг ставшие короткими, прерывистыми, как гудки в брошенной трубке телефона.

— Так… Мне кажется, там есть на что посмотреть, — нетвердо сказал Гамов, однако же не ощущая ни малейшего прилива страха. В конце концов, выезжая сюда он запрограммировал себя на худшее.

Костя был совершенно и безукоризненно прав: посмотреть было на что. Основное действо разворачивалось на нижнем уровне НИИ, в помещении, которое вопреки своему низкому «подвальному» статусу было отделано серьезнее и основательнее прочих площадей исследовательского центра профессора Крейцера. Длинный и узкий, как колодец, коридор с высокими сводчатыми потолками и анфиладой боковых комнат был до отказа залит белым слепящим светом; на стенах, как ручейки расплавленного металла, пылали длинные извилистые световоды, а в самом конце коридора, расширяющегося сразу же во все стороны, включая уходящий под уклон пол и вздымающийся вверх сразу метра на три потолок, — кипела схватка. Гамов спустился в коридор и, схваченный со всех сторон мягкой прохладой, замер, прижавшись к стене. Не надо, не надо было ему лезть сюда, но ведь порой можно пойти на риск, ценой этого волевого усилия повернув свое ближайшее будущее к лучшему! Подобные этим мысли и проскакивали длинными беспорядочными искрами в голове Константина, когда он несколькими неуклюжими шагами-прыжками приблизился к месту драки, время от времени вжимаясь в дверные ниши, чтобы не угодить под рикошетящие от стен пули, пущенные мимо целей в длинное жерло коридора.

В драке принимали участие четверо. Одного из них Костя узнал сразу, это был следователь Грубин. Он стоял на одном колене и по-собачьи мотал головой, опустив к полу лицо, и от движений его облепленного мокрыми волосами черепа во все стороны гроздьями летела кровь. Рядом с ним на полу валялся пистолет, табельный ПМ, на который никто не обращал внимания. У дальней стены, тупика, которым заканчивался разросшийся во все стороны коридор, сцепились двое. Тот, что был сверху, приехал вместе с Грубиным и Гамовым, — сотрудник оперативной группы. В правой руке он держал спецназовский нож выживания и пытался достать им до лица или горла своего врага. Это ему никак не удавалось, потому что правое запястье было накрепко схвачено, запечатано огромной пятерней соперника. У омоновца было багровое лицо, на мощной шее вздулись сизые жилы, под камуфляжной амуницией судорожно перекатывались огромные мышцы, но никаких усилий не хватало, чтобы дотянуть гибельное лезвие до горла противника.

Тут же, чуть поодаль, в самом тупике, лежало неподвижное тело еще одного сотрудника опергруппы, и меж ребер его торчал автомат Калашникова без рожка с патронами, всаженный в тело прямо стволом.

— Ни хрена себе… — пробормотал Костя Гамов, щуря близорукие глаза и разглядывая тупик.

Нет, не тупик. Стена, которая должна обозначать этот тупик и завершать коридор, была рассажена надвое длинной полутемной щелью. Оттуда, из щели, выбивался толчками желтовато-зеленый свет, словно что-то ритмично пульсировало в застенном помещении. Гамов, который и не подозревал о существовании этого помещения, даже на цыпочки встал, как будто это могло помочь ему получше впитать увиденное. Между тем следователь Грубин перестал мотать головой, Он поднял лицо. Мутный взгляд его постепенно становился осмысленным и злым. Он протянул руку и, схватив пистолет, прицелился в двух бойцов, замерших в изматывающем немом усилии. Нет, конечно, цель была ясна: тот, что снизу. Но, словно каким-то звериным чутьем подхватив опасность, исходившую от следователя, неизвестный рванул руку сотрудника ОМОНа так, что затрещали кости. Тот вытянул носом длинный хлюпающий звук, заваливаясь набок, на пол; тускло звякнул нож, выпав из руки, и в то же мгновение незнакомец отскочил от пола, как баскетбольный мяч, и с быстротою молнии исчез в пульсирующей щели в стене. Надо отдать должное Олегу Орестовичу, он без раздумья бросился за тем в открытый проем.

Прошло около минуты. Никто не выходил, и ни звука не просачивалось из все так же рассаженной желтовато-зеленым световым клином стены. Медленно, глухо заворочался на полу спец из оперативной группы с перебитым запястьем и даже принялся шарить по бетонному полу второй, здоровой, рукой. Костя Гамов, оставшийся практически в одиночестве в этом залитом светом желобе, пошевелился в пустой нише, ощущая лопатками металлический холод дверной панели за его спиной. Ноги сами вынесли его к проему в тупиковой стене и бросили в неизведанное пространство помещения, о котором он, работая тут полгода, и не пытался даже подозревать.

Первый, кого он увидел ЖИВЫМ, был следователь Грубин. Он же, если уж на то пошло, оказался и последним. Нет, в этом вытянутом овальном помещении были еще трое людей. Все трое были мертвы. Но не было среди них ни доктора Ревина, помчавшегося из обсерватории в том же направлении, ни могучего незнакомца, так ловко расправившегося с тремя представителями опергруппы. А Олег Орестович стоял в трех шагах от входа, неизменной узкой и длинной щели в стене, и его повернутое вполоборота к появившемуся Гамову лицо то освещалось мягкими наплывами света, становясь злым и каким-то азиатским, то тонуло в мутном нежном полумраке.

У ног следователя горел ЖЕЛТЫЙ КВАДРАТ. Он был небольшой, примерно метр на метр, и его четко высвеченный по периметру контур то разгорался, до боли разрезая глаза, то тонул в этом мутном желто-зеленом вареве, которое наполняло собой весь объем комнаты. Но Олег Орестович, казалось, и не видел этот фосфоресцирующий контур. Он смотрел туда, где в длинном металлическом желобе, метров до шести в длину, желобе, обсыпанном мутно светящимися красными звездочками, лежали один за другим три трупа. Один труп был опознан сразу: это и был Сергей Петрович Монахов, о котором недавно шла речь. Спонсор. Банкир. Он выглядел так, словно только что прилег отдохнуть. Но Олег Орестович, конечно, и не собирался проверять, какого рода был этот отдых. Все очевидно.

Примерно посреди овальной комнаты виднелось небольшое возвышение в виде усеченной полусферы. Желтый квадрат практически примыкал к нему, а длинный желоб шел по касательной. Возвышение выглядело вздыбленным металлическим холмиком, но при более длительном взгляде на него казалось, что его контуры плывут, колышутся, словно кусок густого желе при легком касании.

— Что это такое? — бормотал Грубин. — Что это… за чертовщина?

Костя Гамов спросил от входа:

— А… а где же остальные?

Следователь хищно оскалил зубы и ответил:

— Где же тебя угораздило работать, Константин Алексеевич? Отсюда некуда деться, но между тем именно сюда прошмыгнули эти твари, Ревин и второй, что убил одного и моих людей, покалечил другого и мне раскроил череп!..

Он отступил от контура желтого квадрата и, просочившись через проем, снова оказался в тупиковом расширении коридора. Омоновец с переломанным запястьем уже сидел у стены и пытался дотянуться до АКМ, торчавшего в ребрах его товарища. Лицо его оплывало тяжелыми кожными складками. Грубин подскочил к нему, присел и выдавил медленно, буквально по слогу:

— Ну и как?

— Олег Орестович, я спустился сюда, в этот коридор, — быстро заговорил тот. По лицу густо тек пот. — Тут ничего не было, никого не было. Пусто. Тут же свет прямо в глаза шпарит, все видно, так что… А я уж было уходить, а тут вдруг… В общем, выскакивает из стены такой тип… здоровенный, хотя и нескладный… ручищи — жуть! Наверное, не ожидал, что мы тут окажемся, сначала вроде испугался, что ли… А потом… Ну! Леха начал было его прессовать, поднял ствол, а тот… ну я даже не понял, как он у Лехи АКМ выхватил и даже снимать не стал с предохра… В общем, развернул и Лехе стволом прямо в бочину!.. Я… я даже когда служил в… ну да у нас даже Колян такого не мог! Не знаю, где этот урод так навострился…

— То есть как — выскакивает из стены?

— А т-так! Мне сначала показалось, что вообще — сквозь стену. Стена, значит, начала раздвигаться… он прямо на меня р-р-раз! Выскочил! Не ожидал, видно, — сначала как бы испугался. Ну а остальное… остальное — вы видели!

— Да что я видел… Где этот… доктор Ревин? И Донников?

— К-какой Донников? А Ревин… Я видел, как он прошмыгнул в… общем, туда!

— Понятно. А ты видел труп пропавшего Монахова и двух его охранников? Ладно! Можешь не отвечать! Быстро наверх и всех — сюда! А ты, Гамов, что тут трешься, а?

— Так интересно же, Олег Орестович, — замороженным голосом отвечал Костя.

— Интересно! Тут трупов полон подвал! Ну и конторка! Труп банкира Монахова, совсем свежий, мать твою!.. Крррро… кодилы!

И отважный следователь Грубин, уже не глядя на своего подследственного, снова бросился в пульсирующий проем в стене. Он остановился напротив возвышения, этого металлического бугорка с едва заметно оплывающими контурами, повел по сторонам дулом пистолета… В желтовато-зеленом свете его согнутая фигура выглядела нелепо и фантасмагорично. Прямо у ног Олега Орестовича светился контур таинственного желтого квадрата.

Грубин негромко произнес:

— Ну где же вы, сволочи? Михаил Иванович… и ты, длинная скотина? Думаете, удастся уйти? Ничего, объявим в розыск, примет более чем достаточно. Даже черту Московской области пересечь не успеете.

— Гражданин следователь, с кем это вы?.. — осторожно вытягивая голову в пульсирующий проем, спросил Костя Гамов. В его голосе прорезалось циничное любопытство, и даже вид трупов не вернул в жилы недавний страх, мелкий, мерзлыми бисеринками, вызывающий озноб и потливость ладоней. — Кажется, начинаете понимать, что я тут вовсе ни при делах?

— Ты поговори, поговори, — не оборачиваясь, цедил сквозь зубы Грубин, чувствуя, как копится в больной ноге острая судорога, цепко пережимает пальцы, — смотри, пойдешь у меня по делу прицепом с этими умниками… Ревиным. Донниковым, этим верзилой проклятым. А их найдем… найдем, черт бы вас всех!

И вот тут раскрутилась в ноге дикая боль, вызрел острый спазм и пережал кости, суставы, а Грубин тоскливо замычал на одной ноте и, уже не сознавая, что делает, отдернул от показавшегося раскаленным пола стиснутую приступом стопу и шагнул вперед. Прямо в желтый контур квадрата.

Гамов посмотрел ему в спину и вдруг осознал, что сейчас что-то случится. Предостерегающие слова доктора Ревина «…избегай желтых квадратиков» гулко прозвучали в голове. А следователь Олег Орестович Грубин уже попытался сделать следующий шаг, как вдруг у него потемнело в глазах, словно опустили перед мысленным взором тяжелый занавес, еле заметно колышущийся, в тяжелых бархатных складках. В затылок вошла острая боль, перед которой отдалилось, заземлилось и ушло в пол то жалкое ощущение в ноге, которое еще несколько мгновений назад он, Олег Орестович Грубин, считал сущей мукой неизбывной и проклятием. Олег Орестович понял, что его поднимает вверх ногами и крутит, словно в роторе, какая-то могучая и верткая сила, сминает, как только что вылепленную глиняную фигуру, и, раскрутив, швыряет в темноту.

Косте Гамову понять, что он видел, не удалось. Просто заметались перед глазами быстрые призрачные вспышки, а потом огромная полупрозрачная тень, раскинувшись полощущимся на ветру широким плащом, метнулась вверх и вошла в потолок. И тотчас же стало темно: померк мерцающий желто-зеленый туман. И не было в комнате никакого следователя Олега Орестовича, как будто и не было его никогда. А Костя Гамов окаменел у стены, зажмурив глаза до головокружения, до белесых вспышек в глазных яблоках.

Следователь Грубин очнулся от все той же острой боли в ноге. Она вернулась, а с ней вернулся и окружающий мир. Шумело в ушах. Шум шел волнами, словно накатывал прибой. Какой-то тяжелый и характерный растительный запах засел в ноздрях, знакомый и в то же время чужой, нездешний. Да. Запах тины, что ли. Или ила. Грубин открыл глаза и тут же зажмурился снова: солнце ударило сердито, остро. Солнце, высоко стоявшее в голубом, без единого облачка небе, такое неистовое, окутанное призрачной дымкой, — это солнце никак не могло стоять над сентябрьским Подмосковьем. Грубин провел ладонью по влажному лицу и сел. Впрочем, тут же он едва не опрокинулся обратно. Было отчего. Прямо перед ним простиралась огромная река. Вдоль нее росли долговязые пальмы и кипарисы, а на противоположном берегу желтели невысокие горы. Берег же, на котором нашел себя Олег Орестович, был пологий, илистый. Следователь Грубин открыл рот и хотел было выругаться, но тут за его спиной раздался какой-то гортанный звук. Он обернулся и вскочил на ноги. Живописный всадник, по лицу араб, в длинных полосатых бело-зеленых одеждах (то ли халате, то ли в тунике, Грубин не знал) и с белым платком на голове, выехал к воде на здоровенном двугорбом верблюде.

«Так, — промелькнуло в голове Олега Орестовича, — чертовщина продолжается… Сначала крокодил, теперь вот… Мать твою… М-мать твою!».

Олег Орестович утер льющийся со лба пот и, старательно подбирая английские слова, чудом уцелевшие в памяти еще со школы, произнес:

— What is place? What is country?[25].

— Egypt,[26] — ничуть не удивившись дурацкому вопросу, сердито ответил араб и хлестнул верблюда.

Глава шестая. МЯТЕЖ.

1.

Корабль, Горн, столица Ганахиды.

— Гонцу еле удалось пробиться к Храму, пресветлый отец, — сказал брат Алькасоол.

Сын Неба молча кивнул, пристально глядя на собеседника. Как причудливо сплелись нити судьбы. Еще не так давно брат Алькасоол был узником в подземельях Храма, затем условно освобожденным, но под большим подозрением, а сейчас он стал тем, кому сам Сын Неба доверяет едва ли не больше, чем всем остальным…

— Он принес дурные вести.

— Да уж куда дурнее? — устало бросил Первосвященник. — Город охвачен мятежом. Власть и священные права Храма Благолепия под угрозой! Куда же хуже?

— Я и не сказал, что эти вести — хуже. Я только сказал, что они — дурные. Хотя как посмотреть… Только что прибывший гонец доложил, что перебит до единого человека пост, охранявший Пятый переход в Нижние земли, в Ланкарнак.

— Там были Ревнители? Или простое войсковое подразделение? Или ополчение из числа… гм?..

— Вы, безусловно, должны знать, пресветлый отец, что с некоторых пор охрана постов, ведущих в Верхние и Нижние земли, комплектуется только Ревнителями и Субревнителями. Так что подходы к лифтовым шахтам Обращенных охраняют только братья ордена. Однако же все они убиты. Все два десятка.

— Убить… уничтожить двадцать Ревнителей на земле… на благословенной земле Ганахиды?! — величественно вставая в полный рост, воскликнул Сын Неба. — Ты думаешь, брат Алькасоол, что Леннар распознал, что мы ему уготовили, и собирается нанести ответный удар, поставив на карту решительно все?

— Вряд ли он сумеет перебросить сюда серьезные силы, — отозвался Алькасоол, — мне известна пропускная способность лифтовых шахт… нет, не то. Если вырезанный пост в самом деле дело рук людей Леннара, то, скорее всего, действовала небольшая мобильная группа элитных убийц. Если, конечно, там орудовали не сардонары…

— Ты все-таки думаешь, брат Алькасоол, что они в состоянии на равных биться с Ревнителями? Доселе на это были способны только летучие отряды Обращенных. И то далеко не все. Разве тот, что под командованием ублюдка со Дна миров Майорга О-кана, ну и еще два-три…

— Я не хотел говорить, отец мой… Но скрывать истину не в моих правилах. Мне доложили совсем недавно, незадолго до прибытия гонца с дальних рубежей… Я думаю, подавление бунта сардонаров может оказаться куда серьезнее, чем полагал я и многие из братьев ордена, имеющие право голоса в Совете обороны. Так вот, в Храм доставлен труп сардонара. У него огромная рваная рана в животе. Так вот… — сглотнув, повторил омм-Алькасоол. — Так вот… Этот сардонар — не простой бунтовщик. Он — гареггин.

Верховный предстоятель, который до этого момента все так же находился на ногах, вздрогнул всем своим дородным телом и, машинально поднеся раскрытые ладони к самому лицу, осел. Его лицо посерело, лоб избороздили морщины, и только тут стало видно, насколько он старше, чем это кажется на первый взгляд.

— Неудивительно, что при сопротивлении этот бунтовщик сумел убить трех Ревнителей, — продолжал Алькасоол громким, мерным, ровным голосом, словно зачитывал плановый приказ по войскам, — но сам факт того, что среди сторонников Акила и Грендама появились гареггины!.. Вот уже несколько столетий никто не осмеливался использовать гареггов, при их помощи создавая и обучая гареггинов. Да и в былые времена, когда отряды гареггинов решали исходы войн, их содержание было крайне затратным, требовало огромных расходов. Ведь, покупая гареггина, наниматель обязался содержать пожизненно всю его родню до второго колена. А тут… Самое страшное, пресветлый отец, кажется, состоит в том, что Акил и Грендам получили гареггинов БЕСПЛАТНО. Они сумели убедить тех из своих бойцов, кто пошел на эту страшную жертву, что это нужно! Есть такие сведения… Но какова сила убеждения! Весь мой опыт подсказывает мне, что сардонары могут оказаться противником страшнее проклятого Леннара и его Обращенных, к тому же он там, далеко, а они здесь, и они уже взбунтовали Горн! К тому же сардонары и их вожди — фанатики, и нет такого средства, которое они не используют для захвата власти!

Верховный предстоятель пошевелил губами. Он ничего больше не сделал, только пошевелил губами, но одного этого слабого движения хватило мудрому и наблюдательному брату Алькасоолу, чтобы понять: никогда еще, даже в пору самых страшных поражений от Обращенных, Сын Неба не был так близок к глубокому и беспросветному отчаянию, как сейчас.

Чудовище извивалось в мощной руке Акила. Его отвратительная морда, лишенная глаз, разрывалась надвое, когда тварь шипела, открывая эластичную пасть, способную расшириться впятеро и налезть даже на человеческую голову. Акил бестрепетно наблюдал за этим длинным скользким червем, кожные покровы которого, черные, как ночь и глаза Илдыза, жирно блестели от слизи. Длиной червь был примерно в локоть, а его тело, утолщенное в первой трети, в дальнейшем было не толще мизинца. Акил говорил медленно, тягуче, уставив неподвижный взор на обступивших его полукругом сардонаров:

— Это — священный червь дайлемитов именем «гарегг». Из всех земель нашего мира, Верхних и Нижних, он водится только в Нежном болоте Кринну, мерзкой топи, и одном из множества Язв Илдыза, близ старинного криннского города Дайлем. Это древний и неприкосновенный гад, которым с незапамятных времен торговали дайлемиты, лживые люди с половиной лица. Гарегг — особая тварь. В старые времена он помогал плохому воину становиться хорошим, хорошему воину становиться великим, великому воину стать царем, а царю — стать полубогом. Конечно, жертвы, возносимые этому помощнику воинов, весьма велики, но разве станешь считаться с болью, кровью и жертвами, когда на кону стоит победа, великая слава и бессмертие в памяти людской? Я могу рассказать вам о том, какую неоценимую пользу приносит эта тварь из Нежного болота нашему священному делу, — со все увеличивающимся воодушевлением продолжал Акил, и вот уже его рыжие волосы разметались по щекам, и глаза пылают, а за спиной, за спиной словно в агонии машет руками и припадает к земле бесноватый Грендам, тот, кого зовут пророком пресветлого Леннара, великого Леннара, чье имя — суть тайное имя[27] светоносного, приносящего жизнь бога Ааааму. — Я могу рассказать вам, сколь важны для нас эти внешне мерзкие твари, которые на самом деле сама жизнь и доблесть. Но ведь и навоз, которым удобряют землю, отнюдь не благоуханен, а ведь именно он дает нам пищу и насыщение.

— Говори, говори, о шествующий рядом с пророком!

— Говори, многоустый Акил!

Акил скрестил перед лицом руки и, не обращая внимания на то, что слизистый хвост твари хлещет его по щекам, подбородку и переносице, продолжил свою вдохновенную речь:

— Во время оно каждый, кто соглашался стать гареггином, стяжал себе вечную славу, богатство и процветание своим потомкам. Вам же я не предлагаю ни денег, ни благословения Храма, лишь слава и благодарность истинно верующих, тех, кто Ищет Его и освобождения, будет вам наградой! А теперь смотрите, — еще более тягучим и напевным голосом продолжал один из двух вождей сардонаров, — я покажу вам, Ищущие, что может сотворить доверившийся мне и истинной вере в Него! Илам! Ступай сюда!

Полукруг сардонаров разомкнулся, и из него выступил высокий и худощавый полуобнаженный юноша с нежно-розовой детской кожей, сияющими темными глазами и движениями плавными и пластичными, словно у изысканного хищника на лучшей из его охот. Он встал рядом с Акилом, и тот, одним движением сорвав с него накидку, ткнул пальцем в бедро юного воина, где виднелся едва заметный шрам. Акил произнес:

— Не далее как вчера я, проверяя его новую силу и власть над своим телом, полоснул отточенным клинком по его ноге. Вот здесь, где белеет эта жалкая и едва заметная полоска шрама! Больно ли было тебе вчера, Илам?

— Совсем не больно, учитель, — звонким голосом ответил юноша, и что-то вроде скрытого торжества проскользнуло по лицу Акила быстрой, неуловимой тенью. Он сказал:

— Еще недавно Илам был просто храбр и прошел начальную воинскую подготовку. Это уже немало, но что такое храбрость, когда она не подкреплена силой, быстротой, выучкой и нечувствительностью к боли, даже самой острой и изматывающей? Стать иным Иламу позволил вот этот червь, священный червь дайлемитов гарегг! Этот червь способен образовывать с воином единое целое и давать ему такую силу, о какой он раньше не мог и мечтать! Не говоря уж о быстроте, недостижимой для обычного человека! А ведь быстрота и есть главное в бою, быстрота не только мышления, но и рук, и — главное — ног, ведь именно ноги позволяют воину менять позицию и ускользать от ударов врагов. Вот вы, братья сардонары, — кивнул он нескольким рослым парням в грубо сработанных нагрудных латах, по виду типичным легковооруженным пешим воинам регулярной армии Ганахиды, — вы, вот вы. Приведите сюда пленников. Кажется, их пятеро, и все они искушены в воинском искусстве?

В полукруг, в условном центре которого стоял рыжеволосый Акил, вытолкнули пятерых воинов. У одного было окровавлено лицо, другой чуть приволакивал ногу, у третьего проткнуто плечо и не действовала рука… Но эти раны не могут помешать пяти опытным воинам, спаявшись, стать грозной силой. И уж конечно это прекрасно знал Акил, когда приказал зычным голосом:

— Пленники! Возьмите вот эти остро отточенные колья. Не смущайтесь, это тренировочное оружие, колья неплохо сбалансированны, насколько вообще может быть сбалансировано изделие из дерева черной мангги, сам проверял. Илам, а ты вооружись вот этой тупой мангговой тростью. Обратите внимание, она вдвое короче, чем тренировочные колья. Ну что же, нападайте! Если сумеете одолеть Илама, дарую вам жизнь и право уйти или присоединиться к нам! Если же нет, то… Илам, в защиту!

Пятеро пленных воинов, куда более мощных и матерых, чем худощавый Илам, к тому же, в отличие от защищенных латами противников облаченный только в короткую набедренную повязку и с особыми матерчатыми наручами на шнуровке, — бросились на юношу со всех сторон. В руках Илама свистнула трость, и, взмахивая обоими ее концами с неимоверной быстротой, он с легкостью отразил первые несколько ударов, парировал выпад острого кола так ловко, что нападавший на него воин ранил собственного же товарища, а потом Илам буквально растворился в воздухе, когда на него одновременно ринулись сразу трое. Эти-то трое и столкнулись друг с другом. Наблюдавшие за схваткой сардонары расхохотались: какими увальнями выставил этих весьма опытных бойцов хрупкий юноша Илам! Акил, одобрительно усмехнувшись, приказал:

— Ну что же, довольно защищаться. Илам, нападай!

Вспыхнули бархатные глаза юноши, и трость, раскрывшись свистящим веером, начала гулять по плечам, по лицам, по спинам тех пяти, кто безуспешно пытался уклониться от неумолимого дерева трости, коей был вооружен Илам. На плечах, лицах, руках четырех воинов (пятый, получив отточенным колом в плечо, уже отполз в сторонку и нервно перетягивал рану обрывком ткани) стали появляться синяки и царапины. Собственно, больший урон таким жалким оружием, как тросточка в руках Илама, можно нанести лишь при значительном напряжении сил, но юноша, похоже, не особенно и напрягался. Он двигался с ошеломляющей быстротой и грацией и, похоже, искренне этим наслаждался, потому что за все время поединка с его лица не сходила детская торжествующая улыбка. Он перебрасывал трость из руки в руку, крутил в воздухе по два оборота вокруг собственной оси, щедро рассыпая при этом удары, мощным стригущим движением ног он подбрасывал свое тело и зависал параллельно земле, чтобы в следующее мгновение приземлиться за спиной соперника и снова неопасно, но болезненно ткнуть того тросточкой. Конечно, человеку опытному стало бы ясно, что, расписывая выгоды симбиоза с гареггом, Акил несколько лукавил: даже трехкратное убыстрение психомоторных реакций и значительное увеличение выносливости не заменят тренировок и опыта, а он у этого юноши явно имелся. Впрочем, маленькое лукавство Акила если и было кем замечено, то этот кто-то предпочел не говорить об этом. И когда Илам по знаку предводителя сардонаров отскочил в сторону и, вытянувшись, замер со все той же довольной улыбкой, зрители как один подняли вверх руки в знак восхищения, а один из сардонаров заметил:

— Ничего подобного не видел я даже в подземельях Храма, где проходят суровое обучение будущие Ревнители!

— Ну конечно, — отозвался Акил, — я, как бывший старший Ревнитель, охотно это подтверждаю… Уведите пленников! — кивнул он, и каждый из тех, кто только что свирепо нападал на хрупкого Илама, безропотно вернул какое-никакое, но оружие, и снова отдался в руки сардонаров… Это было тем более впечатляюще, что они, бесспорно, прекрасно знали свою участь.

Победительно улыбался Акил…

Тут с балюстрады, обводящей небольшой зал, в котором находились Акил, Грендам и их последователи, перегнулся кто-то лохматый, всклокоченный и крикнул:

— Твое повеление выполнено, учитель! Десять тысяч Ищущих захватили Этериану[28] и вышвырнули этих лживых отцов города прочь! Половина из них разбежалась, а остальные насажены на навершия ограды, обносящей Этериану! Перехвачено и убито трое гонцов, которые везли письменный приказ Гулиала, военного коменданта столицы, к стоящим у Горна войскам. В приказе стоит не только подпись Гулиала, не только собственноручная приписка Первого протектора Этерианы, но и печать Храма и отпечаток мизинца Верховного предстоятеля!

Акил выпрямился в полный рост и расправил плечи. Его глаза сверкнули, когда он воскликнул торжествующе:

— Вот оно как! Боги и демоны! Значит, Храм уже не полагается на хваленую выучку своих псов-Ревнителей и на тупую исполнительность и свирепость муниципальной стражи, а думает задавить нас числом, введя в город регулярные войска! Глупцы! Нам ничего не стоит развернуть течение этой реки против них самих! Хотя верно… Не стоит искушать демонов судьбы… Хорошо, что эти трое гонцов убиты. Во всяком случае, я еще САМ успею отдать приказ о вводе войск в Горн, когда все уже будет кончено. И пусть только попробуют не подчиниться! — Акил мотнул головой, и клубом пламени взметнулась копна его длинных рыжеватых волос, а мощные руки взлетели и скрестились в священном знаке сардонаров. — Ну что же, Разван, будь благословен ты за добрые вести! — добавил он, поднимая голову к балюстраде. — А использовал ли ты гареггинов? Я как раз излагал истину о великой пользе гареггов и о том, сколь отважны и непобедимы гареггины.

— Конечно же, Акил, — с готовностью заговорил тот, — две колонны гареггинов, по четырнадцать человек в каждой, первыми ворвались в Этериану, сметя стражу и расправившись даже с отрядом Ревнителей, присланных на подмогу Храмом! Выйдите на балкон, многоустый Акил, и ты, Грендам! Наставьте на путь!

— У нас только один путь, — тихо выговорил Грендам, возникая из-за мощной спины Акила, и в его сером глазу блеснул огонь, тогда как второй, мутно-карий, остался неподвижным и безжизненным. — У нас только один путь: на Храм!

Акил оглянулся и посмотрел на своего собрата. Нельзя сказать, что в этом оценивающем взгляде было много приязни. Акил не без основания считал Грендама болтуном, способным выпустить сто слов там, где можно было бы обойтись пятью, хотя и не высказывал этого мнения на людях. Но в эту минуту рыжий аристократ Акил, внутренне презирающий простолюдина и паяца Грендама, не мог не признать, что вот сейчас, именно сейчас слова этого болвана, выдающего себя за пророка и прозорливца, — истинная правда, и выказана эта правда так, как надо.

На Храм!

Акил был опытным воином, обучение, инициация и последующее пребывание в ордене Ревнителей ни для кого не проходят даром. Он прекрасно понимал, что даже захват Этерианы и пленение Первого протектора ничего по большому счету не меняют. Сардонарам ловко удалось взбунтовать чернь, использовав слух о пущенном в народ море и предъявив наглядное доказательство злого умысла храмовников. Но одно дело — резать глотки растерянным стражникам и тем неразумным из числа горожан, что пытаются противостоять озверевшей толпе, и совсем другое — пойти на приступ этой прекрасно укрепленной и защищаемой сотнями Ревнителей каменной громады — Первого Храма всех земель, и Верхних и Нижних.

Акил и Грендам поднялись на балюстраду и, преодолев длинный гулкий коридор, вышли на огромную открытую лоджию с красивыми каменными перилами, сработанными в виде ряда скульптурных изваяний — взявшихся за руки мужчин, обнаженных женщин и нескольких нелюдей, скалящихся в зверообразных улыбках. Отсюда, с лоджии, открывался вид на Этерианскую площадь, одну из красивейших в Горне. На Этерианской площади стояли дома знатных ганахидских вельмож и высокопоставленных храмовников; в одном из таких домов, захваченных сардонарами, и находились сейчас вожди Ищущих, а точно напротив этого особняка высилась жемчужина архитектуры, самое красивое здание на площади — сама Этериана, во всем великолепии своих трех симметрично расположенных куполов, резных несущих колонн, крытых галерей и живописных аркад.

Коротким энергичным жестом Грендам приказал всем сопровождающим удалиться. Вожди сардонаров остались одни.

Акил, опершись локтем о затылок статуи обнаженной девушки с искусно изваянным ожерельем-оберегом на шее, молча наблюдал за тем, как из окон и арок Этерианы сардонары, забрызганные кровью и бряцающие окровавленным же оружием, один за другим выкидывали людей — и еще живых, и только что испустивших дух. И тех, кто отчаянно сопротивлялся, дрыгая ногами, размахивая руками или же кровоточащими их обрубками. Многие из несчастных были в черных накидках этерианцев, заседающих в высоком Совете столицы Ганахиды. Но ни торжественное черное облачение отцов города, ни две выкрашенных в белое пряди на непокрытых головах не спасали их от одной и той же участи: вниз — из окон и арочных проемов — на остро отточенные прутья ограды и на пики столпившихся под стенами столичного Собрания сардонаров. Грендам облизнул серые слюнявые губы и произнес с ноткой удовлетворения:

— Ну что же, я печенкой чуял, что будет сложнее… Видать, Акил, не всегда моя печенка чует, как истинно. Да и говорил я, что будет совсем по-другому… Слишком легко они сдали Этериану.

— Твоя печенка безошибочно и истинно чует только выпивку, а твой язык, Грендам, хоть и мелет без умолку, чаруя толпу, но питает необоримую страсть только к черному порошку, мерзкой отраве, которой ты обмазываешь себе десны, — отозвался Акил. — Поменьше бы ты болтал… Если эти безумцы узнают, что НИКАКОГО МОРА нет и в помине, они не будут так резвы и бесстрашны. Этим бойцам удалось достичь победы столь легко лишь потому, что они думают: отступать некуда, только падение Храма может продлить им жизнь.

— А ты доподлинно знаешь, что этот жуткий труп на площади Двух Братьев… что он на самом деле… безвреден?

— Да.

— А если ты в этом так уверен, то отчего мне не скажешь?.. Не поделишься этой уверенностью, поглоти меня Язва Илдыза?..

— Ты все узнаешь. Ты слишком болтлив, чтобы я мог вот так, сразу, открыть тебе источник своих сведений.

Грендам оскалил желтые зубы в нехорошей ухмылке, долженствующей означать понимающую улыбку. Впрочем, возражать своему соправителю он не стал: втайне он побаивался Акила, прошедшего, в отличие от простого плотника Грендама высшую боевую школу Ревнителей и способного без особого труда расправиться с десятью такими «пророками», как Грендам. Иной раз Грендам даже удивлялся, отчего Акил до сих пор не сделал этого. Впрочем, нет: для этого имя Грендама слишком популярно у ганахидской черни…

— А если ты надеялся справиться только одной яростью толпы, то зачем же ты тогда заставлял своих лучших воинов глотать эту мерзость… этих тварей?.. — спросил он у Акила.

— А затем, что эти гареггины явятся тем наконечником, при помощи которого можно пробить любую, даже самую прочную оборону. А уж людская толпа, как вода в поврежденной плотине, сумеет расширить брешь. Это же так просто, Грендам! Без помощи гареггинов мы все равно не сумели бы взять Этериану, а уж о захвате Храма я и не помышлял бы! Даже небольшой отряд Ревнителей, укрывшись за стенами Этерианы, сумел бы остановить десятитысячную толпу!

— Это еще почему?

— А видишь… — Акил сощурил глаза и указал простертой ладонью на здание городского Собрания, кипевшее мечущимися фигурками, крошечными в сравнении с масштабами Этерианы, — проникнуть внутрь можно только через длинные и узкие коридоры и галереи. Зодчие, возводившие Собрание, знали, как сделать его как можно более неприступным. Трое опытных и мастеровитых воинов способны совершенно перекрыть и закупорить такую галерею. Недостаток пространства будет мешать нападающим, и, таким образом, с обороняющимися сможет сражаться только первый ряд тех, кто атакует. Так что первый ряд нападающих должен если не равняться в доблести и боевом искусстве с Ревнителями, то уступать им не очень серьезно. Для того я и возродил древнюю традицию гареггинов… Далеко не всякий гареггин способен обращаться с мечом, как хотя бы рядовой Ревнитель. Зато он почти наверняка быстрее, он выносливее, и — главное — он может некоторое время сражаться, получив добрый десяток смертельных ран. Обычно этого времени хватает, чтобы продавить даже самую серьезную оборону. Именно так наши сардонары взяли Этериану. Именно так мы попытаемся взять Храм…

На освещенном пространстве лоджии беззвучно появился Разван — тот сардонар, который сообщил Акилу и Грендаму о падении здания городского Собрания. Впрочем, чуткий слух Акила различил тихий, еле уловимый шелест его шагов задолго до того, как Разван вышел из глубины особняка: Посыльный возник за спиной Акила, и в это мгновение глава сардонаров, молниеносно развернувшись вокруг своей оси, выбросил вперед руку и, ухватив Развана за мясистое ухо, притянул к себе:

— Разве я звал кого?

С площади рвался многоголосый рев. Там, за пенно бурлящими толпами, за белыми, черными, рыжими барашками голов, в недрах Этерианы вспыхивали и гасли, как огоньки, отчаянные тоскливые вопли. Они прорезали многошумные звуковые валы, как раскаленный хрупкий клинок режет аморфный глиняный массив, и тут же остывали, ломались и гасли. Акил повторил, не спуская глаз с побагровевшего и исказившегося лица слуги:

— Разве я тебя звал?

— Там… многоустый Акил, тот, кто шествует… рядом с… Там к тебе пришли люди. Мы хотели не допустить их, но они сказали, что желают видеть тебя и Грендама и что, если мы причиним им хоть малейший вред, ты лично перережешь горло каждому, кто виновен… Они — дайлемиты.

— Дайлемиты? — спросил Грендам; Акил молчал. — Это те, что из города… оттуда, где разводят этих мерзких червей? Так?

— Они самые, — кивнул Акил. — Как они узнали, что мы именно тут, в этом особняке?

— Они не стали с нами разговаривать. Высокий, тот, что у них главный, сказал, что будет говорить только с вами, многоустый Акил и Грендам… тот, что…

— Зови! — перебил его бывший старший Ревнитель.

Разван затрепыхался, распуская по всей своей напряженной физиономии сетку морщин от подобострастной усмешки:

— Но… как же, мудрый Акил, так можно рисковать? А если это вдруг наемные убийцы, подосланные Храмом? Если они?.. Правда, мы обыскали их и оружия не нашли, но эти чужеземцы могут применить какую-нибудь подлую хитрость… Эти, из Нижних земель, горазды на разные подлости… и…

— Еще одно супротивное слово, и я оторву тебе ухо и заставлю сожрать во славу Леннара и пресветлого Ааааму, — негромко произнес Акил. — Я сказал: зови! Да, и вот что: передай приказы всем сотникам, чтобы они Расчистили площадь и перебросили все боеспособные отряды, в том числе и ополченцев и примкнувших к нам горожан, ближе к высотам Храма. Мне больше не нужны на Этерианской площади эти воющие толпы!

— Понял, мудрый Акил.

— Зови гостей!

2.

Дайлемитов было шестеро. Все они были одеты согласно обычаям, бытующем в их народе, а, надо сказать, дайлемиты славились чрезвычайной сдержанностью, закрытостью и враждебным отношением к иноплеменникам — даже тем, кто жил на одном Уровне с ними, в Кринну. Каждый из этих шестерых был завернут в длинный плащ из эластичной темной ткани, секрет изготовления которой известен только в Дайлеме. На головах незваных гостей поблескивали диковинные для Горна головные уборы, сработанные из мелких металлических колечек, а лица были больше чем наполовину закрыты повязками, не стесняющими дыхания, но дающими о внешности этих людей лишь самое приблизительное и размытое представление.

Говоря о наемных убийцах, Разван был в чем-то прав: нет людей более подозрительных и непонятных, чем дайлемиты, а под их одеяниями можно спрятать целый боевой арсенал. Это не свирепые и прямодушные наку, не гостеприимные арламдорцы, подданные добрейшей королевы Энтолинеры, не буйные и дубоватые жители Горна, столицы Ганахиды, любящие хорошенько выпить и подраться. Впрочем, Акил не питал к скрытному и угрюмому дайлемитскому народу неприязни или страха: его мать была родом оттуда, так что гарегги, священные черви Дайлема, не зря появились у сардонаров…

Нет, не всех дайлемитов стоит опасаться. Кто-кто, а Акил прекрасно знал, КТО из уроженцев славного города Дайлема, что в землях Кринну, представляет собой настоящую угрозу. Бояться следует только так называемых «бродячих» дайлемитов. Эта каста в Дайлеме существовала испокон веку.

Первые «бродячие» дайлемиты появились, верно, вскоре после первого же из разливов, который случился в Нежных болотах, родине священных червей гареггов. Болота словно распухают, наводняются желтоватыми мутными потоками; вываливается из берегов и чувственно дышит мерзкий зловонный ил. Все это странным образом совпадает с брачным периодом червей гареггов. Нет, никакой брачной игры… Никаких заигрываний. Червь гарегг-гермафродит. Он способен дать потомство раз в жизни, и дать это потомство он может только в одном месте — в теле крупного живого существа. Рыбы, животного…

…или человека.

Первые из гареггинов, людей, в тела которых вселились черви, сразу же воспользовались плодами невиданной силы, последствиями выгодного симбиоза. Кто силен — тот и прав, и первые из гареггинов, еще не знающие о грядущей плачевной своей участи, а только наслаждающиеся невесть откуда взявшейся мощью и неуязвимостью, быстро встали на нехороший путь. Безнаказанность пьянит. Даже Ревнители, узнав, ЧТО дает гареггинам силу, отказались усмирять этих бойцов. К тому же в анналах Храма нашлось кое-что о червях, Послужившее обильной пищей для размышлений…

Гареггинов объявляли нечистыми — на этом миссия Храма была завершена. Но надо отдать должное криннским Ревнителям, ну и — конкретно — братьям ордена из города Дайлем: первые отряды «бродячих» создали, отобрали и обучили именно они. Ради уничтожения гареггинов Храм закрыл глаза на то, что боевые методики ордена вверяются непосвященным. Так «бродячие» дайлемиты-бойцы, созданные для усмирения гареггинов в период разливов Нежных болот, получили негласное благословение Храма. Таковых дайлемитов, с одной стороны, мало, и они не представляли опасности для Храма, а с другой — они снимали с Храма эту головную боль, заботу об обуздании гареггинов и уничтожении гареггов. Отсюда — происхождение одежды дайлемитов… Это связано с тем, что червю внутри человека нужно больше света и кислорода, и гареггины ходят почти голыми. И потому «бродячие» дайлемиты, в противовес своим соперникам и дабы показать окружающим, что червя в них нет, облачились в закрытые одежды. Постепенно эта манера одеваться распространилась с «бродячих» на все население Дайлема…

Кто-кто, а Акил знал это.

Явившиеся к нему люди были именно «бродячими», и Акил определил это одним беглым взглядом из-под приопущенных ресниц, нежных и длинных, как у женщины.

Войдя, все «бродячие» дайлемиты как один подняли левую руку в знак приветствия. Как и положено уроженцам Дайлема, их кисти были искусно забинтованы, так, что оставались открытыми лишь верхние суставы и кончики пальцев.

Грендам, видевший дайлемитов вживую в первый раз, пробормотал:

— Это чего это они? Какие-то… странные… Они нас не грохнут, Акил? Зря ты охрану отпустил-то…

Акил скривил губы:

— Грохнут на глазах нескольких тысяч наших сторонников? Никто так, как жители славного Дайлема, не ценит жизнь, и платить жизнью шестерых дайлемитов за две наши — это, по их представлениям, величайшая глупость! Не так ли, уважаемые?

— Ты совершенно точно сказал, Акил, — глуховатым голосом откликнулся тот, что вошел первым, высокий, с широкими плечами, чуть сутуловатый. — Не зря и в твоих жилах течет кровь дайлемитов.

Он говорил по-криннски, на звучном и благородном дайлемском наречии. Акил ответил на том же языке:

— Тебе это известно? Кто ты таков? Зачем вы явились сюда, в Горн? Неужели не нашли более удачного времени, ведь город охвачен мятежом!

— Да, мятежом, который зажгли и возглавили сардонары. И именно потому мы и явились сюда. Я хочу предложить нашу помощь.

— Э, — презрительно скривился Грендам, и его разноцветные глаза тускло засветились, словно у выцедившего жертву хищника, — чем вы можете помочь вшестером огромному делу сардонаров?..

— Неважно, сколько нас. Важно, кто мы.

— И кто же? Назови свое имя! Твое и твоих спутников. А то я не привык разговаривать с какими-то безымянными проходимцами, — отозвался Грендам с той вульгарной ноткой, что отличала поведение и манеру общения бывшего плотника еще в ту пору, когда он был беспутным и вечно пьяным забулдыгой из трущоб Ланкарнака, а не сотрясал обитель Первого Храма в Горне.

Сутуловатый едва заметно поклонился. Его спутники остались недвижимы… Высокий предводитель дайлемитов произнес:

— Зовите меня Третий.

— Что за странное имя? Гм… — Грендам потянулся.

— Это не совсем имя. Просто я хочу подчеркнуть, что я тут — Третий, и ничего более. Что толку в именах? Ведь первые двое — вы, вожди сардонаров, Акил и Грендам. Так что Третьему позволительно быть безымянным.

— Ты умеешь располагать к себе людей, — вдруг взял слово Акил, перебивая Грендама, который явно хотел воспротивиться такому положению вещей. — В самом деле. Пусть будет Третий. Имена твоих спутников, я так понимаю, ты и вовсе не захочешь открыть.

— Ну почему же? Я могу назвать все имена, и свое собственное в том числе, я могу даже открыть лицо и приказать сделать то же самое моим людям, хотя обнажать лицо вне дома и тем более вне своего родного города, как тебе прекрасно известно, — позор для людей нашей крови. Точно так же тебе известно, что самое бранное слово в нашем народе, оскорбление, за которое может расплатиться кровью не только обидчик, но и весь его род, включая женщин и стариков, — «гололицый». Только зачем тебе видеть наши голые лица, мудрый Акил? Ты и так видишь людей насквозь. Это не грубая лесть, клянусь личинками священного червя! Просто в беседе с человеком нужно не преступать определенную грань, дабы не повредить общему делу.

Акил качнулся вперед, и его руки хищно взметнулись перед точеным лицом в священном жесте сардонаров:

— Какое же у нас с вами общее дело? Ты упоминал тут…

— Да! Ты видишь самую суть вещей. Я в самом деле хочу предложить тебе гареггов. Нам стало известно, что ты сумел возродить эту древнюю традицию, славную для Дайлема, и вот мы здесь.

Акил повернулся к нему спиной и окинул взглядом уже пустеющую площадь, растворяющиеся в вечерних сумерках людские толпы, мало-помалу редеющие и рассредоточивающиеся по близлежащим улицам и проулкам. Пешие и конные отряды сардонаров, провозглашая славу Леннару, Акилу и блаженному Грендаму, выдавливали людей с площади. Нескольких буйных горожан затоптали их же сограждане, но никто этого не заметил. Сардонарские глашатаи, в блестящих кирасах и с обмотанными желтыми повязками шеями, призывали горнцев направиться к Храму. Бойня у Этерианы тоже подходила к концу, и только несколько разрозненных групп мятежников выводили из различных порталов Собрания жиденькие вереницы смирившихся, поникших людей (большей частью из числа стражи) и тут же, у ограды и возле забрызганных кровью стен, сноровисто и деловито рубили им головы и вспарывали животы. У многих палачей были такие лица, словно они выполняли какую-то кропотливую работу по дому или хозяйству, а не занимались душегубством. Акил потер рукой лоб и, снова обратившись к Третьему и прочим дайлемитам, сказал:

— Вот как! Вы хотите выгодно пристроить товар, который раньше было затруднительно продать, так?

— В чем-то можно выразиться и так. Я не думаю, что ты откажешься от нашего предложения.

— Не спеши с выводами, дайлемит! Ты верно заметил, что я разбираюсь в людях. И я никогда не принимаю первого предложения, пусть даже очень выгодного. Собственно, я сказал напрямую. Мы нужно быть уверенным…

— Я могу дать тебе эту уверенность, — вклинился Третий в малую паузу, допущенную Акилом, — потому что мы явились не только касательно гареггов. Мы хотим влиться в ряды сардонаров. Мы хотим брать Храм. Мы готовы встать во главе одной из штурмующих колонн.

Грендам, который все это время занимался тем, что оглаживал незваных гостей уничижительным взглядом и облизывал языком углы рта, выражая тем самым полнейшее равнодушие, едва не свалился вниз, на площадь, чуть не перевалив через фигурные перила. Как один из Двух вождей сардонаров, он мог совершенно обезопасить себя от участия в вооруженных столкновениях, ограничившись зажигательной истеричной болтовней. И ему было совершенно непонятно, почему эти пришлые сами ищут себе смерти, объявляя о желании брать приступом твердыню Первого Храма! Он пробулькал что-то невнятное, но язык слушался как-то не очень… Акил сделал шаг вперед и сказал:

— Ты отвечаешь за свои речи, Третий? К нам склонилось множество людей, особенно за последнее время — но никто еще не изъявлял желания встать на острие штурмовых колонн! Я, конечно, знаю, что мои соотечественники по материнской линии, дайлемиты, довольно умелы и храбры в бою. Но что-то не припомню я такого самопожертвования среди славных жителей Дайлема! Хотя… вы, я так понимаю…

— Вот именно! — воскликнул Третий.

— Да, я заметил, что ты и твои спутники — из «бродячих», — кивнул Акил. — Принимать ваши услуги достаточно выгодно, я знаю, какие бойцы дайлемиты этого рода. Но «бродячие» всегда занимались только ОДНИМ делом. Они убивали гареггинов! А между тем мои ударные отряды состоят именно из них…

— Наверное, я рано приписал себе проницательность, Акил, — сумрачно заметил «бродячий», касаясь забинтованной рукой шлема, прикрывающего голову, — раз уж ты не можешь допустить, что и мы, дайлемиты, способны стать сардонарами!

— Весь Кринну и окрестности Дайлема кишат летучими отрядами Обращенных, — ядовито заметил Грендам. — Власть Храма слаба там, Ревнители разрознены и в смущении, и если вы уверовали в Леннара и его учение, то вы могли спокойно перебежать к нему…

— Отчего же в таком случае ты, красноречивый Грендам, сам не перебежал к нему после того, как наблюдал Леннара на ланкарнакской площади Гнева? Наверное, потому, что сам хотел власти, а Леннар никогда не подпустит к ней таких, как ты? — вкрадчиво проговорил Третий. — Ладно. Не будем вести этих бессмысленных споров. Если мы умные люди, то поняли друг друга, а глупцам не свалить Храм.

Грендам гневно запыхтел, но Акил одним движением бровей пресек его намерение возразить, и тот с легким ворчанием попятился к колонне. Акил, закрыв один глаз и повернувшись к дайлемитам вполоборота, наконец произнес:

— Хорошо. Первый штурм Храма назначен на утро. Но прежде я должен взглянуть на червей. Это взрослые особи или — лучше — личинки возрастом в две седмицы?

— Последнее, — ответил Третий хладнокровно. — Я передам их вам за определенную плату. Но есть условие: вы получите гареггов только после штурма. Не хочу сейчас говорить о деньгах, к тому же, как мне кажется, у сардонаров и сейчас довольно гареггинов.

Акил сверлил его взглядом. С гареггами у него была проблема. Все те, что были, принес ему Илагай, его троюродный брат. Брат, о существовании которого Акил даже не подозревал. Илагай был «диким» гареггином. Он знал, что его время недолго, но все-таки рассчитывал сколько-то пожить, справедливо считая, что сумеет ускользнуть из лап «бродячих», число которых в связи со всей этой смутой изрядно уменьшилось. Однако после появления в Кринну летучих отрядов Обращенных ему пришлось оттуда бежать. И он заявился к до сей поры никогда им не виданному братцу как раз в тот момент, когда Акил ломал голову над тем, что ему противопоставить Ревнителям. Гарегги решили проблему. Но, к сожалению, их запас уже иссяк. А где взять еще — Акил не представлял. И вот такой подарок… «Если этот дайлемит и его сообщники в самом деле задумали предательство и если они на найме у Храма, то мы всегда Успеем перерезать им глотки или даже устроить ритуальное аутодафе гликко, — размышлял он. — Никогда не стоит горячиться в деле привлечения новых сторонников, но и чрезмерное недоверие и злоба, как у этого болвана Грендама, еще менее уместны… Священный червь! Если хотя бы половина того, что он сказал, — правда, то эти дайлемиты уже пригодятся, а дальше… а там видно будет!» Акил мельком оглянулся на своего как никогда безгласного соправителя, славного прорицателя Грендама, поднял скрещенные руки и бросил:

— Согласен!

3.

Окрестности ганахидского, Первого, Храма.

— Не так много до сигнала.

— Да, сумерки начинают рассеиваться. Все-таки сколь долговечны эти леобейские кондиционные системы, которые даже пятнадцать столетий спустя имитируют смену дня и ночи… зимы и лета… Не устаю удивляться этому чуду!

— Казалось бы, кому-кому, а тебе, Лайбо, пора и перестать удивляться.

— Да, тун Гуриан. Хотя кто бы молчал! У вас в Беллоне несколько веков тому назад нарушился климат-контроль. Авария, катаклизм! Ну и в результате — нескончаемый холод, вечно исходящие паром теплые озера… только они и сохранили доступ к контурам теплоносителей. Академия разобралась, в чем дело, и вашим гордым аэргам, всем этим альдманнам, альдам и тунам, послали запрос: дескать, за несколько лет можно устранить неполадку и восстановить прежние, докатаклизмные, погодные условия. И что же? Все двадцать пять родов встали на дыбы, альдманны, Озерные владыки, заявили самому Леннару, что не позволят изуродовать тело и душу их суровой родины! Нет, сказали они, ты можешь приказать, Леннар, и мы скрепя сердце выполним приказ, но!..

— Не будем об этом, Лайбо. Не время… Если нам удастся проникнуть в Храм, пользуясь этой уловкой Леннара, то…

— То и тогда ничего не будет ясно. Не знаю, каков полководец этот Акил, но будь он даже самим Ксуталом Железным, лучшим и легендарнейшим военачальником Беллоны за все времена, что существует моя родина, то и тогда… И тогда высоты Храма могут оказаться недосягаемы…

— Тсс! Скоро сигнал!

— Молчите, — раздался за их спинами негромкий властный голос, и оба тотчас умолкли.

Лайбо, впрочем, хотел сказать что-то, но слова словно застряли у него в глотке, когда он с округлившимися от удивления глазами сначала схватился за грудь чуть пониже сердца, а потом закашлялся и, желая приглушить этот хриплый кашляющий звук, поднес ко рту ладонь. Сдвинул повязку, закрывавшую нижнюю часть лица… Когда он отнял ладонь от губ, то увидел, что кончики пальцев окрашены кровью. Лайбо быстро поправил повязку, возвращая ее на исходное место. Тун Гуриан спросил быстро и со смутной тревогой:

— Что с тобой?

— Н-ничего, — пробормотал Лайбо. — Мне кажется… н-ничего страшного… я думаю…

Тун Гуриан не ответил. Беллонцы отличаются превосходным чутьем. Каждая нотка в голосе Лайбо, неуверенная и дряблая, свидетельствовала о том, что Лайбо солгал. «Вот оно, — подумал тун Гуриан, — вот оно… яд… Неужели уже?..».

Короткая, непрерывно нарастающая глухая дробь за их спинами раскачала и обрушила тишину. Лагерь сардонаров содрогнулся и пришел в движение.

Час штурма пробил.

…В душе тех, кто никогда не видел ни одного из Храмов Арламдора, эти грандиозные сооружения всегда поднимали сложное чувство, включавшее в себя напластования из страха, восхищения и сознания собственного ничтожества. Храмы строились нарочито грандиозными, а беспощадный Закон карал за нарушение древней традиции: никто не может строить здание выше куполов этих символов веры. Первый Храм по сути представлял собой почти точную копию того, что был разрушен катаклизмом в Ланкарнаке, но несколько превышал его по размерам. Вернее Храм в Ланкарнаке был почти точной копией Первого… Первый Храм напоминал гигантского серо-голубого каменного осьминога, простершего вокруг себя восемнадцать щупалец в диаметре около четырех с половиной белломов. Щупальца-галереи, хоть относительно небольшие в сравнении с главным зданием Храма, при ближайшем рассмотрении представляли собой громадные сооружения, вытянувшиеся на два беллома каждое и имевшие в высоту от двадцати до тридцати человеческих ростов. К галереям, вливавшимся в главный корпус так, как несколько рек впадают в озеро, лепились постройки меньшего калибра, имевшие в большинстве своем не богослужебное, а хозяйственное и административное назначение. Не надо забывать, что Храм держит в кулаке не только духовную, но и государственную, законотворческую и судебную власть… Храм назначает и ниспровергает королей и правителей, формирует законодательные собрания и разгоняет их. Как стадо бессловесных скотов. Большая и, быть может — скоро, — непосильная для нынешних церковных иерархов власть…

Главный же корпус Храма, скрывавший за своим каменным панцирем несколько сотен нефов далеко не скромных размеров, венчался грандиозным куполом, на самой вершине которого виднелась впадина, наполненная теплой дождевой водой. Впадина, относительно небольшая на фоне общих размеров громадного сооружения, на деле была целым озером и являлась священной купелью, служившей для ритуальных омовений жрецов Благолепия.

Попасть внутрь этого храмового комплекса можно было через любой из восемнадцати въездов, открывавших собой каждую из щупалец-галерей. Мощные арки въездов, зажатых меж высоких каменных пилонов, были превосходно приспособлены для обороны. На пилонах, мощных каменных столбах с рядом утолщений по всей длине, имелись смотровые площадки, отлично укрытые для посторонних взглядов и предназначенные для размещения тут наблюдателей или стрелков. Въезды запирались высоченными и тяжелыми раздвижными воротами из черного манггового дерева, окованного несколькими полосами металла. Даже если существовала возможность пробить в мощных воротах брешь при помощи всех мыслимых подручных средств, огня или размягчающих химических растворов, все равно для этого требовалось значительное время: прочное мангговое дерево плохо горит, чрезвычайно твердо и неуступчиво… Впрочем, любой, кто попробовал бы пробраться к воротам, прожил бы не больше нескольких мгновений: стрелки Ревнителей славились своей меткостью, равно как и метатели ножей и копий — копий коротких, для ближнего боя (миэллов) и длинных (гараннидов).

Но даже если допустить, что осадившие Храм воины сумели прорваться через ворота и оказаться в нефе, где каждый из гостей священной обители должен пройти ритуальное очищение… Даже если допустить это, все равно — доступ в главную галерею-щупальце преграждался каменной стеной, поднимавшейся и опускавшейся при помощи тайного механизма. Таким образом, восставшим оставалось бы прорываться в сердце Храма по узким ходам, идущим параллельно главной галерее на высоте более десятка анниев. А как защищаются узкие ходы и переходы, известно на примере Этерианы…

Но здесь, в Первом, сардонаров ожидали отнюдь не жалкие муниципальные стражники и перепуганные заседатели городского Собрания, которых можно резать, как убойный скот. Общий гарнизон Храма достигал полутора тысяч Ревнителей и Субревнителей, а при необходимости почти каждый из девяти сотен жрецов Благолепия мог взяться за оружие, которым они владели с ненамного меньшим искусством, нежели братья ордена.

И эту твердыню, царившую над миром вот уже около пятнадцати веков, Акил собирался взять за ОДНО УТРО.

Как?

Большинство из пятнадцати тысяч сардонаров, осадивших Храм, даже не задумывалось об этом. Вера в своих вождей превышала сомнения в собственных силах и принижала истинные возможности Ревнителей, некогда непререкаемо грозные. Впрочем, Акил был в самом деле грамотным военным. Справедливо сочтя, что нет смысла осаждать все восемнадцать порталов, ведущих в Храм, — банально не хватит сил и средств, он поставил контрольные посты у шестнадцати въездов в Первый, придав каждому из постов по крепкому отряду ветеранов. Это было необходимо, потому что эти посты состояли большей частью из горожан-ополченцев, лишь недавно примкнувших к сардонарам и не очень уверенно владевших оружием. Основные же силы, наиболее обученные воины общей численностью в шесть тысяч человек, были переброшены к двум храмовым въездам, которые и были намечены Акилом к штурму.

Время, выбранное предводителем сардонаров для атаки Храма, подобралось медленно, неотвратимо, словно тот серый сумрак, который окутывал основания пилонов, медленно светлел, раздвигая свои тяжелые мутные волны и открывая угрюмые стены галерей-щупалец и молчаливые черные лица ворот-порталов. Сумрак, как затаившийся хищник, засел в неряшливом кустарнике, которым поросли холмистые земли, примыкавшие к Храму; сумрак прятался в черных тенях скал, в низко стелющейся траве и в полосах гравия, разрывающих массивы кустарника и участки, заполненные сорными травами. Сумрак… Но не этот сумрак был самым жутким из того, что находилось близ стен Храма в преддверии решительного штурма. Самым тягостным и давящим было совершенное, абсолютное безмолвие — словно огромным звуконепроницаемым колпаком неба накрылось это священное для всех сторонников древней веры место. Ни огонька. Ни звука. И даже со стороны Горна, огромного города, раскинувшегося у подножия высот Храма там, за Полосой отчуждения,[29] не долетали обычные для любого времени суток хлопотливые шумы никогда не затихающей суетной столичной жизни. Нет. Все замерло. После бойни, учиненной сардонарами в Горне, казалось, даже лучики света боятся проникать сквозь плотно закрытые ставни. Что уж говорить об осажденном Храме, над которым всегда, денно и нощно льется тонкая и печальная мелодия богослужебного гвентара, священного струнного инструмента жрецов! Молчали и струны, немотствовал сумрак, и только от остывших за ночь храмовых стен, казалось, шел какой-то мрачный, угрюмо давящий на барабанные перепонки гул.

Акил и Грендам находились в передвижной резиденции — внушительном башенном сооружении, передвигающемся при помощи мускульной силы нескольких десятков мужчин, посаженных внутрь трех колес — двух тяговых и одного рулевого. Впрочем, башня была отнюдь не так тяжела, как это могло показаться при взгляде извне, благо состояла она из ажурных металлических секций, снаружи обшитых тонкими планками из манггового дерева, а изнутри переложенных мягкими звериными шкурами. Акил и Грендам стояли на самой верхней секции передвижной башни и наблюдали за одним из двух порталов Храма, намеченных Акилом к штурму. Пророк и прозорливец Грендам, съежив свою басовито грохочущую голосину до свистящего шепота (словно он очень боялся, что его услышат непосвященные), говорил:

— Ты приказал подать сигнал… Что-то очень тихо! Расшевелит ли их сигнал? Может, не все расслышали?

— У тебя еще будет возможность произнести перед ними заготовленную речь, — отозвался Акил. — Главное, не подставься под дротики и копья храмовников. Они очень меткие. Все Ревнители, и бывшие и нынешние. Я, например. А что касается того, что сигнал тихий… Я же не учу тебя, Грендам, началам этой твоей дурацкой риторики, при помощи которой ты так ловко расшевеливаешь в этих бараньих душонках воинственный огонь? Вот и ты не учи меня военному делу и тому, как следует подавать сигналы при осаде твердыни.

— Ты по-прежнему думаешь бросить своих земляков… — голос Грендама был налит медленным, тонким ядом, — своих земляков дайлемитов на острие одной из штурмующих колонн? Так рисковать?.. Этот Третий…

— А ты думаешь, мне не пришло в голову проверить их боевое искусство? Я приказал Иламу, тому молодому гареггину, что ты видел в действии у Этерианской площади, вступить в схватку с тем из них, кого укажет их главный, этот самый Третий. Я даже думал, что он и сам не откажется… Однако же он сказал, что не хочет обижать юношу, и потому назначил на этот бой одного из своих людей.

— Ну и?..

— Этот дайлемит разделал Илама, как мясник с базара — тушу. У него удивительное движение. Отличная координация. Мне даже показалось, что его пластика и манера ведения боя мне знакомы. Индивидуальны. Это, конечно, глупость и наваждение, но драться мои соплеменники по материнской линии умеют. Особенно те, что именуются «бродячими». Эти, что явились, я уверен, — как раз из «бродячих». Что насчет поединка пришлого воина с Иламом… Я не забываю о том, что Илам — гареггин, в то время как его противник, выбранный Третьим…

— Что?

— Ни один из истинных дайлемитов никогда не станет гареггином. Это претит всем законам Дайлема и государства Кринну в целом. Если в древности некоторые дайлемиты добровольно становились гарегганами, оставаясь на ночь близ разлившихся Нежных болот, то теперь — никогда!

— А-а-а… этот твой братец? — не поверил Грендам.

Акил поморщился:

— Я же сказал ИСТИННЫХ! А Иаглай — просто крысеныш. И жил как крысеныш, и сдох так же, — брезгливо кривя губы, буквально выплюнул фразу Акил. — Никогда нельзя знать, что придет на ум крысенышам, Грендам. Впрочем, ты все равно не поймешь, о чем я… Хотя… — Акил задумчиво качнул головой, — ведь если они дерутся так, не будучи гареггинами, — глаза Акила мрачно сверкнули, — то что же будет, если… вдруг… как-нибудь…

— Все-таки не думаю, что мои люди захотят глотать священных червей и становиться с ними одним целым, — прозвучал за их спинами глуховатый голос Третьего, — тем более тебе, Акил, урожденный дайлемит по материнской линии, прекрасно известно, ЧЕМ каждый из гареггинов рано или поздно расплатится за свои бойцовские стати и неуязвимость.

Грендам, не ожидавший появления в передвижной резиденции кого-то еще, даже подпрыгнул на месте:

— Ты!!! Дайлемит! Что ты тут делаешь? Как ты посмел?.. Да как ты посмел, тухлая отрыжка болот?

— Я здесь по приказу многоустого Акила, — спокойно ответил Третий. — Он сам велел мне явиться в башню, как только пробарабанят сигнальную дробь. Отряды ополченцев под командованием сотников уже перебрасываются к Порталу-один. А тебе, мудрый Грендам, совершенно не обязательно так вопить, словно тебя режут, как тех, захваченных в Этериане.

Грендам захлебнулся слюной, скаля желтые зубы и теребя на груди свою мешковатую, неряшливую и давно не стиранную блузу:

— Что такое говорит этот выродок?.. Акил! Он сказал: ополченцы! Это же горожане, многие из которых держали в руках разве что кухонный нож! Зачем ты бросаешь их на укрепления Храма, если у тебя есть гареггины из числа опытных воинов, даже бывших Ревнителей? Почему бы тебе не двинуть вот этих хваленых дайлемитов, раз они так рвутся в бой и хотят найти хорошенький кол для своих задниц?

— Кажется, я говорил о том, что тебе не следует давать мне советы в том, в чем сам ни Илдыза не понимаешь, — холодно отвечал Акил, и кожа на его мощном лбу задвигалась, собираясь в складки. — Твои советы дурацкие, и мне лучше знать, что я делаю! Зачем мне открывать все козыри? Нам противостоят не жалкие муниципальные стражники, охранявшие не менее жалкую Этериану. Нам предстоит сразиться с лучшими воинами обитаемого мира, противостоять которым могут разве что лучшие Обращенные Леннара и еще те немногие, что призваны под священный знак сардонаров! И эти воины должны увериться в том, что им не составит труда отогнать от стен Храма эту толпу ослов, возомнивших себя бунтовщиками!

— Не очень-то лестно отзываешься ты о своих сторонниках, храбрый Акил, — иронично проронил Третий.

— Ты еще не слышал, что говорит о них Грендам… Священный знак! Что ж, Третий, сейчас я дам тебе указания, когда и как тебе и твоим людям следует вступить в бой. И — береги себя! Ты еще понадобишься мне.

— Звучит обнадеживающе… — пробормотал Грендам, спускаясь башенной секцией ниже, в то время как другой вождь сардонаров разъяснял дайлемиту его обязанности. — В последний раз Акил говорил такие слова старому доброму Госпу, прежде чем перерезать ему два дня спустя собственноручно глотку. Добрый Акил, милосердный Акил, да будет мудр и милостив стоустый Акил! Во славу Леннара, сожри его священный червь!..

Между тем около тысячи сардонаров подошли сразу к двум порталам Храма. Лишь у немногих проснулся былой страх перед величием и грандиозностью храмовой твердыни, накрепко засевший в душе и вскормленный многими поколениями предков. Большинство из этих вояк было уверено в том, что штурм будет мимолетным и быстрым, а потом настанет сладостная вечность, отведенная для мщения, мщения!.. И не одна из этих тертых лежалым и жалким бытом душонок предвкушала, как дрогнут и сомнутся братья ордена, как лягут они под мощными ударами сардонаров и подставят под отточенную сталь клинков свои жилистые шеи! Впрочем, многие из ополченцев черпали свою храбрость, горячность и отвагу в ядреных отварах, которые обильно приготавливались в лагере сардонаров в течение почти всей ночи. Лишь немногие — большей частью сотники — задумывались над тем, почему Акил, очень строгий в своих боевых предписаниях и блюдущий железную дисциплину в стане своих сторонников во время военных действий, допустил подобное безобразие.

Надо сказать, что далеко не все сардонары пили пьянящие отвары… Злоупотребляли преимущественно горожане, ополченцы, чернь, получившая первый боевой опыт в резне в Горне и при взятии Этерианы…

Не многие из них дожили до дневного света.

Глава седьмая. ШТУРМ. НЕСКОЛЬКО СЛОВ ИСТИНЫ.

1.

Время великой бойни настало.

Итак, десять сотен сардонаров бесшумно (так казалось им самим) подкрались к самым воротам порталов. Самый шальной попытался открыть громадные ворота, попросту навалившись на них плечом, ему принялась помогать пара таких же болванов, но вскоре они убедились, что этих потуг несколько недостает для того, чтобы открыть дорогу в сердце Храма. И если кто-то еще и сохранял иллюзии относительно бесшумности переброски к стенам и воротам твердыни, но в следующее мгновение все они совершенно рассеялись… Словно сотни назойливых насекомых пропели в воздухе, разбуженные утренней свежестью и голодом, и тотчас же этот голод был утолен. Да! Из многочисленных тайных ниш, смотровых площадок и схронов в пилонах порталов выскользнули несколько десятков фигур, едва различимых на темном камне, вскинулись руки и синхронно выбросились в резком хищном жесте — и вниз, на головы самонадеянных сардонаров, устремились десятки остро отточенных коротеньких копий с массивными остриями. Это были знаменитые миэллы, так называемая осадная их разновидность, с утяжеленными наконечниками. Большая часть миэллов угодила в цель, да и сложно было промахнуться, когда до большинства из этих многочисленных и неразумных мишеней было лишь два-три десятка анниев.

Острые как жало дротики с равной легкостью входили в податливую человеческую плоть и пробивали легкие доспехи, которыми к тому же были снабжены далеко не все осаждающие. Миэллы рассаживали черепа и дробили кости, тяжелые наконечники ломали хребты и разрывали трахеи, и те, кто умирал тут же, на месте, сразу, мгновенно, были самыми счастливыми. Страшные крики гибнущих людей, пришпиливаемых к земле, пронизываемых навылет, разорвали сырую подгнившую тишину. Один из наиболее неразумных сардонаров, тот, что совсем недавно с наглой ухмылкой и пылающим взором пытался открыть плечом неприступные ворота, теперь тщился оторвать от земли приколотую к ней копьем ногу, выл и раскачивался всем телом, словно на молитве, — до тех пор пока еще один миэлл не угодил ему в основание черепа, раздробил шейные позвонки и, пронизав насквозь все тело до самого седалища, убил наповал. Он остался сидеть, словно живой: вошедший в почву металлический стержень миэлла не дал ему упасть. Вой, пронзительный визг и предсмертные хрипы царапали неприступные стены Храма, но засевшие в бойницах и в нишах пилонов Ревнители сочли необходимым дать и третий залп-бросок, вслед за первым и вторым. Третья волна остро отточенной жалящей смерти накрыла уцелевших, и лишь около пяти десятков недавних храбрецов сумели, бросившись наутек врассыпную, отойти от гибельных стен и порталов.

— Вторая очередь! — заревел Акил, высовываясь из башни. — Сотники!!! Грендам, приготовься говорить воспламеняющую речь, грязное отродье Илдыза!..

Вторая волна атаки на Храм накатила куда более стремительно, чем первая, и уже не было надобности прикрываться все светлеющими утренними сумерками. Теперь в ход пошли более опытные сардонары, которыми командовали бывшие Ревнители. Вторая волна атакующих располагала более мощными доспехами и могла прикрываться трофейными щитами, захваченными в оружейном подвале Этерианы. Впрочем, миэллы прошивали и такую защиту, но самые опытные воины прикрывались, держа щиты над собой на вытянутых руках, так что копья застревали в них, нанеся бунтовщикам лишь незначительные повреждения или вовсе не зацепив.

— Гареггины?.. — прохрипел Грендам, наблюдавший за этой попыткой штурма из передвижной башни. — Гареггины, почему ты не выпускаешь их, ведь ты хвастался, что они нечувствительны к любой боли, не знают страха и неслыханно искусны в бою!..

— В обоз! — крикнул ему Акил, высовываясь из смотровой щели. — В обоз! Произноси речь! Пошел… вдохновитель!!!

Грендам подскочил и зашипел, словно его окатили кипятком и, своротив набок язык и перекосив свое тяжелое, серое лицо, длинным неровным шагом устремился в лагерь, раскинувшийся за передвижной башней вождей. Здесь, окруженный жаждущими внимать ему лицами, Грендам почувствовал прилив того экстатического вдохновения, что позволяло ему поднимать и разжигать едва ли не беспомощных калек и мертвых. Он сделал выразительный жест рукой, несколько сардонаров, забравшись на обозную телегу, образовали что-то вроде живого кургана, на который, пыхтя, и вскарабкался Грендам. Он раскачивался всем своим немаленьким телом, гримасничал, размахивал руками, совершая какие-то странные пассы, пучил глаза и выпускал на искривившиеся губы клочья белой пены. Сардонары приступали все ближе, смотрели жадно, шептали. Не все из них воочию разглядели то, что произошло под стенами Храма и происходило сейчас, а вопли умирающих там, у порталов, собратьев только подхлестывали фантазию. В самом деле, кто кричит, осаждающие или осаждаемые?.. Быть может, ворота уже трещат перед натиском сардонаров, Ищущих Его и освобождения, и нужен последний, решительный маневр, бросок, который сломит братьев ордена, этих бесчестных тварей, которым нет места на благодатной земле?..

Грендам несколько уменьшил амплитуду своих раскачиваний и телодвижений и принялся вещать, время от времени срываясь на откровенный визг:

— Братья в вере! Настал час!.. Пробил тот решительный миг, когда все мы должны уверовать в победу и отрешиться от боли и страха!.. Слушайте меня, воины-сардонары!..

В то время как одни сподвижники Акила и Грендама слушали речь последнего, их собратья один за другим погибали в бойне у двух порталов Первого Храма. Их истребляли не столь молниеносно, как первую волну штурмующих, однако же неиссякающий поток дротиков-миэллов лился с пилонов словно смертоносный дождь. Но даже несмотря на то, что всюду разила эта всепроникающая дождевая смерть, двум десяткам сардонаров удалось прорваться к самым воротам и, прикрывшись щитами, начать пробивать мощное мангговое дерево при помощи тяжелого стенобитного тарана и крючьями отгибать металлические полосы, которыми были обиты воротины. Один из защитников Храма, высунувшись из бойницы едва ли не до пояса и сообразив, чем, собственно, заняты сардонары, отрывисто хохотнул и метнул два миэлла, вонзившихся в щиты. Правда, смех и два броска обошлись Ревнителю дорого: из приблизившейся к порталу ближе чем на сотню шагов передвижной башни Акила выметнулось длинное копье-гараннид, описав незамысловатую кривую, ударило брата ордена под подбородок. Из пробитой навылет шеи выбился фонтанчик крови, и Ревнитель, выпав из бойницы, свалился вниз, на многочисленные трупы сардонаров первой и второй волны.

— Вот так, — сказал Акил, который и совершил этот замечательный бросок. — Очень хорошо. Братья-Ревнители, кажется, почувствовали, что схлестнулись с болванами, не имеющими никакого представления об осаде крепостей. Ну что ж… время указать на их ошибки. Гареггины!.. Третий и твои люди!.. Предпоследняя готовность!..

Низкий разлапистый кустарник, которым частично были облеплены холмы у стен Храма, зашевелился, словно под порывом вдруг налетевшего ветра. Акил выпрыгнул из башни, с высоты в несколько анниев, не утруждая себя спуском по лестнице.

— Разван! — негромко произнес он. — Ты выдал ОРУЖИЕ?

— Да, учитель, — отозвался выскочивший словно из-под земли Разван.

— Группа готова?

— Да.

Акил напряженно сощурил глаза и, чуть подняв голову, смерил взглядом неприступные стены и гордые пилоны портала Храма. У храмовых ворот под прикрытием щитов, уже изрядно изрешеченных миэллами, все так же действовали сардонары второй волны, и в черной мангговой древесине образовалась уже довольно большая брешь. Во все стороны летели черные, словно обугленные, щепки… Уцелевшие сардонары, отойдя от ворот и укрывшись за ближними холмами, пытались поразить Ревнителей, засевших в нишах и на смотровых площадках пилонов, дротиками, но особо не преуспели. Единственное, что им удалось, — это несколько оттянуть внимание защитников Храма с тех, кто пытался пробить ворота тараном, на себя.

Акил пристально наблюдал за их действиями…

Из арьергарда сардонарского воинства доносились отрывистые вопли Грендама:

— Не смейте быть малодушными, не отступайте и не сомневайтесь в истине, прореченной мною! Если учитель сказал отрубить себе кисть — отруби всю руку. Кто сказал тебе, что после этого ты станешь вдвое слабее? Кто сказал, что твоя оставшаяся рука не нальется такой силой, что прежние твои возможности не покажутся детскими?.. Даже если ты истечешь кровью, твоя кровь напитает силами твоих собратьев, а тебе, сардонар, откроет двери к блаженной истине и блаженству истинному! Слушайте меня и напитывайтесь силой и верой!.. Нет места сомнению! Жестокость и непреклонность!.. Сардонары! Бог, жаждущий Избавления, смотрит на нас, и разве можем мы быть малодушными перед ликом Его, разве можем мы замкнуть слух перед мудростью, которую он дарит вам моими устами?! — Грендам заерзал на плечах сардонаров, высунул язык и снова страшно загримасничал. Его слушатели воздели руки в священном жесте. — Верите ли вы мне? Верите ли в победу? И если я скажу вам в пустыне: пейте песок — разве вы не утолите жажду по слову моему? И если я и брат мой Акил скажем: иди навстречу боли и бейся — разве не насладитесь вы без страха болью и боем? Верите ли?

— Верим!!! — раздался дикий рев.

— Насладимся, прорицатель!..

— Храм рухнет по слову твоему и многоустого Акила!

Хорошо, что эти люди не слышали, что сказал о пророке Грендаме его соправитель Акил, наблюдавший за схваткой у порталов и державший в голове приказ о последнем, решающем ударе:

— Жалкий паяц… Скоро, скоро настанет уже пора разобраться с ним… Пока не пришло время, этот шут своими воплями умеет завести толпу!.. Ну что же… — пробормотал он, и появившийся за его спиной верный слуга Разван сунул под ноги вождю сардонаров что-то плоское, продолговатое, слабо светящееся по контуру. — Мое оружие!..

Нет, не меч вложил в руки Акила слуга Разван. Возможно, многие из Ревнителей, углядев, ЧТО именно оказалось в руках Акила, поспешили бы убавить восторги по поводу легкой расправы над незадачливыми вояками-сардонарами и форсировать подготовку к отражению куда более серьезного и опасного штурма. Но не зря Акил усыплял бдительность защитников Храма, послав на убой немало расходного человеческого материала… Он поднял руку, в то же самое мгновение в воздухе свистнул дротик и угодил в нагрудный доспех боевого вождя сардонаров. Однако Акил даже не заметил миэлла, столь смертоносного для других воинов: доспех был сработан лучшими оружейниками всех Верхних и Нижних земель, беллонцами, суровыми обитателями страны Сорока Озер.

— Вперед! — крикнул бывший старший Ревнитель, одной рукой огладив беллонский доспех, а вторую, с зажатым в ней страшным оружием, вскинув над головой.

Полоса шевелящегося кустарника на протяжении нескольких десятков анниев вдруг взмыла в воздух, словно растения смахнули одним роскошным движением огромной невидимой косы, и во все стороны полетели ветви, листья, полоски травы и комья земли с растопыренными оборванными корнями. Четырнадцать или пятнадцать человек, появившихся словно из-под земли, взмыли в воздухе, выстилаясь в завораживающе длинном прыжке. Но сколь бы ни был длинен и пружинист прыжок, сколь ни сильны ноги прыгунов, все равно полет должен закончиться неминуемым и достаточно скорым приземлением. Но нет!.. Ничуть не бывало. Полтора десятка прыгунов, вырвавшись на волю из зарослей кустарника, по пологой прямой продолжали подниматься в воздух, все выше, все выше, вот они уже на высоте нижних смотровых площадок, вот они уже на уровне бойниц! — А один из них, верно, самый расторопный и стремительный, поравнялся с навершием громадного каменного столба, ограничивающего въезд, и оказался лицом к лицу с двумя храмовниками, которые оторопело наблюдали за этим невесть откуда взявшимся сардонаром и его поразительным полетом. Нет, опытные братья Храма быстро пришли в себя, вот только для одного это оказалось бесполезно: Илам (а это был именно он) коротким всплеском тонкой кисти загнал метательный нож в его горло. Второй вскинул метательный дротик-миэлл, Илам сделал резкое движение правой ногой, выравнивая свое положение на уровне одного человеческого роста относительно самой высокой точки пилона, и метательное копье ужалило его не в грудную клетку между вторым и третьим ребрами (куда метил Ревнитель), а всего лишь в голень. Из-под боевого облачения Илама вылетел второй метательный нож, и вот он уже плотно засел в груди второго Ревнителя, и брат ордена с едва уловимым стоном осел на площадку.

Илам перепрыгнул на пилон и, наклонившись, без особого усилия и даже не поморщившись, вырвал миэлл из своей ноги. Между тем гареггины последовали достойному подражания примеру молодого сардонара и один за другим переправлялись на стены Храма.

— Гравиплатформы… — пробормотал Лайбо, который из укрытия наблюдал за тем, что происходит у портала, и пытался подавить болезненное жжение, невесть откуда возникшее в груди. — Откуда… откуда у сардонаров гравиплатформы?.. Неужели среди них есть перебежчики из нашей Академии?.. Неужели они сумели подобрать охранные коды к гравитационному оборудованию?..

Акил, зависший в воздухе точно на уровне верхушек пилонов, не вмешивался в бой, в котором принимали Участие пятнадцать его гареггинов и около двух с лишком Десятков Ревнителей. Впрочем, почти половина их полегла при первом же наскоке «летающих сардонаров». Слишком неожиданным и ошеломляющим был этот невероятный маневр, осуществленный гареггинами Акила. Даже те из Ревнителей, которые знали о существовании чудесных гравиплатформ, находящихся на вооружении у Обращенных Леннара, не сумели вовремя сориентироваться, да и едва ли ожидали они, что сардонары сумеют раздобыть и освоить такие сложные устройства… Но сюрпризы на этом не закончились.

Зависший напротив Портала-1 Акил вскинул руку с зажатым в ней плазмоизлучателем, тем самым оружием, что наку Леннара именовали «Дитя Молнии». Тускло позолотилось под лучами восходящего светила короткое дуло, а потом по нему пробежала цепочка зеленых точек, все быстрее и быстрее, и из черного раструба изверглась длинная струя пламени, она мелькнула раз, другой и третий, разбросав во все стороны крылатые призрачные блики. Ворота портала, в которые метил сардонар, тяжело вздрогнули и задернулись едкой завесой дыма.

После третьего выстрела Акил поднял кверху дымящееся дуло и, тряхнув головой и рассыпав по плечам рыжие свои волосы, засветившиеся не хуже языков пламени, с удовлетворением рассмотрел оплавленные полосы металла, которыми были окованы ворота, и дымящуюся дыру в неподатливом мангговом дереве; дыру, способную пропустить довольно крупного мужчину.

— Демоны и Дно миров!.. — донесся чей-то выдох.

— Пресветлый Ааааму!

— Третий!.. — низвергся с небес крик Акила. — Ты и твои люди — в пролом! Откроешь ворота, там справа есть такой выступ, который…

— Знаю! — донесся до слуха вождя сардонаров ответный крик дайлемита, и в следующую минуту все шестеро уроженцев Дайлема, вынырнув из-за защищающих их скал, бросились к пролому в воротах, ловко перепрыгивая через трупы сардонаров и минуя частокол миэллов, прочно засевших в земле и телах убитых.

Один за другим люди Третьего ловко ныряли в дымящийся пролом. Акил наблюдал за ними, бормоча:

— Жаль, что у нас только одно «Дитя Молнии». Было хотя бы десять, как упростилось бы дело! Хотя без гареггинов, летающих щитов и вот такого оружия я сюда и не сунулся бы, ведь не самоубийца же я, в самом деле… Задница Илдыза! Эти дайлемиты действительно ловкие ребята, — буркнул он, глядя на то, как медленно, словно бы нехотя и натужно, створки тяжелых ворот Портала-1 начинают разъезжаться в стороны. — Ловкие… слишком ловкие, если могут без гареггов соперничать с моими гареггинами… Но с ними — потом. Сейчас главное — взять Храм! Гареггины, второй отряд, вперед! — крикнул Акил, снижаясь до высоты анниев в пятнадцать. — Грендам, командуй арьергарду выступать! Резерв в десять сотен — ждать приказа!

2.

Первый Храм.

В то время как Акил зычным и уверенным голосом отдавал приказы своим сардонарам, Третий и его люди, оказавшись в нефе Очищения и приведя в действие механизм открывания ворот, вступили в бой с Ревнителями, один за другим спускающимися в неф из верхних боковых галерей и со смотровых площадок пилонов. Схватка оказалась короткой и свирепой: многие из Ревнителей уже были ранены, а подоспевшие на помощь «летучие гареггины» помогли покончить с этим отрядом братьев Храма. Впрочем, открыть каменную стену, преграждавшую вход в главную галерею, было невозможно, и гареггины снова поднялись в левую боковую галерею, в то время как дайлемиты, предводительствуемые Третьим, поднялись по крутой лестнице в правую. Сквозь расширяющийся проем ворот в неф Очищения хлынули толпы сардонаров. Рассредоточившись на два потока, они полезли вслед за гареггинами и дайлемитами.

Дайлемиты продвинулись по боковой галерее не меньше чем на двести шагов, прежде чем ход не расширился вдвое, а потом, утратив одну из стен, превратился в балюстраду, откуда открывался вид на главную галерею, напольные плиты которой поблескивали в десяти — двенадцати анниях ниже. Именно здесь Третьего и его соратников встретили Ревнители. Их было немного, числом чуть более десятка, но они уже знали, с КАКИМ соперником приходится иметь дело. Выскочившие из-за спин дайлемитов два горячих сардонара, насмотревшихся на чудеса Акила и уверовавших, что теперь-то путь к победе открыт, были немедленно и без особых церемоний убиты братьями ордена, и так быстро, что несчастные не успели даже помыслить о каком-то сопротивлении.

— Держитесь за нами! — крикнул Третий. — Не высовывайтесь, если не хотите, чтобы вас порубили на куски!

— Тебе тоже не надо в первый ряд, — глухо сказал ему один из дайлемитов, поправляя чуть сбившуюся лицевую повязку. — Бери ее и во второй ряд!.. Мы справимся…

— Но… — начал было самый худощавый и стройный дайлемит, но тотчас же был безапелляционно прерван Третьим:

— Делаем, как он говорит!

— А, клянусь демонами, эти Акил и Грендам обзавелись союзничками из Нижних земель, из Кринну! — воскликнул один из Ревнителей, со свистом рассекая клинком воздух. — Мастера боя! Ну подходите, сейчас мы вышибем из вас ересь!

— Те, на пилонах, тоже были очень храбрыми, — пропедил один из четырех «бродячих» дайлемитов, вставших в первый ряд и перекрывших всю галерею.

Этой выразительной фразой обмен любезностями завершился, и началась схватка. Со звоном скрестились клинки, и первым же движением дайлемит убил одного из Ревнителей прямым выпадом. До этого многие из Ревнителей питали иллюзию, что убить храмовника прямым выпадом и первым темпом невозможно…

Так как ширина теперь уже открытой галереи не позволяла принимать в бою участие больше чем восьми воинам, по четыре с каждой стороны, Ревнители выбрали достаточно хитрую тактику. Они приняли к сведению, что брать числом не получится: больше чем четверо, выстроившиеся в ряд, будут только мешать друг другу и сталкиваться локтями и боками, ограничивая пространство для маневра. Зато они сразу поняли, что люди в длинных эластичных одеяниях и с закрытыми более чем наполовину лицами являются куда более сильными бойцами, чем те из сардонаров, кто тупо толпился и напирал друга на друга за спинами у дайлемитов. Следовательно, нужно измотать тех, кто стоит на острие атакующей колонны, этих дайлемитов! Прочие же будут истреблены, как убойный скот. И нет в этом сомнения, во имя всех богов Благолепия!..

Ревнители, выстроившись в три ряда по четыре человека в каждом, ловко подменяли друг друга, становясь на позицию уставшего в поединке собрата по ордену и четко разбирая «своих» оппонентов в стане врага. Дайлемиты, уступающие врагу числом, довольно быстро почувствовали губительность выбранной Ревнителями тактики и предпочли взвинтить темп, и до того ураганный. Теперь было видно, что дайлемиты действуют на пределе своих возможностей. Клинки метались и падали сверкающими молниями, раскрывались тусклыми серыми веерами, из легких рвалось хриплое дыхание, а по лицам струились ручьи пота. Получив смертельную рану, упал и выгнулся в агонии еще один храмовник, но в то же самое мгновение сабля другого Ревнителя упала на незащищенное запястье одного из людей в длинных одеяниях и отсекла ему кисть. Молча, страшный в этом безмолвном страдании, раненый дайлемит подцепил ногой еще не упавшую на пол саблю, подкинул, перехватил другой, здоровой, рукой и легко вогнал клинок прямо в сердце своему обидчику, совершенно не ожидавшему от него подобной прыти.

— Держись! — крикнул раненому Третий, все это время отсиживавшийся за спинами своих товарищей, и, решительно отодвинув покалеченного соплеменника, занял его позицию.

Дайлемиты медленно теснили Ревнителей, с момента схватки продвинувшись по галерее шагов на тридцать. Притихшие сардонары, с которых уже порядком посбивало боевой задор (привет пророку Грендаму!), молча наблюдали за тем, как бойцы в странных длинных одеяниях и с наполовину закрытыми лицами отбрасывают непобедимых Ревнителей. Шаг за шагом. Позиция за позицией. На лицах братьев ордена тоже все явственнее расплывалось, проступало красными пятнами недоумение: кто такие, откуда?..

— Демоны! — выговорил огромный Ревнитель с распоротым плечом, отступая за спины своих товарищей и прижимаясь к стене. Его мощная грудь вздымалась и опадала, губы побелели. — Неужели эти еретики сумели навербовать не трусливых шавок, а… а настоящих воинов? Кишки Илдыза и всех его тварей! Или вы… вас… вам заплатили… и вы — бывшие Обращенные?

— А ты проверь! — бросил ему Третий, а дерущийся с ним бок о бок здоровяк, у которого в руке только что сломалась сабля, вдруг широко шагнул вперед, приседая и уходя от широкого рубящего удара противника.

Потом, подсев под храмовника, он схватил в охапку отнюдь не хрупкого бойца Храма, поднял в воздух и, перекрутив так, что голова Ревнителя оказалась ниже его же собственных ног, швырнул с балюстрады вниз, на плиты главной галереи. Тот несколько раз перевернулся в воздухе, разбросав беспомощно руки и ноги, и грянулся о камень. Кровь и мозг брызнули во все стороны, а высокий дайлемит, сбросивший Ревнителя, молниеносно развернулся и, выхватив саблю у одного из сардонаров за своей спиной, снова вступил в бой.

Это произвело на Ревнителей большее впечатление, чем гибель других братьев ордена и даже чем то, как дайлемит с отрубленной кистью в мгновение ока расправился со своим соперником. Былая непобедимость Ревнителей зиждилась не только на их несравненном мастерстве, но и на вере в свою непобедимость, вере незыблемой и абсолютной. А вот теперь какие-то пришлые, оттуда, из Кринну, из Нижних земель, к тому же еретики, позволяют себе убивать братьев ордена с такой легкостью и непринужденностью, словно это не прославленные воины Храма Благолепия, а неуклюжие мясники с рынка, орудующие разве что разделочными ножами. Ревнители попятились и, ускорив шаг, побежали по галерее. Дайлемиты и следующие за ними сардонары не стали их преследовать. Тот, что скинул храмовника на плиты с высоты в добрый десяток человеческих ростов, вытер мокрый лоб и, переводя дыхание, спросил, не обращаясь к кому-то конкретно:

— Ну и что дальше? Сейчас они бросят против нас свежих Ревнителей. Тут не разойтись! Не перегнуть бы.

— Я знаю, что делаю, — ответили ему. — Вперед! Там, дальше, шагов за триста отсюда, должен быть спуск в основную галерею. Там начинаются богослужебные залы… Мы должны успеть. Вперед!

— Кто вы такие, парни? — протянулся из толпы сардонаров чей-то напитанный восхищением голос. — Никогда не видел и даже не думал, чтобы вот так… прямо вот…

— Вперед!!! — обрывая голос новоиспеченного почитателя, повторил воин из Дайлема.

Дайлемиты ринулись по галерее. Еще несколько шагов, и балюстрада оборвалась, снова перейдя в закрытый мрачный коридор, освещенный лишь зажженными через каждые тридцать-сорок анниев факелами, впрочем, горящими ярко и чисто, без копоти.

— Сколько так можно идти?

— Галерея тянется не меньше чем на полтора беллома.[30] Нам бы спуститься вниз, в основные нефы Храма. Не понимаю, отчего гареггины, у которых откуда-то взялись гравиплатформы, не воспользуются ими. Надеюсь, у них хватит ума не зарываться в боковой ход и дальше! И их и нас могут поджидать ловушки, неожиданные и коварные сюрпризы. Храмовники на это большие мастера…

Галерея изогнулась, вспучилась и расширилась, походя в этом месте на огромного удава с вздутым от проглоченной пищи брюхом. И тут на дайлемитов напали. Со всех сторон посыпались Ревнители. Они выпрыгивали из настенных ниш, откуда-то сверху и даже из-под беззвучно отброшенных напольных плит.

Второй раунд схватки был еще более кровавым и быстротечным, чем бой на балюстраде. Ревнителей теперь стало больше, около трех десятков, и несдобровать дайлемитам, если бы из числа сардонаров не вступили в активный бой двадцать или чуть более бойцов, достаточно опытных и отважных, как показали последующие события. Прошло буквально несколько мгновений, а на полу, на окровавленных плитах, уже лежало несколько трупов Ревнителей и до десятка убитых сардонаров. Однако же дела братьев Храма были хуже, чем они сами могли предположить: со стороны портала послышался шум множества шагов, а потом звонкий голос крикнул:

— Держитесь! Все боги и священный червь!.. Идем на подмогу!

— Гареггины!

Ревнители отступали. «Бродячие» и те из сардонаров, кто еще не струсил, преследовали их. Сказать, что это было опасно — ничего не сказать, потому что на быстром ходу братья Храма оборачивались и метали в преследующих их бунтовщиков уже хорошо известные миэллы, смертоносные дротики. Один из таких дротиков угодил в бедро Третьему, но он не стал его извлекать, как гареггин Илам при штурме Портала-1.

— Скоро должна быть лестница, ведущая вниз, в главную галерею! — воскликнул один из дайлемитов, подхватывая захромавшего Третьего и совершенно не обращая внимания на то, что тот пытается отстраниться и бормочет смятые слова благодарности: «Нет… не надо… спасибо… я… я сам!» — В самом худшем случае мы доберемся не все, но хватит и ОДНОГО, чтобы…

И тут коридор кончился. Боковая галерея оборвалась площадкой, застеленной крупнозернистыми каменными плитами. От площадки вниз, к величественным колоннам, алтарям и статуям главной галереи вела широкая трехпролетная лестница, застеленная посередине алой тканью. По обеим краям дорожки стояли Ревнители. Тут их было много. Очень много. Никак не меньше сотни. Они стояли и бесстрастно смотрели на то, как выход из вспомогательной галереи забирается массивной шипастой решеткой, опускающейся сверху. Сардонары окаменели. Нет, не решетка… Эту решетку можно легко вышибить тем стенобитным тараном, что использовался при атаке на въездные ворота порталов. Просто они не ожидали, что едва ли не на каждой ступени лестницы, ведущей уже напрямую в недра и к сердцу Храма, будет стоять по вооруженному Ревнителю. Чего же они ждали?.. Лишь боги и хитрый пророк-прозорливец Грендам ведают!

Решетка опускалась, закрывая выход из коридора. Высокий дайлемит, тот, что швырнул Ревнителя с высоты в десять анниев, шагнул к ней и, перехватив прутья и один из шипов своими мощными руками, потянул в противоход. Откуда-то сверху посыпалась пыль, просочился неприятный металлический визг. Верно, древний механизм, опускающий решетку, никак не мог справиться с натиском гиганта.

Молча, один за другим, пятеро дайлемитов поднырнули под решетку, а шестой, что держал ее, вдруг пинком ноги откинул молодого сардонара, который хотел последовать их примеру, и перебросил свое мощное тело по ту сторону решетки. Для этого ему пришлось перекатиться по полу. С лязгом решетка опустилась. Опустилась, разъединив воинов Дайлема и сардонаров.

Третий, смахнув со лба крупные капли пота и припадая на раненую ногу, произнес:

— Нам нужно говорить с Сыном Неба. Это очень важно. Это очень нужно. Прежде всего — для вас, храмовники.

Один из Ревнителей, наверное, из тех, кто уже успел почувствовать на себе силу и воинскую доблесть дайлемитов, там, в боковом коридоре и на балюстраде, крикнул:

— Эти дайлемские скоты только что убили много наших братьев! Это же «бродячие»! Режьте их! Что вы слушаете?!.

— Мы должны говорить с Верховным, — бесстрастно повторил Третий. — Немедленно отведите нас к нему, пока не стало поздно. Оружие мы отдадим. И если вы убьете нас, то сами будете умерщвлены. Когда Верховный предстоятель узнает, КТО мы, вы пожалеете… Насколько я знаю, право карать в этих стенах принадлежит только ЕМУ, и за самовольную расправу над пленниками нашего ранга — смерть!

Судя по выражению лиц большинства Ревнителей, говорил он сущую правду. Невысокий храмовник жестом руки сдержал своих куда более молодых и горячих собратьев, норовивших сломать четкий строй и достать мерзавцев-бунтовщиков клинком или дротиком. Он поднялся по ступеням и, поравнявшись с Третьим, произнес:

— Вы из Дайлема? Вы из числа бывших братьев Храма, иначе откуда вам известны пункты устава о пленных? Хорошо. Прежде чем допустить вас в зал Молчания — если дозволит пресветлый отец! — я должен видеть ваши лица.

3.

Зал Молчания, Первый Храм.

— Вот эти люди, которые хотят видеть тебя, пресветлый отец, и говорить с тобой.

— Это не люди, а убийцы и подлые мятежники, которые немедленно должны быть препровождены в пыточный подвал! — крикнул кто-то.

И тотчас же в зале Молчания стало так тихо, что слышно было, как где-то наверху терпеливо, неспешно, капля за каплей точится вода.

— Ну… — негромко произнес Третий, — еще неизвестно, кто из нас больший убийца. После того как на мирных переговорах мы были отравлены древним ядом, который какой-то демон заботливо сохранял в подвалах Храма многие сотни лет!.. Разве после этого вам, жрецы Благолепия, говорить о подлости и убийствах?

По огромному залу прокатился ропот. Многие даже привстали, чтобы лучше видеть того, кто произнес эти крамольные слова. Брат Алькасоол, который сидел по правую руку от трона Верховного предстоятеля, тоже вскочил, не веря своим ушам. Сам же глава Храма проявил выдержку, достойную сановника его высочайшего ранга. Он поднял руку, затянутую в голубую перчатку, и указал на Третьего:

— Ты от Леннара?

— Лучше скажи, что он и есть Леннар!

— Нет, я не Леннар, — отвечал Третий, — я действительно уроженец Дайлема, мое имя Бер-Кун-Дак, и я Обращенный.

— Да, он не Леннар, — сказал невысокий Ревнитель, тот, под чьей командой переодетые в дайлемитов воины были доставлены сюда, в зал Молчания. Стоявший за спиной Третьего дайлемит выступил вперед и, подняв руку в знак того, чтобы ему внимали, произнес негромко:

— Да, он не Леннар. Я — Леннар.

В самом деле, это было сказано негромко, даже глухо, но у зала Молчания, как и у всех нефов Храма, была превосходная акустика, и потому слова эти не затерялись, не припали к шершавым плитам, а взлетели вверх, к куполу, несколько раз отразившись от стен и сводов и обвившись вокруг гулких колонн: «Леннар… Лен-нар!».

— Я не хочу снова открывать лицо, — сказал глава Обращенных, — думаю, ни для кого из присутствующих не секрет, что каждый из побывавших в Круглом зале переговоров, инфицирован амиацином. Заражен ядом из Камня Примирения, если говорить так, как вы. Вот, к примеру, не вижу я тут главу вашего посольства, брата Эрриваана… Но не о нем разговор. У нас мало времени… Почему мы переоделись в одежду дайлемитов? По той причине, что она больше всего подходит для того, чтобы минимизировать последствия вашего преступления. Повязка закрывает лицо, а под повязкой незаметны фильтры, которые не пропускают заразу. Пресекают ее распространение воздушно-капельным путем, как говорят у нас на медицинском факультете Академии. — Леннар немного сдвинул дайлемитскую лицевую повязку, и под ней блеснул тонкий, полупрозрачный, матово отсвечивающий фильтр, — Второй способ заразиться — через кровь, и он гораздо опаснее. Так что не советую вам убивать нас прямо здесь. А лучше поскорее окажите помощь Бер-Кун-Даку, которого ранили миэллом в ногу, и Лайбо, которому отсекли кисть. И поторопитесь!..

Повторять было не нужно. Вся масса присутствующих, едва не наваливавшаяся на тех, кто был им столь ненавистен, мгновенно откачнулась назад. И даже когда по едва заметному знаку Алькасоола появился жрец-врачеватель с полосатой повязкой на массивном черепе и увел обоих названных Леннаром Обращенных, все члены Конклава все равно оттянулись максимально назад. Только Алькасоол и Сын Неба остались на месте.

— Зачем вы пришли? — спросил Первосвященник, когда суматоха слегка улеглась.

Голос Леннара из-под фильтра зазвучал все так же глухо:

— Да так… подумал, что если уж все равно суждено умереть, почему бы не захватить с собой тех, кто тебя отравил.

По залу пронесся испуганный вздох, в толпе закрутились водоворотики, образовавшиеся из-за того, что кое-кто бросился пробивать себе дорогу к аркам, ведущим вон из зала.

— Впрочем, — продолжил между тем глава Обращенных, — если у вас в Храме нашелся яд из таких давних эпох, то, быть может, найдется и столь же древнее противоядие?

Омм-Алькасоолу, внимательно наблюдавшему за знаменитым гостем, упорно казалось, что под этим фильтром и под лицевой повязкой, употребительной среди уроженцев Дайлема, прячется саркастическая, желчная усмешка.

— И я хотел бы задать вам этот вопрос: есть ли?.. Конечно, ты, Верховный предстоятель, волен не отвечать на этот неприятный вопрос, тем более в родных стенах Первого Храма. Но я предпочел поднести тебе этот вопрос в такой форме и при таких обстоятельствах, что тебе, право, лучше дать ответ, и как можно скорее. Быстрее!.. Сардонары скоро будут здесь. И вам их не остановить.

Сын Неба чуть подался вперед, а потом медленно повернулся к Алькасоолу. Тот сказал:

— Удивительным образом ваше появление в Горне совпало с началом мятежа. Хотя тебе наверняка известно, Леннар, что главная цель их учения — убить тебя.

— Ну что ж. Откровенность за откровенность. Тем более ТЕПЕРЬ среди вас не найдется никого, кто, вероятно, не сожалеет о том, что мы НЕ ЗАКЛЮЧИЛИ мира. Поэтому я открываю вам все, что знаю об истоках этого мятежа, а вы немедленно отдаете мне противоядие и подробно рассказываете о нем. И, быть может, после этого мы придем к некоторому соглашению о совместных действиях по укрощению этого зверя, вырвавшегося на свободу и теперь несущего угрозу не только нам, но и самому существованию нашего мира.

— Если оно вообще есть, это противоядие… — тихо сказал Кван О, стоявший за спиной своего предводителя.

Леннар, отлично расслышавший эти негромкие слова, полуприкрыл глаза и никак не откликнулся на зловещую реплику своего главного телохранителя.

— А отчего мы должны верить самому страшному врагу Храма за всю историю? — подал голос брат Галидааль, кстати, сам происходящий из Кринну и едва ли не из Дайлема. — Ты рядишься в чужие одежды, врываешься в Храм с окровавленным клинком в руке и имеешь наглость задавать… н-наглые вопросы?

— Ты повторяешься, жрец, — прервал его вождь Обращенных. — Я скажу, как все было, а дальше высокому Конклаву самому судить, что делать дальше. Иначе будет поздно. У Акила — гареггины на гравиплатформах и плазмоизлучатели, и против них вы бессильны. И, я слышал, среди самих Ревнителей немало тех, кто не устоял в вашей вере и хочет перекинуться к сардонарам! Тем более что воинам Акила и Грендама удалось главное — прорваться в Первый Храм!

— Довольно! — вскинул руку Сын Неба. — Брат Алькасоол! Распорядись принести ларец с противоядием! Говори, Леннар. Я тебя не обману. Ты получишь противоядие. О чем ты хотел рассказать мне и Конклаву?

— О том, что война Обращенных против Храма будет прекращена тем или иным путем. Неизвестно, кто и каким способом в ней победит, но я точно знаю, что победителю достанется смерть! Да, — продолжал он, — давно я не был так откровенен с главным своим врагом. Давно… Без малого полторы тысячи лет.

«А ведь ты, братец, все-таки любишь позу и рисовку, — мелькнуло в голове омм-Алькасоола, — полторы тысячи лет, и красивые фразы, вдохновенный взгляд… Хотя, быть может, так и положено тому, кого полмира чтит как бога? Нельзя иметь такую власть и не пропитаться ее вредоносными пасынками?..».

— Конечно, нам известно, кто такие сардонары. Они… — Тут Леннар сделал драматическую паузу, а затем закончил громко и четко: — Это ВЫ…

На несколько мгновений в зале Молчания повисла напряженная тишина. Члены Конклава недоуменно переглядывались. Что хотел сказать этот еретик и враг Храма? А Леннар начал говорить…

Его голос по-прежнему был глухим и усталым, а сам он совершенно не пытался подбавить в повествование ни драматизма, ни патетики. Он говорил сухо и медленно. Но перед мысленным взором тех, кто толпился в этом зале, разворачивались картины гибнущей Леобеи, миллиарды граждан которой были смыты вышедшими из берегов океанами, заживо погребены в разверзшихся пропастях, еще живыми сгорели в потоках лавы, вырвавшихся из сотен тысяч новообразованных вулканов или задохнувшихся под километровой толщей пепла, обрушившегося на развалины их жилищ. А сверху, с орбиты, несколько миллионов их родных, близких и просто детей Леобеи наблюдали за агонией своей родины, за гибелью близких, за гибелью своей древней цивилизации. Многие сходили с ума, многие искали опору в вере, а многие отринули все, во что верили и знали до этого. И… отказались верить в то, что люди, погибающие столь мучительно — гибнут навсегда. Это не гибель, НЕТ! — кричали они. Наоборот, кричали они, — это жизнь, новая и светлая! БЕЗ бремени тела. БЕЗ боли. БЕЗ смерти. Ибо чем мучительнее смерть тела, тем полнее освобождение!

Шанс справиться с этим был. Конечно, это было трудно. Но в состав экипажа входили врачи, да и остальные его члены вполне были способны оказать переселенцам кое-какую психологическую помощь. Но… кое-кому показалось, что охватившее людей безумие создает хорошую возможность для того, чтобы попытаться вернуть себе утерянную власть. И в вентиляционные шахты был выпущен амиацин… Именно так и был создан Храм. Именно так он смог стать единственной властью на Арламдоре.

— Это все ложь, грязная ложь, — послышался гневный старческий голос, — и ты, грязный еретик и самозване…

— Нет, — прервал его другой голос. И все повернулись в ту сторону. Ибо этот голос прозвучал из уст Сына Неба, — это не ложь. Все, что сказал он, сказано и в Книге Присяги, — тихо, но твердо продолжил тот.

И Конклав замер. Книга Присяги, священный текст, открывающий тайны прошлого и будущего. Никто, кроме Сына Неба, не может открыть эту Книгу, на первой странице которой рукой Первого из Сынов был выведен священный текст Присяги, произносимой претендентом на этот сан в момент посвящения. И это был единственный текст из всей Книги, доступный остальным Посвященным. Даже самым высокопоставленным из них. Все остальное — лишь для глаз Сына Неба. Так вот, оказывается, какие тайны она скрывала…

Сын Неба окинул взглядом изумленно притихший Конклав и кивнул Леннару:

— Продолжай.

Леннар устало пожал плечами:

— Остальное относится к временам нынешним. Думаю, это вам не понравится, но надеюсь, вы оцените мою откровенность… Мне давно стало известно, что Акил хочет возродить гареггинов. Именно в этом коренятся причины их знаменитого набега на криннский город Шак-Лебб, что неподалеку от Дайлема. К счастью, нам удалось его отбить. Но Акил получил священных червей, гареггов, другим путем, путем предательства… Да, пусть не очень много, но он явно выражает желание увеличить, удвоить, утроить и удесятерить их число… Мне также стало известно, что сардонарам удалось заполучить плазмоизлучатель, «Дитя Молнии», как они называют это вслед за моими наку, — добавил Леннар, а Кван О и его брат Майорг О-кан, также принимавший участие в этом головокружительном путешествии, тотчас же пробормотали ритуальное накское заклятие, посвященное «Дитя Молнии». — До поры до времени мы выжидали. Многие из моих соратников даже считали, что они полезны нам, Обращенным, потому что подрывают власть и устои Храма. Но я, видевший, ВО ЧТО сардонары однажды уже превратили Арламдор, знал, что их надо остановить. Именно поэтому я начал искать примирения с Храмом. И тут ты, Верховный, совершил самую страшную глупость, которую только можно помыслить: извлек из подвалов Храма ампулу с амиацином-пять, Камень Примирения! Ты отравил всех нас, не пощадив и своих верных слуг, и тем самым не оставил нам выбора. Ибо БЕЗ меня вам теперь не остановить сардонаров. В прошлый раз люди Арламдора заплатили за это страшную цену. Храм едва сумел справиться с чудовищем, вскормленным собственной рукой. Но если бы он не справился, то Арламдор весь оказался бы одной большой гробницей, заполненной гниющими останками освободившихся. Тогда погибло более половины всего населения. Дабы искоренить эту ересь, вам пришлось поголовно вырезать целые селения.

Леннар замолчал и обвел взглядом собравшихся. Все отводили глаза. Леннар вновь повернулся к Сыну Неба:

— Я решил любой ценой проникнуть в Храм и дотянуться до тебя! Но как это сделать? — Леннар засмеялся и движением руки смахнул с головы дайлемский головной убор из мелких металлических колец, смял его в горсти, обнажив голову. — Единственный путь проникнуть в Храм — это взять его штурмом! Ворваться сюда на острие штурмующей колонны, с оружием в руках! И вот тогда я решился. Нужен был только повод, чтобы воспламенить Горн, потому что угли мятежа тлеют уже давно! И тогда по моему приказу был умело заронен слух, что Храм хочет пустить в народ страшную заразу, а Акил и Грендам — своевременно предупреждены через посредников о том, что на площади…

— Так это вы развязали этот мятеж, подбросив на площадь Двух Братьев труп зараженного амиацином несчастного?! — воскликнул Алькасоол, поднимаясь во весь рост и стискивая зубы. — Значит, среди сардонаров у тебя есть свои люди, шпионы, которые?.. Милостивый Ааааму! А где же твое хваленое милосердие, великий Леннар? Чем же ты тогда лучше этих сардонарских изуверов и… лучше столь проклинаемых твоими сторонниками за жестокость и непреклонность Ревнителей?

— Ересь, страшная ересь!.. — вновь начал было какой-то особо благочестивый сановный болван, но брат Алькасоол, резко развернувшись, широкой ладонью залепил ему рот, не сводя между тем взгляда с предводителя Обращенных, по совместительству — жестокого идола взбунтовавшихся сардонаров.

Тот же продолжал:

— Я больше не буду вспоминать давнее прошлое, которое для всех вас — только омытые столетиями легенды. Меня интересует настоящее. Еще больше меня интересует будущее. Но прежде я хотел бы ответить на твои обвинения, почтенный омм-Алькасоол. Ты умен и проницателен, твои глаза не замутнены слепыми догмами. Ты сам сомневаешься в брошенных мне обвинениях. Я вижу это по твоему лицу. Говоря о наших злых умыслах, ты выразил, верно, мнение большинства, но отнюдь не свое собственное. Если бы мы хотели устроить страшную эпидемию, зачем столько предосторожностей с фильтрами? Нет, не мы. Я и мои люди не пускали мор в народ. Этот несчастный на площади, когда-то его звали Гоз, чист точно так же, как каждый из вас. И вождям сардонаров это отлично известно.

— Но… зачем тогда?..

— Затем, чтобы жители Горна так и думали, что мор уже среди них. Это развязало руки сардонарам и натолкнуло Акила на мысль приблизить сроки мятежа. Точнее, он просто не мог не воспользоваться накалившейся обстановкой в городе! Неужели кто-то из вас столь наивен, что подумал, будто бунт разразился лишь благодаря этим слухам о заразе? Благодаря речам вождей сардонаров, в которых они прямо призывали к мятежу? Неужели вы думаете, что Акил и Грендам не готовились поднять этот мятеж уже достаточно продолжительное время? Не скажу о Грендаме, этот полоумный болван опасен только своим длинным языком, но вот Акил… Акил оценил противника по достоинству. Неистовые и презирающие боль гареггины, гравиплатформы и плазмоизлучатели… все это не могло появиться у него мгновенно и по мановению руки. Чтоб мне издохнуть в Язве Илдыза, как в таких случаях ругаются ваши!.. Я подбросил Акилу идею и воспользовался возникшей в Горне обстановкой. И нам все удалось. Мы ворвались в Храм вместе с сардонарами, потому что иного пути не было, мы взяли приступом портал и оттеснили братьев ордена, чтобы потом сдаться им и убедить отвести вот сюда, в зал Молчания. К тебе, Верховный предстоятель.

— Значит, это вы перебили людей на Пятом посту, в переходе на Нижние земли, в Арламдор? — прозвучал голос омм-Алькасоола.

Он обнаружился под резной зубчатой аркой, которая украшала собой вход в анфиладу надземных хранилищ Храма. Когда он туда переместился, никто не заметил. В руках он держал пыльный ларец размером в полторы-две ладони, вытянутый и плоский. Не оглядываясь на бывшего лазутчика, Леннар ответил:

— Да, мы! А как иначе попасть в Ганахиду? Мы потеряли там одного из наших лучших…

— Одну, — поправил Кван О, — Гвейду из Ланкарнака. Я сам учил ее боевым искусствам. Недоучил, верно…

Сын Неба сказал:

— Брат Алькасоол, передай им противоядие.

Алькасоол приблизился к Леннару на расстояние вытянутой руки и, чуть помедлив, сказал:

— Не думаю, что это поможет ТЕБЕ.

— Но ведь это противоядие?

— Да. Другого нет. Возьми.

— Я помню тебя по Академии, — вдруг сказал Леннар, присматриваясь к строгому, с высокими скулами и крепким широким лбом лицу омм-Алькасоола, — ты даже провел против меня несколько учебных поединков, когда я лично инспектировал семинары по боевым искусствам.

— Да. И все бои я проиграл.

Леннар склонил голову к плечу и выхватил плоский ларец из рук Алькасоола. Его пальцы оставили на пыльной крышке какой-то замысловатый узор, напоминающий тавро, каким клеймят скот. Вождь Обращенных повернулся к Квану О, верно, собираясь передать предмет ему, но в последний момент, приняв иное решение, рывком сорвал примитивный ветхий замочек и открыл ларец.

— Ну?

Леннар поднял голову. У него сделался густой, немного гнусавый и неприятный голос, когда он спросил, ставя длинные, напряженные паузы:

— Я… наверное… чего-то… не понимаю. Что это?

— Это противоядие.

— Противоядие? Вот это? — И Леннар, запустив пальцы внутрь плоского ларца, вытащил оттуда томик с плотной тисненой обложкой и потертым изображением алой ладони с растопыренными пальцами, расходящимися подобно лучам.

Это был светский знак бога Ааааму, чье истинное Имя неназываемо… Леннар машинально откинул обложку и обнаружил под ней странный и смутно знакомый значок, напоминающий корчащегося на огне паучка с лапками разной длины. На первом листе, почти столь же плотном и тяжелом, как обложка, стоял экслибрис с обозначением принадлежности к Храму Купола, далекому предку нынешнего. Надпись в экслибрисе была сделана на древнем, ныне мертвом языке. Но почему Леннар не мог прочитать ее, если когда-то он и его соотечественники с уже мертвой планеты Леобея говорили на этом языке?..

Глава Обращенных процедил:

— Что это?

— Это том древних сакральных текстов, заклинаний, которые помогли исцелиться тем немногим, кто когда-то был поражен амиацином-пять… как ты сам называешь этот яд, — проговорил омм-Алькасоол. — Ничего другого, что могло бы исцелить вас, не существует. Я, кажется, уже говорил это.

Вот тут Майорг О-кан, младший из братьев из накского клана О-рего, до сих пор сумрачно молчавший, сжал кулаки и выговорил:

— Светлый сьор Леннар, не кажется ли тебе, что они просто издеваются над нами?! Чтоб меня поглотили Желтые болота!.. Они не понимают ничего, кроме силы, и только сталь, приставленная к горлу, выбьет из них истину, как фонтан крови!

— Примерно то же самое и они говорят про нас, — прервал его Леннар. — Омм-Алькасоол, ты хочешь уверить меня в том, что вот эти древние заклинания когда-то помогли выгнать из крови зараженных амиацин?.. Я слышал подобные предположения и считаю их бредом! Дескать, у амиацина, пятой его трансмутации, НЕТ никакого противоядия. Что его не существует в природе, не успели получить в первые года Исхода с Леобеи, а потом уровень науки упал настолько, что его стало невозможно создать. И потому людей на Корабле в те далекие времена спасло ЧУДО. То есть все, кто искренне и истово уверовал, сумели очистить свою кровь от отравы во время неких массовых литургий или каких-нибудь мистерий. — Леннар стиснул зубы, и на его лице появилось что-то вроде кривой усмешки, но в ней не было злобы, скорее печаль и усталость. — Этим, кстати, и объясняется столь длительное господство Храма. Просто в самом начале все неверующие вымерли. А все следующие поколения выросли в вере, постепенно ее теряя и заменяя суеверием, но изначального импульса хватило очень надолго!

— О чем ты говоришь?! — воскликнула Ориана. — Леннар, ты что, веришь им?.. ИМ?!

— Я не беру на веру, я пытаюсь понять. А это взаимоисключающие категории. Знаешь, Ориана, тут есть зерно истины. Сама подумай!.. Вспомни то, что было в самом начале, пятнадцать веков назад, сразу же после ухода Корабля с Леобеи. Мы подали руку помощи людям, среди которых были и храмовники, и забрали их с гибнущей планеты на борт звездолетов. Потом вспыхнула амиациновая эпидемия, организованная и направленная именно жрецами Купола. Несомненно, в числе прибывших с Первосвященником с Леобеи храмовых иерархов были люди с очень сильной энергетикой, а массовые мистерии были этакими технологиями-практиками, многократно «раскачивающими» и энергетику ведущих службу, и всех на ней присутствующих, и направляющими ее на исцеление. И тут уже не притворишься. Либо веруешь — тогда выживешь, либо нет — тогда конец. Тут уж самый последний скептик уверует, понимаешь?..

Леннар говорил все так же негромко, но все присутствующие в зале Молчания, замерев, слушали вождя Обращенных, потому что наконец осознали, сколь убийственными могут быть последствия, если он не поверит в истинность ТАКОГО противоядия. Да, Обращенные уже безоружны. Но им достаточно снять фильтры, чтобы…

Леннар умолк. Сумрачно тлели серые тени по углам, в основаниях могучих колонн и под сводами зала. Тишину, гнетущее серое это безмолвие, сломал все тот же Майорг О-кан, который до сего момента славился своей монументальной выдержкой, иначе не быть бы ему начальником летучего отряда Обращенных. Громыхнул, раздваиваясь, растраиваясь и рассыпаясь грозно в гулком зале множеством отголосков, его мощный баритон:

— Светлый сьор Леннар, неужели… неужели ты оставил в стычках с Ревнителями там, в галерее, всю свою мудрость и проницательность? Они же лгут тебе в глаза! А каждое лживое слово приближает нас к желтой бездне, откуда нет возврата!!! Эдер! Эдер, секиру мне сюда!

Последние слова относились явно не к Леннару и ни к кому из присутствующих. Потому что Майорг О-кан сорвал с себя кольчужный головной убор, и под ним сверкнул золотистый обод прибора связи, похожего на диадему и плотно перехватывающего голову. Леннар развернулся так резко, что взвилось веером его длинное дайлемское одеяние.

— Майорг! Сын племени наку! Ты не смеешь вот так гнусно терять самообладание! Даже я ни разу не позволил себе выйти на прямой сеанс с Академией и оператором Эдером!

— А пора бы!!!

В нескольких шагах от Майорга О-кана вдруг метнулись несколько неярких вспышек, заполоскало полупрозрачное пламя, похожее на развевающуюся по ветру выцветшую бледно-желтую ткань, а потом загустело до состояния густого киселя, чуть подрагивающего, словно там, в гуще его, билось и пульсировало что-то живое. Сгусток киселя распоролся, и вывалилась оттуда та самая секира, бойцовая секира наку, о которой так яростно вопрошал Майорг О-кан. Но не только боевое оружие забросил в Храм оператор Эдер. Возле рукояти секиры лежала мышь. Мертвая мышь, у которой какая-то сила начисто оторвала задние лапки и хвост, а шерсть торчала клочками, и из-под этих клочков проступала голая кожа, бугристая, изъеденная, словно сожженная кислотой.

— Лайбо… Любимая мышка Эдера! — пробормотала Ориана. — Как же ее… занесло в экспериментальный транспортер Элькана? Бедная…

Майорг О-кан рванулся к секире, но Леннар опередил его. Он подхватил оружие с плит зала Молчания, завел его за спину и, встав на пути взбешенного наку, холодно процедил:

— Воин. Не хватало еще, чтобы мы в окружении врагов грызлись между собой. Ты что, забыл, что такое дисциплина и беспрекословное повиновение?

Было во взгляде вождя Обращенных что-то такое, что Майорг О-кан отшатнулся и, сделав несколько шагов назад, стал даже как-то ниже ростом. Весь Конклав при виде такого чуда дружно качнулся назад, но омм-Алькасоол, не пропустивший ни одного штриха этой впечатляющей сцены, наоборот, подался вперед и выпалил:

— Да пошлет мне светлый Ааааму зоркость… Кажется, я понимаю, я догадываюсь, каким образом уродливый труп того несчастного… якобы зараженного амиацином… попал на площадь Двух Братьев! Большие транспортеры… Неужели вы решили одну из главных задач, поставленных Академией? Научились транспортировать живую плоть?

Ответила Ориана:

— Не совсем живую, как видишь. Зверек мертв и переброшен сюда деформированным. Наверное, случайно попал в поле действия приборов… Да, ты прав, Алькасоол. Труп Гоза был заброшен на площадь Двух Братьев по результатам опытов Элькана, которого большинство из вас, служителей Благолепия, знает под именем омм-Караала, бывшего жреца-Толкователя ланкарнакского Храма. Транспортировать живую плоть… Если бы мы научились делать это, тогда бы не нужно было всей этой кутерьмы, штурма Храма, временного союза с сардонарами и смертельного риска здесь, в Первом, и там, на Пятом посту, где мы потеряли одну из наших. Но не это главное! Ты… ты в самом деле утверждаешь, Ревнитель, что единственное средство исцелиться от яда — это молитва? Если говорить тем языком, который ты усвоил, будучи шпионом в нашей Академии, — ментальный практикум, системное нейропрограммирование?

— Да.

— Интересно, — сказал Леннар. — Вера… Искренняя вера и налаженное на этой почве сверхнапряжение, которое способно изгнать из меня… брр! А в кого же, в таком случае, буду верить я, почтенный омм-Алькасоол? Если мне известно, что мифы о пресветлом боге Ааааму и его окружении сформированы на основе моей собственной биографии? Вся эта мутная теология?.. Я должен уверовать в самого себя, перемолотого столетиями?

Алькасоол усмехнулся:

— Для существа, которое обожествляется одной половиной известного нам мира и ненавидится второй, но тоже на правах отнюдь не простого смертного, — мысль весьма мелкая. Отчего же так? Неужели ты в самом деле думаешь, что в основу культа светлого Ааааму, великого и светлого Бога-Избавителя, легли исключительно легенды о строителях нашего мира, Корабля, как его называют в вашей Академии?

— Ты тоже ей не чужд, — произнесла Ориана.

— Все это верно. Не чужд. Но я же вернулся назад, в Храм. Хотя у меня есть все основания говорить, что мир устроен вовсе не так, как столетиям учат жрецы и как то сказано во многих священных книгах. Особенно в тех, что написаны после Исхода. Но разве то, что я видел в Академии, то, что я узнал о существовании иных пространств за пределами нашего мира, где, быть может, тоже кипит жизнь вопреки догмату о Великой Пустоте, — разве это опровергает мою веру? Отнюдь нет. Мироздание, распахнувшееся перед глазами сродни громадной и еще не прочитанной священной книге, задает столько вопросов, что нельзя не задуматься: а кто Автор этой книги? Кто Творец?.. Кто создал нас там, на Леобее? И, главное, ДЛЯ ЧЕГО? Эти вопросы и есть то, ради чего существует Храм. И мы готовы поделиться с тобой всем, что сосредоточилось в нем. А что уж в том, чем мы с тобой поделимся, ложь, а что истина — решать тебе. Тем более мы знаем, что как минимум ОДИН раз люди уже сумели найти истину и спастись.

— Еретические вещи говоришь, брат Алькасоол, — негромко процедил кто-то из членов Конклава.

— Да, я верую в Создателя, — чуть задыхаясь, продолжал бывший лазутчик, не обращая внимания на эту зловещую реплику, — в ту надмирную сущность, которая вносит гармонию во все сущее. Я много размышлял, в том числе и в твоей Академии, и понял, что Бог — это не миф, не капризный тиран, который вмешивается в жизнь смертных и вертит ими, как марионетками, и не нечто столь могущественное и чуждое, что ему нет никакого дела до нас, людей; Бог — это упорядоченная гармония всего сущего. И если ты искренне захочешь познать его — ты сможешь это сделать. Но для этого тебе придется постараться. И ОЧЕНЬ постараться…

Когда я попал в Академию и собственными глазами увидел неслыханные тьмы пространства, звезды и планеты, неслыханные устройства и приборы, опыты по созданию принципиально новой общины и нового государственного управления, я все равно понял, что твоя кропотливая и заслуживающая уважения работа по налаживанию быта в наших землях все же мелка и суетна перед лицом истинного величия. Даже если ты, Леннар и тебе подобные, те, кто рожден на погибшей планете Леобея, создали наш мир, то ведь кто-то создал вас и все, что находится за пределами того, что мы называем Верхними и Нижними землями. И тебе впору подумать, что и ты смертен, и ты подвержен тлену, и, значит, существует Некто или Нечто, без имени или с тысячью и сотней тысяч имен, кто обрек тебя именно на такую судьбу, что вручена тебе! И нам надо счистить с нашей древней веры заскорузлый налет умолчаний, компромиссов и высшей целесообразности власти. Я верю, что Создатель, перед лицом которого все эти наши местные боги, возникшие здесь, внутри Корабля, и темный Илдыз, и великая Аллианн, Та, для Которой светит солнце, и даже сам пресветлый Ааааму, Податель жизни, покажутся жалкими и суетными существами! И именно сейчас, когда все мы на краю гибели, время повернуться лицом к Нему и уверовать, уверовать глубоко и искренне, потому что силы, способные спасти всех, уже вложены в нас, и следует только разбудить их…

Омм-Алькасоол умолк. Он был бледен, у него подергивались губы, а по лбу текли тоненькие струйки пота. Леннар ответил:

— И ты думаешь, что после таких слов стал ближе к Храму? Посмотри на них. Посмотри на своих собратьев, многие ли согласны с тем, что ты тут говорил?.. Что же касается веры… Не знаю. Не могу. Слишком много допущений и неясностей.

Неизвестно, что еще хотел сказать Леннар, но в этот момент в зале Молчания появились два новых лица, и после их появления теологические споры показались нелепыми и ненужными, как отпавшая от очищенного корнеплода шелуха. Первым был жрец-врачеватель, взявшийся оказать помощь Лайбо и Бер-Кун-Даку. Он посмотрел на Сына Неба и, когда глава Храма жестом позволил ему говорить, вымолвил:

— Плохо. У них дурно сворачивается кровь. Я наложил специальные повязки, чтобы остановить ток крови, но это только временная мера. Тот, с отрубленной кистью, к тому же говорит, что он видит все хуже. Прерывистое дыхание, неистовое сердцебиение… На шее у обоих проступили какие-то бледно-желтые пятна. Необычный кислый запах изо рта. Ничего подобного видеть и лечить не приходилось.

— Ну конечно же, — спокойно сказал Леннар, стискивая пальцами обеих рук секиру Майорга О-кана, — это, я думаю, и есть первые симптомы амиацинового отравления. Несворачиваемость крови, нарушение зрения, потом — бред, галлюцинации и дикие боли. Потом кости станут хрупкими и будут ломаться даже при легких нагрузках, а люди начнут гнить заживо. Впрочем, амиациновая агония у каждого своя. У каждого свой ад, как сказали бы красноречивые богословы Храма…

— Уберите! Уберите и-и-и-их!.. — испуганно и одновременно свирепо завизжал кто-то, и весь Конклав пришел в движение, как растревоженный муравейник.

Леннар сжал в руке секиру, и вот тут ворвавшийся с Другой стороны зала окровавленный Ревнитель закричал — не дожидаясь от Верховного предстоятеля дозволения говорить:

— Да сохранят нас великие боги и Святая Чета! Мятежники рвутся в зал Молчания по двум галереям! Их много, их слишком много, несколько тысяч головорезов, и они не считаются с потерями! А их летающие демоны, их не меньше чем два десятка, парят над нашими головами и засыпают нас нашими же миэллами… они не обращают внимания на то, что от их копий сплошь и рядом гибнут другие сардонары… главное — чтобы гибли братья ордена!..

— Как по двум галереям?!! — взревел омм-Алькасоол. — Ведь сардонары прорывались только в один портал! Для взятия второго у них просто не хватит гареггинов и гравиплатформ!

Ревнитель, принесший столь тревожные вести, пошатнулся и упал на одно колено. Он упал бы и вовсе, всем телом, ничком, не ухватись вовремя за колонну. Он сплюнул прямо на плиты священного зала и, смахнув с губ пузырящуюся кровь, проговорил:

— Пре… предательство. Кто-то из… из наших… от… открыл ворота Портала-два. Они ударили неожиданно… Больше половины братьев-Ревнителей погибло, некоторые сдались в плен сардонарам… Некоторым из плененных тут же перерезали горло, а многим… многим оставили жизнь, и теперь они дерутся… против своих же.

— Против своих?!

— Акил — тоже бывший Ревнитель… старший Ревнитель… всем известно…

— Но КТО открыл ворота?

Раненый Ревнитель ответил не сразу. Не только он, находившийся ближе всех к парадным дверям зала, но и все присутствующие на высоком собрании услышали неясный далекий гул, словно ветер с воем раскачивал верхушки деревьев. Едва заметно содрогнулся под ногами пол.

Это шли сардонары.

— Кто открыл ворота? — повторил Верховный предстоятель, вставая.

— Он… из Конклава… Бывший старший Ревнитель ланкарнакского Храма… Кажется — его зовут омм-Гаар.

Глава восьмая. РАЗГОВОРЫ ОБО ВСЕМ НА СВЕТЕ…

1.

Земля, все страны мира, октябрь 2007.

<…— Прошло уже две с половиной недели, а пришельцы продолжают висеть у Луны и не предпринимают никаких шагов. Быть может, установленные в их обществе этические нормы воспрещает им идти на контакт первыми? Быть может, они ждут, что мы предпримем активные действия?

— Все попытки выйти с ними на связь пока что потерпели крах. Они не отвечают…>

<…— Вовсю муссируются слухи о том, что НАСА США уже начало строительство космического корабля, в основу которого легли качественно новые идеи… Более того, есть информация, что проект планетолета на ионных двигателях выполнен и утвержден около пяти лет назад на базе наработок российских ученых и…

— Простите, что перебиваю вас, товарищ генерал, но я готов предметно конкретизировать то, что вы держите на уровне слухов…>

<…— Проклятые журналисты! Что они пишут и говорят! Я уже выкинул в окно три телевизора и порвал все газеты за последнюю неделю, а это недомогание все еще не проходит!..>

<…— Джон, перестань пить! Впрочем, даже если ты бросишь пить, твое «недомогание» не исчезнет. Я так думаю, ОНО теперь с нами надолго…>

<…— Господин президент! Все основные и вспомогательные системы космического наблюдения приведены в полную боевую готовность. В Пентагоне создан особый аналитический центр по обработке сигналов со спугников и иррегулярных космических аппаратов на лунной орбите! Получены чрезвычайно качественные фото поверхности НЛО, с пространственным разрешением в пятьдесят сантиметров в панхроматическом режиме и один и восемь метра в мультиспектральном!..

— А теперь то же самое, но по-американски…

— Да, господин президент…>

<…— Сучара прокидная! Тварь! Опять подсунул палево! Бутор галимый! Глючит не па-деццки!..

— На прошлой неделе тоже… И позавчера… А на прошлой неделе drug вообще-то нормальный был…>

<…— Что вы по этому поводу думаете, уважаемый коллега? Совершенно поразительно, знаете ли! Масса покоя этого титанического сооружения такова, что остается только догадываться о невероятной производительной силе столкнувшейся с нами цивилизации. Мне даже приходило в голову допущение, что их антропометрические данные существенно отличаются от наших. И если в давние времена уже был контакт, то ряд мифологем, распространенных у множества народов…

— Псс! Простите, что перебиваю, уважаемый коллега, но не клоните ли вы к тому, что генезис мифов о великанах может иметь материальную, историческую основу? Простите, но это не ко мне, Петр Михайлович: я — астроном, а тут пригодился бы специалист по истории, этнологии и мифологии…>

<…— Натаха, привет. У нас на работе бабы та-а-акое болтают. Жукова раньше времени в декрет ушла… Ты не боишься, что эти инопланетяне…

— После того как мой Васька на прошлой неделе премию получил, я уже ничего не боюсь. Какой дурак ему премию давал?!.>

<…— Хэган! Мне срочно нужно фото инопланетянина на первую полосу! Вы же, черт побери, репортер, за что я вам деньги плачу?

— Мистер Трешер, но никакого контакта еще не установлено, вот и ЦРУ с НАСА подтверждают, что…

— Так дайте фото вашей жены, обработанное в графическом редакторе, напишите, что спецслужбы укрывают свежие факты от налогоплательщиков! Можете выставить фото собственной задницы и уверить читателей, что это и есть инопланетянин, а потом мы поставим опровержение! Неужели вам непонятно, КАКИЕ рейтинги сейчас делают на новостях о Большом Лунном Папе?..>

<…— Итак, после рекламного блока мы снова в эфире. Виктор Сергеевич, вы на полном серьезе допускаете, что инопланетный фактор может повлиять на политический расклад на приближающихся выборах в Государственную думу Российской Федерации?

— Вопрос сформулирован не вполне корректно, Андрей, но отвечаю: вне всякого сомнения, позиция тех или иных политических партий, объединений и блоков в преддверии возможного контакта, может влиять на рейтинг… Дополнительные баллы могут получить прежде всего партии, делающие в своей программе упор на возрождение и развитие российской науки, о которой вспомнили хотя бы по такому экстраординарному поводу. Кроме того…>

<…— Чримутал Боянг! Твои чакры открыты… тантрическая энергия переполняет…>

<…— Ох, б…! Шурик, пора за догоном…>

Конечно же нет, это не какой-то конкретный диалог или полилог определенных персон, которых можно назвать поименно или выделить в конкретную социальную, функциональную или этническую группу. Это скорее сводное обсуждение того, что более всего волновало землян во всех странах, на всех меридианах и параллелях, Даже там, где принципиально недоступны даже самые совершенные средства связи или где, напротив, банально отсутствуют средства связи самые примитивные. Ничего удивительного, что почти все население огромной планеты, отложив в сторону практически все текущие вопросы и проблемы, подключилось к обсуждению первого в истории человечества потенциального КОНТАКТА. Нет, не так: первого контакта, который уже нельзя было скрыть и замолчать. Благо многие национальные спецслужбы, справедливо посчитав, что уже бессмысленно укрывать ряд зафиксированных в анналах инцидентов подобного свойства, и получив от своих аналитических отделов соответствующие выкладки, открыли часть своих строго засекреченных архивов, имеющих касательство к НЛО.

Именно обо всем этом и говорили заместитель председателя Совбеза, генерал Ковригин, которого, как знали компетентные люди, президент «поставил на инопланетян», и его утренний собеседник. Дело-то было куда как серьезное. Ибо совершенно всем было ясно, что от того, какая страна сумеет установить наиболее близкие отношения с этой, без всякого сомнения, технологически намного более могучей цивилизацией, зависит, какая из стран будет играть наиболее важную роль и на планете. В данный момент основная фора, как и предполагалось, была у американцев. Во всяком случае, в этом все были уверены. И сам генерал тоже… во всяком случае, ДО сегодняшнего утра. Ковригин любил устраивать приемы именно в утренние часы, потому как не без оснований полагал, что серьезные вопросы нужно обсуждать и решать именно с утра, пока свеж и креативен мозг.

— Ситуация складывается интересно, — бормотал генерал Ковригин, лихорадочно переваривая все, что ему только что выложил сидящий перед ним человек, — чрезвычайно интересно… А вы знаете, Штаты стоят за немедленное вхождение в контакт, ведение которого курировать собираются конечно же они сами, после согласования с ООН, разумеется.

— Ну, Александр Александрович, уж вам-то, как никому, известно, что означают их «согласования», — усмехнулся его собеседник. — Что же, они продекларировали какую-то конкретную программу действий? И она действительно может конкурировать с моими предложениями? Или надводная часть айсберга включает в себя только общие слова, официальные заявления Госдепа, в которых больше воды, чем реальной информации?

— Ясно только одно: американцы хотят взять под тотальный контроль всю подготовку к вхождению в контакт с этими пришельцами на лунной орбите. Иногда кажется, что спичрайтеры, которые готовят тексты выступлений для американских лидеров, в свое время подмолачивали в Голливуде, писали сценарии для второсортных фантастических боевиков про злобных инопланетян и отважных штатовских парней, которые лучше всех в мире знают, что делать… Впрочем, все это лирическое отступление. А вот скажите, этот ваш Координационный научный центр точно сможет представить альтернативную программу подготовки к контакту? И… мы сможем надрать всем задницу?

Собеседник генерала улыбнулся:

— Я слышу в вашем голосе нетерпение. Что ж, оно имеет право на существование. Тем более что я не очень силен в вопросах геополитики. И все же вы неверно формулируете, Александр Александрович. Хотя, с вашей точки зрения, формулировки, быть может, и вполне корректны. Я не хочу противопоставлять нашу программу чьим бы то ни было амбициозным планам. Мы не собираемся тягаться с мировыми лидерами на их поле, в том, в чем они изначально сильнее… Ведь США уже объявили о выделении, как мне помнится, около четырехсот миллиардов долларов на программу «Звездный свет» и в частности на постройку космического корабля беспрецедентных размеров, способного взять на борт до полусотни астронавтов. Нет смысла препятствовать им в этом начинании, кроме того, нет и такой возможности. Следует подходить к проблеме по-другому. Я хочу сделать так, чтобы наш план составил основу ЕДИНОЙ мировой программы разработок…

— Вот как!

— Я не договорил. Да, я хочу, чтобы наша программа стала базисом единой общемировой работы по вхождению в контакт. Кроме того, нужно учитывать, что и пришельцы наконец могут подать признаки жизни и обозначить какие-то активные действия, которые перевернут ситуацию с ног на голову, и то, что сейчас является главным и доминантным, станет малосущественным и отойдет на второй или третий план, на задворки истории. И «последние станут первыми», как сказано в Священном Писании. Из всего этого следует: сроки, которые НАСА определяет для развертывания своей программы, слишком велики и оттого нецелесообразны. Пятнадцать месяцев — так, кажется? Именно это время должно уйти у них на постройку корабля нового поколения плюс развертку Единой системы космической защиты… несколько мощных военных спутников на орбите Земли, объединенных в единую сеть?

— Семнадцать с половиной месяцев. Больше полутора лет. Общее же время глобальной космической программы НАСА, в которую входит развертка стационарных баз на Луне и, как теперь уже ясно, не состоявшийся полет к Марсу, оценивалось в пятнадцать лет. На эту программу было выделено до трехсот миллиардов долларов, которые теперь лихорадочно переориентируют для решения более насущных задач! Но деньги у них есть. Уже есть. И в этом мы им тоже проигрываем.

— Ну-ну, не прибедняйтесь, Александр Александрович. У нас ведь тоже есть кое-какие деньги, которые вполне можно потратить на столь многообещающее начинание. К тому же результат мы получим гораздо быстрее американцев. Вдумайтесь — у них годы и сотни миллиардов! А программа, которую, с вашего позволения, наш центр представит в ближайшие сутки, дает куда более впечатляющий эффект в существенно меньшие сроки. А именно — за два месяца.

— Два месяца? Что же можно успеть за два месяца? Чрезвычайно забавный срок для серьезных космических проектов. Для проектов глобального масштаба это вообще курам на смех. Так что же можно успеть за два месяца, уважаемый?

Собеседник генерала Ковригина с достоинством поднялся с места и, откашлявшись, торжественно объявил:

— Можно успеть многое. Подготовить космическую станцию, способную взять на борт экипаж, пусть по численности и меньший, чем тот, что планируют американцы, но сейчас, а не через полтора года. Не построить, заметьте, это невозможно за такой крошечный срок, а именно — подготовить. Вот смотрите. Все наши блоки имеют вес от пяти до двадцати тонн. Это грузоподъемность как наших «Зенитов», «Союзов» и «Протонов», так и китайских «Чанчжэн». Хотя если бы их уже на Земле собрать в конструкции весом до тридцати пяти тонн, работа заметно ускорилась бы. А это уже грузоподъемность их шаттлов. И, значит, мы вполне можем согласиться с присоединением американцев к нашей программе. Что уберет явно излишнюю сейчас конфронтацию. Потом — орбитальная сборка, ну а далее аппарат пойдет к Луне на ионных двигателях. Действующие образцы ионных излучателей уже подготовлены нашим центром и могут быть представлены хоть сегодня. На станции будет применена беспрецедентная система безопасности, включающая в себя в том числе магнитные гасители инерции, существенно снижающие перегрузки. Все, что я перечислил, уже существует в природе в действующих экспериментальных образцах, а изготовление и проверка фрагментов корпуса станции практически завершена. Сейчас часть сборных агрегатов и рабочих сегментов станции уже находится в космическом городке Сяньшань, КНР. Практически все работы, как несложно догадаться, были проведены китайцами в присутствии нескольких российских консультантов, одним из которых был я. Пробные образцы ионных двигателей, разработанных по моему проекту, изготовлены Европейским космическим агентством и по пункту контракта могут быть переданы в распоряжение нашего центра. Там есть ряд юридических нюансов, но это так, мелочь — по сравнению с тем, что нам предстоит решить. Кроме того, по моему прямому заказу и на основе моих разработок частная транснациональная корпорация Space Systems изготовила и смонтировала электронно-оптический комплекс космического наблюдения, оборудованный гиперспектральными анализаторами, который будет незаменим при изучении Большого Лунного Папы, как фамильярно именуют НЛО на орбите Луны наши «друзья»-американцы.

Генерал нахмурился.

— Китай, Европа, транснациональные корпорации… А что же Россия?

Его собеседник пожал плечами:

— Сначала я хотел сосредоточить всю работу в России. Однако время показало, что это неэкономично и даже опасно, и потому центр оставил в России лишь аналитические и экспериментальные группы, проработавшие и выверившие громадный массив вычислений. И разработавшие всю конструкцию. То есть кусочки, да, разбросаны по всему свету, но собрать их в единое целое, можем только мы… А если кто-то захочет их приватизировать, то потеряет на этом гораздо больше — и времени и средств. Так что не волнуйтесь — все под контролем. К тому же у нас есть и заметный массив оборудования. Нескольким российским НИИ были даны строго секретные частные заказы, оплачивавшиеся напрямую из фондов нашего центра. Впрочем, я ввел вас в заблуждение. Финансы я тоже — большей частью по приватным каналам… Гм! Так вот, некоторые модули будущей станции изготовлены и опробованы здесь, в России. Что касается конкретики, то… вся документация по этим заказам у вас на столе, Александр Александрович. Ознакомьтесь более подробно.

— Гм… Два месяца… Какие-то фантастически короткие сроки… Основная подготовка к проекту уже проведена… Знаете, такое впечатление, что вы предвидели появление этого НЛО заранее, — произнес генерал Ковригин, беря в руки пухлую папку, — в самом деле…

— Ну каждый ученый должен в определенной степени обладать даром предвидения, ведь он творец нового, — сдержанно проговорил его собеседник. — Иначе экспериментатор, ищущий новое, быстро превратится в простого ремесленника… Это еще не все, Александр Александрович. Один известный российский центр социологии и психоаналитики составил для меня особую программу отбора и подготовки тех, кто ПОЛЕТИТ. Кстати, ваши любимые западники тоже пришли к моим выкладкам, правда, с существенным опозданием. Вот, прочитайте.

«Канадский психолог и соционик Джефф Мудрик (Moodrick) выступил с пространным заявлением следующего содержания: «Комплектование экипажа корабля, который направится на Луну с целью установления контакта с пришельцами, не должно производиться по принципу узкопрофессионального сегментирования. Вне всякого сомнения, в экипаж должны быть включены лучшие из имеющихся в нашем распоряжении специалистов по сугубо специальным отраслям науки, например по физике, космонавигации и селенографии, наноэлектроники, инженерии, а равно медицине и психоаналитике. Собственно, на такой основе и происходило комплектование экипажей станций и шаттлов, запущенных в космическое пространство до этого момента.

<…> Поэтому в экипаж, численность которого будет расширена до беспрецедентной цифры в сорок-пятьдесят человек, должны быть включены люди с устойчиво среднестатистическим мироощущением, которое, однако же, способно подвергаться серьезным изменениям под воздействием информационных и психологических факторов, и — одновременно — высоким порогом комплиментарности, то есть значительной способностью выходить на плодотворный и всесторонний контакт. Люди, чья перцепция…».

— Проще говоря, обыватели, — поперхнувшись шершавым термином «перцепция», прокомментировал этот перл заокеанского психолога генерал Ковригин, — примерно то же самое говорил другой многомудрый аналитик, радеющий о народных массах: «Каждая кухарка должна уметь управлять государством».

— Совершенно с вами согласен, — откликнулся его собеседник, — собственно, мнение этого американца имеет право на существование, и с определенных позиций оно вполне обоснованно. Есть еще один нюанс, который этот аналитик тоже отразил в своем материале. Не нужно брать матерых и опытных спецов. Их сознание закабалено устоявшимися в современной науке воззрениями. Молодые же специалисты мыслят живее и гибче. Собственно, задолго до этого премудрого Мудрика наши спецы пришли к тем же выводам. Проще говоря, нужна молодежь!.. Не исключено, что даже им, молодым и оригинально мыслящим, в контакте с инопланетянами для пущего эффекта придется расширять и деформировать свое сознание наркотиками или даже банальным алкоголем.

— Ну таких молодых специалистов в матушке-России пруд пруди, — скептически откликнулся генерал. — Во всех сферах человеческой жизнедеятельности…

— Вы правы. Ознакомьтесь с документами. Проверьте сообщенную мною информацию. Поговорите с президентом и дайте моему центру доступ к федеральным каналам. Я уже подбираю персонал для пресс-службы. В наше время верно и своевременно поданная информация бесценна…

— Хорошо. Я позвоню вам завтра. А что за пресс-служба? Вас не устроят высокопрофессиональные журналистские кадры с федеральных каналов? Или хотите, чтобы подачу информации регулировали вы и ваши люди?

— Да. У меня даже есть кандидатура пресс-атташе. Этакий рупор нового глобального проекта…

— Кто?

— Да так… Один замечательный безработный… Маленькое семечко для великих всходов…

— Вы выражаетесь слишком поэтично для ученого.

— Вы не первый, кто мне это говорит. Надеюсь на вашу поддержку, Александр Александрович.

— Не сомневайтесь. Все, что в моих силах, — сделаю.

Собеседник генерала Ковригина вдруг вздрогнул всем телом и вытянул перед собой руку с растопыренными пальцами. Ковригин даже встал. Да, он встал и сделал шаг в направлении пораженного внезапным недомоганием человека. Последний прикрыл глаза веками и, содрогнувшись всем корпусом и откинувшись назад, на спинку кресла, пробормотал:

— Ах ну да… Все ясно. Исходная темпоральная точка… или, если быть аккуратнее в термино… логии — исходный темпоральный вектор… Пять лет по местному времени… Две проекции…

— Что с вами?! — воскликнул генерал.

Но визитер уже опомнился:

— Все в порядке, благодарю вас. Решительно все в порядке. Извините, небольшой сбой… Бывает. Возраст, знаете ли…

— Да-да, конечно, — несколько успокоившись, сказал генерал, вцепившись в лицо собеседника пристальным взглядом и отметив, что оно начинает светлеть и что багровые пятна, покрывшие щеки и лоб, бледнеют и уходят в кожу. — До завтра… Вам нужно отдохнуть. Мне сразу показалось, что вы слишком перетруждаете себя, уважаемый.

— Да-да… Исходная точка… Исходная точка.

Генерал Ковригин молча смотрел на столешницу, туда, где стопка документов была придавлена тяжелым пресс-папье, и чувствовал, как увлажняются ладони. Ему вдруг сделалось жутко.

До неловкого оцепенения в желудке. До головокружения.

2.

Подмосковье, дачный поселок Клюево.

Костя Гамов резко распахнул глаза и обнаружил, что прямо на него падает летающая тарелка.

Падает и, лишь немного разминувшись с головой Гамова, разбивается вдребезги. Во все стороны летят осколки, перепачканные майонезом и подсыхающим кетчупом, так похожим на кровь.

Бзымм!

Собственно, этого стоило ожидать, потому что в последние два дня он спал на кухне, маленькой комнатушке, которая единственная из всех помещений внушительной дачи поддавалась сносному прогреву с помощью тщедушного, непрестанно потрескивающего обогревателя. Собственно, в доме имелась очень даже добротная печь, но к ней, как известно, требуются дрова, а дрова в сарае, сарай на замке и в десяти метрах от дома, а ключ от сарая потерян неведомо когда… Словом, все в полном соответствии с историческим эпизодом визита Наполеона в некий город, где при появлении императора и свиты не был дан приветственный салют. Когда же разгневанный император спросил у военного коменданта города, какого черта не стреляли пушки, тот размеренно ответил: «Простите, ваше величество, но тому есть двадцать две причины. Во-первых, нет пороха…».

Порох у Гамова тоже, кажется, кончился. По крайней мере, вот уже который день он выключился из бурной городской жизни и убивал свой слабо поддающийся исчислению досуг тем, что читал книги и журналы — старые, еще семидесятых и восьмидесятых годов, все, что под руку попадется, — и изредка выпивал с навещающими его друзьями.

Одиночество, спеленавшее его каким-то вялым ватным коконом, оглушило, ослабило, лишило энергии и желания возвращаться в большой мир. Иногда по ощущениям казалось, что он постарел лет на тридцать, и только пыльные зеркала на входе и в гостиной выбрасывали ему в глаза чье-то молодое и вроде как даже привлекательное лицо с тонким чертами, высокими скулами и смешно вздыбленными темными волосами. Лицо было несколько бледным и небритым, но в целом смотрелось все еще презентабельно. Девицы, привезенные как-то три дня назад Антохой Казаковым, даже заявили Константину, что у него чрезвычайно модный гламурно-декадентский стиль, и зазывали на верхний этаж Лингвист и журналист Гамов, полагавший, что модные термины «гламур» и «декаданс» несопоставимы в этимологическом и коннотативном аспектах, сказал, чтобы ноги этих драных сучек на его даче больше не было… Антоха Казаков смотрел с удивлением, но девок увез.

Все эти дни Костя Гамов беспрерывно размышлял и рылся в своей памяти. Анализировал. Сопоставлял… Чтение старых книг и журналов, эпизодические выпивки нисколько не мешали этому неблагодарному занятию. Подумать было о чем. Тем более с того момента, как его наконец выпустили, времени для этих раздумий было хоть отбавляй. Работы нет. Родни нет. От друзей пора немного отдохнуть. Хотя от таких, пожалуй, отдохнешь…

Череда странных событий, увенчавшаяся совершенно необъяснимым исчезновением следователя Грубина, а также доктора Ревина и ведущего сотрудника охраны Донникова, завела следствие в логический тупик. Могло ведь быть и хуже… Сгоряча Константину инкриминировали похищение (ни больше ни меньше!) О.О.Грубина, но это абсурдное обвинение было тотчас же снято по приезде в Москву. Гамова отпустили. За недоказанностью… Константин переступил порог прокуратуры и вдруг понял, что совершенно не представляет себе свои дальнейшие шаги. Этот шаг через порог прокуратуры был, кажется, последним мотивированным и осознанным шагом. Что делать?.. Две пустые московские квартиры — его собственная и та, где еще недавно жили Марк Иванович и Генриетта, — зияли пустотой, как глазницы черепа. Других родственников не было. Отца Гамов толком и не помнил, а мать умерла около трех лет назад, в том же злополучном 2004 году, в котором было и убийство соседа по даче, и вздорное обвинение, и психушка, и скоропостижное освобождение, такое же неловкое и торопливое, как вот сейчас, три с половиной года спустя.

Сейчас Гамов окончательно уверился, что в этот, последний, раз он был арестован по личному распоряжению следователя Грубина, усмотревшего в нем преступника по каким-то своим, одному ему ведомым соображениям и мотивам. И корни этих подозрений тянулись туда, в события весны 2004 года, когда был убит несносный дачник Васильев, когда сам Костя с помутнением рассудка и расстройством памяти, словно заимствованным из глупого дамского сериала, угодил в клинику соответствующего профиля. Нелепость какая… При чем тут он? Собственно, следователь Грубин в одиночку настаивал на дальнейшей разработке Гамова в качестве подозреваемого, а вот его коллеги не разделяли мнения Обыска Арестовича и тотчас же подтвердили это, немедленно отпустив Константина сразу на следующий день после исчезновения Грубина и даже толком не допросив. Слишком очевидно, что уж к убийству банкира Монахова тот не причастен ни сном ни духом, а по делу Крейцера улики чрезвычайно слабые.

Было еще одно, что давило непрестанно, не отпускало ни на минуту, порой выкристаллизовываясь во вполне ощутимый гнет, бремя, под которым старчески сгибались плечи, а в ногах билась, исходила судорогой долгая, крупная дрожь. Блажь ли, реальный ли звездный ужас, тот первородный страх, что заставлял наших первобытных предков, оказавшихся под спудом бездонного черного неба, падать на землю, на колени, валиться всем телом на шершавую траву и выть от непередаваемой жути, от головокружения и боязни сорваться в эту бездну, оскалившуюся резцами звезд… Да! Конечно, он давно знал о Контакте. Конечно, в каждый свой приезд друзья, Шурик ли Артеменко, Антоха ли Казаков — захлебываясь, Рассказывали ему все новые и новые подробности того, что происходило в мире под влиянием этого ошеломляющего открытия. Но для них висевший там, в черной пустоте космоса, гигантский звездолет был чем-то завлекательным и непонятным, заставляющим подпрыгивать в преддверии новых сильных ощущений, примерно тем же, чем для людей XVIII века стал паровоз, а для людей века XIX — синематограф и дирижабль. С Гамовым было по-иному. Он чувствовал этот корабль. Да, вызрело и укрепилось, выкристаллизовалось в нем парадоксальное чувство сопричастности тому, что, верно, происходит в недрах громадного НЛО, и порой, просыпаясь в холодном поту и выбегая во двор, Костя задирал голову и глядел на ущербную луну, на которую легла слабая тень чужого, нездешнего… Кто ОНИ? Почему не дает ему покоя эта далекая рукотворная громадина, порождение инопланетного разума, либо это все-таки последствия давней психической травмы, обычная шизофрения, отягощенная паранойей и манией преследования, дивный патологический букет?.. Гамов не хотел думать о возможной болезни. Нет, он здоров! Конечно же здоров, просто дикая скачка последних дней, наложившаяся на сенсацию планетарного масштаба и спрыснутая недурным количеством спиртного, и дала вот такой милый эффект.

А иногда, просыпаясь по ночам, или даже днем, не глядя в небо, а просто ощущая затылком и всем телом его тысячеглазое присутствие над головой, Гамов ощущал и с трудом подавлял в себе немотивированные признаки злобы. Злоба эта, темная, комковатая и вязкая, как подсыхающая кровь, кидалась в голову и мутила… Плыли, плыли перед мысленным взором размытые картинки, мерцающая радужная дымка, из контуров и очертаний которой так трудно составить что-то приемлемое для восприятия и анализа. Зачем он, Константин, сидит на даче?.. Чем он занят в последнее время — в последние недели?.. нет, в последние несколько лет?.. Ведь раньше он был другим, чего-то хотел, к чему-то стремился, и, кажется, прямо под пальцами была та благодатная глина, из которой человек лепит самое себя — во всем величии и низости… Глина ссохлась, превратилась в бесформенные комки, и, сожми ее пальцами, посыплется лишь желтовато-серая пыль?..

Или еще не ВСЕ?.. Отчего эти вопросы всплывают именно сейчас?

…Гамов шаркнул ногой по полу, загоняя осколки разбитой тарелки в угол, и пробормотал — в который раз за эти дни:

— Почему, когда человек говорит с Богом, это называется молитва, а вот когда Бог с человеком — шизофрения?..

Темнело. Под порывами ветра противно дребезжало окно. Вечерний сумрак наваливался на стекло всем своим грузным туловищем. Натруженными голосами выли невидимые коты. Сырой воздух был полон преддверием дождя. Где-то неизмеримо далеко, верно, в другой галактике, до которой никогда не добраться ему, Гамову, надрывный женский голос кричал:

— Катька, шалава, марш домой, мать твою!

Костя встал и, тремя длинными шагами вымерив пространство кухни, налил себе чаю из только что вскипевшего чайника, неловко бухнул ложку-другую варенья. Ну конечно же горячие брызги не преминули ошпарить руку. Из рассеянных предночных шумов за окном вдруг прорвался и выпятился характерный звук автомобильного двигателя, работающего на полных оборотах. Звук приблизился и, перейдя в чихание, заглох.

Гамов подошел к окну и прислушался.

Да.

Кто-то приехал.

Кто-то приехал к нему, Гамову.

Собственно, это не было редкостью в последнее время, друзья, у которых были машины, навешали своего впавшего в мизантропию и отшельничество товарища весьма часто, привозили продукты и выпивку. У Гамова был музыкальный слух: он безошибочно мог отличить шум двигателя потертой и подмалеванной «бэхи» третьей серии Шурика Артеменко от девяносто девятой Ежа или собственной «Дэу-Нексии», на которой, пользуясь временной недееспособностью владельца, ездил, кажется, Антоха Казаков, личным автотранспортом не обладавший.

Но это был новый звук. Другой.

Приехал чужой.

— Это… кто? — пробормотал Костя. — Кого… на ночь глядя?

Выдвинувшись из кухни, он выглянул во двор. У ворот стояла машина. Судя по очертаниям — «Нива». Да, кажется, «Нива». Хлопнула дверца, и через запертую калитку, лишь мгновение помедлив, перемахнула темная фигура. Оказавшись во дворе, визитер сделал несколько раскачивающихся длинных шагов по направлению к крыльцу. Всего несколько, но их хватило, чтобы Гамов узнал этого человека. По движениям рук, по чуть прихрамывающей походке…

Это был следователь городской прокуратуры Грубин.

Но, бросив лишь мимолетный взгляд на Олега Орестовича, появившегося в полосе света от покосившегося фонаря, Гамов неожиданно для себя ощутил облегчение. Теплое, полнокровное это чувство распустило желваки на скулах, разжало челюсти, уничтожило предательскую слабость в ногах.

Грубин выглядел откровенно растерянным. Было в этой растерянности что-то почти детское, почти обиженное — то ли в выставленной вперед нижней губе проскальзывало это ощущение, то ли в насупленной, пошедшей складками переносице, либо же в полуприкрытых и заметно припухших глазах… Наверное, такое же выражение лица бывает у отличников, когда на них нежданно-негаданно сваливается «неуд». По любимому предмету. В конце учебного года, когда время подводить итоги. Грубин увидел Гамова и, изобразив рукой что-то вроде приветственного жеста, выговорил:

— Хорошо, что вы здесь. То есть… я знал, что вы здесь, Гамов. Мне нужно… мне нужно поговорить.

— Неожиданный визит.

— Конечно, вы удивлены, что я вот так, без предупреждения. Я и сам от себя не ожидал, что вот так сорвусь и приеду…

— Не оправдывайтесь, гражданин следователь. Вам не идет. Ну не идет совершенно. Что ж вы стоите? Пройдите в дом. Хуже не будет. Нет, не сюда… На кухню. Чаю хотите?

— Лучше водки.

— Мм… Водки нету. Вот только пиво. В меня не лезет… А как же вы за руль с запашком собираетесь садиться? Или у вас удостоверение, так что все по х…?

Грубин только отмахнулся и, зубами открыв переданную ему Костей бутылку крепкого «Старого мельника», двумя глотками ополовинил ее.

— Вы, я смотрю, загорели. Загар такой — морской никак! В отпуск ездили?

— Какой, к чертям собачьим, отпуск! Верблюды чертовы, крокодилы!.. Еще недавно я думал, Костя, что меня сложно, очень сложно чем-то удивить. А теперь вот все поменялось. Поменялось так быстро, что я и не понял, КАК такое возможно. — Следователь Грубин говорил негромко, глуховатым голосом, а потом поднял на Гамова глаза и задал вопрос, совершенно не имеющий отношения к сказанному прежде: — А вы часто ходите в церковь?

— В церковь? Н-не понял. В церковь хожу… ну раза два в году. На Рождество и на Пасху. А что?

— А я и того меньше бывал. А сейчас вот часто.

— Вы, Олег Орестович, случаем, тогда из нашего НИИ не в церковь ли испарились? — съязвил Гамов.

— И зря иронизируешь, парень, — тихо сказал Грубин и поднял голову, и вдруг стало очевидно, как загар его лица оттеняет пробившуюся в жиденьких волосах седину. — Я только позавчера из этого, как ты говоришь, отпуска приехал. Еле добрался. Всю жизнь работал, за границей толком не был, разве в Болгарии и Финляндии, ближний свет, в общем, а тут — р-р-раз! Без визы, без денег, без документов, без языка… Не знаю, какой дьявол спонсирует твоего дядюшку, которого уже как-то не поворачивается язык назвать покойным, — но с такой чертовщиной еще сталкиваться не приходилось. Я думал, что у меня, быть может, помутнение рассудка, что я напился какой-то дряни и сам рванул в аэропорт, улетел… да так улетел, что сам и не заметил. Ни-че-го подобного! — вставая, отчеканил Грубин и еще двумя глотками прикончил пиво, словно и не замечая, что Гамов поднимается вслед за ним и вот так же, как следователь, растерянно кривит, выпячивая, нижнюю губу. — Я… я наводил справки… я сверялся со временем… Египетское время разнится с московским всего на два часа и… Словом, оказалось, что я каким-то образом за пару минут переместился из Подмосковья в центральные области Египта. Более того, если не врут мои часы… я оказался в Египте еще до того, как туда отправился из Подмосковья, из подвала этого чертова НИИ… Вот такие парадоксы!

— Олег Орестович! Вы успокойтесь. Вот что. В холодильнике еще пиво… Возьмите… Да вы не волнуйтесь, мне и не такую чушь вот на этой кухне приходилось выслушивать. М-да. Взять хотя бы Шурика Артеменко… Он тут недавно просил выгнать из комнаты говорящую белую болонку. Собаковод… Да хрен с ним. Значит, и с вами… нелады?

Тут следователь повел себя по меньшей мере странно. У него затряслись руки. Он дернул ногой, едва не вышибив из-под себя расшатанный табурет, и воскликнул:

— Кто ты такой?!

Костя Гамов отозвался с некоторой оторопью:

— Вы что… опять во мне видите корень каких-то там ваших бед?

— Я не к тому… Кто ты такой, что у тебя есть вот… вот такой дядя? Возглавляющий этот чертов НИИ? Никогда не верил в бесовщину и разного рода нечистую силу, а тут впору поверить, тем более что и эти инопланетяне, те, что торчат у Луны которую неделю… трансляции по всем каналам!..

— Никогда не был знатоком демонологии, так что ничем не могу вам помочь, — холодно ответил Гамов. — А инопланетяне что, уже вступили с нами в прямой контакт? Я, простите, не в курсе.

Олег Орестович осмотрелся. Он даже заглянул под стол, а заглянув, подошел к окну и прижал свое лицо к стеклу так, что нос расплющился на пол-лица, а губы, размазываясь, выкривились вправо. Олег Орестович яростно потер лоб и сказал:

— Мне вот почему-то упорно кажется, что если они и вступят с нами в контакт, ты непременно узнаешь об этом… без малейшего промедления. Один… один из первых. Можешь обозвать меня дураком, но что требовать от человека, которого за мгновение зашвырнуло за пару тысяч километров от изначального местонахождения? Который находит в аквариуме мерзких рептилий? У которого до сих пор не выходит из головы твое лицо, там, в две тысячи четвертом, когда ты бормотал об орбите Луны и о том, что через три-четыре года там появится огромный космический корабль?!

— Вы приехали ко мне, гражданин следователь, лишь затем, чтобы выпустить на свет божий всю эту ахинею? Мне нечего ответить. Мне правда нечего ответить, потому что вы, кажется, вообразили, что я знаю обо всех этих фактах больше, чем вы. Это не так.

— Будем считать, что я тебе верю, — выдохнул Грубин, почувствовавший спасительное легкое опьянение. — Хотя в других обстоятельствах я нашел бы… много причин не доверять… Но сейчас! Не поверишь, я не живу дома. Не могу. Давит. Аквариум этот разбитый… На полу лужи до сих пор. Жена дура… Никогда бы не поверил, что Олег Грубин станет таким чувствительным, прямо как институтка какая. Поселился вот у двоюродного брата, у него сломался телевизор, и сам он глухонемой. Счастливый человек! На работу не хожу, оформил отпуск по болезни. Вот что… Ты, конечно, вправе послать меня на х…, потому что я не при исполнении и без ордера. Но я прошу об одолжении. Пойми…

— Ну?

— Я хочу осмотреть твою дачу.

— Желаете купить?

— Не ерничай. «Купить»! Да, конечно, дорого бы я дал, чтобы разобраться в этой чертовщине, головоломке, подобрать к ней хоть сколько-нибудь вменяемые отгадки!

— А знаете что? Ищите. Я даже в некоторой степени рад, что вы появились. Не вам самому, конечно, гражданин следователь, вы уж извините, — а тому, что еще у кого-то не выходит из головы это дело с Крейцером и всеми сопутствующими… Поройтесь. Может, чего и найдете. А мне скрывать нечего.

Олег Орестович резко отставил пивную бутылку и, перекинув на Костю взгляд сощуренных глаз, спросил отрывисто:

— Может, желаешь прогуляться со мной?

Гамов колебался только мгновение, а потом отрицательно покачал головой:

— Ну уж вы скажете, гражданин следователь. Что ж, я должен искать улики на самого себя, что ли? Или вы скоропостижно исключили меня из списка подозреваемых, хотя продолжаете держать в голове события четвертого года, о которых вы мне недавно так красочно рассказывали?

Грубин свирепо дернул шеей и исчез. Гамов услышал, что он спускается в подвал. Подвал изобиловал живописными достопримечательностями, среди которых преобладали пустые бутылки из-под водки, вина и пива, а также несколько мятых и ржавых кастрюль, в которых в пору бурной студенческой юности Костя и его сотоварищи варили в молоке коноплю, получая дивный напиток под звучным названием «манага». Костя передернул плечами и, взглянув на часы, подумал, что спать еще рано, а делать все равно нечего. Неожиданно для себя нашел початую водку, которую какой-то высокий интеллектуал — судя по отпечаткам пальцев, Казаков, — поставил в раковину, в гору немытой посуды.

Материал для заполнения вечернего досуга был найден.

Стакан, хищный, увесисто-граненый, бочком вкатился в пальцы.

Вспомнилась мать. В последнее время Гамов вспоминал о ней редко, и если подобные мысли и касались его, то едва приметно и тонко, словно подушечкой пальца — к нежной коже виска. Гамов не вспоминал ее такой, какой она была последние годы, ему было проще и естественнее возвращать ее из дальнего детства, из тех времен, когда у него, Кости, еще были коротенькие синие штанишки, нелепая разлапистая походка, шаловливая мальчишеская рожица, а также гнутая жестяная ракета и неуемное желание стать космонавтом. Кто не знает, у советской детворы такое было не редкость… И еще — эта песня, от которой замирало сердце и волшебный, завораживающий холод лился по спине, старая добрая советская песня: «И снится нам не рокот космодрома, не эта ледяная синева, а снится нам трава, трава у дома… Зеленая, зеленая трава».

Костя опрокинул в себя полстакана с отравой и замер, таким полноводным потоком детские эти воспоминания и мечты вдруг вернулись к нему и встали в полный рост, обрастая грозной, мускулистой плотью действительности. Оборачиваясь вот этой реальностью, вот этими мистическими домыслами Грубина и проклятым гигантским НЛО — где-то там, над головой, на орбите Луны! Мама, мама… Простая школьная учительница, она порой смешно и трогательно рассуждала о высшей справедливости и, порой не находя ее в окружающей серой жизни, говорила сыну что-то вроде: «Вот представляешь, Костя, сынок… А ведь в один прекрасный момент вдруг окажется, что наша планета Земля — это только маленький замкнутый мирок, и все, кто живет в нем и грызется друг с другом — это только паучки в банке, пожирающие друг друга… Паучки, которые не видят ничего, кроме друг друга и вот этой банки, в которой они копошатся. И вдруг придут они — величественные люди с далекой планеты. Наверное, они красивы. Наверное, они справедливее и добрее нас. Ты думал о том, какими могут быть они, люди из других миров? Вот я думаю, что они непременно красивы. Никакие не мыслящие спруты, не уродливые говорящие головастики или разумное желе. Они — такие же, как мы, только лучше нас. Быть может, ты когда-нибудь увидишь их, сынок. Ведь к тому времени, как ты вырастешь и станешь большим, человек будет летать в космос так же запросто, как ты ездишь в школу на троллейбусе…».

Костя слушал разинув рот… Позже он попытался описать возможную эту встречу с пришельцами в рассказе — точно такими же неуклюжими полудетскими фразами, как описывают это многие мальчики-фантазеры во всех странах мира, когда мечтают о покорении Вселенной и встрече с неведомым.

Спустя много лет Гамов нашел эту детскую тетрадку на чердаке своей дачи. Она лежала под канистрой с бензином. Буквы расплылись. Страницы были испакощены радужными пятнами, а между третьей и четвертой страницами скончался большой страшный клоп.

3.

Гамов проснулся оттого, что яркий электрический свет бил ему прямо в глаза. Он по-прежнему полулежал на кушетке под шкафом, с которого, как известно, время от времени падают летающие тарелки. Напротив сидел следователь Грубин. Он с мрачным каннибальским видом поедал телячью колбасу. У его локтя стояла настольная лампа, и ее свет бил в лицо полусонного Гамова. Верхний же свет на кухне был потушен.

— Это… что за методы НКВД? — пробормотал Константин. — Убери лампу… Ну что… нашли что-нибудь, Холмс вы наш?

— Нашел, — с набитым ртом отвечал Грубин.

— Ученик двадцатой московской школы Коля Герасимов находит… в подвале заброшенного дома машину времени… Надеюсь, вы не всю колбасу съели, гражданин следователь?

— Я нашел много интересного, Гамов, — игнорируя животрепещущий вопрос о колбасе, сухо произнес Грубин.

— Аннигиляционную пушку на базе антинейтринного излучателя? Квантовую винтовку? Пояс невинности? Святой Грааль?

— Вот. Взгляните.

Костя поднялся с кушетки и посмотрел на поверхность стола, туда, куда указывал палец Грубина. С первого взгляда он ничего не увидел. Грубин отодвинул в сторону тарелку… Ничего. Ничего, кроме кучки какого-то хлама: тускло поблескивающий металлический цилиндрик размером с патрон от калаша, измазанный какими-то темными разводами; кольцо эллипсовидной формы с желобком по всей окружности; и, наконец, какой-то желтоватый сплющенный камешек с раскиданными по видимой Гамову поверхности темными пятнами. Углублениями? М-да… Впервые за все время этой своеобразной встречи со своим недавним мучителем Константин подумал, что Грубин немного не в себе. Что он представляет интерес для врачей известного профиля — точно так же как весной две тысячи четвертого сам Гамов.

— Богатый урожай. И сколько вы искали все эти сокровища?

— Около трех часов. Вы, Константин Алексеевич, успели не спеша допить бутылку водки и преспокойно опочили. И совершенно напрасно вы иронизируете. Находки в самом деле чрезвычайно интересные. Я, конечно, не специалист, экспертиза покажет, что это такое, более подробно и выверенно. Но уже сейчас я могу кое-что рассказать… Взять хотя бы вот этот замечательный цилиндрик. Не знаю, из чего он сделан, но материал, я уверен, совершенно уникальный. Видите вот эти темные оплывшие разводы? Внутри цилиндрик полый, и в нем тоже имеется немного таких наплывов.

— Ну и что? Хотите, я подарю вам ржавый гвоздь? Им алкаш Сайдуллин, с которого вы в свое время тоже снимали показания, любил ковыряться в зубах, когда приходил ко мне и просил налить. А потом вбил этот гвоздь в забор и злодейски повесил на нем кошку. Так что этот гвоздь — тоже в своем роде раритет и даже своего рода улика.

— Разводы, — терпеливо повторил Олег Орестович в свойственной ему кроткой и деликатной манере, — темные разводы, представляющие собой потеки оплавленного минерала. Минерала, известного каждому школьнику. Графита. Знаете, при какой температуре плавится графит, Константин? Я уже точно не помню, но что-то далеко за три тысячи градусов по Цельсию. Где-то три с половиной, что ли. Графит плавится только в лабораторных условиях, а ваш подвал слабо походит на лабораторию. Кроме того, у дальней стены подвала, где я и нашел этот цилиндрик со следами расплавленного графита, я обнаружил несколько кусков гранита.

— Да, это осталось от глыбы, из которой делали памятник маме.

— Так вот, один из кусков гранита тоже оплавлен. Конечно, он не такой тугоплавкий, как графит, но все равно за тысячу градусов. Я в свое время увлекался химией и минералогией. Хотел быть экспертом. Так. О минералах все. Теперь следующая находка. Вот это колечко. Попробуйте просунуть в него палец. Видите, тут достаточно места, чтобы всунуть даже два пальца… вот, пожалуйста.

Колечко было тяжелым и холодным. Гамов сжал его в левом кулаке и попытался просунуть указательный палец правой руки… Палец уперся в невидимую преграду и, пройдя в кольцо едва ли на два миллиметра, дальше не пошел. Гамов нажал сильнее, и тотчас же сустав прострелила острая боль, Костя отдернул палец и бросил загадочную находку следователя Грубина на стол:

— Ну и нарыли… Вы, Олег Орестович, просто сталкер какой-то! Бобик в гостях у Барбоса… черт побери!

— Мне тоже кажется, что без черта тут не обошлось.

Костя Гамов вдруг почувствовал, что остатки сонливости слетают с него, как ветхая осенняя листва, содранная ветром и закрутившаяся штопором. Кроме того, он как-то сразу протрезвел. Между тем следователь Грубин отчетливо произносил:

— Но самая интересная находка лично для меня — третья. По той простой причине, что о происхождении и назначении первых двух я могу только гадать, а вот с третьей все абсолютно ясно. Видите, что это?

— Странный камешек, похожий на костную ткань…

— Вот это ближе. Кость. Это — череп змеи, Костя. Помнится, ваша покойная соседка, гражданка Кавалерова, упоминала о небольшом контейнере, кишащем змеями. Понимаете, какая штука? Вы на самом деле привозили сюда змей, причем в значительном количестве, потому что я нашел целых три таких вот черепа. Я даже охотно поверю, что вы ничего не помните об этом эпизоде. Не зря же, в конце концов, вы попали в психиатрическую клинику, Гамов. Вот что… Если вы до сих пор здесь и ничего с вами не случилось, продолжайте оставаться на даче и никуда не выезжайте. А я — в Москву. Нужна экспертиза. Таскать же вас незачем. К тому же интуиция мне подсказывает: дело может повернуться так, что эти мои странные находки покажутся сущей безделицей. А создание температуры, при которой плавится гранит и даже графит, — явлением бытового порядка…

Мужчины вышли во двор. Грязноватые обрюзглые тучи плыли по небу, и там, где должна была висеть ущербная осенняя луна, теперь расплывалось бледно-серое неаккуратное пятно с рваными краями. Грубин перемахнул через калитку точно таким же манером, как при появлении, и, уже садясь в свою «Ниву», бросил:

— А насчет церкви подумайте, Гамов!

После отъезда Грубина Константин сел на первую ступеньку крыльца, машинально подобрал перепачканный в грязи обломок кирпича и стал подкидывать его на ладони. Спасительная апатия пришла вовремя. Нельзя все время воспринимать окружающую безумную действительность на обнаженных нервах, это попросту глупо. И не нужно рыться в себе. Один петербургский антиквар, хороший знакомый Кости, купил старинный особнячок на Васильевском острове и был совершенно счастлив до тех пор, пока не принялся простукивать стены и фундамент, рыть в подвале чуть ли не до уровня подземных вод. В подвале он нашел несколько человеческих скелетов, разрозненных костей и черепов, а в стене — замурованную нишу, из которой вместе с парой кирпичей на антиквара рухнул тяжеленький сундучок и проломил тому голову. Провалявшись в больнице, Костин знакомый возвратился домой и решил открыть сундучок, в котором, по мысли антиквара, должна находиться достойная компенсация за все труды, потрясения, разочарования и производственные травмы. Наконец открыть удалось… В сундучке, столь тщательно запертом и запрятанном, оказались чудовищно бездарные вирши какого-то чудака, прежнего владельца особняка, оставшегося непонятым современниками и адресовавшего свои творения грядущим векам. От огорчения у антиквара заболела травмированная голова и расстроился кишечник, и, просидев полдня в туалете, страдалец наконец-то нашел достойное применение наследству давно почившего бумагомараки…

— А если бы жил спокойно и не копался, ничего этого бы не было, — громко и отчетливо сказал Гамов, вставая со ступеньки и отбрасывая кусок кирпича. — Спать, господа, спать!..

Вернувшись на кухню, он двумя решительными хуками и контрольным апперкотом взбил подушку, растянулся на кушетке и мгновенно уснул.

…Пробуждение зачастую куда хуже и болезненнее от хождения ко сну. Российской интеллигенции это известно как никому. Гамов, в мимолетную пору относительной трезвости особенно чутко спавший и пробуждавшийся от малейшего беспокойства, очнулся от того, что уловил присутствие второго лица. Стояли непосредственно за спиной. Константин лежал лицом к стене, но даже в таком положении он, верно, смог бы указать, где именно стоял визитер: у окна, вплотную к холодильнику. Там была скрипучая половица, и вот как раз сейчас она… Гамов зевнул и нарочито равнодушным голосом вымолвил:

— Это вы, Олег Орестович? Не все улики выловили? Я же говорил вам про ржавый гвоздь. Могу…

Он не договорил. Он осекся. Нет, это не Грубин. Осознание того, что это совсем не Грубин, проскочило в позвоночнике и в самом спинном мозгу ослепительно и грубо, как небесная молния, как мощный шунтирующий разряд электрического тока, за несколько микросекунд действия которого плавится даже высокоориентированный пиролитический графит… Гамов повернулся так резко, что опрокинул кушетку и сотряс фанерную перегородку, и сверху на него посыпались тарелки…

— Ты, — прошептал он. С затылка потекла струйка крови, потянулась через висок вдоль небритой щеки. — Ты.

— Да, это я, — ответила невысокая темноволосая девушка с миндалевидными глазами и такой светлой кожей, что оставалось удивляться, как же она умудрилась не загореть за лето. — Я жива и здорова. Ты должен ехать со мной.

— Но почему же, если ты, Гена… все эти три недели, и когда меня прихватили менты и прокуратура?..

— Ты должен ехать со мной и не задавать вопросов. Я не могла появиться раньше. Зато теперь ты все узнаешь. Пришло время, — ответила Генриетта, племянница профессора Крейцера.

— Но если ты… тогда и он…

Не так часто Константин Гамов, дипломированный лингвист, кандидат филологических наук и самый болтливый из охранников на проходных всех НИИ бывшего Советского Союза, не мог подобрать слов, чтобы достойно охарактеризовать ими ситуацию.

Глава девятая. НЕСКОЛЬКО ГРУБЫХ ИСТИН.

1.

Москва.

Мертвый дядя Марк сидел в кресле, склонив голову на плечо. По его широкому блестящему лбу разгуливала муха-долгожитель, невесть какими ухищрениями дотянувшая до октября. Профессор Крейцер дремал. Перед ним на внушительном столе громоздилось громадье планов в виде кучи папок, стопок бумаг, длинных лент, исчерченных графиками и испещренных колонками цифр, пирамиды из компакт- и мини-дисков, а также два раскрытых ноутбука и подключенный к ним прибор, назначение которого затруднительно определить на первый, второй и так далее взгляды, вплоть до третьего десятка.

Одна рука Марка Ивановича Крейцера лежала на клавиатуре ноутбука, а вторая сжимала еще дымящуюся сигарету, в процессе курения которой настигла профессора Крейцера неумолимая судьба.

При появлении Гамова, сопровождаемого Генриеттой, Марк Иванович встрепенулся и, поспешно отбросив сигарету в пепельницу, выговорил:

— Вот так и знал, так и знал! Мог бы и пожар устроить. Нет, конечно, если не спать пять суток кряду, и не такое может случиться, но, как говорил один замечательный поэт, «покой нам только снится». Это кто… Есенин, да, Костя?

— Блок, — обронил Гамов.

Доктор физико-математических наук М.И.Крейцер в очередной раз проявил свойственное ему вопиющее невежество в области литературы. Все эти благоглупости любезный Марк Иванович говорил таким непринужденным тоном, словно ничего и не произошло, словно не считали его попеременно то мертвым, то пропавшим без вести, а с Костей Гамовым, своим племянником, он расстался вот только за завтраком.

Костя Гамов, как человек, безнадежно обделенный интеллектом орангутанга, в этой ситуации очень быстро почувствовал себя дураком.

— Дядя Марк, — сказал он угрюмо, — вообще-то ты мог бы и предупредить. Если тебе захотелось исчезнуть при чрезвычайно увлекательных обстоятельствах, то мог бы телеграфировать или хотя бы отписать по e-mail: «Племянничек! Я тут тебя немножко, ну совсем влегкую, подставлю и подведу под мусоров и прокуратуру, благо именно тебе впарят обвинение в моем и Гены убийстве! С сим и остаюсь, твой почтенный дядюшка Марк Иваныч»! Даже так и то было бы лучше… Нет, конечно, меня все равно рано или поздно выпустили бы, обвинение-то белыми нитками шито и за уши притянуты улики — но все равно… было приятно. Черт!

Крейцер спокойно выслушал эту весьма эмоциональную речь. У него осталось все то же невозмутимое и сонное выражение лица, как тогда, когда по интеллектуальному лбу профессора разгуливала муха-долгожитель. Но в глазах остро сверкнули мрачные искорки. Профессор Крейцер проговорил:

— Ты совершенно прав, племянник. Ты даже более чем прав, что я водил тебя за нос эти три недели, потому что…

— Потому что, судя по всему, ты водишь меня за нос вовсе не эти три недели, а гораздо дольше, все три или четыре года, а то и!..

Костя коротко и свирепо раздул ноздри и, вопреки всем правилам лингвистики, оборвал речь на союзе «и». Профессор Крейцер вздохнул. Этот физиологический акт вдохновил Гамова на еще одну ядовитую реплику, на которую, если отталкиваться от хода последних событий, он имел полное право:

— Чем дальше, тем больше мне кажется, что даже горилла с острова Калимантан имеет больше оснований называться моим близким родственником, нежели ты, дядя Марк. И даже не говори, что я не прав.

— А я и не говорю, — ответил дядя. — Ты все правильно почувствовал. Не скажу: понял. Потому что «понять» — этот глагол категориально относится к эмпирическому знанию.

Гамов отозвался еще более ядовито:

— Теперь, конечно, у тебя все основания разговаривать со мной вот таким замечательным манером, с употреблением разных дурацких терминов. Но я все-таки хотел бы, дядя Марк, чтобы ты объяснил…

— Для того я тебя сюда и пригласил. У меня к тебе очень важный разговор. Кроме того, я хочу предложить тебе работу. Очень важную работу. Ты даже не представляешь себе, насколько эта работа важна.

— Ну почему же? Я начинаю догадываться, о чем идет речь. Вы опять хотите меня…

— Костя, оставь этот тон, — произнесла Гена, — ты не должен обижаться. Всему свое время, я же говорила. Вот теперь время пришло. И теперь внимательно слушай, а не злопыхай.

Константин уселся перед профессором Крейцером и, положив одну ногу на другую, принял позу смиренного слушателя. Впрочем, Марк Иванович уже не стал обращать внимания на ужимки обиженного родственника.

— Ты рано или поздно дошел бы до всего сам, — сказал он. — Блокада некоторых секторов твоей памяти уже истекает. Во второй раз подвергать мозг такой процедуре нельзя: человек с вероятностью в семьдесят процентов становится слабоумным. Примерно через полгода ты сам бы изложил мне все то, что я собираюсь сейчас тебе рассказать. Но у нас нет этого полугода, вот и все. Кроме того, ты слишком много сделал для нас, чтобы мы продолжали водить тебя за нос. Начнем с промежуточных откровений: мы вовсе не те, за кого себя выдаем.

— Это я уже понял.

— Я не твой дядя, а Генриетта не моя приемная дочь, хотя отношения, установившиеся между нами, точнее всего охарактеризовать именно так. Хотя ты, с твоим неравнодушным отношением к девочке, порой ревниво предполагал иное… Генриетта тоже неровно дышит к тебе… очень удобное и красивое идиоматическое выражение «неровно дышать», не правда ли? Но я не мог допустить вашего сближения хотя бы по той простой причине, что она никакая не немка Генриетта, а я вовсе не Марк Иванович Крейцер.

— Откуда же вы? — глухо спросил Костя Гамов. — Уж не оттуда ли?..

И он указал в окно, туда, где висела в черном небе тусклая осенняя луна.

— Да, — ответил Крейцер. — Именно. Мое имя Элькан, я с планеты Леобея, примерно в пятистах парсеках от Земли. А вот ее, — кивнул он на Генриетту, — зовут Инара. Параметры наших с тобой родных планет серьезно совпадают, и мы, выходцы с Леобеи, отличаемся от землян весьма незначительно. В быту разница практически не заметна. Но, скажем, при интимном контакте наблюдательный человек может обнаружить эти отличия. Особенно если он медик.

— Так, — пробормотал Костя Гамов, разглаживая джинсы на коленях, — очень хорошо. Каким же образом ты меня убедил в том, что я твой племянник, а ты — мой немецкий дядя?.. А… ну да… Что-то с блокадой памяти, как ты тут сказал. Как тебя зовут? Элькан? Красивое имя.

— Можешь по-прежнему называть меня дядя Марк. Последние три с половиной года ты ведь зовешь меня именно так?.. Зачем же ломать хорошую традицию. А началось все, Костя, примерно пять лет назад по вашему летоисчислению. Ты отдыхал на даче. Очень просто. Тут появились мы. Еще на Корабле я серьезно работал над решением важнейшей задачи по транспортировке живой материи. Большие транспортеры — в нашей цивилизации важнейшие транспортно-строительные приборы с давних времен. Но даже блестящая леобейская наука не смогла создать такую их модификацию, чтобы телепортация живой плоти осуществлялась без потерь и недочетов. Я же решил задачу. В результате первого же успешного опыта я и двое близких мне людей переместились с борта Корабля на Землю.

— Но ведь звездолет появился не так уж и давно, а вы здесь вот уже…

— Я не стану вдаваться в тонкости фундаментальной теории и особенности ее практического использования. Нет смысла. У тебя просто нет необходимых базовых знаний, чтобы переварить. Ну если попросту и вкратце… Видишь ли, телепортация проходит примерно так. Если принять за исходное определение то, что время — это градиент гравитации между точками в пространстве, и коррелировать этот постулат с достаточно очевидным посылом, что хромосомный континуум многоклеточных организмов является высокоорганизованной системой генерации эндогенных когерентных электромагнитных полей широкого спектра…

Костя Гамов сглотнул и, медленно подняв к щекам обе руки, пожелал себе оглохнуть. Впрочем, желательно — и ослепнуть. У него сделались щенячьи глаза, такие, как у собачонки, которую тыкают в несанкционированно наделанную ею кучку. Филолог… Милосердная Гена молча протянула ему стопку коньяку. Гамов скорбно выпил. Далее речь Марка Ивановича доносилась до него в виде отдельных разрозненных словосочетаний. Костя даже не был уверен, что Крейцер говорит именно это, данное ниже, — совсем не уверен:

— Разрыв в пространственной структуре не может обойтись без девиационного темпорального смешения по заранее заданному вектору… понятие гравитационного экранирования со смещением в континууме пространство — время… по сути — гиперсветовое трансдислоцирование информационных посылок… скаляры…

— Все, дядя Марк, хватит! — вырвалось у Гамова спасительное восклицание, и доблестный сотрясатель основ фундаментальной физики умолк. — Ну если применительно к моему девственно-чистому мозгу, то примерно так: вы искусственно проткнули пространство, но точка, в которую вы попали, находится в другом времени, чем исходная. То есть, если совсем для дебилов, вы сбежали с вашего Корабля в две тысячи седьмом году по нашему счету, а попали в две тысячи второй. Ну все ясно!.. Порча пространства влечет за собой порчу времени, как сказал бы один мой знакомый портной, когда поганил шикарный отрез на костюм. Гена, дай еще немного…

— Костя, — докторально изрек Крейцер, назидательно поднимая палец, — вот такое возмутительное упрощение зачастую несет с собой смену парадигм и модуляцию…

— Ох!

— Ладно. В общем-то ты прав. Недавно я вот был у генерала Ковригина. Вел разговор о важном проекте, в котором ты будешь участвовать. Так вот, как раз в момент этого разговора мне стало не по себе, и я понял, что только что прожил то самое мгновение, из которого мы когда-то отправились с борта нашего Корабля на Землю. Да. Пять лет.

— Дядя Марк… Сьор Элькан! — прервала вошедшего в раж ученого Инара (будем снова называть ее так). — Не нужно этих тонкостей. Эти твои термины оглушают, как трещотки, и давят, как скала. Костя! Ты человек с хорошим воображением, так что легко можешь представить, как мы себя почувствовали, попав на чужую планету, в далеко не самый благоприятный климатический пояс и еще в переходный сезон, осенью, в дождь и холод. Ты был первым из жителей этой планеты, с которым мы свели знакомство. Ты приютил и накормил нас, дал первичные сведения о своей родине. Нам повезло, что ты лингвист по образованию и сумел достаточно быстро подобрать ключи к незнакомому тебе языку. Всю первую зиму мы жили у тебя на даче. Элькан, я и Скопендра. Нам нужно было отлежаться, осмотреться, понять очень многое, ведь это был совсем чужой мир. Мало-помалу мы стали оживать, Элькан вошел во вкус и вернулся к своим экспериментам, хотя у него недоставало исходных материалов.

— Действительно, — перебил ее ученый, — в сельской местности достаточно сложно найти изотопы тяжелых металлов, хранящиеся в надлежащих контейнерах! А многие чрезвычайно важные компоненты мне и вовсе не удалось найти ни в вашей стране, ни на вашей планете. Хорошо, что кое-что у меня было с собой, в походном багаже…

— В этом походном багаже, дядюшка Марк, случайно не было мини-резервуара, похожего на патрон АКМ, который был измазан потеками расплавленного графита? И еще сплющенное колечко, куда не залезает палец, хотя не видно никакой преграды?

— Да, все это нашел следователь Грубин, — подтвердила Инара, — я видела, как он рыскал по даче…

Костя мотнул головой:

— Гена, у вас есть что-нибудь выпить? Или ваше инопланетное сознание чуждо бухлу? Ну честное слово, так мне будет легче воспринять все то, что вы мне тут с дядей Марком сообща несете!

— Был коньяк, — сказал Элькан, — но ведь ты только что допил бутылку. Есть еще, но будет он лишь после того, как мы переговорим до конца, и сразу предупреждаю, что ты должен пересмотреть многие свои взгляды на жизнь. Ты слишком легкомыслен. Ты слишком нам нужен. Без тебя будет тяжело всей планете.

— Пла-не-те? — широко и нагло ухмыльнулся Костя Гамов. — Масштаб задан неплохой. Надеюсь, коньяк будет соответствовать масштабу. А что это вдруг жалкий и нелепый выпивоха-неудачник с неактуальным для землян образованием замахивается на такой статус? Ну ты говори, дядя Марк, говори!

— Да я и не умолкал. Просто ты все время меня перебиваешь. Продолжаю. Так вот. Мало-помалу мы освоились здесь. Уровень моих научных знаний на порядок выше того, что я прочитал в привезенных тобой энциклопедиях и справочниках. Оставаться на твоей даче было нелепо. Тем более я не мог вычислить, в какие сроки прибудет на Землю Корабль Леннара.

— Кого? Это — ваш главный?

— В некотором роде… Еще успеешь познакомиться. Кстати, ты на него похож внешне. Сходный типаж. Дальше. Мне удалось выйти на людей с возможностями и полномочиями большими, чем у тебя. Хотя и в определенной степени благодаря тебе, Костя. Не смотри так, еще раз повторю, твоя роль неоценима, и ты сам еще не понимаешь, какую роль ты обязан сыграть в великом Контакте наших цивилизаций.

— Тьфу ты, мать твою!

— И даже твой плевок вскоре будет поистине грандиозным явлением, — саркастически поддела его Инара. — Особенно если вспомнить, что ты плевался и тогда, когда встретил нас впервые.

— К весне следующего года мы переехали в Москву, — продолжал профессор Крейцер, — к тому времени мы достаточно адаптировались к новым условиям существования, а я даже выучил несколько планетарных языков, показавшихся мне наиболее важными, ключевыми: английский, немецкий, китайский ну и, само собой, язык той страны, в которой мы оказались, — русский. Именно на этих языках написана большая часть научной литературы того рода, что требовалась мне в моих научных изысканиях. Конечно, тех знаний, что добыла ваша наука за время своего существования, мне было недостаточно. Еще сильнее ощущался дефицит исходных рабочих материалов, препаратов, реактивов. Уровень технологий тоже оставляет желать лучшего, но даже при существующих научных достижениях мне удалось продолжить работу над тем, что я начал и экспериментально подтвердил на Корабле. Передо мной стояло две основные задачи: первая — достойно подготовиться к прибытию «Арламдора» к Земле, в это я включаю целый комплекс задач; и вторая — отладить технологию, которую я беззастенчиво назвал «Дальний берег». Беззастенчиво, — продолжал Крейцер чуть виноватым голосом, — это потому, что мое подлинное имя Элькан, «иэллэ кян», переводится как «дальний берег» с леобейского. Думаю, ты, Костя, довольно неглупый человек, догадываешься, что это за технология и какие возможности она предлагает человеку. Кажется, твой следователь, этот милый человек Альберт Гаврилович…

— Олег Орестович.

— …вот именно он. Так он испытал на себе силу «Дальнего берега». Вполне невинная модификация, у него даже память не заблокировалась и дурачком он не стал, — закончил Марк Иванович, лукаво улыбаясь и машинально перебирая кончиками пальцев толстую пачку лежащих на столе документов. — Собственно, все это мелочи. Я соорудил пару самосхлопывающихся пространственных ловушек, в которые угодил не только он, но и один милый крокодил, попавший в квартиру Олега Орестовича прямо из Нила. Такие люди, как он, только и понимают, что оглушающие эффекты, которые бьют их по голове как молотом. Впрочем, лишний опыт при доводке технологии до ума никогда не помешает…

— А доктор Ревин? Этот… Донников? Они тоже из ваших?

— Нет. Из ваших. Но ведь ты сам должен понимать, что нас кто-то должен лечить и охранять. Притом что мы несколько отличаемся от землян анатомически… Количество ребер, например, другие нюансы… Ревин великолепный медик-универсал. Донников человек с большими связями, именно он вывел меня на генерала Ковригина и банкира Монахова.

— Ага, Монахов, — пробормотал Гамов, — вот еще одна очаровательная и хорошо знакомая персоналия. Он-то зачем?

— Финансы. Необходимые при исследованиях реагенты стоят сумасшедших денег. Литий, редкоземельные металлы, радиоактивные изотопы, да мало ли… В магазине, сам понимаешь, такое добро не купишь. Нужны каналы и огромные средства. Их я и брал у Монахова. Частью легально, частью — не совсем. Собственно, тебе и не обязательно быть в курсе моих махинаций, которые могут показаться тебе не особенно чистоплотными. Ведь, зная точные координаты его депозитария, я или мое доверенное лицо могли переместиться туда и взять сколько угодно наличных. Главное — знать место. Он потом что-то заподозрил и совсем недавно явился ко мне, мягко говоря, в не очень удобное время. Жаль, если бы он еще немного потерпел, то мог бы вполне наслаждаться результатом вместе с нами… С ним поступили жестоко, но куда хуже было бы, погибни не он, а я. Тогда все могло бы пойти по совсем другому сценарию.

— Ну и гусь вы, дядя Марк, — мутно глядя на инопланетного «родственника», сказал Костя Гамов. — Любыми средствами… Макиавелли плачет от зависти.

— Есть немного. В России нельзя решать серьезные вопросы, не замазавшись в криминале и зачастую не подставив под удар своих близких. Кстати, в том числе и поэтому я решил заблокировать тебе память — ради твоего собственного же блага. Правда, блокировка спровоцировала определенные смещения… гм. — Крейцер явно подбирал слова поделикатнее и потому пытался говорить как можно туманнее и мудренее: — Спровоцировала определенные смещения, сдвиги в структуре твоей личности. Ты стал…

— Мягче, бесхребетнее? Рассеяннее… этаким мягкотелым и беспутным слизняком? — подсказал Гамов. — Вот только мне кажется, что начинают всплывать прежние мои качества… Так? Ведь блокировка памяти не вечна и ослабевает?

— Да. Так. Блокировка памяти… Я вынужден был сделать это, пойми. Подтолкнула меня к тому и скверная история, произошедшая на твоей даче. Ну ты помнишь. Тебе, верно, напоминали.

— С убийством Васильева и россказнями старой дуры Кавалеровой? Да, заботливый Олег Орестович живописал красочно… Васильев, наверное, очень далеко сунул длинный нос не в свое дело, вот и получил топором… От кого, кстати?

Широкое лицо профессора Крейцера стало строгим.

— Скверная история. Никто не хотел тебя, как ты выражаешься, подставлять. Васильев напал на тебя пьяный, начал душить, желая вызнать, а что это за милые люди живут у тебя на даче. Скопендра убил его. Не вовремя появился патруль. У тебя был сильный шок, и ты, находясь в этом шоковом состоянии, едва не выболтал про нас все, что знаешь. Я решил: хватит. Я явился в больницу и сделал тебе укол особого препарата. Подробностей не спрашивай. Из больницы я тебя вызволил. С тех пор ты считал меня своим дядей Марком, который недавно приехал из-за границы. Мою ложь могли опровергнуть только твои близкие, но твоя мать умерла незадолго до этого скверного случая с соседом по даче. Еще и поэтому я опасался за тебя и твое душевное состояние. Так что лучше было поступить так, как поступил я. Так я и Инара стали твоими родственниками.

— А до этого… я считал вас теми, кто вы есть на самом деле?

— Да.

Гамов шумно выдохнул и, со стоическим видом сложив на груди руки, замолчал. Да и что говорить, о чем спрашивать?.. Разве о чем-то малосущественном, что может несколько сгладить напряжение. Константин выговорил, чуть запинаясь:

— А змеи? Которых я привозил вам на дачу? Где я их брал? Ну впрочем… Они… тоже для опытов? Или, может быть, в пищу… так как наиболее близки к той еде, которую вы употребляли на вашем Корабле?

— Да, это любимая пища Скопендры. Он сейчас скрывается неподалеку от твоей дачи в домике на болоте и, верно, снова приготовляет змей. Я порекомендовал ему немного отлежаться, потому что это он разобрался с Монаховым и его людьми и это он вызвал такой переполох в НИИ, когда туда пожаловал Грубин со своими удальцами. Пусть подлечится. На природе он восстанавливается быстрее всего. Тем более, я полагаю, в ближайшее время он нам не пригодится. Ладно, порази меня Язва Илдыза, как любят говорить некоторые мои соотечественники. К делу. — Профессор Крейцер активно зашелестел бумагами и туго надул правую щеку. — Мы… пффф!.. разворачиваем глобальный проект, в котором ты можешь и должен принять самое активное участие. Я рекомендовал тебя генералу Ковригину, на которого сейчас замыкается вся эта шумиха с нашим Кораблем… Инара, все-таки дай ему коньяку, легкое опьянение усиливает восприятие… Прежде всего несколько слов о проекте, Константин. Он касается контакта с моими соотечественниками там, на Корабле. Прежде всего, должен сказать тебе, Костя, что ты не только будешь Пресс-атташе этого проекта, но и пройдешь программу подготовки к полету к «Арламдору». Место в экипаже тебе практически гарантировано. Отбор ты прошел еще несколько лет назад…

Костя Гамов даже не попытался сделать вид, что удивлен. Наверное, он исчерпал свой лимит удивления на текущий момент. Он просто пролил содержимое рюмки себе на колени и спросил:

— Угу. Шутка юмора… Гм… А можно, со мной полетят на Луну резиденты «Комеди клаба» Гарик Бульдог Харламов и Тимур Каштан Батрутдинов? Или хотя бы Петросян…

— Если пройдут отбор — отчего же нет, — совершенно серьезно ответил профессор Крейцер.

2.

Россия и остальной мир.

Как выяснилось чуть позже, последние реплики, которыми перекинулись недавние дядя и племянник, оказались не так уж далеки от истины. Так, вскоре после того, как пресс-центр глобального проекта «Дальний берег» обнародовал условия набора в так называемую Ординарную группу экипажа будущей станции Контакта, в штаб-квартиру сразу же поступило несколько занимательных предложений от представителей различных социальных и этнических элит. Так, явился грузинский бизнесмен из Москвы и предложил за место в составе экспедиции двадцать пять миллионов долларов США. Кроме того, он обещал обеспечить всех руководителей и участников проекта вином и коньяком пожизненно.

Ему мягко намекнули, что торг здесь в общем-то неуместен, и предложили для начала заполнить анкету. При последующем общении выяснилось, что грузин понимает в арабских цифрах существенно больше, чем в русских буквах, то есть практически не умеет читать и писать.

Следующим ходоком оказался известный телеведущий и шоумен, потом последовали звонки от пары эпатажных и хорошо раскрученных на ТВ политиков; эти денег не предлагали, потому что считали себя неотъемлемой частью любого федерального и, пуще того, глобального проекта.

Между тем топ-страны серьезно включились в переговоры касательно строительства и скорейшей отправки на Луну корабля. Первые лица России, США, Китая, Франции, Японии и еще нескольких крупных держав встретились на двойном саммите: первая его часть проходила в Лондоне, вторая в Москве. Глава Китая подтвердил информацию о том, что в пригороде Пекина фактически завершено строительство транспортного модуля, способного принять на борт не три или четыре, а около трех десятков космонавтов. Пристрастие официального Пекина к гигантизму блестяще подтвердилось и в космической программе. Президент Российской Федерации обнародовал заявление, в котором упомянул, что вверенная ему держава располагает отлично проработанной революционной космо-технологией, позволяющей за рекордно короткие сроки оборудовать китайский корабль двигательной системой и системой безопасности качественно нового уровня. Новейшие ионные двигатели позволят за два дня покрыть расстояние в триста восемьдесят четыре тысячи четыреста километров, разделяющие нашу планету и ее сателлит.

Президент США в свойственной главам этого замечательного государства безапелляционной манере заявил, что его держава в состоянии обойтись без международной помощи и сама профинансирует и осуществит этот дорогостоящий космический проект. Соответствующие распоряжения дирекции НАСА уже отданы. Запущено ускоренное строительство спэйс-шаттла, экипаж которого будет укомплектован исключительно американскими гражданами.

На второй части саммита прозвучало заявление российского руководства о том, что Российская Федерация при поддержке Китая организует собственную экспедицию, в состав которой включат также французских и японских космонавтов. В саммите участвовали не только первые лица государств, но и представители космических агентств всех заинтересованных сторон. В рамках саммита прошла научная конференция, в которой приняли Участие специалисты соответствующего профиля из десяти стран. На конференции выступил профессор Крейцер, и его заявление вызвало сенсацию. Ученые из НАСА, частично ознакомившись с теоретической частью проекта, подтвердили, что русские в самом деле располагают потрясающей технологией, которая даст возможность русским и тем, кто к ним присоединится, оказаться рядом с кораблем пришельцев как минимум на год раньше американцев. В США разразился дикий скандал. Сенат едва не начал против президента процедуру импичмента «за предательство национальных интересов», но затем, после напряженных трехдневных переговоров, консультаций и дискуссий стороны наконец пришли к соглашению. Американцы были допущены в проект, более того, стали играть в нем одну из ключевых ролей, поскольку их шаттлы обладали наибольшей среди всех носителей грузоподъемностью. Но взамен им было обещано, что один из их шаттлов будет переоборудован двигателями профессора Крейцера. О постройке нового шаттла речи уже не шло. К тому же американский шаттл должен был взять на борт семь человек, среди которых будут россиянин, британец и француз. А поскольку оба корабля должны были стартовать к кораблю инопланетян одновременно, профессор Крейцер за то время, что требовалось для изготовления двигателей и переоборудования ими американского шаттла, брался модернизировать системы гигантского китайского модуля таким образом, чтобы он смог взять на борт аж сорок два человека. Среди них должны были быть не только профессиональные космонавты, но и специалисты по этнологии, семиотике и коммуникации, ученые-математики, физики-теоретики, физики-экспериментаторы, а также специалисты по алгоритмам, криптографии и связи из ведущих научных центров разных стран.

Последовательность развертки проекта была такова: сначала носители всех заинтересованных сторон выводят на орбиту сборные агрегаты, жилые модули и платформы гигантской станции, где уже разворачивается орбитальная сборка в режиме нон-стоп несколькими международными сменами, а затем в капсулах, снабженных разгонными блоками, на станцию доставляется экипаж, подобранный согласно программе отбора.

Научное обеспечение проекта ожидаемо возглавил Крейцер. Под его давлением пресс-атташе координационного центра глобального проекта «Дальний берег» был назначен Константин Гамов.

…И конечно же никто из участников этого огромного проекта, ни даже его научный руководитель Марк Иванович Крейцер, он же Элькан, не подозревали, какие события начинают разворачиваться на зависшем у Луны корабле пришельцев с того момента, как Леннар лишился Элькана, своей правой руки, лучшего советника, великого ученого и экспериментатора. Никто из мечтающих о великом Контакте не мог и помыслить о роковой встрече в Круглом зале переговоров и применении древнего яда, о свирепом мятеже сардонаров и жуткой резне в Горне, столице Ганахиды; о невероятном рейде Леннара и кучки его ближайших соратников в самое сердце Храма. Ни о чем из того, что происходило на «Арламдоре» ОДНОВРЕМЕННО с запуском и реализацией проекта «Дальний берег»…

Так, в один прекрасный день Костя Гамов стал известен всему миру, когда на трех языках, русском, английском и китайском, объявил проект «Дальний берег» открытым.

Это выступление видел и приехавший накануне в Москву Абу-Керим. Он и его люди прибывали в российскую столицу порознь, небольшими партиями, как то предписывал до мелочей проработанный план будущей операции. В Москве Абу-Керима встретил тот же самый человек, который приезжал к нему во Францию и предлагал интересную работу. Этот человек не играет особой роли в нашем повествовании, достаточно сказать, что он сотрудник одной из спецслужб и имеет некоторое отношение к проекту «Дальний берег». Назовем его г-ном Айвазовым.

— Рад приветствовать вас, уважаемый, в России, — сказал он. — Как добрались?

— Без приключений. Нормально добрался. Надо сказать, что я вообще не люблю приключений.

— В самом деле? И это говорит человек, который собирается возглавить одну из самых рискованных авантюр нового века? — усмехнулся его собеседник, г-н Айвазов. — Или вы плохо ознакомились с материалами дела?

— Отчего же? Я оценил заказ по достоинству. Иначе не стал бы отрываться от своих уже привычных дел во Франции и ехать едва ли не на верную смерть, не так ли?

— Даже если вы и ваши люди не уцелеют, ваши имена будут с благоговением повторять мусульмане всего мира, — пафосно заявил г-н Айвазов. — Даже я, хотя и не принадлежу к вашей конфессии…

— Да я, собственно, сам наполовину русский, — отозвался Абу-Керим, — вам это известно едва ли не лучше, чем мне самому. Ладно. Ориентировочно операция пройдет в первой половине ноября. Некоторые предварительные действия в Москве я уже предпринял, через своих доверенных лиц, разумеется. Одним словом, уважаемый господин…

— Можете называть меня Айвазов.

— …господин Айвазов, я прошу вас не предпринимать попыток выйти на меня до времени Ч. Я сам свяжусь с вами, как только подготовка к операции войдет в завершающую фазу. Вы ведь хотели мне передать кое-какие данные по объекту?

— Вы найдете их вот на этом мини-диске.

— Хорошо. — Абу-Керим неторопливо убрал диск во внутренний карман пиджака. — Послушайте, Айвазов, я, конечно, предпринял некоторые меры, чтобы обезопасить себя, и, как мне кажется, вполне достаточные, но меня немного беспокоит один вопрос. Его собеседник едва заметно усмехнулся.

— Зачем это вам?

Абу-Керим молча кивнул. Г-н Айвазов покачал головой.

— Понимаю… Можете не беспокоится. Никаких, как это говорят, убеждений у меня нет. Уже давно. Я давал присягу одной стране, но ее разрушили. Причем люди, которые были обязаны ее сохранить. Я начал служить другой. Без особого энтузиазма, правда… поскольку моя родина теперь стала заграницей. ЭТА страна ввергла меня в нищету и заставила стыдиться своей службы. Тогда я решил плюнуть на все эти высокие материи и найти человека, которому можно будет служить. Я нашел… нескольких. Все они оказались глупцами и неудачниками. Часть из них сбежала, часть сидит… Так что теперь я служу ТОЛЬКО себе. И никому другому.

Абу-Керим медленно кивнул.

— Что ж, понятно… Это меня вполне устраивает. Ждите звонка.

— Договорились. Кстати, — добавил г-н Айвазов, придержав Абу-Керима за руку кончиками пальцев, — я вижу, что с момента нашей последней встречи вы расстались с бородой…

— Да. — Абу-Керим усмехнулся. — Мне кажется, что с некоторых пор люди восточной внешности с бородой не пользуются особым доверием у авиаперевозчиков. До связи.

В то время как Абу-Керим начинал развертку своих далеко идущих планов, проект «Дальний берег» был запущен полным форматом в нескольких странах, подписавших соглашение о сотрудничестве. Помимо чисто технической стороны чрезвычайно важным моментом явился подбор экипажа. Гарантированно проходили отбор несколько человек, без которых, по компетентному мнению руководителя научной части профессора Крейцера, полет состояться не мог или, по крайней мере, имел бы существенно меньше шансов на положительный результат предполагаемого в скором будущем Контакта. Это, прежде всего, сам Элькан-«дядя Марк»-Крейцер, а также Генриетта-Инара и Костя Гамов.

С последним происходило что-то необычайное, революционное, жизнеутверждающее. Гамов преобразился. Если бы он и без того не был столь молод, можно было бы сказать, что он помолодел. У Гамова словно выросли крылья. Того недавнего недотепы, выпивохи и неудачника, Костика уже не было и в помине, а те люди, что знали Гамова раньше, припоминали, что несколько лет назад уже видели в его глазах этот завлекательный магический блеск, чувствовали в его движениях и речах мощную, одушевляющую энергетику. Только сейчас это был другой Гамов. Если бы его друзьям Шурику Артеменко и Антохе Казакову некоторое время назад сказали, что он, Гамов, станет лицом глобального космического проекта, они просто пожали бы плечами с недоумением и вязкой примесью досадливого сожаления. Костя?.. Гамов?.. Полнокровно вольется в дело мирового масштаба и приступит к форсированной семинедельной подготовке по программе профессора Крейцера, подкорректированной и одобренной специалистами из Звездного городка?

Но будем кратки… Тем более что все равно полноформатное освещение проекта «Дальний берег» едва ли возможно и даже уместно в нашем повествовании.

Между тем разворачивание отдельных этапов проекта происходило с четкостью и синхронностью, удивлявшей даже многих искушенных дипломатов ведущих держав. В самом деле, даже наиболее амбициозные и влиятельные госструктуры и ведомства, такие как все то же американское НАСА или Европейское космическое агентство, действовали в соответствии с общим планом работ и стройно влились в общую струю. Громадная станция по частям перебрасывалась на орбиту для последующей стыковки и сборки. Ракеты-носители взлетали со всех крупнейших космодромов планеты, захваченной предвкушением грандиозного столкновения с иной цивилизацией: с космодрома Куру во Французской Гвиане, главной стартовой площадки Еврокосмагентства; с Шуанчэнцзы, что в китайской провинция Ганьсу, где была возведена новая гигантская, почти стометровая, монтажно-испытательная башня; с Восточного испытательного полигона на мысе Канаверал; и конечно же с крупнейших в мире космодромов — Плесецка и легендарного Байконура, арендуемого Россией у Казахстана. Активно использовалась и плавучая платформа «Морской старт», международная стартовая площадка в Океании, находящаяся под контролем сразу нескольких государств, как-то: Россия, Украина, США, Норвегия.

Безусловно, все было не так гладко, как о том говорили мировые СМИ и вещал Координационный центр проекта в Москве. Так, к примеру, был замолчан весьма странный инцидент, имеющий прямое касательство к одному из высших руководителей некой сверхдержавы… Этот деятель отказывался ставить свою подпись под важным научным заключением, что конечно же не могло не внести некоторой сумятицы в развертку той части проекта «Дальний берег», которая отводилась на долю данной сверхдержавы. Координирующая, фактически ведущая, миссия россиян вызывала у него отторжение на генетическом уровне. В одно прекрасное утро он нашел у себя на столе в рабочем кабинете (в прекрасно охраняемом кабинете сверхсекретного научно-исследовательского Центра!) модель проектируемой станции, точную копию в уменьшении 1:200. Пока важная персона задавалась резонной мыслью, каким образом эта модель попала к нему на рабочий стол без ведома службы безопасности и, главное, без непосредственного распоряжения, выяснилось: мини-корабль оказался ДЕЙСТВУЮЩИМ. Модель вдруг оторвалась от поверхности стола, о-очень медленно проплыла от одного края столешницы до другого, вдоль двигательных модулей потекли полупрозрачные потоки зеленоватых частиц, и у видавшего виды старого волка глаза полезли на лоб, когда модель станции, на мгновение замерев в упруго застывшем воздухе, вдруг набрала внушительную скорость и…

…исчезла.

Это произвело на высокую персону впечатление куда большее, чем сенсационные научные выкладки неслыханного проекта «Дальний берег» и даже совершенно фантастический график орбитальной сборки станции, который до сих пор неуклонно претворялся в жизнь вот уже две недели как. Несговорчивый шеф, не найдя вменяемого объяснения тому, чему он только что стал свидетелем, уверовал, что у русских в самом деле имеется феноменальная технология, которой нет и не предвидится равных.

…Эффект в самом деле был оглушающим. Вот, к слову, следователь Грубин мог немало порассказать о подобных трюках. Примерно в то же время Костя Гамов, знавший о возможностях Элькана несколько больше, чем подавляющее большинство обитателей планеты, спросил:

— А зачем вся эта эпопея с доставкой на орбиту сегментов и модулей с помощью ракет-носителей, если существует куда более действенный, быстрый и дешевый способ — твоя технология телепорт-переброски? А, дядя Марк?

— Я думаю, вопрос риторический. И ты сам прекрасно понимаешь, отчего я поступаю именно так, а не иначе. Я не могу сейчас обнародовать, что имею технологию телепортации. Телепортация несет с собой качественно новые возможности, а насколько я успел изучить историю вашей цивилизации, эти люди никогда не могли устоять перед искушением обратить эти возможности во зло. И не заставляй меня повторять тебе очевидное…

Разговор этот происходил в Координационном центре в Москве. Но было еще несколько узловых точек проекта, многие из которых, правда, не получат освещения и даже не будут названы на страницах нашего повествования. В конце концов, проект «Дальний берег» и без того получил широчайшее освещение в электронных и иных СМИ; под него даже был открыт особый спутниковый канал, на котором шла круглосуточная трансляция того, что происходит на орбите. Картинка орбитальной сборки время от времени прерывалась включениями с мест, пресс-конференциями ответственных лиц и заявлениями официальных пресс-служб. Не последнее место на этом канале занимала и строгая физиономия Кости Гамова, сияющая, словно бриллиантами, свежей белоснежной улыбкой. Бриллианты эти были заделаны в оправу стильного светлого пиджака по соседству с великолепным галстуком, а также безупречной прически, разительно контрастировавшей с недавними дачными космами Гамова.

Впрочем, это отступление… Итак, о точках, что были чрезвычайно важны для проекта в границах России. Прежде всего это частный НИИ профессора Крейцера в Подмосковье, где в течение последних нескольких лет были смоделированы, сконструированы и проверены опытным путем пробные образцы двигательных, навигационных и охранных систем корабля, который в данный момент собирался на орбите. Тремя другими узловыми точками следует признать объекты федерального, если не глобального, значения: Государственный космический научно-производственный центр им. Хруничева, Ракетно-космическая корпорация «Энергия» им. Королева, а также Звездный городок. В нем, как повелось в течение последних десятилетий, составивших целую космическую эпоху, занимались подготовкой космонавтов для будущего полета. Как уже упоминалось, кроме профессионалов и специалистов узкого профиля, обладавших известным уровнем соответствующей подготовки, на ускоренных курсах занимались и несколько десятков граждан, доселе не имевших отношения к космонавтике. Из числа этих счастливчиков, прошедших многоуровневый отбор по особой программе профессора Крейцера, планировалось отобрать шестнадцать человек, долженствующих составить так называемую Ординарную программу экипажа. Чуть меньше половины тех, кто проходил ускоренную семинедельную подготовку в Звездном городке, были иностранные граждане: два француза, украинец, несколько китайцев, индус, японец, венгр, представители еще нескольких государств, не относящихся к космическим державам. Американцы готовили своих астронавтов отдельно, Европейское космическое агентство (несмотря на присутствие в Звездном городке нескольких граждан из стран Евросоюза) тоже укомплектовало группу кандидатов…

Не останавливаясь на деталях подготовки Ординарной группы в Звездном городке, скажем, что у многих вызывал иронию и даже шуточки ряд нюансов, присутствующих, скажем, в теоретической, анкетной стадии отбора. Там были совершенно дурацкие вопросы, ну например:

— как вы относитесь к малым народностям Севера?

— какой цвет женского белья вы предпочитаете?

— пугают ли вас растительные формы жизни?

Что касается практики, то помимо традиционного комплекса подготовки (барокамера и проч.) были и весьма странные экзерсисы: вдыхание чистого кислорода — с последующим наблюдением за последствиями его воздействия на организм, исполнение экзотических танцев и прыжки с моста вниз головой с перехваченными эластичным тросом-страховкой ногами. Последнее упражнение до чрезвычайности полюбил забавный китаец Ли Сюн по прозвищу Минога. Это прозвище он получил за свою чрезвычайно содержательную манеру общения:

— Ли, много у тебя денег?

— Минога, минога!

— Ли, а много у тебя родственников?

— Минога, минога!

— А родителей!

— Лодителя тозе минога, минога!

— А много у тебя волос на заднице? — не унимался шутник.

— Ми…

Позже этот забавный китаец оказался мастером спорта международного класса по прыжкам в воду с десятиметрового трамплина, кроме того, чрезвычайно подкованным в акробатике и ушу (кажется, даже стажировался в легендарном Шаолине). Координация и вестибулярный аппарат у этого смешного маленького человечка были просто фантастические…

Костя Гамов проводил в Звездном городке в общей сложности ну никак не меньше пяти дней в неделю. Такого сумасшедшего графика у него не было никогда за всю жизнь — ничего подобного! Оставшиеся из имевшихся в наличии часов распределялись между Координационным центром в Москве, телецентром Останкино и подмосковным НИИ профессора Крейцера. Кроме того, Гамов посетил несколько объектов, среди которых выделяются космодромы Плесецк и Байконур, а также Космический центр имени Хруничева и китайский космодром в провинции Сычуань.

Человечество еще не придумало средства против хандры, заниженной самооценки и возрастных кризисов лучшего, чем непосильный труд. Гамову весьма наглядно и полноформатно удалось примерить справедливость этого утверждения на себя.

…Иногда ему казалось, что все происходящее вокруг него — лишь сон, навеянный извращенным воображением какого-то хитрого демона, засевшего в нем, Гамове, и время от времени удачно выдающего себя за самого Константина.

До старта оставались считаные дни, когда все перевернулось с ног на голову и громадная, ни на мгновение не затихающая работа оказалась под угрозой срыва.

Гамов сидел в пустом конференц-зале Координационного центра и работал на ноутбуке, когда прозвучал звонок, быть может, спасший ему жизнь. Позвонили на мобильный, и Гамов, которому в последнее время звонили сотни людей, нисколько не удивился, что высветившийся номер был ему неизвестен.

— Слушаю.

— Здравствуйте, Константин.

Голос казался знакомым, более того, Гамов был уверен, что слышал его совсем недавно — но что-то в этом голосе переменилось, надломилось, появилась какая-то усталая и стертая нотка.

— Здравствуйте, — осторожно ответил пресс-атташе проекта «Дальний берег». — Простите, но кто вы?

— Я понимаю, вам сейчас позволительно не узнавать меня, Константин Алексеевич, — в тон Гамову откликнулся собеседник, — можно сказать, с недавнего времени все поменялось, поменялось разительно, словно в сказке. Да, именно — в сказке: чем дальше, тем страшнее.

Вот тут Константин узнал говорящего.

— Здравствуйте, Олег Орестович, — произнес он. — По какому поводу беспокоите? И кто вам дал номер моего… ах да! Ведь вы знали…

Следователь Грубин ответил сдержанно и тихо:

— Простите, что я отрываю вас от работы, вас, человека занятого. Востребованного. Это я сейчас бездельничаю. Я взял отпуск. Вот хочу увольняться. Даже — увольняться… Зацепило, не отпускает… Вы-то знаете, Гамов, о чем это я. Вы — догадываетесь. Не поверите, такая глупость — даже в монастырь вот хочу уйти… Снять с души… Словно это только для меня. Крокодил. Египет. Чертовщина. И вот теперь — этот ваш проект. Добром не кончится, я знаю… Интуиция, если хотите.

— В чем конкретно я могу вам поспособствовать? — сухо спросил Гамов, не отводя взгляда от экрана рабочего ноутбука.

— Ну да… Я вот о чем вас прошу. Вы, наверное, находитесь в вашем Координационном центре, да?

— Откуда вам это известно?

— Я просто предположил.

— Ну допустим, да.

— Через дорогу от вас, возможно, прямо напротив окон того помещения, где вы сейчас находитесь, есть старинная церковь.

— Я и сейчас ее вижу.

— Очень хорошо. Я стою возле нее. На входе. У царских врат… Константин, я понимаю, что это дерзость, что у вас плотный график и вырваться очень сложно, объект — режимный и под охраной. Но не могли бы вы вместе со мной зайти в церковь? О, три минуты, не больше, надолго я вас не оторву. Я прошу.

Костя заколебался. Он кашлянул и хотел было ответить отрицательно, но Грубин словно почувствовал, что реакция Гамова будет именно такой, а никак не иной, и поспешно добавил:

— Я понимаю, что у вас нет никаких причин уважать меня и доверять мне. Но… честное слово… вы здорово помогли бы мне, если бы выполнили эту мою небольшую просьбу. Очень, очень неспокойно. Я сам не знаю, отчего меня угораздило оказаться именно здесь и именно сейчас, какой черт дернул набрать номер вашего мобильного… С тех пор как начала происходить вся это чертовщина, во мне что-то сдвинулось. Я клянусь вам, так жить нельзя, нельзя! — вырвалось у Грубина, и Гамову вдруг стало мучительно неловко, и, чтобы сломить нестерпимое ощущение этой неловкости, выкорчевать его из груди и горла, Константин сказал довольно поспешно, приглушенным голосом с растрепанными нотками:

— Я сейчас буду. Подождите минуту. Я занят, мне через десять минут нужно будет вернуться на рабочее место, так что… Подождите.

— Жду, — эхом откликнулся Олег Орестович.

— Я ненадолго отлучусь, — сказал Гамов Миле Галустян, красавице, умнице, по совместительству руководителю съемочной группы, ведущей телемост с Останкино и орбитальной станцией, где был оборудован коммуникационный модуль. В данный момент там, кстати, находился профессор Крейцер, контролировавший ход работ по орбитальной сборке.

Мила колдовала над распределительным пультом, отвечавшим за подключение и контроль оборудования телестудии центра. Сейчас она координировала подключение и настройку осветительных приборов. Не поворачиваясь к Гамову, она отозвалась:

— Отлучишься? Ну если только очень ненадолго. Ты не забыл?.. Скоро заедут ребята из телецентра, мы проведем коротенький сеанс связи с орбитой и сразу дуем в Останкино, так что не задерживайся. Пропуск на выходе подпиши, а то мне начальник охраны уже выговаривал! Дескать, разгильдяй этот ваш…

«Интересно, зачем я понадобился этому Грубину, — размышлял Гамов, спустившись со своего третьего этажа на лифте и идя по длинному, ярко освещенному коридору, по которому обильно сновали люди с лимонными бейджиками на груди, указывающими на их принадлежность к проекту «Дальний берег», — неужели в самом деле у него поехала крыша? Или он решил вылепить очередное вздорное обвинение? Хотя… о чем это я? Сейчас мы с ним в разных весовых категориях, и никто не позволит… Следователь прокуратуры приглашает меня в церковь. Сказал бы мне кто подобное на нашем первом допросе, никогда бы не поверил. Впрочем, фокусы дяди Марка могут впечатлить и более непробиваемого человека, чем этот замыленный следак…».

Тут цепочка размышлений вынужденно оборвалась, потому что Гамов добрался до пропускного пункта, где сейчас властвовал старый знакомый Кости, полковник КГБ в отставке, еще недавно возглавлявший охрану подмосковного НИИ профессора Крейцера, — Вениамин Ильич Донников по прозвищу Бен Ганн. Как и Гамов, Донников получил существенное продвижение по службе, попав в заместители главы службы безопасности данного режимного объекта, но нельзя сказать, чтобы это повышение положительно сказалось на его характере, въедливом, придирчивом и подозрительном. Впрочем, возможно, таким и полагается быть настоящему церберу…

— Ваш пропуск, — произнес он, увидев на экране монитора физиономию Кости Гамова, — цель внепланового оставления рабочего места?..

— Бюрократ вы, Вениамин Ильич, — вздохнул тот, засовывая пластиковую карточку индивидуального пропуска в цель контрольного аппарата и прикладывая большой палец к тускло мерцающей сенсорной панели, — ваш непосредственный начальник не такой буквоед, хоть и тоже из ФСО…[31].

Вениамин Ильич Донников ничего не ответил. Как и многие люди его склада, он был целиком сосредоточен на работе, и даже если через пропускной пункт шел бы Лев Толстой или товарищ Сталин (люди, как несложно догадаться, легко узнаваемые и совершенно не нуждающиеся в идентификации), все равно он потребовал бы пропуск с соответствующими данными. Гамов вздохнул и вышел на улицу, на охраняемую территорию, в объективы камер наблюдения и под белы очи охраны КПП. Затем он прошел через калитку, благо был легко идентифицирован товарищами из спецслужб, перешел через дорогу, воспользовавшись подземным переходом. Там пел его одноклассник Тарас Ромашов, в свое время подававший большие надежды. Костя, деликатно отвернувшись, швырнул ему сотенную бумажку (сам-то каким был еще полгода назад…) и, выйдя прямо к церкви, сразу же увидел фигурку следователя Грубина в сером плащике, неверной походкой прохаживающегося под мелким унылым дождем. С первого взгляда Костя, кажется, понял, в чем суть и причина этого настоятельного вызова, из-за которого он, Гамов, вступил в незначительные трения с заместителем начальника охраны… Ну да. Конечно. Этот Грубин банально пьян. Бывает. Только это его дело!.. Какого хрена отвлекать занятых людей?!.

Наверное, примерно так же мыслил и сам Олег Орестович Грубин, когда к нему на допрос привели арестованного на подмосковной даче гражданина Гамова.

— А-а, здравствуйте, — тускло поздоровался он. — Очень рад, что вы откликнулись. Мм… вот…

Гамов недобро прищурился и произнес тихо, внятно:

— Олег Орестович, вы пьяны. Нормально так пьяны. Вы что, вытащили меня для того, чтобы я слушал ваши нетрезвые речения? Нет, у меня, конечно, большой опыт в том, чтобы выслушивать разного рода пьяный бред… но — все-таки — не то время и не то место…

Вместо ответа Грубин указал на купол церкви и ответил:

— Ничего не скажу насчет времени, мне так кажется, оно у нас еще есть, хотя — уже едва ли не поздно что-то менять… А вот — место… Место самое то. Как ты думаешь, что ты увидишь ТАМ, у Луны? Ты представляешь себе каких-то полубогов, верно? Думаешь, они помогут нам вознестись к неведомым высотам? Люди очень любят строить из себя умудренных тысячелетним опытом цивилизации существ, а на деле наивны, как дети. Самое время помолиться, Костя, потому что я уверен: эти ваши высшие существа, которые наблюдают оттуда, с Луны… они уже здесь!

— И не противно вам в храм пьяным ходить? — грустно сказал Гамов и уже повернулся было, чтобы уйти, но Грубин придержал его за рукав и, пошатнувшись, проговорил:

— А что ж, что пьяным?.. Пьяного Бог бережет.

— Что-то вы его слишком часто всуе поминаете, Олег Орестович. Пустите. Выпусти рукав, говорю.

— У меня предчувствие, — не обращая внимания на последние слова Кости Гамова, сказал Грубин, все так же крепко зажав в кулаке рукав гамовской куртки. — Тебе никогда не приходилось слышать о сигнальных системах человека, первой и второй?

— Ну.

— В-вторая сигнальная система — сознание и речь. У п-пьяного человека речь затруднена, сознание замутнено… т-так что на главный план выходит первая сигнальная система… она основана на инстинктах… н-ну как у животных. В просторечии п-первая сигнальная система… если попросту — автопилот. Пьяница точно так же может найти нужное ему место, как бродячая собака — на инстинкте, поисковом чутье… Пьяный человек точно также чувствует неприятности, как животное — нутром…

— Да уж, нутром, — громко и с изрядным скепсисом произнес Костя Гамов, отворачиваясь, — в этой теме я и сам изрядно подкован. Вы напрасно отнимаете у меня время, Олег Орестович. Напиться и возомнить себя пророком может каждый. Вот только найдите себе более подходящего собеседника. Будете ему втолковывать открывавшиеся вам сияющие истины!

И Гамов наконец-то успешно завершил попытку вырвать рукав из цепкой пятерни следователя. И в этот момент над говорливой московской улицей вспорхнули и сломались сухие звуки двух одиночных выстрелов. Звуки донеслись с противоположной части дороги. Оттуда, где за оборудованной КПП высоченной оградой виднелось здание Координационного центра проекта «Дальний берег».

Костя замер, и в на мгновение застывшем воздухе дошли до него отрывистые слова Грубина:

— Ну я же тебе сказал…

3.

Москва, Координационный центр.

— Это очень просто. Никогда не надо мудрить.

Сказав это, Абу-Керим покровительственно хлопнул по плечу известного тележурналиста Леонида Панфилова, по документам съемочной группы и на рабочей машине которого Абу-Керим и его люди въехали на территорию Координационного центра. Они беспрепятственно миновали массивные ворота, оборудованные электронной системой контроля, а Панфилов даже бледно улыбнулся сидящим в металлической будке КПП охранникам в черной форме. Съемочная группа Панфилова и надлежащее оборудование размещались в двух микроавтобусах. Впрочем, из тех, кто все еще имел хоть какое-то отношение к телевидению, в микроавтобусах остался сам Панфилов, два бледных и трясущихся водителя, а также телеоператор. Последний, впрочем, мирно сидел у стены и уже не волновался и не трясся. У него сохранялась весьма горделивая осанка, чему не в последней степени способствовал так называемый нож выживания, состоящий на вооружении у спецназа — этим ножом оператор был пришпилен к переборке машины.

Абу-Керим, одной рукой похлопывающий по плечу журналиста, второй придерживал видеокамеру. Камера была весьма примечательной: все ее внутренности были выдраны напрочь, а взамен электронной начинки заправлены динамитные шашки. Абу-Керим был большим любителем подобной электроники, любительской ли, профессиональной ли…

— Только без фокусов, Леонид Иванович, — доброжелательно выговорил Абу-Керим, — вы меня прекрасно поняли, не правда ли?

По лбу тележурналиста тек пот. Он хотел было ответить, но вместо этого только несколько раз кивнул. Наверное, так качает головой старая лошадь, которую бросили подыхать на выбитом другими лошадьми полуголом лугу.

— Ну вот и ладно.

— Тут прекрасная охрана, — пробормотал Панфилов. — Вы что же, думаете прикрыться мной и моими коллегами? Тут… тут служба безопасности… и…

— Да, я знаю, что каждого будут проверять на соответствие, — спокойно ответил Абу-Керим. — Пошел!..

Журналист хотел было сказать, что система безопасности объекта едва ли допустит проникновение постороннего лица без идентификационного знака, что даже если такому лицу и удастся оказаться на территории Координационного центра, то через минуту факт этого проникновения и точные координаты нарушителя (нарушителей) будут установлены, все базовые двери заблокированы, и группа террористов окажется отрезанной от остального мира в каком-нибудь наглухо перекрытом коридоре или переходе. И будет находиться там до тех пор, пока не прибудет СОБР и вежливо не попросит господ террористов… Ну и далее по установленному регламенту. Конечно же ничего из вышесказанного знаменитый тележурналист не огласил, да и некогда было, потому что Абу-Керим, оказавшись перед дверями, решительно нажал кнопку вызова, и на вспыхнувшем черно-белом мониторе появилось лицо Донникова.

— Господин Панфилов, если не ошибаюсь? — спросил он, глядя то на журналиста, то куда-то в сторону, верно — сверяясь с данными на экране контрольного монитора. — Мы вас ожидаем.

— Это со мной, — не дожидаясь возможного вопроса, проблеял Панфилов и быстро оглянулся на стоявшего за его спиной Абу-Керима.

Тот улыбался так мило, так искренне, и не верилось, что именно этот доброжелательный, скромно, но стильно одетый человек, ничем не походящий на террориста, несколькими минутами ранее убил сотрудника телекомпании, совершенно незнакомого ему человека, отца двоих детей, страдающего отдышкой и второй степенью ожирения, даже не моргнув глазом и не утруждая себя мотивацией. Лишь заподозрив, что несчастный лелеет какое-то слабое намерение не напасть или там оказать сопротивление, а всего лишь недостаточно быстро повиноваться, и… Впрочем, какая теперь разница?

— Пакет документов на персонал и оборудование, разумеется, при вас, Леонид Иванович? — поинтересовался Донников, деблокируя входную дверь.

— Да…

— Прошу меня извинить. Пусть ваши люди немного подождут, пока мы тут с вами утрясем формальности. Это недолго. Так положено, — добавил сотрудник охраны, и в его голосе мелькнуло что-то похожее на нотку сожаления.

— Я пройду с Леонидом Ивановичем, — произнес Абу-Керим, — у меня тоже с собой часть документов.

Даже если бы Донников и заподозрил неладное, даже если бы он и подумал, что у интеллигентного вида мужчины, стоявшего за спиной одного из самых известных журналистов страны, могут быть дурные намерения и — тем паче — оружие, — он все равно не стал бы дергаться. Еще бы!.. Чтобы оказаться лицом к лицу с заместителем начальника охраны, визитерам следует преодолеть так называемую «шлюзовую камеру», напичканную металлодетекторами, считывателями бесконтактных проксимити-идентификаторов (выдающихся заблаговременно каждому посетителю) и иными контроллерами. Что и говорить об оружии, если возникали проблемы даже у сотрудниц, использующих заколки с металлическими частями! Но это еще не все. Помимо контрольной панели у Донникова имелись перед глазами экраны трех ЖК-мониторов, один из которых высвечивал информацию о состоянии общей системы безопасности, развертку модульной структуры, позволяющей оптимизировать инсталляцию, расширение и сервис системы. Одно легкое касание подушечкой пальца нужной кнопки — и выбранные двери заблокированы, второе касание — и система переходит в авральный режим, и несдобровать тем, кто нарушил установленный порядок проверки и контроля.

Панфилов и Абу-Керим вошли в проходную «шлюзовую камеру». Шла проверка… В случае какого-либо несоответствия информация об этом немедленно отразилась бы на приемно-контрольной панели, находившейся прямо перед глазами Донникова. Нет. Все в норме. Конечно же все в норме. Вениамин Ильич Донников по прозвищу Бен Ганн нисколько в этом и не сомневался. Он откинулся на спинку стула и поднял глаза на Панфилова и Абу-Керима, отделенных от него тонким стеклом.

— Все в порядке? — улыбаясь, спросил Абу-Керим, едва ли не просовывая голову в окошечко. Его правая рука с собранными горстью пальцами коснулась стекла.

У Донникова была прекрасная интуиция. Ему вдруг сделалось нехорошо, тяжелое, мутное предчувствие материализовалось тяжелым комом в горле и толчками пошло вниз по пищеводу. Не отдавая себе отчета в том, что он намерен делать, Донников протянул руку, чтобы коснуться контрольной панели и вызвать снизу пару сотрудников…

…но тут Абу-Керим, все так же доброжелательно улыбаясь, шевельнул сложенными в горсть пальцами правой руки, и из них, словно полупризрачный сполох молнии, выпорхнуло что-то продолговатое, прозрачное, радужно отсвечивающее… Конечно, если бы у Донникова было время, он успел бы понять, что это сосулька, причем сосулька на основе морской воды, именно то, что не обнаруживают никакие контрольные приборы.

Но времени у него не было.

Сухая, хищно поблескивающая сосулька пропорола воздух и попала в глаз Вениамина Ильича. Острие ее вошло в мозг. Смерть наступила мгновенно.

Панфилов окаменел. Он не мог оторвать взгляда от заместителя начальника охраны, чье тело медленно сползало со стула. Его левая рука, сведенная судорогой, все-таки упала на клавиатуру. Пролилась короткая, режущая предупредительная мелодия. Абу-Керим тотчас же проник на пост и быстро оглядел экраны. Он был хорошо осведомлен… Через минуту система безопасности заблокировала бы входы и выходы, прекратив доступ ко всем девяносто восьми условным зонам охраняемой территории. Абу-Керим спокойно ввел код отмены и подтверждающий его пароль. Вот, собственно, и все. Недаром говорят: кто владеет информацией, тот владеет миром.

Автоматические двери распахнулись, и внутрь Координационного центра прямо через «шлюзовую камеру», еще недавно столь бдительную, хлынули люди. Вооруженные люди.

Абу-Керим подстроил микрофон, черная головка которого застыла напротив его рта, и поправил наушники.

— Смена-два? Ну что у вас? — спросил он по-французски у невидимого собеседника.

— Вспомогательный объект взят под контроль, — ответили ему по-русски.

— Пока что не дергайтесь. Сидите тихо. Все.

В первом же повороте коридора люди Абу-Керима наткнулись на двух охранников, и они были уложены теми двумя выстрелами, что услышал находящийся у церкви Костя Гамов. Наверное, он и не услышал бы, но в коридоре были откинуты фрамуги пластиковых окон: шло проветривание…

…Мила Галустян не поняла, почему у ее знаменитого коллеги Панфилова такое лицо. У него даже взгляд остановился, а стильный галстук ценой в полторы тысячи евро сбился набок, как у подвыпившего менеджера после лихой корпоративки. Она даже улыбнулась симпатичному мужчине, вошедшему вслед за Леонидом Ивановичем, но улыбка стала неживой и смялась, как глина, когда в помещение ворвались вооруженные люди.

— Здравствуйте, — приветствовал всех присутствующих Абу-Керим. — Кажется, у нас сейчас по плану беседа с орбитой?

…Профессор Марк Иванович Крейцер, находящийся на монтируемой согласно проекту «Дальний берег» орбитальной станции, вышел на связь с центром в точно установленное для того время. Однако же вместо Гамова и ожидаемого Панфилова, а также двух вставных картинок телемостов с Казахстаном и Французской Гвианой, увидел совершенно незнакомого человека. Некоторое время участники прямого включения молча рассматривали друг друга: один — оценивающе, второй — с недоумением, которое все сильнее приправлялось разгорающейся тревогой. Да, Крейцер видел оппонента в первый раз. Кто таков, черт возьми?.. Как попал в Координационный центр, в одно из наиболее охраняемых его помещений?.. У этого человека было длинное насмешливое, гладко выбритое лицо и большой опасный рот, о края которого можно было порезаться. Этим ртом человек и улыбнулся криво, саркастично и выговорил:

— Приветствую вас, Марк Иванович. Вы ведь там совсем близко к Аллаху? Так у меня есть пара чрезвычайно заманчивых предложений к вам и к нему…

Глава десятая. ОДНО ГРУСТНОЕ РЕШЕНИЕ, ОДНА ВЕСЕЛАЯ КАЗНЬ…

ИЗ ХРОНИК КОРОЛЕВЫ.

ЭНТОЛИНЕРЫ, ОБРАЩЕННОЙ.

<…> Леннар иногда говорит: «Ты думаешь, моя милая правительница, что все в восторге от этих перемен? Ничуть не бывало. Во всех землях, на всех Уровнях полным-полно и поклонников дремучей старины, и тех, кто ведет примерно такие речи: мол, зачем нам Леннар и его реформы, если мы худо-бедно, но прожили без него пятнадцать веков?.. И что еще они говорили? Это наша земля! Я говорил: давайте улучшим климат, давайте наладим жизнь. Что они отвечали? Это наша земля! Я говорил: можно устранить опасные места, так называемые Язвы Илдыза, места техногенных катастроф, которые слывут смертельно опасными, гибельными. Они отвечали: это наша земля!..

<…> И они по-своему правы.

1.

Корабль, Ланкарнак, столица государства Арламдор.

— Этот мятеж сардонаров может стоить нам больше, чем война с Храмом, — сказал альд Каллиера.

— А, — неопределенно произнесла королева Энтолинера, — ты только сейчас начал понимать? Я давно об этом думаю. Прежде всего по той причине, что Храм и все его сторонники никогда не вызывали у Леннара, в первую очередь у Леннара, такого беспокойства. И таких поступков…

— А каких поступков следует ожидать от человека, который совсем недавно вырвался из гибельной ловушки-Первого Храма, захваченного этими бешеными сардонарами? — несколько сварливо отозвался Каллиера.

Энтолинера не ответила. Она протянула руку и схватила гроздь винограда. Королева любила фрукты и ела их даже тогда, когда вела важный разговор, требующий сосредоточения. Впрочем, в такие минуты она ела даже больше, чем обычно… Но это никак не отражалось на ее фигуре и цвете лица.

— И что ты хочешь от них всех, ждущих смерти и удивляющихся тому, что она, эта смерть, до сих пор не пришла?

Каллиера поднялся и медленно прошелся вдоль невысокого массивного парапета, утыканного, словно светлячками, маленькими фигурными огоньками. Блики ложились на гладко выбритое лицо беллонского альда, обрамленное длинными темными волосами. Сейчас эти волосы, за которыми не лишенный щегольства и склонности выставить себя напоказ Каллиера тщательно следил, находились в состоянии довольно неряшливом. Альд Каллиера яростно взъерошил волосы на макушке и бросил вокруг себя несколько быстрых взглядов, словно пытался таким образом сразу же схватить суть окружающей его ситуации. Понять, что же делать дальше. Что он увидел?..

…Высокую женщину у столика, красивую и царственную, в широком и длинном платье, затканном голубыми цветами, в неброской сетчатой накидке на плечах. В забранных волосах женщины изогнулся прихотливый гребень с шипами, а в больших серых глазах осела тревога. Пальцы, перевитые тонкими разноцветными нитями, обрывают виноград.

…Белые клинья света, выдавливающегося из узких, словно сощуренные глаза врага, окон так называемой «воздушной» резиденции правительницы. Здесь королева жила в то время, когда обитание в главном дворце (гигантской цитадели, представляющей собой хаотичное напластование построек всех размеров, архитектурных стилей и исторических эпох) представлялось невозможным. Дворец, это скопище зданий, смутно напоминающий альду Каллиере перевернутое вымя дойной коровы, торчал тут же, перед глазами, отделенный от «воздушного» дворца рекой, неряшливо разбитым парком и пятью кварталами.

…Обнесенный оградой двор у основания башенки, тесное пространство, заполненное вооруженной личной охраной Энтолинеры; неясный блеск стали, лимонные всплески света на нагрудниках, звездочки наголовных опознавательных фонарей и матовое мерцание ночных инфракрасных масок.

…Панораму города, открывающуюся отсюда, с Воздушного холма, со смотровой башенки, где любит отдыхать Энтолинера. Вечерний Ланкарнак, обычно замирающий к первым вечерним сумеркам и гасящий огни, сейчас был наполнен нездоровым, судорожным, сумеречным движением и светом. Горели смоляные факелы на контрфорсах крепости Гуррам, где размещается военный гарнизон столицы государства; подпрыгивали и широко разбрасывались — где горстью, где цепочкой, где целым огненным пятном — неверные фонари квартала Савон, торгового сердца города. Именно там кипели главные работы по переустройству городского хозяйства: по проекту, составленному и утвержденному Академией, возводились новые дома, жилые и цеховые. В самом центре квартала высилось почти законченное новое здание Торговой палаты, и на его центральной ротонде скрещивался свет двух мощных прожекторов, доставленных в город и налаженных Обращенными. Из квартала Савон неслись вой, скрежет и раскатистые металлические удары… Ну и, наконец, через весь город почти по прямой текла сплошная огненная река, кое-где она ответвлялась или создавала протоки… Река эта проходила через самый центр столицы: она пробивалась через кварталы Сомм и Го-Ногар, изобиловавшие когда-то шикарными особняками эрмов, местной знати; река разламывала надвое знаменитую площадь Гнева, и, наконец, она протекала там, где еще недавно, всего три месяца назад, высился ланкарнакский Храм Благолепия. Огненная река представляла собой всего-навсего вечернее и ночное освещение работ, ведущихся по всей линии разлома — там, где когда-то отошла аварийная платформа реактора. Разошедшиеся края провала разрушили и разорвали надвое дома, дворцы, кварталы, площади, парки, каналы. Реку и озеро. Храм. Теперь, когда аварийная платформа снова встала на свое место, «сомкнув бездну», — по всей линии разлома круглосуточно велись ремонтные работы, и сверху, с того места, откуда мог видеть все это альд Каллиера, казалось, будто в огненной реке всплывают пузыри, дыбятся косые барашки пены и поднимаются со дна неясные черные предметы.

— Да, — сказал альд Каллиера, — очень хотелось бы знать, клянусь Железной Свиньей, что будет дальше! Дальше, если вдруг Леннар решит уйти. Или уйдет без решения…

Энтолинера подняла голову. Блеснули ее глаза. Снизу, со двора, вместе с потоками душноватого предночного воздуха поднялись голоса воинов, тусклое бряцанье металла, неясный ропот, словно волна скатывалась с обрывистого берега.

— Что ты имеешь в виду, благородный альд? Что держишь в своих словах?

— Ничего потаенного. Ничего такого, что бы ты сама не знала. О чем не задумывалась бы. Леннар думает, что он обречен. Да и вообще его гнетет власть. Разве ты, та, что так долго провела во власти, сама этого не видишь?

Энтолинера вдруг припомнила слова предводителя Обращенных, которые тогда показались ей, молодой и задорно смотрящей на жизнь, мрачными и преисполненными какой-то внутренней и как будто и беспричинной обреченности. Она и сейчас была такой же молодой, хотя и подрастеряла задор и наивность… не так уж и беспричинны эти слова, сказанные, впрочем, не так уж и давно:

«Власть — это прежде всего одиночество, и одиночество на вершине ничуть не менее горько, чем одиночество на дне темного ущелья, — сказал Леннар. — Власть — это звериный капкан, попав в который одной ногой, тотчас же с наслаждением подставляешь в него и вторую. Власть, ну а тем паче всевластие — самосхлопывающаяся вакуумная ловушка, и энергия, которая оказывается закупоренной в этой ловушке, никуда не денется, так что рано или поздно происходит взрыв. Так что, девочка, кризис моей власти не за горами…».

В последний раз Энтолинеру называл девочкой отец, покойный король Арламдора Барлар VIII. А вот теперь — Леннар… Она взглянула тогда на него, и вдруг встал в горле неловкий шершавый ком. Она поймала себя на мысли, что ей… жаль его, что ли. Он устал, только это никто не может, да и не хочет заметить. Дескать, кто, если не он?..

— Хотела бы я посмотреть, что делал бы ты на его месте, Каллиера, — тихо сказала она. — С этим древним ядом в крови…

— Ну меня же не считают божеством!

Это прозвучало, кажется, вызывающе. Редко, редко альд Каллиера повышал голос. В последний раз делал он это в сражении при Каабу, что на уровне Кринну. Сардонары сошлись с Обращенными в весьма кровопролитной схватке… Сражение это славно тем, что впервые в ход были пущены гареггины Акила. Целые отряды. С полной боевой выкладкой.

Энтолинера бросила гроздь винограда в вазу и отозвалась словно бы нехотя, через силу:

— Любезный мой альд… Не станешь же ты упрекать Леннара в том, что его сопричисляют божеству отдельные наши сторонники, например наку? Не стану напоминать, но ведь у них очень своеобразное представление о нашем мире и о богах его. Ведь они умудряются поклоняться оборудованию функциональных отсеков Академии, а пользование плазмоизлучателями держат за какой-то сложный карающий ритуал! Велика сила традиции, сразу ее не сломать, да и надо ли ломать?.. Кстати, о традиции. Не твои ли это соплеменники, альд Каллиера, наотрез отказались от изменения условий жизни в Беллоне, от смягчения тамошнего климата? Хотя причина резкого похолодания, того, что случилось семь веков назад, найдена: сбой климатизатора, и…

— Энтолинера! — прервал ее альд Каллиера. — Мне кажется, что они имеют право на такой выбор. Весь уклад нашего народа замешан на жизни вокруг горячих озер, единственного источника тепла в нашей земле. И что будет, если в Беллону вернется благодатная погода, та, что была раньше, до сбоя этих… климатических систем… семь веков назад?! Да и не об этом речь, проглоти меня Железная Свинья и покарай меня бородатый Катте-Нури![32] Мы говорили не об этом. Леннар!.. Он и те, кто больны. Мне кажется, что они могут покинуть нас. Он молчит, но решение, верно, уже принято. Леннар, Ориана, братья из клана О-рего, Кван и Майорг… тун Гуриан и те, что пострадали от яда и от бойни в Горне больше других — Бер-Кун-Дак и Лайбо… Все они могут загрузиться в челнок и покинуть Корабль сразу же, как только распустится светом переходной тоннель — путь в Великую пустоту!

— Кому же он вверит власть, если произойдет так, как ты думаешь?

— Не знаю. Быть может — тебе.

— А мне кажется, что его преемником может стать не Обращенный, — отчетливо произнесла Энтолинера, и по бледному ее лицу разлился неяркий румянец, а тонкие ноздри вздрогнули. — Мне кажется, что его преемником может стать кто-то из числа вернувшихся с ним из Первого Храма. Из Горна.

У Каллиеры мурашки побежали по коже. Он не смотрел на правительницу, он вцепился пятерней в парапет так, словно шершавый холодный камень принесет ему облегчение и разрешение от гнета мучающих его вопросов. Беллонец выдохнул:

— Но ведь те, кто спасся из захваченного сардонарами Первого Храма, те, кто уцелел… Но ведь среди них полно храмовников!

— Да, это так. Но это объяснимо. Тебе не хуже меня известно, Каллиера, что Храм достаточно давно раскололся на два крыла. Крыло непримиримых, так называемых «усталых» — жрецов Аленга. И крыло противников войны, из числа которых вышли даже несколько Обращенных — жрецы Куньяло.

— Проклятые сардонары! — пробормотал альд Каллиера. — Как запутались нити судьбы… Еще недавно все было просто и ясно; с одной стороны мы, с другой — Храм, Ревнители и все тьмы их сторонников и прихлебателей. Это — враг, а врага надо уничтожать! Теперь же сам Илдыз не расплетет этот дурацкий клубок. Бывший враг оборачивается если не другом, то союзником, возникает третья сила, равно враждебная и нам, и нашим противникам. Получается — враг моего врага есть мой друг, так, что ли? Мы, беллонцы, не понимаем таких тонкостей и не желаем. Не мужское это дело — расплетать клубок…

— То, что нельзя расплести, можно разрубить или разорвать, — выразительно сказала Энтолинера и вдруг подняла голову, прислушиваясь. — Что там за шум внизу, альд?

— Кто-то прибыл.

— Поздно они зашумели, — входя, сказал высокий человек в одежде дайлемита. Открытыми оставались только глаза, часть лба и переносица, но и Энтолинера и альд Каллиера узнали его сразу же, с одного взгляда, да, быть может, узнали бы они его и по звуку шагов. — Мы уже здесь, наверху.

— Леннар!

— Да, хотя впору брать себе другое имя, чтобы чувствовать себя самим собой, а не этим вашим ходячим мифом из тьмы веков, — насмешливо произнес предводитель Обращенных, быстрым жестом приветствуя альда Каллиеру и правительницу Ланкарнака. — Вот что. Я пришел попрощаться. Нет, не так. Мы пришли попрощаться. Войдите, вы все! — повернувшись к дверям и возвысив голос, воскликнул он.

Несложно догадаться, кто прибыл вместе с ним. Да, все те же, кто брал Первый Храм в Горне. Они и сейчас были в дайлемитских глухих одеяниях. Правда, появилось и одно новое лицо, которое и Энтолинера, и альд Каллиера едва ли ожидали увидеть в смотровой башенке здесь, в Ланкарнаке. Лицо это единственное не было закрыто предохранительной маской и дайлемитской тканью, и принадлежало оно храмовнику омм-Алькасоолу.

— Ревнитель, — пробормотал альд Каллиера и машинально отступил к парапету, а рука потянула из ножен длинное, опасно поблескивающее лезвие боевой сабли. — Во имя великого Катте-Нури!.. Ревнитель здесь!..

Энтолинера же промолчала. Только глаза ее потемнели.

— Да, это Ревнитель, но разве мало среди Обращенных бывших Ревнителей, благородный альд? — спокойно проговорил Леннар, и эти слова, размеренные, негромкие, заставили пальцы Каллиеры разжаться. Клинок мягко скользнул обратно в ножны. — Каждый из нас так или иначе имеет отношение к Храму, просто в различной степени. К тому же кто-кто, а вы, любезный альд Каллиера, прекрасно знаете, что именно орден воспитал лучших бойцов этого мира, если не считать тех, что прошли все степени обучения в нашей Академии. Именно орден Ревнителей дал Обращенным несколько блестящих воинов, строителей, ученых наставников, чей вклад в наше дело неоценим. Не умаляя всех черных деяний Храма и не замалчивая всех преступлений братьев-Ревнителей, я все-таки хочу, чтобы все мои приближенные помнили то, о чем я только что говорил.

Медленно, медленно вставала правительница Энтолинера из своего глубокого кресла… Ей очень не понравилось то, что сказал предводитель Обращенных. Нет, не содержание этой речи, даже не глубинная ее суть. Хотя как он мог так говорить об ЭТОМ Ревнителе? Ибо тот был ПРЕДАТЕЛЕМ. Тем, кто пришел в Академию, а затем вернулся в Храм… Но более всего ей не понравилось то, что Леннар вообще пустился в подобные рассуждения. Она достаточно узнала о нем за годы, проведенные бок о бок, и ей было известно, что чем туманнее и пространнее он говорит, чем жестче, вывереннее и отточеннее будут действия, которые последуют за туманными и общими словами. И что они непременно будут, эти действия, беспощадные, стремительные. По живому.

Она не ошиблась.

Леннар перешел к жестокой определенности даже раньше, чем того ожидала правительница Ланкарнака.

— Вот что. Мы понесли серьезную утрату. Сегодня, в один день — оба, Лайбо и Бер-Кун-Дак. Они ушли от нас. Я ожидал, что это произойдет раньше. Но то ли яд выдохся за многие века и стал слабее, то ли… — Леннар оборвал цепочку этих страшных слов, склонил голову и, накрепко переплетя пальцы рук, замер на несколько бесконечных гулких мгновений. Так, что все могли услышать биение собственного сердца.

— Мне даже показалось, что наши товарищи ушли от нас не из-за амиацина. Я помню, что такое амиациновая агония, и я не наблюдал ее грозных признаков у Лайбо и Бер-Кун-Дака. Наверное, убийственная сила амиацина в самом деле меняется со временем… Но, клянусь всеми богами этой проклятой жестяной банки, что зовется Кораблем, мне решительно все равно, как именно умерли мои друзья, мои соратники! Мне довольно того что их больше нет. Скажу больше, — продолжал он, и голос его хрипнул, — я удивлен, что мы пятеро, те, кто был заражен Камнем Примирения, еще живы! Я. Ориана. Тун Гуриан. Братья О-кан, Кван и Майорг.

— Что ты хочешь сказать, Леннар?

— Я хочу сказать, что моя миссия исчерпана. Я допустил слишком много ошибок. Я хотел поставить миропорядок с ног на голову, как будто способен был решить все и сразу. Но решение свое я принял не из-за этого… Нет. Дело в том, что я наконец осознал: Я УЖЕ НЕ НУЖЕН.

Энтолинера сделала какое-то быстрое порывистое движение. Благородный альд Каллиера зачем-то снова взялся за рукоять сабли, хотя кого собирался он ею разить?.. Леннар сказал четко ставя и чеканя каждое слово:

— Я принял решение уйти. Нет, не умереть, хотя и это не за горами… Готов челнок, почти что исправлен транспортный шлюз, тот, в котором работал еще Элькан. Нет, не я один, конечно… Мы — мы впятером — уходим. В Академии достаточно умных и образованных людей, чтобы продолжить мое дело или же свернуть его. Да, теперь у людей Корабля есть право на самоопределение, и я надеюсь, что они достойно им воспользуются.

— Слова, слова, — пробормотал альд Каллиера, яростно растирая подбородок, словно надеялся этим злобным трением высечь искры и получить огонь. — К чему ты говоришь все это, вождь? Ты хочешь уйти непобежденным и непонятым? Уйти, так сказать, красиво, а нас оставить во всем этом!.. Сожри меня Железная Свинья!

Леннар улыбнулся. Нижняя половина его лица, разумеется, не была видна, но почему-то всем почудилось, что он улыбнулся, улыбнулся печально и светло.

— Ну как же, благородный альд?.. Многие из твоих собратьев-беллонцев давно говорят о том, что я приневолил их сломать многовековой уклад их жизни, что основанная мной Академия попирает вековые традиции и смеется над святым. Им была нужна вольница и независимость от Храма. Второе они получили. Теперь я вверяю им первое. Так почему же ты встревожен?

— Но… нам предстоит… и… наше де-ло…

— Благородный альд! — перебил его Леннар, не повышая голоса, но взъерошенный Каллиера однако же замолчал на полуслове вдруг и сразу. — Благородный альд, мне не стоит говорить того, что я скажу дальше. Я даже не к вам обращаюсь. Я ошибся. Я оказался неисправимым идеалистом, я заблуждался, когда думал, что люди, населяющий этот старый Корабль и столь низко опустившиеся, разом, за несколько лет, смогут преодолеть пропасть. Ту пропасть, что разделила их и их предков, создавших Корабль. Нельзя разом прыгнуть от одного к другому, да еще по чужой и чуждой им всем воле, пусть даже и при помощи наследия моей погибшей цивилизации, наследия, уцелевшего в недрах «Арламдора»… Сейчас мне кажется, что Элькан был прав…

— Ты хочешь сказать, что мы, рожденные на Корабле, обречены? — быстро вымолвила Энтолинера. — Что мы сами не хотим уходить от своей жалкой жизни, не хотим видеть мира в его истинном обличье? И что та жизнь, что была у наших народов ДО твоего появления в Арламдоре, и есть то, чего мы по-хорошему достойны, так?

Леннар вскинул руку:

— Да. Ты сказала. Все именно так. Но я продолжил бы борьбу, если бы мне некуда было деться. Я работал и сражался бы до конца. Но сейчас сложились очень благоприятные обстоятельства для того, чтобы устранить меня. Это пойдет на пользу всем. Мое имя — как окровавленная тряпка, которой дразнят дикого быка. Были такие быки на моей далекой родине Леобее… Мое имя, эта окровавленная тряпка, возбуждает истовую ярость или свирепый религиозный фанатизм и в храмовниках и в сардонарах, и даже в жителях иных земель, которые были взяты под крыло Академией и Обращенными. Не станет меня — отпадут многие вопросы, столь злободневные сейчас. Главное, что наше дело есть кому продолжить; есть и кому прекратить, и уже тут люди Корабля будут вольны выбирать. Ведь было уже столько недовольных голосов, вопиющих о самовластии Леннара!.. И теперь главное: я сам назову имя своего преемника.

— Кажется, я уже догадываюсь, — тихо произнесла Энтолинера, и ее взор коснулся спокойного лица омм-Алькасоола, стоявшего плечо к плечу с предводителем Обращенных.

Леннар перехватил ее взгляд и коротким, едва заметным кивком подтвердил догадку правительницы Ланкарнака.

…Не сразу, ох не сразу суть этого безмолвного ответа проникла в мозг беллонского альда, благородного Каллиеры! А когда до него дошел смысл услышанного, то он даже подпрыгнул на месте, несолидно, по-мальчишески или даже по-козлиному, словно вспугнутое на пастбище животное. И не шел этот нелепый прыжок к молодецким статям альда Каллиеры, начальника гарнизона славного арламдорского города Ланкарнака точно так же, как нежно-голубое величавое облачение жреца Храма не пошло бы грубому крестьянину с узловатыми руками и обветренным красным лицом.

— Я н-не понял, — пробормотал альд Каллиера и снова помянул своего излюбленного племенного божка Катте-Нури с его неизменной бородой, — я не понял, это что же, светлый сьор Леннар, вы отходите от нашего дела… дела войны и строительства, и… и предлагаете вместо себя вот… вот его? Ревнителя? Пса-храмовника?

— Ты совершенно верно излагаешь, благородный альд, — откликнулся Леннар, — быть может, лишь только за исключением «пса».

На лице омм-Алькасоола мелькнула мимолетная полуулыбка.

— Та-а-ак… — зловеще процедил Каллиера и снова стал тереть свой бритый подбородок, а потом подумал и вынул саблю. Выглядело не то чтобы угрожающе, но тем не менее. — Значит, вот так?.. От чего ушли, к тому и пришли. Или… или это такая шутка? У небожителей вообще очень странные шутки, нам, простым смертным, и не всем понять.

Последнее прозвучало довольно ядовито, хотя никогда доселе альд Каллиера не был склонен к злой иронии и сарказму: он предпочитал — говорить напрямик, не прибегая к риторическим категориям. Ответ он услышал незамедлительно:

— Нет, отчего же. Не шутка. Совершенно не шутка. Энтолинера вот уже усвоила… Ну а чтобы уяснил и ты, прямодушный беллонец… Ну вот, смотри.

В его руках вдруг появился черный, тускло поблескивающий предмет, напоминающий диадему. Это был полант, прибор связи с личным идентификационным кодом Леннара; полант старого леобейского образца, не утративший своей высокой функциональности даже по прошествии пятнадцати веков. На Корабле он считался символом самовластия Леннара. Даже многие из Обращенных считали именно так, что уж говорить о простых обывателях… Леннар обеими руками надвинул диадему-полант на голову омм-Алькасоола, а потом, откинув широкий рукав, расщелкнул на запястье гравированный металлический браслет со светящейся сенсорной панелью и серебристыми нитями инфоблока. Браслет перекочевал в ладонь преемника. Преемника. Именно так… Теперь в этом не сомневался и оторопевший беллонский альд. Он выпустил несколько сдавленных слов и смахнул со лба тоненькую струйку пота. С кончиков пальцев правительницы Энтолинеры тек виноградный сок: сама того не замечая, она раздавила целую гроздь… Леннар проговорил:

— Что же, вот так. Я хотел, чтобы вы видели и поняли, для того мы и прибыли сюда, в Ланкарнак.

Энтолинера вздохнула. Не было смысла спорить и сопротивляться решению главы Обращенных. Главы?.. Тем более что номинально он больше не являлся таковым. Теперь он просто частное лицо. Властитель, полубог, добровольно сложивший с себя власть. Или все-таки это такие игры сильных?.. Так хищник играет со своей жертвой, но тогда, да видят все боги этого несчастного мира, кто здесь хищник, а кто жертва?

— Я все поняла, — коротко сказала она, — ты удаляешься от дел. Ты болен, ты смертельно устал. У тебя нет сил. Все очень просто. Ты боишься, что болезнь перекинется на нас. Это так понятно. Мне очень жаль…

— Да, — проговорила Ориана, стоявшая позади Леннара и закутанная в дайлемитские одежды так, что контуры ее тела совершенно скрыты и принадлежность ее к прекрасному полу выдает лишь высокий голос, — нам тоже жаль. Но, положа руку на сердце: в этом мире мы обломки погибшей Леобеи, остались чужими. Элькан ушел, теперь наша очередь. И главное! — Тут ее голос предательски дрогнул, зазвенел и все-таки сорвался, рассыпавшись звонкими осколками, словно грянулась о каменный пол тонкая хрустальная ваза: — И главное, что мы хотим уйти молодыми и полными сил, а не превратиться в куски гниющей бессмысленной плоти, как это произошло с Лайбо и Бер-Кун-Даком!

«Да, конечно, — тревожно проскользнуло в голове Энтолинеры, — конечно, страшная болезнь, отравление этим древним ядом… Они не хотят, чтобы их видели сраженными. Наверное, это привычка — считать, что ничто не угрожает Леннару и его самым близким людям, потому что он неуязвим, а они, эти близкие люди, находятся под сенью этой его неуязвимости. И я — не исключение. Ведь спасал же он мне дважды жизнь. Какова будет она, эта жизнь, теперь, когда он объявил о своем уходе?.. И этот бывший Ревнитель… о, я помню его по Академии, куда он внедрился под видом лазутчика, чтобы дать Храму и братьям ордена сведения об истоках нашей силы и конечно же о том, где гнездятся наши слабости… Он! Этот храмовник с лицом надменным и гладким, таким спокойным, словно он принял привычную пищу, а не символ власти из рук того, кто считается одновременно полубогом и воплотившимся демоном…».

Беседа, сотканная из тревожных и ранящих слов, издыхала, как придавленная каблуком змея. Леннар поднял руку, прощаясь. Энтолинера не решилась спросить, куда лежит теперь его путь. Конечно же эти четверо направятся сейчас к одной из лифтовых шахт, а дальше… О, они могут оказаться где угодно. В Центральном посту. В функциональных отсеках Академии. На одном из Уровней-земель, в любом из городов, взятых ли под покровительство Академией и Обращенными или находящихся под властью Храма (все еще) или сардонаров Акила и Грендама (уже!). В одной из Язв Илдыза, наконец… Нет, нельзя же так!.. Нельзя! — Недюжинным усилием воли Энтолинера сдержала готовые вот-вот вырваться наружу чувства. Она умеет смирять себя. Она умеет, она с детства обучена сдержанности и терпимости, она призвана править, а правитель не может плыть по течению своих страстей и привязанностей…

— Благодарю вас за все, — тихо сказала она.

Леннара, Орианы, туна Гуриана и могучих братьев-наку не стало. Они растворились в колеблющемся предночном воздухе бесшумно, как появились здесь. Энтолинера смотрела в темное небо, неряшливо перечерченное несколькими серыми полосами, тяжелыми грядами облаков. «Это лишь создание климат-систем Корабля, жалкое подражание первозданной природе Леобеи, родины Леннара, — мелькнуло у нее в голове. — А я никогда не видела настоящих облаков, настоящего неба…».

В смотровой башне лицом к лицу с правительницей и начальником городского гарнизона остался лишь омм-Алькасоол, бывший жрец Храма, бывший Ревнитель, прошедший к тому же обучение в Академии Обращенных. Кажется, у него были печальные глаза и еле заметно подрагивали губы (при Леннаре он выглядел более спокойным), но сейчас ни Энтолинера, ни альд Каллиера не смотрели на нового главу Обращенных, чтобы отметить эти явные признаки душевного волнения.

— Я понимаю, что вы недовольны и полны сомнений, — наконец проронил Алькасоол, — и у вас много оснований считать, что Леннар ошибся или поддался предательской слабости. Все это не так.

— В самом деле? — холодно произнес альд Каллиера. — Чем же вы, господин Ревнитель, так прельстили Леннара, что он вот так запросто назначил вас своим преемником, хотя есть куда более достойные люди?

У Алькасоола заблестели глаза. Он не сдвинулся с места, но и Энтолинере и альду Каллиере, людям далеко не самым впечатлительным, вдруг показалось, что он надвинулся на них и даже стал как-то выше ростом и осанистее. Хотя ни роста, ни стати Алькасоолу не занимать…

Он произнес:

— Если вы столь откровенно говорите о том, что я недостоин заместить великого Леннара, то извольте. Я отвечу откровенностью на откровенность. Да, есть! И я говорил ему об этом. И если вы думаете, что его воля, когда он озвучил ее мне, ошеломила меня меньше, чем вас, — вы не правы. Мы спорили. Долго. Очень долго! И он меня убедил. Так что единственное, что я могу сделать сейчас, это всего лишь передать его слова. Я говорил ему, что есть более… куда более достойные, чем я! Более умные. Не раз и не два доказавшие свою верность. А я храмовник. Ревнитель. К тому же предатель, предавший его самого. Но он сказал мне просто: «Если бы все оставалось по-прежнему — Обращенные, Храм, Корабль и возможность заниматься этим так же неторопливо, то я бы не стал обрушивать это бремя на твои плечи. Но… Мир изменился. И я не вижу рядом больше никого, кто сможет удержать его опрокидывание в кровавый хаос. Даже… себя». И я… понимаю, почему он так сказал. Мы вместе бежали из осажденного сардонарами Первого Храма. Мы выжили в бойне, хотя изначально находились по разные стороны. Знаете, как гласит древняя мудрость: самый надежный друг — это враг. Подумайте, отчего он остановил свой выбор на мне. Я не стану разжевывать: вы достаточно умны, чтобы разобраться самостоятельно и принять или отвергнуть меня. Но помните: чем больше раздоров между нами…

Не договорив, он повернулся и вышел. Что договаривать, если и так предельно ясно, что хотел сказать своей последней фразой Алькасоол. Энтолинера встала и, подойдя к парапету, проронила:

— А ведь он прав.

— Кто прав?! — взвился Каллиера. — Вот этот наглый жрец-недоносок, переметнувшийся к Обращенным и невесть каким манером втершийся в доверие к…

— Нет. Хотя и он — тоже. Я говорю о Леннаре. Он. Он прав.

Альд Каллиера задохнулся и стал багроветь. Его рука привычно потянулась к рукояти сабли, хотя разить, собственно, было уже некого.

— Да, Леннар прав, — продолжала правительница Энтолинера, — и если он в самом деле решил уйти и дать Обращенным нового вождя, так он не нашел лучшего времени и лучшей кандидатуры.

— Что ты такое говоришь, подавись моими ребрами Железная Свинья?!

— Народы Арламдора разобщены. Одни все еще трепещут перед Храмом, который ныне почти раздавлен сардонарами. Другие отдались Обращенным, приняли новые истины и тихо ропщут, ведь мало кто способен принять новый порядок в первом поколении… Третьи, самые отпетые, подались к сардонарам, третьей силе Корабля, все крепнущей. И нет конца войне и разобщению. Если ее и можно окончить, то только не просто замирившись с Храмом, а объединившись с ним. Ведь нельзя вырвать с корнем то, что управляло этим миром полтора тысячелетия, вытравить самое имя Храма из памяти, как вытравляют пятно на ткани. Вернее можно. Но только так, как это делают сардонары…

Она сделала паузу, будто ожидая возражений, но Каллиера только сумрачно нахмурился. Ибо на это у него не было возражений. И Энтолинера продолжила:

— Храм разобщен и расколот. В Обращенных также нет единства. Омм-Алькасоол прошел подготовку в ордене Ревнителей и обучение в Академии, его доблесть лично оценил Леннар, когда они чудом спаслись из Горна, захваченного сардонарами…

— Мне кажется, ты просто убаюкиваешь себя, пытаешься понять, зачем Леннар поступил именно так, а не иначе, — грустно сказал альд Каллиера, уже заметно остыв. — Да, у этого храмовника громкое имя, и я помню его по Академии, правда, тогда его звали по-иному…

— Да. Возможно. У меня плохое предчувствие. Нет, не из-за Алькасоола. Другое, милый Каллиера. Тут что-то другое… Мне кажется, это — затишье перед бурей.

— Эта буря давно бушует, Энтолинера. В Горне, теперь столице сардонаров. Скоро она дойдет и до нас…

2.

Горн, Ганахида (возвращаясь к Прологу.

Нашего повествования).

…А голоса все гремели и гремели:

— Убей бога, освободи бога!

Акил устало прикрыл глаза заметно припухшими веками. Бессонница, заботы, тревоги… Человек, который только что выдал ему Леннара и его ближних с головой, недвижно лежал у его ног. Акил не смотрел на убитого им человека. Собственно, он уже забыл о нем, так что не питал к бедолаге ни жалости, ни злобы. Тот исполнил предначертанное судьбой и получил за это свое. Полной мерой. По всем Уровням разнеслись вести о небывалой щедрости сардонаров. И потому многие стремились отщипнуть себе немножко, урвать кусочек. Чернь спешила влиться в их ряды, надеясь хорошенько пограбить, открывала ворота городов, сбиваясь в стаи, в решающий момент била в спину защитникам проходов, и все для того, чтобы урвать, урвать, урвать… И этот вот тоже мчался сюда, в Горн, пуская слюни и предвкушая, какой куш он сорвет. Что ж, он не ошибся. С ним расплатились сполна. Вот только глупцы, подобные ему, до сих пор не понимают, что высшей ценностью сардонаров являются отнюдь не деньги или иные столь привычные ценности. Высшей ценностью сардонаров является освобождение. Полная и абсолютная свобода! Та, что возможна через смерть…

Жестом он подозвал к себе Илама. Мускулистый полуголый юноша-гареггин сорвался со своего места и оказался близ предводителя сардонаров. Акил сказал:

— Илам! Немедленно готовь большое гликко.

Так называлось то, что заменяло сардонарам аутодафе.

На нежном юношеском лице Илама появилось что-то вроде удивления. Нечасто, нечасто эмоции затрагивали эти полудетские черты, заставляли подниматься и переламываться тоненькие брови.

— Большое гликко? — переспросил он. — Но… ведь…

— Но ведь — что?! — напористо выговорил Акил, не поднимая глаз. — Или ты плохо меня расслышал? Ведь тебе дарована такая острота слуха, как никому из присутствующих, хвала священному червю! Ты прекрасно меня понял.

— Большое гликко по ритуалу полагает умерщвление ВСЕХ пленников.

— Да. И что? Разве я неясно выразился?

— Но ведь ты сам говорил, многоустый Акил, что некоторые из захваченных нами в Первом Храме могут понадобиться. В особенности некоторые из высших Ревнителей и — особенно — верховный иерарх, Сын Неба.

— Мне неясно, гареггин Илам, — медленно поднимая веки, проговорил Акил, и грозные нотки, подобно первым ворчливым раскатам грома перед грозой, пролились в его голосе, — прибавив в воинском искусстве, ты убавил в разуме?

Илам вытянулся. Он чувствовал на себе тяжелый взгляд Акила из-под приопущенных век, из-под длинных ресниц… Илам чуть скосил глаза и увидел, как из большого котла, куда еще несколько минут назад он, гареггин Илам, одну за другой бросил несколько отрубленных голов, тянутся в завораживающем бледном танце несколько струек дыма. Серого, металлически поблескивающего. Похожего на отблески боевых клинков в неспокойной осенней воде.

— Нет, многоустый. — Илам поспешно опустил глаза, так и оставшись на месте.

Он едва мог справляться со своим волнением. Хотя едва ли в этом стройном юноше с по-детски нежной кожей[33] и невероятной пластичностью движений, с безмятежными темными глазами и тонкими мускулистыми руками, забрызганными кровью, можно было угадать существо, способное испытывать тревогу или тем паче сострадание. Акил повторил свое приказание и, повторяя, не отрывал глаз от точеного лица гареггина.

…Илам был умен и расчетлив. Возможно, эти два качества не столь уж и обязательны в человеке, обладающем ТАКОЙ дикой силой, быстротой и отточенностью движений и выучкой. Хотя… Но, так или иначе, Илам был расчетлив и умен. И он прекрасно отдавал себе отчет в том, что немногим переживет людей, чьи отрубленные головы с лицами; перекошенными счастливой предсмертной улыбкой, плавают сейчас в жертвенном котле. Илам знал, какую цену предстоит ему заплатить за то, что он чувствует сейчас во всем теле, в жилах, в не знающих утомления мышцах эту волшебную легкость. Там, в теле, гнездился священный червь Дайлема гарегг, который рано или поздно заберет его жизнь, оставит от тела Илама лишь сморщенную оболочку, похожую на высосанную скорлупу плода. Но, чувствуя на себе пронизывающий взгляд Акила, который только что выслушал слова доносчика, Илам чувствовал, что он может умереть и раньше.

Илам был лазутчиком Академии. Его настоящее имя было Барлар; уроженец славного арламдорского города Ланкарнака, он вот уже несколько лет являлся Обращенным. Первая встреча Барлара с Леннаром состоялась, еще когда королева Энтолинера не состояла в числе сторонников вождя Обращенных, а арламдорский Храм был полновластным хозяином государства. Барлар прекрасно помнил те годы, годы детства, казалось бы, не такого уж и далекого, но все равно затерявшегося там, за грядой годов и событий. Так или иначе, но Барлару очень легко представить то время, когда был он простым базарным воришкой; легко вернуть на несколько мгновений вид окраинного ланкарнакского рынка, шумного и безалаберного, громкоголосого, наполненного запахами съестного, пряностей, тяжелым смрадом дубленых кож, назойливыми и грубоватыми ароматами вин и приправ, в которые тяжелой струей втекает запах человеческого и лошадиного пота, разогретого железа, дыма и чего-то еще, чему зеленый Барлар еще не знает названия… Базар: смесь говоров, калейдоскоп лиц, нелепые палки стражников, следящих за порядком, а на деле вносящих еще большую сумятицу своими дурацкими действиями и наглыми поборами. Иногда гремят кованые сапоги мелкопоместных эрмов, служилой знати; нет-нет да и мелькнет голубое облачение жреца или алый пояс брата-Ревнителя, и тогда словно огромная рука пережимает громкоголосое горло базара, затирает такие разные лица торговцев и покупателей в одну безликую маску, напитанную боязнью и злобой. Храм!.. Еще недавно всемогущий, он ведал всем, вникал в каждую подробность существования всех этих людей, великих и малых. Храм держал на коротком поводке правителей и знать, Храм выдавал лицензии на строительство и крупную торговлю, Храм писал законы — жестокие и смягчающие, мудрые и нелепые, и среди последних попадалась такая откровенная чушь, как Закон семи слов (запрещающий низшему сословию употреблять больше семи слов в одной фразе) и Закон пятирукого Маммеса, бога воров. Все, что украдено в день Маммеса, нельзя искать, и жрецы Храма наверняка имели свою долю от соблюдения этого замечательного (особенно для воров) закона.

Детство Барлара, пахнущее травяной похлебкой, базаром, сапогами старого вора Барки, которыми он имел обыкновение охаживать своего ученика. Детство, напоенное теплом кипящего обогревательного котла, возле которого все тот же старый Барка, отойдя от гнева, рассказывал мальчику удивительные истории о богах, славных королях, о Благолепии и Великой пустоте. О древних жрецах и заклятиях, о Язвах Илдыза и о червях-гареггах, благодаря которым человек становится великим и непобедимым воином, но все равно умирает молодым. Детство… Оно кончилось, верно, тогда, когда на ланкарнакском базаре появился человек в сером плаще. Лен-нар… Как много он дал Барлару и как много у него отнял… Леннар, которого только что предали, выдали головой предводителю сардонаров.

И теперь, находясь в стане врага, Илам продолжал служить Обращенным. Он знал, на какую жертву идет, согласившись стать гареггином, но это согласие сразу же ставило его вне сферы подозрений в пособничестве Леннару. Акил не верил, что любой Обращенный пойдет на такой шаг! Илам-Барлар делал свое дело. Через него Леннар своевременно узнавал о том, что делается у сардонаров. Через него Леннар подбросил Акилу идею о том, что, дескать, уродливый труп на площади Двух Братьев инфицирован амиацином, и все помнят, какой взрыв вызвала эта весть. Дезинформация, как выразились бы в Академии… Илам был полезен, но сейчас, чувствуя на себя взгляд Акила, он вдруг глубинным своим нутром почувствовал, что дни его в стане врага сочтены. Раскрыт?.. Его выдали?.. Впрочем, до таких четких и осознанных вопросов самому себе Илам еще не вызрел.

— Ты не слышишь меня, Илам? Что ты встал? — донесся до гареггина голос Акила.

У Илама (пусть он зовется так) были мутные глаза, невидящие, словно у новорожденного. Но он тряхнул головой и, вернув себе ясность взгляда и восприятия, ответил:

— Я понял, многоустый Акил. Отдам соответствующие распоряжения.

— Иди.

Илам исчез. Коротким кивком головы подозвав к себе рослого гареггина с тусклыми, металлически поблескивающими глазами и лоснящейся смуглой кожей, Акил произнес:

— Вот что, Борк, глаз с него не спускай.

— С Илама? — спросил догадливый Борк, и в его мутных глазах вяло затрепыхались огоньки.

— Да. С Илама. Да, а где Грендам, мой на диво красноречивый соправитель? Опять пьет или глотает этот серый дурманящий порошок, «пыль Ааааму»? Не нужно было доверять ему осмотр подземелий Первого…

Борк доложил:

— Славный прорицатель Грендам отдыхает у себя в покоях. При нем охрана: три гареггина.

— Все, поди, бабы? — насмешливо спросил Акил. — Ладно, можешь не отвечать. Знаю я… Вот что… Убери эту падаль.

И носком ноги он поддел труп доносчика, убитого сразу же после того, как тот выдал Леннара.

…То, что именовалось «гликко», ведет свою историю из далеких времен, от одного из легендарных основателей древних сардонаров, свирепого и сладкоголосого Аньяна Красноглазого. Это действо отмечается в хрониках Храма как одно из самых завлекательных и впечатляющих зрелищ, выдуманных людьми Корабля. Акил не стал мудрить и добавлять что-то свое, а просто взял и представил гликко в его первозданном древнем виде, во всей его свирепости и зрелищности.

Для отправления этого кровавого ритуала требуется ступенчатая пирамида с площадкой на самой вершине. На площадке ставится большой ароматный факел, в котором сгорают дорогие дурманящие благовония. На площадке и по ребрам ритуальной пирамиды, по обе стороны ступеней, на столбах стоят отправители-жрецы. Если точнее — жрицы. По ритуалу на них не должно быть ничего, кроме вплетенных в наплечную сеть амулетов и еще ярких металлических нитей в волосах. Смеясь, эти девушки наблюдают за казнью, и последнее, что видит обреченный на смерть, — это молодые смеющиеся девичьи лица и прекрасные обнаженные тела. Сначала казнь даже некоторым образом милосердна: осужденному подносят ковшик напитка, который сардонары помпезно именуют «кровь бога», а потом бедолагу привязывают к ребристому, особым образом обтесанному бревну и сбрасывают с пирамиды вниз по ступеням. Когда бревно с привязанным к нему пленником, одурманенным «кровью бога», скатывается и падает с самой нижней ступеньки, в теле несчастного не остается ни одной целой кости, а его собственная кровь заливает ступени на всем пути падения бревна. Но он не чувствует боли. Осужденному даже нравится это увлекательное действо, его захватывает падение, он видит, как мелькают вокруг прелести юных жриц и сверкают их улыбки, он слышит, как ревут ритуальные трубы и приветственно гудит толпа. Осужденный чувствует себя ребенком, которому неожиданно дали поучаствовать во взрослой игре, и он счастлив, совершенно счастлив. Одурманенный мозг не принимает сигналов неистовой боли… Самое же пикантное состоит в том, что осужденный в девяти случаях из десяти остается жив и, достигнув подножия, вместе со своим бревном составляет частокол вокруг ритуальной пирамиды. И вот когда действие наркотического напитка начинает ослабевать…

Ломаются даже самые стойкие. Самые мужественные враги сардонаров, придумавших гликко, молят о смерти. Прекрасные лица жриц расплываются перед глазами в уродливые багровые лики смерти, а контуры обнаженных женских тел подтекают и искривляются, словно на полотне безумного храмового живописца.[34].

Толпа зевак в полном восторге…

Согласно распоряжениям, отданным расторопным Иламом, строители тотчас же стали возводить на главной площади Горна, все той же площади Двух Братьев, внушительную ритуальную пирамиду. Собственно, сама казнь и воздвигаемая для ее совершения пирамида были только частью весьма продолжительного и колоритного церемониала, изобиловавшего завлекательными зрелищами, от которых невозможно оторваться. Сардонары прекрасно знают, как увлечь толпу.

«Он странно смотрел на меня, — думал Илам, наблюдая за тем, как закипает на площади работа по возведению ритуальной пирамиды, а из соседнего квартала слышится визг обтесываемых бревен, — Акил никогда не смотрел на меня так… Я чувствую… Неужели этот предатель раскрыл и меня?.. Отчего тогда я жив?.. Или они ждут, что я захочу предупредить Леннара, что я выдам себя при попытке предупредить его… Они хотят поймать меня за руку? Зачем, если эту руку можно отсечь сразу?.. Значит, Акил не уверен… или… или что-то иное, чего я пока не могу уразуметь. Пирамида, ритуальная пирамида… Он дорожил пленниками, которые принадлежат к высшему жречеству… Он не давал указания убить их, хотя Грендам и даже этот проклятый слюнявый Гаар, жирная тварь, предатель от рождения, — они не раз настаивали на казни Сына Неба и всех тех, кто был пленен вместе с ним при захвате Первого Храма… Акил готовит нечто особенное… Наверное, он полагает, что венчать большое гликко должен труп Леннара. Сейчас у него, клянусь всеми дряхлыми и плесневелыми богами Арламдора, появилась такая… такая редкая возможность. Или еще нет?.. Как же мне быть?».

…С того момента, как многоустый Акил (тот, кто шествует рядом с пророком, предводитель славных сардонаров, и проч., и проч.) отдал приказ о подготовке большого аутодафе-гликко, прошло несколько дней. За это время на площади Двух Братьев выросла величественная ритуальная пирамида, к которой приложили руку лучшие строители Горна и всей Ганахиды. Среди них было немало пленных храмовников, потому что, это известно всем, именно под эгидой Храма воспитываются почти все лучшие мастера своего дела.

Горн затих в ожидании… Все подходы к Двум Братьям и пирамиде были оцеплены постами сардонаров, и мало кто мог в эти дни полюбоваться тем, что происходит на центральной площади столицы Ганахиды. По городу потекли зловещие слухи… Рыжеволосый Акил, чье имя не сходило с уст столичных жителей и тех, кого угораздило в эти грозные времена попасть в Горн, не появлялся на людях. Поговаривали, что первого соправителя сардонаров нет в городе. Какие-то темные личности сеяли смуту в душах людей… Вести о том, что Акил может свершить предначертанное и привезти наконец в Горн разрушенную темницу бога — труп Леннара, вызвали сумятицу в умах. Тем более что Акил действительно куда-то исчез. Кто-то предположил, что учение сардонаров предписывает в связи с таким событием умертвлять каждого второго. Что строящаяся на площади Двух Братьев пирамида — только начало великого и ужасного празднества. Другие болтуны утверждали, что Акил и Грендам дадут свое высокое позволение на ЛЮБЫЕ преступления, будь то убийство, насилие, грабеж, самое страшное надругательство над ближним, и будет этот пир духа и плоти длиться три ночи и два дня, до самого восшествия дня третьего. Дескать, так велит вера сардонаров, ибо грех свершенный — грех, освободивший душу от своего мерзостного предвкушения…

Многое, многое гнездилось и вызревало в умах жителей и гостей огромного несчастного города, ждущего больших удовольствий и большой крови… Улицы были полупустынны и днем и ночью, и только в нескольких подвальных кабаках, где засели наиболее разбитные из последователей учения сардонаров за столами с разного рода прихлебателями, веселье и вина текли рекой. В одном из них, как то повелось, ораторствовал Грендам. Несмотря на то что у него были теперь собственные роскошные покои, он любил, как встарь, выбираться из нового своего жилища и потрясать неистовым красноречием чернь последнего разбора. Бывшего горе-плотника и бродягу всегда тянуло к изысканному обществу негодяев и отщепенцев. При соправителе сардонаров, однако, всегда были двое телохранителей-гареггинов. Перед исчезновением многоустый Акил повелел убрать от пророка гареггинов-женщин, а взамен дал ему двух новых стражей. Причем самых верных и надежных. Тех, что раньше находились неотлучно при его собственной особе, — Илама и Борка.

Грендам был повсюду. Его видели в разграбленной Этериане; в подвалах громадного Первого Храма, откуда по его приказу сардонары вытаскивали бесчисленное количество трофеев; в публичных домах Борго-Лисейо, злачного предместья Горна; в оружейных складах, мастерских, в цехах ткачей и ювелиров, да и мало ли где… Отовсюду можно было слышать его напоенный силой и уверенностью голос, и даже не всегда верилось, что этот вдохновенный и зычный голос принадлежит бывшему бродяге и вору, человеку с жалкими обломками зубов в кривом рту и с разноцветными глазами, одним мутно-серым, безжизненным, и другим, темно-карим, цвета дряхлого изоржавевшего железа… Власть так меняет человека! Конечно, у пророка Грендама закружилась голова, когда он в отсутствие Акила получил единоличную власть над Горном, городом, где до последнего времени находилась высшая во всех восьми землях власть.

Гареггинам не нужен сон или иной отдых, так что стражам пророка даже не пришлось устанавливать друг для друга смены службы и отдыха. Поэтому Илам и Борк следовали за Грендамом неотлучно. Последний, впрочем, смотрел не столько за соправителем Акила, сколько за Иламом. Приказание Акила выполнялось донельзя тщательно и аккуратно. Илам-Барлар держал себя в руках, но, боги, чего стоило ему притворяться старательным телохранителем пьяного самодура, вместо того чтобы любой ценой предупредить — Леннара о грозящей ему опасности!.. Ибо после исчезновения Акила стало ясно, что опасность близка. У Илама было необоримое желание плюнуть на все, на необходимость до последнего хранить легенду о верности сардонарам, выхватить клинок и вогнать его в брюхо сначала Борку, потом Грендаму, а при необходимости — и всем тем, кто захочет этому воспрепятствовать! Однако существовали моменты, из-за которых не следовало поступать так, как жаждал Илам: во-первых, существовало личное распоряжение Леннара не выдавать себя при любых обстоятельствах, ну а во-вторых, Акил знал, кому поручать присмотр за молодым гареггином, ибо Борк был старше, мощнее, опытнее и, наверное, мастеровитее Илама в воинском искусстве. Напасть на него и убить можно было только исподтишка, со спины, а Борк был начеку, и Илам отлично это осознавал. Да и поведение Грендама, ублюдка, которого молодой Илам знал еще с Ланкарнака, с тех времен, когда был базарным воришкой, а Грендам — плотником-пропойцей, поведение Грендама не способствовало тому, чтобы Илам хоть на мгновение расслабился. Грендам напивался ежедневно и еженощно, собственно, процесс употребления горячительного был непрерывным действом; напившись, Грендам самодурствовал и бесчинствовал. Вернее, он старался, пользуясь отсутствием Акила, как можно сильнее укрепить свою власть и авторитет и заслужить преданность масс пирующих на трупе столицы сардонаров. На пятый день своего единоличного «правления» в Горне он, окопавшись в центральном зале разграбленной Этерианы, додумался до гениального: созвал с улицы первых встречных и, рассадив их в кресла убитых столичных законодателей, зычным голосом прокричал:

— Я щедр! Я не только ваш правитель, но и слуга! Тот, кому ничего не жалко для своего преданного народа! Ничего, даже жизни!..

Насчет «жизни» Грендам конкретизировать не стал, хотя, бесспорно, он имел в виду не свою жизнь, а жизни вверенных ему людей. Собственно, окружение нового правителя Горна недолго маялось в неведении: все тем же прекрасно поставленным басом Грендам велел пяти сардонарам с оружием в руках выйти против двух телохранителей пророка — Илама и Борка. Хитроумный Грендам не бывал на Земле и не знал, что гладиаторские бои вообще-то давным-давно придумали в Древнем Риме, и потому считал себя гениальным изобретателем. Зеваки в креслах взвыли от восторга. Только пять сардонаров, которым велели противостоять дуэту гареггинов, были вовсе не в восторге от придумки хмельного правителя: они прекрасно понимали, против каких страшных противников им сейчас стоять насмерть. Но оспаривать приказ вождя было еще опаснее.

Они вышли в середину большого овала, традиционного места выступления докладчиков Этерианы. Но легитимные податели законов были мертвы или же, в лучшем для себя случае, находились в застенках; и теперь в центре зала стояли пятеро сардонаров, вооруженных короткими кривыми саблями, и двое гареггинов, при которых были хваны — боевые шесты из твердейшего манггового дерева, с двух сторон оснащенные острыми металлическими наконечниками. В умелых руках хван представлял собой страшную силу. Пятеро сардонаров это прекрасно знали, но спорить было бессмысленно. Иначе их убили бы просто так, без всякой схватки. Да и в конце концов, разве любой правоверный сардонар не жаждет освобождения?

Две противоборствующие стороны стали сходиться.

— Бейтесь! — вскричал Грендам в совершенном восторге от собственного великодушия и изобретательности.

…Одного сардонара Илам убил первым же выпадом: он легко ушел от сабельного удара и тычком боевого шеста пропорол сопернику правый бок. Тот только охнул и тяжело упал на белоснежный каменный пол. Борк тоже не терял времени даром. Двумя касаниями парировав удары противников, он высоко и мощно подпрыгнул и вонзил шест в горло еще одного несчастного сардонара. Зеваки торжествующе заревели. Послышался звон монет — зрители делали ставки. Речь о том, что победят противники Илама и Борка, не шла: ставили лишь на то, какой из гареггинов убьет больше соперников и сколь долго смогут продержаться обреченные на смерть сардонары.

Между тем Борк сразил еще одного противника, и стороны уравнялись в численности. Двое уцелевших сардонаров сопротивлялись отчаянно. Они были несравненно медленнее, чем гареггины, но жажда жизни заставляла их отбивать даже те удары гареггинов, которые они ни за что не парировали бы при иных обстоятельствах. Однако же мастерство и молниеносная скорость Илама и Борка брали свое: натолкнувшись на отчаянную защиту, вторым темпом Илам все-таки нашел брешь в обороне соперника и, качнувшись сначала вправо, а потом влево, вогнал шест в солнечное сплетение сардонара. Почти в то же мгновение Борк оглоушил «своего» ударом хвана по голове, а потом, прянув на противника, вонзил шест точно в сердце несчастного. Он выпустил шест, оставив торчать его в теле жертвы, и поднял руки в победительном жесте. Зрители восторженно прыгали из кресел и вопили. Грендам опрокинул чашу с вином и, поднявшись со своего места, заорал:

— Довольны ли вы?!

— Да!

— Да!!!

— Еще!..

— Еще? Вы хотите еще?

— Да!

— Хотим!

— Во имя Леннара, да!

— Клянусь кишками Илдыза, хотим продолжения!

— Ну что же, пусть будет так! Грендаму ничего не жаль для своего верного народа! Но я не пожелаю дальнейшего избиения младенцев! Пусть победители выступят друг против друга! Вот это будет настоящий бой!

— Даешь битву гарегтинов! — закричали зеваки. Пара полуголых пьяных девиц в знак приветствия такого решения Грендама стала экстатически раздирать на груди одежду.

Тут подал голос даже молчаливый сумрачный Борк. Он вырвал боевой шест из тела убитого сардонара и произнес:

— Но, мудрый Грендам, мы — твои телохранители и отвечаем за тебя перед всеми сардонарами и великим Акилом. Если я и Илам убьем друг друга, кто будет оберегать тебя?

— Не сметь перечить пророку! — завопил Грендам, который давно подозревал, что Акил приставил к нему этих телохранителей в качестве соглядатаев. — Или ты станешь указывать тому, кто видит будущее куда лучше тебя, презренная скотина с гадиной в брюхе?

Видно, Грендам в самом деле отлично провидел будущее, если осмеливался разговаривать таким замечательным манером. Борк, уроженец Дайлема, полагал, что за такое оскорбление священного червя — «гадина в брюхе», полагается немедленно умертвить болтуна и святотатца. Борк стиснул зубы так, что на скулах заиграли крепкие желваки. Заговорил Илам:

— Но позволь, мудрый Грендам! Я выражаю надежду, что это была только шутка. Как мы можем поднять оружие друг на друга?

— А-а-а! — закричал Грендам, перестав ощупывать массивную задницу стоявшей перед ним девицы и воздевая к потолку обе руки. — Ты струсил, проклятый гареггин? Что, ваши твари в кишках высосали из вас остатки смелости? Или ты, Илам, посмеешь оспаривать мой приказ? Как вы можете поднять оружие друг на друга? Что-то в вас не проснулись угрызения совести, когда вы несколько минут назад преспокойно завалили пять человек, между прочим, ни в чем не повинных… таких же товарищей по оружию… таких же сардонаров, как вы сами! А теперь отчего-то ропщете? Или вы опасаетесь за свои жалкие жизни? Бейтесь, я повелеваю! Мы желаем видеть настоящий бой!

«Может, и к счастью, — промелькнуло в голове Илама, — судьба все решила за меня. Если я одержу победу, ничто не помешает мне бежать из Горна, хотя, верно, уже поздно… Если я проиграю, то все вопросы отпадут сами собой…».

— Ну что ж, — сказал он, — я согласен. Борк, ты как?

Борк колебался. Он то поднимал глаза попеременно на Грендама и на Илама, то прятал взор, словно ища что-то на окровавленном полу, который устилали пять трупов. Наконец он ударил наконечником хвана в напольную плиту так, что она треснула, и вымолвил:

— Хорошо же! Я буду драться. Но если произойдет непоправимое, ты, Грендам, сам будешь говорить об этом с Акилом.

— Ты угрожаешь? Полагаешь, я боюсь Акила? Даже если вы поубиваете друг друга, не думаю, что мой соправитель будет сильно гневаться. Клянусь гнилой пастью Илдыза, вы не смеете мне перечить!

— Защищайся, Илам, — сказал Борк. — Защищайся!

— Отчего же мне защищаться, если я намерен нападать? — парировал Илам. — Защищайся ты!

Посыпался сухой треск боевых шестов, которыми с неимоверной скоростью орудовали гареггины. Хваны вращались так быстро, что зрителям казалось, будто они раскрываются черным веером. Атаковал Илам. Он шаг за шагом теснил Борка, несмотря на то что его противник был много мощнее и опытнее его. Иламу-Барлару было за что драться… Борк умело ставил защиту, раз за разом отбивая стремительные наскоки соперника. Первоначально казалось, что это не стоит ему никакого труда, однако через несколько минут подобных действий Илама на лбу Борка выступил пот, дыхание стало учащенным, а движения помалу утрачивали свою отточенность и, главное, скорость. Держать феерический темп, предложенный Иламом, в продолжение длительного времени было нереально. Впрочем, и более молодой гареггин стал заложником взятого им наступательного стиля, он очень скоро почувствовал, что переоценил себя. Предательское утомление расходилось по телу, немели руки… Одним из выпадов Борк сломал боевой шест Илама, и тому пришлось совершить рискованный кувырок по окровавленному полу, чтобы, встав на ноги возле тела одного из убитых сардонаров, вырвать из его еще теплой руки саблю.

— А-а, — процедил Борк, — а кстати, не напомнишь, что произошло с предыдущим владельцем этого оружия?

— Шутник!

— Деритесь, деритесь, что же вы остановились?!

Широким жестом Борк отбросил хван и, подцепив ногой валяющуюся на полу саблю, подбросил ее вверх и ловко поймал за рукоять.

— Приступим, — сказал он. — Потешим публику, товарищ!

Подробности боя не были видны зрителям. Они увидели только, как с потрясающей скоростью замелькали сверкающие клинки, а потом Илам упал на одно колено…

…вытянув перед собой руку с саблей в атакующем выпаде, направленном вверх, и клинок пронзил Борка насквозь и вышел из спины. Не поднимаясь с колена, Илам выдернул саблю и коротко, казалось — почти без замаха, разрубил противнику правый бок. Борк выронил свою саблю и некоторое время даже удерживался на ногах, хотя каждая из двух ран, нанесенных Иламом, была, безусловно, смертельна.

Борк рухнул на тело одного из убитых им сардонаров и замер. В разрубленном боку что-то шипело и копошилось: это агонизировал гарегг, которого тоже зацепил смертоносный клинок Илама-Барлара.

Как только Борк испустил дух, а Грендам поднялся со своего места, чтобы произнести подобающую моменту речь, послышался топот множества ног и знакомый голос прогремел на весь зал, так удачно превращенный Грендамом в ристалище:

— Что тут происходит, сожри меня Илдыз?

Акил в длинном походном плаще и в сопровождении отряда гареггинов вошел в зал Этерианы и, всмотревшись в эту дивную картину Грендамовых развлечений, произнес:

— Я вижу, тут у вас интересно. Что, гуляете? Много поводов для веселья? Это что же, Грендам, никак не можете справиться с одним мальчишкой-предателем?

— С каким еще предателем? — недоуменно выговорил бывший плотник, по тону Акила уразумевший, что его всевластию приходит конец. — Ты… про Илама?

— Его вообще-то зовут несколько иначе, но это не меняет сути. Он подлый шпион. Отдай оружие добровольно, Барлар, иначе мои люди изрешетят тебя дротиками. Впрочем, ты человек технически подкованный и, возможно, предпочитаешь, чтобы тебя убили плазмоизлучателем? Разван, Гербих, отберите у него саблю.

Двое названных Акилом гареггинов тотчас отделились от отряда и обезоружили Илама, который не предпринял попытки к сопротивлению. Да и есть ли в этом смысл, когда прямо на тебя наставлен прицел самого смертоносного оружия на Корабле? Причем оно находится в руках гареггина, обладающего такими же способностями, как и он сам. Он же не сардонар, жаждущий освобождения…

— Мы привезли пленников, — сообщил Акил. — По моему приказу их отвели в тюрьму при Храме. Но одного я покажу вам сейчас же. Самого важного. Хоть и мертвого. Подведите его сюда, — кивнул он гареггинам и указал на обезоруженного Илама. — Смотри!

Люди Акила расступились. Илам увидел небольшую колесную тележку, на которой лежало нечто, накрытое отрезом полосатой черно-белой ткани. Акил откинул ткань:

— Смотри, Обращенный!

Барлар взглянул…

Лицо, обезображенное длинным рваным шрамом. Шрам оплыл темной кровью и походил на уродливый овраг, пробороздивший ровную долину лба, аккуратную впадину переносицы, разваливший надвое стройную гряду носа и грубо смявший полуоткрытый рот, темный, с потрескавшимися губами, словно пересыхающее от жары озерцо. К этому мерзкому шраму налипли какие-то металлические чешуйки, иззубренные, синеватые. На щеках, под глазами, на губах проступала удушливая синева.

Конечно же Илам, он же Барлар, узнал это мертвое лицо.

Лицо Леннара.

За несколько дней до описанных событий оператор навигационной рубки Центрального поста Эдер, Обращенный, засек два небольших неопознанных летающих объекта, взявших старт по направлению к Кораблю с орбиты голубой планеты.

Глава одиннадцатая, она же последняя. НЕМНОГО О БОЖЕСТВЕННОМ: ТЕОРИЯ И ПРАКТИКА…

1.

Москва и остальной мир.

— Товарищ генерал! Разрешите доложить?

— Докладывайте.

— Как выяснилось, террористы разделены на две группы. Одна, под руководством самого Абу-Керима, проникла на территорию Координационного центра проекта «Дальний берег». Они воспользовались тем, что в этот день в центр должна была прибыть группа журналистов из Останкино во главе с известным телеведущим Леонидом Панфиловым. Вне всякого сомнения, террористам был хорошо известен маршрут, по которому поедут микроавтобусы с журналистами. По пропускам съемочной группы, выписанным на обе машины, люди Абу-Керима въехали на прилегающую к Координационному центру территорию. Позже сам Абу-Керим, прикрываясь Панфиловым, проник на охранный пост и убил заместителя начальника службы безопасности центра. Затем он отключил охранную систему: по всей видимости, ему были известны коды доступа.

— По всей видимости?

— То есть… они, конечно, были ему известны совершенно точно, потому как он отключил систему безопасности в течение минуты. Бесспорно, информацию Абу-Кериму слил кто-то свой. Человек, имеющий прямое отношение к обеспечению безопасности российского сектора проекта, и человек не из последних, раз у него оказались эти коды…

— Абу-Керим?..

— Его настоящее имя Ильяс Мацуев, по другим документам он также проходит как Илья Марков и Марсель Эбуэ. В настоящий момент является гражданином Франции. С тысяча девятьсот девяносто девятого года находится в федеральном розыске. У него чрезвычайно пышная биография. Уроженец Ростова-на-Дону, отец — ингуш, мать русская. Основные этапы его…

— Об этом замечательном Абу-Кериме я еще успею почитать в его деле. Докладывайте оперативную обстановку. Вы говорили о второй группе…

— Точно так, товарищ генерал. Вторая группа, судя по всему, была отряжена на тот случай, если миссия основной группы, той, что должна была захватить Координационный центр, провалится. В настоящий момент вторая группа захватила церковь, находящуюся рядом со зданием центра. В заложники попали около пяти десятков прихожан. Точное число уточняется… В Координационном же центре проекта «Дальний берег» террористами захвачены более полутора сотен человек. Среди них граждане не только России, но и иностранных держав: Германии, США, Великобритании, Израиля, Китая, Франции…

— Ну одного-то гражданина Франции мы уже выявили…

На расширенном заседании Совета безопасности Евросоюза, где присутствовали также представители США, Китая, Канады и Израиля, кипели нешуточные страсти. Впрочем, разве можно было предположить иное?..

— Мы никак не можем отложить старт! Перенесение старта хотя бы на сутки обойдется в несколько миллиардов долларов!

— Осталось эти несколько миллиардов долларов разделить на две сотни заложников, чтобы уточнить, сколько придется на каждого посмертно в том случае, если мы не выполним требования террористов.

Только что прибывший на форум госсекретарь США объявил:

— Соединенные Штаты с самого начала были против того, чтобы Россия брала на себя наиболее ответственную часть работы по подготовке к полету и Контакту! Русские прежде всего обязаны были позаботиться об обеспечении безопасности головных офисов, где сосредоточены лучшие умы, работающие над проектом! Трое американских граждан взяты террористами в заложники, и среди них лауреат Нобелевской премии по физике профессор Стивен Айзенберг! Мы не можем рисковать их жизнями. На настоящий момент силовое решение вопроса невозможно. Требуются переговоры. Однако же в переговоры должны вступить представители мирового сообщества, а не российские власти, которые уже продемонстрировали свою некомпетентность и неспособность обеспечить безопасность секретных объектов, на которых протекает работа над проектом.

Тотчас же в обсуждение вступил представитель Израиля, который заявил, что профессор Айзенберг, равно как и еще несколько ученых мужей, не чужд и славному ближневосточному государству. Израильтянин сказал, что в традициях спецслужб его державы не вести с террористами никаких переговоров! Мерзавцы, которые захватывают заложников и проливают кровь, не заслуживают никакого снисхождения! Они должны быть уничтожены на месте, как бешеные собаки…

Представители России, однако, заявили, что штурм Координационного центра невозможен, поскольку система безопасности здания исключает возможность проникновения туда незамеченными. Но и игнорировать их требования, также не представлялось возможным. Потому что и управление многими системами, и, главное, специалисты, которые могли бы наладить его из других центров, оказались в руках террористов. Уж слишком много новых и необычных приборов и механизмов были впервые смонтированы на кораблях. А кроме того, в руках террористов, захвативших Координационный центр, оказалась и существенная часть подготовленного для полета экипажа, прибывшего для участия в телемосте с орбитой. А загрузка тренировочной базы Звездного городка оказалась столь плотной, что почти две трети экипажа не имели дублеров… Тот, кто готовил эту акцию, вне всякого сомнения, имел полный доступ к информации по проекту.

В вечерних новостях выступил представитель президента России:

— Мы все понимаем, что в данном случае мы имеем дело с пиар-акцией исламистов-фундаменталистов. Огни гигантского НЛО возле серпа Луны в самом деле составляют картину, чрезвычайно напоминающую священный мусульманский символ — звезду и полумесяц. При помощи этой мощной силовой акции террористы, по всей видимости, хотят наглядно убедить миллионы простых мусульман в том, что этот священный знак на небе призывает к началу глобального джихада. И люди образованные и компетентные, конечно, не придадут особого значения пропагандистской стороне этого чудовищного преступления, однако же на планете существует значительная прослойка исповедующих ислам людей, которых достаточно просто зарядить на агрессию в отношении иноверцев. Достаточно упомянуть радикальную исламистскую организацию «Вахида аль-Маххабат» и конкретно ее руководителя Мухаммада аль-Ирани, взявших на себя ответственность за недавние теракты в Испании, Турции и в Марселе, где, следует отметить, и сейчас чрезвычайно неспокойно, благо в этом городе значительная часть небогатого населения исповедует именно ислам. Мы упоминаем Марсель и потому, что, по отдельным данным, именно там была сформирована группа Абу-Керима, много лет находящегося в российском федеральном розыске и ныне являющегося гражданином Франции. По другим данным, местом формирования и подготовки группы могло стать одно из предместий Парижа. Возвращаясь к террористической организации «Вахида аль-Маххабат», в которую входит немало участников первой и второй чеченских кампаний на территории Российской Федерации, отметим, что глава «Вахиды» Мухаммад-аль-Ирани выступал со сходными заявлениями; так, он говорил, что обнаруженный в космосе объект является бесспорным знамением Аллаха и что это знак для всех правоверных отбросить последние колебания и объявить представителям иных конфессий священную войну.

Абу-Керим, — продолжал представитель, — требует, чтобы в состав международной космической миссии вошли его люди и конечно же он сам. Заложники в центре и православном храме будут удерживаться в течение всего времени полета. То, что акция потребовала серьезной подготовки и еще более серьезного финансирования, это без комментариев. И в данный момент даже не суть важно, кто именно снабдил Абу-Керима деньгами и, главное, соответствующей информацией. Позже это будет важно, но не сейчас! Нет сомнения и в том, истинные заказчики этой акции желают серьезно подорвать международный престиж нашей страны.

И организаторам теракта это в общем-то удалось. Обсуждение этого громкого инцидента и до этого не носило мирного характера, а теперь и вовсе приобретало откровенно скандальный оттенок, чреватый разногласиями и — как следствие — серьезными последствиями.

Кто бы ни были организаторы силовой акции, проведенной людьми Абу-Керима, было совершенно очевидно, что им удалось посеять раздор между основными фигурантами проекта «Дальний берег»: Россией, Китаем, США, Францией…

И сделать ничего было нельзя. Проекту нужны были люди, которые были захвачены в Координационном центре, а террористы требовали вроде как совсем немногого. Выступивший на саммите министр иностранных дел одной из ведущих мировых держав, в свое время на самом высоком уровне занимавшийся рекламным бизнесом, заявил, что лучшей рекламы для исламских фундаменталистов и более яркой антирекламы для стран-участников проекта трудно и придумать…

— Я предлагаю принять предложение Абу-Керима и включить в состав экипажа трех его людей, — заявил он. — Кажется, именно такое решение вопроса предлагает Россия? Да, идти на поводу у террористов в высшей степени преступно и предосудительно, но мы не можем терять времени. Слишком много брошено в работу, чтобы мы могли позволить себе роскошь отсрочить старт базовой орбитальной станции и вспомогательного спэйс-шаттла.

— Теперь не остается сомнений, Алексей Петрович, что световое пятно на корпусе объекта, которое невооруженным глазом еще недавно просматривалось как светило первой звездной величины, увеличивается. Темпы весьма возросли… Видимая звездная величина светящегося фрагмента поверхности НЛО на настоящий момент равняется минус 1,54, что уже превышает видимую звездную величину Сириуса. В дальнейшем я прогнозирую еще большую интенсивность источника света в оптическом и инфракрасном диапазонах.

— Смещение в спектре!.. Интегральная звездная величина… и… расширение… если брать спектральные полосы в фотометрической системе UBV…

— Я бы присовокупил к этому данные сцинтилляционного детектора… Чрезвычайно интересно.

— Ионизирующее излучение? Вы все-таки думаете, коллега, что светящееся пятно — это сектор общей системы безопасности НЛО? Даже — учитывая угловые размеры этого светящегося пятна, проще говоря — эллипса с большой полуосью почти в сто километров?

— Мне кажется, Алексей Петрович, что там может оказаться силовое поде, прикрывающее выходные шлюзы корабля пришельцев. Массив данных по спектроскопии объекта таков, что я могу это утверждать. Я пока не учитываю дифракционные эффекты и диски Эйри, но…

— Можете не продолжать. Кажется, я догадываюсь, что вы хотите сказать. Проще говоря, они готовят высадку?

— Я думаю, да. И сейчас запрошу данные по турбулентности… гм…

…Нет смысла приводить подробности внепланового мирового форума, проходившего под эгидой и при личном присутствии почти всех глав государств Большой восьмерки, а равно легитимных представителей многих крупных держав, не входящих в этот узкий круг сильных мира сего… Примерно в то же самое время сразу в нескольких мировых изданиях на трех языках появилась статья, мгновенно ставшая знаменитой и взорвавшая мировое сообщество, расколовшее его на несколько пластов по мнениям. Она носила крикливое название «Блудные дети Земли». Вот выдержки из этого опуса:

«…Не подвергая критическому анализу или даже сомнению тот факт, что теракт в российской столице — преступление против всего человечества, мы не можем пренебречь следующими соображениями. Кто такие террористы, захватившие здания в Москве и взявшие заложниками больше двух сотен человек? С правовой точки зрения они уголовные преступники, которые заслуживают самой строгой кары. Но то, что мы называем правом, — суть свод законов на фундаменте определенных морально-этических категорий, выработанных и отлаженных многовековой практикой. Законов, сработанных здесь, на Земле. Но какие законы употребительны у тех, кто смотрит на нас с орбиты Луны? В каком ракурсе видятся им наши достоинства и пороки, наши преступления и благодеяния? Для них все мы — дети Земли, достойные ли, блудные ли, но родившиеся здесь, на нашей прекрасной планете, и потому, быть может, негодяи, осуществившие теракт в Москве, имеют никак не меньше прав представлять Землю, чем самые нравственные и интеллектуально ограненные люди планеты…

…Колумб, чье открытие Америки, правда, ныне серьезно подвергнуто сомнению, не постеснялся более чем наполовину укомплектовать экипаж своих трех каравелл уголовными преступниками, получившими королевскую амнистию взамен на их согласие присоединиться к экспедиции. Ныне имена этих негодяев бессмертны, многие из них стали родоначальниками великих родов и знатных фамилий. Среди спутников Колумба были испанцы, португальцы, итальянцы, крещеные арабы и евреи, среди них были профессиональные моряки и люди, до того ни разу не ступавшие на палубу корабля, среди них были строители и торговцы, убийцы и воры, монахи и переводчики. Но перед лицом аборигенов Нового Света они были прежде всего белыми европейцами, людьми одной культуры и одной родины…

…Я не обеляю террористов, совершивших преступление в Москве. Рано или поздно они понесут наказание. Но мне кажется, что требования террористов можно признать обоснованными — с точки зрения высшей целесообразности, с позиции справедливой репрезентативности всех этнических, конфессиональных и социальных групп в экспедиции. Пусть летят. Пусть Абу-Керим встанет перед теми, кого он во всеуслышание называет посланниками Аллаха, кто, дескать, должен возвестить о том, что люди одной веры должны повсеместно и смело, с полным правом убивать всех остальных… И, быть может, террористов настигнет кара более быстрая и справедливая, чем по решению любого из земных судов…

…Попытка силового решения проблемы будет преступлением не меньшим, чем сама акция Абу-Керима и его людей. Погибнут люди. Затормозится и зависнет огромная работа. У нас нет никакого права отдалять момент старта экспедиции…».

Это была возмутительная статья. Это была вызывающая статья, наиболее опасные выпады из которой тут не приведены. Это была грубая, частью некомпетентная и уж точно неполиткорректная статья, но многое из того, что в ней содержалось, заставляло призадуматься даже самых истовых ненавистников мирового террора. Примерно в то же время уже упоминавшийся выше Джефф Мудрик, канадский широкопрофильный специалист в области психо- и социологии, а также соционики, совместно со своим украинским коллегой Виктором Грушевским обнародовал свое видение вопроса. Транслировали разом три мировых канала… Вышло, как всегда, неожиданно и имело резонанс. Пусть и не такой значительный, как «Блудные дети Земли». Мудрик, как и положено — исходя из фамилии, — намудрил по полной программе. Он утверждал, что Контакт уже имеет место, хотя и носит неконтролируемый характер. Едва ли пришельцы, находясь возле Луны столь длительное время, ограничились бы одним наблюдением. Нет. Они уже среди нас. Они проверяют землян и изучают их. Экстремальные, пограничные ситуации — лучший способ выявить психологические доминанты среднестатистического обитателя Земли, прощупать его поведенческие схемы. Проверить его, так сказать, на вшивость… Г-н Мудрик привел крайне «лестное» для человечества сравнение с муравейником, в который некто тыкает палочкой с целью понаблюдать, как муравьишки станут реагировать на напасть, упавшую с небес. Впрочем, в этом эмоциональном и изобилующем эффектными параллелями выступлении фигурировали не только общие слова. Авторы версии совершенно точно указали, КОГО следует считать инопланетянами. Между делом они привели несколько смутивших их подробностей захвата Координационного центра проекта «Дальний берег» в Москве, в частности — упомянули о той легкости, с которой была отключена система безопасности здания. Сам выбор зданий для последующего захвата показался Мудрику символичным. Оба объекта имеют прямое отношение к небу. Координационный центр «Дальнего берега» — отношение рукотворное, материальное, технологическое; православная церковь — отношение неизреченное, духовное, глубоко символическое. Не обошлось без пафосного словосочетания «музыка сфер»… Дескать, они хотят проверить, что именно свято для жителей Земли… Итак, в качестве рабочей версии террористы Абу-Керима были объявлены инопланетянами. И все это было сказано не где-нибудь, а на внеочередной Ассамблее ООН.

Впрочем, то, что при иных обстоятельствах в лучшем случае было бы поднято на смех, а в худшем — попросту прошло бы незамеченным, сейчас, при сложившихся обстоятельствах, вызвало домыслы и ажиотаж. Откликнулся лично президент России, сказавший:

— Я соглашусь с господами учеными. Но — только наполовину. Верно то, что международные террористы, захватившие заложников в столице России, — не люди. Нелюди. Но причислять их к инопланетным существам по той причине, что неясны многие детали операции — по меньшей мере неразумно. Хотя могу сказать, что настают времена, когда невозможное становится возможным…

Несмотря на массу слабых мест и недостаточно сильную аргументацию, чудо-версия Мудрика-Грушевского получила широкое распространение и быстро стала хрестоматийной.

Так или иначе, после многочисленных консультаций, обсуждений и дебатов было принято решение, в соответствии с которым троих участников силовой акции в Москве, в том числе главу террористов Абу-Керима, включили в состав экипажа космической станции. Две трети заложников, в их числе — все, кто был захвачен в церкви, были освобождены. У террористов, сохранивших контроль только над одним объектом, Координационным центром проекта «Дальний берег», остались около шестидесяти человек. Среди них около десятка ученых с мировым именем, в частности — профессор Айзенберг, за освобождение которого ратовала американская сторона, а также физик академик Филатов и другие достойные ученые мужи…

Ровно за сутки до старта ракеты-носителя с капсулой для экипажа Абу-Керим и двое его людей — безоружные, это проверили особенно тщательно, — ступили на борт военного самолета, следующего на Байконур.

Последний отсчет начался.

2.

Москва — Байконур.

Огромное кровавое солнце заваливалось за горизонт, косо горело в багровых иллюминаторах, тонуло в неряшливой глинистой массе туч где-то там, за хвостовым оперением самолета, летящего из Москвы в казахскую степь. Костя Гамов спросил:

— Чего ты добиваешься, Абу-Керим?

Тот впервые за все время полета открыл глаза и повернулся к Гамову.

— Мне знакомо твое лицо. Я видел твое выступление по телевизору, когда прибыл в Москву. Да… это тебя я видел там, у церкви. У меня отличная память на лица, но только на те, которые мне реально важны. Значит, ты не очень важен.

— У тебя глаза сумасшедшие. Ты под наркотой?.. Можешь не отвечать, знаю.

— До завтра отцепит. В космос с такими глазами не сунусь, не волнуйся, студент.

— Давно уже не… Так чего ты добиваешься?

— А тебе не страшно задавать мне такие вопросы? Даже в присутствии вот этих волков из особых?.. Задавать мне такие вопросы, не зная, кто я, что я могу с тобой сделать и как страшно это будет для тебя и для всех прочих, кто это увидит?

— Ты что же, Абу-Керим, говоришь это сейчас, когда с тобой только двое твоих, и оба безоружны?

— Ты все-таки меня не понял, хотя ты тут единственный, с кем можно говорить разумно, без эмоций. У тебя большой потенциал, парень. Из тебя, кстати, может выйти отличный подонок.

— Это комплимент, Абу-Керим?

— Ладно. Можешь звать меня Ильясом…

Военный самолет, на борту которого находилось около тридцати пассажиров, вылетел из Москвы рейсом на Байконур. Помимо десяти спецназовцев, в салоне присутствовали отобранные в экипаж четырнадцать человек из числа тех, кто был захвачен в Координационном центре. Всех выпущенных оттуда проверили психологи, и шестерых к полету так и не допустили. К счастью, у пятерых оказались дублеры.

Еще трое были террористы.

Те самые, входившие в группы захвата Координационного центра и храма — того, что напротив, через улицу…

Они сидели чуть поодаль, в стороне от остальных. Русский, араб и полукавказец-полуславянин — Абу-Керим. Спецназовцы угрюмо молчали, стараясь даже не смотреть в сторону ненавистных соседей, члены экипажа космической станции делали вид, что никаких террористов не существует в природе. Что не придется им стартовать в мертвое космическое пространство в двух тесных капсулах, не придется кому-то перенести тяготы полета бок о бок вот с ними, с этими тремя зверями. Кому-то?.. В конечном счете — всем.

Молчание, которое нарушалось только голосами Кости Гамова и Абу-Керима, угрюмо и вполголоса разговаривающих друг с другом на страшные и скользкие темы, это молчание было куплено не так просто. Сразу же после того, как террористы попали на борт военного самолета, из стана бойцов спецназа поступило предложение заняться Абу-Керимом и его людьми. Было известно, что по одному лишь звонку Абу-Керима были освобождены две трети заложников в Москве, и вот теперь кто-то в справедливом гневе предложил выбросить одного из людей главного террориста из люка самолета, а потом посмотреть, как на это отреагирует главарь. Если он не станет звонить своим в центр, так ребята из федералов прекрасно умеют наставлять на путь истинный. Кто-то немедленно припомнил, как именно поступали со снайпершами из числа бывших прибалтийских биатлонисток, что принимали участие в первой или второй чеченских войнах на стороне боевиков. Абу-Керим слушал совершенно спокойно, другой террорист, французский араб, не понимал по-русски вообще, что, впрочем, не могло скрыть от него общего смысла слов российских бойцов. Зато третий понимал прекрасно и, каменея, свирепо выставлял вперед массивную нижнюю губу, что придавало его и без того не ах как одухотворенному лицу известное сходство с орангутангом.

Наконец вмешался майор, командир спецназовцев. Он взглянул куда-то мимо Абу-Керима, словно и не было в салоне самолета никаких террористов, и сказал тихо, чтобы не слышали бандиты:

— Да зря вы, мужики, на испуг его ставите. Эту суку не проймешь: знал, на что идет и куда суется. Я слышал, у него была сходная история: он попал в плен, везли его на вертолете и припугивали то ножом, то тем, что скинут его вместе с его бабой, что ли… Открыли люк… Так он сначала столкнул туда свою бабу, чтоб, значит, не мучалась, а потом у одного вырвал нож, тот, которым его стращали, и себе в бедро засадил. И сел обратно на лавочку, словно ничего не произошло и не больно ему вовсе. Волк…

— А че ж он себе в глотку не засадил сразу, падла, раз такой храбрый?

— Жизнь свою ценит, видно. Думал он, что не пришел его час. Да ну, еще байками о нем глотку поганить… Всем тихо сидеть!

— Ясно, товарищ майор.

На время воцарилось молчание. Протягивался ровный гул моторов. Кто-то постукивал пальцем по переборке. Абу-Керим едва заметно коснулся рукава Гамова. Тот вздрогнул и заметно отстранился. Главарь террористов произнес:

— Вот ты веришь в Бога?

Константин поднял глаза. Едва ли он ожидал этого вопроса… Абу-Керим повторил:

— Так ты веришь в Бога? Тебе трудно ответить?

— Во что бы я ни веровал, я точно знаю, что существует некая высшая сила, которая тебе и твоим людям воздаст по заслугам.

— Сколько патетики! И как мало — по делу… А вот я скажу. Позволь, я скажу! — Костя Гамов и не пытался заткнуть ему рот, но Абу-Керим оживился, заблестел темными своими глазами так, словно ему в самом деле хотели зажать глотку, помешать изречь слова какой-то безапелляционной истины. — Как мыслите вы? Очень просто: ах, проклятые террористы, захватили центр не без участия какого-то иуды, продавшего коды системы безопасности, ах, псы, требуют от нас выполнения унизительных условий! Потребовали своего участия в космическом проекте! А почему такие, как я, не могут пойти до конца, вытребовать свой билет на Контакт? Почему только такие, как прошедшие отбор удалые русские, храбрые американцы, трудолюбивые китайцы, циничные французы? Ах, соль земли! Да для чего вам этот полет и почему вы решили, что будет большим благом, если со стороны землян не будут представлены такие люди, как я? — Абу-Керим сжал руку Гамова и заговорил с еще большим подъемом: — Каждый хочет найти ТАМ что-то свое, о чем давно мечтал! Что-то такое, чего не могло быть в нашем мире ДО Контакта, и вот теперь настает эпоха, когда, не исключено, все становится возможным. Вот спроси своих друзей: зачем им этот полет? Кто-то ищет славы, кто-то острых ощущений, кто-то ищет новых технологий, есть и дурни, которые пытаются найти нового Бога, и, наверное, эти самые дурни умнее остальных. Потому что ваш Бог умер! Ваш дряхлый христианский Бог мертв! Бог мертв, и потому все дозволено, как говорил какой-то не самый глупый человек. Мера добра и зла рассыпалась! А они, эти пришельцы, быть может, не захотят или попросту не смогут с вами разговаривать, ведь кто знает, каков их рубеж между добром и злом! Да и какие они?.. Может, они разговаривают инфразвуками или, к примеру, кодом, передающимся через мысли, или, скажем, запахами, разными тамферомонами, как насекомые!

— Ты отвратителен, — тихо сказал Гамов сквозь зубы.

— И, заметь, не думаю этого скрывать.

— Добром прошу: умри от передозировки, а?

— А как же заложники, которых должны освободить только по моему непосредственному звонку?

Константин поднял голову:

— То есть если ты погибнешь в экспедиции, они умрут?

Абу-Керим тихо засмеялся. Волна холодных мурашек потекла по спине Гамова. Зачем он разговаривает с этим нелюдем, отчего его тянет продолжать этот выматывающий разговор о добре и зле, о старом и вечном, как мир?.. О Боге?

Абу-Керим продолжал, едва заметно задыхаясь и водя подбородком из стороны в сторону:

— Отчего вы так скоропостижно бросились в космос? Отчего вы решили, что встреча с чужими будет вам полезна? Человеку хочется во что-то верить, да, есть такая дурацкая потребность в вере в идеал… Но вы стали слишком критичны, слишком умны. Слишком рациональны. А в космосе эта рациональность отлетает, как шелуха, в космосе мы все как дети — прозрачны и просты. Вот увидишь, если они окажутся настроены враждебно, ты точно так же попросишь помощи у меня, как у любого из твоих приятелей из Звездного городка. И даже больше: я первым прикрою тебе спину от чужой твари, потому что нет более надежного друга, чем враг!

— Я не понимаю, зачем ты все это мне говоришь. Наверное, получаешь удовольствие от самолюбования… Ты что же, сделал все это из-за денег? Только не говори, что из-за веры. Дескать, знамя ислама и… Что у вас еще там положено говорить в таких случаях?

Абу-Керим оскалил мелкие и неровные зубы. Сейчас он был похож на небольшого грызуна, который непонятно по какой жестокой прихоти природы разросся до оглушительных для своего вида размеров.

— Да, без денег не обошлось, — сказал он. — Но денег у меня было довольно и до этого. Мне, если уж на то пошло, деньги и не столь нужны. А вера?.. Не знаю… Я мусульманин, но не фанатик. Кстати, согласно Корану, никаких инопланетян не существует, в Коране упомянуты только люди, ангелы и джинны. И многие верят в каждую букву Корана… Теперь же, с появлением священного знака на небе, теперь, когда я принудил иноверцев выполнить мою волю. — Абу-Керим даже глаза закрыл, верно, прислушиваясь к звукам собственного голоса. — А теперь представь, что будет, если я вернусь живым и…

— Метишь в новые Мухаммеды, что ли? — саркастично произнес Гамов.

— Кто знает… Грядет обновление, и в его мутных водах многое может всплыть… Европейский мир изжил себя, и вы знаете это не хуже меня. Недаром Европа наводнилась китайцами, неграми и арабами. Этот полет к Луне — едва ли не последний шанс вашей цивилизации спастись…

— Да ты не только философ, но и социолог, что ли? С Мудриком не знаком, случаем?

— Это тот, который объявил меня и всех моих инопланетянами, что ли? А-ха-ха!

— Ну ты, деятель, мать твою, — донесся хриплый голос майора Неделина, — тебе очень весело, что ли?

— Да нет. Наоборот, грустно. Мы тут говорим о Боге. Тем, кто полетит, еще предстоит это понять, — нагло ответил Абу-Керим.

Кто-то из бойцов сделал резкое движение, но командир односложным восклицанием отправил его на исходную позицию. Абу-Керим повернулся к Константину:

— Вот ты говоришь о бесчеловечности того, что я провернул в Москве два дня назад? Так что мне до того дня? Я давно уже разучился жить мелкими заботами, мерой пользы одного-другого дня. В нашем нынешнем мире у меня все равно нет надежды на лучшее, я достиг потолка, и вот поэтому я сознательно пошел на гибельный шаг, после которого у меня почти что нет шансов уцелеть. Мы сейчас все барахтаемся в теплом болоте обыденности, забыли о том, что в болоте есть торф, забыли, что есть пламя, которое может поджечь этот торф. Может, этим факелом буду я!..

— Да ты просто ницшеанец какой-то. Хороший эффект у твоей наркоты.

— И я знаю, что иду фактически на смерть, — продолжал Абу-Керим, который словно и не слышал слов Гамова, — однако же умение вовремя принести себя в жертву часто меняет мир! И — вдруг выживу?.. Да ладно, — с грустной кривой усмешкой добавил он, — что, напугал тебя? Не грузись. Из меня неплохой проповедник бы получился, верно? Мне так говорили…

Гамов не отвечал. Тяжелые, нехорошие предчувствия шли чередой. Нет, не только из-за присутствия трех негодяев на борту военного самолета, следующего на космодром в степях Казахстана. Просто этот Абу-Керим своими мерзкими рассуждениями коснулся каких-то запретных струн в душе Гамова, и теперь пели эти разбуженные струны, словно стрелы, рассекающие воздух и вонзающиеся в чужую землю на другом, дальнем берегу реки…

3.

Земля — Луна.

Два космических корабля, уравняв свою скорость, параллельными курсами двигались к Луне. Расчетное время полета составляло около двух с половиной суток. Экспедиция протекала в полном соответствии с графиком, и некоторые специалисты (в частности, из Росавиакосмоса) даже испытывали вследствие этого определенное беспокойство. Аберрация привычности: слишком технически гладко, дескать, проходит этап за этапом развертки проекта, все накапливающаяся вероятность серьезного сбоя, дескать, рано или поздно совершит количественно-качественный переход… Нормальная психология. Когда же космические аппараты преодолели две трети пути, в Центре управления полетом усиленно обсуждали вопрос, условно говоря, посадки. Дело в том, что на данном этапе развития космонавтики пилотируемые и беспилотные корабли еще недостаточно научились без потерь садиться на малые космические объекты. Впрочем, НЛО пришельцев по своим размерам значительно превосходит, скажем, спутники Марса Фобос (26 км в диаметре) и Деймос (17 км) и сопоставим по параметрам с некоторыми из малых планет, такими как, скажем, Паллада или Юнона, хотя на пару порядков уступает им по массе покоя… Кроме того, в обсуждение был пущен вопрос, шлюзовая ли система взаимообмена малыми транспортными средствами с космическим пространством у НЛО, либо какая-то иная, скажем, на основе телепортации, а может, на ином, неизвестном на Земле фундаментальном принципе.

Собственно же членов экипажа двух космических кораблей «Дальнего берега» занимало несколько иное.

Профессор Крейцер и Костя Гамов попали в один жилой модуль. Весь первый день полета, в особенности когда в иллюминаторах опрокинулся гигантский голубой шар родной планеты, а с плеч свалилась сокрушительная тяжесть ускорения, Костя Гамов молчал. Впечатлений хватало и без разговоров. По мере того как удалялась Земля, к Гамову возвращались природная живость и непринужденность. Само собой, вызрела масса вопросов… Кто лучше дяди Марка может ответить на эти вопросы? Вот и Костя о том же. Кроме них с Крейцером тут, в жилом модуле номер три, были еще пять человек, что нисколько не мешало «дяде» и «племяннику» вести следующий занимательный разговор:

— Этот Абу-Керим в соседнем модуле. Везем на Луну живую динамитную шашку… Мне вот что не дает покоя.

— Ну… — промычал профессор Крейцер, зависнув в воздухе и колдуя над кокетливо подмигивающим разноцветными огоньками прибором и даже не глядя на Гамова. Кажется, соберись на борту хоть все террористы этой несносной голубой планеты, то и тогда бы Элькан, возвращающийся на «малую родину», не оторвался бы от своей работы.

— Ну… — повторил он, потому что Костя Гамов молчал и крутил головой, словно желая убедиться воочию, что никто не находится с ними на одной волне скафандра и не может слышать разговор. Сомнительный метод проверки… Хотя разговор велся при опушенных лицевых стеклах шлемов и опосредованно, с помощью средств спецсвязи…

— Я насчет заложников, дядя Марк.

— Так ты же сам разговаривал с Абу-Керимом, когда его люди блокировали людей в той церкви. Две трети, я слышал, уже освободили. От меня-то ты что хочешь? Я — ученый, а, к сожалению, не дипломат-переговорщик.

— Я — тоже. Но я не об этом. Ведь ты мог бы перебросить в тот же Координационный центр сколь угодно большое количество собровцев. В разумных, конечно, пределах… Почему же ты оставался на орбите, когда гибли люди? Твой, между прочим, ставленник Донников… Почему ты не спустился со своих небес и не помог?

Профессор Крейцер поднял голову. До Кости донеслось недоуменное восклицание:

— Вот как?! Ты считаешь, что я не сделал всего, что мог?

— Почему же ты не дал использовать свое изобретение, когда требовалось освободить заложников? Ведь оно помогло бы исключить потери, если не исключить их вовсе! Между тем как было принято решение… ну ты знаешь, штурм так и не предприняли! — воскликнул Гамов.

Крейцер покачал головой:

— Может, так, а может, все было бы совершенно иначе. Я еще недостаточно изучил психологию вашего народа для того, чтобы быть уверенным в целесообразном применении вами прибора. Но я достаточно знаю отдельные качества землян, чтобы допускать страшные последствия после того, как прибор биотелепортации окажется в их полном распоряжении. Взять хотя бы этого вашего террориста Абу-Керима… Представляешь, что было бы, когда бы у него оказался прибор, и?.. Вот так. Ты думаешь о своих, Костя, а я думаю о своих. Ведь нам… или по крайней мере лучшим из нас… суждено жить там, на Земле, и пока что нигде иначе. Должен же я дать своим соотечественникам защиту?.. Ты видишь, я совершенно откровенен. Повторяю, ты хоть представляешь, что было бы, попади мои разработки в руки такому человеку, как этот Абу-Керим, и найди он толкового негодяя с техническим образованием, который разъяснил бы ему доступно возможности моего изобретения?

— М-да… — пробормотал Костя.

Не часто «дядя Марк» упоминал в разговоре о том, что у него существуют иные «свои». Эта тема вообще была для него и Гены (Инары) табу. И не обсуждалась. Так что Костя до сих пор ничего не знал о Корабле.

— К тому же, — вдруг добавил профессор Крейцер, — я и так довольно использовал из тех технологий, что еще не открыты и не разработаны на вашей планете. Ну ты знаешь… А насчет телепортации… Так я несколько раз использовал ее. Несколько блоков с аппаратурой я перебросил на орбиту с помощью телепорт-технологии. На этой почве была даже пара казусов — неучтенка, ну и так далее… Так что ко мне не должно быть никаких претензий, Костя. Я и так, кажется, сделал больше, чем должен был.

Выслушав все это, Гамов оттолкнулся ногами от переборки и, выплыв в самый центр замкнутого пространства жилого модуля, стал мрачно наблюдать за тем, как группа товарищей при посредстве многоканальной конференц-связи натянуто подшучивает — не без скрытого восхищения, впрочем, над китайцем Миногой, выделывающим в воздухе невероятные пируэты. Все-таки мастер спорта международного класса по прыжкам в воду с десятиметрового трамплина. Один из шутников наткнулся на Костю, и последнего отнесло к иллюминатору. Гамов прищурился… Луна, ярко освещенная с одной стороны и задернутая тьмой с другой, отчего-то напомнила ему изъеденное тленом серое лицо мертвеца, выплывающего из кладбищенской тьмы. Какие неуместные сравнения… «И снится нам не рокот космодрома…».

Да. Дядя Марк прав. Он совершенно прав. Недаром существует легенда о том, что великий Эйнштейн перед смертью уничтожил свои последние труды, в которых он проработал и обосновал Единую теорию поля, в переводе на понятия масскульта — создал на бумаге машину времени. Вот и Элькан… Да, он прав. Отдать технологию в руки руководства спецгруппы, которая будет освобождать несчастных заложников там, в Москве?.. А кто поручится, что среди высокопоставленных персон из спецслужб, которым будет вверено великое открытие, не окажется оборотень сродни тому, кто раскрыл Абу-Кериму коды охранной системы Координационного центра?.. А то, что у Абу-Керима были чрезвычайно компетентные информационные источники в Москве, лично Костя Гамов и не сомневался. Да и вообще, даже если и нет и доступ к подобной технологии будут иметь только честные генералы спецслужб, будет ли это заметно лучше?..

Он подплыл к Крейцеру. Тот досадливо оглянулся на него:

— Ну, какие еще вопросы?

— Я не об этом… Совсем о другом. Раньше я не мог спросить тебя, а когда ты открыл мне свое истинное лицо — то запретил мне даже думать об этом. Но сейчас самое время спросить. Скажи: какие они, твои земляки?

Элькан усмехнулся. Ответил он не сразу. В экранах плыли серые борта гигантского НЛО, выхваченные и увеличенные бортовыми приборами наблюдения. Гамову этот вид вдруг живо напомнил панораму Кордильер, обозреваемую с вертолета, — в свое время Константину привелось побывать в Чили, где он, собственно, и имел возможность лицезреть самую длинную горную цепь Земли сверху. Борт «Арламдора» в ряде фрагментов, что проплывали перед глазами космонавтов, походил на цепь высокогорных плато, разделенных острыми пиками уравнителей силового поля, и по форме, и, наверное, по размерам напоминающих горные вершины. Опасные, острые контуры «гор» сменялись гигантскими участками без единой впадины или возвышения — огромное поле из серого, тусклого металла, облитого неверным светом. Кое-где попадались ребристые складки, похожие то ли на придавленные ураганами пустынь и скошенные на подветренную сторону барханы, то ли на жабры неимоверно большой рыбы. Многообразие стихийных форм сменялось геометрически верными очертаниями каких-то кубиков или сплющенных широкобедрых пирамидок, лепящихся к корпусу Корабля щедрой россыпью, как лепятся к скалам полипы. Пирамидки и кубики эти на общем фоне НЛО выглядели детскими игрушками, однако даже богатейшая фантазия славнейшего из фараонов египетских, верно, не могла бы помыслить о постройке в дельте Нила пирамиды хотя бы вдесятеро меньшей, чем вот эти едва доступные взгляду наросты на теле «Арламдора».

Гигантское световое пятно, в котором уже можно было различить что-то вроде застывших концентрических кругов (их контуры светились на два тона ярче общего фона), казалось каким-то фантастическим морем, чьи воды у поверхности насыщены едва уловимо шевелящимся фосфоресцирующим планктоном. В геометрическом центре этого «водоема» уже смутно намечалась темная дыра какой-то воронки, словно гигантский водоворот убыстрял и закручивал стальной спиралью мощные темные струи.

Затаив дыхание, смотрел Константин Гамов на все это, лишь краем сознания поджидая ответа «дяди Марка» на вопрос о его соотечественниках, тех, неведомых, затаившихся внутри громадного звездолета.

Дождался.

— Они — разные, — наконец ответил Элькан, — к тому же они не совсем мои земляки… Они — то, что осталось от моего народа спустя полтора тысячелетия странствий во Вселенной. Я не хочу говорить сейчас… Ты увидишь все собственными глазами. Будь готов. Ты и представить не можешь, насколько даже самые смелые ваши чаяния недотягивают до действительности — той, что внутри этого огромного Корабля. Он называется «Арламдор». Вот это сияние, как правильно сказали ваши ученые, — фрагмент силового защитного поля Корабля. Насколько я могу судить, сектор в центре концентрических кругов — транспортный шлюз номер двадцать один. Его, его хроматическая маркировка… Я — узнаю, я сам занимался восстановлением систем этого шлюза. Думаю, шлюз будет открыт в течение трех суток. Это как максимум, а возможно, что и раньше. Видишь, в спектре свечения существенное преобладание ультрафиолета, а это может означать только одно: шлюз находится в контрольном режиме.

— И это означает?..

— И это означает, что мы сумеем попасть ВНУТРЬ корабля. И что нам не потребуется совершать посадку на корпус «Арламдора», его верхнюю палубу. Я боялся, что это могло бы привести к непредвиденным и гибельным последствиям. Неизвестно, как отреагирует защитное поле Корабля на контакт с чужими летательными средствами. Ведь это поле не регулировали бог знает сколько времени…

— Значит, мы можем влететь в этот шлюз?

Прозвучало довольно глуповато. Элькан улыбнулся и, снова склонившись к прибору, отозвался:

— Надеюсь, что у нас это получится.

4.

Корабль, транспортный шлюз № 21.

— Четыре буквы. Четыре буквы…

Чувства Константина Гамова, прильнувшего подобно почти всем прочим членам экипажей двух космических кораблей к иллюминатору, можно понять. То, что сейчас находилось в пугающей близости от них, именовалось невзрачным коротеньким словом шлюз, состоявшим, как то верно подметил филолог Гамов, из четырех букв. Шлюз — слишком коротенько и невзрачно звучит, чтобы охватить, поименовать то громадное, ошеломляющее нечто, открывшееся космонавтам во всем своем космическом великолепии. Если вынуть из Тихого океана объем воды, заключенный в перевернутом усеченном конусе диаметром в километр в основании и высотой в одиннадцать километров, что соответствует глубине океана в районе Марианской впадины, — а потом подсветить изнутри образовавшуюся в теле океана гигантскую воронку, перевить ее полосами светящегося тумана, в котором проскакивают длинные зеленоватые искры длиной от одного метра до нескольких сотен, то тогда можно составить приблизительное впечатление о том, ЧТО такое шлюз номер двадцать один, открывающийся прямо по курсу кораблей «Дальнего берега»…

Влет в шлюз был перекрыт гигантским многосоставным щитом, состыкованным из замысловато изогнутых полос, напоминающих невероятных размеров лепестки цветов. «Лепестки» плотно примыкали друг к другу и при открывании шлюза приобретали центробежное движение, уходя друг под друга и высвобождая доступ в подсвеченный изнутри тоннель слегка эллипсовидной формы.

Полное открывание шлюза заняло около двух часов. С минутами… В течение этих часов оба корабля оказались на расстоянии не более чем жалкой сотни километров от него, и гигантская махина «Арламдора» наполовину загородила Луну. До вхождения в шлюзовое пространство оставалось каких-то несколько секунд… Световое пятно, в центре которого раскрывался шлюз, светилось тусклым, ровным цветом, время от времени распуская возмущения мутных концентрических кругов — словно от эпицентра светящегося сектора шли волны.

В то время как Гамов и практически все остальные члены экипажа не могли оторвать глаз от гигантской светящейся пасти шлюза, профессор Крейцер по сепаратной связи вышел на капитана и дал ему несколько безукоризненно точных указаний, насыщенных цифрами. В иной ситуации капитан Епанчин поинтересовался бы, откуда у профессора Крейцера, столь точно заданные координаты и весь информационный массив в целом, но сейчас, когда прямо по курсу плыли зеленоватые волны подрагивающего силового поля, мягко обволакивающего шлюз, как утренний туман прихватывает глухой степной овраг, капитан предпочел воздержаться от вопросов.

Ионные двигатели, установленные на обоих земных кораблях, включились в режим торможения…

Сразу же после того, как корабли пересекли невидимую границу открывшегося шлюза, угодив в поле искусственного тяготения «Арламдора», приборы показали нарастание гравитации. Несколько километров в глубь шлюза на сорокакратно уменьшившейся скорости, зависший где-то на неизмеримой высоте ребристый свод шлюза, свет в конце гигантского тоннеля… Несмотря на заметно упавшую скорость, она оставалась достаточно значительной, чтобы оценить, насколько существенно сузился шлюз. Если на поверхности корпуса Корабля он достигал в поперечнике никак не меньше километра, то на излете, уже по пересечении границы двух защитных силовых полей, перекрывающих транспортный тоннель, тысяча метров истаяла вдесятеро… Одновременно с суживанием пространства шлюза интенсифицировалось освещение. Пласты и полосы тускло мерцающего тумана на самом влете в глубь «Арламдора» сменились ярким лимонным светом, струящимся не из какого-то определенного источника, а, как казалось, просто напитывающим собой пространство.

Это пространство и было финальным отрезком пути Корабли проекта «Дальний берег» прибыли на место.

Только ощутив, что он плавно опускается на пол и обретает под ногами твердую поверхность, капитан Епанчин, действовавший согласно указаниям Элькана на полном автопилоте, начал медленно осознавать, что проделанный им только что маневр идет вразрез со всеми канонами космического пилотирования, освоенными и принятыми к точнейшему соблюдению на Земле. Оба корабля висели в пространстве на высоте около пяти анниев[35] над перекрытием шлюза. Конечно же никаких видимых опор, поддерживающих корпуса кораблей, не было и в помине, хотя гравитация здесь, бесспорно, присутствовала и примерно соответствовала земной.

За кормой межпланетной станции и космического челнока возвращался в свое посадочное гнездо гигантский выпускной щит — единственная осязаемая преграда (не считая нематериальных силовых полей), отделяющая внутреннее пространство транспортного шлюза от открытого космоса.[36] Если бы у путешественников имелся более существенный обзор и резерв сил для того, чтобы собраться вот сейчас, здесь, немедленно, с мыслями, они поняли бы, что кто-то объявил тревогу, кто-то в экстренном порядке перекрывает доступ через шлюзовой портал — сюда, внутрь гигантского звездолета…

Шагах в ста от зависших почти на одной линии земных летательных аппаратов виднелся бот-сателлит пришельцев. В чем-то он даже напоминал американский спэйс-шаттл, но сейчас не было ни времени, ни желания анализировать признаки сходства и различия… Потому что матово поблескивающие люки этого корабля, похожие на снеговые шапки, были откинуты, и к боту-сателлиту бежали какие-то люди. Если уточнить, бежали только трое, все в длинных и предельно закрытых одеяниях, а еще двое, в таком же облачении, передвигались при посредстве узкой изогнутой панели, напоминавшей бы сноуборд, если бы ей служило опорой хотя бы какое-нибудь подобие снега. Антигравитационные панели с несомыми ими людьми прочертили короткую дугу и, на мгновение зарывшись в тяжелое дымное облако, спускающееся с купола шлюзового тоннеля, вынырнули у самого бота. Из одного люка высунулась чья-то светловолосая голова, перехваченная черной диадемой — или чем-то, эту диадему напоминающим. Разорвался беззвучно рот, и вот — с некоторым опозданием — громоздко грянуло, громыхнуло в гулком пространстве транспортного шлюза № 21:

— Лен-нар-р-р!!!

До непрошеных земных гостей дошла только вторая часть этого имени:

— …нар-р-р!

Между тем в уже перекрытом шлюзе появились другие люди. Они как раз не страдали от холода, как первые увиденные землянами пришельцы, те, что в глухих длинных одеяниях. Вновь появившиеся были почти обнажены, на них были только блестящие узкие штаны, тесно шнурованные у щиколоток, и перехватывающие голову спиралевидные шлемы, закрепленные на шее при посредстве ошейника. Они были вооружены… саблями — с длинными, узкими, загнутыми у самого кончика клинками.

Общее исключение из правил составлял только рыжеволосый человек в длинном плаще. Его шею перехватывал широкий перфорированный ремень, в паре-тройке мест схваченный ядовито поблескивающими металлическими полосами. К ремню этому крепилось оружие посущественнее холодного. Оружие походило на плоского электрического ската в миниатюре. В роли головы ската выступал раструб с двумя черными дулами.

Рыжеволосый поднял раструб и выстрелил.

Он метил не в пятерку беглецов. И даже не в корабли землян, землян, которые уже успели открыть выпускной люк, а несколько самых расторопных членов экипажа — в соответствии с заранее разработанной программой (хотя и немного ранее запланированного) даже спрыгнуть на землю с высоты нескольких человеческих ростов. В том числе — Элькан, Гамов, Абу-Керим (с которого не сводил сощуренных глаз все тот же майор Неделин), а также китаец Минога, которому сейчас очень помогло его спортивное прошлое.

Рыжеволосый стрелял в бот-сателлит.

Неуловимо быстрая вспышка зеленоватого пламени. Жарко полыхнувшие борта сателлита. С первого раза Акилу не удалось пробить защиту корабля, но уже второй выстрел из плазмоизлучателя выбил из корпуса бота пронзительный вой и бешеную вибрацию, словно тот завопил и содрогнулся от боли: это включилась в предупредительном режиме аварийная система.

Бот был серьезно поврежден.

Бот-сателлит был поврежден и, видимо, не только не годился для полета, но и представлял серьезную опасность, потому как сидевший в нем человек с диадемой на голове вдруг вымахнул из люка и прыгнул вниз. Прыгнул он неудачно, его ноги подломились, и в следующее мгновение бот-сателлит глухо крякнул, словно живой, и стал в буквальном смысле разваливаться на куски. Обломками рухнувшей носовой части был тотчас же накрыт светловолосый, извивавшийся на полу, как червяк…

Акил вскинул вверх руки с зажатым в них плазмоизлучателем и торжествующе проорал несколько исступленных слов. Человек в длинном облачении, парящий на гравиплатформе, сделал резкий разворот и, вскинув свой плазмоизлучатель, выстрелил в ответ.

— Кажется, у этих ваших замечательных пришельцев тоже вовсю идет борьба с террористами, — прозвучал над ухом Гамова холодный, язвительный голос Абу-Керима, — эти парни в длинных одеждах ну просто ваххабиты какие-то! Серьезно упаковались. И стволы у них, оружие, значит, — тоже, кажется, серьезное…

В этот момент откуда-то из-под потолка закрытого шлюзового тоннеля спорхнули несколько крошечных фигурок, стоявших на таких же, как у людей в закрытых одеждах, гравиплатформах. Они стремительно помчались вниз, на лету выхватывая тонкие обоюдоострые шесты. Едва ли даже самый умелый стрелок сумел бы на такой скорости снять выстрелом хотя бы одного из них…

— Гареггины Акила!!!

Вся разработанная еще на Земле методика действий была сломана напрочь. Никаких замеров атмосферы, никаких скафандров (за исключением первой пятерки), никаких попыток установить контакт и таблиц, разработанных для этого… Космонавты с Земли один за другим покидали свои корабли. Лишь немногие из них наконец-то начали вникать в суть происходящего. И то, как показали последующие стремительно развернувшиеся события, суть эта оказалась ложной, мнимой, и все было совсем не так, как предположили и сообразно с этим отреагировали земляне.

Гареггины на гравиплатформах двигаются слишком быстро для обычного земного человека. Более того, они двигаются слишком быстро для среднестатистического уроженца Земли, даже когда не пользуются гравиплатформой, что они и показали, как достигли пола тоннеля и один за другим встали смыкающимся полукольцом, перехватывая бегущих людей в длинных одеяниях.

Леннар и Ориана, которые тоже летели на гравиплатформе, поспешили на помощь трем другим Обращенным — братьям Квану О и Майоргу О-кану, а также еще одному инфицированному амиаиином, туну Гуриану. Беллонец, впрочем, не дожил до вмешательства Леннара — он был пронзен клинком одного из гареггинов и даже не успел поставить защиту. Но он не успел и почувствовать боль, поскольку та, другая, боль, что пожирала его изнутри вот уже который день, была намного острее. Так что клинок гареггина принес ему скорее избавление.

С гримасой, так похожей на усмешку облегчения, на серых губах беллонский аэрг рухнул наземь, подломив под себя обе ноги, и так замер.

— Твою мать, — пробормотал майор Неделин, опуская стекло шлема, — они убивают друг друга! Черт побери… они ТАК похожи на нас… Неужели этот Абу-Керим угадал верно?..

На подлете Леннар произвел выстрел из «Дитя Молнии», а Кван О и Майорг О-кан уже вступили в бой. Двое гареггинов, первыми поравнявшиеся с личными телохранителями вождя Обращенных, слишком понадеялись на свою быстроту и отточенность реакции, дарованные им священным червем. Майорг О-кан пробил защиту первого с той же легкостью, с какой он справился бы с любым неопытным новичком, а его брат ударом боевой секиры разнес череп второго сардонара в кровавые ошметки.

Один из обломков черепной кости, описав в воздухе дугу, угодил прямо в стекло шлема одного из землян.

Над головами Квана О и его брата с криками пронеслись на гравиплатформах несколько гареггинов. Один из них оказался в зоне досягаемости Квана О и тотчас же лишился ноги до колена.

Тяжелый туман, дымное облако, свидетельствующее о неполадках в оборудовании транспортного тоннеля, почти достиг напольного покрытия и накрывал сцепившихся в схватке людей.

Костя Гамов видел, как из дымного развала вывалилась высоченная фигура человека с совершенно лысым татуированным черепом. Взлетела и опустилась тяжелая боевая секира, и один из космонавтов упал с пробитой головой. Не помог никакой шлем…

— Кван О! — прокричал Леннар, который еще мог видеть, что делают его телохранители. — Кван О, не тронь их!.. Это не… это не сардонары!..

Это были последние членораздельные слова, прозвучавшие над схваткой. Дальнейшее звуковое наполнение короткой и кровавой батальной сцены было соткано из боевых кличей, бессвязных воплей ярости и ужаса, натужного сопения и треска костей; кто-то плакал, кто-то молился, припав на колени, задыхался в агонии молоденький гареггин, из выпущенных кишок которого просовывал отлакированную черную голову червь гарегг… Ошеломленные, безоружные земляне (те, кто, к своему несчастью, успел покинуть корабли) были раскиданы в разные стороны этим стремительным ураганом из преследуемых и преследователей. Предательский туман придал и без того гибельной бойне дополнительную остроту и непредсказуемость. Впрочем, наиболее сообразительные поняли, что туман этот опускается сплошным столбом и накрывает пространство в сто шагов в диаметре, не более того, а дальше стремительно редеет. В числе этих сообразительных оказались и Абу-Керим, уже успевший подобрать клинок одного из убитых гареггинов, и Костя Гамов, и китаец Минога, и смертельно бледный Элькан, и майор Неделин, вооружившийся хваном, тем самым обоюдоострым шестом, одним из любимейших видов оружия гареггинов…

Широким, стремительным ложным замахом Леннар раскрыл защиту вставшего против него гареггина и разрубил тому грудную клетку. Вождь Обращенных мотнул головой и, быстро оценив обстановку, бросился на не затянутое дымом пространство. Он вывернулся из сизых клочьев и лицом к лицу столкнулся с одним из пришельцев, облаченным в ярко-оранжевый защитный комбинезон. Блеснули под стеклом шлема стиснутые зубы землянина…

В длинной одежде дайлемита, в нескольких местах испачканной кровью, с перехваченным маской и закрытым тканью лицом, с плазмоизлучателем у бедра и клинком, по которому и сейчас текла свежая кровь, Леннар выглядел угрожающе. Очень, очень опасно. Майор Неделин, который уже вооружился своим табельным пистолетом, выстрелил. Непостижимо, как он не сумел попасть в Леннара с трех шагов, стреляя фактически в упор. Не может живой человек уклониться от пули, пущенной с такого расстояния!..

…Леннар не успел парировать выпад другого пришельца. Тот держал в руках дымящуюся панель, гравиплатформу с выщербленным краем, принадлежавшую одному из сбитых братьями-наку летучих гареггинов. Наверное, никогда еще транспортный шедевр выходцев с погибшей Леобеи не использовался так нелепо, так не по назначению.

И никогда еще его использование не имело ТАКИХ последствий.

Размахнувшись, космонавт ударил Леннара металлической панелью. Удар пришелся точно по лицу, которое не успел прикрыть Обращенный. Ребро гравиплатформы врезалось в голову Леннара, в переносицу… Без звука тот откинулся назад и плашмя, всей спиной, грянулся на пол. Ребро панели проломило защитную маску и вдавилось в лицевую кость вождя Обращенных.

Удар такой силы и точности — даже явившийся следствием стечения многих необязательных обстоятельств, делом случая, безусловно, смертелен…

Рыжеволосый Акил прекрасно видел все это. Нет, даже не он один. Не только соправитель сардонаров… Это видели и многие гареггины, парящие над схваткой на гравиплатформах. Это видели и братья-наку, и в знак скорби над тем, ЧТО ему привелось увидеть, могучий Кван О уронил секиру и, повалившись ничком, взревел что-то дикое, состоящее из одних рваных, растерзанных согласных звуков:

— Вымхр-р-р… вгыр-рм!!!

Человек, который сразил Леннара — случайно ли, по умыслу ли, — был Константин Гамов.

Эпилог. ДЕЛО СЛУЧАЯ.

Гамов открыл глаза. Ему показалось, что прямо над его головой разорвался с натужным треском тяжелый, оплывающий черными складками занавес, и лезет из этого разрыва радужное желе, и выпускает из себя тусклые сполохи, от которых неприятно колет в глазах. Такое впечатление, что само небо испражняется на него. В ноздрях сидит отвратительный запах гнили и еще чего-то тошнотворного, отсыревшего, чему сразу и не подобрать названия… Радужное желе задрожало, по нему медленно прокатилась волна матовых бликов, и это дрожание, цепенея, сгустилось до четких контуров сводчатого серого потолка, покрытого темными пятнами, коричнево-ржавыми и почти черными.

…Наверное, это и есть обиталище полубогов, о котором маленький Костя Гамов когда-то написал в мятой детской тетради, найденной потом на чердаке сырой осенней дачи.

Он поднялся и огляделся по сторонам. Узилище, в котором он нашел себя, оказалось многоуровневым, оно состояло из нескольких площадок тесаного камня, поднимающихся к решетчатой железной двери и стиснутых меж двух высоких каменных стен. Ширина площадок была не больше двух с половиной метров. По стенам сочилась влага. Константину все это почему-то напомнило реку, зажатую шлюзами, — измученная вялая вода стекает из одного резервуара в другой, ниже уровнем. Гамов машинально протянул руку и коснулся кончиками пальцев слизистой поверхности стены. Он находился на самой нижней площадке. На той, что одной ступенью выше, валялся изуродованный скафандр, прорезанный в нескольких местах. От оранжевого комбинезона, которые следует надевать поверх скафандра, осталось несколько криво разодранных полос…

На самой верхней же площадке стоял внушительный чан серебристого металла; на него была наброшена полосатая черно-белая ткань, задравшаяся с одного краю. Пошатываясь, Гамов взобрался на эту площадку и, превозмогая мучительную тревогу, хотел уж было заглянуть в чан, но тут из-за решетчатой двери до него донеслись голоса. Слова были приглушенными, сыроватыми, словно разбухшими от сырости. Язык незнакомый. Фразы тяжелые, неуклюжие, словно грубым молотком бьют в край чугунного колокола. Или этот незнакомый язык вовсе ни при чем, просто тупо засевшая под черепом боль не давала пути иным ощущениям, кроме вот этой гулкой, все тяжелеющей муки…

Впрочем, если бы Костя Гамов и понял этот разговор, то его содержание вряд ли ему понравилось бы.

Говорили двое. Один из них не играет значительной роли в нашем повествовании, а вот вторым был не кто иной, как Грендам. Прорицатель, соправитель сардонаров был донельзя возбужден. После неожиданного появления Акила в зале Этерианы он даже протрезвел, что в последнее время было сродни чуду.

— Он утверждает, что это труп самого Леннара, — почтительно говорил ему собеседник, — однако же на теле не обнаружено стигматов власти, которые должны быть у него, как у вождя Обращенных. Эти… браслет и…

— И диадема, которую они называют полантом и при помощи которой Леннар говорит со своими ближними на любом расстоянии, — сказал Грендам. — Да, ничего из этого при нем не… не оказалось. Но это, несомненно, Леннар. Это он. Мне доводилось видеть его раньше. Это точно он. Свершилось. Но какова досада Акила!.. Ведь не ему привелось освободить бога! Не ему, а какому-то пришельцу, вынырнувшему из невесть каких бездн Илдыза! И ведь теперь, согласно канону нашей веры, этот пришлый должен получить титул Освободителя и стать голосом истинного божества в нашем мире! Кхм!.. Конечно, он все равно будет марионеткой в руках Акила и проживет недолго… но ведь наш премудрый соправитель, рыжеволосый дьявол Акил, не может вот так запросто умертвить того, кто разрушил темницу бога!

— Акил велел готовить большое гликко. Жертвенная пирамида уже высится на площади Двух Братьев. Не знаю, какую роль в ритуале веры Акил отводит этим пришельцам, но только… но только я им не завидую. Хоть один из них и убил самого Леннара…

Грендам засмеялся хрипло и страшно, маленькие глаза потухли и стали свинцовыми, мертвыми, словно от глубокого холода:

— Этот пришелец, которого сначала объявят Освободителем, еще будет долго и мучительно завидовать своим товарищам, которых умертвят на большом гликко. Акил не простит… Дело случая… Кто бы мог подумать, что Леннар падет от руки какого-то жалкого пришлого, который, как болтают разные глупцы, пришел к нам из Великой пустоты! Освободитель, да уж!.. Клянусь гнилым нутром Илдыза и всех его вонючих демонов! Ведь роль Освободителя наш милейший Акил отводил только для себя, ни для кого иного, недаром он с такой прытью кинулся наперерез Леннару туда, куда указал предатель!

— Кстати, а кто он, этот предатель?

— Один из Обращенных. Предают всегда друзья. Говорят, что Леннар сложил с себя стигматы власти и объявил своим преемником омм-Алькасоола!

— Алькасоола? Того, что ускользнул от нас в Первом?..

— Да, его. Верно, предатель решил, что Леннар вверился Храму, и выдал его головой сардонарам и многоустому Акилу, — пробормотал Грендам и снова принялся смеяться протяжно, надтреснуто и глухо, словно грохотала, ударяясь о забор под порывами налетающего ветра, жестяная посудина, подвешенная отпугивать зверье.

Раскаты этого смеха достигли и ушей Кости Гамова, ежившегося то ли от сырости подземелья, то ли от вступившего в жилы мерзкого, мерзлого страха.

Вот так. Как говорила мать маленькому Косте? «…Величественные люди с далекой планеты. Наверное, они красивы. Наверное, они справедливее и добрее нас. Ты думал о том, какими могут быть они, люди из других миров? Вот я думаю, что они непременно красивы. Никакие не мыслящие спруты, не уродливые говорящие головастики или разумное желе. Они — такие же, как мы, только лучше нас…».

Вот он, Контакт. Долгожданное столкновение цивилизаций. Как нелепо, как гнусно.

Ну что же, мама оказалась права. Да, не говорящие головастики и не разумное желе. Антропоморфные формы жизни. Люди. Люди! Но господи, он даже подумать не мог, НАСКОЛЬКО то, что он себе напредставлял, окажется отличным от реальности. А ведь он-то считал себя самым знающим из людей. Да, ни Элькан, ни Инара ничего не рассказывали ему про своих, но их самих он наблюдал-то не один год… Да что говорить о пришельцах — они такие же, как мы. Взять хотя бы Абу-Керима, сына нашего мира, такого же полноправного потомка сотен поколений, живших на Земле и ставших землей. Быть может, эти местные обладают даром проникать в человеческие мысли. Что хорошего, в таком случае, могли прочесть они в темном черепе террориста, который с лицом спокойным, гладким и безмятежным убивает своих собратьев, таких же, как и он, детей голубой планеты? И что они, эти люди из Корабля, должны ждать от пришлеца, в теле которого гнездится такая черная злоба, такое темное проникновенное спокойствие душегуба?..

Мысли скользили, расслабленные, обессиленные, почти лишенные смысла. Нужно ждать. Нужно просто ждать. Чего же он хотел — цветов и оркестра, или что тут заведено в музыкальной традиции пришельцев?.. Так, между делом, он, Константин Гамов, случайно убил человека. Возможно, того, что лежит сейчас в котле, чья рука свешивается по стенке этого котла, оцепеневшая, с длинными тонкими пальцами, легко изогнутыми предсмертной конвульсией.

Случайно? Нет, он бил осознанно. Делом случая было только то, что от руки Константина пострадал именно этот, а не какой-то другой человек. Случай… Как говорится в расхожей поговорке, случай — псевдоним бога.

…И не надо больше о Боге! Пусть о нем говорит ну вот хотя бы Абу-Керим, если он еще жив, буде у него еще такое желание!

Но отчего он, Гамов, так жалеет о содеянном? Он в своем праве! Эти пришельцы напали на них! Они убили нескольких землян! Да, он совершенно в своем праве, он должен был защищаться! И если бы не удар той дымящейся железякой по лицу человека в длинных закрытых одеждах, быть может, ему не выпало бы даже и сомнительной чести сидеть в этом вонючем подземелье со слизистыми стенами, рядом с вот этим котлом, откуда высовывается рука мертвеца.

Костя вздохнул и уставился на эту неподвижную кисть. Он не мог оторвать от нее глаз. Плыло, плыло в глазах. Забившая ноздри и поначалу нестерпимая вонь уже притупилась и только вяло ворочалась теперь в носу, ленивая, неспешная, липкая.

Конец?

И тут холодная кисть мертвеца вдруг дрогнула и поползла по краю котла. А может, это только показалось…

Книга 4. Чужой монастырь.

Пролог. СВЕЖАЯ КРОВЬ.

^{Художник И. Воронин.}

1.

Корабль, транспортный шлюз № 21.

— Да, — спокойно сказал Абу-Керим, сталкивая с себя труп, рухнувший на него в буквальном смысле с небес, — я знал, что с этими неверными пришельцами все будет не проще, чем с нами. Мои люди захватили в Москве Координационный центр этого проекта? На все воля Аллаха. И эти тоже действуют по его воле, хотя, наверное, думают, что им указывают какие-нибудь свои, местные боги. Вон какие экстатические рожи!

Слова эти, произнесенные на чистом русском языке, остались без ответа. Если не считать таковым дикий вопль, неожиданно вырвавшийся из уст типа, которого сам Абу-Керим вообще-то считал мертвым и только что столкнул с себя на землю. Впрочем, в роли земли выступало тусклое, серое покрытие, шершавое, холодное, заметно подрагивающее, словно там, в глубине, ворочалось и рокотало что-то живое и недовольное… В роли же трупа подвизался высокий, худой парень с удивительно нежной, совершенно лишенной волосяного покрова смуглой кожей, почти голый, если не считать узких темно-коричневых кожаных штанов, тесно шнурованных на щиколотках. В агонии он стискивал руками черный шест, на обоих концах которого тускло блестели два лезвия, а на его лице светилась длинная, белозубая, почти счастливая улыбка.

Тут же валялось и средство передвижения бойца — вытянутая металлическая платформа, неуловимо напоминающая доску для скейтборда. Впрочем, нет, не валялось: платформа зависла в нескольких сантиметрах от земли, и с нее стекала кровь и — с задней оконечности — струи жирного, остро и едко пахнущего зеленоватого дыма.

Парень в узких штанах вдруг откинул черный шест и, перевернувшись на спину, выгнулся всем телом. У него было такое счастливое лицо, что со стороны можно было подумать, будто он корчится от наслаждения, если бы… не огромная рваная рана в боку, из которой лезли внутренности. Абу-Керим сощурил глаза. Над его головой полыхнуло несколько вспышек, в двух шагах от него насмерть сражались люди, каждого из которых он видел в первый раз и большинство — в последний; но Абу-Керим, будучи неподвижен, не отводил взгляд от раны в боку неизвестного, раны, в которой что-то булькало и шевелилось, словно в потревоженной болотной трясине.

«Антропоморфны, — мелькнула быстрая мысль, — поразительное сходство с нами. Рожи, конечно, довольно страшные, но… В таком случае что у него со внутренностями?…».

Ответ был получен незамедлительно. Ответ тот выдавился из кишок умирающего жирным, блестящим от густой слизи столбиком пластичной черной массы; ответ обернулся червем с раздувающимися «защечными» капюшонами и неуловимо меняющей контуры головой, так, словно в ней не было черепных костей.

Червь буквально испускал флюиды чистой, незамутненной животной ненависти; и даже Абу-Керим, способный отсечь человеку голову с той легкостью, с какой повар шинкует капусту, отпрянул, отполз, толкаясь ногами и распрямляясь всем телом.

Прямо над головой Абу-Керима пронесся на гравиплатформе еще один гибкий смуглокожий человек с шестом и в тесных кожаных штанах и устремился к какому-то устройству, которое Абу-Керим мог идентифицировать весьма приблизительно. По его разумению, это был некий шаттл, летательный модуль внушительных размеров, длиной до пятидесяти метров. Шипя, как змеи, метнулись в воздухе несколько огненных вспышек, и Абу-Керим до боли вывернул шею, чтобы понять, каков источник этого света…

Оружие плясало в руках высокого рыжеволосого человека. Оружие, похожее на окаменевшего электрического ската, хищно поблескивающее черными плоскостями, с коротким двуглавым раструбом и фосфоресцирующим столбиком светового прицела. Рыжеволосый, с лицом почти белым и искаженным, как от боли, выстрелил раз, другой, и зеленоватые вспышки выстрелов, угодив в корпус модуля, напрочь развалили носовую часть.

— О, б…, гуманные инопланетяне, — выпростался из дымного облака кто-то говорящий по-русски, — убивают друг друга!.. Мы тут как нельзя кстати… Ты был прав, скотина!..

Абу-Керим сверкнул зубами, разглядев капитана Епанчина. Начальник экспедиции в разорванном на плече оранжевом защитном комбинезоне и с отошедшей нижней частью расколотого шлема выглядел живописно: по его боку текла кровь вперемешку с какой-то технической жидкостью (чужая кровь!), от спины валил белый дым, словно у Епанчина воспламенился спинной мозг. На правую щиколотку намотался какой-то пружинящий провод и полз по земле, отчего капитан заметно приволакивал ногу.

— Надо же так удачно попасть, — заметил Абу-Керим. — Так что я еще не самый плохой человек в Солнечной системе, как вы, капитан, верно, решили. Пока мы будем разбираться, кто тут кого убивает, они разберутся между собой и тогда примутся за нас. Если, конечно, мы первыми не начнем… А что далеко ходить за примерами? Вон погляди, как пресс-атташе вашего проекта усердствует!

— Не вижу… — пробормотал Епанчин, оборачиваясь.

Видимость в самом деле стремительно ухудшалась. Место, ставшее ареной кровопролитной бойни, рубки, в которой не сразу можно было и разобраться, кто против кого, стремительно заволакивал дым. Борта шлюза, эти высоченные, вогнутые стены, вздымающиеся под купол гигантского тоннеля, сначала затянуло легкой дымкой, неизменно густеющей, прихватывающей рубчатый металл бортов все крепче, все плотнее. Потом вдоль вертикальных бороздок на стенах шлюза повалили целые струи дыма и, наконец, огромное едкое облако, соткавшись словно из воздуха, накрыло место схватки — несколько десятков людей, сражающихся на земле, рассекающих воздух на гравиплатформах, выпрыгивающих из люков кораблей или, напротив, спешащих укрыться за броней. Капитан Епанчин и оказавшийся рядом с ним Абу-Керим еще могли смутно различить землян, одетых в оранжевые комбинезоны, но остальных… Дымные провалы, ширясь и снова стремительно схлопываясь, пока позволяли выхватить взглядом эпизоды бойни, распавшейся на множество мозаичных кусков, развалившейся, как кровавая туша под ударами мясника.

Невозможно судить, кто есть кто. Широкоплечий, костистый здоровяк с татуированным черепом взмахивает секирой и на лету разбивает голову смуглолицему на гравиплатформе… Вот человек, от бровей до пят затянутый в неверно поблескивающую, эластичную ткань, ловко отпрыгнул, разминувшись с устремившимся на него летуном. Клинок в его руках прыгнул, и второй смуглокожий на гравиплатформе упал с ужасающей резаной раной в груди, троекратно смертельной, похожей на оскал чудовища. Вместо зубов торчали белые обломки рассаженных ребер… Смуглокожий, лежа на спине, то вздрагивал всем телом, то замирал, выгибаясь и запрокидывая голову, и по губам его блуждала бессмысленная, нежная улыбка.

— Они еще живут после такого… — оторопело уронил Абу-Керим. — И еще ухмыляются! Ну-ну… Нет, нет, капитан, ты смотри на нашего!.. Кто бы мог ожидать от него…

Абу-Керим имел в виду высокого молодого землянина, с головы которого уже слетел защитный шлем, а из нижней губы, прокушенной и уже напухшей, текла по подбородку кровь. Этот последний подхватил дымящуюся плоскость гравиплатформы, чей хозяин валялся тут же в агонии, и попытался отмахнуться ею от мощного клуба дыма, напрыгнувшего на него, словно живое, сизое, шевелящееся чудовище. Потом землянин присел и, нащупав правой рукой шлем, непонятно как слетевший с головы несколькими мгновениями ранее, водрузил его обратно. В этот момент из дымного развала вывалился прямо на него тип в длинных одеждах, с перехваченным тканью — почти до глаз — лицом, забрызганный кровью. В руке он держал клинок, по которому текло, с рубящей кромки падали тяжелые капли… У бедра виднелось оружие, похожее на морского ската, — такое же, как у того рыжеволосого, что разнес летательный модуль…

Пистолетный выстрел, произведенный кем-то из землян, прозвучал жалко. Нет, не кем-то, а майором Неделиным, курирующим вопросы безопасности, и…

Майор промахнулся с ТРЕХ МЕТРОВ. Это было невозможно, но пущенная с убойной дистанции пуля каким-то неисповедимым манером разминулась с корпусом пришельца. Тот поднял клинок, и тяжелые рубиновые капли испятнали запястье и кисть, туго перебинтованную узкой эластичной лентой… Он замер, выжидающе глядя на землянина с мертвой гравиплатформой в руках. Дымилась выщербленная кромка… И в следующее мгновение человек в оранжевом земном комбинезоне что было силы ударил массивной панелью по лицу убийцы.

Вот тут и разнеслись слова Абу-Керима:

— …ожидать такой прыти!

Человек в длинных одеждах был быстр, очень быстр, и это ясно выявил его недавний поединок с летучим бойцом, чьей разбитой гравиплатформой завладел молодой землянин. Но сейчас он замер… замер и не предпринял никакой попытки отразить удар. Его отбросило на землю, и тотчас же над местом схватки, накрытым клубами дыма, пронесся низкий звериный вопль, полный боли, напитанный яростью раненого хищника. Кричал не тот, кого ударили разбалансированной гравиплатформой. Кричал высоченный боец с татуированным черепом, вооруженный секирой. Но сейчас он выронил свое оружие и сам упал на землю, беспорядочно колотя по ней руками и ногами, словно в припадке.

Тот, кого ударил землянин, лежал лицом вверх. Было видно, что ребро панели гравиплатформы проломило лицевую кость и повредило переносицу человеку в длинных одеждах. Он лежал совершенно неподвижно, с открытыми, пустыми глазами, а землянин потерянно стоял над ним и наблюдал, как стекленеет и обессмысливается взгляд пришельца. Потом он вскинул голову и увидел, как из клубящегося под сводом шлюзового тоннеля зеленоватого сияния выскакивают один за другим смуглокожие полуобнаженные бойцы на гравиплатформах и по сужающейся спирали или даже напрямую нисходят на него…

— Так, — сказал Абу-Керим, — вот видишь, капитан… Что вы там несли о гуманности? О предусмотрительности, бережном отношении к чужому жизненному укладу? Я так думаю, что нужно под шумок валить куда глаза глядят — иначе укладывать будет решительно нечего!

— А где профессор Крейцер? — пробормотал капитан Епанчин, хотя названный профессор его не слишком интересовал. Просто сработала давняя привычка человека, всю свою жизнь включенного в вертикаль команды и подчинения. И еще ставшая уже практически инстинктивной уверенность, что на поле боя спастись можно только командой, подразделением, боевой единицей, а одиночка обречен.

Но здесь и сейчас было поле совсем не того боя, к которому капитан готовился всю свою жизнь. И человек, стоящий рядом с ним на ЭТОМ поле боя был, пожалуй, едва ли не большим профессионалом, чем сам капитан. Поэтому когда он окинул капитана красноречивым взглядом и, молча повернувшись, двинулся куда-то в сторону, капитан только скрипнул зубами и еще раз повел глазами, окидывая шлюз отчаянным взором. Но едкий дым, совсем уже затянувший шлюзовую камеру, окончательно скрыл от его взгляда оранжевые пятна земных скафандров. Как запоздалые отблески умершего солнца, растаяли в зрачках капитана Епанчина люди в оранжевых комбинезонах. Даже этот неугомонный пресс-секретарь, только что выигравший рукопашную схватку с аборигеном, куда-то исчез. Поэтому капитан стиснул зубы и сгинул в густом сером дыму, который перевивали бурые полосы и низали проблески длинных зеленых искр.

2.

Горн, столица Ганахиды (Четвертый уровень Корабля).

Хозяин подземного кабачка подпрыгнул так, что стала видна из-за прилавка его волосатая грудь в вырезе мятой желтой блузы. Хозяин был совсем маленького роста, и не помогали ни эти дурацкие прыжки, ни ботинки на высокой, пружинящей подошве, за немыслимые деньги купленные у одного храмовника-расстриги, бывшего Ревнителя, приторговывавшего бытовыми секретами Храма. Посетитель смотрел с явной насмешкой на ужимки трактирщика. Произнес хрипловатым баском, в котором звучала ирония:

— Ну-ну, уймись, удалец. Преславный Акил все равно не возьмет тебя в гареггины…

— Упаси боги! — осенил себя охранным знамением хозяин. — К чему ж в гареггины? Даже если б был я высок, строен, быстр? У меня жена и четверо детей.

— Четверо? Ну твоего старшего, я слышал, третьего дня прирезали горячие ребята из числа сардонаров Акила и Грендама. Этим лучше не попадаться, если они не в духе! Да и жена у тебя, насколько я знаю, тоже преставилась, причем довольно давно.

Нельзя сказать, что эта скорбная новость сильно расстроила трактирщика. На его плоском, желтоватом лице промелькнуло что-то вроде смутного облачка досады, но тотчас же он смахнул его энергичным движением бровей и заметил:

— Сейчас вообще лучше не высовываться. То ли дело раньше! Все просто, все понятно. Чти законы Благолепия, уважай Храм, бойся Ревнителей. Работай, молись. Все просто, все понятно, — повторил хозяин и снова предпринял жалкую попытку казаться выше ростом. — А потом, когда появился этот Леннар и его Обращенные…

— Что? Ну?… — склонившись ближе к трактирщику, терпеливо выспрашивал посетитель. — И что — Леннар?

— А ну эти разговоры! — заявил трактирщик. — Очень нужно! Еще чего… Я вообще не люблю таких разговоров. Гареггины многоустого Акила и мудрого Грендама, да продлят боги дни соправителей, скоры на расправу. Не люблю я этих разговоров. Да! От них, почитай, один вред. Живет у нас в квартале Габриг, так он уже пережил трех правителей, двух Стерегущих Скверну, а теперь вот застал и Обращенных, и сардонаров, и, дадут боги, их переживет, и всех нас еще переживет. А почему? А все потому, что в детстве лягнул его осел — и у него отнялся язык. Не люблю болтать! — весомо присовокупил хозяин. — Все беды человеческие из-за не в меру длинного языка. И вообще, произносить длинные речи — это привилегия сильных. Недаром в свое время Храм издал мудрый закон Семи слов, ну по которому простолюдин имел право произносить не больше семи слов зараз. И это совершенно правильно!

— А сколько уже произнес ты, не считал, а, Снорк? — откликнулся посетитель.

— Да ну… Времена изменились. А что это ты такой любопытный? — переменил тон трактирщик Снорк и снова подпрыгнул. — А? КТО ты вообще такой?

— Да можешь считать, что никто, — ответил посетитель.

— А раз никто, что ж выспрашиваешь? Вон бери блюдо с едой и вино и усаживайся себе за столик, пока я стражу не позвал.

— Можно подумать, что ты для каждого болтуна вызываешь стражу. Ты бы давно разорился, стражники-то известные мздоимцы, а сейчас и вовсе распоясались. Особенно те, у кого есть прихват среди влиятельных сардонаров.

— Они все себя влиятельными называют, — отмахнулся трактирщик, — кичатся тем, что мельком видели Грендама или разговаривали с ближними гареггинами многоустого Акила, ну и что? Я же не ору на каждом углу, что в свое время в мой трактир приходил сам великий Акил, когда еще не возвысился…

— В самом деле?

— А то! И не так уж давно это было… тут, в зале, быть может, есть забулдыги, которые сиживали вместе с ним за кувшином хорошего вина.

Посетитель почесал в затылке и, качнув головой, пробормотал себе под нос: «Ну что, может, оно и так», взял свой заказ и вразвалочку отправился за столик. Хозяин довольно неодобрительно посмотрел ему вслед и буркнул:

— И чем это все кончится, непонятно… Ничем хорошим. Ничем хорошим… Зиг, где копченое мясо? Зиг, я что, должен сам бегать?

Выглянул Зиг, тощий подросток с круглым лицом потомственного дегенерата, и принялся что-то раздавлено мямлить. Трактирщик Снорк только вздохнул: младший сын явно не годился даже в качестве прислуги, тот, которого третьего дня убили расшалившиеся гареггины, кажется, был посмышленее. Хотя, сказать по чести, и старшенький был болваном редкостным. Потомство, потомство!.. Трактирщик вспомнил мать своих четверых детей, умершую в прошлом году точно перед городской ярмаркой, словно не могла пожить несколькими днями дольше и избавить его от значительных убытков! Кто может родиться от этой рыхлой женщины с чудовищными, глыбистыми бедрами, с выкаченными водянистыми глазами и бородавкой на складчатом подбородке, от мерзкой, тоскливой бабы, не умевшей даже смеяться? Бессмысленный страх в глазах, складка у рта, эти слюнявые губы, слова неразборчивы, почти мычание… Страх, бессмысленность, вонь… И ведь таких трактирщиц большинство. Трактирщик Снорк был в некотором роде философом и любил про себя размышлять о тщете человеческого существования и о том, что мир, обступающий его все теснее и зловоннее, медленно погружается в трясину вырождения. Кровь!.. Только свежая кровь спасет это быдло от окончательного уподобления животным, вот этим тварям, которых он, Снорк, ежедневно разделывает у себя в подсобке здоровенным мясницким топором. И тогда что ужасного в том, что гареггины славного Акила зарубили его, хозяина, сына? И что дурного в том, что эти гареггины, мощные и гибкие парни без следа вырождения на молодых лицах, зарежут еще парочку таких дуболомов, а потом впрыснут семени в какую-нибудь местную дурочку? Трактирщик как-то видел книги, запрещенные Храмом к чтению простыми смертными, непосвященными, и в этих книгах высказывается страшная тайна о том, что сношения между родственниками ведут ко все более больному и бессмысленному потомству.

А что такое окраины Горна? Это котел, в котором на медленном огне варятся роды, сплошь напитанные обшей кровью, старой, вялой, унылой. Столпы сословного семейного уклада, предписанного Храмом, не давали плодиться иначе. Да что простые люди?… Даже короли и правители в своих связях и браках не могли выходить за пределы весьма узкого круга, очерченного хранителями Благолепия, и еще помнят, как полтора века назад родился у правительницы Нижней земли, Арламдора, двухголовый младенец с руками, похожими на лапы ящерицы. Правда, приписали это уродство действию родового заклятия, но начитанный трактирщик-то мнил, что знает причину не хуже посвященных из Храма.

Безнадежно повторив фразу о копченом мясе и убедившись, что в кладовую все равно придется идти самому, он отпер ржавым ключом дверь в подвал и стал осторожно спускаться, нащупывая правой ногой каждую ступеньку из сточенного тысячами шагов тесаного камня. На стене поблескивал мутный фонарик, подпитываемый из корявого «пальца Берла». Когда-то у трактирщика было три таких «пальца», но один был сломан не в меру пытливым младшим сынишкой, а еще один упал в огонь и взорвался, разметав угли и пробив стенку котла. Недаром храмовники запрещали выяснять, как устроены «пальцы Берла», доставшиеся обывателям от их пращуров…

В подвале он зажег простой смоляной факел. Косая полоса света взрезала стылое, серое пространство, загроможденное многоуровневыми полками, шкафами, клетями. Хозяин покрутился на месте, припоминая, где что у него хранится, скользнул мимо здоровенной винной бочки с кривым краником и потянул на себя тяжелую дверцу шкафа. Дохнуло холодом, сыростью, потом в ноздри трактирщика влился характерный запах закопченного с травами и приправой мяса. Снорк вытянул из-за пояса большой нож и, крепко взявшись за окорок, уже хотел было оттяпать хорошенький такой кусок, но тут соседний шкаф, высоченный, до самого свода подвала, заметно дрогнул, и с его верхних полок посыпалась древесная труха. Снорк нахмурился. Грызуны? Или расплодившиеся в подземельях города одичавшие псы, которых начали истреблять по приказанию Первого Храма в трех землях, и Верхних и Нижних, еще в ту пору, когда трактирщик был молод и только заделал первого своего ребенка?… Пробрались и…

Нет, решил он. Все гораздо проще. Конечно, залез сюда кто-то из прислуги или даже нахальный поваренок, который украдкой жрет хозяйские припасы. Ну ничего!.. Трактирщик давно собирался с ним рассчитаться, и вовсе не едой и тем более не денежной платой. Человеческое мясо вкусно и питательно, и многие посетители заведения охотно станут есть блюда, приготовленные из этого поваренка по одному из тридцати семи рецептов. Будут, даже если узнают, ЧТО за мясо пошло на приготовление кушанья. В конце концов, человеческая жизнь в последнее время стоит, верно, меньше добротно прожаренной отбивной и куда дешевле, скажем, мясного рулета, приготовленного по-беллонски с острым кровяным соусом. Конечно, по закону, данному соправителями Акилом и Грендамом, употреблять в пищу себе подобных имеют право только сардонары, но… законы для того и существуют, чтобы их нарушать. Ну если узнают, что за мясо… Оно конечно, убьют. Вырежут всю трактирщикову семью, и вся недолга. «Но лучше уж так, — размышлял ушлый Снорк, — лучше пусть так, пусть риск, чем дохнуть от нужды и безденежья, а эти нужда и безденежье точно придут, когда начнешь соблюдать все законы, все указы… Послушание — оно тоже с умом должно быть…».

Умный и хваткий трактирщик Снорк поднял нож, и вот тут шкаф вздрогнул так, что с верхних полок рухнули мешки, а внушительный кувшин с маслом просвистел у самого уха хозяина, с грохотом впечатавшись в холодный пол. Волна вязкой, сладко пахнущей жидкости окатила ноги Снорка до колен.

— Задница Илдыза!.. — выругался он и поднял сначала одну, потом другую ногу, а затем задрал голову и глянул вверх, на полки, с которых продолжала падать многолетняя их поклажа. — Это еще… что за?…

И вот тут шкаф подпрыгнул и практически развалился надвое, а уцелевшие полки стали разом выворачиваться и выпадать вместе со всем содержимым. Хозяин попятился; где-то посередине подвала он навернулся через котелок, скатившийся с верхотуры, и шмякнулся об пол как жаба. Шкаф накренился и, развалившись на несколько частей, осел неряшливой грудой. Там, где еще несколько мгновений назад громоздились припасы и хозяйственные принадлежности, темнел пролом в серой каменной стене. Зазубренные края пролома сочились струями густейшей бурой пыли. Из пролома выдавливались длинные, тягучие звуки на одной ноте, сливающиеся в тоскливый гул. Без страха, скорее с удивлением и смутной досадой смотрел на это трактирщик, который в последнее время отвык удивляться чему бы то ни было, ибо люди, пришедшие к власти в его городе и мире, ничто не считали невозможным, ничто не полагали недопустимым и запретным. Во всяком случае, для себя. Дымный развал стены содрогнулся, словно огромная пасть, подернутая судорогой и спазмом. Полыхнула коротенькая зеленая вспышка. Раз, и другой, и третий. Потом затрещало, просыпался сноп искр, и свет, дернувшись, остался ровен и неизменен. Снорк заморгал, из провала в стене один за другим стали выходить люди в диковинных оранжевых одеждах, плотно прилегающих к телу. На некоторых были головные уборы, закрывающие весь череп и примыкающие к воротнику одежд. Вышедший первым высокий, грузный человек средних лет спросил что-то на языке одной из Нижних земель, а потом, присмотревшись к шевелящемуся на полу Снорку, спросил на разновидности ганахидского наречия:

— Где мы? Я верно угадал?

— Горн, — вырвалось у трактирщика Снорка, — это Горн, стольный город Ганахиды. Вы… что вы хотите?

— Мы пока что ничего не хотим, — спокойно сказал неизвестный, в то время как за его спиной возникли еще пятеро. — Ты хозяин? Это, судя по запаху, какая-то кладовая, не так ли?

Снорк тупо смотрел на людей в ярких одеждах, ядовито поблескивающих в полосе зеленого света из пролома. Моргал. Машинально пошарил по полу руками и, нащупав так и ненадрезанный окорок, жадно притянул к себе и впился зубами в ароматное мясо. Жуя, он не мог услышать и тем более понять негромкие, едва уловимые слова одного из «оранжевых», произнесенные на незнакомом языке:

— Ну и урод, черт возьми…

3.

Земля, Москва — Байконур.

— Связь пропала.

— Они вошли в контакт?

— Да, несомненно. Не исключено проникновение в исследуемый объект. Хотя, быть может, станция и челнок попросту попали в сферу воздействия силового отражающего поля НЛО и не фиксируются нашими приборами. У нас катастрофически мало внятной информации о корабле пришельцев, так что прогнозировать развитие событий по меньшей мере бессмысленно.

Помощник Президента России по национальной безопасности, заместитель председателя Совбеза генерал Ковригин выслушал этот вывод, который представлялся ему столь же очевидным, сколь и малоперспективным для дальнейшей разработки. Собственно, и связывался он с Центром управления полетами только для проформы, из необходимости немедленно доложить президенту самые свежие новости. Хотя какие тут могли быть новости…

То, что ситуация давно вышла из-под контроля, генерал Ковригин отлично осознавал. Ибо она, эта ситуация, весь сложнейший, многоуровневый расклад по проекту «Дальний берег» вышли из-под контроля еще до того, как корабли (базовая космическая станция и спейс-шаттл) стартовали с космодрома. Потому что в развертывание глобального проекта вмешалась сила, которая стандартно, предсказуемо и все равно неотвратимо влезает в жизнь человечества все последние годы. Международные террористы, всесторонне осведомленные и «заряженные» кем-то из глубоко инкорпорированных в проект персон, проникли на территорию секретного Координационного центра «Дальнего берега», базирующегося непосредственно в Москве, и получили полный над ним контроль, а также захватили церковь напротив Координационного центра. С заложниками… Требования были предельно просты: ввести в экипаж кораблей троих террористов. Последствия могут просчитать даже люди, не обладающие особой фантазией…

Главой террористов был человек по имени Абу-Керим.

Размышляя о принципах комплектования экипажа кораблей, генерал Ковригин все чаще хмурил брови. Думается, это мимическое движение было свойственно не ему одному по эту и ту сторону Атлантики, а равно на тихоокеанских рубежах. Стоило ли идти на поводу у отдельных аналитиков, ратовавших за кардинально новые фильтры отбора тех, кому суждена историческая миссия Контакта? Так или иначе, но жребий брошен, как говаривал один любитель путешествовать с шумом и помпой.

— Я думаю, мы находимся в преддверии грандиозного скандала, генерал.

— Вопросы такого уровня все равно решаются на самом верху, — совершенно без выражения сказал Ковригин.

— Но крайними сделают нас. Впрочем, как и наших европейских, китайских, американских коллег, специалистов соответствующего профиля… Однако главную ответственность все равно возложат на Россию.

В конце концов, это российский профессор Марк Крейцер, по сути, стал отцом проекта «Дальний берег» и разработал революционные технологии, благодаря которым…

— Российский?

— Вы придираетесь к его происхождению, генерал? Крейцер?… Ну немец или еврей. Хотя его отчество — Иванович. В конце концов…

— Я не о том. Хотя в самом деле имел в виду его происхождение. Он сам рассказал мне об источнике его революционных, как вы выразились, технологий. Он принес их ОТТУДА- С орбиты Луны. Он выглядит на пятьдесят с лишним, но на Земле провел только пять лет.

— Вы хотите сказать, что…

— Хочу сказать, что, — мрачно повторил генерал Ковригин. — Его настоящее имя Элькан, и он не имеет к нашему миру никакого отношения. То есть не имел до последнего времени.

Повисла недоуменная пауза. Собеседник генерала осторожно кашлянул и проговорил:

— Вот про время я и хотел бы уточнить… Я всецело доверяю каждому вашему слову, а работа в области космонавтики отняла у меня способность удивляться чему бы то ни было. Но тем не менее вы упомянули, что этот условный Элькан находится на Земле пять лет. Между тем как звездолет пришельцев попал в поле видения приборов относительно недавно, несколько месяцев назад. Так как же?

— Он сам объяснил КАК. Но не об этом речь. Сейчас у меня плановый сеанс с президентом. Вам, думаю, тоже будет чем заняться там, на Байконуре.

— О, вы не ошибаетесь, генерал, — с горечью ответил его собеседник, затерянный в степях Казахстана.

Часть I. ВХОД.

Глава первая. МНОГО НОВОГО…

1.

Горн, Ганахида.

Те из граждан России, кто искренне недоволен существующим миропорядком, ужимками правительства, клоунадой телевизионных прим, сексом в исполнении жены и заочной трепанацией черепа в исполнении тещи, а еще всем тем, что совокупно именуется серенькими словечками «быт» и «повседневность», просто никогда не оказывались в положении гражданина Гамова.

Что является наиболее неприятным при пробуждении? Разумеется, свирепая трель будильника. Одухотворенное лицо жены или, еще хуже, совершенно невнятная женская мордочка со следами явного похмелья на лице и легким флером первого знакомства… Ну наконец — бодун.

Впрочем, все эти — безусловно свойственные русской ментальности — неприятные нюансы иного пробуждения совершенно естественно и непреклонно меркнут перед тем, что обнаружил Костя Гамов, которого угораздило открыть глаза в очаровательном помещении. Оно было затиснуто между двух магистральных стен, шло уступами, площадками длиной метра два каждая. Очень сыро. Между стенами было не больше трех шагов. Они слагались из грубых тесаных камней, впрочем пригнанных друг к другу так плотно, что нельзя было просунуть и кончик ножа. Хотя ножа у Гамова не было, да и, как показали последующие события, он едва ли пригодился бы.

Вход в узилище был перекрыт мощной ржавой решеткой. Гамов, находящийся на последней, нижней площадке, поднял голову на затекшей шее (даже помогая себе рукой) и увидел падающие на прутья решетки размытые тени. Там, за решеткой, стояли двое и беседовали. Со своей позиции Константин едва ли мог разглядеть подробности… Сырые, надтреснутые слова на незнакомом языке падали одно за другим.

Гамов поднялся на ноги и, взобравшись на следующую площадку, ощупал свой изодранный скафандр, который сорвали с него при транспортировке в это уютное местечко с мокрыми каменными стенами, воссоздающими в памяти картонные ужасы детских аттракционов-страшилок. Скафандр был пробит в нескольких местах. Оранжевый же комбинезон, который положено надевать поверх скафандра, был разрезан на несколько неровных полос, залит чем-то едким, мерзким, определенно напоминающим по запаху нашатырный спирт, но с тошнотной кисловатой примесью. Гамов осторожно наклонил голову к правому плечу, и в мозгу шевельнулась застоявшаяся, тугая боль. Тяжелая, неповоротливая, как от удара массивным, тупым предметом.

На самой верхней площадке, той, что была ограничена ржавой решеткой, стоял большой чан из тускло поблескивающего серебристого металла. По стенке котла стекали мутные блики. На внушительную посудину был наброшен полог черно-белой полосатой ткани, который, однако, не закрывал всего чана, оставляя открытым небольшой прогал темного пространства.

Именно из этого не затянутого тканью прогала высовывалась почти белая рука, неподвижно зависшая на краю чана. Длинные, тонкие пальцы, как у пианистов. Стылая синева под ногтями, припухлости на за пястье, схваченном, как браслетом, засохшей струйкой крови.

— Так… Нормально вчера погуляли, — неопределенно сказал Константин, поднимаясь еще на одну площадку выше и рассматривая и мертвую руку, и — на серебристой стенке котла — мутное собственное отражение с непомерно раздутой, словно флюсом разнесенной, правой щекой и дико выпученным правым глазом; в то время как левая половина лица ввалена и тоща, будто на средневековых гравюрах, дающих краткий экскурс в ад. — Это… интересно, кто это там?

Ответа на этот риторический вопрос, как и следовало ожидать, не последовало.

Если, впрочем… не считать ответом то, что белая кисть едва заметно дрогнула и скрюченные пальцы беззвучно проползли по краешку чана. Гамов невольно закрыл один глаз, вторым взглядывал быстро и мутно, как пугливый подросток на просмотре жутковатого японского ужастика, слабо адаптированного под европейскую ментальность.

По лбу Гамова потекло несколько холодных струек пота. Пота? Или же все-таки капнуло с потолка? Так или иначе, но он вытер ладонью увлажнившееся лицо, лихорадочно перебирая в голове подробности того, что произошло в шлюзе.

— Нормально вчера погуляли, — повторил он, — остальные, наверно, еще отдыхают…

И вот тут Гамов прикрыл рукой глаза, и встало перед мысленным взглядом короткое, яркое, жирно подтекающее зеленоватым дымом видение: человек в длинных одеждах, испачканных кровью, в перекосившейся лицевой маске. Темные волосы выбиваются из-под шапочки, сработанной из мелких металлических колечек, волосы спутаны и влажны. Человек вываливается на Гамова, кажется, прямо из разваливающегося и набухающего дымного столба, его глаза пронзительны, темны и тревожны, а в руке опадает каплями крови длинный темный клинок — и что, ЧТО остается делать землянину на арене этой бойни, где жизнь и кровь расточаются так щедро, так дешево…

Кисть снова дернулась. Теперь Гамов знал совершенно точно, что нет, не показалось. Эта рука принадлежит не трупу, еще не трупу.

Любопытство губит человека. Но, с другой стороны, именно любопытство стало катализатором множества открытий, без которых человеческую цивилизацию сейчас невозможно и помыслить. Некоторое время Костя Гамов стоял на месте, снедаемый нервной дрожью. Он крепко стиснул челюсти и замедлил дыхание, так что стали ощутимы и слышны удары сердца. Потом он приблизился к чану и прикоснулся сначала к его стенке, а потом к полосатому черно-белому пологу. Досчитал до десяти. Завораживающе мягко, приятно кружилась голова. Гамов подумал и сосчитал дальше — сначала до двадцати, потом — медленно, с гулкими паузами, за время которых проскакивало по три-четыре содрогания сердечного мешка, — до двадцати пяти.

И потянул полог.

Впрочем, не успел он разглядеть, кто лежал на дне чана, как загремела та самая ржавая решетка, вытягивая из отверстий в стене длинные, как клыки хищника, острия. Гамов вскинул голову. В проеме появились двое. Сейчас Константин имел полную возможность разглядеть здешних гостеприимных обитателей. Эти двое, очевидно, принадлежали к сливкам местного общества и представляли персонал тюрьмы. Оба были хороши. Обо всем этом свидетельствовали их плоские темные рожи, на которых красовались желтоватые, цвета сильно разведенного водой светлого пива, глаза, толстые, размазанные на пол-лица носы, плоские же серые губы (верхняя вздергивается при малейшем мимическом движении и открывает желтые зубы; зубные ряды фрагментарны и зияют щербинами). Одеты красавцы в грубой ткани серые штаны и накидки чуть выше колен. Накидки перетянуты плетеными веревочными поясами. Голова одного из парочки перетянута кожаным ремешком, на котором оттиснуты какие-то красноватые значки. Вид у обладателя ремешка куда более гордый и независимый, чем у его напарника. Костя Гамов мог бы предположить, что единственная сработанная из кожи деталь туалета придает некий статус, отличный от положения простого смертного. Однако никто не соблаговолил выделить ему время на такое предположение — его взяли за руки и потянули за собой. Гамов, в студенческой молодости как-то раз угодивший в КПЗ по возмутительному недоразумению, ожидал, что эти малорослые (ему по плечо) и желтоглазые товарищи будут грубо и злобно указывать землянину его жалкое и незавидное положение, — но напрасно. Ничего подобного… Желтоглазые были сдержанны и спокойны, даже скованно-спокойны, на Гамова поглядывали скорее с любопытством… Константин отметил также, что, проходя мимо чана, откуда высовывается эта страшная, белая и уже замершая, снова обездвиженная рука, они как-то приседают, словно стараясь казаться еще меньше, и вжимают головы в широкие костистые плечи.

На выходе из подземного узилища стоял третий. Этот был другой, и хватило одного взгляда, чтобы уразуметь это. Третий был высок, ростом не ниже Гамова, с почти детским лицом и очень нежной кожей, перламутрово-переливающейся изнутри. Гамов видел таких же — быстрых, смуглокожих, пластичных, с движениями одновременно плавными и рвано-хищными — там, в шлюзе. Те, что передвигались на гравиплатформах; те, что смеялись, получая безусловно смертельные раны и корчась уже на земле…

Желтоглазые недоделки подтолкнули Гамова к смуглолицему. У того были большие неподвижные глаза и отсутствующий взгляд. Он впустил в эти глаза, в расширенные зрачки отражение Костиного лица и, помедлив, застыл. Облизнул губы нежным розовым языком. Потом раздвинул углы рта в улыбке, которая может означать решительно все что угодно: презрение, иронию, любопытство. Все, кроме страха. Глядя на это нежное, полудетское лицо, на высокие, красивые скулы и темные глаза, Гамов вдруг подумал, что страх несвойствен этому типу, который, верно, не совсем в себе. Быть может, под воздействием препарата соответствующего профиля?

Смуглолицый что-то сказал — коротко, негромко, отрывисто. Желтоглазые тотчас выхватили из-под одежды короткие, грубо выделанные клинки из тусклого темно-желтого металла и, вскинув их в полусогнутой правой руке на уровень лба, с двух сторон приступили к Гамову. Глядя в мускулистую спину смуглолицего, Константин проследовал длинной галереей с темными нишами по левую руку и маленькими, забранными редкой решеткой окнами под потолком, по правую.

Он не сразу понял, что вышел из здания под открытое небо. Да и само открытое небо — голубовато-серое, с тускловатыми прожилками и тяжелыми, угловатыми, напоминающими куски прессованной глины облаками, — так не походило на небесный купол Земли. Гамов обернулся, меряя взглядом низенькое здание с полуобвалившимся фасадом и невнятной дырой прохода, из которого его только что вывели. Лепная бахрома пущенных по балкам и карнизам украшений, траченных временем и людьми, выглядела откровенно жалко. Как единственный кариесный зуб в гнилой пасти нищего, торчал над западающей крышей здания шпиль, по бокам которого висели неподвижно два полуразложившихся трупа. Очевидно, архитектурная эстетика здешних мест вполне допускала такие стихийные вольности…

Гамова подтолкнули к повозке, запряженной двумя… лошадьми?.. Животные, впряженные в это, с позволения сказать, транспортное средство, определенно напоминали земных лошадей, однако были ниже, мощнее, обладали более короткими ногами и увесистыми крупами, а приплюснутые зубастые морды определяли некое сходство с земными рептилиями. Однако это были, без сомнения, лошади, и использовали их как тягловую силу. Бежали они, впрочем, настолько резво, насколько позволяла чудовищная дорога, что-то среднее между мостовой и канализационным стоком, по которому непрерывно текла и журчала дурно пахнущая жидкость. К запаху этой жидкости примешивался еще один, сладковатый, тошнотворный, и Гамов, насторожив свою память, попытался угадать, вспомнить, что же это за знакомый запах.

Вспомнил. Давно это было… Летом, после окончания первого курса, когда Константин подрабатывал в похоронном агентстве. Очень забавное было то трудоустройство. Масса впечатлений. Одно из впечатлений — первое посещение морга, где в воздухе стоял вот такой же сладковатый трупный запах, перемежаемый острыми парами медикаментов и химикалий.

В повозку к Гамову сел и смуглолицый. Его лицо казалось вырезанным из твердой породы дерева. Удивительная бедность мимики!

Маршрут поездки с сопутствующими достопримечательностями разглядеть было невозможно, так как, сев напротив Константина, парень с полудетским лицом задвинул за собой решетку и энергичным движением спустил на нее полог. При этом под нежной кожей перекатились такие мускулы, что у Гамова отпало всякое желание противиться судьбе или хотя бы обозначать сопротивление. Ну даже в теории.

Тряска продолжалась около десяти минут, по оценке Гамова — хотя он сомневался, уместно ли тут применять земные величины.

О том, ГДЕ он находится и ЧТО произойдет с ним в ближайшем будущем, которое уже не рискнешь промерить земными единицами, он предпочитал не задумываться.

Тряска и подпрыгивание на ухабах прекратились, и затянутая решеткой повозка с земным гостем остановилась. Смуглолицый откинул полог, оттянул задвижку, и створка, сыто поблескивающая темной смазкой, отошла, давая проход наружу. Гамов увидел весьма просторную площадь, посреди которой высилось нечто темное, громоздкое, очертаниями напоминающее пирамиду. Со всех сторон площадь была обнесена строениями. Смуглолицый поднял руку, указывая на высящееся прямо перед ними здание с тремя купольными башнями, с резными несущими колоннами и живописной аркадой, на которой были разложены огни. С фасада здание было обнесено крытой галереей, по которой двигались — словно в заданном ритме и согласно амплитуде — люди в одеяниях темных и полосатых, с покрытыми головами и с лицами, перехваченными масками.

У входа в колонную галерею, завершенную фронтоном, в свете двух мощных факелов вытянулись двое смуглокожих атлетов, похожих на того, что сопровождал Гамова, как родные братья. Нет, у них не было столь значительного сходства черт, но какая-то запрограммированность внешнего облика, отсекающая все лишнее и не дающая места фантазии, делала этих людей похожими как два восковых слепка с одного и того же ключа.

Оставалось узнать, какие двери открываются этими ключами.

И стоит ли вообще входить…

Впрочем, мнения Гамова никто не спрашивал, и уже через пару минут и две сотни шагов оказался он на той самой открытой галерее, освещенной такими же факелами, что и на входе. Среди множества людей в темных и полосатых одеждах… Под взглядом рыжеволосого человека, который стоял, положив руку на искусно изваянную желтую статую какого-то нелюдя, своим купольным затылком доходящую рыжему до пояса.

Гамов сразу же, пуганым диким инстинктом, понял, что этот рыжеволосый тут главный. И кажется, именно его видел он в шлюзе во время того скоротечного боя, и именно этот человек с рыжими волосами, обтекающими характерное лицо с точеным носом, тяжелыми надбровными дугами, применил оружие, похожее на хищного электрического ската.

Смуглолицый, приведший Гамова, склонился перед рыжеволосым и бросил короткую гортанную фразу, оканчивающуюся словом «Акил». По тому, как оно было произнесено, землянин угадал, что это имя рыжеволосого.

Акил.

— Ты свободен, Таэлл, — произнес многоустый Акил, тот, кто шествует рядом с пророком, один из Двух, предводитель сардонаров. Нет смысла перечислять все титулы рыжеволосого, ибо они наслаивались по мере его свершений, а равно и досужей молвой и добирали в своем числе практически каждый день. — Иди, гареггин.

Тот, кого он назвал гареггином Таэллом, отошел на несколько шагов и, став спиной к колонне, замер как изваяние. Рыжеволосый Акил уставил в Гамова неподвижный взгляд. Наверное, у них у всех такая манера гипнотизировать взглядом гостей и замирать в жалком подобии мхатовской паузы. Даже слова, произнесенные на этом языке, тягучие, вязкие, как строительная замазка. Единожды испачкав в них язык, уже, верно, не хочется разевать рот, так что неудивительно, что они все тут такие молчаливые и сдержанные, подумал Константин.

И тут произошло самое забавное. Рыжеволосый Акил поднял руку, сломав неподвижность этой живой скульптурной композиции из двух или трех десятков людей, и все они разом рухнули на пол, широко разбросав руки и ноги и до отказа выгнув шеи, — так что прямо к Гамову обратились все лица, совершенно неподвижные, белые и темные. Сам Акил опустился на одно колено, то же сделали и смуглолицые парни в узких кожаных, тесно шнурованных на щиколотках штанах. Акил шевельнул поднятой вертикально ладонью, и один из гареггинов поставил к ногам Гамова чашу, похожую на лепесток цветка и едва заметно покачивающуюся. В ней была тягучая темная жидкость, пахнущая свежо, остро, дурманяще. Избавившись от чаши, гареггин многоустого Акила снова опустился на одно колено и замер как часовой.

Рыжеволосый произнес медленно, напевно:

— Йэлльнал ком тьерро уст, сайлем Ленннааар! Когда он почти пел последнее слово, лежащие люди опускали головы, припадая лицами к полу.

— Они что… как будто поклоняются МНЕ? — вырвалось у Кости Гамова, которому словно вложили в голову заранее заготовленное, вполне уже сформировавшееся объяснение того, что происходит тут, в этом здании с колоннами.

И стоявший напротив землянина гареггин, тот, что подавал чашу-лепесток, хоть и не мог понимать слов Константина, наклонил голову, будто в знак согласия…

2.

— Такой грязи я не видел даже в подземном гараже, где мой тесть держит свой древний «крайслер», — заявил нанотехнолог Хансен, за то немногое время, что члены экипажа были вместе, уже успевший прославиться своим несносным характером. Теперь возможности для проявления всех наиболее чудовищных черт этого характера были поистине безграничными.

— Да ладно, — по-русски возразил ему капитан Епанчин, — ты, друг, еще не видел гаражного кооператива в Мытищах, где стоит ржавая «победа», до сих пор записанная на мою тещу. Так тут на фоне тамошних реалий вполне себе ничего. Конечно, внутри такого солидного НЛО, размером едва ли не с пол-Европы и уж заведомо больше Мытищ, ожидаешь увидеть что-то поприличнее, чем вот этот подвал и вот этот опухший хозяин-карлик… Воняет от него — да-а-а!

— Кес ке се — Митиссчи? — прозвучал высокий голос, звонко и с расстановкой выговаривающий каждое слово.

Франкоязычный член экипажа, как и положено приличному и чрезвычайно политкорректному французу, был родом с острова Мартиника. Повторимся, француз был настолько политкорректен, что являлся, собственно, француженкой. У мадемуазель Элен-Николь Камара была отличная стройная фигура, в настоящий момент неузнаваемо изуродованная скафандром и комбинезоном, крупные белые зубы и большие невыразительные, чуть навыкате, глаза, унаследованные Элен от прабабушки, занимавшейся заготовкой сахарного тростника на плантациях.

Этот разговор происходил в запертом наглухо подземном трактирчике Снорка, откуда тот, по предварительному требованию людей в оранжевом, выставил всех посетителей. Землянам в самом деле требовалось время перевести дух, собраться с мыслями, подкрепиться, обработать раны. Впрочем, о последнем пункте можно было заботиться не особенно серьезно, так как все те, кто удрал с бойни в транспортном шлюзе, отделались царапинами и травмами больше морального свойства. Хотя — при одном взгляде на тотальную антисанитарию, царящую в славном заведении Снорка, — никто из пятерых беглецов и не заикнулся о том, что можно пренебречь медпомощью…

Космонавты уписывали копченое мясо под осоловелым взглядом хозяина Снорка, нервно курсирующего от стойки к стене и обратно. Несносный Хансен даже запил трапезу вином и тотчас же объявил, что большего дерьма ему пить еще не приходилось.

— Да и мясо какое-то странное, — присовокупил он. — Неудивительно, что этот тип такой серый, с желтыми глазами. У него наверняка несварение желудка от этой дикой пищи.

Других, однако, заботили не только проблемы пищеварения.

— Вы обещали рассказать нам, что к чему, профессор Крейцер, — сказал капитан Епанчин. — Тогда было не время, но сейчас, как мне кажется, пора…

— Я все-таки прошу говорить по-английски, на языке, который понимают все, — немедленно потребовала госпожа Камара.

— Резонное замечание, — сказал Элькан.

— И еще о языке. Откуда вам известен язык, которым, так сказать, пользуются здесь? — добавила темнокожая француженка.

— Именно об этом я и хотел рассказать, прежде чем мы двинемся отсюда, — отозвался тот, кого они называли Крейцером. — Буду краток, так что без предисловий. Мое настоящее имя Элькан. Вы люди, которые приучены не удивляться даже фактам, выпадающим из любых причинно-следственных цепочек, проще говоря, тому, что у обывателей именуется чудом. Так что вы легко усвоите тот факт, что я — сын этого народа, этой цивилизации.

— Ничего себе у вас предки, Марк Иваныч… — пробормотал капитан Епанчин.

Остальные предпочитали хранить молчание.

— Ну скорее потомки, а я и мое поколение являются их далекими предками. Пока не стану разъяснять вам этот очередной парадокс, вы и без того, кажется, перегружены, друзья мои, — невесело усмехнулся профессор Крейцер, он же Элькан. — Пока что нам стоит перекусить как следует, потому что в этих местах непонятно, когда ты плотно потрапезничаешь в следующий раз. И вообще приведется ли такая возможность.

Уцелевшие члены экипажа угрюмо молчали. Собственно, после того что произошло в шлюзе, любые заявления профессора Крейцера представлялись малозначимыми. В конце концов, это лишь слова. Слова, которые вошли в уши пяти спасшимся, в то время как судьба всех прочих непонятна, а равнодушное словечко «прочие» вмещает в себя сорок четыре человека! Это люди… Россияне, китайцы, американцы, британцы, израильтяне, немцы, французы; христиане, мусульмане, иудеи, буддисты; ученые — физики, химики, астрономы, биологи, медики, лингвисты, психоаналитики, иные… Люди сплошь увлеченные, знающие, неповторимые, отобранные из всего человеческого рода, по собственной воле оторвавшиеся от Земли и ищущие каждый свое… И даже то, что среди этих сорока четырех пропавших два террориста, пополнивших число избранных под угрозой теракта, ничего не меняет.

Элькан не стал продолжать. Не время. Не время… Каждым его спутником сейчас нераздельно владели опустошение и ровный, бессмысленный гнет неопределенности. Элькан вздохнул и, подтянув к себе блюдо с увесистым куском копченого мяса, стал есть торопливо, жадно, запивая мелкими глотками вина, которое уже успел обругать балованный американец Хансен. Впрочем, этот напиток обладал тем хорошим свойством, что — при дурном вкусе и довольно специфическом, не сказать скверном, запахе — после второго или третьего глотка начисто притуплял ощущения и потреблялся без усилия, а послевкусие можно было назвать даже и приятным. Ко всему может привыкнуть человек. Так что на пятнадцатом глотке Элькан откинулся на спинку потемневшей от времени деревянной скамьи и произнес:

— Так. Кажется, уже лучше… Я, когда нервничаю, вообще много ем.

— Боже, и ведь у меня диета! — вырвалось у мадемуазель Камара, изо рта которой торчал кусок мяса умерщвленного животного, родившегося за сотни тысяч километров от Мартиники, Африки и Франции. — Это в самом деле ужасно. Говорите же, господин Крейцер, или как вам угодно, чтобы вас звали? Вы, если сказанное вами правда, наверное, должны иметь некоторые наметки к дальнейшим действиям. Дорогу сюда вы ведь нашли довольно споро…

— Чем, возможно, и спас нас, — негромко выговорил человек, который все это время хранил молчание. Его глаза были полуприкрыты темными веками, а массивный подбородок выбрит до синевы.

Абу-Керим.

Мадемуазель Камара оглянулась на него быстро, нервно, прошипела что-то сквозь зубы, но более внятно озвучивать свою гневную мысль не стала. Все припомнили невнятные, фрагментарные подробности побега с места бойни в шлюзе. Выхлестывающие отовсюду клочья тумана, все смыкающиеся, густеющие. Душное пространство, сотканное из бессвязных воплей ярости и ужаса, из натужного сопения и из треска костей, а еще из пущенного поверх этого звериного боевого клича, в котором нет уже ничего человеческого. Плеск огня и языки пламени, вырывающиеся из плазмобоев-«скатов». Непонятно, кто и с кем дерется, кто кого убивает, не говоря уж о такой малости, как причина кровопролития… Профессор Крейцер орет во всю силу своих легких, пытаясь созвать землян, которых расшвыряло по всей немаленькой площади транспортного шлюза. Отчаявшись вызволить всех, увлекает за собой немногих откликнувшихся и лезет по вертикальной лестнице, идущей по стене тоннеля. Арочный проход, анфилада каких-то помещений, уводящих от шлюза, затем тусклая шапка люка, отъезжающая в сторону по резкому крику Крейцера, и никто не думает, откуда тот знает дорогу и отчего чужая аппаратура реагирует на его голос. Крейцер наскоро осматривает своих немногочисленных спутников и по одному запускает их внутрь внушительного цельнометаллического сфероида размером с железнодорожную цистерну. Сфероид, как оказалось впоследствии, находится в жерле транспортной шахты, по которой земляне и переправились подальше от смертоносного шлюза — куда-то в глубь гигантского звездолета. Судя по растерянному лицу профессора Крейцера, точного маршрута на тот момент не знал и он.

Теперь, воссоздавая в памяти все эти факты и собирая их хотя бы в относительное подобие цельной картины, капитан Епанчин, нанотехнолог Хансен, Элен Камара и блудный сын планеты Земля террорист по имени Абу-Керим предпочитали либо молчать, либо ограничиваться коротенькими, ни к чему не обязывающими фразами. Впрочем, нет, фраза Абу-Керима о том, что Крейцер всех их спас, как раз стала той первой, что обязывала к благодарности. Это как минимум…

— Некоторых спасать не следовало, — процедил сквозь зубы Хансен.

Абу-Керим, уроженец России, гражданин Франции, знал и английский язык, однако никак не показал, что понял слова американского астронавта.

— Ладно, — произнес Элькан примирительным тоном, — не время сейчас… Этот крысенок, хозяин, уже сейчас смотрит искоса, мы начисто перекрыли ему приток клиентов, а сами, как он, верно, уже понимает, платить не собираемся — нечем. Доллары не предлагать, — чуть повысил он голос, видя, что Хансен открывает рот. Хотя тот, конечно, и не думал предлагать ничего подобного…

— Что нам следует делать? — отрывисто спросил Епанчин и, помедлив, сам дал один из вариантов ответа: — Мне думается, что прежде всего нужно предпринять любые сколько угодно рискованные меры по спасению наших товарищей. А еще нужно найти способ связаться с Центром. С Землей, черт возьми!

— Вы же сами видели, капитан, что связь пропала тотчас же после того, как мы вошли в транспортный шлюз, — сказал Элькан. — Как отрезало…

— Но существуют, в конце концов, способы ее восстановить.

— Пока что мне рисуется только один, — сказала мадемуазель Камара, — нужно вывести корабли из шлюза. А это противоречит задачам нашей экспедиции. Мы же тут для того, чтобы установить Контакт. Мне вот отчего-то не очень верится, что мы посреди космического корабля. У моего деда в Лионе был подвал, где он хранил старый холодильник, древнюю швейную машинку прабабушки и еще кучу старого хлама, так вот тот подвал был гораздо чище и цивилизованнее, чем место, где мы сейчас находимся. Какая-то жуткая, неадекватная иллюзия!

— Это не иллюзия, — сказал Элькан и поджал губы, — и я бы рад был верить, что это лишь иллюзия и что она рассеется, как только…

— Как только, так сразу, — буркнул капитан Епанчин. — Что же, этот корабль несет в своих недрах целую цивилизацию? И судя по запаху — цивилизацию вырождающуюся? Вон какая тупая и плоская рожа у хозяина!

— Я думаю, наш медик и спец по генетике доктор Саньоль дал бы более точное заключение, — заметил Хансен.

— Саньоля сейчас с нами нет.

— Потому я и говорю, что наш спец по генетике дал бы более точное заключение! — воскликнул Хансен. — Выводы, я думаю, сделать несложно. Впрочем, я тоже понимаю в медицине и генетике довольно, чтобы сделать именно такие выводы…

— Делать выводы можно только тогда, когда есть информация к размышлению, — дидактично откликнулся Элькан. — Так что послушайте меня. Мы находимся в Горне, главном городе Ганахиды, государства, базирующегося на Четвертом уровне Корабля. Всего таких уровней восемь.

— Восемь? Один над другим?

— Да. Сверху вниз: Эристон; Гелла, которую также называют Немой страной; Беллона, или страна Сорока Озер, очень суровое местечко; Ганахида, земля, в которой мы сейчас находимся; затем — Арламдор, Кринну, Согдади, ну и, наконец, Восьмой уровень — Эларкур, так называемое Дно миров, чудовищное место, надо сказать… В свое время там произошла техногенная катастрофа, благо там рядом находятся блоки основной и резервной энергосистем Корабля, так что Дно миров, да что Дно, и все остальные земли тоже легко отделались, да…

— Как же так вышло, профессор, что у такого роскошного содержащего такое ничтожное, трухлявое содержимое? — потрясающе сформулировала Элен Камара. — Или, иначе говоря, как все вышло? Ведь…

— Ведь нынешние обитатели Корабля не то что в состоянии выстроить такое чудо, но и сносно содержать его в эксплуатации, — закончил Элькан. — Все очень просто. Если приведется, то вы всё увидите собственными глазами, ведь в Центральном архивном хранилище сохранились подлинные памятные записи с Леобеи.

— Ваша коренная планета называлась Леобея?

— Да. Именно так. Эта планета была очень похожа на вашу. Сейчас ее уже не существует. Были причины… — Элькан прикрыл глаза. — Были причины, по которым в результате планета погибла. Это происходило долго, мучительно, у нас оставалось еще время, чтобы попытаться спасти людей, но прежде следовало убедить большую часть населения, что опасность велика, неотвратима и что покинуть планету — единственный шанс на спасение.

— А что произошло? — быстро спросил капитан Епанчин, не глядя на Крейцера-Элькана.

— Очень просто. Звездная система, в которую входила наша планета, вошла в поле тяготения соседней. Взаимодействие двух мощнейших гравитационных и электромагнитных полей привело к тяжелым последствиям. Мы покинули планету на ранней стадии разворачивающейся катастрофы, поэтому то, что произошло с Леобеей, можно только прогнозировать. Я застал только увеличившуюся на несколько порядков плотность метеоритных потоков, взвинтившуюся сейсмоактивность, а равно активность тектонических процессов в коре планеты. Серьезные изменения приливов-отливов. Появление новых действующих вулканов — каждый день на поверхности Леобеи, как нарывы, как фурункулы, проклевывались новые… Что происходило на планете, вам не представить… На Земле такого еще не было и, верю, не будет. Даже применение ядерного оружия не даст такого чудовищного надлома в жизни цивилизации.

— А на поздних стадиях катастрофы?.. — начал капитан Епанчин.

— Могу попытаться угадать. Тем более что Леобея погибла больше тысячи лет назад… Скорее всего, была сбита ось вращения и изменена орбита планеты. Убийственное изменение климата в ту или иную сторону — потепления ли, похолодания — так или иначе привело к исчезновению всего живого. Разве, быть может, в океанах уцелела какая-то жизнь, и то на уровне самых примитивных ее форм. Не исключено, что и самих океанов уже нет. Собственно, вариантов развития ситуации масса, но только один момент неизменен: то, что процессы, протекавшие тогда на Леобее, несовместимы с высокоорганизованной жизнью.

— О том, КАК вы попытались спасти, я, кажется, уже догадываюсь, — подал голос Абу-Керим. — Наверное, собирали на орбите вот эти гигантские летающие гробы и выводили туда людей. Наши вот тоже на орбите готовили станцию… Только масштабы несопоставимы.

— Наверное, у жителей Леобеи не было такого мерзкого человеческого фактора, как ты и твои головорезы, — высказалась нетерпимая мадемуазель Камара.

— А мне кажется, что человеческий фактор, даже такой, как вы выразились, мерзкий, имеет место всегда, — в тон ей откликнулся Абу-Керим по-французски. — Человеческая природа одинакова…

— Как ни печально, но вы правы, — строго выговорил Элькан. — Хозяин Снорк, я же сказал не трогать запоры на дверях! — рявкнул он на трактирщика, который продолжал нервно курсировать по помещению и время от времени приближался ко входной двери, в которую уже несколько раз стучали и даже ломились особо нетерпеливые поклонники местной кухни. — Вы правы, — повторил он, не глядя на угрюмого Абу-Керима, на губах которого блуждала неприветливая усмешка. — В самом деле, человеческий фактор имел место… На Леобее существовали государства так называемого Лиракского пояса, где господствовала фундаментальная религия Купола, обожествляющая небо и космос и налагающая запрет на всякое исследование атмосферы и тем паче космического пространства. Корнями религия Купола уходила в старые представления о небесной пракатастрофе, выбившей цивилизацию древних леобейцев. Пракатастрофа, — скорее всего, падение гигантского метеорита… Как на Земле в мезозое, в конце мелового периода, когда вымерли динозавры, с той только разницей, что на Леобее ко времени пракатастрофы уже существовала человеческая цивилизация, оставившая память и сохранившая ужас перед этим, с позволения сказать, гневом небес! — Элькан скрипнул зубами. — С тех пор в религиозных построениях служителей Купола существовал так называемый День Гнева, и таковым они и объявили приближающуюся планетарную катастрофу. Как сейчас помню речения этих мракобесов, хотя о них не пристало говорить плохо, они давно уже стали землей погибшей Леобеи, много веков тому назад… — пробормотал Элькан и опустил голову.

— Я смотрю, вы, с Леобеи, тоже чувствительная нация, — сказал Абу-Керим. — Воспоминания подступают к горлу… Так что же с государствами Лиракского пояса и их фундаментальной религией Купола?

— О, там были особые люди! Прежде всего они объявили спасительный проект ненужным и бессмысленным делом, развели паутину теологических споров и оказали серьезное противодействие светским государствам, которые и вели строительство на орбите. Доходило до прямого военного столкновения… Конечно, страны Лиракского пояса не располагали таким вооружением, как Алтурия или Рессина, и большую войну несомненно проиграли бы… Но в Кканоане, столице Лирака и духовном центре религии Купола, умные люди сидели. Они понимали, что руководство проекта «Врата в бездну»…

На губах Абу-Керима промелькнула улыбка. Он сказал:

— Проект именовался громко и основательно…

— Громко и основательно: «Врата в бездну», — повторил Элькан, не глядя на землянина. — Так вот, духовные лидеры кканоанского Купола понимали, что руководство проекта и поддерживающие его правительства светских стран никогда не пойдут на широкомасштабные военные действия. Не до того. И так гибло слишком много людей. Голос Кканоана вещал о Дне Гнева, о том, что нужно смириться, отбросить все достижения цивилизации и вернуться к истокам, жить просто и богобоязненно и принимать смерть без страха, потому что чем мучительнее смерть, тем полнее освобождение. Собственно, слова служителей Купола ложились на щедро удобренную почву, да, взрыхленную и удобренную страхом. Легко быть убедительным, когда рушатся города, когда океаны выходят из берегов и заглатывают земли, когда извергаются сотни доселе не зафиксированных действующих вулканов. Когда земля разверзается под ногами. Когда не видно солнца из-за вулканического пепла, поднявшегося в атмосферу. Надеюсь, у вас будет возможность увидеть все собственными глазами. В записи, конечно… — поспешно добавил Элькан и вот тут взглянул на Абу-Керима. Тот, наклонившись вперед, к столешнице, жевал.

— И чем закончилось противостояние? — живо спросила Элен Камара, на лице которой сложно было заметить какие-либо эмоции от услышанного.

— Естественно, предательством. Духовные отцы из Кканоана и сам Предстоятель Зембер, однако же, были всего лишь смертные люди, а умирать никому неохота. Тем более в муках, которые, как говорилось, делают освобождение более полным… Они попросились на борт одного из звездолетов спасательного проекта.

— И…

— Их взяли.

— Из милосердия, конечно, — сказал Абу-Керим. — Из человеколюбия и еще потому, что и мракобесы имеют право на раскаяние и в конечном счете право на жизнь. А когда жрецы этого вашего Купола оказались в безопасности на борту звездолета, они развернули бурную деятельность и, верно, вызвали раскол среди спасшихся. Правильно?

— Совершенно верно, — подтвердил Элькан, судя по всему несколько подавленный этими словами землянина. — Руководство проекта погибло от эпидемии, искусственно вызванной отцами Купола, из лидеров уцелели немногие, очень немногие. Власть перешла к людям из Кканоана. И эта власть до последнего оставалась у Храма Благолепия, правопреемника тех, первых служителей Купола. Под руководством Храма те, кто спасся с Леобеи, и дали вот такое чудное потомство. Ну вам уже привелось познакомиться. Кстати, те, что вы видели, еще ничего. В пределах этого, как выразился Абу-Керим, летающего гроба водятся существа и пострашнее. Думаю, рано или поздно, но всем вам доведется их увидеть.

— Нормальный экскурс в древнюю историю народа, — заметил капитан Епанчин. — Судя по роже хозяина, он и его предки тут особо не скучали. Размножались, молились, резали глотки, вырождались.

— А при чем тут резаные глотки? — поджав губы, спросила француженка.

— Да так… Ни при чем. Просто под соседним столом труп лежит. С перерезанной глоткой. Но, наверное, по местным понятиям это мелочь.

— Ох! — всплеснула руками Элен. — В самом деле! Элькан отозвался:

— Ну человеческая жизнь здесь в последнее время удивительно дешева, так что ничего особенного, вы правы, Епанчин. Не волнуйтесь, Элен. Этот труп тут, быть может, не первый день лежит.

— Да уж, воняет тут зверски, — заметил Хансен. — Не мешало бы попрощаться с этим радушным хозяином.

— Да? А куда же вы в таком случае намерены двинуть, уважаемый? Вы не имеете представления о том, где находитесь. С кем находитесь. Цели не обозначены, перспективы туманны. Довольно для того, чтобы вы поумерили прыть?

Хансен что-то проворчал себе под нос и вытер ладонью влажный лоб. Капитан Епанчин поспешил внести ясность в намечающийся пунктиром конфликт:

— Еще не хватало между своими… Хватит. А что же предлагаете вы, профессор Крейцер?

— Дождаться темноты и только тогда выйти в город. Правда, с наступлением темноты мы можем найти неприятности, которые отсутствуют днем… но… У нас нет возможности выбирать! Разве что между плохим и очень плохим…

Епанчин бросил:

— Темнота? Тут бывает темно?

— Что вас удивляет, капитан? Климат-системы корабля, установленные и запрограммированные еще на орбите Леобеи, работают на точное воспроизведение планетарного климата. А равно и воспроизводят чередование дня и ночи, смену сезонов, холодного, теплого и переходных. Конечно, многие из природных явлений пришлось отсечь за ненадобностью. Различные атмосферные явления…

— К примеру, молнии.

— Вот именно. Увидите собственными глазами, — в который раз повторил Элькан.

Епанчин, который в продолжение всего рассказа человека с Леобеи не отрывал от него внимательного взгляда, зашевелился, под ним закряхтела скамья, и капитан, подавшись вперед, дотронулся до оранжевого рукава Элькана и проговорил:

— Вот что… А как вышло, что вы, кровный родственник этих… здешних обитателей, оказались на Земле, внедрились… да-да, внедрились, другое слово и не подберу… в ряды землян… так правдоподобно, так ловко? Я уже насмотрелся на разновидности местных… Видел огромного здоровяка с костистым татуированным черепом, с шестью пальцами на руке — уверен, я не ошибаюсь!.. Видел и маленьких желтоглазых, плоскомордых, типа вот этого бармена… И парней со смуглой кожей, которые не дохнут даже после того, как им вспарывают брюхо, и при этом смеются.

— Смуглокожие — это гареггины Акила, — сказал Элькан. — В некотором роде биороботы. Хотя в их телах только настоящая, природная плоть, ни грамма рукотворной материи. Опасные, быстрые, обученные ребята. Воюют на стороне сардонаров. Люди с татуированным черепом — воины-наку со Дна миров. Те, что вы видели, воюют за Леннара и Обращенных.

— Обращенных?

— Да, это те, кого Леннар приобщил к настоящему знанию о мире Корабля и ввел в служебные отсеки звездолета…

— Это все замечательно, — сказал Епанчин, — но я не закончил. Я перечислил вам три разновидности здешнего рода человеческого, но ни одна из этих разновидностей и близко не смогла бы подобраться к такой точной имитации земного человека, такой трудной для копирования нации, как русские. А ведь вы, профессор Крейцер, хоть и прикрылись нерусской фамилией и якобы немецким происхождением, были в своей роли весьма убедительны. Ну хорошо! Не спрошу, как вам это удалось. Спрошу только: ОТКУДА? Откуда вы располагали временем, чтобы вжиться в роль, изучить язык, уподобиться? Ведь звездолет появился в Солнечной системе сравнительно недавно.

— И об этом расскажу. Только не сейчас. Другое нужно знать. Нам ведь, судя по всему, придется рассчитывать только на собственные силы. И еще неизвестно, как Леннар отреагирует на то, что я явлюсь в структуры Корабля, которые находятся под контролем Обращенных… — задумчиво произнес Элькан. — Им самим, как мне думается, несладко. Иначе не встретили бы их в транспортном шлюзе… Да еще в одеяниях дайлемитов, этих вояк из Кринну…

А Элен вновь с некоторым сомнением повторила:

— Обращенные?

— Да, люди, которые получили доступ к Центральному посту и служебным отсекам Корабля. Сначала, правда, большинству из них пришлось поверить, что этот самый Центральный пост и функциональные системы Корабля вообще существуют. Нам нужно попасть к ним. Они помогут.

Последние слова Элькан сказал негромко, с хрипотцой, и каждый из его спутников, будучи человеком наблюдательным и понятливым, отметил некоторую неуверенность в этой самой последней фразе.

— А еще? — спросил Абу-Керим.

— Что вы имеете в виду? — вздрогнул Элькан.

— Я имею в виду, что эти ваши Обращенные, судя по всему, незначительная часть от общей численности населения.

— Да, около тридцати тысяч, считая еще не посвященных до конца, — сказал Элькан. — А всего на Корабле находится около трех миллионов человек. Население небольшой европейской страны. Большая часть жителей сосредоточена, конечно, в так называемых Срединных землях — прежде всего это Ганахида со столицей Горном, Арламдор с главным городом Ланкарнаком, затем Кринну с целой россыпью городов-полугосударств со своим укладом, своими законами. Переходы между Верхними и Нижними землями проходят преимущественно в условно-горной местности, искусственных напластованиях пород у магистральных бортов корпуса Корабля. Быстрое сообщение долгое время не использовалось, скоростные турболифты Обращенные построили заново и запустили сравнительно недавно. Одним из таких турболифтов недавно воспользовались и мы… И надо же было такому случиться, что попали не куда-нибудь, а прямиком в Горн, город Первого Храма!

— Первого?

— Первый Храм — самое огромное архитектурное сооружение в Верхних и Нижних землях, у вас на планете с ним можно сопоставить разве что египетские пирамиды и Великую Китайскую стену, но ведь она не видна вся разом, так что не производит грандиозного впечатления Первого!

— А разве нельзя воспользоваться этим, как вы говорите, турболифтом, чтобы попасть к этим вашим Обращенным? — спросил капитан Епанчин.

— Раз — и в дамки? — усмехнулся любитель земных настольных игр профессор Крейцер. — Нет. Не получится. Я задал маршрут, которым не пользовались со времен строителей Корабля. Сами видите, этим путем до нас давно уже никто не выходил из лифтовых шахт — стену вот пришлось ломать. Я выбрал этот путь, чтобы быть уверенным, что не попадем прямиком в руки сардонаров. Да и коды доступа к отсекам Обращенных стерлись из памяти, знаете ли… А назад, в турболифт, конечно, можно, только есть риск застрять в лабиринте шахт из-за неверно заданного маршрута и неудачно подобранного кода координат, и все… Нет. Лучше подняться на поверхность. Горн — красивый город. Во всяком случае, был… Ну вы увидите собственными глазами, — как заклинание, в который раз повторил Элькан.

3.

— Ну что же, — сказал рыжеволосый Акил, поворачиваясь к выросшему у него за спиной соправителю сардонаров Грендаму, именуемому пророком и прорицателем. К мудрому, велеречивому, громкоголосому, широкоплечему здоровяку. Мужлану с тусклыми рыбьими глазами, замашками мясника и неутолимыми аппетитами убийцы. — Ну что же, этот чужеземец довольно представительной внешности. Конечно, плохо, что Леннара убил именно он, а не, скажем, один из наших гареггинов или вовсе ты или я. Так или иначе, но нас ждет древний ритуал, предписанный нам предками и самим Аньяном Красноглазым, отцом-основателем сардонарской веры. Этот древний баловник был неиссякаем на разного рода милые придумки типа особых казней…

Трендам облизнул сухие губы. Он чувствовал себя не вполне хорошо и не очень уверенно, у него плясали руки. Акил, прекрасно знавший причину этих недомоганий своего соправителя, тем не менее продолжал, не меняя тона:

— Тебе, конечно, хорошо известен этот ритуал.

Трендам смерил стоявшего в нескольких шагах от него Гамова презрительным, мутным взглядом, в котором иной истовый сардонар находил бездну смысла. Красноватые искорки раздражения плясали в разноцветных глазах Грендама — сером с желтизной и мутно-карем темном. Землянин бросил быстрый ответный взгляд, успев выхватить и глыбистость мощных плеч, и тяжелый череп, и выпуклости на шишковатом, широком лбу, и гнилой, хищный оскал зубов, и нос, вдавленный на переносице, и неровные плиты скул. По земным представлениям Грендам был неслыханно безобразен, но в этой отталкивающей внешности все-таки было что-то магическое, притягательное, не позволяющее совершенно отвести глаз… вызывающее назойливое и неуемное, как чесотка, желание взглянуть еще. Раз и другой… И еще, и еще.

— Да, у палача будет много работы, — проворчал Грендам. — Хороший ты ему намордник велел надеть.

Он имел в виду дыхательную маску, наглухо закрывавшую нижнюю половину лица Кости — рот и нос, отлично пропускавшую воздух.

Акил ответил:

— Палач. Ну не спеши. В конце концов, нам предстоит долгий пир. Это будет красивое начало нашего правления. Сколько отличных предзнаменований! Сколько славных дел за ничтожно малый промежуток времени! — помпезно восклицал Акил. — Взят Первый Храм, захвачена в плен почти вся жреческая верхушка за малым исключением. В шлюзе убит Леннар, а его ближайшие сторонники полностью уничтожены…

— Не забывай, что Леннар и его люди были ЗАРАЖЕНЫ.

— А, ты говоришь об этом древнем яде, который мы применили на переговорах? — откликнулся Акил. — Ну я позаботился, чтобы мор не пошел от людей Леннара в народ. Его труп в надежном укрытии. Приняты все меры предосторожности… Трупы тех, кто погиб в шлюзе, уничтожены, дабы не дать мору ход…

— К тому же ты велел убить и нескольких живых, а тела бросить в раскаленную печь, — как бы между делом вставил Грендам. — О эта мудрая предусмотрительность!.. Зато гареггинов, которые непосредственно дрались с Обращенными Леннара, ты не тронул, а ведь они просто купались в заразе.

— Тебе не хуже моего известно, что гареггинам не страшен мор…

— О да! Это согласно древним манускриптам. Там же даны и объяснения… А ты не совсем похож на человека, который верит в древние манускрипты… — язвительно выговорил Грендам. — Ну хорошо, гареггины — Илдыз с ними! А пришельцы! Что с ними? Их-то ты не очистил пламенем, не бросил в печь, и кто знает, может, они явятся хорошей пищей для древнего яда, а потом отрава перекинется и на нас! А этот намордник, что ты велел напялить вот на него, — кивнул он на Гамова, — помогает только до тех пор, пока не пролилась кровь. А кровь, сам знаешь, лучший носитель болезни…

Акил выцедил сквозь зубы, не глядя на соправителя:

— Я знаю, что делаю. Тебя не было в том шлюзе, и не тебе судить… Да, около четырех десятков пришельцев отправлены в подвалы и ждут своей участи. Да, они не оказали сопротивления. Почти не оказали. В какой-то мере они даже помогли нам… Но не мы, не мы первые пришли к ним!

— У тебя планы на пришельцев?

— Их никто не звал, — сквозь зубы повторил Акил. — Есть ли у меня на них планы? О, конечно. Тем более что один из них, вот этот молодец, должен получить титул Освободителя и будет провозглашен голосом истинного божества в этом мире.

Прорицатель Грендам откликнулся негромко, глухо:

— А ведь и ты, и я не очень-то этого хотим. Идти на поводу у древнего и бессмысленного ритуала, который мы же с тобой и выволокли из пыльных толщ веков и подняли на стяг… Это Нелепо, глупо?.. В конце концов, по старому канону именно убийца обожествляемого существа должен быть провозглашен главой сардонаров… Какая чушь!

— Тем не менее эта чушь является одним из краеугольных камней пестуемой нами веры. И нельзя так просто этим пренебречь.

— А если эпидемия все-таки разразится? Если они поражены?..

— Ты думаешь, я зря держу их в подвалах?! — на мгновение потеряв терпение, воскликнул Акил. — Быть может, яд точно так же не повредит им, как не вредит он гареггинам! Они дети другого мира, не могу же я сразу казнить их, не выждав время? Не старайся казаться глупее, чем ты есть, многомудрый прорицатель Грендам!

Костя Гамов, который конечно же не понимал ни слова из всего сказанного, не мог предполагать, до какой степени зависит его судьба от одного старого обряда, составленного и кодифицированного за сотни лет до его, Константина, рождения, за тысячи парсеков от его родины. Он стоял вытянув руки по швам и только втягивал нервными ноздрями запахи, будто и знакомые по земной жизни, но тотчас же переплавляющиеся в диковинную, опасную смесь. Рыжеволосый же, выслушав последние слова своего соправителя, медленно приблизился к Гамову и, подойдя вплотную, глядя глаза в глаза, взял землянина за руку и стиснул запястье. Пальцы были холодные, твердые как железо.

Гамов обратил внимание и на то, какие неподвижные, словно из мертвого, голубого стекла, были глаза у Акила. В отличие от Грендама, от которого разило кислым потом и еще какой-то непередаваемой гнилью так, что чуялось даже в отдалении, от Акила пахло мясом, жаренным с ароматными травами, и нагретым железом.

— Да, — сказал Гамов и зло улыбнулся, — кажется, сейчас будут убивать. Очень досадно. Вы, конечно, не понимаете по-русски? Еще бы! Был у меня один знакомый мясник, так он тоже не понимал по-русски, потому что был казах из какого-то дикого аула.

Акил даже не шелохнулся. Его узенькие зрачки впились в глаза землянина как иглы. Пальцы стиснули Костино запястье. Гамов тоже замер. Наконец Акил отвалился от своего пленника, словно насосавшийся крови паразит, в его рыжих волосах метнулся и запутался свет факелов, и он бросил несколько отточенных, длинных слов. Смуглолицые гареггины подхватили их на лету и тотчас же — следом — взяли под локти Гамова и повели в глубь дома, по темному коридору с идущими уступом стенами, с нишами, в каждой из которых свободно мог укрыться человек.

Спокойно, очень спокойно сделалось Константину, и, даже если этот путь верно вел его к гибели, уже не было смысла волноваться.

Нет. Все оказалось не так.

Его втолкнули спиной вперед в какой-то узкий проход, которого он сначала даже и не заметил. С глухим звуком захлопнулась массивная каменная панель, тотчас же яркий свет и глубокие звуки вошли в глаза и уши Гамова, и он обернулся, увидел огромный зал, залитый пересеченным светом от трех больших горящих шаров, парящих там, где сходились высоченные стены и тяжеловатый светло-серый свод потолочного перекрытия. Посреди зала на ковре стояли широкие и плоские блюда с едой и чаши с напитками, а вокруг них, словно в древнеримском триклинии, возлежали вперемешку пять или шесть мужчин (из них двое — смуглые, статные воины с детской кожей). И с ними — ну верно, даже больше двадцати девиц всех степеней красоты и уродства. Блондинки, брюнетки и даже совершенно лысые. С формами, походящими на обводы стенобитного орудия, и с контурами фигур такими тонкими и нежными, что, казалось, можно обхватить талию двумя пальцами.

При появлении Гамова гареггин, возлежавший ближе всех к нему, поднял руку и сказал несколько звучных слов, после которых лица присутствующих, неподвижные, словно усыпленные верным средством, дрогнули и начали жить. К Гамову приблизилась толстуха в короткой накидке и с жирными голыми плечами, обмазанными слоем липкой ароматической массы, в которой засели остро пахнущие черные лепестки.

— Аллиа канн! — сказала она низким голосом и, потянув край ткани, обнажила мощную грудь, на которой красовался какой-то сложный зеленоватый узор, вдавленный в кожу.

И вот тут Костя Гамов, не испугавшийся вооруженных гареггинов, робко попятился…

Глава вторая. САМОИДЕНТИФИКАЦИЯ.

1.

У древних сардонаров, чьи последователи пришли к власти в Ганахиде и взяли приступом великий Первый Храм, — так вот, у этих сардонаров всегда были очень красивые, эффектные ритуалы. Один из этих ритуалов именовался Большим гликко и, по сути, представлял собой смесь театрального представления и казни.

Впрочем, казнь — это то, что практически наверняка принесет осужденному смерть. В то время как милосердное Большое гликко оставляло призрачный шанс уцелеть. О это гликко!.. Те, кто видел его, сохранили незабываемые впечатления и оставили их потомкам. Написанные очевидцами веселой казни фолианты оправлены жрецами Храма в тяжелые переплеты, кожаные и металлические, и задвинуты на самые высокие и дальние полки архивных хранилищ. Ибо последнее Большое гликко было проведено около семи веков назад, в период Большой ереси, направляемой и разжигаемой Аньяном Красноглазым, безумным Саттором и еще Акилом Галиаккором, тезкой нынешнего рыжеволосого соправителя сардонаров.

Рыжеволосый Акил и соправитель его Грендам собирались воскресить очень древнее и очень эффектное действо. Собственно, в топку этого незабываемого веселья они намеревались бросить богатейший и весьма благодатный материал.

Наиболее ценной составной частью этого материала (конечно же человеческого) были около двадцати высоких иерархов Первого Храма Благолепия, захваченных при штурме тысячелетней твердыни. Среди них присутствовал сам глава Храма, носивший громкий титул Сына Неба и единственный среди смертных облеченный правом читать Книгу Присяги, древний артефакт из времен Первосвященничества. Среди этих людей были высшие сановники, сплошь члены знаменитого храмового Конклава, несколько руководителей ордена Ревнителей, являвшегося главной ударной силой Храма Благолепия. Общее число храмовников, попавших в плен к сардонарам, доходило до полутора сотен. Помимо уже перечисленных высоких персон тут были и простые Ревнители, и Субревнители, кроме того, храмовники, не рукоположенные в высокий сан, а равно братия, приписанная к Храму уставом, но на деле являющаяся ремесленным людом, переписчиками, учителями и стряпчими. Последние, к слову, являлись предметом особой ненависти горожан, благо именно эта храмовая прослойка отвечала за переход муниципального и частного имущества в собственность Храма.

Помимо полутора сотен пленных церковников к расходному человеческому материалу, из которого должно, по мысли Акила, создаваться особое зрелище на площади Гнева, принадлежали и сорок пленных землян. Именно сорок, а не сорок четыре, как подсчитал один из немногих избегших плена, капитан Епанчин: четверо космонавтов погибли в бойне в транспортном шлюзе.

ПИРАМИДА красовалась посреди площади Гнева. Еще недавно она именовалась площадью Двух Братьев, центральной площадью Горна. Пирамида… Внушительное ступенчатое сооружение из плотно уложенных один к другому тесаных камней с плоской площадкой на вершине. На площадке величественно горит факел, пламя ядовито-оранжевое, с мерзкой зеленой жилкой. Возле того факела раз в сутки сменяется караульный гареггин, вооруженный заостренным с двух сторон бойцовым шестом — хваном, — а также коротким мечом, отлично сбалансированным, с волнистой, как контур неспокойных вод, режущей кромкой. Гареггинам практически не нужен отдых, они способны длительное время воздерживаться от пищи и даже воды, отсюда и такая нечастая смена постового.

Впрочем, пост был нужен только для того, чтобы придать подготовке действа дополнительную помпезность. Сардонары, а их предводители в особенности, очень падки на внешние эффекты, хотя редко делают их самоцелью. Жители Горна, которым было запрещено ступать на территорию площади, издали наблюдали за неподвижным воином, застывшим на высоте десяти анниев[37] и вытянувшим перед собой руку с зажатым в ней стоящим вертикально мечом. Некоторые пытались повторить трюк и, забрав в пятерню что-нибудь соответствующее по весу мечу, вытягивали руку, однако хватало их ненадолго. Дольше всех продержался какой-то плотный мужичок, но и его хватило только на три с половиной столбика.[38] Мужичок выиграл несколько монет, а потом спасался бегством, так как кто-то узнал в нем бывшего Субревнителя, ныне промышляющего нищенством, грабежом и вот такими трюками.

Гареггин же стоял в неизменной позе все время, отведенное ему для охраны поста. Все, кто представлял, о чем идет речь, понимали, что простому человеку подобное не то что не под силу, а вообще невозможно, и потому…

Впрочем, подобно хозяину Снорку из подземного кабачка на окраине Горна, многие предпочитали не рассуждать. О гареггинах и вообще. Меньше говоришь — дольше живешь. Да. Это горожане выучили и усвоили накрепко. Уж очень убедительны и непререкаемы были учителя: Акил, Грендам, их ближний круг…

Собственно, и в процессе подготовки Большого гликко на площади Гнева, в преддверии увлекательного действа, горожанам было чем себя занять. По чести сказать, добрая половина жителей ганахидской столицы предпочитала сидеть дома и не высовываться, дожидаясь, пока кончатся уличные беспорядки. Время Первой большой крови, как именовали штурм сардонарами ганахидского Храма, уже миновало, трупы двадцати с лишним тысяч погибших в этой мясорубке бойцов частью гнили на улицах и на первом уровне городских катакомб, куда их сбросили поборники чистоты, частью же пошли в пищу. В самом деле, нельзя же в голодную и страшную годину пренебрегать ТАКИМ запасом относительно свежего мяса, правда? Вот так считали и жители Горна. Соправитель Грендам, этот мудрый и щедрый на широкие жесты (очерчивающие его огромную власть!) деятель, даже выпустил предписание, по которому каннибализм считался общественно полезным делом. Так что рыскавшие по улицам в составе дежурных патрулей сардонары были самыми сытыми людьми в Горне. Они безошибочно шли на ароматы жареного мяса, набредали на костры, разложенные прямо на перекрестках либо на первых этажах брошенных домов, и тотчас же забирали свою долю. За две седмицы, истекшие с момента падения Храма, многие патрульные отъели себе ряшки, а под дорогой тканью одеяний, явно выдернутых из кладовых эрмов[39] и Храма, круглились внушительные бока.

12 нуарма 1444 года Первосвященства — согласно храмовому календарю — или же в канун дня Иссока, в третью длинную седмицу, если пользоваться упрощенным народным времяисчислением, на городской площади Гнева затеялось большое и занимательное это действо. Площадь, дважды оцепленная по периметру и тщательно просматриваемая с нескольких точек гареггинами-наблюдателями, медленно заполнялась народом. Всего самое большое открытое пространство Горна вмещало до тридцати тысяч. В настоящий момент это составляло практически четверть населения столицы Ганахиды, существенно прореженного. Хотя последняя перепись, проведенная в недалеком, казалось бы, 1442 году Первосвященства волонтерами Храма, давала круглую и приятную цифру двести тысяч. После Ланкарнака, столицы Нижней земли Арламдора, Горн считался крупнейшим городом ойкумены.

Гареггин на огромной пирамиде посреди площади уже не был одинок. Вдоль ребер ритуального сооружения на каждой ступеньке застыли жрицы: на плечи их наброшены сети с амулетами, головы непокрыты, а в распущенные волосы вплетены тяжелые металлические нити. Амулеты сработаны по старому канону, извлеченному из книг времен Большой ереси, обнаруженных в книгохранилищах Первого… Храм заботливо сохранил свою погибель. Сохранил и передал.

На огромный столб высотой восемь—десять анниев, обведенный спиральной лесенкой и оборудованный довольно широкой площадкой на самом навершии, вскарабкался Грендам в ядовито-желтой накидке. Свои жиденькие серые волосы соправитель сардонаров заправил под широкую темную повязку, перехватывающую голову. Выглядел сейчас Грендам, следует отдать ему должное, почти величественно.

При виде Грендама из толпы раздалось несколько приветственных криков, тотчас же поддержанных большинством вывалившего на площадь Гнева народа. Вскоре радость горнцев переросла в дикий рев, из которого сложно было вычленить какие-то отдельные голоса.

Грендам, признанный оратор из стана сардонаров, впрочем, как никто умел овладевать вниманием слушателей. Даже самых буйных. Он поднял руку, а потом зычным голосом проревел несколько слов, предваряющих речь. Слова толком никто не расслышал, но голосина у Грендама был такой, что наложился поверх шума людского моря.

Нет надобности знать все то, что обычно говорит в таких случаях соправитель сардонаров. Тут были все те пламенные обороты, что характерны для речений всей верхушки возродившейся и взявшей власть древней секты. И жаль, что речи эти не слышал никто из землян, попавших в плен, а если бы и слышал, но не понял бы ни слова — иначе, быть может, ее содержание воскресило, всколыхнуло бы в памяти какие-нибудь эпизоды из земной истории, богатой на кровавые события, на змеевидные изгибы сюжетов и магистральные переломы судеб.

— Нам нужна ВОЙНА! — громогласно вещал Грендам, размахивая руками и испуская фонтаны слюны. — Нам нужна война, которая отделит настоящую и чистую кровь от вялой жидкости, что тащится по жилам некоторых из — странно! — все еще живых обитателей этого мира! Нам нужна очистительная война, которая определит, кто заслуживает настоящей жизни, жизни подлинной и всеобъемлющей! Сколько можно сидеть в сырых подвалах, вздрагивая от шагов над головой? Сколько можно жрать дряхлые, серые волоконца мяса, глотать крысиные и собачьи кишки, сколько можно разбавлять вино грязной водой, а в похлебку сыпать наполнитель — древесную труху, чтобы создать иллюзию опьянения, иллюзию сытости? Сколько можно чтить все эти глупые запреты, наложенные давно истлевшими иерархами проклятого Храма — того Храма, который был недавно взят самыми лучшими и храбрейшими из вас?

За спиной Грендама на навершии столба появился рыжеволосый соправитель Акил, в кожаных штанах гареггина и в яркой алой блузе, верно подобранной в тон волосам. При его появлении по площади Гнева прокатилась новая волна восторга.

— А продолжение рода? — не снижал ураганного темпа речи Грендам. — А продолжение вашего рода? Посмотрите друг на друга, на эти вялые, унылые, серые, отмеченные печатью вырождения лица! Вы плесень! Вы грязь земли, а ведь вы рождены и предназначены для иного, пусть не каждый, пусть лишь десятый или двадцатый! И высоко то предназначение! Плесень!.. Мхи на суровой скале мироздания! Вы хотите и впредь оставаться такими? Кровь смоет вырождение и даст новый смысл жизни! Вы хотите и дальше совать свои обрубки в щели сонных, грязных бабищ, которые предназначены вам на семена? Рожать ублюдков, которые годятся разве что в мясную похлебку, на бульон? Или все-таки стоит хотя бы попытаться определить свою судьбу, взять ее грубо и властно, через боль, через кровь, ведь только так дается наслаждение, только так случится взлет? Посмотрите на гареггинов! Вы хотите, чтобы ваши дети стали такими же — гибкими, быстрыми, смекалистыми, способными мгновенно отличать свежесть от гнили? Посмотрите на меня, посмотрите на Акила! Хотите уподобиться нам — свободным, ничего не боящимся, думающим и размышляющим непрестанно, а потому призывающим к войне?! Потому что только война может дать мир подлинный и желанный, а не это зловонное болото вырождения и гнили, которым стали сейчас земли, нас вскормившие. Мы сделали первые шаги к обновлению. Мы отомкнули первые потоки крови. И пусть в этой большой игре выживешь именно ты!..

— Закругляйся, — негромко бросил Акил, стоявший чуть поодаль за спиной разошедшегося прорицателя.

Толпа, разбереженная неистовыми речами оратора, бесновалась и ревела. Грендам сделал едва заметное движение пальцами, давая понять, что расслышал своего соправителя. Он поднял руку, призывая к тишине, и мгновенно овладел вниманием аудитории. Он выкрикнул:

— Храм всегда считал милосердие уделом слабых и гнилых духом! Докажем же, что наш дух чище и крепче, чем у братьев Храма! Я чувствую, как на меня смотрят глаза, ваши глаза, глаза кого-то из тех, кто подожжет и очистит мир! Эллоэн!

— Эллоэн!!! — выдохнула боевой клич сардонаров толпа.

Акил провел рукой по своим длинным волосам и усмехнулся, кажется с одобрением.

2.

В то время как неистовый прорицатель и оратор Грендам воспламенял своими воззваниями толпу, а его соправитель Акил без лишней огласки держал в руках все действительные рычаги управления ситуацией, Костя Гамов, счастливый гость обоих вождей сардонаров, открыл глаза и утвердился во мнении, что вот уже второй день подряд делает это (открывает глаза) при обстоятельствах более чем странных и примечательных. Сколько можно? В прошлый раз он нашел себя в каком-то мерзком подземелье, где слезились стены, а пол Шел уступами, где в чанах лежали мертвецы, в обозримом будущем оказывающиеся не такими уж и мертвыми… Теперь же Константин не сразу понял, где находится. Потолочное перекрытие выплыло на него из клочьев сизого тумана, из пущенных поверх слоя этого тумана барашков кружевной пены. Потом Гамов стряхнул остатки сна, неверного, круто заверченного, со множеством калейдоскопически мелькающих лиц и финальной сценой, быстро тающей в памяти: из гигантского тела великана, вращающегося вокруг Луны, один за другим лезут черви, черные, с отлакированными, точеными головами и чужими — человеческими — лицами. Одно из этих лиц, длинное, опасное, с хищной прорезью рта, тем не менее его, Константина. Червь.

Он червь.

Гамов конвульсивно раскинул руки и ноги, с грохотом повалив на пол высокий сосуд с узеньким горлом и гулкими, как колокол, боками. Из него потекла вязкая, красненькая жидкость. Запахло специями. Костя приподнял голову и, обнаружив себя посреди огромного зала, вдруг увидел, что подле него… (Черт побери!!! Или кто в этом мире отвечает за неприятности?!) снова лежит труп.

Нет, уже не тот. Рука, та, что он видел на краю чана там, в подземелье, была белая, с длинными пальцами и явно мужская. А эта? Явно женская. Маленькая, пухлая, смуглая, с толстенькими пальцами, похожими на сардельки. Судорога прихотливо сломала полусогнутые пальцы. Лунки ногтей побелели. Гамов поднял голову чуть повыше и только теперь увидел, что труп не прозябает в одиночестве… Рядом валялись еще около десятка мертвых тел — некоторые без видимых повреждений, иные изуродованы ужасающей силы ударами холодного оружия, рубящими и колющими. Улежавшего в двух шагах от Гамова высокого смуглокожего парня, почти юноши, вот таким рубящим ударом был развален корпус почти до поясницы. Второй был просто-напросто перерублен пополам. Еще одному вчерашнему сотрапезнику Гамова, толстому, с обрюзгшим, красным лицом и складчатой шеей, отсекли обе ноги и размозжили череп так, что верхняя половина головы стала плоской, как площадка, на которой ораторствует Грендам… Не пощадили и женщин. Помимо той, что первой увидел Гамов, были убиты еще две. Одну проткнули насквозь столовым прибором, похожим на небольшой вертел, другая же выглядела словно живая, если не считать двух симметрично расположенных кровоподтеков на шее.

Всего Костя Гамов, окончательно откисший ото сна, насчитал восемь трупов — пять мужских и три женских.

— У них тут в геометрической прогрессии трупы множатся, что ли? — пробормотал он. — Вчера один, сегодня — восемь…

Тут ему пришло в голову, что ход времени сложно оценить, не зная здешних единиц его измерения, и еще — то же касается и всех остальных критериев, которыми он оценивал, промерял свою жизнь в земных декорациях, кажущихся сейчас не более реальными и досягаемыми, чем недавний сон.

Оглядев себя, Гамов выяснил пикантную подробность: он практически голый, если не считать какой-то забрызганной вином и соусом тряпки, которой обвязана поясница.

Соусом ли?

Гамов взглянул на свои руки, перепачканные явно не в соусе. Что-что, а засохшую кровь он мог распознать еще с тех времен, как занимался в юношеской секции бокса и даже имел виды на получение звания KMC. Не вышло… Костя рос пытливым мальчиком, и эти его пытливость и любопытство привели к тому, что, дожив до двадцати девяти лет, он не добился успехов ни в одной области, в которой пытался достичь каких-то высот. Бокс… Университет. Журналистика, компьютеры… Практика на телевидении… Два месяца в СИЗО, куда Гамов попал по удивительному стечению обстоятельств и, разумеется, будучи совершенно невиновным (как, впрочем, любят утверждать даже серийные маньяки и киллеры-многостаночники)… Смена видов деятельности по окончании МГУ. Путешествия, попеременно то веселые, то печальные. Удар ножом в бок, в процессе устранения последствий коего Константин познакомился со своей будущей женой. Она так и осталась в статусе «будущей», потому что за неделю до свадьбы Гамов, как пишется в романах, встретил другую. Эта тоже имела отношение к колото-резаным ранам, как и первая, потому что была заслуженным мастером спорта по фехтованию и входила во второй состав женской сборной России.

Гамов, покачиваясь, встал на ноги. Шумело в голове. Океанские валы, разбиваясь о внутренние стенки черепа, убирались с невольным ворчанием. На губах тлел какой-то тошнотворный привкус. Гамов уж подумал, не оптимизировать ли ему как-то свое муторное состояние, но организм решил за своего хозяина, и Костю вывернуло наизнанку остатками вчерашних яств. По всей видимости, уроки юности, позволявшие ему с равным успехом переносить и вид трупов, и последствия вечерних злоупотреблений за трапезой, несколько подзабылись. М-да… Неласковым выдавалось пребывание посланца Земли в этом дурацком и гибельном мире гигантского звездолета, выглядевшего так солидно и интригующе снаружи и оказавшегося столь непривлекательным, столь противоречивым изнутри… Впрочем, никто не ожидал, что будет легко, сказал сам себе Гамов и тут увидел ЕЩЕ ОДНОГО.

Этот новый был равно не похож ни на смуглолицых, в кожаных штанах, воинов, с их детской кожей и играющими под ней мощными, быстрыми мускулами, ни на — в особенности — тех желтоглазых мелких уродцев, что выводили Гамова из узилища. Ростом он был примерно с Константина, что по местным меркам, верно, должно считаться высоконьким, лицо… Лицо показалось смутно знакомым, хотя не мог, решительно не мог Константин видеть этих черт прежде. Светлая кожа, четко очерченные рот и подбородок, широко посаженные, большие серые глаза. Темная щетина. У тех, желтоглазых, виденных раньше, были безволосые лица и серая кожа, изрытая ямочками. Мелкие черты, словно размазанные по физиономии. В моторике же смуглокожих юношей, несмотря на отточенность и быстроту их движений, было что-то неестественное, заторможенное, словно гнетущее их изнутри.

2.

Этот же был похож на землян куда больше всех прежде виденных Гамовым. Даже тот, рыжеволосый, с характерным умным и злым лицом, тот, которого они именовали Акилом, — даже он похож меньше…

Человек сидел, прислонившись спиной к массивной опорной колонне, полуприкрыв темно-серые глаза. Левая половина его лица у виска представляла собой сплошную рану, затянутую коркой спекшейся крови. Человек был обнажен до пояса. Массивный его торс был в мелких кровавых брызгах, словно кто-то кропил его с помощью маленькой кисти. Правое предплечье, впрочем, было почти сплошь залито кровью, рука перехвачена тремя широкими полосами темной, подсыхающей жидкости. Человек тяжело ворочал нижней челюстью, то открывая рот до отказа, до закрывая и массируя правой рукой челюстные мускулы. У Гамова запершило в горле, и он сухо кашлянул.

Веки неизвестного дрогнули и поползли вверх, и Константин поймал на себе его неподвижный, ничего не выражающий взгляд. Человек поднял руку, которой он только что массировал челюсть, и произнес несколько слов на шершавом, не очень приятном для земного уха языке. Гамов заморгал. И тут на лице неизвестного появилась какая-то жалкая, раздавленная, полудетская усмешка. Гамову приходилось видеть такие на физиономиях несчастных олигофренов в психушке, когда он приходил навещать приятеля, угодившего в дурку по делу в общем-то пустячному: откосить от армии… Впрочем, то, что сидящий у колонны человек уж никак не был олигофреном или кретином, Константин понял сразу, просто беспомощная улыбка очень не шла к резким и мужественным чертам лица и, особо, к свирепым багровым разводам на мускулистом теле.

«Так, а не этот ли товарищ имеет отношение к бойне, которая тут… отшумела? — проползла неповоротливая мысль. — Ведь кто-то же убил этих гостеприимных инопланетян?».

Встав на путь размышления и анализа, Гамов почувствовал себя неловко. Пространство вокруг него и слагающие это пространство элементы упорно не желали укладываться в голове и подчиняться каким-то логическим выкладкам. Тут, в этом мире, вообще едва ли уместны земные критерии… В чужой монастырь со своим уставом… М-да…

Костя Гамов встряхнул головой и выговорил:

— Простите, а не вы ли случайно устроили тут такой бардак?

Характерно, что ответ он получил, но уже на другом местном языке — не на том, первом, шершавом и словно истертом многочисленными приглушенными согласными, а на другом, с изобилием звонких и сонорных звуков, множеством открытых слогов. На языке, по звуковой структуре чем-то походящем на итальянский (Гамов как дипломированный лингвист сразу определил это на слух). Костя указал на валяющиеся на полу трупы, затем перевел взгляд на сидящего у столба человека:

— Вы? Это вы убили их?

Этот вопрос можно было понять и не зная языков. Собеседник Гамова провел ребром ладони по груди наискосок, туда и обратно, словно углубляя условный разрез, а потом бросил несколько слов на звонком наречии, но Константин не слышал их, потому что неотрывно смотрел на ладонь незнакомца, длинную, узкую, с гибкими, музыкальными пальцами. У Константина всегда была прекрасная зрительная память и чутье на узнавание уже виденного однажды. Вне всякого сомнения, ему уже приходилось видеть эту руку. Ну конечно… Там, на краю серебристого чана, прикрытого отрезом полосатой ткани.

Это его, незнакомца у колонны, содержали вместе с Гамовым в узком многоступенчатом узилище. Но как же так вышло, что он теперь здесь, и живой, и даже, судя по всему, сам отнимает чужие жизни?

Костя, вслепую пошарив рукой вокруг себя, уселся неловко на загнутый уголок ковра. Во рту саднило и жгло, губы сухие, как пустыня Гоби, и Гамов почел необходимым промочить глотку, несколько раз приложившись к чаше. Некстати подумалось, что тот, кто пил из этой чаши до него, уже мертв. Костя фыркнул, пузыря и расплескивая ароматную слабоалкогольную жидкость, и пространство вокруг него начало меняться и становиться более ясным, определенным. Складываться в цельную картину. И даже удалось ему припомнить, что накануне, напившись и нагулявшись и не найдя в том удовлетворения, местные баловники захотели чего-то более опасного, остренького, приправленного мощными специями риска и интриги. То есть насколько он смог понять это, не зная языка. Впрочем, просчитать человека можно и по взгляду, жесту, тембру голоса. А уж когда все это столь явно выпячено… Правда, толстяк, у которого теперь осталось только полчерепа, опьянел меньше остальных и потому сохранил больше благоразумия. Он пытался остудить пыл молодых гареггинов Акила. Нет. Бесполезно. Те закоснели в своей безнаказанности, данной им по статусу. Гамов, разумеется, не мог знать, но смуглокожие бойцы, молодая гвардия сардонаров, любимцы рыжеволосого Акила, кичливо заявляли: «Лучше нас только мертвые!» Собственно, и до ГЛАВНОЙ выходки вечера Гамов усвоил, что те, кого именуют звучным словом «гареггин», не отличаются кротким и смиренным нравом и вообще склонны к эпатажу и самолюбованию. Так, один гареггин по имени (если Костя верно понял) Ли-Тэар демонстрировал свое презрение к боли, втыкая в предплечье столовый прибор. Из раны выбивалась кровь, он текла, текла… все медленнее, медленнее, застывала, остывала, чернела, а потом, осушив одну или две чаши и уписав порцию обильно политого соусом жареного мяса, гареггин смахивал багрово-черную корку затвердевшей крови с руки, и под той коркой не оставалось и намека на недавно нанесенную рану.

Дамы визжали от ужаса и удовольствия…

И вот этот-то гареггин Ли-Тэар, похваляясь своим родством с кем-то из личной охраны рыжеволосого соправителя Акила и знакомством с великими предводителями сардонаров, предложил подвести к трапезе главного виновника торжества. Конечно, Гамов всего этого не понимал, но так как в момент произнесения Ли-Тэаром речи все смотрели то на гареггина, то на землянина…

Словом, под визг слабой половины здешнего, с позволения сказать, человечества трое гареггинов встали и удалились. Один из них был, кажется, тот самый, что руководил вызволением Гамова из темницы и командовал двумя желтоглазыми, плоскомордыми стражниками… Как выяснилось чуть позже, его звали Таэлл и он был свежеиспеченным комендантом тюрьмы, где содержали Гамова… и его соседа, того, из чана.

Развлечение выдалось даже более пикантным, чем того ожидали самые экзальтированные дамы. После того как трое молодых удальцов притащили тело, завернутое в ту самую полосатую ткань, и бросили прямо поперек пиршественного стола (то есть ковра), все присутствующие замерли в предвкушении чего-то очень завлекательного. Некоторое время даже молчали. В свете того что здесь предпочитали говорить все разом и на повышенных тонах, тишина эта была сродни чуду. Потом молодой гареггин потянул полог черно-белой полосатой ткани… Одна девушка взвизгнула, поднеся к лицу руки с заломленными тонкими запястьями. Смотрели пугливо, даже толстяк двигался замедленно, очень осторожно, а когда делал шаги к телу на ковре, казалось, что он ступает по минному полю… Только троица молодых гареггинов, явно рисуясь своей удалью и бесстрашием, действовала с преувеличенной небрежностью: они разбросали края тканевого отреза едва ли по всему «столу», а Ли-Тэар, этим не удовлетворившись, эффектно выхватил из-за заспинных кожаных ножен клинок и провел по металлу языком, чем заслужил несколько одобрительных восклицаний.

Гамов мутно смотрел куда-то поверх происходящего…

— Вот он! — воскликнул юный комендант Таэлл. — Вот он, самый страшный и самый желанный, и теперь он в нашей власти! А оттого мы никогда не станем побежденными! Никогда…

— Это в самом деле он, Леннар, тот, против кого ничего не смог поделать тысячелетний Храм? — выдохнула одна из девиц.

— Это он! Мне приходилось видеть его раньше. В бою, — заявил Таэлл.

— Но у него должны быть Стигматы власти, — осторожно заметил толстяк, бывший ганахидский эрм — аристократ, а ныне сардонар, по имени Луви-косс— Ведь именно они символизируют его власть над Обращенными. Или… не…

— Говорили, что он передал свои Стигматы власти какому-то бывшему Ревнителю, двойному шпиону, который примкнул к сторонникам Леннара, — глубокомысленно заметил Ли-Таэр. — Жаль, что мы не можем спросить обо всем этом у него самого. Да и у этого чужеземца, которому посчастливилось угробить самого Леннара, воплощенного мертвого бога… у этого болвана тоже ничего не спросишь.

— Между тем этот болван скоро будет объявлен истинным голосом божества в нашем мире и станет главой сардонаров…

— Это только ритуал! Непохож многоустый Акил на того, кто отдаст власть добровольно, — заметил гареггин Таэлл. — Не знаю, что будет с этим пришельцем дальше, но пока что Акил и Грендам повелели ублажать и развлекать его. Думаю, вам известно, что на бойнях Храма так развлекают животных, чье мясо предназначено для приготовления самых нежных и изысканных блюд. А Акил, как бывший брат ордена Ревнителей, прекрасно знает все эти храмовые хитрости.

— Придержи язык, Таэлл, — прозвучал высокий и властный женский голос, и девушка В ярко-алой накидке, сползающей с узких плеч, шагнула в круг людей, стоявших возле тела Леннара. У нее были длинные каштановые волосы с вплетенными в них металлическими ритуальными нитями и большие темные глаза, глядящие задорно и с вызовом. Сейчас же в этом взгляде стояло негодование. — Придержи язык, Таэлл, и вспомни, кем ты был до встречи с мудрым Акилом, как жил на границе топи и зарабатывал тем, что грабил задремавших от дурманных болотных испарений путников! Помолчи, гареггин, твое дело орудовать мечом, а не языком.

— Многоустый Акил взял меня в гареггины, потому что я один из немногих лучших! — дерзко ответил молодой смуглокожий боец, но пыл все-таки несколько умерил. — В конце концов, у меня большие заслуги, я брал Первый Храм и был на острие летающей штурмовой колонны. А что я сделал, чтобы умалить этот подвиг? Всего лишь взял из узилища, мне же и вверенного, труп Леннара, предводителя Обращенных, существа, которому мы должны поклоняться! ЭТО лишь его труп, а что такое труп Леннара? Темница бога.

— «Убей бога, освободи бога!» — привычно выкликнули все священную формулу сардонаров.

Таэлл продолжил:

— Разве тебе, Лейна, не хочется взглянуть на него ближе, а не смотреть из-за барьеров, которые воздвигли на площади Гнева? Я понимаю, ты племянница самого Акила и многие запреты тебе неведомы, но все-таки ты женщина, ты любопытна, не так ли?

— Я любопытна, — согласилась Лейна, — но в наши дни за любопытство расплачиваются живой кровью.

Наверное, никто не мог и предположить, сколь скоро ее слова оправдаются с пугающей буквальностью. Оправдаются свирепо и полнокровно. Гареггин Ли-Тэар, который незадолго до того вынул из ножен меч, небрежно полоснул кончиком клинка по длинным одеждам Леннара, лежащего у ног любопытных. Ткань разошлась, открывая украшенную свежей царапиной светлую кожу. Ли-Тэар проговорил:

— Он облачен в одежды дайлемитов. Так одеваются люди из города, который впервые открыл священного гарегга. Почему так?

На лице же гареггина Таэлла появилось недоумение. Он наклонился, внимательнее разглядывая царапину на коже Леннара, и выговорил:

— Да как же так… почему…

Тут он оборвал фразу и издал какой-то булькающий звук, а стоявшим за спинами любопытных показалось, что Таэлла, вздрогнувшего всем телом, вырвало выпитым за вечер красным вином; немного брызг попало на одежду всех присутствующих. Таэлл затрясся и спустя несколько долгих мгновений испустил отчаянный вопль, а Ли-Таэр оторопело договорил за своего собрата гареггина:

— Почему у него течет кровь?

Он имел в виду свежую, быстро оплывающую кровью царапину на теле Леннара, открывшемся под разорванной таканью. Удивление понятно и резонно: у трупов ток крови отсутствует. Собственно, о крови, принадлежащей Леннару, думать уже не приходилось, потому что несостоявшийся мертвец действовал с удивительной быстротой, и в результате этих его действий куда более обильно лилась кровь, принадлежащая другим. Он уже успел одним молниеносным тычком вытянутых пальцев пробить горло гареггину Таэллу и, зафиксировав хват на его горловых хрящах, рывком перевести себя в вертикальное положение. Гареггин заревел от непереносимой боли, потом этот рев перешел в шипение, перемежаемое мерзким горловым бульканьем. Из раны по пальцам Леннара хлестали потоки крови. Меч вывернулся из руки Таэлла, верно для того, чтобы плотно лечь в руку главы Обращенных. Леннар оттолкнул хрипящего гареггина и, развернувшись, сделав полный оборот вокруг собственной оси, со всего размаху ударил мечом по корпусу соперника. Того развалило надвое. Гамов, осовелый, слабо осознающий, что, собственно, происходит, смотрел на этот батальный эпизод, не успевая разбирать детали… «Мертвец» двигался очень быстро. Даже смуглокожие, молодые гареггины, которые еще недавно хвастались своей скоростью и живучестью, не успевали ставить защиту. За что и поплатились жизнью. Впрочем, один боец оказал достойное сопротивление и даже ранил столь быстро и дивно «воскресшего» противника в ключицу. Впрочем, эта небольшая царапина была вовсе не опасна, а уже следующим движением, неуловимым, хищным, Леннар разрубил противнику горло.

Очень примечательно — наблюдать, как умирает гареггин. Казалось бы, и крови потеряно втрое больше, чем нужно для гибели обычного человека, и хлещет она вовсю из перерубленных артерий, так нет же — цепляется за жизнь, бьется в агонии тело с кожей смуглой и нежной, как у ребенка. Не желает вверять себя косматым лапам смерти.

Разделавшись со всеми, кто попытался оказать сопротивление, Леннар запер женщин в какой-то каморке. Те же из представительниц слабого пола, которые попытались воспользоваться оружием убитых мужчин и напасть на главу Обращенных, были беспощадно им умерщвлены. Впрочем, нет: Лейна, племянница Акила, тоже попыталась напасть на Обращенного с мечом в руках, но осталась жива. Спас ее Гамов. Он метнулся к Леннару и повис у него на руке, что-то протестующе выкрикивая. Тот развернулся и отшвырнул землянина так, что все померкло в голове Константина… и рассвело только несколькими часами позже.

— Это вы убили их? — повторил Гамов, впрочем уже припоминая ответы на этот и иные вопросы, которые не было смысла озвучивать. — А меня, так сказать, на семена оставили? Впрочем, что я к нему обращаюсь… Это разговор глухого с немым. Или — еще веселее — бывшего мертвого с будущим мертвым? Не станет же он меня оставлять в живых после такого?..

Леннар поднялся на ноги. Было видно, что его одолевает слабость, что всплеск сил, который позволил этому человеку в одиночку расправиться с троими молодыми, играющими своей выучкой и мощью противниками (это не считая женщин и толстяка, не являющегося гареггином), иссяк. На ходу он приволакивал левую ногу. Впрочем, Гамов чувствовал себя ненамного лучше, а уровень боевой подготовки, что продемонстрировал Леннар, не оставлял Константину никаких шансов, сойдись эти двое выживших лицом к лицу…

Леннар между тем направлялся в сторону земного гостя.

В его руке был нож, предназначенный для разрезания твердого копченого мяса — острейшая штука, способная с легкостью продырявить человека.

Впрочем, Гамов не питал иллюзий. Этот боец способен разделаться с ним и без всякого ножа. Голыми руками. Странно только, что он до сих пор этого не сделал. Из-за приступа слабости?.. Ничего, сил Леннару достанет. Не так уж и много их надо, чтобы перерезать горло человеку, а в этом вопросе — перерезании горла — Леннар обнаружил недурную компетенцию…

— Ну! — громко и решительно сказал Константин и вооружился массивным блюдом, держа его на манер щита. — Подходи, что ли… деятель!

Однако того интересовал, кажется, вовсе не землянин. Он направлялся к трупу одного из гареггинов, на ходу рассматривая режущую кромку ножа и проверяя его на собственной одежде.

Гамов опустился на ковер и стал следить за действиями Леннара. Последить было за чем. Леннар опустился на колени возле тела Ли-Тэара и сделал два аккуратных надреза в правом боку гареггина. Потом, намотав на кисть тканевый отрез, выкроенный им из своей разорванной одежды, расширил края раны и сунул руку во внутреннюю полость покойника. Рука уходила все глубже, глубже… Гамов наблюдал за Леннаром с недоумением и тревогой. На лице того ничего не отражалось, он шарил в трупе с такой бесстрастностью, словно не тело убитого им человека, а тушка предназначенного на ужин животного была перед ним. Только пот, катящийся по лицу Леннара, выдавал недюжинное его напряжение. «Что он шарит? — мелькнула у Гамова мысль. — Что он там такое ищет?».

Долго гадать, впрочем, не пришлось. Леннар вдруг вздрогнул всем телом и вырвал руку из раны в боку гареггина. В его пальцах извивалось что-то черное, осклизлое, блестящее. На мгновение Гамова посетила бредовая мысль, что ЭТО имеет отношение к внутренностям гареггина, часть какой-то кишки. Конечно же это было не так.

Леннар держал в руке отвратительного черного червя. По его телу текла матово поблескивающая слизь. Воздух тотчас же насытился незнакомым и весьма неприятным запахом. Тварь в руке Обращенного извивалась, раскручивая свое тридцатисантиметровое тельце, разевала пасть, показывая что-то вроде роговых наростов, и шипела. Леннар на мгновение поднес червя к своему лицу, а потом взмахнул левой рукой с зажатым в ней ножом и снес червю голову.

— Гарегг, — сказал он, когда башка червя упала к его ногам, — эта-то тварь мне и нужна.

Гамов, конечно, не понял смысла сказанного, но словечко «гарегг» тотчас же закатилось в мозг и сохранилось там, и тотчас же он понял, что это название червя, извлеченного из внутренностей убитого гареггина. Гареггины, гарегг — не производное ли это одного от другого? Конечно, это так. Нечеловеческая быстрота и выносливость гареггинов, их высокий болевой порог, верно, следствие присутствия в организме инородного существа. Этакий симбиоз…

Но что хочет сделать Леннар?

Леннар взрезал тело червя по всей протяженности и, покопавшись, выудил из него несколько слизистых комочков, загнанных в подкожный карман. Эти комочки испускали такое зловоние, что у Гамова, стоявшего в нескольких шагах от Обращенного, перехватило дыхание. Константин с трудом сдержал рвотный спазм. Впрочем, его все-таки вырвало — после того как Леннар, отделив на ладони один слизистый комочек от остальных, сунул его в рот, и лицо Обращенного исказилось то ли от отвращения, то ли от боли.

Или от того и другого сразу.

Гамова перегнуло вперед, и он едва не повалился на ковер, залитый кровью и остатками еды. Тут Леннар повел себя еще своеобразнее. Он отделил еще один слизистый комочек от числа тех, что лежали у него на ладони, а остальные выкинул. Он приблизился к бледному и взъерошенному Гамову и протянул на перепачканной слизью и кровью ладони этот мерзкий кусок чужой плоти.

— Кирр кьелла ио нар, — сказал он.

— Что?

— Съешь это немедленно, — повторил Леннар на ланкарнакском наречии Общего, и теперь Гамов его понял, даже не зная языка.

Он понял, что этот человек, этот бестрепетный убийца вчерашних Костиных сотрапезников, предлагает ему съесть мерзость, очевидно имеющую отношение к системе размножения червя. Личинку или что-то наподобие…

Землянин отклонил руку Леннара, но тот был настойчив и совал эту отвратительную личинку уже прямо в лицо Гамову. Зачем? Едва ли чтобы убить: во-первых, он сам только что сделал то, что предлагал совершить Константину, ну а во-вторых, есть куда более быстрые и удобные способы отъема жизни.

Леннар повторил:

— Съешь это. Иначе ты не сможешь сопровождать меня, иначе — ты не сможешь помочь своим спутникам, которые прилетели с тобой с голубой планеты. И тогда сардонары убьют их.

Гамов замотал головой, и тогда Леннар отставил в сторонку все рассуждать и, накрепко прихватив шею Константина в мощном локтевом захвате, стал засовывать личинку червя в рот пришельцу. Гамов был далеко не слаб, но тотчас же понял, какая неимоверная сила выступает против него. Он мотал головой, вырывался, стискивал челюсти, но Леннар, орудуя в том числе и ножом, перемазанным в отвратительной слизи, разжал Косте зубы и затолкал-таки скользкое тельце ему в рот. Гамов попытался раскусить эту гадость, чтобы не допустить попадания внутрь своего организма живого существа, причем существа определенно опасного, непредсказуемого. Ничуть не бывало… Личинка проскользнула внутрь с легкостью и податливостью киселя, а на зубах Константина осталась только слизь, покрывающая корпус личинки.

Порождение червя-гарегга провалилось в Костин желудок. Леннар разжал захват и легонько оттолкнул землянина. Гамов, почувствовав себя на свободе, немедленно сунул два пальца в рот с целью тотчас очистить желудок от его страшного содержимого. Не тут-то было! Сколько ни раздражал Константин основание языка, провоцируя рвотные позывы, организм упорно не желал исполнить то, что от него ожидал его хозяин. Возможно, сыграла какую-то роль эта отвратительная слизь, которая, как казалось, напротив, должна была служить прекрасным катализатором нужного Косте физиологического процесса… Леннар наблюдал за действиями землянина без всякого выражения, в его глазах стояли усталость и отрешенность, плохо вяжущиеся с недавней его бурной активностью и заряженностью на действие.

Гамов ворочался на ковре и бормотал, стискивая зубы и чувствуя во рту отвратительный гнилой привкус:

— Зачем?.. Зачем это было нужно?.. Какое ты имеешь… право впихивать в меня эту вашу мерзость?..

Конечно, ему не ответили. Впрочем, Леннар поднял голову, когда Константин встал на ноги и нервно зашагал вокруг горы трупов, к которой присовокупился еще один, не человеческий — труп червя-гарегга с отрубленной головой. Сказать по чести, разобраться в разворачивающемся вокруг него безумии не представлялось возможным. Мотивы, заставлявшие Леннара и убитых им людей поступать в свое время так, а не иначе, тоже не представлялись внятными. Какие мотивы? Какие причины сыграли за то, что он, Константин Гатоb, все еще жив, а вот, верно, некоторые из его спутников — уже нет? Отчего он тут, на этом пиру, быстро окончившемся и похмельем, и кровавой бойней? Зачем? За кого он был принимаем теми людьми, у кого уже не спросишь, не добьешься ответа?

И, наконец, зачем, зачем этот человек, не поколебавшийся пролить кровь десятка без малого людей, в том числе и женщин, вдруг проявляет, кажется, какое-то подобие заботы о нем, Гамове? Человек, которого принимали за мертвого, человек оттуда, из узилища, из серебристого чана, прикрытого отрезом полосатой черно-белой ткани?

В этот момент послышались шаги. Леннар отошел к колонне и, подняв меч гареггина, замер как изваяние.

3.

— И все-таки я не понимаю до конца, что вы предлагаете нам делать, господин Крейцер, — горячилась мадемуазель Камара, в запальчивости открывая свои превосходные голливудские зубы. — Это, как мне кажется, какая-то бессмысленная, опасная, даже преступная авантюра. Нужно действовать по обстоятельствам.

Элькан отозвался тотчас же:

— Что вы имеете в виду под этим — «действовать по обстоятельствам»?

— Я считаю, что нужно связаться с руководством этих людей. В конце концов, мы и прибыли для налаживания контакта, а вы предлагаете едва ли не подготовку каких-то партизанских действий.

— С руководством? Если даже я, который куда ближе этому миру, чем вы все, вместе взятые, до конца не знаю, кто сейчас у них является руководством и какие у этого руководства вообще есть полномочия? Горн захвачен сардонарами, это мы уяснили. Ничего больше узнать пока не удалось, а этот хозяин кабачка… о, мы еще должны благодарить бога, или кого там принято… что он нас не выдаст.

— На улицах этого города очень плохо пахнет.

— Обычный запах средневекового города, — вступил в разговор Хансен, — причем средневекового города после большой крови. Я, кажется, уже начинаю кое-что понимать в структуре местного социума. Навскидку…

— Вот именно, что навскидку, — сказал Элькан. — Дело в том, что это совсем особый мир, которому нет аналогов у вас на Земле. И на моей родной планете тоже не было, а те несколько лет, что я провел сначала на этом Корабле, а потом на Земле, только подтвердили, что параллелей не так уж и много и что сравнивать нужно с большой осторожностью.

— Как сказал великий мыслитель, сравнение — самая опасная риторическая форма, — ввернула Элен Камара.

— В мире Корабля, — продолжал Элькан, — существует огромный разрыв между психологией нынешних обитателей и возможностями рукотворной конструкции, вмещающей этот мир. И тот, кто когда-нибудь получит реальные ключи к тайнам Корабля, тот…

— Ну предположить несложно, — отозвался Абу-Керим, — тот попытается вернуться к высотам предков, наделает множество глупостей и в конце концов погубит и себя, и вверившихся ему людей. Что, не так, почтенный профессор Крейцер?

Элькан поджал губы, отвечать не торопился. Собственно, возражать на ремарку Абу-Керима было совершенно бессмысленно. То, что окружало пятерку спасшихся землян, тоже не располагало к дискуссии. Гости Горна, в позаимствованных у хозяина Снорка дешевеньких, серых накидках на завязочках, шли по кривой и узкой улочке, стиснутой между стен низеньких домов.

Стены, выходящие на улочку, были преимущественно глухими, к тому же неровными и часто обваливались. Кроме того, с располагавшихся на втором ярусе этих строений редких балкончиков вываливали мусор и лили помои. Действовало не хуже обваливающихся кусков штукатурки и фрагментов кровли…

Неудивительно, что, пройдя по подобным узеньким улочкам, земляне не встретили никого, кроме трех или четырех ночных грабителей, действовавших порознь. Одного Абу-Керим зарезал отобранным у самой же жертвы ножом. Прочие поспешили ретироваться. Окраины города, затихшие в преддверии большого зрелища, обещанного вождями сардонаров, поворачивались к гостям пустыми каменными лицами домов и прикрывали веки глухих ставен. Тусклые фонари (так называемые «вечные», и происхождение этого наименования Элькан еще успеет разъяснить своим спутникам) редко-редко встречались у входов в трактиры и ночлежные дома, и изнутри бухали гулко — по словно бы отсыревшему дереву дверей — далекие подземные голоса.

В этой части города сардонаров не было: все победители тысячелетнего Храма и те, кто самонадеянно и беззастенчиво себя к ним причислял, гуляли в историческом центре Горна. Близ площади Гнева, на пешеходной, белым камнем мощенной улице Камиль-о-Гон, а еще в предместье Борго-Лисейо, где сосредоточены были почти все веселые дома столицы Ганахиды…

— Веселый город, — сказал капитан Епанчин. — Напоминает мне средневековые гравюры из учебников истории… Только там почище. Думаю, наш историк-медиевист Мравинский добавил бы по этому вопросу много интересного, будь он с нами. А зачем вы оставались с хозяином наедине, профессор Крейцер? О чем говорили?

Из-за угла вывернула стайка подростков, облаченных в невероятное рванье, но с примесью дорогой трофейной одежды с чужого плеча. Капитану Епанчину, шедшему первым, вдруг бросилось в глаза, во что обуты эти молодые жители городских окраин. На ногах у некоторых красовались грубые деревянные башмаки, а у прочих ступни и щиколотки были плотно обмотаны грубо выделанной кожей. Епанчин вспомнил, что в Средние века примерно такие обмотки приспосабливали на копыта лошадей — для бесшумного передвижения или же затем, чтобы не портить дорогое покрытие…

Элькан ответил после довольно продолжительной паузы — уже после того, как гостей Горна оценили и, решив, что добыча слишком крупна, не по зубам, исчезли:

— Выяснил кое-какие подробности штурма Храма. По сути, этот Снорк очень мало знает… Да и что он может знать? Я выспросил, что удалось, а потом запер его в кладовой.

— Живым? — отрывисто бросил Абу-Керим.

— Мертвым. Он повредил бы нам своим длинным языком.

— Еще недавно вы говорили мне о человеколюбии и о том, как бесценна человеческая жизнь, — почти с удовлетворением заметил террорист.

— Мы пришли, — сухо заметил Элькан и, свернув в проулок, остановился перед высокой и узкой дверью, заостряющейся кверху на манер носа лодки. Постучал.

Дверь открыл длинный, тощий человек с таким же длинным и узким, как дверь, как фигура хозяина дома, носом. У него была серая кожа с желтоватыми пигментными пятнами, серенькие же глаза-щелки, и вообще весь он был соткан из угловатых переходов, из полутонов, из складок своего длинного и нелепого балахона, в который он и кутался, вжимая и без того щуплые плечи. Хотя отнюдь не было холодно… Элькан произнес:

— Ваше имя Валиир?

Тот сощурился и ответил надтреснутым голоском (верно, так заговорила бы ожившая щепка, размоченная в воде):

— Когда-то меня и так звали.

— Вы были первым жрецом-Цензором при ланкарнакском Храме, том, в Нижних землях, Втором Храме?

Человек подпрыгнул, словно ему дали хорошенького пинка. Его глаза жадно, пытливо, лихорадочно вглядывались в посетителя и в тех, кто стоял в серых накидках за его спиной… Элькан спросил:

— Ну? Или мне продолжать говорить, чтобы весь квартал знал, кто здесь живет?

— Входите, входите! — придушенно пискнул человек.

Пятеро беглецов вслед за перепутанным и кутающимся в свои одеяния хозяином вошли в весьма просторную комнату, полностью занятую под опочивальню. Здесь были кровати и лежбища на любой вкус: и почти полноценное ложе на две персоны, застеленное грязной тканью; и топчан; и кровать, сколоченная из темных досок, с матрацем, верно вмещающим целую цивилизацию паразитов; и подстилка, брошенная на пол… А еще можно было улечься на громаднейших размеров сундуке, окованном металлом, на нем-то и расположилось ушастое, похожее на собаку существо с шерстью рябой и клочковатой.

Элькан тотчас же оценил все это изобилие и спросил с ходу:

— Кто с тобой живет?

— Я… один. Я один, вот еще собака, только… Только я не могу… я не могу спать все время на одном и том же месте, я постоянно перекладываюсь, чтобы… чтобы успокоиться, — тряся нижней губой, быстро пояснил странный хозяин, который, если верить словам Элькана, был жрецом-Цензором при Втором Храме, что в Ланкарнаке, столице Нижней земли Арламдора.

Впрочем, что значит — верить? Чтобы верить, нужно хотя бы понимать, о чем идет разговор, а спутники профессора Крейцера, разумеется, были лишены этого удовольствия.

— А вы меня узнаёте, брат Валиир? Тот вздрогнул:

— Я уже сложил с себя сан… и не надо…

— Проще говоря, вы не желаете распространяться о своем храмовническом прошлом, брат Цензор, и самовольно отказались от сана, хотя вас никто не низлагал, — сказал Элькан. — Так вы меня узнаёте? Присмотритесь. Мы знавали друг друга в Ланкарнаке.

Хозяин сощурился и вдруг, растянув морщины на лице в нелепом, щелеватом подобии улыбки, проговорил:

— Конечно. Нуда, я узнаю вас, храни нас пресветлый Ааааму! Вы… ты… Брат Караал, Толкователь, один из Трех?

— Да, почтенный, в свое время я носил и это имя, — сказал многоликий Элькан. — Именно под ним ты меня и знал в ланкарнакском Храме.

— Что вы говорите этому очередному… красавцу? — со скепсисом осведомилась Элен Камара.

— Он в некотором роде мой бывший коллега. Как вы — нынешние. У меня вообще разносторонняя деятельность, и куда более продолжительная, чем вы способны представить, — откликнулся Элькан. — Думаю, что встречи с моими бывшими соратниками будут здесь частыми. По крайней мере, хотелось бы на это надеяться, потому что иначе у нас мало шансов. Ну что, брат Валиир, как протекли годы без Храма? — сменив тон и говоря более протяжно, с хорошо поставленной грустной ноткой, обратился он к тощему человеку, экс-Цензору и, стало быть, знатоку местных древностей.

— В размышлении и молитве, — заученно ответил тот. — Если богам угодно посылать нам эти испытания и проверять, устоим ли мы в вере и соблюдем ли каноны Чистоты, заповеданной нам Первосвященниками и пращурами, то, значит, так и должно быть.

— Что-то слишком много испытаний, и катятся они одно за другим как волны, — сказал Элькан. — Сначала против Храма выступили Леннар и его Обращенные, потом появились сардонары во главе с многоустым Акилом и бесноватым Грендамом. Этим последним, как известно, удалось взять штурмом твердыню Первого. Теперь в городе воцарился сущий ад. Бегут отсюда, бегут сюда, многие не понимают, куда деться и за что, за какие грехи все это выпало на их короткую жизнь. Не слишком ли много испытаний?

— Куда ты клонишь, брат Караал? Или лучше называть тебя Эльканом, ведь под этим именем ты известен в среде Обращенных, верно? — отбросив подпрыгивающий, пугливый тон, в упор спросил хозяин дома.

— Ну полноте, — возразил Элькан, — как говорят на одной прекрасной планете, хорошего человека должно быть много, а значит, и много имен иметь не возбраняется. Зови меня, как тебе удобнее. В свою очередь могу обещать тебе то же. Если, конечно, тебе не нравится прежнее твое имя — храмовое, омм-Валиир, брат Валиир.

— Что тебе от меня нужно?

— Помощь, — коротко ответил Элькан. — Потом я уйду так же тихо, как и пришел… Ты, как жрец-Цензор, имел доступ к архивным хранилищам Храма. Не исключаю, что у тебя и сейчас есть часть храмовых архивов. Не так уж и много места занимают иные ценные и порой очень древние вещи, в том числе книги, артефакты, храмовое имущество, предназначенное для отправления ритуалов. Кое-что из мной перечисленного может храниться ну вот, скажем, в этом замечательном сундуке, на который ты переселяешься с кровати во время бессонницы.

— Значит, тебе нужен…

— План подземелий Горна, — закончил Элькан. — Он нужен мне и моим спутникам.

— И ты думаешь, что этот план у меня есть?

— Я не исключаю этого.

— А не допускаешь ли ты, бывший брат Караал, что точно такие же сведения о подземельях Горна, равно как о тайных сооружениях в любых землях нашего мира и даже о ходах сообщения МЕЖДУ ними, могут храниться и у сардонаров?

В то время как профессор Крейцер на незнакомом языке беседовал с хозяином дома, четверо землян — капитан Епанчин, Хансен, Камара и Абу-Керим — вели свой разговор.

— С самого начала… с самого что ни на есть начала этот чертов проект не заладился, — нервно начала Элен Камара. — В самом деле, довериться русским в ряде фундаментальных, принципиальных вопросов! Допустить, чтобы безопасность работ глобального масштаба была вверена едва ли не КГБ!

— Мадемуазель Камара! Согласитесь, по меньшей мере нелепо, стоя здесь, в сотнях тысяч километров от Земли, видеть во всем руку Москвы и привычно возлагать вину за все мыслимые просчеты на российские спецслужбы, — спокойно произнес капитан Епанчин. — Никакие аналитические выкладки не могли верно предугадать, просчитать то, что нас ожидало тут, в Корабле. Кто мог указать итоги этого первого контакта, последствия, особенности? Между прочим, в расчетные массивы данных закладывалось и такое милое предположение, что нас уничтожат, не дав проникнуть вот сюда, внутрь. А мы проникли!.. Дошли. Увидели. Не могу, конечно, сказать, что увиденное мне нравится…

— У меня так и вовсе перед глазами бойня в транспортном шлюзе и этот проклятый туман, который спускался со свода, со стен, — тихо сказал Хансен.

— А мне нравится вот это жилище, — решительно заявил Абу-Керим. — Подобрано со вкусом… Лежаки вот эти… Merde! Напоминает мое лежбище в парижском предместье. Я там провел несколько лет, когда совсем уж было потерял интерес к жизни. А что жалуетесь вы? Ведь жизнь на Земле скучна. Пресное блюдо… А тут такой острый, пикантный соус! И вы еще недовольны, господа?

— Вот что, — вмешался Епанчин, — скажу я, как капитан экипажа базовой станции. Ты, Керим, давай не будешь про скучную жизнь, в России у нас сам знаешь… Теперь вот что. Главное. Этот полет с самого начала мыслился как АВАНТЮРА. И все мы проходили подготовку сообразно этой характеристике проекта. Я не оправдываю Абу-Керима, захват его людьми Координационного центра в Москве, и свое он получит не сейчас, так после! Но!.. Присутствие трех террористов на борту наших кораблей ничего не изменило. С самого начала мы существуем не в нашей системе координат, живем не в своей среде, играем не на наших условиях. Нечего соваться в чужой монастырь со своим уставом… Нам остается просто выжить, — добавил он последние две фразы по-русски и умолк, не намереваясь их переводить.

Тут к ним присоединился и Элькан. Он что-то быстро пробормотал в ответ на слова Епанчина касательно того, что им «остается просто выжить». Видимо, ему удалось договорить со своим бывшим собратом по Храму (тому, в Нижних землях). Он присел на сундук, обшитый металлом, и весело пробарабанил по нему длинную дробь полусогнутыми пальцами.

— Сойди, — сухо сказал ему тощий хозяин и, смахнув с крышки все, лязгнул замком и открыл сундук.

Поверх открывшихся пыльных книг лежал охранный знак Благолепия — выдавленное на металле изображение распяленной человеческой пятерни. Элькан удовлетворенно качнул головой и кивнул, указывая на частный архив:

— Я думаю, здесь у тебя найдутся координаты всех площадей Гнева в этом мире.

— Посмотрим, — проворчал бывший брат Валиир, наполовину погружая свое длинное, согбенное тело в пыльные внутренности старого сундука.

Глава третья. ВЕСЕЛАЯ КАЗНЬ, ВЕРСИЯ 2.0.

1.

В Верхних и Нижних землях, еще недавно всецело находящихся под властью Храма (за малым исключением), очень любят казни.

Казнь — яркое и запоминающееся действо. С шумом, с помпой, с большими толками в народе. Казни ждали как праздника, а в некоторых наречиях Верхних и Нижних земель понятия «казнь» и «праздник» даже обозначались одним и тем же словом. Казни давали пищу для обсуждений. Казни были самым желанным зрелищем для народа, лишенного почти всех жизненных благ. Влача существование серое и убогое, не видя удовольствия в жизни, эти милые люди находили удовольствие в смерти. Пусть в чужой, зато какой красивой, какой эффектной! Опять же пища не только для перетолков, но и для желудков… Но об этом пока не надо…

Еще в древности, в первые века Первосвященства, Храм наложил полный и категорический запрет на светское искусство, научные, в особенности медицинские, исследования и на словесное творчество. Те немногие из рожденных в Корабле, кто ощущал в себе неизбывный творческий зуд, страстную и ничем не унимаемую тягу к созданию нового или же углублению, совершенствованию уже известного, по этому закону приходили под руку Храма. После определенных испытаний либо становились посвященными и сопричастными ордену Ревнителей и занимались любимым делом в рамках дозволенного уже под эгидой Храма, либо подпадали под действие сурового запрета. За несколько абзацев самобытного текста — кара. За искусное врачевание хвори, доселе не поддававшейся излечению и выкашивавшей население, — пытка или казнь. За изящную статуэтку в честь одного из богов, вырезанную из дерева или из камня, — кара, суровая кара. За искусно выкованный меч, украшенный великолепно отделанной рукоятью с резьбой и именным тиснением, — застенок и пытка.

И только при подготовке к казни ремесленники и мастера могли пустить в ход все свои таланты и умения, и даже находились такие наивные и страстные, что проявляли себя в полную силу. Храм великодушно принимал шедевр и прощал того, кто его изготовил: все-таки закон есть закон. В землях, где были запрещены театр, скульптура, светская музыка, живопись, наложены запреты на эксперименты в архитектуре и большинстве ремесел, где сознательно душилось развитие медицины, только подготовка к Большому гликко, красочному аутодафе, позволяла людям творческим и знающим показать себя. В летописях Храма уцелели многословные описания эшафотов древних правителей, желающих перещеголять друг друга в том, кто же эффектнее, сценичнее, торжественнее, завлекательнее умертвит своих подданных. Остались великолепные оды природе, баллады прекрасным женщинам и гимны богам, приуроченные к эффектным обезглавливаниям, ловким расчленениям, милосердным повешениям и иным методам отнятия жизни по мере фантазии отправителей этих жутких действ. Казни проводились на центральных площадях стольных городов, и все места для публичных казней носили одно и то же название, пусть на разных наречиях: площадь Гнева. До дня казни площади могли носить любое другое и сколь угодно древнее название. Но в день торжества это название менялось на ритуальное. Собственно, так называемое Большое гликко Аньяна Красноглазого и родилось из неуемного желания обставить последнюю жизненную коллизию наилучшим образом… Что ж… похвально, весьма похвально.

Эту церемонию торжественного умерщвления приурочили к официальному введению во власть двоих соправителей сардонаров — Акила и Грендама. Когда последний из них произносил свою пламенную речь, приведенную выше, часть торжественной церемонии уже была показана благодарным зрителям. Так, несколько музыкантов представили на суд досужих городских зевак великолепный гимн со словами: «Освобождение, как легка ноша твоя, что ломает мне шею и плечи…» Варварская музыка, грохот, лязг и вой, производимые десятком инструментов из запасов Храма, летела над площадью вперемешку с неистовым словесным речитативом. Глотки у певцов были будь здоров…

Наполнившие площадь и подступы к ней толпы народа были в полнейшем восторге.

Девушки-жрицы на ребрах пирамиды вращали бедрами в прихотливом ритуальном танце. Несколько гареггинов во главе с новым любимцем Акила гареггином Ноэлем непрерывно парили над лобным местом на высоте двадцати — тридцати анниев, реяли по ветру длинные стяги, размалеванные в цвета сардонаров и украшенные довольно похоже выписанными ликами Акила и Грендама. (Живописец, в свободное от казней время пробавлявшийся окраской стен в серый и черный цвета, уж расстарался.) Нескольких осужденных, выведя на самое навершие пирамиды, напоили из резного ковшика прохладным питьем, зачем-то придавшим им сил. Питье тоже было частью ритуала, как несложно догадаться, потому что варили его по старинным рецептам бывшие повара Храма, ныне перешедшие на службу к сардонарам. Питье было великолепным, одним из его компонентов была желчь червя гарегга. И — вопреки затерянному в далеких и неизвестных здесь мирах изречению «Рожденный ползать летать не может» — именно эта желчь червя, часть того, кто ползает, вызывала у осужденных желание взлететь. После напитка все было легко, все было забавно, и даже то, что привязали осужденных к особым образом обтесанным бревнам и сбросили вниз по ступеням пирамиды, не вызывало вопросов… А смотрелось со стороны очень эффектно! Увлекались даже те, кто был осужден… Приветствовали катящихся к подножию пирамиды восторженными криками. Те отвечали снизу, еще не чувствуя и не осознавая, что в теле не осталось практически ни одной целой косточки. Только несколько счастливцев не прокатились до последней ступени пирамиды живыми — размозжили череп. Конечно, это была недоработка, но осужденных на смерть было достаточно, для того чтобы не почувствовать досадную недостачу…

Вокруг пирамиды были расставлены на возвышениях орудия пытки. И зрителям, и одурманенным напитком осужденным они казались игрушками, сущей забавой. Характерно, что к этим снарядам не полагалось профессиональных палачей, а орудовали (под зорким присмотром гареггинов, конечно) выборные либо добровольцы из числа зрителей. Помнится, такую же штуку вводил у себя в государстве Петр Алексеевич, когда заставлял своих приближенных и бояр собственноручно рубить головы мятежным стрельцам. Правда, в отличие от земляков Акила и Грендама относился он к этой самодеятельности со всей серьезностью…

Горнская толпа выла от удовольствия и перекатывалась волнами. Расчлененное на хитрой конструкции, предназначенной для пытки, тело бывшего Ревнителя разорвали, так сказать, на сувениры. Кроме того, в столице процветало людоедство… К чему пропадать свежему мясу?

Стоя над бушующим людским морем, Акил жестом велел Ноэлю подлететь к нему:

— Свяжись с Таэллом и скажи ему, пусть подготовит своих пленников. Будем красиво представлять. Пора.

В то время как Ноэль отправился улаживать вопрос с Леннаром и его высокочтимым по канону убийцей, Грендам приказал возвести на пирамиду первую партию из числа захваченных в шлюзе землян. С них предварительно сняли скафандры, оставив, однако, оранжевые комбинезоны, частью забрызганные кровью. Красное и даже багрово-бурое красиво смотрится на оранжевом, решили местные эстеты.

— Это кто ж такие?

— Да, говорят, сам многоустый Акил захватил в битве. Там в пещере, где отлетела жизнь самого Леннара.

— Болтаешь…

— Если бы я, сынок, болтал, так не дожил бы до седых волос.

— Вона какие яркие-то, ткань на одеждах-то как будто из лавки толстого Векки, а у него на входе-то три зеленых фонаря висят, первая гильдия-то! Не укупишь…

— Толстого Векку позавчера зарезали, а весь скарб растащили, так что, может, и твоя правда.

— Во имя Леннара!..

— Ну ты лучше язык придержи. Не дело тебе высокое имя произносить, это уж пусть сильные да власти предержащие балуются, а мы лучше старыми божками божиться будем. Не зевай, Коро! Бери секиру, руби ему сначала руку, а потом и голову. Вон как смеется!

— Опоили, знамо… Такое пойло, из Илдызовых подвалов. Веселящий напиток. От него боль как рукой снимает, хоть по живому режь, а все ничего не чуешь… Но недолго.

Одного из землян, канадского медика Саньоля, привязали к бревну и скинули с пирамиды. Тут его уже ждали любопытствующие. Одурманенный напитком, чувствующий во всем теле приятное жжение и покалывание, медик Саньоль выплюнул изо рта кровь и улыбнулся лохматой и страшной толпе. Его подхватили и, на пути к одному из пыточных снарядов вырвав из ляжки здоровенный кусок мяса вместе со штаниной комбинезона, подвесили кверху ногами к станине. Саньоль раскачивался, и по его горлу непрерывной теплой, тошнотворной волной текла кровь. Несмотря на эту легкую тошноту, Саньолю не было больно, приступала скорее легкая досада: дескать, что это вы со мной делаете, господа? Нельзя ли как-то поприличнее обращаться с гостями?

Бортинженера Корнеева скатили с пирамиды так удачно, что у него даже не замутилось сознание и он видел смеющиеся, свежие лица и белые зубы, обнаженные женские руки, плечи и груди, едва прикрытые редкой сеточкой с приплетенными к ней ритуальными амулетами. Корнеев равнодушно смотрел на то, как его подхватывает толпа, двумя взмахами кривого черного ножа, верно выточенного из обломка скальной породы, отделяет от бревна и тащит по кровавым следам, оставленным вот уже почти десятком предшественников Корнеева, пущенных вниз с пирамиды. Двое невысоких волосатых бородачей с руками узловатыми и мощными, как корни деревьев, просунули ноги Корнеева в какие-то петли, нисколько не смущаясь тем обстоятельством, что правая нога с открытым переломом берцовой кости болтается как косичка у тряпичной куклы. Корнеев тоже не чувствовал… Боль накатила вдруг и сразу, она была такой, что бортинженера перекрутило и разорвало, и он был счастливец, что не успел прожить еще хотя бы десять секунд и что даже не успел пискнуть «Мама!» и зареветь дико, утробно, на одной ноте.

Астроному Дж. Кейхелу, которого разрезали на части, пришлось хуже. Еще хуже пришлось следующим трем жертвам, на которых натравили низкорослых, уродливых псов с мощными челюстями. От тварей пришлось отбиваться уже после того, как закончилось обезболивающее.

Те из осужденных, что стояли на вершине пирамиды, приглядывались к происходящему возле ее основания с явным ИНТЕРЕСОМ. Кто-то из землян даже заметил деловито, что против собак следовало применить другую тактику.

С таким же выражением на Земле обсуждались футбольные матчи или плановые постановления правительства.

Напиток, танцующий в ковшике в нежных руках жриц, действовал так же безотказно и пленительно, как и сотни лет назад.

И не все видели, как рыжеволосый соправитель Акил, получив коротенькое сообщение от оказавшегося возле него гареггина, переменился в лице. Перепрыгнув на гравиплатформу, рядом со своим любимцем Ноэлем он пролетел над запруженной площадью, над крышами примыкавших к ней домов. И, снизившись до двух анниев над уровнем мостовой, исчез в полуразрушенной арке Реббо-бер-Дар (Справедливости), уже переименованной в арку Сардонаров.

Не заметив того, что Акила уже нет за его спиной, Грендам под грохот инструментов, большинству из которых он не знал и названия, вещал:

— Наше дело истинное! Не поколеблемся! Убей бога — освободи бога! Крови, храбрые мои соплеменники!..

Пламенная эта речь не мешала ему ковырять в зубах желтым, твердым ногтем на правом мизинце. На завтрак было нежнейшее филе собственного Грендамова охранника, накануне несчастливо наткнувшегося на саблю…

Прорицатель Грендам наслаждался и этим своим исключительным правом потреблять в пищу себе подобных. По установившемуся закону людоедами могли быть только сардонары, впитывающие таким образом достоинства употребляемого ими в пищу субъекта и переваривающие (а следовательно, уничтожающие) его недостатки и откровенные пороки. Как то: непокорство, лень, гордыня, злоба и зависть, да и мало ли грехов в этом и иных мирах! Усваивая мясо мертвеца, легитимный каннибал тем самым улучшает покойного посмертно, оставляет о нем добрую память. Очень милосердное отношение к людям… Сардонары считают ТАК на полном серьезе. Если вам придется оказаться в желудке высокопоставленного сардонара, знайте, что это высокая честь.

2.

— Ну подходите, что ли, — тихо проговорил Костя Гамов, неподвижно глядя на то, как в пиршественный зал, ныне ставший местом бойни, по одному втягиваются желтоглазые, низкорослые воины, похожие на ту парочку стражников, что освободили его из узилища и под сопровождением гареггина привезли сюда. А может, эти двое тут и присутствовали. — Посмотрим, какие вы…

Но те не спешили «смотреть». Входя в зал, они один за другим выстраивались в шеренгу, все удлиняющийся фланг которой упирался в окровавленный ковер посреди зала. На Гамова они старались не смотреть, а если и поглядывали, то быстро, почти пугливо, стараясь не отрывать глаз от оцепенелой, мертвой точки в пространстве где-то прямо перед ними.

Леннара, словно слившегося с темной колонной и медленно отходящего еще дальше, в стенную нишу, они не видели.

Тут приоткрытая створка двери, через которую один за другим просачивались желтолицые стражники, содрогнулась от мощного удара и распахнулась, описав на петлях оборот и грохнув в стену. Появился Акил. Его сопровождали два гареггина, Ноэль и Исо. Оба словно отштампованы по одному, неоднократно воспроизведенному выше, образцу: высокие, гибкие, смуглокожие, с плавными, хищными движениями. С нежной, детской кожей и свободными от мимических движений лицами. Акил казался не столь пластичным и был куда более кряжист и просторен в плечах, чем его гвардейцы, в его походке и стати чувствовалась настоящая военная выправка. Впрочем, что удивительного? Ведь в свое время он состоял в ордене Ревнителей и получил превосходную всестороннюю подготовку, а именно — окончил военную школу Ревнителей, прошел обучение в ряде храмовых меренгов[40] в том числе правовом и медицинском. А еще за его спиной были два курса обучения в Большом Басуале,[41] куда попадают лишь очень немногие из числа проходящих подготовку в Храме.

Твердое лицо соправителя сардонаров чуть припухло, на виске пульсировала синяя жилка. Пройдя вдоль ряда стражников, уступающих ему ростом на голову, Акил поравнялся с неподвижно замершим Гамовым и остановился в трех шагах от землянина.

— Ну не думал, что придется познакомиться раньше, чем на Большом гликко, — отрывисто сказал Акил. — Я знаю, ты не можешь меня понимать, а если вдруг и понимаешь, то это знание вручено тебе моими врагами. Но я все равно скажу. Мне известно, что тут произошло. Эти глупцы, которым я вверил только малую долю власти, тотчас же поспешили ею злоупотребить. Решили поиграть дорогими игрушками. Доставили сюда тебя, доставили тело Леннара. Они правильно сделали, что умерли. То есть — ты убил их, так? Иначе их убил бы я.

— Среди женщин, которые находились ночью в этом зале, была твоя племянница Лейна, многоустый Акил, — из-за плеча хозяина подал голос гареггин Ноэль.

— В самом деле? — встрепенулся и повысил было голос Акил, но тотчас же вернулся к прежней спокойной манере держать себя. — Так… С этой глупой девчонкой разберусь после, сейчас важнее определить, ЧТО произошло тут ночью.

— Развязать язык. Пытать, — коротко высказался гареггин Исо.

— Кого? Ты говоришь об этом неизвестном, который сразил Леннара? Я даже не буду объяснять тебе всю глупость, что вложена в твои слова. Его меч весь в крови таких же гареггинов, как ты. Не менее быстрых. Не менее сильных, нисколько не менее живучих. Попробуй отобрать этот меч…

— Это приказ?

Акил не ответил, он пошевелился, становясь к Гамову вполоборота, и снова заговорил. Константину неожиданно пришло в голову, что эти местные до смешного любят позу, необязательный красивый жест. Эффект, который превыше эффективности. Красивое, самоцельное слово, само звучание которого важнее причины, его породившей. Что этот рыжий хочет донести до него, Гамова?.. Ведь наверняка понял еще там, в шлюзе, что эти чужаки не их мира, что они пришли извне, ну скажем, из Великой пустоты, или как там еще может именоваться мировое пространство в местных космогонических мифах?.. А этот рыжий непохож на человека глупого и напыщенного. Между тем непохожий на глупца Акил говорил: — Со временем мы сможем понять друг друга. Надеюсь, это произойдет не слишком поздно… Ноэль! Покажи ему.

Выступивший из-за спины рыжеволосого соправителя сардонаров гареггин Ноэль протянул Гамову плоскую металлическую табличку, на которой был вытеснен четкий медальный профиль. Передавая табличку, гареггин произнес певучее имя: «Лиэннааар». Гамов машинально принял, взглянул… Он сразу узнал это характерное лицо. Хотя почти и не наблюдал Леннара в профиль. Он видел его окровавленным, с проломленной лицевой костью и запекшейся кровью, он видел его в действии и даже пытался помешать, и Леннар с полным основанием мог бы умертвить и его самого, Константина Гамова. И вот тут, разглядывая четкий профиль на желтоватом металле, землянин вдруг понял, что человек, которого он ударил дымящейся гравиплатформой по лицу, там, в транспортном шлюзе, — он и есть человек из котла, он и есть убийца гареггинов, он и есть Леннар, притаившийся тут, в зале, у колонны, отступивший в полумрак укромной ниши. И этот Леннар, верно, представляет особенную ценность вот для этого рыжеволосого, и его смуглых охранников, и вот для этих бессловесных желтоглазых болванов, вытянувшихся в шеренгу…

Не довершая в мозгу этой логической цепочки, Константин отрицательно покачал головой, хотя непонятно, к чему относилось его отрицание. Кроме того, у этих пришельцев, хоть и похожих до поразительности на земных людей, могла быть кардинально отличная система жестов, и разве что боги Великой пустоты ведают, что может усмотреть в этом покачивании Костиной головы рядовой гареггин и даже сам многоустый Акил…

Акил резко выдохнул. Пахло от него чем-то сладковатым и не то чтобы неприятно, но чувствовался в этом аромате резкий химический, медикаментозный запах, словно рыжеволосый Акил только что вышел из кабинета современного земного стоматолога. Акил произнес, показывая безупречные, крепкие зубы:

— Он ничего нам не скажет. Он, даже если бы хотел, не сумел бы донести… Потребуется время, чтобы его понять, а этого-то времени у нас и нет. Нужно найти оставшихся в живых… Что ты говорил о моей племяннице, Ноэль?

— Она была здесь.

— Но ее трупа я не вижу, — хладнокровно произнес Акил. — Обыщите зал. Тщательно обыщите весь дом, раздери вас демоны Илдыза!

— А что с ним? — Ноэль указал на Гамова.

— А что с ним? — повторил Акил. — Зачем он нам без трупа Леннара? Ведь он только вспомогательная деталь церемониала. Конечно, мы можем обойтись без всей этой шелухи, но сколько потребуется Грендаму, чтобы перезарядить настроения толпы, чтобы переключить их на другой раздражитель? Или вы не понимаете, ЧТО произошло, жалкие недоумки? У нас ИСЧЕЗ БОГ, пусть не живой, путь это даже труп бога, все равно это существо высшего порядка, опора, столп нашей веры! А ты киваешь на пришельца, задаешь глупые, никчемные вопросы…

Ноэль — редкость для гареггина — был довольно умен. Но сейчас не требовалось никакого ума, чтобы понять призыв Акила: действовать, действовать, вызнать всю подноготную, найти, найти!.. Гареггин Ноэль повернулся к стражникам и жестами отдал им соответствующие распоряжения, после чего шеренга рассыпалась и стражники с удивительным суетливым проворством, делающим их чем-то сродни крысам, хлынули во все стороны. Кто-то досматривал трупы, с интересом раздвигая одежды и залезая всей пятерней в страшные рубленые раны; кто-то шел по периметру стен, а один из стражников, верно обладающий самым острым чутьем, нашел и отпер небольшую дверку, за которой обнаружил около десятка женщин. Живых. Полумертвых и находящихся в обмороке, слабо поскуливающих, как побитое животное. Только одна стояла у двери. И эта единственная, как только стражник отпер дверку, немедленно дала ему по физиономии так, что низкорослого желтоглазика отнесло от входа в тайную комнату, а челюсть тоскливо заныла. Женщина, от широкой своей души хватившая по морде спасителя, была Лейна. Племянница Акила тотчас же заявила, что их слишком долго продержали взаперти, не вызволяя из ловушки, и что она в бешенстве. Подтверждая это свое мнение, она в гневе вырвала короткое метательное копье — миэлл у ближайшего стражника и врезала тому по спине раз и другой так, что тот взвыл коротко и затрясся, как от холода.

Подошел рыжеволосый соправитель Акил. Он спросил очень спокойно:

— Что тут произошло?

— Червячки захотели показать нам свои трофеи.

— Червячки? — перебил Акил.

— А что, дядя, ты не знаешь, что так за глаза называют гареггинов? Так вот, двое твоих червячков захотели позабавиться и потешить наших девочек. Таэлл велел притащить из узилища этих двоих… Вот его и Леннара, — кивнула в сторону Гамова девушка. — Но великий Леннар оказался не так уж и мертв, как опрометчиво посчитали наши распорядители торжества. Он восстал из мертвых, взял у одного из парней меч и всех порешил. Твои хваленые гареггины, дядя, смотрелись против Леннара как сущие щенки, те, что жмутся и дохнут по подземельям городов.

— Леннар?! — загремел Акил. — Так он жив?! — Да.

Ноздри рыжеволосого Акила раздулись и затрепетали. На щеках его проступил румянец, нижняя губа капризно выпятилась вперед, и вот тут бывший храмовник вырвал из рук верного Ноэля боевой шест-хван и коротко, без замаха, вогнал его в бок желтоглазому стражнику. Не разбирая — просто тому, кто стоял ближе прочих. Тот упал не простонав.

Расточив таким непринужденным образом вспышку своего гнева и сорвав эмоции на невинном, Акил повторил уже с утвердительной интонацией:

— Так он жив… Та-ак… Илдыз и бездна! Где же он, наш живой и воплощенный?

— За то время, пока я сидела в этой боковой комнатке, он мог уже перебраться, верно, да хоть в центральные секции к Обращенным! — дерзко ответила Лейна.

— Это Леннар убил тех, кто в этом зале? — продолжал выспрашивать строгий дядя.

— Он. А кто же еще? Этот, который там торчит, сразу перепился с благоволения наших дур, да и обожрался мясного желе из криннского кармагг-йолля так, что только икал, рот все время приоткрыт, слюна течет, а глаза красные и бессмысленные, — насмешливо отчеканила Лейна. — Он сначала и есть не хотел, так нет же, угостили…

Акил сделал движение рукой, и тотчас же два стоящих за его спиной гареггина, Ноэль и Исо, сорвались с места, словно их смахнуло накатившим ветровым валом. Гареггины оказались подле Гамова, и Ноэль перехватил запястье правой, безоружной, руки; левая же кисть землянина ощутила на себе давящую хватку лобастого Исо, молчаливого, упорного. Сопя, Исо вырвал окровавленный клинок из пальцев Константина и отбросил прочь, вслепую, себе за спину — прямо на трупы. Вырваться Гамов и не пытался. Уложат на месте, не дожидаясь прямого приказа Акила. Зря тот, кого они ищут, не поубивал насмерть всех этих болтливых баб. Вон как все переменилось после нескольких слов этой девчонки!

Поймав себя на этой мысли, Гамов вдруг похолодел. Верно, в самом деле жизнь человеческая до смешного дешева в пределе этого гигантского металлического склепа на орбите Луны, раз он так скоро напитался здешними настроениями. Хотя полно!.. Какая Луна? Какая орбита? Разве вот эти желтоглазые стражники, ничтожества, которых легко принимают за разменную монету, которых дергают, швыряют и убивают — разве они могут представить себе эти понятия? Разве их мозг вмещает хотя бы отдаленное представление о том, что есть иные миры, поразительно не похожие на это воплощенное пыльное средневековье, вдруг напитавшееся свежей кровью? «Смешно, Константин. И не думай!.. Что толку? Нет никакого сомнения в том, что тебя убьют по первому знаку. Не прикидывая, не колеблясь…» Гамов расслабил руки, показывая, что он не думает сопротивляться. Акил смотрел издали — не шевелясь, не мигая. Девушка, его племянница, что-то звонко втолковывала своему властительному дядюшке, обильно и выразительно жестикулируя и время от времени обводя красивым движением стены зала. «Милосердие, Костя, милосердие!.. Ты сам заступился за эту милейшую девицу, ты с риском для собственной жизни остановил руку этого… как его… Леннара. И вот теперь она тебя закопает. Хотя сомневаюсь, что тут принято хоронить умерших. Ну в землю…».

Акил все еще смотрел на него. Потом сказал:

— Значит, он здесь, значит, он жив. Какая поразительная живучесть, что ж… Впрочем, это не какой-нибудь желтоглазый… отнорыш крысиный.

— Нужно выставить патрули, нужно немедленно поставить Горн на особое положение! — воскликнула Лейна, и ее темные глаза засверкали, скривились губы. — Нельзя так оставить, чтобы… безнаказанным!..

— Да где ты его сейчас найдешь, — откликнулся Акил. — Особое положение… Сделать ситуацию в городе более особой, чем она таковой является с момента штурма Первого, — это вряд ли. Леннар знает этот город, хотя не так часто тут бывал. Выловить его сейчас в этом мутном мареве… Нет, невозможно. Только дело случая. Вся моя жизнь в последнее время — прямое следствие случая.

— Неужели нельзя его найти? Дядя, ведь твои гареггины, твои хваленые гареггины так быстры, и если бросить на поиски даже самого Леннара два их десятка, то…

— На поиски Леннара! Помни, Лейна, что наша религия обожествляет его перед лицом истинно верующих! — перебил он, употребляя положенные по канону обороты. — К тому же что его искать? Конечно, мы бросим на поиски все силы, каждый истинный сардонар вольет свою струйку крови, струйку пота в общее дело этих поисков… Но! Я тебе и так скажу, куда он сейчас направится. Ты и сама угадаешь… Только чуть-чуть напрягись…

— На площадь Гнева, — проронила она, наморщив лоб. — Ну конечно…

— Там сейчас забавно, — сказал гареггин Ноэль. — Так что делать с этим? — Акил, рассеянно щурясь, медленно подходил к Гамову, запястье которого все еще обвивали железным кольцом пальцы Исо. — Положить вместе с теми?

Рывком, в который Константин вложил всю свою силу, он выдернул кисть из тисков Исо и тотчас же ударил локтем под ребра гареггина. Того качнуло назад, но Гамов был почти уверен, что боли не было, нет, что-то вроде раздавленной досады: дескать, как, этот еще барахтается?.. Гамова потянуло к темному ковру в центре зала, к залитым кровью блюдам и к телам гареггинов, в руках и на амуниции которых еще можно найти какое-никакое оружие. Гамова повлекло к ближайшему из боевых шестов-хванов, он подхватил прохладное отполированное древко, перепачканное пряным соком каких-то ягод и — вперемешку — кровью. Навстречу ему шарахнулись трое желтоглазых, Константин крикнул и взмахнул шестом — двое отшатнулись, третий же замешкался, глядя в лицо пришельцу своими мутными, бессмысленными глазками, на дне которых дохлым червячком зашевелился страх. Гамов ударил его шестом, легко пробив трапециевидную мышцу чуть повыше лопатки, и метнулся к выходу из зала, где стояли еще двое гареггинов.

Его обезоружили в два счета, сбили с ног, не нанеся и царапины, он еще успел, переворачиваясь в воздухе и до одурения и «морского» шума в ушах стиснув челюсти, пнуть одного из гареггинов ногой в живот. Пресс у того оказался железный. Все равно что ударить по отопительной батарее, как в детстве, дилетантски тренируя удар…

Акил добрался до сбитого с ног пришельца в несколько громадных шагов, почти прыжков, почти звериных… Он склонился над Гамовым, но Константин не увидел на его лице ни злобы, ни гнева. Нет!.. Рыжеволосый Акил рассматривал его с определенным интересом и даже с долей свирепой симпатии, с какой, верно, сытый хищник разглядывает случайную жертву, размышляя, сожрать сейчас или оставить на ужин, впрок.

— Ну что же, — наконец сказал он, — давно я не видел, чтобы с такой живостью кидались на гареггинов. В последний раз это были Обращенные во главе с самим… Это не Обращенный. Он другой. Интересно будет его прощупать. Нет, Исо, не смотри таким свирепым взглядом, он еще мне понадобится.

— Позволь, мудрый, мы пока только подвесим его на крючья за ребра, — сказал добрый Ноэль, и на его полудетском лице проскользнула нетерпеливая гримаса.

— И это лишнее… тем более что он оказал мне услугу. Задержал руку Леннара, когда тот хотел добить Лейну, вот эту мою строптивую племянницу. Так что я в некотором роде у него в долгу. Не каждый осмелится остановить руку бога, даже такого потрепанного…

Последние три слова, впрочем, Акил произнес так негромко, что расслышал их только Гамов. Единственный, кто не мог понять их смысл.

3.

Элькан поднял тускло рдеющий факел. Тот предательски потрескивал и должен был вот-вот потухнуть. То, что все еще освещал этот факел, было давно в единой цветовой гамме, бедной красками и оттенками. Серые стены, серые перекрытия, черные глазницы ниш и вентиляционных ходов, темно-серая полоса прохода под ногами, изредка перебиваемая участками выходящей на поверхность глинистой красноватой жижи. Жижа местами спеклась в густую массу, кое-где, напротив, стала совсем жидкой и булькала фонтанчиками, словно снизу, из глубин, выходил воздух. Коридор то сужался до ширины обычного воздуховода, где не разойтись и двоим в меру крупным мужчинам, то, напротив, раздавался в стороны и взмывал вверх, обнажая подходы к каким-то громадным сооружениям сложных очертаний, о форме и тем паче о назначении которых сложно судить при таком освещении.

Шли вшестером: к пятерке прилетевших с Земли присоединился тот самый брат Валиир, самовольный отпущенник Храма. Примечательно, но за то время, как они передвигались по горнским катакомбам, они встретили больше людей, чем вчера вечером там, наверху. Сейчас же они едва не наткнулись на группу сардонаров, беспорядочно и бессистемно вооруженных саблями, ножами и копьями (короткими — миэллами, и длинными — гараннидами). Их экипировка тоже выдавала известную меру фантазии: кто-то был облачен в верхний доспех храмовника-Ревнителя, из-под которого торчали короткие, до щиколотки, штаны босяка, другой нацепил тяжелую кожаную рубаху с заклепками и шнурованные боевые сапоги; третий обзавелся походным плащом, не способным, впрочем, прикрыть голую задницу и забрызганные грязью икры… Герои подземелья переговаривались при свете факелов. Пили все. Смеялись, грызли обслюнявленный копченый окорок, передавая его по кругу вслед за кувшином. Патруль… Примерно такой же подземный патруль попался на развилке тоннелей, один из которых вел к площади Гнева. Такие же храбрые ополченцы, набравшиеся наглости и мародерских замашек, демонстративно орущие в голос, хотя и можно было бы говорить негромко — акустика катакомб позволяла слышать даже то, что сказано шепотом. Дескать, нам не от кого прятаться!..

С ними легко разминулись. Благо при такой манере их поведения несложно было пройти буквально в нескольких шагах, выбрав соседний тоннель и оставшись совершенно незамеченными. С потолка что-то капало. В тоннеле пахло гнилью, сырой нефтью и почему-то пережаренными семечками. Хотя вряд ли тут выращивают подсолнечник и используют его семена известным всем российским бабушкам манером, подумал капитан Епанчин. Тут он наступил на почти разложившийся труп какой-то твари с наполовину облезшей шерстью, и неверные мысли о родной планете и ее обитателях как отсекло…

Словно ручейки в грязную лужу, все подземные тоннели стекались к огромной глухой стене, покрытой толстым, в ладонь человека, слоем какой-то липкой черной дряни. Местами из-под этого черного налета проглядывал желтоватый металл. Оценить высоту стены не представлялось возможным: чахлый свет, испускаемый факелом, был в состоянии раздвинуть темноту разве на два анния.

У стены торчал высоченный «вечный» фонарь, на длинной шее которого красовался рубец от удара саблей. Неподалеку валялось несколько трупов. Людей умертвили одним и тем же способом — вспороли живот и выпустили наружу кишки.

— Это дайлемиты орудовали, — сказал Валиир. — Их много в сардонарском воинстве теперь развелось.

— Дайлемиты? Это то есть из Нижних земель, Кринну, город-государство Дайлем? Там еще рядом Нежные болота, если не ошибаюсь?

— Не ошибаешься, — сдержанно откликнулся сухощавый отпущенник, нарочито избегая называть Элькана одним из его многочисленных имен, которые множились неустанно, — это их манера. Вспарывают брюхо всем подряд, даже если посмертно. Традиция…

Все-таки в Нежных болотах не абы кто обитает. Всегда настороже… Эти тут, верно, уже вторую седмицу валяются, со дней штурма Этерианы.

— Сардонары взяли Этериану?

— А почему ты удивляешься? Они ведь смогли захватить Первый Храм, а уж взять приступом здание законодательного собрания, где сидели эти марионетки ордена с жирной свиньей, Первым протектором, во главе — пустяк, мелочь, — проскрипел бывший жрец-Цензор.

— О'кей! И что мы будем делать дальше? — вступил в разговор Хансен. — Профессор Крейцер, вы все-таки переводите на человеческий язык то, о чем вы говорите с этим тощим… вашим, э-э-э, бывшим коллегой. Где мы находимся?

— Что это за подземелье? — подхватила Элен Камара. — Трупы… к чему?.. Вы намекаете на то, что…

Из темноты, цепляясь за стену, ухнул кусок черной облицовки. Камара шарахнулась к Элькану, державшему в руке факел.

— Зря мы скафандры сняли, — тоскливо сказал кто-то, верно высказывая негласное общее мнение.

— Скафандры ни от чего не спасут, — нетерпеливо сказал Элькан, переступая с ноги на ногу. — Значит, так. Эта стена относится к перекрытию водохранилища, которое обеспечивает город водой. Семь веков уже обеспечивает, если я помню примерную дату основания Горна.

— Под городом построили водохранилище? — недоверчиво протянул Хансен.

— Это город построили точно над водохранилищем, — поправил Элькан. — Не забывайте, все-таки это рукотворный мир, тут несколько иные принципы.

— И что вы хотите предпринять с этими иными принципами? — подал голос Абу-Керим, который, сев на корточки, не без любопытства разглядывал трупы со вспоротыми животами. Он говорил по-русски. — Я так понимаю, не зря вы вытребовали у этого вашего сушеного собрата старые планы подземелий и вывели нас сюда? Только не говорите, что вы собираетесь каким-то хитрым образом нарушить работу системы водоснабжения и устроить в этом милом городке всемирный потоп. Чем в таком случае вы будете отличаться от меня и моих людей, захвативших объекты в Москве? Это же чистой воды террор!

— Я бы не сказал, что здесь есть чистая вода, — уклонился от прямого ответа Элькан, — фильтры надежные, леобейской конструкции, но даже они невечны. К тому же здесь нет никого, кто худо-бедно мог бы соблюдать правила эксплуатации. Храмовники как-то перебивались, а новая власть, я так понимаю, живет одним днем…

— Значит, моя догадка верна, — безапелляционно заявил Абу-Керим самым что ни на есть утвердительным тоном и больше вопросов не задавал.

Они находились точно под площадью Гнева, семью десятками анниев ниже ее уровня и всего в сотне-другой анниев от своих несчастных товарищей, которых угораздило попасть в плен к сардонарам. Некоторые из этих пленников уже были умерщвлены, некоторые умирали в тот самый момент, когда в темноте подземелья велся этот занимательный разговор о чистой воде.

К тому времени Акил уже вернулся на свое место за спиной гремящего над площадью Грендама. Правда, Акил расположился с несравненно большим комфортом: он парил в воздухе в легкой беседке, опирающейся на три гравиплатформы и поддерживаемой ближними Акиловыми телохранителями-гареггинами — Ноэлем, Исо и Кармаком. В беседке помимо самого Акила расположились еще двое: Лейна, племянница рыжеволосого соправителя сардонаров, и дорогой гость Акила, чье имя он еще не выудил из уст пришельца. Костя Гамов. Этот последний был связан концом металлического каната и сидел привалившись к несущей опоре беседки и вытянув голые ноги. Если Акил брал его к себе из соображений показать казнь с оптимальным обзором, так это напрасно: глаза землянина слепил и разъедал пот, кроме того, при последнем падении он разбил левую бровь — и веко почти закрылось.

В самом деле, на площади становилось душновато. В небе, которое казалось Гамову плоским и неестественным, словно театральная декорация, разгоралось что-то белесое, мутное. Духота накатывала, давила; от разлившейся по площади толпы поднималось густое зловоние, которое не могло быть устранено слабым движением воздушных масс над центром Горна. Голос волосатого негодяя, торчавшего на высоченном столбе, грохотал гулко и назойливо, как катящееся по камням под уклон пустое железное ведро. Гамов видел в десятке метров перед собой спину прорицателя Грендама, прикрытую несколькими длинными лоскутами ткани, широченную, поросшую рыжим волосом. Эти рыжеватые поросли проглядывали между лоскутов, и почему-то именно это казалось Константину самым отвратительным и выбивало по всему телу новые крупные капли пота.

«И все это болтается на орбите Луны, — мелькнула дурацкая мысль, — не зря мне эта луна с детства… не нравится».

Акил тоже размышлял. Собственно, у него было не меньше поводов для размышления, чем у его земного гостя. Большое гликко УЖЕ не удалось. То, что Леннар оказался жив и еще позволил себе роскошь самому взять несколько чужих жизней, меняло ситуацию. Акила с самого начала бесила необходимость провозглашать вот этого чужака, чурбана бессловесного, духовным главой сардонаров, ведь это именно ему по счастливилось разомкнуть темницу бога — убить Леннара!

Нет. Не привелось. Не добил. Это хорошо. Это все-таки хорошо. Вопреки всему, против всех своих правил и привычек Акил чувствовал к Гамову даже что-то вроде благодарности. Можно было перевести дух, собраться с силами и мыслями. Да, Леннар снова ушел, ушел единственный из тех Обращенных, кого сардонары застали врасплох в шлюзе. Но Акил чувствовал перемену ветра: он ощущал, что удача переметнулась к нему и что нити судьбы зажаты в его кулаке, так что Леннару, который сложил с себя Стигматы власти над Обращенными и передал их преемнику, — Леннару теперь никуда не деться. Мир замкнут и неизбывен, как гласит древнее учение. Правда, сидевший рядом Гамов, знай он язык, мог бы подсказать более легко усваиваемую формулировочку: дескать, куда он денется с подводной лодки?

Так или иначе, но рыжеволосый Акил сделал для себя нужные выводы и, успокоившись и закрыв глаза, погрузился в расслабленную полудрему, совершенно не отвлекаясь уже на казнь. Примерно так дремлют в театрах Земли мужья, которых приволокли на спектакль их культурные жены. Гамов скосил на него глаз… У Кости удивительно быстро притупились все ощущения, и теперь даже предсмертные крики осужденных и дикий рев зевак принимал он приглушенным, продавленным через спасительную мутную дымку. Чему удивляться?.. Зачем ужас, отвращение?.. Тут другие правила, брат. В конце концов, эту стихийную, животную жестокость сложно даже назвать неземной. Чем лучше граждане и жители Древнего Рима? Ацтекские жрецы и вверенные их заботам солнцепоклонники? Добрые герры доктора из Майданека и Дахау? Да те же террористы Абу-Керима, двое из которых должны быть где-то вон там, на этой жертвенной пирамиде или же возле ее подножия? Вот то-то и оно… Спокойно, Константин. Все нормально. Это просто ад. Обычный земной ад со всеми удобствами. В конце концов, должен же ты был рано или поздно попасть в ад, тем более дороги туда, как известно, вымощены благими намерениями. Просто вот такая прихотливая выдалась дорога. Длинная дорога… Дорогая дорога. В самом деле, сколько миллиардов долларов вбухано в проект «Дальний берег» и все оставлены там, в злополучном транспортном шлюзе… Эх, да не о той цене речь. И вообще… жарко. Очень жарко и душно. Хотя бы попрохладнее, а больше ничего и не надо. Да еще попить. Горло дерет сухостью, как ветер перекатывает в пустыне шарики колючек-бродяг.

Характерно, что могущественный Акил думал примерно о том же. «Какая вонь, — расслабленно думал он, — надо как-то заняться уборкой улиц и площадей… Трупы, зловоние, смрад. Хорошо бы пустить прямо по улицам города потоки воды, чтобы промыть хорошенько… Я что-то слышал, в прежние времена так и поступали. Вот только нужно ЗНАТЬ, как это делается. «Знание» — это вообще краеугольное слово, и тут Леннар совершенно прав. Только знание, как дозу яда, нужно уметь соизмерять. Потому Леннар и проиграет мне… Я уверен, что проиграет! Небо!.. Ну и жара».

И тут получилось так, словно небо и сам Леннар, неоднократно поминаемый рыжеволосым соправителем сардонаров, услышали своего истового заклинателя. Крик недоумения и ужаса пронесся по толпе, она раздалась, и мощенная камнем поверхность площади задрожала там, откуда только что схлынул людской вал, и тяжеленный булыжник полетел во все стороны. А из разверзшейся земли ударила мощная струя воды! Фонтан поднялся на высоту в полсотни анниев, напор был такой, что случайно попавшего под удар горожанина отшвырнуло прямо на фасад дома, выходящего на площадь, а дом тот стоял в добрых трех десятках шагов от изначального местонахождения незадачливого зеваки.

В другом конце площади выбился еще один фонтан, едва ли не мощнее первого. Стена брызг от него накрыла и палатку Акила, и столб, на котором болтался в кои-то веки замолкший прорицатель Грендам.

Гамов подался вперед всем телом, и его накрыло живительной сеточкой брызг. Это было счастье. Он тотчас же малодушно забыл и о товарищах, которых убивают там, внизу, и о собственной незавидной доле. Существовала только она — вода, взявшаяся ниоткуда, словно по мановению руки, по взмаху волшебной палочки. Впрочем, кто знает законы этого мира?..

В следующее мгновение болтун на столбе — Грендам, — который от неожиданности едва не рухнул вниз, на головы своих почитателей, снова заговорил. Он начал вертеться во все стороны, как флюгер, и орать о происках коварных врагов, а в частности — о некой абстрактной гниде, которая, верно, желает погубить дело сардонаров и лично его, мудрого Грендама. Для этой цели гнида явно прибегла к помощи верховного демона Верхних и Нижних земель Илдыза.

О такой мелочи, как система водоснабжения города, Грендам счел благоразумным не упоминать. С большой вероятностью по той простой причине, что не имел ни малейшего представления о ее устройстве.

Акил, который в своей трактовке событий не стал размениваться на отсылы к демонам, жестом руки подозвал к себе Ноэля.

— Охрана в подземельях?.. — строго произнес он.

— Я отправил вниз два патруля, — ответил молодой гареггин.

— Верно, мало отправил, — протянул рыжеволосый соправитель сардонаров. — Немедленно разберись!

Возьми с собой Исо и людей, сколько посчитаешь необходимым!

Между тем на площади становилось все веселее. Даже казнь не давала такого количества впечатлений, острых ощущений. Два фонтана били с такой мощью, что за считанные минуты подтопили площадь. Уровень воды неуклонно поднимался и уже достигал колена. Вода, белая, бурная, изрыгающая клочья белой пены, обвивалась вокруг ног людей, словно тысячерукое чудовище, билась, клокотала. Потом два фонтана согласно умерили свой пыл, чтобы, задрожав, несколько раз вытолкнувшись из земли и снова вбираясь в пробои, забить с новой силой. Прокатившиеся по площади мощные валы сбивали с ног людей, подхватывали жертвенные бревна с привязанными к ним осужденными, свирепо били в ступени пирамиды. Теперь вода прибывала куда стремительнее. Площадь была расположена в искусственной низине, котловине, которая быстро заполнялась водой из пробоев. Еще один водяной вал снес пирамиду словно карточный домик. Несколько десятков людей были буквально размазаны о ее ломающиеся ступени.

Своя смерть не чужая. Кроме того, она чрезвычайно мало походит на развлечение, как на собственном примере могли убедиться десятки и сотни зевак, запрудивших площадь Гнева.

— А-а-а!

— Тащи его!

— Куда ты прешь, тварь?

— Илдыз и все его демоны! Я говорил, я говорил, не нужно было идти на это гликко!

— Это я говорила! Леннар проклял нас! Я слышала, в его власти разверзнуть пропасть и Верхние земли обрушить на Нижние! А тут… кто-то распустил святотатственный слух, что Леннар… что его поймали и убили!

— Что ты мелешь, старуха? Уносим ноги!

— И-и-и… задавили!

— По-мо…ги-и-и!..

Грохот водяных масс нарастал, он перекрыл гул голосов и даже разрозненные пронзительные вопли. Вода поднялась выше человеческого роста и продолжала прибывать. Люди поплыли. Впрочем, едва ли можно назвать плаванием эти беспорядочные, скомканные телодвижения в ситуации чудовищной скученности, когда твердая поверхность выскальзывает из-под ног, а прямо тебе на голову лезут твои обезумевшие соседи. Ведь никто в этом мире, не имевшем ни рек, ни озер, не умел плавать. В первые три-четыре минуты, после того как уровень воды превысил анний, утонуло около трети всех посетивших веселую казнь. Самое же занимательное действо происходило, как то несложно представить, на жертвенной пирамиде. Несмотря на то что она рухнула, ее останки все равно были куда выше уровня воды, и вот сейчас по этим камням — с риском переломать голени или попасть ногой меж глыб — карабкались сотни человек. Кипящий людской муравейник растворил в себе и жрецов, и ритуальных жриц, и палачей, и осужденных, и зрителей. Теперь все они были уподоблены друг другу — просто люди, которые уносили ноги, пытались спасти свою шкуру. Где, как не на площади Гнева, можно узнать цену собственной жизни?

Земляне из числа тех, кого не успели привязать к бревну и сбросить по ступеням пирамиды, были не последними на этом празднике жизни. Сбилась группа числом около пятнадцати человек, основной ударной силой которой был китайский тайконавт Ли Сюн, по прозвищу Минога. Этот небольшой проворный азиат в совершенстве знал ушу, а компактные размеры и мобильность позволяли ему угрем виться меж лезущих друг на друга людей. В мутной воде потопа земляне получили шанс выловить надежду на спасение.

Тут выпал из ступора Грендам. Все это время он молчал, разинув гнилозубую свою пасть и демонстрируя все убожество местной стоматологии. Но когда убыль его благодарной паствы составила процентов сорок от общего числа, он несколькими энергичными воплями призвал к себе гареггина на гравиплатформе и поспешил эвакуироваться с места бедствия.

К тому времени над площадью Гнева не было видно и летучей беседки, в которой располагался Акил, его племянница и пленник. Рыжеволосый соправитель сардонаров не счел возможным обозревать действо далее…

Так Большое гликко закончилось самым неожиданным образом.

4.

Подземелья Ганахиды.

— Веселая казнь, версия два-ноль, — сказал капитан Епанчин.

— То есть?

— Я имею в виду, что казнь пошла по другому сценарию.

— Большое гликко.

— Простите?

— Это называется — Большое гликко, — терпеливо объяснил Элькан. — Специальный термин, древнее название, вытащенное на свет божий сардонарами. По мысли тех, кто все это выдумал, это не совсем казнь в земном понимании этого вопроса. Это еще и освобождение. Причем чем сильнее боль, чем мучительнее смерть тела, тем полноценнее и глубже освобождение. Правда, сначала боль усыпляют… Зачем? Там тоже наворотили целый ворох толкований.

— Вы лучше следите за тем, куда мы плывем, профессор Крейцер, — сказала Элен Камара. — Раз уж вызвались быть нашим кормчим…

Они плыли на самодельном плоту, сработанном из обломков толстого бревна. Плот был мал и неуклюж, но отлично держал пятерых путешественников с Земли и шестого, брата Валиира, впристежку к ним.

Они плыли на плоту после свершения больших дел.

Собственно, самым большим — во всех смыслах — и самым трудоемким из этих дел было открыть кингстоны гигантского водохранилища, залегающего под Горном и обновляющего запас своей воды благодаря сложной замкнутой системе фильтрации, запущенной и отлаженной, страшно представить, полторы тысячи лет назад. Впрочем, водопровод, сработанный еще рабами Рима, тоже, как известно, дошел до наших дней в исправности… Собственно, в храмовом плане Валиира были указаны технологические подробности, разобраться в которых было под силу, конечно, только Элькану… На долю прочих выпала участь тягловых единиц: следовало повернуть внушительное металлическое колесо-заглушку на два оборота, чтобы из громадного резервуара начала поступать вода. Напрямую, в обход фильтрационных каналов и трубопроводов… Элькан мог только предполагать, что будет, когда вода, выбившись из открытого клапана, ударит в переборку, которая, собственно, держит на себе слагающие поверхность площади Двух Братьев (Гнева) пласты земли. То, что вода пойдет под значительным давлением, лично Элькан не сомневался: он имел определенное (и достаточно полное) представление о системе водоснабжения леобейских городов, воспроизведенной и на борту Корабля… Были сомнения только насчет того, насколько это безопасно для людей, которые будут осуществлять поворот колеса. Кроме того, Элькан сомневался, хватит ли вообще сил для того, чтобы добиться этого поворота…

Хватило. Леобейская техника не подвела. Более того, заглушку провернули всего-навсего втроем, причем третьей была женщина — Элен Камара. Трое же мужчин — Епанчин, Хансен и Абу-Керим — проделали ту же операцию со второй заглушкой, расположенной в сотне шагов от первой. Массу технологических подробностей и нюансов позволим себе опустить.

Важно лишь то, что вода мгновенно залила ту часть громадной верхней панели водохранилища, что подходила снизу к площади Гнева. Вода бурлила и низвергалась со стены, хотя, следует признать, напор был впятеро меньший, чем там, наверху, на площади, куда вода пробила себе дорогу.

Путешественники успели, впрочем, спуститься к тому месту, где у подножия стены лежало несколько трупов со вспоротыми животами. Они едва успели нырнуть в шахту подъемника, через которую, собственно, они и взобрались на стометровую стену — фрагмент корпуса подземного водохранилища. Подъемник, к слову, не работал, и не работал уже давно, быть может несколько веков или даже целое тысячелетие, поэтому пришлось воспользоваться аварийной лестницей. По ней поднимались наверх, по ней же, по этой древней металлической конструкции с предательски покряхтывающими ступенями, пришлось и спускаться. Преодолевая ступеньку за ступенькой, они слышали глухой рев воды. Вода стекала по внешнему покрытию шахты подъемника, и лестница ощутимо подрагивала под ногами.

Выглянув из нижнего входа в шахту, они обнаружили, что воды из водохранилища уже существенно подтопили ту часть подземного комплекса, что прилегала к площади Гнева и примыкающим к ней городским кварталам. По воде, то выныривая, то снова погружаясь и кружась, плыли различные предметы. Обломки деревянных конструкций, трупы людей и животных, одежда, какой-то уже совсем невнятный хлам, назначение которого и не определить… Из двух фрагментов бревна сделали плот, стянув обломки тонким металлическим тросом, который Элькан захватил в доме Валиира, и поверх них — для прочности и для лучшей опоры — настелили обломанный деревянный трап, служивший, как видно, для того, чтобы жители богатых кварталов могли двигаться по зловонным мостовым, не слишком пачкая ноги. В подземелья много чего могли натащить местные обитатели, которых официально как бы не существует.

С обитателями теми привелось встретиться. От них еле удалось отбиться. Подземные жители плыли на двух бочках, и вид у них был самый что ни на есть угрожающий. Двоим проломили голову, на этом инцидент был исчерпан. Бочки уплыли в темноту.

Водяной поток нес плот с гостями Горна все дальше и дальше. Мимо проплывали однообразные, серые стены, арки, иногда пустое пространство, замкнувшее путешественников в кокон пустоты и неизвестности, раздергивалось до целых пещер, наполненных серым полумраком. В неизмеримой высоте плыли, выдираясь из хлопьев тумана, фрагменты сложных конструкций, чьи размеры поражали воображение. Сюрреалистические пейзажи, в которых сложно было вычленить что-либо поддающееся логике и анализу, Элькан охарактеризовал следующим образом:

— Мы находимся внутри массива межуровневой палубы Корабля, отделяющей Верхние земли от Нижних. Этакая громадная переборка толщиной, если мне не изменяется память, километр или полтора… Привыкайте к размерам. Тут все рукотворное удивительно огромно, а вот то, что вы, земляне, привыкли считать элементами натурального ландшафта, все эти поля, холмы, озера, вернее, прудики, служащие лишь для разведения рыбы и увлажнения атмосферы, — напротив, удивительно ничтожно. Многого нет вовсе: морей, водопадов, горных хребтов и плато, да и мало ли чудес природы, которые никакие создаст человек даже при самых сумасшедших, самых высокоразвитых технологиях! И никакие Большие транспортеры, при помощи которых возвели все эти неизмеримые громады, не смогут помочь создать новую Леобею или скопировать новую Землю!

Голос Элькана, обычно скупо окрашенный эмоциями, сейчас звучал почти вдохновенно. Даже бывший брат Валиир, который ну никак не мог понимать ни одного из земных языков, заслушался.

Абу-Керим сказал по-русски:

— Ну вот, уважаемый профессор Крейцер, вы уже приближаетесь ко мне и всем тем, кого вы так презираете, ненавидите и именуете террористами. Сначала вызываете искусственный потоп, от которого наверняка погиб не один десяток ни в чем не повинных, как вы пафосно говорите, людей. А скорее всего, счет идет на сотни и даже тысячи… Поверьте, я могу оценить масштаб вызванных разрушений и прикинуть порядок численности жертв. И не факт, что удалось спасти осужденных. И не факт, что они не погибли раньше, чем до них добрались палачи. А вот теперь, профессор Крейцер, вы произносите патетические и прочувствованные речи. И нет сомнений, из вас, право, получился отличный террорист.

— Я знаю, что делаю и против кого выступил, — помедлив, все-таки решился на ответ Элькан.

— Да? Отлично! Отчего же я не могу успокаиваться такой же мыслью в отношении себя? Я тоже знал, против кого и зачем я выступаю в Москве, — парировал Абу-Керим. — Куда мы вообще плывем, профессор Крейцер? Все это очень похоже на ад. Мне много где приходилось бывать, но таких мрачных местечек еще не видывал.

Абу-Керим был совершенно прав в отношении мрачности проплываемых мест. Плот вошел в полосу совершенно черной воды, которая сливалась со стенами и неразличимым во тьме сводом. Скорость течения упала очень значительно. Время от времени плот даже застывал на месте и поворачивался вдоль собственной оси. Тяжелое, оцепенелое чувство сковало всех находящихся на «этом затерянном в непроглядной черноте жалком подобии плавсредства. Буйная, лихорадочная активность, овладевшая всеми в первые минуты этого своеобразного плавания, сменилась полнейшим упадком сил, скорее моральных, чем физических. Не тянуло проронить и слова. Последний пассаж Абу-Керима об аде и его мрачной атрибутике замкнул беседу как тяжелая металлическая дверь.

Утомленность навалилась на плечи, смежила глаза. Совсем засыпать было нельзя, невозможно, да и опасно, так как легко соскользнуть в черные воды, а там…

В воды ли? Густо пахло нефтью, несколько раз ноздри щекотали незнакомые запахи, заметно раздражающие обоняние, а притуплённое зрение и слух, то ли отказывая воспринимать действительность и поддаваясь на галлюцинации, то ли в самом деле — истинно — принимая картины и звуки, существующие в реальности, выдавали РАЗНОЕ… Несколько раз людям мерещилось мутное свечение прямо под плотом. А так как в один из этих моментов плот вдруг вздыбился и скакнул так, что едва не опрокинулся, свечение то было отнесено к явлениям чуждой фауны. Даже Элькан, который знал местные достопримечательности уж конечно куда лучше остальных, не стал выдвигать предположений… Другое: высоко над головами (оценить высоту едва ли представлялось возможным) начинали светиться какие-то тусклые круги, они люминесцировали и расползались, словно сминаясь в складки. Цвета: серый, бурый, мутно-бирюзовый, темно-фиолетовый с зеленой окантовкой… Все полутонами, рассеянно, без образования ясных контуров.

И — звуки. Гулкие, раскатистые, неизмеримо далекие и в то же самое время содрогающие пространство где-то совсем рядом, тут, под черными водами, или же за невидимой гигантской стеной, за складками слепящей тьмы. Звуки то напоминали невнятный рокот, то взвивались до тоненького свиста, подирающего по коже. То сползали до болезненного стенания или четко пластовались равномерными, дублирующими друг друга гудками. Как в гигантской телефонной трубке.

Время, истекшее с момента искусственного прорыва Горнского подземного водохранилища, сложно было измерить. Путешественники вполне могли плыть на плоту и двадцать минут, и несколько часов. Но вот начал нарастать далекий гул, который чем дальше, тем вернее забил все прочие звуки, редкие, только подчеркивающие внушительность и бездонность черной этой тишины. Этот гул наконец-то заставил одного из пассажиров плота встрепенуться.

Этим пассажиром был Элькан.

— Что это? — пробормотал он, и в его голосе была плохо скрытая тревога. — Неужели… пробой?

Ему на плечо легла чья-то рука. Элькан вздрогнул. Он не смотрел, но был уверен, что это рука Абу-Керима.

— Вы взволнованы, профессор Крейцер? — наконец услышал он глуховатый голос террориста. — Вы считаете, что мы уже куда-то приплыли?

— Да мы давно уже приплыли, — принимая сарказм Абу-Керима, отозвался Элькан, — но сейчас, по всему, течение начинает убыстряться. Хотя ничего подобного быть не должно. Мы плывем по дренажному каналу, который обеспечивает… Впрочем, что я вам объясняю? Я предполагаю, что мы приближаемся…

— Не надо. Я понял. Вы уже объясняли, что мы внутри переборки между Уровнями. Внутри огромного массива искусственного происхождения, отделяющего Ганахиду от Нижних земель — от Арламдора, если мне не изменяет память? В вашем бормотании, профессор Крейцер, промелькнуло словечко «пробой». Я так понимаю, что вы говорили о нарушении целостности этой вашей переборки между Уровнями, не так ли? За столь продолжительное время даже самая прочная постройка может обнаружить слабые места.

Элькан пробурчал под нос что-то не поддающееся расшифровке. Между тем лучшим подтверждением того, что Абу-Керим если не прав совершенно, то достаточно близок к истине, стало существенное убыстрение течения, несущего Элькана, землян и бывшего храмовника брата Валиира. Кто сплавлялся по рекам Земли в тех местах, что предваряют водопады, могут понять… Тьма истаяла, она расступилась, растолклась под своды и припала к стенам, и стали проступать контуры гигантского тоннеля, целой пещеры, по дну которой водный поток влек за собой несчастный плот, игрушку стихий и обстоятельств. Где-то впереди обозначился неумолчный, басистый грохот. Бу-у! — ревело там. Бу-у-у! И что-то тоненькое, мозжащее, вгоняющее иглы в барабанные перепонки, подтенькивало: и-и-и… ллль! И-и… ль… бень! Основания стен тонули в изжелта-сером тумане, колючем и влажном, но путешественники и не смотрели по сторонам, их взгляды были устремлены вперед. Только вперед.

Вода под плотом тоже посветлела. Она стала зеленоватой и уже пропускала свет и явнее, и охотнее. Кое-кто начал посматривать вниз. Было на что посмотреть. Плот преодолел проход между двумя гигантскими опорными колоннами, в основании достигающими, верно, анниев двадцати в диаметре, и провалился в жерло круглого тоннеля, где вода была быстрой и светлой. Нет, не только светлой!.. Слой этой воды был практически прозрачен, в ней вытягивались, как длинные, ленивые искры, какие-то зеленоватые сполохи и мелькали быстрые, узкие тени; но не это, не это сразу ударяло в голову, не это оттягивало на себя все внимание.

Сквозь слой воды, неведомым оптическим ухищрением вдруг ставший прозрачным, вдруг открылся головокружительный вид на незнакомую землю. В том, что это именно земля, нельзя было ошибиться: примерно такой же вид открывается с борта авиалайнера при наборе высоты километра два с половиной — три. Зеленая долина, рассеченная узенькой речкой, желтые склоны холмов, лес и зеленые стрелки перелесков, а за лесом, кажется, что-то похожее на поселок и мельницу.

— Ох! — вырвалось почти у всех путешественников. — Как же это?

Элькан переменился в лице, пошатнулся и едва не упал с плота в воду. Его успел подхватить капитан Епанчин. Элькан пробормотал:

— Так… Все ясно… Пробой силового поля, а еще, верно, частичное обрушение оболочки… «Лепесток Ааааму», как это называют местные обыватели.

— Что? Что? — тревожно выспрашивал его капитан Епанчин.

Уже через минуту все вопросы отпали сами собой. Если бы и нашелся такой тупой, кому еще не стала совершенно ясна ситуация, все равно бы Элькан не сумел ответить на вопрос: у него отнялся язык. Он моргал и смотрел на то, как водный поток дыбится и встает в воздухе снопами мелких брызг, прежде чем броситься вниз, в пробой, угаданный им, Эльканом, но не ставший оттого менее смертоносным.

Водопад низвергался с высоты ТРИ КИЛОМЕТРА. Приблизительно на такой высоте располагается край небес на Корабле.

Плот замер на бушующей кромке воды, вертясь и подпрыгивая в снопах кипящих брызг; вот он приобрел неистовое вращение и упал в пропасть. Одним мощным толчком путешественников сорвало с жалких огрызков бревна, на которых они приплыли сюда, и расшвыряло в стороны.

Элькана развернуло вверх ногами. Падая, он видел отдаляющийся серый массив гигантского перекрытия, тускло-серый, в котором чернела все уменьшающаяся крошечная червоточинка. Она брызгалась водичкой и вообще выглядела трогательно.

Несколькими мгновениями ранее именно из этого стометрового пролома выбросило последних уцелевших гостей с Земли.

Элькан закрыл глаза. В ушах бился чей-то пронзительный визг, но Элькан уже не воспринимал его. Можно не бороться, можно расслабить каждый мускул. Все, решительно все кончено. Не надо цепляться, вымаливать пощаду… Только полет. Кто не знает, что такое состояние свободного падения, едва ли поймет.

Глава четвертая. ПЕРЕМЕНА МЕСТ.

Спустя три месяца по времени Земли.

1.

Земля, Москва — Вашингтон.

— Все-таки не следует считать, что они погибли.

— Но есть все основания подозревать худшее. В конце концов, полное отсутствие связи в течение тринадцати недель…

— Господин президент, я, как и весь американский народ, полагаю, что следует пролонгировать проект «Дальний берег». Если угодно, мы можем начинать подготовку проекта «Дальний берег—2». Ведь там, в составе экипажа, одиннадцать граждан США! И вообще…

— Я понимаю вас, прекрасно понимаю, господин президент. Кроме одиннадцати американских граждан там, на орбите Луны, еще тридцать восемь человек, из них двенадцать россиян. Так что я полностью разделяю ваши чувства, Альберт.

— Я надеюсь, что Россия примет активное участие в спасательном проекте, Дмитрий.

— Можете не сомневаться. Но вопрос в терминологии. Стоит ли именовать новый проект, который активно пробивает НАСА, спасательным? Это придает ему несколько щекотливый характер.

— Я привык называть вещи своими именами, господин президент. Кстати, я хотел выслушать ваше мнение, Дмитрий, о том, как развивается ситуация в захваченном террористами Координационном центре проекта в Москве. Я понимаю, что реальные рычаги управления проектом вовсе не там, но это в некотором роде представительская структура…

— Я вас понял. Глава террористов Абу-Керим и двое его ближайших помощников сейчас в космосе. Так что в глазах экстремистов всего мира каждый из тех террористов, кто остался на Земле, и так кумир и воин. Абу-Керима и тех двоих и вовсе, верно, причислили к сонму пророков. Вы меня понимаете?

— Собственно… о'кей, но…

— Думаю, что нет смысла откладывать штурм. Он никак не сможет повлиять на судьбы экипажей двух кораблей проекта. Равно как Абу-Керим едва ли сумеет отдать приказ об освобождении заложников…

— Поддерживаю!

2.

Корабль, Ганахида.

— Господин комендант, Дальний Голос из Горна.

— Я понял. Можешь идти.

Комендант небольшой крепости Этер-ла-Винг, прикрывающей известный переход в Нижние земли, перевал Антекко, поднялся с гнутой металлической скамьи и направился в комнату Дальнего Голоса. Да, вызова из столицы следовало ожидать. В последнее время ходили слухи, что внизу, у подступов к перевалу, противник сосредоточил значительные силы. Комендант Этер-ла-Винга, правда, склонялся к тому, что это сосредоточение войск представляет собой отвлекающий маневр, что Обращенные просто хотят отвести глаза сардонарам, а потом нанести удар совсем не там, где его ждут. Правда, следует признать, что пространство для маневра у них сильно ограничено. Собственно, сам перевал Антекко — это извилистая горная тропа, зажатая меж мощных базальтовых скал. В иных местах этой тропы не без труда могут разъехаться двое всадников. Нередки и завалы. А уж о слухах и небылицах, кои вот уж который век плетут те, чьей ноги не было на перевале Антекко, и говорить нечего! Всех баек не перечесть. Чего стоит хотя бы последняя история, которую оживленно обсуждали жители окрестных сел: дескать, с неба падали мертвые тела, все окрестности были забрызганы кровью, а трава по ночам светилась, словно ее напитал своими соками сам верховный демон Илдыз. Затем последовало продолжение: кто-то обладающий бурной фантазией навыдумывал такого, что, будь у селян развита письменность, впору было садиться за поэму «Сага о хождениях армии мертвецов». Ну или что-то вроде того… Конечно же следует полагать, что вполне невинные первоначально сведения о каком-то мертвом теле в окрестностях Этер-ла-Винга трансформировались досужими умами в нечто совершенно непохожее на изначальный вариант, обросли живописными подробностями, одиннадцать из дюжины которых — полная чушь.

Впрочем, в окрестностях крепости Этер-ла-Винг вообще в последнее время происходило уж очень много интересного. Прежний комендант, который и без того засиделся на месте и оттого заполнял свой немудреный досуг ежедневными возлияниями, был снят с поста новой властью. Кроме того, он был человек весьма впечатлительный и скоропалительно решил, что начинается День Гнева, так давно и старательно предрекаемый всеми мыслимыми прорицателями, начиная от старых оракулов Храма и заканчивая мудрым и велеречивым соправителем сардонаров, славным Грендамом. От таких мыслей потребление вина не могло сократиться. В один не очень прекрасный день глава гарнизона Этер-ла-Винга допился до того, что объявил себя богом скотоводства Гариби-Гайо. В доказательство своей скотской сущности он велел изгнать из хлева всех свиней, перенес туда свою резиденцию и передвигался только на четвереньках. В таком виде его и застал посыльный гареггин Акила, прибывший с большими полномочиями и принявший пост. Коменданта-свинью же наскоро отправили на покой. Тем он был несказанно доволен.

Идя в комнату Дальнего Голоса, новый комендант перебирал в памяти события последнего времени и сопоставлял эти факты с тем, что же из всех этих слухов и небылиц могло бы иметь хоть какое-то отношение к истине. Местные жители очень любят фантазировать. Правда, их фантазии в подавляющем большинстве своем плоски, примитивны и за версту отдают убогостью и тотальным невежеством. Хотя что с них взять?.. Очень сомнительно, что с помощью того ужасающе примитивного наречия, каким пользуются жители окрестных деревень, возможно выразить какие-то сложные образы, богатые вымыслы… Несколько сотен слов, взаимодействующих между собой в произвольных сочетаниях. С помощью этого бедного языка сложно выдать что-нибудь пооригинальнее, чем эти пресловутые «дети тьмы», «ходячие мертвецы, падающие с неба»… Ну и прочий вздор, которому тем не менее верят. Впрочем, сейчас трудно чем-либо удивить даже этих селян.

Мир вздыбился. Мир перевернулся с ног на голову, и то, что еще недавно казалось невозможным, вдруг овеществилось, обросло грозной, мускулистой плотью. Былые столпы расшатались или даже, рухнув, лежат в развалинах. Тысячелетние подпорки веры более не существуют.

Комната Дальнего Голоса была очень тесным помещением, почти нишей, доступ в которую преграждала тяжелая переборка из желтого мелкозернистого минерала. Комендант крепости вошел, и тотчас же вспыхнул «вечный» фонарь, а из каменного массива дальней стены комнаты начал выходить блок, оказавшийся толстостенным футляром для собственно устройства Дальнего Голоса. Оно представляло собой металлическую конструкцию, похожую на большой черный цветок, стебель которого усеян шипами. На корпусе этого «стебля» виднелись какие-то темные потеки, следы коррозии, и вообще от устройства веяло глубокой древностью, основательнее которой только надежность этого прибора.

Комендант склонился и произнес:

— Этер-ла-Винг, номер первый, на связи.

— Ну здравствуй, — прозвучал низкий и властный голос— Как там, на новом месте?

— Слава ищущим Его и освобождения… Приветствую многоустого Акила, того, что шествует рядом с пророком, — положенными по свежеиспеченному этикету сардонаров фразами откликнулся комендант.

— Да брось ты о пророках! — не дослушав, отозвался соправитель сардонаров. — Как у тебя дела?

— Никаких тревожных вестей не поступало.

— В окрестностях вверенной тебе крепости орудуют несколько разбойничьих шаек. Я получил верное донесение, что среди них есть «дикие» гареггины с болот под городом Дайлемом. Иногда их еще называют «бродячими» дайлемитами. Еще не хватало нам дайлемитов, которые действуют в шайках! Или тебе по скудоумию неизвестно, что такое Дайлем и «дикие» гареггины с Нежных болот?

— Если бы я был недалеким, едва ли ты назначил бы меня первым лицом этой крепости, о мудрый Акил, — угрюмо, но четко ответил комендант. — А с тем, что такое Дайлем и те из дайлемитов, уроженцев этого криннского города-государства, что зовутся «дикими», я ознакомился. Некоторых дайлемитов мне приходилось видеть лично. Правда, сейчас модно цеплять на себя традиционные облачения уроженцев Дайлема, так как одежды длинные и закрывают к тому же лицо. Очень удобно для разного рода негодяев, которых немало в здешних краях.

— Ну, — недобро усмехнулся невидимый Акил, сидящий где-то там, в доброй паре сотен белломов[42] отсюда, в ганахидской столице Горне, — это ты верно подметил. Негодяев вообще немало в земле Ганахиды. А еще больше негодяев в Верхних землях, где живут беллонцы, а уж про Нижний Арламдор со столицей Ланкарнаком, одну из нынешних вотчин Обращенных, я уж и не говорю! Но самое большое сосредоточение исчадий ада в Эларкуре, на Дне миров. Собственно, о чем я, задави меня Илдыз! Эларкур и есть самая настоящая преисподняя. Там живут шестипалые наку и болотные чудовища-мутанты. Думаю, у тебя еще будет возможность познакомиться с этими замечательными землями.

— К чему ты говоришь мне все это, мудрый Акил? — настороженно спросил комендант, уловив в голосе соправителя сардонаров еле заметную нотку сарказма. — У меня что, новое назначение?

— Да так… К слову пришлось, — уклонился от ответа Акил. — Скоро к тебе приедет резервный отряд из Горна. Принимай пополнение. Прямо-таки рвались влиться в твой гарнизон, — добавил он с грустной насмешкой. — Видно будет… Будет видно… Интересные времена наступают, друг мой, — продолжал глава правительства Горна. — Очень интересные, клянусь Стигматами власти! Слишком продолжительным было затишье. Слишком долго Обращенные и другие наши враги перегруппировывали силы, выжидали, прощупывали новые расклады по влияниям… Я предсказываю бурю. Впрочем, если ветры этой бури и далее будут оставаться на привязи, мы сами развяжем узлы на тех путах… Тебе больше нечего мне доложить?

— Нет.

— Значит, ты ждешь, что я сам упомяну о… — Да.

— Мое слово верное. Ведь ты едва ли не единственный, кто может почувствовать, если ОН окажется рядом. Клянусь жирной утробой моего соправителя Грендама! Кстати, он туда вчера запихал запеченную целиком тушу собственного слуги… Чревоугодник, гурман! Надо бы дать эдикт о дополнительных ограничениях в употреблении в пищу себе подобных, иначе ситуация может выйти из-под контроля… Такие дела. Если ты сам не нарушишь наш уговор, я сделаю так, как обещал. В противном же случае… Ну ты знаешь.

— Разве я давал вам повод для сомнений или тем паче для подозрений?

— Ну знаешь! — воскликнул рыжеволосый Акил, человек, который держит слово. — Если бы этот повод был, не позавидовал бы я твоей участи. Я тебя не пугаю. Все мы в этой жизни временщики: нет сил стоять на месте, но каждый новый шаг грозит падением. А счастье и удача — вещи переменчивые. Ладно! Будь бдителен… комендант!

Разговор со столицей, с самим Акилом, был закончен. Комендант вышел из комнаты Дальнего Голоса и направился было к себе, но тут от стены прянула на него высокая, длинная фигура. Человек, обнаженный до пояса, в узких шнурованных штанах и свежим кровоподтеком на плече, оплывавшем кровью, улыбнулся коменданту дерзко и весело:

— Ну что, продолжим, сьор комендант? Теперь — на металл, на кровь, а? Или ты пойдешь к себе и станешь грызть тома премудрости, пока червь грызет тебя самого изнутри? Зачем терять время, если его не так уж и много?

— Очень легко ты рассуждаешь о таких непростых вещах, Иль-Доран, — невесело отозвался комендант. — Хорошо. Будь по-твоему. Сейчас я выйду на двор. Значит, ты хочешь перейти на металл? Не боишься?

— А чего мне бояться? — снова весело сверкнул белыми зубами гареггин. — Я свое уже отбоялся. Да и ты тоже, сьор комендант. Так что не просиживай штаны в читальне. Я понимаю, ты любознателен и понятлив, за что тебя и ценит мудрый Акил. В свое время ему тоже пришлось изрядно покорпеть над древними свитками и фолиантами, в которых ложь перемешана с кровью! Где питательный злак не отделен от дурной травы.

— Сейчас приду, — бесстрастно отозвался комендант.

Гареггин с дерзкой улыбкой смотрел ему вслед.

Вскоре оба участника короткого этого разговора бок о бок показались у выхода из башни. По всей видимости, солдаты гарнизона крепости из числа тех, что несли службу на наблюдательном посту этой башни, не ожидали подобного выхода: на тот момент, как их коснулся взгляд коменданта Этер-ла-Винга, один был занят тем, что озабоченно отсчитывал мелкие монетки с изгрызенными временем краями, а второй смешивал игральные кости. Этот был в недурном выигрыше, так что на его сером лице сияла довольная ухмылка. Впрочем, сомнительное желтозубое сияние этой усмешки померкло сразу же, как удачливый игрок разглядел лицо коменданта. Оба дозорных вскочили и, замерев между зубцами, которыми обнесена наблюдательная площадка башни, вытянулись. Комендант ничего не сказал. Он просто раскрутил на пальце небольшой кругляш, выточенный из твердой породы дерева и прикрепленный к руке эластичной бечевой, способной растягиваться больше чем на треть своей длины, и пустил его в дозорного. Метательный кругляш попал тому в ребра, и дозорный едва сдержал стон. Гареггин, сопровождающий коменданта, протянул одобрительно:

— Да, это было недурно. Если бы это был боевой, а не тренировочный метательный снаряд, этот дурень уже мог бы разглядывать собственные выпущенные кишки. Вы быстро совершенствуетесь, сьор комендант, — добавил он не без оттенка почтения. Хотя почтение у гареггина вообще чувство до обидного редкое и отмирает, как выразились бы иные ученые Земли, в первую очередь благодаря фенотипическим факторам.

Комендант равнодушно кивнул и, выйдя в небольшой внутренний дворик, ограниченный с одной стороны массивом башни, а с другой упирающийся в стену казармы, встал в позицию. Позиция была традиционной для боевого стиля, выработанного гареггинами: положение сидя на коленях, лицо опущено к земле, одна рука на бедре, вторая, рабочая, на рукояти боевого оружия. Из этой позиции гареггины славного Акила умудрялись выпрыгивать едва ли не на анний и, на лету выхватывая саблю, уже в полете нанести несколько колющих либо рубящих ударов. Прыжок и удары из этой позиции оттачивались до такого уровня и такой скорости, что единицы могли отразить первое нападение гвардейцев рыжеволосого Акила.

Гареггин Иль-Доран, поигрывая вытянутым из кожаных ножен клинком, приближался. Это был превосходный бей-инкар, длинноклинковое оружие, каким традиционно пользуются жители города-государства Дайлем, что в Кринну, Шестой уровень. У бей-инкара обоюдоострый клинок со смещенным к острию центром тяжести, что, по мнению дайлемитов, придает оружию большую подвижность и маневренность; довольно длинная рукоять оканчивается круглым наборным навершием, а небольшая гарда загнута в сторону клинка так, что представляет собой ловушку для оружия противника.

Впрочем, гареггин Иль-Доран не стал пользоваться своим бей-инкаром, в умелых руках являющим собой убойную силу. Не вытягивая клинка из ножен, он отложил его и вооружился учебным деревянным оружием, выполненным из нескольких скрепленных между собой палок, пропитанных соком манггового дерева. В руках же коменданта осталось боевое оружие.

В окне казармы показалось чье-то заинтересованное лицо, скользнула скороговорка и затеялся разговор, все более оживленный: «Парни, сюда, новый комендант сейчас опять с гареггином из Горна баловаться будут!» — «Сейчас идем!» — «В прошлый раз комендант проиграл семь очков!» — «Ставлю на Иль-Дорана три ланкарнакских пирра!» — «Принято!» — «Я ставлю два медных кугля на коменданта!» — «Ой, видать, ты богат, раз на верный проигрыш монеты бросаешь».

Между тем во внутреннем дворике гареггин Иль-Доран также опустился в боевую стойку, практически точно копируя неподвижную позу коменданта крепости.

— Ну что, научить тебя новым приемам? — спросил он. — Или для начала отработаем и закрепим старые, сьор комендант?

— Старые, — односложно бросил тот, пробуя пальцем остроту клинка. Потом снял с острия сабли небольшой кожаный чехольчик, закрепленный металлической полосой, и сунул его в задний карман тесных штанов.

Из казармы раздался женский голос: «Все-таки наш комендант милашка, не то что вы, увальни коротконогие! И убери руки с моей задницы!».

Да, в гарнизон крепости входили и женщины-волонтеры. Это обстоятельство придало бы возможной осаде Этер-ла-Винга особую пикантность. Правда, коменданта они практически не интересовали, и потому самая злоречивая из волонтерш, Далия, жирная бабища с бакенбардами и мощным животом, распустила про него слух, будто он предпочитает мальчиков. А конкретно — гареггина Иль-Дорана, в самом деле весьма смазливое существо мужеского полу.

Собственно, в чем-то она была права: комендант действительно отдавал предпочтение обществу гареггина, но вот только это предпочтение было совсем не такого толка, о каком позволяла себе думать болтливая баба…

Гареггин Иль-Доран атаковал с места, без разминки и раскачки. Легким движением клинка комендант крепости парировал его выпад и ушел с занимаемой позиции, отведя саблю и прикрываясь левой рукой, согнутой в локте и защищенной наручью. Гареггин Иль-Доран замер, а потом прыгнул вверх и, мощным стригущим движением ног придав себе дополнительное ускорение, обрушился на коменданта сверху. При этом он перехватил свое учебное пособие примерно посередине, действуя им уже не как мечом (бей-инка-ром), а как боевым шестом (хваном), еще одним излюбленным оружием гареггинов. Скорость вращательных рубяще-колющих движений, которую он придал учебной деревяшке, была такая, что парировать всю серию ударов было едва ли возможно, так что комендант попросту отпрыгнул к башне, согнувшись и действуя своим бей-инкаром при помощи только лишь одного запястья. Гареггин Иль-Доран надвинулся на коменданта и, молниеносным движением снова поменяв «род» своего оружия и превратив его в учебный меч, провел затяжную атаку. Серия переводов в темп, призванная заставить коменданта раскрыться, завершилась выпадом, направленным в точку под левой ключицей нового главы Этер-ла-Винга. Однако в последний момент комендант сумел уйти с линии атаки и парировать выпад одним удачным рубящим движением клинка. Острое лезвие перерубило деревянное орудие надвое и оставило на смуглой коже Иль-Дорана длинную, глубокую царапину, и в то же мгновение комендант нырнул в ноги гареггину и подхватил обрубок деревянного меча у самой земли. Иль-Доран замер. С кончиков пальцев его опустившейся к бедру руки срывались капельки крови и падали в серую пыль. На лице коменданта появилась лукавая усмешка, и вот тут гареггин выпал из хрупкого оцепенения и произнес:

— Ну… недурно. Ты быстро набираешь скорость, сьор комендант. В бою скорость — это главное.

— Да, — сказал тот. — Ты удивишься, гареггин, но я тебе скажу, что совершенствуюсь не в последнюю очередь благодаря тем старинным трактатам о фехтовании, что я нашел в здешнем хранилище, и тем сочинениям родом из Дайлема, что привез из Горна мой верный Мазнок.

— Да ну? — ухмыльнулся Иль-Доран, рассматривая свою руку и рану, из которой уже перестала течь кровь. — Ну тогда пора отбирать у тебя боевое оружие и заменять его учебным мечом, а то ты мне руку отхватишь. А рука, даже несмотря на священного червя, у меня новая точно не вырастет.

— Перевяжи.

— Ничего. Заживет. Не нагноится. Я тут недавно слышал байку, — гареггин хитро прищурил левый глаз, — рассказывал ее один заезжий торговец из Горна. Дескать, попал он к разбойникам, которых сейчас пруд пруди по всем землям. Всех, значит, зарезали, баб, как положено, употребили, а ему удалось под телегой схорониться. Так он слышал, как один из тех, кто скарб и груз его разграбили, рассказывал, что все болезни от крошечных маленьких существ, по сравнению с которыми муха — это просто громадина! И еще название у этих мелких такое… дурацкое такое название, и не выговоришь…

— Бактерии, — вполголоса произнес комендант.

— Бак-те… Погоди, а ты откуда знаешь? Тоже слышал эту байку?

— Что-то вроде того, — буркнул комендант.

— Ну ты у нас ученый, читаешь вот, даром что комендант и обязан лежать на боку, хлестать вино бочками и ничего не делать, разве что девок из ближних сел на потеху себе таскать, как это прежний, я слышал, делал. Тебе ли не знать? Тебя и многоустый Акил, верно, приблизил за то, что ты ну вот такой. Даже для «длинного» ты… ну значит… — Гареггин не без труда подбирал слова и все-таки подобрал финальное: — Другой. А Акил кого попало не выделит. Хотя, как я слышал… есть там еще один человечек, которому ты приглянулся, и не в последнюю очередь из-за него… то есть из-за нее…

— А вот помолчи! — резко прервал его комендант и вскинул голову. — Ты, Иль-Доран, слишком много воли себе взял. Рассуждаешь!.. Нечего сплетни собирать. Это оставь на долю толстой Далии, а тебе не дело. Все, я сказал.

Гареггин рассматривал своего непосредственного начальника сузившимися от некоторого удивления глазами. У того трепетали ноздри, губы искривились, а на щеках проступил бледный румянец. В темных глазах раз и другой метнулось гневное пламя. Иль-Доран пробормотал:

— Ну вот. Из-за таких, как ты, интересно жить… Только вот почему-то недолго!

— Во имя пресветлого Ааааму и его истинного воплощения в Нижних и Верхних землях!.. — махнув рукой, бросил комендант, впрочем существенно сбавив обороты. — Довольно! Давай поговорим о ком-нибудь более достойном, чем я. Вот, например, о тех, кого увидел дозорный на башне. Мазнок! Мазнок, ты где?

Дозорный на башне в самом деле завидел кого-то или что-то за пределами крепости, там, на зеленой равнине, пересыпанной желтыми пятнами всхолмленных песчаных гряд. Он поднес к глазам руку, щурясь и привставая, и полез на башенный зубец. Потом скосил глаза вниз, во дворик, где стояли комендант и гареггин, и крикнул:

— Сьор комендант! Пятеро всадников на гряде! Двое спешились и стоят у самого обрыва. Оттуда вид на крепость хороший… Все в дайлемитских накидках, но с открытыми лицами. Не боятся…

— А совершенно напрасно. Мазнок! — снова позвал комендант, и из отворившейся двери военной казармы вывалился толстый, однако удивительно подвижный человек с красным лицом, безволосым и одутловатым, но с веселыми и живыми черными глазками. Они и сейчас сверкали как темные бусины, стащенные вороватой птицей. Толстяк пересек дворик и, едва не врезавшись своей выставленной вперед массивной башкой в грудь высокому коменданту, отрапортовал на бегу:

— Сьор комендант, десятник Мазнок по вашему приказу явился!

— Расторопный ты, десятник, подбежал по первому зову, — со смутной иронией отозвался комендант. — Вот что, Мазнок. Бери своих удальцов и прокатись до Косой гряды, там пятеро всадников. В бой не ввязывайся, да и не дадут они тебе ввязаться в бой. Иль-Доран, распорядись в оружейной!

Десятник кинулся со всех ног, а вот Иль-Доран выполнять распоряжение начальника не торопился. Он тронул коменданта за плечо и произнес:

— Странно… Они раньше вели себя иначе. Кроме того, не понимаю, какой смысл красоваться на самом юру среди бела дня, когда тебя видит любой дозорный. Откуда они, например, знают, что у нас нет летучего отряда, укомплектованного гареггинами на «крыльях»? — Иль-Доран именовал так гравиплатформы, которыми пользовались гареггины Акила. — Ведь достаточно двух-трех «летучих», чтобы в самом скором времени от этой нахальной пятерки не осталось и костей.

— Ты что-то много рассуждаешь, но не торопишься исполнять мое распоряжение, — заметил комендант.

Гареггин продолжал как ни в чем не бывало, он даже не сбавил тона:

— Что им нужно? Если это разведка, то очень плохая разведка. Зачем им обнаруживать себя? Тем более если они готовят штурм. Скажем, ночной…

— Ты уделяешь слишком много внимания не тому…

— Кто они? Из шайки бандитов? Или это Обращенные, которых Леннар вверил новому наставнику и вождю — омм-Алькасоолу, кстати бывшему Старшему Ревнителю Храма? Обращенные давно не появлялись в землях Ганахиды, и если они появятся, то ожидать их следует совсем с другой стороны, а именно — оттуда!

Гареггин указал себе за спину, туда, где за массивами крепостных строений, за расставленными по периметру стен серыми башнями начинались отроги гор и где за беспорядочным нагромождением глыб только опытный проводник смог бы безошибочно указать, где начинается знаменитый перевал Антекко. Извилистая горная тропа, на которую лишь несколько раз за истекшие пятнадцать столетий ступала нога мирного человека, в чьих помыслах не было намерений развязать бойню, кровопролитие.

Начать войну.

Комендант дослушал гареггина Иль-Дорана до конца и, не пожелав ответить, подтолкнул того в грудь: дескать, иди выполняй приказ. Гареггин удалился, однако на его смуглом полудетском лице, совершенно не вяжущемся с мощной линией плеч (равно как нежная кожа не соответствовала перекатывающимся под ней мощным мускулам), промелькнула гримаса недовольства. Он что-то пробормотал себе под нос о наглых выскочках и о том, что быстро выдвигающиеся точно так же быстро и уходят в никуда. Если бы его слышал бесноватый Грендам, ловко выдающий себя за прорицателя, то он не преминул бы взъерошить волосы, экстатически закатить глаза и изречь один из своих мудрых софизмов, которые он совал к месту и не к месту. Ну например: «Нельзя немножечко упасть, равно как нельзя и немножко подняться. Существует лишь полная мера вещей! Все или ничего!» Ну или что-то наподобие. Уф-ф…

Отдав еще несколько мелких распоряжений, комендант крепости отправился к себе. Он занимал две небольшие комнаты первого этажа, и единственный путь в эти помещения проходил по довольно длинной каменной лестнице. Под лестницей и комнатами находился старый, сырой подвал, где хранили кое-какие инструменты, бочонки, отдельно в углу, в клети, — дрова и пережженный уголь; ну а большей частью в подвале находился бесполезный хлам, в котором последний раз пытались разобраться, верно, еще при жизни прапрадедов служащих нынешнего гарнизона.

Он сел на кровать. В этой крепости нет даже хорошей постели, так что о приличном управлении Этер-ла-Вингом вообще не приходится говорить. Впрочем, если перечислять все недостатки этого существования, можно исчерпать все слова. И не хватит букв. Этих самых слов и букв в местном языке и так до смешного мало. Коменданту буквально на днях приходилось выезжать в одну из окрестных деревень, и его поразила феноменальная, ни с чем не сопоставимая глупость местных жителей. Они не могли связать двух слов по существу вопроса, который потребовал личного присутствия коменданта крепости, и что-то слабо блеяли о небесном гневе, о том, что в окрестностях села появилась новая Язва Илдыза — топь, близ которой простираются самые плодородные луга, а теперь туда боятся ходить даже отъявленные храбрецы, и так далее…

— У меня весь скот увели, — причитал местный староста, показавшийся коменданту наиболее толковым из тех остолопов, что составляли население деревни. — Отперли ворота изнутри и всех вывели. Как будто сквозь стену прошли!

— А мож, и сквозь стену, — возражала старосте его жена, практически точная его копия, только без бороды и усов, — мало ли что в нынешние дурные времена творится. Говорили, что все восемь проклятий, которые прописаны в старых книгах, вытряхнул из своей котомки демон Илдыз. Обойди, обойди дом мой! — Она осенила себя охранным знамением, как то и положено при любом упоминании имени верховного демонического существа.

— В соседних селах трупы с неба падали, и вообще невидаль, а он удивляется, что кто-то сквозь стену прошел и скот увел! — поддержал толстую старостиху кто-то из селян.

— Говорят, огонь и мор скоро придут и к нам…

— Охти нам!

Словом, толку из всех разговоров было немного, и он точно пожалел бы о потраченном времени, когда б один из его людей не привел какого-то оболтуса. Он явился с такой диковинной обновой на руке, что комендант без особых рассуждений содрал это с его запястья и принялся рассматривать. Оболтус, который был пьян как добрый десяток ремесленников, попытался было проявить наглость и объявить, что этот ценный браслет, дивной работы вещицу, завещал ему дядюшка, который недавно умер в Горне. При этом он тянул к коменданту руки, на фоне которых «наследство» смотрелось также нелепо, как, скажем, боевой конь Ревнителя на крыше деревенского сарая-развалюхи.

Хотя в последнее время чего только не случается в славных Нижних и Верхних землях…

Пьянчужка все тянул руки.

— Иди отсыпаться в сарай, чучело, — беззлобно сказал комендант, не поднимая на того глаз, — пока я не рассердился и не велел всыпать тебе десяток палок покрепче.

«Наследник» с ворчанием убрался, а комендант велел сопровождавшему его отряду сниматься с кратковременного постоя в деревне. По его глазам гареггин Иль-Доран тотчас понял, что для начальника многое прояснилось.

Население же деревни дружно решило, что комендант забрал у забулдыги дьявольский амулет. В тот же день так и не проспавшегося бедокура сволокли на бойню, и там мясник Гуркуф перерезал ему глотку.

Воспоминания коменданта о недавно минувшем прервал толстый десятник Мазнок, явившийся из дозора. Он объявил:

— Мы выскочили из ворот, но тех пятерых на холме и след простыл. Не нравится мне все это, сьор комендант!

— Можешь идти, — не вдаваясь в подробности дневного рейда Мазнока, велел комендант.

Однако тот выпалил:

—. Что же это такое — могу идти, сьор комендант? Это же совершенно никуда не годится, клянусь пресветлым Ааааму! Вы же с утра ничего не ели, а говорите, что я могу идти! Я обязательно должен принести вам грудинку, и жареную птицу, и этих сладеньких корнеплодов, которые доставил сюда заезжий беллонец! А еще вина!

— Я не пью, — ответил комендант.

— Да разве ж я пью? В самом деле, куда там?.. Всего-то предлагаю принести вам кувшин доброго ланкарнакского винца из Нижних земель, там, как говорят, лучшие виноделы!

— Не знаю, кто там лучший, но твоего пойла мне и даром не надо! А если потребуется еда, я пошлю, — ответил комендант. — Ступай прочь, Мазнок.

Однако тот и не думал. На округлом лице десятника задрожали несколько упругих жилок, а нижняя челюсть с мощнейшими зубами так и запрыгала негодующе:

— Ну нельзя же так, сьор комендант! Да как же это можно так обижать свое чрево? Ладно этот длинный, который Иль-Доран, ничего не ест. Так ему ж что?.. Я так думаю, что в нем сидит эта штуковина, ну которая по повелению нашего многоустого Акила, что восседает в Горне, позволяет ничего не жрать чуть ли не седмицы напропалет!

Тут Мазнок окончательно запутался в словах, так как его наречие не дает простора для словотворчества. Толстяк понес совершенную околесицу, но вынужден был заткнуться на полуслове: у коменданта лопнуло терпение, и он, вскочив на ноги, заорал:

— А ну пшел вон!

Мазнок тотчас же испарился. Некоторое время было слышно, как он грузно топочет, прыгая со ступеньки на ступеньку. Тут портьера за спиной коменданта дрогнула, и от нее отделилась стройная фигура гареггина. Он сказал:

— Удивительно заботливые у тебя слуги. Как яростно он предлагает тебе то, что требуется примерно раз в семь дней!

— Тебя удивляет, что у меня заботливые слуги? — холодно ответил комендант крепости, как видно совершенно не удивленный фамильярным обращением Иль-Дорана.

— Нет. Нисколько. Подавись я священным червем!.. Меня больше удивляет то, что ты так слабо меняешься. Иные мои собратья удивлены тем, что ты такой. Если бы мы не были столь приближены к многоустому Акил у, то бы подумали, что ты колдун. Я думал о тебе. Наблюдал. Недаром ты так быстро втерся в доверие к Рыжеволосому. Готовься к ночной атаке, комендант. Ведь ты тоже чувствуешь, что ее не миновать. Инстинкты, переданные нам от священного червя, не дадут ошибиться. Это большой дар.

— Сколько я тебя знаю, ты всегда занудлив и говоришь только то, что давно известно?

— Гареггин не может лгать, — следовал важный ответ.

— И это мне известно также. Ладно. Иди. Иль-Доран исчез. Комендант сидел в сумраке, все сгущающемся, наступающем из углов, не зажигал лампы. Конечно, у него имелся один из так называемых «вечных» светильников. И «палец Берла», примитивный энергонакопитель, при помощи которого обычно кипятили воду (особо чистоплотные) или обогревали жилье (особо зябкие). Но ничем из этого он не воспользовался, а когда все-таки пришла мысль принять ванну и выпить чашу успокоительного напитка со специями, послышался протяжный крик, идущий со стороны сторожевой башни, а потом чуткое ухо коменданта подхватило глухой звук от падения тела. И тотчас же зазвенело оружие, взлетел грозный, предостерегающий вопль десятника Мазнока, который, несмотря на внешнюю неуклюжесть, в бою был грозен и неукротим. Комендант вскинулся и, подхватив оружие, опоясавшись боевой перевязью, ринулся по лестнице. В голове упруго бились мысли: «Как? Ведь был выставлен дополнительный дозор? Даже если убили одного из охранников, то другие подняли бы тревогу. Шум уже во внутреннем дворе крепости? Или… предательство? Кто-то открыл ворота? Нет… невозможно. Иль-Доран бодрствует этой ночью точно так же, как я, и слух у него… это что-то. Даже если предатель отодвинул засов, гареггин непременно УСПЕЛ бы. Нет… но сейчас станет видно!».

3.

— Мерра!

Чужой боевой клич опалил лицо. Если бы не мгновенная реакция и звериное чутье коменданта крепости, быть бы ему убитым первым же выпадом… после того как выскочил он во внутренний двор крепости, по которому метались серые быстрые тени. Комендант присел, пропуская над собой длинный клинок, и ударил наугад. Человек, едва не убивший его, упал беззвучно, и комендант еще увидел, как он корчится во взбитой многими ногами пыли. Такое впечатление, что нападавшие появлялись со всех сторон. Комендант успел заметить, что расположившийся прямо посреди внутреннего дворика отряд, специально отряженный на случай ночного нападения, был мгновенно смят неизвестными. Впрочем, отчего же неизвестными? Длинные, развевающиеся одежды выходцев из Дайлема может узнать всякий. И их по меньшей мере трое.

Не из числа ли той пятерки всадников на гряде, пятерки, что так легко и незаметно ушла от Мазнока и его людей?

Но гарнизонных стражей нельзя беспрепятственно перерезать, как скот. По крайней мере — всех. Несколькими резкими, гортанными воплями комендант перестроил своих людей. Десятник Мазнок между тем активно действовал секирой, похожей на боевые секиры уроженцев Эларкура, свирепых шестипалых воинов-наку. Этой секирой он уже перерубил шею одному из нападавших, а второму вогнал лезвие в бок так, что этот второй мог только завидовать первому: тот умер мгновенно, без мучений.

Нападавшие, которых было вовсе не так много, как показалось с перепуганных глаз гарнизону крепости Этер-ла-Винг, переменили тактику. Теперь они не нападали врассыпную, а выстроились в этакую атакующую фалангу, на острие которой встали, без сомнения, двое самых сильных бойцов. И несдобровать бы Мазноку и прочим уцелевшим, если бы против этих двоих не встали комендант и гареггин Иль-Доран.

За той схваткой наблюдали от ворот два зорких глаза. Человек тот, оставаясь не видимым кем-либо из принимающих участие в резне, был главой нападающих. Он цинично и все же верно полагал, что его жизнь слишком ценна, чтобы рисковать ею в быстротечной ночной стычке. Конечно, так считали далеко не все, кто стоял под его командованием в тот момент, но протестовать никто не собирался.

Коменданту и Иль-Дорану, бесспорно, противостояли блестящие бойцы. Оба в одежде дайлемитов, длинной, просторной, нисколько не стесняющей движений.

Но если гареггин Иль-Доран с успехом отражал атаки своего соперника, но комендант сразу ощутил недостаток опыта и выучки, хотя любой из его людей давно уже был бы убит, окажись он на его месте. Соперник коменданта двигался как хищный зверь: он перемещался с потрясающей скоростью, бил клинком с обеих рук, отлично ставил защиту, в том числе такую сложную и мало кем воспроизводимую, как веерная. Комендант отбивался как мог и, к его чести, даже провел пару отличных переводов в темп, предпринял несколько попыток достать оппонента быстрым выпадом.

Нет. Слишком быстр враг, отлично защищается, скользит как угорь, меняя позицию. Пару раз гареггину Иль-Дорану приходилось даже приходить на помощь своему начальнику…

Беда пришла, откуда не ждали: противник Иль-Дорана вывернулся из-под локтя и, изловчившись, нанес великолепный рубящий удар сверху — наискосок, по плечу и шее. Клинок перерубил ключицу и вошел глубоко в шею, и Иль-Доран, плюясь кровью, выпустил свой бей-инкар и припал на колени, обеими руками зажав страшную рану. Но такие ранения смертельны даже для гареггина: Иль-Доран еще корчился и бился на земле, но все защитники крепости уже осознали потерю лучшего своего бойца. Дело их проиграно.

Нашелся малодушный, что громко прокричал об этом и ринулся наутек, но такова уж была его трусливая судьба, что он навернулся через булыжник и попросту сломал себе шею. Мазнок бросился на выручку своему недоедающему сьору коменданту, но сам допустил неловкость… на этот раз оказавшуюся счастливой.

Мазнок взметнул секиру с такой силой, что потерял равновесие и, взмахнув рукой, сорвал с бойца-дайлемита целую полосу ткани, открыв лицо, плечи и грудь соперника. В полосе рассеянного света, льющегося со сторожевой башни, сверкнули бешено зубы дайлемита, белки глаз, а потом взгляд падающего вперед и в последний момент удержавшего равновесие Мазнока коснулся груди бойца.

Тут выяснилось, что вовсе это не дайлемит, а дайлемитка. Мазнок, как ни неподходяща была к тому ситуация, даже гмыкнул с ноткой развязного восхищения:

— Хгам… Баба!

Посмотреть в самом деле было на что, но недолго бы смотрел Мазнок, если бы, вместо того чтобы одним ударом оттяпать ему башку, дайлемитка не прикрыла грудь врожденным женским движением. Правда, в следующий момент десятник Мазнок точно лишился бы своей непутевой головы. Вот только сражавшийся рядом с ним комендант едва не упустил свой меч, выпрямился и вдруг завопил на неведомом Мазноку и его оставшимся в живых землякам языке:

— Элен! Merde, мать твою!

И тотчас же, перекрывая сорвавшийся тенор коменданта, грянуло басом от затемненных ворот крепости:

— Стойте!

Глава пятая. ОБО ВСЕМ НАЧИСТОТУ.

1.

— Стойте! — повторил человек у ворот и тотчас ступил на освещенную территорию.

При виде его с уст коменданта сорвались слова на чистейшем (конечно, если кто мог оценить) русском языке:

— Дядя Марк, какими судьбами? И вы?! Высокий, толстый Элькан, завернутый в дайлемитские одежды, медленно пересек заваленный трупами двор и остановился напротив коменданта. Произнес, одновременно прихватывая за плечо разъяренную Элен Камара в разорванной толстым Мазноком одежде:

— Да, вот такая встреча, Костя. Не ожидал тебя здесь увидеть. Каким же образом ты попал сюда и… — Он быстро окинул его взглядом и докончил: — И даже был назначен комендантом?

— Наверное, тем же самым способом, что и ты, дядя Марк, стал предводителем шайки бандитов, — довольно дерзко ответил комендант Костя Гамов. — Впрочем, я догадывался, что здесь поблизости, в этих местах, где так много разбойничьих шаек, действует кто-то из землян. В одной деревне я отобрал у тамошнего забулдыги отличные швейцарские часы. Он их, верно, посчитал за амулет или что-то наподобие, потому вел себя дерзко, как, дескать, носитель какой-то новой силы.

— Догадываюсь, что это за деревня, — промолвил Элькан, — там мы разжились провиантом.

— Причем местные весьма удивлялись тому, как удалось проникнуть в надежно запертый изнутри сарай, не взломав и вообще не оставив никаких повреждений, — отозвался Гамов. — Мне кажется, что тут… ТА ЖЕ технология, что и при проникновении во внутренний двор нашей крепости. При твоем красивом появлении я даже догадался, какая именно технология.

— Догадлив. Ну что есть, то есть… Недаром я рекомендовал тебя на должность пресс-атташе проекта «Дальний берег» куратору по России, генералу Ковригину, — усмехнулся Элькан. — Нам есть о чем поговорить, мой друг. Но прежде нужно закончить. А то твои люди, видно, еще мало видели крови, раз посматривают на нас косо.

— По-моему, это больше касается твоих людей, — заметил Гамов. — Взять хотя бы мадемуазель Камара, которая очень любит рассуждать о гуманности, а между тем сама только что убила трех или четырех моих людей. Интересно, а кто второй топ-вояка? Я его знаю?

— Разумеется, — сказал этот второй, тот, что убил гареггина Иль-Дорана, и открыл лицо. — Только, в отличие от многих, я никогда не рассуждал о гуманности.

— Абу-Керим? Хороший же состав ты себе подобрал, дядя Марк. Интересно, как ты еще жив, держа у себя за спиной главаря террористов?

— Сильно сместились критерии, — туманно и грустно ответил Элькан. — Хотя иногда я и сам задаю себе тот же вопрос: почему я, собственно, до сих пор жив? Наверное, потому, что мои люди осознают ценность моей жизни.

— Зато ее не осознают люди господина Гамова, — на русском языке продолжил Абу-Керим и, вскинув руку почти неуловимым для глаза движением, поймал дротик-миэлл, брошенный кем-то из гарнизона крепости.

И он бросил дротик наземь.

Это подействовало как ушат холодной воды. Комендант скомандовал:

— Мазнок, отведи людей в казармы. Назначь двоих на уборку тел со двора. Бой окончен, если еще кто не понял!

И тон, которым были произнесены эти слова, и легкость, с которой Абу-Керим поймал дротик и не счел нужным вот таким же отточенным движением вернуть его в лицо или грудь бросавшего, произвели впечатление. Ворча и проклиная все на свете, люди из гарнизона крепости Этер-ла-Винг стали один за другим убираться в казарму. Руководил этим славный десятник Мазнок, а люди Элькана — их было не больше десятка — наблюдали угрюмо и сосредоточенно. Элен Камара завязывала на груди тугой узел…

— Перейдем ко мне, — настороженно выговорил комендант.

— Достаточно будет меня одного, — сказал Элькан. — Мои люди останутся снаружи. На случай каких-либо глупостей… Местное население вообще весьма склонно к немотивированной глупости, хотя глупость, впрочем, всегда немотивированна, ведь верно?

— Пожалуй. Но только не говори мне, дядя Марк, что твой, с позволения сказать, отряд укомплектован одними нашими.

— Да нет. Вот в этой группе вылазки землян только трое: Камара, Абу-Керим и еще некто Ли Сюн.

— Минога?

— Он самый. Ему еще интереснее выпало… Он один из немногих, кто был приговорен к смерти в Горне и спасся. Собственно, и мы сами спаслись только чудом. Но об этом после.

— В перевалочной базе твоего отряда есть еще кто с Земли?

— А как же. Например, милейший нанотехнолог Хансен, ставший завзятым поклонником местной кухни, и сам капитан Епанчин.

— Идем вот сюда.

— Я знаю. Тут есть подвал. И вот это, верно, вход в него.

— Да. Точно так. Разный хлам…

— Ну помимо разного хлама в этом подвале еще много чего имеется. Потолкуем и об этом, впрочем, — увесисто выговорил Элькан и вошел в помещение коменданта крепости не менее уверенно, чем сам хозяин.

Здесь он сел прямо на кровать, хмыкнув, развернул одну за другой несколько книг и отложил их в сторону. Гамов зажег светильник. Подвинул темную портьеру. Гареггин Иль-Доран, который имел скверную привычку появляться из-за этой портьеры, когда ему заблагорассудится, уже не мог помешать собеседникам: он был мертв.

— Предложишь что-нибудь выпить? — спросил Элькан.

— Вот этот взвар из кореньев легосинской игейи очень хорошо тонизирует. Впрочем, кому я рассказываю…

— Это точно, — с удовольствием согласился Элькан и выпил чашку предложенного взвара.

Гамов сказал:

— Удивлен, что я выступаю на стороне Акила?

— Ну отчего же? Ты, верно, руководствовался тем, что раньше тебе было совершенно несвойственно: целесообразностью и благоразумием, — проговорил Элькан. — Тем более, не сомневаюсь, Акил предложил тебе за верную службу продлить жизни оставшихся у него в руках наших товарищей. Впрочем, если бы ты его к себе не расположил, никакой службы и быть не могло. Рыжекудрый Акил кого попало к себе не берет. Я незнаком с ним лично, однако могу это утверждать. Итак?..

— Итак, я поступил в сардонары и с некоторого времени занял пост коменданта этой крепости.

Занимаюсь отлавливанием шаек, промышляющих в этих местах. С двумя уже расправился. Жизнь удивительно дешева в этих местах, на Земле я не думал, что так легко смогу выносить смертные приговоры.

— И самому ведь уже случалось убивать, э? Слуга Акила! На Земле ты никого крупнее мухи жизни не лишил. Ладно! Приступим. Скажу тебе сразу: мы не бандитская шайка.

— А вырезание половины моего гарнизона, а ночные нападения, а еще умыкание скота у местного населения — это, случаем, не разбойничьи методы? Хотя что лукавить, сардонары Акила всему этому нечужды. Но хотя бы не называют себя добрыми.

Элькан хитро сощурился. В светильнике что-то затрещало, запрыгало, и портьеру лизнули ленивые лимонные отблески огня. Глава взявших крепость Этер-ла-Винг людей сказал:

— А когда это я называл себя добрым? Я всегда поступал сообразно обстоятельствам. Нельзя в Верхних и Нижних землях Корабля вести себя так, будто ты вышел на прогулку в парк «Сокольники» и любуешься проходящими мимо девушками. Заклюют. Те же местные девушки, кстати. Та же Элен Камара быстро переняла некоторые их милые манеры. Отдельные члены моего отряда, неземного происхождения, уже успели дать ей прозвище, ну примерно переводящееся как Черная Пантера. Оригинальность чужда им.

— Что привело тебя в крепость? Брать тут нечего. Оружейный склад полон дерьма, которое уже брезгует есть даже ржавчина.

— И все-таки цель есть. И другой склад — тоже. Мне стоило немалых усилий вызнать, что этот склад расположен именно под вверенной тебе крепостью. Один беглый Обращенный рассказал… Замечательный человек, редкая скотина. О мертвых вообще не принято говорить дурно, но это только на Земле. Так вот в крепости Этер-ла-Винг находится хранилище комплектующих к Большим транспортерам. Полагаю, что метрах в пятидесяти под нами.

— Большие транспортеры?

— В свое время я немного рассказывал тебе… При помощи тысяч Больших транспортеров был собран на орбите Леобеи вот этот Корабль. Сам понимаешь, тащить напрямую через пространство триллионы тонн вещества нелепо, непродуктивно… Невозможно. Принцип действия Больших прост: они разбирают объект в одном заданном месте и собирают в той же конфигурации в другом. Собственно, при помощи всего одного Большого, задействованного на треть мощности, можно без труда перекинуть эти ваши египетские пирамиды… ну скажем, в Новогиреево, где у тебя давно, словно миллион лет назад, была квартира.

— Она и сейчас там есть… Метафизически. М-да. Отлично смотрелись бы в Новогирееве пирамиды Хеопса, Хефрена и Микерина, — с кривой, неприятной улыбкой отозвался комендант.

— Да, мне тоже нравится. Это, конечно, примитивная штука. Ну чего проще разобрать на молекулы известняк, из которого сложены пирамиды. Сущая безделица, как сказал бы один мой знакомый следователь Российской Генпрокуратуры. Так же дело обстоит с металлами и сплавами. Большие легко телепортируют и собирают в заготовленном для того месте, скажем, ядерный реактор или уравнитель гравитационного поля, гигантские конструкции уровневых климат-систем, напичканные самоорганизующимися структурами и сложнейшей аппаратурой, работающей и посейчас, пятнадцать веков спустя. Но все равно это мелочь по сравнению с задачей, которую так и не решили гениальные строители с Леобеи. Впрочем, я полагаю, они и не пытались решать ее, так как считали опасной и противоестественной.

— Ты говоришь о телепортации органической материи?

— О телепортации живой материи. Животных, человека, любых видов биоплазмы. Конечно, главное — человека.

— Ну да, конечно. Я помню… — задумчиво произнес Гамов. — О том, что в пору твоей работы на Леннара и Академию Обращенных тебе удался подобный опыт. Правда, без ведома самого Леннара, кроме того, по ходу работы ты угробил нескольких добровольцев, согласившихся на телепортацию. Кто-то погиб и вовсе, а прочие… ну лучше бы погибли тоже, потому что в таком уродливом виде жить нельзя совершенно.

— Все верно, все верно, — мерно выцеживал Элькан словно бы в рассеянности.

— А потом тебе, дядя Марк, наконец удался твой забавный эксперимент по перемещению человека. Но так как ты уже прокололся, выдал себя и вызвал гнев Леннара, человека, как мне показалось, импульсивного, — тут тебе пришлось взять других подопечных. А именно — самого себя и Инару, твою ассистентку… ну и вообще… хорошую девушку, словом. Ну а дальше была романтическая история, — Гамов проговорил это с явным удовольствием и, верно, ему нравилось воссоздавать в памяти эти события, — тебе удалась телепортация. Но!.. Там возникла какая-то путаница с темпоральными векторами, о которых ты мне в свое время втолковывал долго, но занимательно… Короче, телепортация на значительное расстояние — с орбиты Луны на Землю — вызвала небольшое смещение во времени, этакую погрешность, и ты оказался на Земле пятью годами раньше, чем отправлялся с Корабля. Отправился из две тысячи седьмого, а угодил в две тысячи второй, что ли… За эти пять лет много с кем познакомился, много чего наворотил. Занимательно, что первым человеком, которого ты встретил на Земле, был я. Что ж теперь удивляться, что моя карьера пошла в гору? Ты сам ее раскрутил. Не будь тебя, я мирно сидел бы на даче с Шуриком Артеменко или еще с кем из моих веселых приятелей и полагал, что гигантский НЛО на лунной орбите — это плод белой горячки и что пора бы навестить нарколога.

— Да, изложено грамотно. Выдает человека с гуманитарным складом ума…

Гамов поднялся и, хлопнув себя руками по ляжкам, расхохотался. Элькан улыбнулся одной стороной рта:

— Что?..

— Знаете, дядя Марк, очень смешно звучат слова «человек гуманитарного склада» применительно к грязной подозрительной личности, сидящей в какой-то паршивой крепости и командующей горсткой вонючих, серолицых и желтоглазых субъектов. Солдаты гарнизона!.. И все это в четырех сотнях тысяч километров от ближайшей общественной бани, универсама и тому подобных центров культуры… Человек гуманитарного склада! Не с кем поговорить о жизни, о литературе, о футболе, о политике, да и просто поговорить! Разве их лай и рев можно назвать разговором? А женщины с косматыми подмышками и… вообще? А гигиена? А массмедиа или хотя бы туалетная бумага? Мать твою за ногу! И в этот милый контекст ты вворачиваешь понятие «человек гуманитарного склада».

— Да, хорошее наблюдение, — кивнул Элькан, важно развалившись на кровати коменданта. — Ты забыл заметить, что в пределах этой паршивой крепости лежат комплектующие Больших транспортеров. Они нужны мне для продолжения работы. В отсеки Обращенных у меня теперь нет прямого доступа, к тому же Леннар уже не возглавляет Обращенных, а находится непонятно где и с кем… Еще по другим данным — он умер. Это было бы катастрофой. Собственно, те источники, от которых шли сведения о смерти Леннара, кажутся мне более надежными. Мне удалось точно выяснить, что в том бою в шлюзе погибли все его приближенные, в том числе Ориана, беллонский тун Гуриан и братья наку — Кван О и Майорг О-кан. Я нашел людей, уничтоживших их трупы. Там, в этом проклятом транспортном шлюзе… Да, Леннар умер. Так или иначе, я не знаю, ГДЕ он, будь Леннар живой или же — мертвый.

У коменданта Гамова иронически изогнулась бровь.

— В последний раз я видел твоего Леннара в Горне, в подземном узилище сардонаров, — спокойно заметил он.

Вот тут Элькана подкинуло с кровати. Его вальяжная поза была сломана, снесена напрочь. Вместе с ней он снес на пол подушку и несколько книг. Вальяжный и величавый Элькан, многомудрый профессор Крейцер, степенный брат Караал из великого Храма разом превратился во взволнованного мальчишку и заорал срывающимся дискантом:

— Где-е-е?!

На крик этот даже появилась Элен Камара, которая дежурила где-то поблизости, но Элькан так замахал на нее руками, что величавая афрофранцуженка в рваных дайлемитских одеяниях тотчас ретировалась. Горделиво вздернув при этом голову.

Элькан приблизился к Гамову и выговорил, креня голову к плечу так, словно она казалась ему неподъемной, налившейся свинцом:

— Ты. В самом. Деле. Видел. Его?

— А то. Причем я видел его в двух ипостасях.

— Это… это как? — прохрипел почтенный ученый, так удачно переквалифицировавшийся в главаря ночных налетчиков.

— Сначала он был мертвый, а потом вдруг стал живой.

И Гамов спокойно, размеренно, явно наслаждаясь и тем, какое впечатление оставлял его рассказ, и той замечательной возможностью говорить наконец на родном языке, — изложил. Изложил и как очнулся он в узилище, как разухабистые гареггины Акила привезли его и тело Леннара во дворец, в пиршественный зал. Словом, все — до того момента, как остался он, Константин Гамов, с глазу на глаз с самим Акилом Рыжеволосым, соправителем сардонаров, главой гареггинов.[43].

Не упомянул только Костя о том странном эпизоде, когда Леннар вытащил из тела убитого гареггина Ли-Тэара черного слизистого червя и взрезал его брюхо, ну а дальше…

Нутром, новым своим глубинным чутьем понял и подхватил комендант, что эту информацию стоит пока попридержать, оставить для позднейшего времени.

Элькан слушал, жадно раскрыв глаза и точно так же жадно втягивая расширенными ноздрями тухловатый, напитанный лежалым бытом воздух комендантского жилища. Элькан то садился на кровать, почти падал, то снова вставал, рассекая комнату массивным своим телом.

— Это все правда?

— Как то, что я здесь сижу.

— Значит, Леннар все-таки жив?

— Я видел его достаточно давно, и он был в Горне, столице сардонаров, — предостерегающим тоном остановил его Гамов.

— Нет, если он выжил после всего этого, то из Горна он выберется, — торжественно заявил Элькан. — Я в этом уверен совершенно. Ну что же, у нас появляются шансы на спасение.

— О каком спасении ты говоришь, дядя Марк? Только не надо о том, что он, Леннар, придет и спасет нас, как новый мессия. Я видел его в живую. Нет, я не буду судить. Он показался мне грубым и властным…

— Я не о том спасении, — нетерпеливо прервал его Элькан. — Или ты думаешь вечно торчать внутри этой гигантской консервной банки? А еще точнее — гроба, который нас всех утащит с собой, как погребальная ладья викингов?

— Не собираюсь. Сначала было страшно, потом противно, а теперь я просто привыкаю, и это, наверное, самое жуткое. В первое время я упорно не мог привыкнуть к тому, что эти люди гадят прямо из окна, а подтираются краем одежды, а еще… Да ты и так знаешь многие нежные привычки этой цивилизации, дядя Марк.

— Ну в Средние века на Земле было не лучше и не чище, — заметно горячась, возразил Элькан. — Хотя, конечно, есть нюансы. Но лучше о том, что сейчас вокруг нас. Я тебе немного растолкую.

— Дядя Марк и на Луне дядя Марк со своими рассуждениями и толкованиями… — пробормотал себе под нос комендант Гамов. — Я слушаю…

— Я не буду тебе втолковывать, что мир, в котором мы находимся, является техногенным и буквально напичкан достижениями великой леобейской науки. Большинству из них еще долго не будет равных на Земле. И вот этот мир населен людьми, которые имеют крайне слабое и своеобразное представление о том, ГДЕ находятся. Они попросту не смогут использовать могучие технологические системы во вред себе и другим: для того нужно иметь ум, нужно иметь уровень. Ну и конечно, информацию. Ничего этого нет у аборигенов. Их допустили к самым примитивным огаркам той цивилизации — Столпам Благодарения, дающим пищу и вино, «вечным» светильникам, «пальцам Берла», маленьким и примитивным аккумуляторам, смонтированным конечно же много спустя после гибели Строителей. Ко всему этому относятся как к дару богов, который их пращуры получили в давние времена от жрецов Храма. И так далее — на уровне «в некотором царстве, в некотором государстве…».

— Угу… Поэтика и генезис былин… — мрачно отпустил Гамов.

— Все эти века система цивилизации находилась в относительном равновесии. Существовал четко структурированный Храм, была полная изолированность, что позволяло избегать всяческого развития общества. На Земле такое, конечно, невозможно. Совершенно невозможно. А вот тут… Сейчас тут произошли революционные изменения. Главное их следствие состоит в том, что Храм хоть и знал об истинном устройстве мира Корабля и позволял себе изредка пользоваться… гм… отдельными остатками былого величия, но никогда не злоупотреблял. В конце концов, зачем? Власть и так у них. Кроме того, реального доступа к центрам управления Кораблем Храм не имел НИКОГДА. Опасности не было. Не было ее и тогда, когда появились Обращенные и обучались в Академии под руководством Леннара, когда они реально познали рычаги управления этим миром. Теперь же появились сардонары и Акил. Те, которым служишь ты. Вот от них исходит опасность. Акил умный и жестокий человек, он мгновенно понял преимущества того, что оставили Строители. Он раздобыл гравиплатформы. У его гареггинов имеются плазмоизлучатели. Кроме того, само появление гареггинов на службе у предводителей сардонаров — еще одна страшная угроза. «Дикие» гареггины живут у Нежных болот, где обитает священный червь гарегг, и никогда не покидают их береговой черты. Гарегг — проклятие. Но изощренный мозг Акила все перекрутил так, что теперь гарегг в утробе воспринимается как избранность, как подарок судьбы. Еще не видели эти молодые смуглокожие парни с нежной детской кожей, КАКОВО умирать, когда священный червь до конца доведет свое дело!

Гамов стиснул челюсти. Слышно было, как заскрипели зубы. Элькан же продолжал увлеченно, и что-то появилось в его манерах от площадного прорицателя Грендама.

— Ладно, оставим гареггинов. Сейчас я подхожу к главному. Акил и сардонары претендуют на власть над Академией, основанной Леннаром. Именно Академия сейчас работает над восстановлением всех систем звездолета, и именно Обращенные сумели запустить ядро основного двигателя на целую четверть мощности. Это очень серьезно!.. И это они создали несколько принципиально новых населенных пунктов в землях Арламдора. Запустили несколько вспомогательных линий… Построили торговые и индустриальные комплексы… Сумели ликвидировать несколько серьезных эпидемий, вскрыли несколько запасников, где лекарства-безлимитки — с вечным сроком хранения, в общем. Сумели эти лекарства должным образом применить, и, помню, в том же Ланкарнаке на Леннара молились… Представляешь, как молились бы в Средние века на Земле на того чудо-лекаря, что сумел бы излечить чуму, которая выкашивала целые города?

— Угу, — сказал Гамов мрачно, — молились. Или сожгли бы на костре, как колдуна, который рецепты свои получает у дьявола. Кстати, примерно то же самое своей пастве говорит об Обращенных Грендам…

Элькан покачал головой:

— Ну не стану спорить. Словом, Обращенные работают, делают много полезного. Реально полезного. А главное — разрабатывают пусковые системы стратегических блоков Корабля. Оружие… У них нет кодов доступа. Но рано или поздно они их получат.

— У Корабля мощная внешняя оборонительная система?

— Главным образом наступательная. Академия пока не развернула ни одну из этих систем. Уверен, что оружие в полной исправности.

— Пока не вижу никакой опасности, — пожал плечами Гамов. — Эти мифические оборонные и наступательные системы — где они? Несколько минут назад твоя бойкая француженка чуть не снесла мне башку, дядя Марк. Вот была опасность. А это твое оружие Строителей, которое молчит уже полтора тысячелетия — ну что в нем? Кто его запустит? Может, толстый Мазнок? Так он запускает только грязные руки в горшок с похлебкой. А реальные властители, что они? Грендам, который в редкие периоды протрезвления развлекается тем, что выстраивает перед собой всех своих охранников в голом виде и заставляет их маршировать. Охранники же у него бабы… Ну, Акил! Так он больше заботится о том, как выстоять против Обращенных, а не как напасть на них на их территории.

— А тезис о том, что лучшая оборона — это нападение, слыхал? Акил и Грендам — блестящие психологи и умеют овладевать массами. Тот же Грендам в два счета докажет, ну даже тебе, что мор и голод, посланные пресветлым Ааааму за грехи, многажды лучше, чем здоровье и сытость Обращенных, выкупленные теми у демонов Тьмы. Уверен, что без Леннара и его ближнего круга вожди сардонаров быстро подберут ключики к Обращенным. К тому же там, и даже в Академии, немало колеблющихся и попросту изменников, перебежчиков…

— Да знаю, — отмахнулся комендант. — Сам видел таких у Акила.

— Вот именно. Если поселить дикаря в хороший дом, одеть его в костюм и дать хорошую пищу, он все равно останется дикарем, даже если очень захочет приобщиться к благам цивилизации. А если таких дикарей много и их подогревают такие мастера бунта, как Акил и Грендам… Можешь не сомневаться, рано или поздно сардонары ворвутся в Центральный пост корабля, как они ворвались в Горн! И вот тогда Акил, который очень восприимчив ко всему новому, попытается взять действительно ПОЛНУЮ власть над Кораблем! С упором на оружие! Примет на службу всех самых компетентных людей, проведших годы в Академии и затем на ее действительной службе. И…

Комендант Гамов потер затылок и проронил негромко:

— Он много говорил о том, что здесь неподалеку находится огромный новый мир. Бывшие Обращенные провели его в одну из Пещер тысячи призраков, где хранятся Зеркала мира. Так красочно они именуют местный аналог боковых иллюминаторов с видом на космос…

— Да, я тоже слышал, что у Акила есть планы перебраться в мир более просторный и светлый, чем этот затхлый мирок, — заявил Элькан. — Для реализации этих планов ему потребуются несколько большие возможности, чем прыть сотни гареггинов на гравиплатформах и убойная сила десятка плазмобоев. И у него будут эти возможности, если мы не примем мер. Сообразно чему я разработал план уничтожения Акила и всей верхушки сардонаров.

— А, примеряешь к себе хрестоматийную голливудскую роль спасителя мира? Лавры Брюса Уиллиса череп не жмут?

Элькан пропустил мимо ушей эти скептические ремарки.

— Акил из числа тех извергов, которые очень четко соизмеряют свои желания со своими возможностями. То, как действуют сейчас его люди, выдает его уверенность в будущем успехе. Взятие Горна и падение Первого Храма только укрепили в нем это чувство. Ты находился с ним рядом, но ты не понял. Если бы не было у Акила этой уверенности, он бы тебя убил. Как убил бы тех землян, чьи жизни он держит в залоге за твою службу. Это будет куда страшнее власти Храма, Костенька! — Элькан поднялся в полный рост, и лицо его сделалось серым, неживым, и только глаза сверкали матовым блеском ночного окна. — Акил и Грендам должны быть умерщвлены. Но к ним не подобраться… к ним сейчас не подобраться, для того и нужны мне комплектующие к Большим транспортерам, чтобы довести до ума свою работу по переброске живой плоти в заданное место. Чтобы разом возникнуть там, где он не будет ожидать нападения, и искрошить в бефстроганов этих тварей!

— У тебя же есть действующий аппарат, дядя Марк. Наверное, именно при его помощи ты перебросил человека сюда, в крепость, как ранее — в тот злополучный хлев.

— Того аппарата нет, он остался в блоке, контролируемом Обращенными, — вздохнул Элькан, присаживаясь на корточки и одной рукой опираясь на пол. — А обратиться к ним, даже в Академию, я не могу — буду мгновенно убит, ведь я числюсь личным врагом Леннара в так называемом «бледном списке» Академии. Мое имя рядом с именами Грендама и Акила… Нет. Я могу рассчитывать только на себя и своих людей. — Он устремил на Гамова загоревшийся взгляд. — И на тебя, на тебя, верно?

— Я же слуга Акила, как ты сам недавно сказал. Элькан уже не слушал:

— Просто я полагаю, что, если Леннар жив, мы сможем реализовать план Заусс, план-два, в полном объеме.

Комендант спросил:

— Что же это за план Заусс?

— Это превосходный стратегический план…

— Разработанный очень скромным человеком.

— …стратегический план, который снимет все вопросы. Задачи земного проекта «Дальний берег» локальны, мелки. План Заусс решит ВСЕ. План этот таков: после смерти Акила и Грендама мы при помощи Больших биотранспортеров, упор на «био», перебрасываем на Землю все вменяемое население Корабля. Отсев будет незначителен, гм… После этого несколько компетентных людей отводят звездолет на орбиту, скажем, Урана… или даже довольно Нептуна…

— И там, конечно…

— Взрывают.

— А что же будет с этими компетентными людьми? Дядя Марк, ты намерен подобрать их из числа потенциальных самоубийц?

— Нет, они не умрут. Большие биотранспортеры перебросят их на Землю за сутки до запланированного взрыва. Правда, при увеличении преодолеваемого расстояния увеличится и смещение темпорального вектора, — пробормотал Элькан. — Они попадут в прошлое Земли не на пять, а, скажем, на сорок лет и смогут насладиться «холодной войной» между СССР и США… Гм… Но это суть мелочи в деле, где решаются судьбы двух цивилизаций.

— А великолепный Леннар, конечно, единственный, кто знает коды и пароли, активирующие самоуничтожение Корабля? — с глухо рокочущей в голосе иронией отозвался комендант Гамов.

— Да… Самое смешное — да. Есть еще нюансы…

Но о нюансах поговорить не пришлось. Без предупреждения, без стука, в свойственной ей бескомпромиссной манере вошла мадемуазель Камара, с ней Абу-Керим и несколько людей с неприкрытыми лицами, которые не были знакомы Гамову. Впрочем, угадать их местное происхождение было несложно.

В пальцах одного из них, словно живая, извивалась фосфоресцирующая трубка, по которой пробегали сполохи зеленого огня.

2.

Элькан обернулся.

— В чем дело?

— Элькан…

— В чем дело, почему прерываете важный разговор?

— У нас тоже важный разговор. Ваш, быть может, и повременит, а наш нет.

Это говорил человек со светящейся длинной трубкой в руке. Он едва доставал до плеча высокой Элен Камара, у него была большая голова со скошенным лбом и маленькие зеленые, проницательные глаза. Это был один из представителей множества народцев, населяющих Нижние земли, а именно Кринну.

— Мы сделали экспресс-анализ, — сказал он. — Ошибки быть не может, мы отработали методику еще в ту пору, когда я числился в Академии Обращенных. Мы прогрели эту крепость. Абу-Керим лично вспорол брюхо того гареггина. Гарегг уничтожен. Но фиксируется аура еще одного гарегга. Он где-то здесь, в теле одного из нас. Мы проверили тех скотов из гарнизона, хотя я сразу сказал, что среди них не может быть гареггинов. Остается только одно. Точнее — один. Он. — И человек из Кринну указал на коменданта Гамова.

Элькан издал горлом недоуменный басовый звук. Потом окинул Гамова внимательным взглядом и снова посмотрел на группу вошедших:

— Ты что такое мелешь, Бер-Ги-Дар?

— Я говорю правду, — ответил криннец, и выступившая вперед Камара произнесла:

— Он говорит правду, и я сама дралась с ним несколько минут назад. Выучки ему, конечно, недостает, но скорость и пластика впечатляют. Такие скорость и пластика даются лишь от природы и потом совершенствуются годами. И я, серебряный призер чемпионата Европы девяносто седьмого года по фехтованию, говорю это вам, почтенный профессор Крейцер!

Элькан повернулся к Гамову, и тот махнул рукой:

— Пусть говорит. Тем более что говорит правду. Да, я гареггин. Я имел возможность это остро почувствовать, в том числе и в твоем присутствии. Ну как же… Помнишь, недавно ты тут рассуждал о том, в КАКИХ мучениях предстоит умирать гареггинам? Дескать, те, что заражены по распоряжению Акила, слишком мало носят в себе эту священную гадость, еще никто не умирал. Ну вот. Я был заражен.

— К-когда? — растерянно пробормотал Элькан. — Кем?.. Или по собственной…

— Ну на тот момент, конечно, не по собственной воле. А насчет КЕМ, так это вы, братцы, приготовьте коврики, чтобы мягко падать пришлось. Если хочешь, Абу-Керим, можешь переводить этим гаврикам.

— Да нет, я лучше пока послушаю: интересно.

— В меня была занесена личинка гарегга в Горне, в одном из дворцов, приписанных в собственность Акила. После окончания той милой пирушки… ну я же рассказывал тебе, дядя Марк. Один красавец вспорол брюхо гареггина, вытянул самку червя, вскрыл ей утробу и заставил меня сожрать личинку. Сам доброхот съел точно такую же — единоутробную личинку. Неплохо позавтракали, что и говорить. На землян симбиоз с гареггом действует несколько иначе, чем на местных, но в целом симптомы сходны. Разве что внешние проявления — вот эта смуглая детская кожа и тому подобное — не столь очевидны. Ну я сказал. Можете приступать к потрошению моего брюха, если это ставилось целью. Только можно я выпью предварительно здешнего бухла, хотя я тут решил отказаться от алкоголя: не оценил местного виноделия.

Изложив все это, комендант Гамов глупо рассмеялся и, не дожидаясь общего одобрения последней идеи, выудил из плетеного ларя сосуд и активно к нему приложился.

— Угу, — сказал Абу-Керим, один из троих людей в этой комнате, понимающих русский язык. — Так, ясно. Судя по твоему тону, тот, кто дал тебе проглотить эту личинку, был человек заметный.

— Уж куда заметнее, — скромно отозвался Гамов. — Дядя Марк во время нашего разговора язык отбил об его имя.

Элькан выкатил глаза до пределов, отпущенных природой:

— ЛЕННАР?!

— Он самый.

Было слышно, что кто-то потянул из ножен саблю. Низенький криннец Бер-Ги-Дар машинально прошептал коротенькое ритуальное приветствие, как и положено Обращенному ли, сардонару ли при упоминании имени Леннара. Собственно, из всего разговора он это имя только и распознал.

Элькан быстро взял себя в руки. Комендант крепости уже утолил экспресс-жажду и поставил кувшин на пол. Элькан подошел к Гамову вплотную, несколько раз коснулся кончиками пальцев сначала лба, затем правой стороны шеи, ну и, наконец, того места на теле, где расположена печень. Во время этого осмотра Костя стоял как вкопанный и иронически ухмылялся. Наконец Элькан вздохнул и произнес:

— Да, действительно, по тебе сразу и не распознаешь. Хотя определенные моменты в твоем поведении обратили на себя внимание. Но это я приписал моменту адаптации в чуждой среде, и адаптации успешной.

На самом деле это очень ХОРОШО, что ты стал гареггином.

— Ты же первый говорил о том, что гареггины — это зло, — заметил Абу-Керим, который в вопросах этической категории «зло» мог считать себя знатоком. — Мы же сами убили нескольких «диких», когда столкнулись с одной шайкой тут, в окрестностях.

— Гареггины — это зло. Но если Леннар добровольно стал гареггином и сделал гареггином вот его, коменданта, — Элькан отчего-то не решился назвать Гамова по имени, — это значит…

— И что это значит?

— Это значит, что я снова ничего не понимаю в этом мире. А кроме того, — добавил он, понизив голос, — Леннар взял личинки гареггов от ОДНОЙ самки червя.

— И что это значит? — повторил Абу-Керим. На этот раз Элькан не ответил.

Возможно, он просто не знал ответа на этот вопрос или же решил придержать свое объяснение при себе. Так или иначе, но даже если он все-таки собрался бы с духом и захотел объяснить, при чем тут единоутробные личинки червя гарегга, то не успел бы.

Ведь тут произошло новое неожиданное явление героя.

Этим героем оказался толстый десятник Мазнок, но, когда он вкатился в помещение коменданта, в его внешности имелось мало героического. Его жесткие, щетинистые волосы стали дыбом, а на лбу красовался свежий кровоподтек. К тому же он был босиком и в одних груботканых штанах, над веревочным поясом которых трясся мощный бойцовый живот.

— Сьор комендант! — уже на бегу принялся докладывать он, и тотчас же на всех присутствующих густо понесло дерьмом (очевидно, десятник Мазнок вляпался в свежую кучу). — Сьор комендант, хочу доложить… пф-ф-ф!.. хочу наложить… уф!..

— Ты так пыхтишь, словно сначала обосрался на бегу, а потом сделал круг и в собственное, как говорится, и ступил. Говори по делу, — приказал комендант, немедленно отвлекаясь от обсуждения своей судьбы гареггина поневоле и приступая к прямым обязанностям.

— Говорю. По делу. Да. Клянусь пресветлым Ааааму, и чтоб мне вечно драть под хвост пятизадого осла самого Илдыза!.. — горячо побожился десятник Мазнок. — К крепости движется колонна всадников. И две кареты. Одна личных цветов великого Акила, того, что шествует рядом с пророком! Неужели САМ?..

— А, это резервный отряд из Горна, — сказал комендант Этер-ла-Винга. — Его действительно прислали по личному распоряжению Акила, но сомневаюсь, что он поедет сюда сам.

— Акил?! — тотчас же вскинулся Элькан, и все присутствующие повернулись к десятнику Мазноку, принесшему такие интересные, интригующие вести, и уже никто не думал обращать внимание на густой смрад, испускаемый прытким толстяком. — Акил может прибыть сюда лично? Да нет, едва ли. А эта карета с его цветами, она, конечно, придана для пущей важности. Вне всякого сомнения, в этом отряде могут быть несколько гареггинов. А несколько гареггинов — это уже многовато для нас. Мы и с двумя-то справились не без труда.

— Я бы так не сказала! — запальчиво возразила Черная Пантера мадемуазель Камара.

— Нет, все-таки несколько гареггинов — серьезная боевая единица, — заметил Абу-Керим. — Несколько гареггинов могут без труда завалить, как баранов, пару сотен таких молодцов, как местные гарнизонные вояки…

Один за другим люди Элькана начали вытягиваться во внутренний двор и, огибая казарму, подниматься по внешней винтовой лестнице на смотровую башню. Ее верхняя площадка была достаточно просторной, чтобы вместить добрых три десятка человек без особого ущерба для их личного пространства. Небо уже по-утреннему серело. Это было непохоже на земной рассвет, где одна часть неба начинает блекнуть, занимается розоватая дымка, сумрак чахнет и наконец разваливается, расползается под лучами восходящего солнца. В небе на крепостью Этер-ла-Винг расходились мутно-серые концентрические круги, подобные тем, что рисуются на темной воде, когда туда бросишь камень. Между контурами этих кругов проступали мутные, белесые проплешины, а время от времени проскакивали в неизмеримой высоте сухие, узкие, матовые взблески, словно там трескалось и расходилось полосами гигантское стекло. Светлело сразу и повсюду, и был недалек тот момент, когда должно было, наплывая, тускло зажечься и все набирать, набирать свою дневную силу искусственное светило Ганахиды, Четвертого уровня… Но и в ровном сером сумраке выдавливающегося из щелей мироздания утра наблюдателям на башенке прекрасно была видна колонна всадников, едущих на скакунах. О, эти местные скакуны! При взгляде на резервный отряд, обещанный Акилом, Гамов вспомнил, насколько в первое время было непросто привыкнуть к двум категориям ездовых и тягловых животных, которые имели широкое распространение в Ганахиде, да и в других землях Корабля, Нижних и Верхних. Здесь их условно именовали «лошади» и «ослы» (конечно же если в известной степени применить земные критерии). «Лошади» и «ослы», на взгляд Гамова, отличались друг от друга примерно так же, как нормально сложенный человек отличается от карлика с непропорциональной головой, короткими и мощными конечностями и низким центром тяжести. Впрочем, и «лошади», и «ослы», на взгляд уроженца Земли, были непомерно уродливыми и напоминали иллюстрации из школьного учебника биологии на самых мрачных страницах, посвященных эволюции родов и видов…

Примерно половина всадников ехала на лошадях (уберем наконец кавычки), что указывало на высокий статус главы этого отряда. Ослы преобладали в голове пелотона, ничуть не уступая в скорости лошадям. Карету с цветами Акила влекли два мощных жеребца. По обеим сторонам кареты, покачиваясь в седле, ехали смуглокожие парни, голые до пояса, с защитными шлемами в виде обвивающей череп спирали.

Гареггины.

— Так, — сказал Гамов, — уже двое… вот еще двое… Пятый. Еще двое — семь! Ох, чтоб мне!.. Это все больше напоминает приближающуюся битву у разъезда Дубосеково: дескать, велика Ганахида, а отступать некуда… Я насчитал семерых гареггинов, а среди нас только один, да и тот опальный.

— Не уверен, что у них в обозе не едет хотя бы одна «летучка», а уж одного «Дитя Молнии», как это называют наку, на всю крепость хватит, — внес свою долю паники десятник Мазнок. Он имел в виду, конечно, гравиплатформы и плазмоизлучатели.

— Напугал! Подумаешь, семь гареггинов! Просто тебе, десятник, никогда не приходилось видеть штурмовую группу спецназа ГРУ, — скептически отозвался Абу-Керим на чудовищном ганахидском.

Десятник Мазнок, конечно, ничего не понял из сказанного, но посчитал нужным состроить жуткую гримасу, верно долженствующую означать почтение. Потом он принялся пересчитывать всадников. Мазнок был весьма искусен в счете, но на третьем десятке все же сбился и вынужден был начать сначала. Комендант Гамов сказал:

— Я знаю всего около полусотни людей, у которых есть право путешествовать под личными цветами Рыжеволосого. Из гареггинов туда входят конечно же Исо и Ноэль, еще трое-четверо, но у них у всех отличительные знаки «бессмертных», которые я отсюда непременно разглядел бы.

— Так, значит, эти — смертные, — сказал Абу-Керим с непередаваемо гаденькой интонацией, и запрыгала в грубо обкорнанной черной бороде его такая же гаденькая бледная усмешка. — Уже что-то.

Длинная трубка в руках криннца Бер-Ги-Дара запрыгала, упруго изогнулась, обливаясь волнами зеленого сияния, и тут ударила раз, другой и третий, словно не мертвый инфосинтетик в его пальцах, а самый что ни на есть живой и жаждущий жизни червь отчаянно извивается, конвульсирует, пытается выскользнуть. Бер-Ги-Дар свел безволосые брови и пробормотал что-то по-дайлемски. Он стиснул извивающуюся трубку-индикатор обеими руками, и только сейчас удалось смирить эту почти живую крупную дрожь, похожую на агонию.

— Нам едва ли удастся справиться с ними в открытой схватке, — сказал он на дайлемской разновидности Общего. — Даже если предположить, что уцелевшая часть гарнизона, человек тридцать, будут драться на нашей стороне, то есть против своих… Все равно! Видно, почтенный Элькан, нам придется отложить проникновение в это твое древнее подземелье. Семь гареггинов!.. И еще отряд пехоты голов сорок. Много, слишком много.

— Предлагаю вам уходить, пока не поздно. В крепости есть черный ход, он выводит в балку, куда стекают нечистоты. Правда, он тесноват, особенно для дяди Марка, то бишь Элькана, и еще там чудовищно воняет, но другого пути для отступления не знаю. — И, вложив в свои заключительные слова всю меру сарказма, отпущенную ему местными божками, комендант Гамов добавил: — Не правда ли, я очень благожелателен к людям, только что перебившим половину моего гарнизона?

Нетерпеливая мадемуазель Элен Камара снова вцепилась в рукоять своей сабли и оскалила зубы. Быстро, быстро слетел цивилизационный лоск с этой прекрасной блюстительницы европейской политкорректности!

— Что тебе гарнизон, — свирепым басом выговорил Элькан, — ублюдки, от которых ты сам рад избавиться — да хоть таким способом! Не надо, Костенька, не надо!

— Я, конечно, могу выстроить остатки гарнизона во внутреннем дворе и торжественно заявить, что трупы — это последствие пьяной драки между вояками десятника Мазнока и десятком Кри-Вея, которому снес голову кто-то из ваших. Кстати, такое бывало… Дисциплинка! Но думаю, что глава этого отряда не очень-то поверит.

— Никуда я отсюда без тебя не пойду, Константин, — решительно заявил Элькан по-русски, но так это было сказано, что суть фразы поняла не только Элен Камара, владеющая начатками русского языка, но даже те уроженцы земель Верхних и Нижних, что были в отряде Элькана. — Ты, и только ты, поможешь нам, я это знаю! Нет времени объяснять, просто я прошу идти с нами! Или ты службу у Акила ценишь больше, чем своих земляков, своих близких, своих товарищей по экипажу кораблей того великого проекта?

Прозвучало патетически. Гамов скривился в горькой улыбке, и стало ясно, что вовсе не служба у Акила держит его в крепости словно якорем и не остатки жалкого этого гарнизона, командование которым вверено уроженцу России… Что же?

Что же?

— Ты думаешь, что Акил казнит тех из наших, кого он держит у себя в плену? — спросил Элькан. — Из-за них?

Гамов едва заметно повел плечами и отвернулся. Резервный отряд, высланный на подмогу лично рыжеволосым Акилом, неумолимо приближался к воротам крепости Этер-ла-Винг.

— Из-за них?

— А-а, вы о заложниках? — насмешливо вступил Абу-Керим и длинно, замысловато выругался по-французски.[44] — В заложниках я разбираюсь, кроме того, немного понимаю в психологии людей, подобных этому Акилу. К тому же слышал про него кое-что… В общем, он убьет этих заложников в любом случае. По крайней мере, тех из них, кто не сумеет ему приглянуться хотя бы вполовину против того, как приглянулся и подошел ему ты, Гамов. Можешь не париться: я знаю толк в этом вопросе, — повторил он и погладил короткую свою бороду, а потом закрыл лицо дайлемитской тканью.

— А он прав, — мрачно заключил Элькан. — Костя! Время, уходит время! Если ты хочешь погубить меня или даже всех нас, то продолжай колебаться и молчать. Нерешительные в Ганахиде долго не живут, так что решайся!

Решение было принято. Гамов коротко раздул ноздри и велел:

— Все в укрытие. Я сам решу вопрос. Верь мне, дядя Марк! Впрочем, если кто-то не желает мне довериться, я помолчу еще пару минут, и тогда уже будет поздно. Останется только сражаться.

— А бежать уже поздно. Даже через говенный сток, — грустно проговорил Элькан, в котором проглянул на мгновение прежний рассеянный и безобидный профессор Крейцер.

— Ты хочешь отослать этот отряд на решение каких-то локальных задач за пределами крепости, ведь ты — главный, так? — проговорил Абу-Керим, уже сбегая вниз с башни по винтовой лесенке. — Я угадал?

Абу-Керим действительно угадал практически до мелочей, хотя Гамов и не почел необходимым отвечать ему. Отряд Элькана укрылся в помещении коменданта, а Гамов, с помощью Мазнока выстроив во внутреннем дворике (уже очищенном от трупов) весь остаток гарнизона, включая пятерых женщин, произнес негромко и внушительно:

— Сейчас прибудет отряд подмоги. Если кто-то хоть единым словом заикнется о том, ЧТО произошло тут ночью, без моего на то разрешения, я объявлю его врагом сардонаров и немедля приговорю к смерти! Далия! — кивнул он жирной волонтерше, по совместительству исполнявшей обязанности первой поварихи крепости Этер-ла-Винг. — Это в особенности касается тебя и твоего длинного языка. Впрочем, нет. Не верю я тебе. Мазнок!

— Слушаю, сьор комендант!

— Вставь-ка ей…

— Да я, сьор комендант, с удовольствием!

— …кляп!

Мазнок с неудовольствием выпятил нижнюю челюсть и, выудив из кармана кусок замасленной ткани, скомкал его и потом, пропустив сквозь этот вонючий ком бечеву, сунул кляп в рот заревевшей от противоречивых чувств Далии. Края бечевы толстый десятник пропустил за ушами поварихи и завязал на затылке. В таком виде Далия напоминала пациентку отделения челюстно-лицевой хирургии (когда б тут имели понятие об этой отрасли медицины). Глубокомысленно почесав живот, не унывающий ни при каких обстоятельствах десятник Мазнок отступил на шаг и, полюбовавшись своей работой, изрек:

— Ну вот! Очень, очень хорошо! Если кто спросит, следует говорить, что она дала обет во имя великого Леннара и богини воздержания Буллимиг молчать до завтрашнего дня.

— Мм? — вырвалось у обиженной волонтерши-сплетницы. — Фыыфаф?!

— Как жрать? Ничего, потерпишь! Авось немного похудеешь во славу пресветлого Ааааму, тебе это будет на пользу.

Несмотря на напряженность момента, в гарнизонной шеренге фыркнули.

Через минуту резервный отряд, посланный Акилом, въехал во внутренний двор. Испуская сопенье и храп, влетели скоростные ослы авангарда с серолицыми и желтоглазыми воинами того образца, что видел в первой своей горнской тюрьме Костя Гамов. Ощетинившись боковыми шипами, въехала карета, сопровождаемая гареггинами. Следом въехали остальные, и один из гареггинов крикнул звонко, раскатисто:

— Вели закрывать ворота, сьор комендант!

«Без тебя не разобрались, морда ты цыганская, — подумал Гамов, в самом деле находя определенное сходство между отборными войсками Акила и нахальными земными ромалами. — Рано ворота-то закрывать, не время. Сейчас поскачешь у меня как миленький, когда узнаешь, что в крепости жрать нечего, а спальные места уже заняты трупами. Мигом вышлют квартирьеров и ограбят ближайшее село… Герои».

Карета остановилась. Дверца распахнулась, и вышел начальник резервного отряда. На то, что командует именно этот человек, указывала желтая лента, перехватывающая голову и пересекающая высокий лоб. И вот при виде этого человека Костя Гамов вдруг почувствовал, как оторвалось сердце и ухнуло, упало мокрым, отяжелевшим камнем, запрыгало часто-часто, и каждый удар отдавался прерывистым гулом в мозгу, а в горле сразу же стало сухо-сухо, и не могли вырваться из него слова приветствия, сбиваясь в неповоротливый, рыхлый ком.

«Что же теперь?.. — бухнуло под черепной коробкой и тупой болью отдалось в ушах. — Что теперь будет, боже?».

Глава шестая. РАССТАНОВКА ПО УРОВНЯМ, ИЛИ ВСЕ ДОРОГИ ВЕДУТ В АД.

1.

Горн, Ганахида.

Акил стиснул костистые кулаки, и его лицо стало мертвенно-серым. В его мире, как в иные эпохи Земли, было принято гонца, принесшего дурные вести, убивать на месте. И потому большинству присутствующих при этой сцене оставалось непонятным, отчего же гонец, этот жалкий человечек, грязное желтоглазое существо, пропахшее травой и конским потом, до сих пор вдыхает зловонный воздух могущественного Горна.

Акил мотнул головой из стороны в сторону, отчего длинные рыжеватые волосы его взметнулись в воздух, и подал знак стоявшему за его спиной гареггину Ноэлю.

Высокий Ноэль выдвинулся вперед на два шага и произнес спокойно, безо всякого выражения — на безволосом полудетском лице его шевелились только губы:

— Значит, никого! Ты сказал, в крепости Этер-ла-Винг никого?

— Богами мне вручена честь донести до великого Акила, что в крепости действительно нет никого. Никого — живых. Там есть только гора трупов, среди них — один гареггин.

— А комендант? — с живостью спросил Акил, привставая со своего возвышения. — Где наш славный комендант?

— Его нет. Нигде нет. Его нигде нет.

Акил опустился обратно и прикрыл глаза рукой, а продолжил допрос уже Ноэль:

— А как же так вышло, что ты явился в крепость позднее остального отряда и теперь представления не имеешь о том, где остальная часть отряда и даже начальник?

— Я… я скажу, — залопотал человечек. Ноэль смотрел на него равнодушным, пустым взглядом, едва заметно клоня голову то к одному, то к другому плечу. — Я все скажу… Гареггин Глей-Йо приказал мне и еще пятерым воинам… идти…

— Да какой ты воин, — негромко проронил Акил, не отнимая ладони от глаз.

— …при-приказал зайти в село и… во-о-от, чтобы…

— Сколько трупов в крепости? — спросил невозмутимый гареггин.

— Не меньше… верно, не меньше шести или семи десятков, славный Ноэль… а может, и больше… Волей великого Ааааму… не учен я счету и грамоте, благородный Ноэль.

— А учен ты только с селян драть семь шкур, бедняга, — сказал Ноэль, однако в его словах не было растворено и крупицы сочувствия ни к селянам, ни вот к этому человечку, гонцу, чья участь давно предрешена, и сам бедолага, взглядывающий на гареггина из-под вздрагивающего хохолка серых волос, прекрасно это знает.

Ноэль повернулся к Акилу, а тот поднял и опустил руку, не давая тем самым одобрения невысказанному намерению своего гареггина. Для посвященных этот мгновенный немой диалог был понятен с той же внятностью, как если бы был произнесен вслух: Ноэль полагал, что в Этер-ла-Винг стоит ехать ему самому, гареггину Ноэлю, и верным людям, а Акил не соглашался и накладывал вето…

Гареггин чуть наклонился вперед и теперь всматривался в лицо гонца неподвижными темными глазами с маленькими, игольными зрачками, отчего казалось, что эти глаза совершенно пусты. Видно, пыльный человечек тут и решил, что все, истек последний миг его дурацкой, никчемной жизни, и тотчас же вознамерился продлить ее, продлить хотя бы ненадолго, на несколько мгновений лежания на ступенях у возвышения, на котором сидит, устало прикрыв глаза рукой, многоустый Акил, соправитель сардонаров, хозяин Горна. Человечек повалился на эти ступени, да так неловко, что рассек себе лицо. Он заговорил быстро-быстро, хотя величавый гареггин и не думал его прерывать:

— Да будет благоволение великого Акила выслушать меня… Думаю, действует в крепости той сила не от человека… Я нашел амулет. Я кладу его к твоим ногам, великий Акил, тот, кто шествует рядом с пророком… чтобы ты сам увидел, что ЭТО такое!

И он положил на ступень, прямо у ног гареггина Ноэля… часы, те самые часы, которые комендант Гамов реквизировал в деревне и позже показал Элькану.

Акил отнял руку от лица. Приоткрыл один глаз и сказал с неопределенной интонацией:

— А-а… это?

— Точно такие же вещи были у пленников, приготовленных для Большого гликко, — сказал Ноэль. — У коменданта крепости Этер-ла-Винг такой не было. Я уверен.

— Да… знаю. Все ясно. К своим его потянуло. Навестили… И некоторых моих с собой прихватил. Хорошо. Пусть будет так. Ноэль! Я услышал все, что хотел. Довольно.

Это был приказ, облеченный в усталую форму частного мнения…

Ноэль наклонился к гонцу, протянул тонкую, мускулистую руку, легко поднял человечка с каменных ступеней, приобнял нежно за плечи, как брата, а потом, глядя в залитые тупым, животным страхом желтые глаза гонца, одним неуловимым движением свернул ему шею.

Хруст переломанных позвонков казался непередаваемо нежным.

Акил не мог слышать разговора между Гамовым и Эльканом, но то, чем он занялся сразу же после того, как принял гонца из Этер-ла-Винга, напрямую перекликалось со зловещими пророчествами Элькана. Со словами, которые тот говорил о мечтах рыжеволосого соправителя сардонаров разыскать и освоить легендарное оружие Строителей.

Гонец, прибывший в резиденцию Акила из Первого Храма, сообщил ему нечто такое, отчего глаза вождя сардонаров сузились и вспыхнули мягким, хищным блеском. Жестом он подозвал к себе Ноэля, а вместе с гареггином приблизился и Грендам, также присутствующий тут (он-то, конечно, не дожидался никакого дозволения).

— Друзья, — торжественно сказал Акил, — ну наконец-то сбудется моя детская мечта. Наконец-то размуровали очередной схрон Первого Храма. Что за дурацкая привычка: ТО, что тебе непонятно, обожествлять и немедленно обкладывать со всех сторон тяжеленным тесаным камнем, чтобы кто-нибудь более умный и любознательный не докопался до истины.

— О чем речь? — спросил Грендам, человек весьма невежественный. Впрочем, что можно требовать от бывшего плотника-пропойцы, шлявшегося по городским рынкам Ланкарнака, а теперь сменившего их на роскошные дворцы Горна?

Вместо ответа Акил сделал отстраняющий жест правой рукой и, велев Ноэлю и еще двоим воинам следовать за собой, вышел из зала.

Через некоторое время он оказался многими десятками анниев ниже уровня городской мостовой. Горн был богат подземными катакомбами, как уже могли убедиться многие из его посетивших, и даже земляне. Путь Акила лежал в сердце горнских катакомб, в подземелье, раскинувшее щупальца своих тоннелей, галерей и переходов точно под гигантским зданием Первого Храма.

— Ноэль, — сказал Акил, поворачиваясь к гареггину, несшему факел и освещавшему дорогу, — а где каменщики, которые разбирали древнюю стену? Надеюсь, они остались довольны вознаграждением?

— Разумеется, — ответил Ноэль. — Очень довольны. Вот сюда, пресветлый Акил. «Колесница Ааааму» здесь.

Пролом в стене, к которому пришли двое высокопоставленных сардонаров, был подсвечен изнутри ядовитым светло-серым светом. Накрытые отблесками этого света поверхности казались присыпанными слоем густой пыли. Акил ловко перепрыгнул через груду камней, вывороченных из стены, и оказался в рукотворной пещере весьма внушительных размеров. Жрецы Храма Благолепия вообще любили такие тайные подземелья и строили их во все века по мере сил и необходимости.

Посреди пещеры на гигантском круглом камне застыло нечто длинное и плоское. Отсюда, от пролома в стене, верно оценить размеры «колесницы Ааааму» было достаточно непросто. Оно походило на гигантскую — около пятидесяти анниев в длину — каплю воды, заметно сплющенную в горизонтальной плоскости. От хищных и одновременно плавных очертаний этого корпуса трудно было оторвать взгляд. Акил и не отрывал… Особенно его заинтересовали сигаровидные утолщения в первой трети корпуса, отходившие от монолитной глыбы «колесницы». Глава сардонаров приблизился к летательному аппарату Строителей, когда-то замурованному жрецами Первого Храма в Горне, и встал на гравиплатформу, предусмотрительно доставленную сюда по приказу Ноэля. Он поднялся над аппаратом и, спрыгнув на тускло поблескивающую верхнюю панель «колесницы», присел на корточки и потрогал пальцем металл.

— Тут люк, — сказал Ноэль. — Там достаточно просторно. Пульт управления. Его еще никто не трогал. Я думаю, это боевой катер Строителей. Размерами вдвое больше того челнока, на котором Леннар и его приближенные собирались покинуть Корабль через шлюз.

— Жаль, что сейчас тут нет самого Леннара, — пробормотал Акил, откидывая крышку люка, — наверное, ему было бы что рассказать мне… Впрочем, я верю, что у нас с ним еще состоится долгий и плодотворный разговор. Да, нам было бы о чем поговорить. Дескать, мы сделали все, что от нас зависело: бог был освобожден из темницы человеческого тела. И уже не наше дело, что он вознамерился туда вернуться. Кто способен постичь бога?.. Вот так и думают рядовые сардонары. Но не о них речь… — бормотал Акил. — Думаю, Леннар не стал бы устраивать теологических споров, лучше бы он растолковал, что это такое передо мной.

В самом деле, если бы Леннар был здесь, он мог бы рассказать Акилу о том, что перед ним боевой многофункциональный и высокоскоростной модуль, способный выступать в роли бомбардировщика (аннигиляционные бомбы), истребителя (самонаводящиеся боеголовки и встроенные плазменные пушки) и десантного катера (может принять на борт до полусотни бойцов). Словом, воплощенная мечта мальчишки, грезящего завоевать весь мир. Впрочем, в сложном и тонком деле завоевания мира соправитель сардонаров Акил привык рассчитывать только на себя.

Оказавшись за пультом управления модулем, он улыбнулся собственному отражению в зеркальной передней панели и произнес, обращаясь к самому себе же:

— Я вытрясу все секреты из этой ржавой посудины, которую мы до сих пор считаем всем сущим миром… Ноэль! Навали трупы тех, кто отрыл эту «колесницу», к дальней стене. Буду пробовать оружие…

2.

Корабль, Центральный пост.

На огромном полусферическом экране разворачивалась панорама Ланкарнака, столицы Арламдора. Алькасоол, преемник Леннара, нынешний глава Обращенных, поднял руку и спросил:

— Ну что же, альд Каллиера?

— Мы окончательно установили, что это именно ОНИ. Мы вытащили из пленного сардонара всю подноготную. Он участвовал в сожжении убитых плазмоизлучателями. Но тела Леннара среди них не было. Его не сожгли. Это я говорю уверенно и совершенно отвечаю за свои слова, сьор Алькасоол, — ответил высокий человек в сером, расшитом черными лепестками плаще.

Алькасоол некоторое время медлил, пытаясь наконец совершенно выдавить из себя чувство мучительной, постыдной неловкости, которое тем паче не приличествует человеку, облеченному Стигматами власти от самого Леннара! Это чувство преследовало его вот уже три с лишним месяца — с тех самых пор, как бледный и старающийся не смотреть на своих Обращенных Леннар передал ему Стигматы власти и отрывисто, сурово дал короткое наставление: «Будь верен делу и беспристрастен. Будь строг, но справедлив. Думай и созидай. Я сделал все, что от меня зависело. Я буду горд, если ты сделаешь лучше меня!..».

Ощущение того, что он занимает не свое место и удерживается лишь благодаря авторитету ушедшего Леннара, впрочем, не довлело над Алькасоолом настолько, чтобы не предпринимать решительных шагов. Он не осторожничал, не выжидал, не искал опоры в свежеиспеченных любимчиках. Он предпочел опереться на старую гвардию Леннара, хотя бы и изрядно прореженную. Немало в этой гвардии и на ближних подступах к ней имелось людей, которые в свое время бок о бок с Алькасоолом проходили обучение в Академии. Теперь эти люди смотрели на нового главу Обращенных вдвойне неодобрительно, с подозрением, а кто-то прятал глаза и старался не выказывать злобу за маской наигранного спокойствия, за демонстрацией лучших намерений. Вдвойне потому, что Алькасоол дважды резко переменился, по мнению своих однокашников по Академии, дважды плюнул им в душу: в первый раз — когда оказался лазутчиком Храма, специально внедренным в Академию; во второй — когда из рук самого Леннара получил Стигматы власти и стал главой Обращенных. Лазутчик, храмовник, брат ордена — во главе Обращенных! Немыслимо! Многие, впрочем, шли дальше и обвинения свои распространяли не только на Алькасоола, когда-то носившего приставку Ревнителя к имени «омм», то есть «брат», но и на самого Леннара. О последнем говорили, что он либо сошел с ума (из-за болезни, из-за перенапряжения сил — предположений было много!), либо попросту ПРЕДАЛ. Впрочем, наиболее дальновидные говорили: а ЧТО, собственно, предал Леннар? Дело, которое сам же основал, подготовил, выпестовал? Не будь Леннара, не было бы ни Академии, ни самих Обращенных, стало быть, нечего и некого было бы предавать. Впрочем, столь прямолинейную манеру рассуждений нельзя признать перспективной…

Алькасоол поднял обе руки и коснулся диадемы, перехватывающей его голову и соединенной с датчиками, прикрепленными у висков главы Обращенных. Это был полант, прибор связи с личным идентификационным кодом Леннара, старого леобейского образца, который не утратил своей высокой функциональности даже по Прошествии пятнадцати веков. Символ власти. И не только он. На левой руке Алькасоола поблескивал гравированный браслет с сочащейся лимонным светом сенсорной панелью и с серебристыми нитями коннектов инфоблока. И если функции диадемы-поланта были вполне очевидны — связь с такими же приборами, которых в Академии насчитывалось больше тысячи, и за каждым свой цифровой код, — то назначение браслета представлялось Алькасоолу весьма туманным. У него даже сложилось впечатление, что, передавая ему этот символ своей власти, Леннар умолчал о МНОГОМ.

Именно диадема и браслет составляли знаменитые Стигматы власти, переданные омм-Алькасоолу знаменитым вождем Обращенных.

Так или иначе, но наследство Алькасоолу осталось весьма нелегкое. Особенно в свете событий, которые нельзя назвать иначе как грозными. Если даже оставить в стороне войну, развязанную сардонарами, если даже вывести за рамки восприятия ту бурную и угрожающую деятельность, что развили их вожди, — и без того хватало поводов для серьезного беспокойства.

Ведь далеко не все народности, на территории которых пусть даже была установлена власть Обращенных, желали мириться с изменением многовекового уклада, его ломкой. Пусть даже эти изменения были в лучшую сторону… Протест иных принимал причудливые, опасные и даже страшные формы. Ведь это уже в пору правления Алькасоола в одном из городов-государств Кринну, Лимикаре, после постройки энергопромышленного комбината (понятно, с использованием Больших транспортеров, потому темпы строительства были просто невероятными) вдруг замутился бунт. Вдохновители этого бунта объявили, что не в силах человеческих создать за такой ничтожно малый промежуток времени такое здание — с такой начинкой. Говоря это, один из отцов Лимикара потрясал только что произведенным на комбинате свеженьким энергонакопителем, которым должна быть оборудована построенная рядом лечебница. Впрочем, это мелочи… Не мелочью было то, что через несколько часов весь город лежал в руинах: лимикарцы сами подожгли его, чтобы вытравить занесенную на их землю Скверну, которую Обращенные пытаются выдать за благо. Люди плакали, смеялись, благодарили богов за милость и сами бросались в огонь. Первым сгорел, само собой, только что отстроенный комбинат. В городе не выжил никто…

Что уж говорить о тех землях, куда еще не дошла сила Академии? Эмиссары Академии порассказали много такого, о чем Алькасоол был бы и рад не думать, но не имел такой возможности по причине масштаба занимаемой им должности… Впрочем, что масштаб! Алькасоол всегда подозревал, что объем фактических его полномочий — и особенно уровень доступа к информации — и близко несовместим с тем, чем располагал Леннар. Однако и без того…

Алькасоол был умным и ответственным человеком и потому не считал власть опьяняющим напитком, который вселяет в ум упоительное чувство безнаказанности, мнимой или действительной. Напротив, как человек, которому уже пришлось распробовать эту самую власть, он осознавал, ЧТО легло на его плечи. Осознавал безмерную тяжесть. Понимал, что на него нацелены не только взгляды, испытующие, выжидающие либо откровенно неприязненные: нет, сейчас можно ожидать и клинков, и выстрелов! Притом что в кипящем котле Корабля сейчас зачастую сложно отличить своих от чужих…

Слишком быстро и непредсказуемо меняется мир.

А с приходом этих чужих… Оттуда, из транспортного шлюза, где и состоялась жуткая бойня, взявшая жизнь братьев наку Квана О и Майорг О-кана, а еще — жизнь Орианы, женщины Леннара, Орианы, которую чтили пятнадцать веков под именем богини Аллианн, Той, для Которой светит солнце… Чужие, эти люди с голубой планеты, что стоит сейчас на одном из сегментов полусферического экрана… Они могут стать четвертой силой. Да, четвертой, подумал Алькасоол. Ведь первые три: Обращенные и Академия, контролирующие системы управления Кораблем и все технологические отсеки; Храм, который хоть и получил смертельные раны, но не обратился в руины, Храм, который незыблем не только во многих землях и на ряде Уровней, но и в сердцах многих и многих; ну и, наконец, сардонары, третья сила, проклятая секта! Акил и Грендам, фанатики и убийцы.

Четвертая сила… И не надо думать, что если их было всего-то несколько десятков, причем многие уже выкошены, уничтожены, убиты, — нет-нет, не надо думать, будто они ничего не значат. Леннар, вздыбивший все Верхние и Нижние земли, в свое время и вовсе был ОДИН.

«Четвертые», как называл их про себя Алькасоол, сумели добраться и до носовых отсеков Корабля, туда, где располагались распределительные блоки всех систем «Арламдора». Следственная группа, которую сформировали по личному указанию нового главы Академии и всех Обращенных, сумела точно выяснить, какая судьба ожидала пришельцев, рассеянных, плененных сардонарами или убитых в злополучном транспортном шлюзе.

«Судьба, — думал Алькасоол, — конечно, это чистая ересь, и Храм запрещал нам думать о существовании судьбы, индивидуального предназначения каждого. Храм указывал, что окончательного предписания судьбы нет, что боги меняют жизненный путь каждого в зависимости от того, как он чтит законы Благолепия, как он устоит в той Чистоте, что заповедана древними… Чушь! Судьба существует. Иначе как объяснить то, что произошло в этом проклятом шлюзе, как стало возможно, что в одном месте и в одно время столкнулись ближние Леннара, оставляющие Корабль, сардонары — и эти пришельцы с голубой планеты? Нет, встречу Леннара и его людей с сардонарами объяснить можно. Легко предположить, что нашелся некий доброхот, предатель, который выдал Акилу время и место отбытия великого вождя Обращенных с Корабля. Собственно, место угадать не так сложно: наружу, в Великую пустоту, вел единственный отремонтированный шлюз, хотя общее число таких шлюзов во всем гигантском звездолете составляло более сотни. Шлюз, кстати, не так давно ремонтировался еще под руководством предателя Элькана, прогневившего самого Леннара и по его распоряжению внесенного в убийственный «бледный список» врагов Обращенных. Разведчики Академии были склонны связывать имя Элькана и уничтожение ближнего круга Леннара там, в шлюзе № 21…

Другое дело, кто мог знать, что Леннар, Ориана, братья Кван О и Майорг О-кан и тун Томиан вообще намерены покинуть Корабль? Тот, кто знал об этих намерениях, должен знать и о том, что могло побудить Леннара принять такое решение.

Амиацин. Конечно, амиацин-5. Предательская акция Храма на мирных переговорах, и тысячелетняя гибель выбирается из своей расколотой оболочки и снова поражает живую плоть. В свое время, пятнадцать веков назад, именно амиацин, выпущенный в вентиляционные шахты, и помог Первосвященникам взять власть, которой владели на тот момент леобейские строители Корабля. Применив амиацин в новейшее время, уже было побежденный Храм, кажется, добился своего: Леннар принял решение уйти. Взяв с собой всех, кто был с ним на тех роковых переговорах и тоже инфицировался. То есть всех выживших… Но ведь та бойня, что произошла в двадцать первом транспортном шлюзе, могла послужить превосходным катализатором для распространения заразы, как бы ни пытались предотвратить это, эпидемия все равно может вспыхнуть. И если это произойдет — конец! Грозный древний мор, перед которым не устояли даже легендарные Строители, те, кто создал Корабль, уничтожит всех. Перед этой угрозой все равны: и сардонары, и Обращенные, и остатки разобщенных храмовников, и, возможно, даже пришельцы, хотя с ними неясно, их организмы могут оказаться стойкими к заразе…».

На экранах снова возник великолепный альд Каллиера, который своим хорошо поставленным, звучным баритоном начал излагать обстоятельства расследования. Алькасоол слушал и не слышал, а перед его глазами на огромных экранах проплывали картины, вырванные из другой, еще недавно не относящейся к бывшему брату ордена жизни… Это вздымающиеся на гигантскую высоту серебристые стены транспортного тоннеля с желобами-каннелюрами для высотных лифтов; гигантские ажурные башни, связанные между собой белыми проводами, по которым текли, пузырясь, крылья полупрозрачного зеленовато-желтого огня, а у основания башен — нескончаемые ряды черных шкафовидных приборов, упирающихся в алую с серебристыми разрывами стену… Это так называемый зал памятных машин, генеральным распорядителем которого Алькасоол недавно назначил своего бывшего сокурсника взамен погибшего Лайбо, соратника Леннара. Лайбо погиб не в бою — он сгорел от амиациновой лихорадки.

Алькасоол смотрел и слушал… На экраны выбросились картины горящего транспортного шлюза, раскаленные стены, по которым текут снизу вверх огненные реки. Он видел громадные залы Академии, где сотни слушателей внимают словам преподавателя, кажущегося ничтожно маленьким на фоне грандиозного учебного пособия — трехмерной голографической модели великого Корабля, со всеми восемью жилыми палубами (Уровнями) и двумя палубами техническими, со светящейся сеточкой лифтовых шахт вокруг борта звездолета, с похожим на сердце главным реактором двигательной системы…

Алькасоол знал об истинном устройстве своего мира уже достаточно давно, но впитанное с молоком матери и со словами первых наставников детства иное понимание миропорядка никак не желало уходить, растворяться в струях жестокой и неприглядной истины. Новый глава Обращенных прекрасно понимал, что мир, их мир, не оставляет шансов этой несчастной, вымирающей нации, этим задыхающимся от собственного разложения народам. Пусть они не чувствуют этого и не желают себе иной судьбы…

Неслышно появился один из адъютантов Алькасоола. Глава Обращенных поднял на него глаза, и тот доложил:

— К вам новые Обращенные.

Алькасоол сразу же понял, о ком именно идет речь. Хотя каждый день в ряды Обращенных прибывало до полусотни новых… Нет, имелись в виду особые Обращенные, те, кто пришел с голубой планеты и сумел уцелеть в шлюзе. Алькасоол бросил:

— Зови!

Их было семеро. Высокие, очень высокие по сравнению с большинством народов Корабля, разве что рослые воины-наку могли бы сравниться… У этих землян такие сложные имена, что даже ему, Алькасоолу, прошедшему языковую выучку Храма, не так просто их выговаривать. Вот, например, этот землянин Неделин. Не-де-лин… Даже трехсоставные имена дайлемитов, верно, будут попроще.

— Приветствую светлого сьора Алькасоола, — на весьма недурном ланкарнакском наречии Общего выговорил майор Неделин, и эту затверженную формулу приветствия повторили и шестеро его спутников.

Как быстро они овладели языком, подумал Алькасоол, поднимая руку в ответном приветствии. Следует отметить, что они вообще весьма даровитые люди и, осваивая язык, уже вливаются в работу Академии все увереннее и со все большей пользой для дела. Но не это главное. После того как Академия приняла пришельцев, те были помещены в отдельный медицинский отсек и подверглись тщательнейшему осмотру, но грозный амиацин не оставил никаких следов. Он не действовал, а ведь пришельцы там, в шлюзе, напрямую контактировали с зараженными!

Конечно, им могло повезти. Вирус передается через кровь, и в семи случаях из десяти воздушно-капельным путем, — быть может, просто всем им посчастливилось не подцепить жуткую болезнь? Все-таки люди Леннара, инфицированные амиацином, были в защитных масках. Однако Алькасоолу упорно хотелось верить, что чужаки обнаружили иммунитет к амиацину… Впрочем, время покажет.

Алькасоол уселся в кресло, а Обращенные, которые по принятому в Академии правилу не имели возможности сидеть в присутствии своего вождя, встали вокруг него полукругом, сложив руки на груди. Майор Неделин проговорил:

— Мы побывали в шлюзе. Нам удалось обследовать корабли, в том числе и шаттл, на котором Леннар собирался отправиться на нашу планету.

Он говорил медленно, с преувеличенной и старательной четкостью произнося каждое слово, как говорят люди, изучающие чужой язык и совершенствующиеся в нем на практике, в общении с носителями этого языка.

— Да, альд Каллиера мне докладывал отдельные детали, — отозвался Алькасоол. — Вижу, обошлось без кровопролития?

— Ну… практически так, — уклончиво ответил майор Неделин, и мог ничего больше не говорить, не добавлять и полслова, потому что теперь Алькасоол отчетливо видел, что без кровопролития все-таки не обошлось.

— Хорошо, — сказал новый глава Обращенных, — уже хорошо, что вы вернулись и можете говорить со мной. Значит, вы все-таки столкнулись с сардонарами?

— Не то чтобы столкнулись… В шлюзе дежурят четверо сардонаров. То есть дежурили. Среди них один гареггин. Гареггина допрашивать бессмысленно, он слабо чувствителен к боли, да и не он был начальником пикета, оставленного лично Акилом. Порасспросили мы его, — мрачно продолжал майор Неделин, — и не могу сказать, что он долго трепыхался.

— Что? — переспросил Алькасоол: последнюю фразу Неделин произнес на родном языке, так что ее не понял не только глава Обращенных, но и четверо из шестерых спутников майора.

— Я говорю, что этот человек, назначенный лично Акилом начальником пикета в транспортном шлюзе номер двадцать один, дал довольно много ценной информации. Так, он сказал, что Акил зондирует подступы к лифтовым шахтам Пятого уровня, то есть к Ланкарнаку и окрестностям, где сосредоточены многие важные функциональные филиалы Академии. — Майор говорил медленно, тщательно подбирал слова. — После того как мы опробовали на нем «сыворотку правды», это ваше снадобье, сделанное на основе вытяжки из железы червя гарегга… ну тут он заговорил особенно активно. О планах Акила захватить головные отсеки Корабля, и в частности Центральный пост, нам известно давно. «Язык» только подтвердил их. Судя по всему, в Академию уже внедрены лазутчики сардонаров, которые дают информацию…

Алькасоол, который не так давно сам был лазутчиком, внедренным в ряды Обращенных — правда, не сардонарами, а Первым Храмом, — нахмурился.

— Он назвал имена?

— Нет, он назвал цели. Акил хочет взять фактическую власть над Кораблем. Ему не нужно «торжество над руинами», как он именует свое господство в Горне и всей Ганахиде, — заговорила Ингрид Тауф, второй после доктора Саньоля, убитого сардонарами на Большом гликко, медик экспедиции. — Рыжеволосый Акил хочет получить коды доступа к системам вооружения. Кроме того, он намерен взять в свои руки связь. Ему надоело пользоваться допотопным Дальним Голосом, апробированным, верно, еще тысячу лет назад.

— Ну а кроме связи и вооружения ему нужны кадры, — добавил майор Неделин. — Как сказал один не самый глупый человек на нашей планете, кадры решают все.

— И где же, по-вашему, он будет брать эти кадры?

— Где самые обученные, умелые и психологически выдержанные люди? Здесь, в Академии. Здесь он и будет вербовать их. Запустит руку в стан врага. Я видел Акила только однажды — там, в шлюзе, во время первого контакта. Мне хватило. У него лицо фанатика. Он знает, чего хочет, и будет добиваться этого любой ценой, ни перед чем не останавливаясь. У меня большой опыт общения с такими людьми, светлый сьор Алькасоол. Нужно быть настороже и усилить бдительность.

— Я и без того отдал распоряжение взять все приборы связи под контроль особой комиссии Академии. А твои люди, Неделин, продолжают настаивать на сеансе связи с вашей планетой. Разве это не прямое попрание тех правил сугубой бдительности, о которых ты только что столь убедительно рассуждал? А? Клянусь всеми лживыми божками Дна миров, я прав!

Неделин опустил глаза, но все-таки ответил с упрямой ноткой в голосе:

— Рано или поздно мы должны связаться с Центром управления полетами. Я не скажу, что это просто. У вас ведь совсем иная кодировка сигнала, и вообще… Я не настаиваю. Настаивать бесполезно. Только рано или поздно сюда прибудет новая экспедиция. Нас не бросят. И… разве мы делаем не общее дело, сьор Алькасоол? Все мы хотим мира. С той только разницей, что мы — в гостях, а этот Корабль — ваш единственныйдом.

— Вот именно! — со значением сказал Алькасоол. — Вот именно, и мы сами будем хозяйничать в нашем доме. А если вы будете требовать сеанс связи, будете настаивать на доступе к секретным системам Корабля, чем вы в таком случае будете отличаться от сардонаров, которые рвутся к власти, к полному обладанию «Арламдором»? Не надо, Неделин. Выполняйте свою работу, вы присягали Академии, и, если вы нарушите присягу или мой приказ, что одно и то же, вы знаете, ЧТО будет.

— Что же нам делать? — спросил кто-то из землян. Этот вопрос остался без ответа. Жестом Алькасоол отпустил новых Обращенных. Скосил глаза на полусферические экраны, на которых плыли зловещие картины, поднятые сюда, в Центральный пост, со знаменитого Дна миров, из Эларкура: бесконечные грязновато-серые топи, обрывы с выходящими на поверхность слоями красноватой и ярко-желтой глины, низенькие, кривые деревца, неровная, опасная, подтекающая кровью кромка болот на горизонте, и посреди всего этого уныния опорная башня Обращенных, с которой и подавался сигнал. Лицо человека на башне крупно дал один из экранов, и, когда Алькасоол жестом дал ему приказ говорить, прозвучали слова:

— Как гласит древняя пословица народа наку, тропа, сбегающая даже с самой высокой горы, все равно приведет на дно ущелья. Так что все дороги Верхних и Нижних земель все равно сойдутся у нас, на Дне миров, светлый сьор Алькасоол.

— Это ты к чему?

— К тому, что вся кровь рано или поздно стечет сюда, в Эларкур. А люди — это та же кровь, так что всех исчезнувших надо искать на Дне миров. Это старая мудрость нашего народа, сьор Алькасоол, заповеданная нам предками, а наши предки редко обманывали нас.

— Ты говоришь…

— Я говорю о том, что труп Леннара так и не найден. И его не сожгли. Я против того, чтобы искать его, того, кто ушел САМ, по собственной воле. Он хотел покоя, но если ты считаешь, что такой, как он, не может быть покоен, пока в его жилах течет живая кровь, я буду искать его.

— Я сказал, что должен знать его судьбу… — произнес Алькасоол сквозь зубы. — Значит, я должен увидеть либо его труп, либо…

— Я понял тебя, светлый сьор Алькасоол. Воины-наку ищут его.

Алькасоол взмахнул левой рукой, перехваченной в запястье мягко мерцающим браслетом, и все экраны по этому знаку тотчас же потухли. Через несколько мгновений они вспыхнули снова, но теперь вместо калейдоскопа картин, вырванных из тесного мирка Корабля, на них возникла великолепная голубая планета, обведенная нежным свечением атмосферы. Алькасоол смотрел на этот огромный мир, пока что совершенно недосягаемый, и думал о том, что ни один из уроженцев Корабля не ступит на землю голубой планеты, пока не закончится в недрах звездолета бесконечная, нелепая, жуткая война.

Закончится ли?..

3.

Земля, Москва, резиденция Президента РФ.

Генерал Ковригин, российский куратор проекта «Дальний берег», был вызван к президенту. Собственно, для самого генерала Ковригина было куда удивительнее, что ему до сих пор не позвонили из Администрации главы государства и не предложили явиться куда следует. Ожидание начинало уже затягиваться, когда наконец вызов поступил.

Ковригин знал президента страны еще с тех пор, когда Дмитрий Николаевич трудился в спецслужбах. Вне работы генерал и глава государства были на «ты», но сейчас, войдя в кабинет президента, Ковригин увидел холодные глаза и напряженную позу облеченного высочайшей властью человека, которого, невозможно в это поверить, Ковригин миллион лет назад мог называть просто Димой.

— Присаживайтесь, Александр Александрович, — произнес президент. — Я прочитал вашу докладную записку. Что же это за сведения, которые вы до сих пор не имели возможности сообщить МНЕ?

— Я, Дмитрий Николаевич, выбирал наиболее подходящий для того момент, — не моргнув ответил генерал Ковригин.

— Вижу, выбрали. Я слушаю вас. Хотя если вы намерены рассказывать об инопланетном происхождении научного руководителя проекта «Дальний берег» профессора Крейцера, то об этом мне известно. Удивлен, что докладывали не вы, Александр Александрович.

Ковригин не отрываясь смотрел в одну точку— туда, где на переносице президента то возникала, то снова разглаживалась невеселая складка. Генерал проговорил:

— Нет, не об этом… У меня есть фактический материал. Результаты работы команды экспертов по нанотехнологиям и квантовой физике. Научное обеспечение осуществлял ученый с мировым именем, профессор Виноградов.

— Да, докладывайте, Александр Александрович. Эти эксперты… они занимались научным наследием, — тут в сдержанном голосе президента промелькнула нотка сдержанной иронии, — профессора Крейцера, не так ли?

— Совершенно верно, Дмитрий Николаевич. Я курировал эти исследования. Собственно, результаты уже есть, но применить их в практической плоскости означает пойти на огромный риск. Я получил консультацию у профессора Виноградова. Собственно, Виноградов находится под серьезнейшим психологическим прессингом, чувствует величайшую свою ответственность… Это его собственные слова. Говорит, что в последний раз так волновался, когда готовил Нобелевскую речь в Стокгольме четыре года назад.

— И что же?

— Профессор Крейцер работал над экспериментом по телепортации. Мне известно, что телепортацию, то есть перемещение в пространстве, неорганической материи он не считал серьезной задачей, она была давно решена. А вот с живой плотью все обстояло существенно сложнее. Но Крейцер решил и эту задачу. В этой связи у меня имеются показания некоего Грубина, бывшего следователя городской прокуратуры. Интересные показания, конечно… Этот Грубин не так давно вел дело Гамова, мнимого племянника Крейцера. Гамов, если вы помните, Дмитрий Николаевич, был назначен пресс-атташе проекта «Дальний берег». Публичная персона, так сказать…

— Да, разумеется, я в курсе, — сказал президент. — Продолжайте, Александр Александрович.

— Эксперименты по разработкам Крейцера были осуществлены и нашими учеными. Могу сказать, что успешно. Телепортация подопытных животных из лаборатории А в Подмосковье в лабораторию В прошла удовлетворительно.

— Мыши?

— Кролики, — улыбнувшись, ответил генерал Ковригин.

— А где расположена лаборатория В?

— В Питере.

— Значит, из Подмосковья в Санкт-Петербург были переброшены несколько килограммов живого мяса? — в тон ему отозвался президент.

— Именно так, Дмитрий Николаевич. Кролики чувствуют себя хорошо. Правда, один прибыл в конечный пункт переброски совершенно лысым и без правого уха, но это списано на допустимую погрешность.

— Не думаю, что сам кролик так считает.

— Следователь Грубин, о котором я упоминал, и вовсе утверждает, что был переброшен из частного НИИ, где несколько лет работал и экспериментировал профессор Крейцер, на берег Нила, в Египет. Представил ряд фактических доказательств. А я ему и так верю. Марк Иванович вообще был шутник, а поставить на место зарвавшегося следака — милое дело… Сам не люблю прокуратуру.

— Ну это твое частное мнение, Сан Саныч, и я его не слышал, — окончательно переходя на доверительно-дружескую манеру общения, сказал президент. — Значит, Грубин указывает на факты телепортации, и эти его показания имеют фактическую основу?

— Там даже была любопытная история с крокодилом, которого профессор Крейцер подбросил прямо в домашний аквариум этого самого Грубина, — насмешливо фыркнул генерал Ковригин. — Крокодил, правда, был еще детеныш, но все равно Грубину мало не показалось… Но это так, лирика. Хотя, конечно, вовсе даже не лирика, а самая что ни на есть экспериментальная физика… Гм. Теперь, я думаю, вы хотели бы услышать от меня, Дмитрий Николаевич, какое отношение имеют эти эксперименты к проекту «Дальний берег» и как они могут повлиять на пролонгирование работы над проектом, так сказать, на операции «Дальний берег — 2»?

— Да, — кивнул президент.

Генерал Ковригин подался вперед и шепотом, как будто их кто-то мог услышать в личном кремлевском кабинете главы государства, выдавил свистящим и шершавым шепотом:

— Дима, это бомба. Это настоящая бомба! Они сами не понимают, какая это бомба, а если не понимают ученые мирового уровня, то где уж нам с тобой, простым советским кагэбэшникам, понять! Если бы у профессора Виноградова не были постоянно выпучены глаза во время работы над материалами Крейцера, я, быть может, и сумел бы вызнать побольше, что он обо всем этом думает. Дескать, глаза — зеркало души, ну и так далее…

— И что?

— Виноградов полагает, что хватит и года, чтобы отладить технологию профессора Крейцера до такой степени, чтобы применять ее ПРАКТИЧЕСКИ. В частности, в отношении проекта «Дальний берег».

— Ты имеешь в виду — напрямую забросить людей в звездолет пришельцев на орбиту Луны? Ну, Саша, ты даешь стране угля… Мне нужно ехать на саммит Большой восьмерки, а ты перебиваешь рабочий настрой, говоришь такие забавные вещи. Это что, в самом деле реально?

— Эксперты говорят, вполне… Крейцер оставил очень подробные и подкрепленные фактическим материалом разработки. Имеется даже экспериментальная установка-телепортер, чего ж еще нужно для счастья? К тому же опыты можно признать удавшимися…

— «Но я твердо верил в то, что не прошло время ужасных чудес"¹,— пробормотал президент.

— Что?

— Ничего. Так… Докладывай.

— Да я, собственно, уже… А насчет того, что это сейчас кажется невероятным, я так тебе скажу: еще век назад практическое осуществление ядерного взрыва считали совершенной фантастикой, не имеющей никакого отношения к объективной реальности. Сами лучше меня знаете, Дмитрий Николаевич.

Президент постучал полусогнутым пальцем по столешнице и, помедлив, произнес негромко, раздельно:

— Ваше мнение, Александр Александрович: как эта ваша «фантастика» может повлиять на проект «Дальний берег»?

— С этой стороны?.. Ага. Я думаю, что нам следует придержать технологию при себе. Европа, Китай, Штаты и все их сателлиты обойдутся. Так что НИКАК не повлияет. По крайней мере, в нынешнем формате глобального проекта, — четко ответил генерал Ковригин. — Это мое твердое убеждение.

— Я тоже так думаю, — отозвался его высокий собеседник. — По крайней мере, всегда приятно иметь ТАКОЙ козырь… Иди, Саша. Ты свободен. Завтра явишься ко мне с профессором Виноградовым. Я уже отдал соответствующие распоряжения. Так что вторая часть нашего разговора обещает быть не менее интересной. Надеюсь, мы найдем достойный выход из создавшейся ситуации…

Часть II. ВЫХОД.

Глава первая. НЕЖНЫЕ БОЛОТА.

1.

Корабль, Кринну (Шестой уровень), местность неподалеку от Дайлема.

— Я не знаю, что со мной произошло. Наверное, это дурно. Наверное, это подло. Но не жалею ничуть. Я только сейчас начала чувствовать, что в моих жилах течет настоящая кровь, а не та тухлая водица, которую так любит лить мой добрый дядюшка. Ты, наверное, лучший из всех?

— Да нет, такой, как миллионы и десятки миллионов. А мои земляки — разве они хуже меня? Есть и получше…

— Они красивы, у них белые зубы и сильные тела. Такие, как у тебя. Но они все равно другие. Я говорю глупости?

— Нет.

— Я хотела бы тебе что-нибудь подарить. Но у меня ничего нет, УЖЕ ничего нет, кроме меня самой — ведь он никогда не простит, он никому и никогда не прощал. Я могла бы подарить тебе весь свой мир, но я уже знаю, что он грязен и мал по сравнению с твоим родным миром.

— Ну… Я бы не стал подходить вот так однобоко… и…

— Молчи. Я знаю. Тебе не нравится мой мир, он кажется тебе убогим, я читаю это в тебе так же ясно, как вот эту землю. Я не стану тебе дарить его. Он тесен и убог, как клетка, в которую посадили некогда свободного зверя. Наверное, плохо, что я, родившаяся здесь, говорю такие слова. Нет, мой тесный мир — плохой подарок. Но что тогда?..

— На моей планете однажды произошла смешная история. Один бедный студент… Ты меня понимаешь?

— Да.

— Один бедный студент любил девушку. Она предпочла ему другого и вышла за этого другого замуж. И тогда бедный студент решил явиться на свадьбу и сделать молодоженам самый дорогой подарок, какой ни есть в мире. Но у него не было денег… он был беден…

— И что?

— Он написал музыку и подарил ее молодым. Но оказалось, что это был подарок не только тем двоим, но и всем, кто решил соединить свои судьбы во всем мире. У него было смешное имя, у этого студента-музыканта: Феликс Мендельсон.

— А мне кажется — мрачное…

— Ну не знаю. У нас слишком разные языки.

— У нас все разное. Наверное, потому нас так и тянет друг к другу.

— Ну я немножко не об этом… Впрочем, все равно. Знаешь, я вспомнил, как можно выразить словами… ну все происшедшее и что происходит сейчас. У нас на Земле был один большой поэт, так он написал… Я не могу перевести, ты просто вслушайся:

Сними ладонь с моей груди,

Мы провода под током.

Друг к другу вновь, того гляди,

Нас бросит ненароком.

Глаза у нее сделались большие и прозрачные, как воды старинного озера, и даже угасла сиявшая в них обычно дерзкая насмешка.

— У нас жрецы раньше так заклинали Небо — на дождь, на распогодь… Тоже — непонятно, но красиво, и по коже, знаешь, течет холод.

В самом деле, было очень холодно. Гамов поднял голову со скомканного отреза ткани, который он использовал как подушку, то есть как жалкое ее подобие. Нельзя сказать, что этот разговор, почудившийся ему так же ясно, как если бы состоялся на самом деле, был совсем уж невозможен, но лицо Лейны, племянницы самого Акила, в рыжих отсветах костра отчего-то казалось холодным и застывшим, будто восковым.

Низинка, в которой отряд Элькана остановился лагерем и разложил походные костры, находилась всего лишь в десятке белломов от города-государства Дайлем и буквально в пяти-шести белломах от знаменитых Нежных болот, древнего ареала обитания священного червя гарегга. Гамов чувствовал это как никто: будучи единственным гареггином в отряде, он непрестанно ощущал легкое жжение в печени, холодок в нижнем отделе позвоночника, а в голове время от времени вихрем проносились какие-то туманные, плотно сотканные почти до уровня зрительных галлюцинаций видения… Из этих видений человек с фантазией Гамова мог выхватить все, что угодно: искаженные болью, темные, чужие лица, языки пламени, лижущие рушащуюся стену, черные потоки какой-то матово поблескивающей, густой жижи, свечение в сером, предночном небе, неестественно четкие, черные тени, отбрасываемые недвижными фигурами на склоне болезненно-желтого холма. Наверное, он слишком недолго был гареггином и оттого не имел возможности истолковать эти видения и привносимые ими ощущения.

Во рту было очень сухо и горчило.

Костя Гамов встал и приблизился к костру. Тут помимо непроницаемой Лейны сидели сам предводитель — экс-профессор Крейцер, а также Абу-Керим, мадемуазель Камара, криннец Бер-Ги-Дар и еще четверо уроженцев Корабля, которые входили в отряд Элькана. Последний поднял на Гамова тускло поблескивающие глаза и тихо спросил по-русски:

— Ну что?..

— Опять дурацкие сны, — коротко ответил Гамов и присел на корточки, всем телом впитывая благотворное тепло, волнами идущее от костра.

— Дурацкие сны, которые очень легко принять за реальность?

— Да. Я и принял… почти…

— Это не очень хороший признак. Да…

— Зато в моих снах приятно пахнет. В отличие от всех мест, в которых мы бывали в пределах этого Корабля…

— Гм… М-да… Понятно. А что Леннар?

— Ты задаешь этот вопрос в тысячный раз и сам знаешь ответ на него, дядя Марк. Я не знаю. Я не видел.

— Мы находимся совсем близко от Нежных болот, тут обостряются все инстинкты, — полувопросительно-полуутвердительно проговорил Элькан. — Я нисколько не удивлен, что тебе снятся яркие сны, мало отслаивающиеся от реальности, но мне все-таки хотелось бы услышать от тебя… ну несколько иное… Ты вот что-то бледен, Костя. А? Нездоровится? Для гареггинов это крайне нехарактерно.

— Да нет… Я себя прекрасно чувствую, — качнул головой Гамов. — Другое дело, что эти мои чувства и ощущения никак не могут помочь в достижении поставленной цели, вот что, дядя Марк.

Элькан хитро прищурился:

— Да ну! В самом деле? Все последние дни ты меня попросту настораживаешь, Костя. Не очень-то ты похож на недавнего бравого коменданта Этер-ла-Винга.

— Есть причины, — пробормотал Гамов и вытянул руки к огню. — Я не понимаю, дядя Марк, а что, ваши древние леобейские строители не могли смоделировать идеальный климат, ну вроде того, что на Гавайях, что ли? Холодно… Какая им разница, какие климатические условия программировать?

Элькан даже отвечать не стал. Это была явная попытка Гамова перевести разговор в другую плоскость. Но, промолчав относительно климат-установок древней Леобеи, не стал предводитель отряда развивать и ту тему, с которой поспешил сойти Константин.

Посидев около костра несколько минут, Гамов отошел в сгущающуюся темноту и, сев на склоне пологого холма, погрузился в раздумье. Подумать было над чем. Неоднозначно, странно, удивительно ощущал свое тело Костя Гамов все последние месяцы. Он мог бы сравнить его с фортепиано, к которому подошел совершенный профан в музыке и вдруг — неожиданно для себя — сыграл сложнейший этюд, написанный для пианистов-виртуозов великим и уже давно умершим композитором. Тело это давало совершенно неожиданные реакции в обстоятельствах, казалось бы привычных и неоднократно встречавшихся ранее. Так, искупавшись в обычной речке, Гамов вдруг поймал себя на ощущении, что чувствует придонный ил, как если бы он донырнул до дна и коснулся его рукой. Волны почудились ему продолжением его тела, вода словно обладала теми же тактильными способностями, что и его, Гамова, кожа, и оттого он чувствовал себе не инородным телом, попавшим в воды реки, а органическим продолжением этих водных толщ, пусть несколько более живым и горячим. Он мог, не открывая глаз, сказать, какая рыба водится в этой реке и в какой норе прячется речной рак. Все это пустяки, но за этими пустяками легко угадывалось истинное их значение, истинный масштаб этих вновь проявляющихся способностей…

Этот червь гарегг, какие же возможности он даст еще?

По склону холма протянулись две длинные тени. Это возвращались из вылазки посланные Эльканом лазутчики. Они отсутствовали уже около суток. Подняв руку, Гамов привлек их внимание. Один из лазутчиков был капитан Епанчин. В отряде Элькана именно он занимался рекогносцировкой местности, планированием тактических операций и являлся одним из троих отвечающих за боевую подготовку.

— Ну что? — произнес Гамов.

— Да ничего. Никаких результатов. Ни следа. Я, конечно, не думаю, что он свалится нам прямо на голову, хотя тут и такое случается. Уже по собственному опыту знаю… Личность-то, прямо скажем, очень заметная, а здешний люд совершенно не умеет врать! А уж применить к аборигенам земные методики допроса — дело верное, но результат!.. Результата-то нет, — устало выговорил капитан Епанчин. — Этот мифический Лен-нар как сквозь землю провалился, а нашего славного предводителя Элькана еще удивляет, чего это он САМ не выходит с нами на контакт!

— Сквозь землю — это в здешних местах очень даже запросто, — тихо сказал Гамов.

Костя знал, что говорил, а еще лучше знал это капитан Епанчин, который никогда не забудет падения с трехкилометровой высоты и земли, — аккуратной рукотворной чужой земли, раскрывающейся под ногами. Плывущей в серой дымке, надвигающейся и словно рассаживающейся на правильные квадраты нарочно кем-то размеченного ландшафта. Тогда даже не хотелось думать, кемименно, ну а потом отпала сама физическая возможность думать: все закрутилось, смятая дурнота стала полновластным хозяином землян, и гигантская рука невидимого бога, подхватив их на ладонь, зашвырнула в сырую котловину, заросшую приземистыми сорняками, подтекающими слизью. Невидимый гигант оказался аккуратен: никто не пострадал, если не считать нескольких царапин и пары сломанных ребер (одно из них у самого капитана Епанчина). Элькан (его по привычке некоторые из землян еще называли профессором Крейцером) тотчас же выставил объяснение происшедшего: дескать, разрушение конструкции повлекло за собой некое смещение в силовом контуре, возникновение нуль-пространства, пусть мизерных масштабов, но все же… В пределах Корабля вообще много аномальных зон, заверил Элькан, а местные, сталкиваясь с тем, что не укладывается в голове и попахивает дьявольщинкой, именуют все это Язвами Илдыза.

Надо сказать, объяснения почтенного Элькана не воспринимались уже так безоговорочно, как в первые часы и дни пребывания в мире Корабля. Земляне предпочитали наблюдать и делать выводы сами… Хотя главенства Элькана в отряде никто не оспаривал. В конце концов, как говорил Наполеон, «лучше один плохой генерал, чем два хороших». Сложно лучше и четче сформулировать принцип единоначалия…

— Это хорошо, что Крейцер выставил по периметру четыре сторожевых маячка, — продолжал капитан Епанчин, — здешние по крайности суеверны и принимают охранные огни за атрибутику новой… этой… их страшилки… Язвы Илдыза. Хотя от беспризорников и это не спасает.

— Ага, — кивнул Гамов, — наш отряд как блуждающая Язва Илдыза — это наводит на размышления. И что там — снаружи? За периметром?

Из темноты уже слышались голоса, они приближались, перекликались, люди называли Епанчина и его спутника по имени. Капитан взглянул себе за спину, туда, где на изломленной каменной гряде неподвижно стояли зеленые и красные огни сторожевого маяка. На этом маячке и на трех его братьях-близнецах замыкался контур охранного силового поля, позволяющего отряду разместиться на ночной привал в относительной безопасности… Капитан Епанчин сказал:

— Там, снаружи, война… Она не кончается ни на секунду. И главное — они сами не могут понять, с кем воюют и за что воюют. И потому не видно конца этой войне. Да ты не хуже меня знаешь…

— Если не лучше.

— Жрать охота…

— Там уже почти приготовлено, — сказал Константин, — сегодня, кажется, снова мясо… Лена Камара все вздыхает о своей вегетарианской диете, хотя во всем остальном превратилась во вполне ничего себе хищницу.

— Пойдем к кострам, — сказал Епанчин, — что ты торчишь тут на склоне? Ждешь, пока тебя выцелит какой-нибудь ночной стрелок из числа этих… «бродячих»? От них всего можно ожидать…

Ночь опускалась всем своим грузным туловищем, тяжелела, скрадывала очертания холмов, одно за другим глотала тучные, серые облака, задержавшиеся в небе. Ночь была пустынна и тиха, и ухо, привыкшее к ночному стрекоту кузнечиков, крикам птиц и плеску темных ветвей, принимало только пустоту. Ночи Дайлема страшны именно своей пустотой. Наверное, эту-то пустоту, эту словно выжженную и уже остывающую тишину и хотели заполнить своими голосами сидящие у костров люди Элькана, потому что гомонили едва ли не все разом.

У ближнего костра, где сидел сам Элькан, впрочем, говорили только двое. И то по очереди. Элен Камара — громко, отчетливо, раздражительно; криннец Бер-Ги-Дар — тихо, отрывисто, а еще время от времени вставлял коротенькие реплики Элькан, и был он тих и неразговорчив, что совсем не соответствовало его характеру и манере себя держать.

— Я довольно уже времени нахожусь в этом отряде, — держала речь француженка, с чудовищным акцентом выговаривая слова на Общем, — но для меня тем не менее не совсем ясны еще наши цели и особенно методы, которыми наш уважаемый Элькан намерен этих целей добиваться. Что у него? Осторожность! Осторожность превыше всего, а вот я нахожу его методы слишком деликатными. Местные скоты не слишком размышляли, прежде чем сунуть в мясорубку наших товарищей! Вон Ли Сюн не даст соврать.

Китаец, к которому апеллировала Камара, находился по другую сторону костра за пару десятков шагов и слов француженки слышать не мог, но его мнение и так было хорошо известно. Все-таки человек уцелел в сардонарском Большом гликко, а этим мало кто за последние несколько столетий может похвастаться…

Элен продолжала, обильно жестикулируя:

— Вместо того чтобы разыскать наших уцелевших земляков и вместе с ними приложить все усилия к тому, чтобы войти в Контакт с этими Обращенными, мы ищем Леннара! Может, и не существует никакого Леннара, как, например, современные азиаты ищут дух Чингисхана и объявляют кого-нибудь из своих… ну и так далее.

— Леннар не миф, а реальный человек, и его помощь будет неоценима, — тихо проговорил Бер-Ги-Дар. — Сардонары чтят его как божество, и этим нельзя пренебрегать… Сардонары не боятся никого и ничего. Леннар же может остановить их одним словом.

— Странно вот только, что он до сих пор не появился и не произнес этого слова, — ядовито отозвалась Камара. — А еще более странно, что Леннар спасается бегством от двуногих существ, которых, по твоим же словам, он может остановить одним только словом. Вместо слова он убивает нескольких своих почитателей и исчезает, попутно заразив Гамова… х-ха!.. местным паразитом. Своеобразная манера поведения, не правда ли? Оригинал! — Последние слова Элен произнесла по-французски: — В вашем мире вообще много оригиналов, любезный Бер-Ги-Дар. Можете не сомневаться, что я приложу все усилия к тому, чтоб подобных оригиналов было как можно меньше.

Она говорила на своем языке, но, верно, криннец и без того понял суть сказанного. Он откликнулся:

— Понятен твой гнев. Много твоих погибло. Моих земляков погибло еще больше. Мы и сейчас находимся на моей родной земле, на земле Кринну, и я чувствую, что каждый миг гибнет в бойне новая жертва. Ничего. Ты жалуешься на то, что мы слишком долго подкрадываемся и никак не совершим бросок. Скоро все будет. Ты еще успеешь устать от бросков. Не уверен даже, что ты не взмолишься о пощаде. Будет очень тяжело. Нужно уметь терпеть. Это тебе не железом махать во все стороны — пусть даже со всей мерой искусства, отпущенной богами.

— Завтра мы будем в Дайлеме, — пробурчал Элькан. — Там у нас будет много возможностей излить свой гнев. Дайлем мутный город. Дайлем — это такое озеро, в которое стекает множество грязных ручейков.

Гамов слушал не шевелясь и не вставляя ни слова. Вернувшиеся из вылазки люди между тем отогрелись и заговорили. Капитан Епанчин сказал:

— Видел я эти болота. Мрачное место. Наверное, примерно так выглядела Гримпенская трясина, на которой жила собака Баскервилей. Конан Дойл живописно так излагал… Только там хотя бы была собака. Я собак люблю, даже страшилищ. Просто сэр Чарльз не умел их дрессировать… А вот кто обитает в этих самых Нежных болотах, будет похуже любых собак… Ну и о людях у болот. Видели мы нескольких темных личностей. Я посветил фонарем. При нашем приближении убежали со спринтерской скоростью.

— Конечно, были это «дикие» гареггины, — проговорил Элькан. — Они не уходят от болот далеко, а обычных людей, как то и положено «диким», дичатся. Ну что дальше?

— А ничего. Мы подходили к болотам почти вплотную. По моей оценке, оставалось до них не больше ста пятидесяти — двухсот шагов, дальше подходить пока не рискнули. Вонь дикая!.. Даже коммуникации под Горном показались бы музеем парфюмерии, — проворчал капитан Епанчин. — Несколько раз я учуял острый запах химикатов. Никаких следов обитания этих «диких» гареггинов не встретили. Ни костра, ни лежбища, ни даже примятой травы. Где и чем они живут, неясно. Далее. Мы провели работу в двух поселках, посетили таверну на подступах к Дайлему. Контингент там, как водится, еще тот. На нас внимания не обратили, все-таки мы завернуты в эти дурацкие местные балахоны и удачно сошли за своих… К тому же рта не открывали… Могу сказать, что местное население панически боится Нежных болот, прародины гареггов. Из полутора десятков людей, которых я видел в этой таверне, мне кажется, как минимум четырнадцать не в своем уме. Трудно их воспринимать. Один раскачивается, бормочет, поминает каких-то племенных богов, другой тычется носом в засаленные листы и высчитывает прибыль, при этом свободной рукой кидает в стену ножи. Третий пьет и на всю таверну горланит восхваления Леннару, а рядом бьют ногами какого-то сопляка. Потом ему взрезали брюхо — оказался гареггин. «Бродячий», само собой. Червя, которого вытащили из парня, тут же кинули в огонь. Кинули, и в топке что-то рвануло, ухнуло — и сноп пламени. Получается, эта тварь еще и взрывоопасна — горит как нефтепродукт!

— Гарегг — существо таинственное, — сказал Элькан. — А Нежные болота давно причислены к Язвам Илдыза и своей славой не затмевают разве что Проклятый лес близ Ланкарнака, это Пятый уровень… Да еще Эларкур, Дно миров — целый уровень, который в результате техногенной катастрофы превратился в ад. Мерзкий, жуткий, зловонный… Ну так что же! Нежные болота пахнут нисколько не лучше.

— Я чувствую это уже отсюда, — заметила Элен Камара. — Давно хотела спросить вас, уважаемый Элькан: куда вы нас привели? Сначала мы слушали вас по той причине, что ничего иного не оставалось. И вот мы выжили. Вопреки всему и, быть может, вопреки отдельным вашим ценным указаниям. Но — до сих пор — мы вынуждены принимать на веру ваши решения, которые вы не изволите объяснить, аргументировать.

Тут же в разговор вступил несносный Хансен. Несколько раз он уже пытался оспаривать распоряжения Элькана и не соглашаться с его мнениями, но не находил поддержки у товарищей. В конце концов, Элькан в своем мире и знает его лучше, а все они чужаки… Но сейчас, верно, ситуация переменилась. Хансен заговорил с жаром:

— В самом деле. Она права. Профессор Крейцер, мы не можем впредь слепо вам подчиняться. Я признаю, что вы помогли нам бежать из шлюза, что вы помогли нам в Горне и черт знает как. но, верно, способствовали нашему спасению, когда мы падали в пропасть!.. Но вот уже бог весть сколько времени мы следуем за вами, полагаемся на вашу компетенцию и порядочность. Не задаем лишних вопросов. Проходим подготовку. По вашим, между прочим, методикам. Питаемся черт знает чем. Шарахаемся от каждой тени.

Shit! Но теперь все-таки пришло время объясниться. Зачем вы приволокли нас сюда, к этим зловонным болотам?

Элен Камара, затеребив на груди плотное дайлемитское облачение, подхватила:

— Я не вижу никакой логики. В крепости, той, в Ганахиде, хотя бы находился склад с этими вашими комплектующими, которые нужны для работы… и мы реально видели, что этоработает… А тут? Какие свирепые чудеса приготовили нам эти ваши Нежные болота? Зачем они нам?

Сосредоточенный и спокойный Элькан положил руку на рукоять гареггинской сабли, бей-инкара, и ответил:

— Вы прожили в этом мире несколько недель и уже возомнили, что узнали его? Если сейчас спокойно, то это уже повод усомниться во мне? Да ведь не каждый из вас понимает, каким образом мы вообще перемещаемся по Кораблю! Вот ты, Хансен. Знаешь ли ты, что для преодоления расстояния от крепости Этер-ла-Винг до Дайлема нужно спуститься на два Уровня вниз, нужно преодолеть несколько древних тоннелей-перевалов, пронизывающих переборки между Уровнями и служащих специально для естественного сообщения между Верхними и Нижними землями? Что этот путь, скажем, верхом занял бы пару месяцев, не меньше? И это при том, что у тебя умный проводник, хорошо изучивший дороги Корабля по старым картам Храма? Мы же оставили этот путь за плечами благодаря анизотропному тоннелю, которых проложено великое множество в толще переборок, но которыми практически не пользуются ни Обращенные, ни тем паче сардонары?

— Анизотропный тоннель? Путь в одну сторону?

— Да. Сеть этих тоннелей, давно заброшенная, до сих пор не контролируется никем. В то время как все магистральные лифтовые шахты из Ганахиды в Верхние земли, Беллону, и в Нижние, Арламдор, давно контролируются сардонарами. Я имею в виду охранные посты у выходных порталов на Уровне… Я к тому все это говорю, чтобы вы поняли — и ты, Хансен, и вы, мадемуазель Камара, — что без меня мало чем тут отличаетесь от слепых котят.

Абу-Керим не мог не присоединиться к этому разговору. Абу- Керим отсоединился от своего кружка вокруг костра, его бородатое лицо было непроницаемым, лишь в глазах метались хитроватые огоньки, когда он сказал на местном наречии, понятном большинству присутствующих:

— Никто и не оспаривает твоей мудрости, почтенный Элькан. И твоих благих намерений. Только, как говорит наша земная поговорка, благими намерениями выстлан путь в ад. Вот мы и пришли в ад. А что?.. Вполне ничего себе ад. Уверен, что многие из нас, уцелевших космонавтов, — перешел он на английский, — еще пожалеют, что я не взорвал корабли «Дальнего берега» на орбите Земли, как еще недавно некоторые говорили!

— Очень уместный сарказм, — холодно сказала Камара. — Впрочем, что можно ожидать от террориста?..

— Которому, однако же, ты не раз доверяла прикрывать свою спину.

— Мы так и не дождались ответа от профессора Крейцера, — проигнорировав эти слова Абу-Керима, нажала голосом неисправимая афрофранцуженка. — Нас тридцать человек, и, кажется, никто не может похвастать, что наш предводитель раскрыл ему хоть часть своих планов.

— Ну отчего же, — влез американец Хансен, снимая пробу с похлебки, булькающей на костре, — господин Гамов, наш славный экс-комендант, да еще госпожа Лейна, прибывшая к нему на подмогу, часто секретничают с Эльканом. Пару раз я видел, как Лейна выходит из походной палатки нашего руководителя. Впрочем, мало ли о чем они говорят?.. И что делают?..

Несмотря на то что сказано это было по-английски, у племянницы Акила побелели и коротко раздулись ноздри, а Гамов вдруг выпрямился и толкнул несносного нанотехнолога в грудь так, что тот едва устоял на ногах. Чтобы сохранить равновесие, он схватился рукой за дужку котла, в котором кипело варево, и коротко взвыл.

— Следи за своим поганым языком, — тихо проговорил Гамов.

— Ну-ну, уймитесь! — возвысил голос капитан Епанчин.

Хансен дул на обожженную руку и злобно смотрел то на Константина, то на Лейну, которая, не дожидаясь завершения этой сцены, отошла в темноту… Абу-Керим насмешливо улыбался. В глазах криннца Бер-Ги-Дара стояли недоумение и тревога.

Даже те, кто не понял ни слова, предпочитали помалкивать… Короткий ужин прошел в угрюмой тишине. Элькан, отхлебнув только несколько глотков, ушел в свою палатку, где, помимо него, размещались капитан Епанчин и Бер-Ги-Дар. Размолвка оставила нехороший осадок…

2.

Гамов проснулся среди ночи в холодном поту.

Рядом испускал замысловатый храп китаец Минога. Мирно посапывал, лежа на боку, сотник Мазнок. Со стороны он напоминал массивный валун, покоящийся в опасной позиции — вот-вот скатится… Еще один сосед Константина по палатке, молчаливый, серолицый уроженец Ганахиды, как обычно, спал снаружи у входа.

Нет, не в первый раз Гамов просыпался в холодном поту посреди ночи. Бывало, что он вываливался из опасного и сумбурного сна словно из мешка, облепленного изнутри зловонной слизью. В этом сне Гамов не был один на один с собой. Присутствовал еще кто-то, и Константин все больше убеждался, что это не изменчивый ночной кошмар.

Он встал и вышел из палатки. Там была все та же мутная ночь, где вместо привычного землянину звездного неба плыли над головой в слепящей тьме несколько размытых, серых пятен, чуть подсвеченных изнутри. Лагерь спал. В нескольких шагах от Гамова виднелись огоньки одного из маячков охранной системы, выставленных Эльканом. Никто не подойдет незамеченным, никто не выйдет за периметр.

Никто?.. И тут Костя ясно различил контуры светлой фигуры, стоявшей около маячка. Протянулась затянутая в дайлемитскую ткань рука, маячок коротко пикнул, полыхнул, и в следующее мгновение человек вышел за периметр охранной системы.

Сигнализация не сработала.

В Гамове тотчас же вскинулись, расшевелились все глубинные охотничьи инстинкты, разбуженные в нем гареггом. Он почувствовал на губах терпкий, соленый привкус. Константин выпрямился, вдохнул всей грудью раз, другой, третий.

Кто же так свободно и безнаказанно расхаживает по ночам, легко разрывая путы охранной системы, выставленной самим Эльканом? Необходимо знать.

Гамов сунулся в палатку и, захватив с собой бей-инкар, направился по следам неизвестного. Он не был уверен, что охранная система не сработает после того, как периметр пересечет он сам. Пусть так. Проснется весь лагерь, и тогда Элькан устроит разбор полетов…

Не сработала. Несколькими бесшумными, длинными шагами Гамов вымахнул на склон холма и увидел, что неизвестный взял путь в направлении Нежных болот. Человек зажег светильник — старый, убогий «вечный» фонарь. Он раскачивался и прыгал в руках неизвестного. Хлопья белесого света неряшливо сыпались во все стороны.

Гамов же прекрасно обошелся и без фонаря… В иной ситуации Костя задумался бы, как вообще он способен видеть в этой кромешной тьме. Сейчас же он принимал как данность и свою способность взглядом раздвигать темноту, и те силы, молодые, клокочущие, что наполняли его тело. Ему даже сделалось жарко, на лбу выступила испарина.

До первых приступов к Нежным болотам, по оценкам капитана Епанчина, было около часа ходу, но Гамов и преследуемый им человек (как казалось Константину) добрались гораздо раньше…

Ночь была черна, но неровный, словно изгрызенный чьими-то гигантскими челюстями контур болот был еще чернее. Под ногами стало похлюпывать, и Гамов отчетливо ощущал, что почва начинает проседать… Он взбежал на каменный гребень, чьи выплывающие из темноты контуры напоминали гигантского ящера. Кинул взгляд вперед…

Преследуемый им человек стоял у самой береговой линии. Еще шаг, и он ступил бы в тягучую, темную жижу, кое-где схваченную — на поверхности и чуть вглубь — слабым зеленоватым свечением. Неизвестный присел на корточки, поставил фонарь и медленно окунул обе руки в эту жуткую жижу, испускающую сладковатое, тошнотворное зловоние.

Гамов не раздумывал. Он выхватил из-за спины бей-инкар и, спрыгнув со скалы, опустился рядом с неизвестным. Ноги едва ли не по щиколотку ушли в топкую почву.

— Ну? — сказал Константин на дайлемском наречии Общего и поднял клинок. — И что за ночные прогулки? Здоровье пошаливает?

— А что, ты хороший лекарь? — не вздрогнув и даже не поменяв позы, отозвался неизвестный и только тут поднял голову и повернул к Гамову лицо, освещенное прыгающими бликами «вечного» фонаря. Впрочем, Константин узнал бы это лицо и без всякого освещения.

Лейна. Племянница Акила.

Человек, непонятно из каких соображений присоединившийся к отряду Элькана. Человек, которого непонятно отчего бестрепетно принял сам Элькан. У Гамова всегда было на этот счет много вопросов, только за эти несколько дней следования от вверенной ему крепости Этер-ла-Винг к Дайлему он ни разу не решился задать их.

Теперь, верно, время вопросов пришло. Время вопросов — время ответов.

— Убери меч, — бросила племянница Акила. — Убери меч, глупец, я не причиню тебе зла.

— Как бы это я не причинил тебе зла… — бросил Гамов сквозь зубы. Но клинок все же опустил, однако убирать бей-инкар в ножны не торопился.

Они стояли в кругу света, зыбко очерченного мерцающим и, кажется, гаснущим фонарем. Лейна поднялась и произнесла:

— Я слышала, в вашем мире ночи куда светлее наших.

— По-разному бывает… — машинально уронил Гамов. — Ты, девочка, не заговаривай мне зубы. «Ночи»… Элькан запретил выходить за периметр, да это и невозможно без его ведома. И?..

Лейна опустила голову, но молчание оказалось коротким. Гамов даже не успел разродиться приготовленной для этого случая фразой. Племянница соправителя сардонаров проговорила:

— Я объясню. Элькану все известно, так что можешь не удивляться, отчего я так запросто выхожу из охраняемой зоны, за маячки… Странно, что ты не почувствовал сам. Гареггины ведь обладают сверхъестественным чутьем. Я «огонек». — Быстро взглянув на непроницаемое лицо Гамова, она продолжила почти без паузы: — Тебе, верно, приходилось слышать об амиацине? Об амиациновой лихорадке? Все приближенные Леннара, убитые в шлюзе на твоих глазах, и сам Леннар были заражены. Тела убитых сожгли в очищающем огне, об этом уж позаботился мой дядя. Этим он хотел предотвратить распространение возможного мора. Почти удалось… Ведь был еще один человек, который был заражен, но кого не сожгли, не уничтожили. Леннар. Воплощенный бог сардонаров. Там, в пиршественном зале в Горне… Ты видел все. Зараза перешла с него на нас, но это обнаружили не сразу. Хворь захватывает человека по-разному. Она может сжечь его за несколько дней, превратить в кусок зловонного студня, вопящего от ужаса и боли и призывающего смерть. А может идти медленно, шаг за шагом. Тех, кого пожирает «быстрая» амиациновая лихорадка, называли «искрами». Вспыхнул и потух… «Огоньки» — это те, кто заразился «медленной» амиациновой лихорадкой. Никто не знает, у кого болезнь идет так, а у кого иначе и почему. Вот смотри. — Она засучила рукав, и Гамов различил на ее коже красные насечки, похожие на жабры у рыбы. — Это явный и грозный признак. Да, «огоньки» и «искры». Ясно только то, что «искры» обречены, а у «огоньков» есть еще шансы… Один шанс.

— Какой?

— Вот он! Простирается перед тобой!

Гамов шагнул вперед, и его правая нога погрузилась в вязкую массу на береговой черте.

— Нежные болота? Я думаю, они скорее убьют, чем исцелят, — угрюмо произнес он. — Даже несмотря на то что у них такое ласковое название…

— Ну знаешь, — возразила Лейна, — каждое лекарство способно как убить, так и исцелить. Что, сам не ведаешь?

Гамов словно в растерянности перекинул бей-инкар из одной руки в другую и спросил:

— Ну… Как же это ты думаешь лечиться? Уж конечно не хлебать эту жижу как микстуру или взвар?

— Конечно нет. Было бы слишком просто. Слишком нелепо. Тогда бы мой дядя не боялся этой заразы больше, чем проклятия и пожара.

— Я дышу сейчас с тобой одним воздухом. И делал это много раз. Не считая… — Гамов не договорил. — Что, я тоже поражен?

— Все мужчины таковы: думают прежде только о себе. Нет. Ты не поражен. Тому две причины. Во-первых, ты гареггин. Эта страшная болезнь не пристает к таким, как ты. Во-вторых, «длинная» лихорадка не передается… Она незаразна. Но тебе это уже не должно быть интересно, ведь ты гареггин.

— Откуда тебе известно все это?

— Мой дядя знает многие тайны Храма. Он учился в Большом Басуале, он перенимал знания и от Обращенных, вышедших из Академии и потом отступившихся. Ему многое ведомо. А я… а я его пытливая племянница.

Константин обеими руками перехватил рукоять бей-инкара и вогнал его в ножны, болтающиеся за спиной.

— Ты говоришь правду? А зачем ты пошла к болотам? Разве эта ночная вылазка… способна остановить продвижение болезни? Это же бессмысленно.

— Бессмысленно, — согласилась Лейна. — Но я знаю, что где-то в этих болотах прячется мое избавление. И меня манит, манит к ним. А разве тебя, гареггина, НЕ ТЯНЕТ сюда же — по другой причине, но все равно… Нежные болота — вотчина гареггов, то место, откуда они расползаются по землям и в конце концов попадают в вас, в ваши тела!

Константину вдруг почудился какой-то длинный, тоскливый, протяжный звук, он повторился еще и еще, он шел откуда-то снизу, словно в толще черных болот, как на теле издыхающего чудовища, раскрылся огромный зев. По спине землянина пробежал холодок, и тотчас же Константина бросило в жар. Эти ощущения походили на те, что бывают при сильных простудных заболеваниях. Гамов мотнул головой и пробормотал:

— Эти Нежные болота меньше всего похожи на медпункт… Значит, Элькан доверился тебе больше, чем любому из нас? Больше, чем мне? Не посмотрел, что ты племянница самого Акила, соправителя сардонаров!

— У него и у меня было сто возможностей завести отряд в ловушку и сдать сардонарам, — резко ответила она. — Если ты об этом!.. Кстати, ты тоже бывший сардонар. Нет… У нас другие цели.

Огромная пучина болот пульсировала перед глазами, то сгущаясь до иссиня-черной тьмы, то отекая теплыми серыми прожилками. Костя Гамов спросил очень тихо:

— Какие же цели у тебя, Лейна? Я хотел это понять с самого начала… с того самого момента, как ты рассредоточила свой отряд по окрестностям Этер-ла-Винга, а сама перешла к нам. Одна… Назови эти цели, Лейна. Пусть в этом вашем чертовом мире для меня станет одной загадкой меньше.

Она спрятала кисти рук в рукава длинного дайлемитского одеяния и подошла ближе, так близко, что ее лицо чуть не коснулось лица Гамова. Он попытался высвободить из вязкой почвы правую ступню, но ноги что-то перестали слушаться. И снова, как тогда, во внутреннем дворе крепости Этер-ла-Винг, когда в него въехала карета и открылась дверца, у Константина зажало горло, зажало жестко и властно, и снова запрыгало суетливое сердце. Он увидел совсем-совсем рядом ее глаза, темные, терпкие, волнующие, как вот этот жуткий простор болот, и словно громадным ножом отрезало для него и резкий пронизывающий ветер, пробирающий до костей и заталкивающий в ноздри нестерпимое зловоние, и страх, и тревогу, и мучительное недоумение: зачем, отчего?

— Не только из-за болезни, — раздался ее голос— Ты, конечно, сам и не думал понять. Вы все такие…

Он хотел отвечать, он замер, но тут острое ощущение вдруг вывернувшей из-за спины смертельной опасности грубо полоснуло по нервам, как кривым трезубцем. Он развернулся, одновременно выхватывая из-за спины бей-инкар, а рванувшаяся всем телом Лейна высвободила из рукавов обе кисти, и в пальцах правой ее руки оказался плазмоизлучатель, так называемая «проблесковая», малая, модель. Оружие плотно легло в ладонь девушки. «Хитрая, какая хитрая, — мелькнуло у Кости Гамова, — все до секунды, до эпизода просчитано!..».

Берег за его спиной вздыбился столбом, поднялся горой метра на три, и вознесшаяся черная, антрацитово поблескивающая масса оказалась тварью, во всем напоминающей червя-гарегга, когда б не размеры. С раструба излучателя Лейны сорвалась вязкая, густая вспышка неистово-зеленого света, она на мгновение зависла в воздухе, вибрируя, и влепилась в морду чудовища. Полетели во все стороны сочащиеся куски черной плоти, брызги густой, зловонной слизи. Гамов не испытал ни страха, ни отвращения. По его лицу текли черные ручейки, а он замер, глядя на то, как агонизирует огромный червь, толчками высвобождая свое тело из топи. Подумав, он поднял клинок и врубился в толщу черной кольцеватой плоти. Он почувствовал, как через него будто проходит слабый разряд электрического тока, а потом вдоль позвоночника и крупных нервов втыкаются мелкие иголочки. Вдруг каскад туго закрученной боли вошел под ребра и в печень так, словно туда щедро засадили мясницкий нож. Костя закричал и вырвал клинок из тела гигантского гарегга, и тотчас же сжавшая подреберье мука отпустила, ослабла и, заворчав, толчками выбилась из тела. Гамов опустил глаза: ему казалось, что там должна зиять чудовищная рана, но одежды были невредимы, и пальцы не нащупали под тканью ни намека на повреждения.

— Чудны дела твои… — выговорил он, вскидывая взгляд на Лейну, целиком охваченную мутным светом «вечного» фонаря и неотрывно глядящую на тело гарегга. — Хороши тут ночные прогулки! Собака Баскервилей — сущий щенок по сравнению с… А вот и местные Стэплтоны.

Те, кого он назвал именем конандойловского персонажа знаменитой повести о чудовище и его жертвах, появлялись один за другим. Подобно Гамову, они, кажется, весьма недурно ориентировались в темноте. Около десятка высоких, худых, изможденных людей соскользнули с прибрежных скал, вышли из толстых складок ночной тьмы, возникли словно из-под земли. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять: это те, кого именуют «бродячими», или «дикими»,гареггинами. Двигаясь удивительно бесшумно, они образовали и быстро сомкнули полукольцо, прижимая Гамова и Лейну к болотам.

— Твои собратья, — хрипло выговорила Лейна. — Пока не трогают… чувствуют в тебе своего… Да и ты!..

— И я, — отозвался Гамов, выставляя перед собой клинок и обводя его острием полукруг темных длинных фигур, — и я почувствовал, только запоздало… Тут, девочка, просто россыпь новых ощущений.

«Дикие» не спешили. Их движения были плавными, словно заторможенными, и эти плавность и заторможенность не совсем вязались с тем, что «бродячие» гареггины возникли словно ниоткуда — стремительно, разом, мгновенно. Их лица попали в полосу света, и неприятно поразило Гамова то, что глаза их были закрыты. Одинаковые гладкие, длинные, худые лица с сомкнутыми веками. Гамов взмахнул клинком, но они никак не отреагировали. И внезапно он понял. Сложно было не понять.

— Им не нужен я. Им нужна ты!

— Конечно, — выговорила она. — Еще бы!.. Я пришла к болотам за исцелением, а не за смертью, я убила их тотемное чучело!

— Поосторожнее со словами, Лейна, — бросил землянин, — у меня такое впечатление, что они все понимают и вот сейчас накажут!.. Прочь! Идите откуда пришли, мы вас не трогаем! Я не знаю, на каком дьявольском наречии с вами толковать, но я не хочу вас убивать и предупреждаю!..

Один из «диких» согнулся и, захватив обеими руками полные пригоршни липкой почвы, с удивительной прытью швырнул в Гамова. Костя махнул клинком, разбивая комки влажной земли. Лейна наклонила голову и, глянув исподлобья, дважды выстрелила — два изуродованных тела, рассаженных до переносицы, отбросило к основанию скалы-«ящера».

Ближний к землянину «дикий» гареггин, высоченный, костистый, широко раскинул в стороны руки, словно хотел обнять Константина (быть может, так оно и было), а потом разинул черный рот и заревел. Гамов замер, раздираемый противоречивыми, накатывающими одно на другое мощными чувствами. Умом он понимал, что эти, с закрытыми глазами, смыкающиеся полукольцом и отжимающие к черной кромке болот, — враги, их нужно и должно убивать. Но диким, схваченным чужой силой нутром, новыми инстинктами он противился этому. Такие же гареггины, как и он… Убить… Убить ту, что только что подняла руку на Большого священного червя…

У него исказилось лицо. Слизь убитого Лейной гигантского гарегга текла по лицу, от нее пылала кожа. Гамову стало жарко. Как будто внутри высвободился мощный источник энергии и толчками распределял по организму живой и щедрый огонь.

— Га-а-амов! — пронзительно закричала Лейна и, оказавшись возле него, отвесила землянину пощечину. Несколько гареггинов закричали, словно били их, а Гамов, замотав головой, бросился вперед, снес выставленную в его сторону голову, залепленную черными волосами, тычками локтей отбросил двух гареггинов, раскроил грудную клетку еще одному, а на лица «диких» легли одна за другой две бешено-зеленые вспышки. Это стреляла Лейна…

Они вырвались. Нет, в самом деле у них было очень мало шансов, и они подспудно сознавали это — как-никак привелось выстоять против доброго десятка «диких» гареггинов, пусть безоружных, — но они все-таки вырвались.

Уроки легкой атлетики, полученные Гамовым в детстве и ранней юности и помноженные на дикую мощь, вливаемую в жилы гареггом, были использованы сполна. Несмотря на то что береговая черта болот осталась далеко позади, в ноздрях невыводимо копошилось это мерзкое, сладковатое зловоние… Пискнула Лейна. Оказалось, что все эти несколько минут бешеного бега он почти тащил ее за собой; не исключено, что она даже падала. Впрочем, имеет ли значение, если они все-таки ушли?

— Зачем было нужно все это?! — воскликнул Костя Гамов, ныряя в низинку и наконец-то позволяя себе привалиться спиной к темному валуну. Лейна ответила не сразу, достаточно продолжительное время он слышал только ее сбивчивое, шумно рвущееся наружу дыхание. — Какого дьявола вообще было соваться на эти проклятые болота?! У меня вся харя в слизи этой твари!

— Какая тебе разница? — устало выговорила она. — Какая теперь тебе разница, если маленькая копия этой самой твари давно уже сидит в тебе и стала твоей частью?

— Да, — механически произнес Гамов и тут почувствовал, что ему очень холодно, что пальцы рук сводит какая-то неестественная судорога, такая, как если бы стоял сорокаградусный мороз. Гамов вдруг поймал себя на том, что ему очень хочется двинуть ОБРАТНО. Да!.. К линии болот, к черной, жирной почве, где из складок тьмы вываливают безгласные «дикие» с закрытыми, словно во сне, глазами, где тепло и спокойно… Константин поднялся на ноги и даже сделал шаг, но опомнился. Замер. Резко выдохнул, произнес по-русски: — Если у меня и была иллюзия, что я начал понимать этот чужой мир, так сейчас она сдохла. Пискнула и лапки кверху. Капут!

— Что?

— Так… Ничего. Я, кстати, спас тебе жизнь. Они бы тебя порвали. И вот чего тебе не спалось?

— Я вижу, тебя уже тянет обратно. У всех гареггинов так. Я читала в книгах, которые видела у дяди… Нежные болота — прародина гареггов, так что в некоторой степени и твоя прародина тоже. Уверена, что сейчас ты меньше тоскуешь по своей далекой голубой планете. Зов гареггов пересиливает…

— Нужно возвращаться, — тихо сказал землянин. — Неважно, тянет меня или нет. Нужно было мирно спасть у себя в палатках.

— Мне кажется, я тебя не приглашала с собой!

— Это так. Но все же, согласись, на моем месте ты тоже поинтересовалась бы, кто это бродит по ночам и спокойно пересекает периметр охранной системы.

— Да, наверное…

— Целительные свойства болот остались неизведанными, зато то, что может убить, показало себя лицом. И какое лицо… брр! Собратья по несчастью… Непонятно, где они живут, где оборудуют лежбища или что там… наша разведка ведь ничего не обнаружила.

— Элькан предполагает, что они живут в тоннелях под болотами.

Гамов прислонился спиной к камню, смиряя в теле крупную, мерзлую дрожь и стараясь переварить очередную новость.

— В каких т-тоннелях? Наверное, Элькан думает, что болота покрывают собой развалины какого-то древнего комплекса, имеющего прямое отношение к возникновению и жизни гареггов, а эти милые «бродячие» гареггины ютятся в незатопленных коридорах, так, что ли?

— Примерно, — тихо уронила Лейна. — Пока закончим. Сюда кто-то идет.

— Да, я слышу. Этот кто-то — мой десятник Мазнок, увязавшийся за мной с Этер-ла-Винга. Только он так пыхтит на ходу.

— Хорошо. Идем обратно в лагерь. — И, подойдя вплотную к Гамову, так что он хорошо различил черты ее лица в слепящей темноте ночи, добавила: — Надеюсь, ты все-таки не понял, что не одна лишь болезнь оторвала меня от земли Ганахиды. Идем, недогадливый человек с голубой планеты!..

«Теперь только идиот не догадается, — протащилось в его мозгу, — хотя в этом мире легко почувствовать себя недоумком…».

— Вот вы где! — закричал Мазнок, вскидывая над головой промасленный факел. — Я так и знал, что эти дурацкие маяки, которые повтыкал в землю наш предводитель, ни Илдыза не охраняют, раз каждый может вот так просто шляться по ночам!

— Помолчи, — оборвал его бывший комендант Этер-ла-Винга. — Не лучшее ты выбрал место, чтобы поминать Илдыза. Никакой дисциплины, — добавил он непонятно к чему и выбил зубами крупную дробь.

В ушах стоял низкий, унылый, давящий гул, словно Нежные болота звали, не отпускали. Его подташнивало. В печени копошились осколки недавней дикой боли. Нет, в лагерь, в лагерь!.. В палатку и спать, и больше никаких вопросов, никаких темных глаз Лейны! Видно, и здесь, на Шестом уровне Корабля, в землях Кринну, верна старая русская поговорка: утро вечера мудренее.

3.

Горн, Ганахида.

Акил и Трендам созвали Большой совет сардонаров.

Быть может, еще недавно многоустый Акил полагал, что он и его велеречивый соправитель Трендам сами сумеют крепко держать в кулаке власть не только над сардонарами, но и над огромным городом, упавшим к ним в руки как перезрелое яблоко. Ведь еще недавно казалось, что победа над Первым Храмом — это решающая победа, что ее последствия необратимы. Что теперь никто и никогда не пошатнет трон вождей сардонаров и что Большое гликко станет тем ритуалом, который закрепит владычество Акила и Грендама на долгие годы и десятилетия.

На деле оказалось иначе. Большое гликко захлестнули волны городского наводнения, устроенного врагами сардонаров. Волны нарастающего в народе недовольства обещали быть не меньшими… Мудрый Акил поспешил отказаться от вредных иллюзий и привлек к управлению городом и движением людей, среди которых имелись и такие, что не питали к Акилу личной приязни. Однако же вождям сардонаров были нужны их знания, их опыт, от которого они было отказались после триумфального штурма Первого, после падения тысячелетней твердыни. В сформированный лично Акилом Большой совет сардонаров вошли и те, кто был сардонаром только по названию. Имелись и такие, кто в свое время учился и работал в Академии Обращенных. И бывшие жрецы. И те, кто состоял в Ревнителях. Более того, Акил освободил и привлек к работе в Совете некоторых из тех иерархов Храма, которые были взяты в плен при штурме и предназначены к закланию в неудавшемся Большом гликко. Акил умел убеждать… Впрочем, не надо забывать, что и сам Акил вышел из стен Храма.

Рыжеволосый соправитель выступил на Большом совете через несколько дней после того, как комендант крепости Этер-ла-Винг исчез вместе со всем гарнизоном. Он сказал:

— Мы не хотим видеть главной опасности. Разброд и шатание в народе — это, конечно, тревожно, но я и Трендам удерживаем толпу в узде. Город очищен от развалин и трупов. Удалось решить вопрос с провиантом, притом что людоедство большей частью искоренено…

— Да, пришлось казнить больше сотни нарушителей эдикта о запрете каннибализма, — подал голос один из членов Совета. — Я ратовал за введение полного запрета людоедства, в том числе и ритуального, однако ты, мудрый Акил, выступил против.

— Что ж поделать, если его соправитель Трендам сам людоед… — вполголоса подал кто-то реплику.

— Тем не менее все это лишь мышиная возня по сравнению с тем, что нам еще предстоит свершить, — продолжал Акил, пропустив мимо ушей эти слова, — а именно получить истинную власть. Власть не только в землях Ганахиды, но и на всех Уровнях. Мы впитали силу Храма. Теперь нам следует поступить так же и с Академией, детищем Леннара и Обращенных. Легко сказать, сложно сделать. Обращенным открыты великие знания, переданные им самим Леннаром, однако же люди Академии слишком слабы и нерешительны, чтобы дать ход вверенной им силе. Они никак не могут увидеть истину. Не для того Лен-нар открывал нам подлинную суть этого мира, чтобы медлить и прозябать в нерешительности! Обращенные ввергли Верхние и Нижние земли в смуту. Мы довольно уже ждали, и именно нам следует взять власть над древними святынями и тем, что именуется Центральным постом.

Акил вскинул руки и выговорил:

— У нас есть нужные люди. Мы все тут собравшиеся ничем не уступаем лучшим умам Академии. Мы лучше используем возможности, переданные нами нашими предками-Строителями. Я собрал вас для того, чтобы сказать: довольно бессмысленной бойни. Недавно мы подвели окончательный итог того, сколько погибло при штурме Первого, в городских волнениях и при наводнении, которое устроено врагами во время Большого ритуального гликко. Это печальная цифра…

— В основном это чернь, — сказал другой член Большого совета сардонаров, не так давно бывший иерархом Первого Храма и входивший в Конклав жрецов, а теперь перешедший на службу к новым хозяевам. — Среди погибших не так много действительно полезных людей. В порыве откровенности ты называл таких людей «убойным мясом», мудрый Акил. И я не могу сказать, что ты сильно заблуждался. Чтобы бороться с Академией, нужно знание. Конечно, сейчас к нашим услугам вся тысячелетняя мудрость Храма, но и ее может недостать. Обращенные были куда ближе к Леннару, чем мы. Нужно это помнить. И вот совсем недавно у нас был великолепный шанс разом все поправить, и он был упущен бездарно, безвозвратно!..

— Довольно об этом, — быстро сказал Акил, — сделано все, чтобы найти его. Другое дело, что у нас мало людей такого уровня подготовки, чтобы они могли хотя бы… хотя бы попытаться остановить Леннара.

— Остановить?

— Да, остановить. И почтительно попросить вернуться. Никто не посмеет теперь тронуть его. Потому что в народе вовсю гуляет новое толкование его гибели с последующим «воскресением»: дескать, сардонары разрушили темницу бога, убив Леннара, но божество решило вернуться в это узилище. И теперь оно священно. Тело Леннара священно, понимаете, что говорит народ? Никто не посмеет теперь коснуться Леннара и мизинцем, даже я!.. — Глаза Акила потемнели, когда он договаривал эту фразу.

Тут вступил еще один голос. Этот звучный баритон принадлежал одному из тех, кто осмеливался почти открыто оспаривать мнения Акила и прорицателя Грендама. При этом Эльмаут (таково имя этого человека) прекрасно осознавал, что хватит одного приказа Акила своим гареггинам или призыва Грендама к черни, чтобы жизнь несогласного повисла на волоске, а тот волосок оборвался и от дуновения ветерка. Эльмаут сказал:

— Ты созвал нас, мудрый Акил, но все-таки ты не можешь до конца открыть нам свои тревоги. А это неверно. Более того, в этом месте и в это время такая скрытность преступна!..

Высокое собрание зашумело. Мало кто мог принять, что в соправителя сардонаров Акила бросаются словами, созвучными вот таким: «преступность», «ты не можешь, Акил»… Эльмаут бестрепетно вел свою речь:

— Ты говоришь об угрозе со стороны Обращенных. А между тем в Академии есть верные тебе люди, и угроза легко может быть предупреждена! Ты говоришь об угрозе со стороны остатков Храма и великодушно подчеркиваешь, не забываешь, что многие из нас вышли оттуда, в том числе и ты! И освобожденные тобой иерархи Первого, что находятся здесь, готовы служить тебе за твое великодушие, но… Лучшие сыны Храма уже поняли, что время господства Благолепия прошло и наступает новая эра. Эра сардонаров. О какой угрозе со стороны Храма можно говорить? Разве — жалкие последыши, не сознающие еще ничтожности своих потуг… Нет! Главная опасность коренится в другом.

— Эпидемия, — сказал кто-то.

— Бойня в шлюзе… Люди Леннара и он сам были заражены амиацином, — скользнуло в зале.

— Я тоже говорил, что были приняты меры… но недостаточно… и…

— Нужно было огнем!.. — послышался чей-то патетический возглас, а Грендам, стоявший за спиной Акила, принял приличествующую случаю позу.

— Да! — с жаром подхватил Эльмаут. — Всем известно, великий Акил, что ты предпринял все меры предосторожности, чтобы упредить широкое распространение болезни… Всем нам теперь известно и то, что именно амиациновая лихорадка выбила целое поколение Строителей, тех, кто создавал этот Корабль, наш мир.

— Да из Строителей и уцелели только великий Лен-нар, да святится имя его, и Элькан, коего следы сейчас затерялись, — подал голос Трендам. Непонятно зачем ему понадобилось говорить то, о чем знали все без исключения члены Большого совета сардонаров.

Эльмаут, впрочем, сделал паузу, ожидая, пока умолкнут под сводами раскаты громового голоса второго соправителя, и закончил:

— Но случилось так, что мер твоих не хватило, чтобы сдержать распространение мора. Благодарение всем богам, что очаги эпидемии своевременно погашены. Но ни от кого не утаится, что зловещие симптомы «длинной» лихорадки обнаружены у нескольких дворцовых слуг и прислужниц, а внезапно вспыхнувшая в предместье Горна «быстрая» лихорадка выбила целый квартал и не распространилась только потому, что дома этого квартала были оцеплены и сожжены вместе с людьми.

— И это было сделано по моему приказу, — негромко уронил Акил. — Более того, я приказал провести тщательное расследование и установить, КАК амиацин мог попасть на окраину Горна и с КЕМ… В чем же ты, любезный Эльмаут, видишь мою ошибку, мой недосмотр?

— Я не в силах умалить твою мудрость и тонкий расчет, о Акил, — вкрадчиво начал Эльмаут, — однако и ты при твоем уме неспособен предусмотреть всего. Я хочу сказать, что ты скрывал от Совета, как близко мы стоим от всеобщей катастрофы. О, не этот потоп на Большом гликко и даже не штурм Первого!.. Они покажутся нам лишь малой жертвой на фоне того, что ниспоследует, если разразится эпидемия. Здесь нас пятьдесят человек, и каждый заслуживает доверия, — понизив голос, продолжал Эльмаут, — пусть они знают, что «длинная» лихорадка бродит совсем рядом, что ее подхватили близкие тебе люди, мудрый Акил. Например, твоя исчезнувшая племянница. Где она, о мудрый Акил?

Рыжеволосый правитель сардонаров вскинул руку, гневно призывая к вниманию, но Эльмаут успел еще договорить:

— Мы дышали одним с ней воздухом и потому вправе знать! Эта Лейна!.. Да и сам мудрый Акил очень много скрывает от тех, кого он облек, по собственным словам, своим доверием! Что, к примеру, ты, славный Акил, делал в катакомбах под Первым Храмом больше суток?

Невообразимый шум поднялся в высоком собрании. Кто-то не особо дальновидный шепотом высказал мысль, что наглый обличитель Акила в общем-то уже труп и вообще хорошая мишень для бей-инкаров и хванов гареггинов, входящих в охранный круг рыжеволосого вождя. Акил, впрочем, начал так, что все мгновенно замолчали. Его слова замечательно легли на разогретую аудиторию, сковав ее размеренным, острым холодом:

— Эльмаут совершенно ПРАВ.

Стоящий за его спиной Трендам принялся сморкаться, что являлось одним из вернейших признаков удивления.

— Эльмаут совершенно прав, и я рад, что он поднял этот вопрос о доверии. Я сам собирался рассказать Большому совету о своем замысле, но считал это несколько преждевременным. Ваш товарищ убедил меня в том, что нет, не преждевременно. Мое посещение подземелий Первого — часть одного огромного замысла. Если этот замысел реализуется, мы возьмем власть над Кораблем. Полную и безраздельную. И то, что сейчас вас пугает, послужит отличным инструментом для достижения целей. Я имею в виду эту грозную амиациновую лихорадку — и «короткую», и «длинную». Есть способ совладать с ней. Или повернуть все так, что мор будет не так уж и важен. Существует план. И вот что я скажу…

Собрание слушало вождя сардонаров затаив дыхание.

Глава вторая. СВЯТОТАТЦЫ.

1.

Утро в лагере Элькана началось с бодрого и жизнерадостного мордобоя.

Сцепились Мазнок и несносный нанотехнолог Хансен, который со времени высадки в шлюзе получил уже столько ссадин и тумаков, что, верно, забыл свою наноспециализацию и обратил внимание на более габаритные объекты. Таким объектом, без сомнения, можно было признать тучного и объемистого десятника Мазнока, который возил длинного и жилистого американца по влажной траве, миролюбиво приговаривая:

— Не ешь мою еду, не трогай мою еду!

Выяснилось, что Хансен разжился в палатке Мазнока съестными припасами, а именно — продуктом под практически итальянским названием «божотто». Продукт представлял собой куски грубо рубленной вареной свинины, уложенной между печеными темно-серыми хлебцами и пластинами кислого белого сыра. Эти многоэтажные нагромождения напомнили Хансену родную макдоналдсовскую кухню и разожгли аппетит, а американец, несмотря на худобу, был весьма прожорлив. Походный мешок Мазнока стоял у входа в палатку, так что порыться в нем с точки зрения воровской техники было совсем несложно.

У бедняги Хансена уже заплыл правый глаз, одежда была в буро-зеленых травянистых разводах, а помимо неразборчивых ругательств он плевался щедро окровавленной слюной. Кажется, справа во рту недоставало одного зуба. Мазнок торжествовал. Увидев своего подчиненного в позиции ликующего победителя, Костя Гамов принялся оттаскивать тушу десятника в сторону. Ему помогал китаец Ли Сюн и кто-то из природных ганахидцев.

Общими усилиями Мазнока удалось стащить с помятого, бледного, злого Хансена. Американец вскочил на ноги и, нащупав во рту унылый осколок зуба, заорал:

— Скотина, ублюдок, stinkin' shit, motherfucker! Что же мне теперь, из-за твоей вонючей жратвы без зубов ходить, как эти твои долбаные земляки? Может, ты мне своего дантиста порекомендуешь, засранец?

— Тише, тише, — увещевал его Элькан, — что вы так орете? В чем дело?

— Эта жирная скотина… Я американский гражданин! Я!.. Мне!..

— Боюсь, сюда не дотянется и упитанная лапа дяди Сэма, — печально сказал кто-то из землян.

— Ударил меня ногой! — не унимался Хансен, плюясь во все стороны кровавой слюной и щупая свой несчастный зуб. — Не знаю, где он шлялся, только у него все сапоги в какой-то вонючей грязи!

— В самом деле, — негромко сказал Элькан, а потом ему на глаза попалась и обувь Гамова, и стройные ноги Лейны в узких шнурованных сапогах…

Лейна взглянула на Гамова. У того были красноватые, припухлые от бессонницы глаза, в которых стояла темная, неосознанная тревога. Остаток этой ночи он проворочался в обрывках полубдения-полусна, время от времени впадая в дремоту.

— Поговорим после утренней поверки, — сказал Элькан.

В так называемой утренней поверке, включавшей в себя перекличку и торопливое поглощение утренней пайки, не приняли активного участия три человека: страдалец Хансен вообще отказался от еды, а у Гамова и Лейны были совершенно отсутствующие лица. Как будто их тут и нет. Уж конечно их занимали совсем не маслянистый питательный взвар и не волоконца бледного мяса с хлебцами, составлявшие завтрак, — и даже не фирменное мазноковское божотто, которое тот великодушно предложил всем товарищам по отряду…

— Вы ходили к Нежным болотам, — без предисловий начал Элькан, когда он и Лейна с Гамовым обособились от остальных в укромной рощице в сотне шагов от лагеря. — Можете даже не отвечать. Верно, у вас выдалась интересная ночь.

— Это верно, дядя Марк, — по-русски ответил Константин, — но вот только ты тоже много что от меня скрываешь. Ты вообще крайне скрытный человек. Только сейчас мы не в том положении, чтобы таиться друг от друга. Лейна вчера сказала, что у вас с ней общие цели, дядя Марк. Она, кажется, даже хотела рассказать, что это за цели, однако тут из болота вылезло милое существо, до крайности похожее на непомерно разъевшегося червя-гарегта. Ну и разговор не состоялся.

— Хорошо, — отрывисто сказал Элькан, — излишнее знание вредит, это я знаю по себе, но раз уж так все повернулось… Мы стоим перед большой кровью, Костя. Мор, бойня, страх. Сейчас уже понятно, что второй амиациновой эпидемии не избежать. Джинн выпущен из бутылки, как сказали бы на Земле…

— Эти страшилки я слышал уже много раз. Пугать не перепугать… Что дальше?

— У нас есть возможность найти пути к спасению, — заговорил Элькан. — Сейчас сложно разобраться, кто кому противостоит, кто на чьей стороне. Обращенные перебегают к сардонарам и наоборот, остатки разгромленного Храма во главе с разобщенными иерархами мечутся, банды, сколоченные всеми бывшими из разного сброда, шарят по землям Верхним и Нижним. Ничего. Этому недолго продолжаться. Появится один общий враг: эпидемия. Ее тоже можно направлять, но это задача совсем другого порядка, чем, к примеру, брать и разрушать города. Победит и выживет тот, кто победит Большой мор. И Нежные болота имеют к этому самое непосредственное отношение.

— Лейна уже говорила… Какое именно отношение? Ну дальше, дальше!

— Тебе никогда не приходило в голову, кто такие гарегги?

— Приходило, — тихо ответил Гамов. — Уж конечно приходило.

— Ну и?.. Попробуй сформулировать.

— Да что ты, дядя Марк, в самом деле? Ну форма жизни, существующая в симбиозе с крупными… с крупными млекопитающими.

— Не с млекопитающими, а именно с людьми. Гарегг в лошади или ином домашнем скоте — большая редкость. Интересно, правда? А все дело в том, что гарегг подогнан именно под условия человеческого организма.

— Что значит — подогнан?

— Я хочу сказать, что гарегг не что иное, как саморегулирующаяся медицинская система, точнее, то, во что эта система эволюционировала за много веков. Гарегг — такое же творение Строителей, как и этот корабль. И жаль, что я, будучи современником Строителей, узнал об этом совсем недавно. Гарегг предназначен для оптимизации всех жизненных сил организма, мобилизации его резервов. Его применяли на опасных работах, — скажем, в открытом космосе или в иных экстремальных условиях. Система обеспечивала выживание тогда, когда это считалось невозможным до внедрения гарегга. Частичная регенерация утраченных органов, пять-шесть часов без кислорода, существование в высокотемпературном режиме, ну и так далее… Когда пятнадцать веков назад началась первая амиациновая эпидемия, гарегга попробовали применить как панацею… Далеко эти попытки не зашли. Медицинский центр, где велась вся работа по гареггам и их применению в деле излечения амиациновой эпидемии, был разгромлен мятежниками, сторонниками Купола. Все ученые и врачи убиты. Дальше уже по накатанному сценарию: техногенная катастрофа, и вот на месте медицинского центра — новая Язва Илдыза…

— Нежные болота, — утвердительно уронил Гамов.

Элькан кивнул.

— Эти сведения о рукотворных гареггах и о том, что на месте Нежных болот раньше существовал большой храм медицины, раскопал мой дядя Акил, — подключилась Лейна. — И…— Было видно, что она мучительно подбирает слова, что ее лексикона не хватает для характеристики новых, органически чуждых ей, девушке позднего Корабля, понятий.

Элькан пришел ей на помощь:

— Акил наткнулся на информацию о технологии тотальной очистки организма, но в силу своей научной и культурной ограниченности не сумел до конца понять и истолковать важность этого открытия. Собственно, он один все равно не сумеет воспользоваться знанием о том, что амиациновая лихорадка все-таки излечима. У него нет оборудования, нет специалистов. Специалисты и кое-какое оборудование есть у Обращенных, но, сам понимаешь, к врагу за помощью не идут. Хотя у меня есть подозрения, что кое-кто из Обращенных работает на Акила. В рядах Обращенных разброд и шатание, это известно всем. Утечка информации в такой ситуации не редкость…

— Панацея мутировала в гарегга? Хорошенькие шутки, — прокомментировал Гамов. — Да, мне известно, что болезнь не привязывается к гареггинам. Но выходит, гарегг еще и лечит?.. Значит, Леннар…

— …Заставил тебя проглотить личинку гарегга как лекарство. Как единственное средство от смертельного недуга. И сам… Насколько я могу оценивать его состояние заочно, у Леннара — вялотекущая «длинная» лихорадка, которую способен остановить и закапсулировать гарегг. Он принял единственно уместное в этой ситуации лекарство. И великодушно подлечил и тебя, пока ты ничего не понимал. И раз уж пошла такая пьянка, — продолжал Элькан на чистом русском языке, — скажу тебе, Константин, что недоговаривал тогда, в крепости Этер-ла-Винг: личинки, которые проглочены тобой и Леннаром, единобрюшные, так что теперь между вами установлена связь… Ты единственный, кто может почувствовать и выцелить Леннара — в буквальном смысле этого слова — нутром. Вот такая петрушка…

— Понятно… Гарегг очищает организм… А если вовремя его не извлечь, он вырабатывает свой ресурс и начинает отравлять тебя изнутри, ну и в конце концов убивает. Осталось понять, как эта штука извлекается, а раз никто до сих пор не сумел извлечь, то получается — НИКАК.

— Ну почему же? Тут есть следующее звено цепи, на первый взгляд очень неожиданное, а на самом деле вполне даже логичное и обоснованное. Большие транспортеры. Те, что работают по органике. Только они могут разъединить организмы гарегга и носителя… Разбирают гареггина как матрешку.

Гамов скривил губы и произнес:

— Матрешку! Что же ты не рассказал мне всего этого раньше?

— Да я сам многое узнал совсем недавно, — повторил Элькан. — Много есть такого в мирах, что я еще не разумею. Как там у этого вашего Шекспира?..[45].

— Какой, на х…, Шекспир?! — взвился Константин. — Тут как ни крути, а все равно выходит — подыхать, а ты со своим Шекспиром, дядя Марк!

— Со своим? В свое время это как раз ты меня засадил читать разного рода классику Земли… — усмехнулся Элькан.

— И что же ты намерен делать дальше, дядя Марк? — на родном языке продолжал Гамов. — Твой негласный союз с племянницей вождя сардонаров вообще придает делу особую пикантность. Мне чем дальше, тем больше кажется, что ты не гнушаешься ничем, лишь бы достигнуть положительного результата в своих разработках и экспериментах.

— Леннар в свое время говорил про меня то же самое, — нахмурившись, ответил Элькан. — Потому я и попал в «бледный список» Академии и теперь должен быть уничтожен. Нет, Обращенные вполне могут исполнить это, если со смертью доброй половины своих вожаков и исчезновением Леннара у них совсем иссякли мозги. Только им же хуже… Да бог с ними!.. — встряхнулся Элькан и повел головой. — А что касается Лейны, так она будет очень полезна в нашей миссии. Тем более что начинается самое интересное и опасное. Ведь мы на месте! А теперь хватит болтовни, сегодня будет трудный день. В лагерь!

И Элькан удалился, оставив Гамова и Лейну в чахлой роще с глазу на глаз. После того что Константин только что услышал от своего «дяди Марка», желание выспрашивать у племянницы Акила еще что-то напрочь исчезло.

— Я знаю, что тебе не нравится мой мир,— вдруг сказала она словами почти всего из того, недавнего, сна.— Но ты должен делать так, как говорит Элькан, если хочешь когда-нибудь увидеть свой собственный мир. Свою Землю.

— У меня вроде и своя голова на плечах есть, — довольно резко ответил Константин, но тут же сбавил обороты и договорил: — Кстати, я этому вашему великому Леннару прихожусь в некотором роде не чужим, что ли.

Лейна не ответила.

Через несколько минут отряд снялся с привала и самым скорым маршем проследовал в направлении Нежных болот.

2.

Транспортный шлюз № 2, три дня спустя.

Вторая вылазка майора Неделина, предпринятая согласно приказу главы Академии Алькасоола, оказалась не столь бескровной, как первая. Его группе, в которую помимо нескольких землян входили еще десять Обращенных, пришлось выдержать весьма напряженную схватку с разбойничьей шайкой, ядро которой формировали бывшие Ревнители и Субревнители. Вследствие этого обстоятельства бой оказался кровопролитным: братья ордена Ревнителей, и бывшие, и нынешние, славятся своей боевой выучкой. Майору Неделину привелось ощутить на себе мощь ударов и крепость защиты такого Ревнителя, и, хоть своего соперника он уложил (а с ним двоих других, впрочем серьезно уступающих в мастерстве храмовнику), некоторые его товарищи по оружию оказались менее счастливы в бою. Неделин с сожалением констатировал смерть семерых людей, вышедших в рейд под его командованием; из них два уроженца планеты Земля.

Однако смерть не была напрасной: впервые с момента памятной битвы, в которой были перебиты люди Леннара, Обращенные сумели установить полный контроль над шлюзом. Следует помнить, что этот шлюз являлся единственным приведенным в совершенную исправность, следовательно — единственным выходом из Корабля в открытый космос.

Это обстоятельство не могло не волновать землян, волею обстоятельств оторванных не только от родной планеты, но и от товарищей по экипажу. Впрочем, многие уже склонялись к мысли, что люди под командованием Неделина, те, которые влились в ряды Обращенных, — единственные уцелевшие, а остальные погибли. Профессор Крейцер, капитан космической станции Епанчин, Абу-Керим, иные…

Майор Неделин надвинул на глаза черный полуобруч поланта— индивидуального прибора связи, который до этого момента покоился на голове землянина на манер диадемы. Полант, изготовленный полтора тысячелетия назад, тем не менее работал великолепно и давал иллюзию полного контакта с вызываемым субъектом. Вот и сейчас, отрешившись от всего, что происходило в огромном гулком шлюзе, Неделин активировал личный код главы Академии, и тотчас же в виртуальном пространстве перед глазами майора возникла высокая фигура Алькасоола. Он молча выслушал доклад Неделина, а затем поверхностное заключение двоих экспертов о состоянии находящейся в шлюзе техники — космической станции землян, их же шаттла, а также разваленного выстрелом из плазмоизлучателя космического челнока, на котором не так давно собирались отправиться с Корабля Леннар и его люди. Омм-Алькасоол, казалось бы, пропустил мимо ушей очередную, верно, сотую за эти недели просьбу предпринять попытку выйти на контакт с Землей. Когда же Неделин наконец умолк, обескураженный отсутствием какой бы то ни было реакции со стороны главы Обращенных, тот наконец подал голос. Однако речь зашла вовсе не о том, чего ждал Неделин, не о сигнале на Землю.

Но уже после третьей фразы Алькасоола майор даже подпрыгнул на месте и едва не выронил оружие. Его люди, наверно не знакомые еще с таким экспансивным поведением своего непосредственного начальства, замерли и смотрели во все глаза, хотя, конечно, и не могли слышать, что говорил Неделину омм-Алькасоол.

А говорил преемник Леннара вот что:

— Я не обманулся в тебе. Но работа по зачистке шлюза отступает на второй план, тем более что теперь сюда вернутся строители и наладчики для возобновления работ. Тебе же вменяется в обязанность переместиться в заданные координаты близ города-государства Дайлема, где около одной из так называемых Язв Илдыза проявились твои земляки, люди из Великой пустоты. — Время от времени Алькасоол позволял себе выражения из лексикона храмовников, отдавая тем самым дань памяти. — Это сообщили наши лазутчики с Шестого уровня, и сомневаться в достоверности этих сведений не приходится. Ты и приданные тебе люди входят в состав большого отряда, которым командует альд Каллиера, Обращенный из Ланкарнака. Ты переходишь под его начало. Мелкие указания получишь позже от моих помощников. У тебя, я смотрю, созрели вопросы?

— Да!

— Задавай. У нас мало времени. Ну?

— Как много моих земляков возле Дайлема?

— Лазутчики говорят о пяти-шести. Они в составе группы приблизительно из трех десятков человек. Еще?

— Кто эти остальные? Они имеют отношение к сардонарам?

— Установлено, что среди них несколько бывших сардонаров. Так, опознана Лейна, племянница самого Акила. Еще?

— Не опознан ли кто-либо из моих земляков? На принудительном медицинском освидетельствовании мы давали подробные описания членов экипажа, составлен комплексный портрет каждого из них.

— Ну донесения с Нежных болот не настолько детализированы, чтобы определять, кто какое имя носит, — строго ответил Алькасоол. — Но однако же имя одного человека установлено. Его опознали наши лазутчики, еще бы! В лагере на болотах его называют профессором Крейцером, а нам он известен как Элькан. Чрезвычайно любопытный тип, ведь в свое время он вызвал гнев самого Леннара. Именно его фигура привлекла к себе пристальное внимание Академии, именно из-за него мы, с большим, между прочим, риском, перебрасываем силы на Шестой уровень. В Кринну, к Нежным болотам…

— Элькан? Тот, кого мы называем профессором Крейцером? Так это же научный руководитель проекта «Дальний берег», о котором мне пришлось рассказать, — уже совершенно взяв себя в руки, выговорил майор Неделин. — Так он вам известен? Но как… как это возможно? Ведь он… прилетел с нами!

— Это не так, — просто ответил глава Обращенных. — Но сейчас не это главное. На вас возлагается миссия — схватить и обезвредить Элькана, профессора Крейцера по-вашему. Он внесен в «бледный список» — список врагов Академии и лично Леннара, который всегда с нами, где бы он ни был.

— Вы даете нам все новые и новые задания, а между тем мы давно уже ждем обещанного.

— Вы говорите об установлении контакта с голубой планетой? Как только вы осуществите данную миссию, мы вернемся к этому вопросу. Тем более что ученые Академии совершенствуют настройки передатчиков Корабля… Все. Выполняйте, Неделин!

3.

Нежные болота, несколько дней спустя.

— Они не сумеют перебраться через периметр оцепления. Хотя, конечно, их отвага заслуживает похвалы. Мальчишки, мальчишки!.. Удивительно отважный народ во всех мирах, на Земле ли, в Кринну ли, — улыбнулся Элькан, наблюдая за тем, как несколько крошечных черных фигурок мельтешат у матово поблескивающего контура силового поля.

— Мне тоже нравятся здешние подростки, — сказал Абу-Керим. — Недавно я наблюдал, как двое таких милых созданий подожгли таверну. Хозяин таверны поймал одного и отрубил тому топором правую руку и левую ногу, а потом поставил в позицию и дал пинка. Тому удалось пробежать шагов сто, пока он не истек кровью. Удивительно чуткими людьми населена здешняя земля.

— Замолчите, вы отвратительны, — басом прервала его Элен Камара.

— Так ведь это не я отрубил мальчонке руку и ногу, в самом деле! — недоуменно пожал плечами Абу-Керим. — Хотя способ наказывать за воровство примечательный, ничего не скажешь…

Это изречение постарались обойти молчанием. Хотя той же Элен Камара подобная сдержанность обошлась довольно дорого.

Вот уже шестой день на Нежных болотах шли РАБОТЫ. Суть и конечную цель этих работ понимали даже не все в них участвовавшие, но тем не менее мало кто рисковал вмешиваться в этот, с позволения сказать, процесс и тормозить его. Со стороны выглядело примерно так.

К массивной скале, высившейся на береговой черте Нежных болот, прикреплена тонкая металлическая балка, вторым своим концом уходящая на несколько сотен метров от берега. Поддерживала эту вторую оконечность только гравиплатформа (сродни тем, на которых передвигались гареггины Акила, только втрое больше), но и она не стояла на месте, а выдвигалась все дальше в глубь Нежных болот. В этом месте ширина зловещей топи достигала нескольких километров, так что для полного пересечения ее потребовалась бы балка вдесятеро длиннее. Однако это обстоятельство совершенно не смущало Элькана, который вместе с уже упомянутыми выше спутниками — Абу-Керимом, Элен Камара, а еще Бер-Ги-Даром — стоял на той самой гравиплатформе и смотрел приблизительно с высоты пятиэтажного российского дома на то, как под ним расходятся, чавкая, булькая, завывая и испуская иные выразительные звуки, черные волны. По всей длине к балке крепились до десятка массивных чашевидных предметов размером приблизительно с голову человека. Из перевернутых этих «чаш» лился зеленоватый дымок и свивался в петельки, спиральки, неясные нежные кружева, похожие на те, что надевают модницы Ланкарнака или Горна в солнечный праздник Желтого Паука. Кружева?.. Точно по линии длиннейшей балки в толще болот образовалось что-то вроде гигантского рва, шириной метров тридцать, глубиной же от десяти до ста. И ров продолжал углубляться. Неудивительно. Чаши были рабочими элементами телепортеров. Жидкие «стенки» котлована закреплялись силовым каркасом.

Фрагмент береговой линии, к которому примыкала странная эта конструкция, был обнесен барражем из уже знакомых маячков охранной системы. У маячков постоянно толпились зеваки из соседнего села и даже из самого Дайлема.

«Бродячих» же дайлемитов не наблюдалось. Эти существа предпочитали выглядывать по ночам. И тотчас же скрываться. Но люди из отряда Элькана уже начинали получать представление о том, ГДЕ их искать. И зачем это нужно. Собственно, эти страшные, но по-своему глубоко несчастные люди — «дикие» гареггины — не могли служить ни промежуточной целью, ни каким-то серьезным препятствием.

Бедствий следовало ждать совсем не оттуда.

Элькан координировал всю работу. Наконец-то он сумел поставить ее так, что никто не задавал дополнительных вопросов, а всецело сосредоточился на своем сегменте работы. Гамову досталось одно из самых интересных направлений. В определенной степени фронт работ был уже известен ему, еще бы!.. Элькан поручил ему доставку комплектующих к Большим транспортерам из подземелья крепости Этер-ла-Винг. Как бы то ни было, это оказался единственный разведанный и проверенный склад с важнейшей техникой на Корабле. И искать другие не было смысла. Да и времени.

Гамов и выделенная в его распоряжение группа доставили к Нежным болотам чашевидные ускорители Больших транспортеров.

— Из Этер-ла-Винга?! — воскликнул Константин, когда добрый дядя Марк только поручил ему эту небезопасную миссию, — Очень хорошо! Осталось уяснить технические детали этого подвига…

— Не следует думать, будто чашевидные ускорители к Большим такая уж невообразимая махина, — строго проговорил Элькан. — Нет, конечно, бывают и такие, что достигают в диаметре пятисот метров, но те орбитальные и для внутреннего пользования не предназначены. Те, что должен доставить ты, совсем небольшие. Размером с человеческую голову… Правда, на расконсервирование отсеков хранилища может уйти немало времени. Собственно, по этой причине мы и не сумели забрать комплектующие при оставлении Этар-ла-Винга.

— А что изменилось сейчас? — холодно спросил Гамов. — У выходного портала, через который мы будем выгружаться из тоннеля в заданный квадрат в Ганахиде, вполне может быть охранный пост. Равно как и в любой из трех точек выхода на поверхность, которые имеются в тех координатах. Ты же сама говорил, дядя Марк!.. Кроме того, никто не гарантирует нас от засады в самой крепости. Я не подвергаю сомнению твой приказ. Просто для того ли мы так спешно покинули крепость Этер-ла-Винг, чтобы сейчас, спустя всего несколько дней, отправлять туда убойную команду?

Глаза Элькана сощурились, превратившись в две узенькие, жесткие щелки, лучившиеся раздражением и досадой.

— Убойную? Ты хочешь сказать, что я отправляю вас на убой? Даже при том, что я хочу придать тебе лучших людей — Лейну, Абу-Керима…

— Какие повороты сюжета… Кто бы мог помыслить, что Абу-Керима зачислят в категорию «лучших людей», — саркастично пробормотал Гамов.

— Оставь эту дурацкую манеру цепляться к словам и выворачивать их наизнанку! — гневно загремел Элькан. — Довольно. Я тебя понял. А теперь ты послушай меня. Во-первых, оспаривать приказы по меньшей мере глупо, а в создавшихся условиях…

— Я и не думал оспаривать!

— …а равно обсуждать — преступно! Ты что же думаешь, я отправлю хотя бы кого-то на верную смерть? Сейчас, когда каждый верный человек на вес золота, даже на вес наполнителя контроллеров двигательной системы звездолета!

— Я понял, — сказал Гамов. — Готов выполнять. Кроме тех, кого ты уже назвал, дядя Марк, я могу рассчитывать на Мазнока?

— Нет. Мазнок останется здесь. В Ганахиду отправятся только те, у кого имеется иммунитет против амиациновой лихорадки. У тебя он даже двойной: ты землянин и к тому же гареггин.

«Его не переделать, — мелькнуло тут в голове Константина, — впрочем, как почти любого человека. Вода не сжимается, разве под страшным давлением, а человеческая суть не меняется, разве… ну как с водой. Снова эта страшная закрытость! Откуда ему известно, что у землянина есть иммунитет против амиацина, откуда такая уверенность? Наверняка дошел до этого опытным путем. И кто тогда подопытный? Выбор невелик. Ладно, и не это вовсе сейчас главное…».

— Вероятность эпидемии в землях Ганахиды велика, — закончил Элькан. — Тебя она не затронет, но все равно будь предельно осторожен… гареггин. Никакого успокоения! У тебя свой крест.

Гамов и вверенные ему люди отправились к ближайшей точке входа в сеть лифтовых шахт, чтобы скорейшим образом вернуться в земли Ганахиды. И в самом деле, на выходе из портала, оборудованного в узкой голой балке в десяти белломах от крепости Этер-ла-Винга, не было и намека на пикет. Однако же в глубине оврага обнаружена свежая земляная насыпь, и зоркий взгляд смог разглядеть почти засыпанную почвой человеческую руку. Судя по ритуальной татуировке на запястье, принадлежала она сардонару второй степени посвящения.

По пути в крепость маленький отряд не встретил НИ ДУШИ. Верно, это сбывались зловещие и туманные предсказания Элькана, данные неясно, полунамеком, в расчете на догадливого слушателя. Несколько раз люди Гамова натыкались на свежие подпалины на земле, как будто тут разлили масло и подожгли. Еще теплая земля казалась разрыхленной, а может, так оно и было: тут рыли…

По пути к крепости они встретили полностью сожженный Малый Катрог, село, жители которого поставляли в крепость продовольствие и фураж и потому имели привилегию безнаказанно передвигаться по всей округе. Сейчас — никого. Крепость встретила посланников Элькана зловеще распахнутыми воротами, черными стенами и огромным черным горелым пятном посреди внутреннего дворика.

— Ясно, — тихо сказал Гамов, разглядывая горстку жирного серого пепла у стены смотровой башни, — не надо гадать, что согнало людей с насиженных мест и заставило убраться даже квартирьеров из твоего, Лейна, отряда, распущенного по окрестностям. Страх. Конечно, страх. Так не боятся мечей и не боятся огня. Они испугались эпидемии. А что? Довольно одного человека с открытой формой «короткой» амиациновой лихорадки, чтобы воспламенить окрестности. Вот они и воспламенили!.. Прошлись очищающим огнем, как инквизиторы в Средние века. Верно, извели все запасы масла…

— Если все так, отчего же эпидемия вспыхнула именно сейчас, ведь ее ожидают уже давно? — спросила Лейна.

— Очень просто. Примерно в эти дни по селениям ездят армейские эмиссары — осуществлять набор рекрутов. Я, кажется, уже говорил, что хватит одного человека? Вот он, верно, и проехался по всем пяти селам, что есть в округе. Вся зараза идет из Горна!

— Это я давно усвоила, — тихо сказала Лейна. — В прекрасном мире мы живем, друг мой! Все мы так или иначе обречены и скоро умрем: эти люди, что бежали, — от лихорадки, я — от нее же, но чуть позже и, быть может, не так мучительно, ну а тебя доест тварь, которая дарована тебе самим Леннаром. Прекрасный мир, прекрасная участь!

— Ничего, — бодро сказал Костя, чувствуя, как у него стынет кончик носам и свинцом наливаются кисти рук, — у нас на планете есть отличная песня про то, что помирать нам рановато…

Наверное, в переводе на Общий эта фраза звучала очень печально, потому что Лейна опустила голову и сделала какой-то слабый и неопределенный, ломаный жест правой рукой…

Всю работу по извлечению и укладке нужного оборудования провели за сутки. Еще по первым впечатлениям Гамова в этом мире местные сутки практически совпадали с земными…

На обратном пути они все-таки встретили одного-единственного человека. Он или отстал от беженцев (если его признали здоровым), или чудом спасся (если его посчитали зараженным). Так или иначе, ему не повезло. Сложно и неуместно говорить о каком бы то ни было везении в обезлюдевшей местности, истыканной, словно черными метками смерти, еще дымящимися выгоревшими пятнами. Завидев отряд Гамова, он вскинул вверх обе руки, страшно скривил лицо и заорал на простонародном наречии ганахидского:

— Ай, славные люди! Очень добрые люди! Во имя Леннара и всех богов Великой пустоты! Дайте жрать или убейте меня!.. Убейте или дайте пожрать, меня бросили, меня оставили, я хочу есть, я хочу есть!.. Эта земля смердит мертвечиной, тленом! Дайте есть или убейте!..

Неизвестно, сколько он причитал бы, когда б не Абу-Керим. Он вытащил из плотного кожаного колчана метательный дротик-миэлл и метким броском пробил бедолаге грудь. Тот повалился ничком, и Абу-Керим, верно желая предупредить возможные реплики милосердных, произнес, встав над трупом:

— На его лицо и руки посмотрите. Вот! Красные эти полосы… надо его облить горючим и поджечь. А потом закопать, а то он тут все окрестности отравит. Хотя моя предусмотрительность — это капля в море.

Не моргая смотрел на него Гамов. Если при старте полета одна улыбка Абу-Керима, длинная, белозубая, волчья, вызывала у него тоскливое чувство и позорное желание закрыть голову обеими руками и забиться в угол, то теперь ни террорист, ни это легкое убийство зараженного амиацином человека не подняли в груди Константина никакого чувства. Ему было все равно. Человеческая жизнь не стоила ничего. Промедление в этом мире было подобно смерти во много большей степени, чем на Земле.

Гамову было все равно. Адаптация на Корабле прошла успешно.

Он избегал подходить к болотам ближе чем на полсотни шагов иначе чем по настоятельнейшей необходимости. Даже когда обнесли барражем часть берега, указанного Эльканом, и стали вытягивать из скалы металлическую балку,[46] Константин следил за процессом издалека. Он видел высокую фигуру Элькана за распределительным пультом на треноге. Он видел все растущую груду черной, вязкой жижи в низине за холмом, выбираемую из толщи болот и перекидываемую на две сотни метров Большими… Потом пришел час потехи, когда в гнетущей и напряженной атмосфере обволакивающей работы появились на возвышенности четыре каких-то типа в длинных дайлемитских одеяниях и в высоких головных уборах, определенно смахивающих на тиару римских пап. У всех четверых, судя по всему, были просто-таки луженые глотки, потому что, когда они слаженно завели гимн ли, молитву или заговор, их рев долетел до ушей Константина, который находился чуть ли не в полукилометре от них. После этого четверка уселась в колесницу, запряженную одним-единственным скакуном, и удалилась. После их посещения количество и без того немногочисленных зевак, глазеющих на то, как святотатцы роются в страшных болотах, поубавилось, верно, втрое. Остались в основном мальчишки-беспризорники, для которых не являлись авторитетом ни отцы Дайлема, ни «дикие» гареггины, ни даже ужасающие чудовища самих Нежных болот. Наверное, было в их жизни что-то и пострашнее, чем выныривающее из растревоженной болотной жижи агонизирующее чудовище, буквально кричащее флюидами боли и ярости.

Позже, за ужином, Бер-Ги-Дар, как знаток нравов и обычаев, бытующих в Дайлеме, пояснил суть происшедшего:

— А что мы хотим? По их верованиям, мы потревожили духов болот, и теперь в течение трех суток всех нас ждет смерть мучительная и лютая. Собственно, а что еще может ждать святотатцев?

— Так они наложили на нас проклятие? — спросила Элен Камара.

Бер-Ги-Дар улыбнулся, отчего в углах его рта прорезалась целая сеть глубоких морщин:

— Нет, почему же проклятие? Напротив, они читали заговор на благоразумие. Есть такой в богатом арсенале здешних жрецов. Этот заговор направлен на то, чтобы вселить в душу того, на кого он накладывается, смирение и благочестие. Чтобы заговариваемый сам покаялся в своих дерзновенных помыслах и вернулся в лоно Благолепия. В нашем случае мы должны прекратить «разрывать грудь болот» — это их речения, а потом сдаться «диким» гареггинам, а уж те поступят с нами сообразно долгу.

— И много мы им задолжали? — ухмыльнулся Абу-Керим.

Не убирая с лица любезной улыбки, уроженец Кринну ответил землянину:

— Довольно для того, чтобы «дикие» заставили нас пройти «хоровод» во славу Священного червя. Это когда нескольким людям вспарывают животы и выпускают кишки, а потом связывают между собой в круг. «Хоровод» идет до тех пор, пока не упадет последний. Этого последнего оставляют в живых и делают гареггином, а остальных топят в болотах.

— Милый обычай, — сказал Гамов без тени смущения и откусил шмат мяса, готовившегося прямо на костре и немного не дожарившегося…

Работы продолжались.

Элькан осуществлял общее руководство процессом, группа во главе с капитаном Епанчиным и Абу-Керимом обеспечивала безопасность работ, нанотехнолог Хансен под присмотром того же Элькана регулировал работу конструкций (удачно делая вид, что ему ясен механизм выбирания болотных толщ). Элен Камара брала пробы грунта и изучала его, насколько позволял тот минимум соответствующего, оборудования, что находился в распоряжении отряда. Китаец Минога, Бер-Ги-Дар и неожиданно примкнувший к ним Мазнок обнаружили в себе тягу к биологии и, обзаведясь трупом червя длиной едва ли не в рост человека, принялись потрошить его и брать пробы тканей. Мазнок даже умудрился сожрать фрагмент плоти легендарного существа из Нежных болот и заявить, что мясо (если этовообще можно именовать мясом, памятуя о рукотворном происхождении червя и его характеристиках) смахивает на птичье. Дескать, разводят в отдельных селениях Ганахиды птицу кумпар. Идет за деликатес…

Лишь на шестой день работ, когда наращиваемая модифицированными транспортерами металлическая балка достигла длины где-то пять сотен метров, Костя Гамов рискнул добраться до гравиплатформы, зависшей над болотами. У него непрестанно кружилась голова, и Элькан, взглянувший в его зеленовато-бледное лицо, проговорил:

— Ты не смотри вниз. Это болото для тебя как огромный магнит. Я, конечно, никогда не знал, ЧТО это такое, но фантазия у ученого — одно из важнейших качеств…

— Знаешь, дядя Марк, не будем о фантазии у ученого, — прервал его Гамов, прикрывая глаза рукой, — мне кажется, что твой азарт исследователя начинает брать верх над другими качествами, в том числе над благоразумием. Ты сам рассказывал о том, что ставил опасные опыты на людях. Теперь следующие подопытные мы?

Элькан прищурил глаза, как он всегда делал, когда проявлял недовольство или недоумение:

— К чему ты сейчас мне это говоришь? Что мне мешает проявлять свой, как ты выразился, азарт исследователя?

— Да есть моменты, — твердо проговорил Константин. — О том, что мы развернули работы на Нежных болотах, знает вся округа, знает Дайлем, могут знать находящиеся в нескольких десятках белломов отсюда города-государства, где имеются гарнизоны Обращенных. Наконец, найдутся такие, кто сообщит в Горн сардонарам. Ты не думал о том, дядя Марк, что следует ждать гостей? Или, — Гамов широко, саркастично улыбнулся, — ты уже готов их встретить?

— Готов. Знаешь, готов. Если бояться всего, то когда же работать? А нам слишком много всего нужно успеть. Да и с тобой, знаешь…

— Элькан! — прозвучал голос Бер-Ги-Дара, стоявшего в паре шагов от двоих участников глобального проекта «Дальний берег», на самом краю пятиметровой гравиплатформы. — Смотри! Кажется, ЕСТЬ!..

Оба собеседника — и «дядя», и «племянник» — одновременно прянули к краю платформы и замерли. На четырехсотом метре разработок углубившийся котлован, закрепленный силовым каркасом излучателей, был выведен точно на угол какого-то сооружения. Это сооружение находилось примерно четырьмя десятками метров ниже уровня болот, и при появлении фрагмента перекрытия, облепленного густым, черным илом, Элькан испустил вопль и прокричал:

— Я знал! Я знал! Пусти меня!

Он отстранил Бер-Ги-Дара от распределительного пульта и решительным движением увеличил глубину проникновения силового поля в толщу болот, и верхушка сооружения была взрезана и обнаружила под собой пустоту, наполненную сероватым нежным сумраком.

Элькан поднял вверх обе руки. В голосе его звучало торжество, когда он сказал:

— Да! Я знал, что источники не врут, и это в самом деле здесь! Все указывало на это! Химические примеси в воде, анализ источников информации… преданий… Пусть эти болота напоминают филиал преисподней, но это рай для исследователя! Главное, — повернулся он к Константину, — мы успели обнаружить артефакт ДО того, как сюда явились разного рода соискатели… бессмертной славы! — Он задыхался.

Гамов, быть может, и хотел сказать, что, в то время как любезный дядя Марк-Элькан рассуждает о рае для исследователя и о бессмертной славе, большая часть встреченных ими в последнее время людей уже мертвы. Или вот-вот найдут свою гибель… Нельзя сказать, что и они сами, люди из отряда Элькана, вгрызающиеся в лоно болот и радующиеся этому как дети, — исключение. Но Гамов сказал только:

— Артефакт… Да тут, собственно, весь мир — артефакт…

Элькан скользнул по его лицу невидящим взглядом, в котором было густо разлито торжество. Судя по всему, последние слова Гамова он попросту не воспринял.

4.

Основной транспортный отсек Корабля.

Переброска людей под началом альда Каллиеры и майора Неделина к Нежным болотам осуществлялась не через тоннели турболифтов, а через основной транспортный отсек Корабля.

Сеть скоростных лифтов, пронизывающая Корабль, предназначена для локальных перебросок ограниченного контингента и не рассчитана на транспортировку громоздкого и массивного оборудования. Собственно, в эпоху Строителей, создавших Корабль, для последнего использовали Большие транспортеры.

Загрузку отряда Каллиеры — Неделина на огромное подъемное плато курировал лично Ихил, начальник основного транспортного отсека, почетный магистр Академии, один из первых Обращенных и лицо, которое удостаивал своим благоволением сам Леннар. Ихил, маленький, лысеющий уроженец Арламдора (Пятый уровень), стоял в некотором отдалении от гигантской серебристой стены транспортного отсека, вздымающейся на неохватное глазом расстояние, и говорил альду Каллиере:

— Да, почтенный альд! Интересно, что бы сказали славные Строители, когда б увидели, что куратор транспортного отсека присутствует при отправлении двух с небольшим сотен людей? О, не обижайтесь, славный альд Каллиера! Просто ваши удальцы выглядят… гм… несколько сиротливо на фоне подъемного плато, рассчитанного на двадцать две тысячи по максимуму. Впрочем, если постараться, можно впихнуть все сто, конечно!

Майор Неделин, находящийся на таком удалении от двух высоких лиц Академии Обращенных, мысленно согласился с Ихилом. В свое время майору приходилось бывать в Китае и видеть крупнейшую на Земле пекинскую площадь Тяньаньмэнь, и следовало признать, что своими размерами подъемное плато, примыкающее к стене транспортного отсека, не очень существенно уступало размерами знаменитой китайской площади. Впрочем, диаметр транспортного отсека, гигантской вертикальной шахты, пронизывающей всю носовую часть и все Уровни звездолета, доходил до четырех километров. В стенах этой громадины виднелись рабочие желоба еще для двух десятков таких же плато, но не было ни малейшего смысла расконсервировать их.

Через зависший в сорока анниях от перекрытия отсека огромный шар шла прямая трансляция происходящего на Центральный пост Корабля. Беседуя с альдом Каллиерой, Ихил время от времени кидал взгляд туда, где на матовой поверхности шара время от времени выворачивалась картинка с неподвижным лицом омм-Алькасоола.

— Я слышал, что на ряде Уровней дно транспортного отсека было сплошь покрыто людскими костями, — произнес альд Каллиера. — Последствия бойни много веков назад… Потом кости убрали, захоронили… Вы раньше меня стали Обращенным и попали в Академию, скажите, это соответствует истине, сьор Ихил?

У того скривился рот. В трансляционном шаре провернулась картинка из Ланкарнака, где на главной площади был установлен экран и собравшиеся горожане обсуждали только что показанные случаи каннибализма в Горне. Ихил ответил сдержанно:

— Мы оба долго жили в Ланкарнаке, правда? На нашем родном Пятом уровне все дно транспортного отсека на протяжении шести белломов было сплошь усеяно людскими останками.

Альд Каллиера передернул широкими плечами так, словно ему было зябко (хотя пространство транспортного отсека было вполне прогрето); он бросил быстрый взгляд на то, как его люди затаскивали на плато оружие, вспомогательную технику и провиант, и сказал:

— Я не просто так спросил. Вы, сьор Ихил, кажетесь мне одним из самых проницательных людей в Академии. Из числа тех, что остались…

— Да. Мы понесли очень тяжелые потери, — многозначительно откликнулся Ихил. — Ушли почти все Первообращенные.

— И потому мне не кажется постыдным рассказать вам кое о чем. Мне приснился дурацкий сон. Ничего особенного, просто сон, клянусь железнобоким Катте-Нури! Я иду вот по этому транспортному отсеку, а ноги мертвеют. Сначала разваливаются сапоги, потом лезут клочья ткани, вот сама собой взрезается кожа, из-под нее фонтанчики крови. Мясо начинает отваливаться кусками… И вот так от меня остается один скелет, потом и он начинает разваливаться, и боль такая — жуткая!.. И уже когда остается от меня один череп и стукается об пол, я вижу нового альда Каллиеру, молодого, свежего, во плоти. Каким-то страшным усилием я перепрыгиваю из черепа в новое тело, и все начинается снова: сначала разваливаются сапоги, потом — лезут клочья кожи… Ну и вот так, сожри меня свинья! Очень страшно. Очень страшно, — заворожено повторил альд Каллиера, — я проснулся в холодном поту. А ведь я далеко, не трус и хаживал с одним копьем на боевого кабана, обученного в стране Сорока Озер!

— И что? — сдержанно спросил Ихил. — Как вы объясните это, любезный альд? Если что, есть у меня один бывший храмовник, жрец-Толкователь, так он вам любой сон разъяснит по букве!

— Ну нет, благодарю. Я не собираюсь его толковать. Я в этом сне умер много раз, и каждый раз словно наяву, вот что. Война продолжается, сьор Ихил. И если я еще пару лет назад надеялся, что она когда-нибудь кончится, то теперь я окончательно уверовал, что она кончится только вместе с нами. С Обращенными. Тогда, когда кончимся мы.

Ихил склонил голову к плечу и спросил кротко, задумчиво:

— Вы имеете в виду то, что мы — первопричина всех войн и что лучше застывший и безысходный мир, который полторы тысячи лет давал нам Храм, чем — вот это?.. Чем кипение, неустанная работа и снова разрушение, и снова работа, и прежде всего работа над собой и над тем, что тебя окружает? — Последнюю фразу он выговорил почти вдохновенно. — Так я скажу, опасные речи ведешь, альд Каллиера.

— Леннара нет, кто рассудит? — дерзко ответил альд Каллиера. — Кто рассудит?

— Твой отряд уже полностью на плато, — тихо сказал Ихил. — Прощай, Каллиера. Береги себя и людей. Вернись невредим и с Эльканом, и тогда мы уж разберемся, кому судить, а кому быть осужденным. Помни, что он — личный враг великого Леннара, но еще он из породы Строителей и почти бог для нынешнего поколения, бедного мыслями и талантами, зато богатого бедами…

— Прощай и ты, магистр Ихил. Сделаю, что в моих силах.

Магистр Ихил смотрел ему вслед. У него, как у многих рассеянных и ученых людей, была своеобразная привычка разговаривать вслух с самим собой. Провожая взглядом альда Каллиеру, его высокую фигуру, затянутую в латы, он пробормотал:

— Да, Элькан — важная птица. Сам Леннар удостоил его своим гневом… Непонятно, правда, где Элькан пропадал все это время, но, я думаю, его появление будет очень кстати. Такую карту можно хорошо разыграть. Осталось узнать, что по этому поводу думает новый глава Академии, наш мудрый и предусмотрительный омм-Алькасоол. В конце концов, хоть мы все и корчим из себя людей новой формации, все равно не вытравить эту вековую дикость, заповеданную измельчавшими предками. Никогда мышь из подпола не станет бешеным псом, никогда недавний крестьянин из Ганахиды, или заносчивый альд из Беллоны, или бывший храмовник, писец, или бортник — никогда все мы не сможем стать такими, как Строители… И напрасны все усилия. Леннар велик, но и ему не сдвинуть громаду невежества, предубеждения и косности. Теперь это ясно. Я знаю, я сам такой. Собственно, все мы, Обращенные, — отщепенцы, оторвавшиеся от корней своих пращуров, а что можно ожидать от таких людей? Только раздоров, только войны. Пора заканчивать… Пора заканчивать! — Он вскинул голову и скользнул взглядом по неизмеримо гигантским стенам транспортного отсека. — Если мы не можем осуществить большую мечту Леннара и вернуть наши земли в то состояние, какими они были при Строителях и Первосвященниках — отчего же нам не поддаться слабости и не осуществить свои собственные маленькие мечты? Мечты, вышедшие из детства? Лично я всегда хотел быть градоначальником. Город Ланкарнак мне совершенно подошел бы…

С легким гудением огромное плато, опоясавшееся защитным барьером, пошло вверх. Магистр Ихил смотрел ему вслед, и его круглое лицо смягчалось и становилось все более светлым и радостным, словно сбывалась на его глазах та самая детская мечта, а не две сотни воинов уходили навстречу неизвестности — на испытание, на бой, на гибель.

Глава третья. ПРАВЫЕ И ВИНОВАТЫЕ.

1.

— Мне нужно как минимум десять человек, чтобы обеспечивать хотя бы относительную безопасность лагеря! — громко и настойчиво говорил капитан Епанчин. — Кроме того, мне нужна одна из двух имеющихся в нашем распоряжении гравиплатформ, чтобы патрулировать окрестности! Меня вполне устроит малая платформа!

— Люди и оборудование нужны для работ! — отвечал Элькан. — Или вы не желаете понять этой простой истины, капитан?

— То есть вы не предполагаете защищаться, если на нас нападут?

— Я прежде всего ученый. Война не моя стихия, хотя, если потребуется, я возьму в руки оружие, — ответил тот. — Вы, кажется, уже видели, капитан Епанчин, что я довольно недурно им владею.

— Начальник хочет сказать тебе, Епанчин, чтобы ты довольствовался тем, кто у тебя есть и что у тебя есть, — ввинтился в разговор Абу-Керим. — Если на нас нападут сардонары, не помогут ни десять человек, которых ты вытребуешь, ни несчастная гравиплатформа. То же в отношении Обращенных! Старикашки из Дайлема, эти жрецы-заклинатели, ведь уже предрекли нам мучительную смерть в течение ближайших трех суток! Дали, так сказать, информацию к размышлению. Чего ж тебе еще надо? Не отвлекай начальника от серьезных дел!

Капитан Епанчин сделал вид, что не слышал этих слов. В конце концов, Абу-Керим свое получит, пронеслась мысль. Не от собственных землячков, так от этих «диких» гареггинов с их трогательными обычаями вести «хоровод». От сардонаров, от Обращенных…

Работы перешли на новый этап. Элькан отобрал семерых для того, чтобы проникнуть внутрь обнаруженного в толще болот сооружения. Первые же данные выявили, что постройка покоится в котловине на дне этого своеобразного водоема и форма этой котловины максимально приближена к усеченному конусу. Судя по всему, заключенное внутри затопленного болотной жижей конуса сооружение просто провалилось «под землю», после того как были повреждены основная и вспомогательные переборки Уровня. Устремившаяся в провал вода и осыпавшиеся толщи грунта довершили дело. Повреждение резервуаров, содержащих химически активные вещества, вызвало утечку, и пошли процессы, приведшие в итоге к образованию ареала болот, зоны с совершенно особенной флорой и фауной.

Взрезав верхние перекрытия сооружения и начисто снеся, словно гигантской косой, две шишковидные башенки, Элькан закрепил каркас силового поля и нарастил лестницу прямо к прорубленной бреши. Несмотря на то что работы шли уже несколько дней и люди могли привыкнуть к тому, как работают транспортеры, Малая их модификация, все равно, — как только прямо из воздуха начала ткаться витая лестница с опорными площадками в стыках пролетов, несколько уроженцев Корабля вознесли молитву.

— Люди не меняются, — тихо проговорил Гамов, глядя на то, как Лейна становится на одно колено и ее губы шепчут слова истового обращения к неизвестным богам и темным духам этой земли, в то время как у ее бедра покоится средоточие высочайших технологий, плазмоизлучатель «Дитя Молнии».

У отряда Элькана не было практически никакого специального оборудования, поэтому приходилось рассчитывать единственно на прочность каркаса силового поля, наведенного излучателями. Каркас держал стенки котлована, углублял и расширял его по воле Элькана. Малейшая неполадка вызвала бы схлопывание контуров, проще говоря, пучина болот сомкнулась бы над головами дерзких святотатцев.

Первыми в здание предполагаемого медицинского центра Строителей спустились, как говорится, семеро смелых, среди которых были Элен Камара, Хансен и, конечно, сам Элькан. За распределительным пультом, установленным на гравиплатформе, остался криннец Бер-Ги-Дар, с ним капитан Епанчин, встревоженный, осунувшийся и бледный. К слову, последние несколько дней капитан почти ничего не ел и непрестанно говорил об усилении охраны. Впрочем, сам он понимал, что ресурсы маленького отряда Элькана сильно ограничены, и это обстоятельство привносило дополнительный повод для неизбывной тревоги. Летчик-космонавт, страдающий бессонницей, — это приводило самого Епанчина в бешенство.

Капитан постоянно держал связь с людьми, находившимися на берегу, а вдоль длинной металлической балки, несущей излучатели, непрестанно курсировала туда-сюда малая гравиплатформа с Абу-Керимом, Гамовым и Лейной.

— У капитана нашего очко играет, — говорил Абу-Керим по-русски угрюмому Константину. — Видишь, как зыркает в нашу сторону, а потом в этот чертов котлован, где даже чертям неуютно будет.

— Я не понимаю твоего веселья, Абу-Керим, — сказал Константин. Чему ты так радуешься? Тому, что мы находимся в смертельной опасности? Так, кажется, и ты не исключение.

— С чего ты решил, что я радуюсь? Если я улыбаюсь, это значит, что у меня на душе непогода. Помнишь, когда мы летели из Москвы на Байконур, мы говорили с тобой о Боге и о том, что тут, в другом мире, мы потянемся друг к другу?

— К чему вспоминать это, Абу-Керим?

— Можешь звать меня Ильясом, я же говорил еще на Земле. Или ты не хочешь называть меня по имени? Ну еще бы. Гордый, да? Пусть так. Когда мы летели из Москвы на Байконур, я говорил тебе, что, может статься, мне придется прикрывать твою спину. Вот сейчас, кажется, близок такой момент. Ты готов доверить мне свою спину?

— О чем он говорит? — быстро спросила Лейна, видя, как помрачнело лицо Гамова.

Константин стиснул зубы и удержался от резкой фразы, но Абу-Керим прекрасно понял, о чем умолчал Гамов. Оба они машинально взглянули вниз, где в двадцати метрах под ними медленно плыли черные болота, закутанные в серую дымку, местами подернутые ряской из уродливых, коричневых напластований, которые язык решительно не поворачивался назвать растениями. Абу-Керим все-таки сказал:

— Я понимаю, Костя. Велик соблазн. Велик соблазн столкнуть меня прямо в болота, а там мне недолго мучиться. И ведь нужно только решиться, только легонько подтолкнуть в спину, и все!.. Месть свершилась. Только не окажется ли, что я буду тем самым человеком, которого не хватит?

— Которого не хватит ДЛЯ ЧЕГО? — холодно уточнил Гамов, и Абу-Керим открыл рот, чтобы отвечать, но Гамов, повинуясь неосознанному чувству, стал поворачиваться, краем уха все-таки подцепив коротенькую фразу Абу-Керима:

— А вот для защиты от них.

В двух анниях от протянутой над болотами балки на траверзе — если пользоваться морской терминологией — плыли над серыми прибрежными холмами несколько гравиплатформ, развернутых до таких размеров, что каждая помещала на себе несколько десятков человек. Не следовало особенно гадать, кто пожаловал к Нежным болотам: гравиплатформы такого размера были только у Обращенных, сардонары пользовались платформами куда меньшего размера, которые были взяты в качестве трофеев.

— Ага, — сказала Лейна, и у нее дрогнул и зазвенел голос, — вот и дождались! Что-то долго их не было, даром что у Обращенных размещен гарнизон, кажется, в городе Шак-Лебб, что в ста белломах от Дайлема. Я видела у дяди карты этих мест…

— Тебя они, Костя, не будут сильно жаловать, — сказал Абу-Керим, — ну еще бы!.. Чужак из Великой пустоты, как они именуют космос, к тому же был на службе у сардонаров. Так, будто мало этих темных мест в биографии, ты еще и гареггин, да еще болтаешься на этой гравиплатформе над Нежными болотами. Что они могут подумать? Уж будь уверен, утопят — не успеешь и пикнуть.

— Пикнуть-то я как раз успею, — убежденно проговорил Гамов, вдруг всецело захваченный порывом веселой и молодой злости, какие накатывают на человека, когда уже нечего терять и не за что особо цепляться.

Страха давно не было. За последнее время он разучился бояться, и в самом деле, нельзя же назвать страхом ту цепкую, неотвязную тревогу, которая ни на мгновение не отпускала Константина у береговой черты Нежных болот и над их пучинами.

— Пикнуть-то я успею, — повторил Костя Гамов, не отрывая глаз от приближающихся людей альда Каллиеры и майора Неделина. — Я вообще думаю успеть очень многое, дорогой мой Ильяс. Ведь ты именно так просил тебя называть?

С этими словами он с силой толкнул террориста в грудь, так что тот не удержал равновесие и полетел вниз головой с гравиплатформы прямо в разверстую толщу болот. Лейна только ахнула, и в то же мгновение Гамов нажал ногой на контрольную панель и сбросил высоту.

Абу-Керим висел вниз головой примерно пятью метрами выше поверхности болот. При этом он скрестил руки на груди и смеялся. Его щиколотка была захлестнута петлей тонкого страховочного троса, который незаметно выпустил Гамов. Надо отдать Абу-Кериму должное, он оценил показательную шутку русского. Движение гареггина было столь быстрым, что Абу-Керим не сумел ни предугадать, ни отразить…

Костя выбрал металлический трос и сам подал руку продолжающему скверно ухмыляться Абу-Кериму, затащил его на гравиплатформу.

— Показательная демонстрация силы. Эта тварь в твоих кишках в самом деле разогнала тебя до отличной скорости. Впечатляющий апгрейд, Гамов, — сказал тот. — Благодарю за урок. Будет возможность, и я что-нибудь тебе преподам…

Гамов уже не слушал его. Он закричал:

— Капитан! Капитан Епанчин! Валера-а-а!!! Впрочем, тот уже увидел. Увидел и затряс за плечо Бер-Ги-Дара, склонившегося над пультом, с которого осуществляли управление работой излучателей. Оба они обратили взгляды на приближающийся отряд Обращенных на гравиплатформах и переглянулись.

Обращенные приблизились на такое расстояние, на котором можно было услышать зычный голос, и платформы замедлили ход и легли в дрейф. По знаку альда Каллиеры из рядов Обращенных вышел высокий воин из племени наку. Уроженцами племени наку не так давно полностью комплектовали личную охрану Леннара, так что эти воины находились на особом счету. Кроме того, почти у всех наку с детства была мощнейшая глотка, так что, перекладывая на употребительные на Земле термины, их использовали как живые громкоговорители. Наку загремел на Общем:

— «Мы не желаем вам зла! Всем вам будет сохранена жизнь, а после необходимых процедур досмотра и допроса все желающие могут влиться в ряды Обращенных, во имя истины!.. Но!!! Нам известно, что среди вас есть человек по имени Элькан. Этот Элькан должен быть выдан нам с головой.

— А если нет?! — крикнул в ответ капитан Епанчин.

— А если нет, то вы приравниваетесь к мятежникам-сардонарам и с вами обойдутся по законам войны!

Гамов без раздумья присоединил свой голос к этому обмену репликами:

— А если у нас нет никакого Элькана и вы ошиблись? Вы убьете нас ни за что и тем самым подорвете устоявшееся у всех добрых людей мнение об Обращенных как о людях, осененных высокой справедливостью!

Константин и сам не знал, где успел нахвататься таких пышных оборотов на чужом наречии, первые звуки которого он услышал каких-то жалких три месяца назад. Так или иначе, но у него тут же возникло ощущение, что его длинный язык и тут доведет его до местного аналога Киева.

Воин-наку оглянулся на альда Каллиеру, и тот решил вступить в переговоры сам, ибо Катте-Нури с Третьего уровня, железнобокий племенной бог беллонцев, наделил его глоткой, мало чем уступающей голосинам воинов-наку. Каллиера закричал:

— Ложь! Нам доподлинно известно, что Элькан здесь, с вами, и многие из нас могут его опознать! Не искушай нас ложью, и пусть твои слова будут правдивы. Мы дадим вам время на раздумье. Немного. Мы потребуем от вас ответа сразу же, как погрузится в болота вот этот факел. Это говорю вам я, альд Каллиера, Обращенный!

Он принял из рук одного из своих людей пропитанный маслом факел и, воспламенив его, бросил вниз. Платформа висела на высоте приблизительно тридцати анниев над уровнем болот, так что легко рассчитать, сколько секунд займет падение. Однако же нет: пролетев считанные метры, факел вдруг замер, а потом стал опускаться медленно, словно там, наверху, включили покадровую перемотку.

«Врубили вспомогательный антиграв, — подумал Гамов, — направленно ведут этот факел к поверхности болот. И эти хваленые Обращенные — а тоже любят дешевые трюки!..».

Майор Неделин СРАЗУ узнал Гамова — главным образом по голосу, но и приглядевшись, удостоверился, что слух его не подводит и что на малой гравиплатформе рядом с двумя другими людьми находится именно недавний пресс-атташе глобального космического проекта «Дальний берег». Однако же Неделин не стал делиться этим своим открытием ни с кем; тем более что, как ему показалось, кое-кто из его земляков, находившихся в отряде Каллиеры, тоже узнал Гамова и тем не менее помалкивал. Не исключено, что преждевременно раскрытая информация может повредить землякам, находящимся по ту сторону…

Альд Каллиера как прочитал его мысли. Он живо спросил у Неделина:

— Что, никого не узнаёшь? Я имею в виду тех, кто прилетел к нам с планеты. Видишь кого?

— Я вижу только двоих на большой опорной платформе и еще троих на малой.

— Я не о том, скольких ты видишь. Ну?

— Думаю, нет смысла гадать. Скоро и так все выяснится. Они одеты в длинные дайлемитские одежды. Разве разглядишь?

— Ну ладно, — отступился альд Каллиера, поглаживая свой длинный беллонский подбородок, — все равно выяснится… Смелые они, конечно, ребята: вот так запросто разворошить Нежные болота, к которым девять из десяти ближе чем на беллом и подойти не осмелились бы. И эти «дикие» гареггины, сожри меня свинья, выползают по ночам из своих прибрежных дыр, или где они там прячутся?

Бер-Ги-Дар между тем связался с Эльканом. Начальник исследовательской партии в этот момент, вооружившись плазмоизлучателем и портативным телепортером (чем-то напоминающим трость с мощным набалдашником и несколькими утолщениями по всей длине), пробивался по галерее, затянутой мощными серыми натеками. При этом у него и сопровождающих его людей не было никакой дыхательной аппаратуры, так что приходилось продвигаться на свой страх и риск. Вызов Бер-Ги-Дара застал Элькана за разглядыванием полуоткрытых двустворчатых дверей из матово поблескивающего металла. Известие о том, что появились Обращенные и требуют выдать Элькана, глава отряда встретил с потрясающим спокойствием. Вне всякого сомнения, он давно приготовился к такому развитию событий.

Ультиматум Обращенных был предъявлен в тот самый момент, когда лишь сам Элькан мог решить свою участь: пожелай он забаррикадироваться во вновь открытом древнем комплексе и обороняться до последнего, выковырять его оттуда живым было бы крайне затруднительно. А мертвым?.. Для этого стоявшему у пульта Бер-Ги-Дару требовалось лишь провести пальцем вдоль одной из сенсорных панелей, меняя контур силового поля. Все. Болота схлопнутся, взяв и Элькана, и его сопровождающих…

— Значит, Обращенные? — переспросил Элькан. — Хотят поприветствовать старого друга? Скажи им, чтобы обождали. Я дам ответ.

И, сказав это, он коснулся дверных створок, и они поплыли в разные стороны, словно и не было тех полутора десятков веков, на протяжении которых не прикасалась к ним рука человека. Перед Эльканом открылся длинный коридор, словно залитый мягким светом, нежно-сероватым, с розовыми прожилками. Серо-голубые стены слабо мерцали и напоминали стенки аквариума. Коридор убегал вдаль, не давая возможности оценить свою протяженность.

Элькан растянул губы в длинной саркастической улыбке и проговорил:

— Да, это оно и есть. Мне не приходилось тут бывать в пору, когда ЭТО только возводилось, но со мной моя интуиция ученого.

— Э-э-э, профессор Крейцер, это все замечательно, и ваша интуиция, и вообще, но, кажется, там, наверху, намечается заварушка, — забеспокоился нанотехнолог Хансен. — И без нашего участия как-то… не обойтись…

— Вы ведь тоже ученый, Хансен! — последовал презрительный ответ. — Познание для вас должно быть превыше страха за собственную жизнь! Или вы боитесь? Боитесь этих чужих, которые ожидают нас там, над поверхностью болот? Боитесь, что мы вступили сюда без дыхательной аппаратуры и подвергнемся смертельной опасности, если расконсервируем затопленную галерею? А вы, Элен? — повернулся он к Камара.

Француженка застыла у стены и смотрела вверх, в пролом, на разомкнувшиеся над головами могучие толщи Нежных болот, пропустившие сюда, в пучину, кусочек серого, тусклого неба.

В голосе Элькана определенно проскакивали упругие фанатические нотки. Если бы тут был Костя Гамов, он доступно и на прекрасном английском объяснил бы американскому специалисту, что этот тон не редкость у дяди Марка. И что всякий раз, когда он, дядя Марк, берет подобную ноту, жди беды.

_ Бер-Ги-Дар говорил, не убирая рук от распределительного пульта:

— Что нам делать, Элькан? Они требуют выдать тебя. Что нам делать, Элькан? — настойчиво взывал он.

— Мне нужно время. Мне нужна отсрочка. Неужели сейчас, когда я добрался до того, что хотел найти, они не пойдут на уступки личному другу Леннара? Не дадут небольшую отсрочку? Откажут? Хотя… ха-ха!.. они могут! Человек не меняется! Что им до великой жажды познания, даже если это познание может спасти целую цивилизацию, ИХ же собственную цивилизацию? В душе они остались все теми же монахами, мелкопоместными дворянами, писарями, купцами и крестьянами, какими были до примыкания к Обращенным. Кто во главе отряда?

— Альд Каллиера.

— А, этот тупой вояка, сын беллонского альдманна Каллиара, озерного владыки? Я его хорошо знаю. Собственно, он не постесняется последовать за мной и в ад, раз у него имеется приказ взять меня живым.

— Что ему сказать? Он требует дать ответ до того, как упадет факел.

— А, там, наверное, обычные штуки с замедленным падением? Кустарщина чистой воды, — сказал Элькан. — Хорошо!.. Сколько примерно будет падать этот дурацкий факел? Что? Так вот, передай альду Каллиере, что по истечении ровно вдвое большего промежутка времени я перейду под его мудрое покровительство. Так и передай. Эти беллонские альды любят грубо поданную лесть.

— Но как же так, профессор Крейцер?! — воскликнул капитан Епанчин. — Вы что же, так легко сдадитесь? Лично я бы…

— Капитан! Здесь другой мир, другие правила! Эти Обращенные опасны только для меня, потому что в свое время я грубо нарушил некоторые их законы. Для вас и для всех прочих они благо. Это единственные мало-мальски вменяемые люди во всем Корабле.

Говоря это, он быстрыми шагами следовал по открывшемуся коридору, а за ним едва поспевали Хансен и Элен Камара. Коридор шел по плавной синусоиде, на фразе про единственно вменяемых людей на Корабле фрагмент одной из изогнутых стен вспыхнул и отобразил общий план сооружения, в котором находились Элькан и его люди. Элькан бросился к экрану, на его лицо легли отсветы нежного голубоватого цвета, и он принялся водить пальцем по переходам и анфиладам, глаза его горели, и было видно, что сейчас он и думать забыл об ультиматуме Обращенных как о докучной, досадливой мелочи.

2.

Основной транспортный отсек.

Магистр Ихил открыл доступы к Четвертому уровню основного транспортного отсека.

Это означало, что сосредоточенная в землях Ганахиды, примыкающих к этому Уровню большого портного, группировка сардонаров может напрямую проникнуть в головные отсеки Корабля. И — при определенном стечении обстоятельств и уж конечно большой кровью — взять Центральный пост.

Магистр Ихил был предателем. В этом нет ничего удивительного: не он первый, пройдя обучение в Академии и миновав несколько ступеней посвящения, перебросился к врагам Обращенных, к сардонарам. Магистр Ихил посчитал, что довольно пребывал в рядах Обращенных, чтобы понять, что их стремление к высоким истинам и благоденствию каждого — суть тупик, иллюзия, что ничего хорошего из вечного стремления к совершенствованию не выйдет. Не бывает счастья дарованного, а сами люди не очень-то способны его достичь. Их волнуют иные, крайне прагматичные вещи, вздохнул магистр Ихил, уже уставший бороться за душу и тело каждого безмозглого крестьянина, за каждого тупоголового солдата, за отпавшего от Храма хитрого переписчика или ремесленника, которому пристала блажь податься в Обращенные. Для чего строить им мощные пищевые комплексы, способные каждого обеспечить едой, если все равно один съест меньше другого и останется недоволен так, словно он остался вовсе голодным? Что толку оборудовать медицинские лаборатории, в которых специально обученные кудесники Академии исцеляют самые запущенные недуги, от которых раньше умирали, и даже — о нелепость! — вставляют НОВЫЕ зубы, ничуть не хуже старых? Зачем это, если тут же будут нанесены новые увечья? Зубы зубами, а природу человека не изменишь, никак, и даже — в новых, куда более комфортабельных условиях, даже при наличии полностью здорового и вылеченного тела, новых зубов, нового и комфортабельного жилища и возможности говорить друг с другом на огромном расстоянии!.. Все равно за ними остается их семья, от которой оторваны многие из Обращенных, остается вся груда преданий и традиций, знакомых с детства. Все привычки и наклонности, вся система запретов, теоретически отброшенных Академией, но фактически оставшихся с каждым из уроженцев Корабля навсегда! Нельзя за несколько лет устранить последствия многовекового запрета Храма думать, совершенствовать, изобретать, творить. Запрета выделяться из толпы. Запрета избавляться от стадного чувства и пытаться стать лучше и выше, чище. Запрета обогащаться новыми знаниями, запрета отрываться от корней и отходить от того, чем веками занимались и промышляли твой отец, дед, прадед.

И Храм был прав, налагая эти запреты, размышлял Ихил. Ибо в столь замкнутом мирке с чрезвычайно ограниченными ресурсами невозможно обеспечить свободное развитие всех и каждого. И если бы люди могли обладать полной, без ограничений, свободой воли, то они вымерли бы в первую же сотню лет. Строители знали это и потому заранее разработали этакое «штатное расписание», которое должно было устранить эту опасность. Такая славная, благостная конструкция разумного «от каждого по способностям — каждому по потребностям», привлекательная во всем, кроме одной маленькой детальки. А именно — абсолютной невыполнимости. Теперь, после Академии, Ихил знал это совершенно точно. Да, Храм принес людям Корабля грязь, боль, страдания, но… он сохранил их, позволил им прожить полторы тысячи лет, так и не исчерпав до конца все ресурсы великого Корабля и не уничтожив себя в жуткой, но непременной войне. Что неизбежно произошло бы, если бы в распоряжении выдвинувшихся уже через пару-тройку поколений амбициозных лидерах Уровней остались бы военные технологии, современные Строителям.

— Храм был совершенно прав, — бормотал магистр Ихил. Жили, и умирали, и унижались, и гнили. Но был миропорядок, отлаженный веками. Каждый при своем деле. Жрец отправлял закон, и жнец косил, воин поднимал меч и шел на битву, а купец торговал. А теперь, когда Леннар попытался создать новую касту людей, очищенных от прошлого и рвущихся к прекрасному будущему, — что вышло из этого? Большая кровь! Мор! Метания! Муки выбора! Орда, оторвавшаяся от корней и попытавшаяся воскресить обычаи и быт великих, тех, что умерли пятнадцать веков назад! Нет, не быть безрукому строителем и не летать улитке в серых небесах Сущего! Не нужно мне счастья для всех, — все бормотал магистр Ихил, — потому что мало кто заслуживает этого счастья… Нужно искать для себя, и только для себя, и те, кто скоро обвинит меня в предательстве, потом будут благодарить за то, что я сделал именно так. Предательство!.. Это не предательство, а закономерность. Леннара нет, его ближний круг распался и уничтожен, и не осталось живых свидетелей той эпохи, которую нам тщатся насадить! Если не я, так другой!.. Потому что так дальше продолжаться не может. Отчего же мне уступать первенство кому-то другому?

В свое время магистр Ихил был аж переплетчиком и потому полагал, что набрался книжной мудрости. Да и переливать мысль в дело он умел…

Кстати, это именно он в одном из электронных архивов Строителей наткнулся на сведения о том, что когда-то на месте Нежных болот был медицинский центр. И передал Акилу. Характерно, что после этого Акил нашел подтверждение этой информации в книгохранилище Первого Храма.

Магистр Ихил поднялся на одном из вспомогательных скоростных лифтов основного транспортного отсека с Шестого уровня (Кринну) на Четвертый (Ганахида). В каждой клеточке тела переливалось блаженное насыщение скоростью. Магистр Ихил подумал, что, конечно, с переходом к новой жизни правителя (обещанной ему Акилом) придется отказаться от некоторых удовольствий, каковые присутствуют в жизни каждого Обращенного. Скорость, к примеру, одно из них. Богоподобная скорость — это искушение, и не пристало простому смертному за то время, за которое едва успеешь произнести короткую молитву из трех семистиший, возноситься через несколько земель и небес. И не беда, что Ихилу известно истинное устройство Корабля…

Завораживающе летели стены. Наконец Ихил оказался на входной площадке на Четвертом уровне и сбежал по витой лестнице на контрольную платформу, оборудованную приборами досмотра и живым постом из пяти человек. Ихил сам назначал их…

— Приветствую милостью богов, сьор Ихил! — широко раскрыл глаза молодцеватый Обращенный, единственный из постовых вооруженный плазмоизлучателем. Судя по его наголо выбритой татуированной голове и характерному диковатому блеску чуть подмалеванных черной краской глаз, это был наку из Эларкура, знаменитого Дна миров. — Какие добрые духи привели вас к нам?

— Ты никак не отвыкнешь от своих присказок, Бо Риван? Стоишь в охране, на бедре не бойцовая секира, а плазмоизлучатель, а все равно ведешь речь о богах и духах, — с легкой укоризной качнул головой магистр Ихил. — Ладно. Мне нужна платформа и сопровождающий. Отправляемся в штольню.

«Штольней» здесь именовали весь комплекс тоннелей и переходов, обеспечивающих попадание из основного транспортного отсека к натуральным ландшафтам Уровня. В последний раз штольней пользовались пару лет назад, так что каждый визит туда мог считаться событием. Неудивительно, что Бо Риван напрягся, подался вперед всем своим мощным, худым, жилистым телом и спросил:

— Что-то случилось, магистр?

— Если не случилось, так случится. Странно, что до сих порне случилось, — с философской ноткой отозвался Ихил, не вдаваясь более ни в какие подробности. Расспрашивать его, конечно, никто не решился. — Подгоните-ка платформу, говорю. А ты, Бо Риван, отправишься со мной.

Воин-наку отстегнул от бедра плазмоизлучатель и передал его другому постовому. Магистр Ихил произнес:

— Нет, оружие оставь у себя. Мало ли…

— Но как же так? — отозвался Бо Риван. — Я отлучаюсь с поста, а по уставу Академии на любом посту должно быть одно «Дитя Молнии».

Ихил поморщился: со свойственной им дикой поэтичностью уроженцы Эларкура именовали так плазмоизлучатели, табельное оружие Обращенных-воинов. Начальник транспортного отсека обратил свой взгляд туда, откуда из арочного проема, ведущего в грузовой терминал, выплывала искомая гравиплатформа. Ихил сказал, выдержав паузу:

— Я приказываю тебе оставить оружие у себя. Мы направляемся в штольню, примыкающую к землям Ганахиды, и я не хочу оказаться безоружным.

— Так у вас же есть именное «Дитя Молнии», выданное великим Леннаром! — с готовностью воскликнул Бо Риван. — Как и у всякого, кто занимает такой высокий пост…

— У тебя появилась скверная манера спорить с теми, кто стоит выше тебя. Мне нужно, чтобы и ты был вооружен.

Широкое, красное лицо Ихила было очень спокойным, но глаза его, небольшие темные глаза, источали пламя, и Бо Риван, встретившись с этим взглядом, вынужден был повиноваться. Платформа подплыла, и пригнавший ее Обращенный спрыгнул на пол и вытянулся перед магистром Ихилом, рапортуя о выполнении приказания.

Через несколько минут гравиплатформа углубилась в пространство внушительного, диаметром до тридцати анниев, тоннеля. Этот тоннель в точности напоминал бы шлюзовой, тот, в котором произошла страшная бойня с участием сразу трех сторон, с одной только разницей: шлюз № 21 выводил в мировое пространство, тоннель же, относящийся к системе штольни, имел выход в земли Четвертого уровня. Гравиплатформа шла достаточно быстро, но у магистра Ихила и его сопровождающего было время, чтобы рассмотреть и матово поблескивающие стены, и вертикальные и наклонные лестницы с площадками, от которых ответвлялись вспомогательные ходы, идущие под углом к основному тоннелю; несколько раз попадались на стенах подпалины и черные дыры с рваными краями. А у самого выходного портала в земли Ганахиды посреди тоннеля возвышалась огромная конструкция (назначение коей было сложно представить даже магистру Ихилу), мощные металлические стойки которой, толщиной в корпус взрослого мужчины, были перекручены и согнуты так, что невозможно и представить неописуемую мощь стихии, когда-то сотворившей это.

Разглядывая изуродованную махину, Бо Риван хладнокровно сотворил племенной охранный знак воинов-наку.

— Это осталось еще от войны при Строителях? — спросил он.

— Да… наверное, — рассеянно ответил магистр Ихил.

— Я не вижу пока ничего подозрительного.

— А что подозрительное ты должен видеть?

— Я так полагаю, что вы отправились в штольню не из пустого любопытства, — принялся излагать Бо Риван. — Значит, следует искать что-то подозрительное, то, чего не должно быть. Этих повреждений, — он наугад указал на завязанный узлом стержень из прочнейшего углепластикового сплава, — конечно, быть не должно, но они нанесены давно. Значит, нужно искать нечто более современное.

Рассуждения воина-наку, кажется, позабавили Ихила. Он усмехнулся.

— Да, это ты правильно сказал. Только искать мы будем не в самой штольне.

На лице наку появилось легкое недоумение. Эмоции у представителей этого племени — вообще вещь чрезвычайно редкая, так что морщинки на переносице и приподнявшиеся брови могли свидетельствовать о нешуточном удивлении Бо Ривана.

— Значит… снаружи? Так на то есть личный запрет главы Академии — не открывать ворота шлюза! Личный приказ великого Леннара, а потом его подтвердил новый вождь — Алькасоол. Не станем же мы открывать ворота!..

— В самом деле есть такой приказ, — спокойно подтвердил Ихил. — Но в последний раз эти ворота открывались четыре года назад по распоряжению альда Каллиеры, когда он отводил войска после поражения под Сиссаро. Альд Каллиера приказал открыть ворота, не дожидаясь, пока его распоряжение подтвердит Леннар, потому что не было времени!

— Да, — согласился Бо Риван, спокойно разглядывая приближающиеся ворота, двусоставные, высоченные, никак не ниже десяти анниев, — тогда не было времени ждать.

Ихил стоял за его спиной, придерживая высокого наку за талию, словно боялся потерять равновесие.

— Тогда не было времени ждать, — повторил Бо Риван, — ведь каждый миг промедления уносил жизнь. Гибли люди…

— Они и сейчас гибнут.

У Ихила были длинные и просторные рукава. Из одного из этих рукавов вывернулся небольшой кинжал, хищной змейкой ввинтился в руку начальника основного транспортного тоннеля, и он коротенько, почти без замаха, ссадил лезвие точно в основание лысого черепа Бо Ривана. Тот свалился с высоты два человеческих роста головой вниз и, верно, сломал себе шею. Только какая уже разница?..

— Они и сейчас гибнут, — повторил Ихил, бросив быстрый взгляд на дело рук своих, а потом подплыл к воротам и надавил панель пуска.

Раздалось и набрало силу низкое гудение и гигантские ворота стали открываться.

По ту сторону все выглядело несколько иначе. Отвесная стена, почти совершенно скрытая грохочущим двадцатиметровым водопадом, задрожала, отделилась от массива горы и начала отходить… Горы, эти небольшие рукотворные горы в пределах Корабля, расположенные в большинстве своем по краям Уровней, — лучшее место для порталов и выходов из транспортных тоннелей, ведущих к основному транспортному отсеку!..

Ихил направил гравиплатформу прямо в сверкающую водную стену и, разом очутившись по ту ее сторону, оказался у отрогов гор с видом на плоскую, слабо всхолмленную где-то на горизонте равнину, пересеченную рекой. На берегу реки Ихил увидел стройные ряды воинов. Наверное, тут были представлены почти все гареггины Акила, потому что магистр сбился уже на пятнадцатой сотне. Были среди них и девушки, однако же ростом и статью мало уступающие мужчинам. В боевой амуниции, при бей-инкарах и хванах, в спиральных защитных шлемах и с плазмоизлучателями у каждого десятого по ранжиру — эти высокие и статные смуглокожие воины выглядели грозно.

И не портили этого впечатления даже нежные полудетские лица — тонкие черты казались застывшими и безжизненными, словно на берегу реки, водопадом скатывающейся с отрогов гор, выстроили целую армаду восковых статуй.

Рыжеволосый соправитель сардонаров Акил стоял на берегу реки и неотрывно смотрел на водопад. Магистр Ихил подплыл прямо к нему, и Акил протянул ему руку. Поняв, что от него требуется, магистр Ихил подсадил того на свою гравиплатформу, и Акил встал напротив него. Некоторое время эти два человека пристально разглядывали друг друга, словно им привелось встретиться впервые — хотя, если исходить из глубины предательства, на которое пошел Ихил, это было совсем не так. Наконец Акил первым нарушил молчание:

— Откуда на тебе кровь?

— Кровь? А, это я убил постового. Он из племени наку, а следовательно, хороший воин, к тому же у него «Дитя Молнии».

— А, плазмоизлучатель?

— Да, и нельзя было допустить, чтобы у постовых осталось такоеоружие. Вот я им и не оставил…

Акил улыбнулся и, зайдя сбоку, сощурил глаза, словно он любовался магистром Академии.

— Значит, наку? И так запросто ты его убил? Ведь ты много лет считал его почти братом, таким же Обращенным, как и ты.

— Только не надо, — скривил рот магистр Ихил. — Могу в свою очередь посчитать, сколько в твоем Большом совете сардонаров заседает мужей из числа бывших Обращенных, а еще вспомнить, что нынешний глава Академии омм-Алькасоол — бывший брат ордена Ревнителей, да еще в очень высоком сане. Все смешалось в нашем мире!

— Это так. А ты не боишься, Ихил, что вот сейчас, когда ворота открыты и когда ты тут один, — Акил смотрел испытующе, в упор, — я тоже захочу убить тебя? Вот столкну в воды этой реки, а если попытаешься вынырнуть или вылезти на берег, отдам приказ своим гареггинам прикончить тебя дротиками или умертвить иной, менее легкой и быстрой смертью?

— Нет, не боюсь, — тотчас же ответил магистр Ихил. — Если бы боялся, сидел бы в Академии и не высовывался. Если бы я чего боялся, я никогда бы не поднялся по иерархической лестнице. Нет, не убьешь. Тебе нужны такие люди, как я, — знающие. Без умных и знающих людей в окружении можно крушить врагов, но нельзя управлять целым миром. Моя кровь, буде ты ее прольешь, не пойдет тебе на пользу.

— Все это так, — помедлив, ответил Акил. — Ну что же… веди! Нам не так уж и много осталось идти. Я надеюсь вскоре вступить в Центральный пост! Удальцы мои! — повернулся он к рядам испытанных воинов, среди которые если и были НЕ гареггины, то очень незначительная часть. — Надеюсь, что очень скоро мы станем хозяевами не одной земли, пусть обильной и особенной среди прочих, а всего мира! Среди вас немало таких, кто брал Первый Храм, кто противостоял лучшим бойцам ордена Ревнителей. Теперь нам предстоит вернуть не только Храм и веру, но и самого нашего бога! Я уверен, что он отыщется там, в обители Обращенных, и мы наконец-то сумеем освободить Леннара из темницы его тела! Сделаем это к вящей славе Его и Ищущих освобождения! Вернем нашего бога! Омоем кровью сияющий лик Его! Нас ждет бессмертная слава и весь мир. Эллоэн! — закончил многоустый Акил, показав похвальное красноречие и проявив себя неслабым конкурентом самому Грендаму, известному сотрясателю воздуха.

— Эллоэн!!! — прогремел боевой клич сардонаров.

— Альд Каллиера и с ним много хороших воинов заняты сейчас в Кринну, у Нежных болот. Думаю, вам это хорошо известно. Так что задача, которую вы сейчас так красочно сформулировали, несколько облегчится, — тихо сказал Ихил, и направляемая им гравиплатформа поплыла обратно к водопаду.

3.

Нежные болота.

— Время истекло! — дважды проревел воин-«громкоговоритель». — Вы должны выдать нам вашего предводителя или дать иной ответ!

Люди из отряда Элькана, что оставались у береговой линии болот, машинально растянулись по всей длине барража, замерли: слова Обращенного раскатились по всем окрестностям. Из-за. скал вывернулось несколько «бродячих» гареггинов, они не подходили к людям из отряда, просто буравили их своими темными глазами. Только десятник Мазнок швырнул в одного не в меру любопытного (подошедшего ближе чем на пятнадцать шагов) «дикого» куском обвальной породы, наполовину вымазанном в жидком иле.

Гамов, Лейна и Абу-Керим на малой платформе, курсировавшей вдоль балки, перебрасывались быстрыми фразами на двух языках — русском и Общем арламдорском:

— Ну приплыли…

— А мне приходилось видеть Обращенных в действии около двух месяцев назад. Стреляли на поражение…

— Как бы и сейчас…

— Запросто, — сказал рассудительный Абу-Керим и покрутил головой, — запросто могут всех валить. А уж потом разбираться, кто прав, кто виноват.

Гамов, которого трясло, словно от холода, ответил, выбивая зубами веселую дробь:

— Н-да, не вижу, чем бы эта армада на гравиплатформах могла отличаться от российского СОБРа, разве что численностью. Поставили ультиматум, потом будут стрелять на поражение или топить в болотах. Мы для них вне закона, чужие.

— Вполне традиционное обращение, — заметил Абу-Керим, присаживаясь на корточки на самом краю платформы и обхватывая пальцами рассаженную до кости щиколотку. — Думаю, что, если твой дядя Марк пойдет в отказ, нас будут валить прямо сейчас. И тогда разве что только я выживу… По привычке…

Пауза явно затягивалась. Воин-наку ждал сигнала от альда Каллиеры, а тот молчал. С момента выставления ультиматума в пересчете на земное время прошло более часа, но с тех пор альд Каллиера не произнес ни одного слова. Он только выслушивал сообщения из локальной сети Обращенных, проходящие через полант, и пощипывал ус.

Элькан между тем не подавал вестей. Гравиплатформы с Обращенными за время, данное на раздумье, приблизились к протянутой над болотами металлической балке ближе на сотню анниев. С такого расстояния вполне можно было разглядеть лица… С такого расстояния вполне можно было стрелять на убой.

Наконец альд Каллиера дал сигнал, и наку заорал:

— Время истекло! Кто уполномочен дать ответ? Капитан Епанчин повернулся к Бер-Ги-Дару и затряс того за плечо:

— Что ты молчишь? Что ты молчишь? По моим часам мы час восемнадцать минут ждем, и ничего! Я не стану дожидаться, пока эти ваши Обращенные приступят к силовому решению проблемы! Я спускаюсь вниз, в эти вонючие болота, и вытаскиваю оттуда за шкирку нашего храброго предводителя! Который, как мне кажется, уже исчерпал кредит доверия.

— Ну так что ж!.. Действуй по собственному усмотрению, ведь это ты отвечаешь за безопасность, — печально ответил ему Бер-Ги-Дар, не убирая рук с пульта.

Капитан Епанчин головокружительно выругался на родном языке, предоставлявшем такую великолепную свободу выбора выражений в минуты гнева, и, перемахнув на спускающуюся к болотам лестницу, полез в провал. Примерно в этот момент Бер-Ги-Дар, которого трясло от напряжения и волнения, снова связался с Эльканом и сообщил, что время истекло.

— Они сейчас атакуют нас! — кричал криннец. — Элькан, нужно решать!..

— А что решать? — ответил Элькан. — Более чем уверен, что хоть одного-то они пощадят. Этот один — осведомитель. Потому как должен же кто-то передать, что руковожу отрядом и работами именно я. Не допускать же, в самом деле, что кто-то из зевак, бегающих по болотам, знает меня в лицо и по имени!

— П-почему ты говоришь такое? — несколько растерялся Бер-Ги-Дар. — Не ко времени разбираться… И почему мне? — встрепенулся он. — Ты что, думаешь, что это я?

— Я не думаю ни о чем подобном, — ответил Элькан, — слава богу, у меня есть более благодарная пища для размышлений. Я не исключаю, что ее хватит до конца жизни…

У Элькана были все основания для подобных слов. Время, отпущенное Обращенными для решения по выдаче предводителя отряда, последний потратил с пользой и нашел то, что искал. Он и двое его спутников находились в круглом зале, обведенном, как колоннадой, несколькими десятками огромных прозрачных сосудов, по форме напоминающих сильно вытянутую каплю воды. В высоту эти «капельки» достигали никак не менее десяти анниев и были заполнены изнутри желтоватым раствором. Где до половины сосуда, где до трети; в двух или в трех сосудах раствор пластовался к стенкам и застывал гребнистыми, серыми наростами. В мутной глубине каждого из сосудов виднелось что-то черное. Сначала было неясно, что именно, но при первом же более внимательном взгляде у всех троих исследователей вырвалось: — Гарегги!

В самом деле, в раствор были помещены гарегги, они недвижно висели в вязкой жидкости, наполняющей экспериментальные сосуды. Тут были представлены особи длиной с фалангу человеческого пальца и крупные, длиной до двух анниев. И не только черные, как удалось разглядеть Элькану, когда он воспользовался гравиплатформой, до того покоящейся в центре зала. Элькан медленно плыл вдоль шеренги сосудов, заключающих в себе несчетное множество червей-гареггов всех цветов — алых, зеленых, синих, красных, серых, даже белых, ну и, конечно, черных. Элькану тотчас же пришло в голову, что цвет — это маркировка, указывающая на специализацию червя. Здесь, в этих тысячелетних сосудах, находились первозданные образцы вида, а ТО, что жило сейчас в Нежных болотах, было конечным продуктом мутационной цепочки в отравленной жидкой среде.

И чем больше смотрел Элькан, тем больше веселого и яростного огня было в глазах и тем вернее закипало в его груди чувство уверенности в том, что он не ошибся в своих предположениях. Конечно, это здесь. Именно тут ставились опыты на гареггах. Нет, не так: именно тут они были созданы и апробированы на человеческом материале. Пораженном человеческом материале…

Увидел Элькан и еще кое-что: практически в геометрическом центре зала имелась круглая выпуклость в полу, и ученому довольно было одного взгляда, чтобы узнать в ней отражатель Большого транспортера (одна из Малых модификаций). Это сочетание — га-регги и транспортеры в одной лаборатории — вызвало у Элькана прилив сил и неудержимое желание с головой окунуться в работу. Ведь близок, совсем близок итог, и даже промежуточный результат, будь он положительным, дает полную уверенность в окончательном успехе!

— Теперь нет никакого сомнения, — пробормотал он. — После нашей гибели тогда, пятнадцать веков назад, ребята с Леобеи построили этот центр и пытались лечить амиациновую лихорадку при помощи гареггов и последующего извлечения системы-«червя» при посредстве Больших биотранспортеров… Никакого сомнения! — повторил он, оборачиваясь и невидящим взглядом окидывая Хансена и Элен Камара, стоявших за его спиной. — Отделить пораженные клетки организма от жизнеспособных можно только при помощи биотранспортеров! Ну конечно… двухступенчатая методика излечения… Гарегг аккумулирует… биотранспортер — извлекает… Так, так!

И вот в этот-то момент, когда Элькан совершенно забыл об оставленных наверху, над болотными толщами, товарищах и намеревался целиком сосредоточиться на работе в медкомплексе Строителей, и прозвучали в его ушах слова Бер-Ги-Дара о том, что время истекло.

Элькан не мог и представить, что его возможно оторвать от изучения научных сокровищ Строителей. Будь он тут один, глава отряда, верно, просто сорвал бы с головы полант, чтобы голос Бер-Ги-Дара по ту сторону связи не отвлекал его от важнейшей работы. Но, к несчастью для обуреваемого жаждой исследования Элькана, тут были двое землян, и они преследовали несколько иные цели. Хансен крикнул в гневе:

— Как же, ведь они там, наверху, отдуваются за всех нас?! Профессор Крейцер! Это вы привели нас сюда, вам и отвечать!

— В самом деле, — живо поддержала его Элен Камара, — мы должны немедленно подняться к поверхности болот. К тому же там, у пульта управления, находятся Бер-Ги-Дар и Епанчин: один — местный уроженец, так сказать, туземец, а второй — русский, так что неизвестно, что придет им в голову! Ведь хватит одного касания пальца, чтобы…

— Ну мадемуазель Камара, как вы ловко поставили на одну доску русского космонавта и представителя деградировавшей и выродившейся черт знает во что цивилизации, — пробормотал Элькан и, что характерно, на русском языке. — Ну хорошо! Альд Каллиера ими командует, вы говорите? Эти беллонцы понимают только силу. Ну что же, попробую ему наглядно изобразить… — Что именно намеревался продемонстрировать альду Каллиере его старый знакомый по Академии Элькан, пока что осталось неизвестным. — Идем! — решительно произнес Элькан.

— А не воспользоваться ли нам платформой, на которой вы обозревали вот эти сосуды? — спросил Хансен.

— На остатке заряда? Чтобы в один прекрасный миг свалиться и не встать? Ее не заряжали бог ведает сколько веков. Пешком, дорогой Хансен, пешком! Конечно, пока мы доберемся, этот нетерпеливый беллонский рубака может отдать приказ о захвате всех наших.

— Мы не сможем сопротивляться! — долетел до него голос Бер-Ги-Дара. — Я даже не понимаю, зачем нам сопротивляться, еще все можно решить полюбовно! То есть… я хотел сказать… — Он осекся, вспомнив, что вообще-то ценой этой «полюбовности» может и должна стать голова самого Элькана, причисленного к врагам Академии в одном списке с вождями сардонаров Акилом и Грендамом. Бер-Ги-Дар замолчал и только смотрел, как медленно подплывает к нему платформа-флагман с альдом Каллиерой и его людьми.

Беллонский альд, не дожидаясь, пока две гравиплатформы состыкуются, образовав плато, одним прыжком перемахнул к криннцу и заорал:

— Ну что? И где твой Элькан?

— Я не заслужил того, чтобы вы на меня орали, светлый альд Каллиера, — взяв себя в руки и приняв строгий вид, произнес Бер-Ги-Дар, и теперь не следовало особенно гадать, КТО призвал Обращенных на Нежные болота. — Если вы о том, почему я вышел на связь только недавно, отвечу: не было возможности передать информацию. Мой личный полант был уничтожен в бою, а воспользоваться связью Элькана — это раскрыть себя раньше времени…

— Я не о том, — бросил альд Каллиера. — Эти молодцы оказались бы в наших руках и без твоего участия, твое дело было — вести и сохранить невредимым Элькана!

— Если бы не я, Центральный пост и вовсе не знал бы, что он, сам Элькан, снова появился в наших землях! — вспылил Бер-Ги-Дар. — Это я, узнав его в лицо, вступил в его отряд и вел… до Нежных болот, до самого последнего момента, и он до сих пор жив и может быть отдан в ваши руки!

— Довольно, — сбавив обороты, отозвался альд Каллиера, — остынь… Ты сделал свое дело хорошо. Вот только Элькан пока не с нами.

Майор Неделин переправился на гравиплатформу Бер-Ги-Дара вслед за своим начальником, альдом Каллиерой, и таким образом лишь ненамного разминулся с капитаном Епанчиным, который уже проник в коридор медцентра Строителей. Неделин бросил взгляд по сторонам. На берегу, у линии барража, люди из отряда Элькана и выглядывающие из-за камней «дикие» гареггины наблюдали за тем, как на них сверху надвигаются две платформы с доброй сотней Обращенных, настроенных отнюдь не дружелюбно. Конечно же этим бойцам было прекрасно известно о серии восстаний в городах Кринну, в результате которых погибло немало питомцев Академии и сгинуло в огне множество прекрасных и полезных построек, возведенных сторонниками Леннара.

Наверное, что-то наподобие пришло в голову некоторым из отряда Элькана, раз при виде Обращенных они поспешили спрятаться за прибрежные камни и массивные базальтовые столбы, воздвигнутые тут, верно, «дикими» гареггинами для каких-то своих обрядов. Плазмоизлучателей в отряде было только два, один у Лейны, второй у капитана Епанчина, так что крупные неприятности Обращенным альда Каллиеры не грозили. Впрочем, в умелых руках и дротик-миэлл — страшное оружие. Несколько таких дротиков, свистнув в воздухе, поразили трех или четырех Обращенных, и один из воинов Каллиеры, перегнувшись через край гравиплатформы, полетел вниз, в болото. Труп его засосало мгновенно — с жадным чавканьем и длинными, тоскливыми звуками, испускаемыми смыкающейся пучиной.

Большей глупости трудно было и придумать. Толстый десятник Мазнок, в отсутствие почти всех землян, Элькана, Бер-Ги-Дара и Лейны остававшийся на берегу за старшего, в отчаянии схватился за голову. Обращенные атаковали только в крайнем случае, но действовали без всякой пощады, а нападение на них как раз и относилось к такому случаю…

— Болваны! — в бешенстве заорал Мазнок. — Болваны, кто велел вам применять миэллы?! Чтоб вас разнесло! Да что же это такое, в самом деле, кретины?! Сейчас нас попросту размажут об эти камни, клянусь кишками Илдыза!

Тотчас же полыхнула вспышка, и во все стороны полетели осколки огромного камня. Находящийся рядом с Мазноком китаец Ли Сюн, по прозвищу Минога, едва избежал гибели, когда в сантиметре от его черноволосой головы прошел камень размером с лошадиную голову. Кто-то утробно заверещал и, бросившись бежать, тотчас попал в руки «диких» гареггинов, поджидавших за острой, обильно осыпающейся каменной грядой. Еще три плазменных вспышки оставили от двух утесов волну сплавившегося камня, а около десятка людей из отряда Элькана были убиты наповал. Жизнь человека, как всегда, немного стоила в пределах Корабля.

— Смотри, что там творится! — воскликнул Гамов и, недолго думая, сорвал свою платформу. — Их же перебьют, как щенят! Как его… альд Каллиера? Каллиера, мать твою! Каллиера! Отведи своих! Договоримся, мы же вам не враги!

— А-а, то-то, — пробормотал злопамятный Абу-Керим, — можешь теперь ему, а не мне преподать урок вежливости…

На них уже обратили самое пристальное внимание. Майор Неделин, который, применившись к развитию ситуации, решил раскрыть инкогнито своих землячков, проговорил:

— Светлый альд Каллиера, это мои земляки, я РУЧАЮСЬ за них, они не причинят вам никакого вреда.

И тотчас же его взгляд упал на Абу-Керима. Тот беззвучно смеялся. Но слова уже были сказаны, и теперь майору Неделину оставалось ручаться и за этого землякатоже…

— Здравствуйте, товарищ майор! — с вызывающей веселостью крикнул Абу-Керим. — Насколько я понял, вы за нас поручились. Ну что же, лично я попытаюсь не обмануть вашего высокого доверия!

— Заткнись… — по-русски же ответил ему Неделин. — Речь идет не только о твоей поганой жизни, но и о других… так что я вынужден.

— Прикажите им немедленно прекратить стрелять! — воскликнул Гамов, указывая на ту часть берега, где в зоне маячков барража уничтожались остатки отряда Элькана. — Альд Каллиера, неужели не договоримся, прекратите стрелять!

Криннец Бер-Ги-Дар закричал, обращаясь к Элькану:

— Возвращайтесь! Немедленно возвращайтесь, пока не пролилась еще большая кровь. Я — я! — гарантирую вам жизнь до решения главы Обращенных, пресветлого сьора Алькасоола, и альд Каллиера подтвердит мое право обещать вам такое! Элькан!!!

— Ну я так и знал, что это вы лазутчик Академии, — прозвучал голос Элькана. — У меня хорошая интуиция… вот не подвела. Не нужно применять силу, Бер-Ги-Дар. Думаю, мы сумеем договориться. У меня довольно аргументов убедить альда Каллиеру и его высоких покровителей… — понизив голос, добавил он.

Примерно через час в одном белломе от Нежных болот, подальше от удушливых миазмов болотных газов и гибельной атмосферы разложения и гнили, имело место нижеследующее…

4.

У альда Каллиеры был очень важный вид.

У альда Каллиеры был чрезвычайно важный вид не только потому, что он, как и все беллонцы, был склонен к самолюбованию. Не только потому, что он все-таки заполучил Элькана, который проходил в первых номерах «бледного списка» врагов Академии и Обращенных. Альд Каллиера принял эффектную позу и подпустил в голос бархатные интонации величавого вершителя судеб еще и потому, что в его распоряжении оказались — как это легко выяснилось — несколько землян (ценимых Алькасоолом), а также племянница самого Акила и (на этом альд Каллиера сделал особый упор) гареггин-сардонар. Который к тому же занимал довольно высокий пост коменданта крепости.

Собственно, Гамов этого и не отрицал. Глупо было бы это отрицать после исчерпывающих показаний Бер-Ги-Дара — даже сознавая, что он по законам Обращенных подлежит смертной казни по двум пунктам: как сардонар и как гареггин. Из уст самого альда Каллиеры Костя узнал, что еще недавно бывшие сардонары имели возможность пройти испытание, переподготовку и затем вступить, пусть на серьезно усеченных правах, в ряды Обращенных. Теперь же законы были ужесточены.

Наряду с Константином смертной казни подлежали Лейна, Элькан и Мазнок. На последнего навесили обвинение в том, что это именно он совершил тот первый бросок дротика-миэлла, обошедшегося отряду Элькана в такую цену (погибли тринадцать человек из тридцати двух).

Узнав о том, что он и наиболее близкие ему из всех соратников по отряду Элькана люди должны умереть, Гамов рассмеялся. Нет, этот мир Корабля решительно отбивал чувство страха!..

— И что же вы делали тут, на Нежных болотах? — уже в третий раз спросил альд Каллиера. — У вас весьма пестрая компания. Ну и?..

— Я, кажется, пытался объяснить тебе, светлый альд, от чего ты и твои люди меня оторвали, — недовольно заметил Элькан. — Нет, конечно, смертная казнь — это достойный повод для того, чтобы оторваться от работы. Но тебе, я так понимаю, неизвестно, что в Ганахиде разворачивается свирепая эпидемия амиациновой лихорадки. И тот, у кого короткая, «огоньковая» форма, еще считает себя счастливцем, потому что, во-первых, эта разновидность болезни незаразна, ну а во-вторых, проживешь аж на пару-тройку месяцев больше.

У Лейны страдальчески дернулась нижняя губа. Гамов, который смотрел вовсе не на альда Каллиеру, отведшего себе центральную роль в этой сцене, а на племянницу Акила, невольно сжал кулаки.

— И к чему ты все это говоришь, сьор Элькан? — подался вперед беллонский альд, сидящий в полукруге своих людей на большом желтом камне.

— К тому лишь, Каллиера, что если эта эпидемия, пущенная хотя и не вами, но вами спровоцированная, и не коснулась еще Обращенных, то придет и к вам.

— Светлый альд Каллиера, быть может, не слушать предателя, а отрезать ему язык? — сказал суровый наку-«громокоговоритель» по имени Беран А. — Тот, кто попадает в «бледный список», объявляется вне закона.

— Подожди, — бросил беллонский альд, — не торопись… Значит, ты пророчишь нам мор, Элькан?

— Я не пророчу. Я знаю. Он уже разворачивается в землях Ганахиды. Рано или поздно это должно было произойти, и если я чему-то и удивляюсь, это тому, что люди стали заболевать так поздно.

Альд Каллиера нахмурил брови и поднялся с камня:

— Вот как? Ты говоришь о жизни и смерти людей Ганахиды и не задумываешься о своей собственной жизни? И твои люди…

Элькан ссутулил широкие плечи и, как показалось Гамову, стал чем-то похож на дрессированного медведя, которого выставляют на потеху публике. В Корабле медведей не было, но это не избавило Костю от подобного сравнения.

— Мы даром тратим время, — наконец сказал предводитель плененного отряда, — нужно действовать, а мы занимаемся пустой болтовней. После ухода Леннара и его ближнего круга вы, Обращенные, вообще стали слишком много болтать и делать по минимуму, как я заметил после своего возвращения. Каллиера сказал холодно:

— Зато ты не в меру деятелен, Элькан. Кажется, именно за твою бурную деятельность великий Леннар повелел внести тебя сам знаешь в какой список. Так чем же ты занимался тут, на Нежных болотах?

— Я ищу средство излечить амиациновую лихорадку. И я его нашел.

— Вот как? Ты хочешь сказать, что амиациновая лихорадка, неизлечимая и древняя страшная болезнь, которая даже самого Леннара заставила отступить и удалиться из обозримого мира, тебе покорилась? — переспросил Каллиера, тоном своим и выражением лица давая понять, что не верит ни единому слову Элькана.

Тот ответил немедленно:

— Леннара заставила отступить не лихорадка. Он даже не попытался с ней бороться, ибо это уже потеряло для него смысл. Леннара заставила отступить человеческая глупость. Он устал тащить на себе воз перемен, в то время как все прочие, самонадеянно именующие себя его соратниками, не желают меняться, хоть и назвались Обращенными. Вот ты, Каллиера, — с усмешкой продолжал Элькан, — ведешь себя сейчас как альдманн, старинный озерныйвладыка у тебя в Беллоне. Взгляд грозен, слова непререкаемы, и не желаешь ты никого слушать, потому что УЖЕ вынес решение и не отступишь от него ни на шаг. Как же, менять решение недостойно мужчины, хоть весь мир разойдется по швам! Ведь ты даже и не пытаешься разобраться в сути нашей миссии тут, близ Дайлема, а ведь это в первую голову касается Обращенных, претендующих на первенство в мире Корабля! Ты можешь хоть всех нас казнить, но это только подтвердит мою правоту, — закончил Элькан, понижая голос.

Альд Каллиера, свирепо втянув воздух носом, сел обратно на камень. Стоявший за его спиной майор Неделин сказал:

— Я думаю, нам стоит немедленно вернуться в Академию. Я вижу тут семерых,[47] что прибыли на Корабль вместе со мной. Я уже сказал свое мнение на их счет. Уверен, что они будут полезны делу Обращенных не в меньшей степени, чем земляне, уже работающие в Академии.

— Конечно, он будет защищать своих, — угрюмо сказал наку Беран А. — Хотя бы я и с ним самим поговорил…

Альд Каллиера вскинул голову, и воцарилась тишина. Беллонец проговорил:

— Я не вынесу решение сейчас. Вашу судьбу решит Центральный пост и лично сьор Алькасоол.

Элькан решительно шагнул вперед и воскликнул:

— Я ТРЕБУЮ, чтобы меня оставили здесь, на болотах! Мы обнаружили древний медицинский центр Строителей, где исследовалась проблема амиациновой лихорадки. Задача поставлена и ждет скорейшего решения. И откладывать тем более преступно, что это решение не за горами!

— Ты же сам из поколения Строителей, — заметил альд Каллиера, и при этих словах некоторые Обращенные, верно еще не знавшие о происхождении Элькана, замерли в изумлении. — Тебе должно быть известно, что поражение амиацином нельзя нейтрализовать. И этот, как ты говоришь, центр… Если его возвели Строители, ты должен был знать о его существовании и указать на него Леннару в ту пору, когда он целиком доверял тебе. Отчего же ты пришел сюда только сейчас? Катте-Нури!.. Я склонен думать, что ты просто морочишь мне голову и тянешь время.

— Вот уж чего не стал бы делать ни при каких обстоятельствах, так это морочить тебе голову, — печально отозвался Элькан. — У нас и так мало его, этого времени. Ладно, поговорим по-иному. На мне дайлемитские одеяния, видишь, Каллиера? Они двухслойные, как и положено в Дайлеме. Так вот, нижнее облачение перетянуто поясом, в который встроен излучатель Малого биотранспортера… Если бы я был тем хитрым лжецом, о котором ты тут рассуждаешь, я давно бы исчез. Переместился, ускользнул от тебя, как покрытый слизью гарегг.

— Ты говоришь правду?

— Кажется, я потому и попал в число врагов Леннара, что поставил запрещенный опыт, при котором погибли люди, и меня обвинили в вивисекции, да что там… в преднамеренном уничтожении ценного человеческого материала! Кажется, Леннар выразился примерно так… Так вот, этот опыт удался, и теперь его результаты имеют прямое отношение и к Нежным болотам и погребенному в них комплексу, и к амиациновому мору. Посмотри-ка, Каллиера!

Элькан раскрыл складки своего дайлемского одеяния и расстегнул массивную пряжку ремня, похожую на голову змеи. Светились, как глаза этой змеи, два зеленых огонька, и в эти-то «глаза» вдавил Элькан растопыренные пальцы правой руки. Проскочила зеленоватая вспышка, раздвоилась, растроилась, Элькана обволокло туманной флюоресцирующей дымкой, и он истаял. Последней ушла победительная улыбка — оскаленные белые зубы, — и Косте Гамову конечно же тотчас вспомнился знаменитый Чеширский Кот из книги писателя далекой и оставленной, верно вот уже тысячу лет как, планеты Земля…

— Катте-Нури… Святая Чета!., во имя Леннара! — мешая в кучу племенных божков, общеземельных богов и вождей нового времени, пробормотал альд Каллиера, уже в который раз поднимаясь со своего желтого камня. — Это как же?

Стройные ряды Обращенных сломались. Воины принялись крутить головами во все стороны, а уроженцы племени наку задрали свои суровые лица к небесам и, согласно проведя ладонями по лысым татуированным черепам, сотворили охранный заговор. Гамов невольно подумал, что большего анахронизма, чем взывающий к своим племенным богам воин-наку, вооруженный плазмоизлучателем и состоящий в охране Центрального поста Корабля, видеть ему не приходилось давненько.

— Это как же? — спустя минуту повторил явно встревоженный и растерянный альд Каллиера, а майор Неделин, пользуясь моментом, обозначил губами адресованное капитану Епанчину: «Выручим, брат!».

— А вот так же! — прозвучал голос Элькана, и он появился в полусотне анниев на пологом склоне холма. — Я здесь, ребята! Если быть совершенно точным, то это не совсем я, то есть — не тот вариант меня, что вы видели не так давно. Все-таки полное обновление клеточных структур не шутка! Ну теперь-то вы мне верите, светлый альд Каллиера? Подождите… назад я своим ходом, а то и так превысил лимит транспортаций… Собственно, это перемещение на коротенькое расстояние нехитрая штука, я так умел уже достаточно давно, — продолжал он, приближаясь к Обращенным и входя в коридор расступающихся перед ним воинов. — Слышите, я вам это говорю, альд Каллиера! При помощи транспортеров можно отделять зерна от плевел, как говорят на Земле. То есть здоровые клетки от больных. Нужно писать и закладывать сложнейшую программу, амиациновый вирус — хитрая тварь!.. Но есть такая система, как гарегг. Я не стану объяснять вам все тонкости, это не ваша стихия, альд Каллиера, я понимаю. Так что не нужно хмурить брови. Я просто хочу дать вам понять, от какой работы вы можете оторвать всех нас. Я же не могу работать один, в самом деле… — пробормотал Элькан, выходя к альду Каллиере.

И вот тут беллонский альд сделал знак Берану А, и тотчас же воин-наку с двоими другими Обращенными сорвал пояс с почти не сопротивлявшегося Элькана. Он только выговорил:

— Да что же вы делаете? Каллиера, я думал, что в твоих первобытных мозгах отложилось что-то от человека новой формации! А верно, недаром ты сын беллонского альдманна, который даже по своему дому ходит в одежде из звериных шкур и лежит в выдолбленной деревянной колоде, заполненной теплой кровью вперемешку с маслом!

Каллиера вскинул руку, призывая к вниманию.

— Я решил так, — тяжело проговорил он. — Мы и без того потратили довольно времени. Следует отправляться назад, к основному транспортному отсеку. Доставим этих людей в Академию, а уж Алькасоол и ближний круг решат их судьбу.

По тому тону, каким были сказаны эти слова, было понятно, что спорить совершенно бесполезно. Один только Элькан, снедаемый своей неукротимой жаждой исследования, извечным чувством каждого настоящего ученого, хотел что-то возразить, но Беран А накинул ему на голову «слепой» мешок с прорезями для дыхания через нос и накрепко затянул перевязь.

Остальным бойцам из отряда Элькана просто связали руки за спиной.

Гамов, которого вдруг спеленало чувство жаркой ярости, такой, что его повело в стороны, как пьяного, был насильно усажен на самый край платформы. Так, что он в любой момент мог прыгнуть с той высоты, на которую поднялись гравиплатформы Каллиеры. Ему даже пришла в голову эта глупейшая мысль, но рядом с ним находились Лейна и его товарищи, он слышал шумное дыхание Элькана, хриплое, вперемешку с ругательствами на неизвестном языке, — верно, той планеты Леобея, откуда были родом строители Корабля. А потом Константина остро укололо в бок, боль упругими толчками расползлась по всем внутренностям, и он ясно представил, как перекручивается в его теле гарегг, распространяя вокруг себя флюиды тревоги и боли.

Как и гарегг, уже составляющий с его телом единое целое, гареггин Костя Гамов почувствовал НЕЧТО.

Еще несколько дней назад об этом ощущении справлялся Элькан. Но тогда Гамову было нечего ответить своему «дяде Марку»…

Глава четвертая. ВОЗВРАЩЕНИЕ.

1.

Город-государство Дайлем, Кринну.

— Вот так бежал я из Горна и прихватил с собой самую малость добра из нажитого трудом всей моей жизни, — красочно живописал хозяин Снорк. — Пришлось бросить мой трактир в Горне, да что не отдашь, быть бы живу!

— В Горне? — спросил какой-то носатый старик в потертом красном колпаке. — Это в Ганахиде, где люди ходят на руках?

— Почему на руках? — не понял хозяин Снорк.

— Ну тягота им такая дана сардонарами, чтобы перенять, что на самом деле все совсем наоборот устроено, чем учили братья Храма, — коряво втолковывал старик в красном колпаке.

Все вокруг сидящие расхохотались:

— Значит, так и ходи вверх тормашками?

— А как же они, если приспичит по-большому?

— Ну ты, дед, дал! — загремел здоровенный детина в кожаном камзоле, на котором глубоко вытеснились следы от панциря; лицо его было изуродовано шрамами, разрубленная когда-то переносица срослась криво, а она в сочетании с маленькими, близко посаженными глазками делала детину похожим на матерого кабана. — Тебя послушаешь, так в Беллоне тамошние ходят на четвереньках, потому что их род идет от свинобога Катте-Нури.

— А в Эларкуре беременные девки-наку, прежде чем их берут замуж воины, должны собственными руками убить кого-нибудь из родни. Чаще всего какого-нибудь старикашку… вроде тебя, дед, — отозвался из угла тип.

Верно, этот знал, что говорил, потому как в девках толк понимал: рядом с ним сидели аж две, и он лез под одежду то к одной, то к другой. Проститутки, обе лохматые, краснолицые, визжали и смеялись невпопад.

Хозяин Снорк скроил мину человека, умудренного опытом и много чего повидавшего и сказал, покачивая головой:

— Много непонятного и дикого деется в странах и землях. Особо после того, как легло на них проклятие. Раньше держал я трактир на окраине Горна и всегда точно знал, кто ко мне придет. Будут стражники и закажут крепкое розовое вино с рублеными окороками. Будет пара прыщавых юнцов в голубых мундирах, они только что сменились с поста у Этерианы, где заседают жирные сенаторы. Поэтому им я приготовлю ужин и несколько бутылок ядреной фруктовой наливки, а еще девочек с ляжками да сиськами. Придут мастеровые из квартала Лу-Серан, потом — несколько заезжих беллонцев в потертых дедовских доспехах и все гордые, что твой король!.. А последними, уже к закрытию, явится стайка серых личностей, тихие, смиренные, и вот с этими смиренными да тихими, которые крошечный стаканчик вина вливают в целый кубок воды и уж только потом пьют… вот с ними нужно быть особо осторожным. Потому как это мелкие писцы из Первого Храма, в совсем крошечном сане, но все равно — Хр-р-рам! И с ними ухо востро!!! А что же теперь? — Хозяин Снорк осуждающе покачал головой. — Теперь я и не знаю, кто мои посетители. Все смешалось, и теперь под любой личиной может таиться кто угодно!

— При таком раскладе нужно держать язык за зубами, а ты не больно-то помалкиваешь, — сказал похожий на кабана молодец и впился зубами в мясо.

Почти все смотрели на него с завистью: в последнее время мяса в городе было недостаточно, отпускали его не просто за деньги, а по предъявлении глиняного жетона с печатью канцелярии дауда(правителя).

— Это так! — разглагольствовал Снорк. — А только чего мне бояться? После всего, что я перенес, перетерпел?

И мастер Снорк, хватив еще немного вина, принялся рассказывать о том, как в его подвале появились люди в ярких одеждах, и тогда он понял, что грядут еще большие беды, чем бунт сардонаров и разгром Этерианы и Первого Храма. Собрал пожитки, скопленные деньги и бежал тем самым путем, которым пришли к нему неизвестные. Так Снорк познакомился с системой скоростных лифтов. Рассказал он про ярко освещенную полукруглую комнату, про вбитую в стену прямоугольную светящуюся панель, в которую трактирщик принялся тыкать пальцами (тут Снорк особо распространялся), и про наступившее затем ощущение полета. Про то, как серебряные монетки, все его богатство, припасенное в узелке, — вдруг разлетелись во все стороны, налипая на стены, а одна из монет задела руку, да так, что пропорола мясо до кости! А когда ему удалось выбраться из этой чертовой комнаты, оказалось, что он находится в каком-то огромном полузатопленном подземелье с ржавыми стенами. С трудом удалось выбраться на поверхность и выяснить, к вящему своему испугу и удивлению, что занесло его за Илдыз ведает сколько земель и стран, в Кринну, в город-государство Дайлем. А тут он выкупил трактир и вернулся к старому своему занятию.

О том, кто были эти люди в ярких одеждах и что это за комната такая, по которой летают монетки, налипая на стены, хозяин Снорк осмеливался задумываться только по пьянке.

— Хозяин снова нахлестался, — сказал один из служек трактира другому. — А что ж с него взять — дикарь из Верхних земель! Фу!

— Оно и ясно: урожденные дайлемиты сюда не ходят. Только разная пришлая чужеземная чернь. Занесло их в Дайлем семью дурными ветрами… — отозвался второй и сплюнул через плечо.

Хватив еще вина, Снорк принялся разглагольствовать далее с нотками соправителя сардонаров прорицателя Грендама, которого он хоть и не знал лично, но заочно уважал:

— Н-н-никому нельзя теперь доверять… брр! Города забиты беженцами и лишенцами! Видали, как недавно явилась сюда колонна из Абу-Гирва? Города из Верхних земель, из Арламдора? Рассказывают, там была установлена власть Обращенных, построено несколько этих… НОВЫХ зданий, тех, что позволяют досыта наедаться, красиво одеваться, недорого лечить недуги?

— Да, я видел мельком, — прогнусавил дед в красном колпаке, — когда однажды побывал в Абу-Гирве…

Года три назад это было… Сказывали тогда, что скоро эти удальцы Леннара и до Дайлема доберутся и станут уже и тут налаживать новую жизнь — да чтоб без голода, без холода, без хворей!..

— Только вот что-то не вышло!

— Наверное, истощили мошну Илдыза и всех его демонов, вот верховный дьявол и решил приструнить своих засланцев! — хохотнул кабаноподобный мужик и хватил по столу деревянным кубком, грубо окованным двумя полосами железа. — В Абу-Гирве-то недавно восстание подняли… Говорят, что подняли смуту в народе бывшие храмовники, а поддержал их подоспевший отряд сардонаров.

— И все-то ты путаешь! Сначала они восстали и перебили Обращенных, а уж потом провозгласили себя сардонарами и даже собирались послать гонцов к великому Акилу и прорицателю Грендаму, что, дескать, так и так, примите власть над нами! — сказал тип, сидевший меж двух девок. — А посеяли первые зерна бунта несколько всадников, прискакавших из Лимикара, это дальше к северу, белломов на полтораста—двести будет отсюда![48] А то и поболе… Да нет, все триста!

— В Лимикаре ох и… ик!.. заварушка была! — сказал хозяин Снорк, икая. — Сожгли там целую к-крепость, би-и… ик!.. тком набитую Обращенными. Установили там свое собственное правление. Где-то, кажется в Бексте, это южнее, провозгласили восстановление власти Храма, и управляют там пять драных жрецов, которые несколько лет назад ноги еле унесли из подожженного криннского Храма. В Абу-Гирве — да, хотят в сардонары. Везде раздрай, сумятица, и не пойми куда бежать, кого убивать!

— Это верно. Иной раз не знаешь, кому из сильных славу петь, кому проклятие. И впросак попасть немудрено…

— Ага, — сказал «кабан». — Был у меня знакомый кузнец. Вступил он в сардонары, а утром шасть на улицу и заори что-то про рыжеволосого Акила, так его сразу хвать и в пыточную. А там выпотрошили и сожгли. Оказывается, за ночь власть взяли братья-Ревнители… те, что уцелели. Через две седмицы Ревнителей вырубили напрочь Обращенные и оставили гарнизон. Вот так-то! А дело было в городе… э-э-э…

Хозяин Снорк, перебивая его, воскликнул:

— Верно говорю! Приходил с Нежных болот вещий человек, рассказывал, что ждет нас еще три кровавых, суровых года, а потом настанет благодать и процветание. Но потребно для того, сказал вещий человек, овладеть Стигматами власти, которые были у Леннара!

— Легко сказать — Стигматы власти, Леннар!.. А на деле…

— «Вещий»… — фыркнула одна из девиц. — Он потом поднялся наверх с толстой Амриной, так ее до сих пор тошнит, как вспомнит! От него так воняло! Хуже, чем вот от этого деда в красном колпаке! Вещий!

— Да, — сказал «кабан». — Я служил наемником в трех армиях: в двух на Кринну и еще в армии правителя Арламдора, в Ланкарнаке. Так я вам скажу, что один опытный солдат мог отметелить с десяток горе-мятежников! Это же быдло, чернь, разве они имеют представление о том, что такое искусство убивать? А уж по особым храмовым методикам обученный Ревнитель — тот и два десятка уложил бы!

Разговор распался на несколько частей. Кто-то живописал, как спокойно и просто жилось раньше, когда всем рулил Храм. Кто-то рассуждал о шансах сардонаров захватить все Верхние и Нижние земли, хозяин Снорк сетовал, что отцы Дайлема сильно повысили налог с чужеземцев, открывших дело в их городе. И что скоро перестанут пускать переселенцев, а правитель-даудудвоит численность своей армии и велит вырезать всех «диких» гареггинов, на которых по многолетней доброй традиции списывались все беды горожан, великие и малые.

Распалившись вином и горячими речами, не менее пьянящими, чем самое забористое розовое вино из подвалов, хозяин Снорк вскарабкался на прилавок, рассекающий пространство небольшого кабачка как мол, и заорал:

— Да! Я уверен, что так!.. Сейчас каждый норовит выдать себя не за того, кем является на самом деле! Быть может, вон тот задохлик в углу, что жрет овощной суп и запивает его взваром на свином жире, — посланец сардонаров и гареггин из ближних самого Грендама! А вон та баба — племянница Акила, мне приходилось слышать о такой в Горне! А ты, пьяница, — глянул он на типа, занятого тисканьем девиц, — и вовсе Обращенный, скажем, знаменитый альд Каллиера, любовник правительницы Ланкарнака! А вон тот старикашка с сивой гривой и в красном колпаке и вовсе окажется самим Леннаром, решившим скрыться от всех!

— О-хо-хо!!! — заревело высокое собрание, потому что старикашка, титулованный именем самого Леннара, комично сунул длинный свой красный нос в рукав и в замешательстве чихнул. — Леннар!!! Насмешил, хозяин…

— А вообще, конечно, во всем виноват именно он, Леннар, — разошедшись, разглагольствовал хозяин Снорк, — не было б его, все оставалось бы как прежде. А то я слышал от одного спившегося жреца, Леннар тысячу лет пролежал в гробу, чтобы потом воскреснуть и натворить всех этих бед! Сейчас, я слышал, Леннар куда-то запропастился. Оно и к лучшему! От таких людей одни беды. Горе всем нам, если… ик!.. если он снова появится и захочет вернуть себе... ик!.. власть. Сардонары, которые раньше за ним гонялись, чтобы «освободить», то бишь убить, теперь пятки ему лизать будут. Там у них появился какой-то новый хитрый ка­нон... Дескать, если бог вернулся в тело Леннара после того, как тот был умертвлен,— значит, так тому и быть, значит, Леннару нужно поклоняться. Если бы он, Лен-нар, хотел взять власть сейчас, он бы вернулся и взял ее — да, голыми руками!

— Я лучше пойду,— пробормотал носатый старик в красном колпаке,— не люблю, когда попросту треп­лются о таких делах... Не к добру. Я прожил много лет и не слыхал, чтобы кто-то трепал имя сильных этого мира и ему это сошло с рук... Не-е, лучше помалкивать. Пойду я...

— Я тоже,— откликнулся из угла тощий паренек, который ел овощной суп, и направился вслед за стари­ком.

В дверях они столкнулись с двумя воинами-дайлемитами, судя по белым длинным одеждам — из числа дворцовой стражи самого правителя. Лица их были на­половину скрыты, как приличествовало гражданам го­рода, дайлемитам по крови.

Хозяин Снорк сразу протрезвел. Спрыгнул с при­лавка и даже попытался спрятаться, но тело его не слу­шалось. Дворцовые стражники, охрана самого дауда бир-Дайлем — верховного правителя города,— ред­чайшие гости в заведениях, подобных трактиру Снорка. Последним, и он был едва ли не единственным че­ловеком из числа имеющих отношение к властям го­рода, в кабачке Снорка появился мутноглазый сбор­щик налогов, вечно пьяный, хотя для полноправных граждан и был наложен запрет на алкоголь.

— Ты Снорк из Горна, что в землях Ганахиды? — спросил рослый черноглазый страж.

— Да... это я.

— Известно ли тебе, что ты имеешь право только на содержание этого трактира, с чего и обязан уплачивать налог в казну?

— Да... но я же уплачиваю... Уплатил третьего дня!

— Ты обвиняешься в незаконной торговле священ­ными червями-гареггами, которая является неразде­льным правом дауда свободного города Дайлема, гос­подина Ва-Лий-Дила,— сказал страж.— Сейчас будет произведен обыск твоего кабачка, а все эти люди будут задержаны. Я вижу, среди них ни одного истинного дайлемита, все сплошь гололицые! — усмехнулся здо­ровяк.— Ну-ка запирай двери твоего притона, сейчас будем выяснять, что к чему. Известно ли тебе, скотина, что положено за контрабанду гареггов? Да еще если учитывать, что ты не дайлемит, а так, дурной помет пришлой черни? Сначала тебе отрубят руки, потом ноги и в таком виде отдадут «диким» на Нежные боло­та, ведь ты оскорбил их божка. Умирать будешь зани­мательно!..

— Да успеем еще с обыском, Гаро,— откликнулся второй, грузный и круглоголовый, и весело поглядел на трясущегося хозяина Снорка. Все два десятка посе­тителей притихли. Кое-что уже залез под стол и там трусливо проклинал судьбу.— Знаешь, Гаро, давай лучше пожрем. Там, на вывеске, красная полоса, зна­чит, в продаже есть и мясо, и вино.

— Ты неисправим,— проворчал первый страж.— И охота тебе жрать в этом грязном местечке, раз вечером во дворце...

— Так это вечером. А тут можно прямо сейчас и бес­платно. Ведь верно, а, хозяин?

Снорк с готовностью закивал.

— Ну так вели принести самых лучших блюд, какие у тебя есть. И выпить давай!

Стражники отстегнули и с грохотом побросали на стол свое оружие.

— А сам стой здесь и отвечай! — приказал толстый, когда служка, пошатываясь, приволок огромный под­нос, заставленный кувшинами, блюдами и деревян­ными горшочками с едой.— Гм... а вот это недурно пахнет... Лучше сразу скажи, где у тебя хранятся гарегги.

И толстый спустил с лица повязку, открывая рот и подбородок и изготавливаясь к еде.

— Да у меня, господин страж... Я боюсь и думать о них! — выпалил хозяин Снорк, глядя в лицо предста­вителю, дайлемского закона.

— Ну тогда не сами гарегги, а личинки. Сейчас жи­вого гарегга выловить и доставить в город на продажу очень сложно, ведь на Нежных болотах черт знает что творится. Отцы города уже были там и наложили на святотатцев заговор на смирение, но эти пришлые ни­как не уймутся,— жуя, сообщал толстый дворцовый страж.

— У меня нет никаких личинок...— пробормотал хозяин Снорк.—Я не нарушал никаких дайлемских законов...

— Да, сейчас сложно нарушить,— сурово отозвался Гаро,— в сравнении с тем, что делается сейчас на Неж­ных болотах, любой убийца, грабитель и контрабан­дист просто-таки ходячая добродетель.

— А что там творится, ваша милость? — угодливо спросил хозяин Снорк, хотя, конечно, знал все в по­дробностях.

— Да уж такого и старики не слыхали! Даже старей­ший советник дауда бир-Дайлем, сам Дан-Ге-Мир не припомнит, чтобы так нагло нарушался закон.

— Так отчего же не двинуть туда войска, ваша ми­лость? — повторно титулуя стражника тем, что к нему не относилось, прошепелявил хозяин Снорк.— И вы­чистить оттуда чужеземцев?

— Хо-хо! Вычистить чужеземцев? Это правильно. Вот с тебя и начнем. А на Нежные болота сейчас лучше не соваться, наши лазутчики до сих пор опомниться не могут.

— Это же военная тайна, а ты разбалтыва­ешь! — осадил толстого куда более благоразумный Гаро.

— Тайна? Так все равно мальчишки-беспризорни­ки по всему городу разболтали, что туда прибыли Об­ращенные, что там стреляли из «Молний», что даже «дикие» гареггины бегут оттуда в ужасе! И что я разбол­тал? Все равно эти негодяи поголовно несомненные бунтовщики и осквернители закона,— сыто обсасывая каждое слово и явно рисуясь, выговаривал толстый,— и отсюда не выйдут. Нам дан приказ выявить десять нарушителей закона о гареггах, и мы их выявили. Тут даже больше!

— Смотри, сюда могут прибыть Обращенные. У них строго со злоупотреблениями...

— Да что, они не люди, что ли, эти Обращенные, в самом деле?! — возмутился толстый.— Мой брат, меж­ду прочим, был Обращенный! Они точно так же не лю­бят «диких» гареггинов, которых полно среди сардонаров. А если в Дайлем прибудут сардонары, то мы и им найдем что сказать. В конце концов, великий Акил на­половину дайлемит!

— Ты выпил, Шак,— предупредил его рослый Гаро.— Нам сегодня еще возвращаться во дворец. Нужно заканчивать. Хватит жрать. И пить тоже хватит! Приступаем.— И он выхватил из-под одежды длин­ную фосфоресцирующую трубку. Она извивалась, словно живая, и по ней пробегали сполохи зеленого огня.— Подходи по одному,— сказал дворцовый Гаро, ухмыляясь и вставая.— Начнем с тебя, хозяин Снорк. О-о-о, Пресветлый Ааааму и все его воплощения! Вот как!!! Видишь это зеленоватое свечение? Это значит, что тут, в твоем доме, есть гареггины или гарегги, а мо­жет, и те и другие. А ты говоришь — не нарушаешь?

Снорк стал почти таким же зеленым, как труб­ка-индикатор. Гаро провел вдоль его живота извиваю­щимся, словно живой червь, прибором и оттолкнул. Следующим он подозвал к себе тощего паренька, ко­торый хотел улизнуть из кабака вместе со стариком в красном колпаке.

— Откуда? — спросил толстый Шак, в то время как Гаро лениво проводил индикатором вдоль тела.— По роже, так ты не из Кринну.

— Из Арламдора...

— А-а, помнится, мне приходилось там бывать. Брат приглашал. В Ланкарнак, в столицу! — сказал Шак.— Он там в гарнизоне у альда Каллиеры служил. А что это у тебя в карманах?

— Это микстура для лечения кашля,— тихо ответил тощий.

— А, простудился. Уж не на Нежных ли болотах? Ладно! Вылечим. Вот тебе лекарство! — И дворцовый страж Шак буднично ударил его коротким кинжалом в живот, а паренек, не пикнув, упал на пол, согнулся и испустил дух.— Следующий! Ты, ты, верзила! Подой­ди. Больно у тебя рожа похабная. Наверное, это ты гареггин, которого мы ищем!

Здоровяк с криво сросшейся переносицей и близко посаженными к ней глазками шагнул к стражникам, машинально удерживая в руке кусок недоеденного мяса. Недоверчиво приглядываясь то к одному, то к другому представителю дайлемского закона, он ско­сил глаза на изгибающийся зеленоватый индикатор, никак не отреагировавший на его приближение, и вдруг пробасил:

— Шак-Ир-Дан, ну точно ты! Вот так встреча! А еще говорят, что нельзя повторно встретиться, один раз рассеявшись в Восьми мирах, как я читал в одной ученой книге. Шак, дружище! Ты меня не узнаёшь? Я Зиндар. Мы вместе служили в гарнизоне Шак-Лебба!

— Ты чего?! — свирепо прикрикнул на него тол­стый.— Ты... с кем из своих поганых знакомцев ты меня путаешь?!

— Точно — ты,— радостно повторил Зиндар, хотел добавить еще что-то, но осекся.— Конечно, в Шак-Леббе! Тогда еще парни шутили, что встретились два Шака: человек и город.

— К-какие парни? — уже не так басовито спросил Шак.

— Ну как же,— понизив голос, негромко прогово­рил Зиндар, и глазки его налились кровью,— какие парни? Обращенные. Какие же еще, Шак? Такие же Об­ращенные, КАК Я И ТЫ. Ты, наверное, забыл, Шак? А, извини! Я вижу, после того как мы с тобой дезерти­ровали из расположения Обращенных в разгромлен­ном Шак-Леббе и наши пути разошлись, ты стал дру­гим. Ну это хорошо. Это похвально. Ты не торопись воткнуть мне кинжал в брюхо, Шак, как вот этому пар­ню. Разве я тебя осуждаю? Я сам думаю, что дело Обра­щенных проиграно. Что вот-вот падет Академия. Что сам Леннар предал их и скрылся. За что же меня уби­вать?

— А, это твой старый друг? — ухмыльнулся Гаро.— Ну-ну. Я тоже вот недавно встретил. Поговорили.

— Много сейчас в город бежит разной сволочи,— проворчал Шак.— Пора перекрывать дороги, отсекать пути. Говорят, идет большая эпидемия... Кто знает! Значит, говоришь, были знакомы? Постой пока в сто­ронке, любезный... как тебя, Зиндар? Угу... Теперь ты, дед.

— Я? — пробормотал носатый старик в красном колпаке и стал отчаянно чесать ухо.— А что я?

— Иди сюда, старый, засохший гриб! — рявкнул громкоголосый Гаро.— Мы хотим узнать, уж не ты ли носишь в своем прогорклом брюхе священного червя? Если так, не самое лучшее он нашел вместилище, и, как истые дайлемиты, мы должны его вызволить!

— А что это, Шак, вы именно сюда нагряну­ли? — спросил огромный Зиндар, жуя мясо.— Таких кабачков, которые держат выходцы из Верхних земель, больше сотни в городе.

Толстый дворцовый страж посмотрел на него угрю­мо, но все-таки ответил коротко:

— Был приказ. Скоро за всех чужих возьмутся. А этот, верно, влез в то, во что не следовало.

Гаро провел рукой по своим длинным дайлемитским одеждам, расправляя складки, и кинул быстрый, оценивающий взгляд на брата по оружию, который так охотно делился военной тайной с бывшим Обращен­ным. Все ясно: если вышедший на откровенность Зин­дар проживет больше минуты, толстый страж изменит тому, кому он еще никогда не изменял,— себе. Шак перестанет быть Шаком.

Гаро поднес трубку-индикатор к обветренной фи­зиономии старикана и его красному носу, недоуменно свел брови, вдруг почувствовав, как изогнулся и уда­рил, словно полупридушенное животное, древний прибор по выявлению гареггинов. Старик недоуменно смотрел на него, приоткрыв темный, морщинистый рот, и Гаро выговорил:

— Я не понял. Шак!..

Толстый дворцовый страж, который уже пригото­вил и поднял кинжал, чтобы засадить его в шею разо­ткровенничавшегося Зиндара, вздрогнул:

— Что такое?

— Ты...— Гаро переводил взгляд с лица старика в красном колпаке на выбрасывающую сгустки пульси­рующего зеленого света трубу, извивающуюся в его руке,— ты, старик!.. Но ведь этого не может быть... Шак!

Старикан молча ударил его лбом в переносицу, а когда Гаро со сломанным носом попятился к двери, вырвал у того трепещущую, словно живая, трубку-ин­дикатор, и тут Гаро показалось, будто в тусклых и слов­но истертых временем глазах старика заструилось упругое пламя гнева. Не метафора — Гаро видел его воочию. Шак оставил в покое своего бывшего сорат­ника по Обращенным и бросился к «красному колпа­ку», зарывая кинжал в одежды и выхватывая из ножен саблю, более действенное оружие...

Несмотря на лишний вес и склонность к болтовне, Шак был хорошим и храбрым воином, прекрасно обу­ченным, весьма опытным. Но выучка и опыт не помог­ли, когда длинноносый старик в красном колпаке раз­вернулся так, что взлетели, раскрываясь веером, его одежды, и растопыренные пальцы его левой руки уда­рили набегавшего Шака под подбородок. Гулкими толчками выкатывалась из разорванной шеи кровь, когда толстый дворцовый страж, уронив оружие, упал и схватился обеими руками за горло. Старик накло­нился и, мгновенно разыскав спрятанный было кин­жал, которым Шак собирался прикончить Зиндара, почти не глядя пустил его в Гаро. Тот мотал головой, ослепленный, оглушенный мощным ударом в перено­сицу, и потому перехватить летящее в него метатель­ное оружие (а этому обучен любой из дворцовой стра­жи дайлемского дауда) не сумел.

Получив клинок в сердце, Гаро вслепую прошел еще два шага и уже мертвым повалился прямо на труп Шака.

— Ну и колпак...— пробормотал кто-то из присут­ствующих в зале кабачка и тут же примолк.

Зиндар, не приближаясь, впрочем, к человеку в красном колпаке (ни у кого уж не повернулся бы язык произнести слово «старик»), спросил:

— Ты кто?

Человек в красном колпаке наклонился и взял у стражника оружие.

— Ты гареггин? — продолжал выспрашивать Зин­дар.— Что-то... непохож. Хотя и на старика тоже... Прячешься? Сейчас многие прячутся, идут в бега. Жизнь такая, клянусь Леннаром!

Хозяин Снорк потерянно переминался в ноги на ногу у стены. Именно к нему, а вовсе не к любопытст­вующему Зиндару обращены были слова длинноносо­го в красном колпаке:

— Твои посетители останутся живы, потому что ни в чем не виноваты, кроме того что их угораздило оказа­ться в это время в этом месте. В этом городе, в этом году. Ты тоже останешься жить, хозяин Снорк, потому что твои пьяные речи в большинстве своем оказыва­ются правдой. Да и под невинной личиной может ока­заться кто угодно...

— Мне кажется знакомым твой голос,— влез Зин­дар,— вот теперь, когда ты говоришь нормально, а не кудахтаешь по-стариковски. Мы с тобой не...

— А вот ты,— повернулся к нему человек в красном колпаке,— отправишься за своим другом Шаком. Ведь вы вместе служили Леннару и Обращенным, а потом дружно их предали. Нехорошо вас разлучать.

— А, вот как ты заговорил, носатый,— ничуть не испугавшись, в тон этой угрозе произнес Зиндар и тот­час же выволок из кожаных ножен здоровенный кли­нок, судя по массивности и особенностям отделки сра­ботанный кузнецами Ланкарнака.— Ну пусть так. Сейчас проверим, у кого из нас аппетитнее потроха. Только сразу предупреждаю, я...

— Да знаю — прошел подготовку в Академии,— пе­ребил его собеседник.— Это и плохо.

— Ты, верно, не любишь Обращенных, в особенно­сти бывших? Сардонар, гареггин Акила? — оскалился Зиндар.— Подослан в Дайлем разведать, что к чему?

Неудивительно, что у тебя такая прыть в бою. Только я, так и знай, не такой, как... э-э-эхррр!..

Последние слова, произнесенные хрипло и с рас­становкой, Зиндар выговаривал, уже получив под реб­ра короткий колющий удар саблей. Не помогли ни вы­учка, полученная у Обращенных, ни опыт, приобре­тенный в странствиях. У человека в красном колпаке была совершенно нечеловеческая скорость, что и по­нятно, все-таки в нем был выявлен гареггин.

— Убери трупы в подсобку,— коротко приказал он хозяину Снорку, одним резким движением сдирая бе­лые одежды дайлемита с Гаро и накидывая себе на пле­чи.— Моли своих богов, что остался жив, любезный. Просто и так довольно уже крови.

Сопя, трактирщик выполнил приказ.

— Но... я же не хотел... Простите, если сказал что-то необдуманное,— выговорил Снорк, стараясь не гля­деть на то, как его непонятный гость переоблачается, стоя к нему спиной.

— Да нет. Потому и оставляю тебя в живых, что ты был ПРАВ. И про Обращенных, и про самого Леннара, который исчез, и так, что лучше бы ему не появляться вновь, потому что будет только хуже.

Снорк стоял тихо, моргал и слушал. Переодевшись в одежды Гаро и вооружившись его саблей, человек развернулся и двумя шагами перемахнул к стене, где стоял хозяин трактира. Хозяин Снорк затаил дыхание и между двумя ударами сердца улучил момент и быстро вскинул глаза, взглянув в лицо неизвестному. Нижняя часть этого лица, конечно, уже была закрыта, однако же верхняя... Глаза, лоб, брови. Лицо страшно переме­нилось. Старческие глаза, тяжелые морщины и седые волосы исчезли. Кожа была смуглой и нежной. Только в глазах уцелело что-то от недавнего носатого старика в красном колпаке. Наверное — усталость.

— Можешь считать, что ты напророчил, и вот я пришел. И теперь будет только хуже.

При этих словах Снорка ударило изнутри раз и дру­гой, а сердце упало куда-то во внутренности и заледе­нело. Снорк рванулся и, петляя как заяц и выставив вперед голову, ничего не видя, помчался, не разбирая дороги. Выметнувшись на улицу и обратив окровав­ленное и бледное лицо свое к высоким остроконечным зданиям и высоченным минаретам, гордости Дайлема, иглами вонзающимся в серое небо, хозяин Снорк за­бормотал:

— Ох, куда же я, за что же мне?.. Неужели это в са­мом деле ОН?

Человек в одежде дворцового стражника стоял у него за спиной. Снорк замолчал, задохнулся. До него долетели слова:

— Со мной пойдешь...

2.

Земля, страны и континенты.

Генерал Ковригин сидел у телевизора.

Он сидел так вот уже две минуты, и эти две минуты были первыми за последние несколько недель, когда он вот так сидел дома на диване и рассеянно смотрел на экран, где дикторша зачитывала анонс сегодняш­них новостей. Так или иначе, но почти все они крути­лись вокруг проекта «Дальний берег», на текущий мо­мент полностью проваленного. Потеря двух кораблей и экипажа обшей численностью в сорок девять человек — такой катастрофы еще не знала космическая эра, торжественно открытая человечеством в середине два­дцатого века.

Генерала Ковригина заботило не столько то, о чем неустанно вещали СМИ, а то, о чем СМИ умалчивали, да и не могли говорить, потому что никакой информации о научной группе Виноградова и проводимых им экспериментах не было и быть не могло! Вошла жена:

— Саша, что же ты не раздеваешься? Будешь обе­дать?

— Да мне скоро снова уходить,— ответил он.

— Домой ночевать придешь или опять...

— Опять.

Она села рядом с ним и, сложив руки на коленях, проговорила:

— Ты совсем скоро сойдешь с ума со своей работой. Мама говорит, что ты курируешь какие-то исследова­ния по разработке нового оружия, которое будет испо­льзовано против этих... ну на орбите Луны. НЛО.

— Ну откуда твоя мама все это может знать? — с ноткой раздражения спросил он.— Даже генеральские погоны и личное знакомство с президентом не гаран­тируют меня от того, что теща знает больше меня!

— Между прочим, президенту всегда нравилось, как мама готовит,— сказала Ковригина.— Правда, это было, когда он еще не избрался... Саша, тебе нужно бо­льше отдыхать. В конце концов, ты уже несколько лет не был в отпуске и...

— Да какой отпуск?! — воскликнул он.— Какой от­пуск, если мне завтра лететь в Санкт-Петербург, а от­туда в Париж?!

— А, вот ты и раскрыл тайну своих перелетов,— с мягким упреком произнесла она.— Саша, дочь окан­чивает школу, а ты даже ни разу не поинтересовался...

— Я же звонил проректору,— ответил он.— По-мо­ему, я сделал все, что ты просила, Лена.

"...Запланирован визит президента США в Санкт-Петербург, где состоится...» — донеслось из те­левизора. Ковригина быстро взглянула на мужа, а по­том сказала:

— Ладно. Я все понимаю. Кстати, я вспомнила од­ного из этих... пропавших. Гамова. Он учился на на­шем факультете, я, кажется, несколько лет назад даже вела у него семинар по исторической фонетике. Он же вроде еще совсем молодой, как его отобрали в косми­ческий экипаж?

— А что ж, ты думаешь, в космос летают старики, что ли? А отбор... отбор был крайне своеобразным. Кого только не взяли. Даже — террористов. Один за­падный правозащитник договорился до того, что тер­рористы точно такие же дети Земли и потому имеют полное право быть представленными на космической станции... Что-то похожее. Дурак! Вот только сейчас это не имеет значения. Мы можем лишь гадать, что произошло там, в космосе, и куда делись станция и шаттл.

— Но ведь... они, наверное, вступили в контакт с пришельцами и попали внутрь этого гигантского звез­долета? — не совсем уверенно предположила жена.

Ковригин кивнул:

— То, что их нет в открытом космосе, это точно. Быть может, внутри. Или уничтожены. Ведь мы не знаем, какое оружие у пришельцев.

— А что, неужели в самом деле нельзя ничего сде­лать?

— Что же? Лена, ты пойми, мы готовили ту экспе­дицию всей планетой в рекордно короткие сроки, и то, как оказалось, потребовался не один год. А сейчас? Даже если допустить, что у Роскосмоса, у НАСА, у Еврокосмагентства или у китайцев окажется корабль, со­вершенно готовый для полета. И что?.. Толку-то. Ни­какой гарантии, что его не ждет судьба его предшест­венников.

— А Дима? То есть президент... он думает так же?

— Угу. И он. Ладно, Лена, мне пора.

Зазвонили оба телефона — мобильный и домаш­ний. Генерал проговорил:

— Ну вот видишь.

— Вижу,— ответила она.— Ладно, сейчас посмот­рю прогноз погоды и сама пойду. В магазин надо схо­дить, присмотреть там...

"...А сейчас мы узнаем, какая погода ожидает моск­вичей и жителей других регионов России в эти выход­ные. Обо всем этом нам расскажет Анна Гусева. Здрав­ствуйте, Анна...».

Ведущая прогноза погоды не успела ответить. Кар­тинка запрыгала, зарябила, а потом ее и вовсе отсекло, по пульсирующему ячеисто-серому экрану потекли какие-то вязкие, черные полосы. Полосы поджались и закапсулировались в шарики, тут же раскатившиеся во все стороны, и на выбившейся наконец косой картин­ке — желтом, неряшливо заштрихованном прямоуго­льничке в нижней половине экрана — появилась голо­ва человека. Генерал Ковригин подался вперед и уро­нил только:

— Ну наконец-то...

Картинка заполнила собой весь экран. У человека были широкие скулы, желтые глаза и кожа с серова­тым, пепельным оттенком, но тем не менее это был именно человек, а не жуткая териоморфная тварь, или тем паче какое-нибудь мыслящее желе, или гриб, оби­льно представленные в произведениях земных фанта­стов. То, что это человек со звездолета, генерал Коври­гин не сомневался ни минуты: для того чтобы сбить трансляцию федерального канала и ворваться в эфир, нужна оч-чень серьезная техника.

Телефон надрывался. Ковригин машинально взял трубку и услышал один за другим несколько вопросов на немецком языке.

— Да, у нас тоже,— ответил он по-русски.

— Саша, да ведь это...— наконец начала жена и тут же, прижав ладонь к губам, умолкла.

Генерал спокойно дослушал своего зарубежного со­беседника, попрощался и положил трубку. Изображе­ние на экране между тем расширилось: появился еще один человек, и если первый сохранял какое-то спо­койствие и говорил членораздельно, пусть и на неизве­стном языке, то этот второй с ходу перешел на ор. Было отчего орать: человек был гол до пояса, торс рас­полосован, а в спине его — чуть выше правой лопат­ки — сидел нож с желтой фигурной рукоятью.

— Акил гарекггаа! — вопил он.— Йамма ка эльмар дайфа! Акил гарекггаа!

За его спиной виднелся внушительный арочный проем, обведенный световым контуром, то потухаю­щим, то снова разрастающимся до больно впивающе­гося в глаза сияния. В этом проеме появились еще двое, рослые, с голыми и обильно татуированными че­репами и в матово поблескивающих металлических доспехах. В руках плоское оружие, определенно напо­минающее маленького морского ската, с коротким двуглавым раструбом и фосфоресцирующим столби­ком светового прицела...

Человек, появившийся на экране первым, оглянул­ся, а потом быстро-быстро заговорил, уже не отвлека­ясь. Это продолжалось около минуты, затем картинка из чужой жизни исчезла с экрана, и до телезрителей донесся нежный голос ведущей прогноза погоды: "...В Курске и Белгороде десять градусов мороза. В се­верной столице сохранится безветренная и солнечная погода...».

— Саша, что это было?! — воскликнула жена.— Это... они?

— Они,— сказал генерал.— Ну теперь начнется... Чтобы утверждать подобное, не нужно быть масте­ром долгоиграющего прогноза. Картинка со звездолета с орбиты Луны перебила эфир практически всех крупнейших мировых телекомпаний. Обращение при­шельца в общей сложности продолжалось одну минуту сорок две секунды. Лингвисты всего мира тотчас же взялись за перевод его короткой речи. В конце концов, это не должно быть намного сложнее перевода, ска­жем, с древнеегипетского...

Являясь главными ньюсмейкерами планеты вот уже несколько месяцев, участники проекта «Дальний берег» еще больше взбудоражили мировую обществен­ность, хотя в телевизионном инциденте непосредст­венно не фигурировали. Естественно, что основной темой для обсуждения на Земле стало именно это об­ращение неизвестного пришельца, прорвавшееся в эфир всех стран с легкостью ножа, входящего в масло.

Особенно мощно маховик дискуссий и обсуждений раскрутился после того, как был обнародован коммен­тарий группы ученых, внимательно рассмотревших речь пришельца, сопровождавший ее видеоряд и весь массив поступивших данных с точки зрения не только лингвистики, но психоаналитики и психопатологии. Ученые утверждали, что пришелец обращался к наро­дам Земли не с чем иным, как с призывом о помощи. Судя по всему, в недрах гигантского звездолета идет какой-то гибельный процесс, как то: эпидемия, граж­данская война, техногенная катастрофа с отравлением всего экипажа-населения и так далее.

Давший расширенное интервью каналу Си-эн-эн знаменитый канадский психолог и соционик Джефф Мудрик оперировал словосочетаниями типа «социумная гипертензия», «бихевиоральный модус виктимности» и тому подобными умопомрачительными терми­нами, после которых даже ТВ-реклама воспринимает­ся как благодеяние. Вся жизнь и деятельность канад­ского ученого были направлены на вывих мозгов всех вменяемых людей, и не раз компетентные органы отказывались даже комментировать выступления знаме­нитого психолога. Однако на этот раз ответом канадцу послужила официальная резолюция Совета безопас­ности ООН №1811, практически дублирующая основ­ные тезисы мистера Дж. Мудрика «Пришельцы просят о помощи». Нет смысла приводить здесь основные по­ложения, данные в этой официальной резолюции Совбеза Организации Объединенных Наций, в более до­ступной форме они были обыграны в набравшей за по­следнее время сумасшедший рейтинг программе на Первом канале РФ — «Истина дороже». Основной во­прос, который выставили на обсуждение экспертов и аудитории программы, был, что называется, двусос­тавным и гласил: «ЧТО ХОТЯТ ОТ НАС ПРИШЕЛЬ­ЦЫ И ЧТО ДОЛЖНЫ ДЕЛАТЬ МЫ?».

В прямом эфире, как водится, разыгрались нешу­точные страсти. Приглашенные эксперты из числа по­пулярных политиков и звезд кино и шоу-бизнеса бы­стро подняли градус дискуссии. Как обычно, не было такой глупой мысли, которая не была высказана вслух. Необязательно называть имена, чтобы понять, кто именно высказывал свое авторитетное мнение: эти люди и без того на всех каналах и во всех ток-шоу...

Политик: «Какие бы то ни было переговоры с этими пришельцами следует вести только после того, как выяснится судьба наших космонавтов! Если всё в порядке и все живы, то имеет смысл обсудить те вопро­сы, которые являются для них животрепещущими. Прежде всего военное сотрудничество! Преимущество в получении инопланетных технологий должно быть дано тем странам, которые внесли наибольший вклад в разворачивание проекта «Дальний берег». Прежде все­го России!..».

Кинорежиссер: «Быть может, их корабль уже не может создавать условия для нормального человеческого существования. Я не исключаю, что они могут попросить землян о выделении территории...».

П.: «Предлагаю Гренландию. Хотя нет, там эколо­гически чистый лед! Жалко. В таком случае вполне по­дойдет Сахара, она не освоена, и там тепло».

К.: «Я только что прилетел из Нью-Йорка, так там примерно в таком же циничном духе, как вы, уважае­мый, высказывались за предоставление им земельного надела в Сибири. У каждого свой сарказм, тем паче что он совершенно тут неуместен, потому как речь идет о жизни сорока девяти наших товарищей».

Журналист: «Не следует забывать, однако, что в экипаже присутствуют трое террористов, которые проникли на борт космической станции посредством шантажа и захвата заложников. Мне кажется, что как раз они, а вовсе не пришельцы, обитающие внутри НЛО, могли стать причиной молчания экипажа».

П.: «Ну конечно! Еще бы! Трое террористов сделали так, что плохо стало всем: и землянам, входящим в экипажи двух кораблей, и инопланетянам, космиче­ским странникам, которые теперь просят у нас, так сказать, политического убежища! А о том, что мы име­ем дело с цивилизацией, создавшей чудо техники, до которого нам еще тысячу лет вприпрыжку, об этом ни­кто не подумал!».

Ж.: «Нам хотелось бы послушать мнение аудитории и затем открыть онлайн и интерактивное голосование среди телезрителей».

— Я думаю, что пришельцы неагрессивны, ведь они до сих пор ничего не предприняли. Если им в самом деле нужно убежище, то можно попробовать заклю­чить с ними сделку. Ведь они обладают технологиями.

— А я думаю, что из-за этих технологий может нача­ться новая война...

П.: «А вот это здравая мысль! Вот этот молодой че­ловек говорит совершенно правильные вещи. Мы до сих пор не можем решить собственные больные во­просы, прежде всего проблемы терроризма, сепара­тизма и ксенофобии, а при появлении новых техноло­гий, которые можно выторговать за предоставление территории, начнется новый виток гонки вооружений! И еще — появление новой этнической общности! То есть новой расы. Мы со своими-то чеченцами, курда­ми, североирландцами, басками и афрофранцузами сделать ничего не можем, а тут ТАКОЕ!».

— От нас ничего не зависит.

— Я считаю, что мы не можем позволить пришель­цам обосноваться у нас, даже если у них есть такая по­требность. Технологии, о которых только что говори­ли, будут лишь во зло. Общество должно дозреть до уровня тех или иных технологий. Об этом сказано ты­сячу раз и без нас! Недаром Эйнштейн перед смертью сжигал свои разработки Единой теории поля.

— Мое мнение...

— Думаю, что... Планета обсуждала.

3.

Функциональные отсеки Корабля и Центральный пост.

Главным оружием гареггинов Акила, вне всякого сомнения, явилась неожиданность.

Пост, из которого предусмотрительный магистр Ихил изъял наиболее опасную боевую единицу, воина-наку Бо Ривана, был уничтожен мгновенно. Собст­венно, для этого хватило соединенных сил двух «бес­смертных» — Исо и Кармака, гареггинов из личной охраны Акила.

Четверо Обращенных были убиты. С другой сторо­ны тоже были потери: Исо получил легкое ранение в руку — царапину, особенно если учесть, что кровь перестала течь практически сразу и рана начала затягива­ться едва ли не на глазах.

— Будь осторожен, Исо,— с кривой усмешкой ска­зал гареггину Акил,— у меня всего восемь «бессмерт­ных». Четверых я взял с собой...

«Бессмертные», лучшие из лучших, гареггины Но­эль, Разван; Исо и Кармак, были взяты Акилом вовсе не для того, чтобы расправляться с Обращенными низ­кого уровня подготовки, которые даже не прошли обу­чения в Академии. Конечно же по мере продвижения к Центральному посту — мозгу всего Корабля — гарег­гинов ждали соперники куда более высокого уровня, кроме того, их было больше. Оружие было все то же: внезапность и напор...

И только потом филигранное искусство боя.

Ихил был не единственным, кто ждал прихода сардонаров: из восемнадцати магистров Академии трое уже окончательно разочаровались в идеях Обращен­ных, и только страх и остатки благоразумия удержива­ли их от перехода на сторону Акила и Грендама. Один из них, сьор Бельтар, потомственный храмовый строи­тель, имевший в свое время сан жреца Храма довольно высокой степени посвящения, мыслил в практиче­ской плоскости: во-первых, Обращенные при помощи великолепных технологий возводят превосходные зда­ния и размещают в них необходимое для той или иной сферы производства оборудование; во-вторых, при­мерно половина построенного УЖЕ снесена в резуль­тате восстаний и бунтов; в-третьих, если так, то такая работа попросту не нужна людям Корабля. Их устраи­вает прежний миропорядок, а врученные людям Ака­демии роскошные технологии пугают и вызывают от­торжение как нечто инородное! И в самом деле, Обра­щенные вносят в жизнь народов только раздор, сумя­тицу и, как следствие, войны и реки крови, которым несть числа.

Установив для себя все это, сьор Бельтар решил пе­рекинуться к сардонарам, которые среди оппозицион­но настроенного крыла Обращенных мало-помалу стали считаться истинными победителями Храма... Такие нюансы короткого правления Акила и Грендама, как голод и связанный с этим каннибализм, как разруха и полная неустроенность в быту, как надвига­ющаяся эпидемия, наконец, сьор Бельтар не учиты­вал.

Бельтар отвечал за коды доступа ко всем дверям и блокировочным панелям функциональных отсеков Академии.

Еще один Обращенный, решивший ввериться сар­донарам, даже не считал себя предателем, как, к при­меру, тот же магистр Ихил (человек умный и цинич­ный). Этим Обращенным был эрм Кериак-Йол. По­мимо пышного имени и такой же пышной шевелюры этот арламдорский дворянин обладал еще врожден­ным благородством. Нет, это не насмешка. Он в самом деле был смел и благороден, однако же, к несчастью, весьма недалек, и назначение его на пост начальника оружейных терминалов при Академии было серьез­ным кадровым просчетом Алькасоола.

Нет, эрм Кериак-Йол действительно был благород­ным, смелым и честным человеком, и тут омм-Алькасоол, бывший Ревнитель в высоком сане, превосходно знающий человеческую природу, не ошибался. Ошиб­ка была несколько в другом. Кериак-Йол был солдат. Он привык к суровым условиям существования, и тот рафинированный быт и условия проживания, которые предлагала большинству своих питомцев Академия Обращенных, вызывали у него презрительные воскли­цания. Он не понимал, как можно мыться каждый день. Он не понимал, к чему нужны еженедельные ме­дицинские осмотры. Эрм Кериак-Йол решительно не принимал сбалансированного рациона питания и с самого начала вступления в ряды Обращенных продол­жал есть то, что привык. Жаровня, установленная по­среди, ну, скажем, зала памятных машин, на которой готовилось рубленное крупными кусками мясо,— не редкость для первых дней пребывания эрма Кериак-Йола в Академии. Но в конечном счете дело, конеч­но, не в жаровне и не в мясе. Новая цивилизация, на­саждаемая Академией, за несколько лет своего суще­ствования успела проникнуть только в самые крупные города нескольких Уровней, большей частью Арламдора, Кринну и частично Беллоны. В других землях ограничились постройкой опорных пунктов, напря­мую связанных с Центральным постом. У Кери­ак-Йол а была полная возможность увидеть, как живут те, кому не достало места в комфортабельных отсеках Академии. В особенности в условиях войны. Шаг за шагом он приходил к мнению, что Обращенные вос­пользовались ситуацией, чтобы отгородиться от тех, кто остался по ту сторону, что они, особенно после ухода Леннара и его ближних, отказались от борьбы и бросили народы на произвол судьбы. У Кериак-Йола всегда были амбиции. Он решил, что с Обращенными он достиг своего потолка и что выше чем начальником оружейных терминалов ему уже не быть. А арламдор­ский эрм жаждал как минимум титула спасителя на­ции!

В один прекрасный момент ему показалось, что то­лько с сардонарами, которые находятся в гуще жизни, борются, обливаются кровью и падают, но снова под­нимаются и не сдаются, ему по пути. Вот этот-то мо­мент (впрочем, что уж, отнюдь не прекрасный!) и вы­вел его на новый виток существования.

Сардонары — настоящие воины и точно так же чтят Леннара, сказал он себе и примкнул к кругу избранных предателей. Вернее, его вычислил и приобщил к своим планам магистр Ихил. Итак, Ихил, Бельтар, эрм Кериак-Йол. Мыслитель, строитель, воин. Кто еще должен предаться сардонарам, чтобы свалить власть Обра­щенных и лично Алькасоола? Думается, довольно и этих.

Собственно, хватило бы и одного Ихила, открыв­шего ворота основного транспортного. В конце кон­цов, ВСЕ отсеки, залы, терминалы, хранилища Акаде­мии с соединяющими их переходами и тоннелями примыкают к гигантскому транспортному отсеку или нанизаны на него как мясо на металлический прут. Владея транспортным отсеком — позвоночником, остается захватить только Центральный пост — мозг.

Гареггины Ихила шли к мозгу Корабля самым ко­ротким и верным путем. Особенно если учесть, что вел их лучший провожатый — начальник транспортного отсека, а открывал все двери и переборки лучший ключник, Бельтар.

Они встретили серьезное сопротивление, только когда вступили в тоннель, ведущий прямо в Централь­ный пост. От него Акила отделяли пять дверей и около одного беллома коридоров и переходов. Впрочем, са­мый первый бой завязался на гигантской винтовой ле­стнице, примыкающей к многоуровневому пищевому отсеку с синтез-камерами и хранилищем компонен­тов-исходников. Тут, на лестнице, гареггинов и Акила встретили около четырех десятков Обращенных и чет­веро пятикурсников Академии с двумя наставниками. Сардонары выбрали для боя ту же тактику, при помо­щи которой им в свое время удалось взять неприступ­ный Первый Храм: пользуясь ограниченностью про­странства для боя, они выставили ударную группу из четырех бойцов, перекрывших всю лестницу и живо оттеснивших питомцев Академии.

— Сдавайтесь, они не причинят вам вреда! — кри­чал Ихил.— Не вынуждайте проливать кровь, это бес­смысленно и глупо!

Почти все сдались. Акил не хотел выказать себя кровожадным и придерживал руку гареггинов, наско­лько это было возможно. Впрочем, треть питомцев Академии все равно погибли в бою, который был не­равным по определению.

Настоящие соперники еще ждали сардонаров впе­реди.

Собственно, проникновение мощного отряда под предводительством самого Акила уже не было тайной ни для кого. Всем находящимся в Академии, в голов­ных и основном транспортном отсеках Корабля Обра­щенным было передано, что Центральный пост вот-вот будет атакован. Тотчас же сигналы тревоги по­летели на места — в Верхние и Нижние земли, в горо­да, где были расположены гарнизоны Обращенных, на охранные посты при порталах лифтовых шахт, на опорные пункты у перевалов с одного Уровня на дру­гой. Очень скоро все тридцать пять тысяч Обращен­ных знали о том, что происходит на подступах к рези­денции главы Академии и Центральному посту Кораб­ля.

Только мало кто мог оказать реальную помощь: партия Акила с самого начала была выигрышной. Во всех отсеках Академии и смежных помещениях нахо­дилось не более трех тысяч человек, рассредоточенных по огромной площади. Еще около пяти сотен человек были разбросаны по всему пространству гигантского транспортного отсека — от Первого до Восьмого уров­ней. Вот этим-то людям, и ни одним бойцом сверх того, и предстояло иметь дело с лучшими гареггинами Акила, которых вели к тому же четверо «бессмертных»: Ноэль, Исо, Кармак и Разван. Безусловно, Академия могла подтянуть резервы, рассредоточенные по терри­ториям Уровней. Но на это требовалось время.

Этого времени предводители Обращенных и не имели.

Поняв, что рассчитывать приходится прежде всего наличный состав Академии, сильно обедненный мис­сиями на территории, омм-Алькасоол отдал приказ первому оператору Центрального поста Эдеру давать общую тревогу.

Общая тревога подразумевала использование не то­лько внутренних, но и внешних сигналов во всех диа­пазонах, по всем каналам, с привлечением всех разно­видностей связи, наличествующей на Корабле.

— Центральный пост может быть вот-вот атакован сардонарами,— говорил Эдер, глядя в черный овал пе­редающего устройства.— На данный момент идет бой в переходах, на лестницах, в тоннелях. Всем находя­щимся на территории Уровней военным гарнизонам немедленно сформировать резервные группы для пе­реброски в основной транспортный отсек Корабля для отражения атаки...

Как раз в этот момент за его спиной появился один из магистров Академии, уже в боевом облачении, из­рядно потрепанном. Он был ранен кинжалом. Из его криков стало понятно, что сардонары вошли в так на­зываемый стреловидный тоннель, пронизывающий медицинский отсек и упирающийся в Центральный пост.

Эдер на мгновение прервался, оглянулся на магист­ра и тотчас же снова сосредоточился на передаче сооб­щения.

Как уже известно, оно дошло не только до Обра­щенных...

До группы Каллиеры — Неделина, пленившей от­ряд Элькана на Нежных болотах и теперь возвращаю­щейся в Академию, информация дошла в тот самый момент, когда они входили в портал штольни, совер­шенно идентичной той, что приняла отряд сардонаров. С той только разницей, что гареггины Акила всту­пили в транспортный отсек на Четвертом уровне, Ганахида, ну а люди Каллиеры, само собой,— на Шес­том, Кринну.

— Что?! — воскликнул альд Каллиера, когда через полант дошла до него эта убийственная информа­ция.— Этого не может быть! Транспортный отсек не­приступен, значит, предательство!!!

— Предательство? — переспросил майор Неде­лин.— Но что такое?

— Сардонары! Они рвутся к Центральному посту! Если это произойдет, то Корабль перейдет под конт­роль Акила и Грендама, а они-то уж не будут так стес­няться в средствах достижения цели, как наши терпи­мые и великодушные Обращенные,— пробормотал альд Каллиера.— За оборону Центрального поста сей­час отвечает Ингер. Они уже вошли в стреловидный... Он, конечно, очень длинный, и там пять промежуточ­ных блокировочных панелей...

— Панели можно пробить из плазмоизлучателя, там только второй уровень защиты,— сухо сказал май­ор Неделин.— Ну а расстояние... После того сколько они уже прошли, восемьсот метров по прямой точно к дверям Центрального поста — это сущая безделица, светлый альд Каллиера.

Беллонец досадливо оглянулся на него, затем оки­нул взглядом портал, в который одна за другой вплы­вали гравиплатформы с бойцами, еще не знавшими страшной новости.

— Сколько же там сардонаров? — спросил Неде­лин.

— Больше тысячи. Но если они делают упор имен­но на битву в тоннелях и коридорах, то эта числен­ность не так уж и важна. Верно, Акил, как при штурме Первого Храма в Горне, будет делать ставку на ударные отряды.

— А что было при штурме Первого?

— Атакующие колонны сардонаров. У каждой ко­лонны свой наконечник — группа элитных воинов, ударная. В коридорах не развернешься, потому много решает индивидуальное мастерство. У Акила есть очень сильные воины, обученные по методикам Хра­ма. Кроме того, они гареггины. А это... ну сам знаешь, как движутся гареггины. Особенно «бессмертные». Нет, на самом деле они, конечно, смертные, только вот шансы убить их в схватке близки к нулю.

— Бить из «плазм»! Не подпускать к себе этих «бес­смертных»,— хрипло выговорил Неделин.— В конце концов, должны же существовать способы одолеть их. К тому же в Академии немало отличных воинов. Наку и твои сородичи-беллонцы никому просто так не сда­дутся. Да и мои земляки... я тебя уверяю, они тоже кое-чего стоят.

— Все это так,— тихо ответил альд Каллиера,— но об использовании плазмоизлучателей нужно было ду­мать раньше. Сардонары уже в стреловидном тоннеле, а стрелять там из такого мощного оружия опасно... Мало ли какие блоки или кабели можно повредить... Если разве стрелять в упор, наверняка, только что же тебе даст... Нет, Неделин! С сардонарами, как это ни печально, придется решать в рукопашной! И да помо­жет нам Катте-Нури!

— «Бессмертные» так хороши?

— Лично видеть не приходилось, но рассказывали. Скорость — вот что главное! В скорости с гареггинами могут соперничать только гареггины,— проговорил альд Каллиера.— Среди Обращенных их нет. Запре­щено. Дескать, страшные последствия... Неминуемая гибель — плохо, бесчеловечно... А теперь, когда они в одном шаге от Центрального поста,— ЭТО лучше?

Последняя платформа вплыла в портал, и альд Кал­лиера, стоя еще по эту сторону, на крутом склоне хол­ма, заглотившего отряд, прокричал:

— Тревога! Слушать меня! Всем слушать меня! Сар­донары проникли в отсеки Академии и рвутся к Цент­ральному посту! Алькасоол и наши братья Обращен­ные зовут на помощь! Сардонары у дверей Централь­ного поста! Готовьтесь к бою, братья!

И вот тут он услышал дробный перестук копыт и, повернувшись, взглянул на долину, по которой во весь опор скакали двое всадников. Один, летевший первым на мощном карем жеребце, был в полном одеянии дайлемита, в цветах личной охраны дауда бир-Дайлем — правителя знаменитого города. Второй, в сером кожаном камзоле с красными перевязями и в короте­ньком походном плаще, походил на состарившегося вора.

— Каллиера! — крикнул первый мощным голосом, и у беллонского альда тотчас же упало сердце.— Альд Каллиера! Не торопись закрывать портал! Как ты бы­стро улепетнул от Нежных болот, а ведь я рассчитывал застать тебя еще там!

Альд Каллиера замер, а те из его бойцов, что нахо­дились ближе всего ко входу в основной транспортный отсек и расслышали слова незнакомца, задались во­просом: а что это за тип осмеливается вот так смело и с ходу разговаривать с одним из первых лиц среди Обра­щенных?

Всадник спешился и, бросив поводья так же соско­чившему со своей лошади типу в сером камзоле, взбе­жал по тропе к ожидавшему его альду Каллиере.

— Очень кстати,— сказал он, оглядывая оцепенев­шего беллонца,— очень кстати твои воины. С полуто­ра сотнями бойцов я и не такое еще предпринимал на своем веку. А проникновения сардонаров в отсеки Академии... уверен, в результате предательства и сле­довало ожидать.

— Ты?..— начал Каллиера и тут же осекся.

— Я,— согласился человек в дайлемитских одеяни­ях.

В трех десятках анниев от него Костя Гамов, скор­чившийся на самом краю гравиплатформы, скрипнул зубами и произнес:

— Ну вот. Кажется, чувствую. Дядя Марк в который раз оказался прав. Готовьтесь к приему... своего мес­сии!

Глава пятая. ПОСЛЕДНЯЯ ТВЕРДЫНЯ МИРА.

1.

— Это ты,— повторил Каллиера.

— Это я,— сказал Леннар, тем не менее не открывая лица.— Я так понимаю, без меня не стало лучше. Но по крайней мере тогда сардонары не стояли у дверей Центрального поста.

— Мы... мы искали тебя,— произнес Калли­ера.— Алькасоол создал специальную группу для рас­следования того, что произошло в шлюзе. Им удалось установить, что ты не погиб и не захвачен в плен. Где... где ты был все это время?

— Я менялся,— коротко ответил Леннар.— Но сей­час не обо мне. Ты наделал кучу ошибок, альд Калли­ера. Я не так давно в окрестностях Нежных болот, но все-таки успел понять важность работ, проводимых моим старым соратником Эльканом. Не нужно было отрывать его от дела из-за каких-то мелочей.

— Мелочей?! Он же в «бледном списке»! Ты сам его поместил туда!

— Я тоже допустил ошибку. У меня в последнее время было много времени, чтобы подумать, оглянуть­ся назад, так я скажу: это не первая моя ошибка и даже не сто первая. Ладно. Как-нибудь выкроим время, что­бы обсудить ошибки свои и чужие. А сейчас, Калли­ера, отпусти Элькана обратно на болота и дай ему тех людей, которых он сам назовет. Перейдем в штольню, там произведем перегруппировку.

— А кто это с тобой? — оглянувшись на спутника Леннара, спросил альд Каллиера.— Что-то я его рань­ше не видел.

— Это Снорк. Один из самых ушлых и пронырли­вых людей, каких я когда-либо видел. Сначала хотел его убить,— буднично произнес Леннар,— а потом по­думал, что он еще будет полезен. Вот взял с собой.

— Приветствую вас, альд Каллиера,— на недурном беллонском языке проговорил Снорк, почтительно кланяясь.— Когда-то мне приходилось бывать в вашей стране, я вел торговлю с озерными владыками... Были времена!

— Да, в самом деле ушлый малый,— согласился альд Каллиера.— Так что же делать?

— Ты, надеюсь, готов мне подчиняться? — сурово спросил Леннар.

— Да! — без раздумья ответил альд Каллиера, по лицу которого можно было заключить, что мысль о НЕподчинении самому Леннару не могла и промель­кнуть в его голове.— Готов выполнить любое приказа­ние. Мы должны спешить, у нас мало времени.

— И без того было потеряно столько, что несколько минут ничего не изменят,— последовал ответ Ленна­ра.— Я так чувствую, ты захватил не только Элькана, но и одного из его новых знакомцев по голубой плане­те, моего... гм... в некотором роде собрата по перерож­дению.

— Собрата по перерождению? Н-не понял,— ото­звался альд Каллиера, но Леннар не стал вдаваться ни в какие пояснения.

Он вошел в портал, а наку Беран А, так и не дождав­шийся от альда Каллиеры сигнала закрывать проход, проводил недоуменным взглядом своего начальника и двух непонятных незнакомцев.

Примечательно, что Гамов узнал Леннара сразу. Не нужно было открытого лица или звука голоса, не по­требовалось даже всматриваться в эту характерную плавную походку или пытаться угадать под вольными очертаниями одежд контуры фигуры. Он просто по­чувствовал его, выхватил чутьем из полумрака порта­ла, и Леннар, сопровождаемый двумя спутниками, еще не вышел на освещенное пространство штольни, как Гамов снова обратился к профессору Крейцеру:

— Ну вот, дядя Марк. Не потребовалось никакого поиска. Он сам пришел. Посмотрим, как он поможет нам.

— Он поможет,— донесся до него голос Элькана, которому удалось сдвинуть мешок и перевязь на голо­ве,— он предусмотрительнее и дальновиднее тех, кто сейчас так вольно распоряжается от его имени. Вот увидишь.

— Посадите немедленно платформы,— бросил Леннар. Когда приказание было выполнено, он оки­нул взглядом лица воинов, среди которых находились земляне (и пленные, и свободные — люди майора Не­делина), и сказал: — Те, кто прибыл с планеты, пусть подойдут ко мне. А вот его, с мешком на голове, подве­дите ко мне. Как же вы обращаетесь с одним из поко­ления Строителей? — строго спросил он, однако в темно-серых глазах его мелькнула насмешка.— Сни­мите!

Мешок тотчас же сорвали с головы ученого. У Эль­кана был помятый и раздраженный вид. Он взглянул в глаза Леннару, и тот потянул ткань, закрывающую нижнюю половину лица.

— Высокое небо над головой, Леннар!

— И тебе здравствовать, Элькан,— отозвался вождь в ответ на это старинное приветствие, с насмешкой об­водя ряды тотчас же вытянувшихся и вскинувших ору­жие в приветственном жесте воинов.— Не думал, что мы еще когда-нибудь увидимся. Ладно, если приведет­ся, после переговорим. Сейчас можешь возвращаться на свои болота. Продолжай работу. Толку от тебя как от бойца все равно немного.

— Тебе все известно?

— Скажем так, мне не стоило труда узнать, все-таки у меня до сих пор есть доступ к коммуникационным сетям Академии. Правда, я редко пользовался... Были и другие источники информации. Эмпирические,— с кривой ухмылкой, чем-то напомнившей Гамову фир­менные усмешечки Абу- Керима, бросил Лен­нар.— Поступим так. Элькан, отбери тех, кто тебе по­требуется для работы, и можешь отправляться назад.

— Ты великодушен,— произнес ученый без тени иронии.— Значит, кого угодно?

— Кроме меня и Каллиеры,— в тон Элькану прого­ворил Леннар.— И побыстрее. Думаю, ты еще не зна­ешь, что сардонары на подступах к Центральному по­сту.

— Н-нет... Пока еще не знаю... но...— выговорил Элькан и, повернувшись к Гамову, воскликнул: — А что я говорил тебе в Этер-ла-Винге! Рано или поздно... Все равно Акил не удовлетворился бы властью этакого вашего средневекового сюзерена. Ему нужны... высо­кие технологии, ему нужно оружие Строителей! Да, это должно было случиться!

Его голос пресекся. Впрочем, потребовались считанные мгновения, чтобы Элькан пришел в себя и назвал тех, кого забирает с собой. Среди отобранных были не только люди из собственного отряда Элькана, как Хансен, но и двое специалистов из числа людей майо­ра Неделина: Ингрид Тауф, медик, и Собковский, дипломированный биохимик. Характерно, что никто из умеющих серьезно владеть оружием землян — капитан Епанчин, Ли Сюн, Абу-Керим, Элен Камара, даже Гамов,— отобран не был.

— Берите гравиплатформу и возвращайтесь на Нежные болота,— приказал Леннар.— Каллиера, обеспечь их связью. Они постоянно должны быть в зоне доступа...

Элькан подошел к Леннару вплотную и спросил тихо:

— А давно ли ты узнал?

— О том, что Нежные болота скрывают наш мед-центр? Относительно недавно... Ведь его спроектиро­вали и возвели уже после нашей с тобой смерти... Ра­ботай! Сам бы с тобой отправился, да вот не доехал.

— Ты теперь нужнее в другом месте...

— Это — да.

Сардонаров они встретили уже в основном транс­портном: верно, Акил разослал своих людей по всем уровням, чтобы воспрепятствовать переброске Обра­щенных на помощь своим товарищам в центральных отсеках Академии. Десять гареггинов, вооруженных хванами и бей-инкарами, а также при одном плазмоизлучателе, представляли собой серьезную силу. Бой продолжался четверть часа и закончился гибелью всех сардонаров. Три бойца Акила были убиты, будучи уже схваченными: в плен гареггинов не брали.

Обращенные потеряли четверых убитыми, и семеро были ранены.

Леннар участия в бою не принимал.

2.

Отсеки Академии.

— Какой же ты, к Илдызу, хранитель ключей от всех дверей Академии, если они попросту заблокировались изнутри и не пропускают,— сардонически про­говорил Акил, не глядя на сьора Бельтара.

— Двери и люки всех отсеков и тоннелей, напря­мую соприкасающихся с Центральным постом, конт­ролируются только оттуда,— холодно ответил Бель­тар.— Если бы не внезапность нападения, операторы Центрального поста успели бы изменить коды доступа ко многим другим дверям, и тогда не помог бы ни я, ни даже магистр Ихил. Эдер, первый оператор, очень пре­дусмотрительный и хитрый человек. С такими людь­ми, как Алькасоол, Ингер и Эдер, нужно играть только на опережение.

— Ингер? — переспросил рыжеволосый Акил.— А-а, это тот самый знаменитый кожевенник, который обнаружил умирающего Леннара в Проклятом лесу близ Ланкарнака, столицы Арламдора? Выходил, вы­лечил? Тот самый Ингер, который поучаствовал в воз­вышении Леннара и создании Академии? Ну конечно, во имя Пресветлого Ааааму! Ингер, последний из Первообращенных! Какой пост он занимает теперь?

— Он отвечает за безопасность Центрального по­ста,— глухо ответил подошедший Ихил.— Это не единственная его обязанность, но сейчас она главная и прежде всего должна интересовать нас. Ингера не со­бьешь с его позиции. Его нельзя подкупить, его нельзя заинтересовать, как меня, его нельзя переубедить и поколебать его преданность делу Обращенных, как вот, к примеру, нашего общего знакомого Кериак-Йола. Его можно только убить.

— Ну что же, это мне вполне подходит,— сказал Акил.— Собственно, они уже проиграли этот бой. Хотя бы в том, что схватку удалось локализовать в этой галерее... как там ее?..

— Обращенные называют ее стреловидным тонне­лем,— подсказал магистр Ихил.— Она пронизывает вспомогательный медицинский отсек и перебрасыва­ется к дверям Центрального поста.

— А как же! Каждый, кто направляется в Централь­ный пост, должен пройти экспресс-осмотр в этом от­секе. Это занимает считанные секунды и является чис­той формальностью, однако никто, у кого обнаружили вирусную инфекцию или симптомы опьянения, в пост не попадет. По крайней мере — без страхующей мас­ки... Ну а о незаконном проносе оружия и речи нет...

— Сколько бессмысленной потери времени и энер­гии! Пора отбросить эти церемонии! — широко улыба­ясь, проговорил Акил.— Осталось-то совсем чуть-чуть!

Акил был совершенно прав. Собравшиеся в стрело­видном тоннеле сардонары, числом около трех сотен, пробивали сосредоточенным огнем плазмоизлучателей огромную предохранительную панель, перекры­вавшую все пространство галереи. Собственно, актив­ное участие в этом принимали около двадцати гарегги­нов, вооруженных «плазмами», а остальные были за­няты иным: кто парил на гравиплатформе под сводом, осматривая перекрытия на предмет слабых мест, кто проникал в боковые ответвления тоннеля, кто разби­рался с ранеными и обыскивал убитых Обращенных. Около ста сторонников Алькасоола лежали в непо­средственной близости от разрушаемой переборки вперемешку с двумя десятками убитых гареггинов. В воздухе стоял сильный запах горелого мяса.

Около двух сотен гареггинов Акил предназначил в резерв. Они находились в галерее, идущей параллель­но стреловидному тоннелю и примыкающей к ору­жейным терминалам. Там тоже разыгрался короткий и страшный бой: Обращенные хлынули на пункты выда­чи плазмоизлучателей и боевых доспехов со встроен­ным каркасом защитного поля, а здесь их уже ждал хранитель терминалов, благородный эрм Кериак-Йол, который отказался снабдить людей требуемым.

А потом пришли гареггины...

Большая часть отряда Акила была отряжена на удержание уже отвоеванных рубежей. У дверей каждо­го взятого отсека, в каждом коридоре, на каждой палу­бе, галерее и мостике, у жерла каждой транспортной шахты встали посты. В конце концов, те, кто был за­стигнут врасплох в основных отсеках Акаде­мии,— лишь малая часть всех Обращенных, и важней­шей задачей было не допустить подхода резервов к за­щитникам Центрального поста.

— Альд Каллиера и его бойцы наверняка уже по­ставлены в известность,— говорил гареггин Но­эль,— нужно торопиться. Мы должны взять Централь­ный пост раньше, чем с тыла нас подопрут Обращен­ные, подходящие с территорий Уровней. Неужели этот твой Бельтар не может заблокировать двери?

Бельтар не мог: управление производилось из Цен­трального поста. Бельтар мог только помочь гареггинам подобрать ключи, да и то до того момента, как был сменен код.

Мало-помалу ареной бойни стали все ближние к Центральному посту участки палубы. В галереях, за­лах, переходах, на мостиках и у края шахт сошлись в беспощадной схватке Обращенные и сардонары. И никто не думал о том, что ударная группа под предво­дительством самого Акила таранит двери на подступах к Центральному посту, и никто не вспоминал о том, что должна подойти подмога с территорий и что сам альд Каллиера со своими грозными воинами, верно, уже оповещен о происходящем и спешит на помощь. Нет. Дрались молча, тишину разрывал только звон ме­талла, глухой стук от падения тел на липкие палубы и предсмертные стоны. Кто-то неопытный, скорей все­го из числа младшекурсников Академии, было зашел­ся в диком крике, но тут же оборвал свое последнее соло.

Между тем все складывалось не так радужно для сардонаров, как того желал многоустый Акил. Гарег­гины были сильны, «бессмертные» и вовсе были непо­бедимы, потери Обращенных многократно превыша­ли потери сардонаров. Время шло, а до взятия Центра­льного поста было так же далеко, как операторам Алькасоола до голубой планеты, висевшей в гигантских полусферических экранах фронтального обзора. Акил прекрасно отдавал себе отчет в том, что, в случае если Обращенные сумеют удержать мозг Корабля до подхо­да резервов через транспортный отсек с территорий, разыгранная сардонарами партия, где все поставлено на карту, будет сдана. Нужен был еще один рискован­ный шаг. Шаг, который позволит выиграть время. Акил связался с Кериак-Йолом и приказал ему немед­ленно отправляться в оружейный терминал. Когда Акил сказал, ДЛЯ ЧЕГО это нужно, эрм Кериак-Йол так и подпрыгнул на месте и воскликнул:

— Но как же так, сьор Акил?! Мы не применяем взрывчатые вещества в замкнутом пространстве! Мы не используем их в качестве вышибных зарядов, это может привести к непредсказуемым последствиям!

— К непредсказуемым, говоришь? — произнес Акил сквозь зубы и указал на раскаленную панель, преграждающую дальнейший путь по стреловидному тоннелю. По ней струились потоки раскаленного ме­талла, ядовитый оранжевый дым стекал вниз и полз, тяжело припадая к полу. Из дыма выныривали черные головы гареггинов, их облитые сиянием плечи.— К непредсказуемым последствиям, ты говоришь? — по­вторил Акил.— А что, разве то, что происходит сейчас, предсказуемо? Или ты можешь предсказать, когда к Обращенным подоспеет помощь? Выполняй приказ и не неси вздор! Исо, бери двоих и отправляйся с ним!

Между тем усилия гареггинов, бьющих по дверям из «плазм», увенчались успехом: выжженный по кон­туру фрагмент панели размером два человеческих рос­та и почти такой же ширины завибрировал, задрожал... и, когда Ноэль, переставив свой плазмоизлучатель на редкий в употреблении режим стрельбы разрывными энергетическими капсулами, нажал на «пуск», тол­стый кусок металла завалился внутрь, освобождая ды­мящийся пролом, обведенный светящимся контуром раскаленного сплава.

Один за другим несколько гареггинов перемахнули через переборку в гулкое пространство зала, именуе­мого вспомогательным медицинским отсеком. Здесь их ожидал сам Ингер, ас балюстрады, обводящей зал, свесились три или даже четыре десятка стрелков. «Плазмы» были только у восьмерых, а остальные испо­льзовали метательные ножи и короткие копья-миэллы из учебного арсенала Академии.

Ингер поджидал непрошеных гостей в арке проход­ного контроля. На пластины доспехов ложились туск­лые отсветы. Он выглядел внушительно. Серебристый панцирь с примыкавшими к нему наплечниками и мощной нагрудной пластиной, слабо светящейся, де­лал фигуру и без того немаленького Первообращенного просто огромной. Остававшиеся открытыми мощ­ные руки бугрились мускулами, какие не наработать ни в одном учебном зале. Мерцали огоньки напуль­сников, перехватывающих запястья. В левой руке Ни­гера хищно поблескивал плазмоизлучатель. Пальцы правой руки стискивали короткую и массивную саблю с широким лезвием, при помощи которой можно было не только атаковать, но и отбивать метательные ножи, длинные копья — гаранниды и короткие — миэллы.

Рядом с Ингером находилось до полусотни бой­цов — его земляков-арламдорцев, а также беллонцев и конечно же воинов-наку. Последние были в своей тра­диционной одежде — бесформенных кожаных накид­ках с бахромой на широких костистых плечах, в широких же кожаных штанах, висящих на бедрах. Высочен­ные, с лишенными растительности черепами и глубо­кими дикими глазами, обведенными черной краской, уроженцы Дна миров выглядели грозно; и в преддве­рии смертельной опасности выплыла наружу их пер­вородная дикость, не заретушированная и не смягчен­ная годами пребывания в Академии. А сам факт, что эти люди скинули положенное по уставу Академии се­ребристое одеяние и облачились в свои национальные одежды, говорил о том, что они полны решимости дра­ться насмерть.

Собственно, стоит ли ожидать иного от тех, кого отобрал сам Ингер, Первообращенный?

Первый же гареггин, преодолевший пролом, полу­чил пять дротиков и метательных ножей в корпус. Ин­гер выстрелил из плазмоизлучателя, и двоих следую­щих сардонаров смело и буквально размазало по рас­каленной поверхности панели. Тем временем тот, что проник первым, лежа на полу выдрал из тела ножи и дротики и, поднявшись, доковылял до распределите­льного щита, при помощи которого двери можно от­крыть вручную, и ударил кулаком по рычагу. Огромная изуродованная панель поползла и, отойдя на несколь­ко метров от стены стреловидного тоннеля, высвобо­дила проход, в который и хлынули сардонары.

— А-а, во имя Леннара! — заревел Ингер и махнул рукой стрелкам на балюстраде.— Приперлись делить общего бога?! Ну подходи, отоварим!

Гареггин Кармак выстрелил в него из «плазмы» и попал в нагрудную пластину. Ингера отбросило на не­сколько шагов и приложило о переборку. Но он тут же поднялся, тяжело ворочая головой. И устремился в схватку.

В ближнем бою использование «плазм» крайне ограничено — можно зацепить своих. Поэтому убий­ственное оружие Строителей было спрятано в чехлы, выхвачены клинки и копья — и началось!.. Отсюда, из медотсека, за прозрачной переборкой, рассекавшей пространство зала надвое, уже виднелись широкие арочные двери Центрального поста, над которыми го­рел красный свет боевой тревоги.

Акил не выдержал. До того он только руководил действиями сардонаров, не принимая непосредствен­ного участия в бое. Наверное, пьянила близость по­ставленной цели... Он перехватил протянутый кем-то бей-инкар и с криком врубился в ряды сражающихся. Бывший храмовник, брат ордена Ревнителей, он пре­восходно владел любым оружием и тотчас принялся это демонстрировать. Оказавшиеся против него двое Обращенных были убиты практически сразу же. Одно­му Акил разрубил грудную клетку, второго уязвил мгновенным колющим ударом, пронизавшим того на­сквозь. Тотчас же о наплечник Акила лязгнул миэлл и отскочил, не пробив металла доспеха.

— Ну! — закричал Акил.— Хваленые бойцы Акаде­мии, кто против меня?! Ингер, может, ты?!

Первообращенный сражался довольно далеко от разошедшегося соправителя сардонаров и никак не мог ответить на его вызов. Впрочем, тут же бывшему Ревнителю стало не до Ингера: прямо на него вывер­нулся высоченный воин-наку и взмахнул боевой секи­рой. Акил не без труда парировал мощный удар, увер­нулся от хитрого бокового выпада, которым пытался достать его еще один Обращенный, а потом перешел в атаку. Наку не успел поставить защиту как следует: Акил разрубил ему череп и, перепрыгнув через факти­чески обезглавленный труп, помчался к дверям Цент­рального поста. За ним по пятам бросились гареггины. Воинов Ингера, сильно уступающих в численности ударному отряду сардонаров, оттеснили в сторону, и стрелки, стоявшие на балюстраде, стали прыгать вниз, спеша на помощь своим сражающимся собратьям.

Энергетические заряды плазмоизлучателей были рас­стреляны, метательные ножи и дротики накрепко за­сели в телах и выпали из боя, так что разъяренным со­перникам приходилось уповать только на свое мастер­ство рукопашного боя, на искусство владения клин­ком, на мощь своих мускулов и быстроту реакции. Они так и делали... В ход шло все — не только холодное ору­жие, но и цепи, и металлические стойки, с мясом вы­рванные из перил балюстрады; в полном озверении люди пускали в ход зубы, накидывались на поваленно­го соперника и пальцами рвали рты, выдавливали гла­за, сворачивали шеи, ломали руки и ноги в убийствен­ных мертвых захватах...

Если предатели — магистр Ихил, сьор Бельтар и эрм Кериак-Йол — полагали, что Обращенные и сар­донары прислушаются к голосу разума, признают оче­видное и попытаются действовать сообща, то первые же минуты сражения опрокинули эти наивные пред­положения. Впрочем, тот же магистр Ихил едва ли пи­тал иллюзии...

Наконец Акилу удалось пробиться к самым дверям Центрального поста. Огромные и двустворчатые эти двери вздымались на пять анниев и были заблокирова­ны изнутри, и кода этих дверей не было даже у Бельтара. В этот момент подоспел бледный, окровавленный Кериак-Йол, вместе с гареггином Исо несущий длин­ный, в рост человека, металлический пенал. Если бы этот предмет видел кто-то из землян, то немедленно сказал бы, что он похож на гроб. Но у жителей Корабля не было принято хоронить в гробах (мертвецов креми­ровали), так что такое зловещее сравнение никому не могло прийти в голову.

— Ну?! — закричал, поворачиваясь к Кериак-Йолу, Акил.— Принес?! Ну так давай же!

Эрм пошевелил губами, пытаясь что-то ответить, но тут дикий рев покрыл его слова. Это ревели Обращенные, которые только что собственными глазами увидели, как Ингер, отбив неимоверно быстрые атаки «бессмертного» Кармака, взмахнул своей короткой, широкой саблей и перерубил бей-инкар гареггина. Клинок врубился в плечо Кармака, прошел через все тело и развалил сардонара надвое. Тот раззявил рот в беззвучном вопле и захлебнулся собственной кровью, осел на заваленный трупами пол. Такого страшного увечья, конечно, не вынесет и гареггин... У Кармака выкатились глаза и помертвели, тускнея, глазные яб­локи.

— А-а-а!!!

Ингер еще раз взмахнул саблей и, отрубив Кармаку руку с покрывающей все предплечье гареггина татуи­ровкой — отличительными знаками «бессмертного», вскинул ее над головой и что-то торжествующе про­кричал. Обращенные ответили своему предводителю.

Бой закипел с новой силой.

В Центральном посту в этот момент находилось около тридцати Обращенных. Алькасоол, который не мог присесть ни на секунду, в неописуемом волнении ходил туда-сюда и бросал взгляды на мутно-серые эк­раны, на которых еще несколько минут назад можно было увидеть картины того, что происходит в медотсеке и стреловидном тоннеле. Теперь же видоискатели системы слежения, размещенные там, были разбиты, и оставалось только догадываться, что происходит в нескольких десятках шагов отсюда...

— Оператор! — воскликнул Алькасоол.— Что там с подкреплением?

— Альд Каллиера недавно передал, что его отряд вступил в бой с сардонарами в основном транспорт­ном отсеке, на подуровне Академии. Несут большие потери... При удачном стечении обстоятельств...

— Другие резервы?

— Из Ланкарнака, арламдорский Уровень, пере­брасывается соединение в три тысячи воинов. Его ве­дет лично правительница Энтолинера, Обращен­ная,— доложил Эдер.— Сейчас они находятся на од­ном из плато транспортного... Перемещаются к нам.

— Дай картинку! Так... А Беллона?

— Альды и туны из числа беллонских Обращенных перебрасываются от Тридцатого озера альдманна Каллиара. Они еще не дошли до портала транспортного отсека на своем Уровне...

— Так... Этих можно отбросить, они определенно не успевают,— пробормотал Алькасоол,— никак не успевают.— Получив еще несколько подобных сводок от первого оператора Эдера, он резюмировал со спо­койствием, неприятно удивившим его самого: — Ну что же... Если учитывать резерв, то рассчитывать-то мы можем только на людей Каллиеры, которые уже где-то на подходе. Потери... Потери очень значитель­ные, истреблено больше половины наличного состава Академии — то есть те, кто был на месте в момент на­падения.

— Есть еще одно неприятное соображение,— под­нимая лицо от пультов управления, произнес Эдер.— Даже люди Каллиеры могут не пробиться че­рез заградительные посты, выставленные сардонарами, начиная от ствола основного транспортного... Продвижение к Центральному посту чревато больши­ми потерями. Но даже если пробьют — не факт, что уже не будет поздно.

Алькасоол сложил руки на груди и уставился перед собой невидящим взглядом. Сцепляя в мозгу обрыв­ки разрозненных фактов, предположений, допуще­ний, он пытался выйти на тот единственный план действий, который позволит спасти людей и дело Об­ращенных.

3.

Бой в медицинском отсеке стихал. Уцелевшие бой­цы Ингера были оттеснены в боковую галерею и уже не могли серьезно воздействовать на общий ход этого сражения. У дверей Центрального поста возились не­сколько сардонаров, укладывая и приводя в боевое со­стояние вышибной заряд, находящийся в металличе­ском «гробу». Глаза Акила пылали. Он отошел от места скорого взрыва на добрую сотню шагов и теперь стоял у стены, окруженный полукольцом своих людей и со­провождаемый Ноэлем и магистром Ихилом. Поми­нутно к нему подбегали курьеры, вырвавшиеся с мест локальных схваток, и докладывали ситуацию. Послед­ний из этих курьеров принес сообщение о том, что люди альда Каллиеры выиграли бой с крупным отря­дом гареггинов и движутся по направлению к Центра­льному посту по резервной галерее, которая может быть расконсервирована только в исключительном случае. Резервная галерея параллельна стреловидному тоннелю и проходит...

— ...То ли под ним, то ли над ним,— закончил курь­ер.— Они выломали кусок в переборке, а за ней оказа­лась пустота. Отряд Обращенных ушел туда... Удалось узнать...

— Нуда,— произнес Акил,— то ли справа от тонне­ля, а может быть, и слева. Рогатый череп Илдыза! Ма­гистр Ихил, что это еще за новости? Что за резервная галерея?

Начальник основного транспортного отсека мот­нул головой, в глазах его плавало недоумение:

— В самом деле, узнаю только сейчас... Все было рассчитано верно. От ствола большого транспортного до дверей Центрального поста по нынешнему раскладу им прорываться не меньше трех часов, даже если пренебречь их возможными потерями и представить, что они неуязвимы.

— Ты о чем мне сейчас говоришь?! — воскликнул Акил и шагнул к Ихилу, оказавшись с ним лицом к лицу.— Ты вот о чем мне сейчас говоришь? Чем ты со­брался пренебречь?! Я спрашиваю тебя о резервной га­лерее и о том, откуда она вообще взялась! А еще о том, почему тебе все это неизвестно... я же вижу по твоему лицу! Вот что, магистр Ихил. Отвечай мне внятно: ты ЗНАЛ о существовании галереи, по которой сейчас должны идти люди Каллиеры?

— Нет,— угрюмо ответил тот.— Я дал тебе все све­дения, которыми владею. Ума не приложу, как такое могло произойти.

— Значит, альд Каллиера знает больше тебя о пла­нировке отсеков, галерей и других помещений при Академии? — спросил Акил и жестко сцепил челюсти, так что на скулах заиграли каменные желваки.

— Нет! — качнул головой Ихил.— Ему не может быть известно больше! Он попал в Академию позже меня, он занимает менее значительный пост, и не в Центре, а на периферии, на Уровне Арламдора. В кон­це концов, кому, как не мне, знать о тоннелях и шахтах тайных и явных!

— Ну вот видишь, ты сам все сказал,— со скрытой угрозой проговорил Акил и откинул со лба длинные рыжеватые волосы,— и сказал верно. Кому, как не тебе...

-Я...

— Подожди. У нас нет времени, но все-таки порас­суждаем. Кому известно больше остальных о... Ну ты понял.

— Центральному посту, понятно,— с неохотой от­ветил магистр Ихил.— Первому оператору Эдеру, ко­нечно. Алькасоолу, как главе Обращенных. Ингеру, который продолжает сражаться в сотне шагов от нас и до сих пор не взят!..— добавил он, и глаза его блесну­ли.— Очень много знали те, кто погиб в двадцать пер­вом шлюзе в памятной нам всем битве. Но их нет. Тем не менее... -Что?

— Продвижение Обращенных по этой злополучной галерее, о которой мы и сейчас имеем очень слабое представление, может означать только одно,— сказал Ихил.

— Что же?

— Что в отряде Каллиеры есть кто-то более осве­домленный, чем он сам.

— Это ж самому глупому демону ясно! Кто именно? Магистр Ихил нервно повел плечами:

— Ну... тут можно только гадать. Все наиболее вы­сокопоставленные лица Академии должны быть здесь. Кто-то блокирован в своих отсеках и думает о продол­жении сопротивления или капитуляции. Кто-то уже убит. На территориях мало иерархов Обращенных, да еще таких, чтоб были выше альда Каллиеры. Тем более что если я сам не знаю — то кто же?..

— Во имя Леннара! — машинально воскликнул многоустый Акил, стискивая мощные кулаки и подно­ся их к лицу, так что под одеждой его выпукло и зримо прокатились бугры мощных мышц.— Ничего! Скоро все будет ясно, как глаза ребенка!

При имени бывшего вождя Обращенных бледный магистр Ихил вздрогнул и отвернулся.

Гареггин Исо от дверей Центрального поста подал сигнал, что вышибной заряд уложен и подготовлен к взрыву. Акил и его люди тотчас же нырнули в нишу, за которой находилась дверь так называемой реабилита­ционной камеры, мощная, звукоизолирующая, герме­тичная. Но даже тут был слышен глухой рев взрыва, а пол под ногами содрогнулся, и зазвенели у стены какие-то пробирки, расставленные в длинные полупро­зрачные ящики...

Недаром эрм Кериак-Йол, отвечавший за оружей­ные терминалы Академии, так противился примене­нию взрывчатки в качестве вышибного заряда для ата­ки Центрального поста. Последствия взрыва в самом деле были впечатляющими: взрывная волна прокати­лась по вспомогательному медицинскому отсеку, со­крушив на своем пути решительно все, разбив внут­реннюю переборку и разнеся всю аппаратуру. Мощ­ные вентиляционные трубы с идущими вдоль них ка­белями, спускающиеся с потолочного перекрытия зала, были сорваны и разве что не завязаны узлом. Те из гареггинов, кто самонадеянно остался в зале и из предосторожности лишь отдалился на безопасное (по их разумению) расстояние, в большинстве своем по­жалели. То есть пожалели те, кто выжил, тогда как, на­пример, молодому гареггину Иоару, участвовавшему в переноске взрывчатки, снесло голову, а несколько его чуть более счастливых собратьев оглохли. В иной ситу­ации рыжеволосый вождь сардонаров был бы взбешен таким нерациональным расходованием ценного чело­веческого материала, все-таки создать, подготовить и выучить гареггина — это сложный и трудоемкий про­цесс. Но сейчас любая цена не казалась запредельной, потому что на кону стояло обладание Центральным постом Корабля и — всем миром. «Вы идете на при­ступ последней твердыни мира,— в свойственной ему высокопарной манере сказал соправитель Грендам, оставшийся единолично править Горном и Ганахидой,— не посрамите же своей чести!».

Дым, поваливший во все стороны, рассеивался. Из ниш, из боковых тупиковых галереек и из смежных по­мещений хлынули гареггины.

Вышел и Акил в сопровождении Ноэля и магистра Ихила.

Двери Центрального поста были разворочены. Пра­вая створка вырвана из направляющих желобов и бро­шена на переходный мостик. В образовавшемся прое­ме возникла фигура человека, держащегося за голову и явно не видящего ничего перед собой. Человек сделал несколько неверных шагов и, споткнувшись о ка­кую-то бесформенную конструкцию, казалось бы сплошь состоящую из гнутых металлических прутьев, упал. Видевший все это Акил воскликнул:

— Надеюсь, это не омм-Алькасоол! Нам с ним еще есть что обсудить. Условия капитуляции, например.

И резким движением руки Акил бросил гареггинов в Центральный пост. Первым ворвался туда великий и ужасный Ноэль, поддерживаемый своим «бессмерт­ным» собратом Исо (двое других «бессмертных» гарег­гинов в Центральный пост не попали: один был убит в бою с людьми Ингера, второй, Разван, был отослан Акил ом сдерживать подход резервов Обращенных). Сидящие в Центральном посту люди не стали оказы­вать сопротивление. Не было никакого смысла... Если Акил прошел такой долгий путь, к чему мешать ему сделать последний шаг? Все равно ничего не изме­нишь... Омм-Алькасоол, стоявший возле огромной голографической модели Корабля, занимающей около трети Центрального поста и воспроизводящей самые мелкие детали конструкции звездолета, сложил руки на груди и бесстрастно смотрел, как волна вооружен­ных гареггинов затапливает мозг Академии и всего Ко­рабля.

— Долго я ждал этой встречи,— проговорил Акил, выйдя из рядов расступившихся воинов-сардонаров.— Рад видеть тебя, Алькасоол. Надеюсь, ты в са­мом деле будешь столь же умен и благоразумен, как о тебе говорили. И тогда эта война имеет шанс стать по­следней. Что же ты молчишь, Алькасоол, новый глава Обращенных? Или тебе нечего сказать?

— Я смотрю, как ты упиваешься своей победой, Акил,— ответил тот.— Только не рано ли ты радуешь­ся, сардонар? И победа ли это?

— Я даже не знаю, что тебе ответить,— произнес Акил, в то время как его люди, рассредоточиваясь по Центральному посту, хватали всех находящихся здесь Обращенных и сгоняли в кучу в центр зала.— Я нахо­жусь здесь. Я вижу настоящие чудеса леобейских тех­нологий, а не те жалкие огрызки веков, что дошли до нас, вроде Дальнего Голоса, «пальцев Берла» и Стол­пов Благодарения. Я вижу вот эти огромные окна в бо­льшой мир, в Великую пустоту, как называли это наши не самые глупые предки. И я знаю, омм-Алькасоол, что Корабль — позволь уж и мне называть наш мир так, как называете вы, Обращенные,— отнюдь не не­винная игрушка в руках стихий и насылающих их бо­гов... или кто там глядит на нас глазами вот этих звезд, которые мне так хотелось увидеть вживую! Отчего же мне не считать ЭТО победой? Мы победили Храм и взяли его, мы победили Обращенных и проникли в Академию, проникли в Центральный пост — отчего же мне не считать это победой? Я жив и буду жить и пра­вить, а многие мертвы — отчего же мне не считать это победой, о мудрый Алькасоол? — Акил в возбуждении прошелся вдоль экранов, бросая взгляды на отобража­ющуюся на них планету, а потом остановился и произ­нес: — Так... А что же это вы балуете меня только одним-единственным видом? Я слышал, что отсюда, из Центрального поста, можно увидеть практически лю­бое место и любой город Верхних и Нижних земель! Порадуйте же меня. Покажите же, сколь зорки глаза Академии! Не бойтесь. Акил умеет ценить ум, мужест­во и опыт!

— Эдер...— тихо произнес Алькасоол.— Ну что же. Покажи ему... Раз уж он так хочет.

— Эдер! — повторил и Акил.— Ты управляешься с этими машинами, так? Ну садись в любое из этих кре­сел, покажи нам!.. Только предупреждаю, любезный Эдер,— добавил предводитель сардонаров, подходя к тому вплотную, и его подбородок почти коснулся лба невысокого Обращенного,— нет, не предупреждаю, а даже прошу: не нужно бессмысленного геройства.

— Я понял,— сказал Эдер.— Я переключу экраны на картинку с любого места в пределах Корабля, кото­рое оборудовано нашими передатчиками. Что ж... го­ворите, сьор Акил!

— Слышал, в славном Ланкарнаке, столице Арламдора, Обращенные построили много новых велико­лепных зданий,— произнес Акил,— а впрочем, нет, лучше я посмотрю на них, когда сам приеду. Быть мо­жет, Дайлем, где родилась моя мать? Я давно не был в Дайлеме, покажи мне Дайлем, оператор Эдер. Там-то у вас, я думаю, есть эти ваши... передатчики?

Вместо ответа Эдер провел пальцами вдоль сенсор­ной панели пульта, пробежал по черным клавишам со светящимися на них мелкими зелеными значками, и на всех экранах вспыхнула одна и та же картинка: длинная улица, стиснутая меж двумя рядами высоких, глухих стен, по которой текли потоки воды и, прогиба­ясь под тяжестью поклажи, брели несколько босоно­гих мужчин. Присматривал за ними здоровенный бо­родатый страж, из-под лицевой повязки которого тор­чала черная лопатообразная борода. Акил подался всем телом вперед, его глаза блестели:

— Дайлем, улица Газза-Ир! Улица Безмолвия, са­мая длинная в городе! Та самая, что упирается во дво­рец дауда, и потому на ней нельзя разговаривать! Кро­ме...

— Ну вы, бездельники! — закричал страж.— Живее! Живее, во имя богов!. Великий дауд бир-Дайлем ждет, скоты!

— ...кроме тех, кто везет правителю трупы «диких» гареггинов,— закончил Акил.— Это что такое? Сейчас же не сезон! Или на Нежных болотах новая бойня?..

— Кто бы удивлялся насчет бойни, клянусь всеми богами! — не выдержал омм-Алькасоол.— Не устаю тебе дивиться, светлый сьор Акил! Эдер, ты, конечно, можешь показать сьору Акилу Эларкур. Или Беллону с ее сорока озерами и железным храмом Катте-Нури. Можешь показать ему новый «лепесток Ааааму», как именуют на территориях фрагменты «небес», падаю­щие вниз, на землю. Последний такой «лепесток Ааааму» упал недавно на Втором уровне, в Гелле, и размерами достигал двадцати анниев в ширину и уж бог весть сколько в длину: глубоко в землю ушел... Да и мало ли что можно выбрать для обзора в нашем бога­том дарами богов мире? — продолжал он, и в голосе его все сильнее звучал сарказм. Акил смотрел исподло­бья.— Но позволь показать тебе место, где ты не был, кажется, всего-то несколько дней. Ведь ты, верно, го­товил свою армию вторжения вне города, чтобы не просочилась информация. Так?

— Так,— ответил «бессмертный» Ноэль, потому что Акил продолжал молчать, и молчание это станови­лось тягостным.

- Эдер!

Первый оператор Эдер тотчас же переключил экра­ны, и на них возникла знаменитая горнская площадь Двух Братьев, та самая, на которой в свое время начи­нался бунт, приведший сардонаров к власти. Редко можно было выгадать момент, когда здесь не было лю­дей. Обычно к вечеру она была наводнена гуляющими горожанами, и даже когда в свое время был введен ко­мендантский час, площадь Двух Братьев не пустовала: тут отрабатывали строевые приемы регулярные армей­ские части, сформированные из новоиспеченных сар­донаров, а гареггины тренировались в искусстве рукопашного боя, с применением холодного оружия и без него.

Сейчас на площади Двух Братьев тоже можно было увидеть людей. Правда, в большинстве своем они си­дели, а многие так и вовсе лежали на каменной мосто­вой. Акилу хватило одного взгляда на взятое крупным планом лицо, чтобы понять, в чем дело.

Оператор Эдер тотчас же переключил экраны на сигнал со второго из трех передатчиков, установлен­ных в столице сардонаров. Этот второй передатчик транслировал картинку с какой-то улочки, захватывал дворик с фонтаном и разбитым в глубине садом. У ка­менных ворот — друг на друге — лежало около двух де­сятков трупов, и гареггин на черном жеребце колол тела длинным, острым копьем.

— Гареггины не боятся эпидемии, не правда ли? — произнес Алькасоол.— Эта эпидемия и свалила треть населения Горна за пару дней. Вы же знаете сим­птомы амиациновой лихорадки, уважаемый Акил, не­даром допускаете до себя ТОЛЬКО гареггинов, кото­рые не могут быть переносчиками инфекции. Обра­щенным, я вижу, тоже доверяете: все-таки тут хоро­ший медицинский контроль...

— Я так и знал,— выговорил Акил,— я так и знал, что мор все равно перекинется в народ рано или позд­но. Ну так что ж! Что это меняет? Чему быть, того не миновать.

— А-а, вот как ты заговорил,— сказал Алькасо­ол.— Ты решил опереться только на гареггинов, неуяз­вимых и неутомимых гареггинов? Наверняка ты знал... Ты подождешь, пока эпидемия опустошит Ганахиду, пойдет на спад, а потом подсчитаешь выживших, от­следишь, кто из них еще болен, и...

— Не желаю слушать,— грубо перебил его Акил.— Я не желаю этого слушать! И довольно. Я по­нял. Тем более что я смогу теперь часто смотреть на уголки нашего мира... Подойди-ка поближе, Алькасо­ол. Не смотри на меня так уж свирепо. Конечно, я мог бы приказать отдать тебя под пытку или даже сразу убить, а уже с тебя с мертвого снять Стигматы власти, переданные тебе Леннаром...— И его взгляд скользнул сначала по диадеме-поланту, а потом перекинулся к браслету на руке Алькасоола. Акил продолжал, по кап­ле вливая в свой звучный голос доверительные ноты: — Но мне не следует так поступать, я знаю. Мы оба с тобой одного корня. Мы оба входили в орден Рев­нителей, оба служили Храму по мере разумения и спо­собностей, отпущенных нам богами. Теперь нас разве­ло по разным дорогам. Это можно исправить, и это то­лько в нашей воле. Я не играю с тобой в доверие. Ты достаточно умен, чтобы не заиграться, не пойти на по­воду, не поддаться... Я ворвался к тебе с оружием, но разве это — оружие в сравнении с тем, чем владеешь ты?

— Ты сейчас о чем, Акил?

— Я о том, во что великий Леннар наверняка посвя­тил тебя. Как своего непосредственного преемника. Плазмоизлучатели — это так, зубочистки. Челнок, на котором Леннар собирался выдвинуться из двадцать первого шлюза в Великую пустоту,— это нечто вроде лодочки, плавающей по речке. На челноке не установ­лено никакого оружия. Я не верю, что Корабль не об­ладает мощной оборонной и наступательной систе­мой. Леннар наверняка сообщил тебе. Я хочу, чтобы ты перепоручил мне то, что доверил тебе он.

— И все?

— И все.

Омм-Алькасоол некоторое время смотрел в глаза Акила, полные вызова, и потом, откинувшись назад всем корпусом, расхохотался:

— Я просто поражаюсь твоей скромности! Отчего же ты не попросил у меня планету, около которой находится Корабль? Или звезды? Вот эти острые свето­вые иглы на экранах?.. Ты мог бы попросить у меня это с тем же успехом, как и твою мифическую систему воо­ружения Корабля. Я не могу дать тебе то, что ты требу­ешь. Я не могу ничем тебе помочь.

— Вот как,— безо всякого выражения проговорил Акил.— Значит, ты отказываешься?

— Да что мне кривить душой? Если бы я располагал каким-то мощным оружием, неужели я поколебался бы пустить его против тебя?

— Ну...— проговорил Акил.— А если это такое ору­жие, которое нельзя применять ВНУТРИ Корабля?

Омм-Алькасоол не сразу и нашелся что ответить на подобное высказывание соправителя сардонаров. Он невольно прикусил нижнюю губу и не смотрел на Аки­ла, который сейчас улыбался длинной улыбкой, не от­крывающей зубов и явно с долей снисхождения...

— Вот как,— наконец вырвался из оцепенения Аль­касоол,— значит, у тебя далеко идущие планы? И про­тив кого же ты собираешься использовать оружие вне Корабля?

— А, так, значит, оно все-таки существует!

— Я просто предположил.

— Ты знаешь, Алькасоол, многие из тех, кто пред­полагал, говоря со мной, жестоко обманулись. Недав­но один такой предположил, что проживет еще долго и плодотворно — дня этак два, так это не сбылось... Так что будем говорить начистоту.

Алькасоол обвел взглядом гареггинов и посмотрел на группу своих людей, согнанных к центру Централь­ного поста, на Эдера, которого уже выкорчевали из кресла за пультом и подтолкнули поближе к другим Обращенным. Алькасоол переспросил:

— Начистоту? -Да.

— При таком-то скоплении народа?

— Мне нечего скрывать от своих боевых товарищей и собратьев по вере, — пафосно произнес Акил.— А впрочем, если ты настаиваешь, мы можем остаться с глазу на глаз.

— Уж мне-то о вере не надо...— пробормотал Аль­касоол.— Как, собственно, и не надо ничего объяс­нять касательно твоих планов вооружения. Наверное, пообщался со своими пленниками с голубой планеты, установил, что там нет ничего такого, что могло бы тебе помешать реализовать некоторые твои планы. То­лько нужно оружие, которое есть на Корабле, но до­ступа к которому ты не имеешь. И полагаешь, что та­кой доступ есть у меня... Ясно. Конечно же я тебе отка­жу. Просто потому, что ничего не знаю. А если не знаю я, первое лицо Академии, то не знает никто. И успо­койся. Конечно, я понимаю, что отказаться от этой мечты — завладеть оружием Строителей, не крохот­ными плазмоизлучателями, а настоящим! — тебя мо­гут заставить разве что боги. Да и то...

— Боги? — ухмыльнулся Акил и, верно решив, что ничто не удерживает его от убийственной откровенно­сти, добавил: — С богами мы как-нибудь договоримся. Тем более что я сам выбираю себе богов! Мне кажется, победитель Первого Храма имеет право на такую рос­кошь?

— Пусть тебе ответят твои боги,— последовал ответ Алькасоола.

И тут боги, кажется, услышали. И ответили.

Матово поблескивающий свод Центрального поста вдруг затрясся, словно по нему прокатилась крупная дрожь, и в одном месте металл начал расходиться, вы­ворачиваясь наружу, как оттопыренная нижняя губа, выражающая отвращение... Запузырились, запрыгали струйки расплавленного композита, несколько капель попало на задранные вверх лица гареггинов, и кто-то испустил стон. Гареггин с вытекшим глазом мотал го­ловой, прикрыв пол-лица правой ладонью...

Два мощных удара выбили фрагмент обшивки сво­да, и из образовавшейся бреши повалил дым. Акил вдруг поднял вверх обе руки со сжатыми кулаками и потряс ими словно в исступлении, а Ноэль, не дожида­ясь сигнала вождя, поднял раструб почти полностью разряженной «плазмы». Но не выстрелил: Акил ударил по стволу оружия, не отрывая глаз от свода Централь­ного поста.

Из пролома смотрело на него лицо Леннара.

Глава шестая. ОРУЖИЕ СТРОИТЕЛЕЙ.

1.

Наверное, кому-то показалось, что это галлюцина­ция, к тому же уязвимая галлюцинация, потому что один из гареггинов метнул в это лицо нож, и, быть мо­жет, даже возникла вредная иллюзия, что попал. Ибо лицо исчезло. Из пролома по-прежнему текли струйки жиденького, бурого дыма, а потом вдруг пролился звук, как от удара тяжелым молотом по металлу, и со свода Центрального поста на пол слетела фигура. Че­ловек еще разгибался после трудного и опасного прыжка, а глаза его уже приглядывались к большому количеству людей, наводнивших Центральный пост.

На этот раз ошибиться в том, КТО это и существует ли он до сих пор, было невозможно.

Чтобы добраться до мозга Академии — даже такой странной и мало кому известной дорогой,— отряду Каллиеры потребовалось выдержать два боя и поте­рять больше половины людей. Характерно, что опыт­ные воины Обращенных гибли «обильно», по циничному выражению Абу-Керима, а вот земляне, в боль­шинстве своем люди мирных профессий (ну за исклю­чением майора Неделина, капитана Епанчина, британца Уилшоу и того же Абу-Керима), почти все уцелели. Больше остальных уроженцев Земли доста­лось расторопному китайцу Ли Сюну, он получил удар хваном между ребер, но стойко терпел. Это если не считать еще троих, что все-таки были убиты...

Гамов, который убил двоих гареггинов и отделался таким же количеством царапин, чувствовал, как каж­дую клеточку его тела переполняет мерный, торжест­венный, все нарастающий гул. Он не задумывался над тем, что будет с ним дальше, а уж тем паче не пытался представить, какие процессы сейчас идут в его орга­низме, меняющемся вследствие проникновения чу­жой плоти, чужого генотипа. Уроки, полученные им от покойного гареггина Иль-Дорана, бесспорно, сыграли положительную роль. Константин и не вспоминал, что еще совсем недавно он сам был таким же сардонаром, как вот эти смуглолицые, стройные парни с полудет­скими лицами; и не вспоминал, что он остается таким же гареггином, как и они. Он начинал уже терять чув­ство реальности. Все чаще он ощущал себя персона­жем какой-то необычайно сложной и красочной компьютерной игры, и ему даже в голову не приходи­ло, что он смертен, что он может умереть, ведь всякий раз, когда он уходил из зоны поражения или чудом ускользал из-под мощного рубящего удара противни­ка, он подспудно ощущал, что все еще можно переиг­рать. Будто у него несколько жизней. Будто этот мир — лишь один из вариантов развития событий, комбина­ция из нескольких составляющих, которые всегда можно переставить местами...

Конечно, это действовал гарегг. Легкость, отточен­ность и быстрота движений были поразительными, и Гамов, убив второго сардонара, вдруг задумался над очевидным: ведь у этих ребят такая же скорость, выуч­ка и уж верно больше опыта, так почему же умирают они, а не он, Константин?

С этого момента мысли о том, что и он может уме­реть, больше не приходили Гамову в голову.

До определенного момента.

Конечно, местонахождение секретного тоннеля указал Леннар. В том, что о его существовании до сих пор и не подозревали, нет ничего удивительного: в конце концов, общий объем отсеков Академии был та­ков, что здесь могли кануть без следа десятки таких тоннелей.

— Я строил этот Корабль, но это было так давно, что я, верно, сейчас не держу в голове и трети всех сек­ретов,— сказал по этому поводу Леннар.

В дальнейшем он не столько говорил, сколько дей­ствовал, и, быть может, именно тем, как Леннар рас­пределял людей по линиям атаки, и объясняются та­кие небольшие потери среди землян... По крайней мере, так это ощущал Гамов, чувствовавший волны живой и будоражащей энергии, исходящей от Ленна­ра. У Константина подспудно вызрело осознание того, что бывший вождь Обращенных всеми возможными способами избегает подставлять «гостей» под удары гареггинов Акила. Сам же Леннар шел первым и раз за разом выказывал никого не удивляющую удаль и оше­ломляющее мастерство, хотя следует отметить, что бы­строта, отточенность его движений, его пластика были поразительны даже для гареггина.

«Искусство боя, перенесенное через века и помно­женное на мощь, влитую гареггом,— пронеслось в го­лове у Гамова.— Неудивительно, что его соперники падают от одного коротенького, неуловимого выпа­да... С ним сейчас, наверное, не могут соперничать и «бессмертные» Акила... Ноэль, Разван. Мой хороший знакомый Исо».

Надо отметить, что во главе одного из постов гарег­гинов стоял упомянутый Разван, и он был убит Леннаром на втором выпаде...

Все, кто шли за Леннаром, не задавали вопросов, не пугались гибели товарищей и не испускали стонов, по­лучив смертельную рану. Чудесным образом в головах всех участников этого марш-броска отложилось ощу­щение, что это последний бой. И что решения судеб, выносящиеся там, где-то свыше, будут вынесены по результатам этого боя, а сейчас вот он, живой полубог, ведет их широкими коридорами и мерцающими тон­нелями Академии сквозь посты сардонаров и гибель­ные удары их хванов и бей-инкаров точно к цели.

Никто из посвященных в историю с «убийством» Леннара не стал предлагать ему называть себя проти­воборствующим гареггинам. Те, кто узнал бы его в лицо, не посмели бы поднять оружие на собственное божество.

Нет, легче и быстрее было принимать бой.

Нет смысла описывать все перипетии этого перехо­да. Многие его участники и не помнят подробностей... Многие не вспомнят никогда. Ярким финалом стала картина: Леннар выламывает предохранительную ре­шетку, забирающую широкий вход в двухметровый колодец, несколько раз стреляет из плазмоизлучателя, не обращая внимания на то, что брызги раскаленного металла прошивают его одежды и впиваются в кожу; потом прыгает вниз и, переключив «плазму» в режим точечного поражения и наскоро отрегулировав на­стройку, бьет по контурам будущего лаза... как выяс­нится чуть позже — пролома в самом своде Централь­ного поста.

Несколько мощнейших ударов мечом — и кусок металла проваливается куда-то вниз, а из колодца, из-под зубьев изуродованной предохранительной ре­шетки, валит сизый дым, потом он становится бурым, струи его перехлестываются под потолком секретного тоннеля, и становится непросто дышать.

Не глядя и не думая, а доверив себя только лишь бе­зошибочному инстинкту, Костя Гамов прыгает вслед за Леннаром и оказывается посреди ярко освещенного пространства, между дугой гигантского пульта управ­ления, обводящего большие полусферические экра­ны, и внушительной группой бойцов, в которых не­сложно определить гареггинов.

— Ну что же,— сказал Леннар,— я вижу, тут весело. По всему, Алькасоол, ты удачно используешь полно­мочия, которые я тебе передал.

Тот долго смотрел на длинные дайлемитские одея­ния Леннара с черными дырами от раскаленных ме­таллических брызг, и наконец сказал:

— У меня почему-то всегда сохранялось убеждение, что ты еще вернешься. Ну вот... оно меня не обмануло. Ну что же вы?! — повернулся он к замершим с мертвы­ми, ничего не выражающими полудетскими лицами гареггинам.— Это я могу стоять перед ним спокойно, ведь для меня он только предшественник на высоком посту... А для вас-то он бог! Как вы встречаете своего бога, недоумки?!

После этих слов Алькасоола могло произойти все, что угодно. Нож, брошенный по неуловимому знаку Акила точно в сердце главы Академии, тоже мог про­чертить свою линию развития событий. Но нет... Ни­чего подобного. Гареггины знали, как следует себя ве­сти, когда встречаешь высшее существо, возносимое ими в молитвах, заговорах и боевых кличах. Они даже не оглянулись на Акила, без разрешения которого, ка­жется, неспособны были даже отправлять свои естест­венные человеческие потребности. Да и не совсем лю­дьми они были... Эти не совсем люди один за другим становились на колени в помещении Центрального поста и одновременно высоко поднимали над головой оружие.

Характерно, что Акил поступил точно так же.

В то время как сардонары приветствовали своего идола, около десяти людей Каллиеры — Неделина по­следовали примеру Леннара и оказались в захвачен­ном людьми Акила Центральном посту. Помимо уже упоминавшегося Гамова среди этого десятка смелых были сами Каллиера и Неделин, а также капитан Епанчин и Абу-Керим. Прочие — по прямому распо­ряжению Леннара — остались в резервном тоннеле.

— Такое впечатление, что вы меня ждали,— при­ветливо сказал Леннар.— Кто из вас Акил? А то я ни­как не удосужусь познакомиться с ним лично.

— Я,— четко ответил Рыжеволосый.— Сложите оружие, я прошу тебя, великий Леннар. Богу не к лицу размахивать глупым железом. Пусть даже это железо плюется огнем.

— Плюется огнем? Давно не слышал такой поэти­ческой характеристики плазмоизлучателей. Наку, ко­торые называют их «Дитя Молнии», точно понрави­лось бы. Верно, Беран А? — повернулся он к воину-наку, также последовавшему за ним в пролом.— Хорошо. Спрячьте оружие. Или ты, Акил, думаешь, что мы дол­жны отдать его вам?

Акил промолчал.

— Ну что же, передаешь власть? — печально спро­сил Леннар, оборачиваясь и окидывая быстрым взгля­дом экраны. Сейчас на них была Земля.— Сардонары решили сосредоточить в своих руках всю ее полноту? Мудрый Акил вообще не любит делиться — ни с кем, даже с тем, кого он в глаза мило иминует богом. Что уж говорить о тебе, омм-Алькасоол?

— А о нем и нет смысла говорить,— произнес Акил, выходя из рядов гареггинов и оказываясь напротив Леннара.

Оба они, и предводитель сардонаров, и тот, чья осо­ба являлась объектом поклонения этой древней секты, были приблизительно одинакового роста и телосложе­ния, и даже в выражении лиц прослеживалось что-то общее.

— Об омм-Алькасооле больше нет смысла гово­рить, раз появился ты, великий Леннар,— повторил Акил.

— Обойдемся без эпитетов. Ты вломился в Центра­льный пост, залил кровью пол-Академии, убил много Обращенных. Что тебе нужно? Довольно жертв, обра­щайся напрямую ко мне. Обещаю, ты получишь ответ, который в конечном счете УСТРОИТ тебя.

Многие вздрогнули, услышав эти слова. Это было весьма недвусмысленное заявление, и даже по толпе бесчувственных гареггинов прокатилось нечто вроде недоуменного и тревожного гула.

— Не сомневаюсь,— тихо сказал Акил, и его губы дрогнули.— Не сомневаюсь, что ты можешь даровать нам многое. Я все-таки хотел бы поговорить при мень­шем скоплении народа. Нужно удалить отсюда людей.

— Тут в основном твои люди, Акил,— вмешался Алькасоол.— Все же остальные — Обращенные, кото­рым Леннар совершенно доверяет.

Лейна и Гамов стояли за широченной спиной майо­ра Неделина, и Костя видел, что девушка уже открыва­ет рот, чтобы сказать: нет, далеко не все тут Обращен­ные!.. Наверное, ее дядя был бы весьма удивлен, найдя свою племянницу в свите самого Леннара, прибывшей в Центральный пост столь экстравагантным образом.

Константин обхватил девушку за плечи одной ру­кой, а второй ловко зажал ей рот.

— Тише ты,— прошептал он.— Ты что, не видишь, что тут решается судьба всех нас? Еще успеешь поздо­роваться с дядей Акилом!

Соправитель сардонаров приказал части своих лю­дей удалиться, и в помещении Центрального поста осталось только около десятка гареггинов, в их числе конечно же «бессмертные» Ноэль и Исо. Леннар не стал следовать примеру Акила и оставил в Централь­ном посту всех до одного Обращенных, находившихся здесь в момент вторжения сардонаров. Они просто отошли к дальней стене и переговаривались, не отры­вая взглядов от тех, кто будет решать их судьбу. Рядом с Леннаром остались только те, с кем он вместе пришел в Центральный пост. В их числе особо оберегаемые им земляне.

— Я слушаю тебя, Акил.

Соправитель сардонаров тряхнул длинными воло­сами и проговорил:

— Я не думаю, что у тебя есть какие-то иллюзии, Леннар. Я не удовлетворюсь малым. У меня много же­ланий, и я думаю, что ты как раз тот, кто может выпол­нить все эти желания. Единственный. В фундаменте Первого Храма,— продолжал Акил,— демоны знают в какие века был замурован боевой летательный аппа­рат, которые в косноязычной жреческой манере долго именовали «колесницей Ааааму». Как будто богам нужны колеса! Я видел этот аппарат. Я видел его воо­ружение, хотя до конца не понял, как этим вооружени­ем пользоваться. Мне даже удалось выстрелить из пушки, составляющей часть вооружения этого аппара­та. Один выстрел испарил тела восьми человек. Они попросту исчезли! Вот такое оружие. И я уверен, что таких аппаратов на Корабле много. Нужно просто знать, где искать. Более того, я знаю, что на Корабле есть оружие. Настоящее оружие...

— Можешь не продолжать,— перебил его Лен­нар.— Я прекрасно тебя понял. Ты напрасно требовал этого у Алькасоола, я не передавал ему таких секретов. Ты знаешь, чего просить, Акил, и хорошо чувствуешь момент, когда это уместно сделать. Оружие Корабля... Да, таковое существует, и конечно же мне известно, как активировать эту систему; известно, где следует искать боевые корабли. Они находятся в законсерви­рованном эвакуационном отсеке. Но дело в другом... А что будет, если я откажу тебе, сардонар? Если я скажу «нет»? Что будет?

— Ну что же... Тебе известно, как мои люди чтут твое имя. Все сардонары возносят молитвы в твою честь. Мы окажем тебе все полагающиеся почести и никто не посмеет тронуть тебя.— Губы Акила скриви­ла мимолетная усмешка.— Ты будешь нашим знаме­нем, нашим символом веры. Ну а все остальные, те, кто прислонились к тебе, будут умерщвлены. Ну и про­чие Обращенные... Что тебе до них? Ядро их уже в моем распоряжении, уничтожено или пленено, а са­мые благоразумные перешли на сторону сардонаров, и будут еще такие же переходы... Так что Академия по­вержена точно так же, как и Храм. Земли Ганахиды всецело под моим контролем, равно как и половина городов-государств Кринну и часть Арламдора. И остальные никуда не денутся — теперь-то, когда я в сердце мира!

— Ну скорее в мозговом придатке,— тихо произнес Леннар.— Ты еще не утомился перечислением своих побед и заслуг, Акил? Я понял тебя. Давай по существу.

— Я просто еще добавлю, что я все равно доберусь до сути. Открою любые двери, взломаю любые замки и подберу любые коды, так что рано или поздно оружие Строителей будет в моем распоряжении. А зачем так, если ты одним словом можешь спасти столь многих и сделать еще большее количество людей вечно тебе бла­годарными?

— Под этими потенциально «благодарными» следу­ет понимать тебя и твоих гареггинов, что ли? — пере­спросил Леннар.

-Да.

— Ну что же, ты изложил очень убедительно, Акил. Я не стану пытаться тебя переубедить. Не к лицу нам с тобой размениваться по мелочам, правда? Вот что я тебе скажу.

Соправитель сардонаров впился в лицо Леннара су­зившимися, острыми зрачками. Ноэль наклонился к его уху и произнес:

— Берегись, Акил. Его слова слишком легковесны и обманчивы. Он хочет тебя обмануть.

— Разве я просил у тебя совета? — не поворачиваясь к «бессмертному», бросил тот.

— Мертвые не смогут обратиться за советом...

— Мертвые? Ты думаешь, что они попытаются меня убить? Сейчас, когда мы контролируем Акаде­мию? Когда все переходы из основного транспортного сюда заблокированы и к ним уже не может подоспеть помощь?

— Могут. А что касается помощи... так ведь никто не подозревал о существовании тоннеля, по которому они сюда пришли. Отчего ты исключаешь новые нео­жиданности, новые открытия?

— Не лезь,— качнул головой Акил.— Когда потре­буется, я сам обращусь к тебе! Пресветлый сьор Лен­нар, я готов выслушать тебя.

По торжественности и почтительности этих слов никто бы и не предположил, что человек, их произно­сящий, готов пролить кровь того, кому эти слова адре­сованы, в любой момент...

— Я буду откровенен,— сказал Леннар.— Я разоча­ровался в людях, которые населяют Корабль. В конце концов, я так и остался для них чужим, и нет смысла пытаться переродить даже самых лучших и талантли­вейших из них. Я хочу покинуть Корабль с теми, кого я сам назову. Остальные пусть живут под спудом той власти, которую они заслуживают. То есть под твоей властью, Акил. Едва ли ты смиришься с тем, что мне будут возносить божественные почести. Даже если бы я не стал реально касаться рычагов твоей власти. Ведь ты дальновидный и коварный человек...

— Вот я не понял, мудрый Леннар, то ли ты меня хвалил, то ли хулил.

— А сейчас такое время, что даже самая искренняя похвала может обернуться проклятием,— сказал тот.— Теперь второе условие.

— Второе?

— Да. А ты предполагал, что я удовлетворюсь одним-единственным?

— Я уже не рискую предполагать,— с кислой усмешкой ответил Акил.

— И это верно. Так вот, второе мое условие — и оно начнет выполняться с того момента, как мы заключим с тобой соглашение: Корабль должен уйти из этой пла­нетной системы. Здесь единственная обитаемая пла­нета, и сардонарам нет места на ней.

— Почему ты так думаешь?

— А ты полагаешь, что, после того как ты убил часть послов, тебя захотят увидеть на их родине? Ничуть не бывало, Акил. Корабль должен уйти. Я сам уведу его с орбиты спутника Земли и задам курс по удалению из планетной системы. И ты не посмеешь изменить этот курс. Собственно, ты и не сможешь, а когда разбере­шься в космонавигации и все-таки сможешь, будет уже слишком поздно.

— Ты откровенен, великий Леннар,— холодно ска­зал Акил, и за его спиной лязгнул металл: кто-то из га­реггинов определенно волновался.

Последовал спокойный ответ:

— Ну так что же? Ты принимаешь мои условия? Условия божества, вами столь чтимого? — При по­следних словах на губах Леннара появилась вызываю­щая усмешка.

— Ты же сам сказал, что нет смысла размениваться на мелочи,— произнес Акил.— А кого же ты хочешь взять и на чем собираешься покинуть Корабль? Куда — об этом я не спрашиваю, это не моя забота.

— Не беспокойся. Со мной уйдут немногие. Наро­ды Верхних и Нижних земель пусть уйдут под тебя, мне это безразлично,— произнес Леннар без всякого выра­жения. Но в глазах его загорелся тусклый, матовый от­блеск, опытному физиономисту показавший бы, что не так уж он и равнодушен, этот обожествляемый че­ловек из давно сгинувшей эпохи, с давным-давно по­гибшей планеты.

— Хорошо. Я... но мне...— выдавил Акил, внезапно поддавшись некоторой растерянности.

Гамов, наблюдавший за ним, не будучи замечен­ным, поспорил бы на что угодно, что в полном вариан­те эта скомканная полуфраза Акила должна бы развер­нуться примерно вот во что: «Я выпустил бы тебя с теми, кого ты назовешь, но мне нужны гарантии, что я не буду обманут». Понятно, что нельзя отпускать такие фразы в адрес того, кому возносят молитвы твои под­чиненные. Даже Ноэль, едва ли признающий божест­венную или даже полубожественную природу Ленна­ра, стал бы сомневаться в том, что тот сдержит свое слово.

Леннар отозвался:

— Можешь не уточнять. Я тебя понял. Ну что же, твое слово!

— Мое слово,— повторил Акил.— Я принимаю твои условия.

— Рад, что мы договорились. Правда, переступили через кровь многих Обращенных — ну так что же... Сейчас мы переместимся в Центральный пост. Уже там, на месте, я вручу тебе требуемое.

Акил вздрогнул:

— В Центральный... пост? То есть? Боги и демоны!.. А мы где сейчас находимся?

— Это аварийный Центральный пост. Вспомогате­льный. Основной же был оставлен Строителями. Их вытеснили оттуда восставшие, подстрекаемые жреца­ми Купола. Впрочем, зачем тебе эти утомительные по­дробности, вытащенные из пыльной груды веков, храбрый Акил? Мы отправимся туда немедленно. Из основного Центрального поста мы и запустим оборон­но-наступательную систему Корабля. Это очень про­сто. Просто и наглядно. Ты сам увидишь, Акил, как за­пускается легендарное оружие Строителей.

При этих словах Леннара у Гамова вдруг тоскливо сжалось и запрыгало сердце. Тошнота подступила к горлу, продралась по пищеводу, заставила судорожно сократиться стенки желудка. Следует заметить, что не один только Константин Гамов почувствовал себя не в своей тарелке..: Другой гареггин, «бессмертный».Но­эль, коснулся рукой локтя соправителя сардонаров и проронил тихо, но внятно: . .

— Ты ему веришь? Что он вот так просто отдаст тебе власть?

— У него было много времени вернуть ее себе при куда более благоприятных обстоятельствах. Ему доста­точно было бы вернуться в Академию, чтобы эти Обра­щенные снова провозгласили его своим вождем,— бы­стро ответил Акил.— Зачем же ему сейчас идти на огромный риск? Он непохож на самоубийцу.

— Как знать, как знать,— прошептал Ноэль.

2.

ЦП-2, основной.

Он в самом деле был точной копией Центрального поста, недавно героически взятого сардонарами. Разве что примерно вдвое больше, но — те же экраны, та же гигантская дута пульта, и только нет в огромном поме­щении голографической проекции Корабля, а вместо него — вокруг пролома в полу — изломанные белые кости. И нет смысла гадать, сколько веков они тут ле­жат, потому что и без того ясно.

— Оборудование частью разбито,— сказал Леннар, хотя все, о чем он говорил, было перед глазами.— Но нам только ввести код...

— Код? — переспросил Акил.

— Именно.

Два десятка гареггинов за спиной Акила сомкну­лись плечами. У гареггинов превосходно развиты жи­вотные инстинкты, в основном за счет человеческого начала, и, верно, они почувствовали в том тоне, каким было произнесено единственное это слово, смутную угрозу себе и своему повелителю.

— Какой код?

— Обычный. Двенадцатизначный. Если угодно, ты можешь ввести его сам, Акил.

В ЦП-2 повисло напряжение. Свидетели этой сце­ны, общим числом около тридцати, замерли. Наконец Акил запрокинул голову, отчего его длинные волосы рассыпались по плечам, и рассмеялся:

— Это не дело простых смертных, великий Леннар! Сделай уж все сам, а мы будем благодарить тебя и воз­носить молитвы.

— Ну хорошо,— медленно проговорил Леннар и, обернувшись, посмотрел на своих сопровождающих.

Среди них были все те же: глава Академии омм-Алькасоол, Каллиера, Епанчин, Неделин, Абу-Керим, Гамов, Лейна... Еще трое...

Трактирщик Снорк.

Именно на нем остановились глаза недавнего вож­дя Обращенных. Снорк беспокойно заерзал под этим пристальным, немигающим взглядом и машинально подался назад, но Леннар перехватил его руку и сказал:

— Алькасоол, передайте браслет. Да-да, тот, из чис­ла Стигматов. Не мне, Снорку.

Трактирщик выпучил глаза и уставился на один из двух легендарных Стигматов власти Леннара, знаме­нитый артефакт, о котором шли непрерывные толки во всех землях и городах. Артефакт лежал у него на ла­дони, поблескивали серебристые нити инфоблока, светилась сенсорная панель, и трактирщик Снорк смотрел на нее с благоговением... Леннар подвел Снорка к одному из сегментов пультовой дуги, движе­нием широкого рукава смахнул пыль с наклонной по­верхности и откинул панель. Открылось гнездо кон­такта, которое Снорк сравнил про себя с отпечатком лошадиного копыта. Леннар произнес:

— Вложи сюда браслет. Видишь светящуюся поло­ску? А теперь видишь вот эти клавиши с засветивши­мися значками? Нажимай, я буду диктовать цифры. Ведь ты хорошо разбираешься в цифрах, хозяин Снорк?

— Дядя Акил очень мрачен,— тихо произнесла Лейна, наблюдавшая попеременно то за соправителем сардонаров в плотном окружении группы его гарегги­нов, то за Леннаром, который, возвышаясь над щуп­лым и низеньким Снорком, указывал тому, что следует делать.

Кто бы мог подумать, ЧТО делает Снорк и кем он станет для населяющих Корабль народов, пусть даже чисто номинально...

— Все,— сказал Леннар, поворачиваясь к Аки­лу,— я выполнил свою часть договора. Ты получил свое оружие.

Акил ответил сдержанно и с достоинством:

— Я благодарю тебя. Но все-таки хотелось бы уви­деть...

— Можешь не продолжать. Часть экранов здесь разбита, но сейчас наладим уцелевшие. Эдер, отрегу­лируй,— кивнул он первому оператору.— Работают?

— Как ни странно...— бросил Эдер.

Леннар подошел к консоли пульта и, сверившись с колонкой данных, проплывших по правому краю каж­дого из засветившихся целых экранов, коснулся не­скольких клавишей. На экранах выплыла пыльно-се­рая равнина, упирающаяся в отрог невысоких гор, ко­торые всегда присутствуют в месте примыкания Уров­ней к Стене мира — к корпусу Корабля. Соправитель Акил и его гареггины смотрели на то, как на серой, плоской поверхности этой равнины возникла вдруг геометрически правильная черта разлома протяжен­ностью не меньше нескольких сотен анниев. Проем начал расширяться, и, когда искусственный прямо­угольный котлован достиг не менее чем пятидесяти анниев в ширину, из его глубины с легким гудением начала подниматься площадка. На ней было восем­надцать летательных аппаратов — точно таких же уни­версальных летательных модулей, как замурованный под фундаментом Первого Храма...

— Да! — воскликнул Акил, и его глаза торжествую­ще сверкнули.— Да,— повторил он, но тут же накат восторга был приглушен мыслью, которая все равно пришла бы в его светлую рыжеволосую голову рано или поздно... А так лучше рано: если Леннар в любой момент мог укомплектовать армию Обращенных вот такими аппаратами, против которых не устоит ника­кая армия, да пусть даже миллионная,— так отчего же он не сделал этого?

Вопрос этот Акил тотчас же переадресовал бывше­му вождю Обращенных. Леннар повел плечами:

— Ты же говорил, что пробовал стрелять из борто­вого оружия модуля? Ну и?.. Если бы я применял аннигиляционные бомбы и крупнокалиберные плазменные пушки, которые на порядок сильнее ручных «плазм», то от городов остались бы одни руины, а насе­ление сократилось бы вдвое или втрое.

— Неубедительно,— негромко сказал Акил.— Для достижения иной цели хороши любые средства и не бывает СЛИШКОМ больших жертв. Зато война за­кончилась бы, не начавшись.

— Тебя привлекает власть над королевством тру­пов? Владычество в стране развалин? Ну что же, дер­зай, милосердный Акил! Вот только подожди, пока я и названные мною люди покинем этот славный мир. Кстати. Я показал тебе только одну подземную базу модулей, вышедшую на поверхность. Таких баз шест­надцать — по две на каждом Уровне.

— Боги и демоны!..— произнес гареггин Исо, кото­рый во время этого разговора не отрывал взгляда от эк­ранов основного Центрального поста.— Это еще не все, многоустый Акил... В горном кряже открывается проход!

— А как ты думал? — отозвался Леннар.— Конечно. Эти модули не только для внутреннего пользования, я бы даже сказал — совсем не для внутреннего, и потому в корпусе Корабля открываются дополнительные шлюзы.

У Акила перехватило дыхание:

— Это что же... Стена мира раскроется — и Верхние и Нижние земли выплеснут свое дыхание в Великую пустоту... в космос?

— Сформулировано несколько наивно, но в целом верно. Нет, Акил, Стена мира не раскроется. Просто возникнет доступ к резервным шлюзам, только и все­го. Их нужно еще регулировать и частично восстанав­ливать, а на это у тебя пока что недостает знаний. Да и сил... Впрочем, все это можно восполнить, если дейст­вовать с умом,— продолжал Леннар, глядя в одну точ­ку перед собой и обозначая на лице блуждающую полуулыбку, бледную, опасную,— так что у тебя будет на что потратить свой пытливый ум и тягу к новому... в том числе и к новому оружию. Это еще не все сюрпри­зы для тебя и твоей новой господствующей расы, Акил. Модули — игрушки. Сущие игрушки в сравнении с главным бортовым калибром, с внешними поясами вооружения,— вдохновенно вел свою речь Леннар, и соправитель сардонаров бледнел, начиная осознавать, какая громада потревожена и приведена в движе­ние.— Ты же сам хотел, чтобы я рассказал тебе о систе­ме вооружения, которой снабжен этот Корабль, вер­но?

— Верно,— подтвердил Акил.— Если ты думаешь, что я робею перед секретами древних Строителей, из чьего поколения и ты, пресветлый Леннар, так это на­прасно. Я слушаю тебя! Я готов слушать до тех пор, пока не свершится все обещанное по нашему с тобой договору.

— Не забывай и о своих обязательствах по догово­ру,— тихо сказал человек из поколения Строите­лей.— Хотя пренебречь им тебе не позволили бы соб­ственные люди. Все-таки нужно учитывать особенно­сти вашей веры... Эдер! Переключи экраны на внеш­ний пояс обороны...

Акил увидел светло-серую рубчатую поверхность, выпирающие гигантские ребра, дуги обтекателей и ма­тово поблескивающий орудийный пояс, в массиве ко­торого раскрылись и выдвинулись раструбы излучате­лей аннигиляционных мортир, под которыми показа­лись хоботки плазменных пушек. Мортиры и пушки казались совсем крошечными на фоне серой громады Корабля (хотя в поле зрения и попадал совсем неболь­шой фрагмент поверхности внешней обшивки корпу­са).

Наверное, рыжеволосый верховный сардонар и не сразу понял, что именно так выглядит его родной мир, в котором он появился на свет и прожил всю свою жизнь, СНАРУЖИ. Гамов, который наблюдал за ли­цом первого сардонара, подумал, что сходные чувства, верно, испытывал Юрий Гагарин, первым из людей увидавший нашу Землю извне, со стороны.

— Вот так,— сказал Леннар,— я выполнил свое обещание, Акил.

Тот склонил голову и откликнулся:

— А я выполню свое. Ты волен покинуть Корабль с теми, кого сам назовешь, предварительно изменив курс, как ты оговаривал. Я всецело полагаюсь на твое слово, великий Леннар.

«Еще бы ты не полагался»,— подумал Гамов, кото­рый продолжал наблюдать за лицами гареггинов. Обычно бесстрастные, сейчас они отражали какой-то глубокий религиозный транс. Гамов подумал, что, от­дай им сейчас Леннар приказ уничтожить Акила, они исполнят это.

Но у Леннара были другие планы.

3.

Нежные болота, несколько дней спустя.

— Я не понимаю, зачем он отдал Акилу ключи к на­шему миру,— произнесла Лейна.

— Ну-у! Эти ключи еще подобрать надо. Не так все просто. Акил даже с помощью Большого совета сардо­наров еще не скоро разберется с управлением систе­мой обороны, которую открыл ему Леннар. К тому времени нас тут не будет,— ответил Костя Гамов.

Лейна взглянула ему в лицо большими темными глазами и медленно выговорила:

— А куда... мы денемся?

— Леннар же сказал: мы оставим Корабль,— неско­лько озадаченный, ответил землянин.

— Я так просто... Не обо всех. Только о нас. Вот ты говоришь, Костя, оставим Корабль. А как мы его оста­вим? Как мы его оставим, Костя? Я даже не говорю: улетим, переместимся с помощью Элькана... Я о дру­гом. Я больна «длинной» амиациновой лихорадкой. Ты гареггин, и это тоже неизлечимо, невыводимо. По крайней мере — пока, на настоящий момент. Вне это­го Корабля нет никаких способов выжить, хотя я и не представляю, как это — быть ВНЕ моего мира! Ты уро­женец своей планеты, ты был там, снаружи, тебе легче. Хотя что там легче! — воскликнула она вдруг, мотнув головой так, что длинные каштановые волосы хлест­нули по лицу и Гамова, и ее саму.— Если Элькан не найдет средства, то зачем нам покидать это место? Лично я буду бродить около этих зловонных болот до тех пор, пока болезнь меня окончательно не пригвоз­дит к земле, а потом не сделает частью этой вонючей жижи!

На ее щеках горел румянец. Глаза сверкали. Тонкие пальцы впились в ладони. Гамов попытался сконстру­ировать вменяемый ответ на все то, что она только что сказала, но не нашел слов. Он поднял лицо. Точно над их головами на высоте добрых две сотни анниев висел обведенный пепельным свечением летательный мо­дуль с наблюдателями из числа высокопоставленных сардонаров. Вообще, следует сказать несколько слов о том, что произошло за эти дни, после того как на са­мом высоком уровне был заключен договор. Договор Леннара — Акила, божественный пакт о ненападении, как именовали его остряки из землян.

Акил и (пока что) два десятка лично отобранных им наиболее понятливых гареггинов быстро освоили управление грозными боевыми модулями. При помо­щи аппаратов они принялись подавлять сопротивле­ние всех тех, кто еще не принял власть сардонаров и предпочитал либо склоняться под Обращенных, либо сохранять приверженность древней религии Благоле­пия, доверив власть храмовникам. Либо вовсе провоз­глашать независимость и заявлять, что любая из трех мировых сил — Храм, сардонары, Обращенные — не имеет к ним никакого касательства. К независимости особенно тяготело население Кринну и Арламдора — Шестого и Пятого уровней Корабля. Эта тяга к самоопределению и независимости, однако же, силь­но пошла на убыль, сразу после того как были сожже­ны с воздуха два города, причем вместе с большей ча­стью населения. Такое оружие было в диковинку: один выстрел с модуля уничтожил сразу несколько кварта­лов, причем часть строений куда-то пропала вовсе, а оставшиеся фрагменты разлетелись в радиусе неско­льких белломов. Те, кто стал этому свидетелем, не за­будут никогда...

Неудивительно, что за несколько дней использова­ния модулей Акил и его гареггины одержали едва ли не больше побед, чем за все время, истекшее с момента появления сардонаров на мировой авансцене...

Обожествление Леннара сардонарами разрослось до гигантских масштабов. Если раньше многие произ­носили молитвы и ритуальные заговоры с его именем только потому, что так предписывал канон, то теперь он был обожествляем совершенно искренне и истово. Конечно же только БОГ мог дать сардонарам такое со­вершенное, такое убийственное и всесокрушающее оружие.

В силу тех же причин многие Обращенные не таясь называли Леннара предателем. Кто-то даже взывал к мести... Впрочем, в отсеках Академии хозяйничали на­местники Акила и Грендама, колонии, гарнизоны и опорные пункты Обращенных на территориях Верх­них и Нижних земель в большинстве своем думали об обороне собственных позиций или уже капитулирова­ли после налета убийственных истребителей Акила.

Были возмущенные голоса и среди тех, кто остался верен Леннару. Они съехались в Дайлем со всех земель. Однако их оказалось до смешного мало. Эти-то вер­ные люди — во главе с омм-Алькасоол ом, бывшей правительницей Ланкарнака Энтолинерой и альдом Каллиерой — хоть и последовали за своим вождем в земли Кринну, к Нежным болотам, где под руководст­вом Элькана затевалось большое дело, большой экспе­римент, все равно иной раз говорили так:

— Он сам отдал Акилу огромную власть. Значит, он считает, что сардонарам удастся править более счаст­ливо?

Ну чем-чем, а счастливым начавшееся мировое правление сардонаров назвать было решительно нель­зя. Нет, не только из-за войны, разрушения городов, из-за больших людских потерь. Было еще одно, едва ли не самое грозное: эпидемия. Она уже выела Горн, как червь выедает изнутри плод, она расползлась по всем землям Ганахиды и просочилась на другие Уровни. Последнее пока что только предполагали, но эпиде­мия — она как молния: узнаёшь о ней только тогда, когда она поражает. И в тот момент, когда ты наконец понимаешь, что болен, болезнь начинает прогресси­ровать с ужасающей быстротой, она захватывает из­нутри и пожирает тебя снаружи. Впрочем, те, кто уз­нал, КАК это бывает, уже никому ничего не ска­жут — ни в Горне, ни в иных городах и землях: сначала неистовое головокружение, серые пятна перед глаза­ми, потом начнут на время отниматься руки и ноги. Принятая пища извергается назад вскоре после трапе­зы. Грядет мучительное удушье: станут отказывать лег­кие, а сердце будет то бешено колотиться, то замирать, биться едва ли не вдвое медленнее. Почти совершенно пропадет голос, выродившись в какие-то мерзкие хри­пы и визги: болезнь затрагивает и голосовые связки, и язык. Появятся зловонные язвы на коже, истончатся кости рук и ног, которые начнут ломаться при ходьбе или другом не самом значительном усилии. Затем на­ступит тьма, наполненная дикой и непереносимой му­кой, где смерть — только избавление.

Акил и Трендам решили проблему эпидемии в Гор­не очень просто: они объявили каждого заболевшего личным врагом великого Леннара, а амиациновую ли­хорадку — наказанием за грехи. Так жертвы одним движением прихотливой мысли Акила были превра­щены из жертв в виновников всего и вся. Гареггины согнали всех, кого выловили, на площадь Двух Брать­ев, способную вместить хоть все население двухсотты­сячного города. Два модуля, повиснув над площадью, ВЫЛЕЧИЛИ страдальцев за рекордно короткое время.

Впрочем, это в прямом смысле было актом мило­сердия. Для знающих, что такое амиациновые муки...

Акил и Трендам разработали и внедрили ряд карди­нальных мер по пресечению распространения эпиде­мии. Так, помимо прочего, были закрыты ВСЕ прохо­ды между Уровнями. Право на перемещение между территориями сохраняли только неуязвимые для амиацина гареггины. Были подняты из архивов Академии и Храма все имеющиеся в распоряжении методики вы­явления болезни на ранних стадиях. Все сардонары, у которых обнаруживалась амиаииновая лихорадка, уничтожались собственными же собратьями — понят­но, при полном соблюдении мер предосторожности, чтобы не заразиться самим.

Характерно, что на своих местах остались практи­чески все высокопоставленные Обращенные, как-то: первый оператор Эдер, магистры Академии, ну и, само собой, еще раньше обозначившие свое отношение к Акилу эрм Кериак-Йол и начальник основного транс­портного отсека Ихил. Третьего предателя, сьора Бельтара, уже не было в живых: его убил один из людей Ингера.

Сам Ингер конечно же был в стане Леннара. Лагерь последнего на Нежных болотах оставался одним из по­следних мест на Корабле, где не установилась хотя бы формальная власть сардонаров. (Ну а дауд бир-Дайлем уже успел продекларировать свое благоговение перед соправителями Акилом и Грендамом и, выстроив пе­ред дворцом всю дворцовую стражу, приказал воинам петь гимны, восславляющие Леннара. Если бы они уз­нали, что двое бойцов этой дворцовой стражи недавно удостоились чести пасть от руки самого божества, гим­ны, верно, были бы еще громче и истовее.).

Итак, Костя Гамов, Неделин, Абу-Керим, Епанчин, Камара, Неделин и другие земляне из числа тех, что уцелели в мясорубке в Академии, вернулись в окрестности Дайлема вместе с остатками отряда Кал­лиеры и примкнувшими к ним Обращенными из Ака­демии. Последних было немного, всего лишь пара со­тен, и, таким образом, на Нежных болотах собралось немногим более трехсот пятидесяти человек, желаю­щих получить от жизни чуть больше, чем существова­ние под милосердной властью сардонаров. Пусть даже в новых горизонтах и с новыми возможностями...

Обстановка в лагере была очень напряженная. Об­щение было сокращено до минимума. Даже самые раз­говорчивые старались перебрасываться коротенькими и ни к чему не обязывающими фразами, словно вер­нулся нелепый мракобесный закон Семи слов, данный Храмом для исполнения людьми простого звания и за­прещающий употреблять в одной фразе больше озна­ченного количества слов. Немногие могли позволить себе общаться по-иному... Да и то ни до чего хорошего не договаривались, как вот Гамов и Лейна.

А модуль, в котором находился среди прочих гареггин Исо, все висел над Нежными болотами. Время от времени он срывался с места и проходил все болота из одной оконечности до другой, а потом взмывал вверх, высоко-высоко, почти до уровня «небес», и из кабины был виден серый пласт перекрытия верхнего Уровня, скучный и бугристый, с бурыми наплывами, похожий на опрокинутую пустыню. Впрочем, «небеса» были та­кими не везде, тусклые сегменты перемежались ярко освещенными — белыми, ярко-желтыми и алыми, и свет бил в глаза с такой силой, что не спасал и оптиче­ский фильтр кабины. К таким «небесам» сардонары подлетать не рисковали, опасаясь за свою жизнь; хотя, бесспорно, и не могли знать земной легенды об Ика­ре...

Отсюда, сверху, удивительные картины открыва­лись скучающим повелителям Верхних и Нижних зе­мель. Жирные пласты болот простирались на три­дцать — тридцать пять белломов в длину и в иных мес­тах раздавались до пяти километров в ширину. Берего­вая линия была весьма разнообразной: болота наплывали и на осыпающиеся каменные глыбы, и на заросли угнетенных карликовых деревец, перемежа­лась чередой глубоких балок, заполненных меняющей цвет жижей и пускающих большие сернистые пузы­ри... Но в том месте, где раскинулись лагерем люди Леннара — Элькана — Каллиеры, болота были вынуж­дены отступить. В их толще была выбита огромная дыра, и чтобы ее не захлестнуло, задавило всей неиз­меримой илистой массой, болота удерживали уже не каркасы силовых полей, а вполне материальная ка­менная стена, наведенная и скрепленная Большим транспортером. На отвоеванном у болот пространстве виднелась крыша медицинского центра Строителей, поднимающегося из придонных осаждений теперь бо­льше чем на половину своей высоты.

Здесь священнодействовал Элькан.

Он собрал два Больших биотранспортера и неско­лько Малых. Кроме того, он отрегулировал примерно треть оборудования медцентра — ту его часть, которую он намеревался задействовать в своей работе в целом и в своем финальном эксперименте в частности.

Отвоеванный у Нежных болот участок суши и фраг­мент берега, на котором при помощи тех же Больших биотранспортеров на скорую руку возведено что-то вроде казарм, были обнесены привычным барражем; несколько маячков охранной системы были вознесе­ны на высоту тридцати анниев и зафиксированы при помощи трех гравиплатформ. Такая система безопас­ности, впрочем, могла предупредить разве что визиты «бродячих» гареггинов и тех смельчаков из числа дайлемитов, что Набирались духу посмотреть, «что такое деется на этих жутких болотах».

— Такое не может продолжаться долго,— угрюмо сказала Элен Камара в один отнюдь не прекрасный день, когда на ее глазах на береговой линии болот вы­ткался из сумрачного серого воздуха очередной экспе­риментальный блок Элькана, внутри которого на этот раз находились птицы. Опыты с перебросками живой плоти шли вовсю...— Я не понимаю, о чем думают эти местные... Мне совершенно неясна их логика. Это уже не привело ни к чему хорошему, а дальше будет только хуже.

— А я полагаю, что нам нужно взять одну из гравип­латформ и двигать к шлюзу, который выведет нас в от­крытый космос, а там как бог даст, и на все воля его... бу-бу-бу...

Так как нанотехнолог Хансен пробубнил эту фразу в который уж раз, француженка даже не стала делать вид, что прислушалась к его словам, а просто развер­нулась и досадливо махнула рукой. Однако случив­шийся тут поблизости капитан Епанчин сказал, обра­щаясь к обоим собеседникам:

— А что тут думать? Профессор Крейцер, как обыч­но, увлечен экспериментом и ничего вокруг себя не видит. Даже того, что Акил уже владеет мощным ору­жием, которым он всех пугал. И применяет его напра­во-налево! Образ мысли Леннара для меня вообще за­гадка. Хладнокровно погубил дело всей своей жизни, сделал сардонаров во много раз сильнее и опаснее, и хоть бы хны!.. А ведь Академия столько воевала с этой сектой.

— Сардонары убили стольких наших!..— сказала Камара.— И добьют оставшихся, если мы не предпри­мем решительных шагов.

— А я полагаю, что нам нужно взять одну из гравип­латформ...— завел свою шарманку Хансен.

От него отмахнулись как от чего-то докучливого и бесполезного. Элен Камара, которая явно начинала закипать, бросила:

— Сардонары — это даже не люди, а кровожадные и бесполезные твари. Вроде пиявок. И смотреть на них надо как на пиявок: присосалась — оторвал и выбро­сил!

— Я сам видел, как на Большом гликко убивали на­ших,— вмешался Константин.— К слову, я тоже был сардонаром. Так что не надо, Камара, рассуждать о пи­явках. Кстати, внутри меня существо, чем-то эту пияв­ку напоминающее. Так что я должен быть особо вами любим.

— Ну с тобой мы отдельно разберемся...— проши­пела та.

— Никакой в тебе терпимости и политкорректности,— ввязался в разговор Абу-Керим, молчаливо си­девший у окна «казармы» и наблюдавший за тем, как экспериментальный блок Элькана исчезает с берега, чтобы проявиться в ста метрах от исходного места пе­реброски, на крыше древнего медицинского комплек­са.— Вот видите, Камара, как вы заговорили, как только оторвались от рафинированной европейской жиз­ни. А я предупреждал!

— Пророк, б..., — буркнул капитан Епанчин, от­вернувшись к стене.

Элен Камара задернула окно ею же смастеренной занавеской и сказала:

— Каждый вечер думаю, доживу ли до завтрашнего утра.

— А ты не думай. Женщинам вредно,— буркнул кто-то.

— А вот подумать не мешало бы...

— Да что тут думать? — подключился к разговору еще кто-то из лежавших у дальней стены.— Мы залож­ники ситуации. Мы живы, потому что сидим в лагере, а его пока что не трогают по договору. Если бе­жать — далеко не убежишь...

— Да вы заткнетесь? Спать мешаете...

Подобный вялый обмен репликами, впрочем, про­должался еще часа два. Неизвестно, до чего договори­лись бы земляне, расположившиеся на ночь в одной секции свежеиспеченного жилого блока. Но в недру­желюбный их разговор вплелся чей-то дикий крик, и только Гамов со своим острым гареггинским чутьем распознал в этом крике голос трактирщика Снорка. Последний, с тех пор как стал «доверенным лицом» Леннара, целыми днями ошивался по окрестностям и разговаривал многозначительными намеками: дес­кать, в новом миропорядке будет у него свое особое место. Потому как сам Леннар, о!.. На глазах у самого Акила, о!.. Ну и так далее. За эти несколько дней Снорк потерял не только стыд, но и страх, потому как шлять­ся в лагере и его окрестностях было куда как небезо­пасно. Причин масса: модуль сардонаров, внутренние разборки землян, рискованные опыты Элькана, гиган­тские особи гареггов, время от времени напоминающие о своем существовании, ну и «дикие» гарегги­ны — всего в изобилии...

— А-а-а! — вопил Снорк, а потом не нашел ничего лучше, как свалиться на землю и закрыть голову рука­ми.

В таком виде его и застали земляне, вышедшие на звук. К тому времени они уже увидели, ЧТО напугало бывшего трактирщика.

В небесах происходило что-то необычайное. Земля­не привыкли к серому, липкому сумраку здешнего ве­чера, который густеет до непроглядного мрака, глотая все звуки. Лишь изредка в небесах расходятся какие-то светло-серые круги, как от брошенного камня. Сейчас же было по-иному.

Небо загорелось. В нем стояли звезды... Звезды ли? Эти красные, светящиеся точки шли в геометрическом порядке, и в их построениях без труда можно было вы­делить правильные прямоугольники, квадраты и рав­носторонние треугольники. На отдельных сегментах плотность красных огней была значительно выше, и там они образовывали нечто вроде огромных цвет­ков — с багрово рдеющим центром, от которого отхо­дили линии лепестков. Гамов вспомнил некстати, что фрагменты перекрытия верхнего Уровня, упавшие на землю, местные жители именовали «лепестком Ааааму», древнего бога дневного света, дарителя жиз­ни... ".

Соединенный свет красных огней, стоявших в небе, был достаточно силен, чтобы окрестности залились багровыми бликами и все сущее оказалось мрачной комбинацией трех тонов — красного, черного и зыб­ко-серого.

Гамов тронул плечо Снорка, и тот задергался, слов­но пронизанный разрядом электричества:

— А-а-а! Сохрани меня Ааааму!

— Чего ты вопишь? — произнесла подоспевшая Элен Камара, но в ее голосе досада и злость уступили место тревоге.— Мы... мы сами видим. Ерунда ка­кая-то...

— Это не ерунда,— сказал Абу-Керим, выныривая из багрово-черных складок ночи.— Мне кажется, за­тевается в пределах этого мирка еще одна большая сва­ра. За все надо платить... Что же, Леннар так просто от­дал нашему знакомцу Акилу модули?

За спиной Гамова возникла Лейна. Она взяла Кос­тю за руку и произнесла:

— Пойдем.

— К-куда? — не сразу понял тот.

— К Элькану. Может, твой дядя Марк объяснит нам, в чем тут дело. Все-таки он знает куда больше...

— А что, это явление нехарактерно для ваших мест? — раздался голос Хансена.— Ну вот на Земле есть, к примеру, северное сияние — его тоже мало кто видел из живущих на планете... Может, и тут?

— Еще как нехарактерно! — четко ответила Лейна. Элькан был очень занят. Впрочем, это было его обычное состояние последние дни. Он даже не сразу заметил, что Ингер, который взял на себя руководство охраной места работ, доложил ему о приходе двоих по­сетителей.

Элькан поднял на Гамова глаза, смахнул со лба крупные капли пота и произнес:

— А-а, ты. Костя? На процедуры?

— Нет,— за Гамова ответила Лейна.— Не на проце­дуры.

Имелась в виду подготовка к экспериментальному курсу лечения от «длинной» амиациновой лихорадки, который должна была пройти девушка. Около десяти процентов всего курса было пройдено...

— Ну проходите. Очень хорошо, что ты пришел. Костя. Мы тут как раз о тебе упоминали.

Лаборатория, в которой находились все участники этого разговора, имела форму сплющенной и усечен­ной сферы, предпочитаемой Строителями. Посреди нее имелось круглое возвышение, рабочий сегмент Большого транспортера, возле которого стоял не кто иной, как сам Леннар. Наверное, именно он упоминал о Гамове, как это сказал Элькан.

— Он остается, а она пусть выйдет,— сказал быв­ший вождь Обращенных, не глядя на Лейну.

— Это почему же? — дерзко спросила девуш­ка.— Мы с тобой, пресветлый сьор Леннар, знакомы еще по горнской резиденции моего дяди Акила, кото­рого ты так облагодетельствовал. Зачем же выгонять старых знакомых?

— Хорошо, останься,— отрывисто произнес Лен­нар.— Думаю, что Элькан не сможет или не станет от­вечать на ваши вопросы.

— А вам известно, какие у нас вопросы? — произ­нес Гамов.

— Что же тут тайного? Я догадываюсь, какие могут быть вопросы в ТАКУЮ ночь.

— В какую? — склонив голову к плечу, кротко спросил Константин.— Вы, наверное, тоже выгляды­вали наружу? Любовались небом?

— Да. Любовался. Скоро станет еще красивее.

— Что же это такое? — тихо спросил Гамов. Леннар передернул плечами:

— Ну что ж... Включились предупредительные огни. Сигнальная система в действии. Подает знаки о начале эвакуации. Жаль, что эти знаки мало кто может расшифровать. Большей частью воспринимают как знамение небес. Как знак беды. Еще бы, люди мрут ты­сячами. Начало короткого правления мудрого Акила выдалось урожайным на смерти. Впрочем, я на него не сетую. Я не справился, теперь его очередь. Он хотя бы родился в этом мире,— добавил Леннар, щуря тем­но-серые глаза,— а я чужой.

И пока Леннар говорил все это, у Константина вы­зрела и оформилась мысль-догадка, мысль-ключ, и сразу стало ясно, отчего окрестности Нежных болот окрасились в зловещие и тревожные цвета трех тонов.

— Эвакуация?! — воскликнул Гамов.— Это... как же?.. То есть ты хочешь сказать, что включены меха­низмы... самоуничтожения, что ли?

— Ну конечно,— сказал Леннар.— Каждый Ко­рабль должен быть оборудован такой системой. При ее активации высвобождаются резервные полетные мо­дули и открывается доступ к дополнительным шлю­зам. А потом начинается отсчет. Сначала на дни, по­том на часы. Хорошо, что эксперимент Элькана цели­ком удался и можно переходить к...

— К широкоформатному развертыванию,— охотно подсказал Элькан.— К эвакуации людей в заданную точку. Как раз извлечем из ваших организмов одно ми­лое существо...

И он, покрутив перемазанным в чем-то черном па­льцем, улыбнулся. У Гамова вдруг скрутило живот, спазм неистовой звериной боли возник внутри, и Кон­стантина вырвало на хищно поблескивающий пол экс­периментальной лаборатории.

— Осталось недолго,— понаблюдав за корчами своего собрата по несчастью, резюмировал Леннар.

Никто не решился спросить, ЧТО он имел в виду. Или кого именно.

Миллиарды землян не обнаружили гигантский НЛО на уже привычном месте у диска Луны. Тысячи астрономов в своих обсерваториях наблюдали за тем, как звездолет уходит в сторону орбиты Марса. Пересе­кает ее. Уходит по направлению к Юпитеру, мало-по­малу увеличивая скорость. Набирает ускорение.

Дискуссии о том, стоит ли принимать пришельцев у себя на планете и размещать в специально выбранной для того резервации, естественным образом затихли.

Прошла еще неделя. Корабль удалился от Земли на несколько миллиардов километров и вышел за преде­лы орбиты Нептуна.

Оказавшись на расстоянии пяти миллиардов кило­метров от Солнца[49], таинственный звездолет взорвался. Свет гигантской вспышки стоял в вечернем небе Зем­ли как огромная звезда.

Ночью она погасла.

Глава седьмая. НЕСЧАСТЛИВАЯ РУЛЕТКА БОГА.

1.

— Корабль взорвется ?!

Этот вопль издала Элен Камара, когда Лейна сооб­щила ей, о чем был коротенький и содержательный разговор с Эльканом и Леннаром. Конечно же после такой убийственной информации никто в жилом бло­ке уже не спал. Были и такие, кто не удивился этой но­вости. Например, Алькасоол.

После ухода Гамова и Лейны первым заговорил Элькан:

— Вот видишь, я все-таки оказался прав.

— Ты о чем?

— Ты прекрасно понял, Леннар. Я был прав в том, что опыты по транспортации живых организмов име­ют право на существование. И я добился своего. Ну а во-вторых, я был совершенно прав, определив судьбу населения Корабля как незавидную... Ведь ты хотел облагодетельствовать всех? Если мне не изменяет па­мять, первоначально ты хотел отправить на Землю ис­следовательский корабль-сателлит, установить Кон­такт с ее людьми, договориться о высадке приблизите­льно трех миллионов человек, что находятся на Кораб­ле, а уж потом двинуть на орбиту планеты сам звездолет... Сейчас ты отказался от всех этих намере­ний. После того что произошло с большею частью по­слов, Земля совершенно точно не примет нас. Попыт­ка Контакта провалена, и не нужно гадать, можно про­сто спросить у землян, которые сейчас в нашем лаге­ре... Ты сам знаешь, что именно они думают и о тебе, и об Обращенных, и о сардонарах, и вообще о каждом, кто находится на Корабле. Народы Верхних и Нижних земель обречены доживать здесь. Собственно, они этого и хотят, все-таки здесь их родина. Какая бы она ни была.

— Да, я понимаю, что нельзя облагодетельствовать насильно,— ответил Леннар.— Не нужно было пыта­ться изменить человеческую природу. Они хотят жить и умереть здесь, на Корабле. У них есть такая возмож­ность. Все это время, от битвы в шлюзе и моего «вос­кресения» во дворце Акила в Горне и до нынешнего момента, я пытался понять, ЗАЧЕМ жить мне и зачем жить им. Всем этим жалким людям, огаркам великой леобейской цивилизации. Три месяца меня носило по землям Ганахиды, Арламдора, Кринну. Я заглянул на Дно миров, в Эларкур. Везде я слышал свое имя. Меня превозносят и проклинают. Мое имя упоминают в мо­литвах и в заговорах на смерть. Говорят о том, что я был убит и снова воскрес. Но везде эти глупцы склоня­ют меня как БОГА. Большая честь, большая ответст­венность...— пробормотал Леннар.— Они ждут, что я решу их судьбу. Ну что же — дождались: я ВСЕ РЕ­ШИЛ.

Элькан хотел что-то ответить, но язык отчего-то не послушался его.

— Завтра мы начнем работы по переброске тех, кто НЕ останется...— веско закончил Леннар.— Ты вооб­ще собираешься спать, Элькан?

Тот рассеянно взглянул куда-то поверх головы Лен­нара и быстро ответил:

— Да я уже несколько ночей подряд не сплю. Разве ты не заметил?

Не один Элькан не мог спать. Его «племянник» даже не попытался заснуть. Страшное багровое, в чер­ных провалах, небо, тысяча красных глаз... Внутрен­ности сжимала и переворачивала боль, ее короткие яростные вспышки сменялись тупым покалыванием в боку и тягостными, тянущими ощущениями в желуд­ке. И еще страх. Страх накатывал липкими, удушливы­ми волнами. Невозможно было хотя бы находиться не­которое время на одном и том же месте. Гамов лежал, ворочаясь с боку на бок, потом садился, его бросало к окну и к двери, потом он и вовсе выходил в коридор и приникал щекой к холодному металлу двери. Его тяну­ло наружу. Наконец он решился выйти. Болота лосни­лись и казались полными крови. Багровые полосы ле­жали на воде и на илистой жиже, словно насосавшиеся крови гигантские пиявки. Пиявки? Снова это сравне­ние, недавно примененное Элен Камара.

«Ничего,— думал он,— скоро конец всему. Дядя Марк перебросит нас на Землю с помощью своих Бо­льших транспортеров либо... Либо?».

И он, подняв глаза, взглянул на неподвижно висев­ший над лагерем модуль сардонаров. Тут за его спиной раздался едва слышный звук шагов и кто-то прогово­рил негромко:

— Верная мысль, парень. Я тоже об этом думал. Ни­кому нельзя верить — никому, кроме себя...

— В кои-то веки я с тобой согласен,— прохрипел Костя и добавил, называя ночного собеседника по имени,— Абу-Керим.

— Я же просил называть меня Ильясом.

— Хорошо, что не требуешь побрататься...

— Это мы на Земле разберемся, кто кому брат...— в тон Гамову ответил тот.— А здесь мы все собратья по беде. Ну?..

— Ну, — сказал Гамов и снова поднял глаза к еле за­метно светящемуся корпусу летательного модуля.

2.

Горн, Ганахида.

— Почему мы не захватим этих отщепенцев?! — воскликнул Трендам.— В конце концов, они роются там, на болотах, которые, между прочим, являются этим... как его... единственным ареалом обитания червя-гарегга, вот! Что, тебе больше не нужны гареггины, Акил? Что, ты мало потерял их при штурме Академии и не желаешь восполнить потери?

— Не это сейчас главное,— сказал Акил.— Леннар выполнил свое обещание, я выполняю свое.

— А кто, кто осудит нас, если мы решим нарушить договор и все-таки напасть на этих ублюдков? Кто там? Жалкие остатки Обращенных да эти пришельцы!

— Кроме них есть еще Леннар и Элькан. Живые. Леннар хочет покинуть Корабль вместе со всеми и из­бавит нас от остатков Обращенных...

— Вот именно! Вот именно, клянусь задницей Илдыза! И сам улетит, в то время как сардонары хотят ви­деть его труп!

— В самом деле?! — воскликнул Акил и повернулся к своему соправителю, и его взгляд вспыхнул так, что наглый и нахрапистый Трендам как-то съежился и уменьшился в размерах.— Да ты что?! Труп? Леннара?

Да стоит ему произнести хотя бы слово, наши же соб­ственные гареггины вздернут тебя вверх ногами на столбе посреди площади Двух Братьев! Повесят на собственных кишках! Все перевернулось, Трендам. Ты хочешь послать модули уничтожить лагерь? Даже если я соглашусь и нарушу договор, кто поручится, что от этого будет благо? Что Леннар там и умрет? Не-е-ет!

— Ладно,— быстро заговорил Трендам,— я вот что тебе скажу. Давно у меня сидит в голове... Эти моду­ли — кость. Понимаешь? Кость, которую кидают соба­ке, чтобы отвлечь ее от чего-то действительно стояще­го. Мне кажется, что Леннар обманул тебя. И что гря­дет беда. Поверь мне, Акил, у меня звериное чутье на такие штуки!

— Ты толкаешь меня на подлость.

— И кто это говорит? Бывший храмовник, по при­казу которого были убиты или засажены в вонючие подземелья все иерархи Первого Храма! Ну-ну... А, я понял! — Трендам обнажил в скверной улыбке свои неровные, желто-черные зубы.— Ты просто боишься Леннара. Вот оно что. А? Что, я неправ?

Акил ответил без промедления:

— А если и так? Он в самом деле из другой породы. У него другой замес, другая кровь. Даже внешне видно, что уж говорить о внутреннем. Он с удивительной лег­костью отдал нам эти «колесницы Ааааму». Показал внешние пояса обороны, эти пушки, каждая из кото­рых с одного выстрела разнесет сто таких городов, как Горн. Что еще скрывает этот Корабль? Нет, я спокой­но дождусь, пока он сам покинет эти земли. Ничего не предприму. Выполню договоренности. Так будет спо­койнее. Безопаснее. Тем более что они, оставшиеся, ведут себя тихо.

— А-а, ты веришь, что он оставит нам власть? — прорычал Грендам.— Ну тогда ты чистый глупец, Акил! Я же говорил тебе про свое чутье, неуже­ли ты не веришь? Ты уже труп...

— Заткнись, или я заткну тебе глотку сам.

— Ты уже труп, и я удивлен, что позволяю тебе до сих пор рулить толпами, которые на самом деле вооду­шевляю я. Я, и никто другой!..

— Как ты мне надоел,— тихо сказал Акил.— Пора заканчивать.

Медленно-медленно привставал на своем месте Грендам, и его маленькие круглые глазки лезли из ор­бит. Акил встал и пошел к дверям, а Грендам грузно осел обратно. В боку его торчала рукоятка метательно­го ножа. Незаметно для глаза своего соправителя Акил бросил смертоносный снаряд — и, конечно, попал.

— Давно нужно было это сделать,— пробормотал он,— чутье у него, конечно, в самом деле было звери­ное... И народец его любил. Похороны, верно, будут очень пышные.

В галерее он встретил гареггина Ноэля. Этот очень спешил и, встретив своего повелителя, с ходу начал:

— Пресветлый Акил, модуль с Нежных болот не от­вечает! Я лично запрашивал. Ничего!

— Что значит — не отвечает? — переспросил рыже­волосый соправитель — хотя чего уж там! — теперь полноправный правитель сардонаров.

— А то и значит, что с постом что-то произошло.

— Там же Исо. Как может что-то произойти с Исо? — пожал плечами Акил, но проскользнула в его голосе коротенькая тревожная нотка.

— Я думаю, что туда нужно послать людей. Прове­рить. На «колеснице Ааааму».

— Займись,— ответил Акил,— вот только у нас сей­час явная недостача этих самых людей. Тех, кто уже су­мел освоить аппараты на достаточном уровне. Почти и нет таких.

— А что, если...— начал было Ноэль.— У нас есть один высококлассный пилот, и его я хотел просить от­правиться.

— Ну так бери и отправляйся.

— Ну так беру и... А он согласится?

— Куда он денется...— начал было Акил и только тут понял, о каком пилоте говорил его «бессмертный» гареггин. Тотчас же вспомнились ему слова Грендама, только что убитого им с удивительной легкостью и без­думностью. Его предчувствия. Его настороженность.

Гареггин Ноэль добавил:

— К тому же даже те, кто способен сесть за пульт управления модулем, наверное, откажутся отправля­ться в небеса. Страшно. Ты еще не выходил из дворца, пресветлый Акил? Не поднимал лицо к небесам? Так взгляни.

Акил вышел на балкон. Предутренний серый туман был подсвечен багровыми «звездами» неба. Некото­рые огни немного изменили свой цвет и теперь каза­лось темно-алыми и темно-оранжевыми.

— Что это? — произнес первый сардонар.— Во имя Ааааму, дарителю жизни, что это за дьявольщина?

— Вот и я хотел бы узнать. Акил стиснул зубы и проговорил:

— Так. Первое: прикажи убрать труп Грендама и вели готовить пышное погребение. Ему стало дурно. Я всегда предупреждал, что он не бережет свое здоровье. Второе: передай на Уровень Кринну, чтобы они гото­вили «колесницу Ааааму». Я сам поведу. Отряди гарег­гинов... человек восемьдесят, не меньше. Да! Преду­преди Эльмаута, члена Большого совета. Он в свое вре­мя окончил Басуал Храма, так что я его приобщил к управлению модулями... Какое время суток сейчас в Кринну, на Нежных болотах?

— Ну суточные циклы в Ганахиде и Кринну при­мерно совпадают,— отвечал осведомленный гареггин, кстати ничуть не удивившись новостям, имеющим ка­сательство к Грендаму.— Сейчас там уже светло. Часа три как...

— Отлично,— объявил Акил.— Я думаю, мне само­му следует прокатиться через основной транспортный до земель Кринну. До Дайлема, до Нежных болот. Как бы не случилось чего... Такое страшное небо! К боль­шой крови...

И он снова посмотрел в рассветное небо, истыкан­ное, словно язвами, красными, тревожными огнями.

3.

— Я готов к развернутой переброске людей,— ска­зал Элькан.— Я провел все расчеты и нацелил вектор телепортации точно на Землю, в высокие широты Се­верного полушария, это наиболее предсказуемый ва­риант. Больше всего меня беспокоит погрешность... темпоральный вектор, темпоральный вектор,— дваж­ды повторил он и покачал головой.— Я учел эту по­грешность, но разрыв пространственной структу­ры — это неизбежное смещение во времени. Чем зна­чительнее расстояние, чем значительнее это смещение во времени... Кому-кому, а мне это прекрасно извест­но. Конечно, существуют компенсаторные механиз­мы, я ввел их в программу, и должно сработать... Лен­нар! Сколько у нас осталось времени до того, как сра­ботает система самоуничтожения?

— Ты быстро научился задавать этот вопрос спо­койно,— произнес Леннар.

Элькан вскинул голову и воскликнул:

— К чему ты это мне говоришь?! Я воздерживаюсь от критики твоих страшных решений, и зачем меня провоцировать? И без того найдутся люди, которые в глаза выскажут тебе все, что думают.

Элькан как в воду глядел. Вошел Ингер и объявил, что к Леннару явилась целая делегация землян, а с ними Алькасоол, Бер-Ги-Дар и даже пронырливый Снорк, которого, кажется, попросту не замечали.

— Не пускай их в лабораторию,— спокойно распо­рядился Леннар.— Пусть Элькан работает без помех. Пусть подождут в галерее. Я сейчас выйду к ним.

Первое, что он услышал, был вопрос, заданный Элен Камара и, верно, идущий от имени всех землян:

— Почему же нас уничтожают без нашего ведома? Нет, эта рыжая мразь Акил, конечно, убивает без пре­дупреждения и никого не спрашивает. Но ты, Леннар, милосердный Леннар?..

Бывший вождь Обращенных не дал ей продолжить (а, судя по ее лицу, сверкающим глазам и раздутым ноздрям, говорить она могла еще долго):

— Я сделал то, что единственно возможно в такой ситуации! Вас же, как людей из другого мира, мои ре­шения не коснутся. Вы будете отправлены обратно на Землю, разве я вам это не обещал?

— Как выясняется, твоим словам не очень-то мож­но верить...— вторым темпом поддержал своего това­рища по космическому экипажу Хансен, но был тотчас же перебит:

— Что? Что именно выясняется? Кажется, я ни сло­вом еще вам не солгал. Вы попадете на Землю. Вас не затронет грядущая катастрофа. А то, что я никому не сказал, до того как включились предупредительные огни... Что бы это изменило? Просто вселило бы пани­ку, сорвало работы, вызвало бы вот такие протестные акции, как сейчас. И главное — это ничего бы не изме­нило, только испортило. Вот и все.

— Это ты!..— окончательно выходя из себя, закри­чала Элен Камара и бросилась на Леннара с явной це­лью выцарапать ему глаза или выбить пару зубов, что­бы помолодевшее от крови и секреторных выработок гарегга чеканное лицо бога Корабля не было таким красивым.

Оружия у нее при себе не было, но, думается, даже с оружием она не имела бы против Леннара никаких шансов (если это оружие не «плазма» или, скажем, не бортовая аннигиляционная мортира модулей Акила). Леннар перехватил ее руку и отшвырнул женщину от себя так, что ее едва успел подхватить майор Неделин.

— Значит, так,— сказал Леннар негромко, но его лицо стало грозным,— не вам судить. Вы пришли, вы уйдете, как если бы не было никого из нас, обломков Леобеи. Я скажу в первый и последний раз. Хоть я и не обязан с вами объясняться. Ваше возмущение понят­но: у вас другие законы и правила, вы декларируете, что пытаетесь бороться за жизнь каждого человеческо­го существа, сколь бы безнадежно это ни было. Но в этом вашем борении есть доля лицемерия и лжи. А я не лгу ни себе, ни другим.

Из дверей, ведущих в лабораторию, вышел Элькан. Он не спеша вытер руки каким-то черным лоскутом и произнес:

— Если кто и имеет право предъявлять ему обвине­ния, так это я. Но я молчу. Скажи им, Леннар...

Тот приблизился к группе землян, сопровождаемых Алькасоолом, Бер-Ги-Даром и Снорком, и прогово­рил:

— Здесь, на Корабле, другой мир и другая система подчинения. Если хотите — полумистическая, уце­левшая от времен всевластия Храма. Да, цивилизация погибнет. Но как?.. Эти люди практически поголовно назвали меня своим богом. Даже те, кто ненавидел меня, боялся меня. Они хотели, чтобы я решал за них. Я ушел. Без меня все пошло еще хуже. Я вернулся и снова взял на себя ответственность ЗА ВСЕ. Я — то­лько я — отвечаю за гибель этой цивилизации!..— за­гремел Леннар и вскинул голову.— Лучше мгновенная смерть во вспышке, чем долгая и мучительная агония, чем амиациновые муки для половины людей и голод­ные конвульсии для остальных. Чем вечная война... Я — только я! — буду виновен в гибели каждого: и ста­риков, и девушек, и мужчин-воинов, и даже не родив­шихся детей, и тех, кто мог бы еще пытаться спасти эти безнадежные и выродившиеся народы. Существует и дополнительный фактор ЗА то, чтобы покончить со всем и сразу: неуемная энергия Акила и его гареггинов. Гареггин — это уже не совсем человек. Я чувствую... ну хотя бы по себе. Гареггин — совершенная биологиче­ская машина уничтожения. Нет ни страха, ни сомне­ния, ни боли. Рано или поздно при их помощи Акил все равно получил бы весь этот мир. Он удесятерил бы число гареггинов. Он сделал бы каждого молодого мужчину Корабля таковым. Он и без меня в конце кон­цов разобрался бы с системой вооружения Корабля, потому что очень умен, пытлив и имеет доступ к архи­вам Храма и, главное, Академии. И тогда это угроза не Верхним и Нижним землям — это уже прямая угроза Земле. Вот так.

— Очень хорошо,— произнес кто-то из землян низ­ко и с оттяжкой в хрип,— выходит, ты наш благоде­тель. А черное — это белое.

— Ну... У вас есть свое мнение, и если то, что я толь­ко что сказал, идет вразрез со всей вашей жизнью, лю­бой из вас может попытаться убить меня. Только это ничего не даст, кроме еще одного или нескольких тру­пов. И уверен, моего трупа среди них не будет.

Даже на тех, кто не очень-то понимал Общий, речь Леннара произвела сильное впечатление. О хорошо изучивших этот язык нечего и говорить. Слова Элька­на замечательно легли на эту шершавую тревожную тишину:

— Довольно. Вы все можете идти и готовиться к от­правлению. Сегодня — да помогут нам боги — вы ока­жетесь на Земле!

Он посмотрел на Леннара, и тот сказал печально и серьезно:

— У них свой бог.

— И у нас с тобой тоже,— подытожил Элькан, и у него задрожали руки.

Земляне ушли. И не было в группе ушедших ни Га­мова, ни Лейны, ни Абу-Керима, ни капитана Епанчина.

Не могли же они быть в двух местах сразу.

Модуль завис совсем низко над гладью Нежных бо­лот. Раскрылся передний люк, и оттуда вывалилось тело. Болота тут же жадно поглотили добычу. За пер­вым трупом последовал второй, затем третий. Впро­чем, назвать третьего полноценным трупом (насколь­ко эпитет «полноценный» вообще применим к трупу) можно было с большой натяжкой: у мертвеца недоста­вало головы, правой ноги до колена, живот вспорот, а обе руки страшно изрублены, так что левая держалась только на широком лоскуте кожи.

Это было все, что осталось от «бессмертного» гареггина Исо.

Вслед за останками верного слуги Акила появилось в проеме люка бородатое лицо Абу-Керима, забрыз­ганное кровью. Он наблюдал за телом Исо до тех пор, пока то не ушло целиком в болотную жижу, и сказал кому-то у себя за спиной:

— Да, если бы не ты, Костя, мы бы с ним ничего не поделали... Какая дьявольская скорость! А вот капита­ну повезло меньше... Говорил я ему — не лезь вот так сразу, все-таки это гареггин! А он: да я мастер спорта по дзюдо. И с холодным оружием умею обращаться... Что, летчик-космонавт, Герой России?

— Остальные тоже гареггины,— послышался голос Гамова.— Двоих мы взяли сонными, еще один под ка­кой-то дрянью был, еще одного выкинули из люка, так что, по большому счету, на нас на всех только один Исо оставался.

— Ты его знаешь, что ли?

— Да, приходилось видеть. В Горне. А с Епанчиным могло быть и хуже. Валера, ты там как? Может, все-та­ки ляжешь?

— Упрямый он,— то ли с сожалением, то ли с доса­дой сказал Абу-Керим.— Это я еще на Земле отметил.

Раздался тихий голос того, о ком говорили:

— Я и так почти лежу. Кресло удобное... эргоно­мичное... И не поверишь, что еще полторы тысячи лет назад сделали. Даже пыль не пристает. И с пультом управления сразу разобрался, все куда проще и понят­нее, чем у нас. Умели же люди делать...

— У тебя сквозная дыра в ноге и бок пропо­рот! — воскликнул Гамов.

— А если я лягу, кто управлять будет? Вы, что ли? Может, ты, Абу-Керим? Ты-то сумеешь, я в это пове­рю, только...

— Ладно! — вмешалась в разговор мужчин Лейна, которая тоже участвовала в ночном нападении на лету­чий пост гареггинов.— Я спрашивала у Леннара, могут ли эти модули летать в Великой пустоте. Он сказал, что они на это и рассчитаны. Думаю, что еще два таких мо­дуля — и на борт поместятся все, кто сейчас в лагере у болот. Тесно, но здесь, на Корабле, и не в таких усло­виях живут. Я-то знаю.

— Прежде чем планировать какие-то захваты новых модулей, нужно вернуться к нашим и расска­зать,— произнес Епанчин.— Как я втянулся в эту вашу авантюру?.. Как только о том, что пост перебит, узна­ют в центре сардонаров...

— ...нас всех перережут. По крайней мере, попыта­ются это сделать. А у них хорошо получается, мы все это видели и сами участвовали.

— Мы и до этого захвата убили немало сардона­ров,— сказал Гамов, захлопывая люк,— правда, это было ДО заключения договора между Леннаром и Акилом. Но мы не обязались его соблюдать. Теперь это головная боль Леннара. Однако не думаю, что он ста­нет нас прикрывать, если что...

— Поэтому и следует рассчитывать только на самих себя, как я и говорил,— вставил Абу-Керим.

Константин взглянул на него из-под приопущенных тяжелых век и отозвался:

— Ты, Ильяс, прямо как змий-искуситель. Только Адама с Евой выгнали из рая, а мы сами думаем вырва­ться из ада. Валера, направляемся в лагерь? — повер­нулся он к капитану Епанчину.

-Да.

— А я,— сказал Абу-Керим, поглаживая короткую бороду,— не стал бы возвращаться в лагерь, а напра­вился бы к ближайшему шлюзу или к тому, через кото­рый мы сюда прибыли. Прорвался бы в космос. И — своим ходом — до Земли... В конце концов, это не последний летательный аппарат на Корабле.

Никто не стал отвечать на это предложение недав­него террориста. .

Модуль пошел в двадцати анниях над поверхностью болот. Загорелся синий огонек прибора связи, пролил­ся мелодичный звук.

Это вызывал Горн.

Одновременно с вызовом тех, кто беспокоился за судьбу своего поста у Нежных болот, прошел вызов на полант капитана Епанчина. Его вызывал прибли­женный альда Каллиеры, уже известный воин-наку Беран А. Вместо прямого ответа капитан Епанчин прибавил скорость, и новый экипаж модуля увидел самого вызывающего. Наку стоял на крыше нового жи­лого блока и с недоумением смотрел на надвигающий­ся прямо на него летательный аппарат.

Примерно в это время Элькан наконец запустил программу Большого биотранспортера, призванного перебросить на Землю всех тех, кто находился в лагере вместе с Леннаром. О большем количестве тех, кто за­служивал спасения, речи уже не шло.

Собственно, и не было смысла спасать тех, кто ре­зал себе подобных: в Дайлеме и других городах-госу­дарствах Кринну вспыхнула междоусобная война. Кроме того, грозные слухи об эпидемии ширились день ото дня... Эти и другие новости ежедневно прино­сил в лагерь Снорк, окончательно почувствовавший себя частью «великого дела». Такие речевые обороты применял он сам...

Переброска должна была осуществляться не из ла­боратории Элькана, а из смежного с ней большого зала, оборудованного всей необходимой аппаратурой. Многие из тех, кто помогали профессору Крейцеру пе­ретаскивать указанное им оборудование из других по­мещений медцентра и по мере своих знаний и возмож­ностей устанавливать комплектующие в подкорректи­рованном качестве, знали этот зал как свои пять паль­цев. И все-таки он показался людям особым в тот момент, когда Элькан запустил процессор Большого биотранспортера и заворожено наблюдал за тем, как круглая выпуклость в центре зала начинает понемногу подниматься, набирая в диаметре, и испускать рассе­янный нежно-бирюзовый свет.

— В принципе можно использовать как площадку для пространственного ре-моделирования исходни­ков хоть весь этот зал,— пробормотал Элькан, номи­нально обращаясь к стоявшим рядом с ним Леннару, альду Каллиере и Алькасоолу, а фактически ни к кому.— Проще говоря, можно набить это помещение людьми как рыбой бочку и запустить механизмы пере­броски... Только риск многократно возрастет... Так что лучше — по пять человек. А оптимально — по од­ному. Да... рискованно.

— О каком риске ты говоришь, если нам всем и без того конец? — возразил альд Каллиера.

Беллонец, узнав о неминуемой катастрофе, не стал проклинать Леннара и всех демонов преисподней, а принял страшное известие как данность. В конце кон­цов, все уроженцы Беллоны фаталисты. Кажется, альд Каллиера совершенно признавал право Леннара на то, чтобы устроить конец света в одном отдельно взятом Корабле.

Именно альду Каллиере Элькан предложил первым ступить на полушарие в центре зала.

— Я? — переспросил беллонский альд.— Почему именно я?

— Ты испугался? — произнес Элькан.— Ты не мо­жешь решиться? Ладно! Я найду другого первопроход­ца. Вот хотя бы...

— Я не боюсь,— перебил его альд Каллиера,— я просто не вижу причины, по которой я, урожденный беллонец, сын Корабля, должен покидать свою землю.

Эти простые слова были встречены гробовым мол­чанием. Хотя, верно, мысли сродни той, что сейчас озвучил Каллиера, приходили в голову многим уро­женцам Верхних и Нижних земель. В самом деле — за­чем? Что ждет тех, кто все-таки спасется? Чужая зем­ля? Снисходительные взгляды хозяев планеты Земля? Жалкая жизнь на положении изгоев? Конечно, много нашлось бы людей, готовых любой ценой спасти свои жизни... но, видно, в лагере Леннара и Элькана тако­вых не оказалось.

— Я думал,— продолжал Каллиера,— наверное, это глупо, почему должен умирать я, молодой, здоровый, способный еще много сделать? Но у каждого такого молодого и здорового должно быть свое место в жизни. Мое место здесь. Эпидемия? Сардонары? Братоубий­ственная война? Все это мое, и я принимаю. Иного ме­ста для меня нет, и я остаюсь.

Сказав это, он сложил руки на груди и настойчиво смотрел куда-то в стену, не встречаясь взглядом с Эльканом. Последний открыл было рот, чтобы ответить альду Каллиере, но Леннар не дал ему этого сделать. Он заговорил сам:

— Я ждал, что так будет. У каждого есть право выбо­ра — оставаться ему или отправляться на Землю.

— А у тех, которые остались в Дайлеме, в других го­родах, в землях Верхних и Нижних, у них тоже есть право выбора?! — воскликнула неисправимая Элен Камара.

Леннар только пожал плечами: дескать, я пытался объяснить этой женщине, что здесь идет игра по иным правилам, но она не желает понять. Нанотехнолог Хансен что-то надсадно бубнил о праве каждого чело­века на самоопределение и свободу выбора. Присоеди­нилось еще несколько голосов. Из них выделился рез­кий, крикливый голос Камара:

— Лучше бы я попыталась вырваться отсюда собст­венными силами, чем принимать помощь от вас!..

Леннар снова пожал плечами. Элькан ответил за него:

— Милая Элен! Вас никто не неволит. Вы можете отказаться от переброски посредством биотранспор­теров. Теоретически существуют другие способы по­пасть обратно на Землю. Вы можете попробовать ну, скажем, захватить модуль, что постоянно висит над ла­герем, и попытаться прорваться с боем за пределы Ко­рабля. По последним данным, которые нам перекину­ли из Центрального поста... ну оператор Эдер — по старому знакомству... словом, мы более чем в четырех миллиардах километров от Солнца. Если получится, то за два месяца доберетесь до Земли. Конечно, можно включить гиперрежим и субсветовую скорость, чтобы добраться за считанные часы, но это только для асов. Да и не годится планетная система для таких скоростей, слишком много метеоритов, малых планет, обломков, разного космического мусора... Эти модули — вообще отличная вещь, ваша земная техника еще долго будет добираться до их уровня.

— Мы теряем время на бесплодные разгово­ры,— сказал Леннар и почему-то улыбнулся. Улыбка вышла полудетская и какая-то беспомощная, и это не вязалось ни с его мощной фигурой в боевых доспехах, ни с его ролью грозного божества, которое вознамери­лось уничтожить вверенный ему людской род...

— Да-да,— торопливо произнес Элькан, поднимая голову от клавиатуры приборов.— Кто? Ну же, пото­ропитесь!

— Я,— сказал майор Неделин и вышел к центру зала.— Насколько я понял, безопасная переброска по­дразумевает участие в ней не более пяти человек. Еще четверо — сюда!

Китаец Ли Сюн, медик Ингрид Тауф, биохимик Собковский, а также кто-то из американских астронав­тов поспешили присоединиться к русскому. Элькан продолжал колдовать у приборов. Наконец он выпря­мился, разгибая затекшие шею и плечи, и произнес:

— Я готов. Вы?..

— Начинайте, Марк Иванович! — сказал Неделин, умышленно именуя Элькана его земным именем.

Элькан поднял руку и всей тыльной стороной ладо­ни вжал ее в пусковую панель. Полилась короткая, пронзительная мелодия. На мгновение исчезло осве­щение в зале, лаборатории и во всех смежных помеще­ниях, а потом лампы стали снова вспыхивать одна за другой. В центре зала точно над фигурами пятерых лю­дей возникла огромная световая игла. Она начала опускаться. Кто-то из пятерки землян задрал голову, и Элькан раздраженно повторил два раза, что не следует смотреть на световую иглу, если, конечно, у тебя нет цели сжечь себе сетчатку и ослепнуть.

Опускаясь, кончик иглы развалился на пять хобот­ков, и каждый из них тотчас нацелился на голову одно­го из перебрасываемых людей. Кажется, и Леннар был заворожен тем, чему он становился свидетелем... Иглы вошли в головы людей, и показалось, что они видны изнутри, что свет пробивается сквозь плоть землян и нарастает... Да так оно и было. Пучки мелких игл, бес­престанно множась, расшивали контуры человеческих фигур изнутри, и наконец все пятеро превратились в сияющие огненные силуэты. Эти силуэты полыхнули и, коротко замерцав, исчезли.

Элькан облизнул пересохшие губы.

— Все,— произнес он.— Переброска завершена. Сейчас уже идет чистовое ре-моделирование в конеч­ной точке. Они дома.

— Почему ты так уверен? — спросил Каллиера.

— Если бы я не был уверен, я был бы простым убий­цей. Не добросить людей до искомой точки, на кото­рую указывает заложенный в программу вектор,— ну это просто отправить их в небытие. А я не убийца, я ученый,— произнес он, возвышая голос и почти с вы­зовом глядя на собравшихся в зале людей, ожидающих своей очереди.

— А что за световые иглы... огненные фигу­ры? — спросил Каллиера.— Когда ты перемещался при помощи этого своего портативного транспортера, заде­ланного в пряжку ремня, ничего подобного не было.

— Ну сравнил,— усмехнулся Элькан.— Один пры­жок — на несколько десятков метров, второй почти на пять миллиардов километров. Разница ощутима? Или ты желаешь быть заведенным в дебри теоретической физики? Ну вот. Следующая пятерка добровольцев!

На этот раз движение в рядах Обращенных и землян было куда более интенсивным. Пример буквально рас­таявших в воздухе людей во главе с майором Недели­ным оказался если не заразительным, то по крайней мере снял болезненную неопределенность. Первый шаг, он же самый трудный, был сделан. Следующая пятерка предназначенных к переброске людей отдели­лась от общей группы. Среди них, кстати, были наибо­лее рьяно оппонирующие Леннару земляне: и Камара, и Хансен, и некто Юсуф Сафрази, британский астро­навт пакистанского происхождения. Прежде чем встать в круг отправления, этот глазастый пакистанец между прочим отметил, что недостает некоторых весь­ма приметных фигур: того же Гамова, и Абу-Керима, и капитана Епанчина...

— В самом деле,— сказал Элькан.— Они, наверное, в жилом блоке. Косте, между прочим, еще нужно пройти разделительную переброску. Чтобы он оказался в одном условном углу, а гарегг и все его следы присут­ствия в организме Константина, отмаркированные прибором,— в другом. Вот так...

— Я передам на внешнее оцепление,— сказал Кал­лиера после молчаливого кивка Леннара.— Там люди Берана А.

И тут названный Каллиерой воин-наку появился сам. Он стремительным шагом вошел в зал и прогово­рил, обращаясь не к Каллиере, а к первому лицу среди присутствующих, то есть к Леннару:

— Только что стало известно. Трое землян, а с ними девчонка из Горна, захватили «колесницу Ааааму», ко­торая летала над болотами. Весь экипаж гареггинов перебит. Трупы они утопили.

— Вот как,— произнес Леннар без всякого выраже­ния.— Ну и что думаете, господа?

Альд Каллиера воскликнул:

— Да что же это?! Прямо сбываются твои предска­зания, Элькан! Кажется, именно ты предлагал вот этой женщине,— указал он на стоящую на полушарии Бо­льшого биотранспортера Элен Камара,— захватить модуль и попытаться на нем вырваться из Корабля.

— Доставь их сюда,— приказал Леннар.— У нас мало времени. Думаю, что Акил уже знает,— добавил он совсем тихо, явно ни к кому не обращаясь — Захва­тить модуль можно только ночью, врасплох, при усло­вии что эти болваны из экипажа оставят открытым хотя бы один из входных люков... Да... Может, и к луч­шему.

Элькан между тем снова занимался с приборами. Элен Камара сделала какое-то резкое движение в тот момент, когда световая игла уже опускалась на головы пятерки, но Элькан крикнул:

— Дура! Ты что же, хочешь на Земле оказаться кале­кой? Не дергайся! Стой спокойно. Это всех касается!

— Fuckin' shit! — жалобно пробормотал нанотехнолог Хансен, чувствуя, как по спине течет холодный пот. Через несколько секунд его фигура превратилась в огненный силуэт, который вспыхнул, вливаясь в об­щее сияние, и вторая пятерка исчезла.

— Десять! — с ноткой смутного удовлетворения произнес Элькан, и вот тут вдруг грохнуло, сверху по­сыпалась пыль и пол под ногами содрогнулся.

Леннар отстегнул от бедра плазмоизлучатель и хладнокровно произнес:

— Рано или поздно это должно было произойти. Спровоцировали мы или они сами решили, что дово­льно уже остаткам Обращенных разгуливать на сво­боде и даже развивать какую-то деятельность!.. Все равно!

— Леннар! Но как же так?! — закричал Элькан.— Они должны дать нам уйти! Это... подлость!

— И кого этим удивишь? — отозвался Леннар, сры­ваясь с места.— Каллиера, бери всех своих! Алькасоол, со мной!

— Ну, — пробормотал Элькан, с перекошенным ртом застывая у экранов приборов,— если сардонары начали, то теперь будут доигрывать до упора! К таким задачам, как атака на лагерь Леннара, не подходят с полумерами... И останется тут только дыра в земле!

Между тем наверху, над болотами, начался настоя­щий бой. Находящиеся в захваченном модуле земляне увидели два летательных аппарата с гареггинами Аки­ла, и Абу-Керим, оказавшийся в кабине управления в кресле второго пилота, первым догадался, как именно следует стрелять из плазменной пушки.

Промахнулся.

Зато этот и два других выстрела, произведенных уже капитаном Епанчиным скорее для того, чтобы шум выстрела предупредил тех, кто находится в здании медцентра, окончательно развеял сомнения Акила. Впрочем, часом раньше, часом позже — он все равно узнал бы о том, что Леннар обрек его и мир, который Акил хотел видеть у своих ног, на гибель. Удара по ла­герю последних Обращенных было не избежать. Снова вспомнились и слова Грендама, благополучно упоко­ившегося. У него в самом деле была превосходная ин­туиция, и сам Акил не мог припомнить случая, чтобы тот ошибался в своих предположениях и даже предска­заниях...

— Все ясно! — прокричал он, когда борт захвачен­ного землянами модуля наконец ответил бранью на незнакомом языке.— Пост перебит. «Колесница» за­хвачена. Что ж теперь сомневаться?.. В атаку!

Летчик-космонавт Епанчин недаром в свое время пилотировал военный истребитель и некоторое время был летчиком-испытателем. Нужно отдать ему дол­жное, он управлял модулем куда лучше, чем Эльмаут, управляющий первым аппаратом, и сам Акил, пилот второго.

Первым же выстрелом Акил превратил в груду ды­мящихся развалин жилой блок у береговой черты. Сча­стье, что там никого не было. Осколками убило неско­лько «бродячих» гареггинов и двоих людей Берана А, которые охраняли подступы к лагерю. В ответ Обра­щенные произвели несколько выстрелов из наличных «плазм», но не попали.

Первым же заходом модуль, пилотируемый Акилом, разнес весь верхний этаж медицинского центра. Большая часть залпа, впрочем, прошла мимо, благо при прямом попадании ни Леннару, ни Элькану не пришлось бы больше заботиться о судьбе вверившихся им людей. Собственно, заботиться было бы не о ком.

Модуль Эльмаута прошел над болотами и, развер­нувшись, полетел обратно. Навстречу ему устремился модуль, ведомый капитаном Епанчиным. Верно, у обоих пилотов были отличные нервы, потому что лета­тельные аппараты явно шли в лобовую атаку. Не доле­тая нескольких сотен метров, Епанчин выстрелил из носовых пушек, а Абу-Керим последовательно искал на панели управления то, что отвечает за наиболее мощное бортовое оружие — аннигиляционную пуш­ку, одно точное попадание из которой снимет все во­просы... Ища нужные клавиши, он ухватывался за по­дозрение, что его оппонент по ту сторону воздушной пропасти — в модуле напротив — делает то же самое: ищет аннигилятор...

Не долетая нескольких десятков метров до носового обтекателя соперника, Эльмаут все-таки отвернул. Он не справился с управлением, и модуль несколько раз прокрутило вокруг собственной оси, в то время как борт с землянами, аккуратно развернувшись, выстре­лил ему вдогонку. Плазменные заряды ушли мимо цели. Модуль с гареггинами вонзился в толщу болот под острым углом, прошел около беллома под водой и вылетел, весь густо залепленный черной, скользкой жижей и чем-то напомнившим Гамову того чудовищ­ного огромного червя-гарегга, что Лейна убила не так давно...

Конечно, купание в ядовитых Нежных болотах не могло повредить боевому кораблю. Но тем, что после этого купания у пилота Эльмаута была серьезно огра­ничена видимость, следовало воспользоваться.

— Валера-а-а!!! — на одной ноте орал Гамов, когда Епанчин, набрав с места дикую скорость, пошел на сближение...

В то время как два модуля схлестнулись в воздуш­ной схватке над Нежными болотами, Акил подвесил свой корабль анниях в пяти над землей, раскрылся люк, и из него хлынули гареггины-десантники. Кто-то при высадке Воспользовался гравиплатформой, кто-то вымахнул прямо так. Благо высота была вполне при­емлемой.

Гареггины высадились на берег в тот самый мо­мент, когда из медцентра по наведенным Эльканом мосткам уже бежали Обращенные, возглавляемые Леннаром. Они с ходу врубились в гареггинов, не упо­вая на то, что вожди могут мирно договориться между собой... Собственно, само участие Леннара в схватке уже отметало такую возможность.

Нет надобности описывать мельчайшие подробно­сти боя. Наверное, по деталям этот бой не отличался от тысячи подобных ему, с той только разницей, что в этом принимали участие главы враждебных сторон.

Впрочем, нет. Личное участие вождей в бою не та­кая уж и редкость.

И все-таки этот бой следует назвать уникальным. Единственным в своем роде. Неповторимым.

По той простой причине, что он был ПОСЛЕД­НИМ.

Конечно, почти никто из его участников не знал этого, не задумывался над этим, да и просто не мог себе позволить такой роскоши, как раздумье во время боя.

Акил выглянул из открытого люка. Отсюда ему пре­красно было видно, как Леннар бок о бок с альдом Каллиерой и омм-Алькасоолом крушат его лучших бойцов... Ему даже показалось на мгновение, что га­реггины нарочно обходят эту троицу, чтобы попасть на менее маститых и искусных бойцов.

И еще — многие гареггины, не отказываясь от боя в целом, не смеют поднять оружие против Леннара. Как можно выступать с мечом против собственного боже­ства?

— Ноэль,— негромко произнес вождь сардона­ров,— посмотри туда... Видишь, вон он, Леннар. Нуж­но быстрее кончать с ним... Не то нам конец. Впрочем, нам так и так умирать. Грендам был прав... И эти крас­ные огни в небе... У меня тоже ощущение чего-то не­поправимого, уже свершившегося. Чего даже смерть Леннара уже не исправит. И все-таки!.. Ноэль, подай мне миэллы.

— Миэллы?

— Да, метательные копья! Я не полезу драться с ним в открытую, один на один,— строго выговорил Акил,— надеюсь, что моя жизнь мне еще пригодится. Посмотри, что он вытворяет!

— Может, лучше плазмоизлучатель? Я только что перезарядил три.

— Не надо. Своих заденет... Хотя сколько их и так... Дай миэллы!

Ноэль передал Акилу тяжелый кожаный колчан с двумя десятками коротких метательных копий. Акил взял одно и, примерившись, швырнул в Леннара, ко­торый в этот момент, подсев под мощного гареггина и уйдя из зоны выпада, вонзил свой клинок в живот про­тивнику.

Акил превосходно владел искусством метания миэллов. С сорока шагов он попадал в мелкую железную монетку. Однако Леннар, который сейчас никак не мог видеть ни модуля, поднявшегося на высоту десять с небольшим анниев, ни Акила, торчавшего в люке, присел на корточки, давая сопернику грузно упасть на себя. Миэлл попал в спину убитого гареггина.

Следующие полтора десятка дротиков, брошенных умелой рукой Акила, стали роковыми для троих Обра­щенных, десятника Мазнока и криннца Бер-Ги-Дара. Один из миэллов продырявил правое предплечье альда Каллиеры и вынудил того сначала сражаться одной ру­кой, а потом и вовсе отступить в корпус древнего мед-центра Строителей. Другой пронырливый дротик оца­рапал шею Алькасоолу. В ответ кто-то выстрелил в мо­дуль из «плазмы», но ограничилось тем, что мощный заряд, способный разнести толстенную кладку, только слегка поколебал корпус корабля, зависшего в воздухе.

Но в Леннара вождь сардонаров попасть никак не мог.

Гареггины теснили Обращенных. Хотя их было чуть меньше, в своей общей массе они были быстрее и опаснее. Обращенные до поры до времени брали тем, что в их рядах были такие выдающиеся бойцы, как Леннар, Алькасоол, альд Каллиера, Беран А и еще не­сколько очень опытных и сильных воинов. Но вот наку Беран А пропустил прямой удар в голову и свалился за­мертво, омм-Алькасоолу сначала отсекли левую руку до локтя, а потом повалили и, оттеснив пытавшихся помочь одному из своих вожаков, забили хванами.

Ну и наконец-то Акил попал в Леннара миэлл ом. Нельзя сказать, что рана была очень тяжелой — копье попало в бедро,— но то, что Леннар утратил одно из главных в бою качеств, скорость, могло стать роковым.

— Уходи! — крикнул ему сражающийся неподалеку Ингер.

Последний брал не столько быстротой и техникой боя, сколько гигантской физической мощью. После того как у него в руках переломилась сабля, он воору­жился сначала взятым у убитого гареггина бей-инка-ром, а когда не стало и того — металлическим брусом из стены разбитого жилого блока. Этим страшным оружием он проламывал самую умелую защиту, разби­вал в ошметки головы, дробил руки и ноги, ломал по­звоночники.

— Уходи! — снова крикнул Ингер, и вот тут Акил, приняв от Ноэля гравиплатформу, наконец-то вы­прыгнул из люка с высоты десять анниев и стал опус­каться на арену схватки.

Леннар, став на одно колено, отбил удар наседаю­щего на него гареггина, рубанул того по ногам и, выга­дав таким образом время, вырвал из своего бедра ми­элл. Тут второй дротик, брошенный уже не Акилом, а кем-то из его гареггинов, угодил Леннару между ребер в левый бок. Без раздумья он вырвал и второй...

Поднявшись на ноги и отчаянно хромая, он стал от­ступать к мосткам, ведущим к медцентру.

Обращенные отступали. Ингер отшвырнул огром­ную железяку, которой орудовал, и, бросившись к Леннару, схватил того на руки и тотчас обнаружил, что у вождя есть еще и третья рана, колотая, в спине. Если бы Ингер не знал, что Леннар гареггин, он бы поди­вился неслыханной звериной живучести своего вождя, потому все раны, за исключением, быть может, самой первой, в бедре, были смертельны.

...В это самое время капитан Епанчин наконец-то попал в модуль Эльмаута и. когда тот задымил и, кре­нясь на носовую часть, стал опускаться к поверхности болот, произвел еще один выстрел. Бортовой залп. В упор.

...В это самое время три наличествующих на Уровне освоенных[50] модуля были подняты по тревоге и шли на помощь людям Акила на Нежные болота. По пути один из пилотов, верно шутник, предложил уронить аннигиляционную бомбу на Дайлем, где был убит правитель-дауд и началась междоусобная резня. К сча­стью, никто не имел представления о том, как произ­водить бомбометание.

...В это самое время Элькан набросал на возвыше­ние в центре зала и на пол вокруг него кучу запасных комплектующих. Он собирался оставить это гостепри­имное место. В конце концов, он не родился на Кораб­ле и потому не собирался здесь умирать. Только нужно дождаться Леннара. Ему тоже не нужно оставаться здесь, на Корабле. В особенности навсегда.

Между тем в медцентр стали группками по несколь­ку человек возвращаться отступающие Обращенные. Переходы, галереи и залы древнего здания наполни­лись их дробными шагами, их голосами, тревожным лязгом металла.

— Сейчас они будут здесь!

— Мы потеряли... больше половины!

— Элькан! Мы...

Влетел в зал, где орудовал Элькан, перемазанный кровью Снорк. Где он успел перепачкаться, осталось загадкой, так как сам он был без единой царапины и в бою не участвовал. Однако же голос его был полон ис­товой муки:

— Элькан! Отправляй нас!.. Почему... только при­шельцев? Вот я, например, тоже не хочу умира-а-а-а!..

В дверь зала ввалились несколько уцелевших в бит­ве Обращенных. Снорк, получив раскрытой ладонью в спину от одного из них, икнул и, не устояв на ногах, свалился на пол. Больше он не вставал, а только при­поднимал голову и озирался. Элькан, глядя на прибы­вающих в зал бойцов, бормотал себе под нос:

— Нужно увеличить фокус... проецировать на всю площадь зала, расширить стартовую площадку пере­броски!.. Где Леннар?

— Он убит!

— Ранен!

— Его тащит Ингер!

В подтверждение последней версии в зал ворвался Ингер, который действительно тащил на себе Ленна­ра. Тот висел на мощном плече Ингера и, подняв лицо, пытался высвободиться, но гигант не давал.

— Алькасоол и Беран А убиты! — с ходу закричал он.— А сам Акил и гареггины с минуты на минуту бу­дут здесь! Элькан! Ну же... Я думаю, что сейчас никто не будет спорить и играть... в благородство!

Сидевший на полу у приборов альд Каллиера истекал кровью. При последних словах Ингера он поднял голову и, верно, хотел что-то сказать, но просто скри­вил рот и покачал головой. Элькан подскочил к экра­нам и с ходу потянул на себя две рукоятки, подключая дополнительные энергоресурсы. Пол под ногами всех присутствующих в зале вдруг поплыл зеленоватой дымкой, засветился. Элькан уже не обращал внимания на то, кто входит, кто выходит. Леннару все-таки уда­лось свалиться с плеча принесшего его сюда здоровя­ка, теперь он стоял в двух шагах от Элькана, опираясь на руку Ингера, и слушал, как Элькан, бормоча, ком­ментирует свои действия вслух — для себя ли, для всех:

— Так... расширил площадь исходной проекции до максимума. Придется не задействовать контроллеры, слишком уж большая площадь покрытия... Всех, кто попадет в контур... Уже не получится гарантировать точность... Компенсаторные механизмы при смеще­нии темпорального вектора... Ох, загремим! На Земле есть такая игра — рулетка... Кому что выпадет... Каж­дому из нас выпадет свое число. Большое или малое... Число — год, месяц... Координаты... Широта, долго­та... Единственное, что я могу сказать точно при таких исходниках переброски,— это что конечная точка все-таки Земля... Остальное — как повезет. Как бог даст... И Леннар тут ни при чем, все-таки он просто че­ловек, ему, как и всем, придется сыграть... в эту рулет­ку бога!

— Я-то сыграю,— последовал ответ. Значит, Лен­нар все-таки слышал эти полубредовые рассуждения Элькана.— Я так понял, нас раскидает по всей Земле?

— Да,— сказал Элькан и окинул взглядом весь зал, в котором было около четырех десятков Обращенных, большей частью раненых, истекающих кровью, вы­бившихся из сил.— Да, именно так. Я задействовал все мыслимые энергоресурсы, чтобы перебросить каждо­го, кто находится в этом зале. Это очень опасно. Есть ли смысл, ведь они отказывались... Да нет, опас­но — это ничего не сказать! Я подожду еще немного... Три, два... Если переброска удастся, ТАМ мы начнем с нуля, Леннар. Хотя, может, погрешность слишком ве­лика, и мы погибнем, и больше не приведется свидеть­ся нам с тобой — последним с Леобеи... Два, раз... Я за­пускаю!..

Гигантская световая игла вспорола пространство под сводами зала и, разрастаясь, стала опускаться на го­ловы людей. Элькан широко шагнул и обнял Леннара.

В этот момент сразу несколько гареггинов и сам многоустый и пресветлый Акил ворвались в зал и за­мерли, заворожено глядя на то, как раздваивается, растраивается, пускает десятки «побегов» огромная игла в самом центре зала. Акил машинально сделал не­сколько шагов, прикрываясь, как щитом, массивной гравиплатформой.

И тут сработал механизм переброски.

Наверное, силы, подключенные к эксперименту Эльканом, в самом деле были очень велики, потому что полыхнуло так, что зарево это увидели даже пило­ты трех модулей, находящихся уже в нескольких кило­метрах от места этих событий. Взрывом разнесло и корпус медицинского центра, и модуль, в котором на­ходились бойцы резерва во главе с Ноэлем, и плотину, которая перекрывала отвоеванное у болот пространст­во. Хлынувшие в гигантский пролом волны поглотили и остатки древних строений, и обломки модуля, и тру­пы гареггинов вперемешку с Обращенными. Когда три аппарата подоспели к месту взрыва, болота уже затяну­ли рваную рану побережья и скрыли в своих толщах арену недавнего сражения.

Гамов, Лейна, Абу-Керим и капитан Епанчин уже закончили расправу с Эльмаутом и были на подлете, когда полыхнуло. Эта вспышка все расставила по сво­им местам. Она уничтожила все сомнения. Теперь оставалось рассчитывать лишь на самих себя.

Капитану Епанчину и его экипажу оставалось толь­ко одно: забыть обо всем и прорываться к шлюзу и да­лее — в мировое пространство. Так, как еще недавно предлагал Абу-Керим. Собственно, теперь в этом не было ничего крамольного. .

И — ничего невозможного.

Эпилог. ОТКРОВЕНИЕ ДЛЯ ВЫЖИВШИХ.

1.

Земля, два с лишним месяца спустя.

—Вот так,— сказал Гамов, опускаясь на траву и глядя с высокого обрыва на реку с плывущими над ней облаками.

Буксир толкал против течения баржу с щебнем, кружили птицы, струился аромат нагретой солнцем земли и запах молодых весенних трав, и все было та­ким ярким и родным, что Косте казалось, что это толь­ко снится, что сейчас этот приветливый и мягкий сон накроет тяжелая лапа реальности. Сожмет, изуродует, пропустит между пальцев. Рядом стояла дрожащая Лейна, она закусила до крови губу и молча впивалась взглядом в высоченное, голубое небо, которого нет и не было никогда на ее сгинувшей родине.

Капитан Епанчин появился в проеме люка и сел, свесив ноги и словно не решаясь выпрыгнуть на землю из полетного модуля.

— Вот так,— повторил Гамов и счастливо засмеял­ся, повернувшись к Епанчину,— ну что, Валера, до­брались? И не верится даже.

— Сейчас поверишь,— пробормотал тот,— нале­тят... тут километров триста от Москвы, не больше... «На вертушке» генералы и разного рода курато­ры — это как пить дать... Пить, кстати, хочет­ся — жуть... Пойду спущусь к реке.

— Я с тобой,— сказал Гамов.— Не эту же консерв­ную банку сторожить,— кивнул он на корабль.— Лен­ка, пошли к настоящей реке. Ты ж никогда и не видела. У вас так, имитация, ручейки в узеньких берегах, чтоб гражданам Строителям напоминало утраченную роди­ну...

Лейна, которую назвали вполне земным, более того, русским именем Ленка, опустила запрокинутое к небу лицо. Ее глаза были полны слез. Гамов смутился и, пробормотав что-то, начал спускаться вниз по об­рыву. В конце концов сорвался и, пролетев метра три, шмякнулся о песчаный берег. Лейна тихо засмеялась и, вытерев слезы ребром ладони, стала спускаться вниз к реке, вслед за Костей Гамовым, тщательно нащупы­вая ногой каждую выемку и проверяя ее на прочность. Наконец все трое оказались у воды.

— Сейчас прибегут любопытствующие товарищи и еще какой-нибудь милицейский уазик с пэпээсниками из ближайшего городишки,— предположил Кон­стантин, горстью зачерпывая воду, вообще-то не очень пригодную для питья.— Будут задерживать пришель­цев.

— Кишка тонка,— сказал капитан Епанчин, раз­глаживая на груди серебристые одежды Обращенно­го.— Не думаю, что какой-нибудь сержант полезет с табельным «макаром» на нашего красавца. Нет! Никто не сунется... Вот увидишь, первым сюда пожалуют то­лько люди из ФСБ и кто-нибудь из Администрации Президента. Я же еще при вхождении в атмосферу су­мел связаться с Москвой, если ты помнишь, Костя.

Епанчин был совершенно прав. Примерно через полтора часа пришла «вертушка», на борту которой помимо прочих находился российский куратор проек­та «Дальний берег» генерал Ковригин. Сейчас у него был вполне выдержанный и спокойный вид, но кто знает, что, впервые выслушав потрясающую новость, он прыгал как мальчишка и тотчас же принялся зво­нить президенту. Разговор начал воплем: «Дима! Тут такое... Доложили, что совершил посадку...» — и так далее.

Сейчас Ковригин сдержанно поприветствовал спасшихся космонавтов, бросил пристальный взгляд на Лейну, чье фото по понятным причинам не фигури­ровало в папке с личными делами всех членов экипа­жа, в папке, содержимое которой въедливый Алек­сандр Александрович знал назубок...

— Думаю, нам лучше будет добраться до Моск­вы,— сказал Ковригин,— а там уж, помолясь, восста­новить силы и поговорить. Обсудить...

— Помолясь...— усмехнулся Костя Гамов.— Мы в последние месяцы только этим и занимаемся... Полго­да мы на Земле не были, да? А словно целую жизнь прожил. Совсем другую — непохожую... Вот и Абу-Ке­рим говорил... на подлете к Юпитеру...

— Абу-Керим? — переспросил генерал Ковригин, а люди в одинаковых серых костюмах, стоявшие за его спиной, быстро переглянулись.— Он что, с вами?

— Да. Вылетал с нами,— глядя в лицо генералу, от­ветил Гамов.— А теперь его нет.

— А где?.. Он, конечно, участник полета, в некото­ром роде стал легендой... Но это ничего не меняет: он должен понести наказание.

— Не получится... Он не долетел. Понимаете, това­рищ генерал, на подлете к Юпитеру очень хотелось есть, а то, что припасли люди Акила, закончилось... Хорошо, хоть воду залили в резервуары.

Генерал все понял. Об Абу-Кериме больше не было проронено ни слова. Конечно, Гамов мог рассказать ему, как все было на самом деле. Он мог и передать ему тот душераздирающий разговор, что произошел в мо­дуле на подлете к Юпитеру, когда большая часть доро­ги до Земли была уже выбрана, преодолена, но оста­вался последний, самый страшный и самый безнадеж­ный отрезок пути... Тогда в модуле царила мертвая ти­шина. Только тихо пели приборы. Только слышался гул вспомогательного двигателя, осуществлявшего корректировку курса (в то время как основные отвеча­ли за разгон и торможение)...

Гамов мог бы попытаться передать Ковригину хотя бы отголосок той выматывающей, серой безнадеги, отчаяния, которому не было конца. Он мог бы расска­зать ему о муках голода после того, как кончились за­пасы. Епанчин, Абу-Керим и Лейна полулежали в креслах, стараясь не делать лишних движений. Силы истощились. Восполнить их нечем. Сам Константин голода не чувствовал по понятным уже причинам, но он знал, что цена за то, что его отрезало от всех челове­ческих мук — вот от этого голода, от боли,— что она, эта цена, будет огромной. И что лучше бы ему корчить­ся вместе с остальными.

Глядя, как растет в иллюминаторах крупнейшая планета Солнечной системы, Абу-Керим сказал тогда:

— Ну что же... Я решил вот что. Вы вольны прези­рать меня за мое решение или недоумевать. Так вот: я не увижу Землю. Мне это не нужно. Понимаете?.. Моя жизнь была большой игрой, и что толку мне жить те­перь, когда выиграна самая большая ставка — бес­смертие? Или вы еще не поняли, что мои единоверцы УЖЕ чтут меня как никого, как нового пророка, как знамя веры, вынесенное в космос? Я легенда. Зачем же мне возвращаться? Что меня ждет, если я вернусь жи­вым? Суд, пожизненное заключение, имя, вынесенное в заголовки всех мировых газет? Все это слишком мел­ко после того, ЧТО мы пережили, ЧТО мы узнали. Как я могу подвести миллионы людей и вернуться?

— Ты фанатик,— сказал Гамов тихо и на этот раз без всякой злобы.

— Нет. Просто я человек, который достиг предела желаний. Да, жизнь — это большая игра, а в ней, как во всякой игре, нужно уметь остановиться и не играть да­льше. Чтобы не спустить огромный выигрыш. Да. Я останавливаюсь. О, мое тело!.. В конце концов, вы тоже сопричастны легенде!..— вскинув голову, произ­нес Абу-Керим.— Так что вы можете извлечь свою жизнь из моей смерти. В известном смысле мы будем квиты.

— О чем... о чем это он? — произнесла Лейна сла­бым голосом.

Мужчины не стали уточнять. И никто не стал делать негодующих ремарок о том, что людоедство омерзите­льно, а пожирать труп врага было свойственно лишь самым кровожадным дикарям, совершенно не затро­нутым цивилизацией.

Потом Абу-Керим вытянул из ножен трофейный сардонарский клинок и спокойно, буднично всадил себе в живот. Его губы на мгновение скривились от боли, а потом выпустили несколько слов: «Бисмиллахи рахмани рахим...».

Путешественники молча наблюдали за агонией. Наконец Абу-Керима согнулся и, упав ничком на пол, замер.

Это в самом деле была будничная смерть. В иных обстоятельствах она, быть может, и потрясла бы даже такого закаленного и опытного человека, как капитан Епанчин. Но сейчас уход Абу-Керима настолько впи­сался в череду смертей, что никто не выказал ни возму­щения, ни страха, ни печали.

Все это было. И Константин мог рассказать даже подробности, выпущенные за рамки данного повест­вования. Но Гамов промолчал, а генерал Ковригин не задавал наводящих вопросов. Он только коротко спра­вился об остальных космонавтах, предположил, что они погибли при взрыве гигантского звездолета, и не получил ответа. Молчание было истолковано как под­тверждение худших предположений. Правда, уже в вертолете Гамов сказал:

— А что остальные? Вам лучше знать.

— Нам? В каком смысле?

— Да в прямом! Мы на Земле давно не были. Мо­жет, тут что появилось без нас... Достопримечательно­сти, о которых как-то замалчивалось ранее. Ну напри­мер, Хансен-сити, названный по имени генерала Хан­сена, участника Войны за независимость в восемнад­цатом веке. Или летний дворец императора Ли Сюна в Пекине, с изображением маленькой рыбы миноги. Храм, построенный на деньги сподвижника царя Ми­хаила боярина Неделина, в честь освобождения Моск­вы от поляков... Могила шаха Сафрази... А то и гроб­ница царицы Камара... Мало ли! Кстати, Александр Александрович, нас с Леной по прибытии в Москву сразу бы в клинику... И предупредите врачей, чтобы ничему не удивлялись. Эх! Надо было и мне куда-ни­будь... подальше. Я бы хорошо смотрелся, скажем, в роли библейского пророка. С моим-то филологиче­ским образованием...

Генерал Ковригин не нашелся что ответить. Навер­ное, он подумал, что Костя просто бредит от усталости и нервного перенапряжения. Да, собственно, так оно и было...

А сам Гамов знал, что никогда, никогда, даже в том счастливом случае, если земным медикам удастся при помощи всех мыслимых технологий все-таки извлечь гарегга и удалить следы его присутствия в организме,— никогда он не станет прежним. Впрочем, этот вывод и так напрашивается. А вот куда менее очевид­ным является то, что знание, высвобожденное из уничтоженного в безднах космоса Корабля, не умрет. Оно успело пустить свои ростки здесь, на голубой пла­нете. Хорошо ли это, плохо ли — судить уже не ему, Константину, потому что он сделал шаг по ту сторону добра и зла. Не ему, гареггину и бывшему сардонару, оценивать и анализировать грядущую смену парадигм.

Именно так именуется слом старой модели мира.

Генерал Ковригин поднял руку, указывая пришель­цам на вертолет.

— Пора,— сказал он.

Вдали на склоне холма показался милицейский уазик. Все-таки они осмелились сунуться. Не доезжая пары сотен метров, уазик остановился, и из него вы­лезли двое молоденьких ментов. Гамов вопросительно глянул на генерала Ковригина, а потом сорвал с бедра «плазму» и, почти не целясь, выстрелил.

Плазмоизлучатель был настроен на максимальную мощь поражения, так что уазик разлетелся в ошметки, а один кусочек корпуса, жалкий, оплавленный, до­швырнуло почти до вертолета. Что сталось с людьми, после того как они оказались в точке удара мощного плазменного заряда, было очевидно...

Слитное движение Гамова, которым он сорвал с бедра «плазму» и, вскинув раструб, выстрелил, было настолько стремительным, что едва ли кто успел бы ему помешать. Даже если такая задача и была бы по­ставлена.

Генерал Ковригин вздрогнул всем телом и, отки­нувшись назад, заорал:

— Ты-и-и-и?!. Ты что?!. Ты в своем уме?!

— Нет, Александр Александрович,— ответил Кон­стантин, глядя на генерала большими светлыми глаза­ми, в которых тот не заметил и тени сожаления,— я давно уже в чужом уме.

— Зачем ты убил?!

— Рефлекс. Там, откуда мы прилетели, человече­ская жизнь недорога,— выговорил Гамов и, скрипнув зубами от провернувшейся в боку острой боли, доба­вил: — В конце концов, этих убитых можно заменить. Другими. Теми, что не видели модуля. Теми, что не бу­дут болтать.

Генерал опять не знал, что ответить. Конечно, по­зже он сумеет подобрать слова, сумеет принять меры. Но это будет уже неважно для Гамова.

Боль ушла.

Не беда, что она еще вернется, непременно вернет­ся.

Он взял за руку Лейну, закрыл глаза и вслепую шаг­нул к вертолету.

2.

Земля, около 2700 года до P. X. Элькан поднял голову. Его мутило. Он пробормо­тал:

— Всех! Нужно спасать всех... Грядет. Грядет ката­строфа!

Рядом с ним лежало растерзанное тело Леннара. Очевидно, в программе переброски произошли серь­езные сбои, потому что у Леннара недоставало полови­ны черепа, левой ноги, а рот был разорван в немом крике. Лицо перекошено от невыносимой боли.

Бог сгоревшего в пучинах космоса Корабля был мертв — реально и навсегда.

Элькан поднялся и, не видя вокруг себя ничего, по­брел по пыльной дороге. Раскаленное, яростное, стоя­ло в небе высокое полуденное солнце. Длинные дайлемитские одежды не спасали от его лучей. Ему казалось, что он шел очень долго и оставил позади себя многие километры пути — хотя если бы он дал себе труд огля­нуться и сощурить глаза, чтобы лучше видеть, то убе­дился бы, что труп Леннара еще виден в глубине вы­жженной долины. И что рядом с телом вождя Обра­щенных разбросаны детали из числа мелких комплек­тующих к транспортерам...

Он вошел в какую-то рощицу, почти не дававшую тени. От него, словно светлые песчаные тени, шарах­нулись двое в одинаковых светло-серых одеждах. Бес­форменных и нелепых настолько, чтобы до максимума скрыть, что эти двое одинаково одетых на деле пара, юноша и девушка. Отшатнувшись, девушка упала на землю, а юноша поспешил прикрыть ее, выставив впе­ред массивный сук.

Испугаться было немудрено: безумные глаза, на­литые кровью, окровавленный, кривой рот, волосы, с одного боку срезанные чисто, словно острейшей бритвой, а с другого, напротив, свесившиеся ниже плеч.

— Грядет катастрофа,— повторил Элькан на чис­том леобейском языке.— Что вы стоите, глупые дети?

И отпрыгнул в сторону.

Юноша, сжав сук, кажется, хотел броситься вслед за ним, но девушка успела схватить его за руку и произ­несла:

— Ты что? Куда, во имя Инанны!

— Это демон! — твердо произнес юноша.— Ты ви­дела его глаза?

— Ты хочешь преследовать демона? Ты слишком молод и неопытен. У него своя дорога, у нас своя. Идем домой. Сегодня будет принесен в жертву главный строитель нового храма. Это интересно! Идем обратно в Урук, Гильгамеш.

Налитыми кровью глазами Элькан смотрел, как они уходят. Тяжело топталось на затылке солнце, сучило своими горячими, липкими лапами. И чем боль­ше он смотрел вслед юноше и девушке, тем вернее по­нимал, что ему некуда идти, иначе как по их следам. Или?.. Или повалиться здесь и ждать, пока под паля­щими лучами солнца придет забытье, обезвоживание и смерть. Ему нельзя следовать одной дорогой с этими юнцами, которые только начинают жить. Ему нельзя идти по их следам. Он достиг конечного пункта пере­броски. Там, в раскаленной пустыне, лежит Леннар. Его нельзя оставлять одного. Все.

Элькан лег на землю лицом вниз, закрыл глаза и стал ждать...

1.

Ведущий программы имеет в виду космические летательные аппараты, использующиеся в самом ближнем космосе (ср. с морскими судами каботажного плавания).

2.

В традиции различных леобейских народов желтый цвет символизирует разное: как говорилось выше, у алтурийцев (Ориана — алтурийского происхождения) и пиккерийцев желтый цвет означает тревогу.

3.

1 клямм равен 0, 8 литра.

4.

Стандартный оборот в местном этикете, предписывающем именно такое обращение к названному здесь божеству.

5.

Приблизительно 1, 7 метра.

6.

Уважаемый Цензор называет так гласные звуки.

7.

Брат Караал ничего не сказал Стерегущему Скверну о «диадеме».

8.

Закон Семи слов — упоминавшийся выше многомудрый закон, данный Храмом, о том, что представителям низших сословий запрещено употреблять в одном законченном логико-семантическом блоке, то есть фразе, более семи слов.

9.

Человек, состоящий в ордене Ревнителей, но не имеющий священнического сана.

10.

Вероятно, местный аналог поговорки «Не боги горшки обжигают».

11.

Ойкумена — обитаемая часть суши; здесь — весь известный героям населенный мир Арламдора и смежных земель, Верхних и Нижних.

12.

Собственно, в данном случае Леннар скромничает.

13.

Леннар не знает, что традиции и этикет предписывают использовать во дворце только естественное или свечное освещение.

14.

На тот момент, к которому относятся описываемые события, королева Энтолинера еще не взошла на трон, а правил ее любезный папаша, король Барлар.

15.

Мифологическая форма имени предстоятеля Зембера.

16.

Один из титулов Верховного предстоятеля.

17.

По всей видимости, под «инструментами правды» уважаемый Омм-Гаар имеет в виду пыточные принадлежности, а под «напитком истины» — наркотический препарат в питье, ломающий волю допрашиваемого. Жрецы всегда мастера на такие противоеретические штучки!

18.

Возможно, читатель уже успел вычислить, что один беллом в переводе на метрическую систему, принятую на Земле, составляет около 0,7 километра.

19.

Один анний приблизительно равен 1,8 м.

20.

Традиционная форма приветствия для большинства выходцев с Леобеи.

21.

Мера длины. 1 беллом приблизительно равен 0,7 км.

22.

Меренги — образовательные структуры Храма; Большой Басуал — высшее учебное заведение Храма, сопоставимо с университетом.

23.

Арламдор и Корабль считаем тождеством.

24.

Уровни Корабля, начиная с верхнего: 1) Эристон; 2) Гелла, или Немая страна; 3) Беллона, страна Сорока Озер; 4) Ганахида, сердце Храма; 5) Арламдор, со столицей Ланкарнаком, 6) Кринну, страна мудрецов; 7) Согдади; 8) Эларкур, Дно миров.

25.

Что это за место? Что это за страна? (Искаж. англ.).

26.

Египет (англ.).

27.

Псевдоним (от гр. pseudos — ложь и onyma — имя).

28.

Местный аналог правительства, сочетающий и управленческие и законодательные функции. Государственное устройство Ганахиды — республика, и во главе этой республики номинально стоит высокое Собрание — Этериана. Глава Этерианы — выборный Первый протектор. Впрочем, без согласия Первого Храма Этериана фактически не может принять ни одного серьезного решения.

29.

Полоса отчуждения — запретная зона вокруг Храма, шириной около двух белломов, на которой запрещено что-либо возводить, сажать, а по ночам — передвигаться без разрешения на то Ревнителей.

30.

Километр!

31.

Федеральная служба охраны.

32.

Племенной бог беллонцев.

33.

У сардонаров нежная детская кожа вследствие аномально усиленного метаболизма (обмена веществ). Клетки организма обновляются значительно быстрее, чем у представителей остального населения Арламдора.

34.

Напомним, что до недавнего времени искусство считалось прерогативой Храма.

35.

Раз уж земляне прибыли на «Арламдор», уместно пользоваться местными единицами измерения.

36.

Внешний «лепестковый» щит не относится к ВНУТРЕННЕМУ пространству транспортного шлюза, а составляет сложный элемент главной обшивки корпуса.

37.

Один анний равен приблизительно 1,8 м, то есть росту высокого земного мужчины.

38.

Имеется в виду бытовой прибор, при помощи которого обитатели Корабля (из числа простых смертных) измеряют временные промежутки. Прибор в просторечии именуют столбиком, как и отмеряемую им путем истечения вязкой жидкости единицу времени. Один столбик приблизительно равен двум земным минутам. Это так, на будущее.

39.

Э р м ы — сословие, к которому принадлежит личное и потомственное дворянство Ганахиды (Четвертый уровень) и Арламдора (Пятый уровень).

40.

Меренги — общеобразовательные структуры Храма.

41.

Большой Басаул — высшее учебное заведение при Храме, может быть сопоставлен с земными университетами.

42.

Один беллом — приблизительно 0,7 км.

43.

Притом что, заметим, сам Акил уж разумеется никаким гареггином не.

44.

Абу-Керим (настоящее имя Ильяс Мацуев, сын ингуша и русской) с 1999 года является гражданином Франции. Ну само собой, имеет статус международного террориста. Умный человек, к несчастью…

45.

Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось вашим мудрецам.

46.

Нет надобности говорить, что при сооружении опорной балкииспользовались телепортеры. Достаточно всего лишь иметь необходимый ресурс металла…

47.

Элькан, Гамов, Камара, Хансен, Епанчин, Ли Сюн, Абу-Керим. В придачу к тем семерым (Неделин и его люди), что уже были в Академии, в распоряжении Обращенных оказываются уже 14 космонавтов. Есть о чем говорить!

48.

Ориентирование на местности в Корабле по понятным причинам несколько разнится с общепринятым земным, так что употребление сторон света носит определенную долю условности.

49.

Не долетая до орбиты Плутона.

50.

Напомним, что на каждом Уровне наличествует по две базы летательных аппаратов, на каждой по 18 единиц. На территории Кринну нашлись только три человека, освоивших управление. Так что остальные 33 аппарата на Кринну ждут своих пилотов. Уже не дождуться...