Легенды Пустоши.

Виктор Глумов. ПОГИБЕЛЬ.

ПРОЛОГ.

Никому не показалось странным, что с утра мобильная связь работала с перебоями.

Никто не придал значения тому, что обеспокоенные кошки метались по квартирам в поисках укрытий и нервничали собаки.

Миллионы аквариумистов всего мира с недоумением констатировали, что одни рыбки бились, охваченные непонятным рыбьим психозом, а другие всплыли кверху брюхом.

Старики с раздражением хлопали барахлящие телевизоры и бранились — но ведь ничего страшного, бывает!

Молодежь разбрелась по скверам и, попивая прохладительные напитки, радовалась теплому выходному.

А сотрудникам полиции и «Скорой помощи» было не до размышлений — они не справлялись с лавиной вызовов.

МИХАИЛ.

Мик толкнул дверь подъезда и шагнул из сырого полумрака в ласковый майский день. Тепло стало внезапно; забивая выхлопные газы, пахли юная трава и цветущие яблони. Клейкие листья разворачивались и тянулись к солнцу. Мик потер слезящиеся глаза, перехватил поудобнее гитару и, улыбаясь, зашагал к соседнему двору, где жил Борька Годзилла, которого тоже утомила подготовка к ЕГЭ, и он жаждал весны, тепла и праздника.

Миновав детскую площадку, оккупированную горластыми малышами и их мамашами, Мик хлопнул щербатой дверью и взбежал на второй этаж. Борька открыл прямо перед носом — маленький, щуплый, синюшный, со впалой грудью, похожий на больного цыпленка.

— По чайку? — спросил Мик, стянув кеды и прислонив гитару к стене у входа. — Предки где?

— На даче, — пискнул Годзилла из кухни, загремела посуда. — Тебе везет: мать типа модельер, шьет чего-то, отец — адвокат, вечно их дома нет. Сегодня тоже, да?

— Ага, — ответил Мик и занялся ноутом Годзиллы, стоящим в кухне на подоконнике. — Я музыку поставлю. Можно?

Единственному другу Годзиллы было можно все и всегда — так хилый парнишка с самого первого класса расплачивался за благосклонность Мика, рос в его тени и был доволен. Впрочем. Мик своей властью не злоупотреблял, ведь Борька — отличный парень, да к тому же талантливый.

За окном шелестела трасса, вопили детишки, полная женщина, похожая на маму Мика, выбивала ковер. Глядя на нее, Мик задумался. Приоткрыл форточку.

— Чай готов, — вернул его в реальность Борька. — Чё-то ты, друг, потерянный какой-то.

— Учеба съела мозг. — Мик придвинул свою чашку и положил три ложки сахара. — Видишь — глаза красные, вытекут скоро.

Борька надел очки, прищурился и сказал:

— Ага. Да чего нам бояться? Мы умные. Если мы нормально не сдадим, то никто не сдаст. Я песню новую сочинил, ща попьем — сыграю. Ты оценишь!

Поглощенный предвкушением Борька шумно отхлебнул из чашки, еще отхлебнул. Глянул поверх плеча Мика в окно и вскочил, опрокинув стул; трясущимся пальцем указал на улицу. Холодея, Мик поднялся. В затылок из форточки дохнуло горячим, взлетели и коснулись плеч золотистые шторы. В комнате потемнело. Борька, слепо шаря перед собой руками, шагнул вперед. Еще шагнул.

Мик наконец обернулся: женщина, выбивавшая ковер, две девчушки лет двенадцати, выводок бабок на лавочке, мужик с пуделем на поводке — все задрали головы к небу и разинули рты. Небо напоминало огромную черно-сизо-бурую воронку, вращающуюся по часовой стрелке. В центре ее зияла дыра.

И длинными щупами, столбами темноты, тянулись от краев воронки вниз смерчи. Два. Четыре. Шесть.

Завизжал пудель, рванулся и обмяк на поводке. Заорал Борькин кот Беляш и с разгона всем телом ударился в стекло. Запертые в квартирах домашние питомцы выли, клекотали и скулили на тысячи голосов. Воронка раскручивалась, разворачивая темные «рукава» к пока еще синему горизонту.

Ползли вперед смерчи. Мику показалось, он слышит гул.

— Ч-чт-то это? — Борька пятился, пока не уперся спиной в дверь. — Ураган? Торнадо?

Мик покачал головой и отступил — вовремя. Мощный порыв ветра ударил в окна, и форточка разлетелась осколками. Зазвенели стекла. На улице заголосил малыш. С трассы донеслись визг тормозов, глухие удары и мат.

А потом пол вырвался из-под ног.

«Мама!» — в ужасе подумал Мик.

ЕЛЕНА.

Нервно поглядывая на часы, Елена следовала за парнем в огромных наушниках. Удобный парень — плечист и широк, еще шире ее. На эскалаторе Елена выглядывала из-за его спины, рассчитывая увидеть Игоря. Точнее, надеясь, что его здесь не найдет.

Ступила с эскалатора на платформу и поспешила укрыться за колонной. Нужно оставаться незамеченной. Игоря здесь нет. Он не мог так поступить с женщиной, которая отдала ему лучшие годы жизни, двоих детей родила! Кровь колотилась в висках, под мышками стало мокро. Пальцы терзали кожаную сумочку ручной работы — раньше Елена считала аксессуар вершиной своего мастерства и берегла, но сейчас забыла обо всем.

А вот и муж — в середине зала, с цветами! Вздохнув, Елена прижалась к колонне. С цветами!!! Стервец! Нет, чтобы жене подарить, нет, чтобы с сыном готовиться к тестам да ремонт в квартире нормальный сделать, в конце концов! А он таскается со шлюхами! Кобель!

И когда на курорт отправлял в Египет, а детей — в Крым, небось с любовницей на супружеском ложе кувыркался! И когда в Австрию путевку покупал, не работал он, а баб водил! Интересно, какая она, его любовница? Воображение Елены нарисовало сучку крашеную в мини-юбке, душа сжалась в болезненный комок. Как можно! У него же обязательства — дети. Надо было еще одного рожать, тогда точно никуда бы не делся. А сейчас поздно, Мишка с Надей уже взрослые, не удержат его.

Климакс на его голову! Тогда точно никому не будет нужен.

В тоннеле загрохотало. Проклятый кобелина напрягся, повернулся к тормозящему поезду, куда устремился народ. Так, значит. Значит, из Выхина эта стерва едет. Ну, сейчас она появится — сумкой по роже ее размалеванной. Ногтями нарощенными — по щекам. Выцарапать глаза ее бесстыжие, под поезд стерву толкнуть! Такие не должны жить!

ИГОРЬ.

Он приехал раньше — просто не мог оставаться дома, Лена так и сверлила взглядом, фыркала, что тот чайник, бурлила кастрюлей борща. И Гарик сбежал. По дороге купил цветов, спустился в подземку. Яна будет минут через десять-пятнадцать, а может, и опоздает. Он простит — он все готов Яне простить, сильной, самостоятельной, нежной Яне.

Конечно, нехорошо. Достойно осуждения. Конечно, в глазах общества… Коллеги Гарика не заморачивались этой темой: семья семьей, а должны быть у мужика радости, любовница. Семья — это обязательства. Вот и весь морально-этический конфликт.

А Гарик извелся. Уже несколько лет, выступая адвокатом на бракоразводных процессах, он места себе не находит — в каждой обманутой жене видит Лену, в каждом оступившемся муже — себя. Одно время казалось: поступи по-мужски, уйди от жены, ты же не бросишь детей, да и не такие они маленькие… Теперь не такие маленькие, а три года назад Наденьке было пятнадцать, сложный возраст, а Михе — только тринадцать, тоже не подарок.

Лена вечно занята в своем ателье, бизнес идет ни шатко ни валко, Гарик целыми днями пропадает на работе, а с детьми надо заниматься. Вот сегодня, в законный выходной, воскресным днем, сел бы и погонял Миху по математике. С Надей поговорил бы по душам — девочка, кажется, переживает возрастной кризис.

Огибая замершего с букетом в руках Гарика, мимо спешили люди. Мелькали макушки самых разных цветов — из-за своего роста Гарик на большинство прохожих смотрел сверху вниз. Подъехал поезд с «Рязанского проспекта», Гарик напрягся, всматриваясь в пассажиров, но Яны среди них не было.

И все-таки он имеет право на счастье.

Он никого не обделил и никого не обокрал. Его отношение к Елене и детям не изменилось, как не любил он жену, так и не любит, давно уже чувства прошли, сейчас и не поймешь, были они, нет… А с Яной хорошо. Яна ничего от него не требует, они просто счастливы рядом.

Правда ведь?

Яна — сильная, Яна — храбрая, майор полиции, красавица и умница. Яна все понимает, понимает, что не уйдет Гарик от своей семьи, что у него обязательства.

Вечером он будет дома. Проверит математику у Михи. Приготовит ужин. Поговорит с Надей — она необычная, выделяется из толпы, да, с ней трудно, но Надя — хорошая девочка. Тренькнул телефон, Гарик прочитал эсэмэс: «На „Выхино“, буду через 3 мин».

Мигнул свет. Загорелся снова — тусклый, дрожащий. Окружающие замерли, по платформе пронесся дружный вздох. Гарик убрал телефон в карман и вытер о брюки вспотевшую ладонь.

— Уважаемые пассажиры! — раздался голос из динамиков.

И тут же прервался. Потому что свет погас, на этот раз — надолго. Гарик от неожиданности уронил букет.

НАДЯ.

Стася, Васька и Надя расположились в сквере. Солнце припекает, до экзаменов — две недели, делать нечего, а погода шепчет.

— Может, в лес? На шашлычки? — предложила Васька и щелчком отбросила бычок.

Сидящая рядом с ней на спинке скамейки, как на жердочке, Надя положила подруге руку на колено и слегка сжала обтянутую джинсой упругую плоть. Стася захихикала. Ковыляющая мимо бабка злобно зыркнула на девчонок и сплюнула в сторону. Надя нагло улыбнулась.

— Так тачки нет, — сказала Стася Ваське, — Надя же папину машину разбила.

— Не разбила, млять, а слегка тюкнула. — Надя притянула к себе Васю и зарылась лицом в ее волосы, черные, пушистые, пахнущие ромашкой. — Но факт: тачки нет. А на себе переть — вломы.

— А что тебе папа сказал? — В этом вопросе — вся Стася, девочка-одуванчик, создание неземное, стерва стопроцентная.

— Ничего. С руки жрет. Это же отец. Простит, куда денется, он перед нами виноват — времени не уделяет, да еще и кобелирует на стороне. Мать сегодня за ним шпионит, хотела меня припахать, но я смоталась. Я отца понимаю: маманя — та еще корова, ему, наверное, свежачка хочется…

— Надь, — Вася повернулась и заглянула в ее лицо, — а если я растолстею, ты что, меня бросишь?

— А ты не толстей, — отрезала Надя. — Себя любить надо. Следить за собой.

Подруга обиделась, Надя нежно поцеловала ее, обещая интересный день и волнующую ночь. Василиса подходила ей — такая же невысокая, но в отличие от крепкой, спортивной Нади тоненькая. Вместе они выглядели интересно.

От Васи пахло «Ягой» — взяли по баночке для разогрева.

— Везет тебе, Надька, — елейным голосом гнула свое Стася, — меня бы папаша прибил. И так скандалит — друзья мои ему не нравятся, ориентация не нравится…

— Да какая у тебя ориентация! — рассмеялась Надя. — Шлюха ты — вот и вся ориентация!

Назревал скандал, и Надя была довольна: хорошая ссора, бодрящая ругань. Все равно Стаська никуда не денется, будет таскаться за ними с Васей, в рот заглядывать — ведомая она. Хоть и стерва, а второй сорт.

Налетел горячий ветер, будто из пустыни дохнуло. Вася пискнула и вцепилась в Надину руку, Стася выдохнула длинное «О-ой!». Ветер усилился. И Надя увидела, как в небе чернильной кляксой расползается тьма, тянет вниз щупальца смерчей. Она отбросила банку с «Ягой» в сторону, напиток пролился, запахло резко, неприятно.

Воздух гудел. Надя спрыгнула со скамейки, ей показалось, что земля напряглась, будто сведенная судорогой. Рядом всхлипывали девчонки. Растеряла свою наглость Стася, Василису била крупная дрожь. Надя все не могла заставить себя сдвинуться с места, уже доносился гул смерчей, и не просто горячим веяло, а, словно из топки, тянуло адским пеклом.

— О-ой, — повторила Стася, оседая на асфальт. — О-ой. Мамочка…

И последнее слово включило Надину думалку. Мама. Папа. Правильно. Домой. Отец должен что-то придумать, отец обязан что-то придумать, отец все исправит.

Василиса склонилась над Стасей, трясла ее за плечо.

Надя развернулась и, не оглядываясь, подталкиваемая в спину горячим ветром, кинулась бежать к дому.

ИГОРЬ.

Кажется, все пассажиры замерли на платформе, боясь шевельнуться. Гарик вспомнил: перебои с электроснабжением в метро бывают — правда, обычно в Бутово, а не в Кузьминках, но все когда-нибудь случается впервые. Главное — без паники. Сейчас включат… Включили. Тот же свет — дрожащий, неверный, тусклый.

— Уважаемые пассажиры, сохраняйте спокойствие! — Женский голос, близкий к истерике. — Сохраняйте спокойствие, проходите на выход, пользуйтесь…

Пол выскользнул из-под ног. Гарик успел испугаться сердечного приступа, и тут зал взорвался многоголосым воплем, скрежетом, воем. Гарик встал на четвереньки. Колонна отделяла его от мчащейся толпы. Станция «Кузьминки» — неглубокая, старая, привычная, в сейсмоустойчивой Москве — ходила ходуном. Гарик никогда раньше не чувствовал дрожи земли и сейчас с удивлением отметил: инстинкты дремлют, паника не захватила его, он не мечется, не вопит, не хватается за голову и сердце… Следующий толчок был сильней. Во рту пересохло. Гарик прижался к полу. В туннеле что-то с грохотом обвалилось.

Пол качался под Гариком, как палуба корабля в шторм, скрипели перекрытия, с потолка сыпались камни, и Гарик с ужасом смотрел, как из туннеля выползает клуб не дыма — пыли, поднятой обвалом.

А потом стало темно — видно, кабели не выдержали землетрясения.

Станция несколько раз вздрогнула — яростно, будто собираясь поглотить, прожевать, размолоть людишек. И все успокоилось.

Где-то капала вода. В темноте плакали, причитали. Замолкал отдаленный грохот, с тихим стуком падали камешки с потолка.

«Надо выбираться, — подумал Гарик, поднимаясь. Он придерживался рукой за колонну. — Надо выбираться, станция неглубокая, нас откопают. Если не будет новых толчков. Или через туннель можно к „Выхино“… „Выхино“. Яна». Гарик вытянул мобильник из кармана. Включил. Связи не было, но появилось пятнышко света. Мобильник послужит фонариком, осветит путь.

ЕЛЕНА.

Елена упала еще после первого толчка, ударилась коленями, локтями и потеряла ориентацию. Еще было светло, но она не понимала, где верх, где низ. Да что же это делается, ой, мамочки, теракт! Ее чуть не затоптали, мужчины неслись мимо, и не думая ее поднять, не пытаясь протянуть руку помощи. Елена с трудом встала, всхлипывая. Старалась удержаться на ногах — бесполезно. Тряхнуло с ужасающей силой, с потолка посыпались камни, больно ударили по голове и плечам, Елена полетела на грязный пол. И выключился свет.

Она плакала, размазывая слезы, не заботясь о макияже. Так страшно, насколько жутко ей не было никогда. Елена осознала, что она смертна, более того — вот сейчас, вот уже, и совсем одна, и Гарик… Ах, подлец! Это он во всем виноват! Если бы не кобель этот потасканный, Елена не спустилась бы сегодня под землю! И ведь он рядом, где-то рядом, а не придет, не поможет, не защитит! Спасать жену — обязанность мужа.

Елена стряхнула оцепенение, исполнилась благородной злости и, перекрывая чьи-то стоны, завопила:

— Игорь!

Получилось не очень громко, зато жалобно.

Нет ответа. Ах он, зараза. Наверняка услышал, но затаился, хочет к своей сучке крашеной улизнуть, жену бросить в этом склепе.

— Игорь!!!

Рядом кто-то пошевелился, и мужчина спросил:

— Потеряли кого? Сына?

— Мужа! — рявкнула Елена, поднимаясь. — Ничего. Найду.

Даже в панике, в хаосе прошлых минут, она не выпустила из рук сумочку. И сейчас нащупала в ней телефон, выхватила, открыла. Синеватый свет озарил ее руки. Связи не было. Вот ведь мужики. Сама природа им помогает, от жены укрывает.

— Игорь Шилов! — крикнула Елена тем тоном, которым обращалась к детям и мужу в моменты ссоры.

Светя под ноги, она двинулась к колоннам, переступая через валяющихся людей и огибая стоящих, сидящих. И где, интересно, полиция, где МЧС? Почему бездействуют, граждане же в беде. Каблук подломился, Елена споткнулась и чуть не упала. Слезы высохли. Ох, найдет она мужа — сразу прибьет. По щекам надает подлецу! Заманил сюда, скотина этакая, в подземелье, как знал — землетрясение будет.

Продолжая звать мужа, Елена ковыляла по платформе.

ИГОРЬ.

Ему послышался голос жены. Быть не может. Лене делать на станции совершенно нечего. Она дома должна сидеть и изводить детей своими придирками. Или… Игорь зажмурился, но темнота под веками не прогнала видение, явившееся во мраке окружающего. Разрушенный дом. Обломки. Оседает облако пыли. И там, под бетонными плитами, отрезанные друг от друга, без него — Мишка и Наденька. Он должен, обязан быть с ними.

— Игорь Шилов!

Нет, не послышалось. Игорь открыл глаза и огляделся.

Тут и там светились экраны мобильников, на станции двигались люди. У них шок, они не ломятся к выходу, они пока что приходят в себя, переговариваются. Вот, снова его зовут. Может, и не его — мало ли в Москве Игорей Шиловых, но эти интонации… этот голос… Неужто и правда Лена?

Гарик стоял на месте, высоко подняв руку с мобильником, и старался высмотреть жену. Он надеялся, что ее здесь нет, что у него галлюцинации, крепко приложился головой, вот и мерещится всякая пакость. Ведь Лена может быть здесь только по одной причине: шпионила, следила за неверным мужем. И детей в такой момент оставила одних.

Эта мысль придала Игорю сил: он разделил ответственность. Не только он — предатель, бросивший беспомощных подростков, но и Лена хороша.

А вот и она. Грузный силуэт, движущийся к нему с характерными подвываниями.

— Ленка! — крикнул Игорь.

Жена остановилась, и Гарику ничего не оставалось, как пойти ей навстречу.

ЕЛЕНА.

Подлец. Урод. Идиот. Она ему все высказала, все, не стесняясь окружающих, — и что он виноват, и что шлюху его, Лена надеется, завалило, убило, размазало! Ни клочка волос крашеных не осталось! Елена говорила и говорила, а он стоял, как всегда, безответный, молчал, и что ни бросишь в лицо — как с гуся вода, без толку.

— Лен, — наконец произнес Игорь, и она с замиранием сердца решила: покается. — Лен, успокойся. У нас дети дома одни. Нужно выбираться, пойдем.

— Куда?! Никуда я не пойду. Тут милиция должна быть, МЧС приедет, подождем, нас раскопают.

— Лена, послушай, — бесцветным голосом продолжал неверный муж, — нам повезло, что станция выдержала. Нужно уходить, пока снова не тряхнуло. У МЧС сейчас представляешь сколько работы? Дома в Москве на такое не рассчитаны, а у нас там дети. Пойдем. Нужно действовать. Если здесь наверх не выйдем — в сторону «Выхино» по туннелю…

Елену моментально озарило: да он же сучку свою отыскать хочет! Он к ней рвется, не к детям. Нет уж. Не будет на это ее согласия.

Она уперла руки в бока:

— Никуда не пойду. И тебя не пущу.

— Лен, прекрати…

Темноту прорезали лучи фонарей. Это пришли в себя сотрудники метрополитена и полицейские. Елена ткнула в их сторону пальцем, подтверждая свою правоту. Игорь замолчал, плечи опустил.

— Видишь? — торжествовала Елена. — Вот это — мужики! А ты ни на что не способен, ты не мужик, тряпка ты!

Она поспешила к полицейским. Сейчас она им все объяснит, предложит денег, только чтобы ее первую выпустили. А этот пусть остается. Ищет свою дрянь. Если ему так хочется. Ни на что не годен. Ни на что!

В свете фонарей Елена заметила, что на станции есть настоящие мужики. Высокие, плечистые, они твердо стояли между лежащими и на карачках ползающими людьми. У Елены сильно забилось сердце. В мечтах она уже лежала, вся такая безвольная, на руках у красавца-спасителя.

Она даже не сразу сообразила, что происходит, что за вспышки, оглушительные хлопки со стороны полиции. Стреляют?! Наверное, среди пострадавших — мародеры или вовсе преступники. Прижав сумку к груди, Елена бросилась к плечистым, таким спокойным мужчинам.

МИХАИЛ.

Дом покачнулся, стекла брызнули осколками, с потолка посыпалась штукатурка. Борька заверещал и на коленях пополз к выходу. Второй толчок повалил Мика, распластал на паркете. По потолку, ширясь, ползла трещина, медленно сыпался песок, Мик лежал и смотрел не в силах шевельнуться. Землетрясение? В Москве? Это невозможно!!!

Дом сотрясался в агонии, выл и стонал перекрытиями. Борька скулил, обхватив голову руками. Толчки не прекращались.

— Иди сюда! — заорал Мик, задом пятясь под стол. — Борька! Твою мать!

Видимо, Борька не расслышал и ломанулся из квартиры. В очередной раз тряхнуло, стена обвалилась, взметнув облако пыли. Мик инстинктивно закрыл лицо руками. Ему показалось, что он куда-то падает, старый мир рушится и норовит стереть его, погрести под обломками. Грохот, треск, вой, удар снизу — перебило дыхание.

Некоторое время Мик лежал неподвижно, не открывая глаз, и думал, что он мертв. Болело ушибленное плечо, ныло в груди. Мик шевельнулся — вроде живой. Разлепил веки — чернота, собственной руки не видно. Попытался выпрямиться — ударился затылком и вспомнил, что он под столом, погребен заживо. Как в гробу.

Но кто-нибудь должен прийти на помощь! Например, спасатели. Здравый смысл шепнул, что, пока они сюда доберутся, Мик умрет от жажды мучительной смертью. Да какой от жажды — он попросту задохнется. Надо попытаться выбраться. Мик уперся руками и ногами в завалы, выпрямился, напрягся — бесполезно. Перевернулся на живот и принялся, сдирая ногти, копать, но вскоре натолкнулся на бетонную плиту. Бесполезно.

— Помогите! — крикнул он, ударив по плите кулаком. — Помогите кто-нибудь!!!

Не понимая, что делает, он продолжал бить по камням и кричать, с каждой минутой все больше скатываясь в истерику.

Стоп! Так быстрее выработается кислород. Задыхаясь, Мик замер и прикусил указательный палец, подтянул колени к груди и ощутил себя ребенком, запертым в чулане. Сейчас придет папа или мама, откроют дверь, брызнет солнце…

Это сон, сон. Всего лишь кошмар. Открой глаза — и он закончится. Надо проснуться. Мик сильнее стиснул зубы — не помогло. Не сон это — реальность, и никто не придет.

Земля дернулась, Мику почудилось, что дом дал крен и завал движется. Царапая пол, затрещала плита, поползла, и — или это часть бреда? — Мик разглядел узкую светлую полоску. Еще толчок — плита рухнула, и Мик, обдирая колени, полез в узкий лаз. Застрял, ухватился руками за прутья арматуры, оттолкнулся ногами. Рывок. Еще рывок… Свобода!

Упав на камни, он засмеялся в голос, сжал виски. Бурое небо вспухало, будто его взорвали. Порывы горячего ветра трепали вихры. Чернота простиралась до самого горизонта. Разинув рот, Мик поднялся и огляделся.

Половины кухни не было, осталась малая ее часть, стена обвалилась, Мик стоял на краю обрыва, обеими руками ухватившись за арматуру — ветер все усиливался, — и не верил своим глазам: город лежал в руинах. Некоторые новостройки накренились, прочие обрушились. Под давлением оседающих стен металлопластик окон где выгнулся, где сплющился и белел под завалами, как поломанные кости. Каркасы по большей части выстояли, родная многоэтажка возвышалась над развалинами, рухнула лишь правая ее часть. В уцелевшей хрущевке справа полыхал огонь — языки пламени вырывались из выбитых окон, черный дым тянулся к вращающейся в небе воронке. Пуповины смерчей оторвались от нее, обрели свободу и разошлись в стороны. Один, похоже, двигался сюда. Ветер бежал впереди него и гнал по дорогам, засыпанным обломками, целлофан, картон, бумагу и куски рубероида.

Наступило странное отупение. Мик сел, облизал пересохшие губы и заставил себя думать. Недалеко отсюда — старые дома, рассчитанные на бомбардировку, там есть убежище, Мик помнил, как туда проникнуть. От смерча лучше спасаться в подвале, нужно скорее выбираться!

— Помоги-и-ите, — донесся Борькин сип из-под завала.

По спине продрал мороз. Мик приковылял к дверному проему, торчащему меж обломков, сел на корточки.

— Годзилла? Живой?

Порыв ветра ударил в спину и припечатал к плите. Мик обернулся: черное, змееподобное тело смерча вращалось ближе. На самом деле — километрах в тридцати, но казалось, что до него рукой подать.

— Нога, — прохрипел Борька. — Помоги — больно! Я задыхаюсь!

Мик еще раз глянул на смерч, схватил железный, советский совок для мусора — вполне себе саперная лопата — и крикнул, перекрывая рев ветра:

— Держись, друг, я тебя не брошу!

НАДЯ.

Земля изгибалась и растягивалась, будто под ней ползали гигантские черви, из недр доносился монотонный гул. Молодые липы, посаженные вдоль домов, то прижимались к земле, то вскидывались вертикально. Новостройки складывались карточными домиками. Надя понимала: от зданий надо держаться подальше, и бежала к родному двору; точнее, пыталась бежать. Там отец. Должен же он позаботиться о детях! Обязан позаботиться! На то он и отец.

На машины срывались камни, проламывали крыши. Люди выскакивали из домов и падали, Надя не обращала на них внимания. Выжить. Спастись любой ценой.

Позади ковыляла Васька. Вот же увязалась дура, астматичка! Камень на шее. Надя пыталась оторваться от нее, но снова и снова падала.

Все-таки Васька настигла ее и распласталась рядом. Надя с ненавистью смотрела в красные от слез глаза. Васька шевелила тонкими губами, ее шепота не было слышно, но Надя читала набившее оскомину: «Я тебя люблю». На этот раз она не стала отвечать, но решила, что Васька — это даже хорошо, вдвоем не так страшно. Правда, она немощная, но то второй вопрос, вон жить захотела — и силы нашлись.

Подземные толчки достигли максимума. Земля агонизировала. Лавочка, стоящая в двух шагах, то отползала в сторону, то придвигалась почти вплотную. За нее держался мальчик лет семи, ревмя ревел и звал маму. Дома качались, роняли осколки стекол, штукатурку, балконы и целые этажи. Ветер сушил губы и глаза, безумно хотелось пить. Солнце скрылось за расползающейся по небу чернотой, но жара стояла такая, что молодая трава темнела и жухла на глазах.

Постепенно толчки сошли на нет. Надя поднялась, тряхнула головой — из волос посыпались земля и пыль. Васька выла, как тот малыш, — жалела маму и сестричку, Надя же была уверена, что с ее родственниками ничего не случилось. Да и что такое родственники? Ей нравилась чья-то мысль, что это группа ничем не связанных между собой лиц, собирающихся периодически пересчитываться и вкусно покушать по случаю изменения их количества.[1].

— Пить охота, — прохрипела Васька, подползая.

— Хрен с ним, с питьем, ты туда глянь! — Надя ткнула пальцем в приближающийся смерч. — Что сюда доберется — не факт, но нужно спрятаться.

Малыш таки набрался смелости и, держась за лавочку, бочком, бочком подошел, хлюпнул носом и залепетал:

— Тетеньки, а вы не знаете, что с моей мамой?

— Какие мы тебе тетеньки? Вали отсюда, личинка!

Мальчик попятился, всхлипнул и снова заревел. На Васькином личике читалось недоумение, она переводила взгляд с любимой на малыша и обратно. Дунул ветер, сорвал с покореженной крыши лист металлопрофиля и понес, будто бумажный самолетик.

— Хрена се! — выдохнула Надя и, рукой защищая лицо от летящего мелкого сора, направилась вперед; что делала Васька, ее не волновало. Если хочет нянькаться с чужим ребенком, к тому же пацаном, — перышко ей в зад.

Васька выбрала любимую, схватила ее за руку, Надька сбавила темп. Идти против ветра было невозможно, порывы достигли такой силы, что вороны в небе двигались хвостами вперед. Вереща и перебирая лапками, мимо пролетел пекинес вместе с поводком. Тонкую Ваську сдуло, она упала, Надя помогла ей подняться и прохрипела, сплевывая набившийся в рот песок:

— Пригнись. Землетрясение кончилось. Надо спрятаться, иначе хана! — Невольно обернувшись, она увидела, как малыша тащит к развалинам пятиэтажки вместе со скамейкой. — Вот дом почти целый, нам надо в подвал.

— Ой, что это? Мама-мамочки! — Васька вцепилась в нее и готова была залезть на голову.

Надя прищурилась и еле разглядела в поднятой пыли очертания существа: размером с теленка, но лапы короткие, пузо по земле волочится, деталей никак не разглядеть, но и слава богу!

— Твою ж мать, крокодил, что ли? Сбежал у кого-то? Фиг с ним, давай прятаться.

Свернули ко второму подъезду, перелезли через кучу кирпичей и штукатурки: дверь завалило. Пришлось штурмовать выбитое окно на первом этаже.

Надя полезла первая, уже почти преодолела препятствие, но дунул ветер, и она задела бедром осколок стекла, торчащий, будто нож. Выругалась, осмотрела порез сквозь дыру в джинсах: неглубокий, кровь выступила капельками, похожими на бисер ртути.

— Дай посмотрю, — проговорила Васька, но Надя отстранила ее.

Маленькая комната, куда они проникли, почти не пострадала, лишь треснул потолок и штукатурка осыпалась на ворсистый ковер. Игрушки — роботы и солдаты — попадали с полок, телевизор тоже свалился, но не пострадал. На полу Надя обнаружила раскорячившийся нетбук, подняла: работает! Отряхнула, закрыла и сунула под мышку. Хорошая вещь, можно будет загнать — папаня-то бюджет урезал.

Вышли в темный коридор, Надя щелкнула выключателем, но света не было, чего и следовало ожидать. Во второй комнате, гостиной, провалился потолок. Из-под рухнувшего шкафа к двери тянулась рука, присыпанная известкой, просматривались окровавленные остатки головы. Надя схватилась за горло, Васька заверещала и получила подзатыльник.

— Заткнись, трупы не кусаются.

Входная дверь была распахнута, вышли на лестничную клетку и, не обращая внимания на стоны и крики о помощи, двинулись дальше. Василиса, шедшая первой, завизжала у поста консьержа, но зажала рот. В кресле развалился старик, выкатив бельма и вывалив язык.

Хрустя стеклами, на цыпочках прошли к лифтам. На улице по-прежнему завывала и ревела буря, летело все, что легче центнера, здесь же царило затишье — дом стоял торцом к северу, и ветер огибал его.

ЯНА.

Яна выбралась из вагона. Двери разжали вручную, люди паниковали, но пока без вдохновения, слабенько. Хоть с этим повезло. И еще конечно же повезло с интуицией или провидением — как хочешь называй, — Яна на свидание надела не мини-юбку (она оказалась изгваздана чем-то), а джинсы и блузку. Соответственно, от каблуков отказалась — легкие мокасины, удобные и практичные.

Как знала.

Первым делом, когда тряхнуло, Яна схватила сотовый — связи уже не было, чего и следовало ожидать. Затем проверила, не забыла ли удостоверение. А потом, сохраняя хладнокровие, принялась руководить спасением из наклонившегося, замершего на въезде в туннель поезда. Яна ехала в хвостовом вагоне и в окно видела, что творится снаружи. Творилось жуткое и несусветное. Неужели война началась?

Мысль о том, что Игорь в Кузьминках, под землей, она задвинула на самый краешек сознания.

Нужно помочь остальным — голова поезда заползла в туннель, люди оказались в темноте и без помощи. Яна ухватила за руку курсанта Академии гражданской защиты, оказавшегося рядом. Мальчишка выглядел растерянным, испарина покрыла бледное лицо, и сперва он попытался высвободиться, будто забыл, что на нем форма, будто превратился перед лицом катастрофы в обычного гражданина.

— Курсант! — рявкнула Яна и встряхнула мальчишку. — Я майор МВД. Давайте вместе организуем людей. Им нужно помочь.

Приказывать ему Яна не имела права, но юнец хоть что-то умеет, учат же их…

— Да, — просипел мальчишка, — да, понимаю. Давайте. Да. А что делать?

Яне удалось привлечь еще несколько мужчин и женщин, и вместе они выводили напуганных граждан, падали на землю, когда казалось, что толчки возобновились, пробирались через развалины станции «Выхино», где царил хаос — еще бы, здесь всегда толпа, и вон видны столбы дыма — горит Москва.

Внутренние часы тикали: «Игорь — там, Игорь — там, Игорь — там». На несколько секунд Яна позволила себе расслабиться, оглядеться и почувствовать укол ужаса, на несколько секунд она стала одной из сотен перепуганных людей.

Рельсы вздыбились, изогнулись, шпалы встали частоколом. Рухнул навес — прямо на платформу. Сама платформа переломилась поперек, будто громадный каратист ударил ее ребром ладони. Из-под завала слышались крики, но все перекрывал нарастающий низкий гул ветра. Горячего ветра — таким суховеем дышат печи ада. Небо изменило цвет, возможно, из-за поднявшейся пыли. Запах гари раздражал нос, хотелось чихать.

Игорь — под землей.

Яна глубоко вздохнула. Через туннель она в Кузьминки не пойдет: там застрявшие поезда, а может быть, и обвалы. Похоронить себя заживо и лишить Игоря поддержки — глупость. Нет, она выберется в город, отыщет патрульных, уговорит или заставит помочь. Выходной день кончился, в такой ситуации все служат обществу. Правда, указаний от руководства не поступало… Яна задумалась. Бежать к начальству? Выяснять, где она нужней? Ведь вот же, вокруг — россияне, которых Яна вроде как обязана защищать.

Она обязана спасти любимого.

Разве это преступление? Разве Игорь не гражданин?

Она обязана. Поступи Яна по закону, не по совести — жить не сможет.

Приняв решение, она кинулась искать безопасный путь в город. И с этим возникли проблемы. «Выхино» — это две станции, метро и электрички, и соединены они подземным тоннелем, довольно узким. И в город выбраться можно только через него. Яна осмотрела заграждение — местами оно обрушилось, значит, надо попробовать напрямик. Надеясь, что вон те порванные провода — не под напряжением, да и контактный рельс… Яна представила, что творится там, под платформой, в тесноте и темноте, и решительно зашагала в сторону, через пути.

Площадь перед станцией, всегда многолюдная, окруженная торговыми центрами и палатками, лежала в руинах. Пострадавших Яна не взялась бы сосчитать. Она прислушалась, надеясь вычленить вой сирен «скорой» и полиции, но были только ветер, стоны, дальний грохот… Пыль, дым, вдаль не видно. И жарко так, будто вернулся июль 2010-го. Яна поспешила к проезжей части.

Патрульную машину она заметила не сразу: часть дороги провалилась, и там, в дыре, что-то чадило, горело, асфальт под ногами покрылся трещинами и ямами, Яна внимательно смотрела вниз.

«Жигули» ППС стояли себе как ни в чем не бывало. Прислонившись к капоту, курил сержант — руки у него дрожали. Яна бросилась вперед, споткнулась, чуть не упала. Сержант не обратил на нее внимания. В машине угадывались силуэты его коллеги и кого-то еще, может, третьего патрульного.

— Сержант!

Наверное, он был в шоке или не понял, что к нему обращаются.

— Сержант! — Яна ткнула удостоверением ему в нос. — Что происходит? Есть связь с руководством?

— Звездец происходит, — меланхолично заметил патрульный и почесал обильный, через ремень перевесившийся, живот. — И руководство звездой накрылось.

— Почему бездельничаете? Не видите — люди в помощи нуждаются?! — напустилась на него Яна. — Почему свои обязанности не выполняете?

— Потому что звездец, — вздохнул сержант, стянул с головы фуражку и вытер красную морду.

Он был совсем молоденький, чуть за двадцать, а уже толстый, одышливый. И тупой. Яна не отставала:

— Немедленно возьмите себя в руки. И приступайте к выполнению своих обязанностей. Дайте мне связь с руководством…

— Майор, — патрульный смотрел с жалостью, — какая, на хер, связь? Все накрылось. Нет больше руководства. Ща покурю, и мы с Михалычем домой поедем. Сообразим — как, и поедем. Все человеки. Каждый выживать будет, а ты — руководство, руководство…

Прапорщик Михалыч, такой же толстый, красномордый, но постарше, заметив, что у сержанта назревает конфликт, выбрался из машины.

— В чем дело, гражданочка?

Яна представилась и попыталась хоть этого вразумить — без толку. Прапор придерживался той же позиции: «Покурим, решим, как ехать, и отправимся домой». Яна чуть не плакала. Они не понимают, что происходит! И связи с руководством действительно нет, но нельзя же бросать пострадавших…

Из «Жигулей» вылез третий человек. Этот был не в форме, и сперва Яна решила — опер, но оказалось — приезжий из Рязани, которого патрульные задержали и собирались «потрясти». Приезжий тоже закурил, с презрением посмотрел на полицейских, оценил ситуацию. Подошел вплотную к Яне.

Высокий мужчина за тридцать, одного с Игорем типажа — плечистый, но худощавый, с тонким крупным носом, пронзительно-синими глазами и коротко остриженными, черными с проседью волосами. И как патрульные в нем приезжего опознали? Одет прилично, в черные джинсы и черную футболку.

— Оружие у них заберите, — посоветовал задержанный. — Они пока не понимают. Отдадут. — И, повысив голос, обратился к прапору: — Пистолет-то верните. Уже выяснили, что травматика. Все законно.

— А ты поди так с ходу разберись, что у тебя на поясе… Травматика или настоящая «беретта» — хрен поймешь, — огрызнулся сержант.

— Верните, — приказала Яна. — И я конфискую у вас АКСУ.[2] И боеприпасы. Вам до дома добраться и табельных «Макаровых» хватит, а мне тут людей спасать.

— Э, нет. — Прапор передвинул висевший на «грудной мозоли» автомат под мышку. — А руководство спросит?

— Скажете, гражданские отняли. Или в провал упал. Ну что, сдаем оружие? Вы же все равно дезертируете.

Яне показалось, что сейчас прапор просто выстрелит ей в грудь. Он-то собирался «смотаться домой» и не думал о себе как о дезертире. Но видно, прав оказался задержанный — полицейские пока не врубились в ситуацию. Окаменев рожей, патрульный отдал Яне укороченный автомат.

Потом оба патрульных погрузились в машину и уехали, резко сдав назад.

Яна осталась наедине с приезжим, критично осматривающим свою травматику.

— Максим, — представился задержанный. — Ну, майор, что делать будем?

— Зовите меня Яной, — откликнулась она, принимая помощь. — Сейчас только попить найдем, а там нужно бы машину на ходу. И едем в Кузьминки, если вы не против.

— В Кузьминки так в Кузьминки. Люди в беде, помогать надо, кому — не так важно. А попить — вон ларек развалило, давайте запасемся водой. Жарко что-то.

И оба, не сговариваясь, посмотрели в небо, наливающееся желтым цветом, на черные тела смерчей, один из которых, похоже, двигался к Люберцам.

МИХАИЛ.

Тощий и хлипкий Годзилла казался Мику невероятно тяжелым. Борька стонал сквозь зубы, пытался идти, только ногу он, по ходу, сломал, и наступать на нее не мог. По лицу Борьки градом катились слезы и пот, он вцепился в плечо Мика, навалился всем весом — поди удержи. Смерч приближался, и времени оставалось все меньше. Мик оттащил Годзиллу к обломкам стены, прислонил спиной, склонился над другом. Правая Борькина штанина от колена и ниже пропиталась кровью, и даже так видно было — ноге хана. Борька и сам это понимал.

— Мишка. Ты иди. Оставь меня.

Ну что за киношные позы! Мик разозлился на друга, и растерянность отступила. Он перетянул Борькино бедро самодельным жгутом — собственной майкой. Годзилла захрипел и вырубился. Пользуясь случаем, Мик разорвал его штанину и зажмурился: не просто открытый перелом, кости основательно размозжило, острые обломки прорвали плоть и кожу. Шину не наложишь — тут операция нужна. Что же делать? Если при любом прикосновении Годзилла теряет сознание, его вниз не спустишь.

Значит, они оба останутся здесь и вскоре погибнут.

Потому что Мик Борьку не бросит. Он скорее сдохнет, чем оставит беспомощного друга, даже зная, что Годзилла предпочел бы умереть в одиночестве и дать Мику шанс.

Годзилла дышал часто и неровно. Микиных знаний хватило, чтобы предположить: шок. А может, вообще кома уже. И единственное, что можно в таких случаях сделать, — это вызвать медиков, да только как же их вызовешь и где же их найдешь, когда вокруг — Армагеддон.

Слово появилось и осталось в Микином сознании.

Точно — конец света. Большой звездец. Вот уж не думал не гадал, смеялся над выживальщиками… Представив этих самых выживальщиков с набитыми рюкзаками, самодельным оружием, запасом консервов, Мик хрипло рассмеялся.

Чего-чего, а землетрясения в Москве, горячего ветра и смерчей никто не ждал.

Годзилла застонал. Значит, все-таки не кома, просто Борька без сознания. Что же делать?! Ногу, наверное, лучше всего было бы того. Отнять. И прижечь культю. Мик представил, как делает это, и его замутило. Нет, не сможет. Слабак, тряпка, баба.

«Весь в отца, — зудел в голове мамин голос, — такой же! От осинки не родятся апельсинки! Тряпка! Ничего сам не можешь!».

Где сейчас мама, папа и Надька? Впрочем, сестра не пропадет, она кого угодно подставит, всех сожрет, но выкрутится, на чужом горбу выедет. И мама не лучше… А папа помог бы, но сейчас Мик — мужчина, Мик — старший и ответственный, и глупо сидеть вот так, на развалинах, и мечтать, чтобы откуда ни возьмись появился папа.

«Ну, отрубится — и черт с ним, лишь бы от болевого шока не умер!» — решил Мик и огляделся в поиске материалов для волокуши. Ножки стола… Не то. Сорванная с петель дверь, чудом уцелевшая. Мик попробовал, но она оказалась чересчур тяжелой. Из-под обломков стены торчал край занавески. Минут пять, то и дело поглядывая в сторону приближавшегося с ленивой, неумолимой, беспощадной грацией смерча, облизывая сухим шершавым языком трескающиеся губы, Мик освобождал полотно.

Ткань крепкая, должна выдержать.

Из ножек стола и занавески Мик соорудил-таки волокушу — примитивную, корявую, но для его целей вполне подходящую. Пальцы Борькиной ноги уже начали синеть. Приподняв друга за плечи, Мик перетащил его на занавеску — Борька вскрикнул пронзительно и снова потерял сознание. Оно и к лучшему, наверное. Главное — дышит.

Воды бы достать. Обезболивающих. И антибиотиков. Про антибиотики Мик читал в самых разных книгах — без них никак.

Еще он знал, как в случае чего быстро «зашить» рану клеем.

Да разве поможет это, когда обломки костей торчат во все стороны; желтоватые, неровные… Мик ухватился за слеги и поволок. Он спиной чувствовал каждый камешек, на котором подпрыгивал Борька, каждую неровность, за которую цеплялась его нога, и казалось, что самому больно.

Непереносимо больно. Страшно больно.

Выступили и тут же высохли слезы. Мик кое-как перебрался через завал у двери и очутился на лестничной клетке. Втянул следом Борьку, сквозь зубы приговаривая: «Прости, Годзилла, потерпи, друг, ну никак больше». Борька затылком бился о камни и молчал. Как ни странно, сама лестница уцелела. Почти.

Молясь, чтобы и ниже не попалось разрушенных ступеней, Мик отправился на разведку. Дом скрипел, собираясь развалиться и погрести друзей под обломками. Славно, что второй этаж. Прекрасно, что второй этаж. И лестница цела, и даже выход из дома — цел. Повезло.

О том, чтобы волочь Борьку вниз, не могло быть и речи — Мик просто сломал бы ему таким образом шею или пробил голову, избавив друга от мучений. Он поднатужился и взял Годзиллу на руки. Прям как герой боевика — пострадавшего товарища. К сожалению, Мик не был Рэмбо, в животе и спине будто что-то порвалось, страшно хрустнули колени.

«Упаду», — понял он.

Но не упал.

Он снес Борьку вниз, и путь со второго этажа на первый был самым длинным в его жизни. Мик положил Борьку на заплеванный кафель и, тяжело, с присвистом, дыша, побрел наверх за волокушей.

Воды. Если он не найдет воду, все лишится смысла. Жара такая — градусов тридцать пять, не меньше, а то и все сорок, как в Египте, куда папа отправлял семью на отдых.

Дом скрипел все сильней, и Мик осознал, что до убежища они с Годзиллой не доберутся — смерч окажется здесь раньше и унесет их, чтобы потом приложить о землю.

Может, и к лучшему.

Скрип перекрытий и гул ветра прервал незнакомый низкий звук, от которого у Мика волосы встали дыбом. Сердце забилось пойманной птицей, задрожали моментально вспотевшие руки. Звук замер, повторился, и Мик понял, что это.

Выли волки.

ЕЛЕНА.

— Все будет хорошо, не страшно, не страшно, — бормотала себе под нос Елена, стремясь к плечистым мужчинам.

В кромешной темноте она наталкивалась на людей, бегущих к лестнице и эскалаторам, и не задумывалась, почему все ломятся в обратном направлении.

— Лена, вернись! — доносился взволнованный голос Игоря. — Лена, что ты…

Его крик утонул в многоголосом вое. Орали так, будто кого-то режут на части, вскоре крик перешел в хрип и бульканье. Завизжала женщина, донесся рык. Грохнул выстрел. Охваченная ужасом, Елена остолбенела, не зная, куда бежать. Орали там, где плечистые. Туда же стреляли. Блуждающими огнями то зажигались, то гасли мобильные, выхватывая перекошенные ужасом лица.

Это что же, кто же так рычит? В кого палят — в мародеров? Отвечая на ее вопрос, рыкнули ближе, Лена попятилась, подняла над головой сотовый, и ее тотчас сбила с ног светловолосая девушка, повалила, упала сверху, попыталась вскочить и убежать, но почему-то поехала назад на животе, ухватив Елену за голень:

— Помогите, они… они…

Девушка истошно заорала — Елена выронила телефон. Ноги ослабели, кровь гулко колотилась в висках. Дрожащими руками она нашарила мобильный, посветила вперед: над ней возвышался, скаля острые зубы, дикарь, голый по пояс. Нет, не дикарь: его ноги выгибались коленками назад, а на пальцах — о боже! — были огромные, как у медведя, когти. И на них — мамочки! — алела кровь.

Крик застрял в горле, Лена, булькая, попятилась, не вставая, уперлась во что-то мягкое, липкое, горячее. «Труп, — отстранено подумала она. — Растерзанный, окровавленный труп».

Тварь приближалась, рыча и отмахиваясь от луча полицейского фонарика. Всхлипывая, Елена отползала назад. За уродом возвышалась одна, две… десяток таких тварей. Люди орали, матерились и звали полицию. Грохали выстрелы. Ближайшая тварь взвыла, рухнула прямо на Елену и, издыхая, сомкнула лапы на ее бедре. Острые когти вонзились в плоть. Закатив глаза, Елена заорала:

— Иго-о-орь! Спа-а-а-а…

Вроде бы хрустнула кость. Боль пронзила сознание, и мир начал меркнуть. Последнее, что запомнила Елена, — выпученные глаза твари с вертикальными зрачками и безгубая клыкастая пасть.

Очнулась она в темноте на чем-то мягком, живом. Застонала. Нога болела адски — значит, живая. Теплая ладонь легла на щеку, коснулась лба:

— Лена, Леночка… Живая!

— Не дождешься, — проворчала она, попыталась сесть и зашипела от боли. — Что вообще происходит?

Ей ответил выстрел. Игорь помог Елене сесть, и она поняла, что находится на лестнице среди перепуганных людей.

— Откуда-то появились дикари, — снизошел до ответа благоверный. — Они убивают людей, полиция их сдерживает. Пока.

— Что значит «пока»? Надо уходить отсюда. И где моя сумочка? Там паспорт… Игорь! — Она вцепилась в его рубашку. — Сделай же что-нибудь! Я тут, между прочим, из-за тебя!

— Выход завален, — сказал он. — Станцию заполонили эти существа. Надеюсь, спасатели успеют, пока они до нас не доберутся.

— Что значит «успеют»? Ты обязан меня отсюда вытащить! Мужик ты или нет?! — Она всхлипнула. — Если бы ты побольше времени проводил с семьей, а не шлялся со шлюхами… Да-да. Не таращись, я знаю, зачем ты здесь. Так вот, если бы не твоя стерва, мы были бы дома, а не тут!

— Помолчи, пожалуйста. Неизвестно, что с нашим домом и детьми.

— Дети! — Елена заголосила, потом перешла на шепот. — Это ты, ты во всем виноват, теперь ищи выход! Где хочешь, там и ищи…

Грохнул выстрел. Рев заполнил станцию, людская толпа колыхнулась и затихла.

— Патроны заканчиваются, — донеслось снизу. — Надо экономить, долго не продержимся.

— Да откуда взялись эти уроды? — ответили фальцетом. — Прут и прут. Господи, спаси!

ИГОРЬ.

Гарик встал. Напуганные люди заполонили каменную лестницу, они жались друг к другу, сидели на перилах и тянули шеи, силясь рассмотреть, что делается внизу. А картина вырисовывалась нереальная до жути: на станции валялось несколько телефонов с включенными экранами, в слабом синеватом свете двигались фигуры человекообразных существ. Сходились вместе, перерыкивались, косились на сбившихся в кучу людей, но нападать не спешили.

Рядом тихонечко пищала девочка лет десяти, ее прижимала к себе напуганная молодая мать. Лена истерила из последних сил. Когда она потеряла сознание, Гарик перетащил бездыханное тело сюда и перевязал поясом кровоточащую ногу. Рана на внутренней стороне бедра была глубокой — вырвали кусок кожи, если бы не жир, пострадали бы мышцы и связки, а так ничего, жить можно, но больно конечно же.

Лена здесь, под присмотром, а что же с детьми? Что там, на поверхности?

Яна…

Воображение нарисовало панику в вагоне, застрявшем в тоннеле. Яна, разумеется, попытается организовать людей. Вот они выбрались на рельсы, а навстречу — голые полулюди. И спрятаться негде, разве что в вагоне. И помощи ждать неоткуда.

Гарик сжал кулаки. Да и тут не на кого надеяться. Оружие только у полицейских, и дубину сделать не из чего, а твари сильны, гораздо сильнее людей. Хорошо, если у них есть разум и они поймут, что лучше не нападать. Или хотя бы инстинкты сработают, и дикари испугаются грохота выстрелов.

Люди не двигались, молчали и даже дышали в такт. Твари наконец перестали интересоваться живыми. Раздались хруст и треск. Примерно так трещит рвущаяся ткань. Игорь похолодел: дикари сели на корточки и пожирали трупы тех, кто не успел спастись. Похоже, сородичами они тоже не брезговали. Подавляя тошноту, Гарик отвернулся. Кто-то ахнул, кого-то шумно вырвало. Лена перестала ворчать, вцепилась в штанину мужа и пролепетала:

— Что там?

Гарик ответил:

— Надеюсь, они нажрутся и уйдут, а не станут запасать пищу.

Сглотнув, он закрыл глаза, ущипнул себя за руку, но кошмар не прекратился — напротив, с каждой минутой он все усиливался, потому что стоило сомкнуть веки, и появлялось бледное лицо Яны; в ее зеленых, слегка раскосых глазах блестели слезы. Временами Гарику чудилось, что слышен Янин голос, он вертел головой, вглядываясь в женские лица, подсвеченные телефонами. Нет. Ее здесь нет. Остается надеяться, что она не уехала с «Выхино» — станция открытая, и у Яны будет шанс.

«Бедная моя девочка, прости, что я не уберег, не смог тебе помочь. Не успел сказать, что люблю».

Время замерло и превратилось в одно растянутое в бесконечности мгновение. Часы стали. Царила мертвая тишина, изредка доносились шепот да хруст разгрызаемых хрящей.

Тишину разорвал выстрел. Люди засуетились и подались назад: Гарик ошибся — твари перешли в наступление.

НАДЯ.

У двери в подвал Надя остановилась в нерешительности, прижимая «позаимствованный» ноут локтем к боку. Конечно, от смерча лучше укрыться там, но вдруг дом рухнет? Под завалом пока найдут… Что-то ни ментов, ни МЧС не видно — каждый сам за себя. Выживаем, как умеем.

Логичнее всего было остаться на лестничной площадке первого этажа, встать в дверном проеме.

Васька всхлипывала не переставая. На эту надежды никакой, надо самой соображать. Успеют ли они добежать до Надиного дома? Нет. На улице такой ураган — сметет моментально. Папа, наверное, носится по району, ищет дочь. Должен. Обязан.

Логика, правда, подсказывала, что в этом бардаке папа Надю отыщет, только если очень повезет. А значит, вернулись всё к тому же: ни на кого нельзя надеяться, кроме самой себя.

В темном подвале толпились незнакомые люди — стояли и сидели, прислонившись к стенам. На девушек никто не обратил внимания. Надя решила далеко не уходить и привалилась к пыльной трубе, обмотанной изоляцией, ноут сунула за пояс сзади. Васька рухнула на пол, ее плечи задергались. Ревет дурища, хотя радоваться надо — успели-таки спрятаться.

О том, что творится на улице, Надя старалась не думать, закрыла уши ладонями, а воображение рисовало приближающийся смерч. Вот он — совсем рядом, дома рушатся, и в смертоносном вихре кружатся кирпичи, арматура, машины и люди.

Только бы отец уцелел, он должен придумать, как выживать в разрушенном городе. Надя боялась, что сама не справится. Мысли замерли, как мухи в варенье. Люди почти не двигались, смотрели друг на друга без выражения и молчали. Даже Васька дергаться перестала.

Наконец бодрый белобородый дедок в кепке поднялся и направился к выходу. Исчез в неизвестности.

— Можно выходить! — крикнул он, и Надя побежала наверх.

Смерч отдалялся, он прошел метрах в пятистах, и дома, попавшиеся на его пути, не устояли. А еще исчезли машины. Видимо, их втянуло в ненасытную утробу торнадо. Надя протерла глаза. Как во сне. Потрогала шершавую стену и уперлась в нее лбом. Теперь — попить и домой. Дома безопасно. Если отец выжил, он наверняка придет.

Ураган, похоже, ослаб. Подождав еще немного, Надя окончательно решила сделать марш-бросок домой. Пусть отец разбирается, как дальше жить и что делать, она сама не справится, это слишком тяжело.

— Идем, — скомандовала она Ваське и шагнула в бурю, защищая глаза от пыли.

Василиса держалась молодцом, ее волосы развевались черным флагом, она не ныла. Или ныла тихонько, но слова растворялись в грохоте. Хотелось остаться в подвале, накрыть голову руками и подождать, пока стихия успокоится, — все время чудилось, что на голову свалится кирпич или кусок жести. Когда порывы ветра усиливались, нестерпимым становилось желание присесть, переждать, но Надя боролась со страхом и брела вперед. Порезанная нога ныла, джинсы пропитались кровью. Ерунда, царапина.

Под ноги прикатилась полупустая бутылка минералки, Надя схватила ее, присосалась к горлышку. Когда напилась, поделилась с замурзанной Васькой и пошутила:

— А жизнь-то налаживается!

Ветер постепенно стихал. На горизонте извивались смерчи — далекие и неопасные. Теперь предстояло пересечь участок, превращенный беспощадной стихией в пустырь. Фундаменты торчали из покореженной земли, как гнилые зубы из десен старухи. Осмотревшись и мысленно проложив маршрут, Надя, стараясь по сторонам не глазеть, переступала через обломки, терла слезящиеся глаза. Споткнулась, глянула под ноги и закрыла рот руками.

Присыпанный пылью, там валялся обезображенный труп. Свеженький — кровь еще сочилась из кровавого месива, которое недавно было лицом. От рук остались обглоданные кости, словно несчастного терзала стая голодных псов. Надю вывернуло прямо на мертвеца. Васька завизжала и села на подкосившиеся ноги, ее тоже рвало. Надя длинно и многоэтажно выругалась. Стихия не могла нанести несчастному таких повреждений — его сожрали, возможно, его ели еще живым.

Надька схватила корявую доску, выставила перед собой. Вспомнился давешний крокодил. Наверное, это он. И он опасен. Но разве может рептилия нормально себя чувствовать вдалеке от воды? Да еще и нападать на людей? Значит, где-то поблизости бродит неведомая и очень опасная тварь, одно утешает — она уже не голодна. Как бы то ни было, нужно быстрее отсюда убираться. До дома рукой подать. Считай пришли уже, хотя воздух пыльный, видно плохо, но, кажется, их многоэтажка уцелела.

Сливаясь со свистом ветра, над развалинами пронесся протяжный вой. Бросив палку, Надя со всех ног рванула к покореженному фургону фуры, который, на ее счастье, принес сюда смерч. Волки! Голодные волки! Здесь!!! Быть такого не может, но они есть!

Ветер хлестал по щекам, позади поскуливала Васька и мерещились тени меж руин. Волки бежали следом и не спешили нападать, от воя кровь застывала в жилах.

Задыхаясь, Надя попыталась открыть покореженные двери фургона — они поддались, в лицо дохнуло живительной прохладой и формалином: фура перевозила кур. Трясущаяся Васька влетела в фургон следом и с трудом захлопнула дверь. Девушки, хватая воздух разинутыми ртами, таращились друг на друга и не могли вымолвить ни слова. Зад холодили еще не оттаявшие куриные тушки.

Надя указала на дыру с обратной стороны фургона, куда мог запросто пролезть человек, а волк — и подавно. Взвизгнув, Васька распласталась на тушках и попыталась в них зарыться, Надя была ближе к выходу, и то, что она увидела в щель, лишило ее способности двигаться: по улице цепью двигались волки. Точнее, существа, похожие на волков, но крупнее. Вместо шерсти они, наподобие броненосца, были покрыты щитками.

Только не кричать! И не дышать! Надя мечтала раствориться, исчезнуть, до боли закусила губу. Волки обогнули фургон и остановились, поводя мордами из стороны в сторону.

Здесь небезопасно, а вот в нескольких десятках метров — относительно целая трансформаторная будка, где можно укрыться и переждать, а там твари отвлекутся на кого-нибудь еще. Только как туда добраться?

Вожак стаи повернул голову к фургону, и Наде почудилось, что он смотрит ей в глаза. По щеке скатилась капля пота. Надя боялась даже моргать, лихорадочно соображала, что же делать. Взгляд остановился на силуэте родного дома, потом — на Ваське. И она поняла.

Получится. Должно получиться! Немного осталось.

ЯНА.

До Кузьминок быстро добраться не удалось — поднялся ураган, который пришлось пережидать в подземном переходе. Понимая, что дальше тянуть некуда, Яна с попутчиком двинулись вперед, рискуя быть погребенными под рушащимися домами.

Живых людей на пути не встречалось, только трупы — присыпанные мусором и обломками. Идти пришлось пешком: во-первых, дороги были повреждены, а во-вторых, машины почему-то не заводились. Плюс ко всему пропало электричество и мобильная связь так и не заработала. Яна старалась не думать о том, что началась война с применением неизвестного оружия, и о том, что у людей такого оружия попросту нет. По городу гуляли смерчи — благо, далеко; жара стояла градусов сорок, не меньше, пот лился градом.

У Яны была цель — Гарик, замурованный на станции, напоминающей больничную палату. Об остальном можно подумать позже.

Максим не задавал вопросов и, сжав зубы, шагал рядом. Постепенно ветер ослаб, а жара усилилась. Появились первые люди — напуганные, грязные, они бродили по улицам, рыдая, лазали по грудам кирпича — своим домам.

А вот невысокие кирпичные здания уцелели, с них лишь местами сорвало крыши. Но во дворе не было никого, будто все жильцы разом исчезли. За перевернутыми мусорными баками Яна заметила странное шевеление и схватилась за АКСУ. Максим положил руку ей на плечо.

— Подожди, — прошептал он, пятясь. — Там что-то… Япо-онский бог!

Теперь и Яна увидела, как здоровенные не то змеи, не то черви, потрескивая, тянули чьи-то останки в гигантскую кучу, похожую на муравейник. Куча эта — переплетение вытянутых тел — была с полутораэтажный дом, она клекотала и непрестанно двигалась.

— Что это?

— Не важно. Оно жрет людей, а значит — валим. — Максим схватил Яну за руку и потащил со двора.

Бежали, пока хватало сил. Напились в развороченном ларьке, ограбили покинутое отделение полиции, вооружив автоматом Максима, и выпустили задержанных. Яна действовала безотчетно, она понимала, что если начнет анализировать, откуда в Москве взялись эти твари и почему на пути так много обглоданных трупов, то сойдет с ума и до цели не доберется.

Похоже, кто-то с ума уже сошел: ободранные полуголые люди рыскали среди развалин. Яна и Максим старались держаться от них подальше, но один выскочил навстречу, растопырил руки и зарычал — здоровенный, на голову выше Максима, совершенно лысый… С чешуйчатыми пластинами на голове и длинными иглами зубов. Макс прошил его очередью и долго не решался подойти: на спине получеловека пластины переходили в костистый гребень, будто огромные позвонки проросли сквозь кожу.

— Что это? — лепетала Яна. — Откуда?!

На предсмертный рык отозвались другие дикари — так их мысленно окрестила Яна — и двинулись на место трагедии. Пришлось бежать дворами, потом — гаражами. К счастью, в одном из них обнаружился мотоцикл «Урал» в отличном состоянии. Макс попробовал завести — получилось! Видимо, имел место электромагнитный импульс и пострадала электроника, механике же ничего не сделалось, и старые отечественные автомобили остались на ходу. Макс сел за руль, Яна с автоматом наготове — позади.

Ехали медленно, огибая препятствия и потрескавшийся асфальт; ослабший ветер хлестал по щекам, приходилось часто останавливаться, чтобы промыть глаза. Смерч прошел вдоль трассы, будто его направляла невидимая рука, испортил покрытие и всосал почти все машины.

Люди как повымерли, зато за мотоциклом долго бежала собачья стая. Точнее, Яне хотелось верить, что собачья, она даже выстрелила по развалинам, чтобы твари не подходили ближе и нельзя было убедиться: никакие это не псы, а волкоящеры с блестящими панцирями.

Чувства умерли. Остались голые рефлексы и то, что из темного неосознанного прорастает в судьбу, — любовь. Одно утешало Яну: если Гарик жив, под землей он в безопасности, ведь там нет проклятых тварей.

Оба входа в южный вестибюль «Кузьминок» завалило. Яна побродила вокруг, выругалась и с отчаянием пнула кусок плиты.

— Еще северный вестибюль есть, — задумчиво сказал Макс и закурил, закрывая зажигалку от ветра. — Давай глянем, что там.

«Там» ситуация была получше: меж завалами виднелся узкий лаз, Яна, не раздумывая, бросилась туда.

— Я на стреме постою, а то мало ли, — прокричал Макс с улицы.

Потолок кое-где обрушился, меж завалов Яна пробралась к турникетам и не удержала возгласа разочарования: возле лестницы и эскалаторов бетонная махина рухнула целиком, над головой желтело чужое небо чужой Москвы, а по ту сторону плиты ждал спасения любимый. Ждал, видимо, напрасно. Яна села на корточки и рукавом размазала слезы. Здесь не лопата нужна — подъемный кран.

— Что там? — крикнул Макс.

— Писец, — отозвалась Яна и зашагала прочь, чтобы не слышать мольбы о помощи.

Выбралась на улицу и разревелась — зло и отчаянно. Макс прижал ее к себе. Он пах потом и табаком.

— Надо поискать — вдруг подвернется что полезное.

— Что? — пролепетала Яна. — Здесь даже бульдозер не поможет!

— Здесь — нет, а вот с той стороны… — Макс отстранился и направился к заполоненной автомобилями стоянке.

Смерч обошел Кузьминки стороной. Уцелевшие водители бродили вокруг дорогих игрушек, заламывая руки, но большинство машин стояли пустые. «Мерседесы», «субару» и даже «хаммер» — выбирай по душе. Белый лимузин протаранил «Газель» с пассажирами и замер навсегда. Рассыпав вонючий груз, на боку валялся мусоровоз, а на ремонтируемой обочине, целый и невредимый, стоял каток, чуть дальше — присыпанный мусором бульдозер.

— Есть! — с мальчишечьим азартом воскликнул Макс и побежал к бульдозеру.

Яна рванула следом, подтянулась и заняла сиденье рядом с водительским. Макс возился с проводкой, пытаясь завести машину. На его лице читалась крайняя степень сосредоточенности, глаза сияли фанатичным блеском.

— Механика, — пробормотал он. — Должно заработать…

Яна, сдвинув брови, наблюдала за этим странным человеком. Не выдержала и спросила:

— Зачем ты мне помогаешь?

Макс распотрошил проводку и ухмыльнулся, его взгляд вмиг сделался пронзительным, стылым.

— Я не знаю, что в Рязани. Может, ее уже нет, а может, там то же самое. У меня там осталась восьмилетняя дочь. Помогая тебе, я надеюсь, что кто-то поможет ей, и мне от этого легче… — Он еще что-то сказал, но его голос утонул в реве мотора.

— Ты умеешь управлять этой штукой?! — заорала Яна.

— Должен суметь. Сейчас посмотрим. Я — военный в отставке, у нас была дисциплина «Строительная техника».

Макс замкнул провода, и многотонная махина дернулась, съехала с обочины и, ковшом сминая легковушки, устремилась к южной части подземного перехода. Яна предположила, что Макс хочет сдвинуть завал, рассчитывая, что он протолкнется вглубь и освободит проход к лестнице. Если не рухнул потолок, если… К черту «если»!

ГАРИК.

Выстрелы грохали все чаще — одни людоеды падали, на смену им приходили новые. И откуда их столько берется? Выжившие сосредоточились на эскалаторах. Наверху копошились, яростно матерясь, и, видимо, пытались раскопать завал — вниз летели камни. Один ударил Ленку, и она разразилась потоком упреков:

— Почему мы не наверху? Там безопаснее. Тащи меня туда! Мы совсем внизу. Если нападут — нам конец, иди раскапывай!

Гарик горестно вздохнул: наверх просто не протолкнуться.

— Мужик, заткни ты эту дуру! — посоветовала девчонка с розовой челкой.

Лена застыла с выпученными глазами и разинутым ртом, но возмутиться не успела: людоеды перешли в наступление. Полицейские еще отстреливались, но кто-то в первых рядах уже орал, кто-то ломанулся наверх, и началась свалка. Гарик подхватил Лену, чтобы ее не затоптали. Обезумевшая толпа прижала их друг к другу, супруга застонала и обмякла, закатив глаза, — видимо, ударила раненую ногу.

И тут толпа вздрогнула, ахнула, и давление ослабло, по ступеням покатились камешки, струйкой потек песок вперемешку с известкой. Есть! Проход раскопан! Спасение!

Гарик похлопал супругу по щекам, зашептал в ухо:

— Очнись, Лена, давай, моя хорошая, мы спасены!

Супруга всхлипнула и распахнула веки.

— Помогай мне, надо наверх, надеюсь, мы успеем!

Лена заработала конечностями, забыв и о боли, и о ранении.

Люди по одному протискивались в узкий лаз, полицейские не выдержали натиска, внизу орали и хрипели, захлебываясь кровью. У чудовищ были когти и зубы, у людей — ничего, лишь жажда жизни. Гарик старался не слушать вопли, не обращать внимания на запах крови. Лену трясло, его — тоже.

И вот их очередь. Лена бросилась в лаз меж двумя бетонными плитами… и застряла. Девчонка с розовой челкой выматерилась, глядя на ее мясистые ноги и толстый зад. Пока это не сделал кто-то другой, Гарик поставил на зад жены ботинок и с силой толкнул. Лена взвыла, но-о счастье! — пролезла.

Следом за ней Гарик вывалился в темный вестибюль, схватил ее за грудки, поставил на ноги.

— Бежим!

— Не могу-у, бо-ольно! Помоги мне, я сейчас сознание потеряю! — заскулила она, повиснув на его шее.

Пришлось одной рукой держать супругу, второй — подсвечивать телефоном путь.

Кое-как поднялись по ступенькам, миновали длинный коридор и уперлись в новый завал. Лена завыла, ее крик слился с отдаленными воплями несчастных, раздираемых людоедами.

Воцарилась тишина. Люди сбились в кучку, замерли, их хриплое дыхание эхом носилось по опустевшим коридорам. И вдруг Гарик различил наверху мерный рокот и крикнул:

— Всем отойти от выхода — подмога!

В этот момент зарокотало сильнее, обвал двинулся, еще двинулся и с грохотом обрушился внутрь вестибюля, лавиной увлекая тех, кто не внял мудрому совету. Яркий свет резанул по глазам, в лицо дохнуло жаром. Лена заломила руки и рассмеялась.

Проморгавшись, Гарик различил в образовавшемся проломе два силуэта — мужчину и женщину, они стояли против света, и невозможно было рассмотреть детали. Толпа с воплем облегчения хлынула на свободу, к непривычно-желтому, с черными разводами небу. Не до конца веря в спасение, Гарик обхватил Лену поудобнее и устремился к выходу, подгоняемый рыком прорвавшихся людоедов.

Здесь нужно не поскользнуться на сыпучке, тут — чуть-чуть подтянуться, подтолкнуть неповоротливую Лену. Мужчина у края склона — высокий, плечистый — протянул ей руку, вытащил…

— Игорь? — пощечиной ударил знакомый голос — Гарик встрепенулся, взглянул на женщину и ослабел: Яна.

Чумазая, со спутанными волосами. Живая. Милая, родная Яночка. В глазах — и слезы, и радость, на губах — улыбка. Тянется навстречу, рука — в машинном масле и ссадинах.

— Это еще кто? — воскликнула Лена, вытаращившись на Яну.

— Яна Александровна, майор полиции. Приходилось сталкиваться… по работе, — оправдался он, пряча взор.

— По работе, значит, — проворчала Лена, уперев руки в бока. — Знаем мы твою работу, старый потаскун!

— Это не то, о чем ты подумала, — отрезал Гарик, наблюдая, как блекнут глаза Яны, и вот уже нет в них радости, и слез нет…

Отворачивается, улыбается криво, смотрит в сторону. А что было делать? Лену бросить — раненую, беспомощную?.. Она ведь жена, он обязан ее защищать. И дети…

«А ведь Яна специально сюда приехала — ради меня», — пришла запоздалая мысль. Гарик проследил направление ее взгляда и оцепенел: на месте дороги был провал, похожий на воронку, там что-то возилось. Или показалось? Он прищурился, вглядываясь в горы битого стекла и кирпичей: нет, ничего.

— Вот, значит, она какая, — бурчала Лена и пятилась к воронке, сжимая кулаки. — Не то, что я подумала! Козел ты! Если это не так, скажи ей, что она для тебя — ноль, пустое место!

Янин помощник встрепенулся и прошил очередью появившегося людоеда — тот заревел и на пузе уполз в вестибюль. В этот момент из развалин в воронке метнулась туша, Гарик не успел толком рассмотреть, что это — блестящая на солнце броня, изогнутые лапы с когтями, разинутая пасть, увенчанная двумя рядами острых зубов…

Время замедлилось. Пасть медленно смыкалась на бедрах Лены, а Гарик стоял, парализованный, не в силах сдвинуться с места. Он разинул рот, но не успел ее предупредить, а Яна выстрелила, только когда Лена закричала и захрустели ее кости.

Это был дракон. Не дракон даже — огромная ящерица наподобие варана. Сжатая его челюстями, билась в агонии Лена — неважная жена, но талантливый человек. По чешуйчатым губам твари лилась кровь вперемешку с жировой тканью.

Пули не причиняли твари вреда. Выскочила еще одна ящерица размером с корову. Хрясь — сомкнула челюсти на Лениной голове…

Удар — Яна отвесила Гарику пощечину и поволокла его к бульдозеру, стоявшему неподалеку.

Навалилось отупение. Гарик сжал виски и замер на сиденье рядом с Яной, ее помощник полез за руль.

В ушах стоял предсмертный крик супруги и хруст костей.

— Едем в Люберцы, — со вздохом скомандовала Яна водителю.

Сначала Гарик не понял, почему именно в Люберцы, а потом сообразил — Яна знала, где он живет, и везла домой, к детям.

МИХАИЛ.

Смерч приближался. Гремел, выл и рычал. Мику удалось разблокировать перекошенную дверь подъезда и прикрыть ее. Щель осталась, но не очень широкая. Прижимаясь к стонущему другу, Мик наблюдал, как смерч, подобно ненасытному великану, отламывает от домов куски, с корнем вырывает липы и оправляет в ненасытную утробу. Мик видел его черное вращающееся тело и фургон, вертящийся, будто щепка. Хлоп — врезалась в стену замороженная курица, шмяк — еще одна. Мик лег сверху на Годзиллу, прижимая его своим телом к полу.

Смерч засасывал мелкие обломки, и Мик понимал, что дверь вот-вот не выдержит, он сгинет в мясорубке, но все равно продолжал бороться. Смерч тянул за рубашку и джинсы, уговаривая прекратить борьбу. Все равно бесполезно, сдавайся, парень, ты проиграл.

Нет! Мик зажмурился и уткнулся в Борьку.

Когда он понял, что смерч прошел стороной, долго не мог разжать сведенные судорогой пальцы. Сел, размазал грязь по мокрому от пота лицу. Кровь молотом била в виски, во рту пересохло. Воды. Он должен найти воду.

Вот только — волки… Тащить Борьку через пустырь — связать себя по рукам и ногам, наверняка угробить друга.

Мик тронул Годзиллу за плечо. Борька дышал совсем мелко и не часто, и на прикосновение не отреагировал. Нужно быстренько сбегать на разведку, отыскать воду, хотя бы лужу…

— Борь, я за водой. Я тебя закрою. А ты дождись меня.

Ответом Мику был вой ветра.

Мик выбрался в пекло, закашлялся — медленно оседала, скрадывая очертания предметов, пыль. Он навалился на дверь всем весом, створка скрипнула, но поддалась, и вскоре Мик запечатал вход в подъезд. И только тогда он позволил себе задрать голову и осмотреть дом — от пятиэтажки Годзиллы осталось полтора этажа и только два подъезда. Кто-то звал на помощь, но Мик не мог разорваться и не в силах был спасти всех.

Он решил идти к своему дому. Там в цокольном этаже магазинчик, и можно будет достать воды, а то и найти дружественных взрослых и сильных людей. «Ты это прекрати, — велел себе Мик, — ты, Михаил Игоревич Шилов, нынче сам — взрослый и сильный. По нашим временам все, кто выжил, — взрослые и сильные. Так что топай, на Бога надейся, а сам не плошай».

Первый шаг в неизвестность дался с трудом. Смерч превратил знакомый как пять пальцев район в замусоренный пустырь. Оранжевое небо усиливало ощущение нереальности, но Мик был начеку и не поддался подлой мыслишке — мол, это все сон. Нет уж, фиг уж. Он руки не опустит, не станет сидеть и ждать.

Он обязан помочь Годзилле, а потом — и маме, и папе, и даже дуре Надьке, пусть она и зараза, но сестра же. Девушка.

Мик шел, и обломки, осколки, камешки хрустели под ногами. Он вертел головой, видел удаляющиеся веревки смерчей, слышал смолкающий гул, отдаленный вой.

Казалось, что кто-то, скрытый поднятой пылью, крадется следом.

Кто-то дышит в спину.

Кто-то ждет, когда ты споткнешься.

Мик подобрал обломок жерди с торчащими во все стороны, как кости из Борькиной ноги, гвоздями. Подумал — и в правую руку взял половину кирпича. Кто бы ни дышал сзади — Мик примет бой. Хорошо, если это напуганная собака, большая напуганная собака, потерявшая хозяев. Плохо, если человек — крадущийся в пыли не может быть другом. Совсем худо — если волк.

Откуда взяться волкам в Люберцах?! Да оттуда же, откуда землетрясению, смерчу, жаре. Из преисподней, из параллельной вселенной — не важно. Мик слышал, как они выли, заглушая торнадо. А значит…

Ближе к его дому на пустыре стоял смутно знакомый фургон. Мик присмотрелся — тот самый рефрижератор, который смерч таскал. Надо же. Приземлился. Сейчас из него выйдет девочка Элли и всплеснет руками: старую ведьму раздавила.

Мик почему-то остановился и только через несколько секунд понял, почему сработал инстинкт: рефрижератор окружили тени. Твари на четырех ногах, похожие действительно на собак, вот только спины их подозрительно отблескивали, будто панцирем покрытые, да и большие слишком для псов. Как их обойти?

Может быть, волки унюхали курятину и просто собрались перекусить? Мик осторожно огляделся, выискивая пути обхода. И в этот момент у фургона, в каких-то жалких ста метрах, началось движение.

Сперва из рефрижератора выскочила и понеслась к трансформаторной будке тоненькая черноволосая девушка, лохматая до невозможности, в изодранной грязной одежде. Она мчалась мимо волков, высоко вскидывая колени и энергично работая локтями. Видно было, что бегать девушка не умеет, но страх придал ей сил. Мик открыл рот, чтобы крикнуть, — и прикусил язык. Нет. Если она успеет, проскочит перед мордами растерявшихся волков, у нее появится шанс. Отвлеки ее Мик — она споткнется, запоздает, и тогда ничто не поможет, не на жердь же и кирпич надеяться.

Все происходило считанные секунды. Из фургона вывалилась и, прихрамывая, ломанулась следом за черноволосой другая девушка — коротко стриженная, плотная, знакомая до боли.

Надька.

А черноволосая — Василиса, ее подружка, которую Надя в грош не ставила, вечно вытирала о нее ноги. А Васька — безответная, тихая. Вот и сейчас Надя отправила ее вперед, чтобы оценить опасность.

Ваське оставалось пробежать совсем немного.

Надя внезапно остановилась, развернулась и припустилась прочь от будки и подруги, к их дому, проступающему сквозь пелену пыли высоким силуэтом. Мик замер. Волки замерли. А потом один из них, самый здоровый, шагнул к Надьке.

И стая кинулась. Мик стоял, не в силах сдвинуться с места. Васька достигла трансформаторной будки и теперь билась в дверь, не оглядывалась, пока волки не завыли. Вой подхлестнул Мика. Размахивая жердью и потрясая кирпичом, вопя что-то среднее между «Беги!» и «Обернись!», он бежал к сестре.

Надька обернулась. Она была слишком далеко, деталей не рассмотреть, но Мик почему-то знал: глаза ее побелели, губы приоткрылись. Надя споткнулась, упала на четвереньки, сделала несколько прыжков, не хуже, чем ее преследователи, снова упала, перекатилась на спину, увидела оскаленные пасти прямо перед собой, вскочила, выхватила что-то из-за пояса, взвесила на руке, запустила в вожака.

Мик все бежал. Медленно, словно в дурном сне. Краем глаза он заметил, как, подобрав обломок камня, спешит к подруге Васька.

Вожак мотнул головой, будто отгоняя волка. Надин удар не причинил ему никакого вреда. Вожак запрокинул громадную башку и снова взвыл. Заорала Васька. Тонко, пронзительно завизжала Надя. Мик не успел — кольцо волков сомкнулось вокруг нее. Взмыла вверх в последнем призыве рука… Хруст. Чавканье. Их слишком много, они не наедятся.

— Уходи! — заорал Мик Ваське.

Она, кажется, не поняла. Подбежать, выкинуть кирпич, чтобы ухватить Ваську за руку, потащить за собой — думать было некогда, а то Мик не стал бы рисковать. Оглушенный гибелью сестры, он волок за собой ревущую чужую девушку, волок обратно, к закрытому подъезду, к Годзилле.

Бегут за ними? Преследуют? Загоняют?

Не оборачиваться. Обернись — и ужас лишит тебя сил, мужество покинет твою душу. Земля прыгала под ногами и била в пятки, Мик оступался, Васька висла на нем, мешала, жердь со свистом рассекала воздух. Пот заливал глаза, даже горячий ветер не успевал его высушить. У подъезда Мик отпустил Ваську, дернул дверь за ручку — снова заклинило, не открыть.

Васька скулила. Мик, не оглядываясь на нее, снова дернул створку, просунул жердь в образовавшуюся щель, нажал — жердь хрустнула, но дверь поддалась.

Нервы у Мика не выдержали. Он схватил жмущуюся к его ногам Ваську, запихал в подъезд и с трудом протиснулся следом. Теперь успеть бы закрыть. Изнутри тяжелее, нужно тянуть, а дверная ручка может оторваться. Заорав, Мик дернул ее.

И створка захлопнулась легко, будто смазанная и идеально подогнанная. Никто не бился в нее с другой стороны. Никто не царапал когтями.

Заполошно дышала Васька, тяжело, с присвистом. У нее же астма, Надя ее так и называла — «моя астматичка» или, под настроение, «дохляк». Мик сел и прислонился к двери. Легкие драло изнутри, щеки пылали; казалось, сердце разорвется, не выдержит бешеного ритма.

Мик не знал, сколько времени прошло, но свистящее дыхание Васьки сменилось рыданиями — тихими и такими безнадежными, что у самого Мика моментально перехватило горло. В полутьме подъезда перед глазами его стояла Надина рука, вскинутая к небу — с последней ли просьбой о помощи, с мольбой ли о легкой кончине или с проклятием выжившим?

— Она… меня спасала… вперед… а сама раненая была… И волки на нее… От меня уводи-ила! — Васька подползла к Мику, обхватила руками за шею и зашлась в плаче.

Насчет «от меня уводила» у Мика было другое мнение. Сестренка хотела использовать подругу как «отмычку», но вот просчиталась… Хотела. Просчиталась. И теперь ее нет. Нет сварливой, подлой, стервозной, эгоистичной Надьки. Нет сестры, покупавшей Мику сигареты, угощавшей пивом — в первый раз в жизни, тайком! Нет девчонки, рыдавшей в своей комнате, когда мама с папой ссорились.

Мик был младшим, но сегодня это не имело значения, он должен был, обязан защитить слабую сестру.

Он не смог спасти ее. Должен был — и не смог. Надька выживала сама, пока Мик тащил Годзиллу.

— Погоди, — прервав сеанс самобичевания, попросил Мик Ваську. — Да заткнись ты! Тихо!

Васька замолчала, только вздрагивала всем телом. Но дыхания Борьки все равно не было слышно. Мик отпихнул девушку и кинулся к другу, упал рядом на колени, прижался ухом к груди — тихо. Проверил пульс на шее — его не было, живчик не бился. Да нет, ерунда, Мик просто не умеет, он ни разу не проверял пульс, он и на анатомии…

— Годзилла! — Мик тряхнул друга за плечи, Борькина голова безвольно мотнулась. — Боря! Боря же!

Друг молчал. Тогда Мик решился на последнее средство — он с силой стукнул Борю по изувеченной ноге. Годзилла не пошевелился. Мертвые не чувствуют боли.

Мик долго еще сидел у трупа Борьки. Потом поднялся и Ваську заставил встать.

— Всё. Всё, я сказал! Прекрати истерику! Наше дело — выжить. Кому сможем помочь — поможем. Поняла? Всё. Потопали на второй этаж, оттуда улицу видно. Сопли подбери. — И добавил тише: — Мы их еще оплачем. У нас еще будет время всех оплакать.

ЯНА.

Буря улеглась. Москва лежала в руинах, присыпанная пылью и пеплом, вдоль дороги сохранились лишь фундаменты. Яна с безразличием обозревала окрестности, словно так было всегда. Словно совсем недавно здесь не играли дети в песочницах, не жили люди, которые работали, страдали, любили друг друга. Ее не интересовало, что случилось с остальным миром, потому что ее мир рухнул, сгорел и не осталось ничего — ни воспоминаний, ни сожалений.

Слева за рулем кусал губы молчаливый Максим, думал о дочери в далекой Рязани. Слева хмурился прижатый к дверце Гарик… Игорь. Нет, Игорь Владимирович, у которого дети в Люберцах. Яна смотрела в его глаза и видела разрушенный город, провалы окон и обвалившиеся балконы.

Свернули с трассы, и бульдозер вгрызся в завал. Теперь ехали медленно, приходилось прокладывать себе путь. Людей почти не встречалось, зато попадались волки в панцирях, огромные ящерицы и полуголые людоеды-мутанты. Пугаясь железного монстра, они спешили укрыться в развалинах.

Вскоре обнаружилась колея от другого смерча, по ней и поехали. Гарик хватался за голову и грыз ноготь — колея вела к его дому.

С колеи повернули во дворы, миновали покореженный фургон, и Гарик трясущейся рукой указал на относительно целый дом:

— Здесь!

Максим заглушил мотор, соскочил на землю с автоматом наготове, Гарик тоже спрыгнул, и тут до слуха донеслось:

— Помоги-и-ите! На по-о-омощь!

Гарик рванул на крик, и Яна разглядела на втором этаже полуразрушенной хрущевки мальчишку.

— Мишка! — задыхаясь, кричал Гарик, бегущий к сыну.

— Папка! — перешел на фальцет мальчишка, соскочил вниз и, прихрамывая, рванул к отцу.

Со второго этажа свесилась, опасливо глядя на людей, зареванная черноволосая девушка.

Посреди заваленного мусором двора отец и сын обнялись. Мальчишка рыдал в голос. Из подъездов высыпали люди — усталые, грязные и напуганные.

И вдруг на землю упала тень. Люди вскинули головы и поспешили в убежища: по небу плыл огромный… Корабль? Пластина? Платформа? Колени Яны подогнулись, и она села, прижав ладони к щекам.

Пришельцы? Так вот кто во всем виноват! Яна зажмурилась, ожидая, что сейчас, как в фильме, откроются люки на плоском дне и вниз устремятся бомбы. Прошло бесконечно долгое мгновение. Платформа медленно плыла. Люди испуганно наблюдали за ней, как бандерлоги за Каа. Но ничего не случилось: Каа был сыт. Или он не питался бандерлогами, ему было нужно другое.

Платформа улетела, исчезла в черном дыму на юге. Яна поднялась. Глянула на Максима, застывшего с сигаретой в руке. Сигарета сгорела до фильтра и осыпалась. Подошел Гарик с сыном. Надо же, какое сходство: Гарик в миниатюре, на тридцать лет моложе.

— Держи. — Яна сунула Гарику автомат.

— А ты? — вскинул брови он.

— Вот еще патроны, возьми. Экономь. Отыщи «УАЗик» и уезжай из города. — Она развернулась и похлопала Максима по плечу. — Поехали, что ли?

Вдвоем они зашагали к бульдозеру.

— Яна! — прокричал Гарик вдогонку. — Яночка, ты нужна мне!

— Я должна уехать, — отозвалась она, замерев у двери бульдозера. — Я нужна слишком многим. Тем, кто остался в метро и под завалами домов. У меня есть оружие, у них — нет. Цивилизованность сделала нас беззащитными. Мы должны научиться выживать и помочь другим. Извини, Гарик. Прощай.

В зеркале внешнего обзора отражались две удаляющиеся фигуры. Максим жевал ветку и молчал. Теперь Яна понимала его мотивы: он вел себя как человек, которому нечего терять.

Иван Магазинников. ТЕХНИКА ВЫЖИВАНИЯ.

Манис вскинул голову, услышав подозрительный звук, и уставился в одну точку. Источник шума приближался к нему. Ящер недовольно фыркнул и, склонившись, вырвал из бока поверженной добычи еще один кусок. Кем бы ни было существо, идущее сюда, делиться с ним манис не собирался.

Вскоре из-за холма показалась высокая фигура. Ящер поднял голову. Существо было еще слишком далеко, и он продолжил трапезу, снова вцепившись в окровавленную тушу. Но тут что-то очень горячее ударило его в бок, опрокинув на песок.

Раненый ящер тяжело дышал и даже не повернул головы, когда рядом раздался жуткий рев. Неоднократно во время своих скитаний он слышал этот рев, напоминавший ему о годах мучений и плена. Обычно манис старался держаться подальше от существ, издающих такие звуки, но сегодня ему не повезло.

Рев вдруг утих, сменившись угрожающим рокотом.

— Отличный выстрел! Почти в сердце с шести сотен шагов. Правда, вряд ли ты сможешь оценить такую точность, чешуйчатый.

Ящер из последних сил повернул голову в сторону подошедшего человека. Мелькнула яркая вспышка отраженного металлом света, и из перерезанного горла маниса хлынула кровь.

— Вот так-то оно лучше будет, — хмыкнул человек, пряча кинжал в ножны. — Ну, и кто из вас будет повкуснее, а?

Разумеется, ни мертвый манис, ни его истерзанная добыча на этот вопрос не ответили. Недолго думая, человек с кряхтеньем ухватил ящера за лапы и одним сильным рывком забросил его в сендер. Следом отправилась и вторая туша — чего зря добру пропадать?

Снова взревел мотор, сендер покатился дальше, набирая скорость…

* * *

Его звали Тоха Курс. Ничем не примечательный юноша лет двадцати — двадцати трех, с коротким ежиком темных волос и парой шрамов на нижней губе. Еще некоторое время назад он слыл одним из лучших харьковских оружейников стрелкового цеха, но… Всем, что у него было, начиная от репутации и заканчивая мастерской и оборудованием, Тоха пожертвовал ради клочка бумаги, лежавшего сейчас во внутреннем кармане потертой кожаной куртки. Даже не бумаги, а ткани, на которой от руки была нарисована карта. И эти едва различимые, уже почти выцветшие линии, по мнению оружейника, стоили очень, очень многого. Чтобы карта попала к нему в руки, уже погибли два человека, и неизвестно, сколько еще крови прольется, прежде чем он доберется до цели. Цели, отмеченной на карте едва заметным крестиком.

Когда прозвучала названная клиентом цена, оружейник не колебался ни секунды, прекрасно представляя себе возможные последствия. Тогда он еще тешил себя этим словом: «возможные». Торговля ракетными установками была строжайше запрещена, и уж тем более было неосмотрительно передавать такое оружие представителю топливных кланов. Но… даже понимая, что это навсегда закроет перед ним ворота Харькова, Тоха крепко пожал руку маленькому человечку с бегающими крысиными глазками, тем самым скрепив сделку.

Человечек сказал, что работает на топливные кланы. Возможно, так оно и было. Ракетная установка — весомый аргумент в клановой борьбе за власть, но ни один вменяемый головорез — а именно такие обычно и стояли во главе кланов — не упустит возможности наложить лапу на сокровища допогибельных времен. А это значило, что у Тохи есть конкуренты.

Тем не менее он был уверен, что сокровища находятся на месте, потому что человек с бегающими глазками сразу предупредил: они охраняются самым надежным сторожем — некрозом. Вряд ли у кланов были способы проникнуть в зараженные области, так что о сохранности клада можно не беспокоиться. По крайней мере до тех пор, пока Тоха до него не доберется.

— Мы едем-едем-едем в далекие края, — напевал себе под нос оружейник, спокойно всматриваясь в даль сквозь грязное лобовое стекло. Полоски стали сверху и снизу прикрывали его, оставляя для обзора узкую щель. Как и любой обитатель Пустоши, Тоха ценил безопасность куда выше комфорта. Сейчас он наслаждался свободой и чистым воздухом — и того и другого так не хватало на подземных улицах Харькова.

Путь предстоял неблизкий, так что оружейник остаток своих сбережений потратил на припасы, большую часть которых составляли вода, куски вяленого мяса и сухари. Дешево и сердито, как говаривал одноглазый оружейник Макс, чьи мастерские находились неподалеку от цеха Тохи. Правда, калека так отзывался о рыжей шлюхе Тосе — та и впрямь была на редкость злобной стервой, зато и брала за свои услуги не в пример меньше прочих жриц любви. Но ни истосковавшемуся по женской ласке старине Максу, ни Тохе в данной ситуации выбирать не приходилось…

Мощный двигатель ревел, унося сендер в глубь пустыни. Где-то там, впереди, была узкая полоса леса, словно врезающаяся в пески… В обычных условиях этот беззащитный клочок растительности погиб бы, не устояв перед суровой стихией, если бы не покровительство некроза, подмявшего его под себя.

Именно там и находилось то, ради чего Тоха с легкостью отказался почти от всего, что у него было. Впрочем, у оружейника еще оставались голова и руки, и он был уверен в том, что делает. По крайней мере ему самому очень хотелось в это верить. Но сначала нужно было добраться до места, что в одиночку было не так-то просто.

Поначалу Тохе везло, он практически никого не встречал на своем пути. Едва заметив вдалеке что-нибудь подозрительное, тут же углублялся в пустыню. Благодаря предусмотрительно установленным широким шинам сендер мог проходить и через сыпучие пески, и через скалистые «наросты», что позволяло оружейнику избегать нежелательных встреч, не будучи привязанным к наезженному тракту или плотному грунту, без которых не обойтись, путешествуя на обычном сендере или тяжелом, неповоротливом самоходе.

Однако долго так продолжаться не могло, и на четвертый день пути, пытаясь объехать клубок разбуженных шумом мотора песчаных змеев, Тоха едва не лишился колеса, напоровшись на обломок скалы. Зато благодаря этому он и приметил ящера с добычей. Собственных припасов было еще немало, но наслушавшийся россказней пустынных бродяг Тоха старался использовать любую возможность расширить рацион.

— О, сюрприз! — увидев вдалеке частично заваленный самоход, прокомментировал оружейник.

Судя по характерным емкостям, примотанным к бортам, мобиль собирался в дальний поход. По крайней мере водой его владельцы запаслись основательно.

— Так-так… Кто бы ни напал на них, воду даже не тронули…

И действительно — неизвестные нападавшие не только не уволокли контейнеры, но даже не продырявили их, чтобы спустить воду, как обычно поступали мародеры.

Как бы там ни было, оружейник решил присвоить несколько контейнеров, если, конечно, внутри действительно вода, причем пригодная для питья. Он вывернул руль, направляя сендер к разбитому самоходу.

Когда до вожделенной добычи оставалось метров сто, Тоха почуял неладное. Ему показалось, что он слышит тихий мерный рокот и чьи-то голоса. И к сожалению, ни предчувствие, ни слух его не обманули: вдруг взревели двигатели, в некоторых местах песок словно взорвался, а из-под него вылетели бронированные сендеры, на которых сидели вооруженные люди. И они ехали прямо к нему! Тут даже пятилетний ребенок понял бы, что угодил в засаду. Тоха был чуть постарше и посообразительнее, а потому до пола вдавил педаль газа.

На каждом из четырех сендеров, помимо водителя, сидели еще по два-три человека, и все они были вооружены. Бандиты взяли оружейника в кольцо, теперь нужно было прорываться с боем.

Собственно, этим он и занимался. Проклиная все на свете, Тоха нагнулся, предварительно убедившись, что на пути нет помех, и сунул руку в спрятанный под сиденьем ящик. Вытащив оттуда гранату, он зубами выдернул чеку и приготовился к броску, направив свой сендер в сторону ближайшего мобиля противника. Нападавшие не стреляли: то ли не думали, что одинокий водитель может доставить им какие-то неприятности, то ли не хотели повредить Тохин груз и сендер.

Бросок оказался на редкость удачным: ударив в бронированный лист на капоте, граната отскочила и покатилась прямо в кабину. Сначала взрыв словно вдавил несчастный мобиль в песок, а потом разметал по окрестностям ошметки металла вперемежку с плотью и горящими кусками ткани.

И тогда зазвучали первые выстрелы, пули зацокали по стальному щитку, прикрывавшему заднюю часть сендера Тохи. Но было уже поздно — беглец вырвался из окружения. Благодаря более мощному мотору и тому, что он нес только одного человека, мобиль Тохи сильно вырвался вперед, и вскоре преследователи исчезли из виду. Вероятно, поняли, что сегодня не их день, и вернулись назад — хоронить погибших и снова устраивать засаду на тех, у кого жадность окажется сильнее осторожности, а транспорт помедленнее, чем у слишком ловкого оружейника.

— Уррроды, — отвесил «комплимент» Тоха, когда что-то обжигающее ударило его пониже правого плеча с такой силой, что он едва удержал руль.

Пуля вошла чисто и засела в мягких тканях. Глубоко, но в целом он легко отделался. Отъехав подальше, Тоха убедился, что пулю самостоятельно извлечь никак не получится, а потому он просто обработал рану, перевязал ее, как смог, и забыл. Боль была терпимой, со временем он и вовсе свыкся с ней, стараясь лишь не нагружать правую руку.

Оставшиеся дни пути были не такими напряженными: пару стай песчаных шакалов оружейник отогнал с помощью световых и шумовых гранат, а косяк катранов заметил издали и объехал его, дав крюк в несколько километров. Будучи выходцем из подземного задымленного Харькова, он наслаждался простором и чистым воздухом. Но чем ближе была цель, тем больше нервничал оружейник. И вот на горизонте замаячило мрачное пятно.

Некроз. Хотя с такого расстояние мало что можно было разглядеть, Тоха словно чувствовал мрачную, гнетущую атмосферу пораженного неведомой болезнью места. И именно туда ему предстояло отправиться, чтобы получить свой приз. Или, скорее, отбить его у некроза.

Последняя пара километров далась нелегко. Вокруг зарослей, частью не затронутых некрозом, разгуливали панцирные волки. Чтобы избежать встречи с ними, Тохе приходилось постоянно петлять и снова углубляться в пустыню, рискуя повредить автомобиль — вокруг этого жуткого «оазиса» из песка торчали проржавевшие остовы мобилей и непонятных конструкций, то и дело норовящих проколоть колесо или пропороть днище. Когда сендер подпрыгивал, Тоха болезненно морщился и хватался за раненое плечо.

Наконец удалось отыскать укромное место. Оружейник загнал сендер в развалины и, укрыв брезентом, старательно закидал его песком, спрятав от чужих глаз. Затем вытащил из контейнера с инструментами свое «секретное оружие», с которым он намеревался победить некроз и забраться в самое его сердце — туда, где находился военный оружейный склад с тех времен, когда слово «некроз» имело совсем иное значение, а человеческая цивилизация переживала расцвет, пусть и стояла при этом на краю пропасти, которую сама же и создала.

Составитель карты утверждал, что хранилище осталось нетронутым некрозом благодаря металлической броне, предназначенной для защиты от такого оружия, которое даже в самых страшных кошмарах не снилось тем, кто родился после Погибели. По неведомым причинам противостоять некрозу могли только металлы. И именно это натолкнуло Тоху на мысль.

Около часа ушло у него на сборку. Из всяких трубочек, пластин и непонятных загогулин он собрал что-то похожее на высокие сапоги из алюминия и легких сплавов. К ним прилагался аналогичный комплект перчаток чуть длиннее локтя. По задумке Тохи, в таком снаряжении можно было передвигаться по некрозу и совершать там простейшие манипуляции, не опасаясь заражения. Даже странно, что такая элементарная мысль до сих пор никому не приходила в голову. Конечно, добиться одновременно и подвижности, и герметичности было нелегко, но эту проблему он решил с помощью металлизированной резиновой прокладки.

— Ну, удачи мне, любимому, да обойдут меня стороной некроз и прочие мерзости, — выдохнул Тоха и сделал первый шаг.

Он опустил ногу в металлическом сапоге на пузыристую корку, покрывавшую землю. Дальше продвигался с предельной осторожностью и в любой момент готов был дать задний ход, едва почувствовав неладное. Шаг. Еще шаг… Углубившись в пораженную область шагов на тридцать, Тоха оглянулся. Горизонт был чист, не считая останков сендеров да развалин, среди которых где-то был укрыт и его транспорт. Но оружейника не покидало смутное ощущение, что кто-то смотрит ему в спину. Из пустыни? Скорее всего. Если наблюдатель существует на самом деле, то в некрозе ему делать нечего — пятно старое, намного древнее, чем карта, нарисованная с десяток лет назад, так что все живое в нем давно уже стало частью некроза. Разве что кто-то находится в бункере?..

Отбросив посторонние мысли, Тоха зашагал дальше и вскоре вошел в лес. Разумеется, нормальных деревьев здесь давно уже не осталось, и приходилось следить, чтобы головы и плеч не коснулись бурые «лианы», свисавшие с покрытых наростами некроза ветвей.

Конфигурация пятна оказалась сложной, но бункер был обустроен в довольно приметном месте — в основании второго изгиба кривой, которую образовала полоса леса, вонзившегося в тело пустыни, — так что отыскал его оружейник практически сразу.

И первое, что бросилось ему в глаза, — это открытая дверь.

Конечно, она могла быть в таком положении уже не первый десяток лет — граница некроза обходила дверь стороной, — но есть ли тогда смысл соваться внутрь? Или дверь кто-то открыл совсем недавно?.. Еще один искатель сокровищ? В такие совпадения Тоха не верил, да и кто вообще сказал, что карта существует в единственном экземпляре?

Сняв с плеча винчестер, оружейник осторожно двинулся вперед. Конечно, надежнее было сначала отправить в проход пару гранат, но откуда знать, кто или что находится внутри? Закрепив один фонарь на плече, а второй на запястье, он двинулся в проем.

Шаг. Еще один… Что-то звонко тренькнуло под ногой, а потом раздался оглушительный взрыв, сопровождаемый свистом. Или свист, сопровождаемый взрывом?

Не раздумывая, Тоха бросился на пол, кувырком вперед уходя от возможной атаки. Едва не заорал от боли: удар пришелся как раз на раненое плечо. Перекатился и тут же крутанул вокруг себя винчестер, держа его за ствол, чтобы отмахнуться от того, кому вздумается сейчас напасть. Приклад шваркнул по стене, и Тоха вскочил, прижался к ней спиной, выставив оружие.

— Браво, браво, — сквозь «вату» в ушах различил он насмешливый мужской голос и хлопки.

— Ну, за язык тебе никто не тянул, — пробурчал оружейник себе под нос и выстрелил в том направлении, откуда звучал голос.

— Неплохая попытка, — раздалось совсем с другой стороны.

Тоха был наготове, и звук выстрела почти слился с голосом незнакомца.

А потом неведомая сила вырвала у него из рук винчестер и обрушилась на затылок. Последнее, что он услышал, были слова незнакомца:

— Слишком уж ты резвый. Полежи немного, поостынь…

* * *

В чувство Тоха приходил медленно и мучительно. Возвращаться в суровую реальность, где его наверняка поджидают больно дерущиеся голоса, не хотелось.

— Давай-давай, я же вижу, что ты уже очнулся, — подбодрил его успевший стать ненавистным голос.

Болела голова. Болело ушибленное плечо. И острая боль в шее не давала пошевелиться. Странно, туда его вроде еще никто не бил. Ушибся при падении?

Оружейник коснулся шеи рукой. Пальцы нащупали подозрительную припухлость, засохшую кровь и… швы?

— Вижу, ты уже нашел мой подарок.

— Что это? Что ты сделал со мной?

— Не волнуйся, ничего серьезного. Разумеется, только в том случае, если ты будешь тщательно выполнять все мои инструкции и не сделаешь какую-нибудь глупость.

— Что тебе от меня нужно?

— Ага. Значит, ты умеешь не только кувыркаться да палить во все подряд, но и немного соображаешь. Кстати, прими поздравления — с сапогами это ты здорово придумал. Молодец.

Похвала не произвела на оружейника впечатления, в отличие от облика говорившего — наконец-то спала пелена перед глазами, и Тоха смог осмотреться.

Он находился в бункере и был привязан к стулу. Правая рука была примотана за спиной и довольно крепко. Шагах в пяти перед ним стоял высокий худой мужчина лет тридцати пяти — сорока. Впрочем, может, и помладше, но лоб его уже прочертили глубокие борозды, а волос коснулась седина — в этом мире старость приходила рано, да и смерть не особо задерживалась. Лоб широкий, подбородок твердый, взгляд уверенный и чуть насмешливый. На мужчине был длинный потрепанный плащ, а в руках он держал винчестер Тохи.

— Хорошая вещица… Сам над ней поработал? — поинтересовался незнакомец.

Оружейник не ответил.

— И разумеется, ты мне не скажешь, почему у меня он не стреляет, а?

Снова тишина.

— Молчишь? Ну и ладно… А ведь ты должен быть благодарен мне.

— За что?

— Ну, во-первых, я спас тебя от смерти. Твоя рана — воспаление уже начиналось. Один, в пустыне… Ты был обречен.

— Болит, — слегка поведя плечом, прокомментировал оружейник.

— Пулю я оставил, пусть будет вместо напоминания. Да и обезболивающее не стал попусту переводить, все равно ты был в отключке. Но в остальном можешь не беспокоиться.

— А во-вторых?

— Тебе не нужно бегать по бункеру и тащить на себе через некроз кучу железа, которое здесь хранится. Если будешь паинькой, я все сделаю за тебя.

— Ладно, сдаюсь. Я сейчас не в том состоянии, чтобы разгадывать загадки. Рассказывай.

— Эх, ну что за молодежь нынче пошла? Никакой благодарности. — Незнакомец с деланным сожалением покачал головой. — Хорошо, слушай. К одному из шейных позвонков у тебя прикреплен взрывной механизм, который оторвет тебе голову ровно через две недели… или когда я нажму вот на эту кнопку. Я понятно излагаю?

— В голове шумит. Но общий смысл я улавливаю, так что продолжай.

— Твоя задача проста. Ты берешь посылку и доставляешь туда, куда я скажу. Разумеется, желательно успеть до того, как… — Незнакомец многозначительно коснулся своей шеи.

— А взамен?

— Взамен ты получишь сендер, набитый оружием из этого хранилища. Не волнуйся, я лично встречу тебя на месте, чтобы забрать посылку. Там я сниму взрывное устройство и отдам тебе оружие. По-моему, очень выгодная сделка, не находишь?

— Посылку? Самому себе?

— Скажем так, у меня есть другие дела, кроме как мотаться по Пустоши по всяким пустякам. К тому же с тобой она будет в большей безопасности. — Незнакомец резко умолк.

— А если я не соглашусь? Или просто не успею?

— Ну, тогда… бум! И мне придется подыскать кого-нибудь другого. Так что — по рукам?

— А можно еще вопрос?

Мужчина не ответил, но его молчание Тоха решил считать знаком согласия.

— Как ты попал в сердце некроза? И как узнал про хранилище?

— Не один ты у нас такой умный. В общем, так. Посылка уже ждет тебя в твоем сендере, поэтому поторопись. Свои вещи заберешь вон в том углу.

Дальше последовал подробный инструктаж, затем незнакомец развязал юноше вторую руку. Разумеется, оружейник сразу же попытался напасть, но тело ему еще плохо повиновалось, и цель с легкостью отмахнулась от неуклюжей атаки, отбросив Тоху вместе со стулом к стене.

— Не балуй, малец. А то ведь я ненароком могу и на кнопку нажать, — погрозил ему мужчина и вышел. — Сроку тебе — две недели, — вместо прощания донеслось из-за двери.

Первым делом Тоха бросился к своим вещам. Незнакомец не обманул: все действительно было на месте, даже деньги и карта. Потом оружейник осмотрел помещение. Одна бронированная дверь была надежно заперта и, скорее всего, вела в хранилище. А вторая, через которую вышел мужчина, вела в длинный коридор.

Еще пара дверей. За одной — подсобка с пустыми шкафчиками и разбитым в щепки оружейным ящиком. Некроз уже начал покрывать древесину бурым налетом, едва заметным, — значит, хранилище было разгерметизировано совсем недавно. Или кто-то хотел, чтобы Тоха думал именно так, и намеренно подбросил эти обломки. Возможно, даже использовав для этого его перчатки.

К сендеру он возвращался, не выпуская из рук оружия и постоянно оглядываясь: мало ли что? Покрытая некрозом земля мягко пружинила под ногами, и особенно старательно оружейник обходил наросты, похожие на пузыри, или пушистые полянки, словно присыпанные густой пылью. Не приведи Погибель, хотя бы частичка этого леса, запятнанного некрозом, коснется незащищенной металлом кожи или одежды.

Остановившись напротив развалин, где был спрятан сендер, но не покидая некрозного пятна, Тоха всмотрелся в песок. Два ряда следов. Один оставлен явно его «некроходами», а второй — сапогами предположительно того самого незнакомца. Вполне обычными сапогами… в которых можно разгуливать по некрозу?

— Интересно, что за посылочка меня дожидается… — Почесав шов на шее, оружейник направился к развалинам.

Он ожидал увидеть что угодно, но только не маленькую девочку, беззаботно лепившую куличики из песка с помощью его собственной чашки из нержавейки.

— П-привет, — только и смог выдавить из себя Тоха.

— Здравствуйте. — Девочка встала с колен и отряхнула платье. Потом, осмотрев свои грязные ладошки, спрятала их за спину и представилась: — Меня зовут Юля, мне пять лет.

— Очень красивое имя, — стушевался юноша. С детьми до сегодняшнего дня ему не приходилось иметь дел, и он понятия не имел, что нужно говорить.

— Это вы меня отвезете в Железный город? На этой машинке?

— Хм… В Железный город? Пожалуй, подходящее название для Арзамаса. Да, Юля, похоже, что так. По крайней мере, если тебя здесь оставил тот странный дядя в темном плаще. Кстати, как его зовут?

— Не знаю. Он сказал, что это секрет.

— Так-так, погоди. А где твои родители?

— Дяденька, а вы не будете меня ругать? — У крошки на глаза навернулись слезы.

— Эй-эй, а ну хорош сырость разводить! Ну конечно, я не буду тебя ругать. Если только ты не стащила что-нибудь из сендера.

— Из откуда? Такое слово смешное… Нет, я сама ничего не брала. Мне кружечку секретный дядя дал поиграть. У меня дома такая же была. Только беленькая, с цветочками.

— Дома? А где твой дом и где папа с мамой?

— Далеко. — Девочка вздохнула. — Я легла спать там, а проснулась уже тут. А мама и папа остались дома. И Лиза. И Мишутка. И кукла Даша. А здесь все другое, и мне страшно…

С каждым из этих странных имен голос девочки все больше дрожал, а потом она и вовсе разревелась. Не зная, что делать, Тоха просто прижал девочку к себе и начал гладить ее по голове. Пару раз он видел, как то же самое проделывала с внучкой тетка Зурья, жена старого оружейника с соседней улицы.

Хоровод мыслей кружился в голове юноши. Совсем не так представлял он себе результат поездки к старинному хранилищу. Раненое плечо, маленькая девочка и в придачу взрывное устройство в шее, которое может обезвредить один-единственный человек — по крайней мере, так он сам утверждал, — отличные трофеи, ничего не скажешь. Вместо горы оружия Тоха вынес из некроза лишь ворох новых проблем, не слишком совместимых с безболезненным существованием.

— Ничего, прорвемся. Из Харькова вырвался, из некроза вернулся — значит, и это сможем…

Таким образом Тоха неубедительно пытался подбодрить скорее себя, чем девочку, ставшую его нежданной попутчицей. И от того, сумеет ли он доставить ее вовремя к пункту назначения, теперь зависела его жизнь.

Когда Юля успокоилась, они двинулись в путь, а Тоха пообещал ей, что больше не будет ничего спрашивать ни о родителях, ни о далеком доме. Усадив девочку рядом, он укрыл ее куском ткани и старался вести сендер так, чтобы их не слишком трясло. Мало ли, еще укачает кроху… Но девочка держалась стойко. Вцепившись в поперечную перекладину, она с любопытством вертела головой по сторонам, словно все увиденное было для нее в диковинку.

— Эй, а это у тебя откуда? — Тоха заметил у Юли на шее темное пятно. Грязь? Синяк?

— Нравится? Секретному дяде тоже рисунок понравился. Только я не знаю, откуда у меня такой красивый рисунок.

— Рисунок?

Оружейник присмотрелся. Действительно, это была татуировка: шестеренка, внутри которой стоит человечек, раздвинув ноги и задрав руки. Еще одна загадка. Не слишком ли их много для одного дня? Ох, хлебнет он еще горя с этой девчонкой. Тоха ничего не знал о детях, кроме того, что они — источник неприятностей и проблем. И чем меньше ребенок, тем больше проблемы…

* * *

Путь к Арзамасу был неблизкий, но и времени «секретный дядя» дал ему впрок. Юля оказалась на удивление послушным и спокойным ребенком. Хотя, возможно, она была просто напугана и старалась лишний раз не злить «дядю Тошу». Девочка по-прежнему увлеченно разглядывала все вокруг и задавала вопросы. Сперва Тоха пытался отмалчиваться, но необходимость в общении пересилила, да и время за беседой летело быстрее.

Поначалу судьба была благосклонна к раненому оружейнику, в шее которого ждал своего часа смертельный заряд, то и дело напоминавший о себе острой болью. В такие минуты Тоха резко мрачнел и умолкал, а в его взгляде загорался недобрый огонек, заметив который, сообразительная девочка начинала вести себя так тихо, словно ее здесь и вовсе нет. Каждый час оружейник ждал очередной пакости от своенравной госпожи удачи и, разумеется, дождался…

На второй день пути на горизонте появились черные точки. Они не отставали и не обгоняли мобиль Тохи. И очень ему не нравились. И не понравились еще больше, когда стали стремительно приближаться.

Это были сендеры — оружейник поклялся бы чем угодно, что узнал парочку из них. Если зрение и память не обманывали, за ними гнались те самые мародеры, в чью засаду он едва не угодил в самом начале пути. Видать, сильно им приглянулся. Впрочем, особенно переживать не стоило — на сендере Тохи стояла модифицированная версия двигателя, почти в полтора раза мощнее обычного. Конечно, и топлива он кушал больше, зато можно было не опасаться погони… но не очередной засады!

Слишком поздно оружейник понял, что его просто загоняют, как обычного зверя.

Песок под колесами вдруг провалился, и Тохин сендер ухнул вниз. Яма оказалась неглубокой, но о том, чтобы вытащить оттуда машину самостоятельно, нечего было и думать. Да и мобили противников тем временем приблизились уже настолько, что можно было различить лица водителей. И оружие, которое присутствовало в избытке.

— Ну что, добегался, дружок?! — раздался крик. — А ты знаешь, что мы, пока за тобой гонялись, потеряли еще пару своих ребят, не считая тех, которых ты покрошил?

Тоха привстал, чтобы увидеть говорившего. Грузный мужчина средних лет с короткой бородкой сидел на капоте ближайшего сендера. На нем была черная кожаная куртка, расшитая не то бисером, не то жемчугом. И еще он единственный не держал оружия в руках. Похоже, это и был главарь шайки.

— А вы подбирайтесь поближе, я добавлю, — огрызнулся Тоха, жестом показывая Юле, чтобы она сидела тихо. В шее кольнуло, и он выругался сквозь зубы.

— Хм. А ведь неплохая идея! Как думаешь, у кого гранат больше? — отозвался предположительный главарь. — Но у меня есть мысль получше. Чем обмениваться гранатами, может, поменяемся чем-нибудь другим?

— Например? — Оружейник инстинктивно прикрыл собой девочку.

— Девчонка нам ни к чему, слишком мало на ней мяса, — рассмеялся бородач. — А вот твои сапожки мне приглянулись. Удобно небось в таких по некрозу разгуливать, а?

Тоха задумался. Выходит, они видели его в пятне. Наверное, нагнали, пока он находился в хранилище, и обнаружили сендер. Скорее всего, налетчики видели и того незнакомца с девчонкой. Интересно, почему они его не тронули?

— Эй, шустрый, ты там не уснул, случаем? — окликнули его хриплым голосом, который прозвучал намного ближе голоса главаря — задумавшись, Тоха и не заметил, как бандитские сендеры подобрались почти вплотную.

— Так что, по рукам? — снова взял слово главарь.

— Хорошо. А что я получу взамен?

— Разумеется, свою жизнь! Можешь убираться на все четыре стороны. Отдаешь сапоги, рассказываешь, что ты забыл в некрозе, — и проваливай. Ах да, и еще мне твой сендер понравился. Небось из рук харьковских умельцев вышел? Знатный мобиль. Его тоже оставишь.

Главарь раскатисто расхохотался, и остальные головорезы подхватили, залившись нарочито громким смехом.

А вот это предложение Тохе совсем не понравилось. Остаться на Пустоши без транспорта и без оружия — тут можно даже взрыва не дожидаться, а сразу в петлю лезть, чтобы не мучиться.

— Дяденька, берегитесь! — вдруг закричала Юля.

И тут же что-то больно стегнуло его по лицу. Тоха рванулся, но руки оказались прижаты к торсу. Сеть! Пока он болтал с главарем, сзади к нему подкрался один из головорезов и набросил сеть. А этот смех просто должен был отвлечь внимание оружейника и заглушить шаги…

Дальнейшие размышления были прерваны жестоким ударом в лицо. Юношу отбросило назад, и раненое плечо взорвалось болью от сильного удара о поперечную перекладину…

* * *

Очнулся Тоха, лежа на чем-то твердом, от того, что разом намок — кто-то окатил его водой. Протухшей теплой водой, мерзкой на вкус и вонючей. Или не водой.

— Ну что, ожил? Почти сутки провалялся, убогий. Тебя же вроде не шибко пристукнули, а?

Этот хриплый голос Тоха уже слышал, сидя в яме.

— Где я?

— В лагере, а где же еще? — удивился бандит. — Пока ты отлеживался, мы уже и приехали.

Оружейник попытался осмотреться, но свет больно резанул по глазам, и он снова зажмурился. Вдруг смрадное дыхание обдало его лицо, и у самого уха раздался хриплый шепот:

— Слышь, убогий, а может, откроешь мне свой секрет, а?

— Какой еще секрет?

— А то ты не знаешь? Наш техник не смог с твоим сендером управиться — не заводится, и всё. Атаман даже награду назначил тому, кто сумеет с ним разобраться. Ты мне свой секрет скажешь, ну и я тоже в долгу не останусь, а?

— Нет у меня никаких секретов. — Тоха мысленно ухмыльнулся. — Сдох мой сендер, когда в яму влетел.

— Ты мне тут не этого… не того!

Сильный удар в живот заставил оружейника скорчиться.

— Пакля сказал, что твой мобиль в порядке, а вся хитрость в энтой, как ее… в системе поджигания!

— Эй, Сиплый, а ну отойди от пленника! — раздался грозный окрик со стороны, и обладатель хриплого голоса отскочил от Тохи.

— Спасибо, — в пустоту отправил свою благодарность юноша.

— Это ты зря «спасибами» разбрасываешься, — хмыкнул новый визитер. — Привечай своего соседа. Надеюсь, вы подружитесь… Эй, Рыло, тащи сюда Двухголового! — рявкнул он кому-то в сторону, и зазвенело железо.

Тоха, приложив к глазам ладонь, глянул сквозь пальцы — так свет не слишком раздражал его. Через минуту оружейник смог увидеть и своего тюремщика, и того, кого тот назвал Двухголовым. Оказалось, это не просто прозвище: из широких плеч необычного соседа действительно торчали две обычные человеческие головы, похожие друг на друга, словно две песчинки.

— М-мутант, — только и смог выдохнуть юноша.

— Мясо… Свежее мясо! — раскатисто отозвался двухголовый и рассмеялся в обе глотки, протягивая к лежащему Тохе покрытые кровью руки…

* * *

Как выяснилось позднее, двухголового звали Дон-Гар, и он был неплохим парнем, пусть и со своеобразным чувством юмора. Человечину не ел, убивать не любил. Разве что жрал в оба горла и орал песни дуэтом. А так — нормальный такой человек… для двухголового мутанта, разумеется.

— Ты это… извини, что я тебя пугать полез, — почти по-детски шмыгнув носом, в десятый раз извинился он перед Тохой. — У меня это уже почти в привычку вошло. А то совсем тоска в этих клетках сидеть.

Обычно речь держала правая голова, у которой была рассечена бровь, а левая отмалчивалась или дополняла сказанное. Иногда они начинали говорить одновременно, перебивая или перекрикивая друг друга, а один раз даже затеяли спор — жуткое было зрелище. Кто из них Дон, а кто Гар, оружейник так и не запомнил.

— Ладно, забыли. Но вышло и впрямь страшновато. Две башки, руки по локоть в кровище…

— Ну, это я только работать закончил, даже руки не обтер. Кстати, занимался тем подранком, которого ты им сварганил. Нам его несколько дней назад привезли… Атаманский сынок, его все Умником зовут. Он у папеньки того… стукнутый немного, вот и прозвали. Привезли его, значит, и сразу ко мне. Я вообще удивился, как он живым до лагеря доехал: глаз выбит, брюхо все как решето. Я как раз сегодня из него последний осколок вытащил. В день по три-четыре штуки доставал.

— Погоди, так ты что у них тут, за лекаря будешь?

— Ну, как тебе сказать? Я такой же пленник, как и ты, — с моей-то харей… харями только в клетке и сидеть. Да вот только умею я кое-что, и за это мое умение атаман меня выкупил. А не то так и сдох бы на Арене. Нашему брату, если в плен попался, одна дорога… — Двухголовый мутант тяжело вздохнул.

— И что ты такого умеешь?

— Разговаривать сам с собой на разные голоса, — хохотнул Дон-Гар. — Ну а если серьезно, то могу пальцами из тела всякие инородные предметы доставать. Без ножа.

— Это как так?

— Если бы я знал. Выходит как-то… Даже шрамов не остается. Кстати, могу и пулю твою вытащить, как стемнеет — чтобы охрана не заметила.

— Пулю? — Оружейник машинально почесал швы, наложенные загадочным «секретным дядей».

— Хорошо засела, почти у кости. Да ты не боись — это почти не больно.

— А что там насчет атаманского сына? С чего ты взял, что это моих рук дело?

— Слыхал, как они засаду устроили, да вот только нарвались на любителя гранатами побросаться. А как тебя в лагерь приволокли, так Умник все и высказал, что о тебе думает и что с тобой сделает, как только на ноги встанет. Со всеми подробностями. Кстати, и девчонку твою он себе забрал. Дон, скажи.

— Не знаю, я тогда спал, — пробурчала вторая голова.

Юля! А Тоха ведь уже и забыл про нее!

— Девчонку? Неужели жива еще? — как можно равнодушнее поинтересовался он. Особых причин доверять двухголовому у него не было.

— С утра еще бегала, кажись, руки-ноги все целы были. Думаю, Умник ее пока что не тронет. Захочет, чтобы ты все видел… А она тебе кто? Дочка? Сестра?

— Подарок, — сквозь зубы процедил оружейник.

— Да ты не боись, Умник еще пару дней точно встать не сможет. И до той поры девочку никто обижать не станет. Даже наоборот — смотреть за ней будут, как за родной дочкой.

— Это с какой-такой стати? — почему-то внутренне напрягся юноша.

— Говорят, атаманский сынок не любит пуганое мясо. У него на этот счет какие-то суеверия.

— То есть ты хочешь сказать…

— Людоед он. Да и не он один в отряде. Атаман на это глаза закрывает — ради своего ублюдка, хотя особо безобразничать им тоже не дает.

Но Тоха уже не слушал. Время утекало, как вода сквозь пальцы. Мало того что он застрял здесь непонятно на сколько, так еще и лагерь мародеров, со слов мутанта, находился в противоположной от Арзамаса стороне. Он заперт в клетке, а «посылка» находится в руках людоеда, у которого ого-го какой зуб на него, Тоху. Очень, очень некрасивый расклад получился. От страха сдавило горло, и юноша нервно почесал шрам на шее. Нужно бежать. Чем скорее, тем лучше.

* * *

Ночью двухголовый сдержал обещание. Немного пошептался с охранником, и тот, поразмыслив, кивнул и куда-то вышел.

— Чего это он? — поинтересовался оружейник.

— В туалет ему захотелось срочно. Давай раздевайся и ложись. Да пошевеливайся, у нас на все про все минут десять. Я этому малому клык панцирника из бедра вытаскивал, так что за ним должок.

Как и обещал Дон-Гар, операция оказалась быстрой, а боль — вполне терпимой. Что там делал с его плечом мутант, юноша не видел. Двухголовый деловито ковырялся голыми пальцами в его теле, напевая при этом на два голоса какую-то мелодию. Тоха даже и не понял, когда все закончилось.

— На вот, на память. — Толстые окровавленные пальцы протянули ему сплющенную пулю. Ту самую, что несколько дней путешествовала в плече юноши.

— Спасибо.

— Рана уже зарастать начала, — сообщил мутант. — К утру только шрам останется, а дня через три-четыре и он сойдет. А теперь давай спи. Пока не советую особо шевелиться.

— Спасибо… Слушай, у меня тут в шее… — начал юноша, но Дон-Гар покачал головами:

— Извини, я далеко не всесилен. Риск слишком большой, а ты еще не совсем оправился, да и условия тут не сахарные. Помрешь еще до конца операции. Лучше отдыхай.

Тоха прилег на драный коврик в углу и быстро провалился в сон без сновидений…

А утром его разбудили громкий лязг железа о железо и насмешливый окрик охранника:

— Эй ты, шустрый! Не то чтобы хотелось тебя будить плохими вестями, но твою девчонку того…

— Чего?!

— Харчить ее будут, вот чего. Ладно, я пошел, авось и мне кусочек достанется.

— А ну стой! — рванулся Тоха, когда охранник направился к выходу.

Мощная рука обхватила его сзади, и у самого уха прозвучал тихий голос:

— Спокойно, герой, спокойно. Только о решетку расшибешься, а девке своей не поможешь.

— Убью падлу! — взревел оружейник. Юля была его единственным шансом на спасение.

— Там сейчас вся кодла соберется, только голову зря сложишь. Да и то сперва выбраться надо. Или ты решетку перегрызть собрался?

— Не твоего ума дело, — отрезал Тоха и бросился к замку. Ухватился за безымянный палец правой руки и с силой вывернул его. Сверкнула сталь. Из обломанной фаланги торчало тонкое лезвие, больше похожее на шило, заканчивающееся небольшим крючком.

— Ого! Киборг, что ли? — с интересом уставился на металлический палец мутант.

— Протез, — буркнул юноша и начал ковыряться в замке.

— Эй ты! А ну отойди от решетки! — раздался грозный окрик от двери. Запоздавший сменщик подошел к клетке, сжимая в руках винчестер.

Тоха поднял руки и отступил в сторону. Палец его снова был на месте и прятал отмычку.

— Что, герой, узнаёшь железку-то, а? — С этими словами охранник продемонстрировал оружие и ухмыльнулся. — Весело, наверно, будет подохнуть от своей же пукалки, да? А девчонкой твоей сейчас особый повар займется, смекаешь? В рассоле ее купать будет, овощами накормит до отвала… Так что она тебя не надолго переживет и помрет куда как неприятнее.

— Тут посыльный приходил, пока ты дрых без задних ног, — зашептал двухголовый, — сказал, что эта твоя подружка нашему Умнику прострелила то самое место, через которое мальчики становятся мужчинами, а девочки — женщинами. Удивительно, что он ее сразу не пришлепнул… Ор стоял еще тот, весь лагерь на уши встал.

— Мрази, да я вас всех! — Тоха выскользнул из захвата и рванул к решетке.

— Стой, стой, кому говорю! — почти сорвался на фальцет охранник и выставил перед собой винчестер.

— А то что? — ухмыльнулся юноша и шагнул вперед.

— А вот что! — осмелев, рявкнул головорез, нажал на спусковой крючок…

И ничего не произошло!

— Не стреляет, — с недоумением уставился на коварный винчестер охранник.

— Собака хозяина не укусит. — Тоха, сделав еще один быстрый шаг, протянул руку между прутьями и вырвал оружие у опешившего бандита, второй рукой ухватил его за край куртки и подтащил к решетке. — Фас! — прошипел оружейник и, ткнув стволом в брюхо охранника, спустил курок.

На этот раз оружие не подвело — раздался выстрел, приглушенный человеческой плотью. Запахло порохом и жареным мясом.

Не мешкая ни секунды, Тоха снова надломил палец и бросился к замку.

— Эй, шустрый, так-то оно быстрее получится, — ухмыльнулся мутант, сорвал с пояса охранника связку ключей и протянул ее юноше.

Уже через минуту оба были на свободе.

— Ну, малец, какие планы?

— Выжить. Убить как можно больше ублюдков. Забрать девочку. Второй пункт — по возможности.

— Годится, — кивнул Дон-Гар и, вооружившись дубинкой мертвого охранника, махнул рукой куда-то вправо: — Столовая в той стороне. Могу показать не самый популярный вход, через который мусор выносят. И давай поспешим — может, сумеем их перехватить раньше.

Оружейник кивнул, и необычная троица (если считать Дона и Гара по отдельности) выбралась из подвала, где держали пленников…

* * *

На пути к кухне им попался всего один охранник, но с ним разобрался Дон-Гар. Похоже, люди атамана уважали и боялись целителя и вовсе не считали его пленником. По крайней мере, на появление двухголового в коридоре часовой отреагировал вежливым кивком, и только. И очень удивился, когда сильная рука ухватила его за горло, а вторая свернула шею. Выражение удивления так и застыло на лице парня после смерти.

— Прошу, — согнулся в притворном поклоне мутант.

Тоха приложил ухо к двери и прислушался. Шаги.

Четыре голоса. Двое о чем-то спорят, третий громко сопит и шмыгает носом, четвертый тихонечко хнычет. Юля! Успели…

— Что делать будем? — спокойно поинтересовался Дон-Гар.

— Убивать! — рявкнул оружейник и пинком распахнул дверь.

Удар прикладом снес челюсть ближайшему из головорезов. Выстрел в упор отбросил второго на несколько шагов назад, и он больше не шевелился.

— Юля, в сторону! — скомандовал юноша, и девочка рванулась из рук громилы.

Но тот быстро сообразил, что к чему — подхватил хрупкое тельце и поднял, прикрываясь им, словно щитом.

— Не балуй! — Тоха ткнул его стволом в оставшуюся незащищенной промежность.

— Н-не убивай, только н-не убивай, — заикаясь, зачастил бандит.

— Посмотри на его зубы, — раздался сбоку голос мутанта. — Людоед.

Молча кивнув, юноша спустил курок, выдвинув ствол еще немного вперед. Дробь отрикошетила от стены и вонзилась в спину громилы и пониже, в мягкое место. Тот, вскрикнув, выпустил девочку. Юля, упав на четвереньки, как кошка, быстро проползла между ног оружейника, укрывшись за ним.

— На нем куртка с пластинами панцирного волка, — все так же спокойно прокомментировал Дон-Гар, — рикошетом ее не взять.

— Н-нет, не убивай! — Верзила рухнул на колени и вскинул руки, прикрывая голову.

— Где стоит мой сендер? — Тоха ткнул стволом ему в лоб.

— Т-там, у восточных ворот. — Бандит вытянул руку, а когда юноша повернулся в ту сторону, внезапно рванулся вперед и ударил плечом, сшибая его с ног. — Мр-разь! — прохрипел громила, подхватывая винчестер и направляя его на кривящегося от боли Тоху.

Толстый палец с силой надавил на спусковой крючок, но ничего не произошло.

— Что, силенок маловато? — хмыкнул мутант, прежде чем обрушить на голову строптивого бандита стоявшую неподалеку вазу. Потом он спокойно вытащил у поверженного головореза клинок из ножен на поясе и перерезал ему глотку. — Чтобы тревогу не поднял, — пояснил Дон-Гар. — Да и не люблю я людоедов.

— Плохие дяди, — погрозила пальчиком Юля. — А дядя Тоша — хороший. — Она повернулась к мутанту и беззастенчиво поинтересовалась: — А у тебя вторая голова настоящая или игрушечная?

— Настоящая, — дуэтом отозвались Дон и Гар.

— Здорово. Тогда тебе надо не одну, а две конфеты давать, да?

— Так, юная героиня, все вопросы потом. Да и тебе, как я слышал, есть о чем рассказать.

Мутант подхватил Юлю на руки, и они двинулись к выходу. Там их уже поджидал второй охранник, внезапно выскочивший из-за двери. Тоха прижался к стене и шагнул, уйдя с линии огня, а потом ткнул излишне ретивого головореза своим шилом в шею. Оставлять недобитых врагов за спиной он не хотел.

Сендер, как и сказал верзила, стоял в сотне шагов к востоку. Охранялся лагерь головорезов из рук вон плохо — двое постовых клевали носом в тени огромного самохода, отдыхали после ночного дежурства, а еще двое играли в какую-то игру, то и дело поглядывая в сторону главных ворот. Сторожевая вышка была пуста. Судя по всему, лагерь этот был временный и устроили его налетчики, заняв то, что осталось от давным-давно покинутого поселения: пара домов, фрагменты невысокой глиняной стенки да покосившийся ветряк с колодцем. По периметру — сендеры и самоходы; внутри этого импровизированного ограждения — штук пять палаток. На одном из самоходов юноша заметил точно такую же клетку, в какой держали его с мутантом.

Выжидать удобного момента беглецы не стали — каждая секунда была на счету. А потому, едва осмотревшись, Тоха махнул рукой и сам первым рванул с места к ближайшему сендеру. Упал в его тень и, дождавшись мутанта, бросился к следующему укрытию.

Своенравный сендер, который, по словам Сиплого, так и не завелся, никто не охранял. Забравшись внутрь, Тоха первым делом сунул указательный палец в едва заметное отверстие справа от сиденья. Под его ногами что-то щелкнуло, и оружейник нагнулся, а когда разогнулся, в руках у него было несколько гранат, взятых из тайника.

— Обращаться с такими штуками умеешь? — повернулся он к двухголовому.

Тот лишь хмыкнул. И вдруг со стороны покинутого ими здания раздались крики и выстрелы: похоже, головорезы нашли тела своих товарищей.

Тоха стиснул рулевое колесо и повернул ключ зажигания, торчавший в замке. Едва ощутимый разряд кольнул его в указательный палец. Встроенная в протез микросхема отозвалась ответным импульсом, и двигатель взревел. Чтобы оружие стреляло, а сендер завелся, грабителям как раз и не хватало этой крохотной схемки, которая служила своего рода опознавательным знаком хозяина.

Впереди прогремел взрыв, и еще два — по сторонам. Перекрывавший проезд сендер сдвинуло влево, и Тоха вдавил педаль в пол, направляя в просвет свой мобиль. Прогремел еще один взрыв: мутант метал гранаты в самоходы, стараясь устроить как можно больше грохота и по возможности лишить врага транспорта.

Пробив хрупкую глиняную преграду, сендер беглецов вырвался за пределы лагеря.

— Им понадобится время! — перекрывая рев двигателя, проорал мутант. — Ключи от мобилей хранятся у атамана и его помощников, чтобы ни у кого не возникло соблазна покататься без разрешения!..

Мощный двигатель ревел, унося странную троицу прочь с такой скоростью, что лагерь скрылся за горизонтом, а погоня так и не появилась в поле зрения…

* * *

Похоже, на этот раз налетчики решили не гоняться за слишком уж прыткой жертвой или просто безнадежно отстали. А может, угодили в песчаную бурю, которая поднялась на второй день после побега. Как бы то ни было, Тоха старался выжать из сендера все, на что тот был способен, направляя его в сторону Арзамаса.

Судя по всему, бандиты всерьез рассчитывали воспользоваться трофеем: в контейнерах были вода и пища, а баки полны топлива. Вот оружия, правда, так и не нашлось, если не считать тайник под сиденьем. Два других тайника головорезы опустошили. Самодельные Тохины «некроходы» тоже исчезли. А вот карту ему удалось припрятать в таком месте, что ее не отыскали.

В дороге мутант осмотрел девочку. Почему-то она безропотно доверилась двухголовому чудищу, и пока одна голова изучала ее, вторая рассказывала крохе историю про Черного Катрана. Но Дон-Гар не нашел никаких следов насилия, не считая пары сильных ушибов — это Умник ее отшвырнул, когда девочка разрядила в людоеда его же пистолет. На вопрос, кто научил ее обращаться с оружием, Юля сказала про какого-то Кино, который часто и помногу «убивал плохих дяденьков из пистолета».

Мутант и впрямь оказался довольно добродушным и искренним существом. Он знал немало пустынных баек и развлекал путников своими рассказами. А еще он готовил явно лучше, чем оружейник, о чем девочка без стеснения заявила, едва отведала его стряпни. Они даже сдружились и нередко лепили из песка замки во время привалов, пока Тоха осматривал сендер и намечал дальнейший путь, то и дело почесывая шею — это уже начало входить у него в привычку.

«Ну что?» — все время спрашивал его мутант. «Держимся прежнего курса», — кратко отзывался юноша, запуская мотор…

Почти половина отпущенного ему времени уже прошла, а беглецы были еще в самом начале пути. Встреча с головорезами стоила оружейнику нескольких дней жизни. Но на этом неприятности не спешили заканчиваться.

Однажды ночью Тоху и Юлю разбудил истошный крик мутанта, который нес караул:

— Подъем! Катраны, катраны идут!

Спавший на сиденье водителя Тоха тут же включил фары и вращающийся прожектор, установленный на крыше сендера. Впереди было чисто, а вот позади два черных плавника уверенно приближались к мобилю. Вычертив дугу, оружейник нащупал лучом еще несколько темных треугольников, рассекающих песок.

— Уйдем? — вопросительно взглянул юноша на двухголового.

Мутант обнимал и успокаивал проснувшуюся девочку. Та на удивление стойко переносила тяготы пути: не жаловалась, старалась не приставать лишний раз ко взрослым и даже помогала по мере сил. Сейчас она испуганно озиралась, прижимая крохотные ладошки ко рту, чтобы не закричать.

— Не заводи… Они чувствуют вибрацию. Да и впереди тоже пара штук мелькает.

— Мы окружены. И что будем делать?

Вместо ответа двухголовый поднял пустой контейнер и швырнул его изо всех сил. Металлическая коробка ударилась о песок и с гулом покатилась. Черные плавники одновременно двинулись в ту сторону, привлеченные звуком.

Но вдруг в ночи раздался тонкий пронзительный свист. Катраны замерли, а потом снова вернулись к машине, окружая ее.

— Эт-то еще что такое? — недоуменно пробормотал оружейник.

— Я слышал про племя мутантов, которое использует натасканных охотничьих катранов, — отозвался Дон-Гар. — Но думал, что это легенда.

— Черные Катраны, да? — вмешалась девочка.

— И как будем избавляться от легенды, севшей на хвост? — не обратил на нее внимания Тоха.

— Мы движемся быстрее, но стоит плавнику зацепить колесо, и… — Мутант рубанул ладонью у горла.

— И отвлечь их не получится, — кивнул Тоха в сторону лежащего контейнера.

— Ну почему же… — Двухголовый о чем-то задумался. Он зажмурился, глубоко вздохнул и снова открыл глаза. Осторожно снял Юлю с коленей и выпрямился в полный рост.

— Эй, ты что задумал? — заволновался оружейник.

— Как только я их уведу — жми изо всех сил! — С этими словами Дон-Гар выскочил из сендера и побежал прочь.

— Дядя Донга! — завопила Юля, вцепившись в борт и всматриваясь во тьму.

— Уходите! Уходите, проглоти вас некроз! — донеслось из мрака.

Этому крику вторил все тот же пронзительный свист, и сендер с оглушительным ревом рванул с места, уносясь прочь. Катраны и мутант остались позади. Света фар едва хватало, чтобы выбирать путь в темноте на такой скорости, но разворачивать прожектор Тоха не стал: он хотел знать, что находится позади сендера.

Лишь когда начало светать, оружейник заглушил двигатель. Все это время девочка стояла на коленках на заднем сиденье, крепко вцепившись в перекладины, и смотрела туда где остался двухголовый. На ее щеках застыли грязные дорожки от высохших слез.

— Дядя Донга умер? — жалобно спросила она, когда стих рев мотора.

— Нет, милая, разумеется, он их перехитрил и убежал. У него ведь две головы, и он умнее, — как умел, попытался ее утешить Тоха. — Давай пересаживайся ко мне. Будешь за штурмана.

— А кто такой «штурман»?

Ответа Юля так и не дождалась. Двигатель снова взревел, сендер покатился вперед, плавно набирая скорость. До Арзамаса оставалось всего четыре дня пути, и пять — до взрыва. Даже если все пойдет гладко, шансы успеть вовремя совсем невелики.

Разумеется, судьба-злодейка преподнесла очередной сюрприз: после обеда мотор вдруг начал чихать, а потом и вовсе заглох. И сразу же раздался испуганный голосок Юли:

— Дядя Тоша, акулы!

— Чего? — не понял тот незнакомого слова. Обернулся и тяжело выдохнул: — Катраны…

Он повесил на шею винчестер, схватил канистру, наполненную водой, и сумку с едой.

— Мы уходим? — сразу все поняла малышка.

— Да, милая, вон там, видишь, развалины? На камнях нам будет проще отбиться. Хватайся за шею, и побежали.

Бежать по песку с таким грузом было непросто. Девочка оказалась легче канистры с водой, но оружие, боеприпасы и еда с фонарем — вместе набралось весьма прилично. Тем не менее оставаться в сендере было нельзя. А в развалинах катранам придется выбраться наружу, и их можно будет перестрелять по одному. Если повезет…

Шесть… нет, семь черных треугольников разрезали песок за его спиной, двигаясь зигзагами. На каменное плато, где находились развалины, Тоха вбежал, опередив их едва ли на двадцать секунд. Однако вопреки ожиданиям, катраны не последовали за беглецами, а лишь нарезали круги поблизости, не отдаляясь, но и не приближаясь.

— Мы тут ночевать будем, дядя Тоша? — поежилась девочка.

Юноша молча прижал ее к себе и потрепал по кудрявой головке.

Вечер пришлось встречать в развалинах. Оружейник нашел более-менее уцелевший дом и решил устроиться на ночлег там. Во время поисков он наткнулся на большое строение и, едва сунувшись туда, сразу выскочил наружу. Внутри лежали скелеты. Множество, несколько десятков скелетов в одеждах дикарей. Некоторые из них сжимали в руке оружие, и у каждого на шее висел кожаный мешочек на шнурке…

Катраны всю ночь кружили поблизости. А утром беглецов разбудил оглушительный взрыв.

— Какого некроза?! — выругался Тоха, вскакивая и хватая винчестер. Приказав Юле оставаться на месте, он бросился в ту сторону, откуда донесся взрыв, стараясь прятаться за развалинами.

Первое, что он увидел, — яма в песке, усеянная кусками горелой плоти. Второе — удаляющиеся от поселения плавники. И только потом он разглядел танкер, дуло которого было повернуто в его сторону. Раздался громкий гул, и пулеметная очередь выбила фонтанчики песка чуть в стороне от удирающих катранов. Звук стрекочущего пулемета заглушил тонкий пронзительный свист…

* * *

Командир танкера, назвавшийся Стасом Кудришем, оказался довольно приятным молодым человеком, волевой подбородок которого был украшен жутковатым шрамом. Как выяснилось, омеговцы направлялись в Арзамас, а по пути наткнулись на брошенный Тохой сендер. Не найдя пассажиров, они решили осмотреть развалины и обнаружили стаю катранов. Остальное оружейник наблюдал своими глазами.

Увидев девочку, Стас нахмурился, но потом снова заулыбался и повторил свое предложение: омеговцы были готовы взять на борт пассажиров и подбросить их до Арзамаса, но взамен оружейник должен был предложить Замку Омега свои услуги по стоимости вдвое ниже той, что требовал обычно.

Похоже, командир принял Тоху то ли за беглого, то ли за вольного мастера. Впрочем, он был недалек от истины, да и выбора у Тохи не оставалось. На танкере можно спокойно и относительно быстро добраться до места назначения, тем более что времени у юноши было не так уж и много. Он принял предложение Кудриша и вместе с Юлей забрался в танкер.

Внутри было тесно, ведь боевой мобиль не рассчитан на такое количество пассажиров, но привычный к узким дымным улицам Харькова Тоха не жаловался, а девочка на все вокруг смотрела изумленными глазами — далеко не каждый пятилетний ребенок может похвастаться тем, что катался на омеговском танкере.

Неприятности возникли, когда до Арзамаса остался всего день перехода.

Стас Кудриш вдруг пересел к Тохе, и в бок юноши ткнулось что-то твердое и смертельно опасное. Пахнуло перегаром, и командир прошипел:

— Ну, оружейник, рассказывай, где откопал такое сокровище?

— Ты о чем? — вытаращился тот.

— О ней, — кивнул Стас в сторону о чем-то болтавшей с рядовым омеговцем девочки.

— Не понимаю, о чем ты говоришь…

— Ой не надо, не надо так со мной! — Ствол пистолета больно вдавился Тохе в бок. — Как она связана с Орденом? Кем ей приходится Лука Стидич?

«Орден? При чем здесь монахи? И кто такой этот Лука? Зачем девочка нужна тому незнакомцу из некроза и как он связан с Орденом?» — заметались мысли в голове, однако внешне Тоха был спокоен и упрямо твердил одно и то же: мол, знать не знаю, о чем ты.

— Ну, приятель, тогда не серчай, — пьяненько заулыбался Стас, и в бок оружейнику ударил электрический разряд, лишив его чувств. В руках командир танкера сжимал совсем не пистолет…

На этот раз в чувство юношу привела пощечина.

— Ну хоть какое-то разнообразие, — ухмыльнулся он.

— Рад, что смог тебе угодить, — отозвался Кудриш. — В общем, так, оружейник. Чтобы сэкономить твое и свое время, я тебе в общих чертах обрисую ситуацию. Девчонку мы забираем, и это не обсуждается. А что касается тебя, тут возможны варианты.

— Надо же, и какие?

— Ты нам все расскажешь про эту девочку и про Луку…

— Я тебе уже говорил, что сам ничего не знаю!

— …или продолжишь упираться и сделаешь себе плохо. Очень плохо. По пути сюда мы кое с кем дела вели. Так вот, те ребята прямо-таки горели желанием отыскать одного прыткого юнца с маленькой девочкой, который удрал от них на сендере. Особенно тебя хотел видеть сын атамана… И я могу устроить эту встречу. Понимаешь?

Тоха все понял и быстро набросал в голове, что можно рассказать омеговцам.

— Один человек… Я не знаю его имени… Он просил меня доставить девочку в указанное место возле Арзамаса, там меня встретят.

— Стидич? Меха-Корп?

— Понятия не имею… А тебе-то что?

— Ну, как тебе сказать… Это очень важный человек, с которым хотелось бы познакомиться поближе. А имея на руках козырь в виде этой девчонки…

— Я должен быть на этой встрече, — прохрипел Тоха. Страх сковал его горло, шея начала нестерпимо чесаться. — Если он не увидит меня и там будет кто-то еще…

— Не волнуйся, у меня тоже есть голова на плечах. Время? Место?..

* * *

В назначенный день, за пару часов до полудня, три человека стояли на вершине покрытого коротким жестким кустарником холма. Девочка лет пяти в изодранном голубом платьице. Затянутый в черную кожу омеговский офицер, поднявшийся сюда демонстративно без оружия. И едва стоящий на ногах оружейник с опухшим от побоев лицом и накинутой на плечи курткой, которую ему любезно одолжил один из наемников. Отсюда уже были видны клубы дыма, идущие от арзамасских мастерских, но сам город Меха-Корпа скрывался за горизонтом.

А где-то у подножия холма ждал замаскированный танкер: своеобразный «козырь в рукаве», припрятанный Стасом Кудришем на всякий случай. И довольно-таки весомый, хорошо вооруженный и бронированный козырь.

— Ну, «секретный дядя», теперь твой ход, — пробормотал Тоха.

Он был уверен, что загадочный наниматель наверняка предусмотрел все варианты развития событий и заявится не в одиночку, а то и вовсе приготовил что-нибудь особенное, чтобы исключить неприятности со стороны оружейника. Ведь за пару недель тот вполне мог заручиться чьей-нибудь поддержкой, а мужчина из некроза не был похож на легкомысленного и наивного авантюриста.

И юноша не ошибся. Не прошло и часа, как оттуда, где был укрыт танкер, раздался сперва оглушительный взрыв, а потом стрекот автомата, хорошо знакомый оружейнику стрелкового цеха. Минут через десять с той же стороны появилась одинокая фигура, закутанная в тот же самый длинный плащ, что и две недели назад.

— Эй, оружейник! — издалека начал разговор наниматель. — Я смотрю, ты обзавелся интересными друзьями. Времени даром не теряешь. Это не они тебя так разукрасили?

— Они самые! — отозвался Тоха, но тут же рухнул на колени от сильнейшего удара в живот.

Девочка испуганно вскрикнула.

— Молчи, если хочешь жить, — процедил омеговец и повернулся навстречу приближающемуся человеку. — Нам просто по пути было, вот мы и решили подвезти этих двоих!

— Значит, это и впрямь твой танкер стоял в кустах? Ты уж извини, но я его немного того… — с этими словами мужчина в плаще снял с плеча и отбросил в сторону дымящуюся черную трубу толщиной с руку.

— Сделаешь еще шаг, и я прикончу девчонку! — Стас метнулся к Юле и, схватив ее, прижал к тонкой детской шейке лезвие ножа. — Бросай оружие! Всё свое оружие!

— Как скажешь. — Незнакомец снял с плеча автомат и отшвырнул его. Потом вытащил из-за голенища кинжал и тоже отбросил. Следом полетели ремень с двойной кобурой и еще один небольшой пистолет.

Омеговец внимательно следил за руками мужчины, а потому прозевал тот момент, когда Тоха рванулся к нему.

Щелкнул безымянный палец, ломаясь пополам, и тонкое лезвие впилось в предплечье Стаса, одновременно отбрасывая его руку с ножом от горла девочки.

— Беги! — крикнул оружейник Юле, и тут жестокий удар сбил его с ног.

Против специально обученного омеговца у оружейника не было ни единого шанса, но они забыли про еще одного участника встречи. Два выстрела слились в один, Стас завертелся волчком и рухнул на землю. Под ним начала расплываться темная лужа.

Девочка подбежала к Тохе, и он обнял ее, прикрывая собой. Они молча смотрели на приближающегося незнакомца.

— Ну что, давно не виделись? Похоже, вы без меня не особо скучали, — усмехнулся тот, остановившись в десятке шагов и направив пистолет на юношу.

Ветер разметал полы плаща, и Тоха увидел висящий на шее у своего нанимателя медальон. Шестеренка, а внутри нее человеческая фигурка. Теперь юноше стало понятно, кто перед ним и почему командир танкера решил, что Юля связана с этим человеком.

— Лука Стидич, один из цепных псов Ордена, — прокомментировал он увиденное.

— Ага-а… — задумчиво протянул монах. — Значит, ты уже в курсе… Юленька, подойди ко мне, не бойся.

Оружейник ободряюще кивнул девочке, и она направилась к Луке. Тот вытащил из кармана левую руку. В кулаке сверкнул дистанционный взрыватель устройства, вживленного в шею Тохи Курса…

— Извини, оружейник, но я не могу отпустить тебя, — виновато произнес монах. — Сам понимаешь.

— Собираешься оторвать мне голову?

— Хочешь предложить другой вариант?

— Нет. Вот только этим ты навредишь не мне, а себе.

— Почему это? — нахмурился Лука.

— Юля, отойди от дяди, — вместо ответа попросил юноша.

Лука Стидич с любопытством наблюдал за Тохой и даже не попытался остановить девочку.

— Потому что взрывное устройство сейчас не здесь, — продолжил оружейник, коснувшись своей шеи, — а лежит у тебя в кармане, куда его подбросило это очаровательное создание. Молодец, Юля.

— Ага. И я должен тебе верить? Его невозможно удалить без помощи опытного хирурга и специального оборудования.

— Ну, если не веришь, просто нажми на кнопку. Но еще лучше — брось оружие и подними руки вверх! — С этими словами Тоха присел, выхватывая из-за голенища убитого омеговца пистолет и направляя его на монаха.

— Юленька, солнышко, а что ты мне в карман положила? — елейным голосом поинтересовался у девочки Лука, разжимая пальцы и роняя пистолет на землю.

— Железную пилюлю.

— С крючочком?

— С крючочком. Я умница, да, все правильно сделала?

— И откуда у тебя эта пилюля, радость ты моя?

— Мне ее дядя Тоша дал. А ему дал дядя Донга. Он вытащил эту штучку из шеи у дяди Тоши. Они думали, что я сплю, но я все-все видела! Даже глазки не закрывала, хотя было очень страшно.

— Мне помог один мутант, — пояснил Тоха, — целитель из банды. Он и пулю мне вытащил.

— Пулю? Ах да, пулю… — Рука монаха скользнула к карману.

— А ну замри! Руки на виду держи! — скомандовал юноша.

— Как скажешь, — пожал плечами Лука.

— Взрыватель отдай девочке. Юленька, солнышко, — передразнил он Луку, — принеси мне штучку, которую даст тебе дядя.

— Только осторожно, не нажимай никаких кнопок, — попросил Стидич, отдавая ей устройство.

Выполнив просьбу, девочка передала взрыватель Тохе, и тот демонстративно взял его в левую руку, но и пистолета не опустил, держа монаха на прицеле.

— Вот теперь поговорим, — усмехнулся он.

— Да уж… И что же ты хочешь знать?

— Кто ты? Зачем тебе нужна Юля? Почему ты выбрал меня?

— Ответ на первый вопрос ты знаешь. А что до малышки… Понимаешь, она сирота. Я отбил ее у дикарей и решил поручить заботу о ней одному очень влиятельному человеку из Меха-Корпа. Он хороший человек и с радостью приютит ее.

— Я должен тебе верить?

— Занятный вопрос… А твой друг мутант случайно не рассказал тебе про токсин, который выделяет в кровь капсула, если попробовать ее извлечь? — Монах усмехнулся.

— Сказал. И именно поэтому я стою здесь, а не мчусь на сендере по другому краю Пустоши. Но у меня есть несколько дней в запасе, а у тебя наверняка есть противоядие.

— Разумеется, — согласился человек в плаще и махнул рукой себе за спину: — Оно там, среди моих вещей. Послушай, малец, давай оставим эти игры для детишек в песочнице. Извини, что решил тобой воспользоваться. Просто тебе не повезло оказаться не в том месте и не в то время. Ты свою часть сделки выполнил, теперь моя очередь. Как мы там договаривались? Вон в той стороне стоит самоход, груженный оружием из некрозного пятна. Я отдам тебе ключи и заберу девочку.

— Я могу сам забрать и Юлю, и ключи, — шевельнул стволом пистолета Тоха.

— Ты что, собрался таскаться с пятилетним ребенком по Пустоши, подыхая от яда в крови?! — едва не взорвался до сих пор невозмутимый Лука, стискивая кулаки. — Ей нужны нормальный дом и нормальная семья! А тебе — противоядие!

— Ладно, веди. Но руки держи так, чтобы я их видел.

Вздохнув, монах развернулся и начал спускаться с холма. Не пройдя и сотни шагов, он остановился и указал вперед. Там на большом плоском камне лежала сумка, поверх которой были брошены автомат и труба, похожая на ту, что уничтожила танкер омеговцев.

— В аптечке шприц и ампула, — пояснил Лука, — а в боковом кармане сумки лежат ключи от самохода. Это твой шанс, малец. Оставь мне девчонку и убирайся куда глаза глядят. С тем оружием, что я загрузил на самоход, перед тобой откроются любые двери. Ты оказался достойным соперником, и я готов отпустить тебя. Это наилучший вариант. Соглашайся.

— Я подумаю над твоим предложением, — кивнул Тоха и направился к сумке…

Но так до нее и не дошел. Под ним что-то ярко вспыхнуло, и земля ушла из-под ног. Последнее, что он слышал перед тем, как провалиться во тьму, — это испуганный крик девочки…

* * *

Тело едва слушалось, словно принадлежало другому человеку, а голова и вовсе раскалывалась так, будто на нее обрушили небо. Тоха открыл глаза и невольно рассмеялся. Надо же было так глупо попасться! Теперь понятно, почему Лука Стидич вел себя так спокойно. Все было спланировано им заранее.

Оружейник лежал в развалинах. Тех самых, где совсем недавно они с девочкой укрывались от стаи катранов. Одна его рука покоилась на туго набитом рюкзаке. Со стоном поднявшись, Тоха осмотрел неожиданную находку: вода, немного еды и пистолет с коробкой патронов. Щедро! Заодно выяснилось, что на сгибе руки у него красуется синяк от нескольких уколов. Снотворное? Наверняка он пробыл в отключке не один день.

Кое-как вскинув на спину рюкзак, оружейник вышел к краю бывшего селения с той стороны, где находился его неисправный сендер, если, конечно, машину еще не занесло песком. И криво усмехнулся, заметив следы тяжелого самохода и рассекающие песок плавники. Катраны тоже никуда не делись.

Вдруг раздался уже знакомый ему пронзительный свист.

На горизонте показалась черная, быстро приближающаяся точка. Через несколько минут юноша услышал гул и смог рассмотреть сендер. Что-то смутило его во внешности водителя, но что именно, юноша понять не мог — слишком далеко. А когда понял, удивленно присвистнул и опустил пистолет.

Сендер остановился в десяти шагах. Водитель ловко выпрыгнул из кабины и направился прямиком к юноше.

— Ты жив, — произнес Тоха, когда между ними осталось всего пара шагов.

— Ты тоже, — в оба рта ухмыльнулся Дон-Гар. — Как прошла твоя встреча?

— Как видишь, — развел руками оружейник.

— А девочка?

— Забрали… Посылка доставлена по назначению.

Тоха умолк, разглядывая мутанта. На том была накидка песчаного цвета. На плече висело ружье, к поясу была прикреплена фляга, а на шее правой головы болтался странный свисток в виде тонкой спиралевидной раковины.

— Я теперь часть племени, — пояснил Дон-Гар, проследив взгляд юноши. — Они и впрямь все мутанты и действительно могут командовать катранами. Им был нужен целитель…

— Красивая вещица… По очереди носите? — ухмыльнулся Тоха.

— Верно! Ну что, оружейник, подбросить тебя до твоего сендера? У нас в племени есть механик, можно одолжить у него инструменты. Все эти дни я охотился поблизости. Знал, что ты вернешься. Уж больно ты шустрый, одноголовый, такие всегда возвращаются. — Мутант осклабился.

— Я рад, что ты жив. Думаю, и Юля была бы рада это узнать. Ведь ты рассказываешь самые замечательные в мире истории…

* * *

На склоне песчаного холма стоял одинокий сендер, а рядом с ним — человек в накидке песчаного цвета. На плече человека висело ружье, а на поясе — фляга и широкий нож.

Человек разложил что-то на капоте сендера и внимательно изучал, но мысли его были далеко отсюда.

Он думал о судьбе пятилетней девочки, которая называла катранов «акулами» и носила странную татуировку. Татуировку, повторяющую рисунок медальона, который висел на шее Луки Стидича, монаха Ордена Чистоты. Весьма необычного, надо признать, монаха, который не убил его, Тоху, а привез сюда, снабдив запасами пищи и оружием. А еще Дон-Гар сказал, что больше не чувствует яда в крови оружейника.

Тоха думал о том, что двухголовый мутант оказался самым искренним и человечным существом из тех, кого он встретил за последние несколько недель. Настоящим человеком.

И думал о том, как ему будет отсюда удобнее добраться до второго пятна некроза, отмеченного на старой выцветшей карте. До места, где находится еще один оружейный склад допогибельных времен.

За эту карту он отдал все, что у него было, но и получил взамен немало. Тоха Курс получил свободу — свободу жить так, как он хочет.

Поправив висящий на шее свисток в форме длинной спиралевидной раковины, оружейник запрыгнул в сендер. Коснулся указательным пальцем замка зажигания, и мощный мотор радостно взревел. Снова один, и снова в пути — вот она, свобода!

* * *

Многие годы спустя девочка Юля станет одной из влиятельнейших фигур в загадочном и могущественном Меха-Корпе, правда тогда ее будут звать Юна Гало. Но это уже совсем другая история…

Игорь Горбунов, Борис Харькин. ПОСЛЕДНИЙ ВАЛЬС.

Три года, выходя на арену, я слышал, как восторженная толпа скандирует мое прозвище. Меня не зря называют Танцором. Когда я дерусь, в моей голове звучит ритм вальса. Он помогает мне двигаться четче.

Не раз я видел, как гаснут глаза храбрых и жестоких людей. Таких же гладиаторов. Я убил их больше трех десятков. Нужно было выживать: зарабатывать, чтобы прокормить сына.

Сейчас я смотрю в зеркало и вижу, как мои черные суровые глаза угасают. Меня — непобедимого бойца — загнали в угол. Но не на арене…

Атаман Тесак появился в наших краях полгода назад. Безжалостный вымогатель с пятьюдесятью преданными головорезами. Он был фанатом легендарного Макоты и пытался во всем его переплюнуть: фермеры отдавали не треть урожая, а половину, те же, кто был против или не мог выплатить дань, сгорали заживо.

Вчера Тесак решил, что я должен стать членом его банды.

— Слушай сюда, Танцор! — Атаман похлопал меня по плечу. — Хватит уже на арене танцевать, я тебе нашел занятие получше.

Последовала интригующая пауза.

Я смотрел на здоровенного выродка и, как ни старался, не мог представить, что взбрело в его бритую голову.

— Через декаду я сваливаю из этой дыры. Тебя я беру с собой. Будем доить фермеров в местах поурожайнее.

Я тяжело вздохнул. Быть вымогателем для меня неприемлемо. Однажды я поклялся, что никогда не стану таким, как Тесак. Это случилось, когда атаман со своими ублюдками впервые появился в моем доме. Направив ствол обреза мне в лоб, он доходчиво объяснил, что отныне я должен отдавать половину своей прибыли.

Будь мы на арене, я засунул бы этот обрез ему в задницу. Но здесь за ним стояли десять отморозков с пушками, а за мной — двенадцатилетний сын с испуганными глазами.

Пришлось согласиться. И в результате Тесак выжег на моей щеке букву «Т» — единственную букву, которую знал этот безграмотный урод. Так он клеймил свою собственность, чтобы другие бандиты не смели на нее посягать.

Но этим дело не ограничилось. Следующим был мой сын — Ник. Он кричал и корчился от боли, а я — лучший боец арены — ничего не мог сделать. В висках стучало, на глазах выступили слезы. От отчаяния я прокусил губу, и рот наполнился соленой кровью.

Когда Ник закричал: «Отец!» — я не выдержал. В тот момент я уже не думал, что рискую не только своей жизнью… Все здравые мысли выжег огонь ярости.

Удар — атаман отлетел к стене. Я прыгнул к нему, хотелось смять, раздавить, свернуть бычью шею, прежде чем его скоты нашпигуют меня свинцом. Но выстрелов не было. Зато на спину и затылок градом посыпались тяжелые удары. Кровавая пелена застлала глаза. Сквозь звон в ушах прорывались крики сына: «Оставьте его!».

Я не помню, как очутился на полу. Тело пронзали острые вспышки боли — с десяток подонков со всех сторон месили меня ботинками. Мне показалось, что прошла вечность, прежде чем я услышал холодный голос Тесака: «Хватит. Поднимите чемпиона, он мне еще понадобится… живым…».

С тех пор прошло полгода. Стиснув зубы, я исправно платил дань, и атаман нас не трогал.

— Ты чё, язык проглотил?! — рявкнул Тесак, и страшные воспоминания улетучились. На смену им вернулась поганая реальность — из меня хотели сделать преступную мразь. Соглашусь — придется убивать беззащитных фермеров, клеймить их детей.

Нет, лучше сдохнуть!

— Знаешь, атаман… я — гладиатор, а не бандит.

В карих глазах Тесака сверкнули безумные искорки.

— Если я захочу, ты у меня самкой ползуна станешь, понял?! — Атаман толкнул меня в грудь. Как в этот миг мне хотелось вырвать его кадык! Но я был заложником обстоятельств, в которых он — хозяин, а я — клейменый раб.

— Я не могу отсюда уехать. У меня здесь сын.

— Плевать мне на твоего отростка! Ты будешь в моей банде, и скоро мы уезжаем. Это не обсуждается!

— А если я тебе заплачу, чтобы остаться? — не отступал я.

— Так, дай-ка подумать… Как гладиатор ты приносишь мне минимум два золотых в декаду… — На лбу атамана пролегли складки. Хоть Тесак и был безграмотнее мутанта, но считать он умел отлично. — Ну чё, тогда тащи мешок золота.

— А поточнее? — Я сурово посмотрел в лицо бандита, чтобы он понял — я не шучу.

Атаман почесал массивный подбородок.

— Точнее? Двести золотых — и хрен с тобой, танцуй дальше на своей арене.

Я понимал — Тесак не верит, что я достану такие деньги, он просто издевается. Это читалось по его мерзкому оскалу.

— Хорошо, золото будет.

Я повернулся к двери и услышал вдогонку:

— Смотри, станешь юлить или попытаешься сбежать, я тебе и твоему шакаленку разрежу пасти. А потом вас на одном суку повешу — будете друг другу улыбаться.

* * *

Я смотрел в зеркало и видел, как мои глаза угасают, — денег на откуп отчаянно не хватало.

Две комнаты в бараке для гладиаторов никому не нужны. Броня, оружие… даже если я продам весь свой арсенал, это едва ли поможет. Вот если бы я выступал на арене в Московии… Говорят, гладиаторам там платят намного больше.

Я взял со стола кружку воды и жадно ее осушил. Затем прошел в угол комнаты — здесь, под полом, у меня была заначка на черный день. Аккуратно убрал неприметную доску и достал из-под нее кожаный мешочек. Внутри позвякивало. Я вытряс и пересчитал желтые кругляши. Всего семнадцать. Хорошая сумма, но в данной ситуации — ничтожная мелочь.

Сзади послышалось:

— Отец, что-то случилось?

Я обернулся. Странно, но в этот момент я особенно отчетливо увидел, насколько Ник на меня похож. Те же смоляные волосы, те же черные глаза. Как хорошо, что в них есть огонь. Тот огонь, что гаснет в моих. Скоро пацан станет отличным гладиатором. Только бы решить проблему с Тесаком.

— Все нормально. Я сейчас уйду, вернусь к вечеру. Ты не высовывайся.

Сын настороженно смотрел на меня, но с дальнейшими расспросами не лез.

Я убрал мешочек с золотом на место. Где же взять целых две сотни?! Можно попытаться занять деньги у владельца арены — Жирного Малика. У него-то точно есть. Вряд ли даст, но попробовать стоит.

С этими мыслями я вышел из барака.

Солнце медленно поднималось из-за горизонта. Надо поторопиться, пока не началась жара.

Бараки гладиаторов стоят неподалеку от арены. А вокруг все под стать моему настроению: мрачная каменистая равнина, покрытая обломками бетонных плит и заросшая жухлой травой. Ветер гоняет по ней колючие шары перекати-поля.

Когда-то Жирный Малик был таким же бандитом, как и Тесак. Дела шли неплохо, и он решил завязать с преступной жизнью. Все награбленные деньги Жирный вложил в строительство Арены. И не прогадал. Вскоре она стала третьей по популярности после московской и той, что находится в Городе-Корабле. А все благодаря извращенной изобретательности Малика.

Он знал, чем завлечь публику. Разнообразию местных боев позавидовала бы любая арена. На игрища выставлялись и животные, и мутанты, и люди. Я помню, как один рисковый парень сражался с самкой ползуна. Поединок продлился недолго — она сожгла бедолагу кислотой.

Несколько раз на арене устраивали даже бои с огнестрельным оружием. Но затея не окупилась. Во-первых, боеприпас стоит дорого и цены на билеты пришлось взвинтить. Во-вторых, во время последнего такого представления один из гладиаторов сдуру подстрелил зрителя. К несчастью для Жирного, это оказался не простой фермер, а один из людей Тесака. Хозяин был вынужден отвалить несколько десятков золотых за гладиаторскую оплошность.

Вот и круглое здание арены. Жирный потратил на его постройку кучу денег, но приносит оно еще больше. Размеры — колоссальны. Стены сварены из толстого листового железа, крыша отсутствует, пол усыпан песком. Кольцами возвышаются зрительские трибуны.

Какой-то старик посоветовал Малику назвать арену Колизеем. Слово идиотское, но прижилось, и теперь на Пустоши его знает каждый. Можно сказать, что Жирный привел наш убогий, всеми забытый край хоть к какому-то процветанию. Когда в этих местах объявился Тесак, они с Маликом поделили сферы влияния. Атаман доил фермеров и собирал оброк с гладиаторов. Жирный же имел неплохую прибыль с билетов и тотализатора.

К круглой стене арены притулилась бетонная постройка, где располагались апартаменты Малика. На входе стоял громила с тупой заспанной рожей.

Я хотел войти, но этот шкаф ни с того ни с сего преградил мне путь.

— Ты меня ни с кем не перепутал? Я Танцор.

— Шеф танцоров не заказывал.

Либо этот недоумок — самоубийца, либо недавно приехал в наши края и не знает, кто я такой. Я уже нацелился ему в челюсть, но тут из-за двери послышался писклявый голос:

— Микола, пропусти чемпиона, пока он тебе голову не отвинтил.

Жирный Малик был неприятным типом с надменным взглядом и с животом, таким же круглым, как его арена. Бандитское прошлое сказывалось на его поведении и манере общения. Но я закрывал на это глаза, потому что платил Малик исправно и по совести.

Терпеливо ожидая, пока он дожует кукурузную лепешку, я смотрел по сторонам. Комната у него была солидной: на полке стояло искусно выполненное чучело панцирного волка, с потолка свисала хрустальная люстра. Сам же хозяин восседал в уютном кресле, обитом кожей маниса.

— Ну, чё приперся, чемпион?

Я тяжело вздохнул, отвел глаза:

— Малик, мне очень нужны деньги. Можешь занять две сотни золотом?

Хозяин арены присвистнул:

— Нехилые у тебя запросы! Лепить горбатого не стану, объясню все доходчиво. Люди приходят на арену и платят деньги, чтобы насладиться звоном клинков и брызгами крови. Я контролирую эту огромную систему и деньги, которые в ней крутятся. Если я сегодня дам в долг тебе, то завтра притащатся другие гладиаторы, которым тоже нужны деньги… Теперь представь, что будет, если я начну направо и налево разбазаривать финансы. Система рухнет, и тогда я, ты и все остальные люди, которые пашут на арене, останутся без работы. — Жирный лениво зевнул. — Ну и самое главное. Сейчас ты стоишь передо мной живой и здоровый, а завтра, вполне возможно, твой труп будут закапывать в землю. Кто тогда вернет мне деньги? Не обижайся, Танцор, в долг я не даю никому.

Такой исход я предвидел, но надежда все же была.

— Вообще-то есть одна темка, — вдруг оживился Малик и хлопнул себя по пузу. — Двести ты, конечно, не заработаешь, но кое-что можешь урвать. Мне сегодня утром из Харькова мутанта привезли. Он обошелся в пятьдесят золотых.

— Ничего себе! — удивился я. — Это что за мутант такой?

— Уникальный. Кличут его Зверро. Бошки своим противникам он разбивает огромным молотом. А еще кинжалом машет — хрен увернешься. Выступает недавно, всего девять боев провел. Зато больше трех минут никто не продержался. Послезавтра я хотел выставить его против двух гладиаторов. Но поскольку тебе нужны деньги и ты — чемпион, так уж и быть, могу вам устроить бой завтра.

— Сколько я получу?

— Двадцать.

Сумма серьезная, но в моей ситуации она не поможет. Разве что поставить на себя все деньги…

— Ладно, я пошел. Готовь своего мутанта.

* * *

Самое тревожное время для гладиатора — это ночь перед боем. Ведь каждый боец знает, что она может стать последней в его жизни.

Мне уже доводилось драться против мутанта. В результате он выбил мне челюсть и сломал три ребра. Но я все-таки победил…

Возможно, предстоящая схватка — главная в жизни. От нее зависит не только моя судьба, но и судьба Ника. Впрочем, зачем эти мысли — завтра все станет ясно.

Если ставят больше на Зверро, поставлю на себя. Если ставят больше на меня — поставлю на Зверро. Тогда придется проиграть. В первый и последний раз…

В таком случае нужно будет попросить Малика отдать выигрыш с тотализатора Тесаку. Иначе это мстительное отродье может убить Ника.

Вопрос в том, не прикарманит ли Жирный золото. Нет, вряд ли. Он, конечно, жадный, но далеко не дурак. Из Ника он может вырастить нового чемпиона, который принесет в десятки раз больше.

* * *

К каждому бою я готовился очень ответственно. Ведь на исход может повлиять что угодно, начиная от неправильно выбранного оружия и заканчивая камешком в сапоге. Любая мелочь способна сыграть решающую роль в поединке. Споткнулся, сковались движения — противник сразу это заметит и непременно воспользуется…

Я остановил свой выбор на двух метательных ножах и на обоюдоостром мече длиной два локтя. В качестве брони взял куртку, обшитую пластинами панцирного волка, и штаны из толстой кожи маниса.

— Тусклого тебе солнца, отец! — по традиции пожелал Ник.

Я крепко обнял сына.

* * *

Букмекером на арене работал Минька Шустрый — говорливый и веселый паренек. Посмотришь на такого, и наш убогий мир кажется немного лучше.

Увидев меня, Минька обрадовался. Вскочил со стула и завопил:

— Его чемпионское высочество легендарный Танцор посетил мою скромную персону! Чем обязан?

— Привет, Шустрый! — Я пожал руку букмекера и машинально улыбнулся. — Как там, много ставок на мой бой со Зверро?

— Один момент, ваша непобедимость. — Минька суетливо распахнул тетрадь. — Так-с, Танцор против Зверро. Ставок много. Примерно поровну, но больше на тебя.

— Не может быть! Как на меня?! Даже против безоружного мутанта сложно выстоять, а этот умеет драться молотом.

— Не надо себя недооценивать, ты победил в тридцати четырех боях. Неужели ты думаешь, что местные предпочтут ставить на малоизвестного мутанта, а не на именитого чемпиона? Букмекерам делать ставки запрещено, но если бы я был простым зрителем, то не думая поставил бы на Танцора.

В моей поганой ситуации было приятно выслушать искреннюю похвалу.

— Ну чё, Танцор, ты, надеюсь, ставишь на себя? — пошутил Минька.

* * *

— Дамы и господа! — летел над ареной голос комментатора Милослава Языкастого. — Достопочтенная публика! Я рад видеть вас здесь, в Колизее! Я приветствую бродяг Пустоши и храбрых наемников, фермеров и честных торговцев! И нечестных тоже приветствую, ха-ха-ха! Здесь, в стенах Колизея, вы все равны…

Трибуны были заполнены до отказа. Сегодня Жирный собрал отличный куш.

И погода была на его стороне. Облака разошлись, обнажив пронзительно синее небо. Жара уже спала, но до заката время еще оставалось.

Я стоял на восточном краю арены. Не очень удачная позиция — солнце светит в глаза. Но так выпал жребий.

Вдалеке я видел громадный силуэт мутанта. Он нетерпеливо переминался с ноги на ногу.

— Сегодня для вас невероятное зрелище! — вещал Милослав. — На арене сойдутся в смертельной схватке два непобедимых бойца. Первый — наш местный чемпион. Вы все его прекрасно знаете. Это… Та-а-анцо-ор!

Раздались крики и рукоплескания. Я поклонился.

— Тридцать четыре боя! Ни одного поражения! Быстрый, ловкий и безжалостный! На его счету уже есть один убитый мутант. Удвоит ли Танцор этот результат или отправится к праотцам? Следует учесть, что сегодня против него выступит мутант непростой. Приветствуем… Звер-р-р-ро-о!!!

Гигантская тварь смачно хлопнула себя кулаком в грудь. Толпа взорвалась аплодисментами.

— Зверро вырастили в стойлах Харькова. Его обучили мастерски управляться с молотом. На его счету девять боев. Ни одного поражения! Более того, дамы и господа, никто не смог продержаться против него и трех минут! Мутант Зверро обошелся нашему доброму хозяину в пятьдесят золотых!

Арена ахнула. Для большинства это была фантастическая сумма.

— Итак!.. — выкрикнул комментатор. — Ста-а-а-арт!!!

Мутант неторопливо двинулся в мою сторону. Послышались выкрики, свист, улюлюканье. Он преодолел треть расстояния. Теперь я мог разглядеть его отчетливо.

Огромное кривоногое чудовище. Из-под низкого лба меня сверлили взглядом красные свирепые глазки. В них что-то было… Ум? Глупо, но на миг мне показалось, что он видит меня насквозь, читает мои сомнения, мимолетный страх… Я тряхнул головой, отгоняя наваждение.

Зверро остановился. Принялся втягивать воздух черными оттопыренными ноздрями. Изо рта торчали подпиленные клыки, с которых капала слюна. Брони на нем не было, только набедренная повязка и пояс с кинжалом. Да и зачем ему броня с такой шкурой? Пробить ее будет явно нелегко.

Зверро сжимал огромный молот обеими руками. Одного точного удара хватит, чтобы вколотить меня в землю по самые уши.

Именно это он и попытался сделать.

Резкий бросок. Молот взлетает вверх.

Я следил за каждым его шагом и был готов к такому развитию событий. Прыгнул вбок. В голове тихо заиграл ритм вальса: раз-два-три, раз-два-три…

Молот ударил в землю. Туда, где я стоял мгновение назад. Взметнулись струи песка, толпа вздохнула. Зверро злобно сплюнул. В этот миг он, кажется, понял, что сегодня за три минуты не управится.

Мутант зарычал, попер на меня всей своей огромной тушей.

Я отскочил.

Очередной промах вывел монстра из себя. Он остервенело замахал молотом. Блокировать такие удары бессмысленно. Можно только уворачиваться. Но мне побеждать за счет ловкости не впервой. Долго такой штуковиной может махать лишь мутант. Но и у него силы не бесконечны. А если он еще истекает кровью…

Молот отклонился в сторону, открывая брешь в обороне противника. Быстрый выпад — и на толстой шкуре заалел порез. Мутант взрыкнул.

— Первая кровь, друзья! — послышался радостный голос Милослава. Зрители сопроводили эту реплику аплодисментами.

Разъяренный мутант стал двигаться быстрее. Темп боя стремительно нарастал, в моих висках пульсировало — раз-два-три, раз-два-три…

«Раз» — ухожу от размашистого удара мутанта. «Два» — контратака, но клинок не достигает цели. «Три» — мне в голову летит молот. Если бы не увернулся — конец.

Зверро вошел в раж — удары сыпались один за другим. В какой-то момент ловкость меня подвела, навершие молота задело левое плечо. Я попятился, по руке прошла горячая волна боли. Арена загудела.

Мутант кровожадно оскалился и вновь попер, как таран. Здесь поможет старый гладиаторский прием. Я швырнул ему в морду горсть песка и отпрыгнул в сторону.

Зверро затряс башкой.

Отличный момент для атаки. Взмах руки — и метательный нож втыкается противнику в шею. Человека бы такое гарантированно отправило в могилу, но мутанта лишь выбило из колеи на некоторое время.

Я этим воспользовался.

Атака. Но Зверро, извернувшись, успевает подставить молот под меч. Звон железа — зрители в восторге.

Неожиданно мощная нога мутанта врезалась мне в грудь. Небо, трибуны, удар спиной о землю. Я поднял голову — перед глазами стоял туман, но я увидел, как Зверро выдернул из шеи нож, отшвырнул его и ринулся на меня. Перекатившись по земле, я чудом спасся от молота.

— Давайте поддержим нашего чемпиона, а то такими темпами мы его лишимся! — задорно воскликнул Милослав.

Из толпы послышались выкрики:

— Танцор, вставай, я на тебя деньги поставил!

— Чемпион, не позорь арену!

— Чё, Танцор, яйца мешают?

Меня это взбесило. Агрессия, злоба и ненависть воедино слились во мне. А затем в ушах эхом прозвучал голос Ника: «Тусклого тебе солнца, отец!» Сын вложил в эти слова всю веру в меня, и теперь я должен вложить все силы в бой!

В голове вновь заиграл вальс, возвращая в привычный ритм сражения.

Кувырок — теперь я спиной к западу, солнце мой союзник, оно нещадно слепит противника. Ну что ж, пришло время показать, кто здесь чемпион!

Зверро тяжело дышал, высунув широкий язык, покрытый крупными пупырышками. Устал. Или хочет, чтобы я так думал?

Да брось, Танцор! Не может он быть хитрецом, это же мутант — тупая махина, побеждающая не за счет коварства, а благодаря мощи.

Сейчас я обведу тебя вокруг пальца, урод. Этот маневр я готовил долго.

«Раз» — прыжок влево. «Два» — резкий выпад, и клинок рассекает мускулистое предплечье мутанта. «Три» — я отскакиваю назад, а молот выпадает из его пораненной руки.

Зверро издает жуткий вопль, ошалело пялится на капающую кровь. Он достает из ножен устрашающий кинжал.

«Танцор! Танцор!» — дружно скандирует арена. Наконец-то. Как я ждал этого момента…

Движения раненого и обессиленного мутанта стали медленными и неуклюжими. Вот длинная лапа с кинжалом устремлена к моей голове. Но выпад уже не такой быстрый. Я пригибаюсь, подныриваю под его рукой и иду на сближение. Передо мной окровавленный живот Зверро.

Всё. Я готов для смертельного удара. Но просто убить недостаточно…

* * *

Я долго думал — ставить на себя или на Зверро.

С Маликом я обо всем договорился. Если умру, он передаст деньги атаману и присмотрит за моим сыном.

Вот только была одна проблема.

Ставки разделились поровну, и теперь выигрыша не хватит в любом случае. Малик же из своего кармана доплачивать, разумеется, не станет. И тогда сыну конец. Тесак слов на ветер не бросает.

— Ну, что решил, Танцор? — вывел меня из раздумий веселый голос букмекера Миньки.

— Слушай, а на ничью ставки есть?

— Ты чё, чемпион, кукурузной водки перепил? Конечно нет, бой-то насмерть.

Я протянул Шустрому все свое золото:

— Ставлю на ничью.

Минька удивленно выкатил глаза и спросил:

— Шутишь, Танцор? Как в бою насмерть может быть ничья?!..

* * *

«Раз» — меч входит в живот мутанта, и я смотрю, как его глаза угасают. «Два» — беру его руку, обмякшую, но все еще сжимающую кинжал. «Три» — вонзаю клинок себе в сердце.

Над ареной повисает недоуменная тишина.

Последний вальс завершен.

Никита Аверин. ЦЕНА ПОБЕДЫ.

К Арзамасу подъехали ранним утром. Андрейка и Жук покачивались на лежанках в такт рытвинам. Спали мои помощники крепко, что не удивительно — весь день вчера мы вызволяли грузовик из грязи. Управители Арзамаса и соседних городов о дорогах, похоже, вообще не заботятся: ямы, колдобины, а зачастую и вовсе еле заметная колея, петляющая меж холмов и оврагов, — вот типичное шоссе в этих местах.

Другое дело — широкий тракт между Москвой и Киевом. По нему ежедневно курсируют десятки торговых караванов, фермерские повозки проезжают, доставщики спешат по своим делам, монахи Ордена Чистоты… Кого там только не встретишь. Поэтому и содержится тракт в отличном состоянии. А здесь что? Не дорога — одно название. Мутафагов вам в постель!

— Дядя, мутафаги нас окружают? — Из спальника показалась заспанная морщинистая мордаха Андрейки.

Видимо, я размышлял вслух. Это от усталости.

— Все нормально, малой, нет тут никого. — Я успокаивающе улыбнулся. — Откуда этой мерзости тут взяться? Мы уже почти приехали…

— Арзамас? Здоровско! — Племянник ужом выскользнул из спальника и принялся обуваться. Получалось у него не очень-то хорошо. Он смышленый мальчишка, но какая-то загадочная хворь обошлась с ним сурово. В свои десять лет Андрейка выглядел как повидавший жизнь старец: лицо в морщинах, волосы редкие, седые, кожа сплошь в коричневых пятнышках. Лишь маленький рост и ясные зеленые глаза выдавали его настоящий возраст.

На лежанке заворочался Жук. Чуть приоткрыв глаза, он вмиг оценил ситуацию и, поняв, что опасности нет, уснул опять. Таким талантом — спать, пока есть возможность — обладают все наемники, и Жук, хоть и бывший, в этом смысле не исключение.

— Дядя, мы уже приехали, да? Тут так здоровско! Смотри, какие большие ворота… — Наконец обувшись, племянник забрался на соседнее кресло и теперь тараторил без умолку. Его жадный до новых впечатлений ум впитывал происходящее вокруг.

Посадка у нашего грузовика довольно высокая. Чтобы лучше разглядеть заинтересовавшее его, мальчик забирался на сиденье с ногами, что обычно было строго-настрого запрещено. Но сейчас я на это махнул рукой.

— Какая длинная очередь у ворот… Смотри, смотри! Отряд наемников. А вон телега и зверь, я о таком даже не слышал. А народу, народу собралось! Наверное, со всех ферм окрестных на гонки посмотреть приехали…

— Андрейка, притихни, — цыкнул я на племянника, и тот послушно затих, усевшись как положено. Но даже с закрытым ртом он всем своим видом выказывал волнение. Ну еще бы, мальчишка впервые выбрался за пределы родного хутора.

Меж тем очередь у ворот медленно, но верно двигалась, и вот настал наш черед проходить досмотр. Заглушив двигатель, я открыл дверцу и, скомандовав Андрейке: «Разбуди Жука», выбрался наружу, под палящие лучи полуденного солнца.

Мышцы на ногах тут же загудели, в пояснице кольнуло. Да, старею. Раньше три дня в пути были для меня детской забавой — ехал почти без остановок. К тому же моя врожденная способность видеть в темноте позволяла не задерживаться на ночлег. А теперь стоит всего одну ночь провести за рулем — и тело сразу же напоминает о себе. Воистину, это будет мой последний заезд…

Пока я разминался, грузовик сноровисто окружили местные стражи порядка. Кожаные штаны да куртки с нашитыми пластинами металла и пластиковые шлемы-полусферы с теми же пластинами — вот и вся униформа. Зато вооружение серьезное: кто-то сжимал в руках автомат, кто-то — дробовик. Шутить с этими парнями точно не стоит — если нет желания попасть на невольничий рынок, и не покупателем или праздным зевакой, а в качестве товара… Немного странно было видеть тут двоих омеговцев. Похоже, управители Арзамаса немало потратились на поддержание порядка во время празднества.

Один из стражей — главный — обратился ко мне, разглядывая грузовик сквозь грязные стекла солнцезащитных очков:

— Приветствую. Ваши имена и цель визита?

— Я Руфус. В кабине мой племянник Андрейка. И охранитель еще, его Жуком кличут. Я — рейсер.

— Ага, значит, на Гонку приехали? Так-так, поглядим. — Главный подал знак омеговцам, и те начали досматривать грузовик.

Зная, что в машине ничего запретного они не найдут, я был спокоен.

Наемники небось рассчитывали на иное — выбравшись из грузовика, они выглядели разочарованными.

— Капитан, чисто! — последовал рапорт.

Я покосился на главного — капитана, — но тот словно не замечал меня. Покачиваясь с пятки на носок, он пялился на кузов. Пауза затягивалась, и вот уже семейство фермеров в очереди позади нас принялось громко выражать недовольство медлительностью стражников.

Наконец капитан махнул рукой:

— Проезжайте.

Сдержанно поблагодарив его, я запрыгнул в кабину. Когда грузовик миновал ворота и въехал на широкую мощеную улицу Арзамаса, Жук поднялся с лежанки и встал рядом с моим креслом.

— Искали что-то конкретное, — сказал он.

— Ты почему так решил? — удивился я, объезжая бродягу, спящего прямо посреди улицы.

— У меня в этом деле тоже, кхм, опыт имеется. Ну, в досмотрах. — Жук уклонился от прямого ответа — как всегда, если дело касалось его жизни до нашего знакомства на Больших Гонках в Белгороде.

— Интересно, с чего вдруг такая суета?

— В толпе судачили, что сам преподобный Гест приедет смотреть Гонку. Похоже, управители намерены принять его по первому разряду.

— Спидер трогали? — Это единственное, что сейчас беспокоило меня.

— К нему в первую очередь сунулись, — встрял в беседу Андрейка. Встреча с омеговцами его весьма вдохновила, и теперь хотелось поделиться впечатлениями. — Но мы с дядей Жуком следили, чтобы они ничего не открутили и не сломали.

Жук кивнул — мол, так и было — и вернулся на лежанку. Вот уж невозмутимый человек — опять завалился спать.

— Не нравятся мне такие досмотры. — Подумав немного, я решил: остановимся на ночлег, осмотрю спидер. Терпеть не могу, когда мою машину трогают чужие, а уж когда они в ней копошатся… — Но сначала надо бы найти гостиницу подальше от спидвея.

* * *

Гостиница с пугающим названием «Дары некроза» на деле оказалась довольно приличным заведением. Как я и рассчитывал, почти все рейсеры, прибывшие на Гонку, остановились рядом со спидвеем. И там же расселились толпы приехавших поглазеть на главное ежегодное зрелище. Мне же толчея претила. В ней сложно уследить, чтобы слишком честный соперник не перерезал в твоем спидере тормозной шланг или не ослабил крепежку двигателя. А во время Гонки любая, даже пустячная поломка часто стоит рейсеру жизни.

Получив у хозяйки таверны ключ от комнаты, я ухватил Андрейку, который увязался за мной, за шиворот и чуть ли не насильно затолкал в грузовик.

— Останешься здесь. Мал еще по большому городу ходить. Насмотришься всякого, а мне твоя мать голову потом оторвет. Жук, проследи, чтоб не сбежал.

— Руфус, я вообще-то к тебе в охранители нанимался, а не нянькой при мальце сидеть. — На скулах Жука вздулись желваки. — Да и дел невпроворот, я ж за спидером приглядываю. А если Андрейка удерет за тобой, что мне делать, а? Идти его искать, спидер охранять или стаканчик в гостинице пропустить?

— Я тебе пропущу! — пригрозил я кулаком, что, конечно, не произвело на бывшего наемника впечатления: у него-то кулаки что моя голова. — Ничего в гостинице не есть, не пить. Ты знаешь правила. Одурманят или, разъешь их некроз, вообще отравят.

— Да знаю я. — Жук кивнул на шкаф, прикрученный к дальней стенке грузовика. — Жратву и воду перед Гонкой брать только из запасов. Но все равно малого забирай. И мне недосуг, и ему полезно на Арзамас взглянуть. Когда еще случай представится…

Последние слова он выдал почти шепотом, но я расслышал.

К сожалению, мой охранитель прав. Для Андрейки это первая и наверняка последняя возможность увидеть город своими глазами, а не на картинках из книг Ордена Чистоты. По заверениям лекарей, которым я показывал племянника, жить ему осталось от силы год-полтора. Хворь буквально съедала его: малец старел не по дням, а по часам.

— Ладно, уговорили. — Выбравшись из грузовика, я подставил Андрейке шею и плечи. — Залезай.

Мальчишка радостно взвизгнул и в одно мгновение взгромоздился мне на шею.

— Уф! Сколько ты весишь? Отъелся на дядькиных харчах… Ногами не дергай, сиди спокойно, — ворчал я для вида, весил-то племянник не больше пустынной собаки. — Жук, мы к спидвею, подадим заявку на участие — и сразу обратно. До вечера обернемся.

Кивнув, охранитель протянул мне шестизарядный пистоль. Когда Жука рядом нет, лучше иметь под рукой оружие.

Я сунул пистоль за пояс.

* * *

— Дядя, гляди, женщины! — Звонкий голосок Андрейки было слышно небось на другом конце города. За те пару кварталов, что мы прошли от «Даров», я не раз пожалел, что послушал Жука и взял с собой племянника.

Нет, я не умру от осуждающих взглядов людей, чьи недостатки или же достоинства Андрейка с детской непосредственностью обсуждал во всеуслышание. Но если он продолжит в том же духе, неприятностей не избежать. Кому нужны мои объяснения, что Андрейка всего лишь глупый мальчик, а не карл с плохими манерами и без инстинкта самосохранения? Кто в это поверит?

— Замолчи, кому говорю! — Я слегка подпрыгнул, чтобы встряхнуть мальчишку. Ойкнув, он недовольно засопел. — Невежливо кричать на улице и тыкать в людей пальцем. Тем более что это не женщины, а проститутки.

— Дядя, а кто такие простя… прости… тутки?

— Не важно. Маме только не говори это слово. Или не сознавайся, что услышал его от меня. — Теперь я точно от сестренки нагоняй получу. А ведь хотел как лучше…

Всю оставшуюся дорогу Андрейка молчал, но ерзал вдвое усерднее. Наконец я не вытерпел, снял племянника с затекших плеч и поставил на землю. Мальчишка крепко ухватил меня за руку и потопал рядом, старясь не отстать. В общем, времени мы потратили больше, чем я рассчитывал, — добрались до стен спидвея, когда уже начало смеркаться.

— Здоровско! — Впечатленный размерами сооружения Андрейка резко встал, точно в некроз влип. — Дядя Руфус, это и есть спидвей?

— Он самый, — подтвердил я.

Закатное солнце роняло лучи на неправильный эллипс спидвея — гордости Арзамаса, лучшей гоночной трассы. Даже Москва и Киев не могли похвастаться такими большими и интересными площадками для состязания рейсеров.

— Всё, хватит мутафагов считать, и так опаздываем. — Высматривая пункт регистрации участников, я потянул племянника за собой. — Завтра налюбуешься.

Хорошо хоть из-за задержки не пришлось томиться в очереди, изнывая под палящим солнцем, — у небольшого шатра, вход в который охраняли двое амбалов в униформе, стояли всего трое рейсеров. Двоих я видел на Гонках впервые — новички, а вот крайним в очереди оказался мой старый знакомый.

— Король, мутафагов тебе в карбюратор! — взревел я.

Новички и охранники вздрогнули, последние еще и схватились за автоматы. А вот лицо коренастого старика, моего знакомца, озарила радостная улыбка:

— Руфус, пройдоха! Я-то надеялся, тебя некроз пожрал. Дай-ка обниму!

Несмотря на то что Король был намного старше и почти на голову ниже, он легко сгреб меня в свои могучие объятия и приподнял над землей. Сообразив, что это не очередная разборка склочных рейсеров, охранники опустили стволы. Заметив рядом со мной Андрейку, глазеющего на старого рейсера со смесью страха и любопытства, Король спросил:

— Кто твой приятель, Руфус? Я слыхал, после того случая в Белгороде ты нанял охранителя. Но гляжу, охранители ныне измельчали…

— Забодай тебя мутафаг! — Я расхохотался. — Это сын моей сестры, Андрейка. Племяш, поздоровайся с Красным Королем, одним из лучших рейсеров Пустоши.

— Сын сестры? Но… — Король с недоумением смотрел то на меня, то на мальчишку.

Я покачал головой — мол, не время и не место для выяснений.

Король намек понял, и лицо его вновь расплылось в добродушной гримасе. Протянув ладонь-лопату, он аккуратно пожал руку мальчику:

— Что, Андрейка, любишь Гонки?

— Еще бы! — радостно закивал племянник и не преминул похвастаться: — Я дяде помогал его новый спидер собирать.

— Тогда после регистрации мы с твоим дядей немного поболтаем, а ты тем временем сможешь вблизи взглянуть на мою машину. Что скажешь?

Прежде чем Андрейка успел ответить, я развел руками:

— Король, с удовольствием пропустил бы с тобой рюмочку-другую, но мне надо вернуться в свою берлогу до заката. А это в другом конце города, мы и так опаздываем…

— Дядя, ну пожааааалуйстааааа! — заканючил Андрейка.

Я уже собрался его приструнить, но вмешался Король:

— Да не волнуйся ты так, Руфус. Отвезу я вас в вашу крысиную нору — моргнуть не успеешь. — Он приблизился ко мне вплотную и тихо добавил: — Есть важный разговор. Дело очень серьезное.

Мне показалось или в глазах старого рейсера проскользнуло волнение? Похоже, Королем движет отнюдь не желание выпить со старым другом. А раз так, отказать нельзя.

— Ладно, Король. После регистрации зайдем к тебе.

— Здоровско! — Андрейка чуть из штанов не выпрыгнул от счастья.

А вот мне происходящее в Арзамасе нравилось все меньше и меньше.

* * *

— Ну, рассказывай, что у тебя за дело, из-за которого ты даже согласен угостить меня выпивкой? — Я облокотился на стеллаж, на котором лежала знаменитая коллекция слесарных инструментов Красного Короля.

В отличие от меня Король был универсальным рейсером: он одинаково хорошо разбирался в механизмах и в вождении, поэтому услугами механиков не пользовался — устранял поломки своей гоночной машины самостоятельно.

Я мог, конечно, проверить давление в клапанах и уровень масла, но не более того. Потому и выложил кругленькую сумму знакомым механикам, чтобы те собрали мне спидер. Даже Андрейку пришлось к сборке привлечь, благо у пацана к этому врожденный талант.

— К тебе еще не подходили ребята из харьковской Гильдии? — Король осмотрел небольшую площадь перед ангаром, арендованным на время Гонки. Убедившись, что поблизости никого нет, он плотно закрыл ворота и, захватив бурдюки с пивом, сел на лежащее на полу запасное колесо от спидера.

Признаться, меня удивил его вопрос.

— Харьковская Гильдия производителей сендеров? Зачем я им? Всем известно, что я свой спидер только из деталей московских мастерских собираю. — Я отхлебнул еще пива. — Никогда не слышал, чтобы харьковчане лезли на чужую делянку.

— Это-то и интересно, старина. — Король заерзал на колесе и за раз ополовинил свой бурдюк. — Общаются они не с каждым участником Гонки, а только с самыми сильными и известными спидерами: с Шику Шином, с Лыбой, с Бармаглотом и с другими. Приходили и ко мне. Видно, еще на что-то гожусь, порази меня некроз. — Он невесело рассмеялся, продемонстрировав на удивление белые для его возраста зубы.

— Знакомые имена… Возможно, они навестили бы и меня, но я приехал только сегодня утром.

— Может, и так, — кивнул старый рейсер. — Если не придут, ты ничего не потеряешь. Но если что, будешь готов к встрече.

— Да скажи наконец, чего им надо? — Мой вопрос прозвучал слишком громко, и Андрейка испуганно уставился на нас сквозь боковое стекло спидера. Я успокаивающе махнул ему рукой. — Все хорошо, племяш. Старые времена вспоминаем, как Король меня на Гонке в Москве обошел.

Андрейка заулыбался, потом отвернулся, выглядывая что-то в салоне.

Отбросив пустой бурдюк, Король потянулся за вторым.

— Не знаю, о чем они секретничали с прочими, а ко мне приходили с очень странной просьбой. Принесли механизм какой-то в специальном сундуке, небольшой механизм. Сказали, это последняя разработка — сверхмощный ускоритель для двигателя. Мол, их механики придумали его для орденских машин, чтобы монахи быстрее по Пустоши катались. В общем, навели туману, сразу понятно стало, что врут.

— Ну ускоритель для машин придумали. Ну молодцы. А рейсеры тут при чем?

— А при том, что ускоритель вроде как можно не только на обычный грузовик поставить, но и вообще на любую машину. Короче, предлагали мне опробовать его в деле.

— Стоп. — Я наморщил лоб. — Ты хочешь сказать, что харьковчане ходят по Арзамасу и предлагают лучшим рейсерам Пустоши установить на их машины какую-то хрень? И опробовать это не пойми что во время Гонки?

— Вот именно.

Если бы Король не смотрел на меня так грустно, я бы решил, что он пьян или шутит. Увы, старый рейсер был трезв — два бурдюка пива не в счет — и серьезен, как панцирный волк перед атакой.

— Но это же бред какой-то. Ни один рейсер, тем более опытный, даже болт чужой на свой спидер не поставит. На что харьковчане рассчитывали?

— А вдруг кто-то захочет испытать судьбу? Ускоритель ведь, а не замедлитель. К тому же ребята из Гильдии обещают солидно заплатить.

— К мутафагу деньги и победу, если рискуешь головой!

— Вот и я так решил, — тяжело вздохнул Король, встав с колеса. — И вроде бы так же гильдийцам ответили все рейсеры, к которым они обращались.

— Странно, что они не предложили механизм новичкам. Молодежь могла бы согласиться, особенно за деньги.

— Согласен, странная история. — Король задумчиво наблюдал, как Андрейка ходит вокруг спидера кругами. По лицу мальчишки было понятно, что ему не терпится заглянуть под защитный кожух. Но он давно усвоил кодекс рейсеров: дружба дружбой, а устройство чужого спидера — тайна за семью замками.

— Спасибо, старина, что предупредил. — Я дружески похлопал Короля по плечу. — А теперь отвези-ка нас, как обещал, в гостиницу «Дары некроза». Знаешь, где это?

— Да это же гадюшник в трущобах. Ты что, не мог себе места поприличней найти? — удивился Король.

— Лучше жить в гадюшнике с людьми, чем в приличном доме, но с гадюками.

— И давно ты стал философом, а, Руфус? — Старый рейсер рассмеялся, со скрипом распахнув ворота.

* * *

Узкий переулок — тут грузовик с трудом разошелся бы и с тощей курицей — неожиданно перегородила повозка с навозом. Король вдавил педаль тормоза и витиевато выругался. Я выразительно посмотрел на него — мол, тише, с нами ребенок в кабине.

— Руфус, не зуди. — Красный Король слегка отвел бронепластину на окне и обратился к вознице, управлявшему повозкой: — Любезный! Мутафагов выводок вам в штаны. Сдайте назад, нам нужно проехать.

Возница, чье лицо скрывала широкополая шляпа, меланхолично пожал плечами и не сдвинулся с места. Манис, запряженный в повозку, уставился подслеповатыми глазами на тушу грузовика перед ним и высунул на секунду длинный, раздвоенный на конце язык.

— Дядя, дядя… — Андрейка совсем не вовремя принялся теребить меня за рукав.

— Малой, погоди.

Пока Король костерил возницу на чем мир стоит, я прикидывал, стоит ли дать задний ход. Узкие извилистые улицы трущоб готовы в любой момент преподнести гостю города пренеприятный сюрприз в виде тупика. А в тупике могут оказаться не самые законопослушные жители Арзамаса.

— Король, плюнь на эту деревенщину, давай обратно. Там поворот на параллельную улицу.

Андрейка вновь подал голос:

— Дядя Руфус…

— Ну чего тебе? Хочешь ящерку посмотреть?

В ответ племянник указал пальцем в зеркало заднего вида. И то, что я там увидел, мне очень не понравилось.

— Король, это засада! — рявкнул я.

Путь для отступления грузовику перегородили два тяжелых автомобиля. На крыше одного красовался шестиствольный пулемет. Стоит нам дернуться, и задние колеса превратятся в лохмотья из резины и металла.

К меланхоличному хозяину маниса и навоза присоединились пятеро дюжих автоматчиков.

— И чего теперь, а, Руфус? — Король незаметно достал из-под сиденья внушительного вида дробовик. — Куда пробиваться будем — вперед или назад?

Я нащупал за поясом револьвер Жука:

— Если это просто грабители, договоримся. Выкуп заплатим.

— Дядя, а если не просто? — Андрейка, казалось, совсем не испытывал страха. Наоборот — взгляд сосредоточен, кулачки грозно сжаты. Впору гордиться племянником.

— Будь спокоен, племяш. С тобой два самых крутых рейсера Пустоши.

И тут дверца с моей стороны распахнулась. Моему взору предстал здоровенный детина с заостренными чертами лица и абсолютно лысым черепом.

— Привет, головастик. — Я пнул ногой ему в пах, но не попал.

Зато он оказался точнее — дубинка врезалась мне в голову.

И я погрузился во тьму.

* * *

Я тонул. Над головой, расплывчатое сквозь толщу воды, сияло солнце. Через распахнутый в немом крике рот в легкие хлынула солоноватая вода. И в тот же миг лицо обожгло — так бывает, если коснуться раскаленной почвы Пустоши.

— Очухался, отродье мутафага?

Вопрос поднял меня со дна, вышвырнул на поверхность. Я открыл глаза. Темная комната. Напротив меня здоровенный детина, мускулистый торс его едва поместился под кожаной жилеткой.

Я был весь мокрый, а рядом с громилой стояла деревянная бадья. Похоже, он окатил меня водой, а потом дал пощечину.

Детина вновь замахнулся для удара, и я поспешил его остановить:

— Всё, приятель, хватит.

Лицо громилы исказила злобная гримаса, и он все-таки отвесил мне оплеуху. Перед глазами сверкнули искры, во рту появился металлический привкус.

— Достаточно, — прозвучало из темноты.

Захватив с собой бадью, мускулистый удалился.

Мои глаза привыкли к темноте. Как я уже говорил, ночное видение было у меня с рождения и уже не один раз спасало мою жизнь. Я сидел на стуле в центре небольшого помещения. Дверь и окна закрыты. Единственный источник света — тусклая керосинка, подвешенная к потолку над моей головой.

В комнате, помимо меня, был еще один человек. Он вальяжно развалился в кресле в самом темном углу. Лица его я не видел, а вот роста он был небольшого — ноги не доставали до пола.

— Спасибо, что отогнали своего пса, — сказал я. — Кто вы такие? Где мой племянник и Король?

— Мое имя вам ни к чему. — В голосе собеседника сквозила надменность, присущая людям высшего сословия. Значит, я в плену не у обычной уличной банды. — Все, что вам нужно знать, — это что ваш племянник теперь гость нашего дома.

Гость так гость. Живой, значит. Да и меня убивать вроде не собираются — могли ведь перерезать горло, пока я был в отключке.

— Что вам от меня нужно?

— Сразу видно, вы деловой человек, рейсер Руфус. — Коротышка слегка подался вперед, и я наконец-то смог разглядеть его в деталях. Мой собеседник был облачен в хламиду с капюшоном, которую украшал знакомый мне орнамент. — От вас требуется сущая безделица — слегка модифицировать ваш спидер перед Гонкой.

Я откинулся на спинку стула и улыбнулся:

— А почему Орден Чистоты просто не обратился ко мне с этой просьбой? Чем я лучше остальных рейсеров? Для чего вы прикрывались именем харьковской Гильдии? И самое главное — зачем это представление с навозом и автоматчиками?

Скрываться дальше не имело смысла — коротышка спрыгнул на пол и неспешно направился ко мне. Едва ли он был выше Андрейки. Лицо его скрывал капюшон, надвинутый почти до середины лица.

— Потому что ваша братия отказывается с нами сотрудничать. Пришлось прибегнуть к крайним мерам. — Коротышка раздраженно махнул рукой. — Подробности вам знать ни к чему. Главное — опробовать наш механизм в максимально трудных условиях. Гонки на спидерах подходят для этого идеально.

— Но почему вы не обратились к начинающим рейсерам?

— На кой нам эти желторотики? Нужны предельные скорости. А новички сходят с дистанции, не проехав и тридцати кругов. До финиша добираются лишь опытные рейсеры. Нам нужны именно такие. — Коротышка вплотную подошел ко мне, но я видел лишь глубокие морщины вокруг старческих губ и обвислые складки на его шее. В лицо мне пахнуло зловонным дыханием.

— Но ведь можно было решить вопрос со мной полюбовно…

— А вы бы согласились?

— Конечно нет, — улыбнулся я, и коротышка врезал мне под дых с такой силой, что воздух со свистом покинул мои легкие.

Он направился к двери, из-за которой показался мускулистый громила.

— Введи в курс дела и выкинь эту мразь на улицу, — велел монах.

Сквозь дверной проем я разглядел длинный коридор, освещаемый такими же тусклыми светильниками, как тот, что висел надо мной.

— Слушай сюда и запоминай… — начал мускулистый.

* * *

Выбросили меня неподалеку от «Даров некроза».

Когда я стянул с глаз черную повязку, небольшой грузовик, в котором меня привезли наемники Ордена, уже скрылся за поворотом.

Чувствовал я себя отвратительно. Ноги резиновые, на голове здоровая шишка, а во рту привкус крови. Хорошо, что руки не дрожат, иначе об участии в Гонке пришлось бы забыть. А принять участие я должен, чтобы вернуть Андрейку живым и невредимым. Рядом со мной на земле лежал небольшой металлический куб, с двух сторон из него торчали кольца разъемов — один для топливного шланга, второй для переходника на аккумулятор. Это и есть ускоритель. Подняв его, я направился к таверне. Чтобы узнать, что внутри ускорителя, пришлось бы вскрыть цельнометаллический защитный кожух. Но громила в кожаной жилетке ясно объяснил, что подобные эксперименты не приветствуются, любопытство может стоить Андрейке жизни.

Размеры и форма проклятого механизма беспокоили меня. Совсем недавно о чем-то подобном я слышал…

Добравшись до своего грузовика, я обнаружил в нем не только охранителя, но и Красного Короля. А ведь о старом друге я совсем забыл! Заметив мою помятую физиономию, оба радостно вскочили и принялись меня обнимать и хлопать по плечам.

— Живой! — Король стиснул меня в железных объятиях. — А что я тебе говорил, Жучара? Выберется наш пройдоха, никуда не денется!.. А где Андрейка?

Только сейчас мои приятели заметили, что я один. Радость на их лицах вновь уступила место угрюмым маскам. Показав ускоритель, я кивнул на кузов:

— Переговорим внутри без свидетелей. У меня серьезные проблемы.

Час ушел на то, чтобы собрать все, что мы знали, воедино.

Сначала я поведал о монахе и его поручении, а потом Король рассказал, что случилось после того, как я отрубился. Нападавших было не меньше десятка. Все профи. И если мне хватило одного удара, то с Королем им пришлось повозиться. Жаль, дробовик дал осечку, но пересчитать зубы парочке бандитов он все же смог. А потом Короля повалили и хорошенько отходили ногами. В подтверждение своих слов он задрал куртку и показал лиловые синяки.

— Пару ребер мне сломали. Ну да не привыкать, и похлеще бывало, когда в «свалку» попадал.

Очнувшись и не обнаружив ни старого друга с племянником, ни бандитов, Король понял, что дело дрянь. Он приехал в «Дары некроза», разыскал Жука. Они как раз собирались отправиться на поиски — колесить на грузовике по улицам, — как неожиданно появился я с жестянкой наперевес.

— Значит, с момента похищения прошло совсем немного времени. Андрейку не могли далеко увезти. — Я с благодарностью принял из рук охранителя кружку с водой и залпом осушил ее. Голова чуть прояснилась. — Король, узнай у хозяйки таверны, где в Арзамасе обретаются ребята из Ордена. Наверняка там прячут Андрейку. Жук, а мы с тобой пока модернизируем спидер.

Недоуменно переглянувшись, но все же без возражений рейсер и охранитель каждый занялись своим делом.

Вскоре вернувшись, Король сообщил:

— Руфус, декаду назад монахи арендовали большой дом в получасе езды отсюда. Орден использует его в качестве резиденции.

Король был доволен собой, а вот мне от этих новостей стало дурно.

— Ты чего закис? — спросил рейсер. — Теперь мы знаем, где искать мальца!

— Да есть с чего. Наверняка они будут начеку, этот дом нахрапом не возьмешь. Нам необходимо подкрепление…

До начала заезда оставалось несколько часов. Обычно в это время я заканчивал последний осмотр спидера и двигал к месту проведения Гонки, но не сегодня. Оставшееся время мы потратили на обсуждение дальнейших действий.

Казалось бы, проще всего выполнить требования монаха-коротышки и проехать с ускорителем по спидвею. Если в нем что-то заклинит и спидер выйдет из строя… Что ж, мне не раз доводилось терять управление и попадать в аварии. Спидер — это же не просто машина. Мощные дуги безопасности, прочнейший каркас и практически непробиваемый корпус — гарантия долгой жизни рейсера. Если твой спидер собран из чего попало, ты станешь покойником, даже участвуя в любительской Гонке среди фермеров. Ибо Гонки — это жестокий спорт, а Большая Гонка — так и подавно.

Пока мы с Королем размышляли вслух, Жук осматривал ускоритель, прикидывая, как его лучше закрепить под капотом спидера.

— Разъешь меня некроз! — Мой охранитель умудрился вскрыть защитный кожух ускорителя и теперь таращился на его нутро удивленными глазами. А удивить Жука очень непросто. — Так вот что омеговцы на въезде в город искали…

Склонившись над охранителем, мы с Королем увидели, что же скрывается внутри таинственного механизма. И увиденное нас не обрадовало.

— Братцы, так это же… — У Короля от изумления даже дыхание сперло. — Это же бомба!..

* * *

К спидвею отправились небольшой колонной.

Впереди, прокладывая дорогу через толпу спешащих на праздник, пер грузовик Короля. Замыкал колонну Жук, крутивший баранку нашей машины. Я же пристроился аккурат между ними, то и дело ловя восхищенные взгляды горожан. Еще бы, Гонка пока не началась, а они уже увидели первый спидер! Да еще какой красавец! Приплюснутая и вытянутая, моя машина была самой скоростью, от нее так и веяло силой.

Когда спидер поравнялся с проездом на соседнюю улицу, я резко вывернул руль вправо и, переключив скорость на третью, вдавил педаль газа. Утробно рыкнув мотором и распугав случайных зевак, спидер пулей рванул по узкому проходу между домами. Надеюсь, соглядатаи Ордена не заметили мой маневр. В такой толпе трудно что-либо понять, а пока суд да дело, я успею осуществить задуманное.

Я чуть ли не летел по улочкам Арзамаса. Поворот направо, снова направо, затем три квартала прямо, налево, направо — и вот я почти у цели. И даже умудрился ни во что и ни в кого не врезаться.

Поравнявшись с нужным зданием, я затормозил и эффектно развернулся на сто восемьдесят градусов. Колодки скрипнули, но выдержали. Проклиная себя за позерство, я выбрался из кабины.

У ворот здания дежурили двое охранников в черных костюмах и белых сферических шлемах.

— Мой поклон лучшим наемникам Пустоши! — обратился я к бравым ребятам. — В этом ли доме проживает достопочтенный генерал Бохан?

* * *

Спидвей!

Гул восторженной толпы и рев двигателей. Сотни запахов и визг покрышек. И на ветру развеваются знамена участников. И атмосфера празднества.

В мире, изуродованном глобальными катаклизмами, Гонки стали любимейшим зрелищем для жителей Пустоши. А ежегодная Большая Гонка в Арзамасе по праву считалась лучшей из них.

Когда я выруливал из бокса на безупречный асфальт трассы, большинство рейсеров уже заняли свои места.

Молодые и неопытные новички отчаянно сражались за стартовые позиции во главе колонны участников. По незнанию они полагали, что чем раньше вырвутся вперед, тем больше у них шансов на победу. Но в Гонке все наоборот. Первые пятьдесят кругов следует держаться позади, экономить топливо и беречь покрышки. И конечно, следует избегать движения в группе. Скорость во время заезда бешеная, стоит одному сделать малейшую ошибку, слегка задеть соседний спидер — и тут же образуется «свалка» из покореженного металла и зовущих на помощь людей. И если у кого слабенькая защита топливного бака, то «свалку» вмиг еще и охватит огонь.

Так что в начале Гонки ветераны всегда позади. Их борьба начнется, когда до финиша останется лишь десять кругов и большинство участников уже покинут Гонку. Вот тогда зрители увидят самое интересное.

Побороться за солидный денежный приз приехали почти четыре дюжины рейсеров.

Чего и кого тут только не было. Ужасные, склепанные из ржавого хлама самоходные телеги фермеров с Юга. Блестящие спидеры москвичей — самоуверенных сынков богатых родителей. Механики Арзамаса традиционно участвовали в Гонке на пяти спидерах, которые разрабатывались и собирались чуть ли не всем городом. Ну и, конечно, мы, профессиональные рейсеры, зарабатывающие на хлеб участием в Гонках. За плечами у каждого из нас сотни заездов, от которых навсегда остались глубокие шрамы не только на теле, но и в душе.

На старте спидер Красного Короля находился от меня справа, что позволяло нам приглядывать друг за другом и предупреждать об опасности. По бортам его машины — предмета зависти многих рейсеров — протянулись три алые полосы. Что скрывалось под капотом, не знал даже я, но то, что Король умудрялся разгонять свой спидер просто до невероятных скоростей, о многом говорило.

Махнув товарищу рукой, я пригляделся к соседям. Вот неразлучная парочка Бармаглот и Лыба, много лет соревнуются между собой за звание лучшего рейсера Киева. Слева от меня Шика Шин, он из Херсон-Града. Дальше Весельчак Эн, Шестипалый, Вано… Да уж, компания подобралась серьезная.

В небо взмыли друг за другом две оранжевые сигнальные ракеты. Значит, до старта совсем немного времени.

Гомон многотысячной толпы мгновенно утих, а потом возродился с новой силой. К этому невероятному шуму присоединился рев движков спидеров самых нетерпеливых рейсеров. Я и остальные ветераны не спешили замыкать клеммы зажигания. Зачем понапрасну жечь топливо?

В очередной раз я прокрутил в голове план спасения Андрейки.

Узнав, что внутри мифического ускорителя скрывается бомба, нетрудно было разгадать замысел коротышки-монаха. Бугай, дававший мне наставления в подвале орденской резиденции, несколько раз повторил, чтобы я не разгонялся на самом длинном повороте спидвея, а, наоборот, притормаживал — мол, нельзя там топить педаль газа, ускоритель может взорваться.

Именно на этом повороте располагается трибуна с ложами для ВИП-персон, отсеченная от секторов для простого люда высокими перегородками и чуть нависающая над трассой. Оттуда почетные гости смогут во всех деталях насладиться грандиозной Гонкой. А если мой спидер окажется под этой ложей, они в придачу ко всему увидят красивый огненный вихрь, который унесет не только их жизни, но не пожалеет еще пару сотен «счастливчиков».

Коротышка явно планировал устранить кого-то из важных шишек, пришедших поглазеть на Большую Гонку, обставив это как несчастный случай. Аварии, приводящие к мощным взрывам, на трассе дело обычное… Для осуществления задуманного требовалось немного: установить бомбу на спидер участника Гонки, дождаться, когда основная масса рейсеров сойдет с дистанции, а затем активировать бомбу. Главное, чтобы в момент взрыва спидер с «ускорителем» оказался как можно ближе к намеченной жертве.

Так что, пока не получу условный сигнал, буду держаться от этого места подальше, хотя мускулистый парнишка в кожаной жилетке, напутствуя меня в монастырских застенках, требовал совершенно иного.

Обдумывая детали плана, мы с Королем пришли к выводу, что во время заезда я все время должен находиться в гуще участников. Коротышка не рискнет взорвать бомбу, если не будет уверен в успехе на все сто. Не зря же монах установил на нее не таймер, а датчик дистанционной активации. Жук заверил, что мощности этого датчика хватит на то, чтобы принять сигнал с расстояния в несколько сотен шагов. Но разве коротышка пропустит такое зрелище, да еще доверит подрыв «ускорителя» помощникам? Вряд ли. Скорее всего, он сидит на противоположной трибуне и наблюдает за действом в бинокль.

А вот и мои будущие жертвы. В сумраке ложи появились люди в богатых одеждах. Они рассаживались в мягкие кресла. В центральном, самом высоком и богато украшенном, вальяжно расположился рослый монах.

Три оранжевые полоски-ракеты расчертили вечернее небо.

Это сигнал к старту. Гонка началась!

* * *

Жду, пока основная масса спидеров, ревя движками и визжа покрышками, рванет с места, и лишь тогда замыкаю клеммы, снимаю машину с ручника, выжимаю сцепление, а затем давлю на педаль газа. Мгновенно набрав обороты, мощный двигатель чихает густым облаком выхлопов и бросает машину вперед.

Для тех, кто купил место на самом верхнем ярусе спидвея, участники заезда выглядят как пчелиный рой. Основная часть машин движется плотным облаком, внутри которого происходят хаотичные перемещения. А позади на небольшой дистанции — группа ветеранов.

Красный Король ехал рядом со мной. Его спидер двигался по кругу с большим радиусом. Опытные рейсеры наверняка не могли понять, почему легендарный Король занял столь неудобную позицию, уступив меньший радиус какому-то Руфусу. Я-то титулами не обделен, но до известности Короля мне далеко. А уж какие эмоции вызовет у ветеранов мой следующий маневр…

Первая авария случилась на шестнадцатом круге. Небось кто-то из новичков не рассчитал угол маневра и, пытаясь вырваться вперед, врезался в одного или сразу в нескольких участников заезда. Хорошо хоть это произошло не в самом начале, когда две трети рейсеров шли одной группой. Теперь же они растянулись по всей трассе. В результате аварии выбыло всего четверо претендентов на победу.

Однако зрители были в восторге.

Многие из них не понимали красоты и великолепия Гонки. Выбор стратегий, модификации корпусов, технические ухищрения механиков — для публики все это не важно. Взрывы, кровь, огонь, покореженный металл и крики раненых — вот что нужно простому человеку. Горожане и фермеры, купцы и бандиты, богачи и нищие — на трибунах спидвея они хотят забыть о тяготах существования. Лишь для горстки людей, зажатых в тесных кабинах спидеров, Гонка является смыслом жизни.

Специально нанятые люди выбежали на трассу, размахивая большими цветастыми флагами. Завидев издалека мелькание кусков ткани, участники сбавляли скорость и объезжали место аварии. В это время другая группа работников спидвея тушила и эвакуировала разбитые спидеры. Выживших водителей уносили в лазарет.

Только устранили последствия первой аварии, как произошла вторая. На повороте образовалась «свалка» из десятка спидеров. Двое новичков, не желавших уступать друг другу, сцепились передними колесами и на бешеной скорости врезались в трибуну. Ну, и досталось еще нескольким машинам, оказавшимся рядом.

На специальном счетчике приборной панели отображалось количество пройденных кругов. В левой ячейке цифра «3». В правой «5» сменилась цифрой «6». Почти тридцать шесть кругов, половина дистанции позади.

— Ну, Жук, не подведи! — Глубоко вдохнув, я резко вывернул руль влево и до упора вдавил педаль газа.

Вытаращив глаза от удивления, ветераны наблюдали, как я в сумасшедшем рывке догоняю толпу новичков. Пока они пытались понять причину этого самоубийственного поступка, Король спокойно занял мою бывшую позицию.

* * *

Шел шестьдесят первый круг, когда на трассе осталось всего десять рейсеров. Для меня эта Гонка стала самой сложной из всех, в которых я участвовал. Одно дело — влететь в гущу новичков и устроить «свалку»; другое — занять место в их строю и избежать аварии по вине этих сорвиголов.

Защита на крыльях моего спидера была не единожды пробита. Корпус покрывали глубокие вмятины и царапины после столкновений с конкурентами. Датчик топлива отчаянно мигал красным — горючка почти на нуле. Я сделал все от меня зависящее, чтобы у коротышки, похитившего моего племянника, не возникло искуса нажать на кнопку взрывателя. Всю Гонку я проехал в гуще машин и держался как можно дальше от ложи с ВИПами.

Но всякой Гонке приходит конец. Казалось, ничто уже не отсрочит трагедию…

Рядом неожиданно возник спидер Красного Короля. Сквозь рев ветра он что-то мне кричал. Я жестом показал, что не слышу. Тогда он указал на трибуны. И там, в проходе между зрительскими рядами, в окружении наемников из Омеги, я заметил парочку своих знакомых.

— Спасибо, старина! А теперь порви их всех!

Король скорее догадался, нежели услышал меня.

Прибавив скорости, он устремился в погоню за лидерами заезда. А вот для меня сегодняшняя гонка закончится не на горячем от колес асфальте, а на трибуне.

Я съехал на обочину.

Послышались возгласы, в мою сторону полетели пустые бутылки и прочий мусор — так зрители выражали недовольство тем, что рейсер сам покинул трассу. Вот если бы врезался в ограждение или взорвался — тогда другое дело.

— Мутафага вам в штаны! — приветливо улыбаясь, крикнул я в ответ.

Меня окружили работники спидвея, наперебой спрашивая, буду ли я продолжать гонку.

— Всё, мужики, ходовая накрылась, — ответил я. — Тащите рухлядь на помойку.

Мой спидер сноровисто отбуксировали в ремонтный бокс у основания спидвея. Я же, не теряя ни секунды, взбежал по лестнице на первый ярус трибун. Там меня ждали солдаты из Омеги — Кусака и Барракуда. Эту парочку мне рекомендовал генерал Бохан, заверив, что они идеально справятся с обязанностями охранителей.

— Следуйте за нами, — бросил один из них.

По-моему, это был Барракуда. Или Кусака? Впрочем, какая разница?

Омеговцы чуть не волоком потащили меня к только им ведомому месту назначения. Мы стремительно пробирались сквозь гудящую толпу. На секунду я остановился посмотреть, как там дела у Короля, но омеговцы были против.

— Нет времени на это. — На сей раз голос подал Кусака.

Или Барракуда? Легче в некроз вляпаться, чем этих наемников различить.

Мы окунулись в темноту служебного коридора. Охранники, стоявшие у каждой двери, встречали нас настороженными взглядами. Но белый прямоугольник, исчерченный загадочными символами — пропуск, — заставлял их терять к нам интерес. Вскоре мы оказались у цели нашего путешествия.

Эта дверь ничем не отличалась от десятка предыдущих. Разве что тут толпилась компания из десятков бойцов Омеги. Руководил ими крепкий, небольшого роста, зато ужасно харизматичный старик — генерал Бохан собственной персоной. Стоило нам приблизиться, генерал подал знак — и в ту же секунду его подчиненные выломали дверь и ворвались в помещение. Мои временные охранители наконец-то отпустили меня и доложились начальству:

— Генерал, ваше приказание выполнено! Рейсер Руфус доставлен!

Бохан пожал мне руку:

— Я оценил ваше мастерство во время Гонки. Вы отлично водите машину. Как насчет поработать инструктором по вождению? Ваш опыт пригодился бы для обучения наших курсантов.

— Спасибо за предложение, — вежливо поблагодарил я. — Если задумаю сменить профессию, вы будете первым, к кому я обращусь.

— Подумайте, это полезно. А пока вернемся к делу. Прошу вас, входите. — Генерал указал на распахнутую дверь.

* * *

Внутри обнаружились монахи Ордена Чистоты, коротышка в том числе. Все они лежали на полу, широко раздвинув ноги и положив руки на затылок. Под одним монахом медленно растекалась лужа, от резкого запаха которой омеговцы брезгливо воротили носы. Был здесь и парнишка в кожаной жилетке.

Генерал Бохан прошел через комнату и сел в кресло.

Я осмотрелся. Мои предположения оказались верны. Коротышка устроился как раз напротив ложи с почетными гостями. Отсюда прекрасно просматривался весь спидвей.

— Вижу, тут не скучно.

Обернувшись на голос, я увидел на пороге комнаты преподобного Геста в сопровождении двух монахов. За их спинами мелькали шлемы арзамаских стражников. В коридоре скоро будет не протолкнуться.

— И кто же у нас тут? — Глава Ордена навис над коротышкой. — Неужели ты, Симеон?

Мне это имя ни о чем не говорило.

Будто прочитав мои мысли, Гест снизошел до разъяснения:

— Этот мерзкий недочеловек — один из ближайших помощников Баграта, главы Киевского Храма. Не удивлюсь, если остальные монахи тоже оттуда.

Всем известно о давней вражде между высшим руководством Орденов Киева и Москвы. А коротышка Симеон, значит, выполнял приказ своего хозяина Баграта.

Глядя на меня, Симеон мерзко рассмеялся.

— Твой уродливый племянник сдох! — заявил он.

На что я ухмыльнулся:

— Андрейка в безопасности. Пока ты со своими дружками любовался заездом, мой охранитель Жук и ребята из Омеги штурмом взяли твою резиденцию. Не веришь? Вон на той трибуне они сидят в первом ряду.

В ответ коротышка принялся сыпать ругательствами, не скупился он и на проклятия.

Его и остальных заговорщиков увели омеговцы. Дальнейшая судьба Симеона мне неизвестна, но вряд ли у его истории счастливый конец.

В комнате остались лишь я, Бохан и преподобный Гест с помощниками. Глава московского Ордена захотел узнать всю историю целиком и попросил меня с генералом не скупиться на подробности.

Я рассказал о похищении Андрейки и о том, как Симеон угрозами заставил меня установить на спидере бомбу. Пришлось обратиться за помощью к генералу Бохану. Как выяснилось, управители Арзамаса прознали, что против преподобного Геста готовится заговор, и наняли омеговцев для обеспечения безопасности. Наемникам сообщили примерные размеры бомбы, но найти ее они так и не сумели. Бохан уговаривал управителей отменить Большую Гонку, но безрезультатно — ведь это грозило народным бунтом. И тут появился я. Во время Гонки, пока я отвлекал внимание заговорщиков, Бохан со своими людьми вычислил и окружил место, где затаился Симеон.

Преподобный Гест перебил меня:

— Правильно ли я понял, что в течение всей Гонки вы ехали на заминированной машине? Тогда вы самый смелый человек из всех, кого я встречал на своем жизненном пути!

— Спасибо за комплимент. Увы, я не такой храбрец, как вы думаете, — улыбнулся я в ответ. — Обнаружив бомбу, мы тут же ее обезвредили.

* * *

Арзамас мы покидали поздним вечером.

Выехав за ворота, я остановил грузовик у обочины и тихонько, стараясь не разбудить Жука и Андрейку, вылез из кабины. Присев на валун, достал из внутреннего кармана флягу, открутил колпачок — и виски обжег мне горло.

Рядом остановился грузовик Красного Короля. Опухший после вчерашней пьянки рейсер неспешно выбрался наружу и плюхнулся задом прямо на остывающую землю. Я протянул ему флягу, но от спиртного он отказался.

— Скажи мне, Король, каково это — быть победителем Большой Гонки Арзамаса?

— Со временем привыкаешь, — рассмеялся он в ответ. — Лучше ты мне скажи, каково это — быть спасителем главы московского Ордена Чистоты?

— Тоже ничего. И не только почетно, но и выгодно.

— На починку спидера хоть хватит? — продолжил выпытывать Король. — Могу подкинуть немного.

— Не волнуйся, дружище. Даже на покупку нового хватит, еще и Андрейке на лечение останется.

— Слава Великим Рейсерам! — успокоился наконец мой приятель.

Мы еще немного посидели, наслаждаясь вечерней тишиной и покоем. А потом, не сговариваясь, одновременно поднялись и, крепко обнявшись на прощание, побрели к своим грузовикам.

Я почти залез в кабину, когда Король меня окликнул:

— Руфус!

— Чего тебе? Решил все-таки хлебнуть виски?

— Да поглоти некроз твое пойло. Будешь участвовать в следующем сезоне?

— А то! Хочу лично узнать, каково это — быть победителем Большой Гонки…

Ночную тишину нарушил рокот моторов.

Александр Шакилов. М-МАТЬ.

Чешуя рептилии, бредущей наперерез, была слишком бледной. От рождения кривые ноги, казалось, согнуло сильнее под тяжестью тела, хотя какая там тяжесть — манис на грани истощения, сдохнет скоро. У него даже не было сил вертеть плоской змеиной башкой и хлестать себя по ребрам хвостом. За все время, что Така разглядывал ящера, тот ни разу не высунул из пасти раздвоенный язык — верный признак глубокой старости. Наверняка рептилия доживала последние деньки перед убоем — и тут появился глупец, пожелавший купить самую непригодную для путешествия скотинку, и кочевники без зазрения совести продали эту падаль, содрав небось втридорога.

Уж Така точно содрал бы.

Из широкой щели в окаменевшем иле он выставил голову ровно настолько, чтобы следить за манисом и повозкой, в которую того запрягли. Эта телега на деревянных колесах, сбитая из досок и накрытая полотняным тентом, внезапно вынырнула из-за ближайшего холма. Така едва успел спрятаться. Мало ли кого занесло в Донную пустыню? Хорошие люди — если они не кочевники, конечно — дома сидят, а не шастают где не надо.

В полусотне шагов от его укрытия, издав протяжный скрип, повозка остановилась — потому что встал манис. Така от досады прикусил губу. Стоянка может затянуться, а у него не так много времени, как хотелось бы. Сутки еще протянет. Или двое. Не больше.

— Да что же это такое? Мне говорили, что манисы бегают по затвердевшему илу, как Янис по харьковским улицам! Никому нельзя верить! — Выбравшись из повозки, мужчина, прятавший лицо от палящего солнца под соломенной шляпой, принялся вымещать злость на ящере. Но тот не реагировал ни на удары длинным гибким шестом по хребту, ни на щелчки вожжей. Усохшие мышцы на передней лапе свело судорогой, однако мужчине это было невдомек.

Выгнув длинную шею, ящер качнул головой и захрипел, требуя отдыха.

— Ах ты тварь! Еще препираться будешь?! — Мужчина размахнулся и огрел «тварь» с такой силой, что гибкий шест переломился. Но и это ничуть не ускорило маниса.

— Аймир, так ты ничего не добьешься, — послышалось из-под тента. — Лучше накорми его.

Голос женский, отметил Така. Приятный.

— Много чести для этого доходяги, — буркнул человек в шляпе, но все же принес деревянную бадью, которая крепилась позади телеги между колес, и поставил перед ящером. Пришлось изрядно попыхтеть, чтобы снять крышку — так плотно бадья была закупорена.

А когда он таки справился, сразу отскочил в сторону, ругаясь и морщась. Така скривился — даже на расстоянии в нос шибануло омерзительной вонью гниения. Стоит ли удивляться тому, что манис даже не подумал сунуть башку в бадью? Наоборот — попытался отодвинуться, что было непросто с одной уже парализованной лапой и повозкой в придачу.

— Папа, папа, фу-у! — На этот раз голос был детский.

В повозке еще есть мальчик.

Детей Така не любил. Ни своих — шумных, веселых, не знающих страха. Ни чужих — отпрысков тех безумцев, что сунулись в Донную пустыню без проводника.

От детей одни неприятности.

Сын и мамочка с папашей — вместе дружная семья… Что этим людям понадобилось так далеко на юге в самый разгар сухого сезона, когда лучше бы сидеть в тени и хлебать из бурдюка воду?.. Така с сожалением скосил глаза на свой бурдюк — пустой, потому что дырявый. Старая кожа треснула, вода вылилась. Така что успел, то выпил. Но это было вчера… Поблизости, как назло, негде разжиться даже пригоршней влаги — ни единого грязно-серого облачка, что витают в небе над гейзерами. А до оазиса еще далеко…

И эта троица не нашла лучшего места для привала!

Така решил наблюдать пока и не вмешиваться ни в коем случае.

Была надежда, что чужаки, бросив маниса и повозку, уберутся пешком и ему не придется сидеть в щели до темноты, чтобы потом тихонько уйти. Связываться с семейкой чужаков у Таки не было ни малейшего желания. Они его не нанимали. И хоть он был из клана людоедов, человечину пробовал лишь однажды — на собственном обряде посвящения в кочевники. Отказаться нельзя было — старейшина убил бы его тогда. Так что даже в качестве пищи чужаки его не интересовали. Зато мужчина в шляпе — нервный он какой-то, дерганый — запросто пальнет из ружья, что висит у него на плече, стоит только Таке показаться ему на глаза.

Пока глава семейства что-то кричал сыну и своей женщине, Така вспомнил, как много лет назад первая жена родила ему дочь. Таку тогда призвал к себе старейшина клана и сказал, чтобы он, Така, отправлялся в дальний оазис меж тремя высокими холмами — священное место всех кочевников.

— Что Така должен найти?

— М-мать, — помедлив, ответил низенький худой старичок.

— Что? — Наверное, Така ослышался.

— М-мать, — терпеливо повторил старейшина. — Медузу-мать. Или Мать-всех-медуз, как ее называют наши соседи.

— Почему Така раньше не слышал ни о какой м-матери?

— Потому что молод был. И потому что не было детей. Теперь всё иначе. Теперь ты знаешь один из величайших секретов всех кочевых кланов. То, почему только мы умеем выживать в Донной пустыне и никто больше!..

Давно это было… Така втянул воздух через нос — пахло дымом.

Мальчишка, на вид семи сухих сезонов, развел костер, предварительно ободрав окрестные кусты. И ведь не побоялся колючек! Еще и плеснул в огонь какую-то дрянь — и пламя стало выше, к небу взвились клубы черного дыма.

От детей одни неприятности. Этот дым наверняка виден чуть ли не от самого горизонта. А тот, кто не умеет быть незаметным, должен уметь встречать гостей.

— Янис, ты что там затеял? — На главе семейства была куртка из плотной выцветшей ткани, прикрывающей руки чуть ли не до кончиков пальцев. Воротник стоял торчком, чтобы спрятать от палящего светила шею — дополнительная к соломенной шляпе предосторожность. Кожаные штаны из шкуры ползуна особенно бросались в глаза — их не купишь ни на одной заправке московских кланов, дорогая вещь. На поясе у мужчины висел кошель — в таких обычно носят стебли болотной травы, высушенные и спрессованные в пластинки. Подтверждая догадку Таки, он извлек из кошеля пару пластинок и, сунув в рот, монотонно задвигал челюстями. Вскоре пластинки размякнут, превратятся в наркотическую жвачку.

Зря. Пустыня не любит тех, кто столь беспечен.

— Хочу разогреть мясо. — На голове мальчишки ладно сидела кепка, глаза его прикрывали солнцезащитные очки по стоимости сравнимые с винтовкой на плече папаши. — Вкусней ведь. Мама сказала, обедать пора.

— Аймир, дорогой, все равно манису отдохнуть надо. — Из-под тента выбралась женщина.

Лицо ее заслоняла ткань, просторные одежды доходили до кончиков пальцев на руках и ногах. Но двигалась она так легко и грациозно, что Така даже затаил дыхание, наблюдая за тем, как она поднесла сыну закопченный котелок.

Вся семейка расселась у костра и принялась ждать, пока пища разогреется.

Вот только отобедать им не довелось.

— Папа, смотри! Кто это?

— Не знаю… — Мужчина в шляпе вскочил, снял с плеча винтовку.

Схватив ребенка за руку, женщина потащила его к повозке, будто тент мог защитить их от всех бед на свете.

Аппетит троице испортил сендер, остановившийся на вершине соседнего холма. Постояв немного, приземистая машина с широкими колесами, специально сделанная для передвижения по илу, устремилась вниз, к повозке. За ней показалась еще одна, такая же. И следом сразу — третья. И хоть аборигены Донной пустыни не пользуются машинами вообще — не столько из-за дороговизны, сколько из-за традиций, — это нисколько не помешало Таке уважительно крякнуть, глядя на то, как быстро и с какой легкостью сендеры спускаются с холма.

Ох уж эти преданья старины!.. Оседлав любимого ящера, Така съездил бы к священному оазису и вернулся к младшей жене и крохотному сыну за пару дней. Но старейшина настаивал, говорил, что на ящере никак нельзя, что М-мать любит покой и лишь кочевник, своими ногами прошедший путь, способен получить от нее благословение и особый подарок. Подарок, ценнее которого нет для человека, — жизнь. «Если М-мать благоволит тебе, Така, твой новый ребенок будет одним из нас, а нет…».

Пыля, сендеры затормозили у повозки.

Глава семейства бестолково водил стволом, направляя винтовку то на одну машину, то на другую.

Из сендеров выбрались мужчины — по двое из каждого. Все были вооружены. Лица скрыты повязками от пыли и солнца, хотя вроде бы машины защищали и от первого и от второго. Все в шляпах — не соломенных, а кожаных. Кожаными были и штаны с куртками. Небось жарко в таком наряде. Но чтобы уберечься от солнца, надо прикрываться. Всем надо. Кроме кочевников. Таке вот не надо.

Демонстративно положив ладони на рукоятки револьверов в кобурах на поясе, тот, что был выше остальных и шире в плечах, хрипло велел:

— Слышь, на. Ты б ружжо опустил.

— Не то мы тебя опустим! — Его коллега, самый низкий и мелкий в компании, мерзко захихикал.

Глава семейства нервно облизнул губы, потом медленно наклонился и положил ружье на ил:

— Я не хочу неприятностей. Я уверен, разногласия мы можем решить, мирно обсудив их. Я…

Кривляясь, его перебил мелкий:

— «Я, я!» Отрыжка маниса, вот ты кто. Навоз катрана круче тебя. А мы только с крутыми вопросы решаем. Верно, Пупс?

Пупсом, понятно, звали бандита с револьверами. В том, что на сендерах прикатила именно банда, кочевник ничуть не сомневался. Машины у них дорогие, да. Значит, повезло на игрищах — поставили удачно. Ну, или кого подстерегли у самого Корабля. Грабить тех, кто слабее и стреляет хуже, — некоторые даже гордятся такой жизнью.

— И шляпу сними, когда с мужчинами разговариваешь! Верно я говорю, а, Пупс? — Не дожидаясь ответного действия, мелкий шагнул к главе семейства, сорвал с него шляпу и швырнул в пыль.

Бандиты загоготали. И громче всех смеялся Пупс.

— Эта дохлая тварь нам ни к чему. — Мелкий кивнул на маниса, у которого отказали уже обе передние ноги. — А вот багаж надо бы проверить. Верно, Пупс?

Не убирая ладоней с рукояток револьверов, Пупс кивнул.

— А этого мы щас разложим на солнышке да немного поглумимся. Можно, Пупс? А то он не сразу ствол опустил…

Бандиты подскочили к бедолаге, схватили его. Один из них сорвал с ремня пленника сумочку с наркотиком и сразу же закинул себе в рот пару пластин. Мужчина дернулся было, возмутился, но болезненного тычка в ребра ему хватило, чтобы понять: сопротивляться бесполезно. Его повалили на живот и…

Грохнул выстрел. Жевавшего болотную траву бандита опрокинуло на спину. Из груди его плеснуло алым. Перекрикиваясь, остальные вмиг заняли круговую оборону, прикидывая, откуда стреляли. Пупс даже не пошевелился, оружие не обнажил.

Опытные бойцы, не впервые на промысле. Плохо. Все плохо. Така забеспокоился. Если бандиты начнут прочесывать окрестности, его обязательно обнаружат, и тогда…

— Кто стрелял?! — заверещал мелкий бандит. — Откуда?! Завалю падлу!

Из повозки с яростным криком выпрыгнул мальчишка. В руках он сжимал точно такую же винтовку, как у отца. Но воспользоваться ею во второй раз не успел — молниеносно выхватив револьвер, Пупс отправил пулю аккурат в цевье винтовки, выбив ее из рук мальца. В лучшем случае у парня теперь вывихнуты пальцы, а то и сломаны.

— Не стреляйте! — Из-под тента выбралась женщина. Подбежав к сыну, она обняла его, прикрыла собой, словно самка панцирного волка, спасающая детеныша от загонщиков.

— Не, над этой падалью мне не хочется уже глумиться. — Мелкий походя пнул главу семейства. — Тут же такая курочка с цыпленком! А что делают с курочками и цыплятами, а? Их жарят! Верно, Пупс?

Бандиты сально осклабились.

— Держите их, парни, крепко. А то начудят еще… — Сам же мелкий забрался в повозку, откуда вскоре послышался восторженный вопль: — Ох тут арбузов! И жратва! И еще тут! Парни, добыча понравится, обещаю! До оазиса меж холмов отсюда недалеко, загуляем там по полной!

Но из повозки он вытащил не арбуз и даже не кус вяленого мяса, а палатку в чехле. Ткань его не заинтересовала, а вот чугунные колышки пошли в дело, после того как содержимое чехла упало на ил.

Колышки мелкий лично вбил в дно бывшего моря, вместо кувалды использовав винтовку мальчишки. Приклад, не предназначенный для таких целей, треснул.

— Слышь, на, Крыса, ты б сказал, на кой оно, — подал голос Пупс, внимательно следивший за суетой мелкого, которого, как выяснилось, коллеги по промыслу звали Крысой.

— Щас сам увидишь, Пупс. Скучно просто убить, верно? Надо, чтоб весело. Я люблю хорошенько повеселиться. А вы, парни?

Бандиты дружно закивали, одобрительно загомонили.

Оказалось, они своеобразно понимают, что такое «веселье». Така вот не улыбнулся даже, когда главу семейства, не сумевшего защитить свою женщину и отпрыска, привязывали к колышкам за руки и ноги. Причем веревки — тоже из повозки — натянули так, что мужчина закричал. Наверное, сухожилия повредили. Лицом в ил он лежал эдаким живым крестом — точь-в-точь распятый мутант на знаке Ордена Чистоты — и ничего не мог поделать. Разве только выгнуть шею, чтобы кинуть прощальный взгляд на потерявшего сознание сына — Крыса двинул мальчишку кулаком в челюсть и теперь связывал ему руки за спиной, — и на жену, которую облапил один из бандитов.

Крыса подошел к распятому человеку и положил перед ним винтовку:

— На вот. От диких зверюшек защищаться ведь надо. А если в меня захочешь стрельнуть, так не стесняйся.

Мужчина дернулся в бессильной попытке дотянуться до оружия. Крыса мерзко заржал.

— Давай, давай. Не стесняйся!

А потом сендеры сорвались с места, запылили, увозя с собой пленников и повозку со всем скарбом в ней.

Мужчина уронил лицо в ил и завыл.

Чуть погодя Така выбрался из щели. Проверив, на месте ли нож, смазанный кроном — ядом из желчи пустынных медуз, и цел ли кувшинчик с подарком, поправил котомку за спиной. Вот и всё, незапланированный отдых закончен, можно топать дальше.

— Друг, помоги! Помоги мне, друг!.. — взмолился мужчина, заметив его.

Кочевник, который как раз проходил мимо, остановился, чуть обернулся:

— Така тебе не друг. Така никому не помогает.

— Просто разрежь веревки! Прошу тебя! У меня отняли всё, я должен найти их, вернуть…

— Если Така и разрежет веревки, ты никого не спасешь. Ты умрешь. — Обогнув маниса, кочевник отправился дальше. Стопы свои, в которые въелась донная пыль, он направил по следам, оставленным протекторами сендеров. — Тебя убьют.

— Но что же мне делать?! — послышалось сзади. — Неужели ты оставишь меня здесь?!

Не сбавляя шага, кочевник предложил:

— Найми Таку. Така тогда вернет твое всё. Таке нужно пить. У тебя есть в повозке арбузы, я слышал.

— Нанять тебя? — переспросил распятый мужчина. — За воду? Ты шутишь?

На ходу Така пожал плечами. Скоро он отойдет достаточно далеко, чтобы не слышать глупых стенаний.

— Я согласен!!! — завопил в отчаянии распятый. — Я нанимаю тебя!!! Помоги мне — и хоть все арбузы забирай!!!

Така вернулся значительно быстрее, чем уходил прочь. Освобождая пленника, он не потрудился сказать, что бандиты на сендерах уехали к священному оазису, куда Така все равно держит путь. И о том, что подмога не помешает, если придется сражаться, тоже умолчал.

— Меня зовут Аймир. — Поднявшись и повесив на плечо винтовку, мужчина протянул открытую ладонь.

Чуть помедлив, кочевник пожал ее.

* * *

Раскаленный небесный шар катился к горизонту, а они всё шли по следам протекторов.

Иногда сворачивали, обходя норы рыб-игл, только и ждущих, чтобы отложить икру в подходящее тело. От медуз, неотличимых для чужаков от обычных камней, держались подальше. И если Таке медуза не причинит вреда, то Аймиру лучше не наступать на «камешки», иначе стопу его обхватят белесые нити, вмиг исторгнутые телом медузы, затем они опутают голень и поднимутся выше — охнуть не успеет. И еще выше… От съеденных медузами не остается даже волос.

Что было достойно уважения — Аймир хоть и устал, не ныл, не просил остановиться. Его немного лихорадило — и это понятно, ведь бандиты увезли его жену и сына. Таку небось тоже распирало бы от ярости.

— Далеко еще идти? — Аймир слишком уж пристально взглянул на проводника из клана людоедов, будто силясь высмотреть у него под кожей кости и лихие мыслишки.

Если так хочется, пусть пялится на худую босую фигуру в штанах до колен и в жилетке на голое смуглое тело, Таке не жалко.

— Неверный вопрос. — Кочевник потеребил в ухе золотую серьгу. — В пустыне не так спрашивают. Вот как надо: «Долго еще, Така?» И Така ответит тогда: «До утра разве долго?».

— То есть утром на месте будем? — Ускорив шаг, Аймир вырвался чуть вперед. — А раньше никак?

Кочевник схватил его за локоть.

— Така первый идет. Ты нанял Таку, теперь Така за тебя в ответе. Вперед пойдешь — мертвый будешь. А оно тебе надо? Мертвым плохо быть, мертвому кушать не хочется. А ты живой. Тебе хочется?

Замедлив шаг, Аймир кивнул — и Така вытащил из котомки кусок медузы, завяленной старшей женой по особому рецепту.

Аймир взял, откусил и тут же выплюнул.

— Это что за дрянь?

Така подумал немного и решил пока что не обижаться:

— Это еда. Така ест, и ты ешь.

— Это дрянь, — заявил Аймир слишком резко. А потом добавил: — Эх, я бы сейчас поужинал кукурузной лепешкой, горячей, только из тандыра. И целую — вот такенную! — миску тыквенной каши съел бы.

Таке стало смешно — надо же, лепешку ему подавай и кашу. Посреди пустыни, ага. А заодно ванну, полную воды.

Едва сдержав улыбку, кочевник сказал:

— Ну и лопай свою лепешку. Таку можешь не угощать. — И в шутку протянул руку — якобы забрать у Аймира угощение.

К тому, что случилось после, он не был готов. Удар прикладом в лицо сбил его с ног. Така аж кувыркнулся назад, но тут же вскочил. Сделав обманный финт, он зашел Аймиру за спину и приставил к горлу нож, смазанный кроном.

Наниматель враз обмяк:

— Прости. Нашло на меня что-то.

— Простить — это забыть. А у Таки память хорошая. — Выплюнув изо рта сгусток крови вместе с зубом, кочевник вытрусил пыль из черных, мелко завитых волос. При этом звякнуло на шее ожерелье из ракушек, когтей и клыков, подаренное старшей дочкой перед самым походом к священному оазису.

«Зачем мне?» — спросил у нее Така, собираясь в путь. «Чтобы помнил о нас. И чтобы не забывал: мы хотим, чтобы маленький жил, и потому надеемся на тебя».

От детей одни неприятности.

— У Таки память хорошая, — повторил он.

Не Аймиру — себе сказал.

* * *

Только стало сереть, они подошли к оазису, с трех сторон зажатому холмами. И тут уж понеслись чуть ли не галопом, но согнувшись вдвое — чтобы их не заметили и потому что Аймиру не терпелось встретиться с бандитами. Глава семейства настолько извелся, что почти уже не реагировал на окрики Таки, потому ускориться пришлось обоим.

Лишь когда впереди появились островки почвы-такыра с проросшими на них чахлыми кустами Таке по грудь, кочевник сумел убедить спутника, что тут лучше двигаться короткими перебежками от островка к островку.

— Где они?! — Аймир приставил винтовку к плечу.

Така был уверен: бандиты вместе с пленниками укрылись в рощице небольших деревьев, до которой по такыру еще шагов двести. А не видно и не слышно их, потому что спят еще, если накануне хорошенько гульнули, как собирались. Но нанимателю о том знать пока не надо.

— Слишком рано, — сказал Така. — Надо подождать.

— Чего ждать?! — взвился Аймир.

— Тише. Недолго уже.

Солнце медленно поднималось над дальними холмами. М-мать вот-вот проснется. Така пришел сюда не ради чужаков, и ему плевать на бандитов. Прежде всего он тут ради благословения М-матери. Скоро она проснется, но бодрствование ее не будет продолжительным. И потому важно успеть поклониться ей и передать свою просьбу — Така в который раз уже ощупал котомку, проверяя, всё ли в порядке, — и только потом настанет черед нанимателя и его проблем. Не раньше.

Первый — самый яркий! — луч ослепил Таку лишь на миг. Зрачки его тут же сфокусировались, зрение восстановилось. Всё, пора.

— У тебя винтовка. Если кто из бандитов станет мешать Таке — стреляй не мешкая. Да не в Таку стреляй, а в бандита. И что бы ни случилось, не уходи отсюда, пока не позову.

— Здесь ждать? Ты что, издеваешься?! Зачем это?!

— Скоро сам поймешь. Если жить хочешь, жди тут. — Така поднялся во весь рост, как велят традиции его народа, и двинул к рощице.

На ходу он больно, до крови, укусил себя за руку — и первые соленые капли упали на такыр. Это приветствие.

Шаг.

Еще шаг.

Еще…

Ничего не происходило. Как и в прошлые разы, когда Така бывал здесь, он испугался, что М-мать не хочет принять его и придется вернуться к семье ни с чем, и…

Такыр вздрогнул под ногами, потек волнами, растрескался.

Позади вскрикнул в испуге Аймир. Только бы стрелять не начал раньше времени.

Из рощицы донесся истошный женский вопль. Така обернулся, чтобы убедить Аймира не дергаться напрасно, но тот вроде и не собирался — стоял, чуть пригнувшись, и смотрел на кочевника широко открытыми глазами.

Что ж, так даже лучше, решил кочевник.

Он пробирался все дальше в глубь священного оазиса. Узнав его, такыр завибрировал под пятками, поприветствовал брата. В груди стало тесно от радости. Така снял котомку, вытащил кувшинчик — на дне плескалась самая малость крови новорожденного сына. М-матери много не надо, чуть-чуть хватит.

Из рощицы выскочил Пупс. Он был без куртки и без штанов, но в шляпе и при оружии в кобурах на поясе. Бандит успел выхватить револьверы, но не успел выстрелить — пуля из винтовки Аймира пробила ему сердце. Труп опрокинулся на рядом растущий куст.

И тут началось.

Казалось, весь оазис пришел в движение, Така едва устоял на ногах. Это М-мать окончательно проснулась.

Теперь было важно не упустить ни единого мгновения. Зубами выдернув из кувшина плотную пробку, Така плеснул алым на такыр, потом на чахлую растительность рядом. И тут же по колючим ветвям к каплям крови заструились белесые нити, коснулись их, втянули в себя, на миг окрасившись. Подарок принят!.. Под ногами Таки из трещин такыра выбирались на поверхность тысячи нитей, касались голеней кочевника, узнавали его и больше не беспокоили, возвратившись туда, откуда выползли. Подобное сейчас происходило по всему оазису — и потому кричали бандиты, слышались выстрелы, вопила женщина…

Така побежал к рощице, и белесые нити убирались прочь с его пути. Он не оглядывался — знал, что края оазиса выгибаются там кверху, как и справа, слева и впереди. Зрелище величественное, под стать полету небесных скатов, и Така обязательно полюбовался бы им миг-другой, как это делал обычно. Но не в этот раз. Ведь надо помочь женщине и ребенку, тем самым выполнив работу, для которой его наняли.

Это же не просто оазис. Это сама М-мать, которая до сего момента возлежала спокойно, прикрывшись такыром и всем, что выросло на нем. А что? Отличная маскировка, приманивающая к тому же добычу.

Бандиты орали уже так, будто их резали живьем.

Ворвавшись в рощицу, Така первым делом ткнул рукой в сплетение белесых нитей, опутавших мальчишку, — и нити привычно отпрянули. Мальца трясло от страха и от боли. Чтобы его вновь не оплели тончайшие щупальца М-матери, Така обмазал конечности и лоб мальчишки своей кровью из прокушенной руки. Точно так же он спас женщину. Той, судя по разорванным одеждам, не дали скучать этой ночью.

Кочевник взглянул вверх. Еще немного — и М-мать опять заснет. Надо ускориться.

— Будьте здесь! — рявкнул он освобожденным пленникам, а сам метнулся мимо сендеров и повозки в глубь рощи, к источнику. Именно там во время пробуждений М-матери рождаются все медузы Донной пустыни — отпочковываются и отползают прочь, теряя хлопья защитной слизи. Если сразу собрать эту слизь, а потом ею смазать тело младенца, ребенок сможет не опасаться ожогов знойного светила.

Именно этим Така и занялся — стал собирать хлопья слизи в котомку. Сегодня М-мать исторгла из своего лона десятка три медуз, так что слизи хватало.

А кровь младенца нужна, чтобы М-мать, испробовав ее и запомнив вкус, передала своим детям — этого человека трогать нельзя, это брат. Как М-мать им это говорит, Така не знал, он никогда не слышал от медуз ни звука…

Края М-матери медленно опустились, она впадала в спячку до следующего рассвета. Теперь о том, что это не просто оазис, но огромное священное животное кочевников, говорили лишь опутанные белесыми нитями тела. Все бандиты, кроме Пупса, были еще живы, но говорить уже не могли — нити-щупальца проникли в рот, забили легкие.

Така замер. Поднялся жаркий ветер. Тут и там, далеко за пределами оазиса, танцевали смерчи над коричневыми пластами холмов.

Холмы, холмы… До самого горизонта только они. И вроде всё, как прежде, а что-то изменилось. В пустыне так бывает — еще вдох назад ничто не предвещало беду, а сейчас…

— Как вы? — Кочевник подошел к освобожденным пленникам.

— Пить… — чуть приоткрылись пересохшие губы женщины.

Красивое лицо ее не скрывала больше ткань и не портили даже заплаканные глаза и размазанная по щекам кровь из разбитого носа.

Така кивнул. Самому пора утолить жажду. Заодно он не прочь угостить мать с ребенком, ведь теперь все их арбузы принадлежат ему. Он направился к повозке.

И тут позади громко хрустнула сухая ветка.

— Стоять! Куда это ты собрался?!

Така обернулся — и встретился взглядом с Аймиром, который, хрипло дыша, направил на него винтовку. В спину направил. И был полон решимости выстрелить.

— Така ведь говорил: если хочешь жить, оставайся на месте, не ходи никуда. — Кочевник с сожалением понял, что незаметно улизнуть от чужаков не получится. Папаша не поддался на его хитрость, а М-мать уже заснула и не поможет совладать с пришлым. — Така хочет свой арбуз.

— Така подождет. Уйди с дороги! — Аймир качнул стволом, показывая, куда надо сместиться, и Така тут же исполнил требование. Пупса папаша завалил очень даже умело, не стоит ему перечить без нужды.

— Аймир, принеси нам попить… — попросила женщина, но муж ее не услышал.

Даже не взглянув на семью, он залез в повозку и вытащил оттуда большую кожаную сумку, из которой принялся торопливо доставать тряпичные свертки. Руки у него заметно дрожали. Аймир то улыбался, то хмурился, поглаживая очередной сверток так, будто тот — самое прекрасное и дорогое, что только есть на свете.

— Ах сволочи! Тут не хватает! Сволочи!.. — заскулил он.

— Аймир, мы хотим пить. И нам нельзя здесь долго оставаться. — С трудом поднявшись, женщина приблизилась к мужу и осторожно, с опаской, как показалось Таке, тронула его за плечо.

Аймир дернулся и, зло сверкнув глазами, своим телом прикрыл от женщины свертки. И зарычал, словно пес, у которого хотят отнять кость.

— Аймир, ну что же ты?! Ты же обещал, Аймир! Что никогда больше… Тебя же за это из клана оружейников изгнали… Да что ж ты делаешь, Аймир?!

Но муженек уже ничего не видел и не слышал. Причмокивая в предвкушении грядущего удовольствия, он развернул самый большой сверток, извлек из него бледно-зеленый ломоть кактуса-мамми. Затем, не заботясь более о том, что солнце сожжет его кожу, сорвал с себя куртку. На левом плече его, покрытом незаживающими язвами, добавился новый надрез. Губчатую мякоть мамми Аймир вдавил в рану, будто собираясь так остановить кровь.

Кочевник отвернулся.

Да и на что тут смотреть? На очередного глупца, променявшего настоящую жизнь на мираж счастья? Таких много, и они на всё готовы ради очередной дозы.

Вот, значит, почему Аймир был таким нервным и нетерпеливым. Не семью он спешил спасти, а торопился вернуть сумку с мамми.

По мере того как действовал наркотик, Аймир закрыл глаза и лег на бок, лицо его исказила блаженная улыбка, изо рта потекла слюна.

Прогулявшись к повозке за двумя арбузами, Така протянул один женщине и сказал:

— Така уходит. Если хочешь, ты и мальчик идите с Такой. — Он кивнул на забалдевшего мужчину. — С ним вам не выжить. У него мамми в сердце. И мамми в голове. И сам он — мамми.

Женщина испуганно мотнула головой, потом прижала ладони к лицу и зарыдала.

У мальчишки тоже из глаз брызнуло. Вскочив с такыра, он подбежал к Таке и принялся молотить крохотными кулачками ему в бедро:

— Это мой папа, а не мамми! Мой папа! Мой!..

Детей Така не любил.

Ни своих — шумных, веселых, не знающих страха. Ни чужих — отпрысков тех безумцев, что посмели сунуться в Донную пустыню без проводника.

От детей одни неприятности.

— Скоро начнется песчаная буря. — Он развернулся и пошел обратно, ведь его ждали дома, а дом кочевника там, где его семья. — Прощайте.

Шаг за шагом, прочь от священного оазиса. Не оглядываясь.

Зная, что смотрят в спину.

* * *

Они догнали его, когда воздух уже напитался пылью.

Така стоял, раскинув руки в ожидании небесных скатов.

— Что ты делаешь? — спросил мальчик.

Шепча единственно верные слова, кочевник указал вверх.

Там, высоко-высоко над Донной пустыней, парили широкие ромбы с длинными шипастыми хвостами, источающими бледно-голубое сияние. Их было столько, этих ромбов, сколько людей в клане Таки. И были они сильны и прекрасны. Да что там, они — сама свобода!..

Ветер напоследок взвыл и затих, утащив с собой бурю и небесных скатов.

— Они очень красивые. — Мальчик тронул Таку за жилетку. — Я хочу как они. Улететь хочу. Ты мне поможешь, правда? Научишь?

От детей одни неприятности, но без них никак.

В тот день у Таки появилась новая жена и одним сыном стало больше.

Роман Куликов. ЦВЕТОК ПУСТЫНИ.

— Идти!

Окрик Костолома прозвучал как удар плетью, принудив Самира подняться, накинуть драный балахон, взять кривую палку-посох и зашагать в сторону пыльного тракта.

Как же он не любил то, чем вынужден был заниматься!

Самир оглянулся. С тоской и сожалением посмотрел на оставленные у костра мешок и шкуры. Вряд ли он когда-нибудь увидит свои скудные пожитки — соплеменники разворуют их, едва он скроется за ближайшим барханом. И Самир их понимал: мертвецу вещи ни к чему. Сейчас ему предстояло в седьмой раз стать «приманкой». Прикинувшись усталым, изможденным бродягой, взывая к людской жалости и моля о помощи, остановить караван, чтобы братья могли напасть и без лишних потерь, неизбежных при погоне, захватить добычу.

«Приманки» обычно погибали, едва начинался набег и люди понимали, что попались в ловушку. То, что Самиру удавалось выживать до сих пор, уже само по себе было чудом. Прошлые разы оставили в память о себе три шрама от ударов саблей и два от пуль.

Духи Донной пустыни словно берегли его неизвестно для чего. Но Самир не испытывал к ним ни малейшей благодарности. Ведь это по их странной воле он родился не таким, как другие его соплеменники. С самого детства он завидовал своим братьям с их длинными мускулистыми руками, крепкими когтями, которыми можно разорвать врага или добычу. Ничего этого у него не было. Почему-то духи решили, что он должен быть похожим на людей. И пусть Самир лишь немного уступал соплеменникам в силе и ловкости, он знал, что настоящим воином ему никогда не стать. Быть «приманкой» — вот его удел.

Серый песок скрипел под ногами. Спрятанный под тряпками самострел больно упирался рукояткой в ребра, но Самир не подавал виду. Если бы Костолом заподозрил, что у него с собой оружие — непременно отобрал бы, да еще хорошенько наподдал. «Приманка» должна быть беззащитной и не вызывать у людей опасений.

Самир посмотрел на тракт. Далекое облако пыли в стороне горы Крым возвещало о приближении каравана.

Нужно было приготовиться — занять такую позицию, чтобы караванщики издалека заметили его, присмотрелись и поняли, что заблудившийся в пустыне бедолага не представляет для них угрозы.

Лучше всего идти в том же направлении, что и караван. Пошатываться, иногда падать, с трудом подниматься. Всячески показывать, что обессилен, но еще не при смерти.

За ближайшим барханом готовились к атаке соплеменники — воины клана Грозного Рыка. Самир снова почувствовал укол сожаления, что он не один из них. Как же хочется променять никому не нужную способность связно и понятно говорить на силу и ловкость, какой обладают братья. Но жизнь распорядилась по-своему: они — там, он — здесь.

Самир посмотрел через плечо и с удивлением обнаружил, что караван теперь гораздо ближе, чем можно было ожидать. И судя по пыльному шлейфу, что тянулся следом, двигался он очень быстро. Вскоре Самир смог разглядеть скачущих впереди всадников, а за ними три грузовые повозки, укрытые тентами, и два фургона, обшитые листами железа с прорезями бойниц. Но ни дозорных, ни группы разведчиков, обычных для торговых караванов. Этот, похоже, вообще не собирался останавливаться.

Самир в растерянности посмотрел на бархан, за которым прятались сородичи. Никакого намека, что там засада, — Костолом знал свое ремесло. Но что теперь делать? Самир снова перевел взгляд на караван, до которого оставалось уже не больше двух десятков локтей. Надо принимать решение. Но какое?!

Ситуация была настолько непривычной, что Самир едва не ударился в панику. Он позабыл про все свои наработанные приемы и уловки. Захотелось, наплевав на указания и рискуя навлечь на себя гнев Костолома, броситься через тракт к бархану, к своим. Или же, наоборот, прочь от дороги, обрекая себя за нерешительность до конца дней на насмешки.

В смятении, но без страха, он смотрел на покрытых пылью манисов, на их изможденных всадников. Чубы на бритых головах, посеревшие от грязи шаровары…

Заметив наконец Самира, они, не сбавляя хода, вытащили длинноствольные берданки, но разглядев, что перед ними лишь бродяга-оборванец, убрали оружие обратно в седельные кобуры.

Когда самый первый всадник поравнялся с Самиром, решение пришло само собой.

Выхватив из-под тряпок самострел, он пальнул в маниса и сразу бросился бежать. Без оглядки, втянув голову в плечи. Позади него ящер рухнул на песок и закувыркался вместе с наездником в клубах пыли. Скакавший следом гетман успел отреагировать — заставил своего маниса перепрыгнуть через павшего всадника. Но остальные не увидели опасности в поднятой пыли. Мчавшиеся во весь опор манисы налетели на тушу убитого Самиром ящера. Возница первой повозки натянул поводья, но было поздно — манисы врезались в кучу из ящеров и их всадников. Повозка оторвалась от земли, перевернулась в воздухе. С нее посыпались мешки и сидевшие в кузове люди. Крики последних перекрыл грохот рухнувшей в пыльную свалку повозки. От удара с одной из осей сорвались колеса и полетели в стороны, подскакивая и кружа.

Самир остановился в отдалении и смотрел. В голове не укладывалось, что весь этот хаос сотворил он. Но самое главное — караван остановился! Словно в ответ на его мысли от бархана донесся воинственный клич соплеменников — Костолом повел воинов в атаку.

Как только нападавшие приблизились, раздался треск ружейного залпа и караван окутался клубам белого дыма. Самир пригнулся, но в его сторону никто не стрелял и даже не целился. Все пули достались его соплеменникам.

Самир должен был догадаться, что Костолом как опытный вожак не станет напрасно рисковать воинами и прикажет забросать караван ручными бомбами. Но от захлестнувшей его дикой ярости все мысли вылетели из головы, и он побежал к повозкам.

Первый взрыв подбросил один из фургонов. Несколько железных листов обивки сорвались и, грохоча, закувыркались в воздухе. Потом взрыв полыхнул среди всадников. Ударной волной Самира отбросило назад. Очухавшись после падения, он поднялся и смотрел, как из клубов пыли выползают раненые люди, сучат лапами издыхающие манисы.

Еще несколько взрывов — и защитники каравана разгромлены: оглушены, ранены, убиты. Самир услышал лишь пару одиноких выстрелов. Сейчас Костолом должен начать новую атаку. Если не поспешить, можно остаться без добычи.

Краем глаза Самир заметил суету у самого дальнего фургона. Полдесятка гетманов распрягали тягловых манисов и готовили их к верховой езде. Значит, хотят спасти самое ценное!

Он огляделся. Недалеко на песке лежал гетман с окровавленной головой. Подбежав к нему, Самир забрал саблю и с воинственным кличем устремился к фургону.

Его заметили. Двое сразу припали на колени и прицелились в него из берданок.

Самир принялся петлять, уклоняться. Грохнули выстрелы, и одна пуля все же чиркнула его по ребрам, опалив жгучей болью. Отбросив берданки, гетманы достали короткоствольные самострелы. Самир не думал о смерти. Погибнуть в бою — что может быть лучше? Тем более для «приманки»!

Остальные гетманы, прервав свое занятие, тоже развернулись и приготовились стрелять.

Темный продолговатый предмет с дымящимся хвостом упал людям под ноги. Через мгновение полыхнул взрыв. Гетманов раскидало в разные стороны, нескольким манисам оторвало лапы, фургон подкинуло и с треском опустило обратно так, что у колес полопались спицы. Обитые железом стенки заскрежетали, но выдержали. Самира оглушило и отбросило назад. Он упал, выронив саблю, и какое-то время просто лежал, уставившись в бледное небо и пытаясь унять звон в голове.

Мысль о том, что можно остаться без добычи, заставила его подняться. Самир нашел саблю, скинул мешающий балахон, пошатываясь и мотая головой, зашагал к фургону. Пока сородичи разбирались с гетманами на другой стороне каравана, у него еще был шанс отхватить что-то стоящее.

Сорвав болтающуюся на одной петле окованную дверцу, Самир залез внутрь. Глаза не сразу привыкли к полумраку. Он зажмурился несколько раз и почти сразу увидел, что в него целятся из самострела. Гетман лежал на полу, прислонившись спиной к стене. Из раны на лбу текла кровь, заливая глаза. Шаровары превратились в окровавленные лохмотья.

— Стой! Во имя всех Святых, стой! — проговорил раненый.

Самир замер, понимая, что в тесном фургоне ему не уклониться от пули.

На саблю упал свет, проникший снаружи, и быстрым бликом пробежался по лезвию. Гетман сразу встрепенулся, поняв, что блеснула сабля — оружие соратников.

— Так ты свой! Я почти ничего не вижу… — Он поморгал, пытаясь убрать кровь с глаз. — Не стой! Спасай ее! — И опустил руку с самострелом.

Самир шагнул вперед, но тут заметил, что в углу помещения, поджав к груди худые коленки, сидит девочка.

Она видела — ее защитник обознался, принял за соратника мутанта, просто похожего на человека.

— Спаси ее! Спаси! — умолял раненый. — Отвези на Буровую, и награда будет больше, чем ты можешь себе представить!

Девочка вскочила, в ее глазах был испуг. Самир оскалился в ответ.

Сообразив, что дело неладно, гетман дернулся и попытался поднять самострел. Но Самир саблей выбил оружие у него из руки.

— Поганый мутант! Чтоб ты сдох, нечестивый! — процедил гетман, давясь слюной и кровью.

Девочка попыталась проскользнуть мимо Самира, но он поймал ее и зажал под мышкой.

— Нет, стой! — снова заговорил умирающий гетман, скалясь от боли. — Мутант… Все равно! Спаси ее! И ты станешь богаче своего вождя! Что ты получишь от набега? Лишь крохотную долю, а самое ценное заберет себе вожак. Но если послушаешь меня, сможешь создать свой собственный клан, купить все, что пожелаешь, — оружие, манисов, драгоценности, чистейшую воду, которую пьют только старейшины. Любая самка захочет быть твоей! Только отвези девочку на Буровую! — Он из последних сил с мольбой протянул к Самиру руку и начал заваливаться на бок, продолжая бормотать: — Спаси ее… спаси… спаси… — С каждым словом его голос становился все глуше.

Самир выбрался из фургона вместе с притихшей девочкой.

— Ты! Дурная «приманка»! — услышал он окрик и оглянулся.

Мимо проезжал на манисе один из воинов клана.

— Костолом ждать тебя! Мутафаг отродье! — Воин презрительно и злобно сплюнул Самиру под ноги. — Нести все твое ему! — Он указал на девочку и поскакал дальше.

Судя по настроению воина, набег вышел неудачным. Видимо, добыча оказалась ничтожной, но соплеменников при этом погибло много. И все из-за него, «приманки». Если бы он не остановил караван… Костолом будет в ярости.

Девочка попыталась вырваться. Самир держал крепко. Посмотрел на нее, потом на стоящего поодаль запряженного маниса с перекинутыми через хребет тюками — наверняка запасы еды. Если собирались к Буровой, туда два дня ходу…

Самир снова оказался на распутье. Вдруг вспомнилось то чувство, что он испытал, принимая решение выстрелить в первого маниса. Ощущение собственной значимости, некой свободы. В тот миг он не был просто «приманкой», от него зависело все. Из-за его поступка жизнь приняла бы тот или иной оборот. И она приняла. Подчиняясь его действиям, следуя его решениям.

Сейчас Самир испытывал нечто схожее. Повиноваться или пойти наперекор?

От незнакомого волнения вдруг кровь зашумела в ушах. Взыграла гордость.

Самир вскинул голову и расправил плечи. Поразмыслив еще немного, решительно шагнул к манису. Взобрался на него, посадил перед собой девочку и сказал:

— Держись и не вздумай бежать. Убью.

С этими словами он развернул ящера и направил его прочь от утопающего в пыли и дыму каравана.

* * *

О том, что его будут преследовать, Самир не подумал. Когда место схватки превратилось в серое облако на краю видимости, он оглянулся и заметил две черные точки, которые медленно росли и по мере приближения стали похожи на двух всадников, мчащих во весь опор.

О том, чтобы убежать от них, не могло быть и речи. Под седлом у Самира был лишь тягловый манис, его же настигали наверняка на скаковых ящерах. Но он все равно попытался уйти. Петлял среди барханов в надежде, что манисы преследователей устанут от постоянных спусков-подъемов, а его более выносливый, но медленный ящер еще сохранит силы. Девочка сидела молча, не проронив за все время ни слова, лишь крепко держалась за плетеную луку.

Самир просчитался: его ящер стал сдавать много раньше, чем он рассчитывал. И вскоре преследователи были уже рядом.

Поднявшись на очередной гребень, Самир заставил маниса чуть спуститься по другому склону, взял девчонку за шиворот и бросил на песок. Та безропотно приняла такое грубое обращение. Встала, отряхнулась. Самир тем временем зарядил свой самострел и ждал, пока не услышал за гребнем пыхтение манисов преследователей. Тогда он подстегнул своего ящера и въехал обратно на вершину бархана. Он хотел поговорить, прежде ему частенько удавалось разговорами добиться желаемого от сородичей, но сейчас ему не дали такой возможности. Едва завидев его, воины схватились за тесаки, блеснувшие на солнце полированной костью. Соплеменники с гиканьем, размахивая оружием, скакали по склону.

Самир не хотел убивать. Но ему не оставили выбора. Отбив первый удар тесака гетманской саблей, он выхватил самострел и пустил пулю в грудь сородичу. Тот замертво свалился на песок, а его манис, потерявший седока и напуганный близким выстрелом, помчался в пустыню.

Второй нападавший рубанул с плеча, но только попал ящеру Самира по шее. Ящер упал, увлекая за собой всадника. Воин развернулся для новой атаки и направил своего маниса на пытавшегося подняться Самира. Не успевая выбраться из-под придавившей ногу туши, тот в отчаянии полоснул саблей по лапам вражеского маниса и сразу направил клинок острием вверх, чтобы хоть как-то защититься от неминуемого удара тесака.

Воин наткнулся на саблю, когда его ящер повалился вперед. Лезвие скользнуло по нагрудному доспеху и вошло под подбородок. Занесенная для сокрушительного удара длинная мохнатая рука так и не закончила свое движение.

Воин издал булькающий звук и выпал из седла.

Самир наконец высвободил ногу, поднялся и, тяжело дыша, осмотрелся. Оба его сородича были мертвы. Один манис с раной на шее подергивал конечностями, медленно умирая, второй негромко мычал, безуспешно пытаясь встать на подрубленные лапы. Песок быстро впитывал пролитую кровь.

Девочка подошла, присела рядом с ящером Самира и стала снимать мешки с провизией. Будто ничего не произошло, будто Самир не убил только что двух своих соплеменников. И пусть они напали первыми. Такого не должно было случиться! А она вела себя так, словно и ни при чем. Ее спокойствие взбесило Самира. Он схватил девочку:

— Это все из-за тебя! — и встряхнул так, что пучок волос на ее затылке распустился и темные пряди легли на плечи, закрыли лицо. — Пусть за тебя хорошо заплатят, иначе… Кто ты вообще такая?!

Она не ответила. Дунула вверх, разгоняя волосы, и посмотрела на Самира одним глазом. Прямо, холодно, спокойно.

— Что смотришь?! — Он отбросил девочку.

Та молча поднялась, отряхнула песок, снова подошла к манису и принялась стягивать тюки. Сил не хватило, и она встала, всем своим видом показывая, что ждет помощи. У Самира же все клокотало внутри. Самому принимать решения — это хорошо. Но кто сказал, что эти решения правильные?

Что теперь делать? Ведь если раньше у него было куда отступать, то теперь все пути назад отрезаны — в клан не вернуться. Остается только двигаться вперед. Надеяться, что все будет как пообещал умирающий гетман и за эту «говорливую» малявку дадут баснословную награду.

Он поднял голову: солнце только начало свой путь к закату. Зная нрав Костолома, Самир не удивился бы еще одной погоне, поэтому посчитал за лучшее уйти как можно дальше. Отпихнул девочку и сам снял мешки. Один вручил ей, второй повесил себе за спину. Мешок доставал девочке до голеней и заставлял прогибаться под тяжестью, но Самира это мало волновало. Обшарив тела сородичей и седельные сумки, он собрал заряды к самострелу, прикрепил на пояс саблю и, бросив: «Не отставай», — пошел вперед.

Очень скоро выяснилось, что его шаг намного шире шага девочки — она отставала. Самир выразил свое недовольство рычанием, но на девочку это не произвело ни малейшего впечатления.

Мутант постоянно уходил вперед, а потом сидел на песке и ждал, пока она его догонит. С каждым разом эти ожидания становились все дольше. Ближе к вечеру девочка еле переставляла ноги, мешок волочила за собой и едва не падала. Но за все время Самир так и не услышал от нее ни одной жалобы.

Как раз перед самой темнотой они наткнулись на ползун-траву. Толстые серо-желтые стебли подобно лучам звезды расползались от корневища. Их сплошь покрывали гибкие, размером с палец Самира иглы. Он выбрал самые длинные стебли и аккуратно, чтобы не задеть молодые побеги, отрубил их саблей, после чего смотал в большие клубки.

— Теперь у нас будет костер, — радостно сказал он девочке, наблюдавшей за его действиями с усталой безучастностью.

Выбрав место для ночлега, мутант поджег два клубка. Один оставил в предварительно вырытой ямке, а второй размотал и обложил стеблями стоянку.

Сочащиеся маслянистым соком иглы распрямились и горели неярким, но теплым пламенем. Довольный собой Самир устроился рядом с основным костром, напился, напоил девочку, потом достал из мешка полоски сушеного мяса, вручил одну своей спутнице, а другую принялся жевать сам.

Вдруг он почувствовал, что кто-то легонько толкнул его в бок.

— Эй! А ну-ка…

Девочка спала, привалившись к нему. В крохотном кулачке она сжимала так и недоеденную полоску сушеного мяса.

Сам не зная, почему так поступает, он осторожно, чтобы не разбудить, подложил ей под голову мешок, потом укрыл ее своей курткой и сам улегся неподалеку.

* * *

Проснулся Самир от того, что защекотало в ухе. Лениво отмахнувшись, он перевернулся на другой бок, но теперь стало щекотать в носу. Он поморщился, надеясь, что надоедливая муха улетит, фыркнул — щекотать не перестало. Сквозь полудрему мутант услышал тихий смешок и открыл один глаз. Девочка сидела рядом и с увлеченным видом дразнила его ноздри тонким отростком ползун-травы.

Самир сразу разозлился, хотел заорать на нее, но тут щекотание стало нестерпимым, и он громко чихнул. Резко сел. Девчонка тут же отскочила от него и протянула руку с полоской мяса. С недовольным видом Самир взял еду и принялся жевать. Его спутница, устроившись на песке возле догорающего костра, с грустным видом глядя на огонь, тоже ела и запивала водой.

Через какое-то время Самир понял, что продолжает хмуриться, хотя от злости не осталось и следа. Покончив с едой, он поднялся, взял свой мешок и сказал:

— Надо идти. Буровая не близко. Не отставай.

Не оглядываясь, мутант пошел вперед, но почти сразу понял, что следом за ним никто не идет. Удивившись, он вернулся назад. Девочка продолжала сидеть, уставившись на костер.

Самир поднял второй мешок и бросил рядом с ней. Не отводя взгляда от огня, она медленно отпихнула мешок ногой.

Самир пришел в бешенство, схватил девчонку за шкирку, поднял… Она не сопротивлялась, не брыкалась, как это сделал бы любой ребенок его клана, лишь смотрела на него большими карими глазами. Во взгляде смешались покорность, беззащитность и мольба, но вместе с этим чистота, открытость и ум.

Самир почувствовал что-то необычное. Какое-то щемящее, колкое чувство, заставившее его потупить взор, опустить девочку на песок, отвернуться и отойти. Он не знал, как называется то, что сейчас испытывал, но ему это не понравилось.

Самир взял ее мешок и пошел не оглядываясь. Какое-то время боролся с собой, потом все же бросил взгляд через плечо. Маленькая попутчица завязала зачем-то рукава у куртки, которой укрывалась ночью, подхватила ее и с улыбкой зашагала следом.

Недовольно фыркнув, Самир снова устремил взгляд вперед.

Как ни старался он идти помедленнее, девочка все равно отставала. Со временем это стало раздражать. Постоянные остановки, ожидание, смотреть, как она еле плетется, с трудом поднимаясь даже на невысокий бархан… Появилась мысль — а не бросить ли ее? Наплевать на награду, избавиться от обузы… В тот момент, когда Самира посетила эта идея, он опять сидел и ждал девочку. На этот раз она нагоняла его особенно долго. И вдруг странное беспокойство заставило его позабыть обо всем, из головы в один миг испарились злость, досада и раздражение. Он вскочил и чувствовал себя так, будто на него опрокинули котел с кипящей водой. Потому что девочки слишком долго не было! Побросав на песок мешки, Самир побежал назад по своим следам. Сердце колотилось в груди, и ему странно было осознавать, что это не от бега.

Девочка лежала без движения. Тревога, никогда ранее не посещавшая Самира, сейчас заполняла его, мешала думать, заставляла мчаться со всех ног к распростертому на песке телу.

Он подхватил девочку, повернул лицом к себе. Бледные, пересохшие губы, ввалившиеся глаза… Он бросился к мешкам. По пути чуть не упал, но не позволил себе выронить драгоценную ношу. Возле мешков уложил ее головой на свои колени, набрал в руку воды и омыл девочке лицо грубой ладонью, а когда она пришла в себя — напоил. Дал ей немного отдохнуть и, пока сидел, заметил, что она так и не выпустила из рук его куртку. Присмотревшись внимательнее, понял, что в куртку что-то завернуто. С любопытством развязал рукава и увидел два клубка ползун-травы, которые он приготовил вчера, но даже не подумал взять с собой. Перевел взгляд на девочку и в знак уважения покачал головой, отдавая должное ее сообразительности.

Когда она пришла в себя, Самир закинул мешки за спину, взял девочку за руку (в другой у нее была куртка с ползун-травой) и зашагал дальше.

Так идти оказалось гораздо удобнее. Он смог наконец подстроиться под ее шаг.

Самир шел и думал о том, как поступки влияют на жизнь. Как много нового он испытал, всего лишь приняв решение. Даже то, что он чувствовал прямо сейчас, затрагивало что-то у него внутри — ощущение маленькой нежной ладошки в своей грубой руке заставляло по-иному биться сердце. И в этот момент Самир впервые в жизни пожалел о том, что не знает слов, которые могли бы это описать.

Ближе к вечеру у них появился неожиданный попутчик — тощий и облезлый пустынный волк. Самир пытался прогнать мутафага, с криком побежав на него, но волк лишь сделал большой крюк и снова вернулся на след.

Мутафаг был старый. Чешуя на его боках слиняла, и из-под нее проглядывала тонкая ссохшаяся кожа. Самир не опасался одинокого хищника, но его постоянное присутствие тяготило и заставляло нервничать. К тому же такие отшельники иногда сбивались в стаи для последней охоты. К счастью, других волков поблизости не наблюдалось.

С наступлением темноты Самир снова выбрал место для привала — в низине между барханами. Пригодилась ползун-трава, которую несла девочка. Он снова развел костер и окружил стоянку огненным барьером. Хоть и небольшое, пламя не подпустит к ним хищников. Как говорили старейшины его клана, боязнь огня досталась мутафагам от далеких предков, со времен до Погибели. Самир не понимал, как может напугать то, чего ты никогда не видел, но считал за лучшее не вдаваться в подробности. Тем более, когда у старейшин не находилось ответов на его вопросы, они приходили в ярость, и тогда Самиру крепко доставалось.

Наевшись и напившись, он устроился поближе к костру и уснул. Посреди ночи его разбудил протяжный вой. Поднявшись, он всмотрелся в темноту, сжимая в руке саблю. Силуэт сидевшего на вершине бархана старого мутафага отчетливо просматривался на фоне звездного неба.

Самир почувствовал, как тоненькие пальчики с тревогой сжались на его ладони.

— Он воет, потому что ему тоскливо. Он умирает. Мы можем не бояться, — сказал он, чтобы успокоить девочку. — Надо спать. Завтра много идти.

В этот раз Самир проснулся первым. Огляделся. Волка нигде не было. Девочка спала рядом, укрывшись курткой по шею. Осторожно двигаясь, чтобы не разбудить ее, Самир дотянулся до костра, отщипнул от куска несгоревшей травы стебелек и вернулся к девчонке.

Вытянув руку, он стал щекотать ей щеки. Одним движением она вырвала у него стебелек, бросила его в сторону и отвернулась, даже не проснувшись.

Самир опешил от такого поворота событий. Еще какое-то время сидел замерев, а потом вдруг почувствовал такую жгучую обиду, что резко вскочил, гаркнул: «Вставать!» — и, отвернувшись, стал рыться в мешке.

Когда они собрались в дорогу, вернулся волк. Только теперь уже не один. Сразу три дряхлых мутафага наблюдали за ними с вершины бархана.

Самир знал, что это дурной признак. Волков больше, и значит, рано или поздно они нападут. Вряд ли днем, скорее всего дождутся ночи. И пусть отшельники не представляли такой серьезной опасности, как молодые, полные сил волки, но ведь и ползун-травы больше не было, чтобы оградить стоянку.

Самир решил, что надо постараться дойти до Буровой к закату, поэтому сразу взял достаточно быстрый темп. Он держал девчонку за руку и тянул за собой. Но даже несмотря на это, она скоро выбилась из сил и еле переставляла ноги.

— Так не пойдет, — сказал Самир, в первую очередь самому себе.

Пришлось остановиться и задуматься, что же предпринять.

Девчонка виновато смотрела ему в глаза и уже буквально висла на его руке от усталости, хотя день только начался.

Пустынные волки разделились и теперь подбирались с разных сторон, видимо посчитав, что добыча измотана. Самир распрямился, оскалил зубы и издал боевой клич своего, теперь уже бывшего, клана. Мутафаги остановились.

Отмерив еды и воды на два дня, Самир с сожалением вывалил остальное на песок.

— Теперь меньше воды. Меньше еды. Поняла?

Девочка кивнула.

— Ладно, садись мне на шею. — Он присел, чтобы она смогла взобраться к нему на плечи.

Сначала идти так было непривычно. Самиру все время казалось, что его ноша вот-вот свалится, но вскоре он понял, что это ему действительно только кажется, а на самом деле девчонка крепко держится и уверенно сидит. Тогда он прибавил ходу.

Мутафаги немного отстали — пировали выброшенной Самиром едой. Он даже подумал, что, возможно, они удовольствуются такой добычей, но после полудня волки появились вновь.

Устав сидеть в одной позе, девочка прилегла Самиру на голову, безвольно свесив руки. Он вздохнул, но стерпел.

Через какое-то время он заметил, как одна ее ладошка вдруг начала медленно двигаться, следом за ней — другая. Маленькие пальчики, слабо шевелились и тянулись к его лицу.

Не понимая, что происходит, мутант хотел отпрянуть, но деваться ему было некуда, поэтому он с опаской ждал, что будет дальше, продолжая при этом идти.

Пальчики принялись ощупывать его лицо, прошлись по глазам, пощекотали уши, залезли в нос, заставив непроизвольно фыркнуть, сжали щеки и стали двигать ими так, что губы подались вперед и зашевелились. Самир напрягся, пребывая в полном недоумении, и только когда почувствовал, что его ноша трясется всем телом, догадался, что она смеется и издевается над ним.

— Ах, ты!.. — взревел он. Стянул девчонку с шеи и зло встряхнул.

Она привычно дунула, прогоняя волосы от лица, и посмотрела на него обиженно и виновато одновременно.

Самир не понимал, куда и почему улетучивается его злость, когда она так на него смотрит, но рассерженным себя уже не чувствовал.

— Пристрелю тебя — думаешь, сможешь так же смотреть?! — спросил он с напускным гневом.

Девчонка отрицательно мотнула головой.

— То-то же!

В ответ — кивок.

Самир запыхтел, еще раз угрожающе оскалил клыки и посадил девчонку обратно. Воспользовавшись остановкой, оглянулся проверить, где мутафаги. Волки тоже остановились и ждали, что предпримет будущая добыча: проявит усталость, что послужит сигналом к нападению, либо отправится дальше, и преследование продолжится.

Самир уверенно пошел вперед.

Неожиданно для самого себя он осознал, что совершенно не думает о награде, которую ему дадут за девчонку. Если гетман не соврал, плата должна быть очень большой. Самир пытался представить, как это будет выглядеть в действительности: мешок с монетами, ящик со слитками серебра… на большее фантазии не хватало. У него никогда не было много добра. Особенно после того как он стал «приманкой». И вот сейчас он с трудом представлял, что можно будет сделать с тем богатством, которое ему посулили. Появлялись мысли о том, чтобы начать разводить манисов или обосноваться у подножия горы Крым, завести жену и хозяйство. Но Самир понимал, что все это не для него. Не представлял он себя владельцем фермы или, например, караванщиком… Хотя… караванщиком, может, и стоит попробовать. Он знает все уловки пустынных грабителей и сумеет придумать, как защититься от них.

«Караванщик Самир», — произнес он про себя.

Ему понравилось, как это звучало.

«Карав…».

Щелчок по уху оборвал его мысли. Второй щелчок по другому уху мгновенно привел в бешенство. Он в очередной раз схватил девчонку за шкирку, стянул с плеч и держал перед собой на вытянутой руке. В ярости скалил зубы, грудь вздымалась, воздух с хрипом вырывался из горла.

— Убью! — проговорил он сипло.

Девчонка согласно кивнула и указала пальцем на мешок с едой и водой.

— Что?!

Она закатила глаза.

— Есть? Пить?

Девчонка показала, что второе.

— Нет! — решительно сказал Самир и отправил ее на плечи, чтобы не видеть жалостливого взгляда, перед которым не мог устоять.

Она прилегла на его голову и обняла руками, с покорностью принимая отказ. Самир шел, а она сидела тихо, почти не шевелясь, изредка поглаживая его по щеке. И мутант не выдержал — злясь на самого себя, вытащил из мешка и отдал девчонке бурдюк с водой.

С каким-то непонятным и чуждым волнением в груди он ждал, что девочка засмеется над ним, станет насмехаться над его слабостью. И она засмеялась. Но не так, как он думал. Обняла еще крепче, звонко чмокнула его губами возле уха и жадно напилась.

Самир догадался, что ее беззвучный смех был не издевкой, а благодарностью. Он не понимал эту странную, молчаливую девочку. Не понимал и не узнавал самого себя, будто у него появились новые чувства, ощущения. Ему казалось, что его вдруг стало намного больше, словно он вырос, раздался вширь, стал различать больше звуков и цветов.

Самир помотал головой, прогоняя морок.

До самого вечера он шел, не проронив ни звука, даже когда девчонка замолотила ладошками по его голове, снова требуя воды, он просто протянул бурдюк, никак не отреагировав на ее выходку. Она, наверное, почувствовала, что с ним что-то не так, привстала, перегнулась через его голову и заглянула в глаза. Хлопала ресницами и смотрела так, будто спрашивала: «Что с тобой? Почему молчишь?» А потом надула щеки и выпустила ему в лицо струю воды, которую все это время держала во рту. От неожиданности Самир остановился. Девчонка так искренне, хотя и почти беззвучно смеялась, что подпрыгивала у него на плечах.

Он поморгал, потряс головой, сбрасывая с век капельки воды, а потом громко, басовито захохотал. Услышав его смех, пустынные волки на всякий случай отбежали подальше.

Добраться к закату до Буровой, как хотел Самир, не удалось. Теперь надо было думать, как продержаться ночь без огня. Оголодавшие мутафаги только и ждали, что их добыча остановится и покажет, что устала. С наступлением темноты глаза пустынных волков загорелись красным.

Самир объявил привал и проследил, чтобы девочка наелась и вдоволь напилась. Потом сам утолил жажду, но есть не стал. Разорвав полоски сушеного мяса на части, он бросил несколько в сторону мутафагов. Волки долго ходили вокруг, прежде чем добрались до еды. С рычанием и едва не передравшись, они сожрали мясо, а Самир сразу же подбросил им еще, но уже ближе к себе.

Волки были теперь на расстоянии шести-семи локтей и, заглатывая очередной кусок, все чаще смотрели на живую добычу.

Когда мясо закончилось, мутафаги остались на месте. Самир почувствовал на себе голодные взгляды тварей. Но он не собирался сидеть и ждать, пока его превратят в еду. Выхватив спрятанный за спиной самострел, он направил его на волков и спустил курок. Грохот разорвал тишину, царившую над пустыней. Вспышка ослепила Самира, и он не смог рассмотреть, попал или нет. Но раздавшийся следом за выстрелом вой возвестил о том, что пуля не пропала даром.

Девочка испуганно схватила его за руку.

— Все хорошо, — успокоил он, — теперь их столько же сколько нас, и они не посмеют напасть.

Раненый мутафаг скулил еще полночи, пока не издох, а его сородичи выли до самого утра, держась на почтительном расстоянии от добычи.

Девочка сначала испуганно жалась к Самиру, обхватив его руками, но потом успокоилась и заснула. Он же перезарядил самострел, положил рядом с собой саблю и просидел всю ночь, не сомкнув глаз, слушая вой мутафагов и безмятежное дыхание своей маленькой спутницы.

На рассвете случилось то, чего Самир в тайне опасался, но о чем старался не думать. На вой отшельников пришли другие волки. Стая во главе с вожаком.

— Вставай! — Самир разбудил девочку, едва завидев приземистые черные силуэты, быстро и бесшумно скользящие по песку. — Скорее! Держись!

Она еще не до конца проснулась, а мутант уже усадил ее на плечи, подобрал саблю и побежал.

— Держись! — крикнул он и почувствовал, как маленькие пальчики вцепились в волосы. Больно, но не важно. Только бы не упала! Бежать было очень неудобно. Самир никак не мог выбрать подходящий ритм, чтобы девчонку не кидало из стороны в сторону и его вместе с ней. Наконец она сползла чуть ниже, обхватила его ногами за туловище, а руками за шею. Так стало легче. Самир пригнулся и помчался во весь опор, сжимая в руке саблю.

Он не оглядывался, но знал, что мутафаги сзади и настигают. Он чувствовал их затылком, спиной, всей шкурой…

Взошло солнце. Самир помнил, что пустынные волки не любят жару и предпочитают охотиться ночью. Может быть, поэтому его все еще не догнали, не сбили с ног, не впились в тело острыми зубами, не перегрызли горло… Поэтому или почему-то еще — без разницы! Главное, что он еще бежит, что его драгоценная ноша цела. Он ощущал сжавшийся теплый комочек на своей спине, чувствовал, как бьется маленькое сердечко.

Но как долго еще он сможет бежать? Сколько времени понадобится мутафагам, чтобы запустить клыки в его ноги, а потом разорвать и сожрать его… и девочку? Он вдруг представил, как волки вонзают в нее зубы, дерут на части, а она кричит тихо, беззвучно… и закричал сам. Зло, гортанно, яростно.

Нет, он не позволит причинить ей боль. Если им суждено умереть, он сам убьет ее, быстро и безболезненно, а что будет с ним самим — уже перестанет иметь значение.

Песок стелился под ногами бесконечным покрывалом. В какой-то миг Самир понял, что ненавидит его, каждую серо-желтую песчинку — за то, что песок не может помочь спасти девочку. Его, Самира, девочку!

Вдруг он заметил, что маленький пальчик указывает на что-то из-под его подбородка. И поднял взгляд.

Ржаво-черные фермы переплелись в странное, непонятное сооружение, стоящее посреди пустыни на четырех громадных опорах, будто его создатели боялись, что строение унесет ветром во время песчаной бури, и постарались закрепить его со всей возможной надежностью. Несколько вышек венчали эту конструкцию, а к двум из них были пришвартованы дирижабли небоходов.

Буровая!

Они добрались!

Но радоваться было рано. Самир скосил взгляд направо. Пара волков почти поравнялась с ним на расстоянии в десять локтей. Взгляд налево — там та же картина. Мутафаги брали добычу в кольцо. Еще чуть-чуть, и оно замкнется. Самир чувствовал, что сил у него остается все меньше. До Буровой он, конечно, добежал бы, но волки не дадут ему это сделать.

В этот раз, принимая решение, он не сомневался и не колебался ни мгновения. Собравшись с силами, Самир пошел на рывок. Побежал так быстро, как только мог. За короткое время он оторвался от мутафагов, но при этом почти выдохся. Перетащил девочку со спины к себе на руки и бережно опустил ее на песок.

— Беги! — крикнул он, разворачиваясь. — Беги-и!

Бросил лишь один короткий взгляд, чтобы убедиться, что она поняла его и послушалась. Девчонка бежала к Буровой.

Самир оскалил клыки. Вытащил самострел, крепче сжал саблю. И врубился в нагнавшую его стаю. Выстрелил и тут же рубанул, увернулся от клыков и снова взмахнул клинком. Оглянулся: все волки были вокруг него, за девочкой никто не гнался. Этот взгляд стоил ему прокушенной руки. Его чуть не свалили с ног, но он отбросил прыгнувшего на него мутафага. Ноги горели огнем от десятков укусов. Самир разрубил одну извивающуюся тушу, вторую… Когда боль стала нестерпимой и затмила разум сияющей красной пеленой, он отбросил оружие и стал рвать волков руками и зубами, раздирал пасти, грыз глотки. Вскоре он перестал воспринимать действительность. На фоне рычания, визга, клацанья клыков, треска рвущейся шкуры ему почудились странное стрекотание и хлопки. Он еще успел этому удивиться, прежде чем красная пелена превратилась в серый туман, который поглотил сознание Самира.

* * *

Боль привела его в чувство. Все тело горело огнем, но спина и затылок словно заледенели. Первая мысль, посетившая его: если он еще жив, значит, волки оставили его и погнались за девочкой! Он хотел зарычать, но получилось что-то похожее на слабый стон.

— О, народ, мутант очнулся! — услышал Самир незнакомый голос.

За болью пришли и другие ощущения. Он понял, что лежит на чем-то твердом, холодном и раскачивающемся.

— Девочка?! — просипел он.

— С ней все в порядке, — ответил другой незнакомец. — Как, думаю, и с тобой.

Красноватая пелена — последнее, что он помнил, перед тем как провалиться в серую мглу, — не исчезла. Самир не сразу сообразил, что он просто лежит с закрытыми глазами.

И открыл их. Резкий свет заставил зажмуриться. А когда зрение восстановилось, он увидел, что находится в каком-то тесном помещении с маленькими оконцами, в лицо ему светит фонарь, а вокруг стоят люди.

— Девочка?! — требовательно повторил он и резко поднялся.

С десяток рук попытались уложить его назад, но он отбросил их.

— Держи его! Крепче! Здоровый гад!

Теперь у него получилось зарычать, хотя не так грозно, как он рассчитывал, но все же…

И вдруг он почувствовал знакомое касание. Маленькие прохладные ладони сжали его щеки и заставили губы выпятиться и зашевелиться. Самир резко обернулся.

Она сидела рядом, улыбалась. Потом подалась вперед и обняла его.

То, что испытал в этот момент Самир, невозможно было передать словами. И дело даже не в скудности его знаний и бедности языка. Есть вещи — и теперь он точно знал это, — которые невозможно описать. Можно только почувствовать.

Девочка встала, взяла его за руку, потом посмотрела на стоявшего рядом высокого мужчину в блестящей кожаной куртке, кивнула ему и вложила ладонь Самира в руки незнакомца, словно передавала заботу о нем.

Мужчина с почтением поклонился. Отпустил руку Самира и произнес:

— Меня зовут капитан Беринг. Ты сейчас на моем дирижабле. Ты сильно изранен, но выживешь. Когда поправишься, мы тебя высадим, где скажешь. Думаю, ты ждешь награду…

— Кто она? — перебил его Самир.

— Дочь атамана Всеволода, — нахмурившись, ответил капитан.

— Почему она так важна?

Небоход вскинул брови.

— Так ты ничего не знаешь?! — изумился он и переглянулся с остальными людьми. — Почему же тогда так дрался за нее?

Самир молчал. Что он мог ответить этому человеку? Как передать все, что испытал за последние дни, чему научился, что чувствовал?

Капитан дирижабля пожал плечами:

— Роза знает, где находятся земли, нетронутые Погибелью…

Значит, ее зовут Роза! Самир несколько раз повторил про себя имя девочки и пропустил часть сказанного капитаном. Тем временем небоход продолжал:

— …после убийства Всеволода отняли язык, чтобы заставить ее замолчать. Сторонники ее отца взялись…

Дальше Самир не слушал. Его клонило в сон, напала слабость.

Роза.

Самир уже знал, какую награду он попросит. И пусть только попробуют ее не дать! Разорвет в клочья, как волков!

Впервые в жизни Самир точно знал, чего он хочет: быть рядом с Розой.

Защищать ее от любых посягательств и опасностей. От угроз и боли.

Всю жизнь идти рядом с ней, нести на плечах и, если понадобится, закрывать собой, как собственного ребенка.

Ежи Тумановский. КРЫЛЬЯ ДЛЯ МОНАХА.

Высокий и худой мутант оказался на редкость выносливым. Он легко протащил Брена на себе не меньше двадцати шагов, прежде чем тот сумел передавить ему горло, и продолжал бежать, демонстрируя, что по крайней мере какое-то время может обходиться без воздуха. Вот на это Брен никак не рассчитывал.

Багровое солнце, поиздевавшись всласть над всякой тварью, живущей в бескрайних песках Пустоши, медленно ползло вниз, к горизонту. А вверх по склону старого холмовейника бодро мчался монах Брен верхом на высоком человекоподобном мутанте, изо всех сил сжимая пальцы на его жилистой шее и понимая, что доживает свои последние мгновения. Как только они окажутся на вершине, их непременно заметят из лагеря богомерзких созданий. И тогда бросай оружие монах и начинай молиться. Ни удрать, ни одолеть многочисленного врага уже не получится.

Не отпуская горло мерзопакостной твари, чтобы та не смогла заверещать, Брен зубами распустил кожаный плетеный шнурок на рукаве, потянул, высвобождая приличных размеров удавку, и ловким движением обернул ее вокруг шеи мутанта. Потом уперся ногами в костистую спину и дернулся назад, держась обеими руками за концы веревки. Несмотря на всю свою силу, выдержать такой рывок мутант не сумел. Как гигантский маятник Брен описал вокруг тела врага дугу и оказался у него под ногами, а в следующий миг мутант кубарем полетел на землю.

Оглушенный падением, он несколько биений сердца лежал неподвижно, и этого времени Брену хватило, чтобы вытащить нож, сесть мутанту на спину и вскрыть прочную хрящевую оболочку на шее. Совсем недавно, когда он неожиданно напал на тварь из засады, с одного удара пробить эту естественную защиту ему не удалось. Теперь же основные сосуды и нервные сплетения противоестественного существа были под острым зазубренным лезвием. Одно короткое движение — и мутант станет трупом, хотя после этого еще долго будет дергаться, а может, даже и ползать по склону холмовейника.

Брен готов был нанести последний удар, но убиение даже нечестивой твари нельзя свершать с тяжелым сердцем и черными мыслями. Он на всякий случай стянул ноги пленника кожаным ремнем, приподнял их, набросив еще одну петлю на шею мутанта, и забормотал очистительную молитву.

Через несколько мгновений мутант открыл затылочный глаз. Глаз в упор посмотрел на Брена, потом жутко выпучился, оценивая раскрытые пласты хрящей и тяжелое стальное лезвие в непосредственной близости от беззащитной шеи. Все эти выкрутасы Брен видел уже не раз и потому продолжал молиться, не убирая, впрочем, ладонь с рукояти ножа.

Глаз немного поморгал и снова уставился на Брена. Монах дочитал очистительную молитву и прислушался к себе. Искреннее обращение к святым угодникам должно было помочь избавиться от гнева, страха и отчаяния, которые он пережил, когда не смог завалить тварь с одного удара. И эти недостойные страсти действительно оставили в покое душу благочестивого воина церкви. Но теперь на смену им пришло сладкое чувство победы над врагом. А убить врага, торжествуя победу над ним, — серьезный грех, ведущий в объятия еще более тяжкого греха — гордыни.

Брен тяжело вздохнул и принялся бормотать усмиряющую молитву.

Гордыня всегда была для Брена ближайшим входом в сад, все тропинки которого вели прямиком в чистилище. Во всяком случае наставники в школе послушников и отец Рубин, надзирающий за молодым монахом, неоднократно накладывали на него за это самые тяжелые исправительные наказания. И хотя все деяния свои Брен совершал исключительно во славу Всевышнего, каждый раз почему-то оказывалось, что толкала его на это нечестивая гордыня.

— Эй, монах, — пробулькал внезапно мутант, и короткая судорога прошла по его телу. — Долго там еще будешь бубнить? Хватит меня мучить — бей поскорее.

Брен в замешательстве уставился на затылочный глаз твари. Он знал, что многие мутанты умеют изъясняться по-человечьи, но обычно это была лишь нескладная попытка вымолить пощаду — бесовская уловка богопротивного создания, желающего убедить карающий меч, что свершается великая несправедливость. А тут впервые мутант просил своего палача поторопиться.

— Ты мне не указывай, — низким хриплым голосом сказал Брен. — Когда надо будет, тогда и порешу.

— Ну, пока ты еще не зарезал мыслящее существо, надеюсь, разрешишь мне немного поболтать с тобой перед смертью? — Не дожидаясь разрешения, мутант чуть-чуть приподнялся и выпростал из-под себя худые, перевитые жилами руки, устраиваясь поудобнее.

— Да какое ты мыслящее? — возмутился Брен. — Попугоны на рынке тоже много болтают. Знаешь, сколько голов я свернул бесовым птицам?

Он уже собирался без затей загнать нож поглубже в открытую мякоть шеи мутанта, как вдруг тот сказал:

— Я чувствую твою тягу к небу. И это не желание слиться с твоим богом. Ты хочешь летать, верно? А ведь я мог бы тебе в этом помочь.

Рука Брена замерла на клинке. Потом он медленно вытащил лезвие ножа из-под хрящевого панциря мутанта и спросил с подозрением:

— Ты телепат?

— Совсем немного. Я не копаюсь в чужих головах, но улавливаю, о чем думают те, кто похож на меня.

— Тогда тебя резать нельзя, — рассудительно сказал Брен.

— Нельзя, — охотно поддержал его мутант.

— Согласно уложениям о Чистоте тебя следует сжечь на костре.

— Я могу рассказать, как сделать крылья, которые смогут поднимать тебя в небо. Ненадолго, но почти в любое время. Без топлива, движков и прочих дорогих вещей. Был бы ветер. Можно я перевернусь на спину? Или хотя бы на бок? А то мне трудно дышать.

— Крылья… — медленно повторил Брен, присаживаясь перед мутантом на корточки. — И я смогу летать, как птица?

— Даже лучше, — закивал, насколько позволяла кожаная петля, мутант. — Махать руками не надо. Уставать почти не будешь. Сам понимаешь — такой секрет стоит больше, чем моя жизнь. Надо будет еще и доплатить.

— У меня в самоходе есть лишняя горючка, — светлея лицом, сообщил Брен. — Если ею тебя облить и поджечь — выйдет отличный костер.

— Хорошо, просто жизнь, — быстро сказал мутант. — Я не вру, слушай: нам потребуется двадцать шкурок, оставшихся после линьки ползунов. Это несложно добыть.

— Чего их добывать? — фыркнул Брен. — Вон в холмовейнике полно. Кстати, они наверняка неплохо горят!

— Толстая проволока, улиточный клей, самые длинные кости пылевых сурков… — Мутант говорил все более хриплым голосом и вдруг засипел, мелко тряся головой. — За… ды… хаюсь!

— Ладно, — буркнул Брен, перерезая веревку на его шее и одним движением переворачивая мутанта на спину. — Дыши, бесово отродье. Но только попробуй заорать. Сразу нож в горло — и летать будешь уже только в преисподней.

— Воды бы еще, — закатывая глаза и позволяя связать свои тонкие руки, попросил мутант. — Не бойся, не обману. Ты большую часть секрета узнал. Уже завтра сможешь сделать крылья и осуществить заветную мечту. Подумай: глоток воды за возможность летать!

Мутант угадал. Последние недели Брен действительно только и думал о небе. И за рецепт крыльев, которыми не надо махать, был готов расщедриться даже на воду. Смущала необходимость сотрудничать с богомерзкой тварюгой, но достижение любой цели требует жертв. И хотя наставник Рубин вряд ли одобрил бы такое отступление от правил, монахам-одиночкам всегда приходилось самостоятельно принимать решения по многим вопросам. И далеко не каждый раз они строго следовали уставу Ордена.

— Дай слово, что не станешь орать, — потребовал монах. — У нас с тобой полюбовное дело выходит. Тебе — жизнь. Мне — рассказ о крыльях.

— Честное пречестное слово даю! — горячо заверил его мутант.

Брен в сомнении почесал густую бороду, повернулся и пошел к замаскированному среди развалин самоходу. Маленькая одноместная машина легко помещалась за грудой камней, а засыпанная песком, не менее легко выбиралась из него, стоило завести движок да посильнее качнуть рычаг подачи топлива.

Тонкий вибрирующий вопль раздался за спиной как раз в тот момент, когда Брен вытащил из сундучка под сиденьем кожаную флягу с водой. Этот звук монаху был знаком очень хорошо. Серьезные расхождения в наречиях не мешали почти всем мутантам звать на помощь именно таким универсальным способом. И несмотря на то что между связанной тварью и лагерем его приятелей были холмовейник и глубокая впадина, Брен не сомневался, что уже через несколько минут явится подмога. Словно желая лишить монаха последней надежды, мутант заверещал еще громче, и почти сразу издалека донеслись возбужденные вопли его сородичей.

Брен коротко ругнулся, приняв на себя грех сквернословия, и начал вытаскивать патронные сумки с подготовленными боеприпасами. Затем напился, проверил, хорошо ли снимается с креплений на самоходе тяжелый длинный нож с расширенным лезвием на конце, повесил через плечо чехол для трехзарядного ружья. Само ружье, завернутое в тряпки, было закопано рядом с передним колесом, и когда Брен вытащил его, зарядил и убрал в чехол за спину, дьявольские вопли мутантов раздавались уже гораздо ближе.

Но и монаху оставалось только оседлать свой четырехколесный самоход. Движок взревел не хуже самого громогласного мутанта и выбросил столб черного дыма. Брен дернул за рычаг, надежная машина с ревом вырвалась из песчаного плена. Окутанный столбом пыли, дыма и облаком разлетающегося песка, монах промчался мимо связанного мутанта, притормозив лишь для того, чтобы бросить ему на морду свой тяжелый плащ. Мутант снова попробовал заорать, но быстро затих: под плотной тканью, покрытой вараньей кожей, даже дышать было непросто.

Пригнувшись к рулю, Брен промчался вдоль подножия холмовейника, взлетел на пологий склон соседней высокой дюны и остановился, чтобы оценить ситуацию. В чадном дыму и клубах иловой пыли он был заметен, наверное, даже из Киева. Почти одновременно вершина холмовейника украсилась двумя дюжинами самых разных мутантов, своими уродствами похожих на страдальцев из дома последнего милосердия, что, однако, не мешало им активно двигаться и размахивать устрашающего вида оружием. Заметив одинокого монаха на самоходе, мутанты завопили на разные голоса и устремились вниз по склону, не обратив внимания на слабо подергивающийся темный монашеский плащ на песке.

Брен сунул руку за теплый ребристый радиатор, нащупал регулятор подачи топлива, повернул его, обеспечивая движку бензиновое питание на грани с обжорством, и схватился за рычаг скорости. Толпа мутантов уже почти спустилась со склона холмовейника. Раздались редкие выстрелы, вокруг засвистела картечь. Брен дернул за рычаг и отпустил педаль тормоза.

Со стороны могло показаться, что с вершины дюны выстрелил большой самопал. Машина плюнула огнем, окуталась огромным облаком дыма и рванула вперед, едва не сбросив водителя. Фонтан из песка и мелких камней из-под колес поднялся в небо, как после скважинного взрыва. Вцепившись в руль, Брен почти лежал на своем самоходе, несущемся вниз по склону дюны.

Вихрем преодолев расстояние до соседнего холма, образованного бетонной крошкой от развалившегося здесь некогда здания, Брен снова притормозил, спрыгнул на землю, неторопливо вытащил из чехла ружье и присел за самоходом, используя сиденье как упор для рук. Самодельная трехстволка била на три сотни шагов, а до появившихся на гребне дюны мутантов было не больше двух сотен.

Выбрав в качестве первой цели толстого мутанта в обрывках шкуры панцирника, Брен вознес короткую молитву, упер приклад, обитый мягкой шкуркой пылевого сурка, в плечо, опустил мушку чуть ниже пояса широкой фигуры, размахивающей двумя кривыми топорами, и потянул за спусковую петлю. Оглушительный выстрел и мощная отдача заставили монаха привычно поморщиться. На склоне дюны толстый мутант еще некоторое время по инерции бежал вперед, потом выронил оба топора, ощупал толстыми пальцами рваную дыру в груди, широко разинул рот и рухнул, обливаясь кровью.

Мутанты взвыли так, словно большая свинцовая пуля попала в грудь каждому из них. Рассыпанным горохом вразнобой зачастили ответные выстрелы. Дурные твари и в спокойном состоянии были стрелками никудышними, а на бегу да в ярости вряд ли сумели бы попасть даже в танкер. Но искушать судьбу не стоило.

Быстро сунув ружье в чехол, Брен прыгнул в седло самохода и дернул за рычаг. Четырехколесная машина с ревом устремилась на просторы Пустоши. Позади, с яростью потрясая оружием, мчались почти все мутанты, которых Брен накануне вечером разглядывал в лагере с вершины холмовейника. Добыча заглотила наживку и для этого даже не понадобилось использовать убитого заранее мутанта. Теперь главное было не дать монстрам отказаться от мысли о преследовании и мести. Для этого краник подачи топлива следовало прикрутить, а самому разыграть небольшой спектакль.

Заметив, что, поднимаясь на склон следующей дюны, самоходная повозка резко замедлила ход и дальше покатилась судорожными рывками, мутанты перестали вопить и двинулись по хорошо видимым следам колесной машины. Спрятать такие следы в пустыне невозможно. А любой неисправный транспорт рано или поздно остановится. И тогда его хозяину не уйти от погони.

Спрятавшись в яме, заполненной легким сухим илом, Брен отчетливо слышал возбужденные переговоры мутантов, когда те проходили мимо. Теперь им предстояло долго идти, прежде чем в самоходе закончится топливо и он остановится где-то посреди Пустоши. Мутанты осмотрят машину, поймут, что ехала она исключительно благодаря привязанному ремешком рычагу скорости, и рванут обратно, когда сообразят, что их просто обманули.

Подождав еще немного, Брен вылез из ямы, снял с лица тряпку-фильтр и осмотрелся. Солнце прошло половину пути от зенита до горизонта, и это давало надежду, что богомерзкие твари появятся вблизи своего лагеря ближе к ночи. Уставшие и злые. Теперь следовало позаботиться о том, чтобы там их ждала чрезвычайно теплая встреча.

Бурдюк с топливом Брен оставил в яме. Кое-какие инструменты и запас воды, предусмотрительно извлеченный из багажника под сиденьем, — тоже. Это все можно будет забрать потом, когда он пойдет по следам своего самохода, чтобы вернуться в Киев для доклада отцу Рубину. А вот ружье в чехле, патроны, однозарядный пистоль и тесак с расширенным на конце лезвием Брен взял с собой. Самым тяжелым предметом оказался мешок с порохом, но Брена не тяготил даже он. Ведь охотник на мутантов всегда должен быть во всеоружии.

К лагерю он подходил с подветренной стороны — у многих богомерзких тварей весьма острое обоняние. Сколько охранников могло остаться в лагере, он не знал. Но не особенно беспокоился на этот счет. Проведя четыре сезона в Пустоши, истребив больше трех сотен мутантов, Брен давно уверовал в то, что Всевышний оберегает его.

К удивлению Брена, лагерь оказался пуст. Немного побродив между примитивными тентами из шкур манисов, монах озабоченно осмотрелся. Обычно мутанты не бросали свои лагеря без охраны. Разве что единственный страж услышал пленника и отправился его освобождать. Брен зашагал в сторону холмовейника. Но уже через несколько шагов старая тряпка, что лежала поперек дороги, взлетела в воздух, а из-под нее на монаха бросился мелкий, худой, как скелет, но чрезвычайно проворный и цепкий мутант.

Только благодаря обостренным инстинктам Брен успел отпрянуть и развернуться боком. Он ударил мутанта левой рукой, а когда тот вцепился в нее, как паук в муху, правой рванул с пояса пистоль. В тот же миг откуда-то выскочила еще одна тварь и атаковала человека. Этот мутант, оказавшийся антропом, был на голову выше Брена и значительно шире в плечах. Поэтому монах не задумываясь разрядил пистоль ему в голову, а маленького мутанта со всей силы ударил о землю и навалился на него, пытаясь раздавить своей массой.

С тем же успехом он мог бы попытаться раздавить камень. Тем временем оставшийся практически без головы, но не потерявший подвижности здоровяк-антроп добежал до места схватки, споткнулся о Брена и свалился на него.

Монаху показалось, что на нем устроили шутливую борьбу два маниса. Из полураздавленной грудной клетки вышел весь воздух. Задыхаясь под огромной тушей мутанта, Брен с трудом ворочался, пытаясь столкнуть с себя агонизирующее тело. Когда в глазах у него уже потемнело, тело антропа резко изогнулось и, лягнув напоследок Брена по ребрам, сползло на песок.

С тяжелым хрипом Брен поднялся и только тогда обнаружил, что маленький мутант, которого он безуспешно пытался раздавить своим весом, лежит с неестественно вывернутой шеей. Похоже, в пылу борьбы с антропом он случайно сломал другому противнику позвонки.

Вознеся благодарственную молитву и накрыв тела мутантов первым попавшимся тентом из шкур, Брен отправился проведать своего пленника, который и стал причиной всех последних неприятностей.

Мутант лежал в той же позе, в которой Брен его оставил, отправившись за водой. Тяжелый монашеский плащ валялся рядом — основательно повозившись, пленник все-таки сумел от него избавиться. Увидев решительно шагающего монаха, он еще издалека принялся кричать.

— Ты, главное, не спеши! — вопил мутант. — Убивать в сердцах недостойно верного сына Ордена Чистоты! Послушай, я доскажу про крылья! Берем шкурки ползунов, натягиваем на рамку из костей и крепим к основе из проволоки…

Брен решительно перевернул пленника, сел на него и сунул нож под шейную оболочку из хрящей:

— Честное-пречестное слово, говоришь?

— А как же костер? — жалобно взвыл пленник. — Меня же на костре надо!

— Ничего, и так сойдет, — грубо ответил Брен.

— Погоди, я тебе не все сказал, — внезапно совсем другим, спокойным голосом произнес пленник. — Недалеко от нашего лагеря уже есть почти готовые крылья. Забирай их себе, только отпусти.

— Вот как? — удивился Брен. — И что мне с ними дальше делать?

— Я покажу. И если не побоишься, научу тебя ими пользоваться.

— Хорошо, — немного помолчав, кивнул Брен. — Но учти: это твой последний шанс.

— В нашем лагере были все необходимые материалы, кроме шкурок ползунов, — сказал мутант. — Каркас уже готов. Если шкурки найдем, прямо сегодня крылья будут готовы.

И он не обманул. Пока Брен разводил костер, поджаривал для себя вяленое мясо и рылся в немудреном скарбе, пленник ловко доплел каркас из проволоки и костей. Но прошло еще немало времени, прежде чем огромные крылья, обтянутые шкурками ползунов, были полностью закончены, а мутант устало растянулся на земле.

Солнце вплотную приблизилось к горизонту, готовясь превратиться в красный пылающий диск. Поднялся ветер. В скором времени могли появиться приятели пленника, весьма раздосадованные длинной дорогой.

— Готово? — деловито спросил Брен, небрежно помахивая тесаком.

— Готово, — тяжело просипел мутант. — Можно лететь.

— Ну так чего же ты ждешь? Давай, лети. — Брен демонстративно зарядил ружье. — Но не пытайся улететь совсем. Не получится.

— Мне нужен крутой склон, — решительно заявил мутант, поднимаясь с песка.

— Так вон же, чем плох старый холмовейник? — пожал плечами Брен. — Ты ведь оттуда собирался лететь на небо? Ну вот, бери свои крылья и тащи их туда. А я тем временем главное блюдо к ужину приготовлю.

Пока мутант тащил легкую, но неудобную для переноски конструкцию на вершину холмовейника, Брен забивал порохом и заплющивал на концах металлическую трубу, которую твари накануне приволокли из развалин, чудом не обнаружив там самоход Брена. Горючий шнур и большая куча нарубленной проволоки, оставшейся после изготовления крыльев, превратили трубу в настоящую бомбу. Теперь Брен не боялся встретиться хоть со всеми мутантами Пустоши, которые к ночи успеют добраться до холма. А ночью в Пустоши боятся бродить даже самые сильные из мутантов: мутафагам ведь все равно, насколько сильна и быстра их будущая добыча.

Пленник тем временем поднялся на вершину холмовейника, помахал оттуда Брену худой рукой, взялся за рукояти из проволоки и повернулся лицом по ветру. Немного постояв, словно в нерешительности, он вдруг устремился вперед, быстро перебирая длинными ногами по уходящему вниз склону. Брену уже начало казаться, что пленник сейчас добежит до подножия, но вдруг темные крылья рванули худое тело вверх, и, точно огромная птица, мутант оторвался от земли.

Восторженно охнув, Брен задрал голову да так и замер, не веря своим глазам. Нисколько не похожая на авиетку, сделанная из подручных материалов конструкция несла на себе живого пилота и с каждой секундой только набирала высоту. Сверху до Брена долетел ликующий вопль мутанта. Брен вполне разделял восторг пленника, поэтому не сразу сообразил, что мутант что-то кричит на своем наречии. А когда разобрал отдельные слова, быстро подбежал к яме, рядом с которой поставил самодельную бомбу, и принялся поджигать фитиль-переноску. Судя по всему, погоня возвращалась в лагерь, и пленник с высоты уже видел не только свою свободу, но и мучительную смерть Брена. Осталось помолиться, чтобы все мутанты, жаждущие встречи с подлым монахом, ворвались в лагерь одновременно.

Запалив фитиль, Брен слегка приподнялся над краем ямы и зашевелил губами, отдавая последние секунды искренней молитве.

* * *

Отец Рубин был удивлен, но старался не подавать вида.

— Так ты сам видел, как мутант летел по небу на самодельных крыльях? — снова спросил он, недоверчиво косясь на коленопреклоненного Брена.

— Да, отче, — смиренно ответил монах, не поднимая глаз. — Самоход с обломками этих крыльев стоит во дворе обители.

— А если бы мерзкое создание не ушибло взрывом и оно улетело по своим делам? — грозно нахмурился отец Рубин. — Ты проявил недопустимую беспечность! А виной всему твоя гордыня!

— Но я хотел как лучше, отче, — виновато пробормотал Брен. — Ведь если наши мастеровые смогут собрать такие крылья, мы гораздо быстрее изведем всех мутантов на много дней пути вокруг Киева. А может быть, даже и во всей Великой Пустоши!

— Замолчи! — вознегодовал отец Рубин. — Гордыня в каждом слове твоем!

— Но как же, отче? Вы же сами говорили в прошлый раз, что небо было даровано Всевышним людям, а после отнято за грехи. Все помыслы мои были устремлены к этой истине!

— Ты все неверно понял! — повысил голос отец Рубин. — Накладываю на тебя печать молчания! Десять дней не смей произносить ни звука! Молись и постись! И чтобы завтра же ноги твоей в обители не было! Отправляйся на восток! Вблизи поселка Колово, что принадлежит топливному клану, видели мутантов, раскладывающих обломки стекла на холмах. Надо проникнуть в их страшные замыслы, а после истребить всю нечисть, чтобы она в злобе своей на людей не кинулась. Тогда, быть может, Орден простит тебя.

— Да, отче, — виновато сказал Брен. — Повинуюсь и умолкаю.

Когда жрецы закрыли за монахом дверь, отец Рубин поднялся по тайной лесенке на скрытую в толще стены галерею, прошел темным переходом, освещенным лишь редкими факелами, в главное здание обители и, миновав анфиладу комнат, остановился в ожидании, когда о нем доложат. Впустили его быстро: судя по всему, сведения о сломанных крыльях, лежащих во дворе, уже поступили на самый верх.

Седой благообразный мужчина со строгим взглядом милостиво кивнул Рубину, приглашая начать доклад.

— Вы были правы, Владыко, — с глубоким почтением в голосе заговорил Рубин. — Мутанты продолжают добывать старые знания всеми способами. Не имея возможности одолеть людской род силой, они решили пойти грешными путями обретения знаний. Они их выкупают, выменивают, крадут, извлекают по крупицам из чужих голов, разыскивают мельчайшие следы в древних руинах. И постоянно пробуют сделать что-нибудь действующее на их основе. Хвала Всевышнему, таких охотников-одиночек, как монах Брен, у нас восемнадцать человек. И еще три дюжины готовятся выйти на первую охоту. Пусть мутанты и дальше идут своей дорогой, уводящей прямиком в ад. Это лишь будет означать, что скоро мощь Ордена возрастет многократно.

— Все в руках Господа нашего, — смиренно отозвался седовласый. — Я смотрел только что в окно на того охотника, что прибыл в обитель сегодня. Выйдя от тебя, он не выглядел умиротворенным, хотя и выполнил твое предыдущее задание. Ты все так же язвишь воинов пустыми обвинениями в тяжких грехах?

— Всё для пользы Ордена, Владыко, — низко поклонился отец Рубин. — Монах, сознающий свое вопиющее несовершенство, духовно готов к любым испытаниям. Чувство вины не давит на монаха-охотника неподъемным камнем, а несет его подобно могучим крылам над ущельями обид, соблазнов и душевных слабостей…

Виктор Ночкин. ВЛАСТЬ СТРАХА.

— Ну а он чё?

— Шарпан-то? Шарпан меня спрашивает: «А чего ты умеешь?» Стрелять, говорю, умею. А он: «Это мы сейчас проверим». И здоровому такому, который меня привел, говорит…

— Митяю.

— Ну да, Митяю говорит: «Дай ей ствол», — и кивает так по-особенному. А сам снова ко мне: где бывала, какие края знаешь? Я отвечаю: там-то и там-то, делаю вид, что не гляжу, как Митяй у меня за спиной свой револьвер разряжает. Револьвер такой здоровенный, патроны под заказ, видно, ему делают, а на поясе кармашки для патронов. Так я, пока он меня к Шарпану вел, парочку стянула. Вот он, значит, сует свой ствол разряженный, а Шарпан и командует: «Стреляй мне в лоб, прямо в середину. Если попадешь, не сдрейфишь, то беру тебя стрелком. Мне охранники всегда требуются». И скалится этак ласково. Я туда-сюда глазами, будто забоялась, а он и рад, Шарпан-то. Следит за моим взглядом, на руки не смотрит. — Йоля[3] вспомнила, как нарочно прикусила губу и шмыгала носом, будто вот-вот слезу пустит. Сейчас ей было весело рассказывать, а тогда сердце ёкало, конечно.

— Радостный человек Шарпан, любит пошутить, — вставил Киря.

— Так и я тоже радостная. Пока он веселился, я патрон-то и зарядила. Взвожу курок, он все радуется, и Митяй за спиной у меня тоже радуется. Дала им маленько порадоваться, потом револьвер поднимаю. Вроде боязно мне-то нацелю Шарпану в лобешник, то ствол отведу вбок… Потом — раз! — вскидываю над собой и ба-бах в потолок. А уж второй выстрел — точно в лоб, но патрона нет, щелкнул курок, и только. Вот тут-то самая смехота и началась. — Вспомнив смехоту, Йоля улыбнулась.

— Представляю, да… — глубокомысленно вздохнул Киря.

— Ага. Я стою, на меня с потолка труха сыпется, Шарпан сидит весь бледный, аж посинел маленько. Народ в двери ломится — как же так, у хозяина стрельба, не случилось ли чего? Митяй, тот грох на колени! «Разрядил, — бормочет, — чтоб меня некроз взял, разрядил!».

Киря тоже улыбнулся, растянув морщинистое запыленное лицо:

— Да, дела… Но работу тебе Шарпан все-таки дал.

— А как же. Чего бы я иначе с тобой тряслась на мотоциклетке на этой? Объяснила, откуда патрон у меня, Митяй уже с коленок встал, кармашки на ремне проверил, весь красный сделался. Но смолчал, хотя сильно на меня сердитый был. Я ему потом объяснила: не сердись, дядька Митяй, очень мне служба нужна, до зарезу надо пристроиться, скоро ж сезон дождей, никуда отсюда не денусь, мне бы переждать…

— Ну и ладно, — заключил Киря. — Вот и ты при деле, и мне веселее. Не то пришлось бы одному катить на прииск.

Киря был мужик спокойный, возраста немолодого и попутчик вполне подходящий. Одно в нем Йоле не очень нравилось — любил, чтобы ему что-то рассказывали, пока он мотоциклетку ведет. Даже не важно что, лишь бы орал кто-то над ухом сквозь рев мотора и лязг подвески. Эту историю, как ее Шарпан на службу принимал, Йоля уже в третий раз повторяла.

— Здесь поворот, — объявил Киря, — от караванной дороги уходим.

Мотоциклетка, рыча, запрыгала, выбираясь из накатанной колеи.

— А далеко еще?

— Да считай две трети пути отмахали. И самое опасное место уже проехали. Бандиты какие, они на караванную дорогу выходят. А здесь края безлюдные, безводные, и никаких тебе бандитов. Разве что орда мутантская нагрянет, так что ты по сторонам все же поглядывай.

— А зачем сюда мутантам? Что им тот прииск?

— Прииск им ни к чему, а ты поглядывай. Мало ли, какая беда. Ведь не прибыла цистерна вовремя, что-то там стряслось.

Прииск, при котором богатый торговец Шарпан устроил производство, лежал посреди безводной пустоши, где ни людей, ни зверья не водилось. Раз в две декады оттуда прибывала цистерна, но вот срок миновал, да еще декада сверх того, а доставщики не приехали. Шарпан отправил Кирю на мотоциклетке, чтобы выяснить причину. Это и стало первым заданием Йоли. Поручение спокойное, безопасное, с надежным проверенным попутчиком. Для начала в самый раз. И гонца сопровождать не помешает, и заодно Киря после расскажет, какова девчонка в работе. Шарпан хоть и любил изредка пошутить, но вопросы решал основательно, ничего не делал зря и привык одно с другим увязывать.

Старая дорога, которой пользовались торговцы, осталась позади, теперь мотоциклетка катила по равнине. Куда ни глянь — все плоское и желтое, пропеченное солнцем. Пока держались дороги, за мотоциклеткой вспухал пышный желтовато-серый хвост, теперь пыли стало поменьше. Йоля тряслась на сиденье, поглядывала по сторонам и изредка косилась на водителя. Крепко сбитый, плотный, загорелый Киря сгорбился, сжимая руль, и медленно цедил слова. Он все так делал — медленно, основательно, наверняка.

— Расскажи еще чего, — попросил он, — а то скучно едем. Вот, к примеру, как ты в первый раз человека пристрелила? Не холостым, а всерьез?

— Про это не люблю.

— А и зря. Ничего хорошего в таком нет, но если нужно, то приходится, и я своего первого, как сейчас, помню… Морду-то укутай, через дым поедем.

Мотоциклетка обогнула бугор, и впереди встали, как серые колонны, плотные струи пара. Равнина была покрыта озерцами грязи, источающими зловонные испарения. Киря натянул очки с чензировыми прокладками, плотно прилегающие к лицу, и прикрыл нос шарфом. Йоля прежде дивилась, зачем ему очки, сдвинутые на лоб, он же их ни разу не надел. И шарф, как у небохода. Теперь понятно, к чему эта справа. Девушка закутала лицо платком, но очков не имела, так что пришлось закрыть глаза — пар из горячих источников оказался едким и противным.

— Что ж ты не сказал, дядька?.. — прохрипела она в платок.

— Сейчас проедем, это недолго, — бросил Киря. — Пешему не пройти, а так можно. Вдыхай полегче, всего и делов… Эй, а чего это там? Ох ты ж…

Йоля глянула одним глазом — и тут же едкий пар выжал слезу. Она успела различить длинную цистерну, замершую перед холмом. Киря свернул ближе, объехал вокруг и затормозил. Поблизости гейзеров не было, и едкий пар лишь изредка налетал клубами. В этом сером тумане нечетко вырисовывалась цистерна на колесах, прицепленная к небольшому открытому мотофургону. Мотофургон въехал радиатором в склон холма, столкновение было не очень резким, и кабина не пострадала. Киря вытащил дробовик, покосился на Йолю — проверить подозрительное место было ее обязанностью, водитель должен оставаться на месте. Она спрыгнула на землю и медленно пошла вдоль цистерны, держа наготове «беретту». От разогретого на солнце бока цистерны в черных потеках исходило тепло. И ни звука, лишь ветер тихо шипит, перекатывая лохматые гроздья тумана.

Йоля добралась до мотофургона, сунулась в кабину — никого. Рулевое колесо залито багрово-черным, похоже, кровью. Но ни тела, ни снаряжения, ни клочка одежды. Она обернулась и махнула рукой. Мотоциклетка, фырча, подкатила ближе, Киря, привстав, заглянул в кабину поверх Йолиного плеча.

— Вот он, который не приехал в срок. А где ж Каравай?

— Кто?

— Водила мотофургона, Каравай… — Киря огляделся. — Слышь, девка, а что там на бугре, вон там?

Йоля утерла слезящиеся глаза и посмотрела, куда он указывал. Потом побежала к соседнему пригорку и вернулась с грязным растоптанным башмаком.

— Вроде у Каравая такие копыта были… — протянул Киря, тревожно озираясь. — Вот что, садись, да покатим отсюда. Нас на прииск отправили, вот туда и доберемся. После будет видно.

Йоля отлично понимала напарника. Вдвоем здесь слишком опасно, и непонятно, что произошло. Куда подевался водила, почему его башмак в трех десятках шагов валяется? Его это кровь на руле или чья? С прииска можно на мотоциклетке пару охранников привезти, вчетвером надежней.

На прииске добывали слоистый камень, который после варки и обработки превращался в некое подобие чензира. Может, это чензир и был, только плохой, низкого качества. «Чензир для бедных», — так сказал Киря, пока ехали по тракту. Небоходы его не покупают, потому что тяжелый и слишком легко плавится, вон из цистерны по пути расплескивался. Но Шарпан все же умел эту липкую дрянь продать, а инкерманские гетманы хотя и блюли свою монополию, но пока что к Шарпану ничего не имели, конкурент он для них не слишком опасный. К тому же гетманов недавно крепко побили под Херсон-Градом, им сейчас не до Шарпана…

Йоля взгромоздилась на сиденье, и Киря повел мотоциклетку вокруг холма, потом долина гейзеров осталась позади, а на горизонте синеватой глыбой встал горный кряж, где и располагался прииск. Там, по словам Кири, трудились с десяток рабочих да втрое больше рабов копали породу. При них восемь человек охраны.

Мотоциклетка въехала на фабричный двор и замерла. Побелевшие от солнца стены, примыкающие к скальным отрогам, дощатые пристройки, груды обломков, какие-то ржавые железяки, повсюду лужи застывшей черной массы… и тишина. Такая же странная тишина, как в долине с ядовитыми испарениями, где осталась цистерна. Там и здесь — предметы, принадлежащие человеку, совсем недавно бывшие в употреблении и заброшенные.

Киря заглушил мотор и огляделся.

— Куда это они все подевались? Здесь всегда грохот стоит, породу дробят, чензир в котлах бурлит, все шипит, пар и дым клубами…

Йоля потыкала ботинком застывшую черную лужу — твердо. Разлитый чензир схватился намертво, как камень. И только она собралась спросить Кирю, сколько времени нужно этой дряни, чтобы так высохнуть, как створка ворот, скрипнув, приоткрылась. Йоля пригнулась и вскинула ствол. Из тени выглянула небритая рожа.

— Киря, ты? Один?

— С девкой вот. Что у вас тут, Леван? — Обернувшись к Йоле, Киря шепнул: — Спрячь пистоль, это Леван, старший охраны здесь. Слышь, Леван, так что ж?..

Договорить он не успел — створки ворот качнулись, пропуская толпу. Больше десятка мужчин бросились к мотоциклетке. Они мчались, отталкивая друг друга, спотыкались, хватались за чужую одежду, чтобы не свалиться… хрипя, отпихивали вцепившиеся руки… Мигом окружили мотоциклетку, Йолю толкнули, так что она повалилась в засохший чензир, потеряла Кирю из виду и вконец растерялась. Что ей делать? Это же не бандиты, свои вроде? И не стреляют, не орут, ничего такого.

— Эй, ты чего? — выкрикнул в сутолоке Киря, Йоля услышала звуки ударов, хриплые возгласы, стон напарника.

Выстрелить она успела дважды, потом ее ударили по голове, в глазах потемнело. Она вцепилась в рукоять «беретты», которую рвали из рук, не удержала, получила еще несколько крепких пинков… Затарахтел мотор мотоциклетки, звук удалялся, вслед неслись проклятия.

Йоля села, вытирая кровь, сочащуюся из разбитой губы. Вокруг все плыло, фабричный двор перед ней раскачивался, в пыли и грязи ворочался избитый Киря, чуть поодаль лежал застреленный охранник. Остальные толпились вокруг Йоли, но не все. Левана не было, и еще одного или двух тоже. Она успела подумать, что хотя бы одного грохнула, и тут ее ухватили за руки, подняли, куда-то поволокли. Йоля не пыталась спрашивать, куда и зачем ее тянут — понятно было, что не ответят. Лица у рабочих и парней из фабричной охраны были словно окаменевшие, будто не люди вовсе, а истуканы. Глаза белые, неживые.

Йолю выволокли за угол, потянули вверх по пологому склону. Впереди, на перекате, она увидела столб с перекладиной. Туда и тащат. Волосы, смоченные потом и кровью, липли ко лбу, мешали смотреть, Йоля встряхивала головой, по пути ее пинали и подгоняли тычками, и липкие пряди снова закрывали глаза. Под столбом охранники остановились, и Йоля увидела, что с перекладины свешиваются окровавленные обрывки веревок, да и столб весь обильно заляпан багровыми брызгами. Ее левую руку вздернули к перекладине, стали обматывать веревкой. Йоля воспользовалась тем, что мучители отвлеклись, и резким рывком освободила правую, выдернула из спрятанных под ремнем ножен короткий клинок и пырнула мужика, который тянул вверх ее левую руку, потом врезала ботинком между ног тому, что вязал. Вырвавшись, она заметалась среди потных тел, растопыренных грязных ладоней и окаменевших невыразительных лиц. Никто не орал: «Стой!» или «Хватай ее!» Свалка проходила в молчании, охранники лишь сопели и отхаркивались. Даже тот, которого Йоля пырнула ножом, не стонал.

Перед ней вырос крупный парень, раскинул руки, пытаясь облапить, Йоля бросилась на землю, нырнула между широко расставленных ног и, скользя по каменистому склону, полоснула ножом по внутренней стороне ляжки охранника. Тут только раненый взвыл от боли. Йоля покатилась с гребня, увенчанного столбом, преследователи налетели на оседающего парня, который ныл и зажимал рану на ноге, взметнулась пыль, все смешалось…

Когда Йоля вскочила, преследователи были в десятке шагов позади. Она помчалась изо всех сил, перепрыгивая через камни и разлапистые колючие кусты. Фабричные неслись следом. Йоля обогнула здание цеха, слева от нее был фабричный двор, краем глаза она успела заметить, как Киря трясет головой и пытается встать. И тут из ворот хлынул поток людей в грязной, заляпанной подсохшим чензиром одежде. Эти не молчали — ревели во весь голос, размахивали кирками, топали, гремели железом. Йоля, уже оставив двор позади, сообразила, что у многих в этой толпе на ногах кандалы. Особо размышлять было некогда — преследовавшие ее охранники столкнулись с толпой рабов, хлопнул выстрел, другой, взлетел рев боли и ярости…

Пока шла потасовка, Йоля бежала прочь от фабрики. Неслась не разбирая дороги, влетела в узкое ущелье, позади уже топали и гремели цепями. Кто-то визгливо орал: «Сюда! Сюда, я видел!..» Йоля обернулась, под ногу подвернулся булыжник, и она, потеряв равновесие, рухнула в расселину. Выбираться было поздно, крики и топот раздавались чуть ли не над головой. Тогда она забралась как можно глубже, скорчилась, втиснулась в самую узкую щель между камнями и замерла. Кандалы брякали совсем рядом, взбунтовавшиеся рабы с прииска перекликались хриплыми голосами… Потом все стихло.

Йоля долго боялась не то что пошевелиться — даже дышать глубоко. Сидела на дне расселины, откуда и неба не видно, и слушала. Наконец она решилась и стала протискиваться наружу. Небо между изломанными краями лаза было уже не прозрачно-голубым, а густо-синим, солнце скрылось за скальными отрогами. Близилась ночь. Йоля еще немного посидела, прислушиваясь — не чихнет ли кто, не почешется ли? Но нет, никто, похоже, не дожидается над лазом. Она глубоко вдохнула и выкатилась из расселины. Крутанулась на месте, размахивая ножом… Предосторожности оказались лишними, никто не стерег ее убежище. В ущелье было тихо, верхушки каменистых гребней справа и слева все еще золотились в свете заходящего солнца, под ними лежала тень. А там, где сходились две невысокие каменные гряды, торчала верхушка холма, того самого, к которому ее приволокли фабричные охранники. Столб с перекладиной четко вырисовывался на фоне синих небес, на нем — бессильно обвисший человек. Йоля тяжело вздохнула и побрела вверх по пологому склону ущелья, туда, где сходились каменные горбы, а за перекатом высился холм с распятым.

Прежде чем пересечь распадок, она долго прислушивалась и принюхивалась — не стерегут ли? Без «беретты» Йоля чувствовала себя беспомощной и слабой, решительности заметно убавилось. Наконец она собралась с духом и, обогнув холм, поднялась по дальнему от фабрики склону. На вершину чуть ли не вползла — шла, согнувшись, укрываясь за столбом. Если со стороны построек кто смотрит, авось не приметит ее, мелкую. Добралась к вершине и присела позади столба. Распятый не шевелился и не издавал ни звука, как будто не слышал ее шагов. Йоля подождала немного и позвала:

— Дядька Киря… Дядька, ты живой?

Молчание. Йоля осторожно прокралась вокруг столба с неподвижным человеком. Киря обвис на окровавленных веревках, ноги разъехались в стороны, голова была опущена, глаза закрыты.

— Дядька! — чуть громче позвала Йоля. Потом еще повысила голос: — Дядька Киря! Ну дядька же! Отзовись, пень старый!

Ей только теперь стало по-настоящему страшно. Даже когда убегала от погони, даже когда корчилась в расселине — и тогда не трусила, как в этот миг. Тогда она считала, что осталась одна, и знала, что делать. А теперь… Только-только появилась надежда, что дядька живой, что он здесь, рядом, — и вот его снова нет, и снова она одна-одинешенька, и не на кого надеяться… Со страхом пришла злость, Йоля стала хлестать распятого по щекам, так что его голова замоталась из стороны в сторону.

Киря хрипло вздохнул, открыл глаза и уставился на нее:

— Ты? Сбежала, девка… — Его взгляд приобрел осмысленность. — Молодчина… Йоля, дочка, у тебя пистолет есть? Или нож хотя бы?

— Есть, а как же, — буркнула Йоля, злясь на себя за то, что струсила, и за то, что слишком сильно лупила раненого.

Она привстала на цыпочки и разрезала веревки, которыми были прикручены к доске запястья Кири. Он охнул и сполз по столбу.

— Вставай, дядька, укрыться нужно… и пить охота. Есть тут вода где?

Уже порядочно стемнело, и Йоля больше не опасалась, что ее разглядят снизу. Но и торчать на холме не было никакого резона. Киря неторопливо закатал рукав, открывая руку, оплетенную набухшими венами.

— Вот здесь ножом режь, — попросил он. — Этак вот полосни. И помру спокойно.

— Да ты рехнулся, старый! Вставай, дядька, бежим отсюда, пока никто не приметил, что тебя на месте нет!

— Дочка у меня замуж вышла о прошлом сезоне, дитё ждет. Ты найди их, слышишь, — бормотал Киря, — передай, что помнил их, помирал и про них думал…

— Не глупи, Киря! — Йоля едва не плакала от досады. Рехнулся ее напарник. — Вставай, да идем, пока темно, не видят нас!

— Не уйду я с тобой, девка, здесь помру. Ноги мне переломали, видишь…

Йоля опустила глаза — ноги Кири казались целыми, разве что брюки изодраны.

— Они, когда с охраной и работниками схватились, рабы-то, так и поубивали всех к некрозу, — медленно и тихо говорил Киря, — страх-то в рабе всегда живет, даже когда раб с цепи вырвется. Пока охрана за место на мотоциклетке билась между собой да пока тебя гоняли, эти, с прииска, цепи-то разломали. А со страху не могли остановиться, хотя им живыми бы лучше охранников сохранить. Но страх — он к жестокости толкает, известное дело. Охранники уже и шевелиться перестали, а их ломами и кирками по двору так и размазывали. Даже замутило меня, хотя, кажется, ко всякому привычен. Тут и про меня припомнили.

— Били сильно? — шмыгнув носом, спросила Йоля.

— Не били вовсе, а ноги переломали. Бурят, старшой у них, сказал: «Мы против тебя зла не имеем, а девка сбёгла, так мы это учиним, чтоб ты за ней не сбёг». Зло тут ни при чем, страха они передо мной не имели, потому и не били.

Йоля только вздохнула.

— Так что давай нож, — заключил дядька. — Вижу, тебе невмоготу меня резать, так я сам. Потом нож забирай и беги, скройся, а сюда больше не приходи.

— Нет, дядька. Не брошу я тебя, на себе уволоку или еще как, а не брошу! Вместе мы сюда прикатили, вместе и…

— Давай нож. — Киря уговаривал едва ли не ласково. — Давай нож, Йоля, не дури. И тебе, и мне лучше. Может, спрячешься где, переждешь. Шарпан теперь уже не разведчика, а отряд пришлет, уйдешь с ними.

— Вместе дождемся.

— Да ты пойми, времени не осталось, ночь уже, а она в темноте приходит и забирает живого. Если тебя здесь застанет — тебя заберет. Если я раньше сдохну — по округе искать будет живых. Тебе лучше подальше отсюда оказаться, пока она…

— Да кто она-то?

— А некроз ее знает, кто… Тварь. Приходит и берет одного живого. — Киря хотя и рассудил, что ему лучше вены порезать, а на самом деле хватался за возможность еще хоть немного поговорить, оттянуть последний миг, потому и толковал обстоятельно, медленно. — Первым, видно, Каравая подстерегла, утащила, потому кровь была в мотофургоне, а костей или шмоток не осталось… Потом повадилась сюда.

Пока Киря бормотал, Йоля вглядывалась в фабричное строение — там было темно. Рабы боялись, хоть и приготовили страху жертву на холме. Огня не зажигали, не показывались, и ни звука со стороны фабрики не доносилось.

— Когда меня сюда волокли и к столбу прикручивали, я кое-чего понял из их трепа. Страх это, тварь какая-то, пули ее не берут, шагов ее никто не слышит, следов после нее не остается. Чистый страх! Вот Леван и велел столб поставить здесь и на него живого человека каждую ночь вешать. Утром человека нет, веревки оборваны. Рабов Леван брал, многих так извел, вот они и озверели. Пока этому страху одного человека отдавали еженощно, остальных тварь не трогала… Эй, ты чего? Ай, ой! Больно, стой! Больно мне, ноги… Осторожно!

Йоля ухватила бормотавшего Кирю за воротник и поволокла с холма. Сначала дело шло бойко, волочить дядьку под уклон было не так уж тяжело, особенно после того как он заткнулся и лишь охал, когда покалеченные ноги ударялись о камень. Потом Йолины руки налились тяжестью, пальцы онемели и пот покатился по лицу. Девушке давно хотелось пить и казалось, что воды в ней не осталось вовсе, а тут — прямо потоки.

У подножия пригорка, где сходились образующие ущелье скальные гряды, все было сплошь засыпано обломками камня, и пришлось тянуть осторожно. Уже совсем стемнело, под скалами было черным-черно, Йоля не видела дороги, даже собственных рук, вцепившихся в Кирину куртку, не различала. Она держала путь к расселине, где укрывалась от погони. Тут над холмом темнота пошевелилась — вверху что-то двигалось. Но темнота, которая перемещалась над столбом с перекладиной, не имела ни очертаний, ни границ, ночное небо в том месте клубилось, уплотнялось и шуршало.

Киря, уже совсем раздумавший помирать, зашипел:

— Куда тянешь? Под скалу, под скалу давай, там темнее!

— Молчи, дядька, — прохрипела Йоля, смахнула рукавом пот и потянула из последних сил.

На миг она усомнилась, что сумеет отыскать расселину в такой темнотище, но тут камешки под ногой с шорохом сорвались в провал.

Над холмом разнесся скрипучий протяжный выдох — не крик, не голос, всего лишь дыхание твари, но это было еще страшней, чем любой рев и рычание. В скрипе черного неба не было злобы, одна тоска и равнодушие. Сгусток ночи устремился вниз по склону — точно к Йоле и Кире. Больше раздумывать было некогда, Йоля спихнула раненого в дыру, он взвыл, свалившись на покалеченные ноги, Йоля сунулась следом, но места было маловато для двоих. Киря, хоть и не крупный мужчина, все же куда массивнее тощей девчонки, к тому же его оглушила боль из-за падения.

Ночь неслась на Йолю, со свистом рассекая воздух, страх приближался, и она изо всех сил стала запихивать орущего от боли и ужаса Кирю, который так и не сообразил, что он должен теперь делать. Йоля развернулась в тесноте, стала задом толкать спутника глубже в дыру, тот прекратил орать и стал помогать, старательно протискиваясь между камнями вниз под уклон. Что-то заскрежетало по гравию над головами, в расселину пахнуло теплым затхлым духом. Киря, пыхтя, возился под Йолей, она упиралась ногами в стены и толкала спиной. Потом вдруг почувствовала Кирину руку на своей груди, взвизгнула и двинула дядьку локтем, тот охнул, но руку утянул.

— Ты чего, дядька?

— Тесно здесь… — виновато пробурчал он. — Не хотел я, само вышло, хватаюсь за что попало.

— Это не что попало… — сердито прошипела Йоля и осеклась.

Страх глядел на нее в просвет между камнями — глядел красноватым, слегка светящимся глазом. Вертикальный черный зрачок медленно двигался.

Беглецы замерли, не решаясь вдохнуть. Глаз исчез, и наполненная страхом тьма стала медленно просовываться в щель. Что-то твердое скрежетало по камням, приближаясь к Йоле. Она ударила каблуком, попала по твердому и округлому, но страх будто и не заметил — так и лез все глубже, подбираясь к Йоле. Она старалась отползти, но безуспешно — Киря застрял, как пробка в бутылке, дальше ему было не продвинуться. Из твердого рыла, которое тянулось к Йолиным ногам, вырывались потоки гнилостной вони, в расселине враз стало жарко и душно. В груди Йоли все свернулось в холодный ком, страх парализовал и лишил воли. Не помня себя от ужаса, она завизжала:

— Дядька, дай закурить!

Киря нечленораздельно провыл, он уже был во власти страха и вряд ли понимал, что пищит девчонка, а если даже понял — не мог и рукой пошевелить. Йоля нащупала под собой полу его куртки, вытянула кисет и смятые бумажки. За время совместного путешествия она неплохо изучила карманы Кири, не для того чтобы стащить его убогие пожитки, а просто по привычке — чужие карманы влекли ее, эта тяга оказалась сильнее разума.

Трясущимися пальцами девушка свернула самокрутку, чиркнула колесиком зажигалки, быстро затянулась и выпустила струю дыма навстречу вонючему рылу, которое уже почти касалось ее башмаков. Рыло замерло. Йоля торопливо сделала новую затяжку, теснота между каменными стенами наполнилась дымом, Киря внизу заперхал. Темнота качнулась, пещерка словно вздрогнула, стены затряслись, отовсюду посыпались мелкие камешки. Страх рывком метнулся наружу, напоследок обдав Йолины башмаки струей вонючей слизи. Страх чихал! Над расселиной прокатился хриплый скрежещущий возглас, в щель снова пахнуло ветерком, но не зловонным смрадом, а сухим и чистым воздухом Пустоши. Скрежет громадных когтей, удаляющиеся громкие хлопки…

Йоля сползла с Кири, подобралась поближе к выходу на поверхность и затянулась в третий раз, теперь уже без спешки. Она почувствовала, как дрожат пальцы — едва смогла поднести самокрутку к губам. Выдохнула дым и щелчком выбросила окурок наружу. Красный огонек прочертил дугу в темноте.

Вообще-то Йоля не курила. Пробовала, бывало, но всякий раз было гадко. И почему ей в голову пришла эта спасительная мысль насчет курева? Со страху, конечно, и не такое придумаешь… Тут она вспомнила, как Киря ее за грудь хватал. Впору разозлиться, но в сравнении с пережитым страхом все чувства теперь казались мелкими, не стоящими внимания.

— Ты, дядька, ровно дитя малое. Тут такое чудище к нам лезет, а ты мамину титьку вроде ищешь.

Киря только вздохнул. Он за нынешний вечер успел столько раз распрощаться с жизнью, что теперь уже и сам не верил, что смерть обошла стороной. Послушал, как Йоля, шурша гравием, выбирается наружу. И подполз ближе. Наконец заговорил и он:

— Ты, девка, как опасность, так первой лезь. Тесно там, мне не пробраться дальше. Ну и вообще… пусть лучше меня эта тварь схватит.

— Никого она не схватит, дядька, — буркнула Йоля.

Если Киря и ответил, то она не расслышала — со стороны фабрики донесся протяжный душераздирающий скрежет. Потом грохот, оглушительный треск, сквозь который были едва слышны выстрелы. Ружья и пистолеты сперва хлопали часто, потом все реже и реже, грохот и треск тоже пошли на убыль. Зато ночь огласилась воплями ужаса и боли… Наконец все стихло. Беглецы прислушивались, стараясь догадаться, что творится на фабрике.

Грохнул одиночный выстрел — последний. Потом были слышны лишь скрежет и треск, тварь пробиралась среди фабричного оборудования, отыскивая людей. Нашла — человек отчаянно закричал и потом уже выл не смолкая. Захлопали крылья, в темном небе пронесся сгусток мрака, внутри которого кричал человек. Теплое и мокрое упало Йоле на лоб, скатилось по щеке, коснулось уголка рта, растеклось. Йоля ощутила привкус крови на губах. Села, обхватила колени руками и заплакала.

Когда начало светать, Йоля пошла к фабрике. Она совсем не боялась — тварь приходит ночью, вернее прилетает, потому и следов не остается. Фабричных Йоля тоже не опасалась, вряд ли кто-то пережил прошлую ночь. Страх уничтожил всех.

Посреди двора лежал человек с развороченной головой. Стараясь не глядеть на труп, Йоля подкралась к воротам, заглянула. Она искала воду, потому что умирала от жажды и едва могла соображать. В широком проходе между оборудованием пришлось то и дело переступать через обломки и разбросанный инструмент. Серый сумеречный свет лился сквозь громадную прореху в кровле, и все казалось серым в этом свете — сломанное оборудование, опрокинутые тележки, распростертые в неестественных позах тела… даже обильно разлитая кровь, и та казалась серой.

Йоля отыскала баклагу с водой и долго пила, после этого мысли немного прояснились. Теперь ей нужно было позаботиться об оружии. Нашлось немного — дробовик, горсть зарядов к нему да двуствольный «шершень» с парой патронов. Йоля старательно обыскала тела, рядом с которыми подобрала стволы, но больше ни единого патрона не смогла найти. То ли взбунтовавшиеся рабы успели расстрелять все, что было, то ли просто не знали, где охрана держала запас. Преодолевая тошноту, Йоля снова и снова обшаривала драную одежду мертвецов — тщетно. По чужим карманам лазить — дело знакомое, но она привыкла иметь дело с живыми людьми, а тут жутко изуродованные мертвецы. Тела были изломаны, раздавлены, одного тварь разодрала едва не пополам. Наконец Йоля не выдержала и выблевала все, что выпила. Потом отдышалась, собралась с силами и дошла до дальнего конца прохода, где над печью был устроен здоровенный котел для кипячения чензира. Здесь уже тел не было — люди прятались там, где тесно, куда ночному страху трудней добраться, но и так не спаслись. А тут — широкий проход, по которому подкатывали цистерну, чтобы заполнить ее из котла. Йоля подобрала кусок каната, привязала к тележке — в ней возили куски породы, — забросила в кузов скудную добычу, впряглась и покатила к выходу.

Когда она вернулась в ущелье, Киря курил.

— Дядька, тебе на ноги нужно палки привязать, чтобы срастались ровно. Давай займись сам, — деловито велела она. — Потом мы тебя в эту таратайку погрузим. В цех тебя свезу.

— На кой некроз это, дочка? — уныло спросил Киря. — В дыре нужно по ночам прятаться, пока отряд не приедет. А как появятся, так тикать с ними не медля. Ты бы лучше пожрать привезла, а?

Йоля молча глядела на него.

— Чего смотришь? — Киря смутился, опустил глаза и стал копаться в дощечках и мотках веревок, которые девушка собрала, чтобы сделать шины. — Или я не так сказал? Ты не серчай, что я тебе вроде как велю, хотя ты меня спасла и сама под смертью для этого ходишь… Не серчай, дочка, что я так говорю.

— Глупости ты говоришь, — буркнула она. — Эту тварь убить надо. А здесь прятаться нельзя, потому что из степи всякое зверье налезет, на запах мертвяков-то. От них в дыре не спрячемся.

— Как убить? — Киря опешил. — Рехнулась с перепугу, Йолька? Да она ж неубиваемая! Ты слыхала, как вчера по ней палили да из скольких стволов? А того прежде, думаешь, Леван с охранниками, они что? Просто так сдались? Я Левана знаю, он парень боевой, если его так разобрало, значит, была причина!

— Сам ты рехнулся, — мрачно отрезала Йоля. — Я эту тварь убью, и ты мне помогать станешь. А не хочешь, так я сама, но уж тогда тебя больше знать не хочу. Оставайся здесь гнить.

— Так она же, тварь эта…

— Тварь всегда убить можно. Сперва ты должен страх победить, а после и с тварью управимся. Бинтуй свои поршни да полезай в тележку. Ну?

Когда Йоля, пыхтя, вкатила тележку с Кирей в фабричный двор, дядька указал на мертвеца:

— Вон тот, с разбитой тыквой, видишь? Бурят, у рабов старший был. Переверни его.

Йоля, морщась и стараясь не глядеть на развороченный затылок, пошевелила мертвеца. Оказалось, что Бурят застрелился — сунул ствол карабина под челюсть и спустил курок, потому и рана такая. В его карманах были связка ключей и горсть патронов. Ключи Йоля повертела в руках и вопросительно глянула на Кирю.

— Это от цепей рабских, — пояснил он. — Бурят со своих кандалы снял, а ключи зачем-то себе оставил. Дай-ка карабин.

С оружием Киря почувствовал себя увереннее. Осмотрел трофей, зарядил и уже более бодрым голосом спросил:

— А теперь чего?

— А теперь ты мне поможешь печку в цеху раскочегарить. Там дрова сложены, совсем рядом, так что мне только пары развести, дальше уже проще пойдет.

Страх объявился, как и прошлой ночью, когда окончательно стемнело. Он пришел с шорохом и ветром, проникшим сквозь громадную дыру в кровле. Звезды, холодно светившиеся в небе, померкли, их заслонила черная тень твари. Йоля не слышала шороха крыльев и не ощутила поднятого ими ветра. Она стояла, широко расставив ноги и сжимая дробовик, перед раскаленной печью. По лицу и фигуре гуляли красные отблески пламени, над головой булькала и шипела в котле расплавленная смесь.

Когда сквозь разломанную крышу в цех заглянули два красноватых светящихся глаза, Йоля вскинула ствол и выстрелила. Тварь издала скрежещущий возглас и стала протискиваться в дыру. Йоля не трогалась с места и, старательно сдерживая дрожь пальцев, перезаряжала дробовик. Второй выстрел настиг тварь в падении. Она тяжело плюхнулась на пол, во все стороны полетели обломки задетых ею верстаков и ящиков. Йоля снова зарядила дробовик. Тварь двинулась к ней — черная, сливающаяся с тенью. Будто ночь проникла в цех и теперь направлялась к печи, чтобы задушить красные огни, дрожащие в топке.

Ночной хищник оставался бесформенным силуэтом, Йоля не могла разглядеть ни когтистых лап, ни сложенных крыльев, только покачивающийся сгусток мрака ростом втрое больше, чем она. Девушка выстрелила, целясь в громадные красные глаза. Тварь словно не заметила, все так же неторопливо надвигалась, под ее невидимыми в темноте лапищами хрустели обломки.

Вот красные бельма нависли над Йолей, в лицо пахнуло зловонием. Теперь из мрака проступила громадная пасть, усаженная длинными, острыми, как иглы, зубами, все красное, колеблющееся — на морде чудища играли отблески огня, бушующего в топке. Подступающая к девушке тварь словно вылуплялась из темноты, она обретала очертания, вступая в полосу тусклого света, расходящуюся от печи. Страх не спешил, перед ним была добыча, которой не уйти.

Йоля швырнула в пасть разряженный дробовик и, закричав: «Давай, дядька!» — откинулась назад, падая спиной в темноту. Свалилась в тележку, от этого толчка тележка пришла в движение и покатилась. Тварь сунулась следом, зубы с щелчком сошлись там, где только что находилась жертва, и тут котел с булькающей расплавленной массой накренился над ней. Скорчившийся позади печи Киря навалился на рычаг и привел поворотный механизм в движение. Тварь успела сделать еще один короткий шаг — и ей на голову, на шею, на спину, прикрытую сложенными крыльями, обрушился поток горячей вязкой жижи. Тварь, хрипя, метнулась, ударилась боком в печь, сооружение стало со скрежетом рушиться на нее. Киря пополз вдоль стены, изо всех сил перебирая руками. Голова с разинутой клыкастой пастью повернулась к нему, и тут ее припечатал свалившийся котел.

Йолина тележка ударилась в груду бочонков и встала, девушка поднялась и выстрелила из обоих стволов «шершня» в бесформенную дымящуюся массу, копошащуюся под обломками печи. Тварь вскинула голову, по которой стекали потоки чензира; котел, гремя, покатился по полу, выплескивая раскаленную смесь. Чудище слепо вломилось в остатки печи, топча рассыпавшиеся угли, ударилось в стену так, что гул пошел по всему цеху. Кусок стены исчез — тварь снесла его и устремилась в ночь, липкая жирная масса стекала с нее, шипела в раскаленных углях, источала смрадный дым…

Йоля обошла лужу дымящегося чензира, разглядела у стены Кирю.

— Ну что, дядька, живой?

Тот попытался ответить, но не смог выговорить ни слова, только зубы стучали.

— Живой, значит. Куда карабин-то дел? А то у меня ничего больше не осталось.

— Т-там уронил… — выдавил из себя Киря и проводил взглядом Йолю, которая пробиралась вдоль стены по обломкам разрушенной печи между лужами горячего чензира.

Она подобрала карабин, деловито вытерла ствол рукавом и направилась к пролому, оставленному чудищем.

— Стой! Куда? — К Кире мигом вернулся голос. — А как же я? Не ходи! Хоть до утра погоди!

С рассветом Йоля отправилась по черному следу разлившегося «чензира для бедных». Сперва шла вдоль широкой полосы вязкой грязи, потом сплошной слой сменился россыпью плоских круглых «блинов», в которых отпечатались когтистые лапы — страх пытался взлететь. В трех десятках шагов — новые следы в россыпи высыхающих черных лепешек. Тварь сумела убраться достаточно далеко, и Йоля уже стала размышлять, что гнало ее прочь. Страх боялся? Такой большой и сильный хищник… Он не должен трусить в схватке с маленькими и слабыми противниками.

Когда Йоля приблизилась на пол сотни шагов, тварь попыталась встать из топкой лужи, липкие жгуты засыхающего чензира потянулись за ней, истончаясь. Тварь снова рухнула. Йоля остановилась и подняла карабин. При свете восходящего солнца ночной страх не пугал до дрожи, но зверь выглядел жутко — концы распростертых крыльев разделяло не меньше сорока шагов; длинный хвост, слегка сплющенный с боков, гибкая шея. Все тело было покрыто панцирными пластинками. И голову, размером почти с Йолю, тоже защищала броня из плотно прилегающих костяных наростов. Глаза больше не светились, сейчас их прикрыла мутно-белая пленка. Йоля старательно прицелилась и выстрелила в глаз. Ничего не произошло. Дымчато-серая пластинка, закрывающая глазницу, оказалась достаточно прочной, чтобы отразить выпущенную с небольшого расстояния пулю. Тварь вскинула было башку, но подсыхающий чензир держал крепко.

Йоля, держась на порядочном расстоянии, обогнула широкую черную лужу с намертво прилипшей тварью и прикинула направление — страх знал, куда и зачем ему стремиться, она тоже хотела это выяснить. Идти пришлось порядочно, солнце уже подбиралось к зениту, когда впереди замаячили скалы. Гнездо твари находилось на невысоком уступе. Йоля вскарабкалась не без труда — страх устроился там, куда не добраться степным хищникам.

Прежде чем подойти к логову страха, Йоля долго сидела в тени, успокаивая дыхание, сбившееся, пока она взбиралась по крутому склону. Над головой то и дело раздавались сухой стук костей, шорох и скрипучие тихие голоса. Наконец она решила, что готова, и преодолела последний участок склона — уже довольно пологий. Гнездо на плоской вершине скалы было окружено массивными валунами, дно его устилал толстенный слой разломанных костей, перемешанных с пометом. Среди этого месива скалились человеческие черепа.

На гниющих обрывках мяса, клочьях пропитанной кровью ткани, обломках скорлупы и отбросах возились три детеныша. Каждый из маленьких страхов весил больше Йоли, но они были не опасны дня нее — медлительные, подслеповато моргающие, с крошечными вялыми крылышками. И панцирная чешуя на них пока еще не отвердела и не обрела прочность стальной брони.

Йоля молча стояла и наблюдала, как возятся в гнезде маленькие страхи, скрежещут костяной подстилкой, вырывают друг у друга наполовину обглоданную человеческую руку с уцелевшей кистью. Просто стояла и смотрела. Детеныши страха были жуткими — и трогательными, как любой малыш.

Один из них подполз к Йолиным ногам и неожиданно резко выбросил уродливую голову на длинной шее, пытаясь цапнуть ботинок. Йоля отдернула ногу и подняла карабин, целясь детенышу в голову.

Страх нужно убивать, пока он маленький, нельзя позволить ему вырасти и обрести власть.

Страх нужно убивать.

Лев Жаков. ДВОЙНАЯ СДЕЛКА.

1.

— Фонарь на башку прикрути, — велел Чак.

— Думатель на башку прикрути. — Инка постучала пальчиком по лбу. — Фонарь мне мешать будет.

— Я лучше знаю, малая, ты меня слушай! — возмутился Чак. — Сам сколько по таким норам ползал!

— Охолони, Чак, — сказал Георг, завязывая узел на животе девочки и проверяя его на крепость. — Фонарь большой, правда мешать будет.

— А как она увидит, есть ли там что дельное? Ты, железяка, свое дело делай, силу прикладывай, когда скажут, а думать и решать я буду!

Инка повесила помятый электрический фонарь на шею.

— Включу, когда надо будет, зачем батарею зазря тратить, — рассудительно сказала она. — Пошла уже. — И спустила ноги в узкую щель между камнями. Рыжие волосы перетягивала выцветшая косынка, брезентовый комбинезон сидел мешковато на маленькой фигурке. Штанины на лодыжках были перевязаны бечевкой, чтобы не задирались.

Киборг, карлик и девочка переговаривались у подножия невысокой каменистой гряды. Если верить старым картам, до Погибели ее не было, а стоял здесь какой-то поселок. Между валунами виднелись кое-где остатки кирпичной кладки, но большую часть то ли уничтожило за годы ветром и дождем, то ли засыпало. Чак ставил на второе.

Утреннее солнце уже припекало, хотя гряда еще хранила ночную прохладу. Невысоко над головами, зацепленный крюком за кусок арматуры, висел термоплан. Нагревшийся под жаркими лучами автобус-гондола поскрипывал, покачиваясь под разноцветным кулем.

Вокруг торчали валуны и скалы, между ними росла колючка, и это давало хоть какую-то тень. А дальше расстилалась раскаленная Пустошь: желтые пески и черные камни куда ни кинь взгляд, кое-где только разбавленные серыми кустами колючки. Сезон большого солнца еще не вошел в полную силу, но днем уже стоило спрятаться в укрытие и переждать зной.

Инка скользнула в щель. Послышался шорох, когда она стала протискиваться в уходящий под землю лаз, гибкая, как ящерка, и скрежет, когда фонарь зацепился за что-то. Чак вслушивался какое-то время, потом махнул ручкой и уселся на камнях. У его ног кольца веревки постепенно разматывались. Другой конец был обвязан вокруг пояса Георга, для страховки.

Долго Чак не высидел, принялся бегать кругами вокруг киборга, замирая каждый раз, как веревка останавливалась. Наконец она перестала разматываться, на камне остались всего две петли.

— Ну, чего? — не выдержал Чак. — Дура девка, знает же, что мы ждем!

— Успокойся, с ней все в порядке, — прогудел Георг, подбирая веревку.

— Как будто я об этой мелкоте беспокоюсь! — вскинулся карлик.

Веревка в руках киборга слабо вздрогнула раз и другой.

— Она на месте, — констатировал Георг.

— Сам вижу, балда железная! — отозвался Чак, потирая морщинистые ладошки. — Ну, есть на этот раз что-нибудь или мы опять впустую работали?

Но время шло, а новых сигналов не поступало. Георг в наглухо застегнутой куртке стоял под палящим солнцем, Чак то отсиживался в тени присыпанных песком валунов, то бегал кругами, беспрестанно ругаясь.

Тоненький голос долетел откуда-то сбоку. Сначала они не обратили внимания, но затем Чак поднял голову, прислушался.

— Что за писк? Слышишь?

— Оттуда идет, — покрутив головой, сказал Георг.

Чак уже бежал вдоль гряды. Он упал на колени возле камня, и песок посыпался в незаметное с расстояния даже вытянутой руки отверстие в почве. А если бы и увидел кто, решил бы, что это нора пыльного сурка.

Из норы донесся приглушенный возглас возмущения.

— Есть там что-нибудь? — крикнул Чак и приник ухом к отверстию.

— Пусть выбирается уже, солнце высоко. — Георг подошел ближе.

— Да погоди! — отмахнулся карлик.

Но больше никаких звуков из-под земли слышно не было. Чак бросился обратно к щели между камнями, за ним киборг, они принялись выбирать веревку. Скоро показалось измазанное желтой пылью довольное лицо Инки. Косынка ее сбилась, волосы растрепались, пальцы на руках были ободраны.

— Вот! — Она полезла в карман и предъявила подпрыгивавшему от нетерпения Чаку пистолет. Карлик схватил его с победным воплем.

— Ага, я знал, я знал! Я вам говорил! — Он выбежал из тени на солнце и покрутил оружие в руках. Смазка в кармане стерлась, на стволе и рукояти виднелась пара свежих вмятин. Чак любовно огладил пистолет.

— Еще что-то есть? — спросил Георг, ставя девочку на ноги и отряхивая ее.

Инка серьезно посмотрела на киборга снизу вверх:

— Там целый клад, дядя Георг. Но как его вытащить? Этот лаз такой кривой… и узкий… даже если один автомат привязать и тащить, он все равно застрянет. Я такой не протащу. А там еще есть такие… большие, многострельные…

— Пулеметы?! — обернулся Чак. — Чего ж ты молчишь? Тащи их сюда! Сколько?

— Инка говорит, не пролезут, — сказал киборг, задумчиво сгибая и разгибая механическую ладонь.

— Заставим! — Чак ткнул девочку пальцем в грудь. — Ну? Говори уже, болтливая наша, зачем ты испытываешь мое терпение, детеныш человека?

Инка развязывала веревку на поясе.

— Много там, — ответила она неторопливо. Голосок ее журчал, словно ручеек. Маленькое личико было безмятежным, суетливость карлика не производила на нее никакого впечатления. Она оставалась спокойной, будто не от мира сего. — Если все это продать, можно нефтяную вышку купить, я думаю.

— Думает она! — фыркнул Чак, но глаза его загорелись. — Думать я буду, ты рассказывай!

— Да у тебя думатель давно отвалился. Я видела: ты как раз в иллюминатор высунулся, а он у тебя отпал, вниз улетел и разбился о землю. Так что ты теперь без думателя. У меня есть одна идея, как достать всё…

— Врешь! — окрысился Чак. — Разрази меня геморрой, у вас, баб, думалка вовсе отсутствует! Еще когда вас создавали, прикрутить забыли!

— Ну, раз забыли, тогда сам и думай, как нам всё достать, — пожала плечами девочка. — Помнишь, откуда я вам кричала? Это там. Комнату, где оружие лежит, плитой накрыло. Лаз узкий, извилистый, через него большое оружие не протащить. А там несколько пулеметов и автоматы. И еще огнеметов пять штук.

— Так это легко! Ты, детеныш, кончай разговоры бесполезные разговаривать и лезь на термоплан, заводи двигатель! Сейчас мы ту плиту быстренько поднимем! Георг, не стой рот разинув, крюк отцепляй! Двигайся, железяка!

Инка вскарабкалась по свисающей от дверей автобуса-гондолы веревочной лестнице и скрылась в кабине. Двигатель чихнул, кашлянул и заработал. Георг взялся за якорный трос, а Чак рысью побежал к маленькому отверстию возле валуна и расчистил песок вокруг, ища, за что бы крюк зацепить.

Все получилось не так легко, как хотелось карлику. Вокруг отверстия действительно оказалась бетонная плита, о которой говорила Инка. Видимо, при падении плита немного треснула, бетон разрушался от ветра и дождей, так и образовалась дырка. Сначала Чак зацепил крюк за край отверстия, но когда заработала лебедка на термоплане, железное острие проскребло по крошащемуся бетону и повисло в воздухе, качаясь.

Затем Чак с помощью Георга расчистил большую часть плиты в поисках торчащей арматуры. Образовалась площадка два на два шага. Удалось обнаружить железное ухо — изогнутый металлический прут. Но он был впаян в плиту, так что карлик долго ковырял бетон вокруг петли, чтобы можно было просунуть крюк. Наконец его усилия увенчались успехом. Георг с силой вдвинул крюк в проделанное Чаком отверстие, и железка засела прочно.

— Давай, тяни! — заорал Чак, махая от возбуждения обеими руками.

Заработала лебедка, наматывая трос, двигатель взревел.

— Ага, тяни, детеныш, работай, вытягивай, там наши денежки! — Карлик пританцовывал на месте, глядя на туго натянутый трос, который гудел от напряжения.

— Чак, — позвал Георг.

— Настоящий клад, мы разбогатеем — а уж я-то как разбогатею! В первую очередь новую емкость для термоплана куплю. — Карлик начал загибать пальцы. — А то эта разноцветная ветошь в заплатках — посмешище всей Пустоши. Затем пушечку поставлю обязательно и пару пулеметов на бортах, чтобы от любых посягательств на мой «Каботажник» отбиться можно было…

— Чак! — повторил киборг громче.

— Чего тебе? — недовольно оглянулся карлик.

Георг механической рукой показывал на термоплан. Чак поднял голову.

«Каботажник», ревя двигателем, медленно опускался. Лебедка работала, кольца троса накручивались на катушку — но термоплан не взлетал, поднимая плиту, а наоборот. Гармошка двери сложилась, в проеме показалась по-прежнему безмятежная Инка. Посмотрев вниз, она развела руками.

— Глуши мотор, мотор глуши! — взвился Чак. — Топливо зазря расходуешь!

Инка исчезла. Рокот стих, трос остановился, «Каботажник» повис над головами. Тишина разлилась над горячей равниной, воздух над песком плавился, искажая очертания гряды.

— Завалило ее. — Георг расстегнул верхнюю пуговицу на куртке и покрутил головой. — Мы небольшую часть только видим, значит.

— Думаешь, поймал? — откликнулся Чак. — Нет, моя думалка работает с реактивной скоростью, и идей в ней завсегда целая туча! Это Инка глупая, а я всегда что-нибудь да изобрету. Эй, малая, динамит тащи, все, что в салоне лежит, все спускай! Сейчас мы эту плиту в песок распылим к мутафагам!

Георг покачал головой и поднял руку, останавливая высунувшуюся из-за дверцы Инку.

— Нельзя так сделать, — сказал он. — Я, еще когда поднять пытались, подозревал, а теперь уверился. — Прихрамывая, он подошел к краю расчищенной площадки, постучал по скале. — Плита явно под нее уходит. Если заряд положить, взрыв не только плиту, но и часть горы разрушит. И погребет твое оружие под камнями общим весом как сотня «Каботажников».

— Мое оружие?! — взвился Чак. — Как будто я для себя стараюсь, железяка бездушная! Вместе же одно дело делаем! «Каботажнику» новую емкость купим, пушечку поставим…

Георг сдержанно улыбнулся:

— Ты не меня уговаривай, а скалу. У нее основание больно ненадежное. Если там внутри пустота… Даже маленького взрыва будет достаточно, чтобы скала рухнула в эту сторону и все завалила.

— Еще чего придумай, думатель! — предложила сверху Инка.

— А ты, детеныш, молчи! Термопланом себе управляй и в дела умных людей не лезь, — огрызнулся разом погрустневший Чак. — Когда думалка отрастет, тогда и будешь старшим советы давать. И лестницу спускай, главный будет в кабине кумекать. Когда я за руль держусь, сразу думатель с пол-оборота заводится.

* * *

Карлик забрался в свое кресло, положил ручки на рулевое колесо и без оптимизма оглядел расстилавшуюся под «Каботажником» желтую равнину — песок и камни, редкие колючки. Слева тянулась скалистая гряда.

— А может… — бормотал Чак, озирая окрестности, как будто надеялся, что помощь придет оттуда. И тут же сам себя одергивал: — Нет, не сработает. Или?.. Нет, не получится. Эй! — вдруг заорал он так, что стоявшая рядом Инка подпрыгнула. — Что это вон там? Вон, видишь?!

— Чего орешь? — В кабину заглянул Георг.

— Чуть сердце через горло не выскочило, — с укоризной добавила Инка.

— Бинокль мне! — воскликнул Чак и сам схватил висящий перед ним на ремешке бинокль, жадно приник к окулярам. Георг с Инкой посмотрели в ту же сторону.

Там, дальше на юге, где скальная гряда рассыпалась на холмы и валуны, стоял обнесенный забором маленький поселок, состоящий преимущественно из палаток и навесов.

— Да это камнеломщики, — сказал Георг, ветошью протирая титановые ладони: он поднимал и закреплял якорь.

— А что у них там? Вон вроде рельсы торчит? Это то, о чем я думаю? — требовательно продолжал Чак.

— Подъемный кран, — кивнула Инка.

— Арендовать подъемный кран? — уставился на карлика Георг.

Чак потер руки и, поставив ноги на привязанные к педалям деревянные колодки, передвинул рычаг. Двигатель заурчал, «Каботажник» закачался. Карлик кинул быстрый взгляд в зеркало бокового обзора — на севере в облаке пыли появился небольшой отряд омеговцев.

2.

Поселок стоял рядом с выработкой — фанерная хижина хозяина, десяток палаток и стоянка для двух грузовых самоходов и двух легких сендеров. Все это было обнесено высоким забором из всякого хлама: железных листов, кусков старой кладки, автомобильных остовов, камней, досок — что удалось собрать.

Раскаленный воздух полнился стуком. Изможденные, оборванные люди в большой каменной чаше у основания гряды махали кайлами, ломая гранит. Четверо самых крепких на вид, понукаемые надсмотрщиком с палкой, крутили огромные рукояти крана, по двое на каждую, поднимая на поверхность каменные блоки. По периметру выработки ходили парни в полотняных рубахах и штанах, вооруженные самострелами и обрезами.

Миха Кожистый, хозяин поселка, сидел в фанерной хибаре и обедал. Это был рослый мужчина, красное полноватое лицо заросло черной бородой, которую он иногда подравнивал ножом. Из-под густых черных бровей выглядывали удивительно голубые глаза. Голова у него была абсолютно лысая. Миха хлебал горячую похлебку из котелка и то и дело прикладывался к фляге.

Стукнула, распахиваясь, дверь. В хибару, пригнувшись, вошел управляющий. Содрал с головы белый платок, вытер худое мокрое лицо.

— Еще один пал, хозяин, — коротко доложил он.

— Чего?! — Миха приподнялся, упираясь жирными руками в стол.

— А я что могу сделать? Жара, вот и мрут. Ты б им хоть воды выделил по глотку, глядишь и…

— Чего сказал-то, Влад, подумал? Вода в сезон солнца дороже золота. — Миха торопливо вытер руки о тряпицу, на которой лежал хлеб, и поднялся. — Ладно, идем разбираться.

Кран представлял собой решетчатую ферму, приваренную на широкой колесной платформе под небольшим углом. Для устойчивости ее подпирали несколько железных брусьев. В нижней части фермы был вал с катушкой, на которую наматывалась толстая веревка. Другой конец веревки был перекинут через блок в верхней части фермы. К катушке с каждой стороны крепилась длинная деревянная рукоять, за которую могли взяться двое.

Сейчас кран бездействовал. Солнце стояло в зените, небо было белым от зноя, земля потрескалась и неприятно хрустела под ногами. Двое рабов с одной стороны крана и один с другой сидели на платформе, опустив головы, рядом стоял надсмотрщик. Четвертый раб лежал возле платформы на боку, откинув одну руку, — видимо, как упал, так и не трогали. Работа по погрузке вырубленных блоков приостановилась, но унылый стук кайлами по-прежнему стоял над выработкой.

Миха подошел ближе, перешагнул через тело.

— Чего расселись?! — крикнул он, забираясь на платформу по приваренной возле кабины лесенке.

Кран был передвижной: в передней части платформы поставили кабину от самохода и двигатель. Ферма стояла под углом к тыльной части. Кран подгоняли задним ходом к выработке, и рабы крутили рукояти. Когда-то к катушке подходил механический привод и кран работал от двигателя, однако Миха велел переделать, чтобы дорогое топливо не жечь.

— А ну вертите дальше, работа стоит! Пошли, пошли, скоты ленивые! — Он пнул ближайшего раба, и тот медленно поднялся. — Шевелитесь! — заорал Миха, разозленный этой медлительностью, вытащил маузер. Ствол уперся в голову раба. Двое других угрюмо смотрели на хозяина с противоположной стороны платформы, отделенные от него фермой.

— Воды… — прохрипел один из них.

— Чего тебе?! Подумал, чего сказал?! — взбеленился Миха. — Вот тебе, а не воды! — Он быстро навел пистолет на просившего воды раба и выстрелил ему в голову.

Раб рухнул на платформу.

— Работать! — Миха стволом наотмашь ударил ближайшего раба по щеке. Тот схватился за рукоять с одной стороны, его напарник — с другой. Надсмотрщик под сердитым взглядом хозяина огрел раба по плечам.

Миха спрыгнул с платформы, подступил к Владу, который стоял, заложив руки за спину, и бесстрастно наблюдал за расправой:

— Найди еще двоих посильнее и поставь на кран.

Влад едва качнул головой:

— На ломке совсем доходяги уже… Ладно, поищу.

— Работу не прекращать! Трупаки гонзам скормить.

И тут у ворот с другой стороны поселка послышалось тявканье гонз. Миха с Владом разом повернулись туда. Они услышали сквозь несмолкаемый перестук окрик часового.

— Не прекращать! — Миха сжал кулак и сунул его под нос управляющему. — Иди за рабами, я разберусь.

* * *

Неожиданных гостей хозяин принимал в своей хибаре. Он с удивлением разглядывал их: высокого широкоплечего мужчину в наглухо застегнутой куртке с высоким воротом и в перчатках, от которого несло машинным маслом, и кривоногого карлика в кожаных шортах. Те в свою очередь разглядывали Миху, и не было на их лицах ни страха, ни подобострастия. Наконец хозяину каменоломни надоело, и он буркнул, обращаясь к мужчине:

— Ну? Чего приперлись?

Неожиданно первым заговорил карлик.

— Ты главный тут, большак?

— Чего? Кто? — удивился Миха, отводя взгляд от высокого. — Ты мне?

— А разве от вас тут еще кто-то есть? — Карлик завертел большой лысой головой и даже заглянул под стол.

— Я только, — продолжал удивляться Миха. — Я хозяин.

— Ну, то-то я смотрю, больше никого, — хмыкнул карлик. — В общем, понятно мне про тебя все, хозяин. Большаки — это вы, крупняки, я вас так называю. Что, догадаться трудно?

— Ну, — кивнул Миха, начиная раздражаться. Он взял из-за стола стул, поставил перед гостями и сел, закинув ногу на ногу. На нем были штаны из потертой кожи и кожаная жилетка на голом торсе. Было видно, что Миха неплохо питается и силой не обделен. — А дело-то в чем? Ты сказал — дело есть. Валяй выкладывай, времени-то у меня немного, за работой следить надо. А то так и мрут, скоты, так и мрут…

— Предложение у нас к тебе, — прогудел Георг.

— Сделку предлагаем заключить! — опять влез карлик. — Деловое то есть предложение, кумекаешь головой своей бородатой? Нам кран твой нужен, чтобы кое-что поднять, а мы за это с тобой поделимся вещами, которые тебе не без пользы будут.

— Чего сказал-то? — Миха почесал заросший подбородок.

— Ну ты быстро соображаешь! — деланно восхитился карлик. — На лету просто схватываешь, мыслитель.

— Подумал, чего сказал? — нахмурился Миха. — Кран взять хотите, я понял. Ну и чего? Мне с того какая выгода? Откуда вы вообще здесь взялись?

— Заплатим мы тебе, — сказал карлик. — Ты тут небось не очень много зарабатываешь, на дробилке своей?

— Не так много, чтобы кран чужакам под честное слово отдавать.

Дверь открылась, вошел Влад, встал у стенки, привалившись к ней плечом. Чак обернулся и окинул управляющего быстрым цепким взглядом. Георг даже не пошевелился, стоял, как пришел, заложив руки за спину.

— Да я же говорю: мы заплатим! От же скородумный ты у нас, хозяин! В накладке не останешься. Сколько ты хочешь за аренду своего драндулета? На день чтобы взять… нет, на два? Чтобы туда-сюда успеть обернуться тоже. Себя не обидь, но и о людях подумай, грабительскую цену не назначай, я тебе не казначей Киевского Храма, а лицо частное, обычный доставщик.

Миха зевнул, привставая со стула. Он уже собирался подать Владу знак, чтоб выкинул обоих вон, но тут Георг добавил:

— Оружием платим.

Влад опустил сложенные на груди руки, у Михи блеснули глаза.

— Чего? — переспросил он.

Карлик замахал руками, но высокий продолжил:

— Мы нашли оружие, со времен Погибели лежит. Завалило его, надо раскопать. Часть клада вам за работу отдадим.

Чак схватился за голову. Миха с Владом подались вперед, жадно слушая.

— Ну и где место-то?

— Так вы согласны?

Чак подпрыгнул, привлекая внимание:

— Погодьте, большаки, нам с напарником надо переговорить. Обсудить кое-что… — И он выскочил за дверь. Следом, помедлив, вышел Георг.

Миха с Владом переглянулись.

Чак оттащил киборга от фанерной хибары на несколько шагов, в сторону пустых палаток, и зашипел:

— Ты зачем им про оружие сказал, железяка бездумная?! Их можно было просто нанять!

Георг достал из кармана ветошь и протер мокрый лоб — в хибаре было душно.

— Ты же сам собирался им сказать. И потом, они отказались считай, вон хозяин зевал уже. Похоже, ты с виду не очень платежеспособный.

— Я тебе!.. — Чак занес кулачок, но затем махнул рукой. — А, ладно, раз так обернулось, будем по первому плану действовать. Я уже все придумал. С севера небольшой отряд омеговцев движется. Они тоже наверняка захотят помочь нам с оружием. Ты приведешь камнетесов, вы поднимете оружие. Я омеговцев как раз приведу. Они передерутся, и клад только нам достанется!

Солнце перевалило за полдень, жара стояла почти нестерпимая, еще несколько дней — и в это время уже нельзя будет в Пустоши находиться, придется в укрытии пережидать самые горячие часы.

Георг покачал головой:

— Нехороший план, Чак. Недобрый.

— Вот железяка глупая! А ты чего хотел? Наоборот, хороший план, добрый! Они ж рабовладельцы. Палатки у них колючей проволокой обнесены, чтоб рабы не сбежали. Если их перебьют, это ж сколько людей разом освободится? Да нам еще спасибо скажут! К тому же они все равно с нами делиться не будут, ты лицо этого главного их видел? Глаза — как две руки, всё загребают. Так что, действуем?

Помедлив немного, Георг кивнул. Чак потер морщинистые ладошки:

— Значит, я сейчас к Инке, все ей обскажу и до омеговцев побегу. Ты этих подгоняй, чтобы раньше к месту подъехали, до темноты чтобы все успеть.

Дверь хибары открылась, выглянул Миха:

— Долго вы?

Георг направился к нему, а Чак побежал по каменистой тропке, ведущей к воротам.

— Согласны? — прогудел киборг, входя.

— По рукам, — сказал Миха. — А дружок твой короткий куда делся?

— Ушел подготовкой заниматься. Встретит нас в условленном месте.

Сделку скрепили рукопожатием, после которого Миха долго тряс рукой.

* * *

Омеговцы подходили с севера. Отряд состоял из грузового, обшитого броней грузовика на шести больших колесах и трех сендеров. Они явно спешили, машины шли на полном ходу, рыча двигателями и поднимая много пыли. Два сендера замыкали колонну, один ехал впереди и едва успел затормозить, когда наперерез ему выскочил карлик, всполошено размахивая руками.

— Стойте, стойте! — орал он тонким голосом. — Да стойте же! Дело есть!

Водила вывернул руль, машину занесло. Подняв тучу песка, сендер встал боком. Карлик отскочил и погрозил омеговцу кулачком. Следом встала вся колонна.

Из кабины грузовика выглянул молодой омеговец с волевым лицом.

— Что там?! — крикнул он.

Чак рысью побежал вдоль колонны, восклицая на ходу:

— Кто тут главный? Главный у вас кто?!

Волевой омеговец открыл дверцу и спрыгнул. В руке у него был пистолет, ствол уперся в голову подбежавшего карлика. Стрелок на багажнике первого сендера повернул в его сторону пулемет. Водитель и сидящий рядом второй воин поднялись и, выставив карабины, озирали окрестности.

— Ну-ну, а чего только пять стволов на меня? — спросил Чак. — Вы пушки еще наведите. И вон те пулеметы тоже. Давайте, давайте, цельтесь! Я же страшный такой.

На омеговца ирония карлика не произвела впечатления.

— Ничего, на всякий случай пусть держат тебя под прицелом.

Лейтенант был гладко выбрит, одет в черную форму, на рукаве серебряный шеврон, шлема нет, кудрявые каштановые волосы рассыпались по плечам. Вблизи Чак разглядел, что омеговец не так молод, как показалось вначале: в углах глаз уже наметились морщины, правую бровь пересекал старый рубец.

— Говори, зачем остановил. Я лейтенант Шифу, командир отряда. Если окажется, что причина ничтожна, лично с тебя шкуру сдеру.

— Вы в Арзамас?

— Попутчиков не берем. Это всё? — Шифу взвел курок, тот громко щелкнул.

— Да ты чего, большак, обидчивый такой? Я сделку хочу предложить выгодную. Транспорт у меня и свой есть, вот еще удумал, подвозить меня не надо, спасибо!

— Нам некогда, нас уже ждут в Арзамасе, спасибо за щедрое предложение, — издевательски протянул Шифу, поворачиваясь и берясь за дверцу.

— Да стойте же! — закричал Чак. — Там куча оружия! Автоматы есть!

Лейтенант быстро обернулся, подходящий от второго сендера усатый дядька с сержантскими знаками различия замер на миг, затем ускорил шаг. Омеговцы на первой машине как по команде повернулись к самоходу, излучая заинтересованность.

— Что тут, лейтенант? О чем этот еретик…

Чак перебил усатого:

— Послушайте, мы нашли склад оружия, до Погибели произведенного. Новенькое, целехонькое, в смазке еще. Надо помочь достать.

Сержант покачал головой, пышные усы качнулись в такт:

— Не выйдет, у нас задание, людей нельзя расходовать.

Но Чак заметил искорку в его светлых глазах.

— Никаких расходов! — заверил он. — Отбивать не придется, никто еще не знает про него, я только нашел.

— Зачем мы тебе тогда, если отбивать не надо? — настороженно спросил лейтенант Шифу. — Темнишь, коротконогий.

— Нужна грубая мужская сила, — пояснил Чак. — Понимаешь, умник? Склад завален, внутрь не проникнуть. Я-то пролез, я маленький, есть там лаз один. Но через него оружие не вытащить. Там и пулеметы есть, они вообще не пролезут в дырку ту. В общем, склад плитой да камнями придавило, поднять надо. Вы парни ловкие, сильные…

— Мы не грузчики, еретик! — Сержант встопорщил усы.

Шифу положил ладонь ему на плечо.

— Какое там оружие и сколько?

— Точно говорю, если продать его всё, нефтяную вышку можно запростяк закупить! Со всем оборудованием! На всех хватит и еще останется. Вам половину, мне половину, все честно. А то ж пропадет добро.

— Можно на обратной дороге, — с сомнением сказал сержант, подергивая себя за кончик уса. — Ждут нас, лейтенант.

— А если другой кто найдет? Место тут недалеко, за полдня доберетесь… какое там, меньше даже. Сами понимаете, небось тут и Арзамас рядом, и другие поселения в округе есть, вон там каменоломня и поселок их, камнетесов этих, фермы за грядой… Всякие шастают. Упустите шанс. Пока вы ездите туда-сюда, я других найду для подмоги-то. Как думаете, многие захотят, чтоб я с ними оружием поделился?

— Недалеко, говоришь? — Шифу с сержантом переглянулись. — И где же это?

— Так я вам и сказал! — Чак даже подскочил от возмущения. — Ты думатель-то включи! Я вам назову место, которое рядом, да не совсем там. В том месте и встретимся, оттуда я вас приведу к складу. А то если я вам скажу, так вы и без меня всё заберете, а я тоже свою долю хочу!

Лейтенант неопределенно дернул головой:

— И всё? Никаких условий?

Чак удивился:

— Какие условия? Вы помогаете вытащить, добычу делим пополам и расходимся.

— И ты не требуешь никаких гарантий? Ну, что я не убью тебя и не заберу всё себе? Что помешает мне сделать это?

— Честь омеговца?

Возникла секундная пауза, заминка. Шифу вглядывался в карлика, силясь понять, серьезно тот говорит или шутит. Наконец карлик сжалился и хихикнул. Лейтенант сдержанно усмехнулся, сержант улыбнулся в усы.

— Конечно, у меня есть гарантия, — сказал Чак. — Мой термоплан. Он будет на месте, и на нем есть оружие. Большое и разное. Пушечка есть, пулемет, другая пушечка, которая огнем плюется. Если вы затеете обман, термоплан с вами легко расправится, сверху-то. Карта у вас есть? Давайте я покажу вам место, но не само это, а немного рядом. Встретимся где условились.

Шифу поднял пистолет:

— Никуда ты не пойдешь, коротконогий.

— Чего это? — вскинулся Чак. — И пойду! Кто мне помешает, ты, что ли?

От сендеров подошли несколько солдат, окружили карлика, наставив на него карабины. Шифу пояснил:

— Останешься здесь. Чтобы не было никаких неожиданностей.

Чак покрутил головой, оглядывая нависшие над ним фигуры в черном.

— Эй, мы так не договаривались! Я вас тогда не поведу!

— Куда ты денешься, еретик? — ухмыльнулся сержант. Шифу повернулся к нему и распорядился:

— В самоход этого, приковать к решетке, чтоб не сбежал!

— Но мне надо… я должен все подготовить… — Карлик растерялся. Такого оборота он никак не ожидал. Тщательно составленный план отправлялся панцирному волку под хвост.

— Там, на месте, все и подготовишь, — кивнул лейтенант, запрыгивая на подножку самохода и садясь в кабину. — У меня тоже должен быть козырь. Если твой термоплан чудить начнет…

— Да не начнет, с чего бы! — чуть не плача, взвыл Чак.

Шифу захлопнул дверцу.

— Конечно не начнет, ведь у нас будешь ты. Если что, ты умрешь первым. — Он наклонился через дверцу и взглянул карлику прямо в глаза: — Шкуру лично спущу. Три шкуры!

3.

Чака впихнули в кузов самохода. Из кабины сюда вела дверь, узкий отсек был отделен от остального кузова железной перегородкой с решётчатым окошком. Здесь пахло нагретым металлом и мочой. Чак сел на пол и скрестил руки на груди, не прекращая возмущаться:

— Не, ну я дивлюсь на них, на большаков этих! С ними по-хорошему пытаешься договориться, а они тебя в каталажку сажают, как будто ты бандит какой или мутафаг даже!

Проскрежетали петли, дверь захлопнулась. Затем в окошко просунулась рука со сложенной, потрепанной на углах картой и донесся голос сержанта:

— Показывай куда ехать, еретик.

— А ты мне моей верой не тычь. Может, я в ней уже сам разочаровался, — огрызнулся Чак.

— Твое дело, — благодушно отозвался сержант. — Место покажь, куда ехать, и тогда уж сиди разбирайся, в кого ты веришь.

— Не покажу. — Чак насупился. План все глубже уходил мутафагу под хвост.

— Лады, так и передам лейтенанту, пусть сам с тобой говорит, ежели ты к тому времени не передумаешь. А я бы на твоем месте передумал, еретик. Знаешь, как нашего Шифу за глаза кличут? Шкуродером. Думаешь, он только грозится шкуру спустить? А нет, то на самом деле забава у него любимая. Он по мутантам больше спец, конечно, но иногда и еретиками не брезгует, ежели кто из монахов попросит. Лейтенант, видишь ли, чучела потом из этих шкур делает, любо ему на них смотреть. В Замке полдвора этими мутантными статуями забито, скоро ставить будет некуда. Так что смотри сам.

— Иди, жалуйся своему Шкуродеру, — желчно сказал Чак. Ему требовалось время подумать.

Послышались шаги, прогрохотала дверь между отсеками, и в тесной камере Чака стало тихо. Затем невидимая дверь снова открылась, в окошечке появилось недовольное лицо лейтенанта.

— Что за игру ты затеял, коротконогий?

— На себя посмотри! Вымахал с дерево, а думалку не развил. Я что, на тупого мутанта похож, помогать вам после того, как вы меня сюда засадили? Иди поцелуй панцирного волка, большак!

Лейтенант думал недолго.

— Я слышал, в Арзамасе за тебя награда назначена, карлик. Отвезу тебя туда и сдам местному управителю городскому.

— Мы с Разиным друзья, так и знай.

— Да только не он в городе главный. К тому же можно еще проще поступить — отдать тебя монахам. В городе есть отделение Храма, там будут рады еретика заполучить и на кресте своем распять.

Чак подскочил, замахал руками:

— Ладно, ладно, уговорил, кончай запугивать! Я и без карты скажу, куда рулить. Не пропадать же добру… Короче, посмотрите на гряду, которая слева тянется, увидите там две скалы особо выдающиеся, а между ними вроде ложбина небольшая. Все вместе на рога смахивает, увидите. Рулите туда. На подъезде к скалам холм такой есть, колючкой порос, там и остановитесь. Дальше я уже пальцем показывать буду, так что вам придется меня выпустить, дылды! Там я уже словами не смогу обсказать.

Лейтенант пронзительно посмотрел на него водянистыми глазами:

— Если там засада, я с тебя лично…

— Да понял я, понял, твой сержант рассказал уже про хобби твое замечательное!

— Вот и отлично.

Шифу перебрался в кабину. Загудели двигатели сендеров, тут же включился мотор самохода, и колонна омеговцев тронулась.

Чак улыбнулся. План еще удастся спасти. Эти большаки такие доверчивые! Засады, конечно, не будет, просто отряд сделает большой крюк, чтобы приехать вовремя, когда камнетесы уже всё достанут.

* * *

— За сколько вы собраться можете? — спросил Георг. — Надо поскорее выйти, чтобы на место прибыть и сделать все до темноты. Ехать недалеко, но у вас кран небыстрый, наверно. Да на сборы время надо, а солнце за зенит перевалило.

Хозяин каменоломни кивнул управляющему:

— Влад, скажи Борглу, чтоб самоход один вывел да кран завел.

Помощник отлип от стенки и вышел, ни слова не сказав. Миха сел обратно на стул, закинул ногу на ногу, лениво почесал кончик носа.

— Собраться-то дело нехитрое. Рабов в машину согнать, завестись да ехай себе. А ты скажи, парень, кто вы и откель будете с товарищем своим мелким? Двое вас?

— Чак доставщик, на термоплане летает, а я ему помогаю, пока работу не нашел. Хочу в клан какой-нибудь устроиться механиком, чтобы место было спокойное, тихое. — Георг в упор на Миху посмотрел: — Так собираетесь? Чак уж там готовит всё.

— Чего за термоплан еще такой? — насторожился Миха. — Чего готовит?

— Расчищает место, чтобы можно было сразу поднимать плиту, — сдержанно пояснил Георг. — А термоплан — это вроде дирижабля. Он у нас заместо базы и огневого прикрытия.

Миха нахмурился. Стукнула раскрывшаяся дверь. Пригнувшись, Влад шагнул через порог.

— Передал, — доложил он.

— Ну молодец, — буркнул Миха, вставая. Черные густые брови сошлись у переносицы, выдавая работу мысли.

Георг без страха смотрел на него, и по лицу его нельзя было сказать, о чем он думает. В хибаре было полутемно и душно, но киборг не расстегивал свою куртку, хотя на лбу выступили бисеринки пота.

— А теперича покажем гостю наш кран, — сказал Миха. — Пока ребята машины заводят, пока сборы эти всякие…

Каменистая тропка вела вдоль навесов, под которыми укрывались от солнца сменные охранники. Кто-то оружие чистил, кто-то в карты играл за длинным столом, один просто валялся на одеяле на земле, прикрыв лицо тряпкой. Палатки рабов были обнесены забором из колючей проволоки, привязанной к столбам. Георг, проходя мимо, окинул эту резервацию внимательным взглядом.

Выработка начиналась в нескольких десятках шагов от ограды поселка. Новые рабы едва справлялись с подъемом каменных глыб, рыжему надсмотрщику приходилось постоянно охаживать их палкой.

— Налягайте! — орал он. — Налягайте, говорю, а то счас!.. Клячи вонючие!

Рабы всем телом наваливались на рукояти, и все равно катушка вертелась очень медленно, с ужасающим скрипом. Хозяин с управляющим и Георг подошли к крану. Киборг заметил, что один из рабов — женщина. Еще молодая, но с изможденным, иссушенным лицом; из-под рваного платья торчали острые лопатки.

— А ну геть отседа! — велел Миха, забираясь на платформу, и жестом предложил Георгу тоже подняться.

После недолгого колебания киборг залез по лесенке. Надсмотрщик отогнал от ближайшей к Михе рукояти двоих рабов, и те — худой старик и пацан — прижались к кабине.

— Ну? Видел? — воскликнул Миха, хлопая ладонью по нагретой ферме. — Техника!

— Вижу, тут раньше привод был, от двигателя работал, — сказал Георг.

Влад тоже забрался на платформу, Миха подмигнул ему:

— Разбирается! Не врал, значит, что механик.

— Зачем мне вам врать?

— Молодец, молодец, так и надо, а чего, — улыбнулся Миха в бороду. — Попробовать не хочешь? Силушку проверить? Я вот один могу рукоять провернуть, а ты?

Георг бросил взгляд через плечо, затем прямо посмотрел на Миху:

— Детские у тебя уловки.

— Подумал, чего сказал?! — И без того красное Михино лицо побагровело. — Я тебе по-дружески предложил, а ты вон оно как повернул? А ну берись! Влад, давай!

Управляющий достал из деревянной кобуры на поясе маузер и ткнул Георга между лопаток.

— Слушай, чего хозяин скажет.

Миха снял с пояса рыжего надсмотрщика наручники.

— Берись! — подтолкнул киборга Влад.

Георг положил ладони в перчатках на рукоять. С другой стороны катушки женщина искоса посмотрела на него, и в уставших, покрасневших глазах мелькнула жалость. Потрескавшиеся губы шевельнулись, но она не издала ни звука. Миха защелкнул наручники на левой руке Георга и на рукояти. Затем приказал Владу:

— Отмени сборы, мы позже выступим. — И снова повернулся к Георгу: — Чего людей по большому солнцу гонять? — пояснил он. — Твой карлик себя умнее всех считает? Но у Михи свой план есть. И помни: вокруг мои ребята, и у каждого оружие. Без глупостей мне тут!

Он спрыгнул с платформы и вперевалку двинулся к хибаре. За ним поспешил Влад. Надсмотрщик неуверенно взмахнул палкой:

— Налягайте! — и опустил ее на плечи женщины. Между лопатками появился красный рубец.

— Хозяин, ты зачем это всё? — спросил Влад, догоняя Миху возле поселка. — Там же оружие… Ты же вроде решил всё…

Миха остановился, обратил к управляющему раскрасневшееся потное лицо:

— Потому! — Схватил его за грудки и притянул к себе. — Влад, мы же людьми будем! Вооружимся как следует, караваны грабить начнем. Банду сколотим! Зачем с карликом делиться? Он вроде чего-то подстроить хочет. Вот мы ему планы и спутаем. Ему надобно, чтоб мы пораньше приехали? А мы возьмем и попозже явимся! Провозимся до темноты, чтобы вытащить успели, а поделить — нет. Уговоримся утра ждать. А ночью карлика убьем, дирижамбелем завладеем, и все оружие наше будет! А этот пусть так у крана и работает. Ты понял? Людьми будем!

* * *

Инка лежала на скале, глядя в бинокль. Она видела, как Чака впихнули в самоход, как навесили на дверь засов и большой замок. Колонна тронулась, увозя малого.

Девочка вскочила, повесила бинокль на шею. Что теперь делать? Чак должен был вернуться сюда, но его забрали омеговцы. Изменился общий план или нет? Она повернулась в сторону камнеломного поселка, подкрутила бинокль. Что-то не заметно, чтобы оттуда кто-то выехал. А Чак обещал, что будет кран. Что случилось? И главное — делать-то что?! Инка в растерянности поскребла рыжую макушку. Куда вести термоплан?..

4.

Колонна остановилась, не доезжая до холма, и первый сендер, взревев мотором, взлетел на вершину. Там было чисто. Омеговцы осмотрелись, но все было действительно чисто, и водитель дал отмашку. Самоход и другие сендеры поползли вверх.

Когда дверь отперли, Чак постоял в проеме, жмурясь, опять привыкая к яркому свету. Солнце клонилось к горизонту, но жара не спала; кажется, даже усилилась. Каменистый холм был частично занесен песком, тут и там росла колючка, достигая порой двух метров в высоту. Острые листья растения пожелтели от зноя.

— Вылазь, — велел сержант.

Чак сел на пол самохода, поболтал ногами, разминая мышцы, затем спрыгнул. Потянулся и вразвалочку двинулся к валуну, на котором стоял лейтенант, озирая окрестности. По холму прохаживались настороженные бойцы с карабинами в руках.

Шифу протянул руку, но карлик, фыркнув, забрался на камень сам. Сердце его тревожно стучало. Камнетесы должны быть уже на месте или подходить, омеговцы их заметят, начнутся вопросы… Конечно, Чак уже придумал, что ответить, да тут и отвечать нечего, он небрежно скажет: «Эти? Вон их выработка. Они все время тут шастают. Как бы на склад не наткнулись — вдруг мою метку разберут?».

Карлик был глубоко разочарован: камнетесов на месте не оказалось. И на подходе тоже он ничего похожего на кран не разглядел. Вроде вдали пылит что-то, да то, может, манис дикий бежит или волк шальной, одурев от жары, выскочил на равнину днем. Даже если это камнетесы, они не успеют прибыть раньше омеговцев и оружие достать. Мутафага под хвост этим большакам, ни в чем нельзя на них положиться! Как теперь быть? Омеговцев надо задержать, на сколько-непонятно… И как? Этот Шкуродер прямо-таки подплясывает от нетерпения.

— Куда смотришь? — Шифу уставился в том же направлении.

— Смотрю, что не на тот холм заехали, — буркнул Чак.

— Ты сам сказал…

— Я сказал — рулите в сторону «рогов»! А вы куда забрели, будто не солдаты вы, а стадо буренок большеглазых? Вон на тот холм надо было! — Чак ткнул вправо.

— Вот «рога», — нахмурясь, указал вперед лейтенант.

— Какие ж это рога, дылда? Это рогатина какая-то! Вон туда надо было направление держать!

Подошедший сержант постучал себя пальцем по лбу:

— Какие ж это рога, башка твоя пустая? На сиськи больше похоже.

Чак фыркнул:

— Сами виноваты, нечего было меня запирать в этом вашем отхожем месте. Если б обошлись со мной по-человечески, в кабину бы пустили, раз уж приперло вам меня с собой тащить, я б вам сразу все показал. А теперь объезжать надо. Давайте на тот холм, там уже близко.

— Сядешь на первый сендер, — решил лейтенант, спрыгивая с камня. Глаза его недобро блеснули, ладонь словно невзначай погладила рукоять узкого кинжала, висящего на поясе.

Чак невольно поежился. Кажется, на этот раз он действительно влип. Может, сбежать, пока не поздно?

Но из сендера не сбежишь. Его воткнули рядом с пулеметчиком на багажник, и Чак шкурой чувствовал взгляд лейтенанта, сверлящий ему спину между лопатками. А шкуру свою Чак любил даже больше думалки и старался лишних отметин на ней не допускать без крайней на то необходимости…

Со следующего холма, где остановилась колонна, обзор был хуже. Высящаяся слева гряда заслонила далекий поселок и подходы к нему, и было непонятно, вышли ли камнетесы. Или у них что-то случилось и они решили не ходить? Или хозяин их, этот неприятный бородач, на карлика с его байками наплевал и просто пополнил ряды своих рабов еще одним — сильным и выносливым киборгом?

Шифу стоял за спиной, и это очень нервировало Чака. Надо было срочно принимать решение, но ситуация изменилась, и не в лучшую сторону. У Чака больше не было козыря в рукаве. Оставался один выход: пока камнетесы не подошли, как-то поднять оружие силами омеговцев. А когда подойдут камнетесы и начнется заварушка — Чак под шумок сбежит, найдет Инку и Георга. Дылды поубивают друг друга, и клад достанется Чаку.

Ну что же, все складывается! Карлик повеселел.

— Долго пялиться будешь? — холодно спросил Шифу. — У нас мало времени, коротконогий.

— А чего вы тормозите? — обернулся Чак. — Я смотрел, нет ли кого на заветном месте, не подобрался ли кто, пока вы по холмам кружили, как девки, в трех соснах заблудившиеся со своими козами! Поехали быстрей, я показывать буду. До темноты чтобы успеть.

— Уж успей, — буркнул лейтенант, шагая за побежавшим к сендеру карликом.

Чак сделал вид, что не услышал.

Колонна опять тронулась, и на этот раз карлик показывал самую короткую дорогу.

* * *

Место Чак запомнил хорошо: впадина в скалистой гряде, повсюду валяются крупные валуны, торчат отдельные скалы, между ними растет колючка. Кое-где можно с трудом распознать остатки поселения, стоявшего здесь до Погибели, — то кирпич под кустом валяется, то из песка раскрошившийся угол бетонной плиты высовывается. А ближе к скалам — небольшая площадка, с одной стороны засыпанная камнями.

— Тут? — спросил Шифу.

Сержант держал карлика на прицеле. Пришлось идти пешком последние две сотни шагов — машины сюда не могли проехать. То есть могли бы, да с той стороны должны были подкатить камнетесы, и Чак не хотел их отпугивать, поэтому повел омеговцев кругом, заставив бросить машины за скалами.

— Не сомневайся, большак, — проворчал карлик. Он поглядывал исподтишка вверх и по сторонам, напряженно вслушиваясь. Неужели Инка не догадается подвести термоплан? Где она, не могла же остаться в условленном месте! Конечно, он велел стоять там и ждать, но ведь малая наверняка видела, как его увозят, и поняла… Хотя что с девки взять? Она ж мелкая, глупая, испугалась, растерялась. А термоплан сейчас ох как пригодился бы! Если омеговцы решат, что карлик им больше не нужен, ничто не воспрепятствует им претворить решение в жизнь немедленно. И будет чучело Чака украшать двор Замка Омега, а тупая солдатня станет в него дротики метать…

Карлик встряхнулся, отгоняя навязчивое видение.

— Не похоже на склад, — заметил Шифу, озираясь.

Карлик топнул:

— Оружие там. Внизу.

— И как нам его достать? — скептически поинтересовался сержант, опуская карабин. — Эй, Курт!

Подошел молодой веснушчатый омеговец с последнего сендера.

— Возьми пистолет и держи возле башки нашего маленького еретика. Ни на шаг от него не отходи. Верней, никуда от себя не отпускай. Чтоб он был у нас на виду, ясно?

Молодой отсалютовал и достал оружие. Ствол ткнулся в затылок Чаку.

— Как ты собираешься достать его? — Шифу повернулся к карлику. Солнце остановилось где-то над грядой, и между скалами протянулись длинные тени.

— Я что, вправду один тут думать умею? Сами теперь кумекайте, соображалку подключайте. Я хотел к вашему приезду подготовить тут всё, разметку сделать, колышки вбить… Вы же и не пустили меня. Теперь я вас привел, вы и решайте всё. Вас полтора десятка здоровенных лбов, как-нибудь справитесь. — Карлик отвернулся, гневно фыркнув, сложил руки на груди. И тут же икнул, громко лязгнул зубами, чуть не откусив кончик языка, и беспомощно заболтал ногами в воздухе, повиснув в полуметре над землей.

Лицо Шифу оказалось перед его глазами, бледное от гнева.

— Ты мне надоел, коротконогий. Соблюдай субординацию, если хочешь жить. Еще один такой ответ — и твоя шкура украсит салон моего самохода. Поверь, мне будет приятно снять ее с тебя.

Прозрачные глаза словно прожгли дырку в мозгу Чака. Шифу отпустил его, не потрудившись поставить, и карлик свалился на твердую землю. Стоная и охая, он поднялся, потирая шею.

— Так бы и сказали, что намерения у вас серьезные, — пробурчал он. — Ох, колено! Локоть! Не обращайте внимания, я не жалуюсь, просто оплакиваю свои ушибы. Святой мутант, эти ребята умеют убеждать! Были бы кулаки, никакого думателя не надо…

Шифу бесстрастно смотрел на стенающего карлика, а сержант с другими омеговцами покатывался со смеху.

— Понял, еретик, что с лейтенантом шутки плохи? — утирая выступившие на глазах слезы, проговорил сержант.

— Иди сюда, показывай, что тут разгребать, — велел Шифу. — Отряд, куртки снять! Инструмент у тебя есть?

Чак не успел ответить. Донесся шум двигателя, и он шел не со стороны оставленных за скалами сендеров и самохода — с противоположной.

Шифу тоже услышал. Голова его едва заметно дернулась, рука метнулась к пистолету в кобуре. Сержант вскинул руку, и омеговцы быстро и практически бесшумно разобрали оружие. По знакам лейтенанта часть бойцов отступила к заросшим колючкой валунам. На площадке остались Чак с веснушчатым Куртом да Шифу с сержантом, имя которого так и осталось для Чака загадкой. Впрочем, карлику было не до имени улыбчивого усача, его вдруг охватил озноб. «Святой мутант, только не это! Только не камнетесы! — взмолился он про себя. — Они всё испортят!».

Гул двигателя усилился, стал громче, и на площадку из-за скал величественно выкатился самоход с броней на кабине, почти целиком закрывающей обзор водителю. Однако и в узкую щель сидевшие внутри разглядели омеговцев перед собой. Самоход остановился, двигатель заглох. Дверца с пассажирской стороны открылась, на землю соскочил дородный лысый бородач с обрезом. Ехавшие следом два сендера тоже встали, из них выпрыгнули несколько человек в кожаных куртках, выставили стволы. Омеговцы как один вскинули карабины к плечу, Шифу расстегнул кобуру.

— Подъемный кран, — процедил он. — Понятно.

* * *

— Это не то! — воскликнул Чак. — Это камнетесы, у них недалеко поселок, они вечно тут шляются…

Бородач с красным лицом медленно вышел вперед, выставив обрез.

— Так вот ты где, карлик! Приготовил нам теплую встречу?

Шифу посмотрел на Чака. Тот отчетливо представил первый надрез узким кинжалом. По спине проскользнула капля омерзительно холодного в этот жаркий вечер пота, прочертив вдоль позвоночника дорожку невольной дрожи.

— Так вот что ты задумал, умник, — сказал лейтенант. — Поднять оружие краном, затем натравить на работяг отряд омеговцев, и когда они друг друга перестреляют, забрать все себе? Поэтому ты послал нас не той дорогой вначале. Но ты просчитался, твои дружки опоздали. — Шифу достал пистолет.

Бородач перехватил обрез одной рукой, другой вытащил из-за спины маузер. Сержант и даже веснушчатый Курт навели на него карабины. Другие омеговцы держали под прицелом остальных камнетесов.

Шифу шагнул вперед, подняв пистолет стволом вверх:

— Карлик вас обманул!

— Чего сказал-то? — Михины пальцы на спусковых крючках напряглись.

— Как и нас, — добавил Шифу. — Он хотел, чтобы мы передрались и все оружие досталось ему.

— Вот гаденыш мелкий! — Миха сплюнул. Взгляд его перебегал с лейтенанта на сержанта и других омеговцев. Он видел торчащие из-за валуна стволы и понимал, что ему с наемниками не справиться. Их вроде и поменьше, но вдруг это не все? Да даже если и все, один омеговец двоих, а то и троих обычных парней стоит. — И чего таперича? Кусок-то жирный.

— Предлагаю договориться, — сказал Шифу. — Оружие делим пополам, карлика в расход.

Миха облизнул полные губы, но сомнения его были недолгими:

— Идет.

5.

Инка аж голову подняла и рот разинула, но тотчас вжалась обратно в камень. Она лежала на валуне над договаривающимися сторонами и в своем брезентовом комбинезоне, в запыленной косынке сливалась со скалой. Даже если бы кто-нибудь из камнеломщиков или омеговцев поднял голову, не заметил бы девочку.

Они сговариваются убить малого! И клад себе забрать! Инка завертела головой. Где же Георг? Электронный не позволит большакам обидеть Чака…

Девочка ахнула и тут же зажала себе рот обеими ладонями. Да вон же он, в плену у камнеломщиков, к подъемной махине крановой привязан! Наручниками прикован!

Что делать, что делать?! Мысли заметались, девочка огляделась. Внимание ее привлекла знакомая груда камней внизу. Инка кивнула сама себе, сползла с валуна и стала пробираться туда на пузе, загребая рукавами пыль.

* * *

Мутафага им в печень, они собираются расстрелять Чака! Георг напряг мышцы, пытаясь порвать наручники, которые были прицеплены к рукояти.

Миха не потрудился снять рабов с крана и обеспечить им хоть какое-то удобство во время поездки. Трое изможденных людей со скованными ногами и Георг так и остались на платформе. Рабы сидели, киборг стоял, держась одной рукой за деревянную ручку, другой — за обрешетину фермы. Еще нескольких человек кинули в кузов самохода — для земляных работ.

Вооруженные обрезами и самострелами, люди Михи спрыгивали с сендеров и осторожно двигались вперед, чтобы взять на мушку омеговцев. Сидевшая на другой стороне крановой стрелы женщина подползла к ферме, насколько позволяла цепь, и прижалась лицом к перекладинам.

— Послушай… — прошептала она. — Эй…

Киборг оглянулся.

— Смотри сюда, — тихо продолжила женщина. — Возьми, только незаметно. Я два месяца точила… Ты сильный, у тебя получится. Скорей, пока они не смотрят! — Она вытащила из лохмотьев треугольную железку, острый край которой был сточен почти до проволоки, и протянула ее киборгу между перекладинами.

Георг кинул быстрый взгляд через плечо, убеждаясь, что охранникам сейчас не до рабов, ладонью накрыл руку женщины. Железка перекочевала к нему.

За спиной у него начался разговор: лейтенант омеговцев и хозяин камнетесов обсуждали детали. Георг никогда не вскрывал наручники, но знал, как они устроены. Немного повозившись, он нашел загнутым концом проволоки фиксатор и отодвинул его. Наручники открылись. Не поворачиваясь, чтобы не привлечь внимание камнеломщиков, киборг аккуратно убрал наручники в карман куртки.

Женщина и двое других рабов, старик и пацан, жадно следили за каждым его движением.

— Беги! — выдохнула женщина. — Потом вернешься, ночью, поможешь нам.

Георг покачал головой.

— Сейчас мой побег заметят, — шепнул он. — Если бы они передрались, можно было бы, а так…

Женщина прислонилась лбом к стреле крана, плечи ее опустились.

* * *

Шифу и Миха сошлись в центре площадки и вполголоса начали обсуждать подробности. Чак быстро огляделся, прикидывая, нельзя ли куда слинять, пока командиры отвлеклись, а бойцы расслабились. Если рвануть к тому камню слева… Он напружинил ноги.

Тяжелая ладонь легла ему на плечо, ласковый голос сержанта прозвучал над головой:

— Сбежать решил, еретик? Ну-тка, Курт, держи его под прицелом. — Он ткнул локтем стоявшего рядом веснушчатого омеговца. — Ствол сюда переведи, говорю.

Молодой опять приставил карабин к затылку Чака. Карлик закатил глаза.

Наконец командиры обоих отрядов договорились, ударили по рукам.

— Кончаем карлика, — сказал Миха, делая шаг назад, к своим. — Иди к стенке, малый.

Однако лицо у него было кислое — похоже, результат дележа его не очень устраивал. Чак решил сыграть на этом. Шансы мизерные, но не попытаться было бы не в его духе.

Сержант толкнул Чака к скале у края площадки. Оба отряда вскинули оружие и направили на карлика. Шифу поднял руку:

— Подождите! Я претендую на шкуру карлика. Не надо его решетить. Хватит одной аккуратной дырочки. Сам ее сделаю.

Чак понял, что это последняя возможность, и небрежно обратился к Михе:

— Эй, большак, и ты еще надеешься потом с ним справиться?

— Подумал, чего сказал? — нахмурился хозяин каменоломни.

— Я всегда думаю, в отличие от вас, большаков. Мой думатель всегда со мной! — Чак постучал себя по лбу. — А вот ты попробуй пошевелить тем, что у тебя в башке осталось, если там вообще хоть что-нибудь когда-нибудь было, и сообрази, отдаст ли тебе лейтенант твою долю. У него людей почти столько же, и каждый стоит в бою твоих двоих.

— Кончай трепаться! — Шифу достал маузер. — Он просто пытается нас стравить в надежде спастись.

Миха с неприязнью посмотрел на лейтенанта:

— Уж больно спокоен он для смертника.

— Хорошо держится, — согласился Шифу, делая шаг в сторону карлика.

Чак сдвинулся от него к краю площадки. Теперь он стоял почти на том же месте, где и утром, когда разговаривал с находившейся внизу Инкой, — это стало ясно, когда пятка начала соскальзывать в отверстие, больше похожее на нору песчаного суслика.

— Я смерти не боюсь, если вы об этом, — заявил он. — Мне даже приятно будет сдохнуть, зная, что еще больший клад вам не достался.

Миха облизнул губы и бросил быстрый взгляд на омеговца.

— Блефует, — холодно пояснил тот, медленно надвигаясь на Чака.

— Нет, стой! А ежели правду брешет? Стой, говорю! — Миха навел обрез на лейтенанта. — Не трожь малого!

— Да врет он, чтобы шкуру спасти! — заорал, оборачиваясь, Шифу. — Ты хочешь разборки, бандит?! Давай! Посмотрим, чья возьмет!

Сержант неодобрительно покачал головой, но сделал знак бойцам. Омеговцы подняли опущенное было оружие, как и стоявшие напротив камнеломщики. Чак повертел головой, ища щель, в которую можно было бы быстро ввернуться. Он стоял на краю расчищенной им самим площадки, и до ближайших камней было шага четыре — большаковских, не Чаковых. Миха перевел ствол маузера на лейтенанта, но пистолет Шифу по-прежнему смотрел карлику в лоб.

Шифу сплюнул, показывая, как ему надоела эта разборка, и быстро двинулся к Чаку. Миха поднял оба ствола, но не стрелял: с другой стороны площадки в него целился из карабина сержант, ухмыляясь в усы. Понимая, что бежать глупо, Чак все же дернулся в сторону камней, но тут Шифу схватил его за шиворот. Маузер уперся карлику в висок.

— Одна аккуратная дырочка, — издевательски произнес Шифу. — Сделаю из тебя коврик, коротконогий.

Миха выругался. Чак зажмурился.

Что-то ткнулось ему в подошву.

— Отойди, малой! — тихо донеслось снизу.

Карлик посмотрел под ноги и увидел ползущий из норы ствол. Одного взгляда хватило, чтобы опознать его. Чак отпрыгнул, будто на него напала змея, толкнул Шифу. Тот повалился, карлик упал сверху. Железная трубка вылезла на всю длину, опустилась, из нее вырвалась длинная струя пламени.

Одежда на стоящих ближе людях загорелась. У Михи вспыхнула борода. Хозяин каменоломни отшатнулся, споткнулся о камень и упал на спину. В панике заколотил по подбородку ладонями, обжег руки, загреб горсть песка и растер по тлеющим волосам. Лицо, плечи, грудь опалило, кожаная одежда покоробилась. Миха на спине пополз под защиту платформы.

Камнеломщики и омеговцы бросились врассыпную, с руганью или воя от боли. Кто-то катался по земле, сбивая пламя. Один омеговец вломился в колючки, огонь с него перекинулся на сухой куст и побежал дальше. Струя пламени, громко гудя, двигалась полукругом, туда и обратно, длинный язык бил на десяток шагов. Загорелось еще несколько кустов колючки, образовав вокруг площадки огненный барьер. Омеговцы отступили за скалы, туша товарищей. Камнеломщики, прихлопывая загоревшиеся штаны, бежали под прикрытие валунов, кто-то упал в песок и быстро полз прочь. Один камнеломщик, чья полотняная одежда загорелась почти целиком, обезумев от страха, размахивал руками, затем упал и начал кататься по земле.

* * *

«Пора», — понял Георг.

— Лежите и не высовывайтесь, — велел он рабам.

От гудящей струи пламени их прикрывала кабина крана, но люди все равно попадали на пол и голов не поднимали. Сам он спрыгнул с платформы прямо на укрывшегося за колесом рыжего надсмотрщика. Тот пригнул голову и обеими руками сжимал деревянный приклад самострела. Георг попал ему каблуками крепких ботинок в плечо, детина выругался, выпустив оружие, и обернулся. Киборг одним ударом механической руки своротил рыжему челюсть, нагнулся за самострелом. Прятавшийся за камнем в нескольких шагах впереди охранник оглянулся, вскинул обрез, но Георг выстрелил первым. Охранник вскрикнул и выронил обрез, схватившись за плечо, из которого торчало оперение дротика.

— Сзади! — вскрикнула женщина.

Георг с разворота взмахнул самострелом как дубинкой. Тяжелый приклад врезался другому охраннику в подбородок, голова запрокинулась, камнеломщик ударился затылком о край платформы и сполз на землю.

Из-под платформы высунулся ствол маузера. Георг поднял ногу и резко опустил ее на держащую маузер руку, поросшую черным волосом. Пальцы разжались, выпуская оружие.

— Чего сделал?! — заорал снизу Миха. — Слазь!

Георг продолжал втаптывать ладонь бородача в землю, одновременно нагнулся и механической рукой вырвал обрез, который Миха попытался приставить к его ноге. Обрез он отдал женщине, та просунула руку сквозь решетку стрелы и дотянулась до приклада. Тусклые глаза ее сверкнули, она навела ствол на цель где-то сбоку от Георга. Киборг оглянулся: двое камнеломщиков, заходивших сзади, попятились.

Георг убрал ногу. Миха со стоном подобрал раздробленную ладонь другой рукой и отполз глубже под платформу. Выбрался из-под крана с другой стороны, кинул через плечо затравленный взгляд и побежал к стоящим в отдалении сендерам. Другие камнеломщики уже запрыгивали в машины и заводили мотор.

Вдруг стало тихо: смолк огнемет. Подобрав потерянный Михой маузер, Георг осторожно пошел в обход крана.

* * *

Когда гудение пламени стихло, Чак поднял голову. С другой стороны площадки, от крана, с маузером подходил Георг. Карлик встал, отряхнулся и, потирая ушибленное плечо, медленно двинулся к Георгу, оглядываясь. Шифу лежал неподвижно — падая, он ударился головой о камень. Вокруг площадки торчали черные кочерыжки, оставшиеся от кустов, земля была засыпана пеплом и угольками, песок местами спекся, образовав блестящую корку. Возле камней лежал обгорелый камнеломщик, из-за скал выглядывал сержант, усы у него стали черными и дымились. Других камнеломщиков не было видно, за краном слышался шум двигателя.

— Инка! — завопил карлик.

Ствол огнемета провалился, из норы донесся тоненький голосок:

— Отойдите!

Чак отскочил, махнул Георгу, чтобы не приближался. Земля возле скал взорвалась осколками бетона.

Дождь осколков и песка продолжался недолго. Когда пыль осела, Чак с Георгом увидели вместо небольшого отверстия неровную дыру. Плита по краям щетинилась осколками бетона и гнутой арматурой. Чак заглянул внутрь. По сдвинутым лесенкой деревянным ящикам карабкалась довольная Инка, на верхнем еще стояли баллоны огнемета, присыпанные серой пылью. Внизу виднелся пулемет с заправленной почти целой лентой.

— Пулемет доставайте, — велела она подошедшему киборгу.

Георг протянул девочке свободную руку, рывком поднял ее на поверхность и тут же оттащил от края: плита в этом месте шаталась, поскрипывала.

Пошевелился засыпанный осколками и пылью лейтенант омеговцев. Высунулась рука с пистолетом. Шифу встал, встряхнулся, как вылезший из воды пес. И наставил пистолет на девочку. Георг шагнул вперед, вскидывая маузер, но выстрелить не успел.

— А-а, разрази меня геморрой! — завопил Чак. Нагнув голову, он бросился на Шифу и боднул его в пах.

Лейтенант с глухим стоном согнулся пополам, схватившись за причинное место, сделал пару неверных шагов. Треснувшая от взрыва плита подломилась под ним, и Шифу с грохотом провалился в дыру. Чак с Инкой отскочили, затем, когда пыль рассеялась, осторожно подошли к краю.

— Готов, — сказал Чак, разглядывая лежащее на обломках тело. — А вот и наш приз! Теперь я его вижу. Песочком слегка присыпано, правда, но это уже мелочи. Ради этого стоило попасть в плен!

Из-за валунов начали выходить омеговцы, поднимая карабины и обрезы с самострелами. Георг сунул Чаку маузер, сам прыгнул в дыру и быстро вернулся, таща пулемет. Силы киборгу было не занимать, ленту уже вставила Инка. Он навел оружие на ощетинившихся стволами людей и громко заявил:

— Советую держаться подальше!

Чак подпрыгнул, размахивая маузером:

— Валите отсюда, большаки! Прежде Донная пустыня снова наполнится водой, чем вы сможете с Чаком справиться!

Из-за кабины крана выглядывали испуганные лица рабов, предоставленных самим себе.

— Ох, надо же их освободить, — вспомнил Георг. — Чак, займись, я прикрываю.

— Точно! Завести кран, подогнать и вытащить наконец это оружие, из-за которого я столько пережил!

* * *

Нагруженный оружием и людьми термоплан медленно взлетал. В салоне негромко переговаривались освобожденные рабы — Чак милостиво согласился подбросить их до поселка. Георг обещал им отнятое у охранников оружие и кое-что (с трудом отвоеванное у Чака) сверху, чтобы они освободили остальных и стали хозяевами каменоломни. Киборг считал, что так будет справедливо, а карлику было наплевать — он свое получил и был доволен.

Чак гордо сидел в кресле, положив одну ладонь на рулевое колесо, другую на рычаг; ноги покоились на привязанных к педалям колодках. Инка стояла рядом, глядя вперед.

В кабину вошел, вытирая руки ветошью, Георг.

— Я должен сказать тебе спасибо, Инка, — произнес он. — Ты нас спасла.

Девочка кивнула, принимая благодарность как должное.

— Вы бы сделали для меня то же самое, — сказала она.

— А ты, Чак?

— Чего сразу я? — вскинулся карлик. Но затем пробурчал, поворачиваясь к девочке: — Ладно-ладно, я и сам собирался это сделать. Я только одного не понимаю, как ты вообще додумалась туда залезть? Дура же девка!

Инка постучала пальцем по лбу:

— Потому как думалка не у одного тебя есть. Моя думалка еще и лучше твоей будет. У вас, у мужчин, вместо настоящего думателя планосоставитель стоит. Скрипучий такой, устаревшей модели. Один в плен к камнеломщикам попал, другой — к омеговцам… Вот и весь результат ваших планов. А ты, малой, когда-нибудь сам себя перехитришь, вот так вот.

Чак фыркнул, собираясь сказать в ответ какую-то гадость, но промолчал.

«Каботажник» медленно летел над Пустошью к полыхающему огнем закату.

Алексей Регин. СКАЗКА О ТОМ, КАК НЕВЕСТИН ПИРОГ ПОЯВИЛСЯ.

Давным-давно в захудалом поселке, который до Погибели славно именовался Рязанью, жил-был батрак Елик. Батраком он слыл исправным: никакой работы не чурался. То кукурузное поле поможет вспахать и засеять, то навоз за манисами уберет. Нанимали фермеры Елика регулярно, как только требовалось подсобить еще одной парой работящих рук, вот только платили ему мало, ибо все знали: батрак умом не обезображен и свое по праву лишний раз не стребует. Иными словами, был Елик у местных богатеев вроде местного дурачка, коим можно помыкать как хочется.

Вздумал однажды Елик жениться. И нет бы ему, дурню, обратить внимание на батрачку Зойку, которая давно уже ему глазки строила, — запал Елик на дочку фермера богатого, Федунию. Сколько ни объясняли отец с матерью, что не пара она ему, Елик по семейной убогой лачужке туда-сюда ходит, ручками машет, ножками топает и знай себе твердит одно: женюсь на Федунии, и всё тут.

И вот незадолго до десятого Праздника Зачинщика Прилепы пришел Елик к фермеру Гною просить руки его дочери. Гноем местные прозвали фермера за особый желтоватый оттенок белков. Шептались, что родился он на радиоактивных землях, оттого и глаза не человечьего вида, потому как мутантом Гной был. Но громко догадку эту никто не высказывал — дюже боялись все его громил. К тому же фермером Гной оказался ладным, всю Рязань снабжал продуктами, поэтому местные предпочитали не трезвонить о его происхождении. Не дай Создатель, Орден Чистоты про то прознает — распнут Гноя на кресте, а в Рязани голод от этого начнется.

Ну разве не дурень наш Елик после всего сказанного? Променять здоровую, крепкую, грудастую Зойку на чахлую, рахитичную дочь мутанта! Впрочем, оставим это на совести батрака, который в этом месте сказки как раз подходит к воротам богатой фермы.

Вотчина Гноя представляла собой укрепленный забором из щебня и ржавых остовов древних машин прямоугольник. По его углам и над центральными воротами, сваренными из листов железа, торчали деревянные дозорные вышки, в каждой — пулеметное гнездо с «гатлингом». Откуда, спрашивается, орденские пулеметы у простого, пусть и очень богатого фермера? Про то есть отдельная история, весьма занятная и любопытная, заслуживающая того, чтобы терпеливый читатель, да не поразит его некроз во веки веков, ненадолго отвлекся от судьбы главного героя.

Когда Гной был еще молодым, а его ферма только-только набирала торговые обороты, в сезон дождей случилось непредвиденное событие: мимо Рязани по Киевскому тракту проезжал караван самого Владыки Прилепы. Дорогу размыло, и потому пришлось путникам свернуть к ферме Гноя на постой. Хозяин поначалу не шибко обрадовался, когда посыльные ему о приближении Владыки поведали. Гной тотчас представил себя на кресте — вот он висит кулем, глаза его поклевывают вороны, а ступни гложут охочие до пока еще живого мяса панцирные волки. Однако, оправившись от первого шока, фермер смекнул, как извлечь из приезда незваных гостей выгоду.

Дело в том, что за несколько сезонов до этого Гной выходил истерзанного панцирными волками торговца с горы Крым. В благодарность за спасение купец подарил ему три бурдюка дорогого инкерманского бархата и забавную, но крайне бесполезную в хозяйстве штуковину древних — пластиковый прямоугольничек с серебристым куском металла внутри. Зачем древние делали этот самый пластик, каковой в огромных количествах можно найти на свалках, разбросанных по всей Пустоши, Гной никогда не понимал: уж больно мало, по его мнению, от пластика было толку. Но «хренульку», как он называл древний артефакт, все же не выкинул — дескать, будет проезжать через Рязань богатый коллекционер старинных вещей, так он ему штуковину и толкнет за приличное количество звонких монет киевской или московской чеканки. Но чтобы попытаться продать «хренульку» самому московскому Владыке — такого Гною раньше и в голову не приходило, страшно было до смерти — еще и вправду подвесит как распоследнего мутанта…

Владыка Прилепа был человеком ужасающим и внушающим уважение всем жителям Пустоши. Знающие люди говорили, что перстень у него есть волшебный, вроде как человек в шестеренке на нем изображен… Прикоснется Владыка перстнем этим к мутанту или просто к нищеброду какому, и в тот же миг отправится горемыка прямо к Создателю. А еще взгляд был у него странный: смотрит Владыка тебе прямо в глаза, и через это мысли твои читает самые сокровенные… В общем, переговоры с ним — особенно мутанту — вести было боязно. Хорошо если к Создателю сразу пошлет, а то еще будешь мучиться несколько дней, вися на деревяшке, пока солнце не спалит или мутафаги не пожрут.

Вот и снарядил для встречи дорогого гостя Гной подручного своего, Колдыбу, как две капли воды похожего на него (в дальнейшем при сделках с Орденом Чистоты Гной всегда будет пользоваться услугами Колдыбы, благо что за годы подручный погрузнеет и облысеет ровно так же, как его хозяин). Одно лишь Гноя в нем смущало: малость мозгами не вышел. Но для свидания с главой Ордена Чистоты это было как раз хорошо: вздумает Владыка просверлить голову Колдыбы своим тяжелым взглядом, а там одни бабы да жрачка, ничего лишнего.

Когда подручный был уже переодет и готов идти встречать Прилепу, Гной еще раз все взвесил — свой собственный страх и информацию о том, что Владыка слывет ревностным ценителем древних вещей, любые деньги за них отдаст, — и все же достал из резной шкатулки на столе пластиковый артефакт и отдал Колдыбе с напутственными словами: «Делай что хочешь, но чтоб Владыка купил эту хренульку, причем подороже, понял?».

Колдыба кивнул и поплелся к центральным воротам.

Начало встречи прошло удачно. Монахам, которые расположились лагерем подле фермы, люди Гноя принесли отменную еду. Самого же Владыку Прилепу и высокопоставленных членов Ордена пригласили в хозяйский дом на ужин, где подавали только самые лучшие яства. Гости порядком разомлели от трапезы, и только Прилепа оставался беспокойным, то и дело буравил лже-Гноя пронзительным взглядом, но всякий раз натыкался в его сознании лишь на очередную грудастую бабу. И совсем уж он пришел в бешенство, когда «хозяин» выудил из кармана своей бархатной рубашки древний предмет и изрек: «Эвона чиво у меня есть! Хошь купить?».

В любой другой ситуации Колдыба испытал бы действенное прикосновение отравленной иглы, хитроумно встроенной в перстень Владыки. Но только не сейчас, когда Прилепа увидел то, что он явно давно искал…

Владыка вскочил и, забыв обо всех правилах делового приличия — впрочем, Великому Прилепе это простительно, — стал расхаживать взад-вперед по столовой, многократно поминая Создателя, чью-то маму и неизвестного мутафага Озибаса. В конце концов он остановился, успокоился и ледяным тоном бросил двойнику Гноя: «Проси за эту вещь все что хочешь».

Некоторые спутники Владыки невольно поморщились от такого приступа неслыханной щедрости, а один, видимо заведующий орденской казной, в испуге схватился за сердце. Колдыба же и подавно растерялся, открыл рот, не зная, что и сказать. Но довольно быстро правильно все сообразил — даже в голове дураков иногда появляются весьма грамотные идеи, — сказал, что надо с жинкой посоветоваться, без ее слова — никуда. Сказал и побежал в комнату хозяина.

Гной неприлично долго для переговоров думал, размышляя, что бы такого попросить. В итоге поймал себя на мысли, что деньги деньгами, а огневая мощь у фермы пока слабая. На том и порешили, через Колдыбу опять же: Владыка получил свою древнюю «безделушку», а Орден в ответ подогнал фермеру крупную партию оружия, включая «гатлинги».

Однако пора вернуться к Елику, который остался у центральных ворот фермы.

Внутрь Елик прошел без особого труда: на ферме его все знали, потому как он часто приходил сюда в поисках сезонной работы. Гной жил в трехэтажном доме. Первый этаж, сохранившийся со времен Погибели, был каменным — там находился товарный склад фермера. Второй и третий были деревянной надстройкой: второй занимали кабинет хозяина и столовая, на третьем располагались жилые комнаты членов фермерской семьи. Если бы Елик умел читать и нашел древнюю книгу по истории, он бы понял, что именно в таких домах жили древние купцы.

Громила-охранник на входе в хозяйский дом сказал, что у Гноя важный гость, но дурак Елик их разговору явно не помешает, и поэтому впустил.

Гной сидел в столовой и пил харьковскую настойку в компании толстого, лоснящегося от жира человека. По клейму на куртке гостя можно было понять, что он из харьковских оружейников. Фермер и цеховик, наверное, обсуждали какую-то сделку: оба громко перебивали друг друга и размахивали руками.

Завидев Елика, Гной широко улыбнулся:

— А, привет! Извини, друг, работы для тебя пока нет. Но как только появится, я обязательно сообщу. Ты у нас работник сильный, надежный, твоя помощь всегда пригодится, если что.

Елик помялся пару секунд и наконец решился:

— Гной, я хочу взять в жены твою дочь Федунию.

Батрак ожидал чего угодно: пинка, от которого он вылетит за дверь, ствола «гатлинга», нацеленного прямо в лоб, свидания с панцирными волками… Но хозяин лишь по-доброму прищурился:

— Знаешь, Елик, ты мне всегда нравился, даже несмотря на то что дурак. Но видишь ли… бедный ты, не могу я бедному в жены свою дочь отдать. Да и к тому же обещал уже я ее соседу своему, фермеру Далмату. — Гной подумал малость и добавил: — Впрочем, если ты к Празднику Зачинщика Прилепы неожиданно станешь богаче Далмата, я, возможно, изменю свое решение. А пока ступай.

Расстроенный Елик вышел из хозяйского дома с горячим желанием напиться, потому как за несколько дней ему не разбогатеть — он это прекрасно понимал и своей дурной башкой.

Поздно вечером батрак вернулся в Рязань — ферма Гноя находилась на хуторе неподалеку от поселка — и зашел в кабак под названием «Разлом» пропить остаток денег от сезонной работы на Далмата.

Как и во все времена, кабак этот был местом шумным, людным, затхлым, с отравленным алкогольными парами воздухом. Двоих порядком набравшихся драчунов под руки вывели охранники, трое бродяг за столом беседовали за жизнь. Трактирные музыканты играли и пели заунывную песню с весьма странным припевом:

А у нас в Рязани ползуны с глазами, Их едят, а они глядят!

Но есть ползунов Елику сейчас совсем не хотелось. Хотелось скорее броситься в холмовейник, чтобы его самого ползуны пожрали, и дело с концом. И вдруг он услышал разговор, который круто изменил всю его жизнь.

За соседним столиком справа сидел мужчина средних лет плотного телосложения, с залихватски подкрученными усами — по виду крупный торговец — и заливал своему собеседнику, прыщавому юнцу с крючковатым носом, разные байки. О том, что лес растет чудесный возле его поселка, Луховиц, и что клюквы, крайне редкой и дорогой ягоды, там немерено. Он, мол, эту клюкву собирает и обменивает на Мосту на водяные арбузы.

Призадумался Елик: «Вот набрать бы мне этой клюквы, дать мамке, чтоб она пирог испекла дивно вкусный — уж она-то это умеет как никто! — и подарить Федунье. И чтоб Гной и гости его тоже попробовали и сказали, какой Елик молодец! Какой состоятельный женишок у фермерской дочки, раз из клюквы, которой в Рязани отродясь не было, такой чудный пирог сварганил!».

Подумал и решил для себя: «Поеду-ка я в Луховицы, найду этот лес, и пусть будет что будет». Решил — и задорно, почти бегом направился домой, а домом ему служила ржавая цистерна. Отец с матерью, конечно, принялись отговаривать сынка, мать без конца плакала, но что поделать, если чадо дурнем уродилось. Мать собрала ему в дорогу кукурузных лепешек, отец взял у соседа за пару медяков на время ездового маниса. И поутру поехал батрак на телеге, запряженной манисом, в Луховицы, что к северу от Рязани находились, как он понял из рассказа торговца, навстречу своей глупой мечте.

Елика, до того никогда не бывавшего за пределами рязанских ферм, Пустошь встретила тусклыми красками: серые унылые холмы с разбросанными на них остатками древних строений, серая голая земля под пронзительно скрипящими колесами телеги. По серому небу пролетела зловещая серая платформа. Что за диковинка эти платформы, никто толком не знал. Правда, один пьяный забулдыга в «Разломе» как-то поведал батраку, что это Ангелы, слуги Создателя, они летают по небу и карают нечестивцев. И все для них равны: что мутант дикий, что монах в рясе, что сам топливный король Гордий Инесс.

Серые краски окружающего ландшафта временами разбавлялись буровато-зелеными пятнами некроза, венца страданий постапокалиптического мира. Елик знал: кто войдет в них, навеки там и останется или, что еще хуже, превратится в симбионта, насмешку над родом людским.

Но вот за очередным холмом показались Луховицы. Увидев поселок, Елик помянул всех мутафагов подряд: Луховицы были развалинами, вряд ли обжитыми со времен Погибели. По спине батрака пробежал озноб, почудилось, будто сюда его привела какая-то неведомая колдовская сила. Однако вопреки своим страхам, Елик твердо решил продолжать путь.

Дома в Луховицах выглядели неприветливо: некоторые из них, хоть и смотрелись более или менее целыми, покосились от времени или вросли в землю, остальные же были полуразрушенными. Если бы Елик умел читать, он бы знал, что на стене красного кирпичного двухэтажного строения по левую руку от заросшей пустотными травами дороги выскоблено: «Человечество никогда не умрет!».

Засмотревшись на разруху, батрак не заметил человекоподобного мутанта, который засел в чудом сохранившейся, не сгнившей деревянной колокольне, в том месте, где раньше звенели колокола, обломки которых сейчас можно было найти неподалеку. С грозным рыком мутант швырнул копье, сделанное из железной арматурины, в чужака. Копье, по счастью, угодило не в Елика, а в глаз манису. Ящер захрипел и повалился набок вместе с телегой.

Елик резво выбрался из-под телеги и со всех ног побежал от выскочившего за ним из колокольни мутанта с огромным тесаком. Спасительный лес, да-да, тот самый лес, которым хвастался заезжий торговец, был рядом на пригорке, но мутант неумолимо настигал батрака. Вдруг он споткнулся о каменюку и упал, что дало Елику выиграть время и добежать до кромки леса. Мутант почему-то его преследовать не стал…

Долго блуждал упрямый батрак в поисках клюквы по густой чаще. Уже совсем стемнело, вдалеке завыли панцирные волки, а где-то в окрестных кустах заверещал редкий и страшный мутафаг вдвое крупнее панцирников, в Пустоши именуемый люберецкой рысью (впервые подобную тварь встретил и убил в своем курятнике один люберецкий кормилец). Подумал было Елик, что конец ему пришел, заберет рысь его душонку, а косточки разбросает по лесу, как вдруг из кустов…

Из кустов вышел древний-предревний старик в тонком белом халате с топорщащейся бородой, и рысь внезапно замолкла. Елику стало не по себе, по коже пробежали мурашки. «Уж лучше бы рысь…» — подумал он.

Однако старик, вопреки его опасениям, оказался довольно милым и добродушным, а звали его Берендеем. По дороге к своему уютному деревянному домику в лесной глуши, где батрака уже ждал ужин, Берендей рассказывал байки и забавные легенды из жизни Пустоши.

Дом старика на удивление был заполнен множеством диковинных древних вещей. Больше всего Елику запомнилась коробочка с быстро и постоянно меняющимися на ней цифрами. Берендей объяснил, что это чудо — часы электронные, до Погибели люди по ним время отмеряли. Хотел было батрак и о других загадочных предметах расспросить, да не успел — старик заговорил вкрадчиво и лукаво:

— Знаю я, Елик, о беде твоей и помогу чем смогу, потому как любишь ты ее сильно, да и она тебя любит, а любящие сердца должны быть вместе.

С этими словами Берендей открыл шкафчик, достал оттуда мешочек, где, к неописуемому восторгу и благодарности Елика лежали ягоды клюквы, и протянул батраку:

— Сделай как хотел: отдай матери, пусть она пирог испечет. И запомни главное: ягоды эти волшебные, кто ради любви или помощи близкому человеку их ищет, тому они счастье приносят. Но кто ради наживы за ними будет гнаться — пропадет тот лютою смертушкой… Всё, прощай, батрак!

И очутился Елик с мешочком клюквы в руках посреди Рязани.

* * *

Половину ягод пришлось отдать соседу за погибшего маниса, из другой же половины матушка испекла пирог. В назначенный день пришел Елик к Гною и преподнес пирог клюквенный Федунии. Попробовали тот пирог и сама Федуния, и отец ее, и гости его дорогие, и все остались довольны отменным угощением, и все принялись нахваливать батрака.

Подошел к Елику Гной, хлопнул его по плечу и воскликнул:

— Свадьбе быть!

Даже Далмат не противился решению фермера, отшутился лишь — мол, какой шустрый парень попался, самого Далмата обскакал, невесту у него из-под носа увел.

И сыграли молодые памятную на всю Рязань свадьбу, и стали они жить в хозяйском доме душа в душу. А слава о «невестином пироге» разнеслась по всей Пустоши, и с тех пор каждый уважающий себя жених стремился подарить суженой именно его.

Только Гной ходил хмурый, как туча. Не давал ему покоя вопрос: где же батрак нищий столько ягод раздобыл?

Не один сезон прошел, и не два, и даже не десять. Обитатели фермеры привыкли, что бывший батрак ими командовать стал, уважали как большого человека. Уважал его и Гной, но все-таки уж больно сильно хотелось фермеру еще богаче стать.

У Елика и Федунии народились дети — не мутанты, здоровые, крепкие ребятишки. И все вроде было хорошо, вот только Гной на старости лет совсем умом тронулся и думал лишь о клюкве проклятой. Как только ни пытался он секрет у зятя выведать: расспрашивал вежливо и учтиво, сулил оружие древнее и мощное, что в подвале у него хранится, подарить, на пьяную голову и болтливый язык во время совместных посиделок за харьковской настойкой норовил разузнать — не получалось ничего. Упорно хранил Елик секрет Берендея.

В конце концов не выдержал полусумасшедший фермер и решился на гнусное преступление. Приказал он своим громилам руки Елику заломить и к нему привести. Били они все вместе бывшего батрака нещадно, и пришлось Елику согласиться показать место, где ягоды растут.

И снарядился к Луховицам караван большой: Гной, сыновья его Дрын и Алтын, фермер Далмат, знакомый уже харьковский оружейник. Много было сендеров, охраны с карабинами. Доехали они до того чудесного леса, вот только домика Берендея Елик так и не нашел, зато взору путников неожиданно открылась поляна, на которой клюква росла в изобилии.

Набросились караванщики, как стая катранов, на эту поляну, стали кустики топтать, ягоду рвать — кто в мешки, а кто себе в рот. И внезапно начали они превращаться в мутафагов неведомых. Все тут смешалось: волчьи пасти, свиные рыла, манисовы раздвоенные языки…

Потом поляна пропала, да и сам лес куда-то исчез. Остались лишь некрозное пятно и караванщики в нем, в исступлении царапающие себе лица от неописуемой боли.

— Ползуна мне в зад… — пробормотал Елик.

Вернулся он в Рязань и сделался полноправным хозяином фермы Гноя, и со временем стал все больше его напоминать: появились мозги, хитрость, пузо и лысина. А ежели недруги заводились у бывшего батрака, то искал он с ними примирения и предлагал съездить вместе в лес, отведать вкусной клюквы, но это уже совсем другая история…

Андрей Левицкий, Алексей Бобл. ГОНЩИКИ ПУСТОШИ.

1.

Дядюшка Стерх расхаживал по своему кабинету, то и дело поглядывая на двоих мужчин, сидевших у стола.

— Да поймите же, парни! — вскричал он наконец. — Вы мне нравитесь! В сравнении с теми отбросами рода человеческого, которые меня окружают… Симпатичны, короче, вы мне оба, честно признаюсь. Но мы же конкуренты, и вы моему бизнесу помеха.

В кабинете было жарко, из раскрытого окна — ни дуновения. Вытерев лоб платком, Стерх остановился перед Тураном Джаем и Тимом Белорусом. Маленький, сухонький, суетливый человечек просительно улыбался гостям.

— Да ла-адно, — протянул Белорус расслабленно, с ноткой легкого превосходства. — Какая мы тебе помеха? Ты вон — Большой Босс, на тебя куча курьеров трудится, тачки у тебя — и сендеры, и мотоциклы, грузы по всей Пустоши развозят, бандероли, посылки, депеши… А нас, ты глянь, только двое. И грузовик у нас один. Ну отобьем, бывалоча, какой-нибудь заказ у тебя… Для такого крупного дяди, как ты, это что укус комара для маниса. — И Тим пошевелил огненно-рыжими бровями, радуясь тонкой шутке, которую отпустил: вроде и комплимент ввернул, но при том обозвал этого недомерка «крупным».

Неизвестно было, заметил ли Стерх подколку. Он молча отвернулся от компаньонов и зашагал к столу.

Туран Джай пихнул Белоруса локтем в бок, покрутил пальцем у виска, показывая, что напарник ведет себя по-идиотски, что над такой личностью, как Зигмунд Стерх, владелец крупнейшей службы доставки на юге Пустоши, лучше не шутить. Тим Белорус в ответ пожал плечами, ухмыльнулся, но тут же принял серьезный вид, когда хозяин кабинета уселся за стол лицом к ним.

За спиной Стерха было затянутое кишкой маниса приоткрытое окно. Со двора доносились голоса, хлопали двери, слышалось шарканье ног. Курьеров в конторе дядюшки Стерха сейчас было немного — все разъехались.

Этим утром Туран с Тимом прибыли в контору на своем грузовике «Панче» с очередным грузом, отвезти который их наняли запорожские торговцы. Груз — перевязанные бечевой ворохи чешуйчатых шкур ящеров-манисов — доставщики скинули на склад, получили причитающиеся им монеты, а после их очень вежливо попросили заглянуть в гости к Большому Боссу.

— Бизнесу-то вы как раз помеха, — произнес Стерх, ставя локти на стол и складывая пальцы домиком. — И у меня есть к вам одно серьезное предложение. Идите работать ко мне. Будете курьерами Стерха. Сколько простых парней в Пустоши о таком мечтают, а?

Туран с Белорусом переглянулись, первый едва заметно качнул головой, а второй с воодушевлением заговорил:

— Вот, Стерх, чтоб ты знал, как приятно слышать это от тебя! Мы ведь в курсе — к тебе на службу просто так не попадешь. Разные люди пытаются устроиться, и со своими тачками и без, но ты, стало быть, этот… и-ми-дж свой всегда блюешь, то есть блюдешь, нанимаешь только лучших из лучших и дисциплину среди них поддерживаешь. В общем, слава о «Курьерах дядюшки Стерха» гремит, можно сказать, по всей Пустоши. Поэтому предложение твое ну такое лестное — это я, чтоб ты знал, и от себя и от своего компаньона говорю, — просто душу ты нам согрел вот сейчас этими словами, просто вот так порадовал… что, как бы описать… что просто и не описать!

Стерх благосклонно кивал, слушая эту речь, и Тим заключил:

— Так что мы пойдем уже, бывай.

Оба доставщика поднялись, скрипнув стульями.

— Вы куда? — захлопал глазами дядюшка Стерх.

Тим, взявшийся за ручку двери, не удостоил его ответом, а Туран равнодушно бросил через плечо:

— Мы еще не психи, чтоб к тебе наниматься.

— Заделаемся психами — вернемся, — добавил его компаньон, толкнув дверь.

— Стойте! — приказал Стерх — и как-то неожиданно оказался рядом с ними. Крепкая ладонь легла на плечо Турана, сильные пальцы вцепились, будто крючки.

— Да чего тебе надо-то, дядя? — удивился Белорус, обернувшись в коридоре.

— Хочу вам предложение сделать.

— Ты ж уже сделал. — Движением плеча Туран скинул руку. — Мы отказались. Что еще?

— Нет, не это. Рыжий, закрой дверь. Сядьте, другое предложение у меня. То, что было, — это так, выстрел в небо. Я знал, что вы откажитесь, но не мог не предложить, очень уж хотелось вас к себе…

— Ладно, не начинай опять, — проворчал Туран, вместе с Белорусом возвращаясь в кабинет. — Говори быстрее, у нас дела.

— Да-да, срочные дела, — подхватил Тим, присаживаясь на краешек стула. — Мы пять дней в дороге были, пропылились, глотка сухая, так что мне надо срочно напиться до полной потери чувств, а ты мне препятствуешь в этом начинании.

Стерх не слушал его болтовню — он еще раз вытер лоб платком и покосился на окно, за которым солнце безжалостно опаляло двор лучами. Привалившись к столу, сложил руки на груди, посмотрел на одного доставщика, на другого, помолчал немного — и наконец повел перед ними такую речь:

— В общем, слушайте и не перебивайте. Вчера ко мне пришли трое фермеров с мариупольских полей. У них там засуха страшная, урожай горит на корню, а это для мариупольцев крах, это значит — голод и смерть для многих. Так вот, скинулись они и купили в Харькове два насоса. Притащились на одном сендере, этом… пикапе, так его сами называют, и поломались окончательно. Сутки чинились. Пикап их дальше оборудование не допрет, развалится. Слишком тяжелое. Поэтому фермеры обратились ко мне. А у меня… — Стерх огорченно махнул рукой, — ну нету тут сейчас таких тяжелых машин, чтобы груз перевезти. Все в разъездах, мелкий транспорт имеется, а тяжелого вроде вашего «Панча» нет. И в ближайшее время не появится. Фермеры же ждать не могут. Они уже шесть золотых монет мне сулили — шесть, прикиньте! И тогда я смекнул…

— Передать это дело нам, — заключил Туран, выросший на ферме и знавший, что такое, мать ее, битва за урожай. — Все ясно.

Стерх расплылся в улыбке.

— Чего радуешься? Мы ж еще не согласились, — заметил Белорус.

— На четыре золотые монеты не согласились? — удивился Стерх.

— Э, дядя, ты ж только что толковал про шесть монет, или меня мое среднее ухо обманывает?

— Не обманывает, да только… Знаешь про банду Голована?

— А то! — кивнул Белорус. — Кто ж про нее не знает? Страшные люди. Говорят, недавно целый поселок с лица Пустоши стерли, никого не пожалели — ни стариков, ни детишек. Да только они ж ближе к Крыму промышляют.

— Это раньше, — возразил Стерх. — Но недавно их там побили. У меня сведения верные: Голован сцепился с вождем одного тамошнего мутантского племени, и осталось от его банды всего несколько человек. Вот и перебрались они в наши края, подальше от мутантов, и теперь крутятся как раз где-то вблизи мариупольских угодий. Хотя теперь они не банда… так, одно название, потому что их мало — не то трое, не то четверо осталось, считая самого Голована. Но на вас с фермерами могут напасть. Поэтому я даю вам в помощь четверых своих парней во главе со Штопсом. Будут вас и пикап сопровождать на двух мотоциклах и мотоциклетке, прикроют.

— Да нам зачем, у нас же ракет… — начал Белорус и запнулся.

— Ага, слышал про ваше чудо-оружие. И все равно мои люди не помешают. Да и заказ я вам передаю — должен же хоть что-то с этого поиметь? Значит, две монеты моим людям отдадите, четыре себе оставите. Плюс фермерские харчи всю дорогу, плюс они горючее оплачивают… Сколько туда двигаться? За пару суток докатите. Ну что, согласны?

Белорус молчал, раздумывая, и первым заговорил Туран:

— Мы пока не знаем, войдет ли груз в «Панч» и потянет ли его машина, поэтому согласиться не можем.

— Да мне вообще не очень-то хочется… — начал Тим. — Нет, хотя… четыре монеты — это, конечно, деньги некислые, к тому же до мариупольских полей не очень далеко. Но ведь сезон большого солнца, жарища какая!

— Ехать ночью будем. — Туран встал. — Передневать можно в «Маркете», потом через Асланову балку, вдоль сухого русла, за ней возьмем южней — и попадем прямо к полям. Но это если, конечно, примем заказ. До того как с фермерами поговорим, мы ничего решать не будем.

Белорус тоже встал. Стерх внимательно наблюдал за ними.

— Где твои фермеры-то? — спросил Тим.

— В гостинице у Микиты обосновались. Я когда узнал, что вы сюда прибыли, сказал фермерам, что будет им транспорт, и пообещал людей на переговоры прислать. Вас то есть.

— Ну тогда мы пошли, — заключил Белорус. — Бывай, дядя.

Туран молча вышел в коридор, Тим — за ним, и как только дверь закрылась, Стерх негромко сказал:

— Заходи, Голован.

Слева за шкафом была еще одна дверь — узкая, неприметная. Она тихо скрипнула, и в комнату шагнул мужчина среднего роста в пропыленной дорожной одежде, в кожаном плаще с капюшоном. Плечи у него были узкие, а голова на тонкой шее казалась непропорционально большой. К тому же она была лысая, бугристая и какая-то нездорово желтая. Прихрамывая, двигаясь немного боком и подволакивая левую ногу, человек пересек кабинет и встал перед Стерхом.

— А ты говорил — не получится, — бросил хозяин кабинета.

— Они еще не согласились. — Голован не говорил, а сипел.

— Согласятся, никуда не денутся. Туран Джай сам из фермеров. Думаешь, не пожалеет свою братию? У меня все рассчитано.

— Где патроны? — спросил бандит.

Усевшись в кресло за столом, Стерх ответил:

— Два ящика для тебя приготовил. Значит, всё как договорились: ждете их в Аслановой балке. Подпустите ближе… Не заметят, если нормально заляжете. Мои парни будут с вами выходить на связь, сообщать, что да как. Смотри, чтоб их в суматохе не положили, ясно?

— А если положим, то что? — просипел Голован.

Стерх подался вперед, навалившись на стол. Теперь это был совсем не тот человек, который недавно принимал в кабинете двух доставщиков. Лицо стало жестким и властным, взгляд — безжалостным.

— А то будет, атаман, что, если обмануть меня вздумаешь, тебе в этих землях больше не промышлять. И нигде не промышлять. Из-под Крыма тебя изгнали — а отсюда не выгонят, нет. Есть у нас тут такая забава — связывать человека да зарывать в песок, чтоб одна голова торчала. В сезон большого солнца оно бывает особливо мучительно, когда с лица шкура от зноя слазит… У меня все эти места — вот где! — Стерх сжал кулак. — И ты тоже у меня здесь, раз решил в наших краях промышлять. Но если будешь со мной дружить, стану подкидывать тебе работенку. Кроме этих двоих недоумков, есть и другие вольные доставщики. И «Бегуны Пустоши» тоже есть, их маршруты я могу разведывать… В общем, не пропадешь. А сейчас я хочу увидеть, каков ты в деле, Голован, ты и твои люди. Поэтому фермеров и доставщиков убьешь, а мои курьеры, которые с ними будут, должны выжить. Деньги напополам, пикап забираешь себе, а груз фермеров вместе с грузовиком увозят мои курьеры. Да мы с тобой обсудили это всё уже, патроны дожидаются в тех развалинах, где ты обосновался. Так что, Голован, будем дело делать или станем еще языками мести и выяснять, кто из нас круче да кто сейчас главнее?

Несколько мгновений длилась тишина, потом бандит встал, накинул на голову капюшон и молча вышел из кабинета, не удостоив Стерха взглядом.

Откинувшись в кресле, тот скупо улыбнулся. Посидел, неподвижно глядя в закрывшуюся за бандитом дверь, затем встал и высунулся в окно. Во дворе стояли машины, между ними ходили люди.

— Штопс! — крикнул Стерх. — Эй, кто-нибудь, где Штопс? Пусть ко мне идет, живо!

2.

Первым войдя во двор гостиницы, Белорус огляделся.

— Думаешь, у них на самом деле есть деньги? — Он привычным движением сунул в зубы спичку, поправил на переносице солнцезащитные очки с большими стеклами.

Туран не ответил, обошел напарника и направился к ржавому пикапу, стоявшему перед навесом. Такую машину он видел впервые: просторная кабина, четыре круглые фары на передке, вмонтированные по краям решетки, толстые бамперы, большие колеса, новые широкие шины для езды по пескам. Обходя пикап сзади, Туран посмотрел в открытый кузов — у борта лежала запаска, ремнями были закреплены две канистры, а под окошком кабины виднелись прикрытая брезентом лавка и железный короб с инструментами под ней.

В тени под навесом стояли два огромных, сколоченных из плотно подогнанных досок ящика. На одном сидел усатый чернявый мужчина с карабином в руках.

В том, что перед ними фермер, сомнений не было. Свободные домотканые рубахи, льняные штаны и сплетенные из тростника сандалии носили в основном обитатели южных земель, а кроме фермеров, в тех районах Пустоши никто и не жил. К тому же на ящиках имелась харьковская маркировка. Солидное оборудование — видать, на юге жарче, чем когда бы то ни было, раз фермеры раскошелились на мощные заводские насосы.

Туран собрался подойти к незнакомцу, но чуть не наступил на торчащие из-под пикапа ноги в кремовых сапогах. Похоже, там лежал механик. Снизу доносились сопение и лязг.

— И где третий? — спросил Белорус.

Усач молча смотрел на него, явно не собираясь отвечать. Напарники переглянулись.

— Говорить разучился? — Тим выплюнул спичку и шагнул к ящикам.

Фермер буравил его сердитым взглядом из-под кустистых бровей.

— Ну? — Белорус поскреб толстый белый рубец на скуле. — Может, ответишь?

— Он немой, — раздался из-под пикапа звонкий голос.

Туран повернулся к машине. Тим быстро снял очки и, присев возле колеса, заглянул под днище:

— Кто это там дребезжит?

На подрамник под дверцей легли затянутые в кожаные перчатки руки, и на свободное пространство между машиной и ящиками выкатилась на тележке курносая девчонка.

— С тобой, бродяга, не дребезжит, а говорит — заметь, пока еще вежливо, — Кира Берг. — Она бросила под ноги Белорусу разводной ключ, посмотрела снизу вверх на Турана. — А вы кто такие? Собачонки… то есть курьеры Стерха?

Кира принялась снимать длинные, до локтей, перчатки. На ней были темный потертый комбинезон, заляпанный машинным маслом, и косынка веселенькой расцветки на голове. Темные волосы заплетены в две косички.

— А с тобой, девочка, — Белорус приосанился, выпятил грудь, — говорят двое вольных доставщиков, которых еще называют гонщиками Пустоши и которые пока не решили, принимать или нет ваш заказ. Я Тим, он Туран. Иногда берем доставки, но чаще на бандитов как на мутафагов охотимся. Слыхала про охотников за головами?

— Значит, гонщики Пустоши… — Кира снова взглянула на Турана и протянула руку.

Он помог ей подняться.

— Нас прислал Стерх. — Туран указал на ящики: — Из самого Харькова везли?

— Да. — Кира глянула в боковое зеркало на дверце, послюнявила пальцы и стала оттирать маслянистый потек на щеке.

Белорус подал ей чистый платок и улыбнулся, показав ровные крепкие зубы. Туран присел возле заднего колеса. Коснувшись борта, сколупнул ржавчину.

— Рессоры не выдержали?

— Ага, — кивнула девушка. — Всю ночь провозилась. В этой дыре нормальной мастерской не сыскать, пришлось самой…

— Что самой? — Белорус продолжал широко улыбаться.

— Чинить. — Кира сунула перчатки за пояс, подняла разводной ключ. — Хорошо у хозяина гостиницы паяльная лампа и баллоны с газом после ремонта остались, а то бы…

— А то что? — снова вставил Белорус. Улыбка на его лице начала тускнеть: обычно женщины сразу обращали внимание на столь яркую персону, а тут…

— Пикап бы бросили, — серьезно ответила Кира. — За автоген последние деньги отдали, зато домой теперь доберемся.

Она встала на подрамник, так и не удостоив Белоруса взглядом, хотела забраться в кузов, но Тим положил руку ей на плечо:

— Как это отдали?

— Чего? — Кира спустилась на землю и наконец-то повернулась к Белорусу.

— Как последние деньги отдали? — уточнил тот. — Стерх гарантировал аванс, а у вас денег нет.

— Пусти. — Кира сбросила его руку. — Деньги будут. — И посмотрела Белорусу за спину.

Туран проследил ее взгляд. В дверях гостиницы стоял высокий старик. Горячий ветер, налетавший с улицы, трепал его длинные редкие волосы, кожа на скулах и под глазами собралась морщинами. Старик сильно щурился, глядя через двор под навес. На нем была та же одежда, что и на немом усаче. Только грудь стягивали ремни от походной сумы и длинноствольного ружья, цевье которого торчало высоко над плечом.

— Он у вас главный? — спросил Туран.

— Да.

— Кто такой?

— Его зовут Фарид, и он наш староста. О деньгах говорите с ним.

Белорус нацепил солнцезащитные очки; ухмыльнувшись, пригладил огненно-рыжие волосы на висках и с решительным видом двинулся в гостиницу.

— А ты почему остался? — Кира повернулась к Турану.

Он нагнулся за тележкой.

— Давай помогу собрать вещи. Время дорого.

Девушка залезла в кузов, Туран подал ей тележку, затем инструменты и отряхнул испачканные ладони. От него не укрылось, как легко Кира справляется с тяжелой поклажей — видно, не привыкать.

По полу кузова скрежетнул металл, хлопнула крышка, девушка расправила брезент на лавке, натянув полог вдоль борта, чтобы прикрыть канистры, и спрыгнула на землю.

— А ты молчун, Туран. — Она распахнула дверцу и начала расстегивать пуговицы комбинезона. — Никак не пойму, кто у вас верховодит, ты или рыжий?

Туран не ответил. Он всегда старался вначале понять людей, узнать о них побольше, и только потом рассказывать о себе или о Белорусе, если потребуется.

— И где ваш транспорт? — Кира ловко стащила комбинезон. Оставшись в светлой свободной безрукавке и таких же штанах, сунула рабочую одежку под сиденье и обернулась с флягой в руке. В другой был обмылок.

— Оставили у конторы. — Туран взял у нее флягу. — Давай полью.

— А чего тогда… — Кира замолчала. Нагнулась, подставив ладони, и сказала: — О, поняла. Бензин не хотите жечь. От конторы до гостиницы недалеко, вот и пошли пешком.

Туран кивнул, хотя девушка не смотрела на него — фыркая, плескала водой в лицо.

— Все равно придется ваш сендер сюда гнать. Или что у вас там? — Она забрала у него флягу.

— «Панч», — машинально ответил Туран, глядя на дверь в гостиницу. Белорус почему-то задерживался — не похоже на него.

— Как ты сказал? — Девушка прополоскала рот и выплюнула воду.

— Грузовик. Один ящик в него точно войдет, а вот второй…

— Нет. Такого уговора у нас со Стерхом не было. Вы везете оба насоса. А мы с Фаридом и дядькой Петро, — Кира кивнула на немого усача, — едем в пикапе.

— У нас закрытый кузов.

— Фургон?

— Угу.

Она закупорила флягу, бросила на сиденье вместе с обмылком и захлопнула дверцу.

— Пошли.

Туран остался на месте.

— Чего стоишь?

— Подожди. Как долго вы пробыли в конторе Стерха?

— Я не была там. Пошли. С конторой договаривался Фарид. У него все узнаешь. Ну?

Туран зашагал рядом с девушкой. Что-то намудрил Стерх: с оплатой заминка вышла, габариты ящиков не согласовал…

Войдя в гостиницу, он остановился в дверях зала, где столовались постояльцы. Белорус и Фарид сидели за ближним столиком, бармен за стойкой собирал нехитрую снедь на поднос, где стоял глиняный кувшин. В точности такой же был на столе у гостей, по всей видимости, уже пустой. Раскрасневшийся Тим держал стакан и широко улыбался, похлопывая свободной рукой старика по плечу. Других посетителей в зале не было.

«Еще бы, — подумал Туран. — Предыдущие сезоны оказались неурожайные, в Пустоши великая засуха, торговые пути опустели, кланы озабочены тем, как прокормить людей. Команды старьевщиков подались в города, где еще остались запасы провизии, кетчеры будто сквозь землю провалились — видимо, примкнули к Омеге или вступили в Орден, решив променять свободу на кормежку. Откуда здесь постояльцам взяться? Вон как бармен суетится, аж приплясывает».

Он подошел к столу.

— О! — воскликнул Белорус, вскинув голову. — Прикинь, я его знаю, служили вместе. Мировой старик, во! — Он показал большой палец. — Садись, выпей с нами. Затопчи меня кабан, ну и встреча!

— Решили с оплатой? — Туран не спешил опускаться на табурет. Отобрал у Тима стакан, понюхал и скривился от духа сивушных паров вперемешку с запахом настойки-огневки. Стало ясно, почему Белорус так быстро опьянел.

Старик поднял осоловелые, слегка припухшие глаза и слабо улыбнулся Турану. Потом он заметил Киру, посуровел лицом.

— Возвращайся к машине, — проскрежетал Фарид.

— Но…

— Уйди! — рявкнул старик.

Кира, побледнев, отступила к двери.

— Эй, — Белорус икнул, — чего на нее злишься?

— Что с оплатой? — повторил Туран.

— Да нормально все. — Тим сразу забыл про Киру. — Уже решили: Фарид заплатит, когда приедем на ферму.

— Так не пойдет. — Туран уставился в немигающие глаза старика.

— Рыжий, объясни напарнику ситуацию. — Фарид спокойно выдержал взгляд и щелкнул бармену морщинистыми, но еще крепкими пальцами. — У нас третий, давай стакан!

Бармен принес, разлил пойло по стаканам и молча удалился.

— Садись, — сказал Фарид. — Э-э…

— Туран, — подсказал Белорус. — Моего напарника зовут Туран Джай.

Он опять икнул и потянулся за выпивкой, но Туран перехватил его руку, сел рядом на табурет и раздельно повторил:

— Что… с… оплатой?

— Все нормально, — отмахнулся Белорус. — Давай выпьем!

— Нет. Сначала аванс, потом разговор.

— Ты чего? — вскинулся напарник, громко икнув. — Не веришь мне?!

Последовало напряженное молчание. За стойкой громко звякнула посуда, все повернули головы, и бармен быстро сделал вид, что протирает полотенцем тарелку, а к разговору посетителей не питает ни малейшего интереса.

Туран взглянул на Белоруса.

— Ну-ну, не смотри на меня так, — пробурчал тот. — Фарид был моим командиром, думал, что я погиб на болотах под Минском. Будут деньги, но после того как доставим груз.

Туран встал.

— Сейчас деньги — вечером выезжаем. Вечером деньги — поедем утром.

— Доставка срочная, — заговорил Фарид. — Опоздаем — погибнет урожай.

— Тогда почему ты пьешь, старик?

— Жду курьеров от Стерха.

Турану все меньше нравилась эта затея. В конторе их накормили обещаниями; не прошло и часа, как Белорус встретил давнего приятеля, коих в Пустоши ему в последнее время попадалось великое множество; не успели толком осмотреться, а Тим напился, и деньги его теперь совершенно не колышат… Туран снова взглянул на старика. Самое начало сезона, у них горючки — до ближайшей заправки. И пара медяков — монеты на полный бак не хватит. Все свои сбережения компаньоны держали в надежном месте у одного давнего знакомого в Херсон-Граде. Но до города отсюда декаду пилить.

— Стерх дает мотоциклистов, — сказал Фарид. — Нам нужны разведчики…

— Это мы знаем, — перебил Туран.

Если бы заказчиком был кто-то другой, он не согласился бы на такую доставку, но Туран Джай сам вырос на ферме и прекрасно знал, что такое засуха, неурожай, голод. Он быстро прикинул вес ящиков, выдержат ли рессоры «Панча», сколько потребуется времени на то, чтобы разрезать автогеном заднюю часть кузова (иначе второй насос туда не влезет), посчитал горючку на переход до фермы… И с досадой качнул головой.

— Когда подъедут курьеры Стерха?

— Мы уже здесь, — прозвучало за спиной.

Туран обернулся.

— Штопс, — представился толстяк с отекшим лицом и маленькими свиными глазками. — Руди Штопс.

3.

Выехали, когда почти стемнело. Как ни торопились с погрузкой, а все равно задержались: в «Панче», как и предполагал Туран, пришлось разрезать автогеном заднюю стенку, чтобы уместились оба ящика.

Курьеров оказалось четверо, все были одеты в плотные непродуваемые куртки и штаны, на ногах — полуботинки из выделанной кожи пятнистых манисов. Старшим назвался Штопс. Суетливый разговорчивый толстяк со злым взглядом ехал перед «Панчем» на трехколесной мотоциклетке. За рулевого у него был худосочный паренек по прозвищу Пикча, носивший желтый омеговский шлем и круглые очки с выпуклыми стеклами. Мотоциклетка ревела на всю округу, потому что не имела глушителя, чем здорово раздражала скучавшего перед экраном локации Белоруса. Он даже беруши не поленился из марли смастерить и теперь сидел, скрестив руки на груди, клевал носом, наполняя кабину запахом перегара.

После спора в гостинице напарники почти не разговаривали, Туран угрюмо смотрел на дорогу, где в свете фары впереди идущей мотоциклетки пылил фермерский пикап. Опережая его на три корпуса, вдоль обочин катились два мотоциклиста. Одного звали Унылый, это был неразговорчивый мужик с длинным лошадиным лицом. При знакомстве с ним Туран понял по взгляду осоловелых глаз, что курьер давно балуется дурман-травой. Унылый флегматично жевал наркотическую жвачку, спрессованную из стеблей.

А слева ехал Федор, с первого взгляда ничем не примечательный блеклый простак. Туран, впрочем, много раз убеждался, что внешность бывает обманчива. Курьер помог толковыми советами, когда грузили насосы в «Панч», и сам в стороне не остался, участвовал в процессе. После чего уверенно проложил маршрут по холмам до заправки старого Ветлуги, куда сейчас направлялся караван.

На заправку должны были прибыть к полуночи, когда жара только начнет спадать. Мутафаги в это время еще прячутся по норам, а мутанты или кочевники лишь собираются на охоту. Поэтому компаньоны не стали расчехлять ракетную установку на крыше грузовика, но приготовили стволы. Трехзарядный помповик Турана перекочевал из-под сиденья в особый вертикальный захват возле дверцы; короткое движение рукой — и можно стрелять прямо на ходу, не отпуская руль. Белорус достал кобуры с револьверами, прицепил на пояс; правда, заряжать барабаны не стал, глянул на свет стволы — оружие напарники всегда держали в чистоте — и спрятал обратно. Туран хотел его заставить снарядить револьверы, но в последний момент передумал. Не желал он разговаривать, слишком еще был зол на Тима за пьянство в неподходящий момент.

Когда начались холмы и караван стал подниматься по пологому склону, из кабины пикапа высунулась Кира, замахала рукой — мол, тормозите все. Туран включил пониженную передачу. Придушенно загудел движок, мотоциклетка впереди вильнула и съехала на обочину, помигала фарами остальным курьерам, и караван остановился.

— А? Что? — Белорус завертел головой. — Приехали?

Туран выключил передачу, скрестил руки на руле, глядя перед собой. Тим тряхнул головой и энергично похлопал себя по щекам. Говорил он слишком громко, потому что забыл про беруши: скрученные полоски марли торчали из ушей, и в сумерках его лицо напоминало морду вислоухого шакала.

— А, вижу! — Белорус уставился на дорогу, где показалась выбравшаяся из пикапа Кира.

Штопс привстал на сиденье, поправил на ремне деревянную кобуру с маузером, рукоять которого поблескивала серебряным кольцом в свете фар, и что-то крикнул девушке.

— Что случилось? — Тим нахмурился, глядя то на дорогу, то на напарника.

Туран молча наблюдал, как Кира огрызнулась на Штопса, махнула руками и, бормоча под нос ругательства, поспешила к «Панчу».

— О! — оживился Белорус. — Похоже, к нам гребет.

Он распахнул дверцу навстречу Кире, вылез на подножку. Девушка без лишних слов забралась в кабину и села между компаньонами.

— В чем дело? — спросил Туран.

Кира буркнула: «Поехали», — и поджала губы, уставившись в лобовое стекло.

Штопс помахал мотоциклистам. Когда те двинулись по склону, за ними покатил пикап, и машины быстро выстроились прежним порядком.

— Та-ак-с, — протянул Белорус и светски развалился на сиденье, широким ненавязчивым движением переместив левую руку Кире за спину. — Не правда ли, чудная луна?

Хмель из его головы еще не выветрился. Он посмотрел на девушку, но встретился взглядом с ухмыльнувшимся Тураном, сдвинул брови и показал подбородком, чтобы компаньон следил за дорогой, после чего предложил девушке:

— Хочешь, покажу «Панч»? Заодно проверим, хорошо ли уложен груз. — Не дожидаясь ответа, он схватил Киру за руку и потянулся к дверце в задней стенке кабины.

— Пусти! — Она оттолкнула Белоруса. — Не хочу никуда идти.

— Почему ты пересела сюда? — спросил Туран, переключая скорость.

Кира процедила:

— Фарид — урод!

— Почему? — удивился Белорус, вновь садясь.

— Достал меня! Не может простить, желчь так и прет.

— За что простить?

— За жениха!

— Какого еще жениха? — поднял рыжую бровь Тим.

— Да что ты пристал! — буркнула Кира.

— Ну, интересно же…

— В прошлом сезоне Фарид хотел, чтобы я вышла за Каляма, его старшего сынка.

— Ну! А ты-то чего? Фарид у вас, судя по всему, самый крутой — отличная партия.

— Ты Каляма его видал?!

Белорус покачал головой.

— Ну вот увидишь и все поймешь. Я лучше с катраном в постель лягу, чем с ним! — Кира треснула по приборной панели так, что мигнул экран локации.

— Но-но! — забеспокоился Белорус, проверяя настройки. — Не балуй тут, а то…

— А то что? — насупилась Кира. — Высадите?

В кабине воцарилось молчание. Впереди рыкнула мотоциклетка Штопса, Пикча дернул рулем, свернул налево.

— Что-то не так. — Туран ударил по тормозам.

Пикап тоже остановился, а вот мотоцикл Федора резко принял вправо, ускорился, подрезал на вершине холма Унылого, заставив того отвернуть, и… подпрыгнул.

В свете мотоциклетных фар мелькнуло длинное чешуйчатое тело, блеснули пунктиром брызги кислоты, протянулись к Федору.

— Ползуны! — хором крикнули Тим и Кира.

Туран врубил передачу, выкрутил руль, съезжая с дороги. Белорус защелкал на приборной панели тумблерами, и темноту перед грузовиком вспороли яркие лучи закрепленных над кабиной ламп.

Когда грузовик выровнялся, Туран взял немного правее, чтобы осветить пологий склон и дорогу. Лучи выхватили из темноты спешащие к вершине вытянутые тела ползунов-солдат.

— У них тут что, сходка?! — крикнул Белорус, нервно запихивая патроны в барабан.

Загремели выстрелы. Штопс палил из маузера, Фарид отстреливался, высунувшись из пикапа. Мотоцикл Унылого скрылся за холмом, а вот Федор еще оставался на вершине, его машина лежала на боку — курьеру срочно нужна была помощь.

— Дай мне один! — Кира выхватила у Белоруса из кобуры револьвер, перегнулась к окну. Боек щелкнул. Она вновь взвела курок. Снова раздался щелчок. Тим отпихнул ее и открыл огонь по ползунам.

Слева от дороги потрескавшаяся земля была усеяна крупными камнями. Вынужденные лавировать между ними пикап и мотоциклетка Штопса продвигались наверх слишком медленно. Туран взял еще немного в сторону, потому что тяжелой машине такие препятствия нипочем, «Панч» ехал быстрее остальных. Главной опасностью сейчас были ползуны — выделяемая их железами кислота может расплавить металл. Надо держаться подальше от дороги и спешить наверх, где наблюдательный Федор спас от неминуемой смерти Унылого, но сам оказался в беде.

— Заряжай! — приказал Белорус, сунув Кире пояс с патронами.

Он выстрелил дважды в ползуна на вершине, подбиравшегося к мотоциклу Федора. Открыл дверцу и приготовился выпрыгнуть.

Федор сумел выбраться из-под машины с оплавленным кислотой передним колесом, стащил левой рукой со спины однозарядный дробовик. Правая висела плетью. Курьер поднял оружие и вдавил спусковой крючок.

Тело подползавшей к нему твари взорвалось кровавыми брызгами. Федор знал, что нельзя стрелять в голову, где находятся железы, выделяющие кислоту, и бил в туловище. Ползуна разорвало на части, когда Белорус оказался рядом с мотоциклистом. Тим выстрелил последний патрон, схватил курьера за плечо и поволок к выезжавшему на дорогу «Панчу».

Туран, почти развернув машину, высунулся в окно с помповиком и разрядил магазин в приближавшихся по склону тварей.

Когда на вершину въехали мотоциклетка Штопса и фермерский пикап, Белорус уже затащил в кабину раненого Федора, крикнув Кире, чтобы укрылась в салоне. Забрал у нее заряженный револьвер и начал стрелять, стоя на подножке.

Пропустив курьеров и фермеров на дорогу, Туран сдал немного назад, с хрустом в коробке передач включил вторую скорость и утопил педаль газа в пол. «Панч» вздрогнул, в салоне вскрикнула Кира, Федор повалился на сиденье, а Белорус едва не сорвался с подножки — так быстро поехал грузовик по склону вниз.

Курьер сел, вцепился здоровой рукой Тиму в плечо и затащил его в кабину.

— Все целы? — спросил Туран, глядя в боковое зеркальце на удалявшуюся вершину, освещенную бледным светом фары от брошенного мотоцикла.

— Порядок! — первым отозвался Белорус.

— Кира? — Туран быстро оглянулся.

— Цела!

— Курьер, ты как? — Тим привалился плечом к закрытой дверце, окинул Федора взглядом. — Зацепило?

— Малёхо, — буркнул тот и скривился.

Его правая рука и бок выглядели неважно. Куртку прожгло кислотой, кожу в нескольких местах разъело, кровь пузырилась на предплечье.

— Потерпи. — Белорус был серьезен и собран. — Кира, подай сумку. — Он перегнулся через спинку сиденья, обитую мягким войлоком. — Нет, не ту, под лавкой смотри… Да, эта.

Девушка протянула ему брезентовую сумку, и Белорус принялся доставать склянки и бинты.

— Помоги наложить повязку. А ты терпи, курьер.

Но Федор явно не нуждался в поддержке словами — сразу видно было, тертый мужик.

Белорус смастерил пару тампонов и смазал ожоги лечебным воском, после чего Кира наложила повязку.

— Откуда здесь ползуны? — спросил Туран.

Мотоцикл Унылого виднелся далеко впереди.

Штопс катил следом за ним с небольшим отставанием.

— Похоже, мигрируют, — подал голос Федор.

— Горючего совсем мало, — заметил Туран. — Но до заправки недалеко, скоро приедем.

4.

— Да там же горит что-то! Тормози! — воскликнул Белорус, подавшись вперед. — Нет, вы гляньте… Ну точно — дом хозяина заправки горит!

Не успел он сказать это, как мотоциклетка с Пикчей и Штопсом начала притормаживать. Унылый так и вовсе остановился, пикап съехал с дороги, пропуская «Панч» вперед.

— Ты осторожней езжай, — посоветовал Белорус, перекидывая тумблер на мониторе перед собой.

— Что вы делаете? — Из салона, где лежал Федор, выглянула Кира.

Она еще в гостинице проявляла к локации интерес, задавала вопросы, но хозяева «Панча» отмалчивались, не желая рассказывать ей про ракетницу на крыше. Таких больше не было ни у кого, а тут еще и система наведения… В общем, чем меньше людей знают про это — тем лучше, потому что очень многие хотели бы заполучить себе такую штуку.

Но теперь выхода не было, и когда монитор разгорелся тусклым зеленым светом, Туран нехотя сказал:

— Это система наводки наших ракет.

— Каких ракет? — заинтересовалась девушка.

— Да тех, что на крыше, — пояснил Белорус. — Видала, там блок на стойке? Он может поворачиваться, и еще у нас радар, который реагирует на металл. Посылает, будем говорить, ракету по железным целям.

За спиной у Киры раздалось сопение вставшего Федора.

— В монитор смотри, — перебил Туран компаньона. Он видел, что тот готов из кожи вон лезть, чтобы завоевать расположение Киры.

— Угу. — Белорус опустил голову. — Но сейчас я ничего железного вокруг заправки не вижу.

На мониторе горели несколько ярко-зеленых точек, и все они соответствовали расположению машин их небольшого каравана. Мерцающая россыпь впереди — заправка. А вокруг никаких точек нет, что означает: в стороне от дороги и горящей заправки нет сендеров и мотоциклов.

Мотоциклетка курьеров опять разогналась, Пикча уверенно рулил к заправке, привставший позади него Штопс замахал руками, сделал знак: двигайтесь дальше. Мотоциклетка вдруг вильнула, объезжая большой камень, он едва не вылетел из седла и вцепился в торчащую из сиденья железную скобу.

Туран и Белорус подались к лобовому стеклу, напряженно глядя вперед. Обитый жестью дощатый домик старого Ветлуги догорал. Второй, стоящий за ним, — приземистый барак, где жили пять-семь охранников, которых нанимал хозяин заправки, — был цел, хотя вскоре выяснилось, что у него выбиты двери.

Машины встали. Из-за «Панча» вырулил мотоцикл Унылого, остановился рядом с пикапом, откуда выскочил Фарид. С оружием на изготовку они бросились вслед за Штопсом и Пикчей, спешащими мимо горящего домика к бараку.

— Здесь оставайтесь! — велел Белорус. Явно красуясь, выхватил револьвер, распахнул дверцу и спрыгнул с подножки, крикнув напоследок: — Тур, защищай Киру!

— А может, это Кира его защитит?! — возмутилась вслед девушка.

Она тоже сунулась к двери, и Туран сказал:

— Я бы не советовал. Непонятно, что там случилось.

— Боишься — оставайся здесь! — Она побежала к пикапу, из которого как раз выбирался немой Петро, держа перед собой карабин.

Вслед за Кирой из «Панча» выпрыгнул Федор. Туран, пожав плечами, остался сидеть. Свое внимание он делил между происходящим впереди и зеленым монитором. Судя по прибору, в темной степи по сторонам от дороги никого не было.

Курьеры, Белорус и немой водитель скрылись за горящим домом, Кира осталась возле машины. На заправке, помимо горящего дома и барака, был еще навес, а под ним стояли в ряд четыре железные бочки с вентилями. Эти бочки обычно наполнялись горючкой, которую пригоняли из Московии, и хозяин за плату разливал ее в баки проезжих машин. Хорошо, что огонь не перекинулся к навесу, иначе могло бы громыхнуть.

В свете фар показался Тим, призывно махнул рукой: давай сюда!

Кира залезла в пикап и сдала влево, позволяя грузовику подъехать к заправке. Туран плавно тронулся с места, подруливая к бочкам. Белорус с немым водилой уже разматывали навстречу шланг, Пикча насаживал другой его конец на торчащий из ближайшей бочки вентиль.

Закипела работа. От барака вернулись Штопс, Фарид и Унылый, начали помогать. Кира с немым занялись другим шлангом, курьеры принялись наполнять канистры, взятые из багажника мотоциклетки. Когда Белорус снял заглушку на горловине бака, упрятанного под кузовом «Панча», и вставил туда конец шланга, Туран высунулся в окно, крикнул:

— Где местные?

Тим, оторвавшись от работы, ребром ладони провел по горлу.

— Что — все? — удивился Туран.

— Угу, — кивнул напарник. — И хозяин, и заправщик… В бараке все разгромлено, вещей нет, стволов — ни одного. Радар ничего не показывает?

— Ничего.

— Ну и хорошо. — Тим наклонился к машине, слушая, как горючка льется в бак.

— А следы остались? — спросил Туран, ощущая сильное беспокойство. Кто это решился напасть на заправку хитрого старого Ветлуги, который ходил чуть ли не в лучших друзьях у главы крупного московского клана, знался и со Стерхом, и с кетчерами, нанимал для охраны омеговцев?.. Неужели Голован, с остатками своей банды перебравшийся в эти края? — Эй! — повторил он громче. — Следы, спрашиваю, есть какие-то?

Взревела движком мотоциклетка Штопса, и выпрямившийся Тим повысил голос:

— Дротик я вроде заметил. Ветлуга, понимаешь, там, в доме, сидел, через окошко я его разглядел — в кресле, прямо посреди горящей комнаты. Уже и пламя к нему подступало. Сидел и на меня так… — Тим покрутил пальцами в воздухе, — укоризненно пялился. А из груди у него дротик торчал. Вот.

— Дротик? — переспросил Туран. Он кинул взгляд на монитор, по-прежнему показывавший только машины каравана, взял помповик, снял с крючка за сиденьем патронташ и полез на крышу «Панча».

— Ты чего? — удивился Белорус, задрав голову.

— Идиоты! — бросил Туран. — Мозги у вас где? Дротик — это ж кочевники. А у них железа никакого нет.

С заправкой мотоциклов было покончено, бак пикапа тоже почти наполнился, только бездонный «Панч» никак не мог насытиться.

— Эй, парни! — зычно крикнул Тим. — Напарник мой говорит, это могут быть кочевники! Осторожней!

— Какие кочевники? — брюзгливо спросил стоящий у мотоциклетки Штопс. — Мутанты, что ли, с Крыма? Они сюда не забредают.

— А вот теперь забрели, — возразил Тим. — И если…

Туран в это время залез на ракетницу и осматривал окрестности. Через степь к заправке быстро приближался синий огонек.

— Едут сюда! — Он спустился.

Белорус, покончив с заправкой, выдернул шланг из горловины бака, ввернул заглушку.

— В кабину, быстро! — прокричал Туран. — Отъезжаем!

Бросив шланг, из которого на землю потекло горючее, Тим кинулся в кабину, проорав остальным то, что сообщил ему напарник.

Вокруг засуетились. Снова взревел и раскашлялся движок мотоциклетки, зарокотал пикап.

— А ты уверен, что… — начал Белорус — и полетел на сиденье, когда грузовик, рывком сдвинувшись с места, покатил вперед. — Осторожно! — завопил он, выпрямляясь.

Зацепив бортом край навеса, «Панч» стал набирать ход. Навес медленно завалился, треща деревянными подпорками. Из-под колес грузовика вынеслась мотоциклетка. Рулил Пикча; сидевший позади него Штопс оглянулся, погрозил кулаком.

— В степи огонек синий, — сказал Туран, — сюда движется. Синий, ты понял?

— Как светящийся тростниковый газ, который кочевые используют? — догадался Белорус.

— Да.

— Ну, это паршиво… Ай! — Он едва не подскочил, когда ручка дверцы справа задергалась. — Какого мутафага, что такое?!

Дверца распахнулась, и в кабину полезла Кира.

— Ты откуда взялась?! — завопил Белорус.

— Догнала! — Она захлопнула дверцу. — Вы видите их, видите?!

«Панч» все увеличивал скорость, заправка пропала из виду. Мотоциклетка катила перед ними, пикап и Унылый на мотоцикле держались сзади. В темной степи дергался, перемещаясь короткими зигзагами, синий огонек. Сощурившись, Туран разглядел маниса, на котором сидели сразу трое кочевых, рядом — другого. А позади катила повозка — скорее всего, плетеная из тростника, легкая, такие в основном используют кочевники-мутанты. На ней и горел огонь. Отряд чужаков наискось приближался к дороге и теперь, когда машины разогнались, постепенно отставал от них.

Сзади полыхнул огонь, ярчайшая вспышка на мгновение высветила степь вокруг. От валунов и чахлых кустарников прочь от дороги протянулись тени… Съежились, угасли вместе со вспышкой… И тут же полыхнуло снова — раз, второй, третий. Грохот накрыл караван, тугие горячие волны били сзади, багровый свет озарял затылки пригнувшихся курьеров на мотоциклетке, дорогу. Густая тень «Панча» четко обозначилась перед грузовиком.

— Вот это да! — восторженно вскричал Белорус и, обхватив зажмурившуюся Киру за плечи, с энтузиазмом прижал ее к себе. — Не бойся, милая! Мы здесь, а он там!

— Кто «он»? — спросила она, открывая глаза и то ли вправду не замечая, то ли делая вид, что не замечает ладонь Белоруса на своем плече.

— Взрыв, что еще?! Слышала, сколько раз рвануло? Четыре, как раз столько бочек под навесом… Короче, до горючки огонь добрался.

— Это потому, что ты шланг бросил и оттуда натекло, — заметил Туран. — Что сзади? Я в зеркало ни пикап, ни мотоцикл не вижу. И кочевников тоже.

— А сейчас проверим, проверим, — с этими словами Белорус полез к двери мимо девушки и чуть не плюхнулся ей на колени, когда грузовик качнулся на ухабе.

— Сиди на месте! — крикнула она, отпихивая Тима. — Сама посмотрю!

Взрывы смолкли, хотя гудение пламени доносилось даже сквозь шум мотора. Открыв дверцу, Кира шагнула на подножку, повернулась спиной по ходу движения. Белорус, не вставая, длинной рукой обхватил ее за талию, всем своим видом выражая искреннюю озабоченность безопасностью пассажирки.

— Так, убрал клешню! — велела Кира, ныряя обратно в кабину. — В общем, все целы, едут за нами.

— А кочевники? — спросил Туран.

— И они едут, но их уже почти не разглядеть. Вернее, разглядеть можно только из-за огня. Отстают.

— Их по трое на каждом манисе, поэтому и не могут догнать, — авторитетно заявил Белорус. — За ночь мы от них далеко оторвемся, но вот днем… Ладно, будем надеяться, отвяжутся — чего им нас преследовать?

Стало темнее: они отъезжали все дальше от места, где бушевал огонь. Мотоциклетка кашляла и ревела впереди, разогнавшийся «Панч» бодро катил за ней.

— На повозке не меньше трех-четырех мутантов, — заговорил Туран. — Да три маниса, по трое на каждом… Больше десятка бойцов. Интересно, что они делают в мариупольских землях? Штопс прав: никогда раньше кочевники сюда не забредали…

5.

В Аслановой балке когда-то был богатый поселок, где обитала команда старьевщиков. На юге Пустоши люди всегда селились возле воды. Но источник четыре сезона назад иссяк. Сколько ни пытались старьевщики бурить новые скважины и найти хоть каплю живительной влаги, ничего не получилось. Пришлось им бросить жилища и податься на север, ближе к Киеву.

Голован стоял на гребне холма в тени старой липты и смотрел на дорогу, лентой вившуюся вдоль склона к покосившимся хибарам. Крыши дырявые, стены с подветренной стороны занесло песком, а вот приземистый ангар, где у старьевщиков когда-то находился склад, неплохо сохранился. Так получилось, потому что ангар возвели за хибарами, прямо под склоном: строители учли розу ветров, явно стараясь уберечь барахло на складе от продувавших балку суховеев.

— Эй, молодой! — просипел Голован через плечо. — Как тебя, Дерюжка… Сюда иди.

Раньше среди людей атамана не было ни одного способного схватывать мысль на лету. Главарь давно мечтал о толковом помощнике. И вот в прошлом сезоне к банде прибился этот парень. Гига, тупой силач с бычьей шеей, только и умевший махать тесаком, едва не пришиб Дерюжку, когда случайно нашел того спящим в ангаре среди мусора, оставленного старьевщиками. Но Голован не дал разделаться с тощим бродягой, взял в банду — и не прогадал.

— Как думаешь, — заговорил он, когда молодой подошел, — куда они машины поставят?

— В ангар загонят, — с ходу отозвался Дерюжка. — Им тень нужна, дневать будут.

— У них будет грузовик, один сендер, два мотоцикла и трехколеска, — сказал Голован, наблюдая за своими людьми, прятавшимися в тени под склоном.

Бандитов было четверо: Хлюп — вечно простуженный старик, Гига, Конь и Сера. Последний цветом кожи не отличался от атамана, желтоватый оттенок ее походил на серный порошок, но прозвище свое бандит получил не поэтому, а за то, что вспыхивал от ярости, словно спичка. И ему, как и Гиге, всегда было наплевать, кого убивать и за что.

— Курьеров четверо, — продолжил Голован, — будут на мотоциклах. Фермеры едут в сендере, на грузовике — двое наемников. Груз мариупольским они везут. Значит, так, валить нужно всех, кроме курьеров. Вот и прикинь, где кто разместится, чтобы быстро чужаков кончить. Потом мне доложишь.

Он замолчал, обдумывая, стоит ли делиться с Дерюжкой своими соображениями по поводу того, как действовать дальше. Голован хотел курьеров тоже порешить, груз, деньги, машины забрать себе, а после ночью нагрянуть в гости к Стерху. Он глянул под дерево, где стояла полученная в конторе рация для переговоров с курьерами, и решил повременить: приказ своим как действовать отдать всегда успеет. Главное — вначале разобраться с наемниками, а фермеры, как увидят, что им грозит, разбегутся, бросив машину и груз. Вот тогда и надо брать Штопса в оборот, точнее, его мотоциклетку с рацией, чтобы Стерха не предупредил.

— Ну-у… — с умным видом протянул Дерюжка, запустив руку под рубаху и пошкрябав грязными пальцами живот. — Думаю…

— Не тяни катрана за хвост, — просипел Голован.

— Да, надо по рации поговорить с ихним старшим.

— С кем? — не понял вожак.

— С курьерами. Кто у них старший?

— Штопс.

— Вот с ним. Предупредить, пусть на въезде в поселок тормознут и с фермерами как-то разберутся. Когда грузовик в ангар заедет, наемников там будут ждать Конь, Гига и Сера. А мы с Хлюпом их подстрахуем, прячась под окнами у склона. Ну а ты здесь будешь наблюдать, ружье у тебя вон какое, с ептическим прицелом. — Дерюжка кивнул на длинноствол с прилаженной к нему трубкой с линзами внутри. — Как пальнешь отсюда, башку любому снесешь.

— Забери тебя некроз! — разъярился Голован. — Дурень!

Молодой аж подскочил на месте.

— Я тут буду, они — в ангаре, как же тогда…

— Понял, понял тебя, атаман! — замахал руками Дерюжка. — Нам тогда надо там всем быть, то есть тебе с нами. Мы в ангаре спрячемся, там же мусора полно…

— Теперь дело говоришь, — смягчился Голован и снова посмотрел на рацию: прав Дерюжка, пора выходить на связь. Солнце почти в зените, караван как раз на дневку расположился в месте, где после Погибели остался дом с табличкой «МАРКЕТ» на фасаде.

Он скинул капюшон, опустившись на теплый песок, поставил железный ящик между ног и нацепил наушники. И решил: с курьерами следует разделаться сразу, как будет покончено с наемниками. Потом надо в Киев ехать, там продать то, что забрал у крымских кочевников, потеряв две трети своей банды. Людей боевитых нанять и сюда вернуться, Стерху вломить, всю округу под себя подмять и зажить богато, красиво и сытно. За штуку, которую у кочевников увел, монет много получить можно…

Атаман повернул тумблер на запыленной боковине железного ящика — мигнула лампочка, в наушниках раздалось шипение. Он знал: караван все ближе и вскоре после дневки в «Маркете» будет здесь.

6.

— Выспалась? — Белорус облокотился на руль, протянул Кире флягу. — На, промочи горло.

— А где все? — спросила она, выглядывая в прорезь между листами брони, закрывающими лобовое стекло сверху и снизу.

Машины загнали в «Маркет» еще утром. В зал на первом этаже большого двухэтажного здания заехали через пролом в стене. Осмотрелись, затем решили, кому идти в охранение, кому спать, и разошлись по местам.

— Тур на крыше отдыхает, курьеры въезд стерегут, — пояснил Белорус. — Твои с пикапом возятся.

— Сломались? — Кира поднялась с сиденья.

— Не! — Белорус торопливо махнул рукой, опасаясь, что девушка ринется на выручку фермерам, она же механик. — У них крепеж в кузове полетел, железку мастерят.

— Какой крепеж?

— Задняя стенка сама раскрывается, вот они и придумывают, как на нее крепеж навесить. Ерунда, в общем.

Кира успокоилась, села и потянулась, широко зевнув.

— Странное место, — сказала она.

— Ты что, никогда здесь не была?

— Я редко выезжала с фермы. Зачем предки строили такие громады? Неужели жили здесь?

— Не, я слышал, что в таких домах у них раньше были рынки. Ну, такие крытые.

В зале не осталось никакой мебели, пол — сплошь серый потрескавшийся бетон, под потолком ржавые железные конструкции. «Панч» стоял между двумя квадратными колоннами, за ними виднелся край пролома в стене, где маячила фигура Пикчи в желтом шлеме.

— У них тут лотки раньше были — торговые ряды, что ли? Давай покажу тебе здание. — Тим протянул девушке руку.

Кира помедлила и выбралась вместе с ним из кабины.

— Вы куда? — раздалось сверху. Туран выглянул с крыши, потер спросонья глаза.

— Прогуляться, — сердито буркнул Белорус. — Спи.

— Далеко не ходите. — Напарник опять скрылся из вида.

Белорус повел Киру в боковые комнаты, поясняя на ходу, что там вряд ли осталось чего-нибудь стоящее из пожитков. Команды старьевщиков все древние строения в округе давно вычистили. Но бывает, попадаются занятные находки, ведь до Погибели люди делали много необычных вещей и устройств, о назначении которых очень трудно догадаться. Поэтому их ценность не всегда можно с ходу определить.

— Я всегда знала, что вокруг в мире много странного и непривычного, удивительного. — Кира остановилась на пороге комнаты, окинула взглядом обшарпанные стены.

— Тут, наверно, были отдельные лавки-магазины или рыночный управитель сидел, — предположил Белорус и указал на барельеф вверху. — Смотри, какой узор под потолком. Сразу видно, дорогая была отделка. Лезь за мной! — Он вскочил на подоконник, собираясь спрыгнуть наружу.

— А не сгорим на солнце? — Она подошла к окну.

— Уже вечереет, нормально. Давай.

Тим помог ей забраться в проем, и вскоре оба стояли во внутреннем дворе.

— Тихо, — сказала Кира. — Прям как у нас на ферме, когда все на работах. — Она помолчала. — Я вам, доставщикам, завидую, вы везде ездите, всё видите…

— Могу свозить тебя на Мост. И на Корабль, я везде бывал. — Белорус обнял девушку за талию, притянул к себе, чтобы поцеловать…

Кира толкнула его в грудь, размахнулась, метя ладонью по щеке, но Тим перехватил ее руку.

— Пусти!

— Да ладно, чего ты дергаешься? Можно подумать, большое дело — мужик поцеловать ее вздумал, а она… — Он потер большим пальцем рубец на скуле. — Ты же, наверное, не только мира не видела, ты и мужиков нормальных еще не встречала, только тупых фермеров…

Кира, ни слова не говоря, развернулась и быстро пошла к двери в здание.

Тим возмущенно фыркнул ей вслед:

— Ну иди, иди к своим фермерам, с ними тебе самое место.

Кира исчезла в «Маркете», а он направился к железной лестнице у стены. Забрался на крышу дома, повернулся лицом к закату и сказал с досадой:

— Вот бабы!

— И не говори, — раздалось за спиной.

Белорус обернулся. В проломе, ведущем внутрь полуразрушенной кирпичной надстройки, стоял Федор. Он положил дробовик на плечо, держа раненую руку на весу.

— Как плечо? — буркнул Белорус.

— Терпимо. — Федор подошел к нему. — Солнце садится, выезжать пора.

— Пора. — Белорус вздохнул, повернулся к лестнице, но так и не шагнул на ступени. — А это чего там?

— Где?

— Да вон же… А, чтоб их!.. — Белорус запустил пятерню в свою рыжую шевелюру и завопил во все горло: — Тур, заводи!!!

Вместе с Федором они быстро спустились с крыши. Курьеры уже выкатывали мотоциклетки из «Маркета», гудели двигатели.

— Что случилось? — Туран развернул «Панч» кабиной к пролому, распахнул дверцу и перелез на пассажирское сиденье, освобождая место за рулем.

— Кочевые! — отозвался Тим, садясь за баранку. Он сделал вид, что не заметил Киру, выглянувшую из салона грузовика.

— Далеко? — Тур включил на всякий случай локацию. Но на экране, кроме машин каравана и железных конструкций в здании, ничего не высветилось.

— Не очень. Скоро здесь будут.

— Чего им надо? — спросила девушка.

Белорус гордо промолчал, выруливая на улицу вслед за пикапом. Туран посмотрел на дорогу и задумчиво сказал:

— Они как-то странно нас преследуют. Не нападают, но из вида не выпускают, будто ждут, когда мы сами разговор им предложим.

— Ага, держи карман шире, — все-таки подал голос Белорус. — Вспомни, что они на заправке Ветлуги учинили. К таким выйдешь поговорить, а они из тебя дикобраза сделают. Постреляют отравленными дротиками, будешь валяться совсем мертвый, никому не нужный.

Туран почесал затылок.

— Ну тогда не знаю. Они нас просто догнать не могут, но и не отстают. Это ж кочевые, они и днем в этот сезон двигаться могут. Теперь всю ночь придется петлять, чтобы оторваться. Эх! — Он стукнул кулаком по ладони. — Нам бы в балку до полудня теперь успеть.

Дорога вывела их на равнину, курьеры помчались вперед, набирая ход. Тим прибавил скорости, стараясь не отставать от пикапа.

— А может, кочевые кого-то ищут? — предположила Кира.

Туран с Белорусом переглянулись, и Тим нахмурил огненно-рыжие брови:

— Это возможно. Но кого?

* * *

Когда-то Дерюжку звали немного иначе, солиднее — Дерюга. Он часто вспоминал славное времечко своего стремительного роста в клане Большого Хозяина, управителя Моста, помощником которого был всего несколько сезонов назад. Как набирал авторитет и силу, легко решал задачи, порученные атаманом Макотой.[4] Да, решал, был крутым, имел вес — но все это осталось в прошлом, развеялось по ветру, как ил во время бури в Донной пустыне. Нет теперь банды атамана Макоты, да и самого Макоты тоже нет.

Приближалось утро. Войдя в ангар, Дерюжка направился к костру у дальней стены, где спиной к нему сидел Голован. Справа от вожака были кучи мусора, слева грудой искореженного металла возвышался древний станок.

Услыхав шаги, атаман обернулся и быстро спрятал за пазуху какой-то сверток. В ангаре, кроме него и помощника, никого не было. Конь и Сера отогнали сендеры подальше от Аслановой балки, оставили в овраге за холмом и сейчас возвращались в поселок пешком. Гига дежурил на склоне, где росла старая липта. Оттуда хорошо просматривалась вся округа. В небе висела полная луна, равнина под холмами была как на ладони.

— Где Хлюп? — просипел атаман, следя за помощником.

— Поселок обходит. — Дерюжка остановился в двух шагах от костра. — Позвать?

— Не надо, — буркнул Голован и отвернулся. Положил ружье на колени, достал ветошь и принялся протирать прицел.

Дерюжка расценил действия атамана по-своему. Уверенно приблизился к огню, над которым висел котелок, вынул из-за голенища люминевую ложку, протянул руку, собираясь зачерпнуть похлебку. И наткнулся на холодный взгляд Голована.

— Молодой, я тебе что приказывал?

— Так я же… — Дерюжка замер, забыв о том, что собирался обсудить с атаманом.

— Чего?! — Голован двинул ружьем, направив его в голову помощника. Отдельные языки пламени, взлетая выше, касались вороненой стали, где виднелись нарезы, раскручивающие пулю, прежде чем та покинет длинноствол.

Дерюжка быстро заговорил:

— Я сверху проследил, чтобы Конь и Сера машины поставили где надо. Гига на холме дежурит, как ты велел, Хлюп ща явится. Я… я пришел ангар осмотреть. Повторно.

Пару мгновений Голован глядел на него не моргая, затем кивнул, подцепил стволом котелок с крюка на перекладине и поставил перед собой.

Медленно распрямившись, Дерюжка облегченно выдохнул. Еще чуть-чуть — и лежать ему под стеной, забрызганной кровью и его собственными мозгами. Вовремя он сообразил, что ответить, ведь на самом деле атаман поручал вместе с Хлюпом поселок обойти, дождаться перегонявших сендеры бандитов и только тогда явиться на доклад. Да, видно, позабыл. Он уставился Головану в грудь, где из-под куртки торчал краешек свертка. Интересно, чего у него в той тряпице завернуто? Не из-за этой ли штуки банда с кочевыми сцепилась и вынуждена была бежать?

Голован отложил ружье, вынул нож и, сунув его в котелок, начал помешивать вкусно пахнущее варево.

— Чего встал? — просипел он, не глядя на помощника.

Дерюжка встрепенулся, повертел головой и двинулся вдоль стены, делая вид, что внимательно осматривает усыпанный мусором пол. Голован приподнялся, ткнул ножом в гущу похлебки. Из-за пазухи у атамана вывалился тот самый увесистый сверток и упал возле котелка на тлеющую головешку.

— Некроз тебе в печень! — рявкнул Голован. Сверток быстро занялся.

Вожак бросил нож, схватил вспыхнувшую тряпицу руками и сразу выпустил, сдувая тлеющие ошметки с пальцев, затряс кистями. Что-то вытянутое и блестящее с хлюпом шмякнулось в котелок, расплескав кипящую похлебку.

— Да чтоб тебя мутафаги сожрали! — выругался Голован. — Молодой, иди сюда. Живей!

Дерюжка быстро оказался рядом, снова выхватил ложку и получил тяжелой ладонью по руке.

— Держи котелок, сам достану! — Атаман обжег его взглядом.

Натянув рукава на кисти, помощник обхватил посудину с почерневшими от сажи боками. Голован сунул в нее нож, подцепил на дне какой-то предмет.

— Отвернись!

Дерюжка дернул головой, но любопытство пересилило страх, и он скосил глаза на атамана. Ругаясь, тот выудил из похлебки статуэтку длиной в локоть, протер рукавом и только тогда поднял взгляд.

Молодой помощник уже глазел с безучастным видом в потолок, но перед этим он хорошо рассмотрел, что статуэтка была из чистого золота.

— Ладно, расслабься, — проворчал Голован. Пододвинул к себе походную суму и начал рыться в ней, придерживая другой рукой спрятанную за пазуху статуэтку. Выпрямился с новой тряпкой в руке, отошел к станку, не забыв прихватить с собой ружье. Сопя, повозился в сумраке, стоя вполоборота к Дерюжке, и наконец вернулся к костру. — Ну, Хлюп, значит, поселок обходит?

— Да, — сразу оживился Дерюжка. — А я вот решил ангар еще раз осмотреть. И…

Атаман спокойно смотрел на него, ожидая продолжения.

— Я спросить хотел: почему мы сендеры должны так далеко от балки поставить?

Голован опустился возле огня, но сел так, чтобы пламя отделяло его от помощника.

— У наемников в грузовике есть штуковина, которая железо видит.

— А что за штуковина? — Дерюжка нахмурился — ведь он сам когда-то разъезжал по Пустоши на таком грузовике.

— Мутафаг его знает. Видит, и всё. Об этом Штопс сообщил. — Атаман снова достал нож, опустил в похлебку и вынул с серым, разваренным куском мяса на конце. — Иди назад, отыщи Хлюпа. И чтобы завтра все по плану было, ничего не сорвалось. Скоро светать начнет, караван вот-вот подъедет. Вернутся Конь и Сера — пусть поедят и сменят Гигу на посту.

Дерюжка сглотнул слюну — так аппетитно выглядела и пахла наваристая похлебка.

— И никому ни слова про сверток. — Голован взялся за ружье. — Ну, ты понял?

— Конечно, — закивал Дерюжка и попятился к выходу из ангара. — Все будет как надо. Завтра мы всех сделаем, атаман.

Он развернулся и чуть ли не бегом выскочил сквозь широкий проем в ночь.

* * *

Солнце жарило вовсю.

— Смотри-ка, Штопс чего-то притормаживает, — произнес Белорус, сидевший за рулем.

— Ну и ты тормози, — отозвался Туран, напряженно глядя на экран локации.

Ему не нравилось то, что на подъезде к Аслановой балке, на краю экрана, мигнули и погасли две неподвижные точки. По размерам и свечению они напоминали небольшие сендеры. Караван вроде бы двигался им навстречу, но как только грузовик оказался на вершине холма, точки пропали с радара. Почему?

— Он машет, чтоб вперед ехали.

— Кто? — Туран подкрутил настройку.

— Штопс, кто ж еще? Оторвись от локации. — Белорус почти остановил машину. — Вылезай, побазарь с курьерами — чего вдруг тормозим? Солнце и так жарит, сваримся, надо в укрытие скорей… Кира, дай флягу, а то я сдохну сейчас от жажды.

В «Панче» было не продохнуть. К балке прикатили позже, чем рассчитывали, и шевелюра Белоруса потемнела от пота. Туран сидел перед экраном в одних штанах, повесив через плечо патронташ и держа помповик на коленях. Кира ушла в салон.

Белорус все норовил смениться за рулем, но Туран не позволял — что ни говори, а с локацией он всегда управлялся лучше, чем напарник. И желание Тима поменяться местами прекрасно понимал: того не радар интересовал, а возможность поближе пообщаться с девушкой.

Фермерский пикап уже въезжал в поселок. За домами под склоном виднелся неплохо сохранившийся ангар, но другие постройки выглядели совсем паршиво. С севера их полностью занесло песком.

Туран, повесив помповик на плечо, спрыгнул на обочину.

— Чего остановились?

Пикча даже не обернулся, сидел за рулем прямо, Штопс копался в багажнике. За ними на обочине стоял мотоцикл Унылого, тот вместе с покинувшим пикап Федором присел возле заднего колеса: курьеры о чем-то оживленно спорили.

— Что случилось, почему встали?

«Панч» рыкнул двигателем и покатил за пикапом вниз. Туран качнул головой: добился-таки Белорус своего, остался наедине с Кирой.

— Эй, Штопс…

— Поломались, — отозвался толстяк, доставая из багажника большой пенал с инструментами. — Сейчас починим, тут недолго. — Он захлопнул крышку и обошел мотоциклетку.

— Может, помочь? — Туран попытался заглянуть через его плечо и понять, какая неисправность приключилась у мотоцикла.

— Не, — отмахнулся Штопс. — Не надо. Лучше в ангаре осмотритесь, ведь туда машины поставим, так? Всё, иди. Сейчас будем.

Сняв помповик с плеча, Туран поспешил за машинами. Оставаться на солнцепеке ему не хотелось, да и отдохнуть не мешало после долгой поездки, поспать, в конце концов.

Колеса машин подняли с дороги пыль. Туран пожалел, что не взял с собой хотя бы платок, который можно нацепить на голову и прикрыть лицо. Он задержал дыхание, сбежал на обочину, огибая оседавшую на дорогу взвесь, споткнулся о камень и растянулся на песке.

Но перед тем напоролся взглядом на блеснувшую в окне ангара вспышку.

Когда поднялся на ноги, машины уже были между домами на подъезде к ангару. Узкий оконный проем, смотревший на дорогу, выглядел как прежде, ничего там не мелькало и не светилось. Туран сплюнул песок, скрипевший на зубах, отряхнулся и, внимательно глядя под ноги, начал спускаться.

Он подошел к ангару, а на склоне зарычали мотоциклетки. Обернулся — и нос к носу столкнулся с незнакомым стариком, замахнувшимся на него ножом.

Туран присел, вскинув над головой карабин, который держал за цевье и приклад. Лезвие лязгнуло по стволу, старик выбросил вперед другую руку, метя в кадык, но Туран увернулся и вмазал нападавшему прикладом в живот.

В ангаре грохнул выстрел. Другой. Вскрикнула Кира, и тут раздался громкий повелительный голос:

— Всем стоять на месте!

Голос показался знакомым. Оставив старика корчиться на песке, Туран забежал в ангар и сразу кинулся в сторону, к стене, стараясь укрыться за машинами. Он успел насчитать троих бандитов, и у всех были обрезы. Один — крупный, настоящий силач. Второй — высокий с вытянутым лицом. Третий — с желтой кожей. Этот стоял в стороне и держал за волосы Киру, целясь в Белоруса, засевшего между «Панчем» и пикапом.

— Рыжий, бросай оружие!

— А то девку убьем!

Фарид лежал в пыли возле машины, легкий ветерок, задувавший сквозь проем, шевелил его редкие волосы. Немой Петро сидел за рулем, только как-то неестественно сгорбился. Туран прокрался вдоль стены, быстро подбежал к «Панчу», присел за колесом и увидел у дальней стены между кучами мусора стоявшего на одном колене лысого мужика с большой бугристой головой, целившегося в него из длинноствольного ружья.

Хлопнул выстрел. Пуля высекла искру из крыла, но Турана там уже не было — он нырнул под грузовик, выстрелил бандитам по ногам и попал в силача. Тот с ревом повалился на пол, подняв облако пыли.

Туран прополз под машиной к пикапу, выглянул. Белорус за это время успел куда-то сныкаться. Сзади рычала мотоциклетка Штопса — ну все, сейчас курьеры дадут бандитам прикурить. Главное — освободить Киру. Он понял, что мигнувшие на локации точки — это оставленные вдали от балки бандитские сендеры. Значит…

Между машинами на полном ходу промчались Унылый и Федор на мотоцикле, резко свернули налево и скрылись за «Панчем». Следом подъехал Штопс. Пикча затормозил, толстяк проворно спрыгнул на землю и навел на Турана маузер:

— Вылазь! Оружие на землю!

Значит, бандиты знали, что в «Панче» есть радар, поэтому спрятали тачки так далеко, где-нибудь в овраге или за холмом. Их предупредили дядюшка Стерх или Штопс, все равно.

Туран встал на четвереньки и заметил в полу между пикапом и Панчем плохо прикрытый люк: вот куда подевался Тим, пока он перестреливался с бандитами.

— Рыжий где?! — крикнул Штопс.

Туран поднялся на ноги, сделав над собой усилие, чтобы не вмазать толстяку. Он легко бы его разоружил, но не знал, что тогда будет с Кирой, и не был уверен, что напарник вовремя подоспеет. Подземный ход мог вести куда угодно. Сейчас надо тянуть время. Выяснить все подробности — чего хотят курьеры, зачем использовали для засады бандитов…

Штопс ударил Турана в живот и сразу отступил на пару шагов, целясь из маузера ему в голову. Пикча слез с мотоциклетки, навел дробовик.

— Ну? — Свиные глазки толстяка забегали. — Где он?!

— Кончай его, — просипели сбоку. — Он Гигу подстрелил.

Возле «Панча» показался тот самый мужик с длинностволом. Держался он спокойно и уверенно — похоже, это и есть их вожак.

— Его напарник ушел, — возразил Штопс, глядя на Турана, — надо узнать куда. А потом…

Жахнул обрез за грузовиком, потом еще. И еще — но уже с другой стороны. Брызнуло стекло в дверце пикапа, Пикча повалился Турану под ноги. Толстяк вздрагивал каждый раз, когда слышал выстрел. В маленьких глазках плескался ужас. И вдруг бандитский вожак, вскинув ружье, всадил пулю Штопсу промеж глаз. Перезарядил, прицелился в Турана.

— Не убивай его, атаман! — закричали сзади знакомым голосом.

Туран оглянулся. Перед ним стоял Дерюжка. В памяти всколыхнулись воспоминания о походе в Донную пустыню, о жестоком атамане Макоте, убившем семью Бориса Джай-Кана, отца Турана.[5].

— Не стреляй! — повторил молодой помощник. — Только он может показать, как с локацией управляться.

Вожак медленно опустил ружье и спросил:

— Где рыжий?

— Убёг, — затараторил Дерюжка, — через подпол убёг. Я видал, Голован. А мы то и не знали, что здесь ход есть…

— Ладно. — Голован сплюнул сквозь кривые редкие зубы. — Ход потом проверим. Пошли. Все равно беглец на жаре подохнет или вернется, тогда пришьем его. — И похромал на свободное пространство, двигаясь немного боком, подволакивая левую ногу.

— Ступай! — Дерюжка пихнул Турана в плечо стволом обреза.

Они вышли за машины. Там лежали убитые бандитами курьеры — вот что означали недавние выстрелы.

— Трупы уберите, — приказал атаман. — Конь, Сера, слышали? Девку давайте сюда. Где Хлюп?

— Я здесь, хозяин, — прохрипел старик, ковылявший от ворот. Он одной рукой держался за живот, другой утирал сопли.

Киру толкнули в спину, она упала на пол. Раненый Гига перетягивал себе ляжку жгутом.

Голован уселся на деревянный ящик, венчавший кучу мусора, пристроил ружье между ног и уставился исподлобья на Турана:

— Рассказывай, как и что надо делать.

— Отпустите девчонку — скажу.

— Что?! — К Турану подскочил Дерюжка. Он сильно исхудал с тех пор, как они виделись в последний раз. — Торговаться с Голованом вздумал?!

— Заткнись, — бросил атаман и обратил к Турану желтое, лоснящееся от пота лицо. — Значит, девку спасти хочешь? — Он помолчал, раздумывая. — Сера, за дело! Гига с Конем и без тебя справятся. Хлюп, помоги им.

— Я расскажу, но… — произнес Туран, следя за приближающимся к девушке Серой.

— Но? — Голован смотрел ему в глаза. — Опять условие хочешь выставить?

Сера грубо схватил Киру за руку, поднял рывком с пола.

— Не торгуйся, — бросил вожак и кивнул бандиту, державшему девушку.

Тот поднес к ее щеке нож, провел, едва касаясь острием, по коже, оставив царапину. Голован махнул рукой, и Сера отнял лезвие от лица Киры, но нож не опустил.

— Я расскажу, как управляться с локацией, только прежде хочу узнать, почему убили курьеров. Ведь они были в сговоре с вами.

Голован удивленно поднял брови. Он-то думал, что Туран сейчас опять станет за девчонку вступаться…

Проскочив бочком мимо пленника, Дерюжка приблизился к атаману, хотел нагнуться, что-то шепнуть на ухо, но Голован отмахнулся.

— Атаман, я…

— Умолкни, — сипнул Голован.

— Хозяин, тут… — Из-за пикапа показались Хлюп и Конь. Они приволокли Фарида и бросили перед кучей мусора. — Фермер живой.

— Так убейте. Чего притащили?

— Он про золото бормочет. И про воду еще что-то…

— Обыщите его. Машины перетряхните! — Голован забыл про Турана и девчонку.

Когда речь заходила о золоте, он становился другим. Драгоценный металл имел над ним особую власть, с тех пор как Голован впервые взял в руки золотую монету. И если он слышал о золоте или уж тем более видел его, должен был завладеть им во что бы то ни стало. Поэтому атаман положил большую часть своей банды, напав на лагерь кочевников; поэтому согласился на предложение Стерха: ему хотелось заиметь как можно больше золота, чтобы заплатить наемникам, подмять с их помощью курьеров, мариупольских фермеров, старьевщиков. Золото — это власть! Обитатели юга Пустоши хорошо понимают язык силы, а наемники — звон монеты. Пока у Голована будет золото, он сможет держать в кулаке всю округу. А как разбогатеет, настанет момент подумать о делах покрупней — например, завладеть восточными воротами в Донную пустыню, захватить Мост, и тогда…

— Ай-яй! — завопил Дерюжка. — Держи его! А-а-а!!!

Голован пропустил момент, когда пленник, разоружив Серу, метнул в Коня отобранный у бандита нож. Вскинув ружье, атаман выстрелил вдогонку доставщику, который вслед за девчонкой залезал в грузовик. Пуля ударила в захлопнувшуюся бронированную дверцу. Атаман вскочил, целясь из ружья в кабину. Потом, слегка опустив ружье, огляделся.

Бледный от ярости Сера поднимался на ноги, утирая кровь с лица. Гига, тяжело дыша, хромал к грузовику, Хлюп выглядывал из-за станка — старый пень, когда жареным запахло, сразу слинял! Дерюжка таращился, широко раскрыв глаза, на кабину, где скрылись беглецы. Конь стонал на полу перед машиной, пытаясь вытащить засевший в плече нож.

7.

Белорус разгреб песок, просунул голову в дыру и зажмурился — таким ярким оказалось солнце. Он вдохнул раскаленный воздух Пустоши и невольно подался обратно в лаз, пряча нос в промокший от пота воротник. Под землей воняло, в десяти шагах разлагался труп ползуна. Видимо, тварь проникла в подземелье недавно, день или два назад, и подохла, не найдя выхода на поверхность. А может… Тим зажал нос, задышал через рот. Может, ползун взорвался от жары, прежде чем успел выбраться. Ведь их шкуры выделяют газ, который на жаре становится опасен для самих ползунов. Лаз песком завалило, тварь ползала, ползала, воняла, а потом — бац! И…

У него закружилась голова, перед глазами поплыло. Белорус больше не мог здесь находиться и полез на поверхность, понимая, что выбор у него невелик, все равно погибнет: не от жары, так от вони, не от вони, так от бандитской пули.

Тим собирался вернуться в ангар во что бы то ни стало, только вот четкого плана по спасению напарника, фермеров и Киры у него не было. Если бы он не успел шмыгнуть в лаз, то высокий, с непропорционально большой головой бандюган его бы подстрелил. А так…

Было как-то стыдно, что он смылся. Получалось, Тим Белорус бросил Киру, фермеров и Турана. Напарник явно спешил на помощь, даже стрелял в бандитов — Тим это слышал, но сидел в подземелье, ожидая появления курьеров. Уже хотел выбраться, когда те прикатили в ангар. Но потом загремели выстрелы, раздались крики, и все стихло. И еще кто-то вдалеке сказал про него, что, мол, убег через лаз. Тогда Белорус смекнул: курьеров завалили, напарник вроде как жив, Кира тоже. Вот только появляться в ангаре как герой и палить во все стороны Тим не мог, потому что не знал, где и кто стоит, сколько точно бандитов, может, кто из курьеров с ними заодно. Не стал рисковать, а решил разведать, куда ведет лаз, и уж тогда…

Он проверил оружие. Один револьвер остался в «Панче», патронов в петельках на поясе было всего шесть, три — в барабане. Осмотрелся — ползти пришлось достаточно долго, поэтому сразу сообразить, в какой стороне находится балка, ему не удалось. Покрутив головой, Белорус наконец определил, что надо идти на север, и побрел туда с надеждой выйти к дороге раньше, чем на подъезде к поселку появятся преследовавшие караван кочевники. Те запросто разъезжают по жаре. Привычные, им все нипочем.

В голове постепенно зрел план действий, но все зависело от того, умеют ли кочевые балакать на языке нормальных людей или нет. Если да — может получиться. Если нет… Об этом он думать не хотел.

Сколько времени прошло с момента, когда он выбрался к дороге, Белорус сказать уже не мог. Жара почти доконала его. Казалось, песок под ногами раскалился добела, впереди мерещились барханы, которые таяли в дымке, сменяясь озером кристально чистой воды, затем возникали какие-то строения, иногда на горизонте всплывали странные фигуры… В голове все перепуталось, он слабо понимал, куда идет и зачем. Когда различил впереди крупные размытые силуэты, не поверил, что видит их наяву, подумал: мираж. Но до ушей донеслась гортанная речь кочевников, и Белорус захрипел:

— Воды-ы… — Он упал на колени, протягивая руки навстречу всадникам на ящерах. — Воды. — И рухнул лицом в песок.

Вокруг мягко затопали ноги рептилий, донеслось шипение, на незнакомом языке что-то сказали, кто-то ответил… Тима взяли за плечи, перевернули и сунули в рот то ли соску, то ли мягкую полую пуповину. В глотку полилась теплая густая жижа, Тим стал жадно глотать. В голове почти сразу прояснилось, перед глазами возникли две обветренные коричневые рожи в черных тюрбанах. У одного не было зуба.

— Фпафсибо, — прошамкал Белорус, не выпуская пуповину.

Кочевой что-то сказал, повернув голову к другому. Тот кивнул, держа под мышкой бурдюк из мочевого пузыря маниса, к которому тянулась пуповина. Оба кочевника рассмеялись, вокруг шумно загоготали остальные. Шланг выдернули у Тима изо рта.

— Э, чё ржете? — «протрезвевший» от напитка Белорус стал озираться. — Классный у вас этот… чем угостили. Рецепт дадите?

Кочевых было больше десятка. Один вскинул руку, и все стихли.

8.

Туран протянул сидящей справа Кире револьвер Белоруса, а сам достал из-под сиденья двуствольный обрез и коробку патронов.

— Шины они нам спустили, — произнес он, выглядывая в просвет между листами брони, закрывающими лобовое стекло.

С глухим стуком в стекло ударила пуля, он машинально отпрянул, девушка ойкнула.

— Ничего, — сказал Туран, — стекло у нас бронированное. Древнее. У одного старьевщика купили за непомерную сумму, но теперь я не жалею. А в шинах есть автоподкачка. Бандиты об этом не знают.

— А что это впереди? — Кира показала на груду железа сбоку от ведущей из ангара двери.

— По-моему, какой-то древний станок. Локация его видит. А еще…

Оба посмотрели на монитор, где горела целая россыпь точек, некоторые ярче, некоторые слабее.

— Вот эта точка — наш пикап, правильно? — спросила девушка. — Он слева от нас. Бандиты, кажется, за ним прячутся…

Туран глянул в узенькую щель между закрывающими окно железными полосками, которые могли проворачиваться наподобие жалюзи.

— Пикап вижу, бандитов не вижу… А, вроде мелькнул кто-то.

— Сколько их всего? Ты помнишь? Они говорили кликухи друг друга: Конь, Гига, Хлюп, Сера…

— Коня я ножом поранил в плечо. Гига — такой здоровяк с тупой мордой, он за пикапом вместе с их главным, Голованом. Еще Дерюга…

Снаружи стукнул выстрел, и пуля ударила в дверцу. На миг за пикапом показались голова и ствол, но тут же исчезли.

— А если они сзади подберутся? — Кира вскочила. — Я посмотрю из салона, у вас же там задник спилен! — Девушка нырнула в салон — и тут же дважды выстрелила из револьвера.

— Что там?! — Туран вскочил, сунулся было к ней, но Кира крикнула:

— Оставайся на месте!

Он направил ствол в открытую дверь, ведущую в салон.

— Так что у тебя?

— Я тут залегла, за ящиками, — пояснила она. — Двое пытались в кузов влезть, одного ранила, они отступили. Давай так: я буду здесь караулить, а ты там. И слушай, мы ракеты ваши использовать можем?

— Не выйдет. На локации куча всякой рухляди, весь ангар железом завален. Ракеты разлетятся по металлическим целям, в бандитов не попадем, просто завалим ангар.

— Там была одна яркая точка — пикап, а другая — прямо перед нами.

— Правильно, станок.

— Ну да. Ракета в него ведь полетит, раз он яркий такой? Взорвется — наверняка обрушит стену, видишь же, какие они хлипкие.

— Тогда на нас завалится крыша.

— А ты заведи мотор раньше. Как только взрыв — включай автоподкачку в шинах и сразу ходу.

Туран то и дело выглядывая в боковые и передние окна, обдумал это предложение и нашел его слишком рискованным, но выполнимым. Тут впереди перед кабиной появились сразу трое бандитов: Дерюжка, раненый Конь и старик Хлюп, получивший от Турана в брюхо еще в самом начале боя с бандитами. Они волокли связанного Фарида.

— Эй, Кира, тут… Глянь, в общем. Прямо сейчас сзади к нам вряд ли кто-то подберется.

Раздались шаги, шуршание — и девушка вернулась в кабину.

— Да что же это! — воскликнула она, увидев происходящее впереди, и, вскинув револьвер, дернула дверцу справа.

— Нет, стой! — Туран схватил ее за руку. Рядом с головой высунувшейся Киры о бортик кабины лязгнула пуля. Туран втянул девушку обратно, и она захлопнула дверцу. — Они держат нас под прицелом, не высовывайся!

Тем временем бандиты затащили Фарида под кабину. Донесся приглушенный стук, лязг.

— Что они делают? — спросила Кира.

Вдруг прямо впереди возник Дерюжка — его было видно по пояс. Гаденько ухмыляясь, он показал вниз, провел ребром ладони по шее и опять исчез из поля зрения.

— Кажется, они как-то примотали Фарида к бамперу или к оси, — понял Туран. — Теперь если поедем — раздавим его. Иди быстрее назад, они могут опять попытаться через салон пролезть.

В это время, отбежав вместе с Конем и Хлюпом обратно в подсобку, куда вела дверь возле стоящего у стены станка, Дерюжка радостно потер ладони. Дерюжка молодец, Дерюжка хитрый — вон как ловко придумал! Конь и Хлюп — тупари, только стрелять да драться сподобились, а Дерюжка умный…

Бандиты, встав у стены, выглянули, молодой помощник атамана тоже посмотрел в проем. С этого места был виден фермер, привязанный к оси.

В кладовке была и вторая дверь, ведущая наружу, и через нее быстро вошел Голован. Чтобы как-то защититься от солнца, он накинул капюшон, но все равно тяжело дышал, по лицу тек пот — долго снаружи сейчас находиться было нельзя. Сера и Гига, которые по приказу атамана попытались забраться в «Панч», но получили отпор, караулили за грузовиком.

— Атаман, то, что мы ему колеса продырявили, — это мало что даст! — жарко зашептал Дерюжка. — Ты на другое погляди: они теперь и так с места не сдвинутся, если фермера своего размазать не хотят!

— Из этой… — Голован руками изобразил ракетную установку на крыше «Панча», — выстрелить могут.

— Я ж тебе говорил: я эту машину знаю! Она только в железо стреляет, ракеты ейные сами его ищут и…

— Так вон же оно… — пробасил Конь, мотнув головой в сторону стоящего за стеной станка. — Этот — железный.

Голован уставился на Дерюжку, и тот пожал плечами:

— Ну так что же, значит, отсюда отойти надо. Но все равно стрелять они не будут, иначе ангар завалят на себя же. Нам бы их выкурить оттуда… А вот если эту, пластмассу… Ну точно!

— Пластмассу? — переспросил Голован.

— Да! — Дерюжка уже загорелся своей идеей. — Тут ведь вокруг много всякого разбросано. Значит, берем дерево, пластмассу, резину, крошим их, пихаем все в канистру, поджигаем и тушим. Что будет?

— Вонять будет, — заметил Конь.

— Правильно, пластмасса будет как бы так тлеть, черный дымяра от нее повалит. Все это надо делать за пикапом. Насаживаем на горловину канистры шланг, пропихиваем его конец под днищем пикапа к грузовику — и дым тогда будет идти прямо ему под днище да вверх подниматься. А в «Панче» всяких щелей хватает, сейчас еще дыра сзади прорезана, откуда ящик торчит, точно говорю. Долго они там не протянут. Чтоб не задохнуться, выскочат оттуда. И тут мы их возьмем.

Дерюжка замолчал, с надеждой глядя на Голована, Конь и Хлюп тоже смотрели на него.

— Дерюга, Конь, быстро собрать пластик, — приказал наконец тот. — Хлюп, найди канистру, а шланг там, за пикапом, валяется. Выкурим их.

9.

— Вы Голована ищете? — Белорус смотрел на всадника, одиноко восседавшего на пятнистом ящере.

Кочевник медленно опустил руку. Беззубый и тот, что держал бурдюк, сразу зарычали на своем наречии. А потом бурдюк упал на землю, и Белорусу в лицо прилетел загорелый кулак.

Перед глазами вместо большого желтого пятна на мгновение воцарилась темнота, вспыхнули и погасли десятки светлячков. Упав на спину, Тим приготовился умереть. Но перепалка смолкла так же быстро, как началась. Его вновь поставили на ноги, сняли пояс с кобурами.

Когда зрение восстановилось, перед ним был только беззубый, а кочевой, ударивший Тима, стоял возле всадника и, покорно склонив голову, слушал его тихий свистящий шепот.

Только сейчас Белорус заметил у наездника на шее ожерелье из зубов катрана и цветных побрякушек и решил, что на манисе сидит вождь. Кому как не вождю разъезжать в одиночку? Остальные кочевники были похожи друг на друга как две капли воды: на всех черные просторные хламиды, на головах тюрбаны, лица прикрыты платками. Разве что по телосложению да по росту их можно различить. Кочевой, слушавший сейчас наставления, был на голову выше других. Может, он главный помощник вождя или почетный воин племени — вон какой тесак на боку висит. Даже не тесак, а сабля с широким лезвием и резной рукоятью. Все кочевые имели при себе холодное оружие, но не такое тяжелое и красивое. У нескольких за плечами виднелись ружья.

Белорус посмотрел на беззубого, и тот ощерился:

— Така говорить. — Кочевник полез в суму на бедре. — Така дает тебе тюрюк. — Он протянул широкий отрез темной ткани.

— И чего? — спросил Белорус.

— Тюрюк голова. — Така ловко свернул ткань и нахлобучил Тиму на лоб, затем перевязал черной лентой. — Така дает — бери. — Он опять полез в суму, вынул наркотическую пластинку и сунул Тиму в рот, прежде чем тот успел возразить. — Жуй! Солнце жжет, дурман спасает.

Белорус скривился от боли в ушибленной челюсти, смял зубами пластинку и принялся медленно жевать. И тогда вождь что-то громко крикнул.

— Где Голован? — перевел беззубый.

Белорус повернул голову. Воин с саблей грозно смотрел на него, но лицо вождя оставалось невозмутимым.

— В балке, — прохрипел Белорус и сглотнул горькую слюну. — Там. — Он махнул рукой на юг, где висело солнце.

Вождь снова что-то спросил.

— Как далеко? — поинтересовался Така.

Тим пожал плечами. Мысли загустели, будто древесная смола, ноги стали ватными, от жары и жвачки перед глазами поплыли круги. Он зажмурился, и по щекам потекли слезы.

Така быстро заговорил с вождем. Похоже, этот кочевой был не только толмач, но и проводник. Беззубый опустился на корточки, поддернув полы хламиды, обнажил грязные костлявые колени и принялся чертить пальцем на песке какую-то схему. Белорус не понимал его слов, но вскоре врубился в рисунок. Така предлагал ехать к поселку по дороге, потом разделиться и осмотреть дома.

— Не, ты чего, — возразил Тим и поднял голову к вождю. — Нельзя так!

Проводник вопросительно посмотрел на него снизу вверх.

— Вас так постреляют всех к некрозовой плесени. — Тим присел рядом. Нарисовал широкую дугу, соединив дорогу и полукружие, обозначавшее холм на западе от поселка. — Надо разделиться. Вот тут под склоном ангар. В него ведет подземный ход. Если трое пойдут со мной, я покажу. Остальные поедут по дороге.

Така быстро переводил его слова. Белорус вновь взглянул на вождя, тот кивнул и гаркнул три коротких слова.

— Сколько людей в поселке? — спросил беззубый.

— Бандитов то ли пятеро, то ли шестеро. Но есть люди, которые против них.

— Сколько? — повторил Така.

— Было… — Белорус мучительно пытался вспомнить, сколько на самом деле их было в караване. — Кажись, девять. — Он показал беззубому на пальцах. — Только сейчас непонятно, сколько остались в живых. — И потер кулаком рубец на скуле. — Нас же врасплох застали…

Така перевел. Вождь раздумывал не долго, ткнул пальцем в воина, в Таку, крикнул остальным и ударил пятками маниса в поджарые бока.

— Поехали, — кивнул беззубый, стерев ногой схему на песке.

— С этим, что ли? — Белорус указал на воина.

— Боишься? — Така прищурил один глаз.

— Это он меня боится! — Тим быстро встал и пошатнулся. От резкого движения закружилась голова. Кожу на лице нещадно жгло полуденное солнце, было трудно дышать.

Проводник поддержал его за локоть:

— Совсем слабый. Не спеши, поедем. — И подвел к манису, на которого уже взобрался воин, крепивший к седлу знакомый бурдюк.

— Это… — Тим облизал потрескавшиеся губы. — Дайте еще, ну… жижи из бурдюка.

Така объяснил, чего хочет Белорус. Воин качнул головой — мол, нельзя — и сел прямо, натягивая повод.

— Жмот. — Белорус выплюнул жвачку и полез в седло. — Эй, а чего вы на ту заправку напали? Решили, что там люди Голована засели?

Ему не ответили. Когда Тим оказался за спиной у воина, Така дернул его за руку.

— Чего? — Белорусу и без того было плохо, тратить силы на лишние движения не хотелось.

— Жуй. — Беззубый проводник протягивал ему зеленый комок, облепленный песчинками.

— Не… — попытался возразить Белорус, но воин обхватил его, сдавил пальцами челюсть и сунул поднятую с земли жвачку в рот.

Песок заскрипел на зубах.

— Вот уроды! — буркнул Тим, когда отпустили, и едва не выпал из седла.

Его поддержал Така, запрыгнувший ящеру на спину. Рептилия зашипела, высоко подняла голову и побежала на запад. Остальные кочевые и повозка двинулись по дороге на юг.

Пить хотелось неимоверно, Белорус вновь попробовал уговорить Таку, чтобы дали живительной влаги из бурдюка, но кочевник приказал жевать пластинку и помалкивать.

Вскоре они отыскали следы Тима и поехали по ним к видневшемуся впереди холму. Спешились в тени на склоне, осмотрели лаз. Кочевники о чем-то быстро посовещались.

— Идем, — сказал Така и кивнул на дыру в земле. — Ты вперед.

— Э-э… — Белорус все-таки присел, опасаясь получить от воина кулаком. — Пусть пушку вернет. — Он указал на свой револьвер за поясом у кочевника. — А то, понимаешь, без него мне как-то неудобно.

— Лезь. — Така вынул кривой нож.

— Ладно. — Белорус сел на песок, спустил ноги в дыру. — А чего он так зыркает на меня? Чего злится?

— Голован убил его брата. — Така сделал шаг и пихнул Белоруса ногой в плечо. — Лезь.

— А чего вам Голован-то понадобился? — Тим спустился по пояс в лаз. — Я ж знаю, что на Крыме ваше племя ему накостыляло, а…

Така поднял ногу, чтобы ударить его по голове, и Белорус исчез под землей.

* * *

Закашлявшись, Кира крикнула:

— Надо выходить! Мы же просто задохнемся!

Туран приподнялся над ящиком, выглядывая в прореху в задней части грузовика. Дышать становилось все тяжелее.

— Кира, ты видишь, как они дым пускают?

— Нет! Он будто снизу идет. Не знаю, как у них получилось. Может, шланг протянули? Вонь как от горящего пластика!

Сзади больше никто не пытался подойти к «Панчу», и девушка вернулась в кабину. Туран смотрел в просвет между железными полосками, закрывающими дверцу. Он надеялся, что в полу вот-вот сдвинется люк и оттуда появится напарник. Кира, усевшись на место Белоруса, свинтила колпачок с фляги. На приборной доске перед ней лежали две чистые тряпки из аптечки.

— Они не пытаются напасть, просто ждут, когда мы выйдем, — сказала она.

Туран привстал — за пикапом мелькнула и пропала чья-то голова. От вони уже першило в горле, начали слезиться глаза.

— Держи! — Девушка сунула ему в руки мокрую тряпку, а вторую повязала себе на лицо, закрыв нос и рот. — Немного поможет.

— Совсем немного, — пробормотал он, затягивая узел на затылке. И потянулся к тумблерам под зеленым монитором справа от рулевой колонки.

— Что ты делаешь?

— Выстрелю в этот станок впереди. Проломим стену и сразу поедем. Они начнут стрелять по колесам. Когда «Панч» встанет — выскакиваем и бежим. Просто бежим. Попробуем укрыться в других строениях и отбиться. — Туран перекинул два тумблера, повернул верньер.

— Там же Фарид! — Девушка схватила его за кисть, но Туран сбросил ее руку. Кабина наполнялась черной гарью, дышать было уже почти невозможно.

Он сказал, глядя Кире в глаза:

— Другого выхода нет. Либо погибнем втроем, либо один фермер. Они все равно убьют его сразу после того, как достанут нас. — Туран повернул ключ, скрежетнул стартер, и двигатель «Панча» завелся.

— Но его намотает на ось! — простонала девушка. — Это же… Он живой человек, а ты хочешь переломать ему все кости!

— Не хочу. Просто нет другого выхода. — Туран уже коснулся пальцем тумблера, когда Кира закричала:

— Стой! Люк! Да стой же!

Она со всей силы пихнула его в плечо, потом ударила ладонью по голове. Решив в первый миг, что девушка обманывает, просто чтобы не позволить ему выстрелить ракетой, Туран сильно толкнул ее — и краем глаза увидел, что крышка люка действительно сдвигается.

Одновременно снаружи закричали.

* * *

План у кочевых был простой — они решили напасть с двух сторон, одну группу повел вождь, вторую воин. Морща носы от вони разлагавшегося ползуна, троица под командованием воина с трудом пробралась по лазу к люку и остановилась. Белорус по плану должен был вылезти первым и принять, так сказать, главный удар на себя. То есть поймать первую пулю.

Тим сложил пальцы в кукиш, приподнял крышку люка, осторожно выглянул, и тут снаружи донеслись крики, улюлюканье — это кочевники с вождем помчались на манисах в атаку.

Белорус помедлил, оценивая обстановку, и получил болезненный укол в зад. Он дернулся вверх, высунувшись почти по пояс, — и уставился в дико поблескивающие глаза старого фермера в полутьме под кабиной «Панча». Фарид, прикрученный к оси передних колес, дергался, безуспешно пытаясь высвободиться.

Бандитов не было видно. Тим хотел сообщить об этом кочевникам, но снова получил укол в ягодицу, выскочил наружу, кривясь от боли, и сразу присел. Мимо люка к грузовику тянулся шланг, воняло паленой пластмассой, в ангаре было дымно. Фарид призывно замычал — у него во рту был кляп.

Прямо за пикапом, возле которого находился люк, раздался приказ:

— Молодой, двигай к воротам! Конь, твою мать, к окну справа встань!

Затопали, впереди мелькнула тень, кто-то пробежал за спиной у Тима. И тут же из приоткрывшейся дверцы «Панча» высунулся Туран:

— Сюда! — крикнул он — и выстрелил поверх головы напарника в одного из тех, кто был за пикапом.

Оттуда тоже выстрелили, пуля ударила в кабину, Туран отпрянул.

Тим упал плашмя, из люка высунулся беззубый проводник, поднес к губам короткую духовую трубку и дунул в нее. Под днищем машины свистнул дротик, воткнулся кому-то из бандитов в ногу. Така перекатился в сторону. За ним на поверхности показался воин с саблей наголо, грозно зарычал и кинулся в проход между машинами.

Сколько точно бандитов там было, Тим не знал. Он вскочил и бросился к «Панчу». Нырнул за колесо, стал распутывать привязанного к передней оси Фарида. Тот извивался и вращал глазами.

Вверху несколько раз выстрелили, хлопнула дверца, вскрикнула Кира…

— Руки! — захрипел Фарид, когда Тим сорвал с его лица тряпку.

Под грузовик залез Така, полоснул кривым ножом по веревкам, отпрыгнул и побежал, мгновенно скрывшись из вида.

— Великая Пустошь! — Фермер выпучил глаза. — Кто это?!

— Кочевой. Потом про них. — Тим стал отползать к колесу, волоча за шиворот освобожденного фермера.

Сбоку раздался топот. Белорус схватился за подножку. Появившийся возле кабины человек сцапал его за кисть и рванул на себя. Тим отпустил Фарида, врезался лбом бандиту в живот, отбросил его, пригнулся. Над головой сверкнул нож, он отбил удар, вскочил, попав противнику макушкой в подбородок. Но врезать по челюсти не успел: его огрели по ноге чем-то твердым. Белорус охнул и опустился на одно колено. Сообразив, что против него теперь двое, машинально закрылся локтем, куда тотчас воткнулся приклад ружья. В плече хрустнуло. Тим зарычал, прыгнул вбок и двумя ударами свалил нового противника на пол. Бандит вдруг заверещал, Белорус отпрянул. Это движение спасло ему жизнь. Первый бандит, вытащивший его из-под машины, взмахнул ножом, острие которого чиркнуло Тиму по уху, и занес руку для нового удара.

Только теперь Белорус по неестественно крупной бугристой башке смекнул, с кем имеет дело: перед ним стоял Голован.

Атаман подался вперед, Тим приготовился отразить атаку. В дыму за спиной бандита загремели ружья кочевых. Одна пуля угодила атаману в ногу, другая в руку, его развернуло, он выронил нож. Белорус прижался плечом к борту пикапа, закрывая голову руками.

Он хотел спрыгнуть в люк, но его опередил молодой бандит. Тот, ужом скользнув вниз, сдвинул крышку над собой перед носом у Тима, и теперь, чтобы подцепить ее, нужен был нож. Оружие лежало всего лишь в шаге от Белоруса, и за ним нагнулся раненый Голован.

Пули свистели вокруг. Тим выбросил вперед ногу, нож отлетел под пикап. Атаман выпрямился, схватил Тима за плечи, ударил в нос бугристым лбом. Белорус сделал подсечку, и оба повалились на пол.

Из разорванной рубахи атамана выпал сверток, покатился под «Панч». Голован с сиплым ревом пополз к грузовику. Тим подался следом и снова получил от противника по носу — тот ударил затылком, откинув голову назад. Перед глазами вспыхнули звездочки, и когда Тим снова смог нормально видеть — он уже лежал на спине, а бандит навалился на него и душил. Прямо над ним было бешеное лицо атамана. Руки все сильнее вдавливали горло.

За спиной у бандита появился Фарид, занес над его лысой головой продолговатый сверток и с выдохом опустил на затылок. Попал как-то вскользь и слишком слабо, удар пришелся больше по плечу. Фермер снова ударил. Атаман, выпустив шею Белоруса, откатился вбок, вскочил и скрылся в дыму.

— Уходим! — прохрипел Белорус, бросаясь к «Панчу». — Тур, открывай! Мы идем!

Удушливая гарь заполнила весь ангар. Он едва видел подножку и приоткрывшуюся дверцу грузовика. Со всех сторон раздавались крики, стук и звон стали. В отдалении шипели манисы, доносились топот и шорохи.

Белорус уже вспрыгнул на подножку, когда в ангаре громыхнуло. «Панч» качнулся, сверху посыпались искры. Фарид возле кабины присел от испуга. Белорус, стоя на подножке, схватил его за шиворот и потянул вверх. Выпущенная Тураном ракета с пронзительным свистом ушла в стену напротив и взорвалась. В дыму сверкнула яркая вспышка, Тим успел открыть дверцу и втащить за собой фермера, прежде чем град осколков пробарабанил по бронированному корпусу «Панча».

Зарычал двигатель, «Панч» дернулся и покатил вперед. Туран включил фары, велев Белорусу следить за локацией — вдруг кто-то из бандитов погонится за ними на пикапе. Кира помогла старику Фариду сесть. «Панч» выехал из ангара через пролом в стене, сквозь который наружу выползали клубы угарного дыма.

Тим не удержался и высунулся в окно. Следом за грузовиком из пролома выбежал Голован, за ним воин с саблей в руке. Рослый кочевник легко догнал атамана, взмахнул оружием… Облако пыли и гари накрыло обоих.

А потом грузовик повернул за угол, обогнул соседнее здание, покатил между домами к выезду из поселка — и ангар пропал из виду.

10.

Некоторое время после Аслановой балки никто не думал про жару — Туран гнал грузовик, и только когда все уже начали задыхаться от сухого, обжигающего легкие воздуха, Белорус сказал, что надо прятаться от солнца.

Пришлось повернуть на восток, проехать немного по высохшему руслу ручья. Туран бывал в этих местах еще в детстве, он знал, что русло ведет в глубокий котлован, где раньше били ключи, питающие озеро. Очень давно, когда озеро только начало мелеть, поисковая команда нефтяников пробила шурф в кромке берега, но что-то там не учла — слои породы сместились, и своды обрушились на людей. Никто не спасся. С тех пор вода навсегда ушла из озера, а на месте шурфа образовалась пещера с широким входом.

Там и пересидели жару. Зализали раны, поговорили о случившемся в балке и на закате отправились в путь.

К ферме подъехали лишь с рассветом. Сидевший между напарниками Фарид поднялся с места и пошел в салон, пробурчав:

— Хочу осмотреть ящики.

Белорус обернулся:

— Ты ж смотрел уже, с грузом все нормально. Чего опять?

Из салона выглянула Кира, но Фарид надавил ей на плечо, толкнул назад, и оба скрылись в проеме.

— Э-э, — Белорус встал, перелез через сиденье. — Я с вами… — И столкнулся с Фаридом.

— Мы сами. — Старик захлопнул дверцу перед носом у Тима.

— Оставь их, — бросил Туран. — Лучше смотри за локацией.

Пожав плечами, Белорус полез на свое место.

— А знаешь, Тур… — Он убедился, что дверь за спиной прикрыта плотно, и продолжил: — Знаешь, что у Голована из-за пазухи выпало, а старик схватил?

Напарник качнул головой, не отрывая взгляда от дороги. Белорус придвинулся ближе и тихо добавил:

— Золотая статуэтка.

— Ну и что? — Туран скосил глаза на локацию, где появилась россыпь мерцающих неподвижных точек.

— Как что?! Это же…

— На экран лучше глянь.

— Ну так и что, ферма на экране. Сейчас нас встретят.

— Готовь фляги. Надо воды набрать, пожрать прикупить и в Херсон-Град ехать.

— Не, ну ты меня не слышишь совсем. — Белорус даже тряхнул напарника за плечо. — Ты помнишь, что я сказал про статуэтку? Она зо-ло-та-я. Улавливаешь?

— И что ты предлагаешь?

— Забрать.

Туран глянул на Белоруса и усмехнулся.

— Она по праву нам принадлежит! — повысил тот голос. — Я ж из люка тогда выскочил и вас спас. Прежде всего старика спас! Значит, статуэтка моя. Потом Фарид ударил ею Голована по башке. Значит, теперь мы можем…

— А Кира?

— А чего Кира? — Тим покосился на дверцу в салон.

— Ну, как ты собрался отбирать статуэтку? Ствол наведешь, Фариду в лоб дашь, так? А девчонке тоже врежешь для верности, чтобы легла без сознания, пока мы сваливаем?

— Не, зачем же так… — Белорус помрачнел и отвернулся к локации — про Киру-то он действительно не подумал. — Не, ну все равно… — Он посмотрел на Турана и надолго замолчал.

А что тут скажешь? Тим спас Фарида. Тот помог в драке. Если бы Киры не было с ними, он еще в пещере у старика статуэтку забрал бы. А так выходит, что…

Белорус махнул рукой и полез под сиденье за пустыми флягами.

Когда в утренних сумерках потянулись мариупольские угодья, обнесенные приземистым плетнем, вышедший из салона Фарид сказал:

— Сейчас развилка будет, направо сворачивайте.

Тим обернулся на сиденье и встретился взглядом с Кирой, стоявшей в проеме. Лицо у нее было красное, глаза мрачные. Белорус перевел взгляд на старика, обратно на Киру. О чем они там разговаривали, опять о свадьбе с Калямом, старшим сыном Фарида?

— Здесь поворачивай. И посигналь, — попросил старик Турана.

Впереди показались бараки, за ними виднелись несколько мазанок с соломенными крышами, а вдалеке слева — большой дом, сложенный из темно-коричневых кирпичей. Фарид указал на него:

— Туда рули. Там у нас гараж с мастерской, там и разгрузимся.

Туран дважды надавил на клаксон, оглашая ферму ревом гудка. В окнах бараков замелькал свет карбидных ламп, над воротами в гараже зажегся прожектор. Из домов стали выходить люди.

— Вы что, совсем не охраняете ферму? — спросил Туран.

— А чего сейчас с нас возьмешь? — Фарид кивнул на распаханное поле возле дороги. Оно тянулось насколько хватало глаз, на грядках виднелись стебли пожухлой ботвы. — Все почти перемерло. Засуха. Земля не родит.

— Тогда насосы зачем? — поинтересовался Белорус. — Если урожай погиб…

— Много ты понимаешь, Рыжий. — Фарид тяжело вздохнул. — У нас запас семян хороший, и за холмом в низине плодородный слой почвы еще остался. Мы туда воду с оросительной системой подведем и заживем по-людски. Нам тогда никакая засуха нипочем.

Туран проехал мимо бараков, свернул на улицу между лавками. Вскоре грузовик подкатил к распахнутым воротам гаража и остановился.

— Ну всё, приехали. — Фарид глянул сквозь лобовое стекло на двух крепышей, вышедших из ворот. У старшего было круглое красное лицо и тупые глазки, а уши — большие и оттопыренные. — Смотри, Рыжий, сыновья мои. Сейчас познакомлю.

Тим открыл дверцу со своей стороны, и старик вылез на подножку. С улицы донеслись радостные голоса, топот. Батраки и фермеры спешили к мастерским.

— А ты чего не радуешься? — спросил Тим, обернувшись к Кире. — Все-таки дома. — И напомнил Фариду: — Груз доставлен в целости, пора расчет получить.

— Это без вопросов. — Фермер спрыгнул на землю, кивнул сыновьям. — Хотя один вопрос все же есть: по срокам не уложились. Должны были за двое суток, а получилось, что опоздали.

— Фарид, ты чё? — Белорус высунулся из кабины. — Ты забыл, что с нами приключилось? Гони монеты, а то груз не получишь!

Старик усмехнулся. Один из сыновей передал ему обрез, и фермер нацелил его на Тима.

— Получу, куда он денется…

Туран взялся за рукоять стартера, другую руку положил на рычаг переключения скоростей… и тут в затылок ему уперся ствол.

Судя по тому, как напрягся, распрямив спину, Белорус, с ним произошло то же самое.

— Не дергайтесь, доставщики, — долетело с улицы. — Кира стреляет так же хорошо, как чинит машины.

— Да пошел ты!.. — Белорус резко обернулся.

Кира отпрянула — но не опустила револьверы.

— Я думал, ты приличная девушка! — бросил Белорус презрительно. — Думал — в кои веки не шалава какая попалась, а… Хорошо, что не поцеловал тебя тогда, а то сейчас неприятно было бы, будто в гниль наступил.

Она молчала, глаза ее сверкали, губы были поджаты. На подножку забрался Калям, рявкнул: «Наружу!» — и сильно ткнул Тима стволом в бок. Пришлось выходить. Туран тоже выпрыгнул, когда дверцу с его стороны распахнул младший сын Фарида.

Вокруг машины собралось много людей. Насосы быстро перегрузили на платформу и повезли куда-то.

— Грузовик в большой гараж загоните, — донесся голос Фарида сквозь рычание удалявшегося трактора.

Стоявшие перед кабиной компаньоны переглянулись. Спрыгнувшая на землю Кира по-прежнему держала их на прицеле. Вокруг суетились фермеры, громко разговаривали.

— Он еще и «Панч» забрать хочет, — тихо произнес Белорус.

Из-за грузовика вновь показался Фарид, он довольно потирал руки и впервые на памяти Тима улыбался.

— Ну вот, дело сделано. Вас я отпускаю. Идите на все четыре стороны и не возвращайтесь.

Белорус злобно ощерился. Фарид, встав возле Киры, достал из-за пазухи сверток, размотал тряпицу и задумчиво оглядел золотую статуэтку: человека, опирающегося на рукоять длинного меча.

— Хороший сегодня день. Правильный. Жизнь у нас тяжелая, с утра до ночи одна только работа. Хоть что-то светлое в ней должно быть. Машину вашу забираем в компенсацию за не убереженный вами пикап. А это… — Фарид взвесил статуэтку в руке. — Это мне приз за…

И вдруг Кира двинула его локтем в зубы. И тут же, развернувшись, стволом револьвера в лицо. Старик, вскрикнув, упал на колени, вокруг закричали, а девушка приставила ствол к его затылку и тоже крикнула:

— Всем заткнуться!

— Ты что делаешь?! — К ней бросился Калям, но Туран, быстро шагнув вбок, сделал ему подсечку, и фермерский сынок упал в пыль.

— Всем стоять! — снова крикнула Кира, а потом выстрелила.

Пуля пролетела над головой пытавшегося подняться Каляма.

— Кира! — заговорил кто-то в толпе. Фермеры обступили двух доставщиков, девушку и старика плотным кольцом.

— Что мы делаем?! — гневно выкрикнула она. — Эти двое… Они из-за нас жизнью рисковали! Спасали груз от бандитов, а мы теперь… Из-за этой гниды старой мы теперь сами в бандитов превращаемся! — Кира пнула носком сапожка под зад попытавшегося встать Фарида, и тот снова повалился на землю, выпустив из рук статуэтку. — Садитесь в машину! — приказала девушка доставщикам.

Белорус оглядел лица людей вокруг. Растерянность, злость, смущение… Вдруг один из них, веснушчатый здоровяк с соломенными волосами, отступил в сторону. И тут же, почесав затылок, в другую сторону шагнул стоявший рядом с ним седой коренастый мужик. А потом и младший сын Фарида попятился, смущенно глянув на отца с братом.

— Валим! — шепнул Туран на ухо Белорусу.

— А… — Тим смотрел через плечо на Киру. — Да, идем быстрее!

Они зашагали к «Панчу», а позади стояла гробовая тишина, только невнятно ругался и кашлял Фарид.

Белорус побыстрее обошел «Панч». Туран полез в кабину со стороны водителя, завел двигатель. Сзади заговорили сразу несколько человек, раздался гневный крик Фарида… глухой бас Каляма… восклицание… звук удара, снова крик, гомон толпы…

Грузовик тронулся с места, когда Тим еще только закрывал дверцу.

— Эй! — вдруг произнес он и снова открыл ее.

На подножку вскочила Кира. Чтобы не упасть, она схватилась за край дверцы. Костяшки пальцев на ее правой руке были разбиты в кровь.

Девушка посмотрела на Белоруса, на Турана — и бросила ему на колени золотую статуэтку.

— Это вам оплата за доставку.

— Слишком много, — возразил Туран, поворачивая руль. За лобовым стеклом проплыла улица, посреди которой толпились люди. Там дрались.

— За доставку и за риск. И за… наше предательство.

— А ты не… — начал Белорус.

Кира вдруг нагнулась, притянула его к себе и поцеловала в губы. Потом отпрянула, широко улыбнулась и спрыгнула на землю, хлопнув на прощание дверцей.

— Э, ну… — начал растерянно Тим, но звук двигателя заглушил его голос, когда Туран, вырулив на улицу, по которой они вкатили в поселок, резко увеличил скорость.

— Ракетницу включи.

Белорус занялся кнопками на приборной панели, перекинул пару тумблеров, развернул назад ракеты, хотя был уверен, что фермеры не станут преследовать.

Когда грузовик уже катил среди полей, Туран надавил на клаксон, и «Панч» прощально прогудел на всю округу. А потом скорость еще увеличилась — и вскоре поля остались позади.

* * *

Когда солнце начало припекать, они остановились в тени у склона большого холма. Белорус все разглядывал золотую статуэтку. В зубах у него была сломанная спичка, на носу — солнцезащитные очки с треснувшими стеклами, и выглядел он как обычно: простым, уверенным в себе доставщиком, отчаянным гонщиком Пустоши, которому любые бандиты, мутанты и даже фермеры нипочем.

— Ну что, удача с нами! — жизнерадостно заговорил он. — Интересно, что это вообще такое? Вон на подставке написано… Что же там написано?.. «О», потом что-то вроде змейки… «с», кажется, потом «к», «а» и «я», только наоборот. Имя какое-то, что ли? Не знаю. Короче, Тур, это нам приз за удачную гонку! — Белорус поднял статуэтку над головой, потряс ею и торжественно водрузил на приборную доску. — Наверное, кочевые взяли эту штуку с одного из тех древних железных кораблей, которые в Донной пустыне иногда находят. У мутантов оно как идол было, они на этого «оская» молились, а Голован его похитил, вот они аж сюда за ним и приперлись. Монет за него много выручим, а? Так что, куда теперь, может, в Херсон-Град махнем? Продадим идола и два сезона проживем, ни о чем не думая. Но сначала надо Стерху гостинцев отправить.

— К Стерху обязательно заедем, — согласился Туран. — Это ведь он на нас бандитов натравил, если припомнить все дело с самого начала…

— Да ясно, что он! Как считаешь, его конторе двух ракет хватит или три потратить придется?

Туран ничего не ответил. Откинувшись на спинку сиденья, он прикрыл глаза, вслушиваясь в тихий шелест песка. Солнце подбиралось к зениту, суховей гонял пылевые смерчи по растрескавшейся от жары земле. Пустошь лежала вокруг, и тысячи дорог пересекали ее от края до края.

Примечания.

1.

Это мысль Андрея Кнышева, о чем Надя не знает. (Здесь и далее примеч. авт.)

2.

Автомат Калашникова укороченный, АКС-74У.

3.

Персонаж романа В. Ночкина «Власть оружия».

4.

Атаман Макота — персонаж романов А. Левицкого, А. Бобла «Кланы Пустоши» и А. Левицкого «Воин Пустоши».

5.

См. роман А. Левицкого, А. Бобла «Кланы Пустоши».