Виктор Таддеус. ХИМИЧЕСКИЙ МАГНИТ.

I.

Впервые я встретил Скерменхивера, когда он жил в полуразрушенной хижине на взморье к северу от Нью-Йорка. Он был мне представлен однажды в городе нашим общим знакомым и сразу возбудил мой интерес; я думаю, меня поразил особый блеск его глаз. Ему было тогда около 35 лет; высокий, худощавый, с темными густыми волосами, низко падающими на лоб и спускавшимися на шею, он был одет в потертое пальто и вообще имел запущенный вид. Заметно было, что о нем никто не заботился. И все же это была личность, поражающая с первого взгляда. Несмотря на то, что он мало говорил, в каждом его слове чувствовался огромный ум, как бы переполнявший все его слабое, истощенное плохим питанием тело; идеи, казалось, кипели в нем ключом. Он понравился мне, и после первого визита я стал приходить к нему так часто, как только позволяло приличие, стараясь не злоупотреблять его гостеприимством. Последующие события придали особую живость воспоминанию о моих посещениях его хижины на взморье.

Здесь Скерменхивер жил круглый год. Полуразрушенная хижина была очень уютной внутри, камелек жарко нагревал ее в холодные дни; в топливе не было недостатка, оно лежало у самых его дверей в неограниченном количестве и ничего не стоило, тогда как дюны задерживали сильные порывы морского ветра. Съестные припасы он покупал раз в неделю на рыбачьей станции по ту сторону бухты.

С первого посещения этого уединенного уголка меня заинтересовал вопрос, где он берет пресную воду. Ходить пешком далеко за провизией было очень затруднительно; как же он устроился, чтобы иметь такое количество воды в своем распоряжении? А между тем, у него всегда были большие запасы воды в хижине не только для питья и варки пищи, но и для умывания. Я был слишком занят разговором со Скерменхивером, чтобы остановить свое внимание на этом вопросе; к тому же, меня заинтересовало устройство так называемой лаборатории, которую я заметил за занавесками, отделяющими ее от остальной части хижины. Но, оставшись один в вагоне, на обратном пути в город, я невольно задумался, стараясь отгадать, где Скерменхивер берет свежую воду. Может быть у него есть колодец? Но эту нелепую мысль пришлось сейчас же отбросить: ведь вода, взятая из колодца, вырытого в песке дюн, была бы негодна для питья. Но тогда, где же он берет воду? Вдруг я вспомнил, что до него в этой хижине жил отшельник, который, без сомнения, тоже должен был разрешить это проблему, следовательно, тут не было ничего таинственного, и я успокоился.

Но вскоре я был снова смущен, когда, придя в следующий раз, не застал его дома и видел, как он возвращался с материка, неся в руках одну только провизию. Позднее, войдя в комнату, я не вытерпел и упомянул о мучившей меня загадке.

— Да, вода была неразрешимой задачей для старого Мартина, — ответил он. — Старик приносил ее с материка, что делал и я первое время; это и было главной причиной, почему он оставил это место. Конечно, этот вопрос не существует больше для меня, — прибавил он после некоторой паузы.

— Вы нашли другое место ближе?

— Я не достаю воду. Я ее делаю, — ответил он.

— Дистиллируете?

— Нет, — ответил он, улыбаясь, — не дистиллирую, а делаю.

Он встал и подбросил несколько полей дров в камелек. На дворе дул сильный ветер, и оконные рамы трещали под его напором.

— Из океанской воды?

— Да, из океанской воды, — ответил он.

На этот раз он ограничился этим объяснением, но позднее, когда из наших бесед я ознакомился с предметом его исследований, он стал более сообщительным, и я узнал, что он стремится проникнуть в тайну химических реакций, преимущественно реакции растворимости. У него была способность всегда смотреть на вещи с точки зрения воображения, не подчиняясь математическим и техническим деталям; он был способен представить себе действительную картину молекулярных процессов, и возможно, что именно это свойство ума и привело к его ужасным открытиям.

Однажды, отдернув занавеску своей лаборатории, он взял стакан, наполненный водой, и попросил меня бросить туда немного поваренной соли. Когда я исполнил его просьбу, он сказал:

— Не правда ли, это легко сделать? А сколько труда стоит извлечь ее опять обратно; я подразумеваю — посредством испарения. Но должен же существовать другой какой-нибудь, более легкий способ. Не так ли?

Я ответил, что разделяю его мнение. Тогда он положил лист чистой белой бумаги на скамейку и насыпал на него горсть песка, который он принес со двора, предварительно смешав его с несколькими щепотками железных опилок.

— Знаете ли, каким образом легче всего извлечь обратно все эти опилки? — спросил он.

— Магнитом, конечно, если он имеется под рукой, — ответил я.

— Совершенно верно. — Он достал магнит, извлек опилки из песку и соскоблил их в маленькую кучку. — Моим процессом я могу так же легко извлечь соль из воды, как магнит извлекает железные опилки из песка. Позвольте вам сообщить, что я изобрел химический магнит, — сказал он, взглянув на меня и, улыбнувшись, прибавил: — Конечно, это еще не совсем совершенный способ, но он дает кое-что воображению, а это самое главное. Не нужно жара под котлами, ни электрического тока. Ведь при растворении солей в воде происходит очень незначительная затрата количества энергии. Вода с прибавлением соли слегка охлаждается, следовательно, чтобы извлечь соль обратно, нужно приложить энергию извне — вот и все.

Он посмотрел в угол своей лаборатории, где стояло странного вида устройство вроде закрытого чулана, из которого выходили наружу трубки, представлявшие, по-видимому, внешнюю оболочку какого-то скрытого в нем аппарата.

— Хотите посмотреть, как он работает? — спросил он.

Я кивнул головой. Я еще раньше обратил внимание на этот угол лаборатории и почти угадал его значение, но это было в первый раз, что Скерменхивер заговорил со мной о нем. Он поднял ведро, наполненное до краев морской водой, и вылил его содержимое в большую воронку, выступавшую наверху через деревянный корпус. Когда вся вода прошла внутрь аппарата, он подошел спереди к корпусу и повернул кран. Минуту спустя ведро стало наполняться водой и, подняв его таким образом, чтобы она стекала бесшумно по стенкам ведра, Скерменхивер сделал мне знак прислушаться, и я услыхал в глубине аппарата мягкий, непрерывный звук, похожий на падение мелких крупинок. Когда вода перестала течь, ведро было почти до краев полно, и Скерменхивер, зачерпнув воду большой разливательной ложкою, поднес ее к моим губам. Это была самая чистая вода, какую мне когда-либо приходилось пробовать. Затем он вытащил из аппарата крохотный ящичек, дно которого было покрыто беловатой солью.

— А теперь, — сказал он, выливая содержимое маленького ящичка в ведро с пресной водой, — вы снова имеете морскую воду.

Ни одного звука изнутри аппарата, кроме легкого шума падения крупинок соли, нельзя было уловить, и весь процесс произошел так быстро и бесшумно, заняв не более двух минут, что я был поражен.

— Вы хотите сказать, что вода, которую я пил, была морская?

— Самая настоящая морская вода. Мой аппарат попросту разложил ее на составные части — пресную воду и растворенную в ней соль.

— И он извлек ее без остатка так быстро?

— Да, без остатка. Вода, что вы пробовали, была так же чиста, как дождевая. Мой способ еще далек от совершенства. Труднейшая часть моей работы заключается в том, чтобы найти силу, могущую извлекать все различные химические вещества, находящиеся в растворенном виде. Эта проблема все еще стоит передо мной. Если это мне не удастся… — взгляд его лихорадочно горевших глаз встретился с моим, и я ясно прочел в нем окончание его фразы: если это ему не удастся, все то, чего он достиг до сих пор, умрет вместе с ним.

Я был изумлен. Само по себе это открытие, благодаря которому так легко выделялись из раствора соли, было одним из самых удивительных научных достижений этого века, весьма ценным для промышленных целей. Он мог составить себе колоссальное состояние, использовав его в коммерческом отношении. Но, по-видимому, он думал, что не достиг еще ничего, и всем своим существом стремился к усовершенствованию открытия.

— Взгляните сюда! — воскликнул он, указывая в сторону океана, — взгляните на эту беспредельность! Ведь это величайшая кладовая мира, в которой собраны минералы в большем количестве, чем во всех рудниках земли, взятых вместе! Все металлические и неметаллические элементы находятся там. Все металлы, даже самый драгоценный, золото — да, золото — находятся там в несметном количестве!

При слове «золото» его глаза заблестели еще больше. Заметно было, что он жаждал власти, желая ее больше всего на свете. Более трех лет прошло с тех пор, как я встретил Скерменхивера, а он все работал день и ночь над разрешением проблемы разделения и над усовершенствованием процесса извлечения, так как, хотя я находил быстроту, с которой происходил этот процесс, чудодейственной, она не удовлетворяла его, и он стремился развить еще большую. Он объяснил мне, что для получения значительного количества ценных химических веществ необходимо пропустить через аппарат миллионы тонн морской воды, и для успешного результата поток воды должен течь безостановочно и свободно. Между тем, несмотря на то, что за последние несколько лет он усовершенствовал способ извлечения, выделение веществ требовало хотя и незначительной, но определенной остановки в движении жидкости. Теперь он работал над тем, чтобы устранить этот недостаток.

Хотя Скерменхивер рассуждал со мной в общем о теории производимых им испытаний, он никогда не разоблачал подробностей своих опытов. Он часто беседовал со мной во время работы, оставляя незадернутыми занавески своей лаборатории, но всегда машина его была закрыта в своей деревянной обшивке и, по-видимому, производимые им тогда опыты не имели важного значения. Когда же он имел дело с самим аппаратом, о чем я мог судить по стуку отодвигаемого в сторону деревянного футляра, занавески всегда были тщательно задернуты и связаны. Мое любопытство было до такой степени возбуждено, что однажды я не вытерпел, и, воспользовавшись минутным отсутствием Скерменхивера, когда он пошел за водой к океану, я проскользнул в лабораторию и подошел к машине.

Он пробыл перед тем в лаборатории больше часа с задернутыми занавесками. Очевидно, он прервал опыт, чтобы принести воды, и в своей поспешности позабыл связать занавески. Я предполагал, что если аппарат существует в действительности, я его несомненно застану открытым — и не ошибся. Деревянный футляр был откинут назад, обнаруживая короткий толстый металлический цилиндр, напоминающий большой котел для воды. Кроме этого цилиндра и входящих и выходящих труб, ничего не было внутри футляра. На цилиндре большими красными буквами было написано предостережение: «Руки прочь! Опасно!».

Я тщетно искал отверстия, чтобы заглянуть внутрь цилиндра, но не находил его. Наконец, после более тщательного осмотра, я заметил наверху маленькие дверцы, ускользнувшие от моего первоначального наблюдения, очевидно, прикрывавшие тот наблюдательный пункт, который я искал. Не обращая внимания на красное предостережение, я отодвинул в сторону дверцы и одновременно нагнулся, чтобы приложить глаз к открывшемуся отверстию.

Вдруг кто-то схватил меня за руку. Обернувшись, я увидел Скерменхивера, который стоял возле меня. Он видел меня через окно и спокойно вошел в комнату. Я ожидал вспышки гнева за мое непростительное поведение и чувствовал себя очень неловко, но он не обратил никакого внимания на мое смущение и извинения, заметив только кратко:

— Ничего бы не увидели, а рисковали быть убитым.

Он закрыл футляр, не дожидаясь, пока я выйду из лаборатории, задернул занавески и принялся за прерванный опыт. По-видимому, он прекрасно понял, что только жгучее любопытство побудило меня злоупотребить его гостеприимством. После этого происшествия он стал чаще и более подробно, чем раньше, говорить о своих опытах. Он объяснил мне, что подобно тому, как секрет откатывания назад французских 75-миллиметровых орудий был охранен особым устройством механизма, который взрывом уничтожал себя при малейшем прикосновении неопытной руки, так и его изобретение взорвется, если кто-нибудь другой, кроме самого изобретателя, попробует его исследовать.

— Вас поражает простота устройства аппарата, — сказал он. — Вы ожидали увидеть что-нибудь более сложное и удивительное, хотя бы несколько электрических проводов. Внутри этот цилиндр не так просто оборудован, конечно, как снаружи. Но вы были бы очень удивлены, если бы увидели, какой простой механизм заключается в нем. Мой процесс прост оттого, что основан на совершенно новом, еще неисследованном принципе. Это все пока, что я моту сказать вам по этому поводу, — закончил он.

По его губам пробежала судорога и он улыбнулся. Это была одна из наших последних бесед перед его отъездом. Скерменхивер очень похудел и выглядел угрюмым, но продолжал свои опыты. Ему оставалось жить всего несколько месяцев в своей хижине. Образовалось, наконец, строительное общество, поставившее целью обработать и сделать полезной эту заброшенную в продолжение нескольких лет береговую полосу. Прибыла огромная землечерпательная машина, землемеры огораживали кольями, отмечая на болоте, будущие улицы и участки. Выросли линии телеграфных столбов. Скерменхивер наблюдал за всей этой работой, и взгляд его загорался мрачной ненавистью. Этот мир практичности преследовал его в его уединении, гнал прочь из его первобытного жилища. Строительное общество разрешило ему остаться здесь не позднее начала будущего лета.

«Он живет здесь в продолжение целых шести лет. Совершил ли он что-нибудь за это время?» — спрашивал я себя, бывало. Рабочие нового строительного общества смотрели на него, как на чудака, и я часто думал, не были ли они правы.

II.

Но невозможное совершилось. Когда однажды я пришел в хижину, Скерменхивер объявил мне, что получил наследство от богатого дяди, который недавно умер, оставив ему все свое состояние. Скерменхивер был по отцу немец, а мать его была ирландка. Эту новость он сообщил мне совершенно спокойно, без волнения, и я, признаться, не поверил было ему, но неопровержимое доказательство в лице толстого поверенного, который тяжело отдувался после продолжительного путешествия пешком по песку, наполнявшему его башмаки, подтвердило правдивость его слов. Я подумал, что теперь все материальные заботы Скерменхивера будут устранены, что он сможет перебраться в лучшую местность, занять хорошее помещение и устроить прекрасную, более удобную лабораторию, но он остался жить в хижине, очевидно, собираясь окончить свои исследования там, где начал их. Может быть, то обстоятельство, что он получил состояние, когда уже почти не нуждался в нем, сделало его более раздражительным, и он с чувством личной неприязни смотрел на большую землечерпалку, хлопотливо засыпающую болото, и на паровые лопаты, забирающие песок дюн. Однажды я нашел его более спокойным, чем обыкновенно видел его раньше и, когда лодка увозила меня обратно, он крикнул мне вслед «прощайте» таким особенным голосом, что у меня сжалось сердце от странного предчувствия.

Это было в последний раз, что я видел Скерменхивера на этом берегу. Когда я снова посетил остров, его уже там не было. Оставленная хижина сносилась рабочими, которые шутливо рассуждали над тем, что делать с обломками аппарата и брошенным стеклом. Землемеры разбивали линию дороги, проходящую как раз в том месте, где стояла хижина и, глядя, как она рассыпалась под ударами молота, острое ощущение потери внезапно пронизало меня.

Так прошло два года. За все это время мои подозрения, что химический магнит был лишь плод его воображения, как будто бы подтверждались. Я пересматривал газеты и научные журналы в тщетной надежде найти сообщение о новом великом открытии. Я неоднократно возвращался на остров, где работа кипела — боковые дорожки были уже проложены, повсюду строились летние дачи — и, глядя на этот изменившийся до неузнаваемости, давно знакомый вид, прошедшее стало казаться мне сном. Передо мной мелькнуло воспоминание о Скерменхивере, стоявшем одиноко на берегу, постепенно становившемся все меньше и меньше по мере того, как моя лодка удалялась, приближаясь к материку, и самолюбие мое было немного уязвлено тем, что только это случайное «прощайте» было его единственным намеком на разлуку.

В этот период молчания единственная реальная маленькая вещь напоминала мне об исчезнувшем Скерменхивере и его блестящих стремлениях. То был небольшой клочок бумаги, начало письма, которое я нашел в морской траве в тот день, когда хижина была снесена рабочими. На нем стояли слова:

«Дорогая Анна! Наконец, после стольких лет я…».

Эта фраза была написана почерком Скерменхивера.

Прошло около четырех лет после исчезновения Скерменхивера, когда его имя вдруг оказалось у всех на устах. Менее чем за сутки оно приобрело всемирную славу. Известие о его чудесных химических открытиях появилось на первых страницах газет. Я прочитал об огромных станциях, построенных им на восточном и западном берегах материка, которые производили каким-то необычайным, таинственным способом почти все известные химические вещества. Очевидно, эти годы он употребил на то, чтобы применить свое открытие к промышленности в широких размерах. Имя его приобрело громадную популярность; носились слухи, что он в настоящее время нашел способ превращать морскую воду в золото и скоро сделается самым богатым человеком в мире.

III.

События последних лет стали историческими; поэтому я коснусь их слегка. У всех на памяти первый промышленный триумф Скерменхивера, его подрыв монополии калия, которая после войны превратилась в «Калий-Синдикат». Все помнят, как его американские станции снабжали солями калия внутренний рынок за полцены по сравнению с заграничным продуктом, ввозимым из знаменитых Стасфуртских копей; развитие огромной странной флотилии плоскодонных судов, известной под названием «Магнитного флота», на которых изготовлялся из морской воды груз драгоценных химических веществ во время перехода между портами; как исчезло первенство немцев в области промышленной химии, и все достижения их в производстве синтетических красящих веществ поблекли перед колоссальными усовершенствованиями молодого американского ученого. Он произвел целую революцию в промышленности, перенеся ее с суши на океан, начал новую эпоху истории цивилизации, радикально изменив экономическую жизнь всего мира.

Все нации вооружились против накопления Скерменхивером океанского золота, вступили с ним в борьбу и выпустили в обращение международные бумажные деньги. Но Скерменхивер прекратил производство на своих станциях, и резко упавшее мировое благосостояние, а также и общественное мнение, принудили власти прийти к соглашению с ним. Повсюду благосостояние возросло, ликвидируя бедность, так как нетронутые до сих пор неисчерпаемые богатства океана, покрывающего 2/3 земной поверхности, стали разрабатываться в гигантских размерах. Значение и могущество Скерменхивера росло, и вскоре он сделался настоящим диктатором в деловом мире. Поговаривали, что многие пытались открыть секрет химического магнита, но он ревниво охранял свою тайну, и посягавшие на нее платились жизнью за свою смелость. Так, «Нептун», самое большое судно «Магнитного флота», взлетело на воздух в доке Хобокена при попытке инженеров открыть скрываемую им тайну. При этом были убиты сто человек.

Все это стало достоянием истории, как я уже говорил. Теперь перейду без дальнейших проволочек к последнему роковому периоду карьеры Скерменхивера, в котором мне опять волей судьбы предназначено было принять участие. Последние годы после того, как ему улыбнулось счастье, наши встречи были редки, но мы не теряли друг друга из виду. После продолжительного периода молчания, когда я, наконец, прочитал имя Скерменхивера на столбцах газеты, я встретил его в Нью-Йорк-Сити. Он кратко сообщил мне. как он занят, и начертал мне кое-что из своих планов на будущее. После этого мы много раз встречались с ним в Нью-Йорке, а также Лондоне, Париже и Берлине. Нечего и говорить, как ценна была каждая минута его времени, которую он уделял мне. Его приемная была всегда переполнена финансистами, учеными, репортерами и другими лицами, жаждущими его видеть, но стоило мне только назвать себя, и меня немедленно принимали. Он вставал мне навстречу, и я замечал выражение неподдельного удовольствия, промелькнувшее на его лице. По-видимому, ему приятно было, хотя на время, сбросить с себя бремя забот огромного дела, взваленного на его плечи, и казалось иногда, что он, имея весь мир у ног своих, вспоминал с сожалением то время, когда никто его не знал.

Однажды, странно взглянув на меня сверкнувшими по- прежнему глазами, он начал говорить, но сейчас же прервал сам себя, забормотав: «Нет, я не совсем готов, надо подождать еще немного». Вскоре я получил ту памятную телеграмму, в которой он просил меня немедленно выехать в Сан-Франциско, а неделю спустя мы вместе с ним направлялись на его яхте к очаровательному маленькому острову в Тихом океане, где судьбе угодно было только одного из нас оставить в живых.

Высадившись на острове, яхту отправили в Гонолулу, дав инструкции капитану вернуться обратно через несколько месяцев. Комфортабельный бунгало, единственными обитателями которого были я и Скерменхивер, снабженный в изобилии съестными припасами и всем необходимым, приютил нас. Остров представлял восхитительную жемчужину тропической красоты, с большими перистыми пальмами, колыхавшими свои ажурные вершины высоко в небе над белым берегом, переходившим в коралловый риф, где день и ночь ревел бурун. Невдалеке от острова стояла на якоре пловучая лаборатория, своим видом напоминавшая в миниатюре суда «Магнитного флота». Скерменхивер осмотрел ее в первый же день нашего приезда.

Он приехал в это уединенное место, чтобы углубиться в таинственные научные исследования, которых его гений еще не производил; это было известно мне. Но какого рода были эти исследования, он мне не говорил. Я только мог догадываться, судя по его возбуждению во время перехода, которое он старался подавить, что все свои прежние испытания он считал маловажными и незначительными по сравнению с теми, к которым он собирался теперь приступить. Устроившись в своем новом жилище, Скерменхивер стал проводить все свое время в пловучей лаборатории, куда и мне вначале был разрешен доступ, но вскоре визиты мои должны были прекратиться.

Однажды мы сидели на террасе, и он впервые заговорил со мной о проблеме, над разрешением которой работал. Перечислив вкратце все то, чего он уже успел достигнуть, начиная с первого своего открытия — химического магнита, извлекающего без разбора все соли, находящиеся в растворе, — он перешел к усовершенствованию своего способа, оставляющему в растворе соли дешевых металлов и извлекающему более ценные. Затем он перешел к конечной своей идее составить химический магнит необычайной сверхсилы, способный извлекать из морской воды неизвестные до сих пор химические элементы, содержание которых в океане так бесконечно мало, что открыть их обыкновенным методом анализа невозможно.

— Почем знать, быть может, некоторые химические элементы проявляют несравненно более могучую силу, чем радиоактивные минералы, — сказал Скерменхивер.

— Нет ли риска в подобных опытах? — спросил я. — Если такие химические элементы действительно существуют и вам удастся собрать их в известном количестве, не отразится ли это пагубным образом на человеческом организме?

— Очень возможно, — ответил Скерменхивер таким тоном, что я ясно понял, как мало это его заботит. — Всегда рискуешь, когда имеешь дело с неведомым.

С этого дня он стал бледнеть и потерял аппетит. Временами он страдал припадками дрожи, и я опасался, не схватил ли он тропическую лихорадку. Иногда я видел, как он выходил из своей пловучей лаборатории, обмахиваясь руками, как от нестерпимого жара, шагая по белому берегу, жестикулируя и бормоча что то про себя. Однажды он громко воскликнул:

— Наконец-то я открыл ее — тайну источника жизни! Я нашел вещество, впервые возбудившее жизнь на Земле! Я приобрел его там, — указал он на пловучую лабораторию, — вот сколько, — и он сложил ладони горстью, — но скоро у меня будет его много, очень много, вот сколько! — и он сильным движением широко раскинул руки, как бы готовясь обнять весь горизонт.

Дрожь ужаса пробежала по моей спине. Страшная действительность стала передо мной; я вспомнил случайное ощущение той ночи, позабытое на другой день. Что-то худшее, чем яд, проникло в его организм и подтачивало его. Я схватил его за руки, желая удержать и не позволить ему идти на судно, но Скерменхивер вырвался, и по выражению его глаз, когда он отскочил от меня, я ясно понял, что он сошел с ума, окончательно сошел с ума…

Вся последующая неделя была сплошным кошмаром. Скерменхивер с хитростью безумия проводил теперь день и ночь в своей плавучей лаборатории, опасаясь, чтобы я не помешал ему, если он вернется в бунгало, тайком съезжая на берег в светлые лунные ночи. Я несколько раз видел его шагающим вдоль берега странной, неверной походкой, пошатываясь, точно пьяный. Наконец, я больше не вытерпел и решил во что бы то ни стало, хотя бы опасностью для жизни, проникнуть в его лабораторию, посмотреть, что он там делает, и силою привести его на берег.

С наступлением сумерек я отправился на судно. Не успел я вступить на палубу, как Скерменхивер показался из люка. Он тяжело дышал, и во взгляде его ясно читалось безумие; но; увидев меня, он заметно подтянулся, конвульсивным движением схватился за голову, и мне показалось, что здравый рассудок и сознание действительности вернулись к нему: он понял, что умирает. Он повернулся и, шатаясь, спустился по трапу внутрь судна, что-то сделал в машине и вновь поднялся на палубу, неся с руках большое платиновое блюдо, на котором лежала какая-то масса странной на вид соли, сверкавшей бледно-зеленым фосфорическим блеском.

Фосфорический луч этого странного вещества осветил меня на мгновение, затем Скерменхивер швырнул блюдо в океан, и волны с легким шипением поглотили его. В последний момент проблеска вернувшегося сознания он схватил меня за руку и хриплым голосом крикнул:

— Уйдите отсюда! Бегите, не теряйте ни минуты! Это простоит всего несколько секунд!

Его бессильные пальцы соскользнули с моей руки, указывая на палубу судна, на которой мы стояли, и он упал к моим ногам. Я нагнулся. Он был мертв…

Объятый ужасом, овладевшим мной при виде этого распростертого бездыханного тела среди воцарившегося вокруг зловещего молчания, я кинулся в ялик и, изо всех сил работая веслами, направился к берегу. Едва успел я вступить на землю, как позади меня раздался оглушительный грохот взрыва. Обернувшись, я увидел, что пловучая лаборатория разлетелась в куски и ее пылавшие обломки мгновенно скрылись под водой.

Прошло больше месяца тягостного, жуткого одиночества; наконец, яхта пришедшая в назначенный срок, забрала меня, и я вернулся в Америку.

Последующие события всем известны. Одна за другой останавливались огромные станции Скерменхивера, так как секрет восстановления иссякающей энергии магнита был известен только ему одному. Были сделаны бешеные попытки вновь открыть тайну и вдохнуть жизнь в богатую океанскую промышленность, которая теперь была парализована. Не было недостатка в догадках относительно состава таинственных элементов, бывших причиной ужасной смерти Скерменхивера, пока, наконец, всеми авторитетами не было признано, что ему удалось извлечь из недр океана в значительном количестве какие-то неведомые редкие химические элементы — это и было, без сомнения, зеленоватое вещество на платиновом блюде, — которые миллионы лет тому назад, когда Земля представляла сплошной океан, зародили жизнь первого существа.