Лунный бассейн. Металлическое чудовище.

РОБЕРТУ X. ДЕВИСУ. С признательностью, помимо всего прочего за веру Ларри О'Кифа в сказочных фей.

ГЛАВА 1. НЕЧТО НА ЛУННОЙ ДОРОЖКЕ.

Почти два месяца я провел на островах Д'Аятркасто, собирая материал для заключительных глав моей книги, посвященной флоре вулканических островов южной части Тихого океана. За день до своего отъезда я прибыл в Порт–Морсби, желая убедиться, что мои образцы в целости и сохранности доставлены на борт «Сюзерн Куин». И вот теперь, поддавшись ностальгии, я сидел на верхней палубе и меланхолически рисовал в своем воображении долгие лиги пути, отделяющие меня от Мельбурна и еще более долгие, лежащие между мной и Нью–Йорком.

Это были как раз те утренние часы, когда окрашенная в желтые тона земля Папуа предстает перед вами в своем самом удручающем виде и самом мрачном настроении. Небо затянула охристая дымка, и казалось, что над островом витает, полный скрытой угрозы, угрюмый дух неумолимой враждебности, дожидаясь подходящего момента, чтобы спустить с цепи свои злобные силы. Можно было подумать, что это сама душа земли Папуа вылетела из ее неукротимого и зловещего сердца… зловещего даже тогда, когда она улыбается. Время от времени ветер доносил до меня дыхание девственных джунглей, напоенное непривычными ароматами, таинственными и угрожающими.

В такие вот утренние часы кажется, что Папуа вкрадчиво нашептывает вам о своем могуществе и о своей, уходящей в незапамятные времена древности, и я, как положено каждому белому человеку, изо всех сил сопротивлялся ее чарам. Предаваясь этому и занятию, я вдруг увидел высокого человека, размашистым шагом идущего по пирсу, за ним следом, покачиваясь под тяжестью нового чемодана, волочился мальчик из племени капа–капа. Что–то знакомое почудилось мне в этой высокой фигуре. Тем временем, подойдя к сходням, человек посмотрел мне прямо в лицо и, пристально вглядевшись, помахал рукой.

И тут я узнал его.

Это был доктор Д. Трокмартин. Трок — как я всегда называл его — обладал на редкость одаренным, незаурядным умом и могучим интеллектом, что не только для меня, его старинного друга и приятеля, но, насколько мне было известно, и для доброго десятка других почитателей его таланта, служило источником постоянного вдохновения.

В ту самую минуту, когда я признал своего старого друга, меня как громом поразило еще одно, неожиданное и почему–то неприятное чувство. Да, это был Трокмартин, но в то же время что–то в лице этого человека неуловимо искажало облик, который я так давно и хорошо знал.

Незадолго до того, как я отправился путешествовать по этим краям, пожалуй, и месяца не прошло с того дня — я встречался с ним на небольшой вечеринке, куда он сам же меня и пригласил. Всего несколько недель назад Трокмартин женился на дочери профессора Уильяма Фрезира — Эдит. Разница в возрасте по крайней мере лет в десять не мешала молодой женщине разделять интересы и увлечения супруга и отвечать ему такой же горячей — если это, конечно, возможно представить, — любовью.

Школа, которую Эдит прошла у своего отца, и пылкое, искреннее сердце вот два несомненных достоинства, сделавшие ее для мужа незаменимой помощницей и нежной возлюбленной. (Я пользуюсь этим словом в том смысле, который в него вкладывали в прежние времена!) Вместе с доктором Чарли Стентоном и Торой Хальвенсен — эта женщина, шведка по национальности, растила Эдит с младенческого возраста — они отправились на Каролинские острова исследовать Нан–Матал: необычайно интересную группу островных развалин, разбросанных вдоль восточного побережья Понапе, входящего в состав этих островов.

Я знал, что Трокмартин намеревался провести по крайней мере год среди этих развалин и посетить не только Понапе, но и Леле: два места, похожие друг на друга как братья–близнецы и представляющие из себя величайшую загадку человечества. Нам мало что известно об этой таинственной цивилизации, которая столетиями процветала задолго до того, как в Египте научились сеять хлеб: немного об искусстве и почти ничего о науке. Трокмартин повез с собой необычайно сложное экспедиционное снаряжение для работы, которую он собирался там выполнить и которая, как он надеялся, увековечит его имя.

Что же случилось? Что привело Трокмартина в Порт–Морсби? С чем связаны те перемены, которые я почувствовал в нем?

Поспешно спустившись на нижнюю палубу, я нашел его там, стоящим вместе с корабельным экономом. Не успел я и рта открыть, как Трокмартин обернулся, остановив меня энергичным жестом руки, и вот тут–то я и увидел, в чем заключались так взволновавшие меня изменения. Он, конечно, понял по моему внезапному молчанию и по тому, как я непроизвольно отшатнулся, какой сильный шок я испытал, увидев его вблизи. Глаза Трокмартина расширились, он резко отвернулся от эконома, поколебался… и затем торопливо пошел в свою каюту.

— Э… какой странный, так? Сэр знает он хорошо? — сказал эконом. Похоже вы его испугать.

Я промычал что–то невразумительное и неторопливо зашагал к своему месту на палубе. Усевшись в шезлонг, я напряг все свои умственные способности и попытался сформулировать, что же именно в облике Трокмартина заставило меня вздрогнуть, будто я внезапно наступил на змею.

И тут до меня дошло, в чем было дело.

Прежний Трокмартин, которому накануне его рискованного путешествия едва лишь перевалило за сорок, выглядел гибким, стройным и мускулистым человеком, энергичным и полным энтузиазма. Ярко выраженный интеллект и, я бы сказал, какое–то предвкушение исследовательского азарта определяли выражение лица Трокмартина, на котором как в зеркале отражался его вечно взыскующий и вопрошающий ум.

Но Трокмартин, которого я только что увидел, казался совсем иным. Можно было подумать, что этому человеку довелось пережить чрезвычайно сильное чувство восторга и одновременно не менее сильное чувство страха, и на вершине испытанного глубочайшего потрясения, испепелившего дотла его душу, черты лица моего друга преобразились настолько, что являли теперь собой какую–то застывшую маску, в которой неразрывно сплелись выражение экстаза и отчаяния, — как будто эти два, в сущности совершенно несовместимых состояния посетили его, держась рука об руку, словно лучшие друзья, овладели им и удалились прочь, оставив навсегда на его челе неизгладимый след своего пребывания.

Да, тут было от чего перепугаться. Ибо невозможно даже представить, как могут сочетаться ужас и восторг, Ад и Небеса, как могут они соединить свои руки… и уста.

И тем не менее именно эти чувства, слившиеся в жарком поцелуе, запечатлелись на лице Трокмартина!

Погрузившись в свои невеселые думы, я с невольной радостью следил за тем, как отступает назад береговая линия, приветствуя в душе первые порывы свежего ветра из открытого океана. Я надеялся, что увижусь с Трокмартином за ленчем, и между тем совершенно непостижимым образом все сжималось у меня внутри при этой мысли. Но он не спустился к ленчу, и я с облегчением вздохнул, испытывая, впрочем, некоторое разочарование. Время после полудня я провел, беспокойно слоняясь около каюты Трокмартина, но он так и не появился; признаться, у меня не было большого желания вызвать его самому.

Не вышел он и к обеду.

Быстро сгущались сумерки и надвигалась ночь.

Желая немного развеяться, я вышел на палубу и направился к шезлонгам. «Сюзерн Куин» покачивалась на беспокойных волнах, и я поспешил быстрее занять свое место.

Плотная завеса облаков, слегка подсвеченная движущейся за тучами луной, закрывала небо; море вокруг сильно флюоресцировало. Прямо на ходу движения парохода и по обеим его сторонам спорадически возникали те странные завихрения, которые иногда встречаются в южных широтах Тихого океана; на поверхности воды появлялись и тут же исчезали маленькие водовороты, будто бы где–то внизу дышали морские чудовища.

Внезапно дверь на палубу отворилась и в темном проеме показалась фигура Трокмартина. Он нерешительно постоял, обводя небо каким–то странным, пристальным и алчным взглядом, потом, помедлив, закрыл за собой дверь.

— Трок, — позвал я. — Идите сюда! Это я, Гудвин!

Он направился ко мне.

— Трок, — сказал я, не тратя времени напрасно на пустые разговоры. Что–то случилось? Могу я помочь вам?

Я почувствовал, как он весь напрягся.

— Я еду в Мельбурн, Гудвин, — ответил он. — Мне нужно достать там кое–какие вещи, они мне срочно понадобились. И еще мне нужны люди… белые люди.

Трокмартин внезапно замолчал; приподнявшись с шезлонга, он глядел на север пристальным взором. Я проследил его взгляд и увидел, что далеко–далеко, на очень большом расстоянии от нас, сквозь тучи пробивается луна. Почти на самом горизонте можно было различить ее слабое отражение на гладкой, словно полированной поверхности моря; издали казалось, что маленькое пятнышко света дрожит и пританцовывает. Тучи снова сошлись, и отражение пропало. Пароход полным ходом шел в южном направлении.

Трокмартин опустился в шезлонг. Он зажег дрожащими руками спичку, прикурил и затем, с внезапной решимостью, повернулся ко мне.

— Гудвин, — сказал он, — мне нужна помощь. Нет на свете такого человека, который бы нуждался в помощи больше, чем я. Гудвин, вообразите, что вы вдруг оказались в другом мире, чужом и незнакомом, который страшит и пугает вас, и нет ничего ужаснее, чем его непонятные вам радости. И вот вы, чужестранец, находитесь там, совершенно один… Вообразите себе этого человека, и тогда вы поймете, как необходима мне помощь.

Он внезапно замолчал и выпрямился, сигарета выпала у него из пальцев. Луна снова прорезалась сквозь тучи, на этот раз уже значительно ближе. Не более мили отделяло нас от неровного пятнышка света, который она отбрасывала на воду. За ним двигалась узкая полоска лунного света — выглядело это так, словно гигантская светящаяся змея неуклонно двигалась на нас, нацелившись с самого края земли.

Трокмартин, увидев ее, окаменел, словно пойнтер перед найденным выводком птенцов. Волна пульсирующего ужаса прошла от него ко мне, но ужаса, смешанного с какой–то непередаваемой, инфернальной радостью. Волна ударила в меня и пропала, а я, испытывая сладостную муку, так и продолжал дрожать.

Наклонившись вперед, Трокмартин впился глазами в лунную дорожку, казалось вся душа его сосредоточилась в этом взгляде. Дорожка придвигалась все ближе и ближе, до нее оставалось уже меньше полумили. Наш пароход летел как на крыльях, будто бы убегал от преследования, а за ним, рассекая волны потоком света, быстро и неотвратимо неслась лунная река.

— Боже милосердный! — выдохнул Трокмартин с такой страстной мольбой о помощи, какой мне еще никогда и ни от кого не приходилось слышать. А затем, впервые, я увидел… это!

Лунная дорожка, отчетливо выделяясь в темноте, протянулась до самого горизонта. Облака над нашими головами разошлись, образуя узкий проход, как если бы раскрылись занавеси или расступились воды Красного моря, чтобы пропустить сонмища израильтян. С двух сторон поток лунного света обрамляли черные тени, отбрасываемые складками более высоких слоев облаков, а между темными и непрозрачными стенами прямой, как струна, играя, искрясь и сверкая, быстро мчался сияющий поток лунного света.

Я скорее почувствовал, нежели увидел, как далеко — казалось, неизмеримо далеко, — что–то движется на поверхности сверкающего серебром потока.

Сначала в поле зрения появилось более яркое, чем сама дорожка света, как бы сильно раскаленное пятно. Оно безостановочно двигалось в нашем направлении: стремительно неслось опалесцирующее туманное облачко, казалось, что это летит, как стрела, какое–то крылатое существо. Мне смутно припомнилась дайякская легенда о птице Акла — крылатом посланнике Будды: перья ее сотканы из лунных лучей, сердце — оживший опал, а крылья в полете вторят прозрачной кристальной музыке, издаваемой белыми звездами, но страшный клюв этой птицы, говорит легенда, сделан из оледеневшего пламени, чтобы она терзала им души неверующих.

Все быстрее приближалось к нам неведомое существо, и тут я услышал настойчивое и мелодичное позвякивание, словно бы кто–то исполнял пиццикато на стеклянной скрипке: такие кристально чистые нотки издавали бы бриллианты, превращенные в звуки.

Сейчас это Нечто уже достигло самого конца светлой дорожки, вплотную приблизившись к барьеру темноты, который все еще отделял наш пароход от края лунного потока. Оно билось об этот барьер, как птица бьется о прутья клетки. Оно кружилось и вертелось в сверкающих струйках воздуха, в водоворотах кружевного света, в спиралях оживших испарений. Странные и непонятные вспышки мелькали в нем, напоминая радужные переливы перламутровых бликов. Еще я заметил, что через него медленно перемещались ослепительно яркие искры и блестки, как будто существо втягивало их в себя из омывающих его лунных лучей.

Все ближе и ближе подлетало оно, скользя по сверкающим волнам, — все тоньше становилась, сжимаясь, защищающая нас стена тени. Внутри туманности можно было отчетливо разглядеть ядро, некую сердцевину, в которой сконцентрировалось самое интенсивное свечение: пронизанное прожилками, лучезарное пятно молочно–белого цвета кипело и бурлило, как живое. А над ним, в путанице вибрирующих и кружащихся вихрей и спиралей, виднелись семь светящихся огоньков.

Невзирая на беспрестанное, но странным образом упорядоченное движение этой… этой штуки, огоньки висели над ней прочно и незыблемо. Их было семь, этих светлячков, похожих на семь маленьких лун: одна была окрашена в жемчужно–розовый цвет, другая — в нежный перламутрово–голубой, третья — в яркий шафранный цвет, у четвертой был тот изумрудный оттенок, который встречается в тропиках на отмелях около островов, еще две имели мертвенно–белый и призрачно–аметистовый цвета, а последняя отливала серебром, словно летучая рыба, когда она в лунную ночь выпрыгивает из воды.

Мелодичное позвякивание стало еще громче. Музыка вонзалась в уши ливнем крошечных наконечников острых стрел, заставляя сердце ликующе биться и замирать от отчаяния; она подступала к горлу невероятным восторгом и сжимала его рукой бесконечной скорби.

Заглушая хрустальные нотки, послышались какие–то бормочущие вскрики: отчетливо различимые, в то же время они воспринимались как нечто абсолютно чужеродное нашему миру. Человеческое ухо могло воспринимать эти выкрики только после того, как мозг с помощью сознательных усилий переводил их в земные звуки, при этом у меня возникло странное двойственное ощущение, будто все мое существо с равно непреодолимой силой жаждет впитать в себя эти звуки и в то же самое время с ужасом отстраняется от них.

Трокмартин широким шагом устремился к борту палубы, повернувшись лицом к этому невероятному видению… еще несколько ярдов отделяло его от края кормы. Крайняя степень блаженного экстаза и крайняя степень мучительной боли мирно уживались на его лице, нимало не сопротивляясь друг другу; сверхъестественным образом эти противоположные чувства слились в нечеловеческом облике, который не могло иметь ни одно из существ, созданных Богом, все глубже и глубже проникая ему в душу.

Так, должно быть, выглядел Сатана сразу после своего падения: еще не утративший святости, еще созерцая небеса, он уже видит адскую бездну.

А затем лунная дорожка мгновенно исчезла. На небо надвинулись тучи словно их свела невидимая рука. Откуда–то с юга послышался рев штормового ветра. И как только исчезла луна, так сразу же исчезло и это странное видение… пропало, как пропадает картинка на волшебном фонаре, если погасить в нем свечу. Позвякивание резко оборвалось и воцарилась гробовая тишина… такая тишина наступает после громового раската. И больше ничего только тишина и непроглядная тьма.

Дрожь сотрясла все мое тело, словно я уже стоял на самом краю бездны, и все же, по чистой случайности, избежал падения в пучину, где по преданиям жителей Луизианы прячется рыбак и ловит на удочку человеческие души.

Трокмартин, протянув руку, обнял меня.

— Так я и думал, — сказал он. В его голосе появились новые интонации; холодная уверенность пришла на смену тягостному ужасу перед неизвестностью. — Да, теперь я все понял! Пойдемте–ка ко мне в каюту, дружище. Потому что теперь, когда вы тоже это видели, я могу рассказать, он заколебался, — я смогу вам объяснить, что это было! — закончил Трокмартин.

Уходя с палубы, мы столкнулись в дверях с первым помощником капитана. Трокмартин, постаравшись придать своему лицу более или менее нормальный вид, обратился к нему: — Надвигается шторм?

— Да, — ответил тот. — Похоже, что будет штормить на всем пути до Мельбурна.

Трокмартин вскинул голову, словно его осенила внезапная мысль. Он порывисто схватил за рукав помощника капитана.

— Как вы думаете, облачная погода продержится, — он замялся, — ну, хотя бы три следующие ночи, а?

— И даже больше, — ответил моряк.

— Благодарение Господу! — вскричал Трокмартин, и я подумал, что никогда еще не слышал в человеческом голосе столько надежды и облегчения, как сейчас.

Моряк замер в удивлении.

— Благодарение Господу? — повторил он. — Благодарить? За что?

Не слушая его, Трокмартин уже шел, направляясь к своей каюте. Я последовал было за ним, но помощник капитана остановил меня.

— Ваш друг, — спросил он удивленно. — Он болен?

— Это все море, — торопливо ответил я. — Он плохо переносит плаванье. Пойду пригляжу за ним.

Недоверие и сомнение отразились в его глазах, но я поспешил уйти. Ибо теперь я знал, что Трокмартин в самом деле болен, но эту болезнь не в силах был бы исцелить ни корабельный, ни любой другой врач на свете.

ГЛАВА 2. УМЕРЛИ! ВСЕ УМЕРЛИ.

Когда я вошел. в каюту, Трокмартин, уткнувшись лицом в ладони, сидел на краю койки. Пиджак он снял.

— Трок, — вскричал я. — Что это было? Отчего вы сбежали? И где ваша жена… Стентон?

— Умерли, — монотонным голосом проговорил он. — Умерли! Все умерли!

Я вздрогнул.

— Все умерли, — снова заговорил он. — Эдит, Стентон, Тора… все умерли… или еще хуже. И Эдит осталась в Лунной Заводи вместе с ними… Их утащило то, что вы видели на лунной дорожке, то, что поставило клеймо на моем теле и теперь преследует меня!

Он распахнул рубашку.

— Вот, смотрите! — сказал он.

Кожа у него на груди, чуть повыше сердца, была необычайно белой, словно мел. Резко выделяясь на остальном, имеющем естественный цвет теле, белизна опоясывала грудь Трокмартина ровной лентой приблизительно около двух дюймов в ширину.

— Вот приложите сюда! — сказал он, протягивая мне зажженную сигарету.

Я отшатнулся.

Нахмурясь, Трокмартин сделал повелительный жест, и я прижал тлеющий кончик сигареты к белой полосе. Трокмартин даже не шелохнулся. Когда я убрал назад сигарету, на коже не осталось никаких следов ожога, а я не почувствовал характерного запаха паленого мяса.

— Теперь пощупайте! — снова скомандовал он.

Я приложил ладонь к этому месту — оно леденило руку… как заиндевевший на морозе мрамор.

Трокмартин снова запахнул рубашку.

— Две вещи вы видели, — сказал он, — Нечто и его знак. И теперь, после всего увиденного, вы должны поверить моему рассказу. Гудвин, я снова повторяю вам, что моя жена умерла… или хуже, нежели умерла… я не знаю., она стала добычей того, что вы видели. И то же самое произошло со Стентоном и Торой T Как…

Слезы градом катились по его исстрадавшемуся лицу.

— Почему Господь допустил, чтобы оно завладело нами? Почему Бог позволил ему забрать мою Эдит? — вскричал Трокмартин с невыразимой горечью. — Или на свете есть вещи, которые сильнее Бога? Как вы думаете, Уолтер?

Я медлил с ответом.

— Есть? Ну скажите? — Он глядел на меня как безумный.

— Я не знаю, что вы подразумеваете под словом БОГ. — Я, наконец, сумел привести в порядок свои потрясенные чувства, чтобы ответить на его вопрос. Если вы имеете в виду жажду познания, работать ради науки.

Он нетерпеливо отмахнулся от меня.

— Наука! — сказал Трокмартин. — Что такое наша наука против этого. Или по сравнению с наукой тех дьяволов, что сумели сделать это… или смогли проложить дорогу, чтобы… это могло войти в наш мир?

Усилием воли он взял себя в рука.

— Гудвин, — сказал он. — Слыхали ли вы что–нибудь о развалинах, найденных на Каролинских островах; о гигантских мегалитических городах и гаванях Понапе и Леле, о Кусаие, Руке, Хоголу и еще о нескольких десятках подобных им островов? И самое главное, знаете ли вы что–нибудь о Нан–Матале и Металаниме?

— Про Металаним я кое–что слышал и даже видел фотографии, — сказал я. Это место называют, если я не ошибаюсь, затерянной Венецией Тихого океана.

— Взгляните на эту карту, — сказал Трокмартин, доставая лист бумаги. Вот сделанная Кристианом схема, — продолжал он, — гавани Металанима и Нан–Матала. Видите прямоугольнички, помеченные словом Нан–Танах?

— Да, — ответил я.

— Вот здесь, — продолжал он, — под этими стенами находится Лунная Заводь и семь сверкающих огней, которые вызывают из заводи ее обитателя; здесь находится алтарь и место поклонения… неведомому божеству — тому, кто обитает в заводи. И там, в Лунной Заводи, вместе с ним, теперь покоятся и Эдит, и Стентон, и Тора.

— Обитатель Лунной Заводи? — недоверчиво переспросил я.

— Да, то… Нечто, что вы видели, — торжественно произнес Трокмартин.

Плотная лавина дождя обрушилась на дверь каюты, и «Сюзерн Куин» закачалась на вздымающихся волнах. Трокмартин опять вздохнул, глубоко и облегченно, и, отдернув занавески, вперился взглядом в ночную тьму. Непроглядная чернота, казалось, подействовала на него благотворно, во всяком случае, когда Трокмартин снова сел, он был уже совершенно спокоен.

— Во всем мире вы не найдете более удивительных развалин, — начал он издалека. — Они занимают почти пятьдесят островов и покрывают вместе со своими пересекающимися каналами и лагунами чуть ли не двенадцать квадратных миль. Кто построил эти сооружения? Никто не знает. Когда их построили? Века разделяют те времена и память ныне живущих на земле, это уж точно. Десять тысяч, двадцать тысяч, сто тысяч лет прошло с тех пор, и последнее наиболее вероятно. Все эти острова, Уолтер, имеют правильную прямоугольную форму, а их берега хмурятся дамбами, сложенными из гигантских базальтовых блоков. Всю эту колоссальную работу проделали люди, жившие здесь в глубокой древности. Каждая внутренняя гавань встречает вас террасой, сложенной из таких же базальтовых блоков и приподнятой не меньше чем на шесть футов над извилинами мелководных каналов. За стенами, на островах, скрываются сильно пострадавшие от времени развалины крепостей, дворцов, террас, пирамид, обширнейшие внутренние дворы, заваленные обломками, — и все это такое старое, что кажется сам ветшаешь на глазах, пока глядишь на эти развалины.

Некогда в этих местах произошло сильное понижение уровня земли. Если выйти из гавани Металанима и отойти на три мили в открытый океан, то под водой, всего на расстоянии двадцати футов, можно увидеть вершины таких же монолитных сооружений и стен, как на островах.

И все вокруг — обнесенные молом и пронизанные сетью каналов островки с их таинственными, проглядывающими сквозь густые заросли ризофоры,[1] стенами — все это мертвым–мертво: за долгие столетия эти места превратились в пустыню, и люди, живущие поблизости, остерегаются посещать без особой нужды эти острова.

Вам, как ботанику, должны быть знакомы факты, говорящие о том, что в Тихом океане когда–то находился обширный континент. Исследования, которые я проводил на Яве, Пануа и в Ландроне, навели меня на мысль, что именно здесь–то и расположена эта тихоокеанская затерянная земля, подобная легендарной Атлантиде, только в отличие от Атлантиды она погибла, не расколовшись на части от действия вулканических сил, а целиком опустившись на дно. Вы должно быть знаете, что некоторые ученые полагают, будто Азорские острова — это последнее, что еще осталось на поверхности океана от самых высоких пиков Атлантиды, и по аналогии я предположил, что Понапе и Леле и все эти обнесенные молом острова точно такие же последние участки суши медленно погружающегося в воду западного материка. Земля эта все еще тянется к солнцу, и там находятся останки разрушенных дворцов и священных храмов правителей той древней расы, у которой поднявшиеся воды Тихого океана отняли обитель их предков.

Я надеялся, что, занявшись раскопками развалин, найду факты, подтверждающие мою правоту.

Мы: моя жена и я перед тем, как пожениться, пришли к единодушному решению проделать вместе эту грандиозную работу, и, как только закончился наш медовый месяц, мы занялись подготовкой экспедиции. Стентон не меньше нас горел энтузиазмом.

Наконец, в последних числах мая, как вам известно, мы отплыли навстречу исполнению моей заветной мечты.

В Понапе мы столкнулись с неожиданными трудностями, когда стали набирать себе помощников для землекопных работ. Мне пришлось улещивать туземцев всевозможными способами, прежде чем удалось сколотить нужный отряд. У жителей Понапе удивительно мрачные поверья. Они населяют свои болота, леса, горы и побережья злобными духами: эии — так они называют их. И они боятся… боятся до дрожи в коленках этих островов, покрытых развалинами, и того, что, — как они думают, — прячется в этих развалинах. И теперь, Гудвин — я понимаю их! Как только туземцы узнавали, куда мы должны идти и сколько там пробудем, они отказывались наотрез. Некоторые все же соблазнились на наши условия, с одной, впрочем, оговоркой (я счел тогда ее не более, чем данью предрассудкам), что им позволят уйти на три ночи во время полнолуния. Великий Боже, почему мы не послушались их и не ушли вместе с ними!

Трокмартин задумался, потом, тяжело вздохнув, продолжал: — Мы вошли в Металанимскую гавань; по левую сторону на расстоянии одной мили возвышался массивный прямоугольник острова. Вдоль каждой его стороны на сотни футов протянулись стены, высотой уж никак не меньше сорока футов. Пока мы проплывали мимо этого места, туземцы молчали, бросая украдкой в ту сторону боязливые взгляды. Я знал, что их поведение связано с находящимися за этими стенами руинами — они называют их Нан–Танах: «место хмурых стен». Наблюдая за примолкшими туземцами, я вспомнил описание Кристианом этого места: как он натолкнулся на «древние площади и четырехугольные дворы, окруженные каменной кладкой, поражающие воображение извилистые проходы и лабиринты мелководных каналов, мрачные громады каменных стен, маячившие за зелеными изгородями растений, гигантские баррикады..» и как «под их призрачной сенью моментально улетучилась веселость проводников и шумная болтовня замерла, превратившись в робкий шепот».

Трокмартин помолчал некоторое время.

— Конечно, мне хотелось бы расположиться лагерем именно там, — спокойно продолжал он рассказ. — Но я вскоре отказался от этой идеи. Туземцы ударились в панику, угрожая немедленно вернуться обратно. «Нет, — сказали они. — Слишком большой эни живет там. Мы пойдем в любое другое место, только не туда». Наконец мы выбрали для нашей базы остров под названием Ушен–Тау. он находился вблизи от облюбованного нами места и в то же время достаточно далеко, чтобы наши люди не возражали. Место было будто создано для лагерной стоянки, к тому же поблизости находился источник пресной воды. Мы разбили палатки, и через несколько дней работы уже шли полным ходом.

ГЛАВА 3. ЛУННЫЙ КАМЕНЬ.

— Я не собираюсь рассказывать вам сейчас, — продолжал Трокмартин, — чем мы занимались следующие две недели, или о том, что мы там нашли. Позднее, если вы захотите, я расскажу вам все подробно. Достаточно сказать, что к концу этих двух недель я получил множество фактов, подтверждающих мою теорию.

Жизнерадостность нашей компании ничуть не пострадала от пребывания в этом заброшенном, тронутом тленом месте: и Эдит, и Стентон, и сам я чувствовали себя прекрасно. Но Тора выглядела очень несчастной. Она ведь шведка, как вы знаете, и насквозь пропитана религиозными предрассудками скандинавских поверий. Некоторые из них, как ни странно, имеют много общего с легендами этого далекого южного края. Здесь тоже верят в духов, обитающих в горах, лесах и воде, верят в оборотней, приносящих человеку несчастье.

С самого начала она проявила необыкновенную чувствительность к тому, что можно было бы назвать «духом» этого места. Она сказала, что нутром чует, как тут «пахнет» привидениями и колдунами.

Тогда я посмеялся над ней…

Время бежало незаметно, и на исходе второй недели туземцы прислали от себя доверенное лицо.

Следующей ночью луна станет совсем круглая, сказал он и напомнил о данном мною обещании. Утром они уйдут в свою деревню и вернутся через три ночи, когда луна пойдет на убыль. Туземцы настойчиво убеждали нас держаться как можно дальше от Нан–Танаха, пока они не придут назад, и надавали нам на прощанье целую кучу амулетов и прочей дребедени — для нашей «защиты» — так они сказали!

Со смешанным чувством удивления и досады я смотрел, как они удалялись.

Продолжать без них работы не имело, разумеется, никакого смысла, так что мы решили посвятить эти дни отдыху и устроить пикник на южной оконечности островной гряды. У нас было намечено еще несколько любопытных местечек для дальнейших исследований, и вот утром третьего дня мы двинулись вдоль западной части стены волнореза, огораживавшего наш лагерь на Ушен–Тау с тем, чтобы все подготовить к моменту возвращения наших рабочих. Они должны были вернуться на следующий день.

Еле держась на ногах от усталости, мы прибыли в намеченное место незадолго до наступления сумерек, и, разложив котсы[2], тут же завалились спать.

Было чуть больше десяти часов вечера, когда Эдит разбудила меня.

— Послушай, Дейв, что это? — сказала она. — Наклони ухо поближе к земле.

Я так и сделал, и, в самом деле, мне почудилось, что где–то далеко под землей, как бы ослабленное очень большим расстоянием, звучит церковное пение.

Оно нарастало, потом, ослабевая, замирало совсем, через некоторое время начинало набирать силу и снова растворялось в тишине.

— Должно быть, где–то волны бьются о камни, — сказал я. — Вероятно порода, из которой образован этот риф, хорошо проводит звук.

— Почему–то раньше я ничего подобного не слышала, — с сомнением покачала головой моя жена.

Мы прислушались снова.

Теперь на фоне звучащего глубоко внизу ритмичного пения появился новый звук. Слабо тренькающие волны поплыли через лагуну, разделяющую нас и Нан–Танах. Это была музыка… в некотором роде; я не в силах описать странное воздействие, которое она на меня оказала. Впрочем, вы и сами должны были это почувствовать..

— Вы имеете в виду то, что мы слышали на палубе? — спросил я.

Трокмартин кивнул.

— Я откинул полог палатки и выглянул наружу.

В это же время заколыхалась палатка Стентона, и вскоре оттуда показался и он сам. Залитый лунным светом, Стентон стоял, вглядываясь в противоположный островок и прислушиваясь. Я окликнул его.

— Что за подозрительные звуки! — сказал он, и снова прислушался. Нотки буквально кристальной чистоты! Такое тонкое звучание издает при ударе матовое полупрозрачное стекло. Чем–то напоминает перезвон хрустальных колокольчиков на систрах в Деддрахском храме Изиды, — добавил он с мечтательным выражением лица.

Мы пристально вглядывались в соседний остров.

Вдруг мы увидели, что по стене дамбы, ритмично раскачиваясь, медленно движется маленькая кучка огоньков.

Стентон рассмеялся.

— Вот мерзавцы… — воскликнул он. — Так вот почему им надо было уйти! Разве вы не видите; Дейв, что это какое–то праздничное шествие или ритуальный обряд, который они справляют в дни полнолуния. Теперь ясно, отчего они с таким пылом убеждали нас держаться подальше от этого места.

Объяснение казалось вполне правдоподобным и, хотя для этого не было никаких видимых причин, я с непонятным облегчением перевел дух…

— Махнем туда? — предложил Стентон, но я воспротивился. — Вряд ли они придут в восторг от нашего появления, — сказал я. — Если мы нарушим их религиозную церемонию, они наверняка нам этого не простят. Хуже нет, чем являться непрошеными гостями на семейную вечеринку.

— Пожалуй, вы правы, — согласился Стентон.

Непонятный хрустальный перезвон нарастал и ослабевал, нарастал и ослабевал…

— Тут что–то… что–то не в порядке, — наконец задумчиво проговорила Эдит. — Не могу понять, как им удается добиться такого эффекта. Эти звуки пугают меня до полусмерти и в тоже время наполняют предчувствием какого–то потрясающего восторга.

— Черт знает что такое! — вставил Стентон.

И только он произнес эти слова, как приподнялся полог палатки Торы и оттуда на лунный свет вышла, печатая шаг как заводная кукла, старая шведка.

Крупная женщина норманнского типа — высокая, широкоплечая, вылепленная по образу и подобию своих великих скандинавских предков, она в эту минуту напоминала древних жриц Одина. С трудом верилось, что ей уже шестьдесят лет.

Широко раскрытыми, горящими глазами Тора слепо уставилась перед собой, потом, резко вскинув голову, повернулась в сторону Нан–Танаха, глядя на колеблющиеся огни и прислушиваясь. Внезапно она подняла руки и, обращаясь к луне, сделала какой–то замысловатый жест. Глубокой древностью повеяло от этого движения, словно она извлекла его из тьмы веков., словно она что–то требовала от ночного светила.

Тора повернулась к нам.

— Идем, — сказала она, и голос ее звучал глухо, как будто она находилась не рядом с нами, а где–то очень далеко. — Идем отсюда как можно быстрее! Пока мы в силах еще это сделать! Нас зовут… — Она указала на островок. — Оно знает, что мы здесь. Оно ждет, — застонала она, всхлипывая, — и манит… манит… манит.

Тора повалилась у ног Эдит, а над лагуной опять поплыла волна хрустального звона, и в нем теперь проскальзывали ликующие, если не сказать торжествующие нотки.

Остаток ночи мы просидели подле Торы, не смыкая глаз. Звуки, доносившиеся с Нан–Танаха, смолкли приблизительно за час до захода луны.

Утром Тора проснулась как ни в чем не бывало.

Ей снились дурные сны, заявила она, но как ни старалась, не могла вспомнить ничего конкретного.

Сны предупреждали ее об опасности, вот и все, что мы услышали от нее.

Вид у старой шведки был странный и угрюмый, и все утро она то и дело обращала к соседнему острову завороженный и изумленный взгляд.

После полудня вернулись туземцы, и следующей ночью на соседнем острове царила тишина; ни огни, ни звуки, ни другие признаки жизни не нарушали наш покой.

— Вы ведь понимаете, Гудвин, как случай, о котором я рассказал, должен был разбередить мою научную любознательность. Ну разумеется, мы с ходу отвергли те объяснения, которые так или иначе допускали существование сверхъестественных сил. Наши… если можно так выразиться, симптомы без труда поддавались объяснению. Мы пришли к выводу, что вибрация воздуха создавалась особого рода музыкальными инструментами, обладающими несомненным и временами чрезвычайно сильным воздействием на нервную систему. Такое предположение легко объясняло чувства, которые мы испытали, слушая непонятные звуки. Что же касается состояния полусомнабулической истерии, в которую впала Тора, с научной точки зрения тут не было никакой загадки: все ее поведение в ночной сцене несомненно было связано с нервозностью и мрачными предчувствиями, вызванными суеверными представлениями старой женщины.

Мы пришли к выводу, что существует какой–то путь сообщения между Понапе и Нан–Танахом, который известен туземцам и используется ими для своих ритуальных целей. И еще мы решили так: когда в следующий раз наши рабочие покинут лагерь, мы сразу же, без промедления отправимся на Нан–Танах. Днем мы его обследуем, к вечеру Тора и моя жена вернутся в лагерь, а Стентон и я проведем ночь на острове, спрятавшись где–нибудь в безопасном укрытии и наблюдая за происходящим.

Луна постепенно проходила все фазы своего развития: убывала, пока на западе не остался узкий светлый серпик, потом снова начала округляться…

Приближалось полнолуние.

Перед тем как покинуть островок, наши люди чуть не плача умоляли нас уйти вместе с ними, но их назойливые просьбы лишь еще сильнее распаляли в нас страстное желание выяснить, что за странную картину мы наблюдали в прошлый раз: мы были абсолютно убеждены, что нас водят за нос. Во всяком случае Стентон и я придерживались именно такого мнения.

С Эдит все обстояло иначе: она вдруг впала в какую–то странную задумчивость, всячески уклоняясь от разговоров на эту тему.

Не успели наши люди скрыться за поворотом гавани, как мы сели в лодку и направились прямиком на Нан–Танах. Вскоре над нами нависли его могучие, облицованные камнем берега. Мы прошли между базальтовыми гранями гигантских прямоугольных призм, ограждающих проход, и причалили у полузатопленной пристани.

Прямо перед нашими глазами начинался ряд гигантских ступеней; поднявшись по ним, мы попали на широкую площадь, заваленную обломками разбитых колонн. В центре площади, позади разрушенной колоннады, возвышалась терраса, сложенная из таких же базальтовых блоков: я знал, что там внутри скрыт еще один внутренний дворик.

И теперь, Уолтер, чтобы лучше понять эту историю, и… — Трокмартин замолчал, подбирая слова, — и если ты надумаешь вернуться туда вместе со мной или, в случае, если меня заберут, пойдешь туда один по нашим следам… тогда слушай внимательно описание этого места.

Нан–Танах состоит в буквальном смысле из трех прямоугольников. Первый, самый внешний, образуют стены дамбы. Сложенные из монолитных блоков, обтесанных в форме ровных прямоугольных призм, они доходят до двадцати футов в высоту. Для того, чтобы найти проход в дамбе, двигайтесь вдоль канала (вы найдете его на карте), разделяющего Нан–Танах и островок–спутник под названием Тау. Вход в канал найти не так просто из–за густых зарослей ризофоры, но как только вы в него попадете, дальнейший путь уже не вызывает сомнений. Вы подниметесь по ступеням, ведущим прямо от причала и попадете во внутренний двор. Там вы увидите другую базальтовую стену: она представляет собой прямоугольник, с математической точностью повторяющий форму внешнего ограждения. Высота стен дамбы от тридцати до сорока футов, а первоначально, видимо, они были еще выше., теперь они частично оказались под водой. Стены, которые находятся в первом внутреннем дворе, возвышаются над дамбой футов на пятнадцать, и их высота меняется от двадцати до пятидесяти футов — здесь вследствие затопления суши стены тоже, по–видимому, постепенно опускаются под воду.

За стенами этого второго ограждения находится еще один внутренний дворик. В нем вы увидите террасу, сложенную из таких же блоков, что и базальтовые стены: высота у нее футов двадцать. Проникнуть за эти стены можно через многочисленные проломы, которые время проложило в каменной кладке.

Этот двор — сердце Нан–Танаха.

С террасой, вернее с огромным подземельем, которое под ней находится, связано имя реально существовавшей личности, дошедшее до нас из тумана далекого прошлого. Туземцы говорят, что там находилась сокровищница Хау–те–лур, могущественного короля, царствовавшего, по их выражению «давно–давно до наших отцов».

Хау — это древнее слово, и на языке туземцев Понапе оно служит одновременно для обозначения солнца и короля, поэтому Хау–те–лур, безусловно, переводится как «жилище солнечного короля». В этом названии почти наверняка отразилось воспоминание о династическом имени правителей народа, некогда обитавшего на тихоокеанском, ныне исчезнувшем, континенте: точно так же как правители династии древнего Крита носили имя миноса, а правители Египта — имя фараона, И как раз напротив этого «жилища солнечного короля» вы найдете лунный камень, за которым скрывается Лунная Заводь.

Этот камень обнаружил Стентон. Мы с ним обследовали внутренний двор, пока Эдит и Тора готовили ленч. Выйдя из–под сводов подземелья Хауте–лур, я увидел Стентона, стоящего у подножия террасы и с интересом изучавшего какую–то ее деталь.

— Что вы об этом скажете? — спросил он, и когда я подошел, указал на стену. Я перевел взгляд в это место. Стентон показывал на каменную плиту около пятнадцати футов в высоту и десяти футов в ширину. Прежде всего я отметил исключительную точность стыковки ее краев с окружающими блоками. Потом я обратил внимание на цвет плиты и отчетливо понял, что он несколько иной, чем у других камней: ее покрывал легкий матово–серый налет, неуловимо отдающий мертвечиной.

— Пожалуй, больше напоминает кальцинит, чем базальт, — сказал я.

Я дотронулся до плиты и тут же быстро отдернул руку. Легкая дрожь пробежала вдоль всей руки, как будто через меня разрядился заряженный «замерзшим электричеством» предмет. Я не могу назвать плиту холодной в том смысле, какой мы привыкли вкладывать в это слово. В нем была заключена застывшая сила, и сочетание слов, которое я использовал — «замерзшее электричество», — мне кажется как нельзя лучше соответствует тому, что я хочу выразить.

— Ага, — сказал Стентон, — и вас тряхнуло. А я уж было решил, что у меня тоже, как у Торы, начались галлюцинации. Кстати, обратите внимание, как нагрелись под солнцем соседние блоки.

Мы энергично принялись за обследование плиты.

Тонкая, как волосок, линия отделяла ее от прилегающих блоков: настолько тщательно, с ювелирной точностью были обработаны ее края. Основание плиты имело слегка округлую форму и так же плотно, как верхняя и боковые части плиты, стыковалось с огромными камнями, на которых покоилась плита. И еще мы заметили, что в нижних камнях была выдолблена ложбинка, повторяющая линию основания серого камня. От одного края камня до другого бежала постепенно понижающаяся впадина, как если бы плита стояла в центре неглубокой чаши и делила ее точно пополам.

Что–то в этой впадине показалось мне необычным, и я, наклонившись, провел по ней рукой. Вообразите, Гудвин — впадина оказалась такой гладкой, словно над ней только что поработали руки полировщика, хотя другие, образовывавшие чашу камни, имели точно такую же, как и все остальные камни в дворике, шероховатую и изъеденную временем поверхность.

— Это дверь! — воскликнул Стентон. — Она проворачивается вдоль оси в этой чаше. Вот почему ее поверхность такая гладкая.

— Возможно, ты и прав, — отвечал я. — Но как нам открыть ее?

Мы заново облазили кругом всю плиту, нажимая на нее в разных местах. Навалившись плечом на край плиты, я случайно взглянул вверх и вскрикнул от неожиданности. Над головой, на расстоянии около фута, я увидел с каждой стороны на углах перемычки, отделяющей серый камень, какие–то выпуклости, заметные лишь под тем углом, под которым мой взгляд наткнулся на них.

Мы захватили с собой небольшую складную лестницу, и по ней я взобрался наверх. Шишечки, которые я обнаружил, представляли собой просто–напросто вырезанные в камне полусферы. Я положил машинально ладонь на одну из них, желая понять, что это такое, и тут же резко отдернул ее назад. В ладони, где–то в области большого пальца, я ощутил точно такой же удар, который испытал, прикоснувшись к плите. Я снова положил руку на шишечку: воздействие шло от пятнышка не более дюйма. Я принялся осторожно ощупывать всю выпуклость, и еще шесть раз холодная дрожь пробежала у меня вдоль руки. Всего я обнаружил семь кружочков диаметром приблизительно в дюйм, и каждое из них доставило мне описанное выше удовольствие. Точно такие же результаты я получил, обследуя выпуклость на противоположной стороне плиты.

Но как бы мы ни усердствовали, прикасаясь или надавливая на эти пятнышки — порознь или в отдельных комбинациях, — нам не удалось получить ни малейшего намека на то, что плита может двигаться.

— И тем не менее… именно с помощью этих кружков открывается дверь, категорично заявил Стентон.

— Почему вы так решили? — спросил я.

— Не знаю, — ответил он. — Какое–то внутреннее чувство подсказывает мне это… Трок, — продолжал он, то ли шутливо, то ли серьезно, я не мог понять, — во мне борются две ипостаси: чисто научная с чисто человеческой. Моя ученая половинка побуждает меня искать, нет ли какого–нибудь способа заставить плиту открыться или упасть, человеческая — с той же силой убеждает меня не делать ничего подобного и бежать отсюда куда глаза глядят как можно скорее.

Он снова рассмеялся., стыдливо отвернувшись.

— Ну что будем делать? — спросил он, и я подумал, что, судя по тону, человеческая половинка одержала верх.

— Да, пожалуй, ничего не поделаешь, придется оставить все как есть… разве что попробовать подорвать ее динамитом..

— Я бы не посмел, — ответил Стентон и, помявшись, весьма мрачно добавил: — Я не посмел бы даже подумать об этом.

Своими словами Стентон выразил то чувство, которое я испытал, предложив разнести камень на куски: что–то прошло сквозь серый камень и толкнуло меня прямо в сердце, как будто невидимая рука ударила по губам, произносящим нечестивое слово.

Мы тревожно обернулись и увидели, что в проломе стены, глядя на нас, стоит Тора.

— Мисс Эдит говорит, чтобы вы шли быстрее, — начала она и остановилась.

Взгляд ее скользнул мимо меня и уперся в серый камень. Все тело Торы напряглось и одеревенело, она сделала несколько неверных шагов, а потом побежала к камню. Бросившись на камень грудью, она заде мерла, прильнув к нему лицом, раскинув руки., мы услышали ее крик… казалось, с этим криком душа ее вылетела вон из тела, и Тора рухнула к подножию камня.

Когда мы поднимали Тору, я украдкой взглянул ей в лицо и увидел то же самое выражение, что видел на нем раньше, когда мы впервые услышали музыку хрустальных колокольчиков на Нан–Танахе: совершенно нечеловеческую смесь противоположных чувств ужаса и восторга!

ГЛАВА 4. ПЕРВЫЕ ИСЧЕЗНОВЕНИЯ.

Мы отнесли Тору назад, к тому месту, где ждала нас Эдит, и подробно рассказали ей обо всем случившемся, начиная с того момента, как мы обнаружили плиту. Эдит сосредоточенно выслушала наш рассказ; когда мы закончили, Тора вздохнула и открыла глаза.

— Я бы хотела взглянуть на камень, — сказала Эдит. — А вы, Чарли, побудьте пока с Торой.

Мы в полном молчании прошли через внешний двор и остановились перед плитой. Эдит коснулась ее рукой и, точно так же, как в свое время это произошло со мной, быстро отдернула руку, но потом решительно протянула ее снова и некоторое время держала, не отрывая от камня. Казалось, она прислушивается. Затем Эдит повернулась ко мне.

— Скажи, Дэвид, — сказала моя жена, и сердце у меня защемило от невыразимой тоски, прозвучавшей в ее голосе. — Дэвид, ты бы очень… очень огорчился, если бы мы ушли отсюда, оставив все как есть и не пытаясь понять, что это такое, а?

Уолтер, еще никогда в жизни мне ничего не хотелось так сильно, как выяснить, что же скрывается за этим камнем. И тем не менее я, постаравшись придать себе глубоко безразличный вид, небрежно ответил:

— Нет, Эдит, ни капельки. Конечно, если ты хочешь, мы уйдем отсюда.

Она все поняла по моим глазам. Эдит опять повернулась лицом к серому камню, и я увидел, как мелкая дрожь сотрясла ее тело.

— Эдит, — воскликнул я, терзаясь угрызениями совести и острой жалостью к жене, — Эдит, уйдем отсюда!

Она снова взглянула на меня.

— Наука — ревнивая особа, — процитировала она известное изречение. — А впрочем, — добавила Эдит, — возможно, у меня просто разыгралась фантазия. В любом случае, ты никуда не пойдешь! Нет! Но знай, Дэвид, что я останусь здесь с тобой.

И ничто уже не могло ее заставить изменить свое решение. Когда мы подходили к месту нашей стоянки, Эдит положила мне ладонь на руку.

— Дейв, — сказала она, — если этой ночью произойдет что–нибудь необъяснимое… что–нибудь, что покажется., ну, слишком опасным… ты обещаешь утром вернуться на наш остров, сразу же как это будет возможно, и там дожидаться возвращения туземцев?

Я был готов на все, лишь бы остаться здесь и посмотреть, что же произойдет ночью, и, не задумываясь, пообещал.

Мы приглядели местечко, расположенное футах в пятистах от ступеней лестницы, недалеко от входных ворот во внешний двор.

Закуток, на котором мы остановили свой выбор, служил надежным укрытием для сидящих внутри и в то же самое время оттуда были прекрасно видны ступени и входные ворота перед террасой. Незадолго до наступления сумерек мы обосновались там и стали ждать, что же произойдет. Ближе всех к гигантским ступеням находился я, рядом со мной — Эдит, затем Тора и, наконец, Стентон.

Надвигалась ночь.

Спустя какое–то время начал потихоньку светлеть восточный край неба, и мы знали, что это предвещает восход луны. Становилось все светлее и светлее; из–за моря показался краешек светлого диска, и вот к а небо выплыло во всей красе ночное светило.

Я поглядел на Эдит и Тору. Моя жена внимательно к чему–то прислушивалась. Тора с того момента, как мы здесь устроились, так и сидела, не меняя позы: положив руки на колени и спрятав лицо в ладонях.

А потом, когда все вокруг затопило серебряным светом, на нас напала жуткая сонливость. Казалось, она сочится прямо из лунных лучей и непреодолимо склеивает веки… заставляет закрывать глаза. Я почувствовал, как ослабла рука Эдит в моей ладони.

Голова Стентона свесилась ему на грудь, он качался, словно пьяный. Я попытался приподняться, испытывая сильное желание упасть на землю и уснуть.

Дремота все сильнее и сильнее сжимала меня в своих тисках, и пока, я пытался преодолеть ее, Тора приподняла голову, будто прислушиваясь, и повернулась к входным воротам. Какое–то бесконечное отчаяние и упоительный восторг были написаны на ее лице. Я снова попробовал встать, и волна глубокого сна нахлынула на меня. Уже проваливаясь в небытие, я словно через толщу воды услышал хрустальный перезвон; величайшим усилием воли приподняв веки, я открыл глаза в последний раз — Тора, омытая лунным светом, стояла на самой верхней ступеньке лестницы. Сон обхватил меня своими тесными объятиями, и я окончательно погрузился в забвение.

Когда я очнулся, уже брезжил рассвет. Вспомнив о том, что случилось ночью, я стал в панике шарить вокруг себя, пока не наткнулся на Эдит, и сердце мое подпрыгнуло от радости. Жена зашевелилась и села, протирая заспанные глаза. Стентон лежал на боку, позади нас, обхватив голову руками.

Эдит со смехом смотрела на меня.

— О небо! Все проспали! — сказала она. Память постепенно возвращалась к ней. — Что произошло? — прошептала она. — Что заставило нас так крепко уснуть?

Тут очнулся Стентон.

— Бог мой! — воскликнул он. — У вас такой ошарашенный вид, словно вы познакомились с привидением?

Эдит схватила меня за руки.

— Где Тора? — вскрикнула она.

И прежде чем я смог что–либо ответить, побежала к входным воротам, с криком: «Тора! Тора!».

— Тору забрали, — вот все, что я мог сказать Стентону.

Вместе мы подошли к Эдит. Остановившись возле громадных каменных ступеней, она со страхом глядела через входные ворота на террасу. И здесь я рассказал им все, что увидел перед тем, как сон окончательно свалил меня. Потом мы поднялись по ступеням, перешли двор и остановились около серого камня.

Не было видно ни малейших следов того, что плита открывалась; она так же плотно, как и вчера, примыкала к окружающим камням.

Никаких следов?

Не успел я так подумать, как Эдит опустилась на колени перед плитой и подняла что–то, лежащее у ее подножия. Это был крошечный лоскуток пестрого шелка. Я узнал ткань косынки, которой Тора повязывала себе голову. Эдит молча разглядывала лоскут с такими ровными краями, словно его срезали острой бритвой; несколько ниточек, выпавших из ткани, бежали к подножию плиты и исчезали под ним.

Этот серый камень был дверью! Она открылась, и Тора прошла сквозь нее!

Я думаю, что в ближайшие несколько минут мы вели себя так, словно вырвались из сумасшедшего дома. Мы орали и молотили по плите кулаками, били по ней палками и камнями. Наконец к нам вернулся здравый смысл.

Гудвин, за последующие два часа мы перепробовали все имеющиеся в нашем распоряжении средства, стараясь проделать в плите отверстие. Мы пытались ее сверлить — сверла ломались о камень. Мы пробовали подорвать плиту, обложив ее зарядами динамита, — ни одной царапины не появилось на поверхности плиты, только, сверху градом сыпались камни.

К полудню мы потеряли всякую надежду. Пока не наступила ночь, мы должны были на что–то решиться. Я считал, что нужно идти на Понапе за помощью, но Эдит настаивала, что не стоит понапрасну терять драгоценное время: вряд ли мы сможем убедить наших людей вернуться сюда этой ночью, скорее всего мы тогда вообще их никогда не увидим.

Что нам оставалось делать? Ясно, что мы могли выбрать только один из двух вариантов: либо возвращаться в свой лагерь, дожидаться возвращения туземцев и уже тогда уговаривать их пойти вместе с нами на Нан–Танах, либо… Вы же понимаете, Гудвин, что мы не могли поступить так малодушно: это означало, что мы бросаем Тору по крайней мере на два дня..

Другой путь состоял в том, чтобы оставаться здесь и дожидаться наступления ночи; как только камень начнет открываться, можно было бы попробовать проскочить внутрь и постараться вызволить Тору, пока камень снова не захлопнулся.

Без колебаний наш выбор остановился на втором решении: мы проведем эту ночь на Нан–Танахе!

Ну разумеется, мы досконально обсудили феномен одолевшей нас сонливости. По нашей теории все эти огоньки, звуки и исчезновение Торы были связаны с таинственными ритуальными обрядами туземцев, и вполне естественно было предположить, что именно они–то и наслали на нас дремоту, возможно какими–нибудь воскурениями… вы не хуже меня знаете, как искушены жители Океании в знании подобных вещей. А возможно, это была простая случайность, и сон навеяли на нас какие–нибудь газообразные вещества или запахи растений природные явления, которые совпали по времени с таинственным обрядом.

На всякий случай мы приготовили примитивные, но достаточно эффективные респираторы.

До наступления сумерек мы провели ревизию нашего арсенала. Эдит, если вы знаете, одинаково ловко управляется и с ружьем, и с пистолетом, поэтому было решено оставить ее в засаде; Стентон должен был занять позицию почти у самого верха лестницы, а я устроиться напротив него, с той же стороны, что и моя жена. От места, которое я наметил для себя, до Эдит было не больше двухсот футов: я мог бы время от времени поглядывать в закуток, где она укрывалась, чтобы увериться в ее безопасности. Стентон и я, каждый со своего места, могли контролировать поход через ворота, а позиция Стентона, кроме того, давала ему возможность заглянуть во внешний двор.

Слабое свечение возвестило восход луны. Стентон и я быстро заняли свои места. Из–за горизонта величаво выплыл круглый диск, и в одну секунду море и лежащие вокруг нас развалины залило ярким светом.

Как только взошла луна, со стороны внутренней террасы послышался странный тихий вздох. Стентон выпрямился и стал внимательно смотреть под арку, вскинув ружье.

— Стентон, — осторожно позвал я. — Что вы видите?

Он сделал знак рукой, призывая меня к молчанию.

Я повернул голову, чтобы взглянуть на свою жену, и чуть не вскрикнул. Эдит лежала на боку. Ее лицо, выглядевшее несколько карикатурно из–за респиратора, закрывавшего ей нос и рот, было обращено наверх, в сторону луны. Она снова спала глубоким сном.

Я опять повернулся, чтобы окликнуть Стентона, и, случайно скользнув взглядом по вершине лестницы, остолбенел от изумления. Лунный свет стал непрозрачным: он, казалось… как бы это выразиться… свернулся… как сворачивается молоко. Сквозь него бежали маленькие искорки и прожилки ослепительно яркого огня. Какие–то странные вялость и апатия, непохожие на сонливость предыдущей ночи, навалились на меня. Скованный по рукам и ногам, я не мог даже помыслить о том, чтобы пошевелиться. Я пытался крикнуть Стентону… я не мог даже двинуть губами. Гудвин, я не мог даже перевести взгляд в другую точку.

По счастью, Стентон оказался в поле зрения моего неподвижного взгляда, и я видел, как он, прыгая по ступеням, направляется к входным воротам. Мне показалось, что это странное, похожее на свернувшееся молоко свечение поджидает его. Стентон вошел в сверкающий туман… и скрылся у меня из глаз.

Наступила такая тишина, что я слышал удары своего сердца. Прошло несколько секунд и словно хлынули звонкие струйки дождя, заставляя сердце радостно и учащенно биться и тут же сжимая его крохотными ледяными пальчиками… а потом… из внутреннего дворика до меня донесся, прорезав лавину тренькающих звуков, голос Стентона: дикий крик… нет — вопль, наполненный чувством безмерного блаженства и невыносимого ужаса!

И опять наступила тишина…

Я силился разорвать опутавшие меня узы и не мог… даже опустить веки; глаза, сухие и воспаленные, мучительно болели.

А потом, Гудвин, я в первый раз в жизни увидел то, что не поддается никакому описанию!

Мелодичный перезвон стал еще громче. С того места, где я сидел, была видна подворотня и базальтовые ворота над ней, разбитые и покоробленные, они возвышались над стеной футов на сорок — совершеннейшие развалины, абсолютно неприступные.

Из подворотни во все стороны брызнули лучи яркого света. Он нарастал, становясь все интенсивнее, он лился бушующим потоком… и из этого потока света вышел Стентон!

Это был Стентон. Но Боже… Что за вид!

Сильная дрожь сотрясла тело Трокмартина.

Я ждал продолжения… не в силах пошевелиться…

ГЛАВА 5. ЛУННЫЙ БАССЕЙН.

— Гудвин, — Трокмартину наконец удалось справиться со своими чувствами, — я могу описать его, разве что предложив вам вообразить себе свет как живое существо — вот в каком виде Стентон появился передо мной. Свет переполнял его и изливался через край. Сияющее облако крутилось вокруг Стентона, пронизывая его насквозь огненными вихрями, светящимися щупальцами, сверкающими и блистающими спиралями.

Лицо Стентона излучало такой необыкновенно сильный восторг, что его не смог бы вынести ни один живой человек, и в то же самое время непередаваемая скорбь омрачала его; я бы сказал, что его лицо вылепили, работая в мире и согласии, одной рукой Господь Бог, а другой — сам Сатана. Вы уже видели, Гудвин, такое выражение на моем лице, но вы даже не можете себе представить, в какой сильной степени лицо Стентона отражало эти нечеловеческие чувства. Широко раскрытые глаза Стентона неподвижно уставились в одну точку, будто он заглянул к себе в душу, увидел там сразу и адскую бездну и райские кущи!

В свечении, со всех сторон охватившем Стентона и наполнявшем его изнутри, виднелось нечто вроде постоянно меняющего очертания ядра, и эта, напоминавшая по форме человеческую фигуру сердцевина, то растворяясь в сияющей дымке, то концентрируясь снова, пронизывала тело Стентона крутящимися вихрями. При каждом таком проходе оно содрогалось и испускало волну пульсирующего света. Я заметил, что поверх светящейся туманности, разделяя ее беспрестанное движение, спокойно и безмятежно перемещались семь небольших шаров, окрашенных в различные цвета: они походили на семь маленьких лун, плывущих над облаками.

Потом Стентон быстро поднялся… взлетел как на крыльях на вершину неприступной стены и пошел вдоль нее. Сияние ослабло, почти слившись с лунным светом, мелодичное позвякивание стало затихать. Я снова попытался пошевелиться. Слезы, скатываясь из–под неподвижных век, заливали мне лицо, и это приносило некоторое облегчение моим измученным глазам.

Я уже сказал, что мой взгляд был прикован к одному и тому же месту. Да, так оно и было, но боковым зрением я все–таки мог видеть краешек дальней стены. Казалось, прошли столетия, и вот над ней начал разгораться свет. Вскоре в поле моего зрения вплыла человеческая фигура: это был Стентон. Медленно удаляясь, шествовал он по гигантской стене, но даже на таком большом расстоянии я мог разглядеть, с каким торжеством извивались вокруг него сияющие спирали, пронизывая тело несчастного Стентона; скорее чувствовал, чем видел его экстатически–восторженное лицо в ореоле семи разноцветных лун.

Взметнулся вихрь хрустальных звуков… и Стентон пропал. И все это время серебряный огонь, затмевая лунные лучи, изливался с лунного дворика, как будто там вдруг забил источник света. Как ни странно, у меня сложилось отчетливое впечатление, что этот огонь целиком и полностью зависит от лунного света.

Наконец луна приблизилась к горизонту; прозвучал оглушительный взрыв звонких ноток; раздался второй, и последний крик Стентона, как слабый отголосок первого… Снова мягкий вздох со стороны внутренней террасы… И полная тишина!

Свет потускнел, луна скрылась с горизонта, и ко мне внезапно вернулись жизненные силы и способность двигаться. Я помчался по лестнице, перепрыгивал через ступени, пробежал сквозь подворотню и прямым ходом бросился к серому камню. Он был закрыт, да я и не сомневался, что он будет закрыт.

На самом ли деле я услышал, или мне показалось, но из–за камня, как будто бы с очень большого расстояния, прозвучали слабые отголоски торжествующих выкриков.

Я побежал назад к Эдит. Она очнулась, едва я прикоснулся к ней, и, приподнявшись на локте, посмотрела на меня блуждающим взглядом.

— О Дейв, — сказала она. — Я опять все проспала…

Она увидела отчаянное выражение моего лица и вскочила на ноги.

— Дейв, — крикнула она. — Что произошло? Где Чарли?

Я долго не мог справиться с обуревавшими меня чувствами. Затем я все рассказал ей. Остаток ночи мы просидели возле костра, взявшись за руки, словно двое испуганных ребятишек.

Неожиданно Трокмартин простер ко мне руки, — Уолтер, дружище! воскликнул он. — Не смотрите на меня так, будто я спятил. Это все правда, чистая правда! Подождите…

Я как мог успокоил его, и через некоторое время он продолжил свой рассказ.

— Никогда, — сказал он, — ни один человек на свете не радовался солнцу так, как радовались ему мы в это утро. Как только оно взошло, мы пошли во внутренний двор. Стены, на которых я видел Стентона, были пусты и молчаливы. То же самое можно было сказать о террасе. Серый камень стоял на прежнем месте. В неглубокой впадине около его подножия ничего не было. Ничего.

И нигде на островке мы не увидели, как ни искали, никаких следов пребывания Стентона.

Что же мы теперь должны были делать?

Ровно те же самые соображения, что заставили нас остаться здесь прошлой ночью, сработали и на этот раз… с удвоенной силой. Теперь мы не могли покинуть в беде уже двоих: мы не могли уйти до тех пор, пока оставалась хоть малейшая надежда, что они живы… и все–таки я ума не приложу, почему мы не ушли, хотя бы ради любви друг к другу? До сих пор я и не подозревал, что так сильно люблю свою жену, и она отвечала мне такой же беззаветной любовью.

— Каждой ночью оно забирает только одного, — сказала Эдит. — О любимый, — молилась она, — пусть оно заберет меня.

Я плакал, Уолтер. Мы оба плакали.

— Мы встретим его вместе, — сказала Эдит.

Так мы и решили.

— Это очень смелый поступок, Трок, — заметил я.

Он бросил на меня лихорадочный взгляд.

— Вы верите мне? — воскликнул он.

— Верю, — твердо ответил я.

Трокмартин стиснул мне руку с такой силой, что чуть не сломал ее.

— Теперь, — сказал он, — я ничего не боюсь. Если меня… постигнет неудача, вы ведь придете к нам на помощь, а?

Я обещал.

— Мы все обсудили самым подробным образом, — продолжал он, — с учетом нашей способности подвергать все анализу. Используя хладнокровный склад научного мышления, мы все разложили по полочкам и проследили поминутно каждую фазу этой истории.

Хотя подземное пение начинало звучать в самый момент начала подъема луны, не меньше пяти минут проходило между полным появлением светила на небе и странным вздохом, доносившимся из внутренней террасы. Я восстановил в памяти все события прошлой ночи: по крайней мере десять минут прошло между первым вздохом–предвестником и нарастанием лунного света во внутреннем дворе, и это свечение разгоралось еще примерно столько же времени, пока первый взрыв хрустального звона не нарушил тишину. На самом деле, должно было пройти не меньше получаса по моим подсчетам от момента, когда луна появляется на горизонте, и первой атакой нежного мелодичного звона.

— Эдит! — вскрикнул я. — Кажется, я понял, в чем дело! Серый камень открывается через пять минут после восхода луны. Но эта штука — что бы она из себя ни представляла, — которая выходит оттуда, должна ждать, пока луна не поднимется еще выше, или же она должна пройти какое–то расстояние. Весь фокус в том, чтобы не дожидаться ее появления, а предвосхитить его действия, прежде чем она пройдет через дверь. Мы заранее войдем во внутренний двор. Ты с ружьем и пистолетом спрячешься в таком месте, откуда можно будет контролировать выход… если, конечно, плита откроется. В тот момент, когда это произойдет, — я проскочу внутрь. Это наш единственный шанс, Эдит.

Моя жена долго не соглашалась: она хотела идти вместе со мной. Я уговаривал ее остаться снаружи на тот случай, если мне придется силой прокладывать себе дорогу назад, — тогда она сможет прийти мне на помощь! В конце концов Эдит согласилась, что так, пожалуй, действительно будет лучше.

За полчаса до восхода луны мы пришли во внутренний дворик. Я занял свое место, встав рядом с серым камнем. Эдит примостилась у разбитой колонны футах в двадцати от меня, приклад ружья она положила поверх колонны, чтобы все время держать вход на мушке.

Минуты ползли еле–еле. Темнота рассеивалась, и сквозь разломы в террасе я видел, как постепенно светлеет небо над головой. С первым бледным проблеском света тишина вокруг внезапно приобрела какой–то гнетущий характер, постепенно делаясь все более и более зловещей: ожидание становилось невыносимым. Показался сначала краешек луны, потом четвертинка, и вот она вся огромным пузырем выплыла на небо.

Я не сводил глаз с плиты; внезапно, когда лунный свет упал на камень, над выпуклостями, которые я описывал раньше, заплясали семь маленьких светящихся кружочков. Они мерцали и переливались разноцветными огнями, становясь все ярче и… прекрасней. Гигантская плита прямо у меня на глазах разгоралась ярким светом, серебристая флюоресцирующая рябь запульсировала над ее поверхностью, и затем… с мягким звуком, напоминавшем вздох, плита легко, словно на шарнирах, повернулась вокруг своей оси.

Я сделал так, как мы условились с Эдит: проскользнул в открывшуюся дверь. Передо мной простирался длинный, подсвеченный слабым серебристым сиянием, туннель. Я быстрым шагом пошел вдоль него.

Миновав крутой поворот, я некоторое время шел, по–видимому, параллельно внешней стене дворика, а затем, постепенно понижаясь, туннель повел меня куда–то вглубь.

Туннель внезапно оборвался. Впереди я увидел высокую полукруглую арку. Казалось она открывается прямо в космос — в пространство, насыщенное сверкающим и переливающимся разноцветными огнями туманом. Он становился все ярче, пока я смотрел на него. Я прошел сквозь арку и замер, объятый благоговейным трепетом.

Прямо передо мной лежала заводь, наполненная бледно–голубой водой. Низкий, с покатыми краями бортик из мерцающего серебристого камня обегал вокруг почти идеально круглого водоема, что–то около двадцати футов в ширину. В обрамлении серебристого ободка эта заводь напоминала уставившийся вверх огромный голубой глаз.

Сверху на нее падали семь цилиндрических потоков света. Мощные струи изливались сверху вниз на голубой глаз заводи и напоминали сияющие колонны света, поднимающиеся над сапфировым полом.

Одна из колонн была нежного жемчужно–розового цвета, другая имела зеленоватый оттенок предрассветного неба; третья — мертвенно–белого цвета; четвертая — окрашена в перламутрово–голубой; и еще одна колонна бледно–янтарного цвета., струя аметиста… луч расплавленного серебра. Окрашенные в такие вот цвета, семь потоков света вливались в Лунную Заводь. Замирая от благоговения и страха, я подошел поближе. Лучи света не проникали в глубину. Они играли на поверхности и, словно бы растворяясь в воде, смешивались с ней. Заводь пила эти лучи!

Из воды начали выстреливать крохотные фосфоресцирующие искорки, похожие на раскаленные добела блестки бенгальского огня. И глубоко, глубоко внизу я уловил смутное движение: из воды медленно поднималось свечение, всплывало какое–то светящееся тело.

Я поднял голову, проследив взглядом разноцветные колонны до самого основания. Высоко вверху плавали семь светящихся шаров, из которых и струились эти лучи. По мере того как я смотрел на них, шары все больше наливались светом. Они напоминали семь маленьких лун, подвешенных под сводами пещеры. Все ярче и прекраснее делались они со временем, и одновременно возрастала величественная красота струившихся из них семи потоков света.

Я снова перевел взгляд на заводь и увидел, что цвет ее изменился на молочно–белый, опалесцирующий. По–видимому, лучи, падавшие на заводь, насытили ее до необходимого предела: заводь оживала, переливаясь вспышками, искрами и блестками. И все ярче, все сильнее становилось свечение, приближающееся из глубины.

На поверхности заводи закрутился вихрь туманной дымки. Тонкая, свивающаяся жгутом струйка медленно вплыла в середину розового луча и на какое–то мгновение зависла там неподвижно. Мне показалось, что луч, захвативший вихрь в свои объятия, посылал в него маленькие светящиеся частицы, крохотные розовые спиральки. Впитывая и накапливая полученную субстанцию, дымка, похоже, уплотнялась за счет этих частиц. Другой маленький водоворот тумана влился в янтарный луч и, прицепившись к нему, некоторое время питался его соками, потом не спеша двинулся к первому, и они слились вместе. И сразу же то тут, то там забурлили водовороты, слишком быстро, чтобы можно было их сосчитать; они перемещались по заводи, охваченные разноцветными световыми потоками, вспыхивали и трепетали, проникая друг в друга.

Вскоре вся поверхность заводи обильно покрылась бурлящими воронками, и над ней, равномерно разрастаясь, запульсировал столб опалесцирующего тумана. Он постепенно наливался жизненной силой, впитывая ее из семи потоков света, падавших сверху, втягивая в себя сыпавшиеся из заводи раскаленные добела искры и блестки. По центру столба проходило свечение… то самое, что я заметил в глубине заводи.

И вот из этого светящегося и пульсирующего столба стали выскакивать рыскающие по сторонам щупальца и завихрения тумана.

Прямо у меня на глазах зарождалось… Нечто, — то, которое увело Стентона, забрало Тору… та тварь, за которой я сюда явился.

Я вышел из оцепенения, выхватил пистолет и стал палить без остановки в светящееся ядро, пока у меня не кончились патроны.

Пока я стрелял, эта штука тряслась и раскачивалась, но при этом не теряла своей формы. Я заслал в ствол вторую обойму патронов, и тут мне пришла в голову неожиданная мысль. Я тщательно прицелился в один из шаров, плавающий под крышей.

Оттуда, как я уже понял, текла сила, которая формировала обитателя заводи, из лучей, струящихся сверху, черпал он свою жизнь. Если бы мне удалось уничтожить разноцветные шары, я смог бы остановить его формирование.

Я стрелял снова и снова, но даже если пули и попадали в цель, то никакого вреда мои выстрелы шарам не причинили. Маленькие пылинки в берущих из них начало световых потоках беспокойно плясали в такт с искрами светящегося столба тумана… Вот и все.

Однако из самой заводи посыпались звонкие металлические нотки, словно там трезвонили маленькие колокольчики или лопались крохотные стеклянные пузыри: высота тона постепенно возрастала, они, теряя свою мелодичность, звучали рассерженно, недовольно…

А потом из этого., необъяснимого выплыла, извиваясь, сияющая спираль!

Она схватила меня, обвившись вокруг груди, чуть повыше сердца. Смешанное чувство экстаза и ужаса пронзило меня. Каждая частичка моего естества трепетала от восторга и сжималась от ужаса. В этом не было ничего отвратительного. Скорее это походило на то, что моя душа оказалась сразу во власти ледяного холода зла и жаркого пламени добра.

Пистолет выпал у меня из рук.

Так я стоял в оцепенении, а заводь искрила и мерцала; потоки света наращивали свою интенсивность, а эта светящаяся тварь — та, что держала меня, — явно становилась все крепче и сильнее. Ее сияющее ядро приняло некую форму… но форму, которую отказывались воспринимать мои глаза и мозг.

Складывалось такое впечатление, что существо из другого мира притворяется, подделываясь под человеческий облик, но ему никак не удается замаскироваться полностью, и то, что видит человеческий глаз, является всего лишь малой толикой этого существа. Я никак не мог разобрать, мужчина это или женщина: абсурдное нелепое существо обладало признаками обоего пола! Едва лишь в моем сознании складывалась определенная картина, как оно моментально меняло свою ипостась. И все это время смешанное чувство ужаса и восторга не покидало меня.

Только в самом маленьком уголке сознания оставалось еще что–то, не затронутое этим нечеловеческим чувством, — то, что давало мне способность отстраненно наблюдать за собой и происходящим, Была ли то моя душа? Я никогда не верил в ее существование… и все же…

Над головой призрачно–туманного туловища внезапно заплясали семь маленьких огоньков, и каждый из них был окрашен в цвет того луча, под которым оказался. Вот теперь, понял я, Двеллер[3]… готов окончательно!

Послышался крик… Эдит! Я понял, что она услышала выстрелы и теперь спешит ко мне на помощь.

Невероятным усилием воли мне удалось собраться с силами, извернуться и освободиться от сжимающего тело щупальца. Оно неохотно спряталось обратно… Я повернулся, чтобы перехватить Эдит, но, не удержавшись на ногах, поскользнулся и упал.

Светящаяся фигура проворно выпрыгнула из заводи, и прямо в нее вбежала с протянутыми вперед руками Эдит. Боже мой, она пришла, чтобы защитить меня!

— Она влетела прямиком в самое пекло, — прошептал Трокмартин, — и эта тварь обволокла своим сиянием Эдит с головы до ног. Раздался радостный взрыв хрустального звона, свет наполнял Эдит, передвигаясь сквозь ее тело, и так же, как это было со Стентоном, я вдруг увидел лицо жены… Боже, ее взгляд!

Эдит бросилась к заводи и остановилась на серебристом бортике, на самом краю.

Пошатнулась..

И упала… Она бросилась в Лунную Заводь, охваченная свечением со всех сторон, — сверкающие вихри по–прежнему пронизывали ее насквозь! Эдит утонула, и вместе с ней ушел под воду Двеллер, обитатель заводи!

Подтащив непослушное тело, я заглянул в заводь, свесившись через бортик. Там внизу светилось, медленно опускаясь, разноцветное облако с размытыми краями. В нем смутно проглядывало затянутое пеленой лицо Эдит, в последний раз ее глаза устремились на меня, и она исчезла.

— Эдит, — кричал я вновь и вновь, — Эдит, вернись!

А затем какое–то затмение нашло на меня. Я еще помню, как бежал обратно по светящемуся туннелю, как выскочил во дворик, и тут сознание покинуло меня. Когда оно вернулось, я находился в лодке посреди открытого океана, вдали от цивилизованного мира. На следующий день меня подобрала шхуна, на которой я и прибыл в Порт–Морсби…

— У меня сложился некий план действий, вот, послушайте, Гудвин…

Трокмартин ничком упал на койку. Я склонился над ним. Мой друг спал как убитый: сказалась, по–видимому, усталость всех последних дней и облегчение, которое он испытал, выговорившись до конца.

Всю ночь я просидел рядом, приглядывая за ним, а когда забрезжил рассвет, ушел в свою каюту, чтобы немного соснуть самому. Во сне меня преследовали кошмары.

Шторм не прекращался и весь следующий день.

Трокмартин, к которому, похоже, вернулась прежняя бодрость духа, подошел ко мне за ленчем.

— Пойдемте–ка ко мне в каюту, — сказал он.

Когда мы зашли к нему, Трокмартин распахнул на груди рубашку.

— Вот, смотрите, — сказал он, — что–то произошло. Метка уменьшилась.

В самом деле, так оно и было.

— Я удрал, — прошептал он с ликованием. — Теперь бы мне только добраться до Мельбурна, а там мы еще поглядим… кто возьмет верх. Знаете, Уолтер, в глубине души я не уверен, что Эдит мертва, в том смысле, как мы с вами понимаем смерть… и те, другие, тоже… Тут что–то находящееся за пределами нашего познания., какая–то великая тайна.

Весь день Трокмартин только и твердил мне о своих планах.

— Ну разумеется, — говорил он, — все можно трактовать самым натуральным образом. Моя теория строится на том, что лунный камень состоит из вещества, крайне чувствительного к воздействию лунных лучей. Подобным же образом элемент селен реагирует на солнечные лучи. Маленькие выпуклости на вершине камня, безусловно, служат для управления дверью. Когда на них попадают лучи лунного света, приходит в действие скрытый механизм и дверь открывается, точно так же, как можно открыть двери солнечными или электрическими лучами с помощью хитроумных приспособлений, в которых используются селеновые элементы. Очевидно, только в полнолуние силы лучей достаточно, чтобы открыть дверь и вызвать из заводи ее обитателя. Первым делом мы попробуем сконцентрировать на эти выпуклости лучи ущербной луны, и посмотрим, откроется ли дверь. Если это произойдет, у нас появится шанс исследовать заводь без всяких помех со стороны этого… этих испарений… Вот, взгляните, на карте я отметил все подробно. Я сделал для вас копию, на тот случай, если со мной что–нибудь случится. Если я пропаду, ты придешь за нами, Гудвин, ты поможешь нам?

И снова я обещал.

Чуть погодя Трокмартин пожаловался на все возрастающую сонливость.

— Просто я переутомился, — сказал он. — Но это не похоже на ту, другую сонливость. Да восхода луны еще остается время, — он зевнул. — Разбуди меня, пожалуйста, минут через пятнадцать.

Трокмартин прилег на койку. Задумавшись, я сидел рядом.

Я пришел в себя с внезапным ощущением вины.

Я забыл обо всем на свете, погрузившись в свои думы.

Сколько времени прошло? Я взглянул на часы и подскочил к иллюминатору. На небе сияла полная луна; она взошла по меньшей мере уже с полчаса.

Я шагнул к Трокмартину и потряс его за плечи.

— Вставайте, быстро! — крикнул я.

Он, сонно щурясь, встал с койки. Рубашка на груди Трокмартина распахнулась, обнажив грудь; и я в немом изумлении посмотрел на белую ленту, опоясывавшую его тело. Даже при электрическом свете было заметно, как она мягко мерцает, словно усеянная маленькими светящимися крапинками.

Трокмартин, казалось, все еще никак не проснется.

Он, зевая, опустил глаза на свою грудь и, увидев светящуюся полосу, улыбнулся.

— Ну что же, — вяло сказал он. — Оно пришло., чтобы забрать меня к Эдит. Ладно, я готов!

— Трокмартин, — закричал я, — проснитесь! Надо что–то делать!

— Что–то делать. — сказал он. — Бесполезно… но помните о своем обещании.

Как слепой, он подошел к окну и раздернул занавески. Луна прочертила широкую полосу света прямо к кораблю. Под ее лучами лента, опоясывающая грудь Трокмартина, светилась все ярче и ярче, выстреливая в разные стороны маленькие лучи казалось, она шевелится, как живая.

В каюте погас свет: очевидно, это же произошло на всем пароходе: я услышал, как наверху закричали.

Трокмартин еще стоял у раскрытого окна. Я видел поверх его головы, как прямо на нас вдоль лунной дорожки движется светящийся столб. В окно каскадом струился ослепительный свет. Он вобрал в себя Трокмартина, окутав его облаком трепещущего сияния. Свет пульсировал, взад и вперед проходя через тело Трокмартина. Каюта наполнилась невнятным бормотанием.

Слабость волной накатила на меня и повлекла куда–то в темноту. Когда сознание вернулось ко мне, лампы светили в прежнюю силу… Но Трокмартин исчез бесследно!

ГЛАВА 6. СИЯЮЩИЙ ДЬЯВОЛ ЗАБРАЛ ИХ.

Мои уважаемые коллеги по Ассоциации и те, кто, быть может, станет читать мое повествование! Попытаюсь вкратце (насколько это возможно) представить на ваш суд объяснение, или, если угодно, оправдание того, что я сделал и чего не сделал, когда ко мне полностью вернулось сознание.

Прежде всего я кинулся к открытому окну. Я находился, по–видимому, в бессознательном состоянии несколько часов, так как луна уже находилась на западе, почти у самого горизонта. Я побежал к двери, намереваясь поднять переполох на корабле, и неистово рванул ее на себя. Дверь, однако, не поддалась моим усилиям и не открылась. Что–то, звякнув, упало на пол… Ключ! Я сразу же вспомнил, как Трокмартин повернул его, прежде чем мы начали полуночничать. Это воспоминание окончательно убило во мне последнюю надежду — оказывается, она еще теплилась во мне — надежду на то, что Трокмартин выбежал из каюты и что я найду беглеца где–нибудь на пароходе.

И пока я, наклонившись, трясущимися руками нашаривал ключ, в голове у меня промелькнула мысль, заставившая меня похолодеть. Я обмер! Никакого переполоха на «Сьюзерн Куин», чтобы начать поиски Трокмартина, я поднять не мог!

Положение мое было самым дурацким и плачевным. Весь состав нашего корабля от капитана до самого последнего юнги, в целом и порознь, примут мое сообщение весьма настороженно, это уж точно.

Никто, как я понял, не считая меня с Трокмартином, не видел первого, неожиданного появления Двеллера.

Заметил ли кто–нибудь его второе появление? Я не знал. А в противном случае я не мог и рта раскрыть без риска, что меня сочтут либо просто сумасшедшим, либо… что более вероятно и гораздо хуже — убийцей Трокмартина. Да кто поверит моим словам, не увидев того, что видел я сам?

Щелкнув выключателем, я погасил свет в каюте; с величайшей осторожностью открыл дверь; подождал, прислушиваясь, и проскользнул, никем не замеченный, в свою комнату.

Показавшиеся мне вечностью долгие предрассветные часы я провел словно в кошмарном сне. Я долго мучился, прежде чем укрепился в своем мнении. Ну допустим, что мне бы поверили, рассуждал я. Где в этих пустынных водах спустя столько времени мы стали бы искать Трокмартина? Маловероятно, что капитан согласился бы повернуть корабль в Порт–Морсби. И даже если бы он это сделал, какой прок мне отправляться на Нан–Матал без снаряжения, которое Трокмартин счел необходимым взять с собой, если я надеюсь совладать с затаившимся там таинственным существом?

Оставался лишь один путь. Воспользоваться указаниями Трокмартина, достать, если это окажется возможным, необходимые предметы в Мельбурне или Сиднее; в противном же случае как можно быстрее плыть в Америку, приобрести их там и столь же быстро возвращаться на Понапе.

На этом я и остановился.

Хладнокровное спокойствие вернулось ко мне, как только я принял такое решение. Поднявшись на палубу, я убедился в своей правоте — никто не видел Двеллера. До сих пор только и толковали, что о взорвавшемся движке и о коротком замыкании, приводя еще с добрый десяток причин, объяснявших внезапно наступившее на корабле затемнение.

Только после полудня хватились, что Трокмартин исчез. Я признался капитану, что да, в самом деле, немного знаком с Трокмартином и встречался с ним вечером, но расстались мы довольно рано. Никому не пришло в голову усомниться в моих словах или допросить с пристрастием.

С чем это было связано?

Странность Трокмартина бросалась в глаза каждому, кто его видел, и служила предметом пересудов на корабле: его считали не вполне нормальным.

Меня слегка обескуражило такое впечатление, произведенное моим другом. И как нечто само собой разумеющееся предполагалось, что он мог упасть или выпрыгнуть с корабля прошлой ночью во время приступа.

В таком свете и представили дело полиции, когда мы прибыли в Мельбурн. Я тихонько сошел на берег; проглядывая потом прессу, я нашел в газете всего несколько строк, посвященных предполагаемой гибели Трокмартина. Мое присутствие в городе и на корабле осталось незамеченным.

По счастливой случайности я приобрел в Мельбурне почти все необходимые мне предметы, за исключением системы беккерелевских конденсоров, но это была самая существенная, принадлежность моего оборудования. Я продолжил поиски в Сиднее, и фортуна улыбнулась мне еще раз там я нашел фирму, где все эти предметы ожидались в ближайшие две недели с партией товаров, которая должна была поступить из Штатов. В ожидании их прибытия, я поселился в Сиднее и проводил все дни в полном одиночестве.

И тут я предвижу, что меня спросят, отчего же за все время столь долгого ожидания я не связался по телеграфу с Ассоциацией и не потребовал от нее помощи. Или же не обратился к своим коллегам из университетов Мельбурна и Сиднея. И наконец, почему я не собрал, как рассчитывал Трокмартин, небольшой отряд крепких парней, чтобы отправиться вместе с ними на Нан–Матал?

На первые два вопроса отвечу откровенно: я не посмел. И каждый человек, которому дорога ото научная репутация, поймет мою сдержанность и уклончивость в этом вопросе. История, рассказанная Трокмартином, события, свидетелем которых я стал — все это аномальные, неправдоподобные явления, лежащие за гранью научного понимания. Я мысленно поеживался, предчувствуя неизбежный скептицизм, возможно, насмешку… сверх того, я расковал нарваться на более серьезные подозрения. Все эти соображения заставили меня умолчать о том, что произошло на корабле. Да я и сам с трудом верил, что это произошло на самом деле! Как же я мог надеяться убедить других?

Что же касается третьего вопроса. Посудите сами, как я мог привести людей в место, сопряженное с такой опасностью, не поставив их предварительно в известность, что они там могут встретить; а стоило бы мне об этом лишь заикнуться, то..

Я оказался загнанным в угол. Возможно, кому–то покажется, что я просто струсил, ну, что ж, читайте дальше, и вы увидите, что я искупил свою вину, если она и была. Но совесть моя абсолютно чиста.

Прошли две недели я уже подходила к концу третья, а я все ждал, когда прибудет нужный мне корабль. Все это время я, с одной стороны, терзался мучительным беспокойством за судьбу Трокмартина, с отчаянием думая о том, что каждая минута промедления может оказаться решающей для его жизни, с другой стороны, мне не терпелось выяснить, на самом ли деле я видел то жутковато–восхитительное зрелище на лунной дорожке или же это были мои галлюцинации. Я находился буквально на грани безумия.

Но вот конденсоры в моих руках! Однако же прошло еще больше недели, прежде чем я добрался до Порт–Морсби, и там я проболтался еще целую неделю, пока наконец не очутился на борту «Суварны» и мы направились на север. Это небольшое парусное суденышко с запасным двигателем в пятьдесят лошадиных сил должно было доставить меня прямиком в Понапе, а затем на Нан–Матал.

«Брунгильду» мы заметили, когда до Каролинских островов оставалось что–то около пятисот миль. Ветер стих вскоре после того, как Новая Гвинея осталась у нас за кормой, но наша посудина даже при полном безветрии безотказно выдавала свои двенадцать узлов в час. Это почти примирило меня с тем, что издаваемое «Суварной» благоухание не имело ничего общего с яванским цветком, в честь которого она получила свое название.

Капитаном «Суварны» был маленький говорливый португалец — да Коста; его помощник, выходец из Кантона, на вид казался человеком долго и успешно занимавшимся пиратским промыслом; обязанности судового механика исполнял китаец с примесью малайской крови — один Бог знает, где он нахватался познаний в судовых двигателях, мне все время представлялось, что он просто преобразовал свои религиозные порывы в фанатическую преданность механическому божеству, созданному американцами. Шесть слуг из племени Тонга — огромного роста верзилы, беспрерывно стрекочущие на своем языке, завершали команду «Суварны».

Мы пересекли пролив Финшхафен–Хуон и вошли под защиту архипелага Бисмарка. Успешно преодолев лабиринт островков, «Суварна» выбралась на тысячемильный простор открытого океана, оставив далеко позади Нью–Ганновер, и теперь держала курс прямо на Нукуор на острове Монте–Верди. Пройдя Нукуор, мы должны были, если не произойдет ничего непредвиденного, достичь Понапе менее чем за шестьдесят часов.

Солнце уже клонилось к закату, и легкий ветерок, насыщенный пряными ароматами цветущего муската и других тропических растений, ненавязчиво подгонял яхту. Наше суденышко неторопливо покачивалось на зыбкой поверхности океана, как будто мягкие ладони великана осторожно приподнимали нас, мы так же осторожно соскальзывали вниз с голубой пологой горки и снова забирались наверх. Безмятежный покой океана убаюкал даже маленького португальца: капитан тихо дремал за рулем, ритмично раскачиваясь в такт размеренным движениям то поднимающегося, то опускающегося парусника.

Эту идиллию внезапно нарушил суматошный вопль тонганца, который, лениво растянувшись на носу судна, изображал из себя вахтенного: — Парус ехать право руля!

Да Коста, встрепенувшись, уставился в ту сторону, а я поднес к глазам бинокль. От встреченного судна нас отделяло не больше мили, и оно давно уже должно было находиться в пределах видимости недремлющего ока нашего часового.

Я увидел парусный шлюп приблизительно такого же размера, что и «Суварна», но без двигателя. Все паруса, включая спинакер, были подняты, чтобы использовать малейшее дуновение слабенького ветерка.

Я попытался прочесть название яхты, но парусник круто развернулся против движения, будто рулевой вдруг выпустил колесо из рук… а затем так же резко снова лег на прежний курс. Перед моими глазами оказалась корма. Там было написано: «Брунгильда».

Я перевел бинокль на человека, стоящего за рулем.

Ухватившись за ручки штурвала, он беспомощно повис на руле, навалившись на него всей тяжестью тела. Пока я разглядывал его, суденышко так же резко, как и в прошлый раз, крутанулось на месте.

Я видел, что рулевой поднял голову и судорожным движением рванул колесо.

Некоторое время он так и стоял, глядя прямо на нас бессмысленными, ничего не выражающими глазами, и затем, по–видимому, отключился от внешнего мира. Он походил на человека, который из последних сил борется, преодолевая страшную усталость. Я обвел биноклем палубу: никаких признаков жизни.

Обернувшись, я увидел изумленное лицо португальца, пристально разглядывающего яхту. Расстояние между нашими парусниками сократилось до полумили.

— Чего–то оченна плохо, я так думай, сайр, — произнес он на своем забавном английском. — Я знай тот человека на палубе. Он капитана и хозяина этой Бр–рю–унгильды. Его звать Олафа Халдриксон, вы называй, что он норвежец. Или он оченна больной, или оченна усталый., но я не соображай, где подевался его команда и зачем нету лодки.

Португалец подозвал к себе механика. Пока он давал ему какие–то указания, слабый ветерок окончательно стих, и паруса на «Брунгильде» безвольно поникли.

Мы шли теперь с ней почти вровень: какая–то жалкая сотня ярдов разделяла борта наших парусников. Двигатель «Суварны» смолк, и тонганцы стали спускать на воду одну из лодок.

— Эй ты, Олафа Халдриксон! — прокричал да Коста. — Что такое случилася?

Человек, стоявший за рулем, повернулся к нам.

Это был настоящий гигант с широченными плечами и могучим торсом: чудовищная сила угадывалась во всем его теле. Халдриксон возвышался над палубой, напоминая древнего викинга за рулем своей разбойничьей ладьи.

Я снова поднес к глазам бинокль и навел его на лицо норвежца. Никогда еще прежде не доводилось мне видеть такой застарелой, безысходной тоски, какую я прочел в глазах Олафа Халдриксона.

Тонганцы уже приготовили лодку и теперь ждали за веслами. Маленький капитан спускался в лодку.

— Эй, подождите! — крикнул я и побежал к себе в каюту. Прихватив сумочку, где у меня хранились медикаменты для оказания срочной помощи, я полез вниз по веревочной лестнице. Тонганцы заработали веслами, и мы очень быстро оказались рядом с парусником. Да Коста и я, схватившись за свисающие со штагов стропы, забрались на борт «Брунгильды».

Да Коста осторожно приблизился к Халдриксону.

— Что такое, Олафа? — начал он и замолчал, уставившись на штурвал. Ремни, сплетенные из крепкой тонкой веревки, прочно привязывали к спицам колеса распухшие и почерневшие руки Халдриксона.

Путы, стягивающие мускулистые запястья, с такой силой врезались в тело, что совершенно исчезли в истерзанной ране. Кровь сочилась из порезов и медленно, капля за каплей, текла к ногам Халдриксона.

Мы бросились к нему, чтобы хоть немного ослабить его узы, но не успели мы прикоснуться к ним, как Халдриксон судорожно, но очень метко пнул ногой сначала меня, а затем да Косту, да так, что португалец полетел кувырком прямо в шпигат[4].

— Не трожь! — крикнул Халдриксон таким тусклым и безжизненным голосом, словно его опаленные связки почти утратили способность издавать звуки. Едва шевеля сухими растрескавшимися губами и натужно ворочая почерневшим языком, он снова захрипел: — Не трожь! Оставь! Не трожь!

Пофыркивая от злости, португалец поднялся и, выхватив нож, направился было к Халдриксону, но что–то в голосе норвежца заставило его остановиться.

По лицу португальца расползлось изумление и, пока он засовывал кинжал обратно в пояс, оно смягчилось от жалости.

— Что–то оченна плехо с Олафа, — забормотал он мне на ухо. — Я думай, он свиханулся!

И тут Олаф Халдриксон начал сквернословить, поливая нас отборной бранью. Он не говорил… он ревел, изрыгая проклятья из своей пересушенной глотки. И все время, пока это продолжалось, красные глаза норвежца блуждали по морской глади, а из его рук, мертвой хваткой вцепившихся в руль, капала кровь.

— Я пойду вниз, — нервно сказал да Коста. — Его женщина, его детка..

Он кинулся к трапу, ведущему вниз, к каюте, и скрылся.

Халдриксон замолчал, и снова его обмякшее тело повисло на штурвале.

Над верхней ступенькой появилась голова да Косты.

— Там никого нету… — он сделал паузу и снова повторил: — Никого нигде нету…

Он развел руками, изображая полнейшее недоумение.

— Я не понимай.

Тут Олаф Халдрикеон раскрыл свои потрескавшиеся губы, и от того, что он сказал, меня прошиб холодный пот и замерло сердце.

— Сверкающий дьявол забрал их! — прокаркал Олаф Халдрикеон, — их взял сверкающий дьявол!

Он взял мою Хеяьму и мою маленькую Фриду! Сверкающий дьявол сошел с луны и забрал их.

Он покачивался от горя, слезы катились у него по лицу. Да Коста опять направился к нему, и снова Халдрикеон нехорошо посмотрел в его сторону настороженными, налитыми кровью глазами.

Я вынул из саквояжа шприц и наполнил его морфием. Потом я подманил к себе да Косту.

— Отвлеки его как–нибудь, — прошептал я. — Поговори с ним.

Португалец подошел к рулевому.

— Где твои Хельма и Фрида, Олафа? — спросил он.

Халдриксон повернул к нему голову.

— Светящийся дьявол забрал их, — снова каркнул он. — Лунный дьявол, сверкающий как…

Он заорал, не договорив, потому что я всадил ему в руку, как раз над распухшим запястьем, иглу и быстро ввел наркотик. Халдрикеон забился было в путах, стараясь высвободиться, но его повело, как пьяного, из стороны в сторону: морфий подействовал моментально. Вскоре тело норвежца обмякло, на лице появилось спокойное выражение, сузились зрачки неподвижных глаз. Несколько раз он покачнулся и затем, все еще сжимая штурвал связанными кровоточащими руками, рухнул ка палубу.

Стоило величайшего труда вызволить его из ремней, но в конце концов дело было сделано. Мы соорудили какое–то подобие подъемного крана, и тонганцы спустили огромное, безвольное тело в плоскодонку. Скоро Халдрикеон уже спал в моей койке.

Половину нашей команды под начальством кантанца капитан отправил на «Брунгильду». Там они спустили все паруса, так что на яхте Халдрикеона остались торчать одни голые мачты, и поставили за руль одного из слуг–тонганцев, а мы продолжили столь загадочным образом прерванный путь в сопровождении «Брунгильды», привязанной к нашей корме длинным стальным тросом.

Я обмыл и перебинтовал истерзанные руки норвежца, потом очистил ему почерневший, пересохший рот теплой водой и слабым раствором антисептика.

Внезапно я почувствовал, что рядом кто–то стоит и, повернувшись, увидел да Косту. По его встревоженному виду я догадался, что португалец мучается каким–то смутным подозрением.

— Что вы думаете об Олафа, сайр? — спросил он.

Я пожал плечами.

— Вы думай, он убил своя женщина и своя детка? — Он помолчал. — Вы думай, он свихнулся и всех убила?

— Что за бред, да Коста, — ответил я. — Ты же видел, там нет шлюпки. Скорее всего, взбунтовалась его команда и в отместку привязала Халдриксона к рулю таким мучительным способом. Подобная история произошла с Хилтоном на «Коралловой Леди»; ты должен ее помнить.

— Нет, — сказал я. — Нет. Не команда. Там никто не был, когда связывался Олафа.

— Что? — вскрикнул я, подскочив на стуле. — С чего ты взял?

— Я взял, — сказал он медленно, — что Олафа сам себя связал.

— Подождите, — сказал он, увидев, что я скептически махнул рукой. Подождите, сейчас я показать.

Да Коста вынул руки, которые до этого держал за спиной, и теперь я увидел, что в них болтались перепачканные кровью обрывки ремней, которыми был связан Халдриксон. Каждый из них заканчивался широким кожаным концом, мастерски вплетенным в веревку.

— Вот, — сказал он, поднося к моим глазам кожаные ремешки.

Я посмотрел и увидел на них следы зубов. Выхватив у него один из ремней, я подошел к человеку, лежащему без сознания на моей койке. Бережно приоткрыв ему рот, я просунул между зубов кончик ремешка и осторожным движением закрыл челюсти.

И в самом деле, зубы Халдриксона оставили на ремешке точно такие же следы.

— Вот, — повторил да Коста, — я показывай.

Держа ремни в кулаках, он оперся руками о спинку стула. Потом быстрым движением обмотал один из ремней вокруг своей левой руки, сделал свободный узел, перекинул веревку через локоть. Левое запястье и рука еще могли свободно двигаться, и с их помощью он обмотал веревку вокруг правого запястья, оставив там такой же узел. Сейчас позиция его рук, обхвативших стул, ничем не отличалась от положения, в котором находились руки Халдриксона на «Брунгильде», только узлы и веревки свободно провисали. Да Коста, опустив голову, взял зубами кончик веревки и рывком затянул узел, так что его левая рука оказалась крепко привязанной к стулу; то же самое он проделал со своей второй рукой.

Да Коста подергал руками, демонстрируя мне прочность узлов: прямо у меня на глазах он привязал себя к стулу так, что теперь не мог освободиться без посторонней помощи. Он находился точно в таком же положении, что и Халдриксон, когда мы в первый раз увидели его.

— Теперь вы должны разрезать меня для выпускания, сайр, — сказал да Коста. — Я не могу подвигать руками. Эта фокус давно известный в здешних морях. Иногда надо, чтобы человека стой у руля много–много часов без никого, и он так делай, чтобы если он засыпай, колесо его разбудит. Вот так, сайр!

Я перевел взгляд с да Косты на человека, лежащего у меня на кровати.

— Но почему, сайр, — медленно протянул да Коста, — почему Олафа нада была завязать себе руки?

Я снова обеспокоенно посмотрел на него.

— Не знаю, — ответил я. — А ты?

Да Коста засуетился, отводя глаза, потом украдкой быстро перекрестился.

— Нет, — ответил он, — я ничего не знай. Какие–то вещи я слыхал, но здесь чего только не болтай.

Он направился к дверям, но, не дойдя до них, обернулся.

— Но про это я знай, — прошептал он. — И будь я проклятай, если той ночью не свети полная луна.

С этими словами он удалился, а я остался стоять с открытым ртом, глядя ему в спину.

Что знал португалец?

Я склонился над спящим. На его лице я не увидел того сверхъестественного сочетания противоположных чувств, которым Двеллер помечал своя жертвы.

И все–таки, что там сказал норвежец?

«Сверкающий дьявол забрал их!» Нет, он выразился еще более определенно: «Сверкающий дьявол, который спустился с луны…» Не случилось ли так, что Двеллер примчался к «Брунгильде» и утащил но лунной дорожке жену Олафа Халдриксона и его дочку, так же как он утащил Трокмартижа?

В глубокой задумчивости я сидел в каюте, как вдруг услышал наверху крики и топот ног, и сразу же резко потемнело. На нас обрушился один из тех внезапных свирепых шквалов, что так часто случаются в этих широтах. Я привязал Халдриксона покрепче к койке и полез наверх.

Мирная и глубокая океанская зыбь сменилась беспокойными сердитыми буручиками, с верхушек которых резкие хлесткие удары ветра срывали клочья морской пены.

Прошло полчаса; шквал стих так же быстро, как и налетел. Мере успокоилось. На западе, из–под рваного края разлетающихся штормовых туч показался красный шар закатного солнца; он медленно опускался, пока не коснулся края моря.

Я посмотрел на него, протер глаза и уставился снова. Там, на огненном фоне закатного солнца двигалось что–то огромное и черное, похожее на гигантский покачивающийся палец.

Да Коста тоже увидел это. Он повернул «Суварну» и направился прямиком к опускающемуся диску и странной тени, которую он отбрасывал. Когда мы подошли поближе, то увидели плавающую на воде небольшую кучку обломков, а кивающий палец оказался не что иное, как крыло паруса, торчащее вверх и покачивающееся на волнах. На самой верхушке останков кораблекрушения сидела высокая фигура.

Это был мужчина, спокойно покуривающий сигарету.

Мы подвели «Суварну», спустили лодку и под моим руководством подгребли к останкам гидроаэроплана. Его незадачливый владелец выпустил мощный клуб дыма и, одобрительно махая рукой, прокричал нам приветствие. Но, не успел он закрыть рта, как поднялась огромная волна, захлестнув груду обломков клубящейся и бурлящей пеной, и прошла дальше. Когда, успокоив лодку, мы снова посмотрели туда, на этом месте ничего не было: ни обломков, ни человека.

Резкий рывок наклонил лодку набок, слева от меня две мускулистые руки ухватились за борт лодки, и между ними показалась голова с облепившими ее черными мокрыми волосами. На меня уставились два блестящих голубых глаза, в глубине которых притаилась лукавая смешинка; высокая гибкая фигура осторожно подтянулась через банку лодки и уселась, отряхиваясь, у моих ног.

— Премного обязан, — сказал появившийся из моря человек, — Я так и знал, что кто–нибудь, уж будьте уверены, появится, коли Баньши О'Кифов не дает о себе знать.

— Кто–кто? — переспросил я в полном изумлении.

— Баньши О'Кифов… Ларри О'Киф — это я. До Ирландии, конечно, далеко, но нашу баньши не смутит никакое расстояние, если уж мне пришла пора сыграть в ящик.

Я снова поглядел на своего удивительного подопечного. Он выглядел абсолютно серьезным.

— У вас не найдется сигаретки? А то мои все вышли, — сказал он, усмехнувшись, протянул за сигаретой мокрую руку и закурил.

Я увидел худое интеллигентное лицо, несколько воинственное выражение которого, придаваемое ему нижней челюстью, смягчалось печальным изгибом губ и открытым взглядом голубых смеющихся глаз с проказливой искоркой, притаившейся на самой глубине, породистый нос с легким намеком на горбинку, высокую, гибкую, но крепко сбитую фигуру, наводящую на мысль о клинке хорошо закаленной стали, форму лейтенанта воздушных сил королевского флота Великобритании.

Он засмеялся, протянул ладонь и крепко пожал мне руку.

— Вы даже не представляете, как я рад, старина, — сказал он.

Я полюбил Ларри О'Кифа с самого начала, но, я и помыслить не мог, когда сидел с ним в лодке и слуги–тонганцы везли нас на «Суварну», как эта симпатия, закаленная в испытаниях, о которых тогда не подозревали ни я, ни он, ни вы — те, кто сейчас читает эту книгу, перерастет в крепкую мужскую дружбу., нет, я и мечтать не мог.

Ларри, Ларри О'Киф, где ты сейчас со своими лепрекоунами и баньши, со своим ребячливым сердцем, смеющимися голубыми глазами и бесстрашной душой? Увижу ли я тебя когда–нибудь снова, Ларри О'Киф, которого я полюбил, как младшего брата?

Ларри!

ГЛАВА 7. ЛАРРИ О'КИФ.

С трудом удерживаясь от вопросов, так и вертевшихся у меня на языке, я представился Как ни странно, выяснилось, что Ларри знает меня, вернее, знаком с моими трудами. Он приобрел только что изданный томик моих работ, посвященных изучению уникальных растений, произрастающих на специфической почве, которая образовалась в результате вулканической деятельности: смеси дробленной лавы и пепла. Я дал книжке — несколько опрометчиво, как я сейчас понял, — название «Флора кратеров». Из наивного объяснения Ларри следовало, что он купил эту книжку, думая, будто это совершенно особый сорт литературы… что–то вроде сборника новелл, наподобие «Дианы перекрестков», который ему страшно нравился.

Он как раз закончил свои объяснения, когда мы причалили к борту «Суварны», и я был вынужден сдерживать свое любопытство, пока мы не поднимемся на палубу.

— Эта хреновина, с которой вы меня сняли, — сказал он, поклонившись маленькому шкиперу в знак благодарности за свое спасение, — все, что осталось от одного из лучших маленьких гидроаэропланов Ее Величества после того, как циклон отшвырнул его, как старую рухлядь. А кстати, где мы сейчас находимся?

Да Коста объяснил ему по солнцу наше приблизительное местоположение.

О'Киф присвистнул.

— Добрые три сотни миль от того места, где я покинул «Дельфин» — часа четыре назад, — сказал он. — Этот шквал, на котором я прокатился, шустрый малый, ничего не скажешь. «Дельфин», это наш военный корабль, — продолжал он, хладнокровно освобождаясь прямо у нас на глазах от промокшей одежды. Мы направляемся в Мельбурн. Мне страшно захотелось прошвырнуться и поглазеть на местные красоты. А тут, откуда ни возьмись, шарахнул ветер, подхватил меня под микитки и заставил прогуляться вместе с ним. Час назад я решил, что у меня есть шанс, сделав «свечку», избавиться от назойливого приставалы. Я развернулся, но тут — хрясь! — треснуло мое правое крыло, и я грохнулся вниз.

— Я не знаю, можем ли мы поставить в известность ваш корабль, лейтенант О'Киф, — сказал я. — У нас нет радиосвязи.

— Доктора Гудвин, — подал голос да Коста, — мы могли бы поменяй наш курс, сайр… или как?

— Ни в коем случае, — вмешался О'Киф. — Один Бог знает, где теперь «Дельфин». Воображаю, как они рыщут окрест, выглядывая меня. Во всяком случае, сейчас у них ровно столько же шансов нарваться на вас, как если бы вы отправились на их розыски. Возможно, нам как–нибудь удастся связаться с ними по радио: вот тогда я попрошу вас об этой услуге.

Он помолчал.

— Между прочим, куда вы направляетесь? — спросил О'Киф.

— На Понапе, — ответил я.

— Там нет радиосвязи, — задумался О'Киф. — Жуткая дыра. Мы заходили туда за фруктами неделю назад. Туземцы, по–моему, перепугались до смерти: то ли при виде нас, то ли еще от чего–то. Куда вы потом пойдете?

Да Коста исподтишка метнул на меня взгляд. Мне это не понравилось.

О'Киф заметил мою нерешительность.

— О, — сказал он, — прошу прощения… Мне, по–видимому, не следовало бы задавать этот вопрос.

— Это не секрет, лейтенант, — ответил я. — Мне надо провести кое–какие исследования, связанные с раскопками развалин на Нан–Матале.

Произнося название места, я быстро взглянул на португальца. Бледность расползлась у него по лицу; он опять, отвернувшись, сотворил крестное знамение, причем бросил испуганный взгляд в сторону севера.

Я подумал, что надо бы не забыть спросить у него, когда представится удобный случай, что все это значит.

Да Коста отвел взгляд от моря и обратился к О'Кифу:

— Здесь нет ничего подходящий вам, лейтенант.

— О капитан, меня устроит любая тряпка, лишь бы прикрыть наготу, сказал О'Киф, и они ушли вместе в каюту да Косты.

Уже сильно стемнело. Проводив их взглядом, я прошел к своей каюте, осторожно приоткрыл дверь… прислушался. Халдриксон дышал ровно и глубоко.

Я вытащил электрический фонарик и, прикрывая рукой глаза от яркого света, осмотрел норвежца.

Глубокий ступор, в котором он находился под действием наркотика, сменился уже близким к нормальному сном. Язык утратил прежнюю сухость и черноту; секреция полости рта происходила так, как положено. Вполне удовлетворенный состоянием больного, я вернулся на палубу.

О'Киф уже сидел там, задрапированный в белую простыню и похожий на привидение. На палубе разложили обеденный столик, и один из слуг–тонганцев хлопотал, накрывая на ужин. Вскоре его украсили самые аппетитные припасы из кладовой «Суварны»: О'Киф, да Коста и я набросились на еду.

Ночь надвигалась все быстрее. Позади нас светились огни «Брунгильды», огонек нактоуза отбрасывал слабый отсвет на черное лицо рулевого, тускло маячившее в темноте. О'Киф неоднократно с любопытством поглядывал в ту сторону, но ничего не спрашивал.

— Вы не единственный пассажир, которого мы сегодня приобрели, обратился я к нему. — Капитана этого парусника мы обнаружили привязанным к штурвалу, чуть живого от истощения, и кроме него самого, на яхте не было ни одной живой души.

— Что вы говорите? — с удивлением спросил О'Киф. — В чем же дело?

— Мы не знаем, — ответил я. — Он не давался нам в руки, и мне пришлось ввести ему наркотик, чтобы без помехи развязать веревки и высвободить его. Он так и спит до сих пор в моей каюте. На яхте должны были находиться жена этого человека и его маленькая дочка — так сказал наш капитан — но они пропали.

— Пропали жена и ребенок! — воскликнул О'Киф.

— Если судить по тому, в каком состоянии находились язык и губы этого человека, то он, по–видимому, находился привязанным к рулю, в полном одиночестве и без воды по крайней мере два дня и две ночи, прежде чем мы нашли его, — продолжал я. — Вы понимаете, что разыскивать кого–либо в этих бескрайних просторах спустя столько времени — дело совершенно безнадежное.

— Да, это так! — сказал О'Киф. — Но его жена и малютка! Ах, бедняга!

Он замолчал, задумавшись, и потом, по моей просьбе, начал рассказывать о себе. Ему было чуть больше двадцати, когда он получил свои «крылышки» и началась война. На третьем году военных действий его серьезно ранили под Ипром, и к тому времени, как он поправился, война уже закончилась.

Вскоре умерла его мать. Одинокий и неприкаянный, он снова поступил на службу в летные войска и пребывал в этом качестве до настоящего времени.

— И хотя война давно окончилась, мне до сих пор сильно недостает этой развлекаловки, когда немецкие аэропланы выбивают мотив на своих пулеметах, а их зенитки щекочут мне подошвы ног, — вздохнул он. — Знаете, док, уж если вы что–то любите, то любите без границ; а если ненавидите, будьте в ненависти подобны дьяволу; ну а если вы уж ввязались в драку, то лезьте в самое пекло и сражайтесь там, как черт… иначе вы не умеете ни жить, ни ценить жизнь, подытожил он.

Слушая разглагольствования ирландца, я рассматривал его, чувствуя, как возрастает моя симпатия к этому человеку. Эх, с сожалением подумал я, если бы сейчас, вступая на полный неизвестности и опасности путь, я мог бы иметь рядом с собой такого человека, как он! Мы сидели, покуривая, за чашечкой крепкого кофе, отлично приготовленного португальцем.

Наконец да Коста поднялся, чтобы сменить за рулем своего помощника–кантонца. О'Киф и я подтащили свои стулья поближе к поручням. Небо было затянуто легкой дымкой, сквозь которую просвечивали самые яркие из звезд; фосфоресцирующие вспышки плясали на верхушках волн и с каким–то рассерженным шипением рассыпались ворохом сверкающих искр. О'Киф, удовлетворенно вздохнув, затянулся сигаретой. Тусклый огонек осветил на миг узкое мальчишеское лицо и голубые глаза, сейчас от колдовских чар тропической ночи казавшихся черными и сумрачными.

— Кто вы, О'Киф, американец или ирландец? — спросил я неожиданно.

— Что это вы вдруг? — удивленно засмеялся он.

— Видите ли, — ответил я, — сначала по вашему имени и по тому, где вы служите, я было решил, что вы ирландец, но усомнился, услышав, как лихо вы пользуетесь американскими оборотами речи.

Он добродушно хмыкнул.

— Я расскажу вам, как это получилось. Моя мать, Грейс из Вирджинии, была американкой, а отец, О'Киф из Колерайне — ирландцем. И эти двое так сильно любили друг друга, что сердце, которое они подарили мне, — наполовину американское, наполовину ирландское. Отец умер, когда мне было шестнадцать лет. Я обычно каждый год ездил с матерью в Штаты и проводил там по месяцу или по два. А после смерти отца мы стали ездить в Ирландию почти каждый год. Вот так случилось, что я ирландец в той же мере, как и американец. Стоит мне потерять над собой контроль — влюбиться, размечтаться или же сильно разозлиться, как у меня начинает проскакивать ирландский акцент.

В обычных же обстоятельствах речь у меня как у коренного американца; и я так же хорошо знаю Биневене Лейн, как и Бродвей, а Саунд не хуже, чем канал Св. Патрика. Я немного учился в Итоне, немного в Гарварде; денег мне хватает на все мои нужды; я много раз влюблялся, но большой радости при этом не испытывал, и, пожалуй, жил без руля и ветрил до тех пор, пока не поступил на королевскую службу и не заслужил свои «крылышки»; сейчас мне перевалило за тридцать, и все это я — Ларри О'Киф.

— Но я видел еще одного ирландского О'Кифа, который сидел, поджидая свою баньши, — рассмеялся я.

— Это так, — сказал он сумрачно, и я услышал, как бархатистые нотки акцента вкрались в его голос, а глаза снова потемнели. — Вот уже тысяча лет, как ни один О'Киф не уходил с этого света без ее предупреждения. И дважды я слыхал призывный крик баньши… в первый раз, когда умирал мой младший брат, и еще раз, когда мой отец лежал в ожидании, когда воды жизни отхлынут от него.

Он на мгновение задумался, а затем продолжил: — А однажды мне довелось увидеть Аннир Хойла, девушку зеленого народца[5], она порхала среди деревьев Канторского леса, словно отблеск зеленого огня, и однажды мне случилось задремать у Дунхрайе, на пепелище крепости Кормака МакКонхобара[6] — там, где его прах смешался с прахом Эйлид Прекрасной[7]… Они все сгорели от девяти[8] языков пламени, что вылетели из арфы Крейвтина, и я слышал, как затихают вдали звуки его арфы…

Он снова помолчал и затем мягко, с необыкновенной мелодичностью, запел высоким голосом, свойственным только ирландцам:

О, белогрудая Эйлид, Златокудрая Эйлид, с губами краснее рябины!

Где тот лебедь, чья грудь белизною и нежностью может поспорить с твоею,

Или в море волна, что поспорить с тобою посмеет.

Красотою и плавностью бега, о Эйлид!

ГЛАВА 8. ИСТОРИЯ ОЛАФА.

Некоторое время мы сидели молча. Я с любопытством поглядывал на ирландца: он был совершенно серьезен. Психология гэллов[9] всегда казалась мне крайне любопытной; я знаю, что древние поверья и легенды глубоко укоренились в сердцах этих людей.

Слушать Ларри было смешно и трогательно.

Передо мной сидел прошедший войну солдат, бесстрашно, не закрывая глаз, смотревший на все ее уродливые проявления; избравший для себя самую опасную и наисовременнейшую из всех возможных военную профессию; понявший и полюбивший Бродвей при всей его прозаичности, и все–таки, в трезвом уме и здравой памяти, он засвидетельствовал мне сейчас свою веру в баньши, в сказочный лесной народ и в призрачных арфистов. Интересно, подумал я, что бы он сказал, увидев Двеллера… и тут же меня больно кольнула мысль, что, пожалуй, с такой склонностью к суевериям он мог бы стать для него легкой добычей.

С легкой досадой ирландец встряхнул головой и провел рукой по глазам, потом, усмехаясь, повернулся ко мне.

— Вы, должно быть, решили, что у меня мозги набекрень, профессор, сказал он. — Нет, я в порядке. Но время от времени со мной такое случается: во мне вдруг начинает говорить Ирландия. Короче, хотите верьте, хотите нет, но я рассказал вам чистую правду.

Я поглядел на восток, где поднималась луна: после полнолуния не прошло еще и недели.

— Вы, конечно, не можете показать мне того, что сами видели, лейтенант, — улыбнулся я. — А как насчет услышать? Меня всегда поражало, как это бестелесные духи умудряются наделать столько шума, не имея ни голосовых связок, ни каких–либо иных природных звуковоспроизводящих механизмов. Как выглядит крик баньши?

О'Киф серьезно поглядел на меня.

— Ну ладно, — сказал он, — я покажу вам.

Сначала где–то в глубине его горла возникло тихое, не похожее ни на какие земные звуки рыдание, постепенно нарастая, оно перешло в причитание, столь невыразимо скорбное и трагическое, что у меня мурашки по коже побежала О'Киф резко выбросил руку и схватил меня за плечо. Я застыл на стуле, похолодев от ужаса… ибо позади нас, сначала отголоском эха, потом, перерастая в крик, прокатился вопль, который, казалось, вобрал в себя всю вековечную скорбь мира. О'Киф отпустил мое плечо и быстро вскочил на ноги.

— Спокойно, профессор, — сказал он. — Это за мной. Меня нашли, это пришли за мной из Ирландии.

Снова тишину нарушил душераздирающий вой. Но теперь я понял, откуда он раздается. Вопль звучал из моей каюты и мог означать только одно: проснулся Олаф Халдриксон.

— Оставьте ваши глупости, лейтенант, — произнес я, с трудом переводя дыхание, и прыжком кинулся вниз, в мою каюту.

Краем глаза я отметил несколько глуповатый взгляд, которым О'Киф, облегченно вздохнув, проводил меня; затем он присоединился ко мне. Да Коста уже что–то кричал помощнику, кантонец, живо примчавшийся на зов, перехватил у него штурвал, и маленький капитан, громко топая ногами, бежал нам навстречу.

В последнее мгновение, уже положив ладонь на дверь, я остановился. Что, если там внутри Двеллер, что, если мы заблуждались, и его появление происходит независимо от того, находится ли луна в стадии полнолуния или мет — факт, который Трокмартин считал основополагающим для возможности зарождения Двеллера в голубей заводи.

Внутри каюты вновь начал нарастать рыдающий вопль. Оттолкнув меня, О'Киф толчком распахнул дверь и, прижимаясь к стенке, прокрался в каюту.

Я увидел, как в его руке тускло блеснуло дуло пистолета; видел, как, быстро озираясь но сторонам, ирландец обвел каюту пистолетом из угла в угол.

Затем он распрямился, и его лице, обращенное к койке, преисполнилось изумлением и состраданием.

Сквозь открытое окно потоком струился лунный свет. Он падал на широко раскрытые, неподвижные глаза Халдриксона, в которых медленно накапливались, стекая по щекам, крупные слезы; из раскрытого рта лился протяжный воющий рев. Я подбежал к окну и задернул занавески. Да Коста включил свет в каюте.

И в ту же секунду леденящий душу вопль резко оборвался. Взгляд норвежца упал на нас. Одним рывком он разорвал ремень которыми я обвязал его, и вскочил с кровати, повернувшись к нам лицом.

Глаза Олафа злобно сверкали; светлые волосы встали дыбом, наглядно свидетельствуя о ярости, бушевавшей у него в душе. Да Коста, стушевавшись, отступил назад. О'Киф, хладнокровно оценив обстановку, быстрым шагом пересек каюту, загородив меня от норвежца.

— Где вы меня подобрали? — прорычал Халдриксоы голосом, напоминавшим громовые раскаты. — Где моя ледка?

Я вежливо отстранил О'Кифа и предстал перед гигантом.

— Послушайте меня, Олаф Халдриксон, — сказал я. — Мы подобрали вас там, где сверкающий дьявол забрал вашу Хельму и вашу Фриду. Мы идем по следам дьявола, который спустился с луны. Вы слышите меня?

Я говорил медленно и членораздельно, прилагая все усилия, чтобы пробиться через туман, в котором (как я отлично понимал!) пребывал сейчас истощенный переживаниями мозг гиганта. И мои слова возымели действие.

Норвежец протянул мне трясущуюся руку.

— Вы говорите, что идете по его следу? — спросил он, запинаясь. — Вы знаете, куда нада идти? Вы знаете, где тот, кто забрал мою Хельму и мою маленькую Фриду?

— Вот именно, Олаф Халдриксон, — ответил я. — Вот именно! И я ручаюсь вам своей жизнью, что знаю, куда надо идти.

Да Коста выступил вперед.

— Он знай правда, Олафа. Ты ехай быстро–быстро на «Суварна», не на «Брю–у–унги–ильда», да–да!

Огромный северянин, все еще сжимая мою руку, посмотрел на него.

— Я знаю тебя, да Коста, — прошептал он. — Ты честный человек. Тебе можно верить. Где «Брунгильда»?

— Она ехай на большой веревка за нами, Олафа, — утешил его португалец. — Скоро ты ее поглядишь. А теперь ложись вниз и рассказывай, если способнай, почему ты вязать себя на свой штурвал и что случилася, Олафа.

— Если вы расскажете нам, как появился сверкающий дьявол, Халдриксон, то нам легче будет справиться с ним, когда мы прибудем на место, — сказал я.

На изумленное лицо О'Кифа нельзя было смотреть без смеха: он недоумевающе переводил глаза то на меня, то на норвежца. Гигант, оторвав от меня напряженный взгляд, посмотрел на ирландца, и одобрительный огонек засветился в его глазах. Он отпустил мою ладонь и пожал руку О'Кифу.

— Staerk! Ja, сильный парень, смелое сердце… Мужчина. Ja! Он пойдет с нами, он нам поможет. Ja!

— Я расскажу, — прошептал он, усаживаясь на край койки. — Это случилось четыре ночи назад. Моя Фрида… — голос его дрогнул, — mine Yndling! Она любила смотреть на луну. Я стоял за штурвалом, а моя Фрида и моя Хельма были у меня за спиной. Сзади светила луна, и «Брунгильда» неслась, как лебедь по воде, распустив паруса, как будто ее подгонял не ветер, а лунный свет, Ja!

— Я услышал, как моя Фрида сказала: «Я вижу, что nisse идет по следу луны». И я услышал, как засмеялась ее мать — тихо–тихо, как смеется мать сонным грезам своего Yndling. Я был так счастлив… этой ночью.» со своей Хельмой и со своей Фридой, и «Брунгильдой», что неслась под распущенными парусами, словно лебедь. Я услышал, как ребенок сказал: «Nisse бежит очень быстро». А потом я услышал, как закричала моя Хельма — дико и отчаяние, так кричит кобыла, когда от нее забирают жеребенка. Я быстро обернулся, Ja! Я бросил штурвал и быстро обернулся… Я увидел," — Халдриксон прикрыл глаза руками.

Португалец прижался ко мне поближе, и я услышал, как он тяжело и шумно дышит, словно перепуганная собака.

— Я увидел, что белый огонь перепрыгнул через поручни, — прошептал Олаф Халдриксон. — Он крутился волчком по кругу; и светился, как светятся звезды сквозь пылевой смерч. И тут я услышал какой–то шум. Он напоминал звон колокольчиков, Ja! Звон маленьких колокольчиков. Мелодичный звук… вроде как звенит бокал, когда по нему пробегают пальцами. У меня закружилась голова, и я почувствовал себя совсем больным, когда услышал звон этих колокольчиков. Моя Хельма стояла… — indehole — как это вы говорите? В середине белого огня. Она повернула лицо ко мне, и она повернула лицо к ребенку, и лицо моей Хельмы пронзило мне сердце. Потому что оно было полно страха и было полно счастья… glyaede. Я скажу вам, что от страха, который я увидел на лице Хельмы, у меня появился лед здесь… — и он ударил себя в грудь сжатым кулаком… — но счастье на ее лице жгло меня, как огонь. И я не мог пошевелиться, я совсем не мог двигаться.

— Я сказал себе вот здесь, — он дотронулся до головы, — я сказал себе: «Это Локи[10] вышел из Хельведе[11]. Но он не может забрать мою Хельму, потому что в мир пришел Христос и у Локи нет силы, чтобы повредить моей Хельме или моей Фриде. Христос жив! Христос жив!» — сказал я себе. Но сверкающий дьявол не отпускал мою Хельму. Он тянул ее к поручням, и уже наполовину вытащил за борт. Я видел ее глаза, обращенные на ребенка, и немножко ей удалось вырваться и потянуться к девочке. И моя Фрида прыгнула прямо в руки к матери. Затем огонь окутал их обоих, и они ушли. Еще немного я видел, как они, кружась, уходят от «Брунгильды» по лунному следу на воде, и они исчезли!

Сверкающий дьявол забрал их! Локи вырвался на свободу, и он взял власть на миром! Я повернул «Брунгильду» и направил ее по следам Хельмы и Фриды в ту сторону, куда они ушли. Мои слуги вылезли на палубу и стали просить меня повернуть обратно. Но я не согласился. Тогда они спустили лодку и бросили меня. Я вел яхту прямо по полосе лунного света. Я привязал руки к штурвалу, чтобы во сне не выпустить его из рук. Я вел судно вперед, и вперед, и вперед.

— Где был Бог, которому я молился, когда забирали мою жену и мою дочь? — крикнул Олаф Халдриксон.

И я как будто услышал слова Трокмартина, с горечью вопрошавшего о том же самом.

— И я оставил Бога, как он оставил меня, Ja! Я теперь молюсь Тору[12] и Одину[13], которые могут обуздать Локи.

Норвежец откинулся на спину, снова закрыв глаза.

— Олаф, — сказал я, — то существо, которое вы называете сверкающим дьяволом, забрало дорогих мне людей. Я, как и вы, шел по его следу, когда мы встретили вас. Вы пойдете со мной туда, где живет этот дьявол, и мы попытаемся отобрать у него и вашу жену, и вашего ребенка и, кроме того, моих друзей. Но сейчас вам нужно снова уснуть, иначе у вас не будет сил, чтобы справиться с предстоящим делом.

Олаф Халдриксон поднял на меня глаза, и то, что я прочитал в них, должно быть, видели души усопших в глазах того, кого древние египтяне называли Исследователем сердец[14] в Судилище Озириса.

— Да, все правильно, — наконец промолвил он. — Я сделаю так, как вы сказали!

По моему требованию норвежец вытянул руку; я сделал ему еще один укол. Халдриксон лег на спину и вскоре уже спал глубоким сном. Я повернулся к да Косте. Вид у него был самый жалкий: мертвенно–бледное лицо покрывала испарина, тело била мелкая дрожь.

О'Киф, вздохнув, пошевелился.

— Классно вы все это провернули, доктор Гудвин, — так классно, что я чуть было и сам не поверил вам.

— Что вы скажете по поводу его истории, мистер О'Киф? — спросил я.

Ответ прозвучал предельно кратко и нелитературно.

— Фигня! — сказал ирландец.

Признаться, я был слегка шокирован.

— Я думаю, что он чокнулся, доктор Гудвин, — быстро поправился О'Киф. А что я еще могу подумать?

Не задавая ему больше никаких вопросов, я повернулся к маленькому португальцу.

— Сегодняшней ночью у вас больше не будет причин для беспокойства, капитан, — сказал я. — Поверьте моему слову. Вам самому необходимо немного отдохнуть. Хотите, я приготовлю вам снотворное?

— Я делай то, что вы хотеть, доктор Гудвин, сайр, — ответил он с благодарностью. — Завтра, когда я лучше себя почувствовай… я бы хотеть разговаривай с вами.

Я кивнул в знак согласия. Он действительно что–то знает! Я приготовил португальцу изрядной крепости настойку опиума. Он выпил снотворное и удалился к себе в каюту.

Прикрыв дверь за капитаном, я сел рядом со спящим норвежцем и поведал О'Кифу свою историю с начала до самого конца. Пока я говорил, он почти не перебивал меня вопросами. Но потом, когда я закончил рассказ, он самым подробнейшим образом допросил меня, выуживая из моей памяти до мелочей все, что касалось изменения фаз свечения при каждом появлении Двеллера, и сравнивая их с наблюдениями Трокмартина этого же феномена в зале, где находилась Лунная Заводь.

— Ну, и что вы теперь думаете обо всем этом? — спросил я.

О'Киф молчал, разглядывая спящего Халдриксона.

— Совсем не то, что вам кажется, доктор Гудвин, — наконец серьезно ответил он. — Давайте–ка лучше спать. Во всей этой истории лишь одно не вызывает сомнений; вы, ваш друг Трокмартин и лежащий здесь человек в самом деле что–то видели. Но… — Он снова замолчал, а затем, с несколько уязвившей мое самолюбие игривостью, добавил: — Но я уже давно заметил, что, когда ученый имеет склонность к религиозным предрассудкам, о, это тяжелый случай!

— Но кое–что, пожалуй, я хотел бы вам сказать прямо сейчас, — продолжал О'Киф, пока я, открыв рот, судорожно искал подходящие слова. — Я всем сердцем молю Вога, чтобы нам не встретился ни «Дельфин», ни любое другое судно, у которого есть радиосвязь. Потому что, доктор Гудвин, мне до чертиков хочется прищучить вашего Двеллера.

— И еще одно, — сказал О'Киф. — В самом деле, док, не пора ли вам отбросить условности и называть меня просто Ларри. Знаете, профессор, пусть вы даже не вполне в своем уме, но вы мужественный человек и нравитесь мне.

— Спокойной ночи! — добавил он и, прихватив под мышку гамак, полез устраивать себе ночлег на палубе, хотя наш капитан настойчиво уговаривал Ларри воспользоваться его каютой.

Все еще не опомнившись от полученного комплимента, я проводил ирландца взглядом, выражающим довольно сложную гамму чувств. Суеверный! Это я то… всю жизнь ГОРДИВШЕЙСЯ тем, что моя научная деятельность посвящена служению фактам, и только фактам. Подумать только: суеверный… услышать такое, да от кого? От человека, который верит в баньши и слышит, как духи играют на арфе, видит лесных ирландских нимф и ничуть не сомневается в существовании лепрекоунов и прочей дребедени.

Я рассмеялся, отчасти раздосадованный, а в сущности совершенно счастливый от того, что Ларри пообещал поддержать затеянное мной рискованное предприятие. Составив вместе пару стульев и постелив на них подушки, я с наслаждением вытянул ноги, приготовившись к ночному бдению подле нашего больного.

ГЛАВА 9. ЗАТЕРЯННАЯ СТРАНИЦА ЗЕМНОЙ ИСТОРИИ.

Когда я проснулся, солнце уже вовсю светило в иллюминатор каюты. Где–то рядом бодрым голосом напевали песенку. Я лежал на стульях и слушал.

Песня оказывала на меня такое же благотворное воздействие, как солнечное сияние и сильный напористый ветер, треплющий занавески.

Это Ларри щебетал, как утренняя пташка:

Жаворонок–крошка крылья расправляет,

От груди подруги в небо воспаряет.

Крылышки и перья как заря красны.

Голос его воспарил еще выше:

Песней славит солнце и приход весны…

Просыпайтесь, док! Уж хватит видеть сны!

Последняя фраза, как я хорошо понял, представляла собой вольную и не совсем почтительную импровизацию. Открыв дверь, я обнаружил за ней смеющегося Ларри.

«Суварна» с выключенными двигателями лихо неслась, подняв все паруса, а следом за ней, весело подпрыгивая на волнах, — «Брунгильда».

От ветра море покрылось барашками волн и мелкой рябью. Весь мир, насколько хватал глаз, казался голубым и белым. По обеим сторонам от нашей яхты мелькали маленькие стайки летучих рыб: прорезав серебром голубовато–зеленую воду и вспыхнув на мгновение в воздухе, они снова уходили под воду.

Над волнами, с криком ныряя в воду, носились чайки. Даже легкая тень мистического наваждения прошлой ночи не омрачала этот прекрасный и совершенно проснувшийся мир; и хотя где–то в глубине души я помнил о том, что подстерегает нас впереди, но сейчас, пусть даже на очень краткий миг, сознание мое освободилось от тягостных предчувствий.

— Ну, как наш пациент? — спросил О'Киф.

Он получил ответ от самого Халдриксона, который, должно быть, вышел из каюты сразу вслед за мною. Облаченный в пижамные штаны, блестя на солнце могучим торсом, норвежец размашистым шагом пересек палубу, представ перед нами. Все с некоторой тревогой посмотрели на него. Но беспокойство наше было напрасным: безумие оставило Олафа, и хотя в глазах у него по–прежнему стояла печаль, ничто уже в нем больше не напоминало разгневанного берсека[15].

Халдриксон обратился прямо ко мне:

— Прошлой ночью вы сказали, что идете по следу?

Кивнув, я подтвердил его слова.

— Куда? — снова спросил он.

— Мы пойдем сначала на Понапе, а потом к бухте Металанима к Нан–Маталу. Вы знаете это место?

Халдриксон наклонил голову, и я увидел, как его глаза холодно сверкнули, словно осколки льда.

— Это там? — спросил он.

— Это то место, откуда мы начнем поиски, — ответил я.

— Отлично, — сказал норвежец, — просто замечательно.

Он испытующе посмотрел на да Косту, и маленький португалец, сразу поняв, что от него требуется, ответил на невысказанный вопрос норвежца: — Мы прибывай на Понапе завтра рано утром, Олафа.

— Отлично, — повторил норвежец.

Он смотрел вдаль глазами, полными слез.

Наше веселое настроение моментально испарилось.

Замешательство, которое сейчас охватило нас, довольно часто возникает в тех случаях, когда люди, испытывая сильную симпатию или сочувствие, не знают, как выразить свои чувства. По молчаливому согласию мы обсуждали за столом только самые обыденные предметы.

Когда с едой было покончено, Халдриксон выразил желание перейти на борт «Брунгильды».

Наша яхта немного сбавила ход, чтобы да Каста и он могли спустить шлюпку. Они поднялись на палубу «Брунгильды». Я увидел, как Олаф взялся — за штурвал и двое моряков углубились в серьезный разговор.

Я поманил к себе О'Кифа, и мы растянулись на решетке носового люка в тени фок–мачты. Закурив сигарету, Ларри выпустил несколько легкомысленных колечек и выжидательно посмотрел на меня.

— Ну? — спросил я.

— Ну, — сказал О'Киф, — давайте вы будете рассказывать мне, что вы думаете, а я возьму на себя труд выявлять ваши научные ошибки.

И плутовато подмигнул.

— Ларри, — строго ответил я, не принимая шутки, — вы, наверное, не знаете, и, отбросив ложную скромность, я вам скажу, что моей научной репутации многие могут позавидовать. Прошлой ночью вы сделали мне комплимент, который я никак не могу принять. Вы более чем намекнули, что я подвержен суевериям и религиозным предрассудкам. Позвольте поставить вас в известность, Ларри О'Киф, что я считаю себя исключительно собирателем, наблюдателем, аналитиком и систематиком фактов — и только! Во всяком случае, — и я постарался, чтобы по силе сарказма мой тон не уступал словам, — во всяком случае, я не верю в духов и привидений, лепрекоунов, баньши или призраков, играющих на арфе.

О'Киф откинулся на спину и разразился хохотом.

— Простите меня, Гудвин, — задыхаясь от смеха, проговорил он. — Но если бы вы только видели себя самого, с обалдевшим видом слушающего крик баньши, — и снова у него в глазах промелькнул лукавый огонек. — Знаете ли, вот сейчас, при ярком солнечном свете, когда мир вокруг нас распахнут настежь… — он пожал плечами, — как–то очень трудно вообразить что–нибудь в том духе, как описываете вы с Халдриксоном.

— Я понимаю, что трудно, Ларри, — ответил я. — Но напрасно вы думаете, будто я допускаю участие в этом феномене сверхъестественных сил — в том смысле, как понимают сверхъестественное спиритуалисты и любители вертеть столы. Отнюдь, я назвал бы его аномальным явлением; то есть вызванным действием неизвестных пока науке сил. И я не думаю, что его в принципе нельзя объяснить с научной точки зрения.

— Изложите мне вашу теорию, доктор Гудвин, — сказал О'Киф.

Я заколебался… Все–таки мне пока не удалось создать удовлетворяющую полностью меня самого концепцию возникновения Двеллера.

— Я полагаю, — наконец решился я заговорить, — вполне могло случиться так, что удалось уцелеть отдельным представителям расы, которая населяла в древности континент, предположительно находившийся здесь, в Тихом океане. Нам известно, что многие из этих островков буквально изрешечены пещерами и обширными подземными пустотами; можно предположить, что в отдельных местах глубоко внизу, под океанским дном, раскинулись целые неизведанные страны. Возможно, по каким–то соображениям уцелевшие жители древней расы нашли себе прибежище в этой ужасной бездне, а один выход из нее на поверхность земли находится на островке, где встретила свою кончину экспедиция Трокмартина. Что касается возможности существования в этих пещерах… Мы знаем, что жившие здесь люди обладали высокоразвитой наукой. Не исключено, что они в совершенстве овладели некоторыми универсальными формами энергии — особенно той, которую мы называем светом. Вполне вероятно, что их цивилизация и наука продвинулись вперед значительно дальше, чем наши. И то, что я называю Двеллером, скорее всего, одно из достижений их науки. Ларри». с очень большой вероятностью, можно ожидать, что эта затерявшаяся под землей раса собирается снова выйти на земную поверхность.

— И поэтому они избрали своим посланником вашего Двеллера; запульнули в нас, так сказать, научным голубком из своих зениток?

Я предпочел пропустить мимо ушей каверзный вопрос. Ларри явно подтрунивал надо мной.

— Вы что–нибудь слышали о хаматах? — спросил я.

Ларри отрицательно покачал головой.

— На Новой Гвинее, — объяснил я, — издавна и повсеместно распространена старинная легенда, будто существует «заключенная в холмы» раса титанов, которые когда–то управляли этими землями…

«Когда земля простиралась от солнца до солнца, пока лунное божество не утащило ее под воду», — я дословно процитировал фразу из легенды. Не только на Папуа, но и во всей Малайзии вы услышите эту историю. И эти люди… хаматы в один прекрасный день — так повествует предание — выберутся из холмов и возьмут власть над всем миром: «сделают конец света» — так звучит дословный перевод фразы, что проходит рефреном по всему рассказу. Кажется, еще Герберт Спенсер указал на то, что в основе всех созданных человечеством мифов и легенд лежат реальные факты. И можно предположить, что для малазийских преданий фактической основой служат именно те самые пережившие наводнение люди, о которых я вам говорил. Достаточно многое убеждает меня — к примеру, лунная дверь, управление которой несомненно осуществляется через воздействие лунных лучей на какие–то неизвестные элементы или их соединения; кристаллы, проходя через которые лунный свет раскладывается на спектральные составляющие и потом только попадает в заводь — что это устройства, напоминающие земные механизмы. И поскольку они Вильям Бибе, известный американский натуралист и орнитолог, еще недавно сражавшийся во Франции в составе американских воздушных сил, привлек внимание общественности к этому удивительному поверью, опубликовав не так давно статью в «Atlantic Monthy». Еще более интересно, что он упоминает там про настойчивые слухи и кривотолки, будто бы недалек тот день, когда эта заточенная под землей раса выйдет наружу. W. J. В Pres. I. A. of. S. сработаны человеческими руками и поскольку очевиден факт, что Двеллер черпает силу для своей материализации из лунного света, прошедшего через эти устройства, то и сам Двеллер, может быть, не что иное, как продукт умственной деятельности человека или, по крайней мере, от человеческого разума зависит его появление.

— Подождите минутку, Гудвин, — прервал меня О'Киф. — Вы что, в самом деле думаете, что эта хреновина, сделана из… ну., из лунного сияния.

— Лунный свет, — отвечал я, — это, как известно, отраженный от поверхности Луны солнечный свет. Но лучи, попадающие на Землю после своего отражения, имеют уже существенно другую структуру. Спектральный анализ показывает, что в них отсутствует практически вся низкочастотная область спектра — та, которую мы называем красной и инфракрасной, в то время как высокочастотная — так называемая фиолетовая и ультрафиолетовая — содержит спектральные линии еще более высоких частот, чем солнечный свет. Многие ученые связывают этот факт с присутствием на Луне некоего неизвестного элемента, существование которого, возможно, могло бы объяснить наблюдаемые на поверхности Луны гигантские светящиеся треки: например, расходящиеся в радиальных направлениях из лунного кратера Тихо. Лунные лучи могут поглощать и распространять дальше энергию излучения этих неизвестных на земле элементов.

В любом случае, то ли из–за потери красной составляющей спектра, то ли из–за появления какого–то таинственного источника энергии, но свет луны становится совершенно иным, нежели просто ослабленный солнечный свет; точно так же, добавляя в соединение или изымая из него какой–нибудь элемент, мы получаем совершенно другое вещество с совершенно иными признаками и свойствами.

К тому же эти лучи, Ларри, проходя через шары, висящие, по словам Трокмартина, над Лунной Заводью, по–видимому, приобретают еще более загадочные свойства. В результате образуется фактор, необходимый для формирования Двеллера. В таком процессе — если бы он имел место на самом деле — не было бы ничего невероятного с научной точки зрения. Известный русский физик Кубальский, занимавшийся выращиванием кристаллов, демонстрировал, подвергая определенные комбинации химических элементов действию сильно сфокусированных лучей различных цветов, некоторые свойства, которые мы считаем присущими исключительно живой природе.

Какая–то составляющая светового излучения и ничего более вызывала у них псевдовитальность. Мы еще очень далеки от полного понимания природы электромагнитных колебаний эфира, которые мы называем светом, и использования всех заложенных в нем возможностей.

— Послушайте, док, — серьезно сказал Ларри. — Я готов принять без доказательства все сказанное вами по поводу этого затерянного континента и людей, живущих там в каких–то пещерах. Но клянусь мечом Бриана Бору[16], вы никогда не убедите меня, что какой–то пучок лунных лучей может совладать с такой крупной женщиной, какой, по вашим рассказам, была нянька жены Трокмартина, ни с таким энергичным мужчиной, каким, опять же с ваших слов, я представляю себе самого Трокмартина, ни женой Халдриксона — бьюсь об заклад, что она, скорее всего, тоже принадлежала к северному типу рослых, могучих женщин. Нет, вам никогда не заставить меня поверить, что какой–то пучок, пусть даже сильно сфокусированного лунного света мог бы овладеть ими настолько, чтобы, пританцовывая от восторга, они пошли бы за ним в ритме вальса по полосе лунного света. Не–е, доктор, как ни старайтесь, но даже лунный свет Теннеси не способен такое проделать.

— Ну хорошо, О'Киф, — отвечал я, теперь уже и впрямь сильно рассерженный. — Что же это такое, по–вашему? — и я не смог удержаться, чтобы не прибавить: — Феи?

— Профессор, — усмехнулся он, — если эта хреновина — фея, она, ясное дело, из Ирландии, и когда она увидит меня, она так обрадуется, что сразу бросит валять дурака. «О Ларри, я потерялась, сбилась с пути и заблудилась, avick[17], — скажет она, — я так соскучилась по дому, по родным пенатам, я просто в отчаянии, — скажет она, — забери меня быстрей обратно, я больше никогда не буду вреднича–а–а–ть!» — скажет она мне… И это будет правда.

Я молчал, словно воды в рот набрав.

— Поймите меня правильно, док. Я верю, что вы все что–то видели. Но я думаю — это был просто какой–то газ. Вся эта местность вулканического происхождения: острова и всякие штучки–дрючки беспрерывно выпучиваются из моря, как чертики из табакерки. Да, скорее всего, это газ вулканической природы., какой–то неизвестный газ, от которого вы сходите с ума: очень многие виды газов так действуют. Он ударил по мозгам всей экспедиции Трокмартина на том островке; они, по–видимому, все время ходили слегка прибалдевшие, думая, что на самом деле видят все это, все время говорили об этом — и на тебе! — массовая галлюцинация, что–то вроде Ангелов Моны и других диковинок, случавшихся на войне. Как это бывает: некто видит нечто, и это нечто напоминает ему еще что–то. Он показывает на это стоящему рядом с ним. «Вы видите это, сэр?» — спрашивает он. «О да, конечно, я вижу это, сэр!» — отвечает тот. И вот, пожалуйста, — готова массовая галлюцинация. Когда ваши друзья нанюхались газа, они, скорее всего, просто попрыгали за борт, один за другим. Халдриксон тоже вляпался в такое же местечко, где газ ударил в голову его жене. Она схватила в охапку ребенка и сиганула за борт. Может быть, лунные лучи делают газ светящимся. Мне приходилось видеть на фронте газ при лунном свете: это выглядит так, будто тысячи шаманов вертятся в дьявольской пляске. Да–да, и вам ничего не стоит увидеть дьявольские хари в этом кружении. И если газ наполнил вам легкие, больше уже ничего не требуется, чтобы вы думали, будто видите самых настоящих чертей.

Некоторое время я хранил молчание.

— Ларри, — сказал я наконец, — правы я или вы, это неважно, в любом случае я должен пойти на Нан–Матал. Пойдете вы вместе со мной, Ларри?

— Гудвин, — ответил он, — я пойду, не сомневайтесь. Меня все это заинтриговало не меньше вас. Если нам не встретится на пути «Дельфин», я ваш, с потрохами. Я оставлю на Понапе записку, если они решат искать меня. Если они сообщат о моей смерти через некоторое время — всем это будет до лампочки. Так что все в порядке. Только вот что, старина, послушайтесь меня: не забивайте себе голову всерьез этой историей, так и свихнуться недолго, уверяю вас.

И снова радость от сознания, что со мной пойдет Ларри О'Киф, была так велика, что я позабыл рассердиться.

ГЛАВА 10. ЛУННЫЙ БАССЕЙН.

Мы заметили появившегося на «Суварне» да Косту лишь когда он, похлопав меня по руке, прервал наш разговор.

— Доктора Гудвин, — сказал он, — могу я повидать вас в моя каюта, сайр?

Ну вот, наконец–то он заговорил! Я пошел за ним следом.

— Доктора, — сказал он, когда мы вошли в его каюту, — оченна странная вещь приключилась с Олафа. Оченна странный. И туземцы на Понапе, они за недавнее время оченна много беспокоиться. Я ничего не знай, зачем они боятся, ничего.

Снова это быстрое крестное знамение.

— Но вот что я вам хотеть рассказывай. Прошлый месяц один человек, русский, пришел ко мне из Раналоа. Он доктора, такая же, как вы. Его было звать Маракинофф. Я привозить его на Понапе, и эти туземцы, они не хотеть возить его на Нан–Матал, куда он хотеть ехать… нет, не хотеть. Так я возить его. Мы покидать в его лодка оченна много всякий крепко завязанный инструмент. Я покидать его там вместе с лодка и едой. Он мне говорить, ничего не надо никому говорить, и совсем ничего мне не заплатить. Но вы друг, и Олафа вы помогать оченна сильно, так что вам я говорить, сайр.

— Ты ничего больше не знаешь, да Коста? — спросил я. — Ты ничего не слышал о другой экспедиции?

— Нет, — он лихорадочно затряс головой. — Ничего больше.

— Ты не слышал такого имени — Трокмартин, когда был на Понапе? — не отставал я.

— Нет, — отвечая, он смотрел мне прямо в глаза, но бледность опять поползла у него по лицу.

Я не вполне поверил искренности его ответа. Но если он знал больше, чем сказал, почему он боялся говорить? Мое беспокойство все усиливалось, и я попытался' отвлечься, отправившись поболтать с Ларри.

— О, эти русские, — сказал он. — Да, они могут быть чертовски милы или чертовски… совсем наоборот. Будем надеяться, что удастся познакомиться с ним прежде, чем покажется «Дельфин».

Следующим утром мы без приключений добрались до Понапе, и уже к полудню «Суварна» и «Брунгильда» встали на якорь в гавани. Я не буду описывать возбуждение и неприкрытый страх, охвативший туземцев, когда мы стали искать носильщиков и рабочих себе на подмогу. Достаточно сказать, что никакие денежные посулы не смогли склонить ни одного из них пойти на Нан–Матал. И никто не сказал, почему он отказывается.

В конце концов было решено, что «Брунгильда» останется под присмотром полукровки–китайца; оба — и да Коста, и Халдриксон — хорошо знали его как человека, которому можно доверять. Мы доверху нагрузили баркас с «Брунгильды» моими инструментами и едой, а также лагерным снаряжением.

«Суварна» доставила нас в гавань Металанима. Когда под нами в глубине воды показались верхушки древних морских дамб и сквозь мангровые заросли замаячили островные руины, «Суварна», оставив нас на расстоянии не более мили от берега, отправилась обратно.

Халдриксон взял на себя управление маленьким парусом нашего баркаса, Ларри сел за руль; обогнув чудовищной высоты стену, уходящую глубоко под воду, мы в конце концов нашли вход в канал, помеченный на карте Трокмартина как разделяющий «хмурящийся» Нан–Танах и его островок–спутник — Тау. Этот канал прямым ходом должен был вывести нас к воротам и таинственному месту, находящемуся за ними.

Как только мы попали в канал, нас со всех сторон охватила тишина; и тишина столь напряженная, столь… я бы сказал, весомая, что казалась вполне материальной: враждебная тишина, которая обволакивала и душила, и в то же время казалось, что она стоит где–то рядом, отдельно от нас — словно живое существо.

Полное безмолвие! Как будто миллионы живых людей с грохочущим топотом прошествовали к могиле и скрылись в ней, может быть, вам покажется мое сравнение парадоксальным, но я хочу подчеркнуть, что такое безмолвие наступает после того, как жизнь навсегда покидает какое–нибудь место…

Однажды мне довелось испытать нечто подобное, стоя в комнатке в глубине Великой Египетской пирамиды, но не в такой сильной степени, как сейчас.

Ларри тоже что–то почувствовал и вопросительно поглядывал на меня. Олаф, сидевший на носу баркаса, пристально вглядывался вперед, голубые глаза снова отсвечивали ледяным блеском; если он и заметил что–то необычное, то не подавал виду.

С левой стороны канала поднимались стены, сложенные из черных базальтовых блоков: циклопические сооружения возвышались над нашими головами футов на пятьдесят, если не больше. То тут, то там в стенах виднелись проломы, вызванные затоплением и оседанием их фундаментов.

Прямо перед собой мы увидели разросшиеся и заполонившие весь канал заросли ризофоры. Справа по ходу движения нашего баркаса проскользнули не такие высокие стены островка Тау. мрачные камни, отполированные и ограненные с математической точностью, вызвавшей во мне смутное ощущение благоговейного преклонения перед их создателями. Сквозь проломы в стенах я мимоходом разглядел угрюмые руины и поверженные наземь каменные глыбы — казалось, что, затаившись, они со скрытой угрозой наблюдают за нашим продвижением вдоль какала.

Где–то там, невидимые взору, находились семь шаров, наполнявшие заводь жизненной силой.

Но вот мы очутились среди мангровых зарослей и, спустив парус, вся наша троица принялась тянуть и толкать баркас, продираясь сквозь путаницу корней и ветвей ризофоры. Казалось, что шум, вызванный нашим передвижением, оскверняет эту страшную тишину, и от старинных крепостных стен шло осуждающее… и странно зловещее бормотание.

Наконец мы выбрались из зарослей на небольшое открытое пространство темной непрозрачной воды.

Прямо перед нами высились входные ворота Нан–Танаха: гигантские, наполовину обвалившиеся, невероятно старые. Глядя на сильно пострадавший от времени портал, я думал о живших на заре земной истории мужчинах и женщинах, которые когда–то проходили через него. Ворота выглядели баснословно древними — такими старыми, что казалось, будто тяжесть их лет словно свинцовый груз давит на глаза людей, которые смотрят на них… и все–таки, я отчетливо ощущал в них подспудно затаившиеся угрозу и вызов.

По ту сторону входных ворот начинался ряд чудовищной величины базальтовых плит: в самом деле, будто бы какая–то лестница для великанов, и с каждой стороны лестничный марш сопровождали высокие стены — те самые, по которым Двеллер уводил свои жертвы. Мы молчали, как воды в рот набрав, пока протаскивали по мелководью баркас к полузатопленному пирсу. А когда мы наконец заговорили, выяснилось, что переговариваемся мы почему–то шепотом.

— Что дальше? — спросил Ларри.

— Я думаю, надо сначала осмотреться, — ответил я ему таким же тихим голосом. — Давайте залезем на эту стену и посмотрим с нее. С такой высоты вся местность будет видна, как на ладони.

Халдриксон кивнул, глаза его оживленно заблестели. С величайшим трудом мы забрались наверх по разломам базальтовых блоков.

С южной и с восточной сторон, напоминая детские игрушечные кубики, разбросанные посреди сапфирового моря, лежали десятки островов, и ни один из них не занимал более двух квадратных миль морской поверхности; каждый островок представлял собой почти совершенную математическую фигуру, квадрат или прямоугольник, со всех сторон огороженный стенами, которые защищали его с моря.

И ни на одном из этих островков не было видно никаких признаков жизни. Только вдалеке с криками носились чайки, пикируя в голубые волны, да несколько больших птиц там и сям парили высоко в небе.

Мы перевели взгляды на лежащий под нами островок. По моим приблизительным оценкам он занимал около трех четвертей квадратной мили. Со всех сторон его окружали стены дамбы. Мы видели под собой громаднейший открытый куб с базальтовыми стенками, внутри которого, вложенные один в другой, располагались еще два открытых куба поменьше.

Огороженное пространство между стенками первого и второго куба было вымощено каменными плитами; то тут, то там виднелись разбитые колонны и длинные каменные скамейки. Гибискус, деревца алоэ и кучки низкорослого кустарника нашли себе здесь пристанище, но, казалось, что их присутствие еще больше усиливает впечатление заброшенности и безжизненности этого места.

— Интересно, где может быть русский? — спросил Ларри.

Я пожал плечами. Островок выглядел абсолютно пустым. Ушел Маракинов сам… или его тоже забрал Двеллер? Что бы ни произошло, ни на лежащем под нами острове, ни на каком другом — в пределах нашей видимости — не было видно никаких следов пребывания человека. Мы с трудом слезли по боковой стене подворотни. Олаф с тоской поглядел на меня.

— Мы начинаем поиски, Олаф, — сказал я. — И первым делом, Ларри, давайте поищем, нет ли тут в самом деле серого камня. Потом мы разобьем лагерь и, пока я распаковываю вещи, вы с Олафом обследуете остров. Это не займет много времени.

Ларри бросил взгляд на свой пистолет и усмехнулся.

— Веди, Макдуф! — сказал он.

Поднявшись по ступеням до самого верха, мы прошли через внутренние дворики и попали на центральную площадь. Не скрою, что к снедающему меня огню научного рвения и любознательности подмешивалась боязнь, вдруг предположения О'Кифа окажутся справедливыми.

Найдем ли мы движущуюся плиту, и, если найдем, будет ли она такова, как ее описывал Трокмартин?

Если да, тогда даже Ларри вынужден будет признать, что существует нечто, не объясняющееся присутствием газа и светящихся испарений. И тем самым эта необычайная история пройдет свой первый этап проверки.

А если нет?

Не успел я так подумать, как прямо перед собой увидел подернутую легчайшим серым налетом, несколько отличающим ее от соседних базальтовых блоков, Лунную дверь!

Ошибиться было невозможно. Вне всякого сомнения, именно про это место рассказывал мне Трокмартин, именно отсюда появлялось, восхищая своим великолепием и поражая смертельным страхом, призрачное видение, которое он называл Двеллером. У подножия плиты находилось углубление, по виду напоминавшее плоскую широкую чашу; по ее полированной поверхности (как утверждал мой пропавший друг) двигалась, проворачиваясь, открывающаяся дверь.

Что представляла собой эта дверь… более загадочная, чем пресловутый сфинкс? Куда она вела?

Какую тайну скрывала за собой гладкая каменная глыба, чья леденящая сердце мертвенная бледность наводила на мысль о невероятно старых, древних туннелях, уводящих в глубь времен — туда, где открываются чуждые человеческому оку невообразимые пейзажи. Эта тайна уже стоила миру земной науки выдающегося ума Трокмартина… так же, как сам Трокмартин заплатил за нее теми, кого любил.

Эта тайна привела сюда меня в поисках Трокмартина… и тень этой же тайны легла на душу норвежца Олафа Халдриксона и тех тысяч и тысяч людей как я теперь догадывался! — которые исчезли, соприкоснувшись с ней, и унесли навсегда с собой неразгаданную загадку.

Что лежало за камнем?

Я неуверенно протянул руку и прикоснулся к плите. Легкая дрожь пробежала по пальцам и дальше — по всей руке; странно незнакомое и странно неприятное ощущение — как будто я дотронулся до наэлектризованного предмета, содержащего помимо прочего еще и субстанцию холода. Глядя на меня, О'Киф проделал то же самое. Как только ладонь его легла на камень, лицо ирландца изумленно вытянулось.

— Это та самая дверь? — спросил он.

Я кивнул.

Ларри тихонько присвистнул и показал куда–то наверх, на вершину серого камня. Проследив за движением его руки, я увидел наверху, с каждой стороны лунной двери, две плавно очерченные шишечки, возможно, около фута в диаметре.

— Ключи, открывающие лунную дверь, — сказал я.

— Хорошо бы посмотреть, как они работают, — ответил Ларри. — Если получится, конечно, — добавил он.

— До восхода луны мы все равно ничего не сможем сделать, — ответил я. И у нас совсем не так много времени, чтобы все приготовить до ее появления. Пошли!

Немного погодя мы уже возились около нашей лодки. Разгрузив ее, мы установили палатку, и, поскольку до захода солнца оставалось совсем мало времени, я велел всем оставить меня и заняться обследованием острова. Ларри и Олаф ушли вместе, а я принялся распаковывать привезенное с собой оборудование.

Прежде всего я достал приобретенные мною в Сиднее два беккерелевских лучевых конденсора. Конденсорные линзы, как известно, способны собирать и усиливать во много раз любой свет, направленный на них. Я уже с большим успехом пользовался этой системой, занимаясь спектроскопическим анализом светящихся испарений, и знал о блестящих результатах, полученных в Йеркской Обсерватории: с помощью этих конденсоров удалось сфокусировать рассеянное излучение газовых туманностей и определить их спектральный состав.

Если я в принципе правильно представлял себе механизм действия серой плиты, то можно было не сомневаться, что сегодня, когда прошло всего несколько дней после полнолуния, мы сможем без значительных усилий получить достаточно яркий световой поток, направить его на выпуклости–ключи и открыть дверь. И поскольку потоки лучей, проходящих через семь шаров, описанных Трокмартином, были бы слишком слабы, чтобы напитать энергией заводь, то мы могли бы войти в зал, не опасаясь нечаянной встречи с ее жильцом, проделать необходимые наблюдения и удалиться, прежде чем лунный свет ослабнет настолько, что, даже будучи усиленным с помощью конденсоров, перейдет нижний порог яркости, который необходим, чтобы удерживать дверь открытой.

Я взял с собой также маленький спектроскоп и еще кое–какие приборы, необходимые для анализа некоторых световых явлений и для определения состава металлов и жидкостей. И уж, разумеется, я не забыл положить рядом мою сумочку с медикаментами на случай оказания первой помощи.

Не успел я все проверить и привести в порядок, как появились О'Киф и Халдриксон. Они рассказали, что обнаружили следы лагерной стоянки по крайней мере десятидневной давности рядом с северной стеной внешнего двора, и все никаких других признаков, что на Нан–Танахе кроме нас еще кто–то есть!

Мы приготовили ужин и поели, перекидываясь отдельными словами, преимущественно же хранили молчание. Даже жизнерадостный Ларри заметно приутих; я неоднократно видел, как он вытаскивал свой пистолет и внимательно его разглядывал. Ирландец был серьезен, как никогда на моей памяти.

Вдруг он зашел в палатку, повозился там немного и вынес еще один револьвер, который, как он сказал, ему дал да Коста, и полдесятка патронных обойм.

Ларри вручил оружие Олафу.

Наконец просветлела юго–восточная часть неба, возвестив восход луны. Я схватил свои инструменты и медицинскую сумочку; Ларри и Олаф взвалили на спины по короткой лесенке (которые я не забыл привезти). Подсвечивая себе дорогу электрическими фонарями, мы поднялись по громадным ступеням, пересекли внутренние дворики и остановились перед серым камнем.

К этому времени луна уже поднялась, и ее косые лучи полностью осветили плиту. Я увидел, как слабые фосфоресцирующие блики побежали по ее поверхности… но такие слабые, что я не мог бы поручиться за достоверность моего наблюдения.

Лесенки разместили по обеим сторонам плиты.

Олафа я отрядил стоять перед плитой и наблюдать за появлением первых признаков ее открытия., если оно произойдет, конечно. Беккерелевские системы я поместил внутри трехдюймовых треножников, на ножки которых я предварительно надел резиновые присоски, дабы они крепче держались на камне.

Забравшись по лестнице наверх, я укрепил один конденсор над шишечкой и оставил рядом Ларри в качестве наблюдателя. Затем, быстро спустившись и так же быстро взобравшись по второй лесенке, подобным же образом установил второй конденсор. Все заняли выжидательные позиции: мы с Ларри сидели, как петухи на насесте, подле конденсоров, Олаф не отрывал от плиты глаз. Так началось наше ночное бдение.

Внезапно Ларри с удивлением вскрикнул:

— Эге, над камнем засветились семь маленьких огоньков!

Но я уже и сам увидел под ставшими серебристо–глянцевыми линзами моего конденсора пляшущие огоньки. Очень быстро лучи, прошедшие через систему, начали набирать силу и яркость, и, когда они усилились в достаточной степени, то из сумрака выскочили семь маленьких кружков, сверкающих ярким, словно звездочки, светом, и окруженные причудливым… как… как свернувшееся молоко — вот лучшее определение, которое я могу подобрать, излучением, совершенно неизвестным и непонятным мне.

Внизу под ногами я услышал слабый, похожий на вздох шорох, и затем голос Халдриксона:

— Она открывается… камень поворачивается.

Я лихорадочно полез вниз по лестнице.

Снова послышался голос Олафа:

— Этот камень… он открылся.

И затем раздался дикий крик, нет — вопль, полный слепой ярости и отчаяния, жалости и гнева…

Послышался быстрый топот ног, бегущих через стену.

Я спустился на землю. Лунная дверь была широко раскрыта, и, мельком заглянув в нее, я увидел коридор, наполненный слабым, похожим на предрассветную дымку призрачно–жемчужным свечением. Но Олафа нигде не было видно. Пока я стоял, переводя дыхание, раздался резкий треск винтовочного выстрела; линза конденсора, рядом с которым сидел Ларри, разлетелась вдребезги на мелкие кусочки.

Ларри быстро соскочил на землю; один, другой раз прорезали темноту вспышки выстрела из его пистолета.

И Лунная дверь начала медленно поворачиваться, постепенно возвращаясь на прежнее место.

Я бросился к закрывающемуся камню с дикой мыслью удержать дверь открытой. Упираясь в нее руками, я услышал, как за спиной у меня раздалось рычание и посыпались проклятия. Какой–то человек, набросившись на Ларри, схватил ирландца за горло.

Зашатавшись под натиском его тела, Ларри взмахнул руками, пытаясь сохранить равновесие на покатом крае чашеобразной впадины у подножия плиты; подскользнувшись на полированной поверхности, он упал и полетел кувырком вместе с нападавшим, брыкаясь и отбиваясь, через сужающуюся щель прямиком в туннель.

Позабыв про все на свете, я кинулся ему на помощь. Уже в прыжке я почувствовал, как закрывающаяся дверь задела меня за бок. Я успел заметить, как Ларри замахнулся кулаком и нанес сокрушительный удар по черепу повисшего на нем человека. Тот дернулся и затих; Ларри стоял, покачиваясь, на нетвердых ногах. Содрогнувшись, я услышал зловещий шорох и резко обернулся, словно меня развернула чья–то гигантская рука.

В конце коридора больше уже не виднелась залитая лунным светом площадь Нан–Танаха и стоящие там развалины. Его перегораживала твердая глыба мерцающего камня. Лунная дверь закрылась!

Спотыкаясь, Ларри сделал несколько неверных шагов, направляясь к преграде, отрезавшей нас от внешнего мира. Мы не увидели ни малейшего признака соединения плиты со светящимися стенами — плита вошла в проем так плотно, словно была частью мозаики.

— Классно сработано, — сказал Ларри. — Но если сюда можно войти, значит, отсюда можно и выйти. Как говорится — за что боролись, на то и напоролись. В любом случае, док, тут тепло, светло и мухи не кусают — так о чем же пока беспокоиться?

Он весело улыбнулся мне. Человек, лежащий на полу, застонал; Ларри присел рядом с ним.

— Маракинов! — вскрикнул он.

При этом восклицании человек зашевелился, повернувшись таким образом, что я смог увидеть его лицо. Определенно, это был русский, и столь же определенно его значительная внешность с ярко выраженным интеллектом на лице говорила о том, что это профессор.

Широкие густые брови, чрезмерно развитые массивные надбровья, крупный породистый нос, вытянутые в ниточку губы, по которым угадывался жесткий нрав, и решительно выдвинутая нижняя челюсть с черной остроконечной бородкой — все это свидетельствовало о том, что перед нами личность далеко не ординарная.

— А кого еще тут можно встретить? — сказал Ларри, врываясь в мои мысли. — Должно быть, он все время следил за нами из подземелья Хау–те–лур.

Ларри с профессиональной ловкостью обшарил тело русского профессора, затем выпрямился, протягивая мне два внушительного вида магазина патронов и нож.

— Я попал ему в предплечье, — сказал он. — Пуля задела только мякоть руки, но это заставило его выронить ружье. Неплохой арсенальчик у нашего маленького русского профессора, а?

Я раскрыл свою медицинскую сумку. Мне тоже рана показалась довольно легкой. Ларри стоял рядом, глядя, как я перебинтовываю руку раненого.

— Вы захватили с собой еще один конденсор? — внезапно спросил он. — И как вы считаете, Олаф сможет разобраться, как им пользоваться?

— Ларри, — ответил я, — Олаф не там, где вы думаете., он где–то здесь.

У Ларри отвисла челюсть.

— Какого черта… Что. вы говорите? — прошептал он.

— Вы что, не слышали, как он истошно закричал, когда открылся камень?

— Нет, конечно же, я слышал, как он завопил, — сказал Ларри, — но я не понял, что произошло. И тут эта дикая зверюга накинулась на меня… — Он помолчал, глаза его расширились. — Куда пошел Олаф? — быстро спросил он.

Я показал на слабо освещенный проход.

— Тут только одна дорога, — ответил я.

— Приглядывайте получше за этой птичкой, — прошипел Ларри, кивнув на Маракинова, вскочил на свои длинные ноги и, с пистолетом в руках, побежал вдоль туннеля.

Я опустил взгляд на русского. Он лежал с открытыми глазами, протягивая ко мне руку. Я помог ему подняться на ноги.

— Я все слышал, — сказал он. — Мы пойдем за ними и побыстрее. Если бы вы взяли мне руку, я все–таки… в сотрясении, йес!

Я молча обхватил его за плечи, и мы двинулись по коридору следом за О'Кифом. Маракинов тяжело дышал, навалившись на меня всем телом, изо всех сил стараясь двигаться как можно быстрее.

Пока мы шли, я торопливо разглядывал светящиеся стены туннеля. Складывалось такое впечатление, будто свет исходит не от их гладкой, словно полированной поверхности, а откуда–то из глубины, придавая стенам иллюзорную глубину и объемность; каким–то необъяснимым способом создавался стереоскопический эффект. Проход круто повернул, некоторое время мы шли прямо, потом снова повернули… Вдруг меня осенило, что туннель освещался излучением крошечных точек, спрятанных глубоко в камне: они служили источником светящейся пульсирующей волны, которая потом распространялась дальше по всей полированной поверхности.

Где–то впереди послышался крик Ларри: «Олаф!» Я половчее подхватил Маракинова, и мы прибавили шагу. До конца туннеля оставалось совсем немного: впереди виднелась высокая арка и исходящее оттуда неяркое переливчатое сияние. Мне оно показалось похожим на туманную дымку, сквозь которую просвечивает радуга.

Наконец мы дотащились до конца туннеля, и я заглянул в зал, как будто перенесенный сюда из сказочного дворца короля Джинов, что находится за волшебной горой Каф[18].

Передо мной стоял О'Киф, а шагах в десяти поодаль — Халдриксон, что–то крепко прижимая к груди. Ноги норвежца упирались в самый край покатого бортика, сделанного из сияющего серебристым светом камня, который обегал кругом голубой заводи.

На заводь, напоминающую огромный голубой глаз, уставившийся в потолок, сверху падали семь призрачно мерцающих столбов света: один из них был аметистового цвета, другой — розовый, третий — белый, четвертый — голубой, и еще три — изумрудного, серебряного и янтарного цветов. Все они опирались на лазурную поверхность заводи, и я знал, что это и есть те самые потоки излучения, внутри которых обретал свое существование Двеллер… но сейчас я видел только бледное подобие великолепной картины, какая предстала бы перед нами в дни полнолуния.

Халдриксон наклонился и положил на мерцающий серебристый бортик предмет, находившийся у него в руках. Я увидел, что это было тельце ребенка.

Бережно и осторожно положил он его на край заводи, перегнулся через бортик и сунул в воду руку.

В тот же миг он с диким воплем отдернул руку, задев при этом лежавшее перед ним маленькое тельце. В считанные доли секунды оно соскользнуло по краю заводи и упало в голубую воду.

Халдриксон, сжав кулаки, перевалился через бортик, до локтей погрузив руки в воду… и из его губ исторгся протяжный, хватающий за сердце вопль ярости и боли, в котором, казалось, не оставалось ничего человеческого.

Сразу вслед за ним прозвучал крик Маракинова.

— Держите его! — заорал русский. — Тяни его обратно! Быстро!

Он кинулся вперед, но не успел еще Маракинов преодолеть и половины расстояния, как О'Киф, опередив его прыжком, поймал норвежца за плечи и опрокинул его навзничь. Халдриксон остался лежать на полу, издавая хриплые всхлипывания и стоны.

Подбегая к заводи вслед за Маракиновым, я увидел, как Ларри наклонился над бортиком и, отшатнувшись, прикрыл глаза трясущейся рукой; увидел, как русский тоже пристально посмотрел туда, и в его холодных глазах появилась невыразимая жалость.

Заглянув в Лунную Заводь, я увидел там погружающуюся в воду маленькую девчушку, чье неподвижное мертвое лицо и застывшие, полные ужаса глаза были обращены прямо на меня… и медленно, медленно опускаясь вниз, она исчезла! И я понял, что то была Фрида, любимая Yndling Олафа.

Но где была ее мать и где Олаф нашел свое дитя?

Русский первым нарушил молчание.

— У вас там есть нитроглицерин, а? — спросил он, показывая на мою медицинскую сумочку, которую я бессознательно захватил с собой и крепко прижимал к груди, пока мы совершали свой безумный рейд по коридору.

Я утвердительно кивнул и достал лекарство.

— Шприц, — коротко скомандовал русский; я подал ему шприц. Набрав в него одну сотую грана нитроглицерина, он наклонился над Халдриксоном.

Маракинов закатал рукав норвежцу до середины предплечья. Руки моряка отливали неестественной полупрозрачной белизной — точно так же выглядела грудь Трокмартина в том месте, где ее коснулось щупальце Двеллера; ладони тоже покрывала белизна, чем–то напоминавшая редчайшей красоты жемчужину. Выше границы, отделяющей живую плоть от неестественно белого тела, Маракинов ввел иглу.

— Ему потребуется сделать все, что может его сердце, — сказал он мне.

Затем русский залез в пояс, обвязанный у него вокруг талии, и вытащил оттуда маленький плоский флакон. Мне показалось, что он сделан из свинца.

Открыв флакон, Маракинов несколько раз капнул его содержимым поочередно на обе руки норвежца.

Жидкость засверкала и моментально начала растекаться по коже, точно так же, как это происходит, если капнуть на воду маслом или бензином — только гораздо быстрее. Разлившаяся по коже жидкость покрыла мраморное тело тонкой искрящейся пленкой, слабые струйки пара поднялись над руками Халдриксона. Могучая грудь норвежца с трудом, словно в агонии, начала подниматься и опускаться.

Руки сжались в кулаки. Русский, увидев это, удовлетворенно хмыкнул и капнул еще немного жидкости, затем, внимательно приглядевшись, снова хмыкнул и распрямился.

Затрудненное дыхание Халдриксона перешло в нормальное, голова опустилась на колени Ларри, белизна постепенно уходила из рук и ладоней.

Маракинов поднялся и задумчиво, почти снисходительно поглядел на нас.

— Он будет в полном порядке за пять минут, — сказал он. — Я знаю. Я так плачу за тот выстрел от меня, и также еще потому, что мы будем нуждаться им. Йес! — Он повернулся к Ларри. — Вы имеете хороший удар, мой юный друг, совсем как мул, когда лягает, — сказал Маракинов. — Какой–то раз вы отплатите мне за это тоже, а? — Он ухмыльнулся.

Выражение лица у него, впрочем, было не очень–то убежденное. Ларри насмешливо глянул на него.

— Вы, конечно, Маракинов? — сказал ирландец.

Русский кивнул, ничем не выражая удивления, что его признали.

— А вы? — спросил он.

— Лейтенант О'Киф, Королевские воздушные силы, — ответил Ларри, отдавая честь. — А этот джентльмен — доктор Уолтер Т. Гудвин.

Лицо Маракинова просияло.

— Американский ботаник? — осведомился он.

Я кивнул.

— Ах, — страстно сказал Маракинов, — но это очень удачно. Я давно мечтал, чтобы познакомиться с вами. Ваши работы для американца очень выдающиеся, я даже удивляюсь. Но вы ошибаетесь с вашей теорией развития покрытосеменных из Cycadeoidea dacotensis. Да–да, все неправильно…

Я принялся горячо возражать ему, отлично зная, что умозаключения, полученные из рассмотрения первобытных Cycadeoidea, явились моим величайшим достижением. Но тут, достаточно грубо, вмешался Ларри.

— Послушайте, — зашипел он на нас, — вы что, совсем обалдели? Не могли найти другого места и времени, чтобы устроить научную перепалку? Ангиосеменные[19]? воскликнул Ларри. — Черт знает что такое!

Маракинов снова обернулся к нему с тем же вызывающим раздражение снисходительным видом.

— У вас нет научного мышления, мой юный друг, — сказал он. — Удар — это да! Но так может и мул. Вам следует записать себе на лбу, что важны факты, и только факты: ни вы, ни я, ни этот человек, — он показал на Халдриксона, — с его печалями. Только факты, и ничего кроме фактов — вот то, что не подлежит никакому сомнению. Ну, что же, — обратился ко мне Маракинов, — пожалуй, в другой раз..

Халдриксон прервал его. Громадный моряк неуклюже поднялся на ноги и стоял, опираясь на плечо Ларри. Он протянул ко мне руки и заговорил:

— Я видел ее, — прошептал он. — Я увидел mine Фриду, когда повернулся камень. Она лежала там… прямо у моих ног. Я схватил ее на руки и увидел, что mine Фрида мертва. Но я надеялся… и потом я подумал, что, может быть, где–то здесь и моя Хельма. И вот я побежал с mine Yndling… прямо сюда. Голос его прервался. — Я подумал, может быть, она не совсем умерла, продолжал он. — И вот я увидел это, — он показал на Лунную Заводь, — и подумал, что я мог бы умыть ее лицо и она могла бы ожить снова. А когда я сунул в воду руки… о, жизнь покинула их, и холод, смертельный холод побежал по ним прямо в мое сердце. И mine Фрида… она упала… — он прикрыл глаза и уперся лбом в плечо О'Кифа.

Так он стоял, давясь рыданиями; и казалось, что душа его рвется на части.

ГЛАВА 11. ПРИЗРАКИ В ОРЕОЛЕ ПЛАМЕНИ.

Олаф закончил рассказывать. Маракинов многозначительно наклонил голову.

— Йес, — сказал он. — Тот, который выходит отсюда, забрал их двоих — и женщину, и ребенка. Йес! Они прошли сюда, схваченные в нем, и камень закрылся за ними. Но почему выбросили ребенка, я не понимаю.

— Откуда вы все это знаете? — воскликнул я, пораженный.

— Потому что я это видел, — просто ответил Маракинов. — Я не только увидел все это, но едва нашел время, чтобы выбежать через вход, прежде чем эта штука прошла сюда, кружась и мурлыкая, и колокольчики его звучали очень радостные. Йес! Оно было — как вы это говорите? — на волосок от меня, вот!

— Погодите, — сказал я, делая Ларри знак не вмешиваться. — Из ваших слов я понял, будто вы побывали в этом месте?

Маракинов буквально озарил меня улыбкой.

— Йес, доктор Гудвин, — сказал он. — Я вошел сюда, когда тот, который выходит отсюда, — вышел!

Потеряв дар речи, я смотрел на него, едва ли не разинув рот; на воинственной физиономии Ларри отразилось нечто вроде смешанного чувства зависти и почтения; Олаф, по–прежнему сотрясаясь всем телом, молча наблюдал за нами.

— Доктор Гудвин, и вы, мой юный драчливый друг! — продолжил Маракинов, эффектно выдержав красноречивую паузу (краем сознания я отметил, что русский почему–то не включил Халдриксона в свое обращение). — Настало время сделать нам взаимопонимание. Я имею сказать вам предложение. Вот оно: мы все — как вы это говорите? — в одной лодке… йес, и сели на мель. Нам нужны все наши руки, разве нет? Давайте соберем сообща наши знания и наши головы и способности… ведь даже пинок как у мула — это способность! — Он задорно посмотрел на Ларри. — И вытянем нашу лодку снова на хорошую воду. А потом…

— Все это звучит очень трогательно, Маракинов, — перебил его Ларри, но ни в какой лодке я не буду чувствовать себя в безопасности рядом с человеком, от которого того и гляди получишь выстрел в спину.

Маракинов умоляющим жестом прижал руки к груди.

— Но это ведь так натурально, — жалобно сказал он, — так логично, йес! Здесь очень большой секрет, возможно, много секретов, полезных в моей стране..

Русский замолчал. Лицо у него вдруг сделалось как у человека, охваченного каким–то необычайно бурным чувством: вены на лбу набухли, глаза засверкали, он вдруг заговорил срывающимся гортанным голосом.

— Я не извиняюсь и не объясняюсь, — проскрежетал Маракинов, — Но я хочу кое–что сказать вам, йес! Вот моя страна покрывается кровавым потом в эксперименте, чтобы освободить весь мир. И вот другие народы, окружающие ее, как волки, и они только и поджидают прыгнуть на наши глотки при малейшей мере признаке слабости. И вот вы, лейтенант О'Киф, — из волков Англии и вы, доктор Гудвин, — из банды янки… и вот вы здесь, в том месте, что, может быть, будет способно для моей страны выиграть войну для рабочих. Что есть жизни вас двух и этого моряка ради всего этого? Меньше, чем мухи, которых я хлопаю своей рукой, меньше, чем пылинки в солнечном луче!

Он внезапно осадил себя.

— Но это сейчас не такая важная вещь, — почти холодно подвел итог русский. — Ни это, ни мое стреляние. Давайте честно глядеть ситуации в лицо. Мое предложение есть такое: что мы соединяем интересы и — как это вы говорите? — смотрим на мир одними глазами, мы поищем наш путь через это место и поизучаем его секреты, о которых я говорил, если, конечно, сумеем. И когда это будет сделано, мы пойдем по нашим дорогам в каждую свою страну, чтобы сделаться полезными для наших стран, как каждому из нас это возможно. На моей стороне я предлагаю свои знания — и это вещь очень, очень неоценимая, — не так ли, доктор Гудвин? — и еще мой опыт. Вы и лейтенант О'Киф делаете так же самое, и этот человек, который Олаф, делает, что он может своей силой, потому что я не думаю, чтобы его полезность лежала в его мозгах, — нет.

— В сущности, Гудвин, — вмешался Ларри, пока я медлил с ответом, не зная, как отреагировать на предложение русского, — позиция профессора такова: ему дико хочется разнюхать, что скрывается в этом месте, но он начинает понимать, что одному человеку такая задача не по силам, и, кроме того, ему на голову неожиданно сваливается вся наша компания. Нас трое против него одного. И мы забрали у него пушку и все остальные его побрякушки. И нам, и ему сейчас одинаково выгодно быть заодно, а не держать за спиной противника. Но это временная уступка. Как только он дорвется до той информации, которая его интересует, все становится на свои места: тогда вы, и Олаф, и я — снова для него волки, мухи и пылинки, и не пройдет и семи секунд, как душка–профессор размажет нас всех по стенке. В любом случае, нас трое против одного, и если ему удастся удрать с тем, что он узнал, — ну что ж, значит, он это заработал. Я за то, чтобы взять его в компанию, если вы не возражаете.

Маракинов едва ли не развеселился.

— Тут не совсем так, как я бы разместил слова, возможно, — сказал он, но, в своей сущности, он правильно выражается. Я никак не буду поднимать на вас руку, пока мы все еще имеем опасность. Я клянусь вам об этом своей честью.

Ларри расхохотался.

— О'кей, профессор, — успокоившись, сказал он. — Как вы понимаете, я искренне верю каждому вашему слову. Тем не менее, советую вам помнить пистолет у меня всегда под рукой.

Маракинов невозмутимо поклонился.

— А теперь, — сказал он, — я расскажу вам, о чем узнал. Я нашел секрет дверного механизма точно так же, как это сделали вы, доктор Гудвин. Но из–за неосторожности побились мои конденсоры. Я был вынужден ждать, пока я посылал за другими… и ожидать возможно было бы месяцы. Я совершил определенные предосторожности и на первую ночь этого полнолуния я запрятался изнутри подземелья Хауте–лур.

Невольно трепет восхищения перед этим человеком, отважно решившимся броситься в тьму неизвестности, охватил меня. На лице Ларри я мог видеть отражение того же чувства.

— Я запрятался в подземелье, — продолжал Маракинов, — и увидел, как тот, который выходит отсюда, — вышел. Я ждал. много часов. Наконец, когда луна опустилась уже низко, он вернулся., в полном экстазе., с мужчиной, туземцем, захвативши его в объятия. Он прошел через дверь, и скоро луна забралась еще ниже, и дверь закрылась. В следующую ночь мне было больше уверенно, йес! После того, как ушел тот, который выходит, я заглянул в его обиталище через открытую дверь. Я сказал: «Этот не вернется за три часа. Пока будет его отсутствие, почему не пойти бы мне в его дом через дверь, когда она остается открытой?» Вот так я пошел… точно сюда. Я разглядывал колонны света, и я испытывал жидкость заводи, на которую они падали. Эта жидкость, доктор Гудвин, не есть вода, и это не есть вещество, известное на земле.

Он подал мне небольшой сосуд, обвязанный за горлышко длинным ремешком.

— Вот, возьмите, — сказал он, — и посмотрите сами.

Заинтригованный, я взял бутылочку и опустил ее в заводь. Жидкость оказалось необыкновенно легкой, столь легкой и невесомой, что сосуд прошел сквозь нее, как через воздух. Вытащив бутылочку, я повернул ее к свету. Содержимое сосуда пронизывали полосы и извилины, как будто сквозь него бежали маленькие трепещущие жилки. И даже через стенки сосуда пробивался свет, который интенсивно излучала голубая жидкость.

— Радиоактивность, — сказал Маракинов. — Некоторые жидкости, как мы знаем, также сильно радиоактивны, но что это за такое, я не понимаю до конца. На кожу живого человека она действует как радий в n–й степени силы, и добавляется еще. действие какого–то элемента, совсем неизвестного. Раствор, с которым я его лечил, — он указал на Халдриксона, — я приготовил, прежде чем идти сюда, исходя из определенной информации, что я обладал. Он представляет собой в большой степени соли радия, и в основе его лежит формула Лейба для нейтрализации ожогов, сделанных радием и Х–лучами. Взявшись за этого человека сразу, пока изменения не оказались по–настоящему действительными, я смог все убрать назад. Но после прошествия двух часов, я ничего не смог бы сделать.

Он немного помолчал.

— Затем я изучил природу этих светящихся стенок. Я пришел к выводу, что тот, кто их сделал, кто бы он ни был, знал секрет Всемогущего Бога производства света из самого эфира. Колоссально! Йес! Кроме того, субстанция этих блоков включает в себя атомные — как бы вы сказали? — атомные растасовки, упорядоченное расположение электронов, световую эмиссию и, возможно, бесконечно много всего другого. Эти блоки на самом деле — лампы, йес, в которых масло и фитиль… это электроны, выбивающие световые волны из самого эфира. Прометей — вот первооткрыватель этого! Я поглядел себе на часы, и этот маленький ангел–хранитель предупредил, что время для меня все вышло. Я ушел. Тот, который приходит, вернулся… в этот раз с пустыми руками. И следующей ночью я сделал такую же вещь. Захваченный в исследования, я потерял момент до самой опасной точки, и только что я разместился внутри подземелья, когда эта светящаяся тварюга побежала поверх стен, и в ее лапах держались женщина и ребенок. Потом вы пришли и все это от меня! А теперь, что знаете вы?

Очень кратко я изложил свою историю.

Время от времени в глазах Маракинова вспыхивали искорки, но он не прерывал меня.

— Большой секрет! Колоссальный секрет! — пробормотал он, когда я закончил рассказывать. — Мы не можем оставить его спрятанным.

— Первым делом надо попытаться открыть дверь, — сказал Ларри, возвращая нас к действительности.

— Это не полезно, мой юный друг, — мягко уверил его Маракинов.

— Все равно — надо попытаться! — сказал Ларри.

Мы прошли назад тем же путем по извилистому туннелю, но вскоре даже О'Киф убедился, насколько безнадежна сама мысль о том, чтобы открыть плиту изнутри. Мы вернулись в зал, где находилась Лунная Заводь. Столбы света стали гораздо бледнее, и мы поняли, что луна садится. Связь с внешним миром скоро прервется! Я начал ощущать жажду… и голубое подобие воды внутри серебристого ободка теперь мне казалось огромным глазом, который насмешливо подмигивал, когда мой взгляд останавливался на нем.

— Йес! — Маракинов словно каким–то чудом прочел мои мысли. — Йес! Мы будем сильно захотеть пить. И это станет очень плохо для того, кто потеряет свой контроль и попьет отсюда, мой друг. Йес!

Ларри распрямил плечи, словно отбрасывая от себя тягостные мысли.

— Чудное местечко, ничего не скажешь. Тут и самого развеселого ангела прошибла бы трясучка, — сказал он. — Я предлагаю осмотреться кругом и поискать, нет ли другой возможности выбраться отсюда. Держу пари, что люди, построившие это место, предусмотрели гораздо больше способов попасть сюда, чем парадный вход, действующий три дня в месяц, через который мы сюда попали. Вот что, доктор, — вы с Олафом идите вдоль левой стены, профессор и я пойдем направо.

Ларри красноречивым жестом расстегнул кобуру одного из своих пистолетов.

— Только после вас, профессор, — вежливо поклонился он русскому.

Мы разделились и отправились на разведку.

Начиная с арки, через которую мы вошли, зал плавно расширялся, по всей видимости, следуя дуге круга невероятных размеров. Мерцающие стены заметно выгибались, и по их кривизне я прикинул, что крыша, должно быть, находится футах в трехстах у нас над головой.

Пол был вымощен гладкими, со слабым желтоватым отливом блоками, плотно, как детали мозаики, подогнанными друг к другу. В отличие от блоков, из которых были сложены стены, они не испускали свет.

Излучение этих последних, как я уже заметил, обладало своеобразным свойством загустевать на расстоянии нескольких ярдов от источника — именно это–то и создавало эффект дымки, скрадывающей истинное расстояние до источника света. Пока мы шли, яркость семи столбов света, берущих начало из кристаллических шаров, что плавали высоко над нашими головами, равномерно ослабевала; свечение внутри зала постепенно теряло свою спектральную окраску и приобретало такой же тускло–серый цвет, какой дает луна, пробивающаяся сквозь тонкий слой облаков.

Вдруг перед нами, прямо из стены, выросла терраса. Она вся целиком была сделана из перламутрового камня розового цвета и украшена изящными, стройными колоннами, вытесанными из точно такого же камня. Фасад террасы, высотой около десяти футов, украшал барельеф с рисунком, представлявшим собой что–то вроде коротких побегов лозы, увенчанных пятью стебельками. Каждый стебель заканчивался цветком.

Мы двинулись вдоль крутого изгиба террасы; вскоре я услышал приветственный оклик и увидел стоящих впереди — шагах в пятидесяти от меня, у закругленного края стены, совершенно идентичной той у которой стояли мы, Ларри и Маракинова.

Очевидно, правая сторона зала ничем не отличалась от уже исследованной нами левой части. Мы встретились. Прямо перед нами колонны террасы, отступая вглубь футов на сто, образовывали альков; в задней части ниши находилась еще одна стена из такого же розового камня, но резные лозы и цветы были на ней гораздо крупнее и массивнее.

Мы подошли поближе, и… норвежец ахнул с благоговейным восхищением, Маракинов гортанно вскрикнул.

Ибо на стене, а точнее внутри нее, прямо у нас на глазах начало просвечивать большое овальное пятно, постепенно разгораясь почти до яркости пламени. Оно сияло ровным светом, словно бы позади камня находился источник света, лучи которого пронизывали камень насквозь.

Вот внутри светло–розового овального пятна появились охваченные огненным ореолом две тени; на какой–то миг неподвижно замерли, и затем словно выплыли на поверхность камня. Тени колебались, язычки пламени, окружающие их, пульсировали, так что ярко–алые трепещущие кончики то втягивались внутрь этих фигур, то выстреливали обратно. Еще несколько раз огненные язычки быстро прошили тени и втянулись обратно. Призрачные пятна обрели резкие и отчетливые контуры, и внезапно перед нами. предстали две фигуры.

Одна из них была девушка… Да, девушка с огромными глазами золотого цвета. Глядя на них, я вспомнил легенду о сказочных лилиях Хуан–Иня [20] появившихся на свет от поцелуя солнца, подаренного янтарной богине, которую демоны изваяли для Лао Дзы. Ее мягко очерченные губы краснели как королевский коралл, а волна золотисто–бронзовых волос спускалась до самых колен.

Вторая фигура оказалась гигантской лягушкой… причем лягушкой–женщиной. На голове у нее красовался шлем из черепахового панциря, вокруг которого обвивалась узкая полоска отливающих желтизной драгоценных камней, громадные круглые глаза голубого цвета окружала широкая кайма зеленого цвета, чудовищное полосатое, оранжевое с белым, туловище опоясывали виток за витком сверкающие желтые драгоценные камни. Она была, пожалуй, футов шести в высоту, не меньше, перепончатые пальцы одной из ее коротких, мускулистых передних лап покоились на белых плечах девушки.

Должно быть, прошло немало времени, пока мы, остолбенев от изумления, разглядывали это невероятное призрачное видение. Две фигуры, казавшиеся почти столь же реальными, как и те, что стояли рядом со мной, вовсе не походили на фантомы; скорее, можно было предположить, что это чьи–то изображения, спроецированные на стену.

Они стояли совсем рядом с нами: золотоглазая девушка и похожая на карикатуру женщина–лягушка, отчетливо различимые каждой своей черточкой и линией, и все–таки меня не оставляло ощущение, что они отделены от нас невероятно большим расстоянием, как будто — попытаюсь выразить почти невыразимое! — две фигуры, которые мы видели перед собой, завершали собой ряд бесконечного числа звеньев тянущейся издалека, вытянутой в одну линию, связанной цепочки изображений; наши глаза видели из них только ближайшее, в то время как мозг какой–то своей способностью более высокого порядка, нежели зрение, осознавал и регистрировал вереницу остальных, невидимых глазу.

Громадные глаза женщины–лягушки, не мигая, взирали на всю нашу компанию: слабые фосфоресцирующие искорки вспыхивали внутри металлической зелени, кольцом окружающей ее глаза. Она стояла, вытянувшись во весь рост на раскоряченных ногах; чудовищная, слегка приоткрытая ротовая щель обнажала ряд белых, острых и колючих, как ланцеты, зубов; огромная, лапа, покоившаяся на плече девушки, наполовину покрывала шелковистую кожу; торчавшие из пяти перепончатых пальцев длинные желтые когти блестели, резко контрастируя с нежным телом.

Но если женщина–лягушка глядела на всех нас сразу, то с девушкой из розовой стены дело обстояло иначе. Ее взгляд был прикован к одному только Ларри, она не сводила с него глаз, в которых ясно читалось не просто любопытство, а какое–то значительно более глубокое чувство. Девушка была высокой, значительно выше, чем в среднем бывают женщины, почти такого же роста, что и Ларри, лет двадцати, так мне показалось, не больше. Неожиданно она наклонилась вперед, напряженное выражение золотых глаз смягчилось, и в них появилась нежность; красные губы задвигались, словно она заговорила.

Ларри быстро шагнул вперед, и его лицо в эту минуту походило на лицо человека, который после многочисленных смертей и рождений наконец–то обрел родственную душу, потерянную века назад. Женщина–лягушка обратила глаза на девушку, ее невероятно большие губы зашевелились — я понял, что она говорит! Девушка, словно бы стараясь привлечь внимание Ларри, выставила вперед ладонь, и затем, подняв ее, положила каждый пальчик на один из пяти цветков резной лозы, находившейся поблизости.

Один, два, три раза нажала она на сердцевинки цветков, при этом я отметил, что рука у нее была необыкновенно длинная и гибкая, а пальцы с вытянутыми кончиками напоминали тонкие удлиненные пальцы, с какими художники, которых мы называем примитивистами, изображали на своих картинах деву Марию.

Трижды она нажала на цветок и затем еще раз выразительно поглядела на Ларри. Медленная сладостная улыбка изогнула малиновые губы. Она страстно протянула к нему обе руки, и неожиданно вспыхнувший румянец разлился по белой груди и нежному, как цветок, лицу.

Словно погасший экран в кинематографе, потемнел пульсирующий овал, и золотоглазая девушка с женщиной–лягушкой исчезли!

Вот так произошла первая встреча Лаклы — служительницы Молчащих Богов и Ларри, когда сердца их открылись друг другу.

Ларри стоял, не отрывая от камня восхищенных глаз.

— Эйлид, — услышал я его шепот. — Эйлид, чьи губы краснеют, подобно красным гроздьям рябины, а волосы сияют, как золотистая бронза…

— Определенно, это семейство лягушкообразных, — сказал Маракинов, развившихся в процессе эволюции первобытных лабиринтозубых, вы видели ее зубы? Йес?

— Ясное дело, лягушкообразные, — ответил я, — но из вида котелкоголовых, отряд хвостатых.

Я даже не мог представить себе, что Ларри способен на такое бурное негодование, когда он с возмущением накинулся на нас.

— Что вы мелете… о каких–то там первобытных и котелках? — заорал он. — Это была девушка — чудная девушка, самая настоящая, и она ирландка, или я не О'Киф.

— Мы говорили о женщине–лягушке, Ларри, — сказал я примирительным тоном.

Он посмотрел на нас как ненормальный.

— Послушайте, — сказал он, — если бы вы оба оказались в садах Эдема в тот момент, когда Ева срывала яблоко, вы, верно, не нашли бы свободной минутки, чтобы взглянуть на нее, занятые подсчетом чешуек на змее.

Ларри широким шагом устремился к стене. Мы последовали за ним.

Остановившись, Ларри протянул руку к цветкам, на которых лежали удлиненные пальчики золотоглазой девушки.

— Вот сюда она положила свою ручку, — пробормотал он и безмятежно нажал на резные чашечки — один, два, три раза — точно так же, как это сделала девушка.

Мягко и бесшумно стена начала расщепляться надвое: обе половинки огромного камня медленно повернулись вокруг оси, и нам открылся входной проем, и за ним — узкий коридор, подсвеченный тем же самым розоватым сиянием, которое испускали язычки пламени, окружающие тени на стене.

— Приготовь свое оружие, Олаф, — сказал Ларри. — Мы идем следом за Золотыми Глазками, — бросил он, повернувшись ко мне.

— За Золотыми Глазками? — тупо отозвался я.

— Да, следом за ней, — сказал Ларри, — Она пришла, чтобы указать нам путь. И я пойду вслед за ней даже к черту на рога.

Мы переступили порог. Впереди — О'Киф, потом мы с Маракиновым, последним шел норвежец. Ларри и Олаф держали в руках по пистолету.

С правой стороны на расстоянии нескольких футов коридорчик круто обрывался, упираясь в прямоугольный полированный камень, от которого шло слабое розоватое свечение. Крыша у нас над головой находилась меньше чем в двух футах над головой О'Кифа.

Слева от нас поднималась примерно на высоту четырех футов плавно закругленная загородка, протянувшаяся от стены до стены… а позади нее чернела беспросветная тьма — абсолютная и ужасающая, которая, казалось, свидетельствовала о бесконечных глубинах Розовое свечение, окружающее нас со всех сторон, обрезалось этой чернотой так резко, словно она была материальна: розовый свет мерцал и колебался, будто наткнувшись на какую–то преграду.

Столь отчетливо создавалось впечатление зловещей и неестественной силы, присущей этой густой, как чернила, непрозрачной субстанции, что я отпрянул назад, и Маракинов вместе со мной. Но только не Ларри! В сопровождении Олафа он твердым шагом подошел к загородке и заглянул за нее. Потом подозвал меня.

— Посветите–ка туда вашим фонариком, — сказал он, показывая вниз, в кромешную тьму.

Маленький кружок электрического света, подрагивая, словно от страха, опустился вниз и уперся в поверхность, которая, по моим представлениям, больше всего походила на черный лед.

Я поводил фонариком в разных направлениях, обегая ее кружком света. Пол коридора был сделан из вещества настолько гладкого, настолько отполированного, что ни один человек не смог бы пройти по нему; коридор спускался под уклон с постепенно увеличивающимся углом.

— Да, без тормозов на ногах тут не удержаться, — задумчиво произнес Ларри. — Разве что съехать на заднице!

Машинально он провел ладонями по краю загородки, наклонившись над которой он стоял. Вдруг Ларри замер в нерешительности, а затем крепко сжал ее руками.

— Тут что–то странное, — воскликнул Ларри.

Правая ладонь у него лежала на плавно очерченной выпуклости, на которой располагались три маленьких закругленных выступа. — Что–то странное, повторил он… и вдавил пальцами зубчики.

И тут раздался резкий щелчок. Створки дверей, которые открылись, чтобы пропустить нас, быстро сомкнулись снова; странная быстрая вибрация сотрясла нас, поднялся ветер и засвистел над нашими головами.

Ветер все усиливался, пока не превратился в пронзительный визг, затем рев, и потом перешел в ровное мощное гудение, отзываясь на которое, наши тела мучительно содрогались, словно готовые рассыпаться на мельчайшие атомы.

Розовая стена в мгновение ока стянулась в светящуюся точку и исчезла!

Окутанные со всех сторон непроглядной, непроницаемой чернотой, мы мчались с бешеной скоростью, падали вниз, будто нас вышвырнули с ужасающей силой… но куда?

Мы неслись, сопровождаемые гудением обезумевшего ветра, с молниеносной скоростью разрезая почти осязаемую темноту. Мне вдруг пришла в голову дикая, абсурдная мысль, что, должно быть, именно так только что освободившаяся душа мчится сквозь полнейшую тьму запредельного мира, устремляясь к трону Высшего Судии, где сам Господь Бог восседает над всеми светилами Вселенной.

Я почувствовал, что Маракинов теснее прижался ко мне. Взяв себя в руки, я включил свой маленький фонарик. Он осветил Ларри, твердо стоящего на ногах, и Халдриксона, который поддерживал его, обняв за плечи сильной рукой. А затем скорость начала спадать. Я услышал голос Ларри, словно удаленный на расстояние в миллионы миль и заглушаемый шумом неземного урагана. Тонкий и эфемерный голосок едва пробивался сквозь его рев.

— Держитесь! — пищал голос. — Держитесь! Не бойтесь!

Гудение ветра спустилось до уровня рева, прошло стадию свистящего визга и постепенно снизилось до ровного шума. В наступившей относительной тишине голос Ларри обрел прежнюю силу и сочность тона.

— Вот это прокатились, а? — крикнул он. — Как на саночках с ледяной горы. Послушайте, не иначе, как они устроили тут Кони–Айленд или Хрустальный дворец: жмешь покрепче в эти дырки — скорость возрастает до предела ослабишь давление — скорость уменьшается. А изгиб этого… щитка управления устроен так, что заставляет ветер проноситься над нашими головами… как над ветровым стеклом. Что там сзади?

Я посветил фонариком назад. Устройство, на котором мы стояли, заканчивалось другой стеной, в точности подобной той, за которую держался О'Киф.

— Ну, по крайней мере, мы отсюда не свалимся, — засмеялся он. — И теперь, черт возьми, я знаю, где тормоза. Эй, берегись!

Мы с головокружительной быстротой ринулись вниз по кажущейся бесконечной наклонной плоскости, под крутым углом уходящей вниз. Мы падали… падали, будто в бездну, затем из густой черноты резко влетели в дрожащее зеленое свечение. Должно быть, О'Киф слишком сильно прижал пальцами управляющие нашим движением зубчики, потому что неслись мы почти со скоростью света. Краем глаза я мельком уловил проблеск светящегося безмерного пространства, по краю которого мы скользили. Из немыслимой глубины вспорхнули, осеняя необозримые дали, гигантские тени, словно крылья Израэля — если верить арабским легендам, они так широки, что могут накрыть собой мир, подобно гнезду., и затем снова окунулись в густую черноту.

— Что это было? — послышался голос Ларри.

Все–таки даже его взяло за живое: голос звучал почти с благоговейным ужасом.

— Трольдом! — гаркнул Олаф.

— О черт! — отозвался Маракинов. — Это же космос.

— Как вы считаете, доктор Гудвин, — продолжил он после небольшой паузы, — любопытная штучка, разве нет? Мы знаем, или, по крайней мере, девять из десяти астрономов верят, что Луну вышвырнуло вон из того самого региона, который мы называем сейчас Тихим океаном во времена, когда Земля была похожа на густую патоку: немножко расплавленная, я бы сказал. И разве не странно, что тот, который выходит из Лунной залы, требует лунных лучей, чтобы двигаться? И разве это не многозначительно, что тот камень зависит от Луны для своего открывания? Йес! И наконец — такое пространство в чреве матери–земли, какое только что замелькало перед нами, оно не могло быть выдрано ничем другим, кроме разве что при рождении чего–то гигантского., вроде луны. Йес? Я не выдвигаю вперед это утверждение, как факт… нет! Но как предположение…

Я вздрогнул: в самом деле, его слова могли многое объяснить: например, неизвестный элемент, который реагировал на лунный свет и открывал дверь; голубую заводь с ее непонятными радиоактивными свойствами; силу, что таилась в ее глубинах и активизировалась потоками лунных лучей…

Не таким уж невероятным представлялось предположение, что колоссальную бездну, которая образовалась после того, как наша планета родила своего спутника, затянула тонким слоем пленка, что материнское чрево не закрылось напрочь, когда сияющее дитя Земли вырвалось наружу… да, это вполне могло случиться. И, в конце концов, что такое наши познания о земных глубинах, если они охватывают всего лишь четыре мили., это из восьми–то тысяч!

Что там, в сердце земли? Что представляет собой неизвестное излучение какого–то элемента из кратера Тихо? Что представляет собой элемент, неизвестный у нас на Земле и наблюдаемый только в короне солнца при затмении, который мы называем корониум[21]? Как бы то ни было, Земля — это дитя Солнца, так же, как Луна — это дочь Земли. И что представляет собой тот другой неизвестный элемент, который нашли ученые, наблюдая излучение протянувшихся на необозримые пространства Вселенной туманностей и названный учеными небулиум[22]… он излучает линии зеленого цвета, так же, как светилось то, что мы только что миновали в полете… Ведь Солнце — то дитя туманности, так же как Земля — это дитя Солнца, а Луна — это дитя Земли.

И какие еще чудеса преподнесут нам корониум и небулиум, которые достались нам в наследство, как детям Солнца и туманности? И еще… загадка лунного кратера Тихо, не связана ли она с чревом Земли?

С невероятной быстротой мы приближались к сердцу нашей планеты. И какие удивительные тайны поджидали нас там?

ГЛАВА 12. КОНЕЦ ПУТЕШЕСТВИЯ.

— Послушайте, док, — прервал мои мысли голос Ларри. — Я все думаю про эту чертову лягушку.

Мне кажется, это ее ручное животное. Будь я проклят, если я вижу какую–нибудь разницу между лягушкой и змеей, а одна из самых хорошеньких женщин, которых я когда–либо встречал, держала у себя двух ручных питонов, и они ходили за ней повсюду, как котята. Если бы пришлось выбирать между этими чертовыми созданиями, я бы, пожалуй, предпочел лягушку. В любом случае, какую бы тварь ни пожелала держать при себе эта девушка, — это ее дело, будь то хоть прыгающий омар с дюжиной клешней или скорпион размером с кита. Понимаете?

Из чего я заключил, что наши замечания по поводу женщины–лягушки все еще волнуют О'Кифа.

— Он думает о дурацких пустяках, вроде этого глупого моряка, — хмыкнул Маракинов, вкладывая в свои слова максимум язвительного презрения. — Что такое их женщины, сравнивая с… этим? — Он повел рукой и, будто дождавшись сигнала, машина на мгновение замерла, а затем нырнула, можно сказать, ухнула вниз по отвесной прямой, заскользила вперед по какой–то несомненно искривленной траектории, стремительно преодолела подъем и начала быстро сбавлять свою ужасающую скорость.

Где–то далеко впереди показалась световая точка, она неумолимо надвигалась на нас, превращаясь в огромное светящееся пятно: мы оказались внутри и тут движение незаметно прекратилось. Только попытавшись встать на ноги и тут же осев назад, я понял, сколько сил и напряжения потребовало от меня это необыкновенное путешествие: мускулы ног мелко тряслись, не в силах выдержать вес тела.

Машина остановилась в расщелине, проходившей по центру полированной стены зала, пожалуй, около двадцати квадратных футов площадью. В стене, расположенной прямо напротив нас, было пробито отверстие — низкий дверной проем, от которого шел вниз ряд ступеней.

Свет струился из этого не очень большого стенного проема; его нижний порог находился от пола на расстоянии, раза в два превышающем рост самого высокого мужчины. К нему вела винтовая лестница с широкими и низкими ступенями. И сейчас снова обретя способность трезво мыслить, я понял, что с этим светом творилось что–то чрезвычайно непонятное и загадочное Серебристое, с едва заметным нежно–голубоватым отливом свечение пронизывали искорки мертвенно–розового цвета, но этот розовый цвет отличался от цвета террасы в зале, где лежала Лунная Заводь так же, как розовый цвет опала отличается от розовеющей сердцевины жемчужины.

В нем виднелись крошечные светящиеся вкрапления, похожие на пылинки, роящиеся в солнечном луче.

Они сверкали ослепительным белым светом, подобно бриллиантовой пыли, и все время беспорядочно двигались, словно живые. И этот свет не отбрасывал тени!

Из овального отверстия дохнуло легким ветерком.

Потянуло странным незнакомым ароматом, в котором смешались запахи пряных растений и хвойных деревьев. Этот ветерок, играя с моими волосами и одеждой, оказал на меня удивительно освежающее и бодрящее действие. Сверкающие бриллиантовым блеском пылинки дрожали и словно пританцовывали от его слабых порывов.

В сопровождении русского я вышел из машины и начал подниматься по закрученным спиралью ступеням, направляясь к входному проему. Там уже стояли О'Киф и Олаф. Я заметил, как изменились их лица, когда они заглянули туда: у Олафа лицо озарилось благоговейным восхищением, у О'Кифа — вытянулось от неописуемого изумления. Я заспешил к ним.

Прежде всего я увидел пространство., пространство, насыщенное таким же лучезарным блеском, который, вспыхивая и снова угасая, пульсировал вокруг нас. Я поглядел наверх, невольно повинуясь инстинктивному побуждению всякого земного человека взглянуть на небо, чтобы обнаружить источник света.

Неба не было… по крайней мере, неба в нашем понимании… все заполнял собой искрящийся туман, поднимавшийся в необозримые дали, все равно как в ясный безоблачный день на земле вам кажется, будто лазурь до краев переполняет небесный свод.

Сквозь этот туман бежали пульсирующие волны света и вспыхивали стрелы лучей: больше всего это красочное зрелище напоминало сияющие отблески северного сияния, слабые отголоски — октавой ниже — тех бриллиантовых аккордов и арпеджио, которые играют на полюсах Земли. Мои глаза не выдержали такого великолепия. Я отвел их и посмотрел прямо перед собой.

Впереди на расстоянии нескольких миль я увидел исполинские светящиеся утесы, чьи отвесные стены ограждали со всех сторон озеро с молочно–белой опалесцирующей водой. Вне всякого сомнения именно этими, покрытыми блестящей, сверкающей россыпью искр по мерцающей поверхности утесами наводилась опалесценция озера. Они тянулись слева и справа, так далеко, насколько хватал глаз, и растворялись в лучезарном тумане высоко вверху.

— Поглядите–ка сюда! — воскликнул Ларри.

Я перевел взгляд на то место, куда он показывал.

Над озером повисла, протянувшись между колоссальных размеров колоннами, умопомрачительной красоты вуаль, переливающаяся всеми оттенками спектральных цветов. Я бы сравнил ее с многокрасочной тканью, сотканной пальцами дочерей Джина. Прямо перед этой разноцветной завесой и немного выдаваясь с каждой стороны, располагался полукруглый пирс, или, лучше сказать, площадь, сделанная из какого–то блестящего бледно–желтого материала, напоминавшего слоновую кость. На обеих концах полукруга виднелось несколько прилепившихся друг к другу строений с низкими стенами, сложенными из розового камня; каждое из них увенчивал ряд остроконечных изящных башенок.

Мы посмотрели друг на друга, — думаю, вид у нас всех в ту минуту был довольно глупый — и снова обратили взоры к выходу.

Толщина стены, в которой находилось отверстие, была не менее десяти футов, и, разумеется, мы могли видеть только то, что находилось выше овального проема выхода.

— Давайте–ка поглядим, что там внизу, — сказал Ларри.

Он выполз на уступ и уставился вниз; все остальные последовали его примеру. Под нами, не далее как в ста ярдах раскинулись обширные сады — и должно быть, так выглядели сады многоколонного Ирама[23], которые насадил легендарный царь аддитов Шаддат для своих услаждений еще за многие столетия до всемирного потопа и которые Аллах из ревности так утверждают арабские сказки — украл и спрятал от человеческих глаз в центре Сахары, не оставив людям ни малейшей надежды обрести их вновь, и сделал он это потому, что они затмевали красотой его собственные райские сады. Мы увидели внизу море цветов и рощицы ажурных, похожих на папоротники деревьев, среди которых гнездились украшенные колоннами павильоны и беседки.

Стволы деревьев были окрашены в яркие изумрудные, алые и лазурно–голубые цвета, а цветы, чье благоухание доносилось даже сюда, сверкали как драгоценные камни. Между деревьев просвечивали стройные колонны нежнейших палевых тонов. Я обратил внимание, что беседки были двойные., точнее сказать — двухэтажные, и что они как–то странно были запачканы непрозрачными для глаз кругами, квадратиками и прямоугольниками; еще я заметил, что над многими из них простиралась что–то вроде темной пленки, укрывая их подобно крыше: у меня не создалось ощущения, что эта непрозрачная субстанция материальна — больше всего она походила на легкую, непроницаемую для света тень.

Этот город садов насквозь прорезала широкая оживленная магистраль, блестевшая, как зеленое стекло, и перекрытая через равные промежутки изящными арками мостов. Дорога упиралась в широкую площадь, где на фундаменте из такого же серебристого камня, который окаймлял валиком Лунную Заводь, возвышалось исполинское сооружение, украшенное семью террасами; а вдоль дороги проносились какие–то забавные скорлупки, чем–то напоминающие по внешнему виду лодку Наутилуса. Там внутри сидели… человеческие фигуры! А по обе стороны от дороги между ровными рядами деревьев прохаживались другие люди!

Справа мы заметили отблеск еще одной магистрали с таким же изумрудным покрытием. Между этими двумя дорогами раскинулись плодородные сады, спускаясь к самой кромке опалесцирующей воды, обрамленной светящимися утесами и таинственной завесой.

Вот так случилось, что мы впервые увидели город Двеллера — проклятый и ненавистный, как ни одно место на свете: ни на земле, ни под землей, никогда не было и не будет ничего более прекрасного и ужасного, что под силу создать творцу, — или, если угодно — Всевышнему!

— О черт, — присвистнул Маракинов. — Невероятно!

— Трольдом, — прохрипел Олаф Халдриксон, — это Трольдом!

— Слушай, Олаф, — повернулся к нему Ларри. — Пошли ты свой Трольдом к чертям собачьим. Это не Трольдом и не сказочная страна. Это даже не Ирландия! Опомнитесь, профессор… — это он сказал Маракинову, — вы что, не видите, что там внизу люди — самые обыкновенные люди! И если там могут жить люди — значит, там смогу жить и я! Ясно? Нет другой возможности войти куда–то, кроме как войти туда… и нет другой возможности выйти откуда–нибудь, кроме как взять и выйти. Вот здесь для нас лестница. Яйцо это всегда яйцо, неважно, как оно приготовлено… и люди — это всегда люди, дорогие братья–путешественники, неважно, как они выглядят, — закончил он свою тираду. — Пошли!

И сопровождаемый по пятам нашей троицей Ларри решительно зашагал к выходу.

ГЛАВА 13. ЙОЛАРА, ЖРИЦА СИЯЮЩЕГО БОГА.

— Вот что, док, держите–ка его лучше при себе.

О'Киф, остановившись на вершине лестничного марша, протянул мне один из пистолетов, отобранных у Маракинова.

— Я не получу пистолет тоже? — несколько встревоженно поинтересовался русский.

— Когда будет надо, вы его получите, — ответил О'Киф. — По правде говоря, профессор, вы должны еще доказать мне, что вам можно доверять оружие. Вы слишком метко стреляете, из–за угла.

Вспыхнувший было гнев в глазах русского сменился рассудочным холодком.

— Вы говорите всегда, что у вас на голове, лейтенант О'Киф, высокомерно процедил он сквозь зубы. — Да., я это буду припоминать.

Позднее мне пришлось вспомнить его туманное высказывание: Маракинов в самом деле ничего не забыл.

Построившись в цепочку — с О'Кифом во главе и Олафом, замыкающим шествие, — мы прошли через дыру в стене. Перед нами оказался уходящий вниз круглый ствол шахты, в которую едва просачивался свет из комнаты; по краю шахты закручивались спиралью ступеньки лестницы. Мы осторожно начали спускаться по ним.

Лестничный пролет уперся в круглую стену: мы обомлели — никаких признаков выхода. Круглые камни соединялись друг с другом везде одинаково герметично. Я заметил, что на одной из плиток вырезана лоза, украшенная пятью цветками, и нажал пальцами на их чашечки, точно так же, как это сделал Ларри в Лунном зале.

Горизонтальная трещина., длиной в четыре фута показалась в стене. Она медленно расширялась, и, когда постепенно утопающая в стене плита опустилась на уровень наших глаз, мы смогли заглянуть в расщелину, образовавшуюся в неожиданно проснувшейся скале. Камень неуклонно опускался, пока не принял устойчивое положение, и тогда стало видно, что этот исполинский клин, вставленный в расщелину, образовывал коридор длиной около ста футов.

Каменная плита опустилась до уровня наших ног и остановилась. В дальнем конце туннеля, пол которого, сделанный из полированного камня, минутой раньше герметично соединялся с крышей, виднелся низкий и узкий треугольник выхода. Оттуда струился свет.

— Вперед, и только вперед! — лихо усмехнулся Ларри. — И бьюсь об заклад, что Золотоглазка с нетерпением уже поджидает нас в такси!

Он сделал шаг вперед. Мы последовали за ним, словно на коньках скользя по стеклянной поверхности. Что касается меня, то я живо вообразил мрачную картину нашей дальнейшей участи в том случае, если эта чудовищная глыба поднимется раньше, чем мы выскочим наружу. Мы добрались до конца туннеля и выползли через узкий треугольник наружу.

Мы стояли на широком уступе, покрытом толстым слоем желтого мха. Я оглянулся., и невольно вцепился в руку О'Кифа. Дверь, через которую мы только что вышли, — исчезла! Я увидел лишь обрывистый склон тускло отсвечивающей скалы, к поверхности которой прилепились большущие клочья янтарно–желтого мха. Вокруг подножия скалы обегал выступ, на котором мы стояли, а вершина — если вершина имела место, конечно, — скрывалась в светящейся дымке у нас над головой, так же, как у сияющих утесов, что мы видели сверху.

— Вперед, и только вперед… и надеюсь, Золотоглазка не опоздает к нам на свидание! — засмеялся О'Киф… но как–то не очень весело.

Мы прошли несколько ярдов вдоль выступа и, завернув за угол, оказались у самого конца моста — одного из тех, чьи изящные очертания мы наблюдали издалека. С этой выгодной позиции мы могли отчетливо видеть проносившиеся под нами машины странной формы: в самом деле — эти сказочно–прелестные скорлупки чем–то напоминали обтекаемую форму «Наутилуса». Водители машин сидели на высоких, выступающих вперед сиденьях, напоминавших завиток раковины. Позади, на высоких грудах подушек, возлежали женщины, полуобнаженные тела которых окутывали яркие шелковые ткани. Из садов, где мы видели беседки и павильоны, выбегали тоненькие, отблескивающие зеленым цветом ручейки и вливались в широкую дорогу, совершенно таким же образом, как это происходит на земле с автомобильными дорогами; взад и вперед по ним проносились волшебные скорлупки.

Громкий возглас раздался в одной из машин — вас заметили. Ее хозяева, размахивая руками, показывали в нашу сторону, привлекая внимание других водителей, которые останавливались и изумленно таращили на нас глаза. Одна скорлупка развернулась и поспешно рванула в обратную сторону. Очень скоро на другом конце моста появилось десятка два людей.

Они показались нам чуть ли не карликами — ни один из них не превышал ростом пяти футов, но зато были невероятно широкоплечими и, по–видимому, обладали чудовищной силой.

— Тролли! — высказался Олаф; он подошел к О'Кифу, встал рядом, поигрывая пистолетом.

Однако примерно на половине моста предводитель карликов остановился, отправив назад своих людей взмахом руки, и в одиночку пошел к нам навстречу, выставив ладони вперед в универсальном жесте, исстари свидетельствующем о мирных намерениях.

Карлик остановился, разглядывая нас с неприкрытым любопытством, и мы, в свою очередь, испытующе оглядели его. Карлик оказался на редкость светлокожим с таким же белым лицом, как у Олафа, — гораздо более белым, чем лица всех остальных из нашей компании. Резко выраженные черты благородного, почти классического лица, широко расставленные глаза необычного серо–зеленого оттенка и черные кудрявые волосы — все это делало голову карлика похожей на греческую статую.

Невзирая на малый рост, он вовсе не производил впечатления болезненного уродца. Просторная зеленая туника, сшитая из какого–то, похожего на тонкое полотно материала, ниспадала с могучих плеч.

В талии тунику подхватывал широкий пояс, усыпанный драгоценными камнями (мне показалось, что это амазонит). За поясом торчал длинный кривой кинжал, напоминающий малайский крис, икры забинтованы полосками ткани такого же зеленого цвета, что и верхнее одеяние Ступни ног обуты в сандалии.

Я снова обратил взгляд на его лицо и обнаружил в нем что–то неуловимо искажающее в целом довольно приятное впечатление, которое произвело на меня сначала это лицо, — какая–то смутная затаенная угроза угадывалась в выражении его отчасти злобного, отчасти веселого лица, глумливая усмешка свидетельствовала о жестокосердии и полном пренебрежении к страданиям и горестям других людей, и что–то в моей душе встревожилось и враждебно насторожилось.

Он заговорил… и, к своему несказанному удивлению, я услышал довольно много знакомых слов — вполне достаточно, чтобы ухватить смысл сказанного в целом. Слова были полинезийские и принадлежали к распространенной на Самоа наиболее древней форме этой языковой группы. Исключение составляли совершенно незнакомые мне слова, по–видимому, архаизмы. Позднее мне довелось узнать, что этот язык находится в такой же связи с нынешним полинезийским, как современный английский соотносится даже не с чосеровским языком[24], а с языком времен Бэды Достопочтенного[25]. Сопоставив некоторые факты, я перестал удивляться, поняв, что мы имеем дело с языком, который являлся основой для всех ныне существующих полинезийских наречий.

— Откуда вы явились, чужеземцы, и как вы нашли дорогу сюда? — спросил зеленый карлик.

Я махнул рукой в сторону утеса, находившегося у нас за спиной. Карлик недоверчиво прищурился.

Он выразительно обвел взглядом отвесный склон утеса, по которому не смог бы спуститься и горный козел, и засмеялся.

— Мы прошли через камень, — уточнил я, отвечая на его невысказанную мысль. — И мы пришли с миром, — добавил я.

— Ну что ж, пусть мир будет с вами, — сказал он и с легкой иронией добавил: — Если так пожелает Сияющий Бог.

Он снова пытливо оглядел нас.

— Покажите мне, о чужеземцы, где вы прошли через скалу, — приказал он.

Мы подошли к тому месту в скале, откуда, спустившись по лестнице, явились на свет божий.

— Вот здесь, — сказал я, ткнув пальцем в утес.

— Но я не вижу никакого выхода, — вкрадчиво возразил карлик.

— Он закрылся за нами, — ответил я; и тут впервые понял, сколь невероятно звучит подобное объяснение.

В глазах карлика вновь мелькнул насмешливый огонек. Тем не менее он с важным видом вытащил кинжал и постучал по камню.

— Вы как–то непонятно выражаетесь, — сказал он. — И ваша манера говорить такая же странная, как и смысл ваших ответов. — Он лукаво поглядел на нас. — Интересно, где вы этому научились? Ну ладно, все это вы сможете объяснить Афио Майе.

Карлик наклонил голову и широко развел руками, изображая гостеприимное приветствие.

— Соблаговолите пройти со мной, о чужеземцы, — закончил он коротко.

— С миром? — спросил я.

— С миром, — ответил он. И затем, помедлив, добавил: — Со мной, во всяком случае.

— Поспешим же, док, воспользоваться приглашением! — воскликнул Ларри. Раз уж Мы сюда попали, нельзя упускать возможности обозреть местные достопримечательности, — Aliens, mon vieux,[26] — весело обратился он к карлику.

Последний, угадав если не смысл, то дух сказанного, посмотрел на Ларри с одобрением, а затем повернулся к огромному норвежцу и, восхищенно оглядев его с головы до пят, потянулся, чтобы пощупать невероятной величины бицепс.

— Уж Лугур–то вам будет рад меньше всех, — буркнул он себе под нос.

Карлик сделал шаг в сторону и вежливым движением руки пригласил нас пройти. Мы перешли через дорогу. У подножия мостового пролета нас ожидала одна из сказочных скорлупок.

Чуть поодаль сбилось в кучу еще десятка два таких экипажей: их владельцы что–то обсуждали между собой с большим воодушевлением — судя по всему, наши особы. Зеленый карлик махнул рукой, указывая нам на груды подушек, и потом взгромоздился рядом сам. Машина плавно тронулась с места и с бешеной скоростью понеслась по зеленой автостраде, направляясь к огромному сооружению, украшенному семью террасами, причем мы плыли словно по воздуху, без обычного для земных автомобилей грохота и тряски.

Пока мы летели по трассе, я пытался определить, где же находится источник движущей силы, но безрезультатно. Я не увидел никаких признаков приборов и механизмов, хотя и не сомневался, что движение скорлупки зависит от какой–то формы энергии: водитель сжимал в руке маленький рычаг, повороты которого, безусловно, оказывали влияние не только на нашу скорость, но и на направление движения.

Мы резко свернули с дороги и помчались по боковой дорожке, проходящей по одному из садов; вскоре машина плавно затормозила перед украшенным колоннами павильоном. Теперь я увидел, что павильон был значительно больше, чем мне показалось сверху.

Строение, подле которого мы остановились, занимало под собой площадь, как я прикинул, не меньше акра. По периметру прямоугольника здания через равные расстояния стояли окрашенные в разные цвета изящные колонны; стены представляли собой раздвижные ширмы — что–то вроде японских шодзи.

Зеленый карлик поспешно подвел нас к широким ступеням лестничного марша. По бокам его охраняли огромные, вытесанные из камня змеи, крылатые и чешуйчатые. Наш провожатый дважды ударил в мозаичный гонг, подвешенный между двумя колоннами, и ширма отодвинулась в сторону, открывая за собой просторный холл с разбросанными там и сям низкими диванчиками. На них, развалившись в ленивой истоме, полулежали одетые так же, как наш спутник, и такого же карликообразного вида мужчины; их было человек десять или чуть больше.

Карлики направились к нам ленивой фланирующей походкой, к удивленному интересу, написанному на их лицах, примешивалось уже подмеченное мною нечеловеческое выражение, одновременно сочетавшее в себе злобу и веселость: похоже, что такая характерная смесь чувств была свойственна всем, проживающим в этом подземном мире.

— Афио Майя ожидает их, Радор, — сказал один из карликов.

Зеленый карлик кивнул и, сделав нам знак следовать за ним, направился, пересекая длинный холл, к маленькой комнатке, чья задняя часть была закрыта чем–то темным и непрозрачным: на эти темные пятна я обратил внимание еще когда разглядывал живописную картину из нашего орлиного гнезда на утесе. Так и загоревшись жгучим любопытством, я направился к ней, намереваясь исследовать эту черноту.

Она не походила ни на ткань, ни на вещество: она вообще, по–видимому, не являлась чем–то материальным, хотя у меня отчетливо сложилось ощущение, что это какая–то преграда. В этом месте происходило полное исчезновение, абсолютное поглощение света; черная вуаль в одно и то же время производила впечатление невещественной и вместе с тем осязаемой субстанции. Я непроизвольно протянул к ней руку и почувствовал, что эта загадочная штука быстро отодвинулась.

— Вы так быстро хотите найти свой конец? — прошептал Радор. — Впрочем, я и забыл, вы ведь не знаете, что это такое, — прибавил он. — Если вы дорожите своей жизнью, ни в коем случае не прикасайтесь к ней. Это..

Он замолчал, ибо внезапно в непроницаемой для света завесе появилось изображение дверного проема, словно она возникла на экране кинематографа. Мы увидели комнатку, наполненную мягким розовым светом. Приподнявшись с кушеток, заваленных подушками, и перегнувшись через низкий, сделанный из какого–то материала, напоминающего джет[27], столик, уставленный цветами и незнакомыми мне фруктами, нас разглядывали мужчина и женщина.

В комнате (по крайней мере, в той части, которую я мог видеть) стояло несколько непривычной формы стульев, сделанных из того же материала, что и столик. Высокие серебряные треножники поддерживали три больших шара; именно от них исходил розовый свет. Рядом с женщиной стоял шар меньшего размера, по его розовой поверхности бежала рябь голубого света.

— Входи, Радор, входите и вы, чужеземцы, — произнес мелодичный голос.

Радор низко поклонился и, пропуская нас вперед, сделал шаг в сторону. Мы вошли, зеленый карлик последовал за нами; краем глаза я увидел, что дверной проем исчез так же внезапно, как и появился: плотная темная пелена затянула место, где он только что находился.

— Подойдите ближе, чужеземцы. Не бойтесь! — приказал звонкий как колокольчик голос.

Мы приблизились.

Даже у такого хладнокровного, трезвомыслящего ученого, как я, перехватило дыхание при взгляде на эту женщину. Никогда в жизни я не видел женщины прекраснее, чем была Йолара из города Двеллере, и никогда еще женская красота не казалась мне столь пугающей.

Ее волосы цвета спелых колосьев пшеницы обвивались вокруг головы, уложенные в царственную корону над широким белоснежным лбом с соболиными бровями; огромные серые глаза, цвет которых менялся от васильковой синевы до пурпурно–красного, когда она гневалась. Если глаза ее были серого или голубого цвета, то в них плясали маленькие лукавые смешинки, но если они темнели от гнева, то они уже больше не смеялись, о нет!

Яркое шелковое покрывало, небрежно накинутое на полуобнаженное тело, не скрывало от наших глаз сладостных очертаний округлых плеч и грудей, подчеркивая белизну гладкой, как слоновая кость, кожи.

Но при всей своей чудной красоте эта женщина производила необыкновенно мрачное и зловещее впечатление. Какая–то бессердечная жестокость угадывалась в ее музыкальном голосе и форме извилистых губ, и что особенно пугало жестокость бессознательная, естественным образом присущая ее натура. Вот девушка на розовой стене — та была действительно прекрасна! И красота ее казалась вполне человеческой и доступной; ее легко можно было представить с ребенком на руках, но эту женщину невозможно было вообразить в таком виде. Над всем ее восхитительно–прелестным обликом витала тень чего–то неземного и противоестественного.

Сладчайшим женским воплощением Двеллера была Йолара, его жрица, такая же прекрасная и отвратительная, как эта нечисть.

ГЛАВА 14. ПРАВОСУДИЕ ЛОРЫ.

Пока я разглядывал жрицу, мужчина поднялся и, обогнув стол, направился к нам. Только сейчас я в первый раз посмотрел на Лугура. Он был на несколько дюймов повыше, чем зеленый карлик, и значительно шире его в плечах: с еще большей вероятностью можно было предположить в этом человеке страшную физическую силу, которой, по–видимому, обладали здесь мужчины.

Чудовищные плечи, достигавшие чуть ли не четырех футов в ширину, переходили, постепенно сужаясь, в мощные мускулистые бедра. Грудные мышцы рельефно выделялись под красной туникой. Надо лбом сияла диадема из ярких голубых камней, поблескивающих между густых кудрей серебристо–пепельного цвета.

Женщина заговорила снова.

— Кто вы, чужеземцы, и как вы попали сюда? — Она повернулась к Радору. — Или, может быть, они не понимают наш язык?

— Один понимает и может говорить… но очень плохо, о Йолара, — ответил зеленый карлик.

— Вот пусть он и говорит, — приказала она.

Но тут неожиданно подал голос Маракинов, и я поразился, как бегло и гладко он говорит — гораздо лучше, чем я сам.

— Мы пришли с различными намерениями. Я ищу знания одного рода, он, Маракинов показал на меня, — другого. Этот человек, — он посмотрел на Олафа, — ищет жену и ребенка.

Серо–голубые глаза со все возрастающим откровенным любопытством внимательно разглядывали О'Кифа.

— А зачем пришел ты? — спросила она Ларри. — Нет, я хочу, чтобы он сам ответил, если сможет, — властно заявила она Маракинову.

Ларри заговорил, запинаясь и останавливаясь, чтобы подобрать подходящее слово: он неважно владел этим языком.

— Я пришел, чтобы помочь этим людям, и еще потому, что меня позвало что–то непонятное мне самому, о леди, чьи глаза подобны лесным озерам в рассветный час, — ответил он с мягким ирландским акцентом, и маленькие веселые чертенята плясали в его глазах, пока он декламировал свои поэтические сравнения.

— Я могла бы найти ошибки в том, что ты сказал, но в целом все понятно, — сказала она. — Что такое лесные озера, я не знаю, и народ Лоры многие сайс лайя не видел рассвета, но я чувствую, что ты хотел сказать.

Глаза ее все наливались и наливались синевой, пока она глядела на Ларри. Она улыбнулась.

Позднее я выяснил, что ыуриане ведут счет времени, основываясь на периодической изменении излучательной способности светящихся утесов. В тот период времени, когда на земле наступает полнолуние, их светимость очень сильно возрастает. Этот факт, по моему мнению, связан либо с усилением воздействия лунного света, льющегося из разноцветных шаров в Лунную Заводь (а она берет начало именно из светящихся утесов), либо с тем, что излучение светящихся элементов, из которых состояли эти утесы, обладало каким–то загадочным свойством реагировать на усиление лунного света непосредственно, и последнее более вероятно, потому что луна довольно часто бывает закрыта облаками, а феномен увеличения светимости утесов проявлялся всегда в одинаково равной степени.

Время, отделяющее одно такое усиление яркости утесов до следующего, называется лат. Тринадцать латов образуют лай. Десять лайя — это со. Если взять десятью десять раз по десять са — будет сайд (т. е. тысяча са).

— Там, в том мире, откуда ты пришел, многие похожи на тебя? — мягко спросила она. — Впрочем, мы скоро увидим…

Лугур, сверкнув глазами, оборвал ее почти грубо.

— Лучше давай узнаем, как они попали сюда, — проворчал он.

Жрица метнула на него быстрый взгляд, и маленькие смешинки снова заплясали в ее удивительных глазах.

— Да, верно, — сказала она. — Как вы сюда попали?

И опять начал отвечать Маракинов, не торопясь, размышляя над каждым словом.

— В том верхнем мире, — сказал он, — есть очень странные развалины городов, и нынешние обитатели этих мест не знают, кто их построил. Нас заинтересовали эти руины, и мы отправились на поиски знаний мудрецов, которые построили эти госайс. Итак, сайс лайя — это буквально означает десять тысяч лет.

Отрезок времени, соответствующий нашему земному часу, муриане называют во. Надо отметить, что вся их система отсчета времени, безусловно, сложилась из тех понятий, которыми пользовались их далекие предки, обитавшие на земной поверхности, и тех специфических факторов, которыми определяется их существование в этих обширных подземных пустотах.

Вне всякого сомнения, существует еще одна, очень тонкая разница между временем, которым пользуемся мы, и тем временем, которое протекает в этой подземной стране — здесь его движение несколько замедленно. Этот факт находится в полном согласии с хорошо известными принципами теории относительности, из которой следует, что пространство и время не есть понятия неизменные и застывшие, а привязаны к тем условиям, в которых находится наблюдатель. Я довольно часто предпринимал попытки измерить эту разницу, но мне так и не удалось получить полностью удовлетворяющих меня результатов. Я смог только приблизительно оценить, что час нашего времени эквивалентен 16/8 часу мурманского. Пожалуй, за эту цифру я рискну поручиться. Получить более подробную информацию, касающуюся теории относительности, читатель сможет, обратившись к специальной литературе по данному вопросу. (У. Т. Г.) рода. Мы нашли какой–то коридор; дорога, ведущая вниз, привела нас к двери в том утесе, про который мы вам уже говорили, через нее мы и вышли наружу.

— Тогда вы нашли то, что искали, — сказала она. — Ибо мы и есть те, кто построил эти города. Но этот выход в скале… где он?

— После того, как мы прошли, выход закрылся за нами; и мы, как ни старались, не нашли потом никаких следов, — ответил Маракинов.

На их лицах показалось такое же недоверчивое выражение, которое мы видели на лице зеленого карлика. У Лугура лицо буквально потемнело от бешенства. Он резко повернулся к Радору.

— Я не смог обнаружить никакого выхода, господин, — быстро ответил зеленый карлик.

Глаза Лугура, когда он вновь повернулся к нам, налились такой лютой злобой, что О'Киф украдкой скользнул рукой по бедру, нащупывая пистолет.

— Лучше говорите правду, когда находитесь перед Йоларой, жрицей Сияющего, и Лугуром, его Прорицателем! — угрожающе вскричал он.

— Это чистая правда, — вмешался я. — Мы шли вдоль туннеля. Там, где он кончался, была вырезана лоза с пятью цветами, — огонь погас в глазах карлика, и я мог бы поклясться, что он побледнел. — Я нажал пальцами на цветочные головки, и дверь отворилась. Но когда мы, пройдя сквозь нее, обернулись, позади нас уже ничего не было, только незыблемая скала. Дверь исчезла.

Я сейчас подыграл Маракинову: если он выкинул из рассказа эпизод с машиной и Лунной Заводью, значит, у него были на то свои соображения, и я тоже повел себя с осторожностью. Кроме того, что–то подспудно предупреждало меня не говорить ничего о предмете, в поисках которого я сюда явился; не упоминать даже имени моего друга, как будто сам Трокмартин настоятельно и властно повелевал мне не делать этого.

— Лоза с пятью цветами? — воскликнул красный карлик. — Не была ли она похожа на эту, вот, смотрите?

Он выбросил вперед длинную руку. В широком кольце, надетом на большой палец, тускло светился голубой матовый камень, на котором был выгравирован такой же символ, что мы видели на розовой стене в Лунной Заводи и с чьей помощью нам удалось преодолеть две преграды. Но поверх лозы находились семь кружков — по одному над каждым цветком и еще два, больших размеров, которые перекрещивались с пятью более маленькими.

— Да, то же самое, — сказал я, — но вот этого не было, — я указал на кружки.

Женщина судорожно вздохнула и пристально уставилась на Лугура.

— Это знак Молчащих Богов, — тихо сказал он, почти прошептал.

Женщина первая оправилась от потрясения.

— Чужестранцы устали, Лугур, — сказала она. — Они отдохнут и покажут нам место, где открылся камень.

Я почувствовал неуловимую перемену, происшедшую в их отношении к нам; появился какой–то неожиданный интерес, а к прежнему недоверию, видневшемуся на их лицах, теперь присоединились тревога и озабоченность.

Что так напугало их?

Почему, услышав про лозу, они так переменились?

И кто… или что были Молчащие Боги?

Глаза Йолары обратились на Олафа и, посуровев, снова сделались холодного серого цвета. Подсознательно я отметил, что норвежец с самого начала смотрел только на эту пару, ни на что другое не отвлекаясь; он, можно сказать, не отводил от них глаз. Еще я заметил, что во время разговора жрица Все время незаметно бросала в его сторону быстрые взгляды.

Норвежец безбоязненно встретил ее испытующий взгляд, лишь легкое презрение отразилось в ясных глазах — он походил на ребенка, разглядывающего змею, которой он не боится, но, однако, хорошо знает, как она опасна.

Йолара беспокойно поежилась под его взглядом, несомненно угадав, что о ней думает норвежец.

— Почему ты так смотришь на меня? — крикнула она.

На лице Олафа появилось недоумевающее выражение.

— Я не понимаю, — сказал он по–английски.

Я поймал вспыхнувший и тут же погасший огонек в глазах О'Кифа. Он так же, как и я, отлично знал, что Олаф должен все понимать. А Маракинов? Догадался ли он?

Нет, видимо, он ничего не понял. Но зачем же Олафу понадобилось ломать комедию?

— Этот человек из тех краев, которые мы называем северными, — с расстановкой проговорил Ларри. — Он помешанный, так мне кажется. Он рассказывает странную историю… о каком–то холодном огне, который забрал его жену и ребенка. Мы случайно наткнулись на него, когда он блуждал по морю. А поскольку он очень сильный, мы решили взять его с собой. Вот так, о леди, чей голос слаще, чем мед диких пчел!

— Призрак холодного огня? — переспросила она.

— Да, призрак холодного огня, который крутился под луной и издавал звуки, похожие на звон маленьких колокольчиков, — ответил Ларри, внимательно наблюдая за ней.

Жрица посмотрела на Лугура и засмеялась.

— Тогда ему тоже повезло, — сказала она, — ибо он попал в такое место, где обитает призрак холодного огня» И скажите ему, что, когда придет время, он присоединится к своей жене и ребенку, это я ему обещаю.

Ни малейшего признака понимания сказанного не отразилось на лице норвежца, и в этот момент мое мнение об интеллекте Олафа круто изменилось: в самом деле, надо было обладать незаурядной силой воли, чтобы, понимая все, что говорится, сдерживать свои чувства.

— Что она сказала? — спросил он.

Ларри перевел на английский.

— Отлично! — сказал Олаф. — Просто отлично!

Он посмотрел на Йолару с хорошо разыгранным чувством благодарности. Лугур, который давно уже изучающе оглядывал его фигуру, подошел ближе и пощупал мускулы гиганта; Олаф, наклонившись, услужливо напряг бицепс.

— Но он еще встретится с Вальдором и Тахолой, прежде чем увидит свое семейство, — лицемерно усмехнулся карлик, — и если он возьмет верх над ними… то получит в награду жену и ребенка!

Судорожная дрожь пробежала по телу моряка, но он мгновенно овладел собой. Женщина величественно наклонила свою прекрасную голову.

— Эти двое, — сказала она, указывая на русского и на меня, представляются мне людьми учеными. Они могут оказаться полезными. Что касается этого человека, — она ласково улыбнулась Ларри, — я бы хотела, чтобы он объяснил мне некоторые вещи. Она помедлила, потом выговорила по слогам: — Что такое «ми–ед ди–ких пьче–ол»?

Ларри сказал эти слова по–английски, и она пыталась повторить их.

— Что же до этого человека, моряка, поступай с ним по своему усмотрению, Лугур, но все время помни о данном мною обещании, что он соединится со своей женой и ребенком. — Она засмеялась мелодичным и вместе с тем зловещим смехом. — А сейчас забери их, Радор, дай им еды и питья и пусть они отдыхают, пока мы снова не призовем их к себе.

Жрица протянула руку О'Кифу. Ирландец, театрально склонившись в низком поклоне, нежно прижал ее руку к губам. Лугур что–то прошипел, но Йолара, не обращая на него внимания, не отрывала от О'Кифа нежно заголубевших глаз.

— Ты мне нравишься, — прошептала она.

И лицо Лугура еще больше помрачнело.

Мы направились к выходу. Розовый шар с лазурными переливами — тот, что стоял рядом с Йоларой, внезапно потемнел. Внутри у него что–то зазвенело словно где–то в отдалении проиграли мелодию маленькие колокольчика Женщина наклонилась и прижала к нему ухо. Шар завибрировал, и по его поверхности пробежала мелкая рябь тусклого цвета, изнутри послышался невнятный шепот, такой тихий, что я не мог различить слова, если то были слова.

Йолара повернулась к красному карлику.

— Они поймали троих, осмелившихся хулить Сияющего Бога, — сказала она тихо. — Мне пришло в голову показать этим чужестранцам правосудие Лоры. Что скажешь на это, Лугур?

Красный карлик согласно кивнул головой и с каким–то злорадным предвкушением сверкнул глазами.

Женщина опять наклонилась к шару.

— Введите их сюда.

По шару быстро пробежала разноцветная рябь, он потемнел и теперь уже светился только однотонным розовым светом. Снаружи послышалось шарканье множества ног по ковровому покрытию. Йолара нажала гибкой рукой где–то внизу на подставке стоящего подле нее шара. Внезапно повсюду погас свет, и в тот же миг исчезли темные непрозрачные стены, обнаружив за собой очаровательный сад с неведомыми мне растениями, огражденный со всех сторон рядами колонн. Пространство у нас за спиной затянулось мягкими складками занавеса, скрывшего все, что находилось в комнате, а перед нами возник коридор, стены которого образовывали цветастые ширмы. Мы пошли по проходу, битком набитому зелеными карликами, теми самыми, что я раньше видел в холле.

Карлики все прибывали. Я обратил внимание, что у всех них были такие же, как у Радора, черные густые волосы. Толпа расступилась и пропустила вперед три фигуры… Сначала вышел юноша, не более чем двадцати лет от роду, маленького роста, но с такими же широкими плечами, как у всех виденных нами мужских представителей этой расы, потом девушка лет семнадцати (так, во всяком случае, мне показалось) с белоснежным лицом, на голову выше, чем юноша, с длинными черными волосами, в беспорядке разметавшимися по плечам, и наконец, позади этих двоих показалась скрюченная и сгорбенная фигура старика. Голова, глубоко утонувшая меж огромных вздернутых плеч, и белая, до пояса, борода делали его похожим на какого–то сказочного дряхлого гнома. Глаза его яростно пылали ярким огнем. Девушка с рыданиями бросилась к ногам жрицы, юноша, вызывающе вскинув голову, смотрел на Йолару с усмешкой.

— Так ты и есть Зонгар с Нижних Вод? — беззаботно прощебетала Йолара. А это, выходит, твоя дочь и ее любовник?

Гном кивнул, и пламя в его глазах вспыхнуло еще ярче.

— До меня дошло, что вы трое посмели возводить хулу на Сияющего Бога, его жрицу и его Прорицателя, — мягко продолжала Йолара. — И еще мне стало известно, что вы обращались с призывом к Троице Молчащих Богов. Это правда?

— Твои шпионы… они все сказали, и разве ты уже не осудила нас? — с горечью проговорил старый карлик.

В глазах Йолары, которые снова приобрели холодный серый цвет, вспыхнула искра. Девушка протянула дрожащую руку к вышитому краю покрывала жрицы.

— Расскажи–ка нам, почему ты все это делал, Зонгар, — сказала жрица. Почему ты делал это, — угрожающе повторила она, — отлично зная, какая награда ожидает тебя.

Но карлик не испугался, он поднял свои высохшие руки, и глаза его гневно заблистали.

— Потому что злы ваши мысли и злы ваши дела, — крикнул он. — Твои и твоего любовника, вот, — он наставил палец на Лугура. — Потому что из Сияющего Бога вы тоже сделали зло, и все более гнусные выходки придумываете вы: ты и он, вместе с Сияющим Богом. Но я скажу тебе, что вы переоценили свои возможности: история вашего греха подходит к концу. Да… Молчащие Боги долго терпели, но они скоро заговорят. Вот они, — карлик указал на нас, — их появление — это предупреждение тебе… шлюха! — выплюнул он последнее слово.

В глазах Йолары, потемневших до черноты, заплясали злобные пурпурные огоньки.

— Даже так, Зонгар? — ласково промурлыкала она. — Ну что ж, тогда проси Молчащих Богов помочь тебе! Хоть они и далеко, но, конечно, слышат тебя Мелодичный голос ласкал и дразнил.

— Что касается этих двоих — они будут молить Сияющего Бога о прощении., и, разумеется, он простит их и заберет в свое лоно. Ну, а ты… ты жил слишком долго, Зонгар. Молись Молчащим Богам, Зонгар, и отправляйся в ничто!

Она скользнула рукой за пазуху и выхватила оттуда какой–то отливающий тусклым серебром предмет, по внешнему виду напоминающий маленький конус. Жрица навела его на гнома, и тут же из конуса с резким щелчком выстрелил узкий пучок яркого зеленого света.

Он поразил старого карлика прямо в сердце. Свет охватил со всех сторон тело старика, покрывая его светящейся бледной пленкой. Жрица сжала в ладони конус, и свет исчез. Сунув за пазуху этот странный предмет, она наклонилась вперед, жадно впившись в старика глазами, так же поступили Лугур и остальные карлики. Девушка горько, с надрывом, запричитала; юноша упал на колени, закрыв лицо руками.

На какое–то мгновение белобородый гном застыл недвижимый, затем одеяние, покрывавшее его тело, казалось, стало постепенно расплавляться, обнажая корявое безобразное туловище. И вдруг тело гнома мелко завибрировало; частота колебаний нарастала с невероятной скоростью. Карлик дрожал и расплывался, как дрожит и расплывается отражение на водной глади, покрываясь мелкой рябью от сильного порыва ветра. Все сильнее и сильнее нарастала вибрация, пока не достигла такого сумасшедшего ритма, что глазам стало невыносимо больно следить за происходящим, и в то же время я не мог отвести их в сторону.

Фигура старика таяла, расплывалась туманной дымкой. Бесчисленное множество крошечных искорок плясало внутри нее. Вся эта картина чем–то напоминала мне эмиссию радия — если наблюдать ее под микроскопом, то хорошо видно, как хаотично двигаются частицы в светящемся потоке. Все быстрей происходило превращение человеческого тела в призрачный туман., вот еще немного постояла перед нами трепещущая, слабо светящаяся тень, сквозь которую там и сям вспыхивали крохотные искрящиеся атомы, похожие на те, что плясали вокруг нас в воздухе., и исчезла. Сверкающие атомы еще какое–то мгновение сохраняли контуры тела, а потом, брызнув во все стороны, присоединились к остальным частицам, танцующим в розовом свете.

Там, где еще несколько секунд назад стояла фигура старика, похожего на гнома, — там больше ничего не было!

О'Киф глубоко вздохнул, а у меня, признаюсь вам честно, зашевелились волосы на голове.

Йолара наклонилась к нам.

— Вы все видели, — сказала она, впившись немигающими, как у рыси, глазами в бледное лицо Олафа. — Так запомните это! — прошептала она и повернулась к человеку в зеленом, который уже беззаботно смеялся с другими карликами.

— Забирай этих двоих, Радор, и отправляйтесь! — приказала она.

— Правосудие Лоры, — торжественно произнес красный карлик. — Правосудие Лоры и Сияющего Бога под властью Танароа[28]!

Я увидел, как судорожно вздрогнул Маракинов, услышав последнее слово. Опущенной вниз рукой он сделал быстрый незаметный жест, такой мимолетный, что я не успел его хорошенько разглядеть. Красный карлик выпучил глаза, глядя на русского с неописуемым изумлением.

Так же быстро, как Маракинов, он повторил жест.

— Йолара, — заговорил красный карлик. — Я хотел бы на некоторое время взять к себе этого мудрого человека. Гиганта, пожалуй, тоже.

Женщина, очнувшись от своих мрачных дум, кивнула.

— Как хочешь, Лугур, — сказала она.

И когда, потрясенные до глубины души, мы проходили через сад, наполненный трепетным мерцанием, я подумал, неужели все эти крошечные, сверкающие как бриллиантовая пыль точки, которые беспорядочно суетились вокруг нас, тоже когда–то были людьми, такими же, как Зонгар с Нижних Вод… и душе моей стало больно, невыразимо больно.

ГЛАВА 15. РАЗГНЕВАННЫЙ ШЕПОТ ШАРА.

Мы шли извилистой тропинкой между пышными куртинами источающих мягкий свет цветущих растений, между клумбами перистых папоротников, чьи пушистые султанчики украшали похожие на звездочки голубые и белые цветы. На усиках гибких ползучих лиан, обвивавших ветви деревьев, стволы которых удивили меня странной непривычной формой, покачивались огненно–красные цветы, пышным великолепием и утонченной хрупкостью напоминающие орхидеи.

Дорожку, по которой ступали наши ноги, украшало мозаичное покрытие, составленное с тонким, изысканным вкусом: пастельные розовые и зеленые цвета на нежном сером фоне. Мозаика изображала крылатых змей, из пастей которых свешивались гирлянды охваченных ореолом пламени цветов, похожих на огненные розы Розенкрейцеров[29]. Впереди показался небольшой павильончик — одноэтажный, с открытым фасадом.

Ступив на порог, Радор слегка помедлил, низко поклонился и провел нас внутрь. Комната, в которой мы оказались, была довольно большой, с двух сторон ее ограждали серого цвета ширмы, заднюю стену скрывали пестрые занавески. Около одной из боковых стен располагался низкий столик из голубого камня, покрытый тонкой белой скатертью; по бокам стояли диванчики, заваленные грудами подушек.

По левую сторону от стола находился высокий треножник, поддерживающий розовый шар, — точно такой же, как те, что мы видели в доме Йолары. Во главе стола стоял шар меньшего размера, напоминающий тот, с которым шепотом разговаривала жрица.

Радор нажал что–то на его подставке, и еще две ширмы скользнули на место, закрывая вход в комнату.

Карлик хлопнул в ладоши; занавески раздвинулись, и оттуда выбежали две девушка Они были высокие и гибкие, как ивовые ветви; отливающие синевой черные волосы спадали локонами на белые плечи; ясные глаза, голубые, как незабудки; кожа необычайно нежная и чистая, короче, исключительно привлекательные особы. Наряд каждой состоял из пышной юбочки, едва прикрывающей хорошенькие коленки, и шелкового голубого корсажа, достаточно многое открывающего нашим взглядам.

— Еды и питья, — приказал Радор.

Они опять скрылись за портьерами.

— Они вам нравятся? — спросил нас карлик.

— Какие цыпочки! — причмокнув, мгновенно отозвался Ларри и перевел Радору с английского: — Они услаждают наши взоры!

То, что затем сказал зеленый карлик, заставило меня поперхнуться.

— Они — ваши! — объявил он.

Прежде чем я успел попросить его расшифровать свое потрясающее заявление, девушки вернулись, неся большой поднос с маленькими булочками, незнакомыми нам фруктами и тремя внушительного вида хрустальными графинами: два из них наполняла слабо искрящаяся жидкость, а третий — напиток пурпурного цвета. Я неожиданно остро ощутил, что у меня уже много часов не было ни крошки во рту.

Желтые графины поставили передо мной и Ларри, пурпурный — возле Радора.

Девушки по его знаку снова удалились. Я поднес к губам свой бокал и сделал глубокий глоток: вкус был незнакомый, но приятный.

Почти мгновенно с меня как рукой сняло всю усталость, разум прояснился, появилось необычайно приподнятое настроение и, показавшееся мне, как ни странно, удивительно приятным безответственное чувство освобождения от всех забот и тревог. Ларри немедленно опять принялся за свои старые шуточки.

Зеленый карлик, насмешливо прищурившись, поглядывал на нас, постепенно осушая свой графинчик из горного хрусталя.

— Мне не терпится побольше узнать о том мире, откуда вы пришли, сказал он, наконец. И ехидно добавил: — Пройдя сквозь скалу.

— И нам тоже не терпится побольше узнать о вашем мире, о Радор, ответил я.

Стоит ли мне расспрашивать его о Двеллере; выяснять, не знает ли он чего–нибудь о Трокмартине?

Снова отчетливое, как веско произнесенное слово, пришло приказание воздержаться и ждать. И снова я повиновался.

— Так давайте же учиться друг у друга, — смеялся карлик. — Прежде всего, скажите: вы все там наверху такие, с приветом? — Он выразительно покрутил рукой у виска. — И сколько вас там?

— Нас–Я заколебался, не зная, как выразиться, и, наконец, как это делают полинезийцы, говоря об очень больших числах, воспользовался аллегорией: — Нас столько, сколько капель воды в этом озере, которое мы видели с утеса, когда вышли к вам… — Потом добавил:. — И сколько листьев на деревьях, растущих в садах вокруг озера. И мы похожи друг на друга, с некоторыми различиями.

Насколько я мог заметить, карлик довольно скептически воспринял мое сообщение относительно численности нашего народа.

— В Мурии, — сказал он, помолчав, — все мужчины похожи или на меня, или на Лугура. Наши женщины, как ты уже понял, похожи или на Йолару, или на этих двух, что прислуживают вам. — Он заколебался, потом добавил. — Есть еще третья, но она только одна!

Ларри страстно наклонился вперед.

— Каштановые волосы с рыжевато–бронзовым отливом, золотые глаза, длинные узкие руки, и вся она восхитительна, как сладкий сон.

— Где ты видел ее? — оборвал его карлик, вскакивая на ноги.

— Видел ее? — Ларри опомнился. — Что ты, Радор, где я мог ее видеть, я просто размечтался, вообразив себе такую женщину.

— Смотри же, не проговорись о своей мечте Йоларе, — мрачно сказал карлик. — Ибо та, о которой я подумал и которую ты так подробно описал, это Лакла, служительница Молчащих Богов; ни Йолара, ни Лугур, ни сам Сияющий Бог не очень–то жалуют ее, чужестранец.

— А где она живет? — равнодушным голосом спросил Ларри.

Карлик заколебался, с беспокойством оглядывая его.

— Не надо, — ответил он, — больше ничего о ней спрашивать.

— Помалкивай–ка, пока, Ларри о Золотоглазой девушке, — сказал я по–английски. — Подожди до тех пор, пока не станет ясно, почему о ней нельзя говорить.

Карлик, немного помолчав, спросил:

— И чем же вы, которых столько, сколько листьев на дереве и капель воды в озере, чем вы занимаетесь там, в вашем мире? — сказал он с явным намерением переменить тему разговора.

— Любим и воюем, достигаем успеха, надрывая пупок, и умираем, терпим неудачу и тоже умираем, — ответил Ларри, быстрым кивком подтвердив, что он принял к сведению мое предупреждение.

— Ну, в таком случае ваш мир мало чем отличается от нашего, — сказал карлик.

— Как велик ваш мир, Радор? — спросил я.

Он не спешил отвечать, разглядывая меня.

— Насколько он велик, я точно не знаю, — откровенно ответил наконец карлик. — Та земля, где мы обитаем вместе с Сияющим Богом, простирается вдоль белых вод до… — тут он употребил выражение, в котором я ровным счетом ничего не понял. — За этим городом Сияющего Бога на близлежащем побережье белых вод живут майя ладала — простолюдины. — Радор сделал глубокий глоток и подлил себе еще из графина. — Наше общество состоит, во–первых, из тех, у кого белокурые волосы — это потомки древних правителей. Во–вторых, продолжал он, — это мы, воины, и последние, майя ладала: те, кто сеет и пашет, выделывает ткани и вообще занят тяжелым трудом. Они дают господам и нам, воинам, своих дочерей, и еще, они танцуют с Сияющим Богом.

— А кто управляет вами? — спросил я.

— Нами правят белокурые под руководством Совета Девяти, подвластного Йоларе — жрице, и Лугуру — Прорицателю, — ответил он. — В свою очередь, те подчиняются Сияющему Богу.

Едкая горечь прозвучала в его голосе при упоминании последнего имени.

— А кто были те трое, которых судили? — задал вопрос Ларри.

— Они были из майя ладала, — ответил Радор, — вроде этих двух красоток, которых я отдаю вам. Эти трое стали слишком беспокойны. Им не нравится, видите ли, танцевать с Сияющим Богом, этим охальникам.

Он внезапно рассмеялся резким коротким смешком.

Из его слов у меня в голове мгновенно сложилась картина жизни этой расы: старинная, привыкшая купаться в роскоши вырождающаяся олигархия, объединенная вокруг некоего таинственного божества; класс воинов, на который они опираются, а в самом низу — задавленные и бессловесные толпы тружеников.

— И это все? — спросил Ларри.

— Нет, — ответил тот. — Есть еще Винноцветное Море…

Неожиданно гневно и требовательно затренькал шар, стоящий у нас на столе. С побледневшим лицом Радор повернулся к нему. Из шара, как злобно шипящие насекомые, медленно выползали едва слышные звуки.

— Слушаю, — гаркнул, вцепившись руками в стол, Радор. — Повинуюсь.

Он повернулся к нам лицом, моментально утратившим всю свою злобную веселость.

— Не задавайте мне больше никаких вопросов, чужестранцы, — сказал он. Пойдемте. Я покажу вам, где вы сможете помыться и лечь спать, когда пожелаете.

Он резко поднялся из–за стола. Мы последовали его примеру. Раздвинув занавески, мы пошли по коридору и попали в маленькую комнатку, у которой вместо стен стояли ширмы темно–серого цвета. Потолка не было. В комнате находились две кушетки с грудами подушек, а через обрамленный портьерами дверной проем виднелся открытый дворик, где посреди широкого бассейна били струи фонтана.

— Ваша ванная, — показал туда Радор, Он опустил портьеру и вернулся к нам, дотронувшись мимоходом до резного цветка на стене. Тихий шорох раздался у нас над головой, и в тот же миг верхнюю часть комнаты затянула черная вуаль, непроницаемая для света, но не для воздуха, ибо через нее просачивались струйки ветерка, напоенного ароматами сада. В спальню спустились прохладные сумерки; я почувствовал, как улетучивается моя усталость и в то же время меня неудержимо потянуло в сон. Зеленый карлик показал на кушетки.

— Спите! — сказал он. — Спите и ничего не бойтесь. Мои люди охраняют вас снаружи.

Он подошел поближе, и прежний веселый и издевательский огонек засверкал у него в глазах.

— Но кое–что я вам скажу, — быстро прошептал он. — Уж не знаю, то ли потому, что Афио Майя опасается их язычков, то ли… — и он хохотнул, метнув на Ларри многозначительный взгляд, — но служанки больше не ваши.

Продолжая хихикать, он скрылся за занавеской в дворике с фонтаном, прежде чем я успел выяснить, почему мы получили столь необычный подарок, почему его отобрали назад и что означало его крайне загадочное последнее замечание.

— Давным–давно, в старые добрые времена, — прервал мои мысли мечтательный голос Ларри, — в Ирландии жил Кайрилл Маккайрилл по прозванию Кайрилл Быстрое Копье. И вот этот Кайрилл чем–то крепко насолил Кивену из Эмайн Абла[30], принадлежащего к роду Энгуса, славного и великого народа, когда тот спал, приняв вид бледного тростника. Тогда Кивен наложил на Кайрилла эпитимью: в течение года Кайрилл должен был носить тело Кивена и жить в Эмайн Абла, которая есть не что иное, как Волшебное Царство, а Кивен весь этот год будет носить тело Кайрилла. Так оно и было.

В этот год Кайриля встретил Имар–Птицу, одну из тех птиц, которые меняют свой цвет то на белый, то на красный, то на черный, и они полюбили друг друга, и от этой любви у них родился сын, Айлиль.

И вот, едва родившись, Айлиль взял тростниковую флейту и заиграл на ней. Сначала его игра навеяла на Кайрилла дремоту, потом он наиграл Кайриллу старость, так что он стал весь белый и высохший, а Айлиль все играл и играл, и Кайрилл превратился в тень… а потом в тень от тени, потом от него осталось одно только дыхание, и это дыхание унес ветер. — Ларри содрогнулся. — Как произошло с тем старым гномом, — прошептал он, — которого они называли Зонгар с Нижних Вод.

Ирландец встряхнул головой, словно отгоняя одолевавшие его мысли. Затем, весь подобравшись, продолжал уже совсем другим голосом:

— Но то случилось в Ирландии, много лет назад. А то, что мы видели здесь, — это совсем другое дело, док, — он засмеялся. — Я ничуточки не напугался, дружище! Эта хорошенькая ведьмочка промахнулась. Знаете ли, док, когда подле вас стоит ваш приятель и, полный жизни, веселья, силы и энергии, рассказывает вам, как он собирается перевернуть весь мир вверх тормашками, когда выберется из этой кровавой заварушки, а бодрость и жизнерадостность так и брызжут из него, док… да, а в следующую минуту кусок проклятой гранаты сносит ему полголовы вместе с радостью, энергией и всем таким прочим… — лицо Ларри исказилось, — знаете ли, старина, по сравнению вот с этим сцена таинственного исчезновения, которую нам демонстрировала эта ведьма, ровным счетом ничего не значит. Для меня, во всяком случае. Но клянусь башмаками Бриана Бору… если бы у нас была такая хреновина на войне, о, тогда дела бы там пошли совсем иначе, да, дружище!

Он замолчал, очевидно, с огромным удовольствием размышляя над этой мыслью. А у меня в этот момент развеялись последние сомнения относительно личности Ларри О'Кифа: я видел, что он верит, причем искренне верит во всех своих баньши, лепрекоунов и во все эти старинные гэлльские выдумки — но только в пределах Ирландии!

Где–то у него в голове, в отдельном ящичке хранились все его суеверия и весь его мистицизм, и проявлялись только тогда, когда Ларри позволял себе расслабиться. Но, стоило ему оказаться перед лицом опасности или трудной проблемы, как ящичек в тот же миг задвигался на место, а Ларри вновь становился обладателем бесстрашного, недоверчивого и крайне изобретательного ума, очищенным метлой скепсиса от всей этой мистической паутины до самого дальнего уголка сознания.

— Потрясающая штука! — глубочайшее восхищение звучало у него в голосе. — Эх, если бы что–то вроде этого было у нас, когда шла война… воображаю, как человек пять–шесть наших чешет прямо через вражеские батареи, а пулеметчики падают как подкошенные, начиная трястись и разваливаться на кусочки. Ура — и победа за нами! — восторженно заорал он.

— Это все довольно просто объясняется, Ларри, — сказал я. — Эффект связан… я, конечно, не знаю, что собой представляет зеленый луч, но абсолютно ясно, как он действует: суть в том, что он усиливает колебания атомов до такой степени, что разрываются связи между частицами материи; в итоге тело разлетается на мелкие части, точно так же, как это происходит с маховым колесом в том случае, когда скорость его вращения превысит некий предел, и тогда его составные части не могут уже удерживаться вместе.

— И тогда оно разлетается на куски! — воскликнул Ларри.

— Совершенно верно, — кивнул я. — Все во Вселенной участвует в колебательном движении. Вся материя., будь то человек или животное, камень, металл или растение — все состоит из колеблющихся молекул, которые складываются из колеблющихся атомов, а те, в свою очередь, — из поистине бесконечно малых частиц электричества, которые называются электронами. Электроны, эта первооснова всей материи, сами, возможно, представляют собой колебания таинственного эфира. Если можно было бы взять увеличительное стекло достаточного размера и оптической силы и поместить под него кого–нибудь из нас, то вместо тела мы увидели бы нечто вроде сита с ячейками, нашу так называемую пространственную решетку. И для того, чтобы разрушить эту решетку и отправить нас в небытие, только что и надо, как подействовать на нее неким фактором, который заставит атомы нашего тела колебаться с такой силой, что они наконец сорвутся с невидимых веревочек, связывающих их вместе, и разлетятся куда попало. Зеленый луч Йолары и есть такой фактор. Именно он вызвал в теле карлика тот сумасшедший ритм колебаний, который мы наблюдали, что и заставило его рассыпаться даже не на атомы–а, скорее, на электроны.

— На Восточном Фронте у нас была пушка — семидесятипятимиллиметровка, сказал О'Киф, — у каждого, кто стрелял из нее, лопались барабанные перепонки, как бы они ни старались защитить свои уши. Она выглядела как все другие семидесятипятимиллиметровки но что–то там происходило со звуком, что вызывало такой эффект. Пришлось отдать ее в переплавку.

— Да, это практически то же самое, — ответил. — Из–за какого–то дефекта собственные частоты этой пушки были другими, что отражалось на барабанных перепонках артиллеристов. Низкий голос тонущей «Лузитании», как известно, сотряс до основания все здание Зингеровского небоскреба, в то время как «Олимпик» оказал такое же действие не на Зингеровский небоскреб, а на Вульвортовский. В каждом из этих случаев были спровоцированы атомные колебания отдельного здания.

Я замолчал, внезапно ощутив сильную сонливость.

О'Киф, зевая во весь рот, наклонился, чтобы расстегнуть свои краги.

— Бог ты мой! — воскликнул он. — Я засыпаю. Не понимаю, в чем дело… То, что вы говорите, так интересно… — Он снова зевнул, и резко выпрямился, с чего это вдруг красный воспылал такой любовью к русскому? — спросил он.

— Танароа, — ответил я, с трудом удерживая глаза открытыми.

— Что?

— Когда Лугур произнес это имя, я увидел, что Маракинов подал ему сигнал. Танароа, как я предполагаю, это первоначальная форма имени Тангароа — могущественнейшего божества полинезийцев. На островах распространен посвященный ему тайный культ. Маракинов, возможно, тоже принадлежит к нему, во всяком случае, осведомлен о нем. Лугур понял поданный русским знак и, несмотря на удивление, ответил тем же.

— Выходит, он ответил на пароль русского, так? — задумался Ларри. — Как могло случиться, что они оба знают его?

— Культ очень древний, Ларри. Несомненно, он возник еще задолго до того, как этот народ переселился сюда, в далекие, малоизвестные нашей истории времена, — ответил я. — Это звено… одно из немногих звеньев цепочки, соединяющей нынешние времена и затерянные в прошлом.

— Что за черт, — пробормотал Ларри, — проклятое зелье! Я чую запах. Эй, док, это естественная сонливость, как вы думаете? Интересно, где мой… проти… во… газ… — добавил он почти бессвязно.

Но я сам отчаянно сопротивлялся одурманивающей мозги дремоте.

— Лакла! — послышался шепот О'Кифа. — Лакла, девушка с золотыми глазами… а не фея… Эйлид! — он сделал невероятное усилие, чтобы приподняться, и усмехнулся.

— Я решил, что нахожусь в раю, когда увидел ее, док, — вздохнул он. Теперь–то я знаю, что лучшее на земле место для медового месяца — здесь, в стране этих нелюдей! Они, они овладели нами, док, — Ларри упал на спину. Всего наилучшего, дружище, где бы вы ни оказались, не забывайте… меня!.. он вяло покачал рукой. — Рад, был… познакомиться., надеюсь увидеть… вас… снова…

Голос Ларри растворился в тишине. Сопротивляясь изо всех сил каждым нервом, каждой клеточкой мозга надвигающемуся на меня сну, я чувствовал, что он неодолимо овладевает мною. Но прежде чем я погрузился целиком в забвение, мне почудилось, будто на стене из серой ширмы, рядом с ирландцем, начал разгораться розовый овал; наблюдая до тех пор, пока мои неумолимо слипающиеся веки не закрылись окончательно, я успел увидеть, как появилась колеблющаяся тень, охваченная язычками пламени: она сфокусировалась и четко обрисовалась на стене… и вот уже, глядя сверху вниз на лежащего Ларри похожими на золотые звезды глазами, в которых боролись сильнейшее любопытство и застенчивая нежность, слегка изогнув губы в сладостной улыбке, стояла девушка по имени Лакла (как ее называл зеленый карлик) — видение, которое призывал Ларри, прежде чем неумолимый сон заставил его замолчать.

Ближе… все ближе подходила она, устремив на нас глаза! И тут я окончательно провалился в небытие!

ГЛАВА 16. ЙОЛАРА ИЗ МУРИИ ПРОТИВ ЛАРРИ О'КИФА.

Я проснулся от хорошо знакомого, привычного чувства, будто в темной комнате, где я спал, подняли на окне штору. Угольно–черная вуаль, которая вчера затягивала верхнюю часть спальни, исчезла, и вся комната была залита ярким серебристым светом. С огромным наслаждением я потянулся, разминая тело; от вчерашней усталости не осталось ни малейшего следа, и я чувствовал себя бодрым как никогда, физически и морально. Из дворика, где вчера нам показали бассейн с фонтаном, доносились мощные взрывы смеха и плеск воды. Я прыжком подскочил к двери и отдернул портьеры. О'Киф и Радор как сумасшедшие гонялись друг за другом в бассейне; Радор плавал легко и свободно, словно выдра, выделывая в воде всевозможные фортели.

Так что же, выходит, вчерашний непреодолимый сон был не что иное, как естественная реакция утомленного мозга и до предела вымотанных нервов? Мне пришлось признаться самому себе, что все мои тщетные потуги сохранить бодрость и не заснуть были спровоцированы страхом… да–да, я просто испугался, что меня одолевает та аномальная сонливость, которая в рассказах Трокмартина предвещала появление Двеллера, после чего он забирал свои жертвы.

А то видение, что явилось мне напоследок: золотоглазая девушка, склонившаяся над Ларри? Не было ли это тоже галлюцинацией переутомленного мозга? Ну может так оно и было, я уже ни за что не мог поручиться с уверенностью. В любом случае, решил я, надо бы рассказать об этом видении О'Кифу, как только мы останемся одни.

А затем, отбросив в сторону все мысли и ощутив мощный прилив жизненных сил, я завопил как мальчишка, скинул с себя одежду и бултыхнулся в бассейн, присоединившись к резвящейся парочке. Вода была теплая; я обратил внимание на какое–то необычное покалывание и пощипывание, из–за чего кровь быстрее побежала у меня по жилам: вода будто массировала кожу, так что в каждой клеточке моего организма забурлила жизнь и энергия. Наконец, всласть наплававшись и наигравшись, мы вылезли из бассейна.

Зеленый карлик быстро накинул тунику и стал ждать, пока Ларри неторопливо облачался в свою форму.

— Афио Майя вызывает нас, док, — сказал Ларри. — Мы должны… ну полагаю, что нас зовут позавтракать с ней. После чего, как сказал мне Радор, мы должны провести сессию Совета Девяти. Сдается мне, что Йолара, как вы уже могли убедиться, любопытна так же, как и всякая женщина из… ну, из верхнего мира. Не стоит заставлять ее ждать. — добавил он.

Ларри стряхнул с себя невидимую пылинку, запрятал пистолет поглубже в рукав и беззаботно свистнул.

— Только после вас, мой дорогой альфонс, — сказал он, отвесив Радору низкий поклон. Карлик хохотнул и, передразнивая Ларри, ответил ему такой же картинной позой. Мы пошли к дому жрицы.

Дав Радору отойти на несколько шагов вперед, я, придержав Ларри, прошептал ему на ухо:

— Ларри, перед тем, как уснуть вчера, ты не заметил ничего необычного?

— О чем вы, док, что я мог видеть? — усмехнулся он. — Да меня будто шарахнуло по башке немецкой гранатой. Я подумал, что на нас напустили какой–то газ. Я уж было собрался устроить сцену трогательного прощания навеки. Если не ошибаюсь, я, кажется, даже приступил к исполнению?

Я молча кивнул.

— Хотя., подождите, — замедлил шаг Ларри, — вообще–то мне снился какой–то странный сон, удивительный сон…

— Какой? — нетерпеливо спросил я.

— Ну, — протянул он. — Я подумал, что мне приснился этот сон, потому что я все время думал… про Золотоглазку. Мне снилось, что она прошла сквозь стену и склонилась надо мной, положив мне на голову свою нежную белую ручку. Я никак не мог поднять веки… но каким–то непостижимым образом все время видел ее. Такое иногда бывает, когда засыпаешь. Почему вы спрашиваете?

Радор повернулся и двинулся нам навстречу.

— Позже, — ответил я. — Не сейчас. Когда мы будем одни.

Но я уже уверился в своем предположении. Чем бы ни являлся тот лабиринт, через который мы попали сюда, что бы ни представляла из себя эта затаившаяся и угрожающая нам нечисть, но Золотая девушка несомненно следит за нами, следит с помощью каких–то неизвестных нам сил, которыми она умеет управлять.

Мы подошли к фасаду, украшенному колоннадой, прошли по длинному, устланному ковром коридору и остановились перед дверью, вырезанной (так мне показалось) из цельного куска бледно–зеленого нефрита: высокая, узкая панель была вставлена в стену из молочного–белого опала.

Радор дважды стукнул и раздался тот же божественный мелодичный звук, похожий на перезвон серебряных колокольчиков, что мы слышали вчера, — уже не в первый раз я позволил себе так выразиться, хотя в этом мире вечного, непреходящего дня слово «вчера» не имело никакого смысла.

Мы вошли в небольшую уютную комнатку. С трех сторон ее ограждали опаловые стены, вместо четвертой стены висела непрозрачная вуаль, в ней виднелось отверстие, ведущее в маленький, обнесенный стеной прелестнейший садик, весь наполненный хрупкими светящимися цветами и окрашенными в нежные тона фруктами. Перед входом в сад стоял маленький столик из красного дерева, и, приподнявшись с подушек, без которых, кажется, не мыслили свое существование здешние жители, нас приветствовала Йолара.

Ларри, вылупив на нее глаза, непроизвольно приоткрыл рот от восторга и низко поклонился. Видимо, на моем лице было написано не менее искреннее восхищение, так что жрица осталась довольна произведенным эффектом.

Сквозь тонкую, как паутинка, ткань бледно–голубого цвета просвечивала белая кожа. Шелковистые, пшеничного цвета волосы были убраны в золотую сеточку с крупными петлями, в которой вспыхивали искорками крохотные драгоценные камни, то ли сапфиры, то ли алмазы. Бирюзовые глаза жрицы блестели так же ярко, как эти камни, и когда они останавливались на гибкой, ладно скроенной фигуре ирландца и на его узком, точеном лице, я каждый раз замечал в них огонек неприкрытого страстного томления. Маленькие изящные ступни были обуты в мягкие сандалии, с тонкими ремешками, которые охватывали крест–накрест стройные, изящно выточенные ножки жрицы почти до самых круглых с ямочками коленок.

— Сногсшибательная красотка, — воскликнул Ларри и закатил глаза, прижимая ладонь к сердцу. — Поместите ее на крышу нью–йоркского небоскреба, и она опустошит весь Бродвей, — добавил он, скосив на меня глаза — Дарю вам это сравнение, док.

Он повернулся к Йоларе, на чьем лице сейчас появилось выражение растерянного недоумения.

— Я сказал, о леди, чьи блестящие волосы опутали сетью мое сердце, что в нашем мире твоя красота ослепляла бы мужчин, словно солнце, превратившееся в женщину, — в цветистых оборотах, которые так и слетали с его языка, высказался Ларри.

Легкий румянец окрасил полупрозрачную кожу.

Голубые глаза смягчились, жрица повела рукой, приглашая нас прилечь на подушки.

Черноволосые служанки, неслышные и неприметные, как тени, поставили перед нами фрукты, маленькие булочки и какой–то напиток, от которого поднимались струйки пара, цветом и запахом напоминающий шоколад. Я почувствовал нестерпимый голод.

— Как вас зовут, чужестранцы? — спросила Йолара.

— Этого человека зовут Гудвин, — сказал О'Киф, — а меня можно называть просто Ларри.

— Нет ничего лучше, как сразу встать на короткую ногу при первом знакомстве, — сказал он мне, не отрывая от жрицы восторженных глаз, как будто отвесил ей очередной комплимент.

Видно, она так и решила.

— Ты должен научить меня своему языку, — проворковала она.

— В таком случае у меня будет в два раза больше слов, чтобы говорить о твоей красоте, — любезничал напропалую Ларри.

— Это потребует некоторого времени, — сказал он мне. — Раз уж мы тут оказались, почему бы не устроить этим шутникам Римские каникулы[31], док, а? Годится?

— Ла–арри, — задумчиво протянула Йолара. — Мне нравится, как звучит твое имя. Очень мелодично…

И в самом деле, она словно пропела имя ирландца.

— Как называется твоя страна, Ларри, — продолжала расспрашивать жрица, — а Гудвина?

Она отлично справлялась с английским произношением.

— У меня, о прелестная госпожа, две страны — Ирландия и Америка. У Гудвина только одна — Америка.

Она медленно стала повторять оба названия, одно за другим. Мы воспользовались предоставившейся возможностью и с жадностью накинулись на еду, Йолара снова заговорила, и мы замерли с виноватым видом.

— О, да вы же голодны! — вскричала Йолара. — Ешьте, ешьте, не стесняйтесь.

Она оперлась подбородком на руки и принялась внимательно разглядывать нас; по глазам жрицы было видно, что вся она, словно чаша фонтана, переполнена вопросами. Наконец, не в силах больше справиться с любопытством, она вновь заговорила:

— Как же так получилось, Лаарри, что у тебя две страны, а у Гудвина только одна?

— Я родился в Ирландии, он в Америке. Но я долгое время жил в его стране и полюбил ее от всей души, — ответил Ларри с набитым ртом.

Она понимающе кивнула головой.

— И что, в Ирландии все мужчины похожи на тебя, Лаарри? Так же, как у нас все мужчины похожи или на Лугура или на Радора? Мне нравится смотреть на тебя, — сказала она с наивной откровенностью. — И мне уже до смерти надоели наши мужчины, такие как Лугур и Радор. Но они очень сильные, — с живостью добавила она. — Двумя руками Лугур может справиться с десятью, и удержать шестерых, правда, только одной рукой.

Это было нам не очень понятно, и она подняла вверх белые пальчики, иллюстрируя сказанное.

— Мужчин из Ирландии этим не удивишь, о моя прекрасная госпожа, отпарировал Ларри. — Представляешь, я видел одного нашего парня, который шутя справлялся с десять раз по десять этих наших… как вы называете ту быстроходную штуковину, на которой Радор привез нас сюда?

— Кориал, — ответила она.

— Короче, он справлялся с взятыми десять раз по двадцать нашими кориалами…

— Кориа, — сказала она.

— Да, и все это он проделывал только двумя пальцами. А еще я видел другого парня, так тот мог одним движением руки устроить вокруг себя настоящий ад. Вот так!

— Я не вру, — прошептал он мне. — И обоих я видел на перекрестке сорок второй и пятой авеню, Нью–Йорк, Соединенные Штаты.

Йолара размышляла с явно выраженным сомнением на лице.

— Ад? — спросила она наконец. — Я не знаю такого слова.

— Ну, — ответил небрежно Ларри, — тогда скажи — Мурия. Я пришел к выводу, о услада моего сердца, что это примерно одно и тоже.

Сомнения в голубых глазах не убавилось. Она встряхнула головой.

— На это не способен никто из наших мужчин, — проговорила она после непродолжительного молчания. — И я не думаю, что ты можешь совершать такие подвиги, Jiaappu.

— Нет, конечно, — непринужденно отвечал О'Киф. — Я никогда и не стремился стать таким сильным. Я летаю, — добавил он небрежно.

Жрица, выпрямившись, поднялась во весь рост, с изумлением уставясь на него.

— Летаешь? — повторила она недоверчиво. — Словно вития! Как птица?

Ларри кивнул головой и, поняв по ее глазам, что она вот–вот взорвется от гнева, поспешно добавил: — Но не на своих крыльях, Йолара. Я летаю в кориале, который движется в этом, ну, в воздушном пространстве, ну, док… как это назвать…

Он сделал замысловатый жест, обведя рукой туманную дымку у нас над головами. Потом Ларри вытащил карандаш и бегло набросал эскиз аэроплана на белой скатерти.

— Вот видишь, — сказал он, — так выглядит мой корнал..

Жрица внимательно разглядывала набросок, потом вынула откуда–то из–за пояса маленький узкий кинжал. Этим кинжалом она вырезала из скатерти рисунок Ларри и бережно отложила его в сторону.

— Вот это я могу понять, — сказала она.

— Исключительно интеллигентная молодая женщина, — пробурчал ирландец, ей бы работать у нас в разведке… глядите–ка, док, как она меня расколола.

— А какие женщины у вас там, наверху, Лаарри! — прошептала она. — Они похожи на меня? И многих из них ты любил?

— Ни в Ирландии, ни в Америке нет ни одной женщины хоть немного похожей на тебя, Йолара, — ответил ирландец. — Думаю, тебе это понравится, — тихо добавил он по–английски.

Как и следовало ожидать, жрица приняла слова Ларри с нескрываемым удовлетворением.

— У вас есть богини? — продолжала она.

— Каждая женщина в Ирландии и Америке — это богиня, — незамедлительно последовал ответ Ларри.

— А вот этому я ни за что не поверю, — гнев и насмешка засверкали в ее глазах. — Я знаю женщин, Лаарри, и если верно то, что ты сказал, то в вашем мире люди не будут знать покоя.

— Так оно и есть, — ответил Ларри.

Гнев погас в ее глазах, и жрица понимающе рассмеялась переливчатым голоском, — А какой богине ты поклоняешься, Лаарри?

— Тебе, — не задумываясь, дерзко ответил ирландец.

— Ларри, Ларри, — прошептал я. — Осторожней., не играй с огнем.

Но жрица млела от удовольствия, заливаясь трелями мелодичного смеха, словно позванивали серебряные колокольчики.

— Ты ведешь себя дерзко, Лаарри, — игриво сказала она, — предлагая мне свое поклонение. Но мне нравится твоя дерзость… Однако Лугур очень силен, а ты не из тех, кто… ну, про которых ты рассказывал. И здесь нет твоих крыльев, Лаарри. — Она снова залилась смехом.

Ирландец вспыхнул, как спичка; видно было, что слова жрицы задели его за живое.

— Не бойся за меня, — мрачно сказал он. — Лучше бойся за Лутура.

Она перестала смеяться, изучающе оглядела ирландца, легкая загадочная улыбка показалась у нее на губах… такая сладкая, и такая жестокая.

— Ну. там видно будет, — пробормотала она. — Ты сказал, Лаарри, что вы воюете между собой, там, в вашем мире. Чем же?.

— О, чем попало, — легкомысленно ответил Ларри, — что подвернется под руку, тем и лупим. У нас есть.

— У вас есть кез?. Я хочу сказать то, чем я отправила Зонгара в ничто? — быстро спросила она.

— Нет, вы только подумайте, что интересует эту дамочку? — так же быстро отреагировал Ларри. — Нет уж, дудки! Тут я ее запросто обведу вокруг пальца!

— Я сказал ему, о госпожа, — он повернулся к жрице, — что твой голос звучит как серебряный огонь, а твой разум по силе не уступает твоей красоте и влечет к себе души мужчин так же, как твоя миловидность притягивает их сердца. А теперь слушай внимательно, Йолара, ибо то, что я сейчас скажу, истинная правда.

Отсутствующее выражение появилось в глазах О'Кифа, а в голосе — мягкий ирландский выговор.

— На моей родине, в Ирландии, давным–давно, это было столько лет назад, сколько бы ты прожила на свете, — вот смотри, — он поднял растопыренные пятерни обеих рук, сжимая и разжимая кулаки раз двадцать. — Так вот, еще тогда могущественные люди моего народа — Туа Де Даннен[32] умели отправлять людей в ничто точно так же, как это делаешь ты своим кезом. И знаешь, Йолара, как они делали это? Они просто играли на арфах и говорили слова… и эти слова обладали властью над телами и душами людей, и еще они играли на волынках, которые издавали такие волшебные звуки, что люди умирали, услышав эту музыку.

В те времена жил некто Крейвтин, и стоило ему лишь заиграть на своей арфе, как из нее тут же начинали вылетать языки пламени. Они лизали руки слушателей и заставляли их отступать прочь. А еще там был Далуя, родом с Хай Бразиль[33], который своей игрой на волынке умел выманивать у людей и животных и вообще у всех живых существ их тени, и постепенно, пока он играл, сами они тоже превращались в тени, так что куда бы Далуя ни шел, его повсюду сопровождали эти тени… они кружились и тихо шелестели, словно ворох сухих опавших листьев. Вот так! А еще у нас был такой Белл Арфист, который мог расплавить своей игрой женские сердца, так что они делались мягкими, как воск, и испепелить дотла сердца мужчин, и еще от его игры на арфе сотрясались могучие утесы, а огромные деревья гнулись до самой земли.

Глаза Ларри мечтательно блестели; жрица слегка отодвинулась от него, и легкая бледность разлилась по ее изумительной коже.

— Я скажу тебе, Йолара, что это все было в Ирландии, было и есть, голос Ларри окреп и возвысился. — И еще мне приходилось видеть множество людей., если взять всех тех, кто сейчас находится в твоем большом холле вот столько раз, — он снова сжимал и разжимал кулаки, может, раз десять или больше, показывая, сколько их было, — так вот, все они разлетались на кусочки, превращаясь в ничто, прежде чем твой кез успел бы дотронуться до них… И скалы, могучие, как тот утес, сквозь который мы прошли, взлетали на воздух в мгновение ока, быстрее, чем ты моргнула бы своими голубыми глазками. И все это правда, Йолара… чистая правда! Погоди., эта маленькая штучка, которую ты называешь кез и которой ты уничтожила Зонгара — она при тебе?

Йолара кивнула, завороженно глядя на ирландца: испуг и недоверчивое удивление смешались в ее взгляде.

— Вот, испробуй–ка его на этой вазе.

Ирландец снял со стола хрустальную вазу и поставил ее на пороге двери, ведущей в сад.

— Покажи, как действует твой кез, а потом я покажу тебе, что могу я.

— Лучше я испробую его на одном из ладала… — горячо начала она.

На Ларри словно вылили ушат холодной воды: повернувшись, он с ужасом посмотрел на жрицу.

Йолара опустила глаза.

— Ну, ладно, пусть будет по–твоему, — торопливо проговорила она.

Из–за пазухи она вытянула тускло отсвечивающий конус, навела его на вазу. Зеленый луч вылетел из узкого конца конуса и ударил в хрустальную вазу, но прежде чем на ней сказалось его действие, в руке ирландца мелькнула вспышка света и раздался хлопок пистолетного выстрела: ваза, покачнувшись, разлетелась на мелкие кусочки. Спрятав пистолет так же молниеносно, как и достал его, Ларри стоял перед жрицей с пустыми руками, сурово глядя на нее.

В примыкающем к комнате холле послышались крики и топот ног.

Йолара, сильно побледнев, смотрела на него оцепеневшим взглядом, но голос ее, когда она обратилась к переполошившейся охране, звучал по–прежнему спокойно и мелодично.

— Ничего не случилось… Идите к себе на место…

Когда затихли звуки шагов удаляющихся стражников, она с тем же напряженным лицом повернулась к Ларри… потом поглядела на разбитую вазу.

— Ты сказал правду, — вскрикнула она, — но посмотри, мой кез… он действует.

Я проследил взглядом за ее пальцем. Каждый отбитый кусочек хрусталя мелко вибрировал, разбрызгивая в окружающее пространство мельчайшие светящиеся частицы. Разумеется, ваза была разбита пулей Ларри, но это не избавило ее от разрушительного действия зеленого луча. На лице жрицы появилось торжествующее выражение.

— Скажи–ка мне, о сияющий сосуд красоты, не все ли равно, что произойдет с осколками, после того как ваза уже разбита? — важно и назидательно спросил Ларри.

Выражение триумфа исчезло у нее с лица, и некоторое время Йолара молчала, мрачно о чем–то раздумывая.

— Ага, сработало, — прошептал мне на ухо Ларри. — Думает, чем бы нас еще удивить, держите теперь, док, ухо востро и смотрите, что будет дальше.

Нам не пришлось долго ждать. Сверкая глазами, в которых явственно читались гаев и уязвленная гордость, Йолара хлопнула в ладоши, и что–то прошепнула прибежавшим на зов слугам. Затем, злобно поглядывая на вас, она уселась на место.

— Вы показали мне свою силу, но не думайте, что уже победили, — вы ответили только на мой кез. А теперь ответьте на это! — выпалила она, показывая на садик.

Я увидел, как пригнулись цветущие ветви деревьев, и услышал треск, как будто бы чья–то сильная рука ломала их., но никакой руки не было! Все новые и новые деревья трещали, пригибаясь к земле, некоторые маленькие деревца падали, вырванные с корнем; все ближе и ближе подбиралась к нам полоса искореженных деревьев, а между тем я ничего не видел в серебристом свете, заливавшем садик.

Вдруг большой кувшин, стоявший рядом с колонной, взлетел на воздух и, брошенный на пол, с грохотом закрутился у моих ног. Подушки, лежащие подле нас, разлетелись во все стороны, словно их разметало ураганом.

Чьи–то невидимые могучие объятия стиснули меня так, что я не мог пошевелить плотно прижатыми к телу руками, а другая невидимая рука ухватила меня за горло; я почувствовал, что острый как игла кинжал проколол мою рубашку и уже коснулся тела, как раз у самого сердца.

— Ларри! — отчаянно вскрикнул я. Вывернув голову, я увидел, что ирландец тоже оказался в плену невидимых объятий. Но вид у него был абсолютно невозмутимый, отчасти, даже восхищенный.

— Не суетитесь, док, — сказал он сквозь зубы. — И помните — она очень хочет выучить наш язык.

Йолара зашлась в приступе издевательского смеха. Она сделала знак, и невидимые руки разжались, кинжал отняли от моего сердца. С неожиданной противной дрожью и слабостью во всем теле я почувствовал, что свободен.

— Ну так как, Jlaappul Такое тоже есть у вас в Ирландии? — воскликнула жрица и еще больше затряслась от смеха.

— Неплохо сработано, Йолара. — Голос у ирландца был такой же невозмутимый, как и лицо. — Но знаешь, такое делали в Ирландии еще до того, как Далуя дал сигнал к отбытию своей первой человеческой тени. А вот в стране Гудвина, там делают корабли., это такие кориа, которые плавают по воде, и ты можешь плыть на таком корабле и видеть кругом одно лишь небо и море, так вот эти водяные кориа… каждый из них во много раз больше, чем весь твой дворец.

Но жрица только хохотала.

— Похоже, тут мы вляпались, — прошептал Ларри. — На этот раз пролетели мимо цели. Нет, но какова штучка! Эх, если бы нам удалось разгадать секрет и завладеть ею!

— Нет уж, Лаарри, — проговорила, задыхаясь от смеха Йолара. — Нет, не старайся! Крик Гудвина выдал вас.

Мгновенно к ней вернулось прежнее веселое настроение: сейчас она напоминала шаловливого ребенка, радующегося особенно удачной выходке, и, как ребенок, она закричала и захлопала в ладоши: «Сейчас вы поймете, в чем дело».

Снова вызвали слуг. Через некоторое время они быстро вернулись и поставили перед жрицей какой–то длинный металлический ларец. Вынув из–за пояса какой–то предмет, по виду напоминающий маленький карандашик, Йолара сжала его в руке и в тот же миг оттуда вылетел тонкий пучок света, абсолютно ничем не отличающийся от луча электрического света. Она направила его на замок ларчика. Крышка плавно поднялась. Жрица достала из ларца три плоских, овальной формы кристалла слабого розоватого оттенка. Один она вручила О'Кифу, а другой мне.

— Смотрите! — приказала жрица и поднесла третий кристалл к своим глазам.

Последовав ее примеру, я поглядел через стеклышко и, к вящему моему изумлению, у меня перед глазами оказались, словно материализовавшись из воздуха, шесть ухмыляющихся карликов. От макушки до самых пят каждый из них был закутан в такую легкую и воздушную ткань, что через нее полностью просвечивало все тело. Казалось, что эта газообразная ткань дрожит, как живая, нити, из которых она была соткана, непрерывно сбегались и разбегались, словно ртутные шарики. Я убрал от глаз кристалл — в комнате, кроме нас троих, никого не было. Вернул его на место… и снова увидел шестерых карликов, насмешливо скалящих зубы.

Йолара сделала знак рукой, и они пропали совсем, даже глядя через стекло, я никого не видел в комнате.

— Это все из–за их одежды, Лаарри, — снисходительно объяснила Йолара. То, что вы видели, досталось нам от., ну, от Древних Богов. Но, к сожалению, этой одежды у нас слишком мало, — вздохнула она.

— Знаешь, Йолара, такая штука при всей ее ценности может оказаться палкой о двух концах, — задумчиво сказал Ларри. — Откуда ты можешь знать, не крадется ли кто–нибудь из них к тебе, чтобы нанести удар исподтишка?

— Это не опасно, — равнодушно ответила Йолара. — Я их владычица.

Еще какое–то время она сидела, задумавшись, потом резко сменила тему разговора.

— Ну, довольно развлекаться. В назначенное время вы должны будете предстать перед Советом, но ничего не бойтесь. Ты, Гудвин, поезжай пока с Радором, осматривай наш город и увеличивай свою мудрость. А ты, Лаарри, жди меня здесь в саду… — Она обворожительно и, вместе с тем, угрожающе улыбнулась ирландцу. — Надо же дать человеку, устоявшему против целого сонма богинь, время, чтобы приготовиться к поклонению, когда он находит свою единственную и неповторимую?

Она искренне, от души рассмеялась, и ушла. Надо сказать, что в этот момент Йолара была мне очень симпатична, ни в прошлом, ни — увы! — в будущем, она не нравилась мне так, как сейчас.

Заметив стоящего снаружи, за открытой нефритовой дверью, Радора, я уже было собрался выйти к нему, как О'Киф схватил меня за руку.

— Постойте минуту, док, — настойчиво зашептал он. — Вы что–то хотели сказать мне о, ну, о Золотоглазке. У меня это не выходило из головы все время, пока мы тут пикировались с этой красоткой.

Я рассказал ему о возникшем перед моими смыкающимися глазами видении. Он внимательно выслушал меня и рассмеялся.

— Тьфу ты пропасть, — усмехнулся он. — Ну никакого уважения к личной жизни в этом проклятом месте! Одни дамы умеют проходить сквозь стены, у других есть шапка–невидимка, позволяющая им вытворять, что вздумается. Да ладно, не стоит из–за этого слишком переживать. Не забывайте, док, — он многозначительно поднял палец, — всему есть естественное объяснение. Эта их тряпка — отличный маскировочный халат. Ах, Бог ты мой, если бы нам удалось свистнуть хоть лоскуток.

— Просто эта ткань пропускает через себя световые волны всей видимой области спектра, или же искривляет их траекторию, все равно как непрозрачные для света предметы поглощают световые волны, — ответил я, — Известно ведь, что человек частично невидим, если рассматривать его в Х–лучах, ну а эта ткань делает его полностью невидимым. Он находится за кадром изображения, как сказали бы киношники.

— Камуфляж! — сделал вывод Ларри. — А что касается этого Сияющего Бога… Ха! — фыркнул он. — Хотел бы я поглядеть, как он схлестнется с баньши О'Кифов. Держу пари, что старое шустрое привидение даст сто очков вперед этой светящейся хреновине, да моя баньши вытрясет из него всю душу, прежде чем он поймет, с кем имеет дело. Бах! Ура! Молодец, малыш!

Я еще слышал, как ирландец, дав волю воображению, весело хихикает, представляя себе картину драки между двумя призраками, когда шел вдоль опаловой стены вместе с зеленым карликом.

Скорлупка уже ждала нас. Я не сразу сел в нее, задержавшись, чтобы обследовать полированные покрытия подъездной дорожки и главной магистрали.

Это был обсидиан — вулканическое стекло нежно–изумрудного цвета. Полупрозрачная поверхность без малейшего изъяна иди трещинки выглядела совершенно монолитной, без каких–либо признаков соединительных швов или линий. Потом я перенес свое внимание на скорлупку.

— Бак она движется? — спросил я у Радора.

По его приказанию водитель дотронулся до потайной пружинки, внизу под рычагом управления, о котором я уже упоминал в предыдущей главе, появилось отверстие. Там внутри находился маленький кубик из черного кристалла, сквозь стенки которого смутно просвечивал вращающийся е бешеной скоростью огненный шарик, не более двух дюймов в диаметра Под кубиком располагалась причудливо изогнутая цилиндрическая палочка, вертевшаяся в нижней части корпуса скорлупки.

— Смотри внимательно! — сказал Радор.

Он пригласил меня сесть в машину и занял место рядом со мной. Водитель тронул рычаг, из шарика по направлению к цилиндру вылетела струя сверкающего света. Скорлупка плавно тронулась с места; тонкий пучок светящихся частиц стал шире и тут же возросла скорость нашего движения — Кориал не касается дороги, — пояснил Радор. — Он поднят над поверхностью вот на столько, Радор сложил щепотью большой и указательный пальцы, оставив между ними щелочку примерно в одну шестнадцатую дюйма.

Мне кажется, что сейчас наступил самый подходящий момент, чтобы разъяснить устройство этих скорлупок, или, как их называют в Мурии, кориа.

Движущей силой для них служила атомная энергия.

Вылетая из вращающегося шарика, ионизированные частицы пронизывали цилиндр и потом попадали на две полоски специального металла, приклеенного к нижней части корпуса, что–то вроде полозьев саней.

За счет ударов ионов об эти полозья, возникала сила, частично компенсирующая силу притяжения и легко приподнимающая скорлупку, а заодно создавалась мощная реактивная тяга из–за выброса струи частиц, которую можно было направлять назад, вперед, или в любую другую сторону, по желанию водителя. Создание такого источника энергии и механизм его использования вкратце можно описать следующим образом: (Ясное и чрезвычайно доступное описание доктором Гудвином действия этого необычайного устройства было изъято из книги Исполнительным Комитетом Международной Ассоциации Ученых из соображений государственной безопасности, дабы не дать наводящие соображения ученым военно–промышленного комплекса Центральной Европы, с которой мы еще недавно находились в состоянии войны. Тем не менее, нет необходимости делать тайну из того факта, что наблюдения доктора Гудвина поступили в распоряжение экспертов нашей страны; к сожалению, у них возникли трудности в дальнейшем исследовании не только из–за дефицита радиоактивных элементов, известных земной науке, но и в связи с тем, что отсутствует элемент (или несколько элементов), входящих в состав огненного шарика, расположенного внутри кубика из черного хрусталя. В любом случае, принцип действия этого механизма настолько прозрачен, что нет никаких сомнений в том, что со временем все трудности будут окончательно преодолены. — Дж. Б. К. Президент Международной Ассоциации Ученых.) Широкая блестящая дорога пестрела разноцветными скорлупками. Они сновали взад и вперед, пулями выскакивая из садов. В машинах, раскинувшись на вездесущих подушках, возлежали белокурые женщины редкостной красоты, словно закутанные в роскошные нарядные ткани принцессы из волшебной сказки, отдыхающие на чашечках цветов. В некоторых кориалах мы видели карликообразных мужчин со светлыми, льняными волосами, похожих на Лугура, в других торчали черноволосые головы офицерской братии Радора; довольно часто попадались девушки с черными, блестящими как вороново крыло, распущенными волосами; и время от времени нам навстречу шли красотки из низшего сословия в сопровождении какого–нибудь белокурого карлика.

Мы сейчас мчались вдоль крутого изгиба дороги, напоминающего в этом месте сделанную из драгоценного камня чудовищную подкову. Очень быстро с правой стороны дороги к нам стали приближаться сияющие утесы, через один из которых мы вышли, завершив тем самым свое путешествие из Лунной Заводи. Уже были видны облепившие их клочья мха.

Эти утесы образовывали собой сплошную преграду, исполинский скалистый рельеф. Впереди, в самом центре выделялся, выступая острым ребром, утес, из которого мы появились; а по обе стороны от него слабо светились провалы, отступающие назад и пропадающие вдалеке Изящные грациозные арки мостов, под которыми мы скользили, упирались своими концами в протянувшиеся вдаль и ввысь стены буйно зеленеющей растительности. Каждый проем в стене зелени, где заканчивался конец моста, охраняла небольшая кучка солдат. Через некоторые из них протекали узкие ручейки зеленой обсидиановой дороги. Это были дорожки, ведущие в глубь страны, туда, где жили «ладала», — так объяснил мне Радор, — и добавил, что никто из простолюдинов не имеет права войти в город с павильонами и садами, без специального разрешения или если его не вызвали по делу.

Преодолев резкий поворот, мы вылетели на ту самую отдаленную дорогу, изумрудную ленту которой мы видели, высунувшись из овального отверстия в скале. Перед вами выросли светящиеся утесы и озеро.

На расстоянии полумили от них или около того находился последний из вереницы мостов. Этот мост казался гораздо более массивным, нежели остальные, и весь он был словно овеян дыханием старины; чего я не мог сказать об остальных ажурных конструкциях. Кроме того, гарнизон солдат у этого моста был более многочисленным, а прямолинейный участок дороги у самого его подножия охранялся двумя внушительного вида сооружениями (они являлись, по–видимому, чем–то вроде сторожевых будок), стоявшими по обе стороны от дороги. Что–то в этом зрелище возбудило во мне сильнейшее любопытство.

— Куда ведет эта дорога, Радор? — спросил я.

— В такое место, о котором я ничего не должен тебе говорить, Гудвин, откровенно заявил карлик.

Любопытство мое сделалось еще более жгучим.

Наша скорлупка плавно сбросила скорость, и мы выехали на огромную пристань. Вдалеке, по левую сторону от нас, между двумя исполинскими столбами повисла переливающаяся всеми цветами радуги таинственная завеса. На молочно–белых водах озера плавали другие изящные скорлупки: точные копии сказочных колесниц эльфов, но только приспособленные для движения по воде. Ни одна из них не подплывала к удивительной завесе ближе, чем на некоторое определенное расстояние.

— Радор… что это? — воскликнул я.

— Это Вуаль Сияющего Бога, — помедлив, ответил он.

Был ли Сияющий Бог тем существом, которое мы окрестили Двеллером?

— А что такое Сияющий Бог? — с нетерпением продолжал расспрашивать я.

На этот раз карлик ничего не ответил. И не открывал рта до тех пор, пока мы не повернули на дорогу, ведущую обратно, к дому Йолары.

Но странное дело, несмотря на живой интерес, пробудивший во мне любознательность ученого, я внезапно почувствовал глубочайшую депрессию и подавленность. Прекрасно, поистине прекрасно было это место, и все–таки к испытываемому мною восхищению примешивалось ощущение какой–то острой пронзительной тревоги, смутной угрозы и невыразимой нечеловеческой скорби: чувство, охватившее меня, могла бы, наверное, испытывать душа, обитающая в недоступных райских кущах, которая вдруг почувствовала на себе взгляд притаившегося в засаде духа зла, — каким–то образом он пробрался в святилище и теперь только выжидает подходящий момент, чтобы наброситься исподтишка.

ГЛАВА 17. ЛЕПРЕКОУН.

Скорлупка доставила нас обратно, прямо к дому Йолары. Ларри уже поджидал меня. Мы снова стояли перед мрачной теневой завесой — там, где впервые увидели жрицу и прорицателя Сияющего Бога.

Мы стояли и ждали, пока, как и в прошлый раз, с обескураживающей быстротой в стене не появился дверной проем.

На этот раз сцена выглядела иначе. Мы увидели людей, сидящих в ряд за столиком из черного янтаря, среди них — Йолару и Лугура. За исключением единственной женщины, сидевшей по левую руку от жрицы, все остальные были мужчины, и все с белокурыми волосами. Рядом с Йоларой сидела совершенно дряхлая старуха, настолько старая, что я даже примерно не мог определить, сколько ей лет, По чертам сморщенного лица можно было предположить, что в молодости она, должно быть, была невероятной красавицей. Наверное, она не уступала тогда красотой Йоларе, но сейчас эта старая развалина производила поистине устрашающее впечатление: жутковатая злобная радость весело сверкала в запавших глазницах, делая ее похожей на расшалившийся труп.

Нам стали задавать вопросы, — для чего, собственно говоря, все и собрались. И чем дольше продолжался допрос, тем сильнее я поражался происходившей с Ларри переменой. Куда только подевалась вся его ветреность и легкомыслие; редко, очень редко в его ответах давало себя знать присущее ему от природы чувство юмора. Он напоминал мне сейчас опытного фехтовальщика; то нападая, то прикрываясь, Ларри будто осторожно прощупывал своего противника; или еще точнее, его можно было сравнить с шахматистом, хладнокровно обдумывающим сложную комбинацию на несколько десятков ходов вперед. Он вел себя настороженно, сдержанно, вдумчиво. Все время подчеркивал, насколько велика сила народов, живущих на поверхности земли, их возможности, их солидарность.

Вопросов была тьма–тьмущая! Чем мы занимаемся? Наши способы управления обществом? Какую часть поверхности земли занимает вода? Суша? Особенно интересовало их все, связанное с Мировой Войной; они дотошно вникали в причины ее возникновения, в способы ведения. С жадностью расспрашивали, каким оружием мы обладаем. С чрезвычайным пристрастием выпытывали все, что имело отношение к островным развалинам: чем они пробудили интерес у наших исследователей, где расположены и что их окружает, и еще, не может ли случиться так, что кто–нибудь другой найдет это место и проникнет сюда вслед за нами.

Тут я метнул быстрый взгляд на Лугура. Вид у него был не слишком заинтересованный. Интересно, подумал я, рассказал ли ему русский о девушке на розовой стене, которую мы видели в зале, где находится Лунная Заводь, и об истинных причинах нашего здесь появления.

Затем я стал отвечать, как можно более сжато, опуская все, что так или иначе затрагивало упомянутые мной предметы. Красный карлик уставился на меня с не оставляющим никаких сомнений изумлением, и я понял, что русский обо всем доложил ему. Точно так же мне было абсолютно ясно, что Лугур утаил полученную информацию от членов Совета, даже от Йолары, а она, в свою очередь, ни словечком не обмолвилась про тот случай, когда выстрел Ларри разнес на кусочки вазу, пораженную кезом. В полнейшем замешательстве, не в силах разобраться во всей этой неразберихе, я уж не знал, что и думать.

Не меньше двух часов подряд мы отвечали на вопросы, затем жрица кликнула Радора и позволила нам уйти.

Всю обратную дорогу Ларри шел мрачнее тучи.

Придя в нашу комнату, он беспокойно заметался из угла в угол.

— Эти дьяволы явно что–то замышляют, — наконец проговорил он, остановившись передо мной. — Эта мысль сидит во мне, как заноза в пальце, никак не могу от нее избавиться. Нам следует готовиться к отчаянной битве это ясно как день. Чего бы мне сейчас хотелось, так это срочно отыскать Золотоглазку, док. Вы больше не видели ее на стене? — осведомился он с надеждой в голосе.

Я покачал головой.

— Можете смеяться надо мной, сколько влезет, — продолжал Ларри. — Но эта девушка — наша беспроигрышная карта! Если бы намечалось состязание между ней и баньши О'Кифов, я, не задумываясь, ухлопал бы на нее все денежки. Немного помолчав, он добавил: — После того, как вы ушли, док, со мной приключилась странная история, пока я сидел тут, в саду.

Ирландец торжественно возвысил голос:

— Приходилось ли вам, док, видеть когда–нибудь лепрекоуна?

Я с таким же торжественным видом отрицательно помотал головой.

— Это такой маленький человечек в зеленом, — пояснил Ларри. — Ну не выше вашего колена. Я однажды видел его в Карнторских лесах. Короче, пока я сидел в саду Йолары, и уже почти засыпал, из кустов вышел, помахивая дубинкой, гномик, как две капли воды похожий на того, которого я видел раньше.

— Ничего не скажешь, в скверную историю ты влип, Ларри, avick, — сказал он, — но не надо падать духом, парень, — Да я вообще–то ничего, держусь, ответил я, — но уж слишком далеко отсюда до Ирландии, — сказал я, или мне померещилось, что я это сказал.

— У тебя там много друзей, — продолжал он. — Слушайся своего сердца, Ларри, и беги со всех ног туда, куда оно тебя зовет. Да, не могу сказать, чтобы мне хотелось жить в этом месте, — добавил он.

— Я–то знаю, куда тянет меня мое сердце, — сказал я ему. — Оно принадлежит девушке с золотыми глазами и каштановыми волосами, с лебединой шеей и белой грудью, как у Эйлид Прекрасной, но мои ноги не знают куда надо бежать, — так я сказал ему.

— Вот что я пришел тебе сказать, — сказал он. — Смотри, не попадись на удочку к Ван–Нивр, этой гадюке с голубыми глазами, она — дочь Айвора, парень, помни это, и не натвори часом чего–нибудь такого, чтобы девушке с каштановыми волосами не пришлось краснеть за тебя, Ларри О'Киф. Я знал твоего прапрапрадедушку и знал еще их прадедушку, и хочу тебе сказать, агооп[34], что у всех у вас — О'Кифов, один недостаток: вы думаете, будто сердце у вас так велико, что может вместить в себя всех женщин мира. Сердце, avick, устроено так, что в нем может постоянно жить только одна, — сказал он, — и я скажу тебе, что никакая хорошенькая девушка не захочет пойти жить в такое место, где уже похозяйничали до нее другие, занимаясь стиркой, уборкой, штопкой и стряпней и всем остальным, чем обычно занимаются в доме женщины. Сдается мне, что та, голубоглазая, не очень–то рвется заняться штопкой и стряпней, — добавил он.

— Незачем было проделывать столь долгий путь, чтобы сообщить мне это, ответил я ему.

— Да, в общем это я так, к слову, — сказал он мне. — Ты еще набьешь себе шишек в этом местечке, Ларри. Можно сказать, все вы попали в лапы к самому черту. Но не забывай, парень, что ты теперь главный в роду О'Кифов, сказал он мне. — Хоть вся твоя родня готова прийти тебе на помощь, avick, ты должен сам справиться со своей работой.

— Я надеюсь, — сказал я ему, — что баньши О'Кифов сможет найти сюда дорогу, если понадобится., хотя было бы лучше, конечно, чтобы ей не пришлось этого делать.

— Об этом не беспокойся, — сказал он мне. — Не то что бы ей хотелось сорваться со старого обжитого места, Ларри. Но все души твоих предков сейчас только о тебе и думают, агооа. Я чуть не забыл сказать тебе, парень, что твоя баньши уже привела весь ваш клан в полную боевую готовность, и коли уж она сюда заявится и приведет с собой всю эту ораву, то они поддадут жару этим чертям, прежде чем отбыть обратно. Они такого натворят, что им ураган покажется летним ветерком, гуляющим по Лок Лейн, вот так, парень. Ну вот и все, Ларри! Мы думаем, что голос с Зеленого острова подбодрил тебя, avick. И заруби себе на носу, что ты теперь главный в роду О'Кифов, и я опять повторю тебе, что вся твоя родня только о тебе и думает. Смотри не ударь в грязь лицом, парень, чтобы им не пришлось за тебя краснеть! — сказал он в юркнул в кусты.

— Я посмотрел ему вслед, но там только колыхались ветви.

Выслушав Ларри, я даже не улыбнулся, а если в глубине души и появилось что–то похожее на улыбку, то, поверьте, с большой долей нежности и любви.

— Ну я пошел спать, — резко сказал он, — не сводите глаз со стены, доктор Гудвин!

В промежутках между последующими семью ночами мы с Ларри едва виделись друг с другом.

Йолара вцепилась в него мертвой хваткой. Трижды нас вызывали предстать перед Советом, а один раз нам довелось присутствовать на большом празднестве, и я никогда не забуду это грандиозное, потрясающее воображение зрелище. Большей же частью я проводил время в компании Радора. Дважды мы посетили с ним, миновав зеленые заграждения, места проживания «л ад ал а».

Казалось, что эти люди ни в чем не нуждаются.

Но повсюду, где бы мы ни появлялись, нас встречала какая–то гнетущая, насквозь пропитанная ненавистью, атмосфера. Что–то в этом было иррациональное, не связанное ни с какими объективными причинами.

И все–таки это чувство, носившееся в воздухе, было таким сильным, что казалось чем–то осязаемым и материальным.

— Им не нравится танцевать с Сияющим Богом, — постоянно твердил Радор, отметая все мои попытки доискаться истинной причины.

Как–то раз мне пришлось воочию убедиться в справедливости моих предположений. Случайно оглянувшись назад, я увидел белое, искаженное мстительной радостью лицо, выглядывающее из–за ствола дерева, поднятую руку и блеск дротика, летящего прямо в спину Радору. Не задумываясь, я отшвырнул его в сторону. Радор злобно кинулся на меня, но я молча указал вниз, там, еще продолжая вибрировать, лежал на земле маленький метательный снаряд.

— Теперь я у тебя в долгу, — сказал карлик.

Я поднял дротик и внимательно оглядел его. Наконечник его был вымазан какой–то блестящей, студнеобразной пастой, Радор сорвал с дерева, под которым мы стояли, похожий на яблоко плод.

— Гляди–ка! — сказал он.

Радор насадил плод на кончик дротика и в считанные доли секунды, прямо у меня на глазах, плод разложился в гниющую массу.

— Вот что стало бы с Радором, если бы не ты, друг, — промолвил зеленый карлик.

Мне представляется уместным, прежде чем приступить к повествованию второй части этой драматической истории, высказать сейчас несколько отрывочных, не связанных между собой наблюдений.

Прежде всего — несколько слов о природе этих непрозрачных до угольной черноты полотен, блокирующих проходы между колоннами павильонов или укрывающих их сверху, подобно крыше. Как я понял, это было просто идеально поглощающее свет электромагнитное поле, полностью гасящее волны излучения на всех частотах в видимой области спектра: можно сказать, что экранирующее действие электромагнитных сил было такой же непроходимой преградой для света, как стальная заслонка.

Попутно они обладали способностью создавать видимость ночи там, где не могло быть никакой ночи.

Но воздух или звук проходили сквозь них без всякой помехи. Принцип действия электромагнитных экранов был исключительно прост, и не более загадочен, чем, к примеру, действие стекла, которое, напротив, беспрепятственно пропускает световые волны, но частично задерживает колебания, распространяющиеся в более грубой среде (той, что принято называть воздухом), которые воздействуют на наш слуховой аппарат и которые мы называем звуком.

Вот краткое описание механизма действия этих экранов.

(По тем же самым причинам, по которым было изъято из книги описание действия атомных автомобилей, Исполнительным Комитетом было решено убрать объяснение устройства поглощающих свет экранов. — Дж. Б. К. Президент Международной Ассоциации Ученых.) В среде «ладала» существовало два привилегированных класса — воины и мечтатели. Эти мечтатели представляли собой, как мне кажется, наиболее интересный социальный феномен из всего увиденного мною там. Лишенные возможности расширять свои познания путем изучения внешнего мира из–за специфики своей среды обитания (уже описанной мною раньше), муриане довели до совершенства удивительную систему ухода от действительности с помощью воображения.

Надо отметить, что все они отличались необыкновенной музыкальностью. Излюбленными инструментами у них были двойные флейты, огромные, построенные из великого множества труб органы, всевозможные арфы, большие и маленькие. Еще я впервые там увидел удивительный инструмент; составленный из шестнадцати — расположенных в две октавы! — маленьких барабанчиков, чье ритмичное постукивание оказывало сильное возбуждающее действие на нервную систему.

Именно их любовь к музыке и послужила причиной нескольких забавных эпизодов, скрасивших наше подземное существование. Как–то раз (как я припоминаю, это случилось после четвертой нашей ночевки) Ларри заявился ко мне с необычайным предложением.

— Пойдемте на концерт, — сказал он.

Мы подкатили к одному из гарнизонов солдат, охраняющих мост. Выстроив десятка четыре стражников в два ряда, Радор призвал всех к вниманию и, к моему величайшему потрясению, повергшему меня в состояние, близкое к прострации, вся эта компания под предводительством О'Кифа грянула лужеными глотками английский гимн: «Боже, Храни Короля!» Если учесть, что все действо происходило на глубине в несколько десятков миль под уровнем Англии, то, пожалуй, исполнение звучало вполне прилично. «Пошли ему победу! Счастья и веселья!» — ревели они.

Ларри затрясся от сдерживаемого смеха, поглядев на мое ошарашенное лицо.

— Хорош подарочек для Маракинова, а? — сквозь смех прохрипел Ларри. Подождите, их еще услышит красный. Он просто лопнет от злости.

— Скоро, док, вы услышите, как сюсюкает наша красотка, когда я научу ее петь одну очаровательную вещичку, — пообещал мне Ларри, пока мы ехали домой, вернее, в то место, которое мы называли своим домом. Озорные искорки так и плясали у него в глазах.

И я услышал. Прошло не так уж много времени, и жрица соблаговолила призвать меня вместе с Ларри пред свои ясные очи.

— Покажи–ка Гудвину, как ты научилась нашему языку, о леди, чьи губы сладкие как мед и горячие как огонь, — ворковал Ларри.

Йолара заколебалась, потом кокетливо улыбнулась Ларри, и тут я услышал, как из этого очаровательного ротика, из прелестного трепещущего горлышка полилась хорошо знакомая мне мелодия. Нежнейшим голоском, словно вызванивая на маленьких серебряных колокольчиках, уснащая пение трелями и фиоритурами, Йолара старательно выводила:

Она лишь птичка в клетке позолоченной.

Прекраснейшее зрелище, друзья..

[35].

И так далее, до самого конца.

— Она думает, что это любовная песня, — сказал Ларри, когда мы шли обратно. — Это далеко не весь репертуар, которому я обучил ее. Честно говоря, док, для меня это единственный способ хоть как–то шевелить мозгами, когда я рядом с ней, — продолжал он, сразу став серьезным. — Она ведьма, дьяволица из ада, вне всякого сомнения. Когда же я начал учить ее песенкам вроде той, что вы сейчас слышали, или «Забери назад свои паршивые деньги», или же некоторым другим старинным балладам, я опять почувствовал себя прежним: ап! — и я снова на коне!

Поп–музыка смела начисто всю мистику. «Вот черт! — сказал я себе. — Она же просто женщина».

ГЛАВА 18. ДЖЕТОВЫЙ АМФИТЕАТР.

Уже несколько часов подряд я наблюдал за тем, как черноволосые «ладала», потоками струившиеся через мосты, наполняли пешеходную часть дороги, стекаясь ручейками к грандиозному, украшенному семью террасами храму. До сих пор мне еще ни разу не довелось побывать там внутри, да и снаружи это сооружение, превосходящее размерами все остальные, мне приходилось видеть только издали: ненавязчиво, но достаточно твердо, меня все время держали от него подальше, пресекая все мои поползновения рассмотреть его подробнее. Несмотря ни на что, мне все же удалось оценить его размеры — эта монументальная постройка возвышалась никак не меньше, чем на тысячу футов над своим серебристым фундаментом и приблизительно такого же размера был диаметр его круглого основания.

Хорошо бы узнать, думал я, что привлекло в Лору такое несметное множество «ладала» и куда они идут. У всех без исключения головы были украшены венками, сплетенными из самых красивых, мерцающих блестками цветов; и все они: старые и молодые, гибкие, стройные девушки с дразнящим, лукавым взглядом, карликообразные юноши, матери с младенцами на руках, похожие на гномов старики — все они лились нескончаемым потоком, по большей части в полном молчании, с мрачным и угрюмым видом.

Едкая горечь светилась в их глазах, что–то еще показалось мне необычным в характерном выражении полузлобного, полувеселого коварства на их лицах… Я пригляделся и стал замечать в толпе то вызывающе вскинутую голову, то брошенный украдкой угрожающий взгляд.

Вдоль всего пути, по которому они следовали, выстроилось множество солдат, одетых в зеленую форму, а гарнизон того единственного моста, который находился в поле моего зрения, показался мне усиленным по крайней мере вдвое.

Все еще недоумевая, я оторвался от своих наблюдений и направился назад, к нашему павильону, в надежде, что Ларри уже вернулся от Йолары — он находился у нее уже больше двух часов.

Едва лишь я ступил на порог нашего дома, как появился запыхавшийся Радор и в своей обычной экзальтированной и немного смешной манере напустился на меня, но сейчас я почувствовал, что карлик на самом деле нервничает.

— Пошли быстрей, — велел он мне, прежде чем я успел что–то сказать. Совет принял решение, и Лаарри уже ждет тебя.

— Какое еще такое решение? — задыхаясь, спросил я; мы уже торопливо шли по мозаичной тропе, ведущей к дому Йолары. — И почему Ларри ждет меня?

Услышав ответ Радора, я почувствовал, как лихорадочно забилось сердце у меня в груди, а по телу пробежала холодная дрожь панического ужаса и страстного нетерпения.

— Танцует Сияющий Бог, — вот что сказал зеленый карлик! — И вы будете участвовать в богослужении.

Неужели мы наконец–то увидим танцы этого неведомого существа, о которых столько наслышаны?

У Ларри, похоже, начисто отсутствовали мучившие меня дурные предчувствия.

— Вот повезло! — крикнул он, когда мы встретились в большой приемной зале, где сейчас на было ни одной живой души. — Думаю, это стоящее зрелище, док, и скучать нам не придется, хотя после всего, что я видел на фронте, меня трудно удивить, — добавил он, подмигнув мне.

И тут я, вздрогнув, как ужаленный, припомнил, что Ларри не знает о Двеллере ничего, кроме моего невыразительного отчета об этом явлении: ибо нет в человеческом языке слов, способных описать то невероятное сплетение радости и ужаса, которое я испытал» Интересно, подумал я, как повел бы себя Ларри О'Киф, если бы ему пришлось столкнуться с этой тварью, и какими словечками из своего лексикона он бы ее описывал.

Радор начал проявлять нетерпение.

— Пошли, пошли, — подгонял он нас. — Надо еще многое успеть, а времени все меньше!

Радор привел нас в крохотную комнату с фонтанчиком; в миниатюрной чаше бассейна скопилась молочно–белая вода, похожая на огромную жемчужину, оправленную в серебристое кольцо.

— Все моются! — приказал он, и подал нам пример, быстро разоблачившись и плюхнувшись в бассейн. Всего лишь минуту–другую позволил поплескаться нам карлик. Когда мы вылезли и уже было собрались одеваться, он остановил нас.

В этот момент, повергнув меня в состояние крайнего замешательства, впорхнули, без всякого предупреждения, две черноволосые девушки, держа перед собой на вытянутых руках какие–то странные одеяния, отливающие тускло–голубым цветом. Увидев, как мы заметались, прикрываясь чем попало, Радор разразился хохотом. Он забрал от девушек одежду и, все еще посмеиваясь, выпроводил их из комнаты, потом набросил одно из одеяний на меня. Ткань оказалась на удивление мягкой, хотя явно имела какую–то металлическую структуру: она походила на паутину, сплетенную из тончайших, металлических нитей. Платье плотно застегивалось на горле. Подхваченное в талии широким поясом, оно ниспадало складками до самого пола, причем складки скреплялись между собой полдюжиной свитых петлями шнуров, а на плечах свободно лежал капюшон, напоминающий монашеский куколь.

Радор набросил мне его на голову, так что капюшон полностью закрыл мое лицо, но ткань была такая прозрачная, что я мог все видеть сквозь нее, хотя и несколько расплывчато. Под конец он надел мне на руки длинные перчатки, сделанные из такого же материала, и высокие чулки, носок которых разделялся на пять пальцев, так же как у перчаток.

Увидев наше нескрываемое удивление, Радор снова принялся смеяться.

— Кажется, жрица Сияющего Бога не очень–то доверяет Прорицателю Сияющего Бога, — насмеявшись вволю, сказал Радор. — Эта одежда будет вас охранять от всяких непредвиденных., скажем так, случайностей. Ничего не бойся, Гудвин, — продолжал он доброжелательно, — даже самому Сияющему Богу не позволит Йолара хоть чем–то повредить своему Лаарри, и тебе тоже, раз ты его друг. Но я бы не поручился за того белобрысого верзилу с такой же уверенностью. Да, я беспокоюсь за него, ибо он мне тоже полюбился.

— Он будет с нами? — нетерпеливо спросил Ларри.

— Он будет там, куда мы идем, — с мрачным видом отвечал карлик.

Ларри, сразу посуровев, протянул руку и вытащил из кармана своей формы пистолет; запасную обойму патронов он засунул в кармашек, образованный складками пояса, а пистолет пристроил у себя под мышкой.

Зеленый карлик с любопытством следил за манипуляциями Ларри.

— Эта штука, — сказал Ларри, похлопав карлика по плечу, — убивает гораздо быстрее, чем ваш кез. Я возьму ее с собой, чтобы оградить от непредвиденных… случайностей голубоглазого парня, которого зовут Олаф. Если увидишь у меня в руках эту штуку, Радор, то держись от меня подальше, добавил он выразительно.

Карлик, блеснув глазами, кивнул головой. Он пожал нам обоим руки.

— Что–то должно произойти, — сказал он. — Не знаю, что и как, но что–то случится. Помните твердо — Радор вам друг, и в большей степени, чем вы сами думаете. А теперь — пошли!

Радор повел нас, но не к выходу, а по какому–то идущему с легким наклоном вниз коридору, пока мы не уперлись в глухую стенку, на которой был вырезан какой–то странный знак. Карлик дотронулся до него и точно так же, как это произошло в зале, где находилась Лунная Заводь, стена раскрылась. В конце коридорчика находилась низкая закругленная перегородка, напоминающая панель машины, на которой мы отправились в наше необыкновенное путешествие под землю, но значительно меньших размеров.

Заглянув за эту перегородку, я увидел уходящий вниз ствол шахты, но на этот раз слабо светящейся, а не черной, словно обитель леденящей душу тьмы.

Радор склонился над перегородкой. Механизм щелкнул и включился; сначала сомкнулись входные двери, потом скользнули на место створки машины, и мы быстро понеслись вдоль туннеля: ветер как сумасшедший засвистел у нас над головами.

Ее прошло и нескольких минут, как машина начала замедлять движение. Она остановилась в маленькой комнатушке, немного больше той, из которой мы начали свой путь.

Достав из–за пояса кинжал, Радор дважды стукнул в стенку рукояткой. В тот же миг панель стены отодвинулась в сторону, открывая пространство, наполненное голубоватой светящейся дымкой. По обеим сторонам открывшегося входа стояло двое карликообразных мужчин. Это были седоголовые старцы, облаченные в мягко спадающие до самого пола одежды белого цвета. Карлики тут же наставили на нас короткие серебряные жезлы.

Радор вынул из–за пояса кольцо и протянул его первому карлику. Тот внимательно изучил кольцо и передал стоявшему рядом с ним; до тех пор пока каждый самым тщательным образом не обследовал поданное кольцо, они не опустили свое необычное оружие. Я решил, что в этих жезлах заключалась та самая, наводящая ужас смертоносная сила, которую здесь называли кезом, позднее оказалось, что я не ошибся.

Нас впустили, и двери сомкнулись за нашими спинами. Место, где мы очутились, имело достаточно необычный вид. Все вокруг, и стены и пол, было облицовано зеленовато–голубым, напоминающим ляпис–лазурь, камнем. Вдоль стен размещались высокие пьедесталы со стоящими на них изваяниями из такого же голубоватого камня. Я насчитал что–то около двух десятков статуй, но в призрачном тумане не мог отчетливо различить их контуры. Заунывный монотонный шум ударил нам в уши, наполняя гулом всю пещеру.

— Это море, — неожиданно сказал Ларри. — Я нутром чую.

Гул перешел в рокочущий грохот, и прямо у наших ног вдруг образовалась трещина. Она прорезала пол пещеры футов на двадцать в длину и тянулась в обе стороны, пропадая в голубоватом, легком мареве. Через расщелину была перекинута одна–единственная узкая каменная плита шириной не более двух ярдов, ничем не защищенная с боков, — не было даже перил.

Четверо жрецов, возглавляя наше шествие, медленно пошли по ней, один за другим. Мы последовали за ними. На середине мостика они преклонили колени. Я тоже остановился и посмотрел вниз. В глубине, на расстоянии десяти футов, с невообразимой скоростью мчался между полированными стенами пропасти поток голубой морской воды. Казалось, что это бездонная пучина. Вода с шумом и ревом проносилась под нами и исчезала в низком сводчатом отверстии, видневшемся далеко справа. Поверхность стремительно несущейся воды блестела, точно клинок из полированной голубой стали. До боли знакомый, наш земной, благословенный запах моря донесся до меня оттуда. Он вдохнул в меня свежие силы и бодрость, и в то же время с щемящей сердце грустью я понял, как стосковался по земле.

Откуда могла попасть сюда океанская вода, изумился я, забыв на мгновение, как мы сами очутились здесь. Неужели мы были ближе к земле, чем мне казалось, или же этот могучий водяной вал извергался из огромной дыры в океанском дне. Один Господь Бог знает, сколько миль отделяет нас, затерявшихся на дне глубочайшей бездны, от поверхности земли. Я положил себе непременно доискаться до истины, и выяснить, как глубоко мы находимая… должен сказать вам, что я получил ответ, но никогда еще правда не доставалась человеку столь ужасным образом.

Рев воды постепенно затихал, голубоватая дымка рассеялась. Прямо перед собой мы увидели широкие ступени ведущей вверх лестницы, такие же громадные, как те, что привели нас к разрушенной арке и внутреннему дворику Нан–Танаха. Мы стали подниматься по ступеням, лестница постепенно становилась все уже, и стало видно, что она ведет в небольшое отверстие, из которого струился слабый свет.

Мы с Ларри по очереди выбрались через него наружу.

Оказалось, что мы стоим на огромной площадке, сделанной из какого–то блестящего, гладкого вещества, напоминающего слоновую кость. Площадь простиралась перед нами на добрую сотню ярдов или даже больше и нотой незаметно уходила в белую воду. Мы оказались лицом к лицу, и очень близко (не более мили) с той великолепной, словно сотканной из разноцветных лучей радуги, завесой, которую Радор называл Вуалью Сияющего Бога. Она явилась нашим глазам во всем своем неземном величии, повиснув между исполинскими колоннами — словно гора, протянув к небу могучие руки, подняла ввысь волшебный стяг, символизирующий наступление утренней зари. Под этой завесой, как кривая турецкая сабля, круто изгибалась полоса пирса, на которой сгрудились кучки слабо отсвечивающих храмовых построек.

Но едва окинув взором эту завораживающую своим величием картину, я почувствовал какое–то странное стеснение в груди и упадок духа, невыносимая тоска легла мне на душу, словно что–то огромное, навалившись на меня, сжимало сердце тисками, душило за горло. Я повернулся., и Ларри едва успел подхватить меня, когда я пошатнулся.

— Держитесь, старина! Держитесь, — прошептал он.

Первое, что ухватило мое уплывающее сознание, — это была взметнувшаяся на невообразимую головокружительную высоту стена, при виде которой желудок подкатил у меня к горлу, словно я заглянул вниз, в бездонную пропасть; затем в моем мозгу отпечатались размытые пятна неразличимых белых лиц и еще блеск, нестерпимый блеск сотен и тысяч горящих глаз. Гигантский, невероятных размеров, колоссальный амфитеатр, построенный из черного джета навис надо мной уходящими в поднебесье ярусами, охватывая огромным полукругом площадку из слоновой кости, на которой мы стояли.

Ряды амфитеатра поднимались вверх почти перпендикулярно на многие сотни футов и пропадали в сверкающей дымке, заменяющей здесь небо; с каждой стороны их поддерживали, словно лапы чудовищного зверя, угольной черноты подпоры.

Сейчас, когда первоначальная оторопь от вида этой умопомрачительной громады отпустила меня, я увидел, что это и в самом деле амфитеатр, ярусы которого почти нависают друг над другом, сдвигаясь назад под едва заметным углом; а белые пятна лиц, резко выделяющихся на черном фоне, и бесчисленное множество ярко блестевших глаз принадлежат мириадам людей. Они сидели до ужаса тихо и неподвижно, украшенные гирляндами светящихся цветов, сосредоточив свои взоры на переливающейся всеми цветами радуги завесе, взгляды их скользили надо мной, словно поток воды; мне стало страшно, напряжение их взглядов было столь велико, что казалось чем–то материальным.

На расстоянии пятисот футов от нас поднималась гладкая глухая стена амфитеатра, поддерживая выступающую вперед террасу, с сиденьями, а над ней, отделяя ярусы для другой части амфитеатра, я увидел что–то вроде панно: на мертвенно–черной поверхности панели слабо светился голубоватым светом гигантский диск, со всех сторон его симметрично окружало огромное количество собранных в гроздья кружков, значительно меньших размером.

Площадку, на которой я стоял, с двух сторон обрамляли маленькие, украшенные колоннами ниши, — я насчитал что–то около двух десятков — низкая каменная ограда протянулась вдоль них по всему фасаду; каждую нишу наглухо закрывала (если не считать смотрового отверстия) изящная, украшенная прямоугольным орнаментом решетка: эта картина напомнила мне чем–то исповедальни в старинных римских соборах, куда приходили преклонить колена рыцари средневековья и сейчас приходят люди моего народа, живущие на нашей благословенной земле. А внутри я увидел, что эти зарешеченные ниши битком набиты представителями господствующей в Мурии белокурой расы: сказочно красивыми женщинами и похожими на карликов мужчинами.

Справа от меня, на расстоянии нескольких футов от дыры, через которую мы сюда попали, между украшенными лепным орнаментом нишами, шел проход; а на полпути между нами и массивным основанием амфитеатра находилось какое–то возвышение.

От площадки к этому возвышению вел широкий, пологий пандус. Вдоль этого помоста, на возвышении и через центр блестящей площадки вниз, туда, где ее отлогий край целовали белые воды, вела широкая полоса рассыпанных, испускающих слабое свечение цветов, подобно роскошному ковру из восточной сказки.

На одном краю этого усыпанного цветами возвышения стояла Йолара в одеянии из легкой шелковистой ткани, которая не скрывала ни одной линии, ни одного изгиба ее великолепно сложенного тела, сквозь складки тонкой материи просвечивала нежная белая кожа; на противоположном краю, увенчанный диадемой из голубых камней, сверкающей на серебристых кудрях, с обнаженным могучим торсом стоял Лугур!

Ирландец судорожно вздохнул. Радор тихонько тронул меня за руку, и все еще находясь в каком–то оцепенении, я позволил провести себя между рядами, и дальше, по коридору, расположенному позади огороженных лож. Около одной из них зеленый карлик остановился, открыл находившуюся в задней стене дверь и пригласил нас с Ларри пройти внутрь.

Мы вошли и огляделись вокруг, я обнаружил, что наша ложа располагается как раз напротив того места, где пологий помост взбегал на возвышение, и Йолару отделяет от нас не больше пятидесяти шагов.

Она бросила на О'Кифа быстрый взгляд и ласково улыбнулась ему. В глазах жрицы вспыхивали крохотные огненно–красные искорки, она всем телом трепетала и содрогалась от возбуждения, под полупрозрачной кожей пробегала сладостная дрожь радостного ожидания.

Ларри присвистнул.

— Глядите–ка, док! Маракинов! — воскликнул он.

Я посмотрел в ту сторону, куда он показывал.

Напротив нас сидел русский точно в такой же экипировке, как и мы с Ларри; наклонившись вперед, он с жадностью разглядывал все вокруг блестящими от любопытства глазами. Если Маракинов и заметил нас, то ничем этого не показал.

— А вон там — Ояаф! — сказал О'Киф.

Под резной загородкой ложи, в которой сидел русский, находился открытый вход, и там я увидел Халдриксона. Не защищенный ни колоннами, ни решеткой выход из его ложи открывался прямо на площадку из слоновой кости, совсем рядом тянулся след цветочной дорожки, бегущей на возвышение, на котором стояли в окружении других жриц и жрецов Йолара и Лугур. Олаф сидел один, и сердце мое дрогнуло при виде его печального лица.

Ларри смотрел на норвежца мягко и задумчиво.

— Приведи его сюда, — попросил он Радора.

Зеленый карлик, как и мы, смотрел на северянина, легкая тень жалости смягчила выражение его как обычно насмешливого лица. Радор покачал головой.

— Нет, — ответил он, — сидите и ждите. Вы ничего уже не сможете изменить., да может ничего особенного и не случится, — прибавил он, но я мог бы поклясться, что он сам слабо верит в то, что говорит.

ГЛАВА 19. БЕЗУМИЕ ОЛАФА.

Йолара вскинула вверх белые руки. На всех ярусах амфитеатра, от подножия, где сидели мы, до самой вершины раздался дружный вздох; по рядам пробежало волнение. И в тот же миг, не успела еще Йолара опустить воздетые руки, окружающий воздух наполнился глубоким могучим гудением: казалось, что все органы мира, собранные воедино, с космической торжественностью зазвучали в унисон на самой низкой, какую еще воспринимает человеческое ухо, ноте величественно, требовательно, призывно! И если боги играют в те же игры, что и люди, то, пожалуй, так мог бы закричать от радости один из них, забросивший солнце в звездную сетку.

Грохот небесных сфер, катящихся в бесконечность!

Песнь рождения, возвещающая появление светила из чрева космического пространства! Эхо божественного аккорда, сопровождающего сотворение мира! От этого громоподобного звука содрогнулось все тело, как будто отзываясь на удар сердца Вселенной., ударило и замерло навсегда…

Но, подхватив этот умирающий звук, на смену ему взревели трубы и фанфары, словно все завоеватели мира со времен первого египетского фараона повели на приступ сонмища войск — победоносно и торжествующе! Громко орущие толпы Александра Македонского; надрывающие луженые глотки волчьи стаи легионеров Цезаря Великого; трубный рев слонов Чингисхана и его Золотой Орды; бряцанье и лязг оружия сборщиков дани Тамерлана; пронзительный визг флейт и барабанный бой наполеоновских армий: воинственные клики всех когда–либо существовавших на земле войск–завоевателей! Грянул мощный аккорд и… растаял вдали..

И не успело еще растаять в воздухе эхо последнего замирающего звука, как пробежало по струнам арф нежное трепещущее арпеджио, сочно и мягко отозвались миллионы деревянных рожков, задушевно и мелодично пропели флейты высокими голосами, призывно и маняще вскрикнули свирели Пана — пробуждая воспоминания о том, как шумит вдалеке невидимый водопад, как журчат стремительно бегущие ручьи, как шелестит листва лесных дубрав под внезапным порывом налетевшего ветра. — Музыка — если то была музыка — звала и томила, убаюкивала и манила, просачиваясь в оцепеневшую душу медоточивой квинтэссенцией звуков.

Вдруг наступила резкая тишина… Тишина, о которую, казалось, разбилось даже воспоминание об этой музыке, но в каждой трепещущей жилке тела еще слабо дрожали ее отголоски.

Весь мой страх, все мои дурные предчувствия как рукой сняло. Не осталось ничего, кроме радостного трепета ожидания, божественного освобождения от всех забот, и даже малейшая тень тревоги не омрачала сейчас внутреннего ликования души. Теперь мне ни до чего не было дела: что там Олаф с его навечно застывшей ненавистью в глазах; или Трокмартин с его роковой судьбой… не было больше ни муки, ни боли, ни малейшего желания с чем–то бороться и чему–то сопротивляться, все это осталось в том прежнем, отошедшем на задний план мире, который казался мне теперь только беспокойным сновидением.

Снова, как в первый раз, прогудел могучий колокол! И опять звук его растаял вдали… тут же следом, словно дождавшись сигнала, из голубых кружков, гроздьями облепивших гигантский диск на панно между ярусами, брызнули яркие, многоцветные, как стеклышки калейдоскопа, лучи света. Они упали стрелами на молочно–белую воду, протянувшись до радужной вуали. И едва лучи коснулись ее поверхности, как вуаль заискрилась, полыхнула огнем, заходила ходуном, и разноцветный сноп лучей ударил из нее.

Свет, падающий на вуаль, разгорался все ярче и ярче, и по мере того, как он усиливался, постепенно сгущались сумерки в серебристом воздухе. Померкла мозаика белых лиц в венках из светящихся цветов, контрастно выступающих на черным фоне джетового амфитеатра; спустились тени на протянувшиеся в неизмеримую высь ряды амфитеатра, окутав их пеленой савана. А края защищенных решетками лож, в которых сидели мы и белокурые правители, вспыхнули яркими, переливчато–радужными бриллиантовыми огнями.

Я почувствовал, как бешено заколотилось сердце в груди, дикое возбуждение охватило меня с головы до самых ног. У меня появилось такое ощущение, что я воспарил над землей и медленно приближаюсь к престолу Всевышнего, сейчас, вот сейчас в меня хлынут его сила и мощь!

Я нечаянно взглянул на Ларри. Глаза у него были обезумевшие!

Я перевел взгляд на Олафа, но на его лице не было ничего похожего на испытываемые мною чувства, только ненависть, ненависть, и еще раз ненависть. Словно развернувшийся павлиний хвост, прокатились по белой воде переливающиеся волны, протянулась, рассекая темноту, разноцветная триумфальная дорога. И в тот же миг вспыхнула Вуаль, как если бы внутри нее загорелись в одночасье все радуги мира.

Снова прогудел могучий колокол..

В центре вуали появилось, постепенно разгораясь до нестерпимой яркости, светящееся пятно, взметнулся вихрь хрустальных ноток, и сопровождаемый сумятицей трезвона серебряных колокольчиков из–за вуали выбежал Сияющий Бог.

Устремившись по образовавшейся световой дорожке, Сияющий Бог бежал прямо на нас; мерцали взлетевшие вверх султаны из огненных перьев, крутились его сверкающие спирали, над раскаленной добела сердцевиной повисли семь маленьких разноцветных лун. Словно рассыпавшиеся мелкие бриллианты, на нас обрушился ураган радостных, ликующих звуков.

Я почувствовал, как О'Киф схватил меня за руку.

Йолара в приветственном жесте протянула вперед белые руки; с ярусов амфитеатра раздался восторженный вздох, но мне показалось, что я слышу в нем приглушенный вопль смертельной муки… Скользя над водой, едва касаясь световой дорожки, подлетало к пирсу из слоновой кости Сияющее Нечто! Сквозь сопровождающее его пиццикато стеклянных скрипок пробивалось невнятное бормотание — сладостное до жути, — от которого сердце то проваливалось куда–то вниз, то начинало неистово колотиться в груди.

На мгновенье оно остановилось, замерло., точно в нерешительности, и затем в беспрерывном вращении кругами двинулось по цветочной дорожке к своим священнослужителям, постепенно замедляя бег. Повиснув в воздухе между женщиной и карликом, оно как будто разглядывало их; повернулось к жрице сквозь затихающий шторм хрустального звона его мурлыканье звучало бесконечно ласково и нежно.

Изогнувшись к нему всем телом, Йолара, казалось, вбирала в себя пульсирующие волны энергии — она была ужасна в эту минуту, воплощая в себе торжествующую, за пределами человеческого сознания дьявольскую злобу и такую же торжествующую, запредельную ангельскую доброту!

Афродита и Дева Мария! Танит [36] из Карфагена и Святая Бриджит с Зеленого Острова[37]. Княгиня тьмы и царица света!

Только на одно мгновенье задержалось около нее неведомое существо, которое мы называли Двеллером и имя которому было — Сияющий Бог! Он взлетел по пандусу на возвышение, остановился, медленно поворачиваясь из стороны в сторону, трепеща и пульсируя, распуская и втягивая в себя султаны и спирали. Сейчас его сердцевина начала принимать устойчивую форму, контуры которой чем–то напоминали человеческий облик, и в то же время — совершенно нечеловеческий — ни мужской, ни женский, ни божественный, ни дьявольский — с неуловимой примесью того и другого. Но я уже ничуть не сомневался, что это Нечто, заключенное внутри сияющего ядра — чем бы оно ни являлось чувствовало, испытывало желания и стремления, и каким–то жутким, сверхъестественным образом обладало способностью мыслить!

Снова вострубили фанфары, — словно раскрылась небесная твердь, — и с протяжным воплем беспредельной душевной муки что–то смутное и неразличимое двинулось вдоль реки света: сначала медленно, потом все быстрее и быстрее плыли по ней неясные тени.

Их было человек десять: девушек и юношей, мужчин и женщин. Сияющий Бог медлил в нерешительности, разглядывая их. Люди были уже так близко, что в их глазах, на их лицах я мог разглядеть зародыш того ужасного слияния противоположных чувств: радости и горя, экстаза и ужаса, которое, распустившись на лице Трокмартина пышным цветком, поразило меня до глубины души.

Снова эта тварь принялась за свое неразборчивое бормотание, и теперь оно, лаская слух бесконечной нежностью, размягчало душу, как пение сирены из какого–то неведомого заколдованного мира. Снова настойчиво и призывно зазвенели колокольчики: они влекли и манили, влекли и манили. Я увидел, как Олаф подался вперед, привстав со своего места, полубессознательно отметив, что по сигналу Лугура трое карликов осторожно подкрались к норвежцу и незаметно сели позади него.

Вот уже первая фигура стремительно взлетела на возвышение и остановилась как вкопанная. Это была та самая девушка, которую я видел на судилище, когда Йолара отправила в небытие, развеяла по воздуху гнома по имени Зонгар! С быстротой молнии Сияющий Бог выбросил вперед одну из своих спиралей, и она обвилась вокруг девушки.

Едва лишь спираль прикоснулась к девушке, как та дико, невообразимо содрогнувшись, скорчилась и кинулась прямо в светящуюся сердцевину Бога. В одно мгновение девушку окутало светящимися вихрями, раздался мощный взрыв хрустального звона, и сквозь тело девушки, словно сосуд с водой, наполненное светом, заходило взад и вперед пульсирующее излучение.

Начались те самые, полные бесконечного ужаса и бесконечного блаженства, ритмичные движения, которые здесь назывались танцами Сияющего Бога. Вот уже девушка вся целиком скрылась из наших глаз, затянутая в водоворот сверкающего тумана, а в объятия этой твари продолжали вплывать все новые и новые фигуры, пока все возвышение не превратилось в какое–то невообразимое буйство света и звуков.

О, безумная звезда колдовского праздника Саббат!

Белые лица и тела, брошенные на ее жертвенник, просвечивали в животрепещущем пламени, глаза светились невыносимым блаженством и диким ужасом, все дальше протягивались светящиеся султаны и спирали, все расширялось и разрасталось ядро, сердцевина Сияющего Бога, как будто оно вскармливало себя жизненной силой, высосанной им из своих жертв.

Так кружились они, переплетаясь руками, ногами, телами с Сияющим Богом, жизнь кипела, бурлила и била в них ключом, как будто все их естество переполняли, изливаясь через край, жизнь и энергия.

Смутно я понимал, что вижу сейчас не что иное, как картину страшного, немыслимого вампиризма!

На ярусах амфитеатра затянули тягучими голосами что–то похожее на церковный гимн. Один за другим накатывали громовые раскаты колоколов!

Вакханалия полубогов!

Потом водоворотом светящихся вихрей, рассыпаясь звоном серебряных колокольчиков, Сияющий Бог медленно потянулся с возвышения, проплыл вдоль помоста, по–прежнему не разжимая объятий, по–прежнему переплетясь щупальцами и спиралями с телами тех, кто сам отдался ему на заклание. Человеческие фигуры уплывали вместе с ним, кружась в каком–то кошмарном танце, на белых лицах застыла — навечно! — нечеловеческая маска: облик существа, в котором слились божественное и сатанинское начало..

Я закрыл глаза!

Не могу сказать вам, сколько прошло времени, но вдруг я услышал хриплое проклятие О'Кифа. Открыв глаза, я поглядел на Ларри. Напряженно вытянувшись, весь подавшись вперед, он смотрел куда–то, голубые глаза сверкали трезво и холодно. Поглядев вслед за ним, я увидел, как Олаф высунулся из своего укрытия, и тут же карлики, сидящие рядом с ним, то ли с заранее намеченным умыслом, то ли предугадав непроизвольное движение самого Олафа, быстро швырнули его навстречу Двеллеру. Эта тварь остановилась, перестав вертеться, казалось, что она разглядывает Олафа. Лицо норвежца побагровело, глаза дико засверкали. Он отступил назад, с вызывающим криком ухватил одного из карликов поперек туловища и мощным броском отправил его прямо в Сияющее Нечто! Судорожно дрыгая руками и ногами, карлик летел кувырком по воздуху… вдруг в середине полета, словно пойманный чьей–то гигантской невидимой рукой, он остановился и рухнул на площадку не более чем в ярде от Сияющего Бога.

Похожий на раздавленного паука, он слабо дернулся несколько раз. Из Двеллера выстрелило сверкающее щупальце, дотронулось до него, и моментально спряталось обратно. Перезвон хрустальных колокольчиков сменялся сердитым, недовольным позвякиванием.

Весь огромный амфитеатр — и сидящие в привилегированных ложах господа и простолюдины, до самой верхотуры заполнявшие джетовую гору, — вздохнул с ужасом и ожиданием. Лугур прыгнул вперед. И в ту же секунду, перескочив через низкий барьерчик между колоннами, Ларри бросился к норвежцу. Пока они бежали к Олафу с двух сторон, тот, с тем же диким, вызывающим воплем, рванулся вперед, явно намереваясь вцепиться прямо в глотку Двеллера!

Но еще до того, как он прикоснулся к Сияющему Богу, сейчас совершенно молчаливому и неподвижному, — и невозможно вообразить себе ничего отвратительнее и ужаснее этой твари, подобно человеку опешившей от неожиданности, — Ларри отбросил Олафа в сторону.

Я кинулся было следом, но Радор удержал меня.

Он весь дрожал, но вовсе не от страха: на лице светилась невероятная надежда, страстное нетерпение.

— Подожди! — сказал он мне. — Подожди.

Сияющий Бог неуверенно вытянул вперед сверкающую спираль… и я скажу вам, что не всякий храбрец решился бы сделать то, что я потом увидел… Не задумываясь ни на миг, О'Киф, вытащив пистолет, кинулся между этой тварью и норвежцем. Щупальце коснулось Ларри, и его тускло–голубое одеяние вспыхнуло ослепительно ярким лазурным светом.

Подняв пистолет рукой, затянутой в перчатку, Ларри разрядил его в Двеллера. Сияющее Нечто отпрянуло назад; перезвон колокольчиков нарастал и убывал, нарастал и убывал.

Лугур остановился, резко выбросив вперед руку, в ней тускло блеснул серебристый конус кеза. Но прежде чем карлик успел ударить из него по норвежцу, Ларри распахнул свое одеяние, накинул полу плаща на Олафа и, придерживая его одной рукой, чтобы тот не бросился на Сияющего Бога, наставил пистолет, который он держал в другой руке, на живот Лугура. Губы ирландца задвигались, но я не слышал, что он сказал. Видимо, Лугур понял, потому что опустил руку с кезом.

Там уже была Йолара… все происшедшее не заняло и пяти секунд. Она бросилась между тремя мужчинами и Сияющим Богом. Женщина что–то прошептала ему, и раздраженное жужжание затихло, снова раздался взрыв хрустального звона. Эта Тварь что–то ответила жрице неразборчивым бормотанием, и начала опять кружиться… все быстрее и быстрее, двинулась по пирсу из слоновой кости, спустилась на воду и побежала, унося с собой свои жертвы, опутанные светящимися вихрями и спиралями. Так неслась она, сопровождаемая торжествующим перезвоном, и все вертелась, вертелась вместе со своей страшной добычей, пока не скрылась за радужной Вуалью.

В тот же миг с резким щелчком исчезла многоцветная дорожка. Со всех сторон лился серебристый свет. На ярусах амфитеатра поднялась невообразимая суматоха, крики и шум. Маракинов, блестя очками, высунулся из своей ложи, он внимательно прислушивался к происходящему. Радор ослабил свои железные объятия, я перескочил через барьер и помчался к своим ребятам. Но прежде я успел услышать, как зеленый карлик пробормотал:

— Выходит, есть кое–что, над чем не властен Сияющий Бог! Да, две вещи сильней него, смелое сердце и и ненависть…

Весь дрожа и задыхаясь, Олаф с горящими глазами кинулся ко иве и схватил меня за руку.

— Это тот дьявол, который забрал мою Хельму! — услышал я его возбужденный шепот. — Это Сияющий Дьявол!

— Оба эти человека, — Лугур был вне себя от бешенства, — оба они будут танцевать с Сияющим Богом. И этот тоже, — он свирепо ткнул в меня пальцем.

— Этот человек — мой! — произнесла жрица угрожающим тоном. Она положила руку на плечо Ларри. — Он танцевать не будет. Ни он, ни его друг. А с этим, — она показала на Олафа, — я уже говорила тебе — можешь делать что пожелаешь.

— Никому из них, Йолара, — твердо сказал О'Киф, — не причинят никакого вреда. Запомни мое слово.

— Да будет так, как ты сказал, — покорно ответила жрица и добавила: Мой господин.

Я заметил, что Маракинов с каким–то странным выражением лица уставился на Ларри, словно ему в голову пришла неожиданная мысль. Лугур, дико вращая глазами, взмахнул рукой, будто собирался ударить жрицу. Пистолет Ларри, уткнувшийся в грудь карлика, мигом охладил его пыл.

— Эй, парнишка, не надо хамить даме, — сказал О'Киф по–английски.

Все еще дрожа от ярости, красный карлик повернулся, выхватил свою одежду из рук стоящего рядом жреца и, что–то злобно прошипев сквозь зубы, набросил ее на себя. «Ладала» с криками и бранью дралась с солдатами, на ярусах амфитеатра творилось настоящее столпотворение.

— Пойдем, — сказала Йолара, не отрывая от Ларри восхищенных глаз. Сердце твое и в самом деле велико, мой господин, — прошептала она голосом сладким, словно мед. — Пойдем.

— Этот человек пойдет вместе с нами, Йолара, — сказал О'Киф, показывая на Олафа.

— Бери его с собой, — сказала жрица. — Бери, но только скажи ему, чтобы он больше не смотрел на меня такими глазами, как прежде, — грозно добавила она.

Все вместе мы прошли следом за жрицей вдоль ряда лож, мимо сидевших в молчании и задумчивости белокурых господ, вид у них был недоумевающий.

Олаф молча шагал рядом со мной. Радор куда–то подевался. Спустившись по лестничному маршу, мы прошли через зал, наполненный голубоватым маревом, перебрались по мостику над бушующим потоком морской воды и остановились перед стеной, сквозь которую попали сюда. Людей в белых одеждах уже не было.

Йолара на что–то нажала рукой; проход открылся.

Все зашли в машину, жрица встала перед панелью управления, и мы помчались по слабо светящемуся коридору прямо к ее дому.

В одном я теперь уверился окончательно: с щемящей болью в сердце я знал теперь, что мне ужа больше не нужно искать Трокмартина. Там, за радужной вуалью, в логове Двеллера, и мертвые и живые одновременно, как те люди, что окутанные сияющим шлейфом проплыли мимо нас, — там теперь находились и Трокмартин со своей Эдит, и Стентон с Торой, и жена Олафа Халдриксона…

Машина остановилась, раздвинулись входные двери, и мы вышли наружу. Йолара, легко выпрыгнув из машины, сделала нам знак следовать за ней и птичкой порхнула по коридору. Остановившись перед угольно–черной ширмой, она прикоснулась к ней, и ширма исчезла, обнаружив за собой маленькую комнатушку, пронизанную насквозь голубыми лучами, словно вся она была вырезана из цельного куска огромного сапфира. Комната была совершенно пуста, если не считать, что в самом центре, на низком постаменте, стояла огромная полупрозрачная глыба горного хрусталя в форме гигантского шара. На его поверхности прослеживались смутные очертания морей и континентов, но если это и вправду было что–то вроде глобуса, то либо какого–то иного, неизвестного нам мира, либо это была наша Земля, но в очень далеком прошлом, ибо никоим образом он не походил на привычную глазу карту нашей планеты.

Взявшись за руки и прижавшись друг к другу губами, на шаре, слабо покачиваясь, стояли, устремившись телами в небо две фигуры — мужчины и женщины. На какое–то мгновение я подумал, что они живые, не заметив, что они тоже выточены из хрусталя: столь тонко искусная рука мастера поработала над ними. А перед этой святыней — ибо ничем иным, как я сразу догадался, и не могло быть это место — возвышались три остроконечных конуса: один — из чистейшего яркого огня, другой — из молочно–белой воды, а третий… третий состоял из лунного света.

Ошибиться было невозможно, но каким образом вода, пламя и свет сохраняли устойчивую остроконечную форму (ведь высота каждого из них равнялась человеческому росту) — я не мог объяснить.

Йолара трижды низко поклонилась. Потом, не удостаивая всех остальных ни словом, ни взглядом, она повернулась к О'Кифу. Ставшие бездонными голубые глаза жрицы расширились, она подошла к ирландцу вплотную и, положив ему на плечи белые руки, поглядела в глаза проникновенным взглядом.

— О мой господин, — прошептала она, — слушай меня внимательно, ибо я, Йолара, дарю тебе три вещи: себя, Сияющего Бога и силу, которой обладает Сияющий Бог. И еще одну вещь я дам тебе в придачу к этим трем — власть над всем тем миром, из которого ты пришел! Все это ты получишь от меня, мой господин! Я клянусь тебе в этом, — она повернулась к алтарю и вскинула вверх руки, — клянусь Сийей и Сийаной, клянусь огнем, водой и светом [38].

В глазах жрицы сгустилась пурпурная тьма.

— Никто не посмеет забрать тебя у меня! — грозно прошептала она. — И сам ты не уйдешь от меня, даже если захочешь!

Потом быстрым движением, по–прежнему игнорируя наше присутствие, она обвила руками шею О'Кифа, прижавшись к его груди всем своим великолепным телом. Ларри крепко схватил жрицу в объятия.

Опустил голову, — нашел ее губы: они слились в страстном поцелуе!

Олаф глубоко, судорожно вздохнул, почти простонал. Но я… даже в глубине сердца я не мог осудить ирландца…

Наконец жрица, открыв ставшие дымчато–голубыми глаза, отстранилась от Ларри и пристально поглядела на него. О'Киф, смертельно–бледный, поднял к лицу трясущуюся руку.

— Вот этим я скрепила свою клятву, о мой господин! — прошептала она.

И кажется только сейчас впервые заметила наше присутствие. Скользнув по мне с Олафом пустым равнодушным взглядом, она снова повернулась к О'Кифу.

— А теперь — идите! — сказала она. — Скоро за вами придет Радор. И потом… потом пусть случится все, что должно случиться.

Она еще раз улыбнулась ирландцу, все той же сладостной улыбкой, и, повернувшись к фигурам, парящим над огромным шаром, опустилась на колени.

Тихонько мы вышли из комнаты и, не произнеся ни одного слова, направились к нашему павильону. По дороге мы слышали какой–то непонятный шум на зеленой автостраде: крики мужчин время от времени прорезал пронзительный женский визг. Сквозь щель в садовой ограде я мельком разглядел суматоху в толпе, образовавшейся на одном из мостов; зеленые карлики сражались с «ладала», оттуда, как из развороченного гигантского улья, доносилось громкое монотонное гудение.

Едва лишь мы вошли в нашу комнату, как Ларри, закрыв лицо руками, повалился на один из диванчиков. Олаф с немым упреком смотрел на него. Ларри опустил руки и поглядел ему в лицо, потом перевел взгляд на меня.

— Я ничего не мог с собой поделать! — чуть ли не с вызовом сказал он. Боже, что за женщина! Я не мог ничего сделать!

— Ларри, — осторожно спросил я, — почему бы тебе не сказать ей, что ты не любишь ее? Почему?

Он изумленно уставился на меня и, как прежде, озорные смешинки запрыгали в голубых глазах.

— Вас, ученых, ничем не прошибешь! — воскликнул он. — Если вам на голову свалится огненный ангел и потащит вас за собой, воображаю, док, с каким достойным видом вы приметесь объяснять ему, что вовсе не хотите гореть в пламени. Ради всего святого, Гудвин, не городите ерунду! — закончил он почти раздраженно.

— Нечистая сила! Нечистая сила! — монотонно бубнил норвежец, произнося эти слова, как заклинание. — Все здесь порождение зла: Трольдом и Хельведе вот что это такое. Ja! И эта djavelsk красоты, она просто шлюха этого Сияющего дьявола, которому они все тут поклоняются. Я, Олаф Халдриксон, я знаю, что она имела в виду, когда обещала тебе, Ларри, власть над всем миром! Ja… можно подумать, что в нашем мире и сейчас мало всякой нечисти.

— Что? — одновременно вскричали мы с Ларри.

Олаф предостерегающим жестом прижал палец к губам и снова замолчал с угрюмым видом. Снаружи послышались шаги по мозаичной дорожке, и перед нами возник Радор… до неузнаваемости переменившийся. На необычайно торжественном лице не осталось и следа от обычной его глумливой ухмылочки.

Он отдал честь О'Кифу и Олафу, приветствуя их тем же образом, каким (я видел это раньше) он обращался только к Йоларе или Лугуру. За стеной вспыхнул шум драки и замер в отдалении.

— «Ладала» разбушевалась! — сказал он. — Вот что могут натворить двое храбрых мужчин! — Он помолчал в задумчивости. — Кости и прах не станут драться друг с другом за место у кладбищенской стены, — загадочно изрек Радор, — но если кости и прах вдруг обнаружат, что они еще живы.

Он резко оборвал себя, обратившись глазами к внезапно пробудившемуся шару, из которого послышалось неразборчивое бормотание.

— Афио Майя прислала меня приглядеть за вами, пока она не призовет вас к себе, — громко и четко объявил он. — Там будет пиршество! Ты, Ларри, и ты, Гудвин, — пойдете туда. Я останусь здесь, с Олафом.

— Смотри, чтобы с ним не случилось ничего плохого! — вырвалось у Ларри.

Радор прикоснулся руками к глазам, приложил их к груди.

— Я клянусь тебе в этом Древними Богами, моей любовью к вам и тем, что вы совершили перед лицом Сияющего Бога, — прошептал он.

Радор хлопнул в ладоши. Вошел солдат, держа в руках длинный плоский ларец из полированного дерева. Взяв его в руки, зеленый карлик отпустил солдата, и только потом приподнял крышку.

— Здесь твое платье для праздника, Ларри, — сказал он, поднося ирландцу ларец.

Заглянув внутрь, Ларри запустил в ящик руку и вытащил оттуда отливающую мягким металлическим блеском белую тунику с длинными рукавами, широкий серебряный пояс, полосы ткани из такого же серебристого материала для оборачивания ног по здешней моде и, под конец, достал сандалии, будто вырезанные целиком из серебра. Повертев все это в руках, Ларри с раздражением бросил одежду обратно в ящик.

— Нет, Ларри, нет, — прошептал карлик. — Надень это, я прошу тебя, я умоляю тебя–не спрашивай, зачем это надо, — быстро добавил он, снова поглядев на шар.

О'Киф, так же как и я, был сражен его страстной просьбой. Карлик смешно и трогательно сложил руки в умоляющем жесте. Ларри, сплюнув в сторону, резко схватил одежду и вышел в соседнюю комнату, с фонтаном.

— Что, снова будет танцевать Сияющий Бог? — спросил я.

— Нет, — ответил Радор, — это обычное пиршество, которым отмечают… таинство! Лугур и этот двуличный, что пришел с вами, тоже будут там.

— Лугур? — поперхнулся я от изумления. — После всего, что случилось? Он придет туда?

— Может быть именно из–за того, что случилось, он обязательно придет туда, Гудвин, друг мой, — ответил Радор, глаза его снова коварно заблестели. — Там будут еще другие-, друзья Йолары и друзья Лугура, и очень может случиться, что там будет еще одна — голос его понизился до почти неслышимого шепота, — та, которую они не ждут.

Радор замолчал, бросив на шар боязливый взгляд; прижал многозначительно палец к губам и развалился на одном из диванчиков.

— Оркестр — туш! — раздался голос Ларри. — К вам идет герой!

О'Киф решительным шагом вошел в комнату и встал, подбоченясь. Мы все невольно ахнули; даже Олаф не смог скрыть своего восхищения, не говоря уже о нас с Радором.

— Сын Сийаны, — прошептал ошеломленный Радор.

Встав на одно колено, он достал из поясного кармашка что–то обернутое в носовой платок, развернул сверток и, не поднимаясь с колен, протянул О'Кифу узкий кинжал из блестящего белого металла; рукоятку кинжала украшали драгоценные камни голубого цвета. Заткнув кинжал за пояс О'Кифу, Радор проворно вскочил на ноги и, повторяя тот же самый своеобразный жест, которым он приветствовал его, снова отдал ему честь.

— Пошли, — скомандовал Радор и привел нашу компанию к мозаичной тропинке.

— Ну что же, — угрюмо пробурчал он, — пусть теперь Молчащие Боги покажут свою силу… если она у них есть, конечно!

И напутствовав нас таким странным образом, удалился назад, в дом.

— Ради всего святого, Ларри, — заволновался я, когда мы подошли к дому жрицы, — прошу тебя, будь осторожен.

Он послушно кивнул головой, но я заметил, что какое–то растерянное недоумение промелькнуло у него в глазах, и от недоброго предчувствия у меня заныло сердце.

Когда мы поднялись по лестнице и пошли к фигурам крылатых змей, стоящих у входа, из дверей дома появился Маракинов. Он небрежно махнул рукой солдатам, охраняющим вход, и те, не задавая никаких вопросов, быстро скрылись. Удивительно, до чего быстро русский стал здесь влиятельной персоной, с неприязнью подумал я..

Маракинов озарил меня любезной улыбкой.

— Вы нашли уже своих друзей здесь? — заговорил он, и я содрогнулся — до того зловещим показался мне его голос. — Нет? Ай–яй–яй, какая жалость. Ну что ж, не будем ронять надежду! — И повернулся к О'Кифу.

— Лейтенант, мне хотелось бы разговаривать с вами наедине.

— У меня нет секретов от Гудвина, — холодно ответил Ларри.

— Вот как? — вопросительно вскинул брови русский и, наклонившись, что–то прошептал на ухо Ларри.

Ирландец вздрогнул, поглядел на него с недоумением, затем повернулся ко мне.

— Семь секунд, док, — сказал он, незаметно подмигнув мне.

Они отошли в сторонку, так чтобы мне не было слышно, и тихо заговорили. Вернее, говорил русский, и очень быстро. Ларри внимательно слушал. Маракинов говорил, все более оживляясь; О'Киф время от времени прерывал его вопросами. В какой–то момент русский, повернув голову, бросил на меня взгляд, и когда он отвел глаза от Ларри, я увидел в глазах последнего неподдельные отвращение и ненависть.

Наконец ирландец о чем–то глубоко задумался, потом, словно придя к определенному решению, кивнул, и Маракинов пожал ему руку.

И должно быть только я заметил, как непроизвольно скривился Ларри, на какой–то миг заколебавшись, прежде чем он принял протянутую руку, и как инстинктивно, словно прикоснулся к чему–то нечистому, он отряхнул руку, когда рукопожатие закончилось.

Не уделив мне на прощание ни слова, ни взгляда, Маракинов повернулся и быстро вошел в дом. Стража заняла свое место. Я вопросительно посмотрел на Ларри.

— Не спрашивайте меня сейчас ни о чем, док, — сквозь зубы процедил он. — Подождите, пока мы не вернемся домой. Но то, что нам нужно чертовски торопиться., это я могу сказать вам прямо сейчас..

ГЛАВА 20. ИСКУШЕНИЕ ЛАРРИ.

Мы остановились перед плотными портьерами, из–за которых пробивался неразборчивый шум множества голосов. Портьеры раздвинулись, и к нам вышли двое: я так полагаю, что они выполняли роль привратников, встречающих гостей. Карлики были одеты в короткие юбочки и латы: я впервые видел здесь такое военное облачение, чем–то напоминающее кольчугу. Они приподняли занавеси, приглашая нас войти.

Комната, на пороге которой мы стояли, значительно превышала по размеру холл для аудиенции или приемную залу, которые мы видели в доме Йолары.

Она протянулась футов на триста в длину, не меньше, и занимала около половины этого расстояния в ширину. На всю ее длину, из конца в конец, тянулись два изогнутых дугой стола, симметрично расположенные друг другу; столы разделял широкий проход.

Всевозможные незнакомые мне яства, огромные букеты цветов и груды фруктов, сверкающие хрустальные графины, кубки и бокалы, окрашенные в самые разнообразные цвета и оттенки, — великолепная картина ослепила мой взор! Повсюду были расставлены светильники: испускающие розоватое излучение шары, уже знакомые мне.

На заваленных пестрыми яркими подушками низких диванах, расположенных вдоль столов, полулежали, развалившись в томных, ленивых позах десятки, если не сотни белокурых представителей правящего класса Мурии. Наше появление вызвало среди них легкий переполох: к восторженному шепоту примешивались слабые возгласы испуганного изумления — все взоры были устремлены на Ларри в его великолепном серебристо–белом платье Облаченные в латы карлики повели нас через проход между столами. Внутри образованного ими полукруга стоял, сверкая блестящей поверхностью, еще один, овальной формы стол. Все сидящие за ним молча уставились на нас, но мои глаза видели только одну — Йолару! Она помахала рукой, приветствуя Ларри.

Господи, как она была хороша. Словно одна из тех дев с нежной лилейной кожей, которые своей красотой, (как рассказывает Хуанг–Ку), превратили Гоби сначала в рай, а позднее своей похотливостью — в выжженную бесплодную пустыню. Она протянула к Ларри руки, и на ее лице появилось бесстыдное, нескрываемое вожделение.

Это была Цирцея! И Цирцея — победительница!

Тончайшая белая ткань плотно облегала тело, просвечивающее сквозь нее, словно лепесток розы. Шелковистые, пшеничного цвета волосы охватывала диадема из ярко сверкающих сапфиров, но они меркли рядом с глазами Йолары. О'Киф, наклонившись к ней, поцеловал белоснежные ручки, и что–то большее, нежели простое восхищение, показалось на лице ирландца. Она посмотрела ему в глаза долгим взглядом и, улыбнувшись, усадила рядом с собой.

И только сейчас я заметил, что из всех присутствующих лишь эти двое Йолара и О'Киф — были в белом. Не успел я как следует поразмыслить над этим обстоятельством, как вошел Лугур — и все мои мысли как ветром сдуло, — я сжался и оцепенел. Одетый в ярко–алую тунику, Лугур размашистым шагом пересек мгновенно притихший зал..

Наступила резкая напряженная тишина. Красный карлик, пристально поглядев на Йолару, перевел взгляд на О'Кифа, и внезапно лицо его стало ужасно, — нет другого слова, чтобы точнее выразить выражение его лица. Маракинов, сидевший за тем же столом, что и я, наклонившись вперед, схватил Лугура за руку и что–то прошептал ему на ухо. С видимым усилием карлик овладел собой: с легкой насмешкой (так, во всяком случае, мне показалось) он приветствовал жрицу и занял место на дальнем конце овального стола. И тут я заметил, что сидевшие между ним и Йоларой фигуры представляли собой Совет Девяти, который возглавляли жрица Сияющего Бога и его Прорицатель.

Напряжение немного спало, но атмосфера в зале по–прежнему казалась зловещей: так бывает, когда гроза, обойдя стороной, все еще пугает издалека нависшей на краю горизонта темной тучей.

Я обернулся и посмотрел назад. Дальний конец зала был задрапирован роскошными, затканными изысканными узорами и украшенными великолепными цветочными гирляндами занавесями. Между этими портьерами и столом, за которым сидел Ларри с девятью важными персонами, располагалось круглое возвышение, на несколько футов приподнятое над полом, что–то около десяти ярдов в диаметре; вся его блестящая поверхность была засыпана чудной красоты нежными лепестками цветов.

Со всех сторон помост окружали стоявшие внизу низкие, с изогнутыми спинками стульчика Занавеси раздвинулись, и оттуда плавным, неслышным шагом вышли девушки. Они держали в руках разнообразные музыкальные инструменты: флейты, арфы и эти необычные, возбуждающие чувственность двухоктавные барабанчики. Девушки уселись на стульчики, тронули инструменты, и розовый воздух завибрировал в такт странной тягучей мелодии.

Сцена была готова. Какую же пьесу собирались на ней сыграть?

Появились другие темноволосые девушки, одетые в короткие, приподнятые над коленями юбочки, в низко вырезанных корсажах белели полуобнаженные груди. Девушки прошли вдоль длинных столов, наливая вина пирующим.

Я поискал глазами О'Кифа. Что же такое сказал ему Маракинов? По лицу Ларри было видно, что его мысли витают где–то далеко, потому что даже прекрасные женщины, сидевшие в зале, не привлекали его внимания. В глазах ирландца застыло холодное, суровое раздумье, и, когда, время от времени, он поглядывал на Маракинова, в них появлялось какое–то странное выражение. Йолара, хмурясь, наблюдала за О'Кифом. Вдруг она что–то тихо приказала стоявшей за ее спиной прислужнице.

Девушка быстро ушла и вскоре вернулась, держа в руках светло–желтый, словно вырезанный из куска янтаря, кувшин. Жрица налила из него в бокал Ларри прозрачную жидкость, сразу же засверкавшую крохотными искорками. Прикоснувшись к бокалу губами, она передала его в руки Ларри. Рассеянно улыбаясь, Ларри взял бокал, с отрешенным видом дотронулся губами до того места, где его целовали губы Йолары, и выпил до дна. Кивок Йолары — и девушка вновь наполнила бокал.

И в тот же миг ирландца словно подменили. Куда только подевалась вся его рассеянность, мрачная задумчивость — глаза засверкали и заискрились. Он ласково склонился к Йоларе, что–то нашептывая ей на ушко. Голубые глаза торжествующе вспыхнули, мелодичный смех звенел, не умолкая. Она подняла вверх свой бокал, но его наполнял совсем не тот напиток, что наливали в кубок Ларри. И снова, едва лишь ирландец осушил свой бокал, ему незамедлительно налили из желтого кувшина. Ларри поймал брошенный на него Лугуром недобрый взгляд, дерзко усмехнулся в ответ. Йолара придвинулась ближе, соблазнительная как никогда.

Ларри вскочил на ноги, в лице мелькнула бесшабашная удаль, он был похож на расшалившегося мальчишку.

— Тост! — крикнул он по–английски. — За Сияющего Бога! Чтоб ему скорей провалиться в тартарары к своим чертям!

Ларри произнес имя Двеллера так, как его называли здесь, в Мурии, но на своем родном языке и со своим своеобразным произношением, так что, к счастью, никто, кроме нас, ничего не понял. Но издевательская подоплека сказанного им не вызывала никаких сомнений — наступила мертвая, путающая тишина. У Лугура, вспыхивая малиновыми искорками, яростно полыхали зеленые глаза. Жрица, протянув руку, пыталась усадить Ларри. Он поймал мягкую ручку, погладил ее, устремив куда–то вдаль сумрачный взгляд.

— Сияющий Бог… — Ирландец говорил медленно, раздельно. — Я и сейчас будто наяву вижу лица тех, кто танцевал вместе с ним. Это Огни Моры пришли сюда., один Бог знает как… пришли из Ирландии… Огни Моры!

Он задумчиво разглядывал примолкших гостей; а затем с его губ полилась одна из самых странных и самых таинственных лирических легенд Эрин[39]: «Заклятие Моры»:

Он в ночи огнями Моры беспощадно опален.

Он о прошлом не жалеет и любви не жаждет он.

Для спаленных пламенами грусть и радость — только сок.

Йолара опять потянула его вниз, пытаясь усадить рядом с собой, и он снова схватил ее за руку. Глаза его оцепенели… он тихо запел:

И бредет он вслед напеву в мире спящей тишины по дороге, испещренной серебром ночной луны.

Постоял немного, покачиваясь, и затем, рассмеявшись, позволил жрице осуществить свое намерение.

Сел и осушил бокал.

Я помертвел от ужаса, и последняя надежда покинула меня, ибо Ларри был пьян, дико, безумно пьян.

Все задвигались, заговорили. Прекрасные, как феи из волшебной сказки, женщины и карлики тайком переглядывались между собой. Но вот встала Йолара, вызывающе вскинув голову, сверкая холодным блеском серых глаз.

— Слушайте меня все! Вы — члены Совета, ты — Лугур, и все остальные, кто находится здесь! — крикнула она. — Ибо я, жрица Сияющего Бога, по праву, которое мне дано, беру себе супруга. Вот он! — Она показала рукой вниз, на Ларри.

Он посмотрел на нее снизу вверх.

— Что ты такое говоришь, ничего не понимаю, — невнятно пробормотал он. — Но сказать нечего — ты хороша., я полюбил твой голос..

У меня оборвалось сердце. Рука Йолары незаметно опустилась на голову ирландца, ласково погладила волосы.

— Ты знаешь закон, Йолара, — Лугур говорил тусклым, безжизненным голосом. — Ты не можешь взять себе в мужья человека не из нашего рода. А этот человек — чужестранец, варвар, пища для Сияющего Бога, — он буквально выплюнул последнюю фразу.

— Да, он не нашего рода, Лугур. Он выше нас! — спокойно отвечала Йолара. — Он сын Сийа и Сийаны! Вот!

— Ложь! — заревел красный карлик. — Ложь!

— Сияющий Бог открыл мне это! — мягко сказала Йолара. — А если ты не веришь, Лугур, ну что ж… поди сам спроси у Сияющего Бога.

Невыразимая угроза прозвучала в последних словах, — видно, их скрытый смысл дошел до Лугура и подействовал убедительно.

Он стоял, сраженный наповал, со смертельно побледневшим лицом. Маракинов снова наклонился к нему, что–то зашептал. Красный карлик поклонился, совершенно недвусмысленно ухмыльнувшись, и, вернувшись на свое место, опять надолго замолчал. И снова я с похолодевшим сердцем подумал, как же должна быть велика власть русского, если он вертит Лутуром, как послушной куклой.

— Что скажет Совет? — решительно потребовала Йолара, обводя стол взглядом.

Некоторое время сидевшие за овальным столом совещались. Потом заговорила женщина — та, у которой лицо было словно разрушенный алтарь красоте.

— Желание жрицы — закон для Совета, — объявила она.

Лицо Йолары потеряло свое вызывающее выражение; она ласково взглянула на Ларри. Ирландец сидел, покачиваясь, что–то мурлыкал себе под нос.

— Позовите жрецов! — приказала она, затем повернулась к притихшим пирующим. — По всем правилам церемониала Сийа и Сийаны, Йолара возьмет себе в мужья их сына.

И снова, со змеиной мягкостью, ее рука скользнула вниз, потрепав пьяную голову О'Кифа.

Занавеси распахнулись настежь. Из–за них, разделившись попарно, вышли двенадцать фигур, облаченных в длинные, ниспадающие складками одеяния светло–зеленого цвета: такого нежнейшего цвета облачком маячит в отдалении березовая рощица в самом начале весны, когда только раскрываются первые почки. Лица вошедших скрывали глухие капюшоны. В каждой паре один прижимал к груди шар из дымчатого хрусталя, похожий на тот, что мы видели в сапфировой комнате–молельне, другой держал небольшую арфу, необычная форма которой напоминала древние кларзахи[40] друидов.

Вот так, пара за парой, они поднялись на приподнятую над полом площадку, опустили на нее осторожно свои шары, и каждая пара припала лицом к полу позади своего шара. Они образовали что–то вроде шестиконечной звезды на засыпанном лепестками возвышении. Вдруг они выпрямились и как по команде откинули назад капюшоны, открывая свои лица.

Я даже привстал… Это были белокурые юноши и девушки правящего класса Мурии, и прекраснее их лиц мне еще не приходилось видеть на свете, ибо лишь самую чуточку они были тронуты той глумливой гримасой, о которой я уже неоднократно упоминал, — такое сильное впечатление она производила на меня.

Пепельно–золотистые волосы девушек–жриц, уложенные в высокую прическу, украшали их головы, как короны. Светлые локоны юношей охватывал венец из полупрозрачных, светящихся матовым светом гемм, похожих на лунный камень. Сменяя друг друга, то опускаясь на колени перед хрустальными шарами, то трогая струны арфы, юноши и девушки запели песню.

Что это была за песня, я не знал, даже не представлял себе. Архаичный, допотопный строй мелодии песни не укладывался ни в какие человеческие представления о времени, казалось, она пришла сюда из тех веков, чей прах уже давным–давно развеял ветер. Скорее всего она родилась на заре человеческой истории, в золотой век земли, когда окропляемые лучами новорожденного светила дети земли мурлыкали свои любовные песенки; она звучала, как хор молодых звезд, обручавшихся в космическом пространстве; как апрельское бормотание языческих богов и богинь.

Странная истома овладела мною. Розоватый свет, испускаемый стоящими на треножниках шарами, начал постепенно меркнуть, и по мере того, как они угасали, все ярче разгорались хрустальные шары на возвышении. Йолара встала, протянула Ларри руку и провела его в центр круга, образованного шестью поющими парами.

Розовый свет погас; вся огромная зала погрузилась в темноту, если не считать круга, освещаемого хрустальными шарами. Все сильнее и сильнее разгоралось молочно–белое свечение. Песня, спустившись до шепота, замерла. Трепещущее арпеджио пробежало по струнам арф, и, словно пробужденные к жизни вибрирующими нотками, из шаров выпрыгнули язычки лунного света в форме маленьких конусов, похожие на тот, что я видел около алтаря Йолары. Неодолимо притягательное, ласкающее слух неземное звучание арф снова задрожало в воздухе, вновь и вновь повторяя построенную на тех же ладах архаичную мелодию, которую я уловил в пении. А остроконечные верхушки конусов лунного света росли, поднимаясь все выше и выше!

Йолара подняла вверх руки, крепко захватив в них ладони О'Кифа. Так, вскинув над головой руки, она медленно, бесконечно медленно, увлекала его за собой кружащимся, грациозным шагом, в десятки раз более плавным, чем струится воздух, закручиваясь тягучими водоворотами в мареве теплого тихого вечера. Они кружились и покачивались, а волнующее арпеджио становилось все громче. Раскачиваясь в такт музыке, остроконечные верхушки лунного огня наклонились и растеклись по полу, образуя вокруг танцующей пары светящееся кольцо… потом начали расти все выше и выше, превращаясь в призрачный, мерцающий каким–то колдовским светом, барьер.

Медленно, неторопливо поднимался он вверх, постепенно скрывая за собой мужчину и женщину.

Быстрым движением Йолара сорвала с себя венец из матовых синих сапфиров, встряхнула головой, высвобождая волнистые шелковистые волосы. Хлынул, заструился, завораживая взгляд, водопад волос, до пояса закрыв их обоих, жрицу и О'Кифа; светящиеся змейки лунного пламени уже подползли к их коленям, и, свиваясь спиралями, поднимались все выше и выше.

Отчаяние сдавило мне грудь!

Что такое? Я вскочил на ноги и услышал, как в окружающей меня темноте зашептались и зашевелились. Снаружи раздался рев труб, послышался топот бегущих ног, громкие неразборчивые крики. Суматоха постепенно приближалась. Я разобрал отдельные выкрики: «Лакла! Лакла!» Сейчас они звучали уже у самого порога, и шум переполоха время от времени заглушали какие–то странные удары: очень низкий, гулкий звук раздавался будто из бездонной бочки, воздух сотрясался и вибрировал, словно от раскатов грома.

Внезапно смолкли звуки арф: язычки лунного пламени задрожали, опали и стали быстро заползать назад, в хрустальные шары. Покачивающееся тело Йолары оцепенело, казалось, она каждой клеточкой прислушивается к чему–то. Жрица отбросила назад свисающие пряди волос, и я увидел ее лицо. При свете последних, издыхающих змеек пламени, оно показалось мне застывшей маской из древней греческой трагедии.

Прелестные губки, в которых при всей их привлекательности всегда присутствовала некая утонченная жестокость, теперь напрочь утратили всю свою миловидность, ощерившись резко очерченным прямоугольником рта, — в нем не осталось ничего человеческого. Это было лицо мифической Медузы Горгоны: глаза горели, словно у попавшей в западню волчицы, казалось, что волосы у нее на голове корчатся, свиваясь клубками, все равно как змеи на голове у этой страшной женщины, чей рот жрица позаимствовала на время. И вся ее красота мгновенно превратилась в нечто отвратительное, невыразимо гадкое нечеловеческое и разрушительное. Если предположить, что сейчас на лице Йолары проявилась ее истинная душа, то, пожалуй, только сам Господь Бог помог нам спастись от нее.

Я с трудом оторвал от нее глаза и перевел их на О'Кифа. Он уже снова стал самим собой. Трезвый, как стеклышко, Ларри стоял, уставившись на жрицу с невыразимым отвращением и ужасом. Так они стояли, не шевелясь… и вдруг где–то вспыхнул свет.

Еще какую–то долю секунды держалась темнота в зале, а потом с молниеносной быстротой исчезла угольно–черная тень, заменявшая собой стену зала, и через входной проем, открывшийся между серыми ширмами, хлынул поток серебристых сверкающих лучей.

Через этот проход, четко печатая шаг, вошли, построившись в две колонны, какие–то невероятные, каких не увидишь и в кошмарном сне, существа. Это были фигуры лягушек, причем несомненно мужского пола, очень высокого роста, — чуть ли не на ярд выше, чем даже наш ирландец. Чудовищные, огромные, как блюдца, глаза были обведены широкой красной каймой, усеянной зелеными крапинками, которые вспыхивали фосфоресцирующими блестками.

Вытянутые, длинные морды с полуоткрытыми губами скалились в звериной ухмылке, обнажая ряд блестящих, узких и острых, как ланцеты, клыков. Низко надвинутые почти на самые ослепительно сверкающие глаза рогатые каски, черепаховые панцири из черных и оранжевых плиток, с торчащими из них заостренными на концах рогами, длиной чуть ли не в фут, завершали их облик.

Словно солдаты, исполняющие приказ, они выстроились вдоль обеих сторон широкого прохода между столами. Теперь я смог увидеть, что рогатые панцири защищали им плечи и спину, а на груди переходили в шишковатые латы; на запястьях и возле пяток торчали чудовищные кривые наросты, острые, как шпоры. Перепончатые руки и ноги (если можно так выразиться!) заканчивались желтыми, широкими, как лопата, когтями.

Они держали в лапах огромные копья, не меньше десяти футов в длину, и на верхней заостренной части копий поблескивало то самое желатиновое покрытие, от быстродействующего, разлагающего действия которого я в свое время так удачно избавил Радора.

Воины–лягушки выглядели до невозможности карикатурно, ничего смешнее мне еще не приходилось видеть в жизни, — да я бы и представить себе такое не смог, — и все же они были ужасны!

А потом, между рядами выстроившихся монстров, тихо и спокойно, прошла девушка! Сзади ее сопровождал воин–лягушка, угрожающе раздувая громадную, как мешок, складку кожи у горла, зажав в одной лапе страшенную, размером со ствол небольшого деревца, сплошь утыканную острыми шипами булаву, — гораздо выше ростом, чем все остальные стражи. Но я лишь скользнул по нему мимолетным взглядом, потому что все мое внимание сейчас было приковано к девушке.

Ибо это была она… та самая, что указала нам дорогу сюда, когда мы попали в безвыходное положение в логове Двеллера на Нан–Танахе. И сейчас, снова глядя на нее, я поражался тому, как это я мог подумать хоть на единый миг, что жрица превосходила ее красотой. Глаза О'Кифа вспыхнули от радости, стыда и унижения.

Со всех сторон слышался шум и резкий злобный шепот, недоверчивое бормотание, сдобренное изрядной порцией страха:

— Лакла!

— Лакла!

— Лакла! Служительница!

Она остановилась недалеко от меня. Начиная с маленького, твердо очерченного подбородка до самых пят, изящных, обутых во что–то напоминающее котурны ножек, девушка была закутана в мягкое, тускло отливающее медным блеском одеяние. Левая рука полностью укрыта, правая — свободна. Вокруг этой, затянутой в перчатку руки, плотно обвивалась лоза, напоминающая те, что мы видели на барельефе розовой стены и на кольце с печаткой, которое показывал нам Лугур. Пять мощных, сочно–зеленых отростков бежали у нее между пальцами, протягивая вперед сверкающие цветочные головки, словно вырезанные из огромного светящегося рубина.

Девушка стояла, молча разглядывая Йолару. И вдруг, возможно потому что я так пристально разглядывал ее, она опустила на меня взгляд. Полупрозрачные, с крохотными вкраплениями янтаря в золотистой радужной оболочке, глаза девушки сияли как червонное золото, и душа, светившаяся в них, была так же далека от души жрицы Йолары, как зенит от надира.

Теперь я смог подробно разглядеть ее: широкий, низкий лоб, благородной формы маленький носик, нежно вылепленные губы, и мягкое, теплое, словно солнечный свет, сияние, которое, казалось, исходило от тонкой кожи.

Внезапно у нее на лице появилась улыбка, ласковая, приветливая, немного шаловливая, и до того человечная и близкая, что я невольно вздохнул. Сердце мое радостно забилось, словно освободившись от тягостных пут, как у человека, которого засасывает в трясину и, вдруг к своему несказанному облегчению, он нащупывает почву под ногами… так бывает иногда в ночном кошмарном сне — вдруг сопротивляющееся сознание уловит мельком знакомое лицо, и поймет, что все, с чем оно мучительно боролось, не более чем сон. И непроизвольно я улыбнулся ей в ответ.

Девушка подняла голову и снова посмотрела на Йолару, с легким презрением и, пожалуй, с каким–то недоумением, потом — на О'Кифа… в глубине ее смягчившихся глаз быстро промелькнула легкая тень печали; она с любопытством оглядела его с головы до ног, и наивное простодушное удивление, такое же по–человечески близкое и понятное, как ее улыбка, отразилось у ней на лице.

Она заговорила. Низкий и глубокий голос лился, словно расплавленная золотая струя, олицетворяющая всю ее сияющую красоту. И невольно я сравнил его с серебряным голосом Йолары.

— Молчащие Боги послали меня к тебе, о Йолара, — сказала девушка. Вот, что они велели передать тебе: чтобы ты беспрепятственно отпустила со мной троих из этих чужестранцев, нашедших сюда дорогу. Что же касается четвертого, того, который замышляет заговор вместе с Лугуром, — она указала на Маракинова, — в нем Молчащие Боги не нуждаются.

Я увидел, как вздрогнула Йолара.

— Молчащие Боги заглянули ему в сердце и сказали, что и Лугур, и ты, Йолара, можете оставить его себе, — продолжала девушка.

Последние слова прозвучали как подслащенная пилюля.

Йолара уже овладела собой, разве что легкая дрожь голоса выдавала обуревавшую ее ярость, когда она начала отвечать.

— С каких это пор у Молчащих Богов появилось право приказывать мне, шойя!

Это последнее словечко имело очень грубый, вульгарный оттенок. Однажды я слышал, как Радор употребил его, разгневавшись на одну из служанок, и смысл, вложенный в него, был примерно следующий: «замарашка», «кухонная девка». Лакла вздрогнула от оскорбления и унижения, кровь бросилась ей в лицо, окрасив румянцем нежную, цвета слоновой кости, кожу.

— Йолара, — голос ее звучал тихо и спокойно, — спрашивать меня об этом бесполезно. Я всего лишь посланница Молчащих Богов. Мне велено только спросить, отпустишь ли ты со мной трех чужестранцев.

Лугур вскочил на ноги. Он весь дрожал от страстного нетерпения, какое–то злорадное предвкушение предстоящей развязки было написано на его лице.

Маракинов, как мне показалось, испытывал те же чувства: втянув голову в плечи, он, не замечая того, судорожно грыз ногти, уставившись на Золотую девушку.

— Нет! — выплюнула Йолара. — Нет! Клянусь Танароа и Сияющим Богом, нет! — Глаза жрицы полыхали огнем, ноздри раздувались, на прекрасной шее злобно билась маленькая жилка. — Вот что Лакла… Это ты передашь мое послание Молчащим Богам. Скажи им, что я оставляю себе этого человека, — она показала на Ларри, — потому что он — мой! Скажи им, что я оставляю у себя светловолосого и вот его, — она показала на меня, — потому что они нравятся мне. Передай им, что я плюю на их слова и плюю в их лица, вот так, — с отвратительным змеиным шипением она плюнула на пол и растерла плевок ногой. — И последнее… ты, прислужница, передай им, что если они осмелятся еще раз послать тебя к Йоларе, то ты станешь пищей для Сияющего Бога! А теперь — вон отсюда!

Лицо служительницы побелело.

— Для Молчащих Богов нет ничего непредвиденного, Йолара, — отпарировала она. — Ты сказала именно то, что и должна была ответить на мои слова. Вот что еще я должна передать тебе.

Голос ее стал еще ниже.

— Три тала [41] дается тебе на раздумье, Йолара. По истечении этого срока ты должна решить, сделаешь ли ты следующее: во–первых — отпустишь ли ты чужестранцев к Молчащим Богам, во–вторых — принесете ли повинную, ты, Лутур, и все те, кто подобно тебе мечтает завоевать верхний мир. И наконец — вы должны предать проклятию Сияющего Бога! И если ты не выполнишь хотя бы одно из этих трех условий — тогда тебя не станет. Разобьется кубок твоей жизни, Йолара, и прольется наземь вино твоего существования. Да, Йолара, ибо и ты, и Сияющий Бог, и Лугур, и Совет, и все присутствующие здесь, и их дети окончат свои дни! Вот что сказали Молчащие Боги: «Все они уйдут в небытие и не останется от них и следа на этой земле!».

У всех сидящих в зале вырвался хриплый стон ярости и страха, но жрица, откинув назад голову, весело залилась громким смехом. К его мелодичным трелям и переливам добавился гулкий хохот Лугур а, и спустя некоторое время все присутствующие подхватили его, уже вся зала задрожала от их неудержимого хохота. О'Киф, сжав губы, направился было к служительнице, но она остановила его едва заметным, но не допускающим возражений, жестом.

— О, это сильно сказано, нет, в самом деле, это сильно сказано, шойя, пронзительно выкрикнула Йолара, насмеявшись всласть.

И снова Лакла вздрогнула, услышав это слово, словно ее хлестнули плетью.

— Слушай же, что я скажу тебе, — продолжала жрица. — Уже не одна лайя сменилась другой лайей, как Сияющий Бог вышел из повиновения Молчащим Богам, и уже лайя за лайей они живут беспомощные и никому не нужные. И теперь я спрашиваю тебя — откуда они возьмут силу, чтобы заставить меня исполнять их условия, и откуда они возьмут силу, чтобы сражаться с Сияющим Богом и теми, кого любит Сияющий Бог!

Она снова рассмеялась, и опять Лугур и все присутствующие подхватили ее смех.

Лакла растерялась, и я увидел, что тень сомнения закралась в ее глаза, словно она и сама не очень–то верила в то, что говорила.

Лакла молчала, обратив на О'Кифа взгляд, который, казалось, молил его о помощи и поддержке! И Йолара, видно, тоже перехватила этот взгляд, ибо она вся вспыхнула от торжества, уставив на служительницу палец.

— Смотрите, — кричала она. — Смотрите! О чем еще можно говорить, если даже она не верит. — В голосе Йолары, беспощадном, жестоком, зазвенел металл. — Вот что я сейчас решила: пусть Молчащие Боги получат от меня другой ответ. Но не через тебя, Лакла, а от этих, — она показала на воинов–лягушек.

Со змеиным проворством рука жрицы скользнула за пазуху, вытаскивая оттуда маленький блестящий конус, сеющий смерть.

Но прежде чем жрица успела навести его, золотоглазая девушка, высвободив левую, укрытую до этих пор руку, опустила на лицо отливающую металлическим блеском складку ткани. Еще быстрее, чем Йолара, она подняла руку, вокруг которой обвивалась лоза, и тут я увидел, что это было не просто украшение или безделушка.

Лоза была живая!

Она по–змеиному заструилась по руке девушки, а пять ее цветочных головок, сияющих рубиновым светом, вытянулись, нацелившись на жрицу: они подрагивали, сердито вибрируя, и, казалось, ждут только приказания служительницы, чтобы сорваться с привязи.

Страшилище, охраняющее ее сзади, гулко, раскатисто зарычало, раздувая мешок, висевший у него под горлом. Оно развернулось кругом, подняв свои похожие на ланцеты когти, и наставило их на шумящую толпу. Около налившихся ярким рубиновым светом цветочных головок быстро накапливалась слабая красноватая дымка.

Серебристый конус выпал из окаменевших рук Йолары; глаза ее остекленели, и вся ее чудная неземная красота бесследно улетучилась. Йолара стояла, бессильно шевеля побледневшими губами.

Служительница убрала с лица защитную металлическую. сетку. Теперь уже пришел ее черед смеяться.

— Ну что, Йолара, кажется, у Молчащих Богов все же есть кое–что, чем можно тебя напугать, — весело сказала она. — В таком случае я обещаю тебе поцелуй Йекты в обмен на объятия Сияющего Бога.

Лакла посмотрела на Ларри долгим испытующим взглядом, и неожиданно улыбнулась ему. Улыбка озарила ее лицо, словно яркий солнечный луч, прорвавшийся сквозь тучи. Она с облегчением встряхнула головой, посмотрела на меня сверху вниз, маленькие веселые искорки заплясали у нее в глазах. И она помахала мне рукой.

Девушка что–то сказала гигантской лягушке–воину и повернулась к выходу. Прежде чем последовать за своей владычицей, эта зверюга, оказавшаяся теперь лицом к лицу со жрицей, замахнулась на нее дубинкой, угрожающе оскалив клыки. Шеренга солдат даже не шелохнулась, они стояли, неподвижно держа высокие копья. Лакла стала уходить, не торопясь, очень медленно, — я бы даже сказал, нарочито медленно. Когда она уже почти достигла выхода, Ларри, стряхнув оцепенение, спрыгнул с возвышения.

— Alanna! [42] — крикнул он. — Ты не оставишь меня… теперь, когда я наконец нашел тебя.

В возбуждении он заговорил на своем родном языке, с заметным бархатным акцентом. Лакла повернулась, разглядывая О'Кифа. Она колебалась, и видно было, как она борется с одолевающим ее искушением, неотразимо привлекательная, словно ребенок, прикидывающий в уме, стоит ли рисковать и протягивать руку за лакомым кусочком, который ему предлагают.

— Я иду с тобой, — заявил О'Киф, на этот раз уже на местном языке. Пойдемте, док, — он протянул мне руку.

Но тут заговорила Йолара. Жизнь и прежняя красота снова вернулись к ней, но в пурпуровых глазах горел дьявольский, демонический огонь.

— Ты что, забыл, что я обещала тебе перед Сийей и Сийаной? Неужели ты думаешь, что сможешь так просто оставить меня, как будто я., шойя… как она, — жрица показала на Лаклу. — Неужели ты…

— Э, послушай, Йолара, — почти взмолился Ларри. — Разве я давал тебе какие–нибудь обещания… почему же ты держишь меня? — Он бессознательно перешел на английский язык. — Мы неплохо повеселились, Йолара, — настаивал он, — но у тебя чертовски вспыльчивый характер, ты сама это знаешь, да и я еще та штучка. Нам будет страшно неуютно друг с другом. Лучше тебе вовремя избавиться от такого норовистого конька, как я. Будь здорова!

Йолара, изумленно хлопая глазами, уставилась на Ларри. Маракинов, перегнувшись через стол, переводил Лугуру то, что сказал Ларри. Злобно фыркнув, красный карлик улыбнулся, подошел к жрице и зашептал ей на ухо, несомненно используя самые беспардонные выражения, чтобы передать смысл сказанного Ларри.

У Йолары перекосился рот.

— Эй ты, Лакла, слушай меня, — крикнула жрица. — Никогда я не позволю тебе забрать у меня этого человека, даже если мне придется десять тысяч лайя корчиться в муках от поцелуя Йекты. Я клянусь тебе в этом… клянусь именем Танароа, моим собственным сердцем и всей моей силой. И пусть оскудеет моя сила, пусть сгниет сердце у меня в груди, и пусть отступится от меня Танароа, если я не выполню свою клятву.

— Послушай, Йолара, — снова начал было О'Киф.

— Ну ты… замолчи, — чуть не взвизгнула жрица.

И снова ее рука метнулась к груди, нащупывая наполненный смертоносной силой конус.

Лугур схватил ее за руку, что–то зашептал на ухо. Жрица, успокоившись, засмеялась, коварно блеснув глазами.

— Молчащие Боги, как ты сказала, Лакла, отпустили мне на раздумье три тала, — вкрадчиво сказала она. — Иди с миром, Лакла, и скажи им, что Йолара все выслушала, и когда пройдет отпущенный ей срок, она примет решение.

Служительница медлила.

— Да, так сказали Молчащие Боги, — ответила она наконец. — Оставайтесь здесь, чужеземцы Длинные ресницы опустились в ответ на пылкий взгляд О'Кифа, легкий румянец окрасил щеки.

— Оставайтесь здесь, чужеземцы, пока не истечет срок. Но смотри, Йолара, чтобы с ними ничего не случилось, иначе сбудется все, чем ты клялась: и на твою силу и на твое сердце в самом деле ляжет возмездие, которое ты призывала, и это обещаю тебе я — Лакла.

Они стояли, не отводя друг от друга глаз: встретились черное пламя Абадонны и золотое сияние Парадиза.

— Помни же это! — промолвила Лакла и вышла из залы.

Гигантская лягушка–воин, оглушительно рявкнув, подала знак своим подчиненным. Все гротескные фигуры повернулись и медленно последовали за своей госпожой; завершая шествие, позади всех удалялось страшилище, подняв угрожающе свою дубину.

ГЛАВА 21. ЛАРРИ БРОСАЕТ ВЫЗОВ.

В зале поднялся невообразимый галдеж; Йолара сделала знак рукой — и шум утих. Она стояла молча, разглядывая Ларри с каким–то странным выражением лица: слепая ярость уступила место то ли раскаянию, то ли сожалению.

Но ирландец уже потерял над собой власть.

— Йолара, — сказал он дрожащим от гнева голосом, отбросив всякую осторожность. — Теперь ты слушай меня. Я пойду туда, куда хочу, и тогда, когда захочу. Мы останемся здесь ровно на тот срок, который назвала Лакла. А потом мы пойдем вместе с ней — нравится тебе это или нет. И если кто–нибудь вздумает помешать нам., расскажи–ка им о пламени, которое разрушило вазу, угрюмо добавил он.

Задумчивое выражение исчезло с лица жрицы; серыми холодными глазами смотрела она на Ларри.

И ничего не ответила ему.

— Совету надо собраться и обсудить то, что сказала служительница, немедленно. — Жрица повернулась лицом к высокорожденным. — Пусть сейчас мои друзья и друзья Лугура помирятся, ибо нет у нас времени для раздора. — Она бросила на красного карлика быстрый взгляд. — «Ладала» волнуется, и Молчащие Боги угрожают. Хотя чего нам бояться? Разве мы не сильны под властью Сияющего Бога? А теперь оставьте нас.

Она положила на стол руки и, видимо, незаметно дала сигнал, потому что в зал вошло человек десять, если не больше, зеленых карликов.

— Проводите к себе этих двоих, — приказала она, показывая на меня и Ларри.

Зеленые карлики окружили нас толпой. Даже не поглядев на прощанье в сторону жрицы, Ларри вышел из зала. Он задумчиво шагал рядом со мной, и только когда мы дошли до украшенного колоннадой выхода из дома, Ларри заговорил.

— Терпеть не могу говорить подобные вещи женщине, док, — сказал он. — И хорошенькой женщине, к тому же. Но мало того, что она играла со мной крапленными картами и общипала, как дохлую курицу, эта дамочка в конце концов чуть не выпалила в меня из своей пушки. Что за черт! Да она чуть было не женила меня на себе!!!

Ларри помолчал.

— Понятия не имею, какой отравой она опоила меня, но будь у меня рецепт этого зелья, я бы горя не знал, торгуя им на углу сорок пятой авеню и Бродвея по тысяче долларов за глоток, — и брали бы нарасхват, будьте уверены. Один стаканчик этого пойла — и вы забудете все треволнения мира, еще три стаканчика, и сам мир покажется вам величиной с пуговицу. Я не стану размазывать сопли перед вами, док, и каяться в том, что натворил; мне безразлично, что думаете по этому поводу вы или Лакла. В том, что случилось, — нет моей вины…

— Признаться, меня несколько беспокоят ее угрозы, — сказал я, игнорируя вышесказанный монолог.

Он встал как вкопанный.

— Вы что — боитесь?

— Еще как, — сухо ответил я. — У меня нет ни малейшего желания танцевать с Сияющим Богом.

— Послушайте меня, Гудвин. — Ларри нетерпеливо зашагал вперед. — Я люблю вас и восхищаюсь вами, как никем другим на свете, но должен сказать, что нервишки у вас теперь ни к черту не годятся. Возьмите себя в руки, док! Некто Ларри О'Киф — выходец из Ирландии и этих задрипанных Соединенных Штатов берет все на себя. К черту всю эту мистическую дребедень, к черту суеверия! Я им тут устрою красивую жизнь! Понятно?

— Да, мне все понятно, — неожиданно вспылил я. — Но я бы попросил вас оставить эти постоянные намеки на мою склонность к суевериям.

— Почему же это? — Ларри тоже не на шутку разозлился. — Вот вы, ученые люди, построили целую философию на вещах, которых никогда не видели, а между тем только и знаете, что высмеивать тех, кто верит в другие вещи, которые как вы полагаете — они никогда не видели… только потому, что они не укладываются в рамки вашего научного мировоззрения. Вы так любите рассуждать о каких то там парадоксах… Я скажу, что ваш брат, ученый, думающий, что он самое материалистическое, самое скептическое скопление атомов, которое когда–либо собиралось в математически точно вычисленном центре штата Миссури еще более слепо, чем тунгусский шаман, верит во всякую чепуху и более склонен к мистике, чем окосевший от виски бродяга, поддающий с привидением на деревенском кладбище безлунной ночью.

— Ларри! — ошеломленно воскликнул я.

— Олаф ничуть не лучше. Но он моряк, его еще можно как–то простить. Но не вас, сэр!

Он остановился и покачал у меня перед носом пальцем.

— Чего этой экспедиции не хватает — так это человека без предрассудков! Зарубите это себе на носу! Лепрекоун обещал, что меня предупредят заранее в случае опасности. И когда мы будем уходить отсюда, вы еще увидите, как целая орава духов под руководством моей баньши расчистит перед нами дорогу, по которой мы пройдем, озаренные лучами славы! Не забывайте про это! Я все беру в свои руки!

К этому моменту мы уже подошли к нашему павильону и, боюсь, оба находились в самом скверном расположении духа. Радор и десятка два его солдат уже поджидали нас.

— Никому не велено входить сюда без специального разрешения и никому не велено выходить отсюда без моего сопровождения, — грубым голосом заявил он. — Вызовите одну из самых быстроходных кориа, и пусть она ждет наготове, — добавил он, словно ему только что пришло это в голову.

Но едва лишь мы вошли в комнату и ширмы сдвинулись у нас за спиной, как Радор, мигом преобразившись, с нетерпением принялся расспрашивать нас.

Мы рассказали вкратце о том, что произошло на празднестве, о появлении Лаклы, прервавшем едва не случившуюся драму, о том, что последовало дальше.

— Три тала, — сказал он задумчиво, — три тала дали на размышление Йоларе… и она согласилась.

Радор опустился на диван, молчаливый и задумчивый.

— Ja! — теперь уже заговорил Олаф. — Ja! Я скажу вам, что эта хозяйка Сияющего Дьявола — сущая ведьма! Я вернусь к той истории, что рассказывал вам, пока не пришел он. — Олаф показал на Радора, поглощенного своими мыслями. — И ни в коем случае не говорите ему ничего, даже если он станет расспрашивать. Потому что я не доверяю никому в этом Трольдоме, одной только Jomfrau — Светлой Деве! После того, как старика adsprede (Олаф опять употребил выразительное норвежское словечко, имея в виду уничтожение Зонгара), я понял, что настал момент действовать по–хитрому. Я сказал себе так: «Если они будут думать, что у меня нет ушей, чтобы слушать, они станут говорить при мне и, может быть, я тогда смогу найти способ, чтобы спасти мою Хельму и заодно друзей доктора Гудвина». Ja! И они говорили… Красный тролль спросил русского, как получилось, что он стал поклоняться Танароа.

Я не смог удержаться, чтобы не бросить на Ларри быстрый торжествующий взгляд.

— А русский, — громыхнул Олаф, — ответил, что все люди у него дома поклоняются Танароа и воюют с другими народами, которые не признают этого бога. Потом мы пошли в дворец Лугура. Они отвели меня в комнату, и туда пришли люди, которые меня ощупали и осмотрели, и они массировали мои мышцы и натерли меня маслом. На другой день я боролся с большим карликом, которого они называли Вальдор. Он был очень здоровый, и мы долго сражались, но в конце концов я побил его. Лугур остался очень довольный, так что я сидел с ним за обедом, и русский был там тоже. И опять, не зная, что я понимаю их, они разговаривали.

— У русского планы — ого–го! Они договорились, что Лугур станет императором всей Европы, а Маракинов будет под ним. Они говорили о зеленом огне, который вытряс душу из старика, и Лугур сказал, что секрет производства такого огня унесли с собой Древние Боги, а у Совета таких штук не очень много. Но русский сказал, что среди его народа много мудрых голов, и они смогут наделать много таких штуковин, когда изучат его секрет.

На следующий день я боролся с большим карликом по имени Тахола, еще здоровее, чем Вальдор. С ним я бился очень, очень долго, и его я тоже поборол.

И Лугур снова был довольный. И снова мы сели за стол; он, русский и я. В этот раз они говорили о какой–то такой штуке, что откроет Svaelc — бездну, и все, что находится внутри нее, взлетит в небо!

— Что? — воскликнул я.

— Я знал об этом, — сказал Ларри. — Слушайте дальше, док!

— Лугур крепко выпил, — продолжал Олаф, — и начал хвастаться. Русский все приставал к нему, чтобы тот показал, как действует эта штука. Через некоторое время красный тролль вышел и вернулся с маленькой золотой коробочкой. Он и русский пошли в сад. Я за ними. Там, в саду, была насыпь из камней, на которой росли цветы и деревья.

Лугур нажал на коробочку, и оттуда выскочила искра… такая маленькая, как песчинка, и упала рядом с камнями. Лугур нажал снова, голубой свет выстрелил из коробочки и упал на искру. Эта искорка, которая была не больше чем одна–единственная песчинка, стала расти, и росла все время, пока голубой луч освещал ее. А потом как будто что–то вздохнуло, ударил ветер, и камни, и цветы, и деревья… пропали. Они forsvinde.. исчезли!

Тогда Лугур, который до того все время смеялся, быстро протрезвел и потянул русского назад., далеко назад. И скоро в садик врассыпную повалились камни и деревья, но все разбитые и поломанные, как будто они свалились с очень большой высоты. И Лугур сказал, что вот этой штуки у них очень много, потому что секрет ее производства придумали их собственные отцы и деды, а не Древние Боги.

Они побаиваются запускать эту игрушку, сказал Лутур, потому что искра, в три раза большая, чем та, которую он использовал сейчас, могла бы поднять в воздух весь этот садик и могла бы открыть путь наружу, прежде чем… и он сказал так: прежде чем ми будем готовы выйти отсюда. Русский еще много задавал вопросов, но Лугур совсем развеселился, сделался очень пьяный и стал угрожать русскому, и тот замолчал от страха. И потом, я еще подслушивал, когда мог, и немножко еще кой–чего узнал, но очень мало. Ja! Лугур рвется воевать, и Йолара тоже, и весь их Совет. Им надоело жить здесь, а Молчащие Боги уже не имеют над ними силы, да они просто смеются над этими Богами. И вот что они собираются сделать: они хотят завоевать наш мир с помощью их Сияющего Дьявола!

Норвежец ненадолго замолчал; потом снова заговорил низким дрожжащим голосом: — Трольдом проснулся, и Хельведе, завывая, подбирается к земным вратам, чтобы напустить на нас своих дьяволов. А нас тут всего лишь трое!

Я почувствовал, как кровь бросилась мне в голову. У Ларри на лице появилось выражение, в котором, казалось, отразился воинственный пыл всех его предков за последнюю тысячу лет. Радор мельком поглядел на него, встал, зашел за портьеры и быстро вернулся, держа в руках военную форму ирландца.

— Одевайся! — резко сказал он, и снова впал в задумчивое молчание.

О'Киф что–то пытался ему сказать, но Радор, ничего не слушая, веселым и диковатым гиканьем заглушал его слова. Потом он сгреб в кучу сверкающую металлическим блеском тунику Ларри и ножные помочи.

— Ричард снова с вами! — весело выкрикнул Ларри.

Пока ирландец облачался в свою старую одежду, лицо его постепенно приобретало прежнее выражение бесшабашной уверенности. Застегнув последний крючок, он встал перед нами, театрально вытянув руку.

— Ну вы, презренное отродье — на колени! Все падают ниц и выражают свое глубочайшее почтение Ларри Первому, Императору Великобритании, диктатору и повелителю всей Ирландии, Шотландии, Англии и Уэльса, а также прилегающих морей и островов! На колени, жалкие трусы, на колени!

— Ларри, — ошарашенно вскричал я. — Да ты сошел с ума!

— Ну вот еще! Я именно то, что вы слышали, и даже больше, если камрад Маракинов не подведет. Ий–я! Сначала выносят королевские драгоценности и украшенную новыми золотыми струнами арфу Тары[43] потом все дружно посылают сассенахов[44] к чертовой бабушке! Ий–а!

Он исполнил какой–то дикий танец.

— О Господи, до чего же хорошо в своей старой одежде, — улыбнулся Ларри. — У меня сразу мозги встали на место, стоило мне переодеться. Но что касается моей империи, ребята, — это без дураков, — сразу сделавшись серьезным, добавил Ларри. — Все более чем правда. О многом из того, что рассказал нам Олаф, я догадался по намекам, которые иногда роняла Йолара. Но полностью все прояснил мне красный, когда он остановил меня перед… — Ларри покраснел… — ну, перед тем как я нарезался как свинья. Может, он получил указание, или же просто подумал, что я знаю больше, чем на самом деле. Скорей всего, он решил, что мы с Йоларой — парочка нежно воркующих голубков. И еще он отлично понимал, что в этом их поганом… фейерверке Йолара играет гораздо более значительную роль, чем Лугур. Тем более, она женщина — значит, ею будет легче управлять. Ну коли так — какой вывод ему оставалось сделать? Вы мне подходите, Стив! К чертям собачьим Лугура, и заключаем союз с Ларри. Не моргнув глазом, он вызвался пустить Лугура под откос, если я возьму на себя Йолару. Моей наградой от России, сказал он, будет императорство! Нет, вы только подумайте! Обалдеть можно!

Ларри разразился громовым хохотом. Но мне было не до смеха: в свете того, что происходило в России, на что оказалась способна эта страна — все рассказанное Ларри совсем не казалось абсурдным; более того — я почувствовал угрозу надвигающейся колоссальной катастрофы.

— И все же, — слегка успокоившись, сказал Ларри, — мне немного не по себе. У них есть кез–лучи и эти обладающие громадной разрушительной силой гравитационные бомбы.

— Гравитационные бомбы! — ахнул я.

— Ну да, — сказал Ларри. — Та самая очаровательная фея, которая отправила к черту на кулички камни и деревья из сада Лугура. Маракинов облизывается, как кот на сметану, на эти бомбы. Они устраняют гравитационные силы точно так же, как эти теневые экраны уничтожают свет, и, как следствие, все, что попадает в поле действия этих бомб, можно запульнуть чуть ли не на луну…

— Эти бомбы меня доконали, что там говорить, — продолжал Ларри. — Имея их и еще кез в придачу, да этих бесшумных невидимок, которые мигом отвинтят вам башку, пока вы будете хлопать глазами., по сравнению с этим всем самые крутые большевики — это жалкие сопливые младенцы, док! Что, не так?

Я пожал плечами.

— Сияющий Бог меня слабо волнует, — сказал О'Киф. — Стоит лишь попрыскать на него из брандспойта самой захудалой пожарной команде Нью–Йорка только вы его и видели. Но все остальное — это да! Вы уж поверьте!

Но вот этой–то уверенности Ларри я как раз не разделял. Он слишком легкомысленно, с моей точки зрения, относился к этой страшной таинственной силе — Двеллеру! Кошмарное зрелище возникло у меня перед глазами: апокалиптические видения, которые и не снились Иоанну Богослову.

Я увидел, как по нашей земле огненным крутящимся смерчем проходит Сияющий Бог — чудовищная триумфальная колонна, олицетворяющая вечное, непреходящее Зло, людей, побывавших в его светящихся лапах и превратившихся в отвратительных сверхъестественных существ — в живых мертвецов, таких же, как те несчастные, которых я уже видел воочию., целые армии, рассыпающиеся на крохотные, как бриллиантовые пылинки, танцующие в воздухе атомы… огромные города, взлетающие вверх на крыльях той самой демонической силы, действие которой и видел Олаф… ничего не подозревающих мирных жителей, среди которых, сея смерть и панический ужас, крадутся невидимые убийцы приспешники Двеллера… увидел, как тянутся к этой твари самые мрачные и зловещие человеческие души, и как льнут к ней слабые и недалекие, падкие на мистику и подвластные животным инстинктам люди… Я отлично понимал, что ни один народ не сможет надолго удержать в узде это дьявольское отродье: что однажды выпущенный на свободу, Двеллер как чума со страшной скоростью распространится по всему миру.

А потом наша земля превратится в колоссальную клоаку жестокости и насилия, вертеп страстей, ненависти и мук, хаос ужаса, черпая из которого свою силу, Двеллер будет расцветать пышным цветом, а призрачные орды тех, у кого он отнял душу, будут все прибывать и прибывать, исполняя его кровожадные прихоти. И наконец, разоренная планета, космическая гнойная язва, вращающаяся в содрогающихся от ужаса небесах; ее бесполезные стенания и плач; ее шелестящие леса, ее поля и горы, по которым слоняются лишь бесчисленные толпы живых мертвецов, без разума и сердца, их светящиеся инфернальным счастьем, подаренным Двеллером, человеческие оболочки. А над всей, истощенной этим оголтелым вампиризмом землей неистово полыхает факел, зажженный в таких бесконечных глубинах ада, куда еще никогда не заглядывало человеческое воображение — Двеллер!

Радор неожиданно вскочил с диванчика, словно его осенила внезапная мысль, быстро подошел к говорящему шару. Склонившись над ним, он поковырялся немного во встроенном в подставку механизме, потом подманил нас к себе. Шар быстро закружился, мне еще ни разу не приходилось видеть, чтобы он вращался с такой бешеной скоростью. Возникшее при этом низкое глухое жужжание сменилось невнятным бормотанием, в котором вдруг отчетливо прорезался голос Лугура.

— Ну что — быть войне?

Раздался одобрительный гул голосов — членов Совета, я так полагаю.

— Я заберу этого высокого человека по имени Лаарри, — прозвучал голос Йолары. — Когда пройдут три тала, ты сможешь взять его себе, Лугур, и делай тогда с ним, что захочешь!

— Нет, — снова раздался голос Лугура, хриплый от злобы. — Все должны умереть!

— Он умрет, — это опять говорила жрица. — Но я хочу, чтобы он сначала увидел смерть Лаклы, и чтобы она, умирая, знала, что его ждет та же участь!

— Нет.

Я так и подскочил, это был голос Маракинова.

— Сейчас не время для твоих капризов и прихотей, Йолара. Это мой совет! Лакла явится за ответом, когда пройдут три тала. Ваши люди будут поджидать ее в засаде и быстро справятся с ней и ее сопровождением. Но этих трех чужеземцев надо убрать раньше, и как можно быстрей. После смерти Лаклы мы отправимся к Молчащим Богам, и я обещаю тебе, Йолара, что найду на них управу.

— Очень хорошо! — голос Лугура.

— Это в самом деле хорошо, Йолара.

Сейчас говорил женский голос, и я понял, что он принадлежит безобразной старухе — той самой, о чьи ослепительной некогда красоте сейчас можно было только гадать.

— Выкинь из головы все, что касается этого чужеземца. Либо любовь либо ненависть! Совет целиком на стороне Лугура и этого мудрейшего человека!

Наступила тишина. Снова зазвучал голос Йолары, сердитый… но сломленный.

— Да будет так!

— Пускай этих троих заберут сейчас же от Радора и передадут верховному жрецу Сатору, — сказал Лугур, — а мы тем временем решим, как убрать их.

Радор нажал на подставку шара, и тот резко остановился. Словно собираясь что–то сказать, Радор повернулся к нам, но едва лишь он открыл рот, как шар повелительно звякнул, и по его поверхности, как обычно, начала растекаться разноцветная пленка.

— Я слушаю, — прошептал зеленый карлик. — Хорошо, их сейчас отправят отсюда.

Шар замолчал.

Радор подошел к нам.

— Вы все слышали, — начал он.

— Напрасно стараешься, Радор, — сказал Ларри. — Фокус не выйдет.

И затем, переходя на местное наречие, продолжил:

— Мы идем за Лаклой, Радор. И ты покажешь нам дорогу. — Ларри выхватил пистолет и приставил его к ребрам зеленого карлика.

Радор даже не шелохнулся.

— Что толку, Лаарри! — спокойно сказал он. — Ты можешь убить меня, но все равно вас схватят. В Мурии жизнь ничего не стоит, мои люди — те, что стоят на страже, или те, что мигом прибегут им на помощь, не позволят вам уйти, даже если вы почти всех перебьете. В конце концов они вас одолеют.

На лице Ларри появились признаки нерешительности.

— И еще, — добавил Радор, — если я позволю вам уйти… я буду танцевать с Сияющим Богом, если не хуже.

Ларри убрал пистолет.

— Ты славный малый, Радор. Меньше всего мне хотелось бы, чтобы ты пострадал из–за нас, — сказал он. — Отправляй нас в храм. Скажи, когда мы там окажемся, твои полномочия кончатся?. Ну, ты уже не будешь отвечать за нас? Так?

Зеленый карлик кивнул, и на его лице появилось какое–то странное выражение. — то ли облегчения, то ли какого–то другого, более сильного чувства!

Он резко повернулся.

— Идите за мной, — сказал Радор.

Мы вышли из славного маленького павильончика, долгое время служившего нам домом в этом чужом, враждебном месте. Стража взяла на караул.

— Вот что, Сатойя, отправляйся к шару, — приказал Радор одному из них. — Если Афио Майя будет спрашивать меня, скажи, что я повез чужеземцев, исполняя ее приказание.

Сквозь строй солдат мы прошли к огромному кориалу. Словно гигантская морская раковина, он стоял в начале дорожки, что вела к зеленой автостраде.

— Жди меня здесь, — коротко приказал водителю Радор.

Зеленый карлик влез на сиденье, взялся за ручку управления. Мы понеслись вперед и скоро оказались у блестящего обсидианового покрытия главной дороги. Только тут Радор, засмеявшись, повернулся к нам.

— Лаарри, — крикнул он. — Я полюбил тебя за твой характер! Как ты мог подумать, что Радор может отправить в храмовую тюрьму человека, готового пойти на муки, лишь бы не перекладывать их на чужие плечи. Или тебя, Гудвин, который спас меня от страшной смерти разложения заживо, И зачем же, по–вашему, я взял этот кориал, или стал подслушивать, как не для того, чтобы узнать, не грозит ли опасность вашим жизням.

Он повернул кориал налево, в противоположную от храма сторону.

— Я порываю с Лугуром, и с Йоларой, и с Сияющим Богом! Мое сердце и руки принадлежат вам троим, Лакле и тем, кому она служит.

Скорлупка рванула вперед — казалось: она летит, как птица.

ГЛАВА 22. ПРОРЫВ СКВОЗЬ ТЕНЕВОЙ БАРЬЕР.

Мы уже подъезжали к тому самому последнему мосту, который, будучи овеян каким–то дыханием старины, резко выделялся среди всех остальных, парящих в воздухе ажурных конструкций.

Скорлупка сбавила скорость, мы явно прибыли на место.

— Приехали? — спросил О'Киф.

Кивнув, зеленый карлик показал направо, туда, где у конца моста стояла на двух гигантских опорных тумбах широкая платформа; между опорами бежала ответвляющаяся от блестящей автострады узкая дорожка. Платформа и сам мост кишмя кишели вооруженными людьми; они столпились у парапета, разглядывая нас с любопытством, но без признаков враждебности. Радор с глубоким облегчением перевел дыхание.

— Вполне могли бы рвануть напрямик. — разочарованно фыркнул ирландец.

— Бесполезно, Лааррп, — Улыбнувшись, Радор остановил кориал как раз под аркой моста и рядом с одной из опор, на которых покоилась платформа.

— Теперь слушайте меня внимательно! Они ничего не подозревают. Йолара пока еще думает, что мы находимся на пути к храму. То, что вы видите, — это проход, ведущий к Порталу, и сейчас этот проход закрыт Теневой Завесой. Как–то мне пришлось командовать здесь гарнизоном, и я знаю все здешние правила. Сейчас я попытаюсь сделать одно из двух: либо хитростью склонить Серку — начальника караула — поднять Теневую Завесу, либо сделать это самому. Это будет не просто, и, возможно, что нам придется заплатить своими жизнями за эту попытку. И все же — лучше умереть сражаясь, чем танцевать с Сияющим Богом.

Радор направил скорлупку в объезд тумбы моста.

Перед нами открылась широкая площадь, покрытая вулканическим стеклом черного цвета, очень похожая на ту поверхность, по которой мы скатились в этот подземный мир из Лунной Заводи. Она блестела, словно зеркальная гладь маленького озерца из черного янтаря; по обе стороны от нас поднимались показавшиеся мне на первый взгляд крепостными стены, сделанные из такого же угольно–черного обсидиана; приглядевшись, я решил, что эти постройки являются жилищем для людей: в полированных стенах были пробиты узкие и высокие оконца.

Вдоль всего фасада стены шла лестница, пролеты которой разделялись площадками с выходящими на них дверями. Ступени лестниц выводили на широкий выступ сероватого камня, окаймляющего покатой губой пруд средней величины, и еще, там же, на этом выступе заканчивались два ряда широких ступеней, ведущих с обоих концов платформы. Около всех четырех лестниц беспрестанно курсировали охраняющие их стражи, там и сям, у края губы стояли скорлупки картина болтающихся на приколе лодчонок как–то умиротворяюще подействовала на меня, напомнив мне прежнюю, земную жизнь.

Мрачные стены высоко поднимались над нашими головами; плавно закругляясь по бокам, они заканчивались двумя похожими на обелиски колоннами, между которыми, подобно какой–то огромной занавеске, простирался устрашающий своим видом барьер мрака. Теперь уже я знал, что хотя он легок и невесом, как тень, но преодолеть его невозможно, как невозможно перейти невредимым границу между жизнью и смертью. Внутри этой мрачной черноты, непохожей ни на что, с чем мне приходилось иметь дело в нашем мире, я чувствовал какое–то движение; постоянные ритмические толчки, невидимые глазом, но все–таки, при помощи какого–то шестого чувства фиксируемые сознанием, как будто там внутри быстро билось ее сердце.

Зеленый карлик, подогнав кориал к правому краю Теневой Завесы, осторожно проехал вперед — туда, где, не более чем в ста футах от барьера, виднелась широкая и низкая дверь, — выход из форта. У порога стояли охраняющие форт два стражника, вооруженные громадными двуручными палашами, на широком, загибающемся полумесяцем конце лезвия виднелись устрашающие зазубрины правильной треугольной формы. Стражники подняли их, отдавая нам честь. Из дверей широким шагом вышел карлик такого же высокого роста, как Радор, и одетый точно так же, как он. Из оружия при нем был только кинжал, который служил официальным признаком его капитанского звания.

Зеленый карлик подогнал скорлупку точно к самому краю губы; выпрыгнул из кориала.

— Приветствую тебя, Серку, — сказал он. — Что–что я не вижу здесь кориала Лаклы.

— Лаклы? — воскликнул Серку. — Да ведь служительница уже назад проехала здесь вместе со своими Акка.

— Как это проехала? — Лицо зеленого карлика выразило столь неподдельное изумление, что я сам чуть было не поверил ему. — И ты позволил ей проехать?

— Ну конечно, позволил. — самоуверенно начал Серку.

Но суровый взгляд зеленого карлика несколько поубавил воинственный пыл ревностного служаки.

— А почему это я не должен был дать ей проехать? — уже с тревогой в голосе спросил он.

— Да потому, что Йолара–то приказала совсем другое, — холодно ответил Радор.

— Я не получал такого распоряжения. — Маленькие капельки пота выступили на лбу Серку.

— Вот что, Серку, — перебил его зеленый карлик. — Ты рвешь мне сердце на части своими словами. Все это очень важно для Йолары, и для Лугура, да что там… для самого Сияющего Бога. Сообщение было… Может быть, сейчас жизнь и смерть всей Мурии зависят от твоего усердия, Серку, от того, удастся или нет вернуть Лаклу вместе с этими чужеземцами на суд Совета. Ты разрываешь мне сердце на части, ибо меньше всего мне хотелось бы видеть тебя танцующим с Сияющим Богом, Серку, — мягко добавил он.

Смертельная бледность разлилась по тупому лицу вояки, все его мощное тело затряслось от страха.

— Пойдем со мной, Радор… поговори с Йоларой, — попросил он. — Скажи ей, что я не получал никакого сообщения.

— Погоди, Серку, — глаза Радора вдохновенно сверкнули. — Мой кориал очень быстрый! Лакла движется гораздо медленнее. Раз она проехала тут всего лишь час назад, мы сможем догнать ее, прежде чем она пройдет Портал. Убери Теневой Барьер и мы вернем ее назад, это самое лучшее, что я могу для тебя сделать, Серку.

Серку задумался, панический ужас на его лице сменился недоверчивым раздумьем.

— Почему бы тебе, Радор, не поехать одному, и не оставить здесь, со мной, чужеземцев, — задал он, с моей точки зрения, довольно разумный вопрос.

— Ничего не выйдет, Серку, — стоял на своем зеленый карлик. — Лакла не вернется, если я не покажу ей этих людей в качестве доказательства наших добрых намерений. Пошли скажем обо всем Йоларе, пусть она решает…

Он шагнул было вперед, но Серку схватил его за руку.

— Нет, Радор, нет, — зашептал он, снова ударившись в панику. Поезжай., делай, как ты сказал. Только верни ее скорей назад. Быстрей, Радор. — Он бросился к дверям форта. — Я уберу Теневой Барьер.

На довольном лице зеленого карлика появилось какое–то настороженное выражение, — он будто прислушивался. Потом прыжком догнал Серку.

— Я пойду с тобой, — услышал я голос Радора. — Мне надо еще кое–что сказать тебе.

Они ушли.

— Ювелирная работа! — пробормотал Ларри. — Когда мы выберемся отсюда, то назначим почетным гражданином Ирландии некого Радора из…

Тень задрожала… и растаяла в воздухе. Между обелисками сторожевой заставы, на которых она держалась, теперь стала видна лента уходящей вдаль автострады. С обеих сторон ее окружали высокие пышные купы деревьев, переходящие в зеленую дымку на горизонте.

Прервав мои наблюдения, из входных ворот форта раздался пронзительный визг и предсмертный хрип.

Как звенящая стрела, он прорезал тишину этой мрачной угольно–черной ямы. Не успел еще крик растаять в воздухе, как вниз по лестничным маршам хлынули толпы солдат. Те двое, что охраняли вход, подняли мечи остриями вверх и уставились внутрь. Вдруг между ними показался Радор. Один из солдат выронил меч из рук и схватил Радора. Блеснул кинжал зеленого карлика., и вонзился ему прямо в глотку. Тут же над головой Радора взлетело лезвие второго ужасного меча. Вспыхнуло пламя в руке О'Кифа — и меч выпал из рук его хозяина; еще одна вспышка, и солдат, как пустой мешок, рухнул наземь.

Радор бросился к нам, взлетел на высокое сиденье, и мы помчались прямо между колоннами, носителями страшной Тени. Послышалось сухое потрескивание, и тьма — точно птица на легких крыльях — быстро накрыла нас. Скорлупка вильнула в сторону, как будто схваченная гигантской рукой; нас болезненно тряхнуло, раздался треск расщепляющегося металла, машина вздрогнула и рванулась вперед. Чувствуя тошноту и головокружение, я приподнялся и поглядел назад.

Теневой Барьер опустился., но слишком поздно, на какую–то малую толику времени позже, чем следовало бы. Он морщился и сжимался в том месте, где мы проскочили, и казалось, что он все еще силится ухватить нас, словно какой–то закованный в кандалы Ифрит из Иблиса, напрягая все подвластные ему злые силы, содрогаясь от ярости, пытается разорвать свои путы и броситься за нами в погоню.

Прошло немного времени, и мы догадались, что то было делом рук умирающего Серку: видно, очнувшись на миг перед смертью, он успел набросить на нас Тень, как птицелов на улетающую птицу.

— Чистая работа, Радор! — заговорил Ларри. — Но боюсь, что нашей птичке изрядно подрезали хвост.

Добрая четверть задней части раковины была снесена напрочь, словно срезанная ножом. Радор обеспокоенно поглядел назад.

— Да уж, хорошего мало, — сказал он. — Но, может, еще все обойдется. Все зависит от того, насколько мы опередили Лугура и его шайку.

Радор, отдавая честь Ларри, поднял руку.

— На этот раз я обязан жизнью тебе, Лаарри. Ведь даже кез не смог бы защитить меня с такой быстротой, как это сделал твой смертоносный огонь, друг!

Ирландец беспечно отмахнулся.

— Серку, — зеленый карлик вытащил из–за пояса, показывая нам, окровавленный кинжал. — Серку я был вынужден убить. Едва лишь он поднял Теневой барьер, как шар подал сигнал тревоги. Лугур бросился в погоню за нами с дважды десять раз по десять своих головорезов. — Радор помолчал. Хоть нам и удалось удрать от Тени, мы заплатили ей пошлину быстроходностью нашего кориала. Нам надо успеть добраться до Портала, прежде чем он закроется за Лаклой, но если мы опоздаем!. — Он снова замолчал. — Вообще–то я знаю еще один путь, но, честно говоря, мне не очень–то хочется туда соваться.

Щелкнув крышкой, Радор открыл отверстие, где внутри темного кристалла вращался огненный шарик. Беспокойно заглянул туда. Я между тем полез к изуродованному заднему концу нашей скорлупки.

Края трескались, крошились, рассыпаясь под моими пальцами, словно пыль. Озадаченный, я полез обратно.

Ларри сидел, сияя счастливой улыбкой и насвистывая бодрую мелодию, полировал свой пистолет.

Вдруг случайно взгляд его упал на угрюмое, печальное лицо Олафа. Ларри наклонился и бережно потрепал его по плечу.

— Не вешай нос, Олаф! У нас есть шанс устроить неплохую драчку. Держу пари, что мы найдем твою жену, как только свяжемся с Лаклой и ее компанией, даже не сомневайся. Твоя малышка… — Ларри осекся, неловко замолчал. Норвежец, блеснув глазами, положил руку О'Кифу на плечо.

— Yndling — она уже попала в de Dode, — тихо прошептал он. — Ее взяла благословенная смерть. За нее я не боюсь, и за нее я буду мстить. Ja! Но моя Хельма… она теперь живой мертвец, совсем как те, которые, кружась как сухие листья, плыли в лучах Сияющего Дьявола, и я бы хотел, чтобы она тоже была в de Dode.. и успокоилась. Но я не знаю, как побороть Сияющего Дьявола… нет!

В голосе его зазвучало горькое отчаяние.

— Олаф, — мягко и спокойно заговорил Ларри. — Мы одолеем их… я знаю это! Запомни то, что я скажу тебе: все это дерьмо, что кажется нам таким непонятным и… ну, скажем так, сверхъестественным — это только фокусы, которыми нам морочат голову. Попробуй–ка, Олаф, представить себе, что туземец с островов Фиджи, в то время, когда в Европе шла война, неожиданно оказался бы в Лондоне. Сирены воют дикими голосами, носятся как угорелые машины, ухают зенитки, с неба десятки вражеских аэропланов сыплют бомбы, а лучи прожекторов шарят по небу, туда–сюда… туда–сюда, — Ларри помахал руками, — и ты думаешь, что этот туземец не решит, будто тридцать три дюжины чертей уволокли его на предпоследний круг ада? Будь уверен, Олаф, — он именно так и решит. И тем не менее, ничего сверхъестественного в том, что он видит, — нет! Все материально, как и то, что мы видим здесь, надо только понять, в чем тут дело. Мы, ясное дело, не туземцы с островов Фиджи, но принцип тот же самый.

После продолжительного молчания норвежец торжественно кивнул.

— Ja! — сказал он наконец. — По крайней мере можно драться. Именно поэтому я снова обратился к Тору, богу войны! И единственная, на кого я надеюсь, — это Светлая Дева. Только она может помочь моей Хельме! С той поры, как я обратился к старым богам, мне стало ясно, что я должен убить Лугура и что эта Heks — злая ведьма Йолара — тоже должна умереть. Мне надо поговорить со светлой девушкой.

— Отлично, Олаф, — сказал Ларри, — главное — не надо бояться того, чего ты не понимаешь. Там есть кое–что другое, — он замялся, судорожно дернув плечом, — чего ты, пожалуй, можешь испугаться, когда дело дойдет до встречи с Лаклой. Это… ее лягушки!

— Вроде той женщины–лягушки, что мы видели на стене? — спросил Олаф.

— Да, — быстро отозвался Ларри. — Они всегда рядом с ней. Я так представляю, что лягушки здесь растут гораздо быстрее, чем у нас, и, вообще, они немножко другие. У Лаклы целая прорва таких лягушек, и все дрессированные. Она научила их таскать в руках колья и дубины, и прочим фокусам… все равно, как это делают дрессированные тюлени и обезьяны и всякие животные в цирке. Наверно, у них тут такой обычай. В этом нет ничего из ряда вон выходящего, Олаф. У нас тоже люди держат самых разных домашних животных: и крокодилов, и змей, и кроликов, кенгуру, например, или слонов и тигров..

Интересно знать, подумал я, памятуя, какое сильное впечатление произвела с самого начала женщина–лягушка на воображение нашего Ларри — не в большей ли степени ирландец убеждает сейчас самого себя, чем Олафа.

— Ха, — продолжал он, — я припоминаю одну хорошенькую девушку из Парижа, так у нее было сразу четыре ручных питона..

Но я уже не слушал дальше, уверившись в своем предположении.

Дорога начала петлять между высокими, остроконечными грудами камней, обегая выходы на поверхность обнаженной скальной породы с прилепившимися к ним клочьями янтарно–желтого мха.

Деревья куда–то пропали; над расстелившейся огромным ковром мха равниной лишь кое–где торчали кусты какого–то растения с гибкими, как у ивы, ветвями, на которых повисли белые вощеные цветы, собранные в гроздья наподобие виноградных. Освещение тоже изменилось: исчезли сверкающие, танцующие в воздухе искорки, и серебристый свет, потускнев, приобрел мягкий, пепельно–серый оттенок.

Мы двигались к видневшейся впереди гряде утесов. Отливающие медью склоны гор резко уходили вверх, точно так же, как у тех утесов, что мы уже видели раньше, и терялись в безбрежном тумане.

Какая–то подсознательная мысль, назойливо свербившая у меня в голове, наконец–то вылилась в отчетливую формулировку, скорость нашей скорлупки снизилась!

Отверстие, в котором находился ионизационный механизм, все еще было открыто — я заглянул внутрь! Вращающийся огненный шарик оставался столь же ярким, как прежде, но сверкающая струя, вылетавшая из него, уже не попадала на цилиндр.

Она закручивалась воронкообразным туманным вихрем и отклонялась назад, словно пыталась вернуться к своему источнику.

Радор угрюмо кивнул.

— Мы заплатили пошлину Теневому Барьеру, — сказал он.

Дорога пошла в гору… и вдруг Ларри схватил меня за руку.

— Глядите, док! — крикнул он, показывая назад.

Далеко–далеко у нас за спиной, так далеко, что дорога оттуда казалась просто тонкой блестящей ниточкой, быстро двигалось несколько десятков сверкающих точек.

— Лугур и его люди, — сказал Радор.

— Слушай, нельзя ли как–нибудь поднажать? — нетерпеливо спросил Ларри.

— Поднажать? — удивленно переспросил зеленый карлик. — Как это?

— Ну, чтобы она быстрей ехала — дать ей пинка под зад, — объяснил О'Киф.

Радор, задумчиво поглядев на Ларри, ничего не ответил. Гряда медных утесов была уже близко, не дальше. чем на расстоянии трех наших земных миль; равнина неуклонно поднималась вверх, превращаясь в пологий склон холма. Подъем по нему явился для нашего кориала серьезным испытанием; он с ужасающей быстротой терял скорость. Сзади слышались слабые крики, и мы поняли, что Лугур уже близко.

И нигде никаких признаков ни Лаклы, ни ее лягушек.

Мы уже были на полпути к вершине холма; скорлупка еле–еле ползла, откуда–то Снизу доносилось слабое шуршание, машина тряслась мелкой дрожью.

Я понял, что ее днище уже не приподнято над дорогой, а лежит на стеклянной поверхности.

— Последний шанс! — крикнул Радор.

Сильно рванув на себя управляющую движением рукоятку, он выдернул ее из гнезда, и в ту же секунду огненный шарик увеличился в размерах, закрутившись с умопомрачительной скоростью; из него прямо на цилиндр посыпался каскад сверкающих частиц. Скорлупка буквально взлетела в воздух, рванувшись вперед; темный кристалл раскололся на части, волшебный шарик, потускнев, погас окончательно, но в последнем стремительном броске мы уже достигли вершины. Машина на какую–то долю секунды замерла на гребне, и я мельком разглядел, что дорога спускается по склону огромной, покрытой мхом чащеобразной впадины. Круто изогнутый склон внезапно обрывался у подножия высоченной стены.

Абсолютно беспомощные, не в силах хоть как–то повлиять на движение нашей скорлупки, мы, быстро набирая скорость, ринулись прямо в несокрушимую великанскую грудь скалы.

Мы непременно расшиблись бы об нее в лепешку, если бы не профессиональный опыт Ларри, — только быстрая реакция летчика спасла нам жизни. Когда мы уже почти вплотную приблизились к преграде, Ларри, навалившись всем телом на Радора, швырнул себя вместе с ним на борт летящей раковины. От сильного удара тонко сбалансированное равновесие машины нарушилось, и она изменила траекторию движения. Мягко стукнувшись о низкий бортик дороги, машина высоко подпрыгнула в воздух, и приземлилась прямо на толстый слой мха., закрутилась, как сумасшедшая, и упала на бок. Вылетев из нее, мы кубарем покатились в разные стороны, но упругий мох смягчил падение, так что до переломов костей или каких–нибудь других серьезных увечий дело не дошло.

— Быстрей! — закричал зеленый карлик.

Схватил меня за руку и рывком поставил на йоги.

Мы побежали к подножию утеса, до которого оставалось не более ста футов. Сзади мчались О'Киф и Олаф. С левой стороны показалась черная дорога.

Она резко обрывалась, упираясь в полированную плиту темно–красного цвета, приблизительно футов в сто высотой и, наверное, столько же — в ширину, встроенную в медную поверхность скалистого утеса. По обеим сторонам плиты стояли сделанные из точно такого же камня колонны, — огромные, почти столь же высокие, как и те, что поддерживали радужную вуаль Двеллера. Краем глаза я заметил, что поверхность плиты покрыта замысловатым узором каких–то непонятных символов, но, к сожалению, не сумел подробно разглядеть его за неимением времени.

Зеленый карлик снова схватил меня за руку.

— Быстрей, — заорал он. — Служительница уже прошла.

С правой стороны от Портала бежала низкая каменная насыпь. Мы как зайцы перемахнули через нее. По другую сторону оказалась узкая тропинка.

Низко наклонившись, мы побежали по ней, прижимаясь к стене. Радор впереди. Триста, четыреста футов мы успели пробежать, и внезапно тропинка закончилась в cul de sac[45]. В ушах звенело от яростных криков.

Вылетев на край гигантской чаши, первая из преследующих нас скорлупок задержалась там на мгновение, так же как и наша, а затем начала осторожно спускаться. Я увидел сидевшего в машине Лугура; он осматривался по сторонам.

— Еще немного — и я сниму его! — яростно прошептал Ларрк. Он поднял пистолет.

— Не надо, — прохрипел зеленый карлик, схватив его за руку.

Он надавил плечом на одну из огромных каменных глыб, образовывающих в стене выемку. Камень отошел в сторону; открылась щель.

— Туда! — приказал Радор, с трудом удерживая камень весом своего могучего туловища. О'Киф протиснулся внутрь, Олаф сразу за ним, потом — я.

Молниеносным прыжком зеленый карлик присоединился к нам, и тут же, пропустив его, гигантский камень повернулся, встав на место. Мы очутились в такой непроглядной тьме, какая, верно, царила еще до сотворения мира. Я сунул руку в карман за электрическим фонариком и тут, с досадой, вспомнил, что оставил его вместе с моей медицинской сумочкой, когда мы покинули наш павильончик.

Но Радор, похоже, вовсе не нуждался в свете.

— Возьмитесь за руки! — приказал он.

Построившись цепочкой и схватившись за руки как дети, мы осторожно продвигались в темноте.

Наконец, зеленый карлик остановился.

— Ждите меня здесь! — прошептал он. — Не двигайтесь. И ради спасения ваших жизней — не раскрывайте рта! — сказал он и ушел.

ГЛАВА 23. ДРАКОНООБРАЗНЫЙ ЧЕРВЬ И СМЕРТОНОСНЫЙ МОХ.

Сохраняя полное молчание, мы ждали уже целую вечность (так, во всяком случае, мне казалось), пока не появился зеленый карлик.

— Все в порядке, — сказал он, с явным облегчением в голосе. — Беритесь снова за руки — и вперед.

— Подожди–ка, Радор, — заговорил Ларри, — Скажи, Лугур знает об этой дороге? Может быть, нам с Олафом лучше вернуться назад к выходу, и прикончить всю эту шайку, когда они сунутся вслед за нами? Мы сможем долго продержаться, а тем временем ты с Гудвином доберешься до Лаклы и вернешься с подмогой.

— Лугуру известен секрет Портала, хотя я сомневаюсь, решится ли он воспользоваться им, — ответил зеленый карлик, почему–то уклоняясь от прямого ответа. — Правда сейчас, после того как они пошли наперекор воле Молчащих Богов, я думаю, что он… он осмелится! Как только он увидит следы наших ног, он сразу догадается, куда мы скрылись.

— Так в чем дело, Боже правый!. — воскликнул в полном недоумении О'Киф. — Я как последний дурак ничего не понимаю: если он знает обо всем этом, и ты знаешь, что он это знает, — так почему ты не позволил мне пристукнуть его, когда был подходящий момент.

— Ларри! — с каким–то необычным смирением в голосе ответил зеленый карлик. — Поначалу мне тоже показалось, что так будет лучше, но затем я услыхал приказ… мне приказали остановить тебя, потому что Лугуру нельзя было тогда умереть, иначе не сможет свершиться страшная месть.

— Приказ? От кого? — Голос ирландца звучал так растерянно, что я точно увидел в темноте его ошарашенное лицо.

— Я так полагаю, — зашептал Радор, — я так полагаю, что от Молчащих Богов.

— О! — в крайнем раздражении взвыл О'Киф. — Вы что — сговорились! И тут предрассудки!

Природное чувство юмора все–таки пришло Ларри на выручку.

— Да ладно, Радор, не бери в голову. В любом случае теперь уже поздно об этом говорить. Ну так куда же мы идем отсюда? — примирительно спросил он.

— На этой дороге мы можем повстречать кое–кого. — сказал Радор. — Мне бы этого сильно не хотелось, но если встреча все же произойдет, то ты, Ларри, прицелься своей смертоносной трубкой в тусклый щит, который прикрывает ему глотку, и пошли огонь прямо в цветок холодного пламени, тот, что сияет в центре щита, только старайся не смотреть ему в глаза!

Мы с Ларри дружно поперхнулись.

— Все это слишком сложно для меня, — сдавленно просипел Ларри. — Вы что–нибудь поняли, док?

— Нет, — коротко ответил я. — За исключением того, что Радор кого–то боится, и вкратце описал нам его!

— Да, — ответил Ларри, — но в таких выражениях, что я ровным счетом ничего не понял.

Я мог бы поклясться, что Ларри усмехнулся в темноте.

— Все ясно, Радор, — бьем точно в цветок холодного пламени, и я не стану смотреть ему в глаза, — и бодро добавил: — Ну что, шагаем дальше?

— Пошли, — ответил карлик–солдат, и снова, держась за руки, как слепые, мы осторожно тронулись в путь.

Ирландец бубнил себе Под нос:

— Цветок холодного огня! Не смотреть в его глаза! Все свихнулись! Кругом одни чертовы предрассудки!

Затем он тихо замурлыкал.

Холодную розу, матушка, укрепи ты в кудрях моих.

Ведь два лягушонка влюбились в меня и каждый твердит: «Я — жених».

Закрой ты глаза мне, матушка, чтоб я не видела их!

— Тс! — шикнул на него Радор, и зашептал: — Уже половину ва мы идем по дороге смерти. Впереди нас ждут другие опасности, от которых я постараюсь уберечь вас. Но часть нашего пути будет видна с дороги, и может случиться так, что Лутур заметит нас. Если это произойдет, мы будем биться насмерть. Если обе опасности благополучно минуют нас, то путь к Винноцветному Морю свободен, и нам больше не надо будет бояться ни Лугура, ни кого другого… Да вот еще — Лугур не знает об этом, но когда откроется Портал, Молчащие Боги услышат это, и Лакла вместе со своими Акка быстро прибудет навстречу незваному гостю.

— Радор, — удивленно спросил я. — А ты откуда все это знаешь?

— Служительница — дочь моей сестры, — скромно ответил он.

О'Киф чуть не задохнулся от смеха.

— Дядюшка, — фыркнув, заговорил он по–английски. — Познакомьтесь с человеком, который мечтает стать вашим племянником.

И в последующем Ларри уже обращался к зеленому карлику не иначе как величая его этим родственным титулом, на что Радор, которому не меньше Ларри доставляло удовольствие валять дурака, реагировал с видом человека, принимающего знаки почтительной привязанности. А для меня все встало на свои места. И самое главное прояснилось, почему Радор предвидел появление Лаклы на празднике, когда Ларри чуть было не поддался чарам Йолары; стала ясна главная причина, побудившая его связать свою судьбу с нашей, и, невзирая на его загадочные рассуждения о каких–то там таинственных опасностях, я, приободрившись духом, весело устремил взор в будущее.

Мои размышления на тему о новоявленном дядюшке и его золотоглазой племяннице, а также о странном различии в их внешности прервались в ту минуту, когда я вдруг осознал, что окружающая нас непроглядная тьма сменилась тусклым полумраком.

Оказалось, что мы идем по невероятно широкому туннелю, и откуда–то, довольно близко, слабо просачивался бледно–желтый свет, точно луч солнца, пробивающийся через осеннюю листву тополя. Когда мы подошли ближе к источнику света, я увидел, что и в самом деле туннель перегораживает сплетенная из желтых листьев циновка.

Осторожно отодвинув ее в сторону, Радор сделал нам знак следовать за ним. Оказалось, что мы находимся в туннеле, проложенном в мягкой зеленой почве. Основанием туннеля служила ровная дорожка, примерно в ярд шириной; от нее отходили закругленные стены правильной цилиндрической формы с необыкновенно ровной и гладкой поверхностью. В самом широком месте расстояние между стенами было около тридцати футов, затем они сходились без малейших признаков нарушения симметрии, но не смыкались окончательно. На самом верху змеилась широкая трещина с рваными краями и вливавшийся через нее бледно–желтый цвет, казалось, исходил из сердцевины куска янтаря; нежное как цыплячий пух свечение наполняло туннель странными блуждающими бронзовыми тенями.

— Пошевеливайтесь! — беспокойно скомандовал Радор и нетерпеливо зашагал вперед.

Теперь, когда глаза мои уже освоились в странном освещении, я разглядел, что стены туннеля состояли из утрамбованного мха. Я различал в них бахромчатые пластинки и кудрявые завитки листиков; огромные спрессованные пласты полых шаров (Physcomitrium) и гигантских зубчиков (perlstome), обширнейшие пятна чего–то, что показалось мне кроваво–красными гребешками Cladonia, — ажурные узоры огромных моховых полотен были обсыпаны яркими цветными спорами: белыми и коричневыми, шафрановыми, цвета слоновой кости, ярко–алыми и небесно–лазурными. Спрессованное какой–то неведомой силой, все это складывалось в чудную, восхитительную для глаз мозаичную картину.

— Поторопитесь, док! — донесся оклик Радора.

Я, оказывается, сильно отстал от всех.

Радор шел очень быстро, почти бежал. Задыхаясь, мы преодолевали крутой подъем. Янтарный свет стал ярче, трещина у нас над головами — шире. Туннель сделал крутой поворот и, на левой стороне, в стене, показалась расщелина. Зеленый карлик, подскочив к ней, молча затолкал нас в трещину, и мы полезли по крутому неустойчивому разлому, очень узкому, почти как дымовая труба. Так мы карабкались вверх, а Радор подгонял и поторапливал нас, пока мне не отказались служить запаленные легкие, и я уже было решил, что сейчас упаду, не в силах сделать больше ни шагу, как расщелина кончилась.

Выбравшись наружу на четвереньках, мы как попало повалились наземь, и сам Радор растянулся на маленьком, покрытом листвой пятачке, окруженном кружевными папоротниковидными деревьями.

Вытянув мучительно ноющие ноги, жадно хватая воздух пересохшими ртами, мы лежали, распластавшись на земле, отдыхая и набирая свежие силы.

Радор поднялся первым.

Трижды он низко поклонился, точно в знак благодарности, затем сказал: Благодарите Молчащих Богов… только их покровительство спасло нас.

Признаться, я не обратил особого внимания на его слова.

Что–то в листве папоротника, на котором сейчас покоился мой взгляд, заставило меня подняться. Я вскочил на ноги и подбежал к стволу дерева. Это был не папоротник! Это был папоротниковидный мох!

Самые большие экземпляры этого вида, которые мне доводилось встречать в тропических джунглях, не превышали высотой двух дюймов, а этот… был высотой в двадцать футов!

Во мне с новой силой всколыхнулся огонь научной любознательности, пробудившейся еще когда мы шли по туннелю. Я раздвинул лапчатые ветви, выглянул наружу..

Моему взору открылся протянувшийся на много миль вперед пейзаж., и какой пейзаж!

Фата–Моргана мира растений! Невиданный волшебный цветник!

Мхи высотой с настоящее дерево стояли густой как в лесу стеной, усыпанные блестящими цветами самых невообразимых форм и расцветок струящихся водопадами и собранных в гроздья, ниспадающих снежной лавиной и тонкой сетью наброшенных на ветви. Цветы пастельных, тускло–металлических, роскошных огненно–красных оттенков; иные из них фосфоресцировали, сияя, словно живые драгоценные камни, иные вспыхивали разноцветными искрами, точно припорошенные опаловой, сапфировой, рубиновой, изумрудной пыльцой. Из зарослей вьюнков торчали исполинские венчики, словно трубы семи слуг–вестников Мары[46], властителя иллюзий, с помощью которых он мастерил свои высочайшие небеса.

Мшистые покрывала свисали с ветвей подобно знаменам марширующих сонмищ Титанов, как стяги и хоругви, вывешенные вечерней зарей; словно флаги короля Джиннов; как одеяния сказочных фей; как орифламмы[47] заколдованного царства!

Пробившись вверх сквозь половодье красочных расцветок, торчали мириады стебельков — узких и прямых, как пики; закрученных спиралями, изящно изогнутых волной, словно белые змейки Танит из садов Карфагена, — увенчанных причудливыми, фантастических форм семенными коробочками. Тут можно было увидеть башенки и минареты, куполы, шпили и конусы, фригийские колпаки, епископские митры — формы гротескные и ни на что не похожие, формы изящные и привлекательные.

Они торчали на высоких стебельках, кивая и раскачиваясь…

Сверху все это великолепие заливал яркий янтарный свет, постепенно тускнеющий на горизонте, и там, вдали, словно развевающийся плащ урагана, ходили гигантские скопления мрачной тьмы.

А здесь, пронизывая светящийся воздух искрометным дождем драгоценных каменьев, то пикируя вниз, то взмывая вверх, носились мириады и мириады птиц и порхали громадные переливчато–радужные бабочки в таком же невообразимом количестве.

Откуда–то издалека к нам донесся слабый протяжный звук. Сначала похожий на шуршание первой волны начинающегося прилива, он, переходя в тихий глубокий вздох., становился все громче, сильнее… и вот уже от этого траурного шепота задрожало все вокруг… Ударная волна мягко толкнула меня и затем — словно мимо нас прошло невидимое живое существо — растаяла в отдалении.

— Это Портал, — сказал Радор. — Лугур прошел через него..

Сейчас он, как и я, раздвинув перистые листья, пристально всматривался назад, — туда, откуда мы пришли. Все остальные, присоединившись к нам, тоже стали глядеть на дорогу. Скалистая преграда, о которую мы чуть не расшиблись, находилась сейчас на расстоянии миль трех или даже больше от нас; и оттуда к нам тянулся туннель, словно полоса взрыхленной кротом земли. То и дело на вершине туннеля мелькала прорезывающая его трещина, мне показалось, что далеко–далеко в ней виден блеск копий и мечей.

— Они идут! — прошептал Радор. — Быстро! Они не должны застать нас тут… А потом..

— О Господи, Святая Бриджет! — прохрипел Ларри.

Из расщелины, тянувшейся вдоль всего туннеля, на расстоянии около мили от того места, где мы выбрались наружу, показалась голова, увенчанная короной рогов… или возможно щупалец! Настороженно и бдительно поводя из стороны в сторону испещренными золотыми и малиновыми пятнами отростками, она приподнялась над щелью, так что на этой чудовищной, алого цвета голове стали видны два огромных продолговатых глаза, из глубины которых накатывали волны пурпурной фосфоресценции. Голова поднялась еще выше… безносая морда, лишенная ушей и подбородка, разинула синевато–багровую пасть, откуда (будто полыхнуло пламенем!) выпрыгнул длинный, узкий алый язык! Червь неторопливо приподнимался… вот стала видна его толстая шея, одетая в панцирь золотой и алой чешуи, на полированной поверхности которых моментально заплясали огненные блики отраженного янтарного света. А еще ниже, закрывая часть шеи, мерцало что–то, напоминающее своим тусклым блеском серебряный щит. Эта страшная голова не переставала тянуться вверх и скоро стал виден весь щит целиком: в центре его (должно быть полных десять футов в поперечнике) засветилась, затрепетала, испуская слабое мерцание, словно дохнула на нас морозом, роза из белого пламени, или, как точно выразился Радор — «цветок холодного огня».

Теперь эта тварь быстро взметнулась вверх и огромной чешуйчатой башней возвышалась над расщелиной футов на сто, не меньше, следя своими жуткими глазищами за тем, что происходило в глубине ее логова. С громким шипением увенчанная рогами голова опустилась, выстреливая во все стороны извивающиеся как у осьминога щупальца; башнеподобное туловище заструилось вниз.

— Быстрей! — взревел Радор и, помчавшись по тропинке, ведущей через заросли папоротникового мха, мы скатились вдоль крутого склона вниз, на другую сторону туннеля Где–то сзади раздался шум, словно хлынул поток воды, затем, далеко–далеко, слабый предсмертный визг… и все стихло.

— Теперь можно не бояться тех, кто шел следом за нами, — остановившись, прошептал зеленый карлик.

— Благослови нас Св. Патрик[48]! — О'Киф задумчиво уставился на свой пистолет. — Так он, выходит, хотел, чтобы я вот этим убил вон того? Знаете, как сказал Фергус О'Коннор, когда его послали на верную смерть сражаться с диким быком и дали только кухонный нож: «Вы никогда не поймете, как я признателен вам за веру в мои возможности!» — Что это было, док? — спросил он.

— Дракон–червь! — ответил Радор.

— Это был Орм из Хельведе… адский червяк, — каркнул Олаф.

— Опять ты за свое… — вспылил было Ларри, но зеленый карлик уже торопливо шагал вдоль тропы, и мы поспешили следом; позади меня, ворча и тихо переругиваясь, шли Олаф с О'Кифом.

Зеленый карлик сделал нам знак соблюдать осторожность. Он показал на просвет между огромными как сосны и напоминающими их по внешнему виду мхами, высотой не меньше пятидесяти футов — оказывается, тут проходила совсем рядом обсидиановая дорога! Тщательно оглядевшись, мы не увидели никаких признаков Лугура с его компанией и решили, что, по–видимому, он убежал назад, наткнувшись на этого чудовищного червя.

Мы быстро зашагали прочь, удаляясь от пути следования кориа. Мох становился тоньше и ниже, постепенно делаясь высотой с низкий кустарник, который едва ли смог бы служить нам укрытием при необходимости. Внезапно еще одна полоса папоротниковидного мха преградила нам путь. Радор медленно направился к ней и остановился в нерешительности.

Странная, гнетущая картина открылась нашим взорам; неизвестно почему я вдруг испытал дикий, сверхъестественный ужас. Я не смог бы объяснить, в чем тут дело, но чувство было столь сильным, что заставило меня отшатнуться. Потом, собравшись с мыслями, я подумал, не связано ли это с жутковатым видом разбросанных повсюду нагромождений странной моховой плесени, чем–то напоминающих животных, птиц… да пожалуй что и людей — и это было страшнее всего.

Наша дорога пролегала между некоторыми из них. С левой стороны стояли кучки покрупнее. Зеленая, почти с металлическим отливом плесень покрывала их, точно какие–то предметы антиквариата. В самом деле, они странным образом походили на искаженные изображения собак, диких оленей, птиц… карликов, то тут, то там попадались подобия гигантских лягушек. Семенные коробочки, желтовато–зеленые, огромные, как епископские митры, и отчетливо повторяющие их форму, торчали из этих моховых груд. Меня чуть не стошнило от омерзения.

Радор повернул к нам лицо: сейчас оно было белее, чем в тот раз, когда мы увидели червя–дракона.

— Ради спасения ваших жизней, — прошептал он, — двигайтесь здесь как можно осторожнее, и вообще не раскрывайте пока рта!

Медленно, с крайней осторожностью Радор на цыпочках двинулся вперед. Повторяя его движения, мы шли след в след. Кучки мха стояли возле самой тропинки, проходя мимо них я почувствовал, как мурашки побежали у меня по телу, — все сжалось у меня внутри. Я видел, что и другие тоже испытывали невыразимое отвращение. Не останавливаясь, зеленый карлик шел вперед и вперед, пока не достиг края отлогого холмика, протянувшегося на сотню ярдов вперед. И он… — этот холмик — он весь дрожал и колыхался.

— Теперь прикажешь лезть на него? — недовольно заворчал Ларри.

Зеленый карлик протянул руку и оцепенел; он с ужасом глядел поверх наших голов туда, где слева от нас находился другой, более низкий холмик на его широкой вершине стояла целая куча моховых статуй. Они столпились у края холма, шапки, набитые спорами, свесились вниз, придавая этим фигурам такой смешной вид, точно они следили за тем, что делается внизу. Под холмом проходила блестящая автострада… оттуда донесся яростный крик.

Я увидел наполненные лугуровскими людьми кориалы, числом не менее десяти, — ив одном из них сидел, злобно посмеиваясь, сам Лугур! Десятка два солдат выскочили из машин и помчались вверх по низкому холмику по направлению к нам.

— Бежим! — заорал Радор.

— Ни за что, — рявкнул О'Киф и быстро вскинул руку, прицелившись в Лугура. Прозвучал пистолетный выстрел, и эхом ему отозвался выстрел Олафа.

Обе пули пролетели мимо. Лугур, все еще смеясь, бросился под защиту своего кориала. Но вслед за выстрелами из огромной кучи мха, находившейся на верхушке холма, послышалась серия приглушенных хлопков. От сотрясения, вызванного пистолетными выстрелами, взорвались шапки семенных коробочек и оттуда вылетел рой белых блестящих спор, накрыв сверху бегущих солдат: точно так же, как из созревшего гриба–дождевика, если по нему ударить, вылетает облачко пыли, но, конечно, гораздо меньших размеров. Сквозь облако спор я мельком увидел лица солдат, искаженные мучительной болью.

Некоторые их них кинулись было обратно, но не сделав и двух шагов окаменели.

Белое облачко клубилось над ними, расплываясь, споры сыпались градом солдатам на головы и полуобнаженные торсы, покрывая толстым слоем их одежду. Солдаты быстро преображались. Стали неразличимыми черты лица, словно по ним провели резинкой. Блестящие споры быстро меняли белый цвет на светло–желтый, потом зеленый… Вот блеснули напоследок глаза одного из солдат и погасли, припорошенные толстым слоем спор. Там, где еще несколько секунд назад были люди, — там стояли какие–то гротескные фигуры, быстро приобретая округлые формы лежащих вокруг могильных курганов и уже начиная покрываться такой же прозеленью, что придавала им вид предметов старины.

Ирландец больно вцепился мне в руку, и это привело меня в чувство.

— Олаф прав! — прохрипел он. — Это ад! Я сейчас сблюю.

Он так и сделал, откровенно и не сдерживаясь.

Лугур и вся остальная его компания, стряхнув оторопь от кошмарного видения, опомнились, бросились к своим кориалам, развернулись и с криками укатили прочь.

— Все! — хрипло сказал Радор. — Обе опасности мы миновали — Молчащие Боги уберегли нас.

Скоро мы опять зашагали между знакомыми и незнакомыми мне гигантскими мхами. То, что мы сейчас видели, было мне понятно, и уж на сей раз Ларри не мог упрекнуть меня в склонности к суевериям. В джунглях Борнео я изучал подобные виды быстроразвивающихся грибов. Их используют жители некоторых племен, обитающих на холмах, когда хотят отомстить похитителям их женщин. Цепляясь за кожу микроскопическими крючками, грибы быстро внедряются в тело, выпуская крошечные корешки в кровеносную систему, и сосут жизненные соки своей жертвы, расцветая сами пышным цветом, и так, вцепившись в живую плоть, они не переставая мучают человека, пока он не превратится в иссохший труп.

Здесь мы встретились с несколько иной разновидностью таких грибов, у которых в невероятной степени ускорено развитие. Кое–что из моих познаний я пытался изложить О'Кифу, пока мы шли, чтобы успокоить его.

— Но они превратились в мох прямо у меня на глазах! — воскликнул он.

Я снова терпеливо принялся объяснять. Но, похоже, из всего сказанного Ларри усвоил только то, что феномен имеет естественную природу, и, отвлекаясь от его ужасающего действия, представляет особенный интерес для ботаника.

— Понятно, — только это и вымолвил он. Потом добавил: — Подумать только, вдруг одна из этих хреновин взорвалась бы, когда мы проходили рядом… Боже милосердный!

Я немедленно принялся размышлять над тем, какие меры предосторожности можно было бы принять, чтобы заняться изучением этих грибов, как вдруг Радор остановился — прямо перед нами снова заблестела лента дороги.

— Теперь нам нечего бояться, — сказал он. — Путь открыт… Лугур бежал..

На дороге что–то ярко сверкнуло. Мимо меня пролетел свернутый петлей луч света. Ударив Ларри точно между глаз, петля охватила ему все лицо и втянулась внутрь головы.

— Ложись! — заорал Радор и швырнул меня на землю.

Я сильно стукнулся головой и почувствовал, что теряю сознание. Олаф упал рядом. Зеленый карлик потащил вниз безвольно обмякшее тело ирландца. Я увидел неподвижно застывшее лицо О'Кифа, его широко раскрытые, уставившиеся в одну точку глаза.

С дороги ринулась с яростными воплями толпа лугуровских солдат; я различил рев самого Лугура.

Торопливо прошуршали маленькие ножки… легкая ткань защекотала мне лицо… я смутно увидел склонившуюся над ирландцем Лаклу…

Вдруг она выпрямилась и стремительно вскинула руку с обвивавшейся вокруг нее лозой. Головки рубиновых цветов вместе с усиками, на которых они держались, сорвались с лозы и точно раскаленные, пышущие жаром угли метнулись навстречу окружающим Лаклу солдатам. Цветы вонзались им в глотки, кусали, кололи, сворачивались кольцом и били снова.

С невероятной скоростью, то свиваясь в спираль, то распрямляясь, они летали в толпе солдат, выбирая незащищенные места на горле, на лице, на груди нападавших, словно пружины, наделенные сознанием, волей и ненавистью. Пораженные их ударами оставались стоять неподвижно с лицами, превратившимися в маску нечеловеческого страха и муки, те, кто еще уцелел, в панике уносили ноги.

Снова раздался звук шагов… нет, топот множества ног, и на лугуровское войско хлынули лягушкообразные люди — во главе с рычащим гигантом. Они яростно кинулись в бой, терзая противников острыми, как ланцет, зубами, раздирая на части когтями и клыками, протыкая насквозь шпорами на ногах.

Против такой бешеной атаки карлики уже не могли устоять. Они быстро побежали к своим кориалам. Я слышал, как что–то злобно проорал Лутур, и ему в ответ раздался голос Лаклы, прозвучавший, как золотая труба ангела гнева:

— Беги, Лугур! — кричала она. — Беги, чтобы ты, и Йолара, и Сияющий Бог могли умереть вместе! Смерть тебе, Лугур, смерть вам всем… Запомни, Лугур, — смерть!

В голове у меня дико шумело, но все равно… неважно., главное — Лакла была здесь, Лакла пришла, но слишком поздно, Лугур перехитрил нас, ни смертоносный мох, ни дракон–червь не испугали его… он подкрался и поймал нас в западню… Лакла пришла слишком поздно… Ларри был мертв.

Ларри!

Странно… Почему–то я не слышал причитаний баньши, хотя Ларри сказал, что он не может умереть без предупреждения… и все же Ларри мертв! Поток бессвязных мыслей бурлил у меня в голове.

Грубые шероховатые ладони подняли меня, два огромных, как блюдца, необыкновенно добрых глаза уставились мне в лицо… голова моя упала, и, уже теряя сознание, я увидел стоявшую на коленях около О'Кифа Золотую девушку.

Шум в голове сделался невыносимым и, спасаясь от этого грохота, я провалился в мягкую, глухую темноту.

ГЛАВА 24. ВИННОЦВЕТНОЕ МОРЕ.

Я медленно раскачивался, подвешенный на ниточке в центре огромной розовой жемчужины., нет, я находился в розовом утреннем облачке, медленно вращавшемся в пространстве. Сознание вернулось ко мне: на самом деле я, точно младенец, лежал на руках у одной из человекообразных лягушек, и мы двигались по какому–то месту, заполненному ровным свечением, достаточно похожим на сердцевину жемчужины или рассветное облачко, чтобы оправдать причудливые фантазии моего пробуждающегося сознания.

Впереди шла Лакла, о чем–то серьезно беседуя с Радором, так что у меня было достаточно времени, чтобы хорошенько разглядеть ее. Девушка сняла свою металлическую робу. Толстые косы золотисто–каштановых волос, уложенные в высокую корону прически, затягивала шелковая зеленая сеточка, волнистые прядки выбивались из нее и щекотали робкими поцелуями горделивую белую шею и затылок. Просторное платье переливчатого зеленого цвета, подпоясанное широким золотым кушаком, свободно спадало с плеч, оставляя обнаженными прекрасные руки, короткая юбка в складку едва закрывала колени.

Котурны она тоже сняла, и изящные, с высоким подъемом ступни были обуты в сандалии. В прорезях разлетающихся складок юбки мелькали точно выточенные из слоновой кости нежно–округлые бедра, такие же совершенные но форме, как и та часть стройных ножек, что открывалась моему взору из–под нижней кромки юбки.

Что–то настойчиво стучало в дверь моего сознания, какая–то трагическая мысль. Что это было?

Ларри! Где Ларри?

Я все вспомнил… Резко приподняв голову, я увидел рядом другую человекообразную лягушку, несущую О'Кифа, и рядом с ними размеренно шагал, опустив голову, Олаф, сейчас похожий на преданного пса, тоскующего о любимом, потерянном хозяине. Стоило мне пошевелиться, как монстр, у которого я лежал на руках, бросив на меня любопытный взгляд, издал низкий гулкий звук с легким вопросительным оттенком.

Лакла обернулась; ясные золотые глаза глядели печально, уголки нежного рта опустились, но ее прелестное, миловидное лицо, в котором, казалось, неуловимо отразилась вся доброта ее души, излучало такое спокойствие и благожелательность, что паника, охватившая было меня, мигом улеглась.

— Выпей это, — велела она, поднося к моим губам маленький хрустальный флакон.

Содержимое флакона оказалось ароматным и незнакомым на вкус, но поразительно эффективным, ибо как только оно попало мне в рот, как я тут же обрел прежние физические силы и необыкновенную ясность сознания.

— Ларри! — крикнул я. — Он умер?

Лакла покачала головой; глаза у нее были тревожные.

— Нет, — сказала она, — он словно мертвый, но он жив.

— Спусти меня вниз, — потребовал я у своего носильщика.

Вылупив на Золотую девушку круглые глаза, он крепко держал меня, не отпуская. Она издала несколько протяжных, вибрирующих звуков, похожих ка односложные слова, — и меня опустили на землю.

Я кинулся к ирландцу. Он напугал меня видом своего безвольно обмякшего тела, ненормально податливого, словно у него полностью атрофировались мышцы — полная противоположность rigor mortus[49].

Мне еще никогда не приходилось сталкиваться с таким глубоким обморочным состоянием, похожим на смерть: тело холодное, как камень, пульс едва прощупывается, редкий и слабый, дыхание почти не заметно, зрачки глаз ненормально расширились — короче, полное впечатление, что жизнь уже покинула это тело.

— На дороге вспыхнул свет. Вспышка ударила ему в лицо и словно бы проникла внутрь головы, — сказал я.

— Я видел, — ответил Радор, — но не знаю, что это такое, а я–то считал, что знаю все виды оружия наших правителей. — Он как–то странно поглядел на меня. — Поговаривают, что чужеземец, что пришел вместе с вами, этот Двойной язык, сделал Лугуру новое смертельное оружие.

Маракинов! Русский уже не покладая рук трудится, изобретая новое страшное оружие для своих опустошительных замыслов. Апокалиптические видения вновь поплыли перед моими глазами…

— Он не умер, — резко сказала Лакла. — Он жив, а Трое Богов умеют творить чудеса. Они поставят его на ноги, если захотят… а они захотят… захотят. — На мгновение она замолчала. — Пусть Лугур и Йолара молят о помощи своих богов, — прошептала она, — ибо, если Молчащие Боги будут слишком суровы или слишком слабы, и он умрет — то, будь что будет, но я нападу на этих двоих и убью их, — пусть даже ценой своей жизни.

— Йолара и Лугур должны умереть. — У Олафа мрачно горели глаза. — Но Лугура убью я сам.

Слепая ярость в глазах Лаклы сменилась острой жалостью, когда она посмотрела на норвежца. Она поспешно отвернулась, словно боялась встретиться с ним глазами.

— Пошли с нами, — сказала мне Лакла, — если ты не слишком ослаб.

Я отрицательно покачал головой, бросив последний взгляд на О'Кифа (я ничем сейчас не мог ему помочь!), и зашагал рядом с девушкой. Заботливо протянув белую, изящно выточенную руку, она положила мне на запястье тонкие, с удлиненными кончиками пальцы.

Сердце у меня так и подпрыгнуло.

— У тебя чудодейственное лекарство, служительница, — не удержался я. Но даже если бы я и не выпил его, одно прикосновение твоей ручки поставило бы меня на ноги, — галантно добавил я в лучших традициях Ларри.

Она беспокойно заморгала, отводя глаза.

— Прекрасно сказано, особенно для такого умудренного познаниями человека, каким я представляла тебя по рассказам Радора, — засмеялась она.

Я вздрогнул, как ужаленный. Можно подумать, что если человек служит науке, так он уже не может сделать даме комплимент, чтобы не показаться при этом фокусником, извлекающим алую розу из ящика с ископаемыми окаменелостями.

Ну и наплевать, подумал я, и улыбнулся ей в ответ. Снова я отметил широкий, классической формы лоб с выбившимися из прически легкими завитками золотисто–бронзовых волос, изящный изгиб тонких каштановых бровей, придававший ее прелестному как цветок лицу вид простодушного лукавства, которое его ничуть не портило, напротив, легкая шаловливость взгляда только неуловимо подчеркивала скрытые благородство и непорочность души, как у проказливого, но милого и чистого ребенка; я увидел длинные черные изогнутые ресницы… нежную округлость левой обнаженной груди..

— Ты мне сразу понравился, — с открытой улыбкой сказала она. — Еще тогда, в первый раз, когда я увидела вас там, где Сияющий Бог выходит в ваш мир. Мне очень приятно, что ты оценил мое лекарство. Оно не хуже, чем те, что ты носил в черной сумочке — той, которую ты оставил в доме Радора, быстро добавила она.

— Откуда ты об этом знаешь, Лакла? — изумился я.

— Я часто приходила к нему., и к тебе, когда вы спала Как его зовут? спросила она, показав глазами на Ларри.

— Ларри, — ответил я — Ларри, — повторила она задумчиво. — А тебя?

— Гудвин, — вмешался Радор.

Я с достоинством поклонился, словно меня представляли очаровательной юной леди в той старой прежней жизни, которая отсюда казалась чем–то вроде другой геологической эры.

— Вот так… Гудвин, — сказала она. — Я очень часто приходила к вам. Иногда мне казалось, что вы видите меня. А ови, он никогда не думал обо мне? — застенчиво спросила она.

— Думал, — ответил я. — Думал и ждал тебя… Но как же ты приходила? с изумлением воскликнул я.

— О… это очень странный путь… Я приходила, чтобы посмотреть, все ли в порядке с ним… и заглянуть в его сердце, ибо я боялась Йолары и ее красоты. Но я видела, что ее нет в его сердце. — Она залилась ярким румянцем, так что даже маленькая обнаженная грудь превратилась в розу. — Это удивительная дорога, — продолжала рассказывать девушка. — Много, много раз я ходила по ней и смотрела, как Сияющий Бог уносит свои жертвы в Голубую заводь; видела женщину, которую он ищет, — Лакла быстрым, незаметным жестом показала на Олафа, — и ребенка, которого мать в последнюю минуту с мукой оторвала от груди и выбросила из объятий Сияющего Бога; видела другую женщину, которая сама кинулась в эти объятия, чтобы спасти любимого человека., и я ничем не могла помочь им! — тихо добавила она дрожащим голосом… — И твоего друга, из–за которого, как я понимаю, ты ведь и пришел сюда, Гудвин.

Замолчав, Лакла шла, погрузившись в свои думы, словно видела и слышала сейчас то, что было недоступно нам. Радор сделал предупреждающий жест, и мне пришлось отложить на другой раз все терзавшие меня вопросы.

Я огляделся вокруг. Сейчас мы двигались но плотно утрамбованной полосе песка, напоминающей вылизанный постоянными приливами и отливами отлогий берег океана. Странный это был песок: словно мелке дробленный гранат, — и каждая песчинка, окрашенная в темно–красный цвет, вспыхивала и искрилась. Ровный плоский берег, лишенный какой бы то ни было растительности, тянулся в в обе стороны беспредельной дали, пропадая в розовой дымке на горизонте, точно такой же, как та, что окружала нас сверху.

С обеих сторон от наших носилок и сзади маршировали гигантские батракианы[50], их было не меньше пяти десятков — целая толпа! Глянцевая поверхность черных и малиновых пластинок их панцирей тускло поблескивала в розоватом освещении; вокруг огромных, как блюдца, глаз светились фосфоресцирующим блеском зеленые, красные, пурпурные круги; шпоры пощелкивали, когда они шли своей необыкновенно смешной, но очень внушительной походкой.

Впереди розовая дымка сгущалась, превращаясь в красноватое зарево, в нем наметилась длинная темная линия — вход в какую–то пещеру, подумал я, в которую нас ведут. Зев пещеры все приближался, поднимался у нас над головой…

Мы стояли, омытые потоками яркого рубинового света, а впереди раскинулось море., винноцветное море. Мне тут же припомнилась восточная легенда о том, как Фу–Ши построил беседку около моря для украденной им у Солнца девушки и покрасил ее ярким чистым лаком, который сам же и создал (но секрет его изобретения с тех пор утрачен навсегда) из кораллов и огненной крови дракона, чтобы она, подходя к беседке, думала, будто это само солнце встает над летним морем.

Оно лежало спокойное и неподвижное, даже легкая рябь не волновала гладкую, словно у бездонного лесного омута в тихую лунную ночь, поверхность.

Огромная чаша, наполненная огненно–красной, похожей на расплавленный металл жидкостью, — точно чья–то рука, достаточно большая, чтобы объять земной шар, выжала сюда пылающие краски пожарищ всех осенних рассветов и закатов.

Вдруг из моря выпрыгнула огромная, как акула, рыба, с плоской головой, острым хребтом, бронзовые искры вспыхивали на зубчатых пластинках покрывающего ее тело панциря. Взлетев высоко вверх, она стряхнула с себя сверкающие рубиновые капли и с шумом упала назад в воду, подняв при этом целый столб сказочно–прекрасных, как драгоценные камни, брызг.

Я повернул голову и в поле моего зрения вплыло, медленно и величественно двигаясь над морем, светящееся, полупрозрачное полушарие. Его радужная поверхность все время меняла окраску, переходя от ярко–бирюзового к аметистовому и оранжевому цветам, вот оно уже алое с розовой поволокой, потом кроваво–красное, дымчато–серое и снова вернулось к первоначальному переливчато–радужному цвету. Позади него плыли еще четыре других полушария, и самое маленькое из них было около десяти футов в диаметре, а самое большое — никак не меньше тридцати. Они медленно дрейфовали, проплывая мимо нас, подобно мыльным пузырям, что выдул из взбитой в пену радуги какой–то исполинский ребенок. Затем одно из них выпустило из днища массу спутанных, сверкающих нитей; длинные, гибкие, извивающиеся прутья быстро обшарили поверхность воды, и эти загадочные существа погрузились в море.

Я ахнул, ведь рыба была ганоид, — та древняя панцирная рыба, что, возможно, являлась самой разумной из всех обитателей нашей планеты в девонианскую эру, постепенно вымирая в течение многих столетий, и которую мы представляем только по оставшимся от нее окаменелым отпечаткам, по контурам этого удивительного создания, заключенного в объятия камня, который когда–то служил для него мягкой подушкой дна. А полушария были — Medusae — медузы… но совершенно невиданных размеров и расцветок, и к тому же светящиеся.

Прервав мои размышления, в эту минуту Лакла, приложив ко рту сложенные чашечкой розовые ладошки, громко и призывно закричала. Берег, на котором мы стояли, тянулся вперед еще несколько сотен футов, а затем резко обрывался, но высота его над Винноцветным Морем была не слишком высока; справа и слева от нас он загибался длинным полумесяцем. Повернувшись направо, туда, куда Лакла послала свой клич, я увидел поднимающуюся над морем, на расстоянии мили от нас или больше подернутую легкой дымкой радугу, гигантскую спектральную дугу, впрочем, довольно плоскую, я подумал, что форма ее связана с особенностями этой странной атмосферы. Дуга начиналась от красной кромки берега и, размахнувшись над винноцветными водами, опускалась тремя милями дальше на обрывистый, скалистый утес, мрачно чернеющий над лакированной морской гладью.

А за этим каменистым утесом, возвышаясь над его остроконечными зубцами, виднелся гигантский купол тускло–золотистого цвета — циклопическое сооружение, поражающее чем–то чужеродным, полностью обескураживая человеческий разум и зрение, как будто через бескрайние просторы космического пространства, с какой–то отдаленной звезды, дошли до меня связные образы, совершенно разборчивые, безусловно осмысленные и чем–то смутно знакомые, и которые абсолютно невозможно выразить символами или мысленными образами, привычными обитателям нашей планеты.

Это море, покрытое винноцветным лаком с плывущими над ним светящимися разноцветными лунами., эта каменная дуга, окрашенная во все цвета спектра, перекрывшая море — от берега до какого–то странного острова, увенчанного аномальным позолоченным., шишковидным наростом… получеловеческие батракианы, сказочная земля, по которой мы сюда пришли, со всеми ее таинственными ужасами и чудесами, я почувствовал, как заколебался фундамент моего столь заботливо выпестованного научного мировоззрения.

А вдруг это всего лишь сон? Может быть, тело мое лежит где–то, сражаясь со смертью в горячечном бреду, а то, что я вижу, всего лишь образы, проплывающие в отмирающих клетках моего мозга?

Колени мои подогнулись, я непроизвольно застонал.

Обернувшись ко мне, Лакла с обеспокоенным видом мягко обняла меня за плечи и поддерживала до тех пор, пока не прошло головокружение.

— Потерпи! — сказала она. — Носильщики уже идут. Скоро ты отдохнешь.

Она кивнула в сторону радуги, и я увидел, как оттуда спрыгивают и бегут к нам еще десятка два других лягушкообразных людей. Некоторые из них держали высокие носилки, снабженные ручками: что–то вроде паланкинов.

— Асгард![51] — впившись горящими глазами в арку моста, рядом со мной стоял Олаф. — Бифрост Бридж… острый как лезвие ножа, по которому души идут в Вальхаллу[52]. А она… она Валькирия[53]… девушка с мечом! Ja!

Я сжал пылающую жаром ладонь норвежца, и острое чувство жалости охватило меня. Если даже я был так потрясен этим местом, представляю, что должен чувствовать Олаф. С превеликим облегчением я увидел, как он, повинуясь мягкому приказанию Лаклы, опустился на одни из носилок и лег там на спину, закрыв глаза. Двое монстров, подняв его, положили перекладины на свои чешуйчатые плечи. Надо ли говорить, что без малейших колебаний я сам лег на мягкие бархатные подушки других носилок.

Кавалькада тронулась в путь. По приказу Лаклы О'Кифа поместили в ее носилки; скрестив колени на восточный манер, она сидела, склонившись над его бледным лицом; ласково перебирая белыми удлиненными пальчиками волосы на голове ирландца.

Вдруг она подняла руку, размотала уложенные высокой короной косы, встряхнула головой, освобождая волосы, так что они заструились вниз неудержимым потоком и закрыли их обоих.

Голова ее склонилась еще ниже, я услышал мягкий звук поцелуя и отвернулся, чувствуя себя одиноким и никому не нужным — Бег знает почему!

ГЛАВА 25. ТРОЕ МОЛЧАЩИХ БОГОВ.

Мы подходили к удивительной арке, и на какое–то время, охваченный благоговейным восторгом, я позабыл про Ларри и про все на свете. Ибо это была не радуга, не вещь, сотворенная из света и тумана, не мифический Бифрост Бридж — нет! Самый настоящий каменный мост, без единой опоры, парил в воздухе как на крыльях, окрашенный сверкающими пятнами ярчайших алых и пурпурных цветов, всеми оттенками голубого — от нежнейшей лазури ясного майского неба до глубокой синевы, которой выделяется в океане лента течения Гольфстрим, с вкраплениями желтого и зеленого цветов… точно сказочная палитра какого–то великана–художника… В сто, нет, в тысячу раз этот колдовской, волшебной красоты мост был больше, чем мост в Юта, который индейцы племени Навахо называют Ноннегоцци, поклоняясь ему, как божеству, и который, в сущности, есть не что иное, как воплощенная навечно в камень радуга.

Беря начало у самой кромки берега, мост одной плавной дутой невероятных размеров перекрывал винноцветную гладь моря. Я тут же представил себе картину, как земля на заре своего существования извергла из расплавленного чрева мощную струю магмы, застывшую потом величественной аркой моста и навечно сохранившую жаркие краски породившей его огненной стихии.

Пока я в немом восхищении любовался мостом, мы уже почти вплотную приблизились к нему; вот уже первые носильщики вступили на него, устремившись вперед быстрым шагом.

Гладкая, как городская магистраль, лента уходила вдаль. Ровное пространство шириной около пятисот футов по бокам ограждал низкий бортик, загнутые внутрь края которого образовывали столь плавный и совершенный по форме завиток, словно были вылеплены из податливой глины, а не вырезаны из камня.

Мы все шли и шли по нескончаемому мостовому пролету, медленно приближаясь к высоким, обрывистым стенам мрачного утеса, на которых покоился дальний конец моста; угрожающей громадой надвигался загадочный, сияющий тусклой позолотой купол. Вот мы уже достигли конца моста и вышли на ровную широкую площадь, наглухо закрытую со всех сторон зубчатыми верхушками черных скал, если не считать узкой расщелины, видневшейся прямо перед нами. Из этой расщелины начинался другой мост, что–то около полумили длиной; в центральной своей части он расширялся в круглую площадь и тянулся дальше, упираясь прямо в массивные створки входных ворот. Покрытые такой же тусклой позолотой, что и видневшийся за ними высоченный купол, ворота были вделаны прямо в стену другого черного утеса.

Этот второй — гораздо меньший по размеру, чем первый, мост перекрывал собой огромную дыру — пропасть, которую плотной стеной окружали другие обрывистые скалы, удерживая собой натиск винноцветных вод.

Мы быстро приближались к этому месту, и вот уже вышли на широкую площадь в центре второго моста, мои носильщики двигались достаточно близко от его края, так что я не мог справиться с искушением высунуть голову и поглядеть вниз.

Я наклонился–и все поплыло у меня перед глазами. Головокружительная глубина открылась моему взгляду — в самом деле, — это была бездна, бездонная бездна, а если у нее и было дно, то оно должно быть лежало в самом центре земли, в таком месте, где по верованиям древних вавилонян корчится в судорогах Талаат[54] — змеиная праматерь Хаоса.

Узкая штольня, казалось, протыкала насквозь центр земли; на невообразимом, не сравнимом ни с каким другим расстоянии что–то виднелось, что–то там было… Внизу полыхало зеленое пламя, словно роскошный цветок самой жизни. Что–то мне показалось знакомым в этой картине. Я вспомнил! Точно так же выглядит солнечная корона при затмении, когда луна закрывает наше светило, и на фоне черного неба медленно расцветает огненное свечение, точно распускается бутон дивного великолепного цветка.

Странное, очень странное чувство охватило меня, такое же, как я испытывал при появлении Двеллера, глядя, как он бежит в блеске своей неземной, поражающей воображение красоты, вращая извивающимися щупальцами и спиралями, сопровождаемый вихрем звона хрустальных колокольчиков!

Мы остановились перед Золотыми Воротами, бездна осталась позади, створки раскрылись, и мы прошли внутрь. Там оказался широкий коридор, заполненный мягким светом, и на его пороге стояла, сверкая желтыми драгоценными каменьями, экзотическая фигура женщины–лягушки, которую мы видели на розовой стене в зале Лунной Заводи. Огромная морда расплылась в улыбке, что довольно очевидно свидетельствовало о том, что наше появление встречено с радостью.

Лакла приподняла голову, откинула назад водопад шелковистых волос и посмотрела на меня затуманенными от слез глазами. Женщина–лягушка осторожно подошла к ней; пристально поглядела на Ларри, и заговорила — (заговорила!) обрушив на Золотую девушку быстрый поток протяжных, вибрирующих звуков, похожих на односложные слова. И Лакла отвечала ей тем же образом. Перепончатые лапы ощупали лицо О'Кифа, легли ему на сердце, она покачала головой и пошла впереди нас по коридору.

Все еще покачиваясь в носилках, мы двигались следом, поднимаясь вверх по виткам закрученного спиралью коридора, пока, наконец, нас не опустили на покрытый мягкой и хрупкой тростниковой подстилкой пол в огромном зале. Снаружи через высокие, узкие прорези в стенах проникал темно–красный свет.

Я вскочил на ноги и бросился к Ларри. Состояние его не изменилось: все та же ужасающая вялость, слабый, с перебоями, пульс. Радор с Олафом (похоже, что он уже оправился от своего лихорадочного жара) подошли и молча встали подле меня.

— Я иду к Трем Молчащим Богам, — сказала Лакла. — Ждите меня здесь.

Она стремительно раздвинула занавеси, висевшие на одной из стен, и вышла. Довольно скоро ее голова вновь показалась из складок занавесок. Заплетая на ходу косы и укладывая их вокруг головы золотистым венчиком, Лакла подошла к нам.

— Радор, — сказала она. — Бери Ларри — Молчащие Боги будут смотреть в его сердце. И ничего не бойся, — добавила она, увидев, как засуетился, испуганно вздрогнув, зеленый карлик.

Радор наклонился над Ларри, но Олаф отстранил его.

— Нет, — сказал норвежец. — Я сам понесу его.

Он взял Ларри на руки, прижимая его к груди, как ребенка. Зеленый карлик метнул на Лаклу быстрый взгляд; она кивнула.

— Пошли, — скомандовала девушка и раздвинула складки портьер.

Я мало что запомнил из этого путешествия. Сохранились отрывочные воспоминания о бесчисленных коридорах, вереницах громадных залов и небольших комнатушек, в некоторых из них полы покрывал хрупкий тростник, в других лежали пушистые ковры, и ноги тонули в них, как в мягкой луговой траве; мы проходили через комнаты, залитые ярким рубиновым светом, и комнаты, едва освещенные слабым колеблющимся огоньком свечи.

Мы остановились перед каменной плитой винного цвета, очень похожей на ту, что зеленый карлик называл Порталом, и на ее полированной поверхности я увидел сплетение тех же самых таинственных символов. Золотая девушка нажала на край плиты, она мягко отошла в сторону. Поток опалесцирующего света хлынул из образовавшегося входного проема… и, как во сне, я переступил порог.

Я понимал, что сейчас мы по всей видимости находились как раз под самым куполом, но некоторое время, ослепленный ярким потоком света, я ничего не видел — точно меня поместили внутрь горящего на свету огромного опала. Я непроизвольно зажмурился, защищая глаза от этого вспыхивающего алмазным блеском яркого света, потом осторожно приоткрыл их и огляделся: оказывается, освещение создавалось каскадом сверкающих лучей, отраженных от вогнутой поверхности высоченных круглых стен.

Прямо у меня перед глазами оказалась длинная узкая щель, через которую виднелся в отдалении край колдовского моста и обрывистый берег моря перед устьем пещеры, через которую мы попали сюда; опаловое свечение комнаты наталкивалось на темно–красный свет, струившийся снаружи, и, не смешиваясь с ним, останавливалось, точно обрезавшее ножом.

Я почувствовал прикосновение Лаклы и обернулся. В сотне шагов от меня находилось какое–то возвышение, приподнятое над полом примерно на ярд.

От самого края полукруглой рампы поднималась вверх густая, мерцающая блестками опалесцирующая дымка, пронизанная трепещущими жилками, такими же, что я заметил в сияющем ядре Двеллера, призрачные, молочного цвета тени беспрестанно двигались внутри тумана, делая его похожим на свернувшийся лунный свет.

Я поднял голову, чтобы посмотреть, где кончается плотная стена тумана, и вдруг увидел, что сверху на меня глядят, выступая прямо из опаловой дымки, три лица: два — безусловно мужские, а одно — женское. Сначала я решил, что это какие–то изваяния, но затем, приглядевшись к их глазам, понял, что ошибаюсь, — ибо глаза были до ужаса живые, я бы сказал, если мне позволят употребить это слово, — сверхъестественно живые.

Эти глаза по размеру раза в три превышали обычные человеческие, а по форме представляли собой равносторонний треугольник, обращенный вершиной вверх. Черные, как уголь, совсем без зрачков, и в них все время вспыхивали крохотные красные искорки.

То, что находилось над глазами, по–видимому, являлось лбом, но он не имел ничего общего с человеческим. Высокие и широкие лбы выдавались вперед козырьком, так что вытянутые вперед виски соединялись посредине вертикальным гребнем, образуя симметричный широкий клин, что–то вроде выступающего козырьком нароста на голове у некоторых видов больших ящериц, а сами головы, вытянутые, сужающиеся к затылку, в два с лишним раза превышали размером человеческие!

На головах у них были шапки, высокие, опушенные густым слоем желтых, мелких, как цехины, чешуек… но с какой–то путающей уверенностью я знал почему–то, что это вовсе не шапки… Острые, изогнутые носы, напоминающие клювы гигантских кондоров, тонкие, аскетически сжатые губы: вытянутые, мощные заостренные подбородки; живая плоть лиц поражала мраморной белизной… Вокруг лиц, полностью скрывая их тела, поднималась клубящимся облаком мерцающая опаловая дымка.

Олаф стоял в остолбенении, сердце у меня было готово выпрыгнуть из груди. Что это, что это были за существа?

Я заставил себя посмотреть на них снова, и точно окунулся в море спокойствия и доброжелательности… нет, меня как будто приподняло волной огромной духовной силы. Я чувствовал, что в этих существах нет ни капли злобы или жестокосердия, нет ничего нечеловеческого, если не считать их странной внешности — совсем напротив, каким–то безошибочным чутьем я понял, что они добры и милосердны… но чем–то опечалены, да, глубокая печаль коснулась моего сердца!

Я выпрямился и снова посмотрел на них, на этот раз смело и безбоязненно. С глубоким вздохом Олаф тоже пристально посмотрел на лица, тяжелое, безысходное отчаяние постепенно сходило с его лица.

Лакла подошла ближе к возвышению. Три пары глаз следили за ней, причем женщина глядела с какой–то особенной невыразимой нежностью. Мне показалось, что какое–то сообщение прошло от Трех Молчащих к Золотой девушке. Она поклонилась и повернулась к норвежцу.

— Положи Ларри там, — мягко сказала она. — Туда, к ногам Молчащих Богов!' И указала на светящуюся дымку. Олаф вздрогнул и, заколебавшись, перевел глаза на Трех Молчащих, некоторое время он испытующе вглядывался, и что–то похожее на улыбку промелькнуло на их лицах. Взяв Ларри на руки, Олаф прошел вперед и положил его прямо в светящийся туман. Он заколебался, сверху прокатилась волна, закрутилась вокруг лежащего тела. Через некоторое время все успокоилось, но там, где лежал Ларри, уже ничего не было!

Снова задрожала, заходила ходуном опаловая дымка, забираясь все выше, скрывая постепенно подбородки, изогнутые носы, наконец, удивительные лбы этих существ, но прежде чем туман скрыл их окончательно, я успел заметить как наклонились желтые пушистые головы, по сверкающему покрову пробежала вверх волна, словно за ним поднимали какой–то предмет.

Туман опустился — и снова сверху глядели на нас загадочные глаза.

Вытянув вперед руки, как будто пробираясь на ощупь в темноте, из тумана появился Ларри; задержался на миг на краю возвышения и спрыгнул к нам. Полный жизни и энергии, Ларри смеялся, щуря глаза, как бывает, когда человек из темноты попадает на яркий солнечный свет. Он заметил Лаклу, подскочил к ней, схватил в объятия.

— Лакла! — крикнул он. — Mavourneen[55]!

Она, зардевшись, выскользнула из его рук, бросив на Троицу смущенный, чуть испуганный взгляд. И снова я заметил, как промелькнула нежность в угольно–черных, вспыхивающих красными огоньками очах женского существа; да и у других тоже ласково смягчились лица, словно они смотрели на свое любимое дитя.

— Смерть держала тебя в руках, Ларри, — сказала Лакла. — И Молчащие Боги забрали тебя у нее. Благодари же, Ларри, Молчащих Богов, ибо они сильны и могущественны.

Она положила ему на затылок удлиненную белую ладонь, и повернула голову так, что он увидел лица Троих. Долго глядел на них Ларри, потрясенный не меньше меня и Олафа и, по–видимому, охваченный той же исходящей от них силой и — каким словом мне выразить это? — святости… А потом я в первый раз увидел, как на лице ирландца появилось самое настоящее благоговение.

Не отрывая взгляда от Молчащих Богов, Ларри опустился на одно колено и низко наклонил голову, словно преклоняясь перед почитаемой им святыней.

И — я не стыжусь признаться в этом — я сам присоединился к нему, и вместе с нами встали на колени Лакла, Олаф и Радор.

Волшебная опалесцирующая дымка заклубилась вокруг лиц Молчащих Богов и скрыла их от наших глаз.

Глубоко и радостно вздохнув, Лакла взяла Ларри за руки, подняла его на ноги и повела из залы. В глубоком молчании мы покинули следом за ними это удивительное место.

Но почему–то, пока мы шли, меня не оставляла мысль, что сидящие на троне Молчащие Боги все время должны видеть разверстую пасть ямы у порога своей обители. И все время глядя в бездну, они видят внизу, на непостижимой для человека глубине этот загадочный цветок — колоссальное, наводящее страх зеленое пламя, которое показалось мне прообразом самой жизни.

ГЛАВА 26. СВАТОВСТВО ЛАКЛЫ.

Я спал крепко и глубоко, без сновидений. Я пробудился совершенно отдохнувшим в большой комнате, куда Радор отвел нас с О'Кифом после того, как завершился наш визит к Трем Богам — кульминационный момент, венчающий цепочку событий последних, потребовавших колоссального напряжения всех наших физических и душевных сил часов.

А сейчас, я, бессмысленно разглядывая высокий сводчатый потолок, лежал и слушал голос Ларри:

— Они похожи на птиц…

Несомненно, Ларри имел в виду Трех Богов. Последовало непродолжительное молчание… потом снова; — Да, они похожи на птиц… и еще они похожи — что вовсе не означает пренебрежительного моего к ним отношения — они похожи на ящериц…

Опять молчание.

–..и еще они похожи на каких–то идолов, и, клянусь рукояткой меча Бриана Бору, они, ко всему прочему — похожи на людей! А поскольку они не могут быть и одним, и другим, и третьим сразу — так что же… во имя Святой Бриджет, что же они такое?

Снова короткое молчание — и затем, торжественным и абсолютно безапелляционным тоном:

— Все ясно! Они… лопни мои глаза., если это не так.

Он оглушительно гикнул; подушка, отправленная мощным броском в воздух, угодила мне прямо в голову.

— Подъем! — заорал Ларри. — Эй, вы, бурлящий котелок ископаемых предрассудков, вставайте! Чучело дремучего невежества и путало для привидений — подъем!

Огорошенный ударом подушкой и градом оскорблений, я вскочил на ноги, в первый момент не на шутку разозлившись. Увидев мое перекошенное лицо, Ларри повалился на спину, разразившись диким хохотом, и вся моя злость моментально испарилась.

— Док, — сказал он, отсмеявшись, абсолютно серьезным голосом. — Я знаю, кто такие Трое Богов!

— Да–а? — протянул я с ядовитым сарказмом.

— Да? — передразнил меня Ларри. — Да–да–да! А вы, вы… — он втянул голову в плечи под моим грозным взглядом и хихикнул. — Ну, ладно, — сменил он быстро предмет обсуждения. — Я знаю, кто они! Они — Туа Де, Древние Люди, великий народ Ирландии — вот кто они!

Конечно, я знал об Туа Де Данией, Племенах Богини Дану, полулегендарном, полуисторическом клане, нашедшем себе пристанище в Ирландии почти четыре тысячелетия до нашей христианской эры и оставившим чрезвычайно глубокий след в сознании кельтов и их легендах.

— Да–да! — сказал Ларри. — Туа де — Древние Боги! Они обладали такой магической силой, что подчинили себе Маннанана — духа всех морских просторов и Кейзора — божества всего, что зеленеет на земле, и даже Езуса — этого невидимого Бога, который управляет жизнью и существованием всей небесной тверди — да… и еще они взяли власть над Орхилл, которая сидит под землей и с помощью челнока мистерии, переплетая три нити рождения, жизни и смерти, ткет человеческую судьбу, — даже Орхилл они указывали, что она должна ткать.

Ларри опять ненадолго замолчал.

— Эти боги, они точно из этих., могущественных племен., а иначе, чего бы это мне взбрело в голову становиться перед ними на колени, будто я встретился с духом моей покойной матери? И с чего бы это тогда Лакла, у которой такие же золотисто–бронзовые волосы, как у Эйлид Прекрасной, такие же нежные губки, как у Дейрдре[56], и душа которой добралась до меня через века странствий по зеленым миртовым рощам Эрин, с чего бы тогда она стала служить им? — прошептал он, мечтательно уставившись в потолок.

— Ну, и каким же образом они тут оказались? — задал я вполне резонный вопрос.

— Я об этом еще не думал, — с неудовольствием ответил Ларри. — Но если хотите, о мой мудрейший из мудрых, вот вам несколько соображений, что с ходу пришли мне в голову. Одно из них заключается в том, что эта милая компашка могла притормозить здесь, когда остальные отправились дальше, в Ирландию; и какие–то свои особые причины заставили их осесть в этом месте; другой вариант — они пришли сюда уже из Ирландии, когда стало ясно, что эти козлы все равно их оттуда выживут, и они решили обосноваться здесь до тех пор, пока не наступит подходящий момент освободить Ирландию от всей этой шушеры… ну и весь остальной мир тоже, конечно, — добавил он великодушно, но Ирландию — прежде всего. Ну что, убедил я вас, док?

Я покачал головой.

— Хорошо, — скучным голосом сказал он. — А сами–то вы что думаете по этому поводу?

— Я думаю, — осторожно начал я, — что мы встретились с высокоразвитыми разумными существами, которые в процессе эволюции выделились в отдельную ветвь, хотя возможно, источник разумной жизни для них тот же, что и у нас. Эти их высокоразвитые, получеловеческие батракианы, которых они называют Акка, подтверждают, что эволюция в этих подземных пещерах определенно пошла по другому пути, нежели земная. Англичанин Уэллс, тот, что пишет фантастические и довольно любопытные романы, в которых описывает вторжение марсиан на Землю, изображает свои персонажи в виде чудовищной разновидности мыслящих осьминогов. Это его право, и в принципе в этом нет ничего невероятного. Человек оказался на вершине животного мира исключительно в силу целого ряда совершенно непредсказуемых событий, случись звеньям этой цепочки сложиться иначе, и вполне могло бы статься, что на Земле господствующей расой сделались бы пауки, или муравьи, или, может быть, даже слоны.

— Я думаю, — продолжил я еще более осторожно, — что эта раса, к которой принадлежат Трое Богов, никогда не появлялась на поверхности Земли; все ее развитие шло здесь, внизу, непрерывным процессом, пока наверху одна геологическая эра сменяла другую. И если мои предположения верны, то структура их мозга и, следовательно, логика их поступков, должны очень сильно отличаться от наших. Таким образом, их знания и то, как они используют свои знания, для нас загадка, и, более того, встает вопрос, не имеют ли они совершенно другое, чуждое земному уму, представление о справедливости и нравственных ценностях… — и это самое ужасное, подытожил я.

Теперь Ларри с сомнением покачал головой.

— Ваши аргументы, док, писаны вилами по воде, — сказал он. — У них оказалось достаточно развитым чувство сострадания, чтобы помочь мне выкарабкаться… и уж точно, они знают, что такое любовь, — потому что я видел, как они глядели на Лаклу, и они знают, что такое печаль, — невозможно ошибиться, глядя на их лица.

— Нет, нет, — продолжал он, — как хотите, но я остаюсь при своем мнении. Это Древние Люди Ирландии. Мой лепрекоунчик как–то нашел сюда дорогу, и я держу пари, что это они послали ему весточку. И если баньши О'Кифов заскочит сюда на минутку — не приведи Господи! — я ручаюсь, что она выкроит время, чтобы нанести им официальный визит, прежде чем займется делом вместе со своей оравой привидений. Да она будет себя чувствовать тут как рыба в воде, голову даю на отсечение, — эта моя старая добрая фея. Нет, нет, — закончил он. — Я прав! Все это слишком славно выглядит, чтобы быть неправильным.

Я предпринял последнюю отчаянную попытку.

— Можно подумать, что в Ирландии есть какие–то указания на то, что Туа Де были похожи на этих троих, — сказал я и снова попал пальцем в небо.

— Что? — крикнул Ларри. — Что? Клянусь юбкой Кормака Маккормака — это так, и я рад, что вы напомнили мне об этом. Меня и самого это мучило! Да, у нас был Дагда, который надевал на себя голову огромного кабана и тело гигантской рыбы и в таком виде бороздил моря, и разрывал на клочки доспехи любого, кто шел войной на Эрин; и еще был такой Ринн…

Уж не знаю, сколько времени мне пришлось бы выслушивать рассказы о метаморфозах древних людей, но тут раздвинулись занавеси и появился Радор.

— Вы хорошо отдохнули, — улыбнулся он, — как я погляжу. Служительница послала меня за вами. Вас зовут откушать вместе с ней в ее саду.

Мы проследовали за ним вниз бесконечными коридорами; вышли на террасу с разбитым там восхитительным садиком — ничуть не хуже, чем те, что мы видели в городе Йолары. Засаженная благоухающими цветущими растениями терраса нависала над утесами на одном уровне с куполом, где обитали Молчащие Боги. На краю террасы стоял маленький столик из молочно–опалового нефрита, но Золотой девушки нигде не было видно. Узкая тропинка, окаймленная пышными зелеными кустами, обегая террасу, уходила куда–то вверх. Я проследил за тем, куда она вела, с нескрываемым любопытством. Поймав мой взгляд, Радор правильно истолковал его и повел меня по тропе.

Мы поднялись по крутым каменистым уступам, пролезли через какую–то расщелину и выбрались наверх. Мы стояли над террасой, и пышная растительность не заслоняла открывавшегося как на ладони вида окрестностей. Внизу протянулся удивительный мост, по которому взад и вперед суетливо сновали лягушкообразные люди. Остроконечный выступ, торчащий рядом, не давал мне возможности заглянуть в так заинтриговавшую меня бездну, и я ограничился тем, что стал разглядывать окрестности.

От устья пещеры тянулся обрывистый берег, не очень высокий и совершенно голый, а вдали, на концах изогнутого полумесяцем берега от самой кромки винноцветных вод начинались густые лесные чащи, тянущиеся в обе стороны до самого горизонта. В листве преобладали коричневые, красные и желтые краски, словно в осеннем лесу, и, кое–где на них накладывались неровные пятна темно–зеленого цвета, как у хвойных пород деревьев. Миль пять в каждую сторону тянулись леса и пропадали из глаз, скрытые туманной розовой дымкой.

Я повернулся и оказался стоящим лицом перед безбрежным морским простором.

Дул легкий бриз — первый настоящий ветерок, который я ощутил в этой закрытой со всех сторон подземной пещере. От ветра поверхность моря, казавшаяся растаявшей глазурью, сморщилась, покрывшись рябью, и теперь стало видно, что винноцветные воды оказались самым что ни на есть настоящим морем, если такое можно себе представить. Ветер срывал брызги с верхушек волн, и они рассыпались дождем розовых жемчужин и ярко–красных рубинов.

Медленно и величественно проплывали гигантские светящиеся медузы: они непрерывно меняли окраску, подобно разноцветным стеклышкам калейдоскопа волшебные, сказочные шары!

Я опустил глаза вниз и стал разглядывать подножие возвышающегося, словно башня, утеса. Там росло неимоверное количество цветов, и все они светились и вспыхивали искрами, как ограненные бриллианты; блестки алого и кроваво–красного цветов отбрасывали розовато–лиловые и странные красновато–голубые тени. На общем фоне зеленой растительности они казались маленькими лужицами сверкающих драгоценных каменьев. Я заметил, как заколебались потревоженные кем–то ветви деревьев.

Радор прервал мои раздумья.

— Лакла идет! — сказал он. — Пошли вниз.

И в самом деле, в конце тропинки показалась Лакла, нерешительно замерла на мгновение, и пошла навстречу нам. Густо покраснев, она протянула к Ларри белые руки. Ирландец бережно взял их, прижал к сердцу и поцеловал с такой невыразимой нежностью, которой не было и в помине, когда он, расточая жрице пылкие комплименты, изображал из себя страстного поклонника ее красоты. Лакла еще пуще покраснела, отняла у него удлиненные тонкие пальчики и прижала их к своему сердцу.

— Мне нравится прикосновение твоих губ, Ларри, — прошептала она. — От этого мне становится горячо вот здесь, — она положила ладонь на сердце, — и когда ты трогаешь губами мои руки, теплые волны так и бегут у меня по всему телу. Почему бы это?

Она недоуменно приподняла изогнутые бровки, придававшие ее нежному как цветок лицу какое–то особенное, неповторимое выражение простодушного лукавства, и стала еще прелестнее.

— Вот как? — жарко зашептал Ларри. — Тебе и вправду нравится..

Он медленно наклонился к девушке. Лакла быстро взглянула на смеющееся лицо Радора, и, отстранившись от Ларри, с надменным видом повернулась к зеленому карлику.

— Радор, — сказала она, — не пора ли тебе и этому сильному человеку, Олафу, отправиться по делам.

— Да, конечно, служительница, — ответил Радор со смиренным почтением в голосе, но все–таки было похоже, что он едва удерживается, чтобы не расхохотаться. — Но, если помнишь, этот силач, Олаф, хотел бы сначала повидаться со своими друзьями, прежде чем мы уйдем, да вот, кстати, он уже идет, — добавил Радор, бросив взгляд на тропинку, вдоль которой размашисто шагал норвежец.

Когда Олаф подошел поближе, я увидел, какая разительная перемена произошла в его облике. Исчезло жалкое искательное выражение глаз, и в них теперь светилась робкая смутная надежда. Мягко и ласково посмотрев на Золотую девушку, он склонился перед ней в глубоком поклоне. Потом выпрямился и пожал руки О'Кифу и мне.

— Будет битва, — сказал он. — Я иду вместе с Радором собирать армию из этих лягушачьих людей. Что касается меня… Лакла мне все сказала. Нет никакой надежды для меня… вернуть Хельму к жизни, но есть зато надежда, что мы уничтожим Сияющего Дьявола И моя Хельма обретет покой. И этим я полностью доволен. Ja! Это меня устраивает! — он снова сжал нам руки. — Мы будем сражаться! — грозно выкрикнул он. — Ja! Я буду мстить, страшно мстить.

Лицо его на мгновение исказилось, но он быстро успокоился и, отдав Лакле честь, они с Радором ушли.

Две крупные слезы скатились из золотых глаз Лаклы.

— Даже Молчащие Боги не в силах исцелить тех, кого забрал Сияющий Бог, — сказала она. — Он спрашивал меня об этом… и я не могла сказать ему ничего утешительного. Трое Богов ничего не могут поделать… это сущее наказание для них., вы скоро узнаете всю эту историю, — торопливо добавила она. — А сейчас не спрашивайте меня ничего о Молчащих Богах. Я думаю, что Олафу лучше всего заняться делом, чтобы освободить ум от тягостных и печальных раздумий, поэтому я и послала его помогать Радору.

На тропинке появились пять женщин–лягушек, несущих подносы с едой и кувшины. Браслеты, украшенные драгоценными камнями, мелодично позвякивали у них на руках и ногах; середину туловища (от того места, где у женщин предполагается талия!) прикрывали короткие полотняные юбочки, украшенные орнаментом из блестящих нитей.

В этом месте позвольте мне выразить свое сожаление, если с моих слов у вас создалось впечатление, будто Акка [57]- это просто очень большие лягушки.

Я еще раз хочу подчеркнуть, что это были лягушкообразные существа, и они так же отличались от обычных лягушек, как человек отличается, к примеру, от шимпанзе. Я беру на себя смелость утверждать, что Акка происходили от стегоцефала — прародителя современных лягушек; и подземные батракианы, по–видимому, являлись другой ветвью этого вида, достигшей высокого развития в процессе эволюции, точно так же, как это произошло с человеком, далеко обогнавшим своих четвероногих собратьев.

Большие выпученные глаза, очертания морды напоминали лягушачьи, но форма головы была существенно другой, нежели у упомянутых животных из–за высокоразвитого мозга, находившегося в черепной коробке. Лоб, например, имел отчетливо выраженную дугообразную форму, а не был низким, плоским и скошенным назад. Голова, в известном смысле, обладала приятной для глаз формой, причем покрывавший ее большой костяной щиток (точно какой–то фантастический шлем!) у женских особей отличался по внешнему виду от снабженного острыми шипами панциря на голове у мужских особей, что придавало им поистине устрашающий вид; мужчины к тому же отличались от женщин по цвету. Прямой мощный торс опирался на несколько кривые ноги, полусогнутые в коленях, необыкновенно смешная косолапая походка, но, впрочем, я отвлекся… Наиболее любознательные читатели, не удовлетворенные краткими сведениями, которые они найдут в моей книге — ибо у меня было недостаточно времени, чтобы доучить интереснейшие обычаи и порядки этих существ, — смогут получить подробную информацию и огромное удовольствие, прочитав книгу «Brutpfleige der Schwanzlosen Batrachier», p. 395 и Lilian V. Sampson «Unusial Modes of Breeding among Anura», Amer. Nat. XXXIV, 1900. (У. Т. Г.) Женщины–лягушки опустили на стол свою ношу.

Ларри с любопытством поглядел на них.

— Ты прекрасно выдрессировала своих зверюшек, Лакла, — сказал он.

— Зверюшек! — служительница поднялась, негодующе сверкая глазами. — Ты назвал моих Акка — зверюшками?!

— М–гм, — слегка обескураженно промычал Ларри, — а как я должен их называть?

— Мои Акка — люди, — отрезала она. — Такие же люди, как твой народ или мой. Они добры и послушны, они умеют разговаривать, и им известно, что такое искусство; и они убивают только тогда, когда им нужна пища или требуется защитить себя. И мне они кажутся очень красивыми! Слышишь, Ларри — они прекрасны? — Она, выпрямившись, посмотрела на него сверху вниз. — А ты назвал их зверями!

Прекрасны! Это они–то? Признаться, ничего, кроме удивления, эти смехотворные создания у меня не вызывали. Но Лакле, окруженной ими с младенческих лет, они, конечно, не казались странными. Так почему бы ей не считать их красивыми?

Видно, та же мысль пришла в голову и О'Кифу.

Он пристыженно покраснел.

— Да, я тоже считаю, что они красивы, Лакла, — сказал он примирительно. — Просто я недостаточно хорошо знаю ваш язык, поэтому ты неправильно поняла меня. Я и в самом деле считаю, что они просто очаровашки, — если бы я мог разговаривать по–ихнему, я бы так им сам и сказал.

Лакла засмеялась, — причем у нее на щеках появились очаровательные ямочки — и обратилась к прислуге на том странном наречии, что вне всякого сомнения являлся языком этих созданий. Они засмущались, поглядывая на Ларри с каким–то уморительным кокетством, закудахтали и заухали, что–то обсуждая между собой.

— Они говорят, Ларри, что ты им нравишься гораздо больше, чем мужчины Мурии, — со смехом перевела Лакла.

— Вот уж никогда бы не подумал, что мне придется обмениваться комплиментами с леди–лягушками, — прошептал он мне на ухо. — Не отвлекайся, Ларри, — строго приказал он сам себе, — и не своди глаз с пленной ирландской принцессы.

— Радор пошел на встречу с одним из «ладала», он проник сюда, чтобы принести нам какие–то сведения, — сказала Золотая девушка, когда мы переключили свое внимание на еду, — а потом он вместе с Олафом и Наком пойдет собирать Акка, потому что скоро будет сражение, и мы должны подготовиться. Нак, — добавила она, — это тот, что охранял меня, когда ты, Ларри, танцевал вместе с Йоларой. — Она бросила на ирландца быстрый, озорной взгляд. — Он самый главный у Акка.

— И сколько же сил мы сможем выставить против них, милая? — сказал Ларри.

— Милай–я? — Золотая девушка уловила ласковый оттенок этого слова. Что это значит?

— Это такое маленькое словечко, которое означает — Лакла, — ответил Ларри. — Если его говорю я. Если его говоришь ты, оно означает — Ларри.

— Мне нравится это слово, — задумчиво протянула Лакла.

— Ну тогда так и говори мне — Ларри, милый, — предложил Ларри.

— Ларри, мила–ай! — сказала Лакла. — Когда они явятся, мы сначала пустим на них моих Акка…

— А они, что, умеют сражаться, mavourneen? — прервал ее Ларри.

— Умеют ли они сражаться? Мои Акка?

Лакла снова гневно засверкала глазами.

— Они будут биться до последнего издыхания, пока хоть один из них останется в живых: у них есть копья, от удара которых человек быстро превращается в гниль, если это копье смазано студнем Saddu — вон этих… она показала в просвет между кронами деревьев, где сейчас над поверхностью моря величаво проплывал один радужный пузырь…

Теперь–то я понял, почему Радор предостерегал Ларри, чтобы тот не вздумал поплескаться в винноцветных водах.

— У них есть эти копья и дубины, и еще зубы, когти и шпоры на ногах, которыми они отчаянно дерутся, и вообще они сильные и храбрые люди, Ларри… милый, и даже когда по ним ударяет кез, они все равно дерутся, потому что он действует не сразу, и продолжают убивать до тех пор, пока не превратятся в ничто.

— А у нас разве нет кеза? — спросил Ларри.

— Нет, — покачала Лакла головой, — у нас нет такого оружия, которым они владеют, хотя, именно Древние Боги сделали это оружие.

— Но разве Трое Молчащих из Древних Богов? — вскрикнул я. — Тогда они смогут объяснить…

— Нет, — медленно проговорила Лакла. — Нет… есть кое–что, о чем вы скоро узнаете. Когда Молчащие Боги будут с вами разговаривать, вы все поймете. Особенно ты, Гудвин, тот, кто служит мудрости.

— Ну ладно, — сказал Ларри, — значит, у нас есть Акка, и у нас есть четверо бравых молодцов — это мы, и у этих молодцов три пушки и около сотни патронных обойм к ним и еще у нас есть сила Трех Богов, а как насчет Сияющего Бога, Лакла, что делать с этим поганым фейерверком?

— Я не знаю.

Снова в ее глазах появилась нерешительность, точно так же, как в тот раз, когда Йолара надсмехалась над силой Молчащих Богов.

— Сияющий Бог очень силен. И у него много рабов…

— Ну тогда нам лучше тоже заняться делом и побыстрее, — прозвучал бодрый голос Ларри.

Но у Лаклы, видимо, было другое мнение на этот счет, потому что она быстро сменила тему.

— Ларри, милый… — прошептала она. — Мне нравится прикосновение твоих губ…

— Вот как? — прошептал он, и видно было, что все, кроме прелестного, соблазнительного лица, приблизившегося к нему, мигом вылетело у Ларри из головы. — Тогда, acushla [58], тебе надо познакомиться с ними поближе. Отверните–ка голову, док! — сказал он мне.

И я отвернулся.

Наступила долгая тишина, нарушаемая только тихими взрывами мягких ухающих звуков, которые заинтересованно издавали служанки–лягушки. Я украдкой бросил взгляд назад. Голова Лаклы лежала на плече у ирландца, и золотые глаза, похожие на подернутые туманом заводи солнечного света, глядели на него с любовью и обожанием; а сам О'Киф, чье лицо с резкими и четкими чертами приобрело сейчас какое–то новое, подчеркнуто мужественное и волевое выражение, глядел в них, не отрываясь, тем взглядом, что может родиться толь, ко из сердца, познавшего в первый раз истинную, всепоглощающую пульс, биение. Здесь любовь, любовь, которая наполняет Вселенную биением жизни, — той самой музыкой сфер, о которой грезил философ Платон; любовь, на которой держится весь наш подлунный мир; любовь, вечную, как бессмертные боги; любовь, побеждающую смерть и одухотворяющую собой ту великую мистическую тайну, что зовется жизнью.

Подняв руки, Лакла обхватила ладонями голову О'Кифа, поцеловала ему лоб, глаза, и с легким, дрожащим смешком высвободилась из его объятий.

— Вот, Гудвин, познакомьтесь — будущая миссис Ларри О'Киф! — сказал мне Ларри нетвердым голосом.

Я взял их руки в свои… и Лакла поцеловала меня!

Девушка повернулась к гулко ухающим, улыбающимся служанкам–лягушкам, и, видимо, что–то приказала им, потому что те сразу же, сбившись в кучку, зашлепали по тропинке прочь от нас. Внезапно я ощутил себя… ну скажем так, — несколько лишним в оставшейся компании.

— Если вы ничего не имеете против, — буркнул я в сторону, — я бы хотел прогуляться и осмотреть окрестности.

Но они были так поглощены друг другом, что, кажется, далее не услышали меня… и я удалился восвояси, направляясь к той амбразуре в утесе, куда Радор уже водил меня. Сейчас на мосту не было видно двигающихся взад и вперед батракианов, только в дальнем конце я смутно разглядел сбившихся в толпу гарнизонных солдат. Мои мысли вернулись к Лакле и Ларри.

Что их ждет впереди?

Если мы победим, если нам удастся выбраться из этого подземного мира, сможет ли она жить наверху?

Проведя всю свою жизнь в этих пещерах с их специфическими освещением и атмосферой, которая каким–то неуловимым образом служила здесь для тела дополнительным источником питания, как будет она реагировать на непривычные ей пищу, воздух и свет нашего наружного мира? Более того, насколько мне удалось заметить, здесь совсем не было никаких болезнетворных бактерий, и как, спрашивается, смогла бы жить на земле Лакла, не имея вовсе никакого иммунитета, если в течение многих поколений болезни уносили бесчисленное множество жизней, чтобы человечество сейчас хоть чуточку могло им противостоять. Подавленный этими грустными мыслями, я побрел назад по тропинке — пожалуй, они уже довольно долго оставались наедине.

Издали я услышал голос Ларри.

— Это зеленая страна, mavourneen. Вечно изменчивое море омывает ее со всех сторон и волны набегают на берег, — голубые как небо и зеленые как сам остров, а порой они как взмыленные кони, взметнув белыми гривами, обрушиваются на землю, и сильные, чистые ветры дуют над ней, и солнце, похожее на твои чудные глаза, глядит на нее с голубых небес, acushla…

— А ты король Ирландии, Ларри, милый?

Это голос Лаклы.

Но довольно!

Наконец мы собрались уходить с террасы, и на повороте тропинки я снова заметил, как блеснуло то, что я раньше определил для себя как бриллиантовую лужицу.

— Какие прелестные цветы, Лакла, — обратился я к ней. — Я никогда не видел ничего подобного в том мире, откуда мы пришли.

Она посмотрела туда, куда я показывал., и рассмеялась.

— Пошли, — сказала она. — Я покажу вам, что это такое.

Она побежала вниз, пересекая сад наискосок, мы поспешили следом и вышли на небольшой выступ, совсем близко от края обрыва, футах в трех, я так полагаю, или около того. Золотая девушка высоким пронзительным голосом издала вибрирующий, переливчатый клич. Бриллиантовая лужица заколыхалась, точно тронутая легким ветерком; заволновалась, задрожала и начала быстро двигаться — прямо на нас бежала искрящаяся река светящихся цветов! Девушка крикнула снова, и движение стало еще быстрее; поток цветов, сверкающих бриллиантовым блеском, подбегал все ближе и ближе, — извилистая лента, колыхаясь и дрожа, поднималась по стенке обрыва… и вот уже оказалась у самых наших ног.

Над цветами повисла слабо светящаяся дымка.

Золотая девушка наклонилась и что–то мягко сказала, будто позвала, и тут же из искрометной груды сверкающих цветов выстрелила зеленая лоза, увенчанная пятью пылающими ярким рубиновым светом цветочными головками, потянулась вверх, доверчиво легла на протянутую ладонь девушки и обвилась кольцами вдоль белой руки; квинтет цветочных головок повернулся к нам, словно они разглядывали нас лучистыми глазками.

Это была та самая вещь, которой Лакла угрожала жрице, пообещав ей поцелуй Йекты. И с этим растением, таившем в себе смертельную опасность (в чем мы имели возможность убедиться своими глазами), — Золотая девушка обращалась как с простой розой.

Ларри чертыхнулся, а я внимательнее пригляделся к загадочному цветку. Это был гидроид — странное существо, принадлежавшее одновременно и к животному, и к растительному мирам, только его более развитая и совершенная форма. В океанских глубинах можно встретить колышущиеся грозди мелких цветков (иногда совершенно микроскопических размеров), которые парализуют свои жертвы загадочной, плохо изученной силой, таящейся в их цветущих головках.

— Пусть они идут обратно, Лакла.

В голосе Ларри звучала глубокая тревога. Лакла беззаботно рассмеялась, уловив настоящий страх в его глазах, раскрыла ладонь, снова что–то тихо промолвила., и лоза скользнула обратно, к своим собратьям.

— Ну, что ты, Ларри, — укоризненно сказала девушка, — она не причинит мне вреда. Они ведь меня знают.

— Пусть идут обратно, — хрипло повторил ирландец.

Лакла с сожалением вздохнула, издав другой протяжный, мелодичный звук. Лужица самоцветов — Йекта из Винноцветного Моря представляет собой столь же необыкновенно развившуюся разновидность гидроидных полипов, как и гигантские медузы, с которыми они, разумеется, имеют не слишком отдаленные родственные связи. Ближайшее сходство с ними среди обитателей надземных морей и океанов можно найти у Gymnoblastic Hydroids, особенно Clavetella prolifera. Это чрезвычайно любопытное существо, передвигающееся с помощью шести щупалец.

Почти каждый, кому довелось купаться в южных морях (да и в северных тоже!), знаком с болезненным ощущением, которое доставляет прикосновение определенных видов медуз. Это их свойство, развившееся до невероятной, почти чудовищной силы, и является отличительной особенностью Йекты. Секрет ее действия заключается в пяти цветочных головках, источающих яд, который обладает чрезвычайно быстрым действием и который, как я предполагаю (ибо у меня не было возможности проверить мою теорию) — разрушает полностью нервную систему жертвы, что сопровождается поистине инфернальными муками агонии; и в то же самое время создается иллюзия, что мучения растягиваются на бесконечно долгое время. Известно, что эфир и окись азота также дают в большинстве случаев ощущение протяженности времени, разумеется, без этих болезненных симптомов. То, рубинов и аметистов, переливаясь розовато–лиловыми и красно–голубыми тенями, заколыхалась и затрепетала, как в первый раз, и быстро потекла обратно, в то место, откуда Лакла вызвала их.

Мы пошли назад, на террасу, направляясь к куполообразной обители Молчащих Богов; Ларри и Лакла шли впереди меня, белая рука девушки лежала на его загорелой шее; О'Киф что–то тихо выговаривал служительнице, она весело смеялась…

Глянув случайно в просвет между утесами, я увидел дальний конец моста и заметил какую–то непонятную толкотню и давку в толпе, охраняющих мост воинов–лягушек; увидев вспышки зеленого огня, похожие на блуждающие болотные огоньки, я вяло подивился тому, что это могло бы значить… но затем эту случайную мысль вытеснили у меня из головы совсем другие.

Я молча следовал, опустив голову, за Лаклой и Ларри и думал об этой паре, которая в месте, олицетворяющем для Олафа преисподнюю, нашла для себя истинный рай, что Лакла называла «поцелуем Йекты», по моим представлениям, лучше всего соответствует ортодоксальной идее Ада.

Я не имел возможности заняться изучением загадочной способности Лаклы контролировать поведение этих существ в буре событий, которые вскоре последовали. Она рассказала мне, что знание ужасного действия, которое их прикосновение оказывало на человека, стало известно от тех немногих, кому «достался легкий поцелуй» — так она выразилась — и которые сумели выжить. Несомненно, что ничего другого, даже самого Сияющего Бога, не боялись муриане так сильно, как прикосновения Йекты.

ГЛАВА 27. ПРИХОД ЙОЛАРЫ.

— Никогда бы не подумал, что на свете может быть такая девушка.

Это полусонно бормотал Ларри. Закинув руки за голову, он уютно устроился на одном из просторных диванов. Лакла, оставив нас отдыхать в этой комнатке, сама отправилась выполнять свои обязанности перед Молчащими Богами.

— Клянусь честью и славой рода О'Кифов, и душой моей покойной матери, я буду вечно благодарить Бога за то, что он соединил меня с ней.

Ларри надолго замолчал, устремив в потолок мечтательный взор.

Я стал прохаживаться по комнате, внимательно все изучая: в первый раз мне выпала возможность без помех рассмотреть одну из комнат в обители Трех Богов, и я, конечно, не мог ее упустить. Комната представляла из себя восьмигранник — я измерил ее шагами по диагонали — получилось пятьдесят ярдов. На полу лежал толстый мохнатый ковер, который, как мне показалось, был соткан из нитей, имеющих структуру какого–то минерала, но при этом мягких, как шерсть, — ткань слабо мерцала бледно–голубым светом. Сводчатый потолок то ли целиком сделанный из нежно–розового металла, то ли это было металлическое покрытие, служил источником рассеянного освещения комнаты: он собирал свет, падающий из высоких стрельчатых окон, и распространял его дальше равномерно по всей комнате.

Невысокая галерея (приподнятая над полом не больше чем на два фута) с балюстрадой из тесно поставленных, изящной формы столбиков огибала кругом всю комнату. Я заметил, что в каждой стене, расположенные прямо напротив друг друга, находились зашторенные двери. Тяжелые, отливающие тусклым золотом занавеси, закрывавшие их, создавали такое же впечатление металлической или каменистой структуры вещества, что и лежащие на полу ковры. Каждую стену, чуть повыше балюстрады, украшала колоссальных размеров плита из ляпис–лазури, расписанная изысканными, но абсолютно непонятными узорами ярко–алых и сапфировых цветов.

В комнате стоял тот громадный диван, на котором с задумчивым видом возлежал Ларри, и еще два, поменьше, с полдюжины низких кресел и стульев, вырезанных, по–видимому, из слоновой кости и отделанных инкрустациями из тусклой позолоты.

Особое любопытство у меня вызвали треножники, расставленные по всей комнате. Мощные словно пики ножки из золотистого металла высотой в четыре фута поддерживали небольшие круглые диски из ляпис–лазури, с выгравированными на них странными символами, чем–то напоминающими китайские иероглифы.

Во всей комнате — ни пылинки, вообще, сколько мы ни прожили в этих подземных пустотах, мне ни разу не пришлось встретить этого постоянного попутчика нашей земной жизни.

Вдруг мое внимание привлек какой–то блеск в дальнем углу, и я направился туда. На одном из низких кресел лежал прозрачный, слегка выпуклый кристалл овальной формы, по внешнему виду очень похожий на линзу. Прихватив его с собой, я поднялся на балкон. Я обнаружил, что если встать на цыпочки, то можно достать подбородком до нижнего края окна, и через узкую прорезь открывается прекрасный вид на мост. Тщательно его оглядев, я почему–то не увидел ни одного солдата из гарнизона, охранявшего мост, и никаких зеленых вспышек тоже теперь не было. Я поднес к глазам кристалл, и с ошеломляющей четкостью устье пещеры оказалось у меня прямо перед глазами, точно я стоял около него на расстоянии сотни футов — решительно этот кристалл представлял из себя чрезвычайно мощную линзу… Но где же охрана? Я пригляделся внимательнее.

Никого!

Но сейчас, разглядывая мост через линзу, я заметил множество крохотных, танцующих искорок в том месте, где обычно стоял гарнизон. Оптический эффект, решил было я, и повернул кристалл в другом направлении. Ничего подобного нигде больше не было видно. Наведя кристалл на прежнее место, я снова увидел искорки. Что–то они мне напоминали… И тут меня как обухом по голове ударило — точно такие же светящиеся мельчайшие частицы, еще некоторое время собранные воедино, плясали на том месте, где стоял Зонгар из Нижних Вод, прежде чем он окончательно растворился в пустоте. А зеленые вспышки, те, что я видел раньше, — это пламя кеза!

Вскрикнув, я обернулся к Ларри. и крик замер у меня на устах, когда я увидел, что справа от меня тяжелые драпировки заколыхались, раздвинулись, как будто через них проскользнуло чье–то тело, снова задрожали, и снова раздвинулись, и так много, много раз, наводя на страшное предположение, что через них проходят чьи–то невидимые тела.

— Ларри! — обрел я дар речи. — Ко мне! Быстро!

Он вскочил на ноги, дико озираясь по сторонам, и… пропал. Да., исчез с глаз долой, как будто задули пламя свечи или чья–то рука схватила его и с быстротой света утащила прочь!

Затем на диване поднялась шумная возня, послышалось напряженное пыхтенье, кто–то хрипло выругался голосом Ларри. Я перепрыгнул через балюстраду, на ходу вытаскивая пистолет… и тут меня поймала пара могучих рук; мне крутили локти, заводя их за спину до тех пор, пока я не уткнулся лицом в чью–то широкую, волосатую грудь., и через это препятствие бесформенное, бесцветное и прозрачное, как окружающий воздух., я все еще мог видеть диван, на котором шумно возились невидимые фигуры.

Раздался резкий щелчок пистолетного выстрела, и шум на диване стих. Из точки, находившейся примерно в футе над диваном, просачиваясь как будто из воздуха, начала капать кровь, все быстрее и быстрее; тоненькая струйка, вытекающая прямо из пустоты.

А в стороне, на расстоянии дюжины футов, опять–таки прямо из пустоты, выскочило лицо Ларри, перекошенное от ярости. Покачиваясь на высоте шести футов, оно плыло по воздуху — сверхъестественное, до ужаса невероятное зрелище. Он размахивал ладонями., одними ладонями, без рук. Они мелькали, то появляясь, то исчезая, точно Ларри судорожно отдирал кого–то от себя. И затем на этом месте, с той же головокружительной быстротой, что сопровождала его исчезновение, возник сам О'Киф. Набычившись, он стоял, широко расставив видимые только до лодыжек ноги, с дымящимся пистолетом в руках.

Красная струйка продолжала литься из пустоты, растекаясь по дивану лужицей, медленно капала на пол. Я сделал мощное усилие, чтобы освободиться… бесполезно, меня стиснули еще сильнее. Около Ларри, совсем рядом с его лицом, с той же пугающей стремительностью, что сопровождало появление ирландца, вынырнула голова Йолары. Дьявольская ухмылка, какую мне еще никогда в жизни не доводилось видеть, озаряла бессердечное, жестокое лицо, подобно бледному серному пламени преисподней… но как оно было прекрасно!

— Не двигаться! Не трогать его, пока я не прикажу, — обернувшись, прокричала она кому–то позади себя, по–видимому, адресуя эти слова сопровождающим ее невидимкам. Я отчетливо ощущал, как постепенно наполнялась комната.

Прекрасная, плавающая в воздухе голова, увенчанная короной шелковистых пшеничного цвета волос резко приблизилась к ирландцу. Он быстро сделал шаг назад. Потемневшие глаза жрицы стали темно–пурпурового цвета, загорелись злобой.

— Вот так! — сказала она. — Вот так, Лаарри. Ты что же — думал так просто уйти от меня! — она рассмеялась. — В руке, — той, что невидима для тебя, я держу кез, — ласково промурлыкала она, — и прежде чем ты успеешь поднять свою смертоносную трубку, я ударю по тебе… и будь, что будет. И вот учти, Лаарри, если появится служительница, если придет шойя, я могу исчезнуть — вот так, — ухмыляющееся лицо исчезло, и снова внезапно вынырнуло из пустоты, — и убить ее кезом… или, еще лучше, приказать моим людям схватить ее и бросить в объятия Сияющего Бога.

Крошечные капельки пота выступили на лбу О'Кифа; я знал, что он сейчас думает не о себе — о Лакле.

— Что ты хочешь от меня, Йолара? — охрипшим голосом спросил он.

— Нет, — в голосе жрицы звучала издевка. — Я для тебя не Йолара, Лаарри… назови меня теми нежными именами, что ты придумал для меня. Ми–ед диких пьче–ол, пленительница сердец… — снова зазвенел ее смех.

— Что ты хочешь от меня, Йолара? — напряженно спросил ирландец, еле шевеля одеревеневшими губами.

— А… так ты боишься, Лаарри…

Дьявольское ликование прозвучало в этих словах.

— Что же я еще могу хотеть, как не вернуть тебя? Разве бы иначе я стала ползти через нору дракона–червя и идти той дорогой, где меня подстерегает смерть? Только чтобы увести тебя, могла я все это сделать. Шойя плохо охраняет тебя, Лаарри, — она снова рассмеялась. — Мы подошли ко входу в пещеру, и там стояли ее Акка. Они могут видеть нас… как тени. Но мне так хотелось сделать тебе сюрприз и появиться без предупреждения, — голос звучал мягко и вкрадчиво, — и я испугалась, вдруг они сами поспешат сообщить тебе эту приятную весть, и я не увижу, как ты обрадуешься. И вот поэтому, Лаарри, мне пришлось пустить в ход кез… и подарить им мир и отдохновение от суеты этого мира, отправив их в ничто… А вход внизу уже поджидал нас открытым добро пожаловать!

И снова раздался злобный смех, словно задребезжали серебряные колокольчики.

— Что ты хочешь от меня?

Ирландец уже еле сдерживался, лицо его исказилось от исступленной ярости.

— Чего я хочу? — прошипел серебристый голосок, холодно и ядовито. — Или ты думаешь, Сийя и Сийана не огорчились, когда прервали на середине обряд, посвященный им? И ты думаешь, они не хотят, чтобы его довели до конца? Или я не прекрасна? Не так хороша, как твоя шойя?

Глаза ее, горящие демоническим огнем, вдруг нежно заголубели, мягко освещая прекрасное лицо. Покрывало, делающее ее тело невидимым, медленно сползало у нее с шеи… плеч, наполовину обнажив восхитительную грудь. И невозможно выразить словами, как дико, противоестественно выглядел этот плавающий в воздухе бюст и дивная, чудной красоты голова жрицы., и так же невозможно передать всю притягательность ее зловещей красоты. Мне невольно пришло на ум, что, наверное, так же хороша была Лилит, первая женщина на земле, в ту минуту, когда она коварно соблазняла Адама.

— Не знаю, почему мне так хочется этого, — томно протянула она. Возможно, потому что я тебя ненавижу, возможно — потому что люблю, а может быть, чтобы сделать приятное Лугуру или Сияющему Богу.

— Что будет, если я пойду с тобой? — спокойно спросил О'Киф.

— Тогда, быть может, я смилуюсь над служительницей — и кто знает? отведу назад свои войска, что уже собраны около входа в пещеру, и оставлю с миром Молчащих Богов в их обители… ибо что они могут сделать мне? прибавила она ядовито.

— Ты клянешься в этом, Йолара? Клянешься, что не причинишь никакого вреда служительнице? — нетерпеливо спросил Ларри.

Глаза жрицы загорелись сатанинским коварством.

Задыхаясь и отплевываясь, я вывернул голову, избавившись на миг от омерзительного соседства с волосатым телом.

— Не верь ей, Ларри! — крикнул я, и меня снова стиснули так, чтобы я не мог пошевелиться.

— Этот дьявол впереди или сзади вас, дружище? — спокойно произнес ирландец, не отводя глаз от жрицы. — Если он впереди, я попробую пристрелить его, тогда вы сможете убежать и предупредить Лаклу.

Но я уже не мог произнести ни слова; к тому же, Йолара наверняка не дала бы мне уйти, подумал я, вспомнив про ее кез.

— Решай быстрей!

Голос жрицы звучал холодно и грозно.

Портьеры, к которым О'Киф медленно и незаметно передвигался мелкими шажками, распахнулись настежь. В дверях стояла служительница! И тотчас лицо Йолары обрело тот жуткий, похожий на маску Горгоны облик, которой мне уже довелось видеть раньше на празднестве в ту минуту, когда она неожиданно увидела Золотую девушку. Йолара, потеряв голову от бешенства, забыла набросить на себя покрывало, делающее ее невидимкой. Из пустоты, точно распрямившаяся в смертельном прыжке змея, вылетела рука, и в ней подрагивал маленький серебряный конус, наведенный на Лаклу. Но не успела она как следует прицелиться, не успела жрица привести в действие свое оружие, как служительница бросилась на нее.

Одним молниеносным прыжком, точно загнанная в угол гибкая сильная волчица, Лакла преодолела разделявшее их расстояние и, вцепившись одной узкой белой рукой в горло жрице, другой обхватила запястье руки, грозящей ей смертельным оружием. Я видел, как белые руки и ноги девушки переплелись с невидимым телом, как наклонилась золотая головка; как, судорожно дернувшись, взметнулась вверх рука, сжимающая кез; видел, как Лакла зубами впилась в запястье… Вместе с потоком хлынувшей крови раздался пронзительный визг…

Конус выпал из руки жрицы и покатился в мою сторону; напрягшись изо всех сил, я высвободил руку, в которой все еще держал пистолет, и, слепо ткнув его прямо в навалившуюся на меня грудь, выстрелил.

Руки, сжимающие меня, ослабили хватку; на моей одежде стали пятнами расплываться красные капли; маленькая струйка крови забила фонтанчиком у моих ног., из пустоты вынырнула ладонь, судорожно хватая воздух, и снова исчезла.

Повалив Йолару наземь, Лакла старалась прижать к полу извивающееся в корчах невидимое тело.

Дралась она отчаянно, словно обезумевшая мать, защищающая от ядовитой змеи своих детей. Нависнув над сцепившимися в клубок телами женщин, стоял О'Киф, зажав в руке как пику ножку одного из огромных треножников: увертываясь и нападая, он размахивал ей, отражая сыпавшиеся на него со всех сторон удары, защищаясь от зажатых в невидимых кулаках кинжалов, которые, внезапно выскакивая из пустоты, угрожали его жизни. Ирландец с бешеной скоростью вертелся, как заведенный, из стороны в сторону, все время перепрыгивая с места на место, так, чтобы, наклонившись, он мог прикрывать Лаклу своим телом.

Совершенно дикая сцена из первобытных времен, — словно пещерный человек сражался вместе со своей супругой, защищая свои жизни.

Удар страшной кувалды ирландца — и на полу оказалась половинка туловища карлика, то появлялись, то исчезали сведенные предсмертной судорогой руки и ноги. Рядом с карликом валялся разбитый треножник, ножку которого Ларри использовал в качестве оружия. Ринувшись к треножнику, я лихорадочно стал разламывать его, высвобождая одну из оставшихся ножек, с намерением вооружиться таким же образом. Неожиданно в центр подставки вонзился кинжал, с невероятной силой брошенный в меня одним из невидимок. Удар пришелся очень кстати — лазуритовый диск раскололся, и в моем кулаке остался зажатым огромный золоченый штык. Я прыгнул к Ларри и, прикрывая ему спину, принялся размахивать своей железякой… Раз или два мне почудился отвратительный хруст и треск ломающихся костей.

Из–за дверей послышался гулкий рев — и в комнату ворвалось десятка полтора человекообразных лягушек. Часть из них тут же заняла все имеющиеся в комнате входы и выходы, а другие бросились прямо к нашей компании. Образовав вокруг нас защитный крут, они отбивались шпорами и когтями от нападавших невидимок. С визгом и с дикими воплями те вскоре обратились в бегство. Но у дверей их встречали такие же отчаянные бойцы. То тут, то там на голубом ковровом покрытии стали появляться огромные кровяные пятна, головы карликов, оторванные конечности, растерзанные тела — и что самое омерзительное — лишь частями и отдельными кусками открытое нашим глазам.

Наконец и жрица, обессилев, перестала сопротивляться. Она лежала, не двигаясь, белое тело просвечивало неровными пятнами — жуткое зрелище! сквозь ее разорванные защитные одежды. Наклонившись, О'Киф оторвал от нее Лаклу. Йояара, поднявшись на ноги, стояла теперь покачиваясь, не в силах сдерживать бьющую ее дрожь.

Служительница, все еще пылая яростью, подошла к ней.

— Йолара, — сказала она, стараясь говорить ровно и спокойно. — Ты надругалась над Молчащими Богами, ты осквернила их обитель, ты хотела убить этих людей, которые воспользовались гостеприимством Молчащих Богов, и меня, ту, которая служит им… Почему ты все это сделала?

— Я пришла за ним, — хрипло отозвалась жрица, указывая на О'Кифа.

— Почему? — спросила Лакла.

— Потому, что он мой! — злобно выплюнула жрица, снова принимая свое обличье дьяволицы. — Потому что он обещан мне! Потому что он обручен со мной.

— Ложь!

Голос служительницы дрожал от гнева.

— Это ложь! Сейчас, здесь, пусть он сделает свой выбор, Йолара! И если он выберет тебя, тогда вы, ты и он, уйдете отсюда беспрепятственно… потому что, Йолара, его счастье мне дороже всего на свете, и коли его счастье — это ты, то я отпущу тебя вместе с ним. А теперь, Ларри, — выбирай!

Она быстро встала рядом с жрицей; резким движением сдернув с нее последние лохмотья невидимых одежд. Так они стояли, глядя в упор на ирландца.

Йолара — на которой не было ничего, кроме тончайшей ткани, легким облачком окутывающей ее дивную фигуру, белое тело блестело, как мраморное… женщина–искусительница, прекраснее которой не мог вообразить себе даже Фидий, и демонические огоньки вспыхивали в ее пурпурных глазах.

И рядом стояла Лакла, — похожая на Валькирию, как верно заметил Олаф, словно одна из тех воинственных дев, что бок о бок отважно сражались вместе с мужчинами, защищая свои дома и своих детей. Блестящее и гладкое тело цвета слоновой кости просвечивало в прорехах ее изорванных одежд; большие золотые глаза гневно сверкали, но не тем демоническим огнем, что излучали глаза жрицы, а справедливым гневом, с каким должно быть глядят из рая чистые души праведников на грешные деяния земли.

— Лакла, о каком выборе ты говоришь?

О'Кифу было явно не по себе.

— Я люблю тебя, и только тебя… с той самой минуты, как увидел в первый раз… Фу черт, до чего же трудно это говорить… Господи, Гудвин, бросил он мне. — Я чувствую себя последним идиотом.

— Ни о каком выборе и речи быть не может, Лакла, — твердо закончил он, глядя служительнице в глаза.

Лицо жрицы помертвело.

— Что вы сделаете со мной? — безжизненным голосом спросила она.

— Возьмем ее заложницей, — внес я предложение.

О'Киф ничего не сказал, но Золотая девушка отрицательно покачала головой.

— Мне бы тоже этого хотелось, — медленно произнесла она. — Но Молчащие Боги сказали — нет, они велели мне отпустить тебя восвояси, Йолара.

— Молчащие Боги, — рассмеялась жрица. — Это ты сама придумала, Лакла! Просто ты боишься держать меня здесь, рядом с собой.

Глаза у служительницы грозно засверкали, но она сдержалась.

— Нет, — ответила она. — Молчащие Боги приказали мне так сделать, значит, у них есть свои причины. Я так думаю, Йолара, что недолго еще тебе кормить свою злобу… скажи об этом Лугуру… и своему Сияющему Богу, неторопливо добавила она.

Жрица приосанилась, нагло и недоверчиво поглядывая на нас.

— Я пойду назад одна., тем путем, что и пришла? — спросила она.

— Нет, Йолара, нет, тебя будут сопровождать, — сказала Лакла. — И те, кто пойдет с тобой, будут тебя не только охранять, но и хорошенько присматривать за тобой. Они сейчас придут.

Портьеры раздвинулись, и в комнату вошли Олаф и Радор.

Жрица, натолкнувшись на полный неукротимой ненависти и презрения взгляд норвежца, на какой–то момент растеряла свою наглость.

— Не посылай его со мной, — севшим голосом пробормотала она., между тем, как глаза ее лихорадочно шарили по полу.

— Он пойдет с тобой, — сказала Лакла и накинула на Йолару кусок ткани, укрыв соблазнительное дивной красоты тело. — И ты пойдешь через Портал, а не будешь ползти через нору червя.

Лакла наклонилась к Радору и что–то зашептала ему на ухо. Карлик кивнул. Видимо, она сообщила ему тайну открытия Портала, так я подумал.

— Пошли, — сказал он.

Понурив голову, Йолара, сопровождаемая сзади гигантом с ледяными глазами, пошла к выходу, направляясь к тем самым портьерам, через которые еще не так давно, невидимая и торжествующая, она проскользнула в комнату.

Когда они ушли, Лакла подошла к О'Кифу, стоящему с несчастным видом, и, положив ему на плечи руки, посмотрела в глаза долгим проникновенным взглядом.

— Ты в самом деле сватался к ней? — спросила она.

— Да нет же, — ответил он. — Просто я старался понравиться ей, я думал, что это поможет мне быстрее добраться до тебя, милая!

Она недоверчиво посмотрела на него..

— Мне кажется, что ты ей понравился., и дало слишком, — вот только это и сказала она, и наклонившись, поцеловала ирландца прямо в губы, Исключительно непосредственная девушка, подумал я, уже не в первый раз замечая, с каким беспредельным презрением относится она ко всякого рода условностям, и в этот момент я решил, что она, пожалуй, гораздо мудрее, чем можно было бы ожидать от такой хорошенькой девушки.

Ларри сделал шаг к ней и споткнулся. Поглядев вниз на свои невидимые ступни, он наклонился и схватил что–то рукой — тотчас кисть руки Ларри будто растворилась в воздухе.

— Один из этих невидимых плащей, — сказал он мне. — Здесь должно быть навалом этого добра. Я не сомневаюсь, что Йолара привела сюда в полном составе весь штат своих головорезов. Конечно, это драное тряпье уже утратило товарный вид, но, в любом случае, лучше пусть уж они будут в наших руках, чем в ее. А потом, кто знает — может быть они нам еще пригодятся?

Я чуть не вскрикнул от неожиданности — из пустоты, прямо у моих ног показалась половинка головы карлика, приподнялась и со страшным треском дважды стукнулась об пол в предсмертных судорогах, — и снова все исчезло.

Лакла содрогнулась.

По ее приказанию человекообразные лягушки начали обшаривать комнаты, тщательно прочесывая каждый квадратный метр; они снимали невидимые покровы, открывая один за другим нашим взорам застывшие в искаженных позах трупы карликов. Да, Лакла сказала правду: ее Акка и в самом деле превосходные бойцы.

Лакла сделала знак рукой, и к ней подошла женщина–лягушка, та самая, что была ее постоянной спутницей. Служительница заговорила с ней, показывая на батракианов, которые стояли, протянув вперед передние, словно обрубленные лапы.

Женщина забрала у них собранные невидимые покровы и пошла к выходу. Надо сказать, выглядела она еще более комично, чем обычно, разбитая на части полосами пустоты, в которых время от времени мелькали блестящая чешуя и желтые драгоценные камни, когда лохмотья невидимых полотен реяли вокруг нее, развеваясь по воздуху.

Человекообразные лягушки, собрав всех мертвых карликов и взвалив их себе на плечи, с победоносным уханьем строем двинулись вон из комнаты.

Тут–то я и вспомнил про конус кеза, выскользнувший из руки Йолары, так вот что исступленно искали на полу ее глаза. Но как мы ни старались, осмотрев тщательнейшим образом каждый укромный закуток комнаты, куда мог бы закатиться кез, — найти его не удалось.

Может быть, он находится в кулаке какого–нибудь мертвеца из числа тех, что унесли Акка? Эта мысль одновременно пришла в голову нам с Ларри.

Припустив бегом вслед за чешуйчатыми воинами, мы догнали их, остановили и обыскали каждое мертвое тело. Ничего!

Ну, что поделаешь, наверно жрица все–таки нашла кез и быстро спрятала его у себя на теле, так что мы ничего не заметили. В любом случае было ясно — конус исчез! А жаль — нам бы совсем не помешало, если бы в предстоящей битве один из нас стал бы его счастливым обладателем.

ГЛАВА 28. В ЛОГОВЕ ДВЕЛЛЕРА.

С изрядной долей нерешительности я приступаю к этой главе, потому что в ней мне придется иметь дело с такими вещами, которые, противореча всем доселе известным законам физики, покажутся вам совершенно немыслимыми. До сих пор, если не касаться мистической природы этого загадочного существа Двеллера, мне еще не приходилось сталкиваться ни с чем, что нельзя было бы истолковать вполне натуралистическим образом: короче говоря, не было такого явления, про которое я мог бы сказать, что оно выходит за рамки научного мировоззрения, и о котором я не мог бы без колебаний доложить своим коллегам по Международной Ассоциации Ученых. Какими бы удивительными и необычными (я бы даже сказал — прогрессивными) ни показались нам эти явления, все–таки они не выходили за рамки наших представлений о возможном и невозможном, хотя, справедливости ради, надо подчеркнуть, что все они находились в тех областях познания, чья девственная почва еще не потревожена разумом человека, но которые безусловно лежат на пути неуклонно развивающейся научной мысли.

Но что касается того, о чем я собираюсь говорить…

Должен признаться, что некое объяснение этого феномена, трактующее его с натуралистических позиций, у меня, разумеется, имеется, но все мои старания связно и доступно изложить эту столь сложную для понимания теорию, основанную на концепциях, которых и самые подготовленные и продвинутые ученые умы находят чрезвычайно трудными для восприятия — да к тому же будучи во всех отношениях связанным тесными рамками настоящего повествования… Словом, каждый раз эти попытки приводили к такому плачевному результату, что я, отчаявшись, оставил их.

Я могу только рассказать, как это все произошло на самом деле, и постараться описать все, что я видел и пережил как можно точнее.

Тем не менее я чувствую потребность, сделав уступку самому себе, облегчить переход к изложению самой сути повергающего меня в такую нерешительность явления несколькими предварительными замечаниями. И прежде всего я хочу, чтобы вы ясно представляли себе, что наш мир (каким бы он ни был!) определенно не такой, каким он представляется нашему сознанию. В подтверждение я сошлюсь на лекцию выдающегося английского физика, доктора А. С. Эддингтона «Гравитация и принципы относительности», которую он прочитал в Королевском Институте и на которой я имел удовольствие присутствовать.

Я, разумеется, понимаю, что логика утверждения: «Мир совсем не такой, каким он нам представляется, поэтому все, что мы считаем невозможным, на самом деле может происходить» — совсем не безупречна.

Даже если мир действительно другой, он все равно подчиняется законам природы. По–настоящему невозможно лишь то, что выходит за рамки этих законов, но попробуйте, положа руку на сердце, сказать, что какое–то явление лежит за гранью законов природы, а не вашего представления об этих законах, и вы согласитесь, что в мире ничего невозможного просто не существует.

Суть в том, что вещи, которые по нашему разумению относятся к области невозможного, подчиняются законам природы, лежащим за пределами нашего знания, и основная трудность заключается лишь в том, насколько мы готовы признать этот факт.

Я надеюсь, что вы простите мне это несколько заумное философское отступление, без которого я не смог обойтись, но, по крайней мере, мне оно принесло некоторое облегченна А теперь — вернемся к прерванному рассказу.

Ларри и я стояли, наблюдая за тем, как лягушкообразные люди кидают в винноцветные воды изувеченные тела карликов. К плавающим на воде мертвецам, словно стервятники, привлеченные запахом падали, со всех сторон стремительно собирались десятки светящихся радужных пузырей. Выпустив из нижней части тела множество гибких, разноцветных щупалец, гигантские полушария карабкались поверх трупов, которые тотчас же, от первого же прикосновения, стали быстро разлагаться, превращаясь в гниющее месиво костей и мяса.

Нечто подобное я уже наблюдал в тот раз, когда спас Радора от удара отравленным дротиком и он продемонстрировал мне мгновенное разлагающее действие яда на каком–то фрукте. Медузы пожирали эту тошнотворную массу, все время меняя изумительные, разгорающиеся все ярче и ярче цвета. Сейчас мне и впрямь почудилось, что эти сказочные луны не что иное, как вечные спутники смерти, вскармливающие свою лучезарную красоту ее соками: они казались какими–то жуткими перегонными устройствами, в которых отвратительная жижа превращалась в восхитительное многокрасочное зрелище, включающее в себя все мыслимые и немыслимые цвета и оттенки.

Я отвернулся, чувствуя тошноту… О'Киф стоял с побелевшим лицом: не говоря ни слова друг другу, мы вернулись назад тем же путем, которым вышли на край обрыва, чтобы посмотреть, что сделают с мертвыми телами. Навстречу нам спешила Лакла. Не успела она заговорить с нами, как окружающий воздух слабо затрепетал, как будто что–то невидимое и огромное тихо вздохнуло вдали. Нарастая, легкая вибрация сменилась едва различимым шорохом… и затем, точно какое–то живое существо, прошелестело мимо, заставив задрожать наши тела, и исчезло где–то вдали.

— Открылся Портал, — сказала служительница.

Легчайшее дуновение воздуха, отзываясь эхом на первый вздох, печально прошуршало в воздухе.

— Йолара ушла, — сказала Лакла. — Портал закрылся. Теперь нам нужно торопиться… Трое Богов велели, чтобы ты, Гудвин, и ты, Ларри, вместе со мной отправились по той странной дороге, о которой я вам говорила. Но Олафа нам нельзя взять с собой, если мы не хотим разбить ему сердце. Нам надо вернуться, прежде чем он с Радором перейдет мост.

Ее рука нашла руку Ларри.

— Пойдем, — сказала Лакла.

Мы шли за ней, все время спускаясь вниз, переходя из одной комнаты в другую, бесчисленные пролеты бесчисленных лестниц сменяли друг друга. Наконец, по–видимому, мы оказались в самом низу куполообразного дворца, и Лакла остановилась перед огромной каменной глыбой винного цвета. Своей плавно закругленной гладкой поверхностью камень перегораживал коридор. Девушка нажала на край плиты, и он повернулся; мы вошли, и камень снова встал на место.

Стены комнаты (меня она невольно навела на мысль о каком–то гигантском дупле в стволе дерева) имели ограненную как у алмаза поверхность, и вся она сверкала, точно отшлифованный бриллиант, только пожалуй, не так ярко. По форме комната представляла собой вытянутый книзу овал, и ступеньки, по которым мы начали спускаться, вели на круглую полированную площадку, примерно около двух ярдов в диаметре, находившуюся в самом низу. Оглянувшись, я не увидел нигде никаких следов двери, через которую мы вошли, только по ступенькам в стене можно было предположить, где она находится, да и они, пока я задумчиво созерцал стену, — исчезли.

Отрезанные от внешнего мира, мы стояли на небольшом пятачке, окруженном со всех сторон только фасеточными стенами, и на каждой блестящей плоскости можно было видеть тусклые отражения наших лиц. У меня сложилось такое впечатление, будто мы находимся внутри бриллиантового яйца, но только ограненного не снаружи, а изнутри.

Почти совершенная овальная форма комнаты нарушалась лишь плоским экраном, располагавшимся справа от меня и тянувшимся от места, где мы стояли, до самой верхней точки комнаты. По слабо выпуклой поверхности пробегали мимолетные, быстро угасающие световые вспышки, и вся она, расчерченная крест–накрест бесчисленным множеством тонких линий, напоминала фотопластинку для спектроскопа, но с существенным отличием — внутри каждой линии я ощущал присутствие многочисленных, утончающихся до бесконечности микроскопических тонких линий, нанесенных при помощи какого–то крайне чувствительного прибора, по сравнению с которым все наши самые точные инструменты выглядели кувалдой рядом с иглой микрометра.

На расстоянии фута или двух от экрана стояло нечто вроде подставки с укрепленным на ней компасом. Она поддерживала свободно покачивающийся круглый прибор, под прозрачной крышкой которого бегали концентрические кольца заполняющих его светящихся паров слабого голубоватого цвета. С одного края от шкалы отходила небольшая хрустальная полочка — клавиатура, и в ней виднелось восемь маленьких углублений.

Вот в эти чашечки служительница и вложила свои удлиненные пальчики. Она опустила глаза на шкалу, вдавила пальцы одной руки, и экран позади нас бесшумно повернулся под другим углом.

— Обними меня за талию, Ларри, милый, и стань поближе, — тихо сказала она. — А ты, Гудвин, вставай сзади и положи мне руки на плечи.

Несколько удивленный, я выполнил ее просьбу.

Лакла нажала на выемки полочки пальцами другой руки, пары ярко вспыхнули на кольцевых дорожках внутри прибора и забегали друг относительно друга; засветился экран, стоявший у нас за спиной, причем излучение, как я чувствовал, содержало не только весь спектр частот, расположенный в видимой области, но и в той, что не воспринимается человеческим зрением. Ослепительный блеск экрана становился все ярче и ярче, заполняя собой все окружающее пространство, он струился сквозь меня, как струится поток яркого солнечного света через оконную раму.

Ограненная поверхность стен резко вспыхнула нестерпимым блеском, и в каждой сверкающей плоскости я видел искаженные и дрожащие, подобно треплющимся на сильном ветру флагам, наши изображения. Я хотел было оглянуться, но меня остановил резкий приказ служительницы: «Не поворачивайся… если хочешь жить!» Льющееся с экрана излучение становилось все сильнее, сзади нас омывало бушующее море света, в котором я казался сам себе слабой призрачной тенью.

Я слышал — но не обычным слухом, а непосредственно самим мозгом, как нарастая, заполняет помещение мерное гудение: казалось, что эта упорядоченная звуковая стихия движется на нас откуда–то с дальних рубежей космического пространства; все ближе и ближе надвигался чудовищный ураган, несущийся, словно из самого центра Вселенной… Вот он обрушился, подхватив нас своими могучими ладонями. И все более яркий, невыносимо яркий свет струился через наши тела, изливаясь с экрана.

Многочисленные грани стен вдруг разом потускнели, стена передо мной стала плавиться и опадать, словно желатиновая масса под действием пламени, постепенно растворяясь и делаясь прозрачной, и в это образовавшееся отверстие, подхваченный потоком струящего света и немыслимым, оглушительно ревущим ураганом, я начал двигаться, сначала медленно, потом все быстрее и быстрее.

Чем громче становился рев урагана, чем ярче сверкал поток омывающего нас света — тем быстрее двигались мы. На неизвестно откуда взявшейся стене появилось мое, усеченное в длину, продолжение, быстро сокращаясь по вертикали, стена стянулась в линию и пропала; перед моими глазами быстро промелькнули сказочные сады — они вращались, сплющиваясь в тончайший цветной лист, который вошел в меня составной частью. Еще одна каменная стена сжалась в узкий клин, через который я пролетел, и он тут же, словно карта, присоединившаяся к остальной колоде, занял внутри меня свое место.

Яркое алое пламя охватило меня со всех сторон трепещущим огненным ореолом; я видел, что то же самое произошло с О'Кифом и Лаклой. И все это время, с пугающей методичностью, мы продолжали неуклонно двигаться вперед. Еще одна каменная преграда, проблеск белых вод, присоединившихся ко мне, вернее к моему я, растянувшемуся в пространстве, в котором уже разместились цветущие мшистые равнины, сплюснутые каменные стены, потом последовала еще одна скалистая преграда, как и все предыдущие сузившаяся в горизонтальную тонкую линию. И тут наш полет остановился; мы, казалось, парили в пространстве, затем медленно, осторожно раскачиваясь, двинулись вперед.

Передо мной колыхалась пелена тумана. Легкая дымка постепенно становилась все тоньше. Мы стояли, покачиваясь… Туман рассеивался…

Я видел перед собой полупрозрачную зеленоватую даль, пронизанную мимолетными разноцветными вспышками, озаренную неверным колеблющимся светом, словно я смотрел сквозь толщу зеленых тропических вод на яркое полуденное солнце. Пораженный великолепием открывшейся картины, я всматривался в искрящуюся вуаль сверкающих точек, безостановочно танцующих в туманных глубинах.

Я видел, что и Лакла, и О'Киф, и я сам обрисованы тенями на гладкой поверхности огромного камня, приподнятого футов на двадцать или больше над местом, которое я описал выше… Через расползающуюся фосфоресцирующую вуаль, похожую на легкое дымящееся облачко в лучах лунного света, стало видно, что все пространство этого загадочного места усыпано тусклыми блестками крошечных белых цветов.

Мы были тенями… и все–таки я несомненно обладал материальной субстанцией, мы намертво срослись с камнем, стали частью его — и все–таки мы были из живой плоти и крови; мы растянулись — я не могу выразиться иначе мы растянулись на многие мили в пространстве, причем размеры наших тел исказились каким–то необъяснимым образом так, что в одно и то же время произошло неограниченное удлинение в горизонтальном направлении и такое же неограниченное сжатие по вертикали: у наших тел не было никакой высоты, никакого пространственного измерения в вертикальной плоскости. Мы стояли здесь — на поверхности камня, и тем не менее, мы продолжали оставаться там внутри ограненной овальной комнаты перед излучающим экраном.

— Осторожнее!

Это был голос Лаклы, но прозвучал он не здесь, около меня, а там, перед экраном.

— Осторожнее, Гудвин! Теперь — смотри!

Сверкающее марево развеялось. Огромные невообразимые просторы открылись передо мной. Безбрежное мерцающее море зеленой растительности, произрастающей в какой–то более плотной, чем воздух, среде, заполняло собой все, что мог охватить глаз. Я видел деревья, сгибающиеся под тяжестью плодов и мертвенно–бледных цветов, маленькие беседки, сплетенные из цветущих растений, напомнивших мне мифологические плоды забвения: виноградники Леты, прилепившиеся к омываемым течением стенам пещер Гебридов.

И повсюду, проплывая между деревьями и цветущими беседками, двигались, увлекаемые медленными водоворотами, огромные толпы людей… большие, чем те, с которыми Тамерлан напал на Рим, неизмеримо большие, чем те, что вел Чингисхан на завоевание калифов… Толпы мужчин, и женщин, и детей, одетых в какие–то немыслимые жалкие лохмотья, полуголых и совершенно обнаженных: там были узкоглазые китайцы, малайцы с продолговатыми как маслины глазами, островитяне с черной, коричневой и желтой кожей, воины Соломона в фантастических ярких и пестрых одеждах со свирепыми лицами, обрамленными локонами пепельно–седых париков, папуасцы; по–кошачьи грациозные явайцы, дайаки, обитающие на холмах и на побережье; носатые финикийцы, римляне; классически правильные профили греческих лиц, викинги всех времен и народов, десятки и сотни черноволосых жителей Мурии, мелькали белые европейские лица наших современников.

Мужчины, женщины, дети проплывали перед нами, увлекаемые медленными водоворотами, и на каждом из лиц застыла нечеловеческая маска экстаза, смешанного с невыразимым страданием, противоестественного сочетания восторга и ужаса… лица, отмеченные Богом и Дьяволом, соединившимися в дружеском объятии, лица, отмеченные печатью Сияющего Бога… живые мертвецы, погибшие безвозвратно!

Страшная добыча Двеллера!

Я смотрел, не отрываясь, сердце у меня сжималось невыносимой болью. Слепо глядя вперед, они плыли к нам, поднимая вверх свои жуткие лица, подплывали и останавливались; сзади на них накатывали все новые и новые волны лиц и тоже останавливались, образуя нечто вроде отмели в круговороте медленно кружащихся тел. И вот уже так далеко, насколько хватал глаз, я видел нарастающую, подобно обвалу снежной лавины, живую стену белых лиц; они стояли внизу, подняв к нам пустые глаза, и глядели, глядели..

Где–то далеко–далеко я заметил легкое движение, ярко светящееся пятно; живые мертвецы, тихо покачиваясь, медленно расступались, образуя длинную аллею. С жадным нетерпением они скапливались по краям аллеи, словно притянутые невидимым магнитом. Сначала я увидел вдали светящееся облако, оно приближалось к нам, превращаясь в столб непрерывно вращающихся световых вихрей.

Шел Сияющий Бог!

Он шел, и следом за ним, кружась, как опавшие листья, гонимые ветром, плыли живые мертвецы.

Двеллер бежал вдоль аллеи, мимоходом задевая своими щупальцами и спиралями толпящихся по краям, они тянули к нему белые лица, озаряемые изнутри слабым неземным светом, подобные алебастровым сосудам, внутрь которых поставили зажженную свечу.

Сияющий Бог пробежал дальше, и они снова, как прежде сбившись в тесную кучу, стояли, обратив к нам слепые лица.

Двеллер остановился под нами!

От толпы, медленно дрейфующей внизу, отделилось тело Трокмартина! Трокмартин, друг мой, чтобы найти тебя, я открыл мертвенно–бледную лунную дверь, пусть не сразу, но я пришел к тебе, как обещал. И на его лице тоже запечатлелась ужасная печать Двеллера; бескровные губы, широко раскрытые, прозрачные как стекло глаза, в глубине которых светился слабый фосфоресцирующий огонь, глаза пустые и бездушные…

Не мигая, он уставился прямо на меня ничего не выражающим взглядом. Рядом, прижимаясь к нему бок о бок, находилась молодая женщина, милая и прелестная, — прелестная, невзирая даже на страшную маску, искажавшую ее лицо. В глазах, таких же, как у Трокмартина, пустых и широко раскрытых страшный тлеющий огонь. Они тесно прижимались друг к другу, и хотя в толпе все время происходило непрерывное перемещение тел, эти двое не отрывались друг от друга, словно связанные невидимыми узами. В этой женщине я узнал Эдит, жену Трокмартина, ту, что в тщетной попытке спасти любимого сама бросилась в объятия Двеллера.

— Трокмартин, — крикнул я. — Трок! Я здесь!

Слышал ли он меня? Теперь–то я, конечно, знаю, что он не мог меня слышать. Но тогда я ждал… безнадежно, как в кошмарном сне, пытаясь пробиться сквозь ледяную стену отчаяния.

Они не отрывали от меня широко раскрытых глаз.

Толпа заколыхалась, оттесняя их в сторону, сзади напирали новые тела. Медленно кружась и покачиваясь, Трокмартин и Эдит смешались с толпой, и постепенно, не отводя от меня слепых лиц, затерялись в круговороте тел.

Напрасно я напрягал глаза, пытаясь найти их снова, разглядеть на их лицах хоть слабый проблеск того, что мы называем жизнью. Но они исчезли. Как я ни старался, больше мне не удалось увидеть их… ни их, ни Стентона, ни старую шведку, по имени Тора, ту, что стала первой добычей Двеллера в их столь трагически завершившейся экспедиции.

— Трокмартин! — отчаянно кричал я. Слезы душили меня.

Я почувствовал легкое прикосновение Лаклы.

— Осторожнее, Гудвин, — с нескрываемой жалостью в голосе проговорила она. — Осторожнее, ты ничем не можешь помочь им., пока! Будь осторожен и просто смотри!

Под нами во всей своей инфернальной неописуемой красоте стоял Сияющий Бог — кружась и пульсируя, свивая и развивая щупальца и спирали. Он стоял и разглядывал нас. Теперь я мог отчетливо различить в нем ядро — более плотную часть, пронизанную вспыхивающими лучезарными жилками, постоянно меняющую форму и ярко светящуюся сердцевину, окутанную словно легким саваном мерцающими султанами перьев, трепещущим кружевом опалесцирующей дымки, окрашенными в призрачные радужные цвета спиралями и щупальцами.

Семь маленьких разноцветных лун неподвижно застыли над ним аметистовая, шафранная, изумрудная, лазурная, серебристая, одна — теплого розового цвета и еще одна — ослепительно белая, как снег в лунном свете. Спокойно и безмятежно, с какой–то умиротворяющей неподвижностью висели они над головой Двеллера, подобно роскошной диадеме.

Пронзая султаны перьев и завихрения спиралей, от них к сердцу Двеллера протянулись многочисленные узкие лучи, еле различимые глазом, тоньше, пожалуй, чем самая тончайшая нить, которую может спрясть паук для своей паутины; мне казалось, что от семи лун к Двеллеру по блестящим волоскам бежит ток — и вся картина в миниатюре очень сильно напоминала то, что мы видели в зале Лунной Заводи: семь потоков лунного света, изливавшихся из семи висевших под крышей кристаллических шаров.

Выплыло из блистающего тумана… лицо!

Оно казалось сразу и мужским и женским, подобно некоему древнему двуполому идолу, найденному в развалинах этрусского храма, и все–таки оно не было ни мужским, ни женским, его нельзя было назвать человеческим или нечеловеческим, просветленным или зловещим, благостным или коварным.

Эти понятия нельзя было применить к нему, как невозможно применить их ни к огню, что и согревает и сжигает, ни к ветру, что ласково треплет листву деревьев и ломает их стволы, ни к волне, что ласкает и губит. Стихия прекрасна — вот и все!

Как–то неуловимо, непередаваемо оно принадлежало и нашему миру, и какому–то иному. То оно казалось лицом существа с какой–то другой планеты, то вдруг принимало быстротечные, привычные человеческому глазу очертания, и так же мгновенно возвращало себе прежнее обличье — аморфное, невыразимое, как облик какого–то неизвестного, невиданного божества, прорвавшегося сюда из глубины межзвездного пространства, и в то же самое время казалось до невозможности земным, как будто сама душа нашей планеты глядела оттуда, заключенная в этом существе и каким–то омерзительным образом, оскверненная и поруганная.

На лице были глаза, показавшиеся мне сначала лишь тенями — темными пятнами на его лучезарном фоне. Эти глаза стали постепенно меняться — как будто с них спадала невидимая вуаль, и под спадающей вуалью открывались окна, ведущие в неведомые дали, они становились все глубже, превращаясь в тускло отсвечивающие голубые озера — голубые, как сама Лунная Заводь, потом вдруг ярко вспыхнули (и в этот миг лицо приобрело почти человеческий облик!), превратившись в две большие звезды, почти такие же большие, как луны, составлявшие его корону, сохраняя все то же, ошеломляющее мое сознание впечатление, будто это две дыры, два смотровых отверстия, ведущие в какой–то неизведанный мир, чуждый и полный опасностей.

Мне стало не по себе, я невольно отшатнулся.

— Осторожнее! — донесся до меня голос Лаклы, она взяла меня за руку. Овладев своими чувствами и мыслями, я продолжал разглядывать Сияющего Бога. И я увидел, что тела — по крайней мере, тела в нашем понимании — у него не было. Не было ничего, кроме трепещущей и пульсирующей сердцевины, пронизанной молниеносно вспыхивающими и угасающими разноцветными прожилками и находящейся в безостановочном кружении оболочки, роскошной вуали, порождающей его одновременно ангельскую и дьявольскую, но ослепительную красоту.

Двеллер стоял… и разглядывал нас.

Потом по направлению к нам неуверенно поплыла рыскающая спираль!

Плечи Лаклы задрожали у меня под руками, исчезли живые мертвецы вместе со своим хозяином., я плясал, словно пылинка в солнечном луче, заключенный внутри камня, чувствуя, как быстро сжимаясь, удаляюсь туда, откуда пришел. Сменяя друг друга в обратном порядке, из меня веером выскальзывали сплющенные тончайшими пластами серебристые утесы, каменные стены, белые воды, сказочные сады; с невероятной скоростью они скользили друг за другом, поворачивались, выравнивались, обретая первоначальные размеры, когда я проходил через них, а они выходили из меня.

Задыхаясь и дрожа, я стоял на слабых, подгибающихся ногах внутри овальной комнаты с фасеточными стенами, по–прежнему держа руки на белых плечах служительницы. Ларри одной рукой вцепился в ее пояс. Постепенно смолк немыслимый рев космического урагана, отступающего на свои отдаленные рубежи, — и стало тихо; уменьшалась яркость омывающего наши тела потока излучения — экран погас.

— Ну вот, вы и посмотрели, что это такое, — сказала Лакла. — Прошли сами по этой странной дороге. А теперь я расскажу вам, выполняя волю Молчащих Богов, что такое Сияющий Бог., и как он появился на свет.

В стене появились ступеньки, открылся выход из комнаты. В полном молчании Ларри и я поднялись наверх и вышли наружу вслед за служительницей.

ГЛАВА 29. СОТВОРЕНИЕ СИЯЮЩЕГО БОГА.

Мы пришли в комнату, которая, как я знал, служила Лакле — если мне позволено будет так выразиться — будуаром. Она была меньше всех остальных комнат в куполообразном дворце, которые мы до сих пор видели; интимность обстановки подчеркивал не только нежный и тонкий аромат, наполнявший комнату, но и высокие зеркала из полированного серебра и всякие разные, искусно сделанные штучки женского обихода, которые повсюду попадались на глаза. Позднее я узнал, что все они были изготовлены мастерами Акка — и надо признать, на достаточно высоком уровне. Одно из высоких стрельчатых окон начиналось почти от самого пола и около него стоял просторный, удобно обустроенный подушками диван, с него открывался широкий обзор моста, вплоть до самого выхода из пещеры. Подойдя к этому дивану, служительница села и подозвала нас к себе.

Взяв Ларри за руку, она усадила его подле себя и сделала мне знак садиться рядом.

— А сейчас, — сказала она, — послушайте, что Молчащие Боги велели мне рассказать вам обоим. Это все затем, чтобы ты, Ларри, — сказала она, — когда все узнаешь и взвесишь в уме то, что я расскажу, смог бы ответить так, как подсказывает твое сердце, на вопрос, который зададут тебе Трое Богов… и что это такое — я не знаю, — прошептала она, — и я тоже, сказали они, должна буду ответить, и это, это пугает меня.

Огромные золотые глаза девушки расширились и потемнели от страха. Она судорожно вздохнула и встряхнула головой, словно отгоняя дурные мысли.

— Они непохожи на нас, — тихо начала ока, словно сама удивлялась тому, что говорила. — К никогда не были похожи на нас — так сказали Молчащие Боги. И никогда те, от которых они произошли, не были похожи на тех, от кого произошли мы. Древней, такой древней, что и представить невозможно, является раса Таиту — народа Молчащих Богов. Глубоко–глубоко внизу, под тем местом, где мы сейчас сидим, совсем рядом с сердцем земли зародились они, и там они обитали в течение долгого времени, пока одна лайя сменялась другой, вместе с другими, не похожими на них самих, — одни из которых постепенно исчезали, пока текло время, другие все еще живут там… внизу, в их колыбели.

— Очень трудно, — она заколебалась. — Очень трудно рассказывать обо всем этом… оно проходит мимо моего разумения… я слишком мало знаю, и даже когда Трое рассказывали мне все это, оно проходило мимо меня, потому что у меня в голове не хватает места, чтобы все это разместить как следует, — закончила она, обворожительно улыбнувшись. — Что–то они говорили о том времени, когда и земля и солнце были всего лишь холодным туманом в… в небесах, и еще о том, как этот туман собирался вместе, крутился, крутился, все быстрее и быстрее… и когда он вращался, к нему присоединялось все больше и больше другого тумана… Так он разрастался и расширялся, становясь все теплее, пока наконец не образовался шар, такой, как сейчас, и еще получились другие шары, вращающиеся вокруг солнца… Что–то они говорили о таких областях внутри этого шара, — она показала вниз, — где заключенный в них огонь бушевал и вырывался наружу, коверкая и разрывая молодое небесное светило, и при одном из таких взрывов наружу выбросило то, что вы называете Луной, — и она теперь летает в небесах, сопровождая нас, — и осталось после всего это место, в котором мы сейчас обитаем… Еще они говорили о частицах жизни, рассеянных внизу, из которых выросла раса Молчащих Богов, и те, другие — но не Акка… они сказали, что Акка пришли сверху, так же, как вы, — и все это я не понимаю… А ты, Гудвин? — обратилась она ко мне.

Я кивнул.

Все, что она так бессвязно рассказывала, в сущности, представляло из себя отдельные фрагменты теории Шамберлена–Мильтона, объясняющей, как образовалась Солнечная система: постепенно объединялись газовые туманности, и потом, сжимаясь, превратились в Солнце и окружающие его планеты.

Совпадение с этой теорией было просто удивительным. Еще удивительнее звучало упоминание о частицах жизни — идеи, высказанной Аррениусом, этим великим шведом, о том, что жизнь на земле произошла от попавших на нее микроскопических жизненных спор, переносимых через космическое пространство движущей силой света. Они нашли для себя подходящую среду обитания на Земле и развивались здесь в течение огромного промежутка времени, явившись источником существования для всех живых существ, известных ныне, и человека в том числе[59].

Совершенно невероятным казалось, что древняя туманность — та, что явилась материнской средой для нашей Солнечной системы, смогла поймать в ловушку однородные, или, скорее всего, неоднородные частицы, содержащие в себе ту неуловимую субстанцию, что мы называем жизнью, и, устояв против всех происходивших при образовании планет катаклизмов, как они устояли против губительного воздействия температуры абсолютного нуля космоса, эти частицы нашли для себя подходящую питательную среду в этих подземных пустотах, чтобы развиться в расу Молчащих Богов… и неизвестно еще в какие другие существа — одни только Молчащие Боги могли бы рассказать нам про это!

— Они сказали, — голос служительницы зазвучал увереннее. — Они сказали, что они росли в своей… колыбели, возле самого сердца земли, их покой не тревожили беспорядок и хаос, бушевавшие на исковерканной поверхности планеты. И они сказали, что в месте, где они росли, они получали силу от света, исходившего из сердца земли… силу, гораздо большую, чем та, которая исходит от солнца, та, что питает вас и питала тех, от кого вы произошли. Наконец, давным–давно — так давно, что и представить невозможно, так снова сказали они, настало время, когда они стали… понимать, ну… осознавать самих себя. И очень быстро к ним пришла мудрость. Они вышли из своей колыбели, потому что они уже не хотели жить в ней вместе с теми… другими… они поднялись вверх и нашли это место.

Когда все лицо земли было покрыто водами, в которых жили только крошечные, вечно голодные твари, и эти твари не знали ничего, кроме чувства голода и его удовлетворения, они достигли уже такой мудрости, которая дала им возможность создавать такие пути, как, например, тот, откуда мы только что вернулись, и они могли выходить наружу и разглядывать эти воды. И так проходили лайи за лайями, текло время, а они все ходили по этим дорогам и смотрели, как убывают затопившие планету воды. Они видели, как появились большие голые проплешины курящегося испарениями ила, и там ползали и копошились твари уже немного побольше тех крошечных голодных существ, от которых зародились эти твари; они наблюдали, как эти проплешины поднимались из воды все выше и выше, и зеленая жизнь начала одевать их; они видели, как возникали горы и как исчезали эти горы.

Зеленая жизнь все прибывала, и все больше становилось тварей, что ползали и пресмыкались по земле, они делались все крупнее, принимая самые разнообразные формы, и так продолжалось до тех пор, пока не просветлел курившийся над землей туман, и тогда твари, что вначале были меньше, чем эти прожорливые крошки, выросли в громадных чудовищ, и так эти чудовища были огромны, что самые высокие из моих Акка не могли бы достать до колена самого маленького из них Но ни у кого из них, ни у кого не было… понимания себя, так сказали Трое Богов; ничего не было, кроме голода, что управлял ими и заставлял двигаться, и они двигались, чтобы заглушить вопящий в них голод.

Так шло и шло время, и раса Молчащих Богов перестала ходить по этим дорогам, отбросив в сторону даже слабую мысль о том, чтобы проложить себе путь на поверхность земли, как до этого они проложили себе путь из сердца земли. Они целиком обратились к поискам мудрости, и после того, как прошло еще очень много времени, они достигли того, что уничтожило даже самую слабую тень той слабой мысли. Ибо они проникли глубоко внутрь тайны жизни и тайны смерти, они овладели представлением о пространстве, они приподняли завесу с тайны созидания и с ее двойника — тайны разрушения, и они обнажили покров с пылающего алмаза истины, чтобы проникнуть в его тайну, но когда они сделали это — и они просили меня сказать это специально для тебя, Гудвин, — то они обнаружили, что завеса других тайн преграждает им дорогу; и с какой бы стороны они не снимали покров с алмаза истины, они все время находили новые закрытые грани, и тогда они поняли, что это драгоценный камень с бесконечным числом граней, и поэтому. невозможно прочитать его целиком, пока не наступит конец вечности. И этому они были рады… рады, потому что теперь, пока не кончится вечность, могли они и те, кто последуют за ними, нескончаемо идти по дороге познания.

Они подчинили себе свет… свет, который зарождался из ничего по их повелению, и который давал жизнь всем другим вещам, и в котором все вещи были, есть и будут. Свет, который, проходя через их тела, очищал их от всякой скверны и грязи; свет, который служил и пищей, и питьем; свет, который переносил их взоры далеко–далеко или порождал для них изображения внешнего мира, открывая множество окон, через которые они рассматривали жизнь, протекающую на тысячах и тысячах носившихся в пространстве миров; свет, который был огнем самой жизни, и они купались в нем, восстанавливая свои собственные жизни. Они установили внутри камней светящиеся лампы; а из черного света они соткали тени, служившие укрытием, и другие тени — те, что убивают все живое.

Вот из этого народа и выросли Трое — Молчащие Боги. Они опередили всех остальных в мудрости, и от этого в Трех возросла, гордыня. И Трое построили для себя это место, в котором мы сейчас сидим, и сделали Портал для этого места и, оторвавшись от своего рода, ушли, чтобы в одиночестве исследовать тайны и в одиночестве обнажать грани Алмаза Истины.

Затем вниз пришли предки Акка, но тогда они были не такие, как сейчас, в них светилась, но очень, очень слабо, искра… самосознания. И Таиту, увидев в них эту искру, не стали убивать их. Но они пошли своей древней, давно нехоженной дорогой и выглянули наружу, чтобы еще раз посмотреть на лицо земли. И вот что они увидели — вся земля была покрыта бесконечными обширными лесами и повсюду бушевала зеленая жизнь. На побережьях дрались и пожирали друг друга чешуйчатые и зубастые твари, а в хаосе зеленой жизни двигались тела, большие и маленькие — те, которые убивали, и те, которые убегали от тех, что могут убивать.

Тогда они обследовали проход, через который пришли Акка, и закрыли его. Потом Трое забрали их и привели сюда; и они научили их многому, и раздували в них искру до тех пор, пока она не разгорелась огнем, и вот, со временем, они стали такими, какими вы видите их сейчас — моими Акка.

После этого Трое собрались на совет и сказали: «Мы усилили жизнь в этих созданиях до такой степени, что она стала осмысленной — почему бы нам не создать самим жизнь?» Снова Лакла замолчала, и у нее в глазах появилось восторженное мечтательное выражение.

— Трое заговорили, — прошептала она. — Они берут мой язык.

И в самом деле — она вдруг заговорила с такой быстротой и легкостью, как будто была только голосом, с помощью которого чей–то мозг, гораздо более гибкий и мощный, чем ее собственный, излагал свои мысли.

— Да, — гулко завибрировал золотой голос. — Мы решили создать то, что воплотит собой дух самой жизни, будет говорить с нами языком отдаленнейших звезд, языком их ветров и языком их вод, и всего, что находится снаружи и внутри них. Мы работали с тем, что вы называете эфиром — этой универсальной первоосновой материи, этой прародительницей всего сущего. Не надо думать, что ее удивительная плодовитость ограничена. тем, что вы видите сейчас на земле, или тем, что существовало на земле со дня ее сотворения. Бесконечны, поистине бесконечны виды материи, которые рождаются из ее материнского начала, и бесчисленны формы энергии, которыми она обладает. С помощью нашей мудрости мы проделали наружу множество окон из нашей обители, и через них мы смогли видеть лица бесчисленного множества миров, и вот знайте, что на всех них были дети эфира, точно так же, как и сами миры были его детьми. Наблюдая, мы учились, и научившись многому, мы сделали то, что вы называете Двеллером, а те, которые живут снаружи, — Сияющим Богом. Внутри Матери Всего Мира создали мы его, чтобы он был голосом, рассказывающим нам о ее загадках, светочем, освещающим нам дорогу к будущим тайнам. Из эфира мы сотворили его и наделили его душой света, — вы до сих пор не знаете, что это такое, и, возможно, никогда и не узнаете — и вложили в него сущность жизни — той самой, что цветет на дне глубочайшей бездны, которую вы уже видели, той жизни, что заставляет биться сердце земли. И мы трудились, отдаваясь всей душой своей работе, снедаемые нетерпением и опаляемые гордыней, и вот в величайших муках и страданиях появилось на свет наше дитя — Сияющий Бог!

Существует некая энергия, которая превыше самого эфира, обладающая способностью чувствовать и целеустремленно действовать — сила, которая словно океан охватывает всю Вселенную до самых дальних ее уголков, которая пронизывает все, рожденное эфиром, которая дает всем нам возможность видеть, говорить и чувствовать, сила, что присуща и животным, и птицам, и рептилиям, она есть и в деревьях, и в траве, и во всех когда–либо живших на свете существах, которые — теперь покоятся в земле и в камне, которая наделяет искрометным языком драгоценные камни, звезды и всех обитателей небесного свода. И эту силу вы называете сознанием!

Мы увенчали Сияющего Бога короной из семи шаров света. Шары — это каналы между ним и той чувствующей энергией, которую мы пытаемся распознать и изучить: входные ворота, через которые вливаются потоки этой энергии, и вливаясь, обретают способность к звучанию и осмыслению, побывав внутри нашего дитяти.

Но когда мы создавали его, гордыня, обуявшая нас, превзошла все пределы и, наделяя его волей, мы позволили ему, если он сочтет нужным, пользоваться своей силой и для добрых и для злых дел, говорить или хранить молчание, рассказывать нам о том, что мы хотели бы знать, — о тех сведениях, что вливались в него через семь шаров света, или утаивать от нас эти знания, и еще, употребив для его создания все когда–либо существовавшие виды энергии, мы наделили наше дитя безразличным отношением к действительности, сделали его способным воспринимать и отзываться на весь спектр эмоций, от одного полюса запредельной радости до другого полюса запредельной скорби через всю соединяющую их гамму чувств, дали ему способность вместить в себе экстатические восторги всех бесчисленных планет и светил и все их скорби и печали: все то, что символизирует для вас Бога, и все то, что символизирует для вас Дьявола, — но не противопоставляя при этом одно другому (ибо мы не наделили его способностью различать добро и зло) — нет, напротив, соединяя их в себе, удерживая между ними равновесие и замыкая собой друг на друга, как разноименные полюса.

Вот оно что, подумал я, — теперь понятно, чем объяснялась та ужасающая перемена, что произошла с лицом Трокмартина и со всеми лицами рабов Двеллера, на которых запечатлелись одновременно два противоположных чувства — безграничного счастья и такого же безграничного ужаса.

Снова ярко и живо заблестели глаза служительницы, задумчивость покинула ее лицо, золотой голос, звучавший только что низко и глубоко, обрел прежнюю, привычную высоту тембра.

— Я слушала, пока Трое говорили с вами, — сказала она. — Долго, очень долго и с большим трудом шло создание Сияющего Бога, и время текло во внешнем мире, сменяясь одной лайей за другой.

Какое–то время Сияющий Бог обитал здесь, в этом месте, питаясь светом, о котором они говорили; открывая им одну тайну за другой и читая для них одну грань алмаза истины за другой. Но случилось так, что потоки сознания, вливающиеся в него, отхлынув, оставляли после себя отголоски и отсветы того, что в них содержалось, — и Сияющий Бог становился все сильнее, постоянно усиливая сам себя.

Его воля тоже все время крепла и уже не всегда совпадала с волей Трех; гордыня, которую заложили в него при создании, все прибывала, и наоборот, любовь к своим творцам, которая жила в нем сначала, ослабевала.

Таиту не остались равнодушными к работе Трех.

Сначала таких, что мечтали овладеть Сияющим Богом и требовали от Трех поделиться с ними знаниями, которые они получили от него, было немного.

Потом все больше и больше. Но Молчащие Боги в своей гордыне, отказывались иметь с ними дело. Потом настало время, когда воля Сияющего Бога сделалась целиком его собственной, и тогда он взбунтовался, обратив все помыслы на широкие просторы, лежащие за Порталом. Разорвав связь с Тремя, отвергнув их покровительство и бросив их обитель, он предложил себя тем, другим, которые желали служить ему.

Сейчас Сияющий Бог не всемогущ, так же, как и мы. Он может проходить над водой, через воздух и через огонь, но проходить через камень или металл — он не может. Так вот, он послал сообщение — каким образом, я не знаю — тем Таиту, которые страстно желали обладать им, и раскрыл им секрет Портала.

Когда настало подходящее время, Таиту открыли Портал и Сияющий Бог, пройдя через него, ушел к ним. Как ни требовали Трое, чтобы он вернулся, Сияющий Бог не послушался их. Заставляя его сделать это, Трое обнаружили, что он накопил и утаил от них некоторые знания, так что теперь они не могли управлять им.

Все–таки, пользуясь своим искусством, Трое могли бы разрушить семь сияющих шаров, но они не стали делать этого, потому что они любили свое дитя!

Те, к которым он ушел, построили для него то место, что я показывала вам, и они поклонялись ему и черпали из него мудрость. И с тех пор они все больше и больше отворачивались от путей, по которым шли Таиту… потому что оказалось, что в том, что приходило к Сияющему Богу из семи шаров, содержалось все меньше и меньше добра и все больше и больше той силы, что вы зовете злом. Да, он давал им знание и понимание этого знания, но это было уже не то знание, что ясно и безмятежно озаряет путь к настоящей мудрости, скорее оно походило на факел, освещающий темную дорогу, которая ведет к… беспредельному злу!

Далеко не все из расы Трех следовали советам Сияющего Бога. Было очень, очень много тех, кто не хотел ни его, ни силы, что он давал. Так произошло, что Таиту разделились, и в это место, чего никогда не случалось раньше, пришли ненависть, страх и подозрительность. Те, кто придерживался древних путей, пришли к Трем и умоляли их разрушить свое творение… но они не стали этого делать, ибо все еще любили его.

Все сильнее становился Двеллер и все меньше и меньше приносил он своим почитателям — ибо сейчас они стали только служить ему — плодов познаний, добытых им; он становился все неугомоннее… обращая свои помыслы к поверхности планеты, точно так же, как перед этим отвернувшись от Трех, он обратился к своим Таиту. Он нашептывал Таиту, чтобы они пошли снова по тем дорогам, что вели наружу, и посмотрели на верхний мир.

О! Подумать только, над ними оказалась огромная плодородная земля, на которой обитала неизвестная раса, преуспевшая в ремеслах, стремящаяся к мудрости и обретающая ее — человечество! Умелыми строителями оказались они, обширны были их города и огромны их каменные храмы.

Они называли свои земли Мурия, и они поклонялись богу Танароа, которого они представляли себе, как создателя всего сущего, всего окружающего мира.

Еще они поклонялись богам, более близким и понятным — Солнцу и Луне, но довольно равнодушно, только возносили им молитвы, чтобы эти боги не гневались на них. Два короля правило у них, каждый со своим советом и со своим двором. Один король был верховным жрецом Луны, другой — верховным жрецом Солнца.

В основном эти люди были с черными волосами, но у солнечного короля и его приближенных волосы имели рыжеватый цвет, как у меня, а у лунного короля и его сторонников волосы были такие, как у Йолары или Лугура. И это, Гудвин, сказали Трое, произошло из–за того, что в течение очень долгого времени действовал закон, по которому рыжеволосые или серебристокудрые дети, рождавшиеся иногда у черноволосых, посвящались сразу же либо солнечному, либо лунному богу, и потом они могли вступать в брак только друг с другом и дети от них рождались такие же, как они сами. В конце концов, правда, светловолосые перестали рождаться у черноволосых, но рыжие, потому что они были сильнее, все еще возникали в среде черноволосых.

ГЛАВА 30. ПОЯВЛЕНИЕ ЛУННОЙ ЗАВОДИ.

Лакла сделала паузу, задумчиво перебирая длинными пальчиками свои вспыхивающие бронзовыми бликами локоны.

Все правильно, подумал я, типичная методика выведения новой породы, древнейший эксперимент с наследственностью, в результате которого тенденция к отклонению от свойств, лежащих в основе нового вида, со временем полностью сходит на нет; ну и, как следствие, разумеется, получаются три устойчивые разновидности черноволосых, рыжеволосых и светловолосых людей, и тут меня как громом поразило — это ведь абсолютно точное разделение народа Мурии на основную массу смуглолицых и черноволосых ладала, их белокурых правителей и Лаклу с ее золотисто–бронзовыми косами.

Как?.. Вопросы были готовы посыпаться у меня с языка, но служительница заговорила, и я промолчал.

— Там наверху, высоко–высоко над жилищем Сияющего Бога, — сказала она, — находился самый большой храм этих людей, куда они ходили поклоняться святыням обоих богов — Солнца и Луны.

Вокруг него стояли другие храмы, укрытые за мощными стенами правильной прямоугольной формы, так что каждый из этих храмов имел свой собственный внутренний дворик и каждый храм стоял посреди неглубокого озера. Это был священный город, город богов этой страны.

Судя по ее описанию — Нан–Матал, — подумал я.

— И вот эти Таиту, которые теперь всего лишь прислуживали Сияющему Богу, так же как в свое время он сам был глазами и ушами Трех Богов, увидели все это, — продолжала она. — По возвращении они рассказали обо всем Сияющему Богу, и он обещал им владычество над всем, что они там видели, с тем, что сам Сияющий Бог сделается владыкой всей земли и, возможно, позже завладеет и другими мирами тоже. Вот так!

Сияющий Бог становился все хитрей и коварней, стремясь заполучить новые знания, о которых он мечтал. И поэтому он стал убеждать своих Таиту — может быть, он говорил им правду, — что настало для них время двигаться вперед, но выходить во внешний мир им следует очень медленно, ибо они зародились около центра земли и поэтому им будет не хватать той силы, что питает их здесь, внизу, чтобы жить и двигаться самостоятельно. Потом он научил их, что надо сделать. Следуя его советам, они построили громадную залу — ту, в которой я впервые увидела вас, — проложив туда дорогу и для себя — тот самый путь, по которому вы спустились сюда.

Сияющий Бог открыл им, что сила, заключенная внутри лунного огня, сродни той силе, что заключена в нем самом, ибо то место, в котором родился он, было в то же время и местом рождения луны, и одни и те же тончайшие соки и энергии питали его и рожденное землей дитя. И еще он научил их, как сделать это самое вещество, что наполняет место, которое вы называете Лунной Заводью и выход из которого находится как раз за Вуалью, висящей между светящимися утесами.

Когда все это было сделано, он научил их, как изготовить и разместить семь фонарей, через которые лунное пламя вливается в Лунную Заводь. Эти семь огней сродни тем семи шарам, что висят у него над головой, точно так же, как свечение, исходящее от него, сродни свечению, что исходит от Луны. И тем самым приготовить для него дорогу, по которой он смог бы подняться в эту залу. И Таиту сделали все как надо, работая так скрытно и незаметно, что никто из их расы, из тех, что отвернули свои лица от Сияющего Бога, или из тех людей, что суетились наверху, ни о чем не догадывались и ничего не узнали раньше времени.

Когда все было готово, они прошли по дороге, которую построили для себя, и собрались внутри залы, в которой расположена Лунная Заводь. Вливаясь в заводь, из семи шаров потоками струилось лунное пламя. Они видели, как над поверхностью поднимаются туманные струйки, объединяясь в единое целое с лунным пламенем… и затем, снизу вверх, из Лунной Заводи, формируясь в светящихся струйках тумана, кружащимся световым столбом поднялся Сияющий Бог.

Свободный и почти всемогущий вышел он в мир, в который так стремился.

Снова он давал им указания и советы, и они проложили тот коридор (вы первые нашли вход в него), установили фонари в его каменные стены, и открылись лунному королю и его жрецам, сказав им все то, чему их научил Сияющий Бог.

Когда лунный король увидел Таиту, окутанных саваном светящегося тумана, и услышал их слова, он весь задрожал от страха. И все–таки, будучи хитрым и коварным, он подумал о той силе, которую получит от них, если поведет себя правильно, и о том, как быстро тогда сила солнечного короля пойдет на убыль. Вот таким образом он, и все, кто был с ним, заключили союз с посланниками Сияющего Бога.

Когда в следующий раз луна сделалась круглой и пролила свое пламя на Лунную Заводь, Таиту снова собрались около нее, наблюдая за тем, как зародилось внутри световых столбов дитя Трех Богов, быстро устремилось прочь — и вышло наружу. Они услышали страшный крик и суматоху, в которой раздавались вопли ужаса, восторга и благоговения…

Потом наступила тишина… протяжный вздох огромной толпы., они ждали, окутанные светящимся туманом, потому что они боялись выйти следом за ним, а рядом не было тех дорог, что давали им возможность увидеть, что же происходит снаружи. Снова шум переполоха., и Сияющий Бог вернулся обратно, великолепный и отвратительный, торжествующе пульсируя, он радостно бормотал, крепко удерживая своими туманными объятиями мужчину и женщину — рыжеволосых, золотоглавых, на чьих лицах отражались восторг и ужас, слитые воедино.

И все еще сжимая их в объятиях, он, танцуя, взлетел над Лунной Заводью и… утянул их вниз, за собой.

— Теперь я вкратце расскажу, что случилось потом. Лат за латом Сияющий Бог выходил наружу и возвращался со своей добычей. И с каждым разом он становился все сильнее, все веселее и безжалостнее. И каждый раз, когда он бежал к заводи с очередной жертвой, Таиту, наблюдавшие за ним, чувствовали сильную пьянящую волну, и какое–то исходившее от него упоение охватывало их. Сияющий Бог забыл, что он обещал им владычество, да и сами они, наслаждаясь новым злом, позабыли про это.

Теперь эту землю, что была наверху, раздирали ненависть и постоянные ссоры ее обитателей. Пользуясь покровительством злых Таиту и милостью Сияющего Бога, лунный король и его род становились все могущественнее, а власть солнечного короля и его рода все ничтожнее. И жрецы Лунного Бога проповедовали, что дитя Трех это и есть сам Лунный Бог, пришедший жить к ним.

В это же время начала обильно прибывать вода, и когда прилив отступал назад, то каждый раз уносил с собой большие куски их страны. И сама земля понемногу опускалась под воду. И тогда лунный король сказал, что это луна, разгневавшись на тех, кто поклоняется не ей, а другому богу, разбудила океан, чтобы он уничтожил их землю. Люди поверили ему, и произошло великое кровопролитие.

Когда оно закончилось, в живых не осталось ни солнечного короля, ни его жрецов, и не осталось никого из рыжеволосого рода — все они были убиты, убили даже младенцев, что сосали еще грудь матери.

Но все равно приливы становились все сильнее, а земля все равно продолжала уменьшаться!

Когда земля сделалась совсем маленькая, огромные толпы, спасаясь бегством, прошли через залу Лунной Заводи и спустились сюда. Это и были те, кого сейчас называют ладала, и они получили тут место для жизни и возможность трудиться, дела их пошли на лад, и все были довольны. Пришло также много светловолосых, и они тоже получили здесь приют. Они сидели рядом со злыми Таиту, и смотрели, как танцует Сияющий Бог, и от этого становились как пьяные. Потом они овладели их искусством — не всем, а только очень малой толикой, но и этого для них было достаточно. И никогда еще Сияющий Бог не танцевал так весело, как у них, в том черном амфитеатре, и никогда еще не возрастала так быстро его сила, и никогда еще толпы его рабов, позади радужной Вуали, не пополнялись так быстро.

Как ни пытались прекратить все это те Таиту, что оставались верными своим старым обычаям, — они ничего не могли поделать. А тут еще затопление земли там, наверху, стало грозить их собственной обители. Всю свою силу и всю свою мудрость они направили на то, чтобы спасти эту землю от погибели, и делали все сами, не получая никакой помощи от тех, других, потерявших разум и ослепленных Сияющим Богом, да и не было у них времени разбираться ни с ними, ни с этим земным народом, с которым так сдружились злые Таиту.

И вот, в конце концов, началось страшное небывалое наводнение. Волны подступали к самому основанию стен, ограждающих остров, где находился город богов этих людей; и туда собрались все, кто еще оставался от моего народа на поверхности земли.

— Я из этих людей, — сказала она, горделиво взглянув на меня. — Я одна из дочерей солнечного короля, чье семя все еще дает потомство в среде ладала.

Ларри открыл было рот, чтобы сказать что–то, но она, призывая его к молчанию, сделала знак рукой.

— Воды этого прилива уже не отошли назад, — продолжала она. — Переждав некоторое время, лунный король повел всех вниз, присоединившись к тем, кто раньше сбежал сюда. После этого уже скалы не рушились, землетрясения прекратились, и Древние Боги смогли отдохнуть от своих неустанных трудов.

Гнев и ярость охватили их, когда они увидели, что натворили их злые собратья. Снова они отправились к Трем Богам — и теперь–то Трое наконец поняли, что они сделали, и гордость их сильно поубавилась.

Сами они не хотели убивать Сияющего Бога, потому что они все еще любили его, но они объяснили тем, другим, как разрушить их творение, и еще рассказали, как можно уничтожить злых Таиту, при необходимости.

Вооружившись мудрыми советами Трех, Таиту вышли из своей обители… но теперь Сияющий Бог был силен и могуч. И они не смогли его убить.

Более того, Сияющий Бог знал обо всем и подготовился, они не смогли ни пройти за его Вуаль, ни запечатать выход из его жилища. Ах, сильным, очень сильным, с могучей волей, преисполненным хитрости и коварства стал теперь Сияющий Бог. Тогда они обратили гнев на своих сбившихся с пути родичей и перебили их всех, так, что никого из них не осталось в живых. Сияющий Бог не пришел на помощь своим служителям, хотя они звали его. Потому что в нем созрела мысль, что они уже не нужны ему больше, разве что придержать их на время, чтобы потом танцевать с ними. Вот как мало мудрости и силы осталось у этих Таиту, что он уже совсем с ними не считался. И пока происходило все это смертоубийство, черноволосые и светловолосые, разбежавшись кто куда, попрятались, и были они тогда не больше чем трясущиеся сосуды, наполненные ужасом.

Древние Боги собрались на совет. И вот что они решили: они уйдут навсегда из садов, окружающих Серебряные Воды, а Сияющего Бога, раз уж они не смогли его убить, оставят здесь, с его поклонниками.

Они запечатали выход из туннеля, ведущего в залу Лунной Заводи, и так изменили внешний вид утеса, что теперь уже никто не мог сказать, где находился раньше этот выход. По сам туннель они сохранили действующим — я так думаю, что они заранее знали, что в далеком будущем он еще пригодится, возможно, они предвидели, что ты, милый Ларри, вместе с Гудвином совершишь это путешествие — поистине, я уверена в этом. И потом они уничтожили все свои дороги, за исключением той, по которой мы втроем ходили в обитель Двеллера.

И снова, в самый последний раз пришли они к Трем Богам — чтобы вынести им приговор. И вот в чем он заключался: они должны оставаться здесь в одиночестве, в обществе одних только прислуживающих им Акка, до тех пор, пока не наступит время, когда они сами захотят уничтожить то зло, что они создала–и даже теперь все еще любили; и все их попытки найти свою смерть или последовать за своими судьями будут бесполезны, пока они не исполнят их требование. Вот такой приговор вынесли они Трем за то, что, потакая своей гордыне, они породили кровожадное и неукротимое в своей злобе дитя и усилили его своим искусством так, что теперь его нельзя одолеть.

А потом они ушли–ушли в далекую страну, избранную ими потому, что Сияющий Бог не мог туда добраться., в зеленую страну, лежащую за Черной пропастью Доула..

— Ирландия! — с удовлетворением констатировал Ларри. — Я так и знал!

— С тех пор прошло много времени, — продолжала она, не обращая внимания на комментарий Ларри. — Эти люди назвали место, где мы живем, Мурией — в честь своей затонувшей земли, и очень скоро они и думать позабыли о туннеле, запечатанном Таиту. Лунный король сделался Прорицателем Сияющего Бога и всегда вместе с прорицателем находилась женщина из рода лунного короля жрица Сияющего Бога. И много–много раз выходил прогуляться Сияющий Бог через Лунную Заводь на поверхность земли и каждый раз возвращался оттуда с новыми жертвами, опутанными его щупальцами. А теперь он снова сделался беспокойным, терзаясь желанием подчинить себе еще больше пространства.

Он говорил с Йоларой и Лугуром, точно так же, как он раньше говорил с мертвыми Таиту, и тоже пообещал им владычество над миром. А ведь теперь он сделался таким сильным, что может бежать по лунной дорожке, куда его душа пожелает. Поэтому он и сумел утащить твоего друга, Гудвин, и забрать у Олафа жену с ребенком., и еще многих и многих других. Йолара и Лугур собираются открыть ему выход на земную поверхность, уйти отсюда вместе со своим окружением и под предводительством Сияющего Бога завоевать весь верхний мир. Всю эту историю от начала до конца Молчащие Боги просили меня рассказать вам, и вот она кончилась.

Затаив дыхание, слушал я это величественное эпическое сказание о давно потерянном мире. Лишь теперь я обрел дар речи, чтобы задать ей давно мучивший меня вопрос — спросить про то, о чем сердце мое болело не меньше, чем о счастье и благоденствии Ларри, моего вновь приобретенного друга, про то, из–за чего я пришел сюда: о роковой судьбе Трокмартина и всех тех, кто пропал вместе с ним в логове Двеллера, ну и, разумеется, о судьбе жены Олафа.

— Лакла, — сказал я, — мой друг, тот, что привел меня сюда, и все те, кого; он любил, кто еще до него попали к Двеллеру… мы можем спасти их?

— Трое сказали — нет, Гудвин.

Снова в ее глазах показалась острая жалость, как бывало всякий раз, когда она смотрела на Олафа.

— Сияющий Бог… выпил… все пламя их жизни, поместив на это место свой собственный огонь и свою собственную волю. Его рабы — это всего лишь пустые оболочки, в которых светится его отражение. Смерть, сказали Трое, вот самое лучшее, что можно дать им, и она будет для них поистине великим благодеянием.

— Но у них есть души, mavourneen, — вмешался Ларри. — И они все еще живы., каким–то образом. Нет, как бы там ни было — душа у них все–таки осталась.

Его слова вселили в меня некоторую надежду (хотя, надо сказать, что я с изрядной долей скептицизма отношусь ко всему, что нельзя достоверно подтвердить лабораторными опытами, и к существованию души, в том числе) ибо при этих словах Ларри я вспомнил, что в логове Двеллера Трокмартин и Эдит неразлучно находились рядом.

— Как же так, Лакла, ведь прошло столько дней с той поры, как Двеллер забрал жену Трокмартина, и до того злосчастного дня, когда он сам попал ему в лапы, — вскричал я, — так каким же образом, если они лишены жизни и воли, как же тогда они смогли найти друг друга среди огромных полчищ рабов Двеллера? Как им удалось соединиться в его логове?

— Этого я не знаю, — медленно ответила Лакла. — Ты говоришь, они любили… может быть и правда, что любовь сильнее смерти!

— Одного я никак не пойму, — опять заговорил Ларри, — как это получается, что девушки, похожие на тебя, Лакла, продолжают появляться среди черноволосых ладала так часто и, если можно так выразиться, так регулярно, а? Здесь ведь нет никаких рыжеволосых парней? Интересно, что бы с ними стало, если бы они вдруг появились?

— На этот вопрос я ничего не могу ответить, Ларри, — откровенно сказала девушка. — Единственное, что мне известно, — то, что существует некий договор, а какой и между кем он заключен, я не знаю. Но очень долгое время муриане боялись, что вернутся Таиту, и особенно сильно они боялись Трех Богов. Даже сам Сияющий Бог боялся тех, кто создал его-, некоторое время, да и сейчас он не очень–то жаждет предстать перед ними — вот это я знаю твердо. И Йолара с Лугуром тоже это твердо знают. Возможно, так приказали Молчащие Боги, но как они это сделали и зачем, я не знаю. Я только знаю, что это все правда… потому что я существую, а иначе, откуда же мне взяться?

— Из Ирландии, — мгновенно отозвался Ларри. — Именно оттуда ты и взялась. Да разве такая девушка, как ты, могла появиться и вырасти в этой дыре, вместе со всеми этими лягушачьими людьми, и с этим чертовым богом, который на три четверти просто дьявол, и с этими красными водами, нет — одна лишь Ирландия подходит тебе и твоим Молчащим Богам, да будут благословенны их сердца. Это совсем неподходящее место для тебя, и клянусь духом Св. Патрика, нам надо уносить побыстрее ноги отсюда.

Ларри, Ларри! Если бы только это оказалось правдой, и я мог бы видеть Лаклу и тебя сейчас, рядом с собой!

ГЛАВА 31. ЛАРРИ И АККА.

Долго и неторопливо вела Лакла свое повествование, и, возможно, оно показалось вам несколько затянутым в моем изложении, но в свое оправдание могу только заметить, что далеко не каждый день выпадает возможность наблюдать, как рассеивается туман, окутывающий тайну, при одной мысли о которой захватывает дух и кружится голова — тайну зарождения жизни на Земле. Я оставил здесь все как есть, ничего не добавляя и ничего не убирая, ну разве что несколько вольно переложив ее речь на наш язык — правда, все время стараясь как можно точнее отразить сам дух повествования и в то же время как можно понятнее и доступнее передать идеи и обороты речи, которыми она пользовалась. И к этой цели — хочу подчеркнуть еще раз — я стремился на протяжении всего моего рассказа, всякий раз, когда возникала необходимость в пересказе разговоров муриан.

С трудом поднявшись на ноги и потянувшись, я почувствовал, как болезненно одеревенели и затекли все мускулы, словно я и в самом деле отмахал пешком много миль. Ларри, повторяя мои телодвижения, непроизвольно закряхтел.

— Послушай, mavourneen, — обратился он к Лакле, в задумчивости заговорив по–английски, — гуляя по твоим дорогам, башмаков, конечно, не стопчешь, но без ног останешься, это уж точно!

Лакла хоть и не поняла его слов, но по нашему виду тут же догадалась о плачевном состоянии, в котором мы находились, и, с легким возгласом сожаления и раскаяния, заставила нас снова опуститься на подушки.

— О, я так виновата, — чуть не плача, вскричала Лакла, склоняясь над нами, — я совсем забыла. как утомительна эта дорога для тех, кто идет по ней в первый раз…

Она подбежала к выходу из комнаты и, высунув голову в коридор, засвистела, издав чистый и пронзительный звук. В комнату вошли, раздвинув занавески, два лягушкообразных человека. Она что–то быстро проговорила им. Эти двое, подобострастно согнувшись, направились к нам с каким–то тайным намерением, о чем свидетельствовала сморщившая их рожи дружелюбная ухмылка, обнажившая сверкающий ряд острых как иглы зубов. И пока я разглядывал их с тем непреходящим изумлением, что они всякий раз вызывали во мне, эти чудища хладнокровно подняли нас на руки, словно младенцев, подхватив одной рукой под колени, и так же хладнокровно зашагали прочь из комнаты.

— Отпусти меня! Отпусти меня, я говорю!

О'Киф орал гневно и яростно. Искоса поглядев в его сторону, я увидел, как он неистово сражается с монстром за право встать на ноги. Но Акка, добродушно ухая, только крепче прижимал его к груди, вопросительно уставясь в налитое кровью лицо ирландца.

— Но, Ларри… милый!

В удивленном голосе Лаклы прозвучали какие–то, чуть ли не материнские нотки.

— Ты устал и плохо себя чувствуешь, а Кра может нести тебя без труда.

— Я не нуждаюсь в том, чтобы меня несли, — брызгая слюной, прошипел О'Киф. — Будь я проклят, Гудвин, но я не потерплю таких порядков, при которых каждая собака, вроде этих тварей, живущих здесь, будет хватать лейтенанта Королевских Воздушных Сил под мышку, точно узел тряпья, и волочить его за собой. Отпусти меня, ты, omadhaun[60], или л так двину тебе в рожу, что не обрадуешься! заорал он на своего носильщика, Тот, по–прежнему вежливо ухая, уставился на служительницу, явно ожидая от нее дальнейших распоряжений.

— Но, послушай, Ларри-. дорогой, — в голосе Лаклы звучало неподдельное страдание, — тебе вредно идти пешком, а я не хочу, чтобы ты делал то, что тебе вредно, милый!

— Клянусь духом самого Св. Патрика, — взвыл Ларри, снова делая могучее, но бесполезное усилие, чтобы вырваться из тисков охвативших его рук человекообразной лягушки. С яростным стоном он сдался и сник.

— Послушай, alanna, — замогильным голосом начал он, — когда мы придем в Ирландию, ты и я, нас никто не будет хватать и тащить на себе всякий раз, когда мы немножко устанем. А этот обычай, что вы завели здесь, он мне совсем не нравится!

— Да, Ларри, да, милый, — вскричала служительница, — там у вас все станет по–другому, потому что много, очень много моих Акка пойдет вместе с нами.

— Скажи… скажи этому., болвану, чтобы он отпустил меня, проскрежетал сквозь зубы О'Киф, выпрямляясь из последних сил.

Я не смог удержаться от смеха. Ирландец метнул на меня разъяренный взгляд.

— Бо–олва–ну? — удивленно протянула Лакла.

— Да, да, этому бол–ва–ну! — рявкнул О'Киф. — Имей в виду, Лакла, что у меня сейчас совсем неподходящее настроение, чтобы в приличных выражениях объяснять тебе это слово, о свет моей души!

Служительница тяжело вздохнула. С крайне удрученным видом она что–то сказала Акка, и тот осторожно опустил Ларри на пол.

— Ничего не понимаю, — беспомощно сказала она, — но, если ты так хочешь идти сам, ну, что ж, конечно, ты волен поступать по–своему, Ларри.

Она повернулась ко мне.

— А ты, Гудвин? — спросила она.

— А я — нет, — не колеблясь, ответил я.

— Ну, хорошо, Ларри — растерянно пробормотала она, — тогда иди вместе с Гудвином, с Кра и Гулком, и пусть они прислуживают вам. А потом — немного поспите, потому что Радор и Олаф еще не скоро вернутся. И еще — я хочу почувствовать твои губы, прежде чем ты уйдешь, Ларри, милый!

Она ласково прикрыла ему глаза своими мягкими ладошками… потом отстранила его от себя.

— А теперь — идите, — сказала Лакла, — и отдыхайте!

Без тени смущения я прильнул к груди Гулка, устраиваясь поудобнее между торчащими из нее рогами, и, посмеиваясь про себя, стал смотреть, как Ларри, подхваченный за талию огромной лапой, покрытой черной блестящей чешуей, перебирает ногами, почти повиснув в воздухе. Невзирая на скандал, который он закатил за право идти самому, ирландец не счел ниже своего достоинства воспользоваться поддержкой могучей руки Кра.

Акка привели нас в какую–то комнату и осторожно опустили на пол рядом с маленьким бассейном.

Скоро он засверкал чистой водой, которую они натаскали туда для нас в широких тазиках. Потом они принялись раздевать нас, и тут О'Киф снова взвился.

— Всякий раз, как им что–нибудь втемяшится в голову, — мы уже не можем их остановить, док, — взревел он, — и при этом мне кажется, что я уже не человек, а какая–то плюгавая пуговица от штанов, и я, я не ручаюсь, не ручаюсь за свой язык.

Тем не менее нас методично раздели донага и бережно уложили в освежающую воду. Но долго плескаться в неглубокой чаше бассейна нам не позволили. Через некоторое время Акка извлекли нас оттуда и принялись, поливая из кувшинов ароматными маслами, ловко растирать наши измученные тела.

Мне кажется, что во всей той сумятице смешного и трагического, ошеломляющего, необычного и опасного, что происходило с нами в этом подземном мире, самое причудливое и комичное зрелище представляли собой эти прислуживающие нам чудовища. Я расхохотался что было мочи, Ларри вторил мне, и затем наше веселье поддержала гулкая какофония ухающих и квакающих звуков, издаваемых Кра и Гулком.

Потом, облачив нас обратно в одежду и все еще продолжая весело кудахтать, эта парочка, подхватив под руки, привела нас в комнату, где около полукруглых стен стояли мягкие диваны. Улыбаясь своим мыслям, я повалился на один из них и тут же погрузился в сон.

Сколько времени я проспал — даже не представляю. Меня разбудил доносившийся снаружи грохот.

Низкие, размеренные звуки ударов, напоминающих громовые раскаты, вливались в узкие оконные щели и отражались от стен комнаты. Зевая, Ларри проворно вскочил на ноги.

— Можно подумать, док, что все джазовые оркестры Нью–Йорка собрались здесь, чтобы исполнить для нас серенаду на своих басовых барабанах, витиевато высказался он по поводу разбудивших нас звуков. Не сговариваясь, мы кинулись к окну и высунулись наружу.

Оказалось, что мы находимся почти на уровне моста, чуть–чуть повыше, и он во всю длину простирается перед нами. Тысячи и тысячи Акка заполняли гигантскую арку от края до края, а вдали, около выхода из пещеры, и дальше вдоль всего изогнутого полумесяцем побережья, словно густой лес блестели копья других отрядов человекообразных чудовищ. Малиновый свет играл на черной и оранжевой чешуе, мерцая и переливаясь крошечными блестками.

На небольшой площадке — той, от которой начинался другой, меньший размером мост, перекинутый через бездну, стояли Лакла, Олаф и Радор; служительница, судя по всему, выполняла роль переводчика между ними и гигантом по имени Нак — королем лягушкообразного народа.

— Эй, подождите нас, — крикнул Ларри.

Бегом проскочив через открытые ворота, мы перебежали мост, под которым находилось Сердце Мира, и прямым ходом врезались в их компанию.

— Ой! — вскрикнула Лакла, — я совсем не хотела, чтобы ты проснулся так быстро, Ларри… милый!

— Послушай–ка, mavourneen!

Голос ирландца дрожал от негодования.

— Неужели ты думаешь, что я буду в полной безопасности, как спеленутый младенец, лежать в колыбельке и пускать сопли, пока идет сражение? Почему ты не позвала меня?

— Потому что тебе надо отдохнуть! — отвечала ему служительница с непреклонной решимостью в голосе; вековечная материнская тревога засветилась в глазах девушки. — Вы оба устали и переволновались! Вам не надо было вставать!

— Какой к черту может быть отдых? — застонал Ларри. — Послушай, Лакла, за кого вообще ты меня принимаешь?

— Ты — это все, что у меня есть, — твердо ответила девушка, — и я не могу не заботиться о тебе, Ларри, милый! Дело только в этом, и ни в чем другом.

— Ну хорошо, радость моего сердца, может быть все–таки, ты скажешь ну, ясное дело, чтобы ни в коем случае не повредить моему драгоценному здоровью и с учетом повышенной чувствительности моей тонкой натуры, может быть ты все–таки скажешь, что происходит? — спросил он.

— Ничего особенного, Ларри, — безмятежно отвечала служительница. Просто Йолара прошла через Портал. Она очень, очень злая.

— Эта баба сейчас похожа на самого черта, — громыхнул Олаф.

— Радор встретился с посыльным ладала, — спокойно продолжала говорить Золотая девушка. — Они готовы подняться, как только Йолара и Лугур поведут свои войска на нас. Они ударят им в спину. А тем временем мы разместим по местам моих Акка и приготовимся к встрече с людьми Йолары. Всем нам — тебе, Ларри, и Радору, и Олафу, и Гудвину, и Наку — властителю Акка — надо собраться и решить, как правильно расставить наши силы..

— Посыльный высказал какие–нибудь соображения насчет того, когда Йолара собирается устроить нам взбучку? — спросил Ларри.

— Да, ответила она, — у них все готово, и мы можем ждать их через… она назвала цифру, соответствующую приблизительно тридцати часам вашего времени.

— Но, Лакла, — сказал я, стараясь, чтобы одолевавшее меня сомнение не прозвучало в моем голосе, — с ними придет Сияющий Бог… вместе со своими рабами… Хватит ли сил у Троих Богов, чтобы справиться с ними?

Беспокойство и сомнение отразились в ее глазах.

— Я не знаю, — наконец откровенно ответила она. — Вы же слышали всю их историю. Единственное, что они обещали, — так это свою помощь и поддержку. Я ничего не знаю., я знаю не больше, чем ты, Гудвин!

Я поднял глаза на купол. Там, как мне было известно, сидела страшная Троица и неотрывно глядела вперед; и сейчас они тоже смотрели на нас. И, невзирая на весь благоговейный трепет, что охватил меня в тот раз, когда я предстал перед ними, на все мое уважение к ним, я тоже усомнился.

— Ну, ладно, — проворчал Ларри, — давайте–ка лучше займемся делом. Вам, дядюшка, — он повернулся к Радору, — мне и Олафу надо распределить роли и решить, кто из нас и на каких позициях возглавит битву.

— Возглавит битву? — в ужасе вскрикнула служительница. — Ты собираешься возглавить битву, Ларри? Разве ты не останешься здесь, вместе со мной и Гудвином? Мы отсюда все будем видеть.

— Возлюбленная моего сердца, — О'Киф даже в лице переменился. — Тысячу раз мне приходилось встречаться со смертью лицом к лицу и смотреть ей прямо в глаза. И десятки тысяч футов отделяли меня от земли, а между тем осколки гранат не переставая лупили по стенкам ящика, в котором я летел. А ты думаешь, что я теперь буду сидеть как король на именинах и ждать, пока нас всех разнесут по кочкам? Ты плохо знаешь своего будущего мужа, восторг моей души.

С этим мы и отправились к золоченым воротам.

Мимо нас, чеканя шаг, проходили отряды человекообразных лягушек и исчезали в монументальном строении. Нигде больше не задерживаясь, мы прошли в беседку служительницы. Там мы уселись и приготовились к разговору.

— Так вот, — начал Ларри, — две вещи мне надо знать. Первое — сколько людей Йолара сможет собрать против нас, и второе — сколько этих Акка мы можем выставить против них?

Радор назвал цифру, приблизительно соответствующую восьми тысячам людей, — столько могла набрать Йолара, даже если ей пришлось бы оставить без защиты свой город. Со своей же стороны, как я понял, мы смогли бы насчитать, грубо говоря, свыше двухсот тысяч этих Акка.

— И они все превосходные бойцы, — воскликнул Ларри. — Вот черт, о чем же нам беспокоиться, имея такие неравные шансы? Все будет кончено, едва начавшись!

— Не так все просто, Ларри, ты забываешь, что у высокорожденных будет кез… и всякие другие штуки, и то, что ее солдаты уже раньше сражались с Акка, и поэтому они будут хорошо защищены от их копий и дубин… а кинжалы и дротики этих солдат легко протыкают чешую воинов Акка… У них есть еще много других..

— Э, дядюшка, не надо себя заводить раньше времени, — прервал его Ларри, — все это чепуха. Нас же больше, чем в два раза. А что касается меня лично…

Никто не предполагал внезапного наступления трагедии!

ГЛАВА 32. ВАША ЛЮБОВЬ, ВАШИ ЖИЗНИ, ВАШИ ДУШИ!

С того момента, как мы пришли в разбитый на террасе садик Лаклы, она не принимала участия в разговоре. Девушка молча сидела рядом с О'Кифом.

Случайно взглянув на нее, я заметил на ее лице тот же отпечаток глубокой отрешенности, который появлялся у нее всякий раз, когда она вступала в эту загадочную связь с Тремя Богами: она словно бы к чему–то прислушивалась. Но вот лицо ее приняло обычное выражение, она быстро встала, бесцеремонно оборвав излияния Ларри.

— Ларри, милый, — сказала служительница, — Молчащие Боги зовут нас к себе.

— Когда мы должны идти? — спросил я.

У О'Кифа с живым интересом заблестели глаза.

— Прямо сейчас, — ответила девушка–и, поколебавшись, добавила: Ларри, милый, обними меня покрепче на минутку, — запинаясь, проговорила Лакла, — ты знаешь, что–то холодное прикоснулось к моему сердцу., я боюсь. Со слабым дрожащим смешком девушка прижалась к ирландцу, а Ларри, как вы понимаете, не пришлось уговаривать дважды.

— Наверно это потому, что я так сильно люблю тебя, — сказала она ему, раньше я никогда ничего не боялась.

Не говоря ни слова, он наклонился и поцеловал ее. В полном молчании мы пошли по коридору. Ирландец шел впереди, все еще обнимая Лаклу за талию, золотая головка покоилась у него на плече.

Вскоре мы остановились перед каменной плитой винного цвета, за которой скрывался вход в святилище Молчащих Богов. Лакла немного помедлила, остановившись перед ней, потом, вызывающе откинув назад горделиво посаженную головку так, что вспыхивающие бронзовыми бликами локоны разлетелись во все стороны, она нажала на камень. Дверь отошла в сторону, и, как в прошлый раз, оттуда, омывая наши фигуры, хлынул мощный поток опалесцирующего свечения.

Ослепленный льющими от высоких изогнутых стен каскадами лучезарного света, я неверными шагами прошел вперед, дождался, пока глаза мои не обрели снова способность видеть, и посмотрел наверх — прямо в лица Трех Богов. Взгляды треугольных глаз сосредоточились сейчас на служительнице, и так же, как в первый раз, когда мы стояли пред ними, я отметил, с какой нежностью угольно–черные очи Богов смотрели на нее.

Девушка, улыбнувшись, глядела вверх Казалось, она прислушивается.

— Подойдите ближе, — скомандовала она, — вставайте сюда — к ногам Молчащих Богов.

Мы послушно двинулись вперед, остановившись у самого края возвышения. Сверкающая пелена тумана в этот раз была тоньше, и сквозь вуаль смутно просвечивали огромные, как колонны, шеи, с чудовищных плеч свободно ниспадала складками какая–то странная ткань бледно–голубого цвета, легкая и светящаяся, как холодный огонь. Огромные головы слегка наклонились в нашу сторону.

Лакла внезапно заговорила, и это вывело меня из состояния созерцательной задумчивости. Девушка явно отвечала на какие–то, слышимые лишь ей одной слова, причем отвечала вслух исключительно ради нас — в какой бы форме ни осуществлялось общение между ней и теми, кому она служила, оно не нуждалось в словах — это было совершенно ясно.

— Ему все рассказали, — говорила Лакла, — все сделано, как вы приказывали.

В самом ли деле легкая тень промелькнула в мерцающих красными точками глазах Богов, омрачив их на мгновение, или мне померещилось? Недоумевая, я перевел взгляд на лицо Лаклы и заметил на нем какое–то замешательство и настороженность, словно она почуяла что–то недоброе. Еще некоторое время лицо ее хранило это прислушивающееся выражение, потом Трое отвели от нее пристальные взоры и сосредоточились на О'Кифе.

— Это говорят вам Молчащие Боги… через Лаклу, свою служительницу, — в золотом голосе девушки зазвучали низкие, трубные ноты. — На пороге гибели стоит сейчас ваш верхний мир. Да, Гудвин, он стоит на пороге той самой гибели, что привиделась тебе однажды, и тень этого видения разглядели в твоем сознании Трое — так они сказали. Потому что нет и никогда не будет на земле силы, способной уничтожить Сияющего Бога.

Она снова прислушалась. T и недоброе предчувствие, написанное на ее лице, перешло в самый неприкрытый страх.

— Они говорят… Молчащие Боги говорят, — продолжала она срывающимся голосом, — что они не знают, хватит ли у них власти, чтобы уничтожить Сияющего Бога. Самые разные формы энергии, о которых мы не имеем ни малейшего представления, были использованы для создания Сияющего Бога и стали теперь его частью, и потом еще он сам вобрал в себя много других форм энергии, — она помолчала, прислушиваясь, и продолжала с легким изумлением в голосе. — И еще, они сказали, он собрал в себе энергию таких сил, которые вам известны и которые вы называете определенными именами: ненависть, например, или гордость, или вожделение, и существует еще множество других понятий, обладающих реальной силой, такой же реальной, как та сила, что скрыта в кезе, сказали Трое, и среди них — страх, который ослабляет силы всех остальных энергий. — Снова она помолчала.

— Но внутри Сияющего Бога совсем нет той силы, что могущественнее всех остальных, которая делает бессильным зло, заключенное в других силах, и которую мы называем., любовью, — тихо закончила она.

— Я бы много отдал за то, чтобы припугнуть хоть немного эту гадину, мрачно скривившись, прошептал мне Ларри по–английски.

Три пугающие своим необычным видом головы наклонились, как будто кивнули ему в ответ… Я чуть не вскрикнул, да и Ларри, надо сказать, слегка побледнел.

— Они говорят, Ларри, — подтвердила Лакла, — что ты коснулся сейчас самого главного., ибо как раз через дорогу страха Молчащие Боги надеются ударить по всей жизни Сияющего Бога.

Физиономия Ларри, повернутая ко мне, являлась олицетворением безграничного изумления, и моя, похоже, как в зеркале отражала то же чувство. Да что же такое представляли из себя эти Молчащие Боги, если они с такой легкостью, словно открытую книгу, могли читать наши мысли? Недолго пришлось нам теряться в догадках: голос Лаклы нарушил непродолжительное молчание:

— Вот что, сказали они, скоро произойдет. Сначала на нас пойдут Йолара и Лугур со своими войсками. Сияющий Бог спрячется у них за спиной, в своем логове — потому что он боится. Да, несмотря ни на что, Трое на самом деле страшат Двеллера, а больше он ничего не боится. Прорицатель и жрица Сияющего Бога вместе со своими войсками будут биться до последнего, чтобы одержать победу. И если случится, что они одолеют, то у них хватит силы, чтобы уничтожить и всех нас. Потому что, если они захватят обитель Молчащих Богов, то Двеллер избавится от своего страха, и тогда прозвучит сигнал, означающий кончину Трех Богов. А потом Сияющий Бог станет как вольная птица, уже ничего не страшась, он выйдет в ваш мир и будет делать там все, что пожелает. Но если они не смогут одолеть нас — тогда Сияющий Бог не придет им на помощь, он бросит их на произвол судьбы, как уже бросил раньше своих Таиту… и тогда Трое освободятся до некоторой степени от наложенного на них наказания, и они пойдут тогда через Портал, отыщут Сияющего Бога за его Вуалью и, пронзив его через открытое отверстие страха, — разрушат его.

— Это как раз понятно, — прошептал мне на ухо О'Киф, — ослабнет моральный настрой — значит, дело швах. Да я такое сто раз видел на войне. Пока нервишки у них в порядке — нет ничего, что им было бы не по зубам, стоит им подействовать на нервы, и пожалуйста — берите их тепленькими. И что интересно, в обоих случаях, это одни и те же люди.

Лакла снова прислушивалась. Вдруг она, вскинув руки, повернулась к Ларри, с безумной надеждой в глазах, но какая–то тень то ли смущения, то ли стыда легла при этом на ее лицо.

— Они говорят, — вскричала она, — они говорят, что дают нам право выбора. Помня о том, что весь наш мир висит на волоске, находясь на пороге гибели, сказали они, мы должны сейчас решить выбрать, остаемся ли мы сражаться против Йолары и ее армий, и они сказали, что предвидят, каким нелегким окажется сражений. Или же мы имеем право уйти, и если вы, сказали они, выберете последнее, тогда они покажут вам другой путь, который тоже ведет в ваш мир.

Пока она говорила, лицо О'Кифа медленно покрывалось краской. Он взял девушку за руки и долго вглядывался в ее золотые глаза. Подняв вверх голову, я увидел, что Троица наблюдает за ними — спокойно и невозмутимо.

— Что скажешь, mavourneen? — ласково спросил Ларри.

Девушка молчала, понурив голову и дрожа всем телом.

— Твои слова будут и моими, о единственный, кого я люблю! — наконец прошептала она. — Уйдешь ты или останешься — я буду с тобой.

— Ваше слово, Гудвин?

Ирландец повернулся ко мне. Я пожал плечами: в конце концов, один я ничего не решаю.

— Я тут мелкая сошка, Ларри, — заметил я, непроизвольно прибегая к его манере выражаться.

Сам О'Киф выпрямился, расправив плечи, и пристально посмотрел прямо в полыхающие огнем черные очи Богов.

— Заметано, — сказал он, — мы остаемся.

К стыду своему, я припоминаю, что в тот момент эта привычка Ларри вставлять повсюду свои словечки показалась мне не только неуместной, но, пожалуй, отдающей дурным вкусом. Я рад сказать, что был единственным, кому пришла в голову такая мысль. Ибо лицо Лаклы, когда она подняла его на Ларри, прямо светилось от любви и счастья, и, хотя робкая надежда исчезла у нее из глаз, зато сейчас они лучились обожанием и гордостью за своего избранника. Холодные, мраморные лица Троицы смягчились, в черных глубоких глазах уже не играло красное пламя.

— Подождите, — сказала Лакла, — есть еще одна вещь, сказали они, на которую мы должны дать ответ, прежде чем они возьмут с нас обещание, подожди.

Она прислушалась и, внезапно, все лицо ее побелело, как мел, став таким же белым, как лица Троих Богов, радостно сиявшие глаза расширились, и наполнились диким ужасом; нежное гибкое тело затрепетало, словно тростник под порывом ветра.

— Нет, — только не это, — крикнула она Троим Богам. — О, только не это. Только не Ларри… я сделаю все, что вы захотите., но только не он! — она порывисто протянула руки к женскому существу Троицы. — О Мать, позволь мне пойти одной, — молила она. — Мне одной!.. Мать!

Трое наклонили головы вперед, глядя на Лаклу исполненными жалости глазами, и по лицу женщины покатились., слезы! Ларри рванулся к Лакле.

— Mavourneen! — крикнул он. — Сердечко мое сладкое, что они сказали тебе?

Он впился глазами в лица Молчащих Богов, правая рука метнулась туда, где у него всегда висел в кобуре пистолет.

Но служительница удержала его. Обвив белые руки вокруг шеи Ларри, она положила голову ему на грудь и безудержно зарыдала.

— Они сказали… Молчащие Боги сказали… — всхлипнула она, собрав все свое мужество. — О Ларри, сердце мое, — жарко зашептала она, обхватив мягкими белыми ладошками его обеспокоенное лицо и глубоко заглядывая ему в глаза. — Они сказали что может случиться так, что Сияющий Бог преодолеет свой страх и придет на подмогу Йоларе и Лугуру — и тогда — если это произойдет, тогда остается один–единственный способ уничтожить его — и спасти ваш мир.

Лакла покачнулась. Ларри крепче сжал ее в объятиях.

— Только один путь остается тогда, ты и я должны вместе пойти в его объятия! Да, Ларри, мы должны войти в него — мы — любящие друг друга, любящие мир, полностью отдавая себе отчет в том, что мы жертвы и жертвуем всем, что имеем: нашей любовью, нашими жизнями, и, возможно, тем, что вы называете душой… О единственная моя любовь, мы должны сами отдаться Сияющему Богу — добровольно и с радостью, неся в себе высокий огонь нашей взаимной любви… и только это снимет заклятье. Ибо если мы сделаем это, торжественно пообещали Трое, тогда случится так, что сила нашей любви, которую мы внесем в Сияющего Бога, ослабит на время все то зло, которым владеет Сияющий Бог, — и в этот момент Трое смогут ударить по нему и убить его.

Кровь бросилась мне в голову. Рассудок мой отчаянно протестовал против такого решения… такого объяснения активной деятельности Двеллера — не забывайте, что я ведь ученый, и, как всякому ученому, мне присуще рациональное мышление. Не было ли это, промелькнула у меня тайная мысль, некоего рода жертвоприношением в угоду собственной слабости. Подумав так, я поднял вверх взгляд, наткнулся на их глаза, полные печали, и понял, что они прочли мои мысли. Потом в бурлящем водовороте моего сознания стали всплывать отчетливо оформленные образы, напоминающие мне, как менялась земная история под воздействием силы ненависти, честолюбия, вожделения и конечно же, прежде всего — любви!

Может быть и вправду эти понятия обладают динамической энергией., вспомнил я о Сыне Человеческом, искупившем своей позорной смертью на кресте грехи всего мира.

— Радость моя, — спокойно сказал О'Киф, — и что же подсказывает тебе твое сердечко?

— Ларри, — тихо ответила она, — мое сердце принадлежит тебе, но я так хочу пойти вместе с тобой, чтобы любить тебя, чтобы, чтобы родить тебе детей, Ларри, я так хочу увидеть солнце. — Слезы навернулись мне на глаза, через их расплывающуюся пелену, я видел, что О'Киф пристально смотрит на меня.

— Если весь наш мир будет вздернут на дыбе, — тогда, конечно, ничего другого нам не остается. Видит Бог, я никогда ничего не боялся, пока я воевал там, наверху, и много людей, куда лучше меня, отправились на тот свет под пулями и гранатами ради той же идеи, но эта хреновина даст сто очков вперед пулям и гранатам… и потом, теперь у меня есть ты — Лакла и — вот проклятье! — сомнение одолевает меня.

Он повернулся к Троице..

Уж не знаю, насколько мои чувства отвечали действительности, но в напряженности их поз мне почудилась какая–то отчужденность, словно они отстранились, оберегая свою божественную сущность от нападок человеческого существа.

— Вот что скажите мне, вы, Молчащие Боги, — крикнул Ларри. — Если мы сделаем то, что вы хотите, — я и Лакла, — ручаетесь ли вы, что сможете убить эту… гадину и спасти мой мир? Уверены ли вы в своих силах?

В первый и последний раз мне довелось услышать голос Молчащих Богов. И прозвучал он совершенно как голос человека, не сомневающегося в своей правоте.

— Мы уверены!

Словно огромный орган, зазвучавший на своей самой низкой ноте, прогремели раскатистые, вибрирующие звуки. Они сотрясали и ошеломляли слух точно так же, как лица Богов, когда я впервые увидел их, поразили мое зрение. Еще какое–то время О'Киф пристально смотрел на них, потом, опять расправив плечи, приподнял подбородок Лаклы и ласково улыбнулся, глядя ей в глаза.

— Заметано, — снова сказал он, кивнув Трем Богам.

И тут мраморные, наводящие благоговейный ужас и трепет лица Трех Богов осветились вдруг невыразимой добротой и нежностью, погасли крохотные огоньки, тревожно вспыхивающие в глубине черных как ночь очей, преисполнившихся теперь безмятежным спокойствием, уверенностью и каким–то беспредельным ликованием. Женщина выпрямилась, устремив ласковый взгляд на мужчину и девушку. Ее громадные плечи приподнялись, как будто она развела в стороны руки и притянула к себе тех других, сидящих рядом. На какой–то быстротечный миг головы их соединились; и снова они сидели как прежде. Женщина наклонилась вперед — и когда она сделала это, Лакла и Ларри, словно влекомые какой–то невидимой силой, медленно двинулись к возвышению.

Из сверкающего тумана вытянулись две ладони — чудовищно длинные, огромные, шестипалые, лишенные большого пальца, тыльная часть ладони поражала мраморной белизной, а сверху они были покрыты тончайшим узором золотых чешуек. Они пугали своим нечеловеческим видом и все–таки, каким–то странным, необъяснимым образом привлекали своей красотой, силой, исходящей от них и необыкновенной женственностью.

Руки вытянулись вперед. Опустившись на склоненные головы Лаклы и О'Кифа, они мягко и ласково притянули их друг к другу. С безграничной любовью погладив их по волосам, они застыли на миг в извечном жесте благословляющей своих детей матери.

И скрылись назад!

Как прежде, заклубилась сверкающая дымка, поднялась вверх и скрыла лица Молчащих Богов. В таком же торжественном молчании, с каким мы пришли сюда, мы покинули светящуюся обитель, винноцветный камень закрылся за нами. Мы вернулись в покои служительницы.

Только один раз за все время, пока мы шли, Ларри заговорил.

— Выше нос, малышка, — сказал он Лакле, — у нас еще куча времени. Конец еще не скоро. Ты в самом деле думаешь, что Йолара с Лугуром приволокут сюда эту чертову куклу? А?

Ничего не ответив, служительница только выразительно посмотрела на него полными любви и скорби глазами.

— Они сделают это, — убежденно сказал Ларри. — Уж они–то сделают! Черт бы их подрал!

ГЛАВА 33. ВСТРЕЧА ТИТАНОВ.

В мои намерения не входит расписать ad seriatum [61] все события, произошедшие в последующие двенадцать часов — впрочем, даже если бы такое желание у меня возникло, вряд ли это возможно. Но несколько слов посвятить им, пожалуй, придется.

К О'Кифу снова вернулось хорошее настроение.

— Ну что, док, — весело сказал он мне, — зато нам предстоит славная потасовка. Какие бы страсти господни нам ни грозили, помните, что лепрекоун нас предупредит. У меня возникла было мысль рассказать Туа Де про налет баньши, который он мне пообещал, но, честно говоря, я все время только и думал, как бы нам оттуда поскорей смыться. Наша добрая старушка со всем кланом О'Кифов рванут сюда по первому сигналу, сказал зеленый человечек, и я бьюсь об заклад, что Троица будет страшно рада получить от меня такой подарочек.

Сияющая Лакла осторожно прервала его.

— Мне надо еще тебе кое–что сказать, Ларри, милый, и боюсь, что это тебе не слишком понравится. Молчащие Боги сказали, что ты не должен сам принимать участие в битве: Ты должен остаться здесь, вместе со мной и Гудвином, потому что, если… если придет Сияющий Бог, мы должны будем встретить его здесь. А ты не сможешь сделать это, Ларри, если ты пойдешь сражаться, — сказала она, метнув на него быстрый взгляд из–под длинных ресниц.

У О'Кифа отвисла челюсть.

— Да–а, — протянул он. — Это просто удар ниже пояса. Делать нечего… их точку зрения понять нетрудно: ягненочек, предназначенный для заклания на алтаре, не должен шляться где попало, чтобы не угодить ненароком волку в зубы, — мрачно прибавил он. — Не беспокойся, радость моя, — сказал он Лакле. — Раз уж я ввязался в эту историю, то буду играть по всем правилам.

Олаф радовался предстоящей битве и не скрывал этого.

— Скоро Норны [62] закончат плести свою паутину, — громыхнул он, увидев нас. — И нити жизни Лугура и этой чертовой ведьмы Йолары уже рвутся у них под пальцами. Тор не оставит меня, я знаю, и сам я стану подобен молоту, чтобы выковать славу Тору!

Он держал в руке чудовищную дубину из черного металла, добрых пяти футов длиной, увенчанную массивным металлическим набалдашником соответствующего размера.

Я перехожу теперь вплотную к описанию заключительных событий.

В самом конце дороги для кориа, — там, где земля гигантских мхов граничила с кромкой рубинового песка, устилающего пол в пещере, затаились в засаде тысячи воинов Акка. Вооруженные копьями, наконечники которых были смазаны студнем, вызывающим мгновенное разложение живого тела, и страшными дубинами с металлическими головками, утыканными острыми как иглы шипами, они должны были броситься в атаку, как только карлики вылезут из кориалов на открытую местность. Особых надежд на эту группу мы не возлагали — разве что немного проредить с их помощью йоларовские войска, потому что в этом месте капитанам солдат Йолары и Лугура сам Бог велел пустить в ход кез и другие сверхъестественные виды оружия. И мы нисколько не сомневались, что все ремесленники и мастеровые в Мурии неустанно трудясь под руководством Маракинова, изготовили доспехи, которым ничего не стоило выдержать удары примитивных орудий боя, которыми располагали человекообразные лягушки. Ларри и я единодушно отдавали должное изобретательности русского.

Во всяком случае численность нападающих должна была бы несколько поубавиться.

Далее, при общем руководстве короля Акка, и под непосредственным присмотром надсмотрщиков ополченцы наспех соорудили множество каменных преград вдоль всего предполагаемого пути следования муриан внутри пещеры. Эти стены прекрасно защищали Акка, так что они могли из–за их прикрытия метать копья и дротики, не вступая в рукопашный бой. Довольно интересно, что такое оружие, как лук, или любые его разновидности они не использовали.

Сам вход в пещеру перекрывала особенно сильно укрепленная баррикада, она протянулась в обе стороны почти до самого конца серповидного побережья почти, подчеркиваю я, потому что времени оказалось недостаточно, чтобы перегородить полностью зев пещеры.

Весь мост, все это грандиозное сооружение из конца в конец, начиная от того места, где он опирался на побережье Винноцветного моря, и не доходя каких–нибудь ста футов до Золотых Ворот обители, загромождали следующие один за другим оборонительные валы.

За высокой стеной, возведенной перед входом в пещеру, нападающих поджидали тысячи и тысячи многочисленных отрядов Акка. Особенно густо они располагались около краев незаконченной баррикады, и также вдоль всего изогнутого полумесяцем побережья; и в правую, и левую сторону, вплоть до того места, где начинались густые леса, затаились бесчисленные легионы солдат, готовые при первой же необходимости кинуться на подмогу защитникам баррикады.

Шеренги солдат одна за другой занимали свои места позади барьеров, перегораживающих мост; лягушкообразные кишмя кишели на остроконечных выступах и в неглубоких впадинах неровной поверхности каменистой гряды, окружающей остров; куполообразный замок сейчас походил на живой муравейник, — если вас не смутит моя метафора, — а скалы и сады, раскинувшиеся вокруг обители Молчащих Богов, блестели, начиненные чешуйчатыми телами Акка.

— Ну вот, — сказала служительница, — больше уже ничего нельзя сделать… остается только ждать.

Она повела нас за собой — через свою беседку, повисшую над скалами, и дальше — по узкой тропинке, ведущей наверх, к пролому в скале.

Воцарившееся затишье нарушил звук слабого вздоха, легкий траурный шепот прошелестел мимо нас, и растаял вдалеке..

— Они идут! — крикнула Лакла, воинственно засверкав глазами.

Ларри притянул ее к себе, приподнял, подхватив под локти, и крепко поцеловал.

— Вот это женщина! — воскликнул О'Киф. — Настоящая женщина — и она моя!

Через некоторое время после того, как Портал возвестил о приходе непрошеных гостей, в рядах Акка, столпившихся у входа в пещеру, началась толкотня и давка: замелькали копья, заблестели металлические набалдашники их страшных дубин, треск шпор и рогов смешивался с боевыми воплями дерущихся.

Мы стояли и ждали… Ждали, казалось, уже целую вечность, напряженно вглядываясь в то, что происходит около низкого вала, перекрывающего устье пещеры. Внезапно я вспомнил про кристалл — тот самый, в который я глядел, пока исподтишка подбирались невидимые убийцы Йолары. Я напомнил о нем Лакле. С легким возгласом досады она отдала распоряжение своей прислужнице, и вскоре эта столь же добросовестная, сколь и необычная леди не замедлила появиться, держа в руках лоточек с волшебными стеклышками. Поднеся к глазам один из них, я увидел, как в схватку втягиваются все более отдаленные шеренги солдат Акка. Бряцая шпорами, бойцы один за другим прыгали на баррикаду и пропадали за ней. Вспышки яркого зеленого света, перемежающиеся странными молниеносными проблесками огня, похожего на сильно сфокусированные лунные лучи, возникали время от времени позади баррикады… Резкие удары яркого света озаряли все чаще и чаще воздух, загораясь огнем на чешуйчатой броне батракианов.

— Они идут! — шептала Лакла.

На дальних концах серповидного побережья началась дикая свалка. Здесь были сосредоточены главные силы Акка. Очень слабо, потому что расстояние было чрезвычайно велико, я все же мог видеть, как все новые отряды бросаются в бой, занимая место погибших.

Поверх обоих концов баррикады и вдоль всей линии обороны постепенно нарастало легкое марево сверкающей алмазным блеском дымки, крохотные пылинки, ослепительно вспыхивая, носились в воздухе в стремительном танце.

Вот и все, что осталось от бойцов Лаклы, охраняющих нас, подумал я: танцующие в пустоте мельчайшие атомы!

— О Господи, до чего же тяжко стоять здесь и смотреть на все это, простонал О'Киф.

Олаф стоял, оскалив зубы, с перекошенным воинственной усмешкой лицом должно быть так выглядели его древние предки, берсеки, бороздившие моря на своих пиратских ладьях. Лицо Радора покрылось от ярости смертельной бледностью. У служительницы подрагивали, раздуваясь, ноздри, яростно сверкающие глаза выдавали все, что творилось сейчас в ее душе.

Внезапно, прямо у нас на глазах, каменная стена, которую Акка выстроили у входа в пещеру, исчезла!

Пропала начисто, словно невидимая, невероятных размеров гигантская рука с молниеносной быстротой стерла ее с лица земли. И вместе с ней исчезли длинные шеренги огромных батракианов, стоявших поблизости.

Через некоторое время сверху посыпался град камней, смешанных с изуродованными фигурами Акка, с разрозненными кусками тел — чешуйчатая броня ярко вспыхивала, когда они летели сверху, подобно падающим метеоритам разрезая воздух. Они падали на край обрыва, в Винноцветное море, поднимая фонтаны рубиновых брызг, разбиваясь вдребезги о каменный мост.

— Та самая штука, от которой все взлетает вверх, — прошипел Олаф, — та самая, которую я видел в саду Лугура.

Вот он, этот злой дух, обладающий страшной разрушительной силой, которым Маракинов соблазнял Ларри! Та самая сила, что, уничтожая гравитацию, заставляет все предметы, находящиеся в пределах ее действия, с головокружительной скоростью взлетать вверх.

И вот над грудами обломков, сплошь заваливших обрывистый берег, появились, размахивая длинными мечами и острыми кинжалами, солдаты Сияющего Бога. Во главе построенных ровным каре нападающих, шли капитаны отрядов. То тут, то там вспыхивали зеленые лучи. Все дальше и дальше оттесняли они воинов Нака на самый край обрыва. Акка сражались как черти, сминая карликов своими огромными телами, они обрушивали на них удары копий и булав, терзали их зубами и шпорами. Уже расплываясь дрожащей дымкой, Акка прыгали на карликов, повалив их наземь, и убивали., убивали.

Одна–единственная линия человекообразных лягушек осталась на самом краю обрыва. И все гуще становились сверкающие алмазным блеском облака танцующих атомов, повисших над побережьем.

И эта последняя тонкая линия солдат Акка таяла на глазах. Но они боролись до последнего вздоха, и даже срываясь с крутого обрыва, каждый из них, захватив сколько мог закованных в доспехи муриан, увлекал их за собой в воду.

Я опустил взгляд к подножию обрывистого берега.

Вдоль него по всей длине протянулась, мерцая и пульсируя, широкая лента поразительной красоты: там скопилось великое множество переливающихся всеми цветами радуги светящихся лун. Разгораясь все ярче и ярче, становясь все более прекрасными, гигантские полушария медуз пировали, не делая различия между карликами и человекообразными лягушками.

Винноцветные воды огласились торжествующим, победным воплем сторонников Йолары и Лугура!

Но что это? Ярко–красный свет, царивший над этой местностью, как будто ослабевал, становился бледнее, переходя в слабое розовое освещение. Ларри громко вскрикнул, мускулы его окаменевшего лица расслабились, в глазах засветилась смутная надежда. Он показывал на позолоченный купол, в котором сидели Трое… Тут и я увидел!

Из купола шел мощный поток молочно–белого, опалесцирующего излучения, он струился через длинную поперечную щель — ту самую, откуда Молчащие Боги вели наблюдение, откуда им открывался вид на пещеру, мост и страшную бездну под ним. Вытекая наружу могучим водопадом, каскады света быстро распространялись повсюду клубящимся облаком.

В нем отчетливо можно было проследить маленькие завихрения и водовороты, свивающиеся жгутом тоненькие струйки мерцающего тумана, похожего на свернувшееся молоко. Опалесцирующий туман окутывал остров густой вуалью, проникая во все укромные уголки, истребляя малиновый свет, как будто какая–то непроницаемая субстанция вытесняла его прочь… но что интересно, при этом нисколько не мешал нам видеть окружающий ландшафт.

— Великий Боже! — шумно выдохнул Ларри. — Вы только поглядите!

Блистающий туман шел… размеренно двигался вдоль колоссального моста. Он распространялся очень быстро и каким–то непередаваемым образом движение его казалось упорядоченным и осмысленным. По ходу продвижения туман окутывал Акка опалесцирующим саваном и двигался дальше, все ближе и ближе подбираясь к тому месту, где засели люди Йолары.

Шеренги солдат Сияющего Бога почти непрерывно озарялись вспышками зеленого огня, нацеленными на жилище Богов. Но едва лишь достигнув стены опалесцирующего тумана, зеленый луч бледнел, пропадал из глаз. Все это выглядело так, будто, вобрав в себя луч, мерцающая дымка растворяла напрочь смертоносный огонь.

Лакла глубоко вздохнула.

— Да простят мне Молчащие Боги, что я усомнилась в них, — тихо прошептала она.

И робкая надежда, так же как это произошло недавно с Ларри, расцвела на ее лице.

Лягушкообразные одерживали победу. Защищенные туманом, как доспехами, они уже оттеснили назад захватчиков, обосновавшихся в самом начале моста. Снова началось столпотворение на концах изогнутого полумесяцем берега моря, туда подбегали, вытесняя карликов, свежие силы отрядов Нака. А на подмогу тем, кто удерживал позиции на огромном пролете моста, спешили лягушкообразные, сидевшие до поры до времени в садах под нами. Они стекались сейчас обратно в замок и оттуда, через открытые золотые ворота, с гулким уханьем бежали по мосту.

— Ага, всыпали вам, — орал Ларри. — Получили?

Я и не заметил, как в руках у него оказался пистолет — так быстро это произошло… Один за другим затрещали выстрелы. Радор стремительным прыжком бросился к узкой тропинке, ведущей к месту, где мы находились, и, обнажив меч, встал там.

Олаф с дикими воплями бросился за ним, вращая над головой своей страшенной дубиной. Я тоже быстренько достал свое оружие.

По тропинке бежало десятка два лугуровских приспешников, а внизу раздавался рев самого Лугура:

— Быстрей! Служительницу и ее любовника взять живьем! Тащите их сюда. Быстрей! Остальным — никакой пощады!

Служительница, побежав было к Ларри, остановилась и пронзительно свистнула — раз, другой… У Ларри кончилась обойма, но когда толпа карликов навалилась на него, мне удалось уложить парочку из своего пистолета. Ах, черт — осечка! Что–то заело курок, я не мог больше стрелять. Я бросился на помощь Ларри. Радор барахтался на земле, погребенный под грудой навалившихся на него карликов.

Олаф — викинг древних времен! — крутил без остановки свою палицу, нанося сокрушительные удары куда попало, трещали кости, латы…

Ларри упал. Лакла, словно птица, бросилась к нему. Но наш северянин, истекая кровью, струившейся из многочисленных ран, заметив мельком ее движение, протянул свою могучую руку и рывком отправил ее назад, так что Лакла даже завертелась на месте, и затем принялся дубасить по черепам карликов, пытавшихся утянуть Ларри вниз по тропинке, раскалывая их как орехи своей жуткой кувалдой.

Лакла громко закричала… карлики, схватив ее, подняли на руки, не взирая на то, что она отчаянно сопротивлялась, и понесли вниз. Одного из них мне удалось примочить рукояткой своего бесполезного пистолета, но кто–то сзади набросился на меня, и я рухнул наземь.

Сквозь шум и суматоху драки я услышал приближающееся громкое уханье Акка — звуки раздавались все ближе и ближе; где–то, совсем рядом, дико ревел Лугур. Я сделал попытку освободиться, напрягаясь из последних сил, вытащил одну руку и вцепился в горло пытавшегося убить меня солдата. Внезапно я нащупал его кинжал и, повернув острие, глубоко вонзил его в горло врага. Пошатываясь, встал на ноги.

О'Киф, прикрывая Лаклу, один отбивался длинным мечом от полудюжины лугуровских головорезов. Кинувшись ему на помощь, я споткнулся обо что–то и, не удержавшись на ногах, кувырком полетел на землю, сильно ударившись головой. Все поплыло у меня перед глазами. Справившись с головокружением, я приподнялся, опираясь на локоть, и замер в остолбенении…

Вокруг лежали вповалку одни мертвые тела карликов. Над ними, так же как и я, изумленно вытаращив глаза, возвышался Ларри, крепко прижимая к себе Лаклу. В начале тропинки стояли, громко ухая, Акка, послушно явившиеся — как я понял, на призыв Лаклы.

Поистине необыкновенное зрелище, приковавшее к себе наши взгляды, являли собой сейчас Олаф — весь залитый алой кровью, и Лугур, в своих кроваво–красных доспехах Обхватив друг друга мускулистыми руками, так, что казалось, вот–вот лопнут толстые как веревки вены, с налитыми кровью, вылезающими из орбит глазами, они медленно кружились, покачиваясь, на маленьком пятачке перед амбразурой в скале.

Я пополз на четвереньках к О'Кифу. Он поднял пистолет… опустил с досадой его снова.

— Ничего не выйдет, — прошептал он. — Этого гада нельзя прихлопнуть, не задев Олафа.

Лакла сделала знак своим Акка. Они медленно двинулись, направляясь к борющейся паре. Но Олаф, заметив их действия, разорвал кольцо лугуровских рук, и с такой силой швырнул его на землю, что тот волчком завертелся у ног гиганта.

— Нет! — взревел норвежец, льдинки светло–голубых глаз сверкали, как замерзшее пламя; кровь струилась у него по лицу и капала с рук на землю. Нет! Лугур мой! Только я могу убить его! Эй, ты — Лугур… — и он стал поносить последними словами и Лугура, и Йолару, и самого Сияющего Бога… я не решаюсь осквернить ваш слух этими ругательствами.

Лугур как ошпаренный вскочил на ноги. Лицо у него сделалось таким же обезумевшим, как у Олафа.

Рыча от ярости, красный, карлик прыгнул на норвежца. Олаф нанес ему удар, от которого обычный человек свалился бы замертво, но Лугур только крякнул, пошатнулся и обхватил Олафа за талию. Одна мускулистая рука осторожно поползла к горлу Олафа.

— Берегись, Олаф! — крикнул О'Киф — но Олаф будто не слышал. Он спокойно выждал, пока рука красного карлика не оказалась у него на уровне плеч, и затем… невероятно быстрым движением — нечто подобное мне довелось как–то видеть, наблюдая борьбу между двумя папуасцами, — он скрутил Лугура пополам. Он скрутил его так, что правая рука Олафа легла поперек широченной груди карлика, а левая — позади его шеи. Левой ногой Олаф точно тисками сдавил закованное в броню бедро соперника, прижав его к правому колену, в то время как поясница красного карлика оказалась лежащей на этом колене.

Секунду или две северянин смотрел сверху вниз в глаза своего противника — красный карлик не мог пошевелить ни рукой ни ногой. А затем… не торопясь, он стал ломать ему спину. Слабо вскрикнув, Лакла дернулась в их сторону, но О'Киф удержал ее, прижав голову девушки к своей груди, так, чтобы она ничего не видела. Сам же Ларри с побелевшим лицом стоял как вкопанный, не отрывая от них сурового взгляда.

Медленно, очень медленно проделывал все это Олаф. Дважды Лугур застонал. А в самом конце он закричал… страшно закричал. Раздался сухой треск, как будто переломилась палка.

Какое–то время Олаф стоял молча. Потом подобрал с земли обмякшее тело прорицателя Сияющего Бога, еще живого, потому что глаза у него вращались, а губы шевелились, точно он пытался что–то сказать, — поднял его вверх над головой, подошел к парапету, размахнулся дважды и бросил тело в красные воды.

ГЛАВА 34. ПРИХОД СИЯЮЩЕГО БОГА.

Норвежец обернулся к нам. Мир и покой снизошли на него. Никаких следов безумия на просветленном лице — только в глазах светилась бесконечная скорбь и усталость.

— Хельма, — шептал он, — немного осталось нам быть в разлуке. Скоро ты придешь ко мне и Yndling… она так давно ждет тебя. Хельма, mine liebe!

Кровь хлынула у него изо рта, он покачнулся.

Упал. И умер Олаф Халдриксон.

Мы стояли, глядя на бездыханное тело. Ни Лакла, ни Ларри, ни я сам не пытались скрыть своих слез.

И пока мы стояли над телом нашего друга, Акка принесли нам другого отважного бойца — Радора.

Но жизнь еще теплилась в нем и мы, стараясь сделать все, что можно, захлопотали около него.

Неожиданно заговорила Лакла.

— Лучше давайте отнесем Радора в замок. Там мы сможем устроить его поудобнее, — сказала она. — Потому что… Вот, послушайте! Войска Йолары разбиты наголову, они бежали, и Нак идет по мосту, чтобы сообщить нам это радостное известие.

Перегнувшись через парапет, мы посмотрели вниз.

Так все и было, как она сказала. Ни на дальнем побережье, ни на самом мосту не было видно ни одного живого мурианина, — одни лишь горы трупов лежали повсюду… да густая искрящаяся пелена повисла в воздухе, закрывая устье пещеры. Там все еще плясали, вспыхивая, рассыпавшиеся на мельчайшие частицы тела погибших от зеленых лучей.

— Кончено! — хрипло сказал Ларри, не веря своим глазам. — А мы живы, сердечко мое!

— Молчащие Боги отзывают назад свою вуаль, — сказала Лакла, указывая на купол замка.

Опалесцирующий туман струился в узкую оконную щель, отступая обратно. Он стягивался отовсюду, собираясь с моря и острова, двигаясь тем же странным образом, что и раньше — упорядочение и осмысленно — назад по мосту. Сзади его поджимала стена красного света, словно густая толпа лучников следовала по пятам за отступающей армией.

— И все же, — запинаясь, начала Лакла, когда мы вошли в ее комнату, и легкое сомнение засветилось в ее чудных глазах, когда она обернулась к Ларри.

— Да, что–то и мне слабо верится, — сказал он, — что они не припасли нам еще какого–нибудь подарочка.

Что это за странный звук раздался в комнате, такой слабый, что ухо едва улавливало его?

Сердце у меня в груди громко стукнуло и замерло., казалось, навсегда. Что это за звуки… раздаются все громче и громче? Вот уже и Лакла с О'Кифом услышали их, они стояли, онемев, с побелевшими лицами, с обескровленными губами.

Ближе… все ближе звучала музыка. Казалось, это перезваниваются мириады крошечных хрустальных колокольчиков. Они звенели, звенела, и вот уже настоящая буря острых отрывистых звуков, как будто кто–то мастерски исполнял пиццикато на стеклянной скрипке, обрушилась на нас! Ближе, все ближе., звучал перезвон колокольчиков, но не было в нем ни манящей сладости, ни томительного влечения, нет, яростно, гневно и так зловеще, что невозможно выразить словами, звучали они, стремительно надвигаясь на нас… все ближе и ближе…

Двеллер! Сияющий Бог!

Мы бросились к узкой оконной щели, выглянули наружу и замерли, пораженные ужасом. Звон колокольчиков охватил нас со всех сторон, словно ураганный ветер. Изогнутый полумесяц дальнего берега моря снова пришел в движение. Акка летели, отброшенные назад, как будто какая–то огромная метла чистила берег; пытаясь удержаться на ногах, они некоторое время стояли, покачиваясь, на краю обрыва, и падали в воду. Очень быстро с ними все было кончено, и место, где они только что одержали победу, заполнили кружившиеся неторопливыми хороводами страшные фигуры, одетые в жалкие лохмотья или совершенно голые. Покачиваясь, они замедленными шагами двигались вперед, судорожно дергая руками. Марионетки Сатаны! Живые мертвецы! Рабы Двеллера!

Покачиваясь и подергиваясь, они медленно заполняли побережье, и вдруг словно вода, прорвавшая плотину, толпа неудержимо хлынула на мост. Снова и снова они накатывали на оборонительные валы, перегораживающие начало моста, подобно высоким приливным волнам, захлестывая каменные насыпи.

Лягушкообразные пытались сдержать их натиск, колотя дубинами, пронзая пиками, терзая острыми зубами. Но даже самые страшные удары, казалось, не причиняли им никакого вреда. Они отступали назад и снова бросались на барьер, неуклонно продвигаясь вперед., живой таран из плоти и костей.

Они врезались в толпу Акка, рассекая ее на части, прижимали лягушкообразных к краю моста и сбрасывали их в воду. Сметая все на своем пути, живые мертвецы загоняли Акка в открытые ворота, ибо не было им другого пути и не было никакой возможности противостоять этой неумолимо надвигающейся лавине тел.

Те Акка, что еще оставались на мосту, повернулись спиной и побежали. Мы услышали, как громко щелкнули золотые створки ворот, и довольно скоро послышался ритмичный звук, напоминающий биение волн о скалистый берег, — в них ударились первые ряды страшных орд Двеллера.

Начиная от самого края пещеры и во всю длину огромного моста все пространство заполняли одни только живые мертвецы: мужчины и женщины, смуглолицые, черноволосые ладала, малайцы с продолговатыми как маслины глазами, раскосые китайцы, люди всех рас и народов, которые когда–либо выходили в море… сбившись в кучу, они беспорядочно кружились, покачиваясь и поворачиваясь, словно опавшие листья, медленно увлекаемые дуновением ветра.

Нотки перезванивающихся колокольчиков звучали все острее, все настойчивее. У самого устья пещеры начало разгораться слабое свечение Крохотные искринки бриллиантовой пыли заметались в лучезарном блеске, словно пытались спастись бегством. По мере того как разгоралось сияние и все ближе подступала буря хрустального звона, в один и тот же миг все головы в этой вызывающей ужас и отвращение толпе начали медленно, с натугой, как будто открывалась заржавленная дверь, поворачиваться направо, обращаясь лицами к дальнему концу моста.

Каждая пара глаз как прикованная смотрела туда, на каждом лице застыла нечеловеческая маска ужаса и восторга.

По толпе пробежало волнение. Стоявшие в центре стали сначала потихоньку, потом все быстрее и быстрее отступать назад и, сгрудившись по краям, замирали неподвижно. Толпа отхлынула назад, так что от самых Золотых Ворот до устья пещеры протянулась широкая аллея, обрамленная с обеих сторон плотной стеной живых мертвецов.

Рассеянное свечение становилось все ярче, стягиваясь у дальнего конца страшной аллеи. Оно искрилось и пульсировало, резко вспыхивая многоцветными огнями. Звон хрустальных колокольчиков, впиваясь в уши бессчетным количеством крошечных иголочек, сделался невыносимым, все ярче становился ослепительный свет.

Из пещеры в вихре света и звона явился Сияющий Бог!

Двеллер остановился. Казалось, он в какой–то нерешительности обозревает остров Молчащих Богов.

Затем медленно и неуклонно он поплыл по мосту. Он приближался к нам. Следом за ним, крадучись, шествовала Йолара во главе целой своры своих карликов, и рядом с ней находилась та старая карга из Совета, чье лицо казалось мне иссохшим, обезображенным отражением лица жрицы Сияющего Бога.

Чем ближе подплывал к нам Двеллер, тем медленнее он двигался В самом ли деле я чувствовал в нем неуверенность? Казалось, что сомнение, одолевающее его, отразилось на невидимых музыкантах, сопровождающих Двеллера, чья хрустальная музыка служила для него языком: звуки становились все неуверенней, все менее настойчивыми — более того, в них явственно появился оттенок тревоги и настороженности.

И все–таки Сияющий Бог по–прежнему шел вперед, пока не остановился прямо под нами, рыская по сторонам своими глазищами — огромными дырами, через которые он вбирал в себя все увиденное им в других незнакомых нам мирах. Он разглядывал Золотые Ворота, поверхность утесов, округлую громаду замка… и внимательно, очень внимательно глядел Двеллер на купол, в котором сидели Трое.

Живые мертвецы, стоявшие за ним, повернули вслед ему свои лица. А у тех, кто оказались рядом, тела трепетали, словно флаги на ветру, мерцая отраженным от этой твари светом.

Йолара подошла поближе к Двеллеру — только–только, чтобы не попасть в пределы досягаемости его спиралей. Она что–то тихо промурлыкала., и Двеллер склонился к ней: семь маленьких лун неподвижно застыли в его сияющей дымчатой вуали, как будто он прислушивался. Он снова выпрямился, продолжая с тем же сомневающимся видом испытующе оглядывать остров.

У Йолары потемнело лицо. Резко обернувшись, она что–то сказала капитану своих стражников. Карлик бегом бросился назад между выстроившимися вдоль аллеи живыми мертвецами.

— Эй вы, Трое! Ваша песенка спета! — закричала что было мочи жрица.

Голос ее прозвучал словно сигнал серебряного рожка.

— Сияющий Бог стоит у ваших дверей и требует, чтобы его впустили. Ваши уроды все перебиты, и сила ваша кончилась. Кто вы такие, говорит Сияющий Бог, чтобы отказывать ему в праве войти в это место, где он родился?

— А, молчите, — снова закричала она, — не отвечаете! Же мы знаем, что вы все слышите! Сияющий Бог предлагает вам сделку: вышлите вперед вашу служительницу и этого лживого чужестранца, которого она похитила… и тогда, может быть, вы останетесь в живых. Но если вы не выдадите их нам — тогда вы умрете, и очень скоро!

Мы молча ждали. Йолара тоже… и снова от Трех Богов не последовало никакого ответа.

Жрица злобно рассмеялась. Засверкали голубые глаза.

— Пора кончать! — крикнула она. — Не хотите открывать — не надо. Мы это сделаем за вас.

По мосту с топотом двинулась длинная колонна карликов, построенных в два ряда. Они несли гладко обструганный и снабженный ручками ствол дерева, передний конец которого завершался огромных размеров металлическим шаром. Они пронесли бревно мимо жрицы, мимо Сияющего Бога, направляясь к воротам. С каждой стороны таран поддерживало не меньше пятидесяти человек; и позади всех шагал… Маракинов!

Ларри очнулся, — Слава те Господи! — хрипло вздохнул он. — Ну наконец–то я доберусь до этого дьявола!

Он вытащил пистолет, тщательно прицелился. В тот самый миг, когда он нажал на курок, чудовищный грохот прокатился по замку, сотрясая его до самого основания. О'Киф промахнулся. Русский, должно быть, услышал звук выстрела, а может быть, пуля пролетела ближе, чем мы думали. Во всяком случае, он быстро скакнул за спины карликов и больше уж не показывался нам на глаза.

Еще раз грохот треска и лязг металла разнеслись по замку.

Лакла выпрямилась; сейчас на ее лице появилось знакомое мне выражение отчужденности, она прислушивалась к чему–то. Она торжественно наклонила голову.

— Пришло наше время, о моя любовь! — Она повернулась к О'Кифу.

— Молчащие Боги говорят, что путь страха закрыт, но зато открыта дорога любви. Они призывают нас сдержать свое обещание.

Сердце билось у меня в груди, отсчитывая секунды, пока они стояли, прильнув друг к другу, прижавшись телами… слившись в поцелуе. Внизу все сильнее становился грохот и лязг, огромный ствол дерева в нарастающем темпе колотил по металлическим воротам. Наконец Лакяа мягко освободилась от рук О'Кифа, и еще одно мгновение, показавшееся мне вечностью, они смотрели друг другу в глаза, а казалось, что — в самую душу.

Служительница улыбнулась дрожащими губами.

— Мне бы очень хотелось, чтобы все сложилось иначе, Ларри, милый, прошептала она. — Но ничего не поделаешь… Самое главное — я ведь пойду вместе с тобой, с тем, кто мне всего дороже!

Она подбежала к окну.

— Йолара! — мелодично пропел золотой голосок.

Бряцанье стихло.

— Убери своих людей. Мы сами откроем ворота и выйдем к тебе и Сияющему Богу — Ларри и я.

Переливчато прозвенел серебряный смех жрицы… жестоко, с издевкой.

— Идите же, да побыстрей! — глумясь, воскликнула она притворно ласковым голосом. — Вы даже не представляете, с каким нетерпением вас тут ждет Сияющий Бог, да и я сама.

Опять задребезжал ее смех, так и брызжущий ядовитой злобой.

— О, не заставляйте нас долго томиться, — насмехалась жрица.

Ларри, глубоко вздохнув, протянул мне обе руки.

— Ну что, док, — сказал он напряженным голосом, — похоже, мы больше не увидимся. Прощайте и будьте счастливы, дружище. Если вам удастся выбраться отсюда и у вас будет желание сделать что–то для меня — дайте знать на эту старою калошу «Дельфин», куда я подевался. Ну, держитесь, приятель… не забывайте никогда вашего О'Кифа, и знайте, что он полюбил вас как брата!

Охваченный несказанным горем, я в отчаянии сжал его руку. И тут вдруг… одна неожиданная мысль пришла мне в голову, пролив бальзам на мое израненное сердце.

— Подожди прощаться, Ларри, — воскликнул я. — Может, еще не все потеряно. Баньши–то не кричала!

Робкая неуверенная надежда вспыхнула у него на лице, и Ларри вдруг засиял своей бесшабашной улыбкой.

— И верно, — сказал он. — Видит Бог, так оно и есть!

Вдруг Лакла наклонилась ко мне и во второй раз я почувствовал на щеке прикосновение ее губ.

— Пойдем, — сказала она Ларри.

Рука об руку они двинулись по коридору, ведущему к наружным воротам, туда, где их поджидали Сияющий Бог со своей жрицей.

Я потихоньку крался за ними следом, до глубины души преклоняясь перед их любовью и готовностью принести себя в жертву. Они не видели меня. Еще раньше я твердо положил себе, что уж коли суждено будет моим новым друзьям отправиться в объятия Двеллера — они не пойдут туда одни.

Ларри и Лакла остановились перед Золотыми Воротами; служительница подняла рычаг, запирающий дверь, и массивные золотые створки откатились назад.

Гордо и безмятежно неся высоко поднятые головы, они вышли за ворота и остановились в начале моста.

Я последовал за ними.

Со всех сторон нас окружали рабы Двеллера, повернувшие неподвижные лица к своему хозяину. А в каких–нибудь ста футах от нас стоял сам Сияющий Бог, вертясь и пульсируя, во всем дьявольском великолепии своих сверкающих султанов и спиралей.

Не медля и не колеблясь, не потеряв ни на миг своего безмятежного спокойствия, взявшись за руки как маленькие дети, Ларри и Лакла пошли к этой страшной фигуре. Я не мог видеть их лиц, но зато я прекрасно видел, как на лицах наблюдающих за тем, как они шли, карликов появился страх, а в горящие глаза Йолары закрались неуверенность и сомнение. Все ближе и ближе подходили они к Двеллеру, и все ближе подходил к нему я, двигаясь за ними по пятам. Сияющий Бог перестал вертеться… звяканье колокольчиков стало слабее, почти смолкло.

С каким–то беспокойством и опаской, казалось, он наблюдает за ними.

Внезапно наступила тишина… невыразимо зловещая, мрачная и гнетущая Сейчас эти двое стояли лицом к лицу с дитятей Трех Богов… они подошли так близко, что он мог без труда ухватить их своими призрачными щупальцами.

Но Сияющий Бог отступил назад!

Да–да! Он отступил назад… и вместе с ним отступила Йолара, и сомнение в ее глазах сделалось еще сильнее. Неторопливо, шаг за шагом ступали служительница и О'Киф, и шаг за шагом пятился назад Двеллер; они подходили, а он отступал назад, снова затрезвонили его колокольчики, но теперь звучали они удивленно, вопрошающе… и, пожалуй — боязливо.

Так пятился и пятился он назад до тех пор, пока не оказался в самом центре того, похожего на небольшую площадь помоста, перекрывавшего ужасную бездну, в глубине которой полыхало пульсирующее зеленое пламя земного сердца. И здесь Йолара опомнилась и закричала. Вся дьявольская злоба, питавшая ее душу, выплеснулась наружу в этом крике.

Она дико завизжала, безобразно искривив губы.

Сияющий Бог, словно получив сигнал, запылал ярким пламенем, с бешеной скоростью завертелись его спирали и закрутились мерцающие вихри света; пульсирующее ядро вспыхнуло нестерпимым блеском.

Десятка два сверкающих щупалец разом устремились вперед, нацелившись на идущую к нему пару. Мужчина и девушка стояли, без малейшего трепета или сопротивления ожидая, когда он схватит их в свои объятия. И я, затаившись позади них, тоже ждал прикосновения Двеллера.

Мощная волна экзальтации обрушилась на меня.

Ну вот и все, подумал я, приготовившись принять ужасный конец.

Что–то поволокло нас назад, с невероятной быстротой, и в то же время необыкновенно мягко и ласково, словно летний ветерок, уносящий пушинки одуванчика. Какая–то неведомая сила, когда туманные руки Двеллера были уже на волосок от наших тел, потащила нас назад. Я слышал, как яростно запротестовали его колокольчики, взорвавшись гневной бурей; слышал визг Йолары.

Что же случилось?

Между нами и Двеллером образовалось кольцо клубящегося лунного огня. Взвихрившись вокруг Сияющего Бога и его жрицы, он сжимал их в своих тисках, окутывал своим туманом.

И внутри этого тумана я мельком разглядел лица Троицы: скорбные, непреклонные, преисполненные сверхъестественной силой и мощью.

Искры и вспышки белого пламени, как молнии, вылетали из туманного кольца, пронзая насквозь блистающую оболочку Двеллера, ударяли в его пульсирующее ядро, впивались в семь увенчивающих его голову шаров.

И вот постепенно начало тускнеть яркое свечение Сияющего Бога, угасали семь его лун, тончайшие сверкающие нити, что бежали от них к телу Двеллера, лопались и исчезали? Окутанное клубами сражающихся туманностей выплыло лицо Йолары — искаженное ужасом, отвратительное и нечеловеческое!

Оцепеневшие тела рабов Двеллера зашевелились, живые мертвецы тряслись и извивались в корчах, как будто каждый из них разделял мучения этой Твари, овладевшей их телами и душами. Свечение тумана, который исполнял волю Троих Богов, становилось все более насыщенным и интенсивным, туман густел, казалось, что он неудержимо распространяется во все стороны. Внезапно внутри него замелькали десятки пылающих как угли треугольников: множество глаз, как две капли воды похожих на глаза самих Молчащих Богов, А семь маленьких разноцветных лун Сияющего Бога: янтарная, серебряная, голубая и аметистовая, зеленая и розовая и еще одна — белая, все они вдруг стали покрываться трещинами, раскалываясь на мелкие кусочки, и скоро не осталось от них даже следа! Резко смолк отчаянный звон словно вопящих о нестерпимой боли хрустальных колокольчиков.

Меркла на глазах ошеломляющая красота умирающего существа: покрывалась грязными пятнами и тускнела, становясь похожей на рубище нищего, его сверкающая вуаль, поникли, увядая, огненные султаны перьев, отваливались и расползались танцующие щупальца и спирали… То, что еще осталось от Сияющего Бога, обвилось вокруг Йолары и втянуло ее внутрь себя. Корчась и покачиваясь, оно стояло на краю моста и вдруг бросилось, само кинулось вниз… прямо в зеленый огонь, бушующий на дне невообразимой бездны, упало и утащило вниз вместе с собой запутавшуюся в его кольцах и петлях жрицу.

Карлики, до этого оцепенело следившие за жутким зрелищем, дико завизжали, охваченные паническим страхом. Они повернулись и пустились наутек, с бешеной скоростью устремившись через мост к выходу из пещеры.

Тряслись и раскачивались тесные ряды живых мертвецов. Постепенно разглаживались и прояснялись их лица, искаженные ужасным выражением страха, смешанного с восторгом. Мир и покой пришли к ним.

И так же постепенно, напоминая поле пшеницы под порывом внезапно налетевшего ветра, один за другим стали валиться на землю ряды рабов Двеллера. Живых мертвецов больше не существовало — смерть приняла их в свои благословенные объятия, избавив от страшного рабства и тела и души несчастных.

Внезапно скопище треугольных глаз, роившихся в сверкающей дымке, пропало. Одни только головы Молчащих Богов смутно маячили в клубах густого тумана. И вдруг они надвинулись на нас, странные удивительные лица оказались совсем близко прямо перед нами. Черные, как ночь, очи уже не пылали как раньше огнем, — нет, погасли вспыхивающие огни, залитые огромными каплями слез, струившимися по белым мраморным лицам. Склонив над нами головы, Молчащие Боги окутали нас блистающим туманом. Свет померк у меня в глазах, Я ничего не мог разглядеть. Я лишь почувствовал, как чья–то рука нежно легла мне на голову… и весь панический страх, леденящий ужас пережитого кошмара слетел с меня, точно дурной сон.

Затем и они ушли.

У Ларри на груди безудержно рыдала служительница, рыдала так, словно сердце у нее разрывалось на части… И все же это были слезы радости — лишь тот, кому довелось пережить подобное — от самого порога преисподней вдруг воспарить к райским высотам, — способен понять, эти слезы.

ГЛАВА 35. ЛАРРИ, ПРОЩАЙ!

— Ларри, счастье мое… — журчал золотой голосок. — Сердце у меня словно птица, что вылетела на волю из гнезда скорби…

Мы прошагали уже весь мост почти до самого конца, одни гвардейцы Акка шагали рядом с нами, другие следовали сзади в сопровождении «ладала», которые примчались нам на помощь; впереди мягко покачивался в носилках Радор, забинтованный с ног до головы; рядом с ним, в других носилках, лежал Нак — король лягушкообразных, мало чем напоминающий того грозного исполина, которым он был в начале битвы, но тем не менее живой.

Прошло уже немало часов после всех описанных мною ужасных событий. Сейчас ближайшей моей задачей было разыскать Трокмартина и его жену среди огромного множества тел, густым слоем, словно осенние опавшие листья, устилавших всю каменную арку, парящую над морем, весь обрывистый берег, выход из пещеры и дальше, — так далеко, насколько хватал глаз, простирался ковер из мертвых тел.

Наконец с помощью Ларри и Лаклы я отыскал их. Трокмартин и Эдит лежали почти у самого конца моста, неразлучные, как и прежде. Они крепко держались за руки, обратив друг к другу бледные лица, волосы женщины струились по груди мужчины!

Можно было подумать, что когда ушла сверхъестественная жизнь, которую Двеллер вдохнул в них, на одно краткое, на одно быстротечное мгновение вернулась их настоящая жизнь, и они узнали друг друга… узнали и соединили руки, прежде чем милосердная смерть взяла их к себе.

— Любовь сильнее всего на свете..

Служительница тихо роняла слезы, склонившись над ними.

— Любовь никогда не оставляла их. Любовь сильнее Сияющего Бога. Вся злобная сила этого Бога ушла навсегда, а любовь не оставила их, и не оставит никогда, куда бы ни пошли их души.

Стентона же и Тору найти не удалось, да по правде говоря, после того, как мы нашли моего друга и его жену, я уже не хотел больше никого искать.

Они умерли — и они стали свободны.

Мы похоронили Трокмартина и Эдит рядом с Олафом в садике Лаклы, разбитом на террасе. Но прежде чем тело моего старого друга приняла в себя могила, с печалью в сердце я тщательно обследовал его. Кожа была необыкновенно гладкая и упругая, но очень холодная, и это не был холод смерти, нет — руки мои задрожали от какого–то странного озноба, и когда я прикоснулся к телу Трокмартина, я почувствовал неприятное покалывание в пальцах. Тело казалось совершенно обескровленным: расположение вен и артерий едва можно было угадать по слабо намеченным белым прожилкам, как будто стенки сосудов давно слиплись. Губы, рот, даже язык — все было белым, как бумага. И я не заметил ни малейших следов разложения, известных нам — ни одного темного пятнышка на белом, как мрамор, теле. Что бы ни представляла из себя та животворящая сила, которая исходила от Двеллера или наполняла его жилище, заряжал энергией живых мертвецов, она заодно предохраняла тела от разложения — это было совершенно очевидно.

Но для действия яда гигантских медуз она не являлась препятствием, ибо, как только мы покончили со своим грустным делом, посмотрев вниз, на винноцветные воды, я увидел, как бледные тела бывших рабов Двеллера, плавающих там, исчезают, претворяясь в постоянно меняющее цвета великолепие разноцветных лун, на всех парах спешащих сюда со всего огромного пространства Винноцветного Моря.

В то время как все человекообразные лягушки, собравшиеся здесь от самых отдаленных лесных уголков, очищали мост и обрывистый берег пещеры, вынося покойников на носилках и сбрасывая их в воду, мы слушали вожака «ладала».

Они восстали, как и обещал их посланник Радору.

«Ладала» сражались, не щадя ни себя, ни противника, с тем гарнизоном, который Йолара и Лугур оставили для охраны своего города–сада у Серебряных вод. Произошла кровавая. бойня, в результате которой вырезали почти всех светловолосых Вот такие страшные плоды принесла та ненависть, которую взращивали так долго высокорожденные господа. Не без некоторого сожаления я подумал о том, что эта же участь постигла и всех сказочно прекрасных, веселых и коварных красавиц, живших в города–ну что ж, как говорится, что посеешь, то и пожнешь.

Древний город Лоры превратился в морг. Из всех правителей города едва ли двум десяткам удалось спастись бегством, да и те спрятались в таких опасных и неприспособленных для жизни местах, что называть их убежищем было бы просто насмешкой.

Но и «ладала» тоже дорого заплатили за победу. Из всех мужчин и женщин города — ибо женщины наравне с мужчинами приняли участие во внезапно вспыхнувшей войне — едва ли десятая часть осталась в живых.

А светящиеся пылинки, танцующие в воздухе, стали еще гуще, еще плотнее, грустно шептали «ладала»!

Они рассказали нам о том, как вырвался из–за своей Вуали, словно комета, Сияющий Бог, и как неистово устремились следом за ним его войска, ряды живых мертвецов шли один за другим, и казалось, что им не будет конца.

Рассказывали они и о том, как перерезали всех жрецов и жриц, обитавших в храме с семью террасами, и о том, как вспыхнули сигнальные огни, зажженные невидимыми руками, и вслед за этим разодралась на клочки радужная завеса, а потом страшное землетрясение сотрясло светящиеся скалы. Еще они рассказали о том, как исчез под завалом обломков вход в потайное место, в котором томились в рабстве орды Сияющего Бога., и запечатал наглухо вход в его логово.

Затем, когда они утолили свою ненависть, и бурлящая Лора немного успокоилась, окрыленные победой «ладала», захватив в свои руки оружие тех, кого они убили, подняли Теневую Завесу, прошли через Портал и встретили бегущие остатки йоларовских войск… тут–то и встретили они свою кончину.

Но Маракинова они нигде не видели! Неужели русскому удалось улизнуть, недоумевал я, или же он остался лежать среди мертвых на поле брани?

Сейчас «ладала» пришли звать к себе Лаклу, уговаривая ее взять на себя управление их народом.

— Ларри, милый, я не хочу, — сказала она ирландцу. — Я хочу уйти отсюда и пойти с тобой в Ирландию. Но, может быть, на некоторое время нам надо задержаться — мне кажется, что Трое Богов хотели бы того, — сказала Лакла, и навести порядок здесь.

Но Ларри сейчас волновала не проблема управления Мурией, а нечто совсем другое.

— С ума сойти, они перебили всех своих жрецов! Кто же тогда поженит нас, сердечко мое? — терзался он. — Нужен ведь какой–то обряд, хотя бы тот, что устраивают в честь Сийя и Сийаны, — необдуманно ляпнул он.

— Пожениться! — не веря своим ушам воскликнула служительница. Пожениться нам? Но, Ларри, ведь мы уже женаты!

У О'Кифа сделался такой вид, словно его вот–вот хватит удар: глаза вылезли на лоб, челюсть отвисла.

— Как? — просипел он, заикаясь. — Когда?

Вид у него был преглупый.

— Ну как же, когда Мать призвала нас к себе, и мы вместе стояли перед ней, когда она положила нам руки на головы… после того, как мы дали обещание. Ты разве ничего не понял? — с неописуемым изумлением спросила служительница.

Ларри пристально посмотрел ей в глаза, в чистые ясные золотые глаза, в ее чистую ясную душу, что отражалась сейчас в них. Ларри сник. Любовь и нежность преобразили его суровое энергичное лицо.

— И тебе этого достаточно, mavourneen? — смиренным голосом прошептал он.

— Достаточно? — изумлению служительницы не было предела, она ничего не понимала. — Ну, конечно, достаточно. Ларри, милый, что же больше мы могли просить у нее?

Глубоко вздохнув, он прижал ее к себе.

— Поцелуйте новобрачную, док! — крикнул О'Киф.

И вот в третий и — ах, с какой болью в душе я говорю это! — в последний раз Лакла, вспыхнув румянцем и играя ямочками на щеках, наклонилась ко мне. И сердце забилось у меня в груди, как птица, от прикосновения ее мягких сладостных губок.

Скоро все приготовления к нашему отбытию были завершены. Радор к этому времени окончательно оправился от ран, могучее здоровье карлика помогло ему быстро встать на ноги. Он намеревался возглавить наш поход. Когда все было готово, Лакла, Ларри и я отправились к винноцветному камню — двери, ведущей в обитель Трех Богов. Мы, разумеется, прекрасно понимали, что они уже ушли отсюда, несомненно, последовав за своими сородичами — за теми, чьи глаза я разглядел в клубящемся тумане, за теми, кто, появившись из какого–то таинственного места, служившего им домом, пришел на помощь Трем Богам, чтобы соединенными усилиями победить Сияющего Бога.

И мы не ошиблись. Когда громадная плита отошла в сторону, нас уже не встретил, как раньше, мощный поток опалесцирующего сияния. Обширное помещение купола казалось пустым и необитаемым. От изогнутых стен исходил рассеянный свет, но очень слабый, возвышение опустело, исчезла закрывающая его стена сверкающего лунного пламени, Некоторое время мы стояли, склонив головы в благоговейном молчании с переполненными благодарностью и любовью сердцами… и еще пожалуй — грустью и сожалением, размышляя об этой удивительной Троице, странной и чуждой нам, и все–таки такой близкой и родной, — ведь они, как и мы, хотя и непохожие на нас, были тоже детьми нашей общей Матери–Земли.

Меня, в основном, занимала мысль о том загадочном обещании, которого они добивались от служительницы и Ларри. Странно, думал я, откуда же тогда (если все, что они говорили, было правдой!), откуда же тогда взяли они силу, чтобы предотвратить жертвоприношение на самом пороге его свершения.

«Любовь сильнее всего на свете!» Так сказала Лакла.

Неужто все, в чем они нуждались, все, что им требовалось, заключалось именно в той силе, которой обладает любовь, в силе, которая присуща воле человека, приносящего себя в жертву, и с помощью этой силы их собственная мощь возросла настолько, что они сумели разрушить это злобное создание, эту великолепную тварь, прежде надежно укрытую щитом их же любви? Может быть сама мысль о самопожертвовании, само намерение добровольно отказаться от всего самого дорогого, что есть у человека, оказалась такой же сильной, как если бы Ларри и Лакла твердо и непоколебимо, отбросив от себя даже слабую тень надежды на спасение, уже совершили все, что обещали, и стали тем ключом, с помощью которого Трое Богов намеревались отпереть наглухо запертую дверь, охраняющую Двеллера, и ударить по его существованию.

Здесь была тайна., великая тайна! Лакла осторожно прикрыла за нами камень винного цвета.

Тайна же появления красного карлика объяснилась очень просто, когда мы обнаружили около полдюжины водяных кориа, пришвартованных к берегу маленькой бухточки недалеко от того места, Где Йекта — живые цветы — поблескивали своими рубиновыми головками. Карлики, очевидно, привезли эти шлюпки с собой, и откуда–то из–за дальнего края обрывистого берега, спустив их на воду, они добрались до нас незамеченными, причалили к противоположному краю острова и, рискуя своей жизнью, нанесли нам решительный удар. Что и говорить, при всем зловредном и коварном нраве Лугура, в храбрости ему нельзя было отказать!

Вся пещера была сплошь устлана телами живых мертвецов, Акка сотнями сгребали их, выносили на носилках и сбрасывали в красные воды. По аллее, вдоль которой двигался Двеллер, мы быстро — насколько это было возможно прошли к тому месту, где нас ожидали кориа. Прошло немного времени и мы, проехав мимо ворот, между которыми раньше висела Теневая Завеса, проследовали дальше, к сияющим Серебряным Водам.

По настоянию Лаклы мы остановились во дворце Лугура, уж не знаю почему, но она наотрез отказалась идти в жилище Йолары. И там, в одной из комнат, украшенной колоннами и более похожей на праздничную залу, нам прислуживали девушки черноволосого народа. Лица их весело сияли, и больше не было ни тени страха или печали в их озорных глазках.

Вдруг меня одолело нестерпимое желание своими глазами посмотреть на разрушительные изменения, постигшие логово Двеллера, о которых нам рассказали «ладала». Мне хотелось убедиться, нет ли хоть какой–нибудь возможности отыскать вход туда, чтобы исследовать его тайны.

Я неуверенно высказал свои пожелания служительнице и О'Кифу. К моему удивлению, они поспешно согласились составить мне компанию, почему–то смущенно переглядываясь между собой.

— Конечно, пошли прогуляемся, — вскричал Ларри, — до наступления ночи у нас еще куча времени.

Хлопнув себя по лбу, он бросил украдкой взгляд на Лаклу.

— Ах ты, черт… я и забыл, что тут не бывает ночи, — пробормотал он.

— О чем ты, Ларри? — удивленно спросила она.

— Я сказал, что больше всего мне хотелось бы, чтобы мы сейчас сидели в нашем доме в Ирландии и смотрели, как садится солнце, — пылко зашептал он ей на ухо.

Мимоходом я заметил, что Лакла почему–то вдруг залилась румянцем.

Впрочем, надо было поторапливаться. Мы прошли к храму. К счастью, его уже очистили от ужасающего беспорядка, оставшегося после той кровавой резни, о которой нам рассказали. Пройдя через подземную пещеру, наполненную призрачным голубоватым туманом, мы пересекли узкий мосток, переброшенный через бушующую внизу морскую пучину, и, поднявшись по лестнице, вышли как и в первый раз на помост из слоновой кости, у самого подножья хмурой громады джетового амфитеатра.

Оглядев Серебряные Воды, я не увидел никаких признаков ни волшебной паутины, сплетенной, казалось, из множества радуг, ни колоссальных столбов, на которых она висела, ни того странного покатого валика, изогнутого полукругом, — я заметил его под Вуалью, в тот момент когда из–за нее, кружась, выбежал Сияющий Бог, чтобы приветствовать свою жрицу и прорицателя, и потом, когда он, танцуя со своими жертвами, скрылся за своей завесой. Не было ничего, кроме разбитых и растрескавшихся кусков лучезарных утесов, заваливших озеро беспорядочной грудой.

Долго–долго глядел я туда., и отвернулся, опечаленный. Даже теперь, когда я знал уже о том, что скрывалось за радужной завесой, на душе у меня было так тяжело, как будто навеки утрачен некий предмет необыкновенной красоты и ценности, и никогда его теперь не вернуть, никогда ему уже не придется пленять наше зрение — творение могущественнейших богов было разрушено до основания.

— Пошли назад, — резко сказал Ларри.

Я немного приотстал от них, якобы заинтересовавшись каким–то обломком с остатками резьбы: в конце концов, они не очень нуждались в моем присутствии. Я смотрел, как они медленно шли, обнявшись, черные волосы перепутались с золотисто–бронзовыми локонами. Затем я двинулся следом. Ларри и Лакла переходили мосток и уже были на половине пути, когда в оглушительном реве несущегося в пропасти потока воды мне померещилось свое имя.

— Гудвин! Доктор Гудвин!

Я обернулся, недоумевая. Из–за пьедестала, на котором стояла какая–то группа изваяний, крадучись, выбрался… Маракинов! Вот оно что — выходит, я угадал: каким–то образом ему удалось улизнуть от разъяренных «ладала» и затаиться здесь. Высоко подняв вверх руки, он с опаской шел ко мне.

— Я закончился, — шептал он. — Сдаюсь! Я не знаю, что они будут делать со мной…

Маракинов кивком указал на служительницу и Ларри, сейчас уже достигших конца мостков. Занятые друг другом, они, не оглядываясь на меня, пошли дальше. Маракинов подошел ближе. Мутные, словно у пьяного, глаза горели безумным огнем; на изможденном лице, как будто над ним поработала рука резчика, резко выделялись рельефные складки и морщины.

Я сделал шаг назад.

Злобная ухмылка, напоминающая звериный оскал, перекосила физиономию русского. Набросившись на меня, он молча вцепился руками мне в горло.

— Ларри! — отчаянно завопил я и кубарем покатился по полу, сбитый с ног яростным натиском русского. Краем глаза я заметил, как те двое повернулись, остановились как вкопанные, и потом быстро побежали ко мне.

— Вам ничего не выйдет вынести отсюда, — визжал Маракинов. — Ничего!

Моя нога внезапно потеряла опору и провалилась в пустоту. Страшный рев мчавшегося внизу потока воды оглушил меня. Я почувствовал на лице мелкую изморось, рванулся вперед…

Я падал… падал вниз… вместе с русским, пытавшимся задушить меня. Я ударился об воду, стал тонуть, руки, сжимающие мое горло на мгновение ослабили хватку. Судорожно извиваясь, я попытался освободиться, сознавая, что меня как неодушевленный предмет со страшной скоростью швыряет и тащит за собой — в этом не было никакого сомнения — быстро мчавшийся поток, падающий из какой–то расщелины в дне океана… но куда?

Еще немного, пока хватало дыхания, я боролся с этим дьяволом, вцепившимся в меня мертвой хваткой.

Затем с пронзительным визгливым свистом, как будто все ветры мира разом вырвались на свободу, обрушилась кромешная тьма.

Сознание возвращалось медленно, урывками.

— Ларри, — стонал я. — Лакла!

Ослепительный свет проникал мне в глаза даже через сомкнутые веки. Глаза нестерпимо болели. Я приоткрыл их и тут же судорожно зажмурился сверкающие ножи и иголки впились мне в глаза, доставляя невыносимую муку. Я снова, крайне осторожно, приоткрыл веки! Это было солнце!

Пошатываясь, я встал на ноги. Позади находилась полуразрушенная стена, сложенная из базальтовых монолитных блоков, гладко обтесанных, прямоугольной формы. Передо мной тихо колыхалась голубая гладь Тихого океана — казалось, он улыбается мне.

А немного в стороне, так же, как и я выброшенный волной на океанский берег, лежал — Маракинов!

Израненное тело лежало в такой позе, что можно было не сомневаться — он мертв! Но даже бурные воды той бешеной реки, что вынесла нас сюда, да что там — даже сама смерть не смогла смыть с его лица торжествующей усмешки. Напрягаясь из последних сил, я проволок тело по песчаному берегу и столкнул его в воду. Легкая волна набежала на труп, захлестнула его с головой и понесла прочь от берега.

Кружась и ныряя, он покачивался на воде, и все новые и новые волны, играя мертвым телом, относили его от берега. Так он навсегда исчез из моей жизни… вернее то, что еще оставалось от Маракинова со всеми его кровожадными планами превращения нашего прекрасного мира в преисподнюю, какая и не снилась человеку.

Силы снова покинули меня. Я забрался в какие–то заросли и уснул. Проспал я должно быть довольно долго, ибо, когда я проснулся, на востоке уже занималась заря. Я не стану описывать вам подробно всех моих страданий: достаточно сказать, что мне удалось найти источник пресной воды и какие–то фрукты, и незадолго до наступления сумерек с превеликим трудом, стеная и корчась от боли, я взобрался на вершину базальтовой стены и огляделся, чтобы понять, где я нахожусь.

Это оказался один из островков на самой окраине Нан–Матала. На севере я разглядел отчетливо выделяющуюся на фоне закатного неба черную тень развалин Нан–Танаха — там находилась лунная дверь…

Да, там была лунная дверь, и любым путем, во что бы то ни стало я должен был добраться до нее — и как можно быстрее!

На рассвете следующего дня я собрал плавающие в воде обломки деревьев и, связав их вместе обрывками лиан, соорудил что–то похожее на примитивный плот. Затем, помогая себе каким–то нелепым приспособлением в форме весла, я добрался до Нан–Танаха.

Медленно, с щемящим и замирающим сердцем приближался я к нему. Солнце уже перевалило за полдень, когда я причалил свое разваливающееся корыто у небольшой отмели между полуразрушенными морскими воротами и, с трудом забравшись по гигантским ступеням, направился во внутренний дворик.

Едва зайдя в него, я остановился, и слезы градом покатились у меня по щекам. Я рыдал навзрыд от горя, разочарования и усталости, никого не стесняясь, да и кто мог здесь услышать меня!

Огромная стена, в которую была вставлена лунная дверь — та дверь, перешагнув порог которой мы попали в страну Сияющего Бога, — теперь лежала разбитая и разломанная на куски. Бесформенная груда базальтовых блоков, оставшаяся от развалившейся стены, поблескивала в лучах заходящего солнца, наполовину скрытая под слоем воды.

Не было никакой лунной двери!

Ничего не соображая от горя и слез, я брел вперед, карабкаясь и оступаясь, по выступающим из воды обломкам, пока не добрался до самого последнего. Я видел впереди один только океан. Здесь произошло сильное понижение суши, вероятно, в результате подземного толчка, и весь этот край острова ушел под воду… не было никаких сомнений, что эхо катаклизма, взорвавшего логово Двеллера, донеслось и сюда.

Маленький квадратный островок под названием Тау, под которым скрывались семь шаров, исчез полностью. Сколько я ни старался, я не увидел от него никаких следов.

Лунной двери больше не существовало; проход к Лунной Заводи был для меня закрыт… и залой, где она находилась, безраздельно завладело море!

Не было дороги к Ларри… и к Лаклв!

Жизнь больше не имела для меня никакого смысла.

Металлическое чудовище.

ПРЕДИСЛОВИЕ.

До того, как нижеследующее изложение попало в мои руки, я никогда не встречался с его автором доктором Уолтером Т.Гудвином.

Когда рукопись с описанием его приключений среди доисторических руин Нан–Матала на Каролинских островах («Лунный бассейн») была передана мне Международной Научной Ассоциацией для подготовки к печати, доктора Гудвина в Америке не было. Он пояснил, что еще слишком потрясен и угнетен; слишком болезненны для него воспоминания о тех, кого он любил и с которыми – он был в этом уверен – никогда не встретится.

Я знал, что он отправился в какой–то отдаленный район Азии в поисках определенных ботанических образцов, и потому с большим удивлением и интересом воспринял приглашение президента Международной Ассоциации встретиться с доктором Гудвином в определенном месте и в указанное время.

Внимательно изучая документы, связанные с Лунным бассейном, я составил себе мысленное представление об их авторе. Прочел я и его ботанические исследования, которые поставили его выше всех американских специалистов в этой области. Любопытное смешение точных научных данных и поэтических описаний позволило мне уточнить свое мысленное представление. И я был рад, что угадал довольно точно.

Президент Ассоциации познакомил меня с крепким, хорошо сложенным человеком чуть ниже среднего роста. У него оказался широкий, но довольно низкий лоб, напомнивший мне покойного волшебника электричества Стайнметца [63]. Под прямыми черными бровями добрые проницательные карие глаза, немного печальные, с легким оттенком юмора; глаза одновременно мечтателя и деятельного человека.

Не старше сорока, решил я. Короткая заостренная бородка не скрывает решительной твердой нижней челюсти и хорошей формы рта. Волосы густые, черные, с проблесками седины: точки и полоски серебра, сверкающие тусклым металлическим блеском.

Правая рука на перевязи и прижата к груди. Приветствовал он меня застенчиво. Протянул левую руку, и, когда я пожал ее, меня поразило странное, но приятное ощущение: тепло, чуть ли не электричество.

Президент Ассоциации осторожно помог ему сесть.

– Доктор Гудвин, – сказал он мне, – еще не вполне оправился от последствий своих приключений. Их суть он позже сам объяснит вам. А тем временем не согласитесь ли, мистер Меррит, прочесть это?

Он протянул мне несколько листков, и, читая их, я ощущал на себе взгляд доктора Гудвина, ищущий, взвешивающий, оценивающий. Оторвав взгляд от письма, я увидел в его глазах новое выражение. Застенчивость исчезла; взгляд его был дружеским. Очевидно, я прошел испытание.

– Принимаете, сэр? – вежливо и серьезно спросил президент.

– Принимаю? – воскликнул я. – Конечно! Для меня не только большая честь, но и радость сотрудничать с доктором Гудвином.

Президент улыбнулся.

– В таком случае, сэр, мне нет необходимости тут задерживаться, – сказал он. – Завершенная часть рукописи у доктора Гудвина. Вы сможете обсудить ее.

Он поклонился и, прихватив старомодную шляпу и тяжелую трость, удалился. Доктор Гудвин повернулся ко мне.

– Начну, – сказал он после небольшой паузы, – со встречи с Ричардом Дрейком на поле голубых маков, подобном молитвенному ковру у подножия безымянной горы.

Зашло солнце, стемнело, вспыхнули огни города, много часов Нью–Йорк шумел вокруг, но я ни на что не обращал внимания, слушая рассказ об удивительной, совершенно необычной драме неизвестной жизни, о необыкновенных существах, неведомых силах и о непобедимом человеческом героизме – в тайных ущельях неисследованной Азии.

Только на рассвете ушел я домой. И еще много часов спустя отложил незавершенную рукопись, попытался уснуть, и сон мой был неспокоен.

А. Меррит.

1. ДОЛИНА ГОЛУБЫХ МАКОВ.

В великом тигле жизни, который мы зовем нашим миром, в еще более обширном тигле, называемом вселенной, тайн и загадок как песчинок на берегу океана. Они преодолевают гигантские, заполненные звездами пространства; таятся, крошечные, под ищущим глазом микроскопа. Они рядом с нами, невидимые и неслышные, зовут нас, спрашивают, почему мы не слышим их призывов, не видим их чудес.

Иногда покров с глаз человека спадает, и он видит – и рассказывает о своих видениях. И тогда те, кто не видел, вопросительно поднимают брови, насмехаются над ним, а если видение было действительно великим, обрушиваются на него и уничтожают.

Чем грандиозней тайна, тем яростнее оспаривается ее существование; а если она не так значительна, человек может сообщить свои свидетельства и добиться, чтобы его выслушали.

И для этого есть причина. Жизнь – это фермент, и над ней и вокруг нее, изменяясь и перемещаясь, добавляя или отбирая, бьются бесчисленные силы, видимые и невидимые, известные и неизвестные. И человек, атом в этом ферменте, цепляется за то, что кажется ему устойчивым; и совсем без радости встречает утверждения, что опирается он, так сказать, на сломанную трость и не видит более прочной.

Земля – это корабль, прокладывающий свой путь по неведомым океанам пространства, где есть неизвестные течения, тайные мели и рифы и где дуют непостижимые ветры космоса.

И если к путникам, с трудом движущимся своим курсом, подходит некто и заявляет, что курс неверен и карты нужно переделать, его вряд ли встретят приветливо!

Поэтому люди привыкли осторожно рассказывать о тайнах. Но каждый в глубине сердца знает, что в реальность своего видения он должен верить.

Я разбил свой лагерь в необыкновенно прекрасном месте, таком прекрасном, что дыхание перехватывало и в груди начинало болеть; но потом охватывало ощущение спокойствия, как целительный туман.

Я шел с самого начала марта. Теперь же была середина июля. И впервые с начала пути ощутил – не забытье, этого никогда не будет, – успокоение, впервые со своего возвращения с Каролинских островов год назад.

Нет необходимости останавливаться на этом – все это уже описано. И не буду говорить о причинах своей непоседливости: те, кто читали мой предыдущий рассказ, знают их. Не нужно также описывать шаги, приведшие меня в эту мирную долину. Достаточно сказать, что однажды вечером в Нью–Йорке, перечитывая свою, может быть, самую значительную работу – «Маки и примулы Южного Тибета», результат моих путешествий 1910–1911 годов, я решил вернуться в эти тихие, заброшенные места. Только там мог я найти что–то похожее на забвение.

Я давно хотел изучить некое растение, все разновидности той его формы, что растет на южных склонах Эльбруса, горного хребта в Персии, который тянется от Азербайджана на западе до Хорасана на востоке. Оттуда я собирался следовать за модификациями этого растения в хребтах Гиндукуша и в южных отрогах Транс–Гималаев – огромной горной цепи, выше самих Гималаев, глубоко изрезанной ущельями и пропастями; такое название этим горам дал Свен Хедин в своем путешествии в Лхасу.

После этого я собирался по горным переходам добраться до озер Манасаровар, где, согласно легенде, растет светящийся пурпурный лотос.

Честолюбивый проект, и очень опасный; но ведь сказано, что серьезные болезни требуют сильнодействующих средств; я знал, что пока вдохновение или какое–то сообщение не подскажет мне, как добраться до тех, кого я так люблю, ничто меньшее не утишит мою сердечную боль.

И, откровенно говоря, я чувствовал, что такого вдохновения или сообщения никогда не будет, и потому конец меня не особенно беспокоил.

В Тегеране я нашел необычного слугу; больше того, товарища, советника и переводчика.

Это китаец по имени Чу–Минг. Первые тридцать лет своей жизни он провел в большом монастыре Палкхор–Чойнд в Гуанцзе, к западу от Лхасы. Я не спрашивал у него, почему он оттуда ушел и как оказался в Тегеране. Мне просто повезло, что он из монастыря ушел, а я нашел его. Он отрекомендовался как лучший повар на десять тысяч миль от Пекина.

Мы путешествовали почти три месяца: Чу–Минг. я и два пони с моим имуществом.

Мы шли по горным дорогам, которые помнили эхо марширующих войск Дария и орд сатрапов. Высокогорные пути Ахеменидов, да, и еще раньше они дрожали от топота ног мириад богоподобных завоевателей–дравидов.

Мы прошли древними иранскими тропами; дорогами воинов победоносного Александра; прах македонцев, греков, римлян вздымался вокруг нас; пепел пламенного честолюбия Сасанидов стонал у нас под ногами – ногами американского ботаника, китайца и двух пони. Мы проходили ущельями, чьи стены отражали возгласы эфталитов, белых гуннов, разрушивших мощь гордых Сасанидов; но и они сами, в свою очередь, пали перед турками.

Мы вчетвером: два человека, два животных – прошли путями персидской славы, позора и смерти Персии. И уже сорок дней не видели мы ни одной живой души, ни следа пребывания человека.

Дичи было в изобилии; Чу Мингу иногда не хватало зелени, но мяса – никогда. Вокруг нас сумбур могучих вершин. Я знал, что мы находимся вблизи слияния Гиндукуша с Транс–Гималаями.

Утром из неровного ущелья мы вышли в очаровательную долину, и, хоть было еще рано, я разбил палатку, решив до завтра никуда не двигаться.

Долина напоминала гигантскую чашу, наполненную спокойствием. В ней жил спокойный, величественный, невозмутимый дух – как непоколебимое спокойствие, которое, согласно верованиям бирманцев, охватывает место, где спит Будда. На востоке начинался гигантский склон безымянной вершины, через ущелье в нем мы пришли сюда. Вершина была увенчана серебряной шапкой, усаженной бледными изумрудами, – это снежные поля и ледники. Далеко на западе другой серо–красный гигант вздымался, закрывая выход из долины. На севере и юге горизонт представлял хаотическую линию башен, шпилей, минаретов, ступенчатых, куполообразных, и каждый увенчан короной из серебра и зелени вечных снегов и льда.

Вся долина представляла собой непрерывное поле голубых маков, блистающее под утренним небом середины июля. Маки на мили тянулись вдоль пройденной нами тропы и уходили вперед на мили, которые еще предстояло пройти. Они кивали, склонялись друг к другу, казалось, они перешептываются, вот–вот поднимут головы и посмотрят, как толпа миниатюрных лазоревых фей, посмотрят полуозорно, полудоверчиво в лица охраняющих их венценосных гигантов. И когда поднимался легкий ветерок, маки, казалось, сгибаются под легкой походкой невидимой торопливой принцессы.

Как обширный молитвенный ковер, сапфировый, шелковый, маки тянулись до серых подножий гор. Между их южной оконечностью и толпящимися вершинами виднелся ряд поблекших коричневых низких холмов – будто увядшие и усталые старики в коричневой одежде, лежат, согнув спины, спрятав лица между вытянутыми руками, упираясь ладонями в землю и касаясь ее лбом, – лежат в бессмертной позе преклонения.

Я почти ожидал, что они встанут, – и тут на одном каменистом склоне появился человек, неожиданно, с той внезапностью, в какой этих широтах при необычном свете возникают предметы. Он стоял, разглядывая наш лагерь; и в это время рядом с ним показался нагруженный пони и тибетский крестьянин. Первый помахал рукой и большими шагами начал спускаться с холма.

Когда он приблизился, я внимательно разглядел его. Молодой гигант, на добрых три дюйма выше шести футов, энергичная голова с непослушными черными волосами; приятное чисто выбритое лицо американца.

– Я Дик Дрейк, – сказал он, протягивая руку. – Ричард Кин Дрейк, недавно военный инженер в армии дядюшки Сэма во Франции.

– Меня зовут Гудвин, – я взял протянутую руку, тепло пожал ее. – Доктор Уолтер Т. Гудвин.

– Ботаник Гудвин? Я вас знаю! – воскликнул он. – Вернее, знаю о вас. Мой отец восхищался вашими работами. Вы его знали, профессор Элвин Дрейк.

Я кивнул. Итак, он сын Элвина Дрейка. Я знал, что Элвин умер за год до начала этого моего путешествия. Но что его сын делает в этой дикой местности?

– Гадаете, откуда я взялся? – ответил он на мой невысказанный вопрос. – Короткая история. Война кончилась. И я ощутил непреодолимое желание какой–то перемены. И не смог придумать ничего более иного, чем Тибет. Я всегда хотел там побывать. Ну, и поехал. Решил пробиться напрямик в Туркестан. И вот я здесь.

Молодой гигант сразу мне понравился. Несомненно, подсознательно я ощущал необходимость в товарище. И даже подумал, возвращаясь с ним в свой маленький лагерь, не согласится ли он участвовать в моих путешествиях.

Я хорошо знал труды его отца, и хотя меньше всего можно было ожидать, что у Элвина Дрейка, сухого, чопорного, всегда погруженного в свои опыты, родится такой крепкий сын, я подумал, что иногда наследственность совершает чудеса.

Почти с благоговением слушал он, как я инструктировал Чу Минга по поводу ужина, и потом постоянно поглядывал на китайца, возившегося с кастрюлями.

Пока готовилась еда, мы поговорили – немного и поверхностно, обычные новости и сплетни, какими делятся путешественники, встречаясь в пустынных местах. Но когда он расправлялся с приготовленными Чу Мингом блюдами, на лице Дрейка появилось задумчивое выражение.

Он вздохнул, доставая трубку.

– Повар чудо, а не повар. Где вы его нашли?

Я коротко рассказал ему.

Потом мы замолчали. Неожиданно солнце скрылось за плечом каменного гиганта, охраняющего западный вход в долину; в долине быстро темнело, в нее вливался поток кристально–ясных теней. Это прелюдия к чуду неземной красоты, такого не увидишь нигде больше на Земле – закат в Тибете.

Мы выжидательно смотрели на запад. Легкий прохладный ветерок подул со склонов, как посыльный, пошептался с кивающими маками, вздохнул и улетел. Маки застыли. Высоко над головами засвистел коршун. И, будто по сигналу, в западной части неба стали ряд за рядом появляться легкие облака, ныряя головами вперед в путь заходящего солнца. И цвет их постепенно менялся – от пятнисто–серебряного до светло–розового, доходя до глубокого алого.

– Небесные драконы пьют кровь заката, – сказал Чу Минг.

Как будто огромный хрустальный шар опрокинулся над небом, его голубизна быстро сменилась ясным сверкающим янтарем, а потом так же стремительно – блистающим фиолетовым цветом. Долину залило мягкое зеленоватое освещение.

И в этом свете крутые скальные откосы, как заколдованные, стали вдруг сплющиваться. Они заблестели и одновременно устремились вперед, как огромные ломти бледно–изумрудного гагата, прозрачные, светящиеся, будто за ними вспыхнуло кольцо маленьких солнц.

Свет потускнел, горы накинули на могучие плечи одеяния цвета аметиста. И тут с каждой покрытой снегом и ледниками вершины, с каждой башни, минарета, шпиля брызнули разноцветные лучи, целая армия радужных призматических сияний, какой–то упорядоченный хаос радуг.

Большие и маленькие, переплетающиеся и движущиеся, они окружили долину невероятно прекрасным поясом, как будто сам бог света прикоснулся к вечным скалам и вызвал их сверкающие души.

По темнеющему небу пробежала розовая полоска живого света – совершенно необычный чистый луч, при виде которого у наблюдателя всегда перехватывает горло, этот луч тибетцы называют тинг–па. Какое–то мгновение розовый палец указывал на восток, затем изогнулся и медленно разделился на шесть сверкающих розовых лент, медленно начал спускаться к восточной части горизонта, где навстречу ему вспыхнуло туманное пульсирующее свечение.

Я услышал, как Дрейк с трудом перевел дыхание. Самому мне тоже перехватило горло.

Шесть лент раскачивались, двигались из стороны в сторону по все увеличивающейся дуге, как будто свисают со скрывшегося за горизонтом шара, который их породил, как маятники.

Все быстрее и быстрее раскачивались шесть лучей – и затем распались, разделились, будто их сжала и разорвала невидимая гигантская рука.

Какое–то мгновение оборванные концы бесцельно дрожали, потом повернули вниз, устремились на восток, в хаос вершин, и быстро исчезли. На долину опустилась ночь.

– Боже! – прошептал Дрейк. – Как будто кто–то протянул руку, дернул эти лучи и стащил их вниз – как ниточки.

– Я тоже видел, – я недоумевающе пожал плечами. – Видел. Но раньше никогда подобного не было.

– Целенаправленно, – прошептал Дрейк, – сознательно. Как будто кто–то потянулся, поиграл лучами, разорвал их и потащил вниз, словно ивовые прутья.

– Это дьяволы, которые живут здесь, – дрожа, сказал Чу Минг.

– Какой–то магнитный феномен. – Я был сердит на себя за приступ паники. – Луч может изменить свое направление, проходя через магнитное поле. Конечно, так оно и было. Несомненно.

– Не знаю. – В голосе Дрейка звучало сомнение. – Нужно очень сильное магнитное поле, чтобы сделать это. Трудно себе представить. – Он вернулся к своей первой мысли. – Но это было… так чертовски сознательно, – повторил он.

– Дьяволы… – бормотал испуганный Чу Минг.

– Что это? – Дрейк схватил меня за руку и указал на север. Пока мы говорили, там появилась глубокая чернота, черный омут, на фоне которого чуть виднелись слабо светящиеся вершины.

Гигантское туманно–зеленое огненное копье взметнулось из этой черноты и устремилось к зениту; вслед за ним в небо взлетел целый лес копий, и темнота стала будто черной рукой, держащей тысячу огненных копий.

– Заря, – сказал я.

– Да уж, мощная должна быть, – пробормотал Дрейк, внимательно глядя на нее. – Вы заметили большое пятно на Солнце?

Я покачал головой.

– Больших я не видел. Вначале заметил на рассвете утром. Зажигалка для зари, это пятно. Я вам говорил… вы только посмотрите! – воскликнул он.

Зеленые копья отступили. Чернота сжалась – и вдруг начала пульсировать волнами свечения, проникнутого полосками сверкающих вихрей, словно бесчисленное войско танцующих светлячков.

Все выше поднимались валы, фосфоресцирующе–зеленые и радужно фиолетовые, призрачно желтые и металлически шафрановые, как светящийся пепел от роз, потом они дрогнули, раскололись и образовали великолепный гигантский искрящийся занавес.

Из–за этого колеблющегося дрожащего занавеса появилось обширное световое кольцо. Вначале туманное, но постепенно края его стали резче, пока в северной части неба не образовался великолепный круг из холодного пламени. И вокруг него начала сворачиваться заря.

Складки занавеса со всех сторон устремились к кольцу, складываясь, сгибаясь, они кипели, как пена на краю котла, а потом устремлялись внутрь, как будто изо рта Эола; на знаменитой старой картине бог сидит, выдувает изо рта ветры, обвевающие землю, и втягивает их обратно.

Да, в кольцо рта устремилась заря, образовав сверкающий столб, достающий до земли. И тут же туман затянул небо, скрыв этот невероятный водопад.

– Магнетизм? – прошептал Дрейк. – Думаю, нет!

– Это в том месте, где разорвался тинг–па; и втянули его так же, как лучи, – сказал я.

– Целенаправленно, – проговорил Дрейк. – Какая–то чертовщина. Дерет по нервам… как металлическим когтем. Целенаправленная чертовщина. За этим что–то разумное.

– Разумное? Дрейк, что разумное может обрывать лучи садящегося солнца и втягивать зарю?

– Не знаю, – ответил он.

– Дьяволы, – прохрипел Чу Минг. – Дьяволы ослушались Будду… они стали сильны…

– Как металлическим когтем! – выдохнул Дрейк.

С запада издалека до нас донесся звук, вначале шепот, потом дикий рев, пронзительный вой, треск. В тумане появился свет, но быстро погас. Снова треск, рев, вой, уходящий шепот.

Тишина и темнота окутали долину голубых маков.

2. ОТПЕЧАТОК В СКАЛАХ.

Наступил рассвет. Дрейк спал хорошо. Но у меня не было его юношеской способности восстанавливаться, и потому я долго лежал, без сна и в тревоге, и только перед самым рассветом задремал.

За завтраком я обратился к тому, что стало моим искренним желанием.

– Дрейк, – спросил я, – куда вы идете?

– С вами, – рассмеялся он. – Я свободен и могу идти, куда хочу. Мне кажется, кому–то нужно помочь вам присматривать за поваром. Он может сбежать.

Эта мысль, казалось, приводила его в ужас.

– Отлично! – от всего сердца воскликнул я и протянул ему руку. – Я хочу пересечь этот хребет в направлении озер Манасаровар. Мне бы хотелось изучить тамошнюю флору.

– Мне подходит все, что скажете, – ответил он.

Мы скрепили рукопожатием наше партнерство и скоро уже двигались по долине к западному выходу из нее; наш объединенный караван шел за нами. Милю за милей шли мы через голубые маки, обсуждая загадку вчерашнего вечера.

В свете дня оттенок ужаса перед этим событием рассеялся. В потоке яркого солнечного света не было места загадкам и страху. Улыбающиеся сапфировые поля расстилались перед нами.

Шепчущие игривые ветерки начинали временами сплетничать с кивающими цветами. Стаи розовых вьюрков проносились над головой, иногда среди птиц начинались ссоры; грациозные шалашники слетались к игривому ручью, вдоль которого мы шли уже больше часа.

Я, к своему удовлетворению, почти доказал, что наблюдавшееся нами явления объясняется исключительными атмосферными условиями этих высот, условиями такими уникальными, что здесь все возможно. Но Дрейк не был убежден.

– Знаю, – сказал он. – Конечно, я все это понимаю – наложение слоев теплого воздуха могло исказить лучи; частицы с высших уровней могли произвести впечатление этой свернутой зари. Признаю, что все это возможно. Я даже признаю, что это вероятно, но, черт меня побери, док, если я в это верю. Я слишком ясно ощущал сознательную силу, кто–то знал, что делает, – и у него была для этого причина.

Была уже середина дня.

Чары долины действовали на нас, и мы шли медленно. Западный конец приблизился, ясно стало видно ущелье, через которое нам предстояло пройти. Но до темноты мы вряд ли до него доберемся, и мы с Дрейком смирились с мыслью о еще одной ночи в этой мирной долине. Глубоко задумавшись, я вздрогнул от его восклицания.

Он смотрел на какое–то место в ста ярдах справа от нас. Я тоже взглянул туда.

Утесы возвышались едва в полумиле отсюда. Когда–то в них произошел камнепад. И эти камни образовали насыпь, мягко спускающуюся ко дну долины. Ива и черная ольха, изогнутые березы и тополи находили здесь почву для своих корней и закрыли всю насыпь, и видны были только ее края у самого начала луга.

В центре этой насыпи, начинаясь на полпути от склонов и протягиваясь на цветущее поле, виднелся гигантский отпечаток.

Серо–коричневый, он четко выделялся на зеленом фоне насыпи и голубом – поля, прямоугольник тридцати футов шириной и двухсот длиной, задняя часть слегка закруглена, а от передней, подобно когтям, отделялись четыре треугольника двадцати футов длиной каждый.

Чрезвычайно похоже на след ноги, но какое существо может оставить такой след?

Я побежал к склону, Дрейк опередил меня. Остановился в том месте, где – если это действительно след – начинались когти.

След свежий. На краю обломанные кусты и расколотые деревья, их белая древесина разрублена будто ятаганом.

Я ступил на сам след. Поверхность гладкая, будто специально выровненная; я склонился, не веря собственным глазам. Камень и земля раздавлены, уплотнены, сжаты в гладкий, микроскопически зернистый материал, и в него, как ископаемые, вдавлены еще сохраняющие свой голубой цвет маки. Сильный циклон может пробить соломинкой дюймовую доску, но какая сила могла втиснуть эти нежные цветки, как инкрустацию, в твердую поверхность камня?

Я вспомнил ночной рев, треск, странное свечение.

– Вот что мы слышали, – сказал я. – Звуки – это их вызвало.

– Нога Шин–дже! – Голос Чу Минга дрожал. – Здесь прошел повелитель ада!

Я перевел Дрейку его слова.

– У повелителя ада всего одна нога? – вежливо спросил Дрейк.

– Он перешагивает через горы, – ответил Чу Минг. – На той стороне другой отпечаток. Шин–дже проходил по горам и ступил сюда.

Я снова перевел.

Дрейк оценивающе взглянул на вершину.

– Около двух тысяч футов, – решил он. – Ну, если Шин–дже соблюдает наши пропорции, примерно так и получается. Ступня такой длины соответствует ноге в две тысячи футов. Да, он мог перешагнуть через вершину.

– Вы серьезно? – спросил я.

– Какого дьявола! – воскликнул он. – Я не спятил! Это не отпечаток ноги. Это совершенно невозможно. Посмотрите, с какой математической точностью обрезаны края, словно штемпелем…

– Да, мне это напоминает штамп. Прижатый с невероятной силой. Как… как гигантская металлическая печать в руках гор. Отпечаток… печать…

– Но зачем? – спросил я. – С какой целью…

– Лучше спросите, откуда взялась эта дьявольская сила, – сказал он. – Посмотрите: кроме этого отпечатка, больше ни следа. Деревья и кусты, маки и трава не тронуты.

– Как могло то, что сделало этот отпечаток, больше ничего не тронуть? Вряд ли объяснение Чу Минга делает все это более понятным.

Я осмотрелся. Действительно. Если не считать отпечатка, ни следа необычного, все нормально.

Но достаточно и отпечатка!

– Я думаю, нам нужно поторопиться и до темноты добраться до ущелья, – выразил Дрейк мою мысль. – Я готов встретиться с чем угодно, но но не хочу, чтобы меня впечатали в камень, как цветок в книжке стихотворений у какой–нибудь девушки.

Уже в сумерках мы из долины вышли в проход. И прошли по нему еще целую милю, прежде чем полная темнота не заставила нас разбить лагерь. Ущелье сужалось. Противоположные стены были разделены всего сотней ярдов. Но мы не возражали против этой близости, совсем нет! Их прочность, неизменность внушала уверенность.

Найдя глубокую нишу, способную вместить весь караван, мы вошли туда вместе с пони, и я был рад провести тут ночь, каким бы ни оказался рассвет. Мы поужинали хлебом с чаем и, уставшие до мозга костей, улеглись на жесткую каменную поверхность. Я спал крепко, и лишь раз или два меня будили стоны Чу Минга; ему снилось что–то страшное. Не знаю, была ли заря на рассвете, да это меня и не интересовало. Спал я без сновидений.

3. РУФЬ ВЕНТНОР.

Нас разбудил проникающий в нишу рассвет. Выводок куропаток оказался поблизости, и мы подстрелили трех. Хорошо позавтракали и чуть погодя пошли дальше по ущелью.

Оно постоянно, хотя и полого шло под уклон, и потому я не удивился, увидев вскоре субтропическую растительность. Гигантские рододендроны и древесные папоротники уступили место рощам стройных копеков и крепкого бамбука. Мы добавили к своим запасам несколько снежных куропаток, они оказались далеко от своего обычного местожительства – вершин и высокогорий.

Мы шли весь день, и, когда вечером разбили лагерь, сон сразу овладел нами. Через час после рассвета мы снова были в пути. Сделали короткий привал для ленча и двинулись дальше.

Около двух часов дня мы впервые увидели руины.

Высокие, поросшие зеленью стены каньона уже давно начали сближаться. Вверху, между их краями, широкая полоса неба напоминала фантастическую реку, сверкающую, ослепляющую; каждый выступ стен озарялся жемчужным светом.

Мы как будто все больше углублялись в этот небесный поток, становилось заметно темнее, появились призрачные зеленоватые тени, движущиеся завесы просвечивающего аквамарина, ясные дымки серовато–зеленого хризолита.

Свет стал более слабым, тусклым, но не утратил своей хрустальной ясности. Небесная река над нашими головами превратилась в ручей, в узкую щель, неожиданно совсем исчезла. Мы оказались в туннеле со стенами и потолком из папоротников вперемежку с красноватыми орхидеями, ярко–алыми грибами и золотым мхом. И сразу же вышли под прямые лучи солнца.

Перед нами была широкая зеленая чаша в руках окружающих вершин; мелкая, круглая, как будто в час, когда все еще не застыло, Бог надавил тут пальцем. Вокруг толпились горы, наклоняя головы и заглядывая в долину.

Осмотрев углубление, я решил, что оно примерно милю в диаметре. В него ведут три хода: щель в северном склоне, тот туннель, через который прошли мы. А третий путь уходил по северному откосу и скрывался за выступом скалы.

Широкая дорога, совершенно очевидно выбитая в горах руками человека. Древняя дорога, за которой виднелись бесчисленные годы.

А от долины нам навстречу устремилась сама душа одиночества.

Никогда в жизни не испытывал я такого одиночества, как при виде этой зеленой чаши. Оно было ощутимым, осязаемым… как будто исходило из какого–то загадочного источника. Омут отчаяния…

На середине долины начинались развалины. Странно они выглядели. Двумя рядами тянулись они по дну долины. Прижимались к утесам. От центра к южному краю долины уходила изгибающаяся линия руин.

Пролеты расколовшихся циклопических ступеней лестницы вели к вершине утеса, там стояла разрушенная крепость.

В целом развалины напоминали колоссальную фигуру – старухи, ведьмы, она лежала ниц, неподвижно, безжизненно, прижимаясь к основаниям утесов. Нижние ряды – ноги, центральная группа развалин – тело, верхние ряды – протянутые руки, лестница – шея, а над ней голова – древняя крепость, с двумя большими круглыми отверстиями в стене северного склона; мертвая высохшая голова смотрела, следила.

Я взглянул на Дрейка: лицо у него напряженное, чары долины подействовали и на него. Китаец и тибетец перешептывались, на их лицах было выражение ужаса.

– Что–то тут не так! – Дрейк повернулся ко мне, и напряженное выражение его лица осветилось легкой улыбкой. – Но я предпочитаю идти вперед, чем возвращаться. Что скажете?

Я кивнул, любопытство победило чувство страха. Держа ружья наготове, мы начали спускаться. Слуги и пони шли за нами.

Как я сказал, углубление было мелкое. Мы шли по старому пути, уходящему от туннеля, спускаться было легко. Тут и там рядом с тропой поднимались большие разбитые прямоугольники. Мне казалось, что я вижу на них следы резьбы: разинутую зубастую пасть дракона, очертания чешуйчатого тела, огромные крылья, как у летучей мыши.

Но вот мы приблизились к первому ряду развалин, которые уходили к центру долины.

Чуть не потеряв сознание, я упал на Дрейка, цепляясь за него.

На нас устремился поток бесконечной безнадежности, он вился вокруг, затоплял нас, призрачными пальцами, с которых падали капли отчаяния, сжимал нам сердце. Казалось, он исходит от каждой развалины, потоком стремится по дороге, затопляет нас, поглощает, душит.

Невидимый, он был осязаем, как вода; касался каждого нерва. Меня охватила крайняя усталость, желание упасть на камни, откатиться в сторону. Умереть. Я чувствовал, как дрожит Дрейк, знал, что она напрягает последние остатки сил.

– Держитесь, – шептал он, – держитесь…

Тибетец закричал и побежал, пони устремились за ним. Я смутно вспомнил, что на моем пони бесценные образцы; но гнев тут же забылся, поглощенный отчаянием. Я услышал всхлип Чу Минга, увидел, как он падает.

Дрейк наклонился, поднял его на ноги. Мы повели его между собой, он руками обнимал нас за шею. И вот, как пловцы, наклонив вперед головы, мы начали пробиваться сквозь невидимый необъяснимый поток.

Тропа постепенно начала подниматься, и сила потока ослабла, ко мне возвращалась уверенность, уходило ужасное стремление сдаться на волю потока, позволить ему унести меня. Вот мы уже у подножия циклопического пролета, вот на полпути вверх по лестнице, вот уже у стен крепости, и поток все мелел, мелел, и мель превратилась в сухую устойчивую почву, а невидимый водоворот остался позади.

Мы распрямились, переводя дыхание, опять как пловцы, с трудом добравшиеся до берега.

В разрушенном портале еле заметное движение.

Там показалась девушка. Ружье выпало из ее рук. Она побежала прямо к мне.

И в этот момент я ее узнал.

Руфь Вентнор!

Девушка добежала до меня, обняла мягкими руками и с облегчением и радостью заплакала.

– Руфь! – воскликнул я. – А вы что здесь делаете?

– Уолтер! – всхлипывала она. – Уолтер Гудвин! О, слава Богу! Слава Богу!

Она оторвалась от меня, перевела дыхание, потрясенно рассмеялась.

Я быстро осмотрел ее. Если не считать выражения страха, та же Руфь, которую я знал три года назад: большие синие глаза, то очень серьезные, то озорные; миниатюрная нежная фигура; прекрасная кожа; дерзкий носик; сияющие вьющиеся локоны.

Дрейк виновато кашлянул. Я представил его.

– Я… я смотрела, как вы сражаетесь с этой ужасной ямой. – Она вздрогнула. – Не узнала вас, не знала, кто вы: друзья или враги, но сердце мое чуть не остановилось от жалости к вам, Уолтер, – выдохнула она. – Что это может быть… там?

Я покачал головой.

– Мартин вас не видел, – продолжала она. – Он следит за дорогой, ведущей наверх. А я побежала вниз – помочь.

– Март следит? – переспросил я. – За чем следит?

– Я… – она как–то странно колебалась. – Лучше я вам расскажу сейчас. Это так странно, так невероятно…

Через разбитый портал Руфь провела нас в крепость. Она оказалась еще грандиознее, чем я себе представлял. Пол обширного помещения, в которое мы вошли, был усеян обломками, упавшими с потрескавшегося сводчатого потолка. Сквозь щели в потолке пробивался дневной свет.

Через обломки мы прошли к широкой полуразрушенной лестнице, ведущей наверх; Руфь шла впереди. И оказались у одного из черных, подобных глазам отверстий. В отверстие отчетливо видна была древняя дорога. На нее внимательно смотрел человек с ружьем в руках. Я узнал в нем Вентнора. Он не слышал нашего приближения.

– Мартин, – негромко позвала Руфь.

Он повернулся. Луч света из трещины упал ему на лицо, выделил в полутьме. Я увидел спокойные серые глаза, умное лицо.

– Гудвин! – закричал он, соскакивая с камней, на которых сидел, и тряся меня за плечи. – Если бы я молился – именно об этом я молился бы. Как вы здесь оказались?

– Просто блуждаю, Март, – ответил я. – Но Боже, как я рад вас видеть!

– Каким путем вы пришли? – спросил он. Я показал на юг.

– Через долину? – недоверчиво спросил он.

– Дьявольское место, – вмешался Дрейк. – Стоило нам наших пони и всего моего вооружения.

– Ричард Дрейк, – сказал я. – Сын старого Элвина. Вы его знали, Март.

– Хорошо знал! – воскликнул Вентнор, пожимая Дрейку руку. – Он хотел, чтобы я отправился на Камчатку за каким–то проклятым веществом для одного из его дьявольских экспериментов. Как он?

– Умер, – кратко ответил Дрейк.

– О! – сказал Вентнор. – Простите. Это был великий человек.

Я коротко рассказал ему о своих странствиях и о встрече с Дрейком.

– Вот это место… – задумчиво сказал он. – Будь я проклят, если знаю, что это такое. Может быть, газ… какой–то. Если бы не он, мы бы уже два дня назад убрались из этой дыры. Я уверен, что это газ. И сейчас его, должно быть, меньше, чем утром. Мы попытались тогда пройти и не смогли.

Я его почти не слушал. Вентнор нашел объяснение, которое не приходило мне в голову. Должно быть, в долине действительно скопился газ; так в шахтах накапливается метан, заполняет ямы, струится по штрекам. Может быть – какой–то бесцветный, лишенный запаха газ с неизвестными свойствами; и все же…

– Вы пробовали воспользоваться респираторами? – спросил Дрейк.

– Конечно, – ответил Вентнор. – Прежде всего. Но они бесполезны. Газ, если, конечно, это газ, проникает не только сквозь нос и рот, но и сквозь кожу. Мы просто не могли идти, вот и все. Но вы–то прошли. Может, нам попытаться сейчас снова? – энергично спросил он.

Я почувствовал, что бледнею.

– Нет… не сейчас, – ответил с трудом.

Он понимающе кивнул.

– Понятно, – сказал он. – Ну, что ж, подождем немного.

– Но почему вы здесь остаетесь? Почему не ушли по дороге в горы? И за чем следите? – спросил Дрейк.

– Давай, Руфь, – улыбнулся Вентнор. – Расскажи. В конце концов это ведь был твой прием.

– Март! – воскликнула она, покраснев.

– Ну… восхищались–то они не мной! – Он рассмеялся.

– Мартин! – снова воскликнула она и топнула.

– Давай, – сказал он. – Я занят. Мне нужно наблюдать.

– Ну… – неуверенно начала Руфь. – Мы пробирались в Кашмир. Мартин хотел там что–то посмотреть. Мы пошли по горным проходам. Это было примерно месяц назад. На четвертый день мы увидели дорогу, ведущую на юг.

– И решили двинуться по ней. Дорога очень старая и заброшенная, но она вела в нужном направлении. Вначале мы оказались в невысоких холмах, потом у основания большого хребта и наконец в самых горах – и тут дорога кончилась.

– Завал! – вмешался Вентнор. – Завал – и все! Перекрыта огромной насыпью. Мы не смогли пройти.

– Поэтому мы стали искать обход, – продолжала Руфь. – Но никуда не могли выйти.

– Ничего не нашли, – сказал Вентнор. – Боже! Как я рад видеть вас, Уолтер Гудвин! Поверьте, правда. Однако… продолжай, Руфь.

– В конце второй недели, – сказала она, – мы поняли, что заблудились. Мы оказались в глубине хребта. Вокруг огромные покрытые снегом вершины. Ущелья, долины, каньоны, по которым мы пробовали пройти, вели во всех направлениях: на восток и на запад, на север и на юг.

– Лабиринт, и мы как будто все углублялись в него. Ни малейшего признака человека. Как будто мы первые люди, оказавшиеся здесь. Дичи изобилие. Проблема пищи нас не тревожила. Мы знали, что рано или поздно найдем выход. И не беспокоились.

– Пять ночей назад мы заночевали у входа в прекрасную небольшую долину. Над ней небольшой холм, похожий на наблюдательную вышку. Вокруг деревья, как часовые.

– Мы разожгли на холме костер; потом поели, и Мартин уснул. А я сидела, любуясь небом и прекрасной долиной. Ничего не слышала, но что–то заставило меня вскочить и оглянуться.

– На самом краю освещенного пространства стоял человек и смотрел на меня.

– Тибетец? – спросил я. Она покачала головой, в глазах ее было беспокойство.

– Совсем нет, – повернулся к нам Вентнор. – Руфь закричала и разбудила меня. Я успел бросить на него взгляд, прежде чем он исчез.

– На плечах короткий пурпурный плащ. Грудь покрыта тонкой кольчугой. Ноги в мягкой обуви с ремнями до колен. У него был небольшой круглый обитый кожей щит и короткий обоюдоострый меч. На голове шлем. Короче, такие жили две тысячи лет назад.

И он рассмеялся, видя наше изумление.

– Продолжай, Руфь, – сказал он, возвращаясь к своим наблюдениям.

– Но Мартин не видел его лица, – продолжала она. – А я хотела бы его забыть. Белое, как и у меня, Уолтер, но жестокое, такое жестокое; глаза сверкали, и он смотрел на меня, как… работорговец. Мне стало стыдно, я хотела укрыться.

– Я закричала, и Мартин проснулся. Когда он пошевелился, человек отступил с освещенного места и исчез. Я думаю, он не видел Мартина, считал, что я одна.

– Мы подбросили дров в костер, передвинулись в глубь деревьев. Но я не могла уснуть… сидела час за часом, держа в руке пистолет, – она похлопала по автоматическому пистолету у себя на поясе, – ружье держала рядом.

– Часы тянулись… ужасно медленно. Наконец я задремала. А когда проснулась, наступил рассвет и… – она прикрыла глаза рукой, – два человека смотрели на меня. Один из них тот, которого я видела раньше.

– Они говорили, – снова прервал ее Вентнор, – на древнеперсидском.

– Древнеперсидский? – недоверчиво переспросил я.

– Да, – он кивнул. – Я хорошо знаю современный персидский и неплохо владею арабским. Современный персидский, как вы знаете, происходит непосредственно от языка Ксеркса, Кира, Дария, которого победил Александр Македонский. Он изменился, главным образом благодаря заимствованию большого количества арабских слов. Ну так вот… в языке, на котором они говорили, не было ни следа арабского влияния.

– Звучит, конечно, странно, но я легко все понимал. Они говорили о Руфи. Если говорить точнее, они обсуждали ее с большой откровенностью…

– Мартин! – гневно воскликнула она.

– Ну, ладно, – полувиновато продолжал он. – Кстати, я видел, как подбиралась эта парочка. Ружье у меня было под рукой. Поэтому я лежал спокойно и слушал.

– Вы понимаете, Уолтер, что когда я увидел этих двоих, будто материализовавшихся из призрачных орд Дария, мое научное любопытство было возбуждено… чрезвычайно. Поэтому я не очень обращал внимание на то, что они говорили; не только потому, что считал, что Руфь спит; я понимал, что понятия о вежливости и о допустимости выражений со временем меняются… а эти джентльмены, совершенно очевидно, принадлежали к ушедшим тысячелетиям. Ну, во всяком случае меня сжигало любопытство.

– Они говорили о том удовольствии, какое получит при виде Руфи некая загадочная личность. К этой личности они относились со страхом и почтением. Я уже подумал, сколько еще любопытство антрополога будет удерживать меня, но тут проснулась Руфь.

– Она вскочила, как маленькая фурия. Выстрелила прямо в них. Их удивление было… смехотворным. Я понимаю, это звучит невероятно, но похоже, они понятия не имеют об огнестрельном оружии. Во всяком случае так они себя вели.

– Просто побежали в заросли. Я выстрелил в них, но промахнулся. Но Руфь не промахнулась; одного из них она ранила, он оставил кровавый след.

– Но мы по нему не пошли. Пошли в противоположном направлении – и как можно быстрее.

– Ни днем, ни ночью ничего не произошло. На следующее утро, поднимаясь по склону, мы заметили впереди, в нескольких милях, в том направлении, куда мы двигались, какой–то блеск. Немного погодя показалось примерно двести человек.

– Действительно, люди Дария. Жители Персии, которой уже несколько тысячелетий не существует. Невозможно не узнать их большие, крытые кожей щиты, огромные луки, копья, их доспехи.

– Они прошли мимо; мы начали отступать, путая следы. Ночью не разводили костер; следовало бы отпустить нашего пони, но мы этого не сделали. На нем были мои инструменты и оружие, и я чувствовал, что все это нам пригодится.

– На следующее утро мы увидели другой отряд – а может, тот же самый. Снова повернули. Пробирались поросшей деревьями равниной и наткнулись на древнюю дорогу. Она вела на юг, снова в горы. Мы двинулись по ней. И она привела нас сюда.

– Как вы видите, это не самое удобное место. Направились мы через долину к тому ущелью, о вашем входе мы ничего не знали. В долине было не очень приятно. Но мы смогли тогда пройти.

– Прошли. Но когда собрались углубиться в ущелье, оттуда послышался страшный рев и треск.

Я вздрогнул и бросил взгляд на Дрейка; тот внимательно слушал каждое слово Вентнора.

– Звуки такие необычные, такие… обескураживающие. Мы не решились туда идти. А неприятное ощущение в долине быстро усиливалось.

– Мы как можно быстрее вернулись в крепость. А когда в следующий раз попытались спуститься в долину, поискать другой выход – не смогли. Вы знаете почему, – резко закончил он.

– Но люди в древнем вооружении. Люди из времен Дария, – Дрейк нарушил молчание после этого поразительного рассказа. – Это невероятно!

– Да, – согласился Вентнор. – Но они были. Конечно, я не утверждаю, что это остатки армии Дария. Может, еще от Ксеркса… или Артаксеркса. Но они, несомненно, были, Дрейк, это точное повторение жителей древней Персии.

– Похоже на ожившее настенное изображение с могилы Хосровов. Я упомянул Дария, потому что это кажется мне наиболее вероятным. Когда Александр Великий разгромил его империю, он проделал это очень тщательно. К побежденным тогда не проявляли снисхождения. И вполне вероятно, что население одного или двух городов на пути Александра решило не дожидаться его прихода, а поискать убежища.

– Естественно, они ушли в почти недоступные горные хребты. И ничего невероятного нет в предположении, что здесь они нашли убежище. Во все историческое время эта местность почти неизвестна. Нашли какую–нибудь защищенную горами, легко охраняемую долину и решили временно поселиться в ней, построили город, создали правительство; короче говоря, залегли, пережидая, пока кончится буря.

– Почему они остались? Ну, может, им на новом месте больше понравилось. А может, какая–то случайность преградила им выход – обвал или оползень закрыл проход. Десятки возможных предположений.

– Но те, что охотились за вами, не были закрыты, – возразил Дрейк.

– Да, – печально согласился Вентнор. – Да, не были. Может, мы прошли на их территорию неизвестным им путем. А может, они сами нашли другой выход. Не знаю. Но знаю, что я их видел.

– Эти звуки, Мартин, – сказал я: он описал то, что мы слышали в долине. – Вы с тех пор их не слышали?

– Слышали, – ответил он после недолгого колебания.

– И вы считаете, что эти… солдаты все еще охотятся за вами?

– Не сомневаюсь, – жизнерадостно ответил он. – Они не похожи на тех, кто легко отказывается от добычи… мы им должны были показаться новой, интересной и потому очень желанной добычей.

– Мартин, – решительно спросил я, – где ваш пони? Мы попытаемся снова пройти долиной. Немедленно. С нами Руфь. Против такого количества противников нам не выстоять.

– Вы считаете, что сможете пройти?

4. МЫСЛЯЩИЙ МЕТАЛЛ.

Облегчение и оживление в голосе выдали напряжение и тревогу, которые Вентнор до сих пор удачно скрывал; меня охватил стыд за свой страх, за нежелание снова углубляться в долину.

– Конечно. – Я снова овладел собой. – Дрейк, вы согласны?

– Да, – ответил он. – Да. Я присмотрю за Руфью… гм… я хотел сказать, за мисс Вентнор.

Легкая улыбка появилась на лице Вентнора и тут же исчезла; лицо его снова стало серьезным.

– Подождите, – сказал он. – Я принес с собой несколько… образцов из ущелья, откуда слышались звуки. Нужно взять их с собой.

– Что за образцы? – оживленно спросил я.

– Положил их в безопасное место, – продолжал он. – Мне кажется, они гораздо интереснее, чем эти вооруженные люди, – и гораздо важнее. Мы их должны взять с собой.

– Идите с Руфью, вы и Дрейк, и взгляните на них. И принесите их назад вместе с пони. Тогда мы двинемся. Несколько минут не имеют значения, вероятно, но все же торопитесь.

И он снова начал наблюдать. Приказав Чу Мингу оставаться с ним, я вслед за Руфью и Дрейком спустился по разрушенной лестнице. Внизу она подошла ко мне, положила на плечи свои маленькие руки.

– Уолтер, – выдохнула она, – я боюсь. Я так боюсь, что даже не решаюсь сказать об этом Марту. Они ему тоже не понравились, эти маленькие предметы, которые вы увидите. Они ему не понравились, и он не хочет, чтобы я поняла, насколько.

– Но что это такое? И что в них страшного? – спросил Дрейк.

– Сами увидите! – И она медленно, почти неохотно повела нас в глубину крепости. – Они лежат грудой у входа в ущелье, в котором мы слышали звуки. Мартин унес их в мешке, прежде чем мы убежали из ущелья.

– Они странные, как будто себе на уме; я чувствую, словно это самые кончики когтей невероятно огромной кошки, которая притаилась за углом, ужасной кошки, размером с гору, – задыхаясь, выговорила Руфь.

Пробираясь между обломками, вы вышли в открытый центральный двор. Здесь из разрушенного каменного бассейна бил чистый ключ; у древней стены сосредоточенно пасся пони. Из его корзины Руфь достала большой холщовый мешок.

– Чтобы нести их, – сказала она, вздрогнув.

Через остатки большой двери мы прошли в другое помещение, большее, чем предыдущее; и оно было лучшей сохранности, потолок не разбит; в помещении после яркого солнечного света двора было полутемно. В середине Руфь остановила нас.

Передо мной находилась трещина шириной в два фута, расколовшая пол и уходившая в неосвещенную черную глубину. За ней ровный гладкий пол, почти совсем без обломков.

Дрейк негромко присвистнул. Я посмотрел, куда он показывал. На противоположной стене неглубокий барельеф – два переплетенных дракона. Их гигантские крылья, их чудовищные кольца покрывали почти нетронутую поверхность стены, и это были те же изображения, что привиделись мне сегодня утром на прямоугольных блоках у дороги.

Во взгляде Руфи я прочел почти не скрываемый страх, какое–то очарование ужасом.

Но смотрела она не на драконов.

Она смотрела на то, что на первый взгляд могло показаться приподнятым над полом кругом рисунков. Не более фута толщиной, он сверкал тусклым блеском, как будто, подумал я, его недавно отполировали. Сравнительно с грандиозными драконами на стене этот рисунок на полу казался банальным, смехотворно незначительным. Почему же на лице Руфи такой ужас?

Я перепрыгнул через трещину; Дрейк последовал за мной. Теперь я увидел, что круг не непрерывный. Он сложен из резко ограненных кубов примерно в дюйм высотой каждый и разделенных с математической точностью дюймом пространства. Я сосчитал кубы – девятнадцать.

Почти касаясь их основаниями, располагалось такое же количество пирамид, или тетраэдров, с такими же четкими гранями и такой же длины. Они лежали на боку, нацеливаясь вершинами в шесть шаров, которые в самом центре образовывали нечто вроде цветка примулы с пятью лепестками. Пять шаров – лепестки цветка – по моей приблизительной оценке достигали в диаметре полутора дюймов, шар в центре – на целый дюйм больше.

Таким упорядоченным было это расположение, так напоминало геометрический рисунок, сделанный каким–нибудь умным ребенком, что мне не хотелось нарушать его. Я нагнулся и вздрогнул, почувствовав первый приступ ужаса.

Потому что внутри круга, почти рядом с прижавшимися друг к другу шарами, виднелось точное повторение гигантского следа в долине с голубыми маками!

Оно четко выделялось на полу – с тем же оттенком сокрушительной силы, с такими же четко прорубленными краями, с тем же намеком на металл – и нацелено оно было на шары, возле них виднелись отпечатки треугольных когтей.

Я протянул руку и поднял одну из пирамидок. Казалось, она цепляется за каменный пол; потребовалось усилие, чтобы оторвать ее. На ощупь впечатление тепла – как бы его лучше описать? – тепла живого существа.

Я взвесил пирамидку в руке. Странно тяжелая, вдвое больше удельного веса, например, платины. Достав увеличительное стекло, я осмотрел ее. Несомненно, пирамидка металлическая, но поверхность гладкая, почти шелковистая, не похожая на известные мне металлы. Я такого никогда не видел; и тем не менее это, несомненно, металл. Бороздчатый – тоненькие бороздки радиально расходятся от крошечных тускло светящихся точек в глубине поверхности.

Неожиданно у меня появилось странное ощущение, что каждая из этих точек – это глаз, уставившийся на меня, рассматривающий меня. Послышался негромкий возглас Дрейка:

– Посмотрите на кольцо!

Кольцо сдвинулось!

Все быстрее двигались кубы, все быстрее вращался круг; пирамиды приподнялись, встали на свои квадратные основания; шесть шаров коснулись их, присоединились к вращению, и с магической неожиданностью все фигуры круга соединились, слились – кубы, пирамиды и шары.

С той же поразительной внезапностью круг приподнялся, на мгновение все снова зашевелилось, и вот на месте круга странная маленькая фигура, чуть смешная, страшноватая, в фут высотой, квадратная, угловатая, заостренная – и живая; будто ребенок построил из кубиков фантастическое чудовище, и оно вдруг ожило.

Тролль из детского сада! Игрушечный кобольд!

Оно постояло всего секунду и начало быстро меняться, переходя с быстротой ртути от одной фигуры к другой – это менялись местами кубы, пирамиды и шары. Как метаморфозы, которые можно увидеть в калейдоскопе. И в каждой исчезающей форме нечеловеческая гармония, тонкое трансцендентальное искусство, и каждая форма в нем – символ, слово…

Задача Эвклида, приобретшая свободную волю!

Геометрия, наделенная сознанием!

Движение прекратилось. Затем кубы начали громоздиться один на другой, пока не образовали пьедестал девяти дюймов вышиной; на этот столб поднялся больший шар, а остальные пять шаров образовали кольцо под ним. Остальные кубы защелкали, сливаясь парами по дуге вокруг каждого из пяти шаров; на конце этих построений заняли свое место пирамиды, касаясь друг друга вершинами.

Фантазия Лилипутии представляла собой теперь пьедестал из кубов, увенчанный кольцом из шаров, от которого отходили лучи пятиконечной звезды.

Шары начали вращаться. Все быстрее и быстрее вращались они вокруг основания – центрального шара; лучи звезды стали диском, в котором мелькало множество крошечных искорок, эти искорки сливались, исчезали и появлялись еще в большем количестве.

Тролль скользнул мимо меня. Он плыл. Я почувствовал, как меня охватывает паника. Отпрыгнул, но он последовал за мной, как будто готов был на меня наброситься.

– Бросьте ее! – крикнула Руфь.

Но прежде чем я смог уронить пирамидку, которую по–прежнему держал в руке, маленькая фигура коснулась меня, и меня охватил странный паралич. Пальцы сжались, нервы напряглись. Я стоял, не способный пошевелиться.

Маленькая фигура остановилась. Ее вращающийся диск сместился с горизонтального положения. Как будто она смотрела на меня, наклонив голову.. и снова мне показалось, что на меня смотрят многочисленные глаза. Она не казалась угрожающей – скорее чувствовалось ожидание, вопрос; как будто она попросила меня о чем–то и теперь удивлена, что я не выполняю просьбу. Я по–прежнему не способен был пошевелиться, хотя напряжение в нервах свидетельствовало, что они оживают.

Диск вернулся на место, снова наклонился ко мне. Я услышал крик, увидел, как в явно угрожавшую теперь фигуру ударила пуля, услышал, как она отскочила, не произведя ни малейшего эффекта. Дик подскочил ко мне, поднял ногу и ударил фигуру. Блеснул свет, Дик упал и лежал неподвижно на полу, будто ударенный гигантской рукой.

Руфь закричала; вокруг нее послышалось слабое шуршание. Я видел, как она перепрыгнула через трещину и опустилась на колени возле Дика.

На том месте, где она раньше стояла, виднелось какое–то движение. Туда двигалось десятка два слегка блестящих голубоватых геометрических тел – пирамиды, кубы, шары, подобные тем, что образовали фигуру. В воздухе резко запахло озоном, чувствовалось электрическое напряжение.

Эти тела, сцепившись, перекинулись с той стороны через пропасть, образовав мост, не доходящий до противоположного края. Фигура у моих ног рассыпалась, все ее составляющие заскользили к пропасти.

У ближней стороны пропасти они тоже сцепились, как и те. И передо мной был мост, только в самом центре его не хватало одного тела.

Я почувствовал, как маленький предмет, который я держу в руке, пытается вырваться. Уронил его. Крошечная фигурка метнулась к мосту, поднялась на него – и заняла пустующее место.

Дуга была завершена, она протянулась над пропастью.

И тут же по ней, будто дождавшись ее завершения, прокатились шесть шаров. Когда они оказались на противоположной стороне, ближний к нам конец моста приподнялся в воздухе, свернулся, как хвост скорпиона, покатился и опустился на пол на той стороне.

Снова послышался свистящий шелест – и кубы, пирамиды, шары исчезли.

Мои нервы медленно оживали; я изумленно поискал взглядом Дрейка. Он сидел, Руфь поддерживала его руками.

– Гудвин! – прошептал он. – Что… что это было?

– Металл… – это было единственное слово, которое я смог произнести… – металл…

– Металл! – повторил он. – Эти существа металлические? Металл – живой и мыслящий?

Неожиданно он замолчал, и на лице его ясно читалось выражение ужаса.

Посмотрев на бледную Руфь, я понял, что сам тоже бледен и поражен ужасом.

– Они такие маленькие, – прошептал Дрейк. – Такие маленькие… кусочки металла… маленькие кубики, шарики, пирамидки…

– Дети! Всего лишь дети! – Это Руфь. – Дети!

– Куски металла… – Дрейк поискал меня взглядом, нашел… – и они искали друг друга, действовали вместе – сознательно, разумно – у них была целеустремленность, целенаправленность… такие маленькие… а сила, как у динамита… живые, думающие…

– Не нужно! – Руфь ладонями закрыла ему глаза. – Не нужно… не бойтесь!

– Боюсь? – повторил он. – Я не боюсь… нет, боюсь…

Он с трудом встал и шагнул ко мне.

Бояться? Дрейк боится. Что ж, я тоже, я ужасно испуган.

То, что мы видели в помещении с драконами, вне нашего опыта, вне знаний всего человечества, за пределами науки. Не фигуры – это ерунда. И даже не то, что, будучи металлическими, они движутся.

Будучи металлическими, они в то же время движутся сознательно, разумно, целеустремленно.

Это металлические существа… обладающие разумом!

Вот что невероятно, вот что ужасно. Это – и их сила.

Бог Тор, разместившийся внутри Мальчика–с–пальчик, – и мыслящий.

Нечто инертное, неподвижное, вдруг приобрело волю, способность двигаться, сознание – разум.

Мыслящий металл!

5. РАЗРУШИТЕЛЬ.

Мы молча переглянулись, молча вышли во двор. Я по–прежнему испытывал ужас. На тесно толпящиеся вершины наползали сумерки. Еще час, и на них опустятся аметистово–пурпурные мантии; радужной красотой сверкали вечные снега и ледники; приближалась ночь.

Глядя на них, я подумал, в какое тайное место среди этих задумчивых громад бежали таинственные металлические существа. И сколько их там таких, какие неисчислимые мириады? А эти скрытые орды – какой они формы? И какой силой обладают? Маленькие, как эти, или…

И тут же в сознании моем возникли две картины: маленький отпечаток на пыльном полу крепости и его колоссальный близнец в долине голубых маков.

Я повернулся, прошел через полуразрушенный портал и посмотрел на зачарованную долину.

Не веря себе, протер глаза; потом подбежал к самому краю чаши.

Жаворонок поднялся с крыши одной из развалин и устремился в темнеющее небо.

Стайка мелких птиц со щебетом пролетела над долиной; на самой середине древней дороги сидел заяц.

Долина спокойно распростерлась в янтарном свете, улыбающаяся, мирная, без тени ужаса!

Я осторожно начал спускаться по дороге, по которой мы с таким отчаянным трудом поднимались всего час назад; шел все дальше и дальше; уверенность и удивление возрастали.

Исчезло ощущение одиночества, исчез водоворот отчаяния, который грозил стащить нас к смерти.

Всего лишь спокойная, улыбающаяся, мирная и очень красивая долина в горах. Я оглянулся. Даже руины утратили свои зловещие очертания; просто изъеденные временем, обрушившиеся груды – ничего больше.

Я видел, как с края уступа меня манят Руфь и Дрейк, побежал к ним.

– Все в порядке! – кричал я на бегу. – Место в полном порядке!

Поднялся по склону и присоединился к ним.

– Пусто! – воскликнул я. – Побыстрее позовите Мартина и Чу Минга! Пока дорога свободна…

Над нами прогремел ружейный выстрел; потом еще один и еще. Из портала показался Чу Минг.

– Идут! – выдохнул он. – Идут!

Высоко на извивающейся горной дороге блеснули копья. Оттуда вниз устремился человеческий поток. Я видел шлемы и кольчуги. В авангарде скакали на горных пони всадники по двое в ряд. Блестели их высоко поднятые короткие мечи.

За всадниками торопились пехотинцы, над ними раскачивался целый лес поднятых копий. До нас ясно доносились воинственные крики.

Снова рявкнуло ружье Вентнора. Один из передних всадников упал; еще один споткнулся о него и тоже упал. На мгновение наступление приостановилось.

– Дик, – закричал я, – бегите с Руфью к входу в туннель. Мы придем за вами. Мы их сможем здесь задержать ненадолго. Я иду к Мартину. Чу Минг, быстрее к пони!

Я столкнул их с откоса. Мы вдвоем с китайцем побежали через портал. Я указал на животное и сам побежал в крепость.

– Быстрее, Март! – кричал я с разрушенной лестницы. – Мы можем пройти через долину. Руфь и Дрейк уже на пути туда. Быстрее!

– Хорошо! Еще минуту! – отозвался он.

Я слышал, как он почти с пулеметной скоростью опустошает магазин. Наступила короткая пауза, и он начал спускаться большими прыжками, его серые глаза блестели.

– Пони? – Он пробежал мимо меня к порталу. – Там все мое вооружение.

– Об этом позаботится Чу Минг.

Мы устремились к выходу. Впереди на добрых пятьсот ярдов к зеленому устью туннеля бежали Руфь и Дрейк. Между ними и нами подталкивал пони Чу Минг.

На бегу я оглянулся. Всадники оправились и находились теперь всего в полумиле от того места, где дорога сворачивала к крепости. Я увидел, что у всадников, помимо мечей, были еще большие луки. Блеснула в воздухе стайка стрел; они упали на землю, не долетев.

– Не оглядывайтесь! – выдохнул Вентнор. – Быстрее, Уолтер. Их ждет сюрприз. Надеюсь, я правильно рассчитал время.

Мы свернули в древнего пути, побежали по траве.

– Похоже, успеем, – он тяжело дышал, – вы бегите за остальными. Я их задержу, пока вы не скроетесь в туннеле. Не позволю им добраться до Руфи.

– Хорошо. – Мне самому становилось трудно дышать. – Мы их задержим. Дрейк позаботится о Руфи.

– Храбрый парень, – сказал он. – Я бы не стал вас просить об этом. Вероятно, это означает смерть.

– К чему напрашиваться на неприятности? – раздраженно ответил я.

Он протянул руку, коснулся меня.

– Вы правы, Уолтер, – он улыбнулся. – Все равно… что… везти уголь… в Ньюкасл [64].

За нами послышался громовой взрыв. Облако дыма и пыли повисло над северным краем разрушенной крепости.

Оно быстро поднялось, и я увидел, что вся сторона сооружения обрушилась, усыпав дорогу обломками. Среди них лежали люди и лошади; другие бегали с криками, пошатываясь. На дальнем конце этой каменной дамбы остальные нападающие задержались, как вода перед внезапно упавшим деревом.

– Рассчитал до секунды! – воскликнул Вентнор. – Это их немного задержит. Динамит и взрыватели. Прямо на них обрушилась вся сторона, клянусь Господом!

И мы побежали дальше. Чу Минг теперь намного опередил нас; Руфь и Дик находились не более чем в полумиле от зеленого входа в туннель. Я увидел, как Дрейк остановился, поднял ружье, выстрелил вперед и, держа Руфь за руку, побежал назад, по направлению к нам.

И в этот момент из заросшего туннель, через который мы прошли, через который надеялись спастись, устремились к нам вооруженные люди. Нас обошли с обеих сторон.

– К расщелине! – закричал Вентнор. Дрейк услышал, потому что изменил направление и побежал к входу в расщелину, в которой, как сказала Руфь, лежат маленькие металлические существа.

За ним устремился Чу Минг, таща пони. А из туннеля в долину выбегали солдаты. Мы опустились на колени, посылая в них пулю за пулей. Они остановились в нерешительности. Мы вскочили и побежали.

Передышка была недолгой, потом мы снова остановили их, а потом еще раз.

Руфь и Дрейк теперь были всего в пятидесяти ярдах от расщелины. Я видел, как он остановился, оттолкнул ее от себя. Она покачала головой.

Рядом с ними теперь и Чу Минг. Руфь подбежала к пони, сняла с его спины ружье. И вот они с Дрейком принялись стрелять в своих преследователей. Те остановились, дрогнули, рассыпались в поисках укрытия.

– Возможность! – выдохнул Вентнор.

За нами послышался волчий вой. Первый отряд перестроился, преодолел баррикаду, образованную динамитом, настигал нас.

Я и не знал, что могу так бежать. Над нами свистели пули прикрывающих ружей. Мы были теперь совсем близко к входу в расселину. Если только нам удастся достичь ее. Все ближе и ближе преследователи, ближе ложатся их стрелы.

– Бесполезно! – сказал Вентнор. – Не успеем. Встретим их здесь. Ложитесь и стреляйте!

Мы упали лицом к ним. Послышались триумфальные крики. И со странным обострением всех чувств, которое всегда происходит в минуту смертельной опасности – это мозг призывает к действию все резервы человеческого организма, – я увидел их во всех подробностях: кольчуги из блестящих звеньев, синие и алые, у всадников; темные латы пехотинцев; их луки, копья, короткие бронзовые мечи, их пики и щиты; и под круглыми шлемами их бородатые жестокие лица, белые, как у нас, там, где их не покрывала борода; их яростные и насмешливые глаза.

Отпрыски древней, давно умершей персидской мощи. Люди из безжалостных, завоевавших весь мир орд Ксеркса; свирепые волки Дария, которых разбил Александр, – в мире двадцатого столетия, далеко выйдя за пределы своего времени!

Рассматривая их, я не переставал быстро стрелять. Но они продолжали приближаться, не обращая внимания на упавших. Стрелять из луков перестали. Я удивился, потому что теперь мы были в пределах досягаемости. У них приказ взять нас живыми, любой ценой?

– У меня осталось всего десять патронов, Мартин, – сказал я.

– Ну, во всяком случае мы спасли Руфь, – ответил он. – Дрейк сможет удержать вход в расселину. У него на пони много боеприпасов. Но нас они возьмут.

Снова дикий крик, нападающие устремились на нас.

Мы вскочили, посылая в них последние пули; стояли, готовые использовать ружья как дубинки. Я слышал, как закричала Руфь…

Но что это с вооруженными людьми? Почему они остановились? На что они смотрят поверх наших голов? И почему так неожиданно прекратили стрелять Руфь и Дрейк?

Мы одновременно повернулись.

На черном фоне расселины появилась фигура, призрак, женщина, прекрасная, ужасная, невероятная!

Высокая, с ног до головы закутанная в облегающий светло–янтарный покров, она казалась даже выше Дрейка. Но не ее рост вызвал во мне дрожь благоговения и страха, заставившего меня разжать руки, опустить дымящееся ружье на землю; и не развевающиеся вокруг ее головы, как дымчатое знамя, сверкающие медные пряди волос, и не то, что сквозь покров тело ее слабо светилось.

Глаза, большие и широко раскрытые глаза, в чьих глубинах виднелся звездный огонь. Они сверкали на ее белом лице, не просто блестели, отражая свет, нет, они сами были источником холодного света далеких звезд. И такие же невозмутимые, как эти звезды.

И в лице, хотя почти ничего, кроме глаз, я на нем рассмотреть не мог, чувствовалось что–то неземное.

– Боже! – прошептал Вентнор. – Кто она?

Женщина вышла из расселины. Не более чем в пятидесяти футах от нее застывшие позы Руфи, Дрейка и Чу Минга свидетельствовали о том же изумлении, которое парализовало и меня.

Женщина взглянула на них, поманила. Я увидел, как они двинулись к ней, Чу Минг при этом держался сзади. Большие глаза взглянули на Вентнора и меня. Женщина подняла руку, подзывая нас к себе.

Я повернулся. Передо мной войско, пришедшее по древней дороге в горах: всадники, пехотинцы, копейщики – не менее тысячи человек. Справа отряд, пробравшийся через ущелье, десятков шесть или чуть больше.

Казалось, они околдованы. Стояли молча, как автоматы, только свирепые глаза свидетельствовали, что они живы.

– Быстрее! – выдохнул Вентнор.

Мы побежали к женщине, которая остановила смерть, когда ее челюсти уже смыкались.

Мы не успели пробежать и половины пути, как сзади послышались крики. Наше бегство будто разорвало чары, удерживавшие солдат. Зазвенели мечи о щиты. Я быстро оглянулся. Они двигались, приближались – медленно, с опаской, но я знал, что эта неуверенность скоро пройдет; они набросятся на нас и поглотят.

– В расщелину! – крикнул я Дрейку. Ни он, ни Руфь не обратили на это внимания, они не отрывали взглядов от закутанной в покровы женщины.

Вентнор схватил меня за плечо и остановил. Женщина взметнула голову. Облачко металлических волос развевалось, будто на ветру.

Она издала низкий вибрирующий крик; гармоничный, странно тревожащий, золотой и сладкий – и в нем слышались странные звуки долины синих маков, помещения с драконами.

Не успел смолкнуть этот крик, из расселины с невероятной быстротой хлынули десятки металлических существ. Расселина изрыгала их наружу.

Шары, кубы и пирамиды, не маленькие, как в руинах, но фигуры четырех футов высотой, тускло блестящие, а под этим блеском мириады крошечных огненных точек, как немигающие глаза.

Они завертелись, смешались и образовали баррикаду между нами и солдатами.

Те обрушили на них дождь стрел. Я слышал выкрики их офицеров; они устремились вперед. Да, они были храбры, эти люди!

Снова послышался крик женщины, золотой, повелительный.

Шары, кубы, пирамиды сблизились, соединились, закипели. Мне снова показалось, что кипит ртуть. И из их середины выдвинулась прямоугольная колонна.

Она оформилась, стала восьми футов толщиной и двадцати высотой. Справа и слева у нее выросли руки, страшные руки, они все росли, это шары и пирамиды взбегали по колонне и удлиняли эти руки, занимая свои места. И руки удлинялись с волшебной быстротой.

Перед нами возвышалась чудовищная фигура, геометрическое чудо. Сверкающий прямоугольный столб, несмотря на свою неподвижность, казалось, угрожающе пригнулся, в нем чувствовалась сила, готовая вырваться на свободу.

На самой вершине колонны сидели два больших шара, как головы какого–то двуликого Януса чужого мира. А налево и направо вытягивались узловатые руки, достигшие уже пятидесяти футов, они извивались, сгибались, распрямлялись – гротескная имитация действий боксера перед схваткой. И на конце каждой из шести рук шары были густо усажены пирамидами – опять как гигантская ужасная пародия на рукавицы с остриями древних гладиаторов, что сражались перед императором Нероном.

На мгновение фигура застыла, готовясь, настраиваясь, как спортсмен, – химера, аморфная, но странно симметричная, под темнеющим небом, на фоне зелени долины, и перед ней застывшее войско…

И тут – она ударила!

Вперед устремились две руки – скользящим движением, с ужасающей силой. Они прошли сквозь передние ряды вооруженных людей, пробили в них две большие бреши.

Испытывая приступ тошноты, я увидел, как разлетаются обрывки людей и лошадей. Другая рука устремилась вперед, как молотящая змея, присоединилась к концу первой, стала стофутовой цепью и, подобно цепу, забилась в толпе. Третья рука нанесла тесной группе солдат прямой удар.

Все наши преследователи побросали мечи, копья, пики, с криками побежали. Всадники пришпоривали лошадей, топтали пехотинцев, бежавших перед ними.

Разрушитель, казалось, забавляется, глядя, как они бегут.

Прежде чем они убежали на сто ярдов, он распался. Я услышал негромкие воющие звуки, и вот непосредственно за бегущими снова сформировался угловатый столб, у него выросли руки и опять ударили во людям.

Те разбежались с дикими криками, поодиночке, парами, небольшими группами, бежали к краям долины. Они походили на крыс, в панике разбегающихся по дну большой зеленой чаши. И, как огромная кошка, чудовищная фигура играла с ними, да, играла.

Она снова рассыпалась, приняла новую форму. На месте столба с руками возвышался треножник тридцати футов высотой, ноги его состояли из перемежающихся кубов и пирамид, а наверху вращался огромный круг из шаров. Из середины круга протянулось щупальце, извивающееся, разворачивающееся, как стальная змея, не менее восьмидесяти футов длиной.

На его конце шары, кубы и пирамиды слились, образовав большой треугольник. И вершинами этого треугольника фигура била – быстро, с удивительной точностью, весело – била бежавших, протыкала их, подбрасывала высоко в воздух.

Я думаю, именно эта игривость разрушители заставила меня в ужасе открыть рот и не отрываться от страшного зрелища.

Вооруженные люди продолжали разбегаться, но треножник был быстрее их.

С устремлявшейся вперед змеи лился красный дождь.

Я слышал, как вскрикнула Руфь, оторвал взгляд от долины, повернулся. Она без чувств лежала на руках Дрейка.

За ними стояла женщина, глядя на бойню, спокойная и неподвижная, окутанная неземным равнодушием. Ее взгляд показался мне таким же холодным, безличным, незаинтересованным, как взгляд звезд на ураганы и землетрясения нашего мира.

Слева послышался топот множества ног; Чу Минг закричал. Сошли ли они с ума от ужаса, подгоняло ли их отчаяние, хотели ли они убить, прежде чем сами будут убиты? Не знаю. Но те из вышедших их туннеля, кто остался в живых, устремились к нам.

Они были совсем близко, закрывались щитами. Луков у них не было. Молча они приближались к нам, сверкали их мечи и копья.

Разрушитель качнулся к нам, металлическое щупальце протянулось как змея, чтобы оказаться между нападающими и своей необычной хозяйкой.

Я услышал крик Чу Минга; он поднял руки, закрыл глаза – и побежал прямо на копья!

– Чу Минг! – закричал я. – Чу Минг! Сюда!

И побежал к нему. Но меня обогнал Вентнор, стреляя из пистолета. Копье мелькнуло в воздухе и ударило китайца в грудь. Он пошатнулся, опустился на колени.

И в этот момент гигантский цеп ударил по солдатам. Он косил их, как серп спелую рожь. Разорванных и искалеченных, разбрасывал по склонам долины. Останки даже отдаленно не напоминали людей.

Вентнор оказался возле Чу Минга, я тоже опустился рядом с ним. На кубах китайца показалась розовая пена.

– Я подумал, что Шин–дже убьет нас, – прошептал он. – Страх ослепил меня.

Голова его опустилась, он дернулся, застыл.

Мы встали, ошеломленно оглядываясь. У выхода из расселины стояла женщина, глядя на Дрейка. А тот держал на руках Руфь, прижав ее голову к груди.

Долина опустела, только груды тел были рассыпаны по ней.

Высоко в горах виднелось несколько человек – все, что осталось от войска, устремившегося в долину, чтобы пленить или убить нас. А высоко в темном небе показались ягнятники, крылатые стервятники Гималаев.

Женщина подняла руку и снова поманила нас. Мы медленно двинулись к ней, остановились рядом. Большие ясные глаза рассматривали нас. Не менее удивленно смотрели и мы на нее.

6. НОРАЛА.

Мы увидели красавицу, какой, я думаю, мир не видел со времен троянской Елены. Прежде всего заметны были ее глаза, чистые, как промытое дождем апрельское небо, хрустально прозрачные, как тайный источник, посвященный богине Луны Диане. Радужная оболочка испещрена золотисто–янтарными и сапфировыми точками, сверкавшими, как звездочки.

И тут с удивлением я заметил, что эти созвездия не только в радужной оболочке, но и в зрачках, глубоко внутри них, как далекие звезды в глубине бархатного полуночного неба.

Откуда же исходил тот блеск, более страшный, более угрожающий в своем холодном спокойствии, чем горячее пламя гнева? Глаза эти не угрожают, нет. Они спокойны и неподвижны, и в них мелькает тень заинтересованности, призрак дружеской улыбки.

А над ними ровные, тонко прорисованные бронзовые брови. Губы ярко–алые и – спящие. Сладкие губы… такие мог увидеть в своей мечте великий художник и изобразить, как самую суть женской привлекательности, но губы спящие и не стремящиеся проснуться.

Гордый прямой нос; широкий низкий лоб, и над ним – масса прядей–щупалец, рыжевато–коричневых, роскошно топазовых, металлических. Как тонкая медная проволока; и туманных, как облака, которые Сультзе, богиня сна, посылает на рассвете, чтобы поймать блуждающие сны влюбленных.

Под этим удивительным лицом круглое горло, переходящее в изысканную линию плеч и груди, полуприкрытых покровом.

Но на этом лице, в этих глазах, на этих алых губах и на груди что–то неземное.

Что–то пришедшее прямо из загадочных глубин заполненного звездами пространства; из упорядоченного, спокойного, безграничного космоса.

Бесстрастный дух, спокойно глядящий на человеческие страсти, в ее губах, в каждой линии ее спящего тела – и этот дух не дает ей проснуться.

Сумерки спокойствия, опускающиеся на горное озеро. Иштар, без сновидений спящая в Нирване.

Что–то в ней не от нашего мира, что–то грандиозное, как космос по сравнению с летним ветром, океан – с волной, молния – со светлячком.

– Она не… человек, – услышал я шепот Вентнора. – Посмотрите ей в глаза, на ее кожу…

Кожа у нее белая, как жемчужное молоко, тонкая и нежная, как паутина, шелковая и мягкая; прозрачная, будто сквозь нее пробивается неяркий свет. Рядом с ней Руфь с ее прекрасной кожей казалась прожженной солнцем деревенской девчонкой по сравнению с Титанией.

Женщина рассматривала нас, будто впервые в жизни видела людей. Заговорила – голос у нее какой–то отдаленный и в то же время сладкий и звонкий, как звуки маленьких золотых колокольчиков; он полон спокойствием, это часть наполняющего ее духа, золотые колокольчики звучат из тишины, говорят за нее, от ее имени. Говорила она запинаясь, как будто губы ее не привыкли к звукам человеческой речи.

И говорила на персидском языке, на чистейшем древнеперсидском.

– Я Норала, – прозвенел ее золотой голос. – Я Норала.

Она нетерпеливо покачала головой. Из–под покрова показалась рука, стройная, с длинными пальцами, с ногтями, как розовые жемчужины; на запястье свернулся золотой дракон со злобными маленькими алыми глазками. Стройная белая рука коснулась головы Руфи, повернула ее, так что эти странные, испещренные огненными точками глаза посмотрели прямо в глубину голубых глаз Руфи.

Долго смотрела она. Потом та, что назвалась Норалой, коснулась пальцем слезы, висевшей на длинных ресницах Руфи, удивленно посмотрела на нее. Какое–то воспоминание проснулось в ней.

– Ты… боишься? – запинаясь, спросила она.

Руфь покачала головой.

– Они… тебя пугают?

Она указала на разбросанные по долине груды. И тут я увидел, откуда исходит блеск этих странных глаз. Маленькие лазурные и золотые звездочки побледнели, задрожали, потом вспыхнули, как далекие галактики серебряных солнц.

Руфь испуганно отшатнулась от этого странного блеска.

– Нет… нет… – выдохнула она. – Я плачу – из–за него.

И она указала на Чу Минга – коричневое пятно на краю пространства, усеянного частями тел.

– Из–за него? – В голосе слышалось удивление. – Почему?

Она взглянула на тело Чу Минга, и я знал, что она не видит в нем ничего человеческого, ничего родственного себе. В глазах ее выражение легкого удивления, но когда она посмотрела на нас, странного свечения в них не было. Она долго разглядывала нас.

– Что–то давно спавшее пробуждается во мне, – наконец нарушила она молчание. – И требует, чтобы я взяла вас с собой. Идемте!

Неожиданно она отвернулась и направилась к расселине. Мы переглянулись, думая, как поступить.

– Чу Минг, – заговорил Дрейк. – Мы не можем бросить его так. По крайней мере прикроем от стервятников.

– Идемте. – Женщина стояла у входа в расселину.

– Я боюсь! Мартин, мне страшно. – Руфь протянула дрожащую руку к своему рослому брату.

– Идемте! – снова позвала Норала. Голос ее прозвучал резко, повелительно, безапелляционно.

Вентнор пожал плечами.

– Что ж, идемте, – сказал он.

Бросив последний взгляд на китайца – стервятники уже подбирались к нему, – мы пошли к расселине. Норала молча ждала, пока мы не прошли мимо нее; потом последовала за нами.

Не прошли мы и десяти шагов, как я понял, что это не расселина. Туннель, проход, вырубленный людьми, и на стенах изображения драконов, а потолок – голая скала.

Женщина быстро скользила вперед. Мы следовали за ней. Далеко, далеко впереди показался тусклый свет. Он дрожал, мерцал, этот световой занавес на расстоянии не менее мили от нас.

Но вот он приблизился; мы прошли сквозь него и вышли из туннеля. Перед нами тянулось узкое ущелье, как разрезанное мечом тело каменного гиганта, у ног которого проходил туннель. Высоко над головой виднелась неширокая полоска неба.

Два каменных монолита охраняли вход в туннель; гигантские каменные блоки наклонились, растрескались. От входа расходились трещины, как морщины в скале: давление слоев давно пыталось закрыть это отверстие.

– Стойте! – неожиданно послышался золотой голос Норалы. И снова я увидел вспышку белого звездного света в ее глазах.

– Может, лучше… – она рассуждала сама с собой. – Может, лучше закрыть этот проход. Он не нужен…

Снова прозвенел ее голос, дрожащий, вызывающий странное беспокойство, гармоничный. Вначале это было бормочущее пение, ритмичное и низкое; звуки, их тоны, их последовательности были мне совершенно незнакомы; незнакомые, резкие, чуждые темы, которые все время повторялись, падали хрустально–чистые жемчужины звуков, упорядоченные, математические, геометрические, как движения фигур – маленьких в руинах, огромных в долине.

Но что это? Я понял – это движение, трансформированное в звуки!

У входа в туннель что–то шевельнулось. Движения стали быстрее, как будто следуя ритму песни Норалы. В темноте показались слабые вспышки. Они возникали и исчезали, как будто просыпались мягкие огоньки, гигантские светляки: вспышки дымчатого янтаря, блеск розового, искры бриллиантов, опалов, изумрудов и рубинов – все более яркие, ослепляющие.

Их окутал дрожащий туман, быстрый, колеблющийся. Он сгустился, его пронизали тонкие линии, светящиеся полоски, паутинки.

Их становилось все больше, они переплетались, пульсировали, сливались – и все это мгновенно, в десятую часть того времени, какое требуется на рассказ об этом.

Из светящегося тумана сверкнули молнии. Они охватили всю поверхность скалы водопадом зеленого пламени. Трещины стали шире, монолиты задрожали, рухнули.

И как будто после абсолютной тьмы блеснул свет. Я раскрыл ослепленные глаза; медленно возвращалась способность видеть. Скала еще слабо светилась. И в этом свечении я увидел, что вход в туннель исчез, был запечатан, на его месте виднелись тонны каменных обломков.

Мимо нас пронеслись большие тела, задели меня за руку, я почувствовал прикосновение теплого металла, но металла, полного жизни. Промелькнули, и снова все стихло.

– Идемте! – Норала склонила голову, ее фигура слабо светилась в темноте. Мы быстро пошли за ней. Рядом со мной шла Руфь, она схватила меня за руку.

– Уолтер, – прошептала она. – Уолтер, она не человек!

– Вздор! – ответил я. – Вздор, Руфь. А кто же она – богиня, дух Гималаев? Она человек, как вы и я.

– Нет. – Даже в темноте я видел, как она вздрогнула. – Не совсем человек. Иначе почему ее слушаются эти штуки? Как могла бы она вызвать молнии и запечатать вход в туннель? А ее кожа и волосы… они удивительные, Уолтер.

– При взгляде на нее я кажусь себе… шероховатой. И в ней живет какой–то свет, благодаря ему мы идем здесь. А когда она коснулась меня… я… я тоже вся засветилась, изнутри.

– Человек, да, но в ней есть еще что–то… что–то сильнее человечности, что–то… заставляющее человеческое в ней спать, – с удивлением закончила она.

Поверхность, по которой мы шли, ровная, как танцевальная площадка. Мы следовали за загадочным светом, который, казалось, испускает Норала. Полоска неба над головой исчезла, ее, казалось, затянуло тучами, потому что звезд я не видел.

В темноте я снова ощутил слабое движение, что–то мягко шевелилось рядом с нами. У меня было ощущение, что по обе стороны от нас движется невидимое войско.

– Что–то движется рядом с нами, идет рядом, – высказала мою мысль Руфь.

– Это ветер, – ответил я и замолк: ветра не было.

В темноте послышалось странное глухое щелканье. Свечение, окутывавшее Норалу, усилилось, четче выделялось на темном фоне.

– Переходите!

Она указала в пустоту впереди; и, когда мы шагнули вперед, протянула руку и остановила Руфь. Дрейк и Вентнор, встревоженные, приблизились к ним. А я сделал шаг вперед, вышел из сияния.

Передо мной виднелись два куба; размеры одного в неустойчивом свете я оценил в шесть футов, другой показался мне вдвое меньше. Они испускали бледный фосфоресцирующий луч, разрезавший темноту. Впереди меньший, затем большой, они очень напоминали лестницу из кубиков, построенную ребенком.

И тут в этом луче я увидел непрерывную линию кубов, не изогнутую, как мост в комнате с драконами, а плоскую; она пересекала пропасть, начинавшуюся у самых моих ног. Не менее ста футов в длину, эта линия шла над темными неведомыми глубинами. Далеко, далеко внизу слышался шум потока.

Я остановился. Из этих кубов состояло тело чудовища в долине. То самое существо, которое убийственно играло вооруженными людьми.

И теперь они сложились в стройный неподвижный мост.

– Не бойся, – мягко, как с ребенком, заговорила женщина. – Поднимайся. Переходи. Они повинуются мне.

Я встал на первый блок, поднялся на второй. Передо мной тонкая линия, с резкими краями, гладкая, и только тонкие светящиеся полоски показывают, где один куб примыкает к другому.

Я пошел, вначале медленно, потом со все растущей уверенностью, потому что от линии исходила сила, она вела и поддерживала меня, как целым лесом маленьких невидимых рук; при их поддержке я шел устойчиво, уверенно. Посмотрел вниз: на меня смотрели мириады светящихся точек. Они меня околдовали; я почувствовал, что замедляю шаг; и тут же ощутил головокружение. Решительно отвел взгляд и зашагал дальше.

Теперь из глубины яснее слышался шум воды. Передо мной всего несколько футов моста. Я добрался до конца, ступил на меньший куб, спустился на камень.

По мосту пошел Вентнор. Он вел за собой пони. Глаза животного были завязаны, чтобы оно не видело узкой полоски. Дальше, ободрительно похлопывая пони по корпусу, шагал Дрейк. На ходу он беззаботно раскачивался. Маленькое вьючное животное шло спокойно и уверенно, как все представители его породы в горах; темнота его не смущала.

Потом, рука об руку с Руфью, переплыла Норала. Вот она уже рядом с нами, отпустила Руфь, скользнула мимо нас. Мы прошли больше ста ярдов, и Норала свернула к невидимой стене каньона.

Стояла, закрывая нас. Послышался звонкий золотой зов.

Я оглянулся в темноте. Сзади поднималось что–то похожее на огромный, тускло светящийся стержень. Он поднимался все выше и выше. И вот стоит вертикально, стройная колонна, гигантская тонкая фигура с заостренным концом, не менее ста футов высотой.

Потом она медленно наклонилась к нам, все ближе и ближе к поверхности; коснулась и на мгновение застыла. И вдруг исчезла.

Но я хорошо понял, что видел. Мост, через который мы прошли, поднялся, как крошечный мост в развалинах крепости; перенесся через пропасть и на противоположной стороне рассыпался на отдельные кубы; теперь они следуют за нами.

Металлический мост, который сам может собираться – и разбираться. Думающий, сознательный металлический мост! Металлический мост, обладающий волей, мозгом, разумом, и он движется за нами.

Сзади послышался негромкий сдержанный шелест, он быстро приближался. Рядом остановилась призрачно сверкающая фигура. Похоже на застывшую змею, вырезанную из гигантского прямоугольного стержня холодной синеватой стали.

Голова пирамидальная, тетраэдр; задняя часть тела исчезала в темноте. Голова приподнялась, кубы, образовавшие шею чудовища, раздвинулись, теперь они соединялись углами, и все это напоминало гигантскую копию раскрашенных фантастических маленьких ящеров, каких японские мастера вырезают из дерева.

Казалось, чудовище рассматривает нас – насмешливо. Заостренная голова опустилась, мимо нас потекло тело. На нем держались другие пирамиды, как зубцы, украшающие спины кошмарных бронтозавров. Показался конец – на хвосте другая пирамида, такая же, как в голове.

Змея проскользнула мимо – весело; исчезла.

Мне казалось, что мост через пропасть, чтобы следовать за нами, должен был распасться, однако ему это не понадобилось. Он способен двигаться не только отдельными блоками, но и как единое целое. Двигаться разумно, сознательно, как двигался Разрушитель.

– Идемте! – Приказ Норалы прервал мои мысли. Мы пошли за нею. Подняв голову, я увидел дружеское мерцание звезды, и понял, что ущелье расширяется.

Звезд становилось больше. Мы вышли в долину, небольшую, как та, из которой бежали; и точно так же окруженную касающимися неба вершинами. Мне все хорошо было видно. Все долина проникнута мягким свечением, как будто далекие звезды льют в нее свой свет, заполняют, как чашу, до краев своим бледным пламенем.

Светло, как зимой в арктическую ночь в долинах Аляски; атабаски верят, что ночи освещаются отблесками охотящихся богов. Стены долины, казалось, отступили в бесконечность.

Мерцающая дымка, окружавшая Норалу, рассеялась или смешалась с свечением, стала его частью.

Я смотрел на Норалу, стараясь прояснить свои мысли, подтвердить догадку, что же в ней нечеловеческого, не от нашего мира. Но это убеждение происходило не от окутывавшего ее света и не потому, что она призывала молнии; и даже не потому, что ей подчинялись эти… существа, уничтожившие солдат и перебросившиеся мостом через пропасть.

Все это, я был уверен, в пределах объяснимого, все это можно понять, если установить фундаментальные факты, лежащие в основе.

И неожиданно я понял. Бок о бок в этой женщине рядом с человеческим жило сознание, чуждое земле, бесстрастное, по крайней мере в нашем понимании страстей, упорядоченное, математическое – проявление вечного закона, которому подчинены движения звезд.

Вот что было в жестах, пробудивших молнии. Вот что звучало в песне, когда звуки трансформировались в движения. И это нечто большее, чем знает и воспринимает мое сознание.

Что–то делит ее сознание, нет, правит им, спокойное и безмятежное, что–то абсолютно недоступное, немыслимое, космически слепое ко всем человеческим эмоциям; оно, подобно вуали, покрывает все ее сознание, штампует – странное слово, почему я вспомнил его? – штампует мысли, что–то отпечаталось на ней, как… как гигантский след на поле синих маков, маленький отпечаток в комнате с драконами.

Я попытался сдержать поток фантастических мыслей; принялся внимательно наблюдать за Норалой, чтобы вернуться к нормальному состоянию.

Покров соскользнул с нее, обнажив шею, руки, правое плечо. На груди пряжка тусклого золота соединяла прозрачные складки светло–янтарного шелка, покрывавшего ее высокие груди, не скрывая в то же время их божественных очертаний.

Широкий золотой пояс перехватывал талию. На длинных стройных ногах золотые сандалии, до круглых колен ноги опоясаны ремнем.

Сверкающее сквозь янтарные складки, светящееся чудо ее тела.

Оживший замысел великого скульптора. Богиня молодости земли, возрожденная в Гималаях.

Она подняла взгляд, нарушила долгое молчание.

– Вы пробуждаете во мне старые мысли, – сонно сказала она, – старую мудрость, старые вопросы – все, что я забыла, и считала – навсегда…

Золотой голос смолк – говорившая исчезла, как будто растаял призрак, как будто порвалась кинолента.

Вспышка пронеслась по небу, еще и еще. Яркий зеленый луч, похожий на прожекторный, устремился к зениту, постоял мгновение и ушел. Вверх устремились копья и стрелы зари; все быстрее и быстрее, одно за другим, радужные, синие, дымчато–красные.

Вся долина стала видна.

Я чувствовал, как Вентнор сжимает мне руку. Посмотрел, куда он показывает. В долину справа вдавался отрог, в полумиле от нас, высотой футов в пятьдесят.

На его вершине стояла – Норала!

Руки ее были подняты к сверкающему небу. Огни зари поднимались и опадали, двигались и застывали – и вместе с ними шевелились пряди волос Норалы. И в них и сквозь них весело проходили маленькие светящиеся точки.

Все ее обнаженное тело было ярко освещено, оно сверкало и пульсировало светом, свет наполнял ее, как сосуд, она купалась в нем. Схватила руками пламенеющие локоны, подняла их вверх. Начала медленно, ритмично раскачиваться; как далекое эхо, послышались золотые звуки ее пения.

И вдруг вокруг нее, окружая ее на скале, засверкали мириады огоньков. Бледные изумруды, пламенные рубины, блестящие сапфиры, радужное сверкание, мерцающий блеск. Некоторое время они вились, потом из них одна за другой ударили молнии; молнии стремились к ней, ударялись в прекрасное тело, опадали, плясали вокруг нее.

Молнии омывали ее – она купалась в них.

Небо быстро затягивалось дымкой. Заря погасла.

Долина заполнилась снова мягким свечением, оно опустилось на нее, как вуаль, скрывая все под собой. И скрыло в своих сверкающих складках Норалу.

7. ОЧЕРТАНИЯ В ТУМАНЕ.

Мы молча смотрели друг на друга в призрачном свете, бледные и потрясенные.

Долина застыла, как будто все звуки удалились из нее. Мягкое сияние, окутывавшее ее, на глазах сгущалось. Долину постепенно затянул мерцающий туман, все скрылось в нем.

Эта тишина была подобна савану. Мозг мой не мог смириться с ней, и тяжелые предчувствия охватили меня. Мы молча перепаковали седельные мешки, укрепили подпругу пони, ждали возвращения Норалы.

Я заметил, что место, на котором мы стоим, приподнято над дном долины. И к нам снизу побирался сверкающий туман, но все еще находился в десяти футах от нас.

Неожиданно в тумане появился слабо светящийся квадрат. Он медленно поднимался, и вот шестифутовый куб остановился почти у наших ног. Стоял, рассматривая нас мириадами своих глубоко посаженных сверкающих бороздок.

За ним один за другим подплыли еще шесть – их вершины поднимались из тумана, как и у первого, и все они смотрели на нас; похоже на блестящие спины морских чудовищ, на башенки фантастической подводной лодки, поднимающейся из глубин фосфоресцирующего моря. Один за другим кубы подплывали и останавливались перед нами, один за другим сторонами прилегали к первому кубу.

Они растянулись перед нами полумесяцем. Мы отступили шагов на десять.

Они лежали неподвижно – смотрели на нас.

За ними, рассекая туман, со струящимися медными волосами, с неземным пламенем мерцающими глазами, плыла Норала. На мгновение она скрылась от нас за ними; неожиданно оказалась на них; пролетела по ним, как огненный дух, остановилась перед нами.

Она снова была окутана своим покровом; золотой пояс, золотые сандалии – все на месте. Жемчужной белизной сверкало ее тело; ни следа от бивших в нее молний.

Она подошла к нам, повернулась и взглянула на кубы. Не произнесла ни звука, но, как по команде, центральный куб скользнул вперед, остановился перед ней. Она положила руку ему на край.

– Поедешь со мной, – сказала она Руфи.

– Норала, – Вентнор сделал шаг вперед. – Норала, мы должны идти с ней. И это, – он указал на пони, – тоже с нами.

– Да… вы тоже, – прозвенел далекий голос, – но об этом… я не подумала.

На мгновение она задумалась, потом повернулась к шести ожидающим кубам. Опять точно по приказу четыре из них шевельнулись, устремились друг к другу, с идеальной точностью слились, все это напоминало пародию на воинские маневры: перед нами была платформа длиной в двенадцать футов и шириной в шесть.

– Поднимайтесь, – сказала Норала.

Вентнор беспомощно смотрел на высокую поверхность кубов.

– Поднимайтесь. – В голосе ее звучало нетерпение. – Смотрите!

Она обняла Руфь за талию и с той же невероятной скоростью, с какой исчезла при появлении зари, оказалась на вершине одного куба, по–прежнему держа девушку. Как будто обе они взлетели наверх с необыкновенной легкостью.

– Поднимайтесь, – сказала она еще раз, глядя на нас сверху вниз.

Вентнор начал завязывать пони глаза. Я положил руку на край куба, подпрыгнул. Мириад невидимых рук подхватил меня, поднял, мгновенно опустил на верхнюю грань.

– Поднимите сюда пони, – сказал я Вентнору.

– Поднять? – недоверчиво переспросил он.

Как солнечный луч в кошмаре, сверкнула улыбка Дрейка.

– Ловите! – крикнул он, просунул одну руку под живот пони, другую под горло; плечи его напряглись – и пони взлетел наверх, со всем своим грузом, и мягко приземлился на все четыре ноги рядом со мной. Изумление отразилось на лицах двоих оставшихся внизу.

– Следуйте за нами, – сказала Норала.

Вентнор прыгнул наверх, Дрейк – за ним; они мгновенно оказались рядом со мной, негромко бранясь. Невидимые руки изменили направление, поднялись выше, прочно держали наши ноги и нижнюю часть тела – держали нас и животное.

Куб, на котором стояли Норала и Руфь, устремился вперед; я видел, как испуганно присела Руфь, обхватив руками колени женщины. Они погрузились в туман, исчезли.

И вслед за ними, как щепка в быстром течении, мы тоже полетели в туман.

Кубы двигались без всякой вибрации, так гладко и ровно, что если бы не поднявшийся сразу ветер и не скользящие мимо стены из тумана, я решил бы, что мы неподвижны.

Я видел, как неясная фигура Вентнора передвинулась к переднему краю. Он шел как будто в воде. Я попытался последовать за ним, но не смог поднять ноги; двигаться можно было, только скользя.

И еще мне показалось, что сила, которая держит нас, передает от одного сжатия к другому; впечатление такое, будто двигаешься сквозь густую паутину. У меня появилась фантастическая мысль, что я могу перебраться через край куба, проползти по его сторонам, не падая, как муха на вертикальной поверхности сахарной головы.

Я приблизился к Вентнору. Он напряженно смотрел вперед. Я понял, что он пытается отыскать в тумане Руфь.

Он повернулся ко мне, лицо беспокойное, глаза лихорадочно блестят.

– Вы их видите, Уолтер? – Голос его дрожал. – Боже, почему я это позволил? Почему разрешил ей уйти одной?

– Они перед нами, Мартин. – Я говорил с уверенностью, причину которой не смог бы объяснить. – Куда бы нас ни вела эта женщина, она не хочет нас разлучать – по крайней мере сейчас. Я в этом уверен.

– Она сказала «Следуйте за нами». – Это голос Дрейка. – Но что еще мы можем делать? Эта птичка нам не подчиняется. А Норале подчиняется. Она хотела сказать, чтобы она следовала за ней.

– Правда. – Выражение надежды появилось на обеспокоенном лице. – Это правда. Мы имеем дело с существами, которых не могло придумать никакое человеческое воображение. И с ними эта женщина – внешне человек, да. Но мысли ее – нечеловеческие. Как же нам знать…

Он снова повернулся, напряженно всматриваясь вперед.

Ружье Дрейка упало.

Он наклонился, чтобы поднять его; потянул обеими руками. Ружье оставалось неподвижным.

Я тоже нагнулся и попробовал вместе с ним. Но ружье как будто превратилось в часть блестящей поверхности. Крошечные глубокие звездочки подмигивали нам…

– Они… смеются над нами! – выдохнул Дрейк.

– Ерунда, – ответил я, пытаясь сдержать невольную дрожь. – Ерунда. Эти блоки – сильные магниты, вот что держит ваше ружье; нас тоже.

– Я не о ружье, – сказал он. – Об этих светящихся точках, о глазах…

Послышался возглас Вентнора, в нем звучало почти болезненное облегчение. Мы распрямились. Головы наши вынырнули из тумана, как у пловцов из воды. Мы незаметно поднимались над уровнем тумана.

И в ста ярдах перед нами, рассекая туман, погруженные в него по плечи, летели Норала – ее золотые пряди развевались – и рядом с ней Руфь. Услышав крик брата, Руфь обернулась и помахала нам рукой.

Впереди на расстоянии мили виднелся проход в стене долины; мы летели к нему. Не неровная расселина, не произведение природы – впечатление огромной двери.

– Смотрите, – прошептал Дрейк.

Между нами и широкой дверью из тумана высунулись сверкающие треугольники, похожие на акульи плавники, а под ними мелькали очертания круглых тел, словно гигантских дельфинов; туман завивался вокруг них. Вскоре нас окружили треугольные плавники и круглые тела. Они устремились к порталу, проходили в него – армия металлических существ вела нас, охраняла, играла вокруг нас.

Странным, необыкновенно странным было это зрелище – просторная тихая долина, затянутая туманом; над туманом летит величественная голова Норалы; вокруг упорядоченное движение блестящего металла; титаническая дверь, зияющая впереди.

И вот мы на пороге, миновали его.

8. БАРАБАНЫ ГРОМА.

На порог, как волны, набегал туман и вдруг исчез. Держась точно на таком расстоянии, как и тогда, когда я впервые увидел головы Норалы и Руфи в тумане, их куб летел впереди. Он резко выделялся в необычном свете, заполнявшем место, в котором мы оказались. Я не мог определить, каньон это, коридор или туннель.

Норала одной рукой поддерживала Руфь; в ее позе чувствовалось отношение покровительства, защиты – первое подлинно человеческое чувство в этой прекрасной загадке.

Перед ними летели десятки ее друзей, теперь они казались не тусклыми, нет, они сверкали, будто выточенные из голубоватой отполированной стали. Они… маршировали… стройными рядами, шары, кубы, пирамиды; двигались как в строю.

Я оглянулся: из пены тумана появлялись десятки металлических существ, резали туман, как волны. И когда они выплывали из него и оказывались на свету, тусклость исчезала, и стороны их начинали сверкать.

Откуда этот свет, это сверкание? Наша скорость уменьшилась. Я огляделся. Стены расщелины или туннеля перпендикулярные, гладкие, сверкающие холодным металлическим зеленоватым блеском.

Между стенами, подобно ритмическим вспышкам светлячков, мягко и вкрадчиво пульсировало свечение, создававшее впечатление чего–то невероятно малого – электронов, скорее чем атомов, пришло мне в голову. Свечение тоже зеленоватое, как стены; но я был уверен, что свечение не от стен.

Светящиеся частицы мигали и блекли, как мошки в прямых солнечных лучах, или, если воспользоваться более научным сравнением, как коллоид в освещенном поле ультрамикроскопа; и точно так же глаз воспринимал не сами эти частицы, а только их движение.

Если не считать этих частиц, освещение было яркое, хрустально прозрачное. Высоко над нашими головами – в пятистах футах, в тысяче – стены сливались в дымке туманного берилла.

Стены, несомненно, из камня, но отшлифованного, выровненного, покрытого.

Да, покрытого. Покрытого какой–то металлической субстанцией, которая и служила источником свечения и от которой исходит сила, пришло мне в голову, воспламеняющая мигающие частицы. Но кто мог все это сделать? Зачем? Как?

Точность обработки, совершенство этих гладких стен действовали на нервы, вызывая смутное желание какой–то человеческой дисгармонии, человеческого беспорядка.

Поглощенный наблюдениями, я забыл о тех, кто разделял мое беспокойство и опасности. Почувствовал, что мне сжимают руку.

– Если будем достаточно близко и мне удастся оторвать ноги, я прыгну, – сказал Дрейк.

– Что? – Я вздрогнул от неожиданности. – Куда прыгнете?

Я посмотрел, куда он показывает. Мы быстро сближались с первым кубом; он находился едва ли в двадцати шагах впереди; казалось, он останавливается. Вентнор наклонился вперед, дрожа от напряжения.

– Руфь! – окликнул он. – Руфь, как ты?

Она медленно повернулась к нам – сердце мое дрогнуло, потом, казалось, застыло. Ибо на милом лице Руфи было то же выражение неземного спокойствия, что и на лице Норалы; в ее карих глазах тень того же бесстрастного духа, что в глазах Норалы; и голос ее прозвучал как отдаленное эхо золотого звона голоса Норалы.

– Хорошо, – вздохнула она, – хорошо, Мартин. Не бойся за меня…

И снова отвернулась от нас, глядя вперед, молча, как стоявшая рядом с ней женщина.

Я украдкой взглянул на Вентнора, на Дрейка: разыгралось ли у меня воображение или они тоже заметили? И тут же понял, что заметили: лицо Вентнора побелело, как и губы, Дрейк сжал зубы, в глазах его сверкнул гнев.

– Что она сделала с Руфью? Видели ее лицо? – почти нечленораздельно спросил Дрейк.

– Руфь! – в голосе Вентнора звучала боль.

Она не обернулась. Как будто не слышала его.

Теперь кубы разделяло не более пяти ярдов. Дрейк собрался, попытался оторвать ноги от сверкающей поверхности, подготовился прыгнуть, когда кубы еще больше сблизятся. Его широкая грудь дрожала от усилий, мышцы на шее напряглись узлами, пот катился по лицу.

– Бесполезно, – выдохнул он, – бесполезно, Гудвин. Как будто пытаешься поднять себя за шнурок от ботинка, как муха, застрявшая в патоке.

– Руфь! – снова крикнул Вентнор.

И как будто это послужило сигналом, куб рванулся вперед и восстановил прежнее расстояние между нами.

Авангард металлических существ ускорил свое движение. С невероятной скоростью они полетели вперед, исчезли в сверкающей дали.

Ускорился и куб с женщинами, он летел все быстрее и быстрее. И так же быстро следовала за ними наша платформа. Головокружительно проплывали мимо светящиеся стены.

Мы повернули к правой стене и приближались к широкому карнизу. Я решил, что он не менее ста футов в ширину. Начиная с него, поверхность резко понижалась.

Противоположные стены медленно сближались. Металлическое войско следовало за нами.

Все выше становился карниз, все ниже опускалось дно ущелья. Вот мы в двадцати футах над ним, в тридцати. И характер стен изменился. Под металлической поверхностью заблестели жилы кварца, подобные туманным опалам; иногда виднелись полоски зеленого цвета, иногда янтарного; линии бледной охры. Мое внимание привлекла чернильно–черная полоса в самом центре опускающейся поверхности. Она была такой черной, что на первый взгляд показалась мне выходом угля.

Постепенно она расширялась. Это была щель, трещина. Вот она в фут шириной, вот уже в три, чернота будто поднимается из нее – чернота, в которой сама душа глубин. И она все расширялась; а потом неожиданно ее стороны разлетелись, и внизу открылись два острых края.

Поверхность под нами исчезла, внизу была пропасть, невероятная, неизмеримая.

Мы человеческие атомы, несущиеся с огромном скоростью на волшебном коне вдоль уступа, расколовшего бесконечное пространство.

Я оглянулся: десятки кубов отделялись от сопровождающего нас металлического войска; длинной колонной по два они промелькнули мимо, устремились вперед. Далеко впереди появилось золотистое сияние; мы продолжали нестись в чернейшей ночи, но сияние усиливалось.

Сквозь мрак протянулась длинная полоса светло–синего свечения. Она развернулась, как лента тусклого пламени. как змеиный язык, застыла. Я почувствовал, как существа под нами рванулись вперед; их скорость необычайно возросла; ветер бил нас с ураганной силой.

Я закрыл глаза руками и продолжал всматриваться сквозь щели между пальцами. Прямо перед нами баррикада из кубов, и мы несемся на нее, как стальной таран. Я невольно закрыл глаза: столкновение казалось неизбежным.

Существо, на котором мы летели, поднялось.

Мы под углом поднялись к верху барьера, оказались над ним и продолжали все с той же огромной скоростью нестись в черноте; светлая лента, которую я видел перед этим, оказалась еще одной линией кубов, еще одним мостом через пропасть. А под ним ощущались неизмеримые глубины.

И вот мы снова несемся в ночи. Вокруг слышатся удары, громовые раскаты, рев. Шум все усиливается, бьет как будто ощутимыми ударами.

Снова далекое тусклое свечение, как восходящее солнце, видимое сквозь густой рассветный туман. Туман расходится – впереди на расстоянии в мили что–то действительно похожее вначале на восходящее солнце – гигантский шар, горизонтально перерезанный чернотой, будто застывшей у его основания.

Солнце? Разум говорил мне, что это невозможно.

Но что это тогда? Ра египтян, лишенный своих крыльев, изгнанный и состарившийся в коридорах смерти? Или это издевательское подобие солнца, холодный призрак, который, как верили в древности норвежцы, в замороженном аду пытает проклятых?

Я нетерпеливо отбросил фантазии. Солнце или нет, этот шар светился, и его многоцветные лучи разгоняли тьму, в которой мы летели.

Мы подходили все ближе и ближе, стало гораздо светлее, и я увидел, что под нами по–прежнему пропасть. А шум стал еще громче, еще раскатистей.

У основания светлого диска я разглядел светящийся бассейн. Из его глубин выступал огромный прямоугольный язык, блестящий, словно стальной.

На этом языке появилась черная фигура, она поднялась из пропасти, устремилась к диску и стала отчетливо видна.

Похожая на гигантского пауки, приземистая и рогатая. На мгновение силуэт ее четко стал виден на фоне шара – и вдруг исчез.

И вот невдалеке, тоже силуэтом, как фигура паука, показался на фоне сияющего срезанного круга куб с Руфью и Норалой. Он, казалось, парит, ждет.

– Это дверь! – Дрейк кричал мне на ухо, чтобы я услышал в урагане звуков.

То, что мне показалось диском, на самом деле было выходом, порталом; но размеры у него гигантские.

Сквозь него лился свет. А круглая форма оказалась иллюзией, порожденной темнотой, в которой мы летели, и контрастным ярким светом.

Прямоугольный язык оказался рампой, склоном, уходящим в пропасть.

Норала высоко подняла руки над головой. Сверху из темноты показалась необыкновенная фигура – чудовищный бронированный краб с плоской спиной; от него отходили острые иглы; массивное тело охвачено мечущимся зеленоватым пламенем.

Он пролетел под нами и мимо нас. На спине у него виднелись многочисленные выступы, из которых вырывались ослепительные вспышки, сапфирово–синие, изумрудно–зеленые, солнечно–желтые. Я увидел, что эта кошмарная фигура стоит на колоннообразных ногах, состоявших из чередующихся треугольников и кругов. Формы чудовища быстро менялись, на мгновение оно наполовину распалось.

Потом я увидел, как вращающиеся шары, кубы и пирамиды заняли новые положения. Передние ноги удлинились, задние укоротились, приспосабливаясь к углу наклона местности.

Это не химера, не кракен из пропасти. Машина, состоящая из металлических существ. Я снова увидел вспышки, и мне показалось, что это груды руды, которые переносит эта мыслящая машина.

Она исчезла. На ее месте повис куб с загадочной женщиной и Руфью. Потом они исчезли, и на их месте оказались мы.

Мы висели высоко над океаном живого света – морем радужного великолепия, которое тянулось миля за милей и чьи невероятные волны вздымались в воздух на тысячи футов, взлетали гигантскими всплесками, огромными потоками, светящимися облаками жидкого пламени, разрываемыми могучими когтями сильного ветра.

Ошеломленное зрение слегка прояснилось, свечение, сверкание, радужное сияние приобрело форму, стало упорядоченным. В нем я различил какие–то циклопические непостижимые формы.

Передвигались они медленно, с ужасающей целеустремленностью. Темно отсвечивали в этих наполненных пламенем глубинах. И испускали потоки молний.

Их было много десятков, огромных и загадочных. Их пламенные молнии пробивали дымку, расшивали ее, как будто это летящие покровы, полные самого духа огня.

А шум такой, словно десятки тысяч Торов своими молотами сокрушают врагов Одина. Наковальня, на которой огромные молоты выковывают новый мир.

Новый мир? Металлический мир!

Эта мысль пронеслась в моем ошеломленном сознании, исчезла – и только много времени спустя я ее припомнил. Потому что неожиданно гром стих, сияние поблекло и будто затянулось туманом. Огромные фигуры потемнели, слились с темнотой.

И в этом тускнеющем свете, далеко–далеко от нас, казалось, за многие мили, засверкала широкая полоса сияющего аметиста. От нее отделились занавеси, мерцающие, туманные, как складки зари; они потоком устремились от аметистовой полосы.

И на их фоне вырисовалось нечто огромное, пурпурно–черное; я вначале принял это за гору; как одна из наших фантастических вершин на пустынном юго–западе, которые внезапно вырисовываются на фоне садящегося солнца; я сразу понял, что это такое, но подсознательно стремился найти более естественное объяснение.

Это был Город!

Город не менее пяти тысяч футов высотой, увенчанный многочисленными башнями, шпилями, титаническими арками, гигантскими куполами. Как будто созданные человеком утесы Нью–Йорка во много раз увеличились в высоту и в длину. Очень похоже на небоскребы на фоне сумеречного неба.

Пропасть под нами потемнела, будто туда устремилась ночь; обширные пурпурные стены города засверкали бесчисленными огнями. От увенчивающих его арок и башен отделялись молнии, широкие полоски пламени, вспыхивающие, электрические.

Подводят ли меня уставшие глаза, игра ли это света и тени – или многочисленные наросты вверху действительно меняют форму? Ледяная рука, протянувшаяся из неизвестности, сжала мне сердце. Они действительно менялись, эти арки и купола, башни и шпили. Передвигались, распадались, образовывались вновь, как прошитые молниями края грозовой тучи.

Я с трудом оторвал взгляд, увидел, что наша платформа остановилась на широком серебристом карнизе недалеко от огненного портала и всего в ярде от куба, на котором стояла Норала, и к ней прижалась неподвижная Руфь. Услышал вздох Вентнора, восклицание Дрейка.

Прежде чем мы успели окликнуть Руфь, их куб соскользнул с карниза и исчез.

Наша платформа вздрогнула и устремилась следом.

Меня охватило тошнотворное ощущение падения; мы ухватились друг за друга; впервые за все время в страхе заржал пони. С огромной скоростью мы понеслись вниз по крутой сверкающей рампе, уходящей в глубины пропасти, прямо к высоким стенам.

Далеко впереди мчался куб с женщиной и девушкой. Волосы их летели за ними, смешивались, шелковая паутина каштановых и сверкающая сеть рыже–золотых; в них мелькали светящиеся частицы, как рои светлячков; тела их окутывали огоньки зеленоватого свечения.

А вокруг нас, над нами снова послышались удары многочисленных молотов.

9. ОГНЕННЫЙ ПОРТАЛ.

Мы как будто оказались на метеоре, несущемся в пространстве. Свистел и кричал разрываемый воздух. Ветер заставлял нас пригибаться, но магнитные зажимы прочно держали ноги.

Пони расставил ноги, опустил голову; сквозь рев урагана слышалось его пронзительное ржание, та ужасная жалоба, которую можно услышать только от лошади. Она означает, что выдержка лошади на пределе.

Вентнор сгибался все ниже и ниже; прикрывая глаза рукою, вглядывался вперед, чтобы разглядеть Руфь. Дрейк скорчился рядом с ним, поддерживая его, сопротивляясь урагану.

Полет постепенно переходил в горизонтальный, но скорость все увеличивалась, давление ветра стало почти невыносимым. Я повернулся, опустил руку, прижал голову к плечу, посмотрел назад. Впервые увидев это место, я почувствовал его размеры, но только сейчас начал понимать, насколько оно действительно обширно: портал, через который мы прошли, теперь находился далеко от нас, он превратился в огненное кольцо и все продолжал уменьшаться.

Это не пещера: я видел звезды, с облегчением узнавал знакомые созвездия неба Северного полушария. Какие бы ужасы и испытания нас ни ждали, мы по крайней мере не встретим их в глубоком подземелье. Эта мысль странно успокаивающе подействовала на меня.

Неожиданно звезды и небо исчезли.

Мы оказались под поверхностью светящегося моря.

Я почувствовал, что сила циклона уменьшилась; теперь ветер дул снизу вверх и в переднюю поверхность куба. Я слышал только шум нашего полета и ржание испуганного пони.

Осторожно повернув голову, увидел на самом краю куба Вентнора и Дрейка. Они сидели скорчившись, по–лягушечьи. Я пополз к ним – буквально пополз, как гусеница; когда тело касалось поверхности куба, сила удерживала его и позволяла только скользящее движение. И вот как червь размером с человека я добрался до товарищей.

И когда мои ладони коснулись куба, я окончательно удостоверился, что как бы он ни действовал, он все равно металлический.

Ошибиться невозможно. Это металл, похожий на полированную платину.

И металл этот теплый, приятный на ощупь, с температурой примерно 95 градусов по Фаренгейту [65]. Я посмотрел на эти маленькие светящиеся точки, который – я теперь был уверен в этом – являются органами зрения; они походили на точки пересечения бесчисленных плоскостей кристалла. И казались одновременно близкими к поверхности и очень далекими от нее.

И в то же время они похожи… на что же они похожи? Осознание сходства вызывало шок.

Похожи на галактики золотистых и сапфировых звезд в глазах Норалы.

Я подполз к Дрейку, приблизил голову к его голове.

– Не могу двигаться, – прокричал я. – Не могу оторвать рук. Мы прилипли – как мухи. Как вы сказали.

– Тащите их на колени, – ответил он, наклоняясь ко мне. – Это их освобождает.

Я поступил, как он посоветовал, и, к своему изумлению, понял, что могу освободить руки. Я ухватил его за пояс, попробовал встать.

– Бесполезно, док. – Прежняя улыбка появилась на его напряженном юном лице. – Надо ждать. Колени оторвать невозможно.

Я кивнул, подвигаясь еще ближе к нему. Потом опустился на корточки, чтобы отдохнули мышцы ног.

– Вы видите их, Уолтер? Женщину и Руфь? – беспокойно спросил Вентнор, поворачиваясь ко мне.

Я всмотрелся в мерцающие сумерки; покачал головой. Ничего не видно. Наши несущиеся кубы как будто вновь погрузились в туман; как снаряд в воздухе, мы разрывали этот туман, но он клубился перед нами, стенами стоял по сторонам и смыкался, когда мы пролетали; из–за него ничего не было видно.

Но у меня было устойчивое впечатление, что там, за этими туманными стенами, происходит упорядоченное движение; орды, более грандиозные, чем войска Чингиз–хана, которые века назад бились об основания этих же самых гор, проходят взад и вперед. Я мельком замечал огромные фигуры, которые даже назвать не могу; они быстро мелькали мимо; в тумане виднелись блестки, подобные огненным копьям.

И всегда, повсюду постоянное передвижение, ритмичное, вызывающее ужас – как миллионы ног невидимых существ неизвестного, чуждого мира впервые вступают на наш порог. Они готовятся, тренируются в обширном прилегающем пространстве между известным и неизвестным, бдительные, угрожающие, ожидающие сигнала, чтобы обрушиться на нас.

Мне снова показалось, что я на пороге какого–то открытия, откровения, и я напрягался, пытаясь поймать это открытие, осознать его; и в это время почувствовал, что скорость наша уменьшается, рев стихает, туман вокруг редеет.

Туман совсем рассеялся. Я увидел, как распрямились Вентнор и Дрейк; сам поднялся с трудом.

Мы оказались на краю водоворота, воронки в сверкающем тумане; дальний конец воронки в миле от нас расширялся в большой круг; его смутно очерченные края сталкивались со стеной – города. Как будто перед нами на боку лежит конус из хрустально прозрачного воздуха, а на его изогнутые стороны давит некая среда, тяжелее воздуха, но легче воды.

Верхняя дуга основания конуса уходила в высоту на тысячу и более футов; над ней все скрывала мерцающая туманность, похожая на огромное облако светляков. Со всех сторон от конуса в бесконечность уходила все та же мерцающая туманность.

И вдруг в ней появились тысячи ярких лучей, они метнулись, заплясали, сплетались и расплетались, пролетали туда и сюда – как мириады лучей больших прожекторов в фосфоресцирующем туманном море, как бесчисленные полосы зари, пробивающие собственный радужный покров. И в игре этих лучей чувствовалось что–то ужасно механическое, ритмичное и упорядоченное.

Эта игра была – как бы ее получше описать? – целенаправлена; как перемещение маленьких металлических существ в развалинах, как золотая песня Норалы, как изменения Разрушителя; и подобно всему этому, в игре лучей чувствовалось скрытое значение, какое–то сообщение: мозг понимает, что это сообщение, но суть его постигнуть не может.

Лучи, казалось, поднимаются вверх от самой земли. Теперь они походили на бесчисленные копья, которые несет марширующая армия титанов; а вот они превращаются в тучи стрел, испускаемые боевыми отрядами гениев света. Они вздымаются вертикально, а между ними, раздвигая их, движутся огромные смутные фигуры, словно образуются и рассыпаются горы; словно темные чудовища огненного мира пробиваются сквозь густой лес высоких деревьев из холодного пламени; чудовищная химера бредет через бамбуковую чащу, раздвигая ее огненными клыками; фантастический левиафан всплывает сквозь гигантские светящиеся водоросли на поверхность моря под свет звезд.

Откуда эта сила, какой механизм производит эти лучи? Он не сзади нас: повернувшись, я увидел, что сзади густой туман. Я был уверен – не знаю, почему, – что энергия исходит от отдаленной стены самого города.

Конус, в вершине которого мы находились, расширялся от того места, где мы стояли – на этот раз неподвижно.

Основание конуса помещалось на стене, вершина – там, где мы.

В большом круге поверхность стены была гладкой и тусклой: ни следа мелькающих огней, которые мы видели, пролетая над радужным морем. Она слабо светилась. Без единого выступа, гладкая вертикальная стена из полированного синеватого металла – и все.

– Руфь! – простонал Вентнор. – Где она?

Сердясь на себя за черствость, за то, что на время забыл обо всем, я неуклюже подполз к нему, пытаясь дотронуться, утешить, если смогу.

И тут, как будто его возглас послужил сигналом, огромный конус двинулся. Медленно круглое основание скользнуло вниз с мерцающей стены; пошло вниз, круто вниз; я понял, что мы задержались на краю какой–то глубокой впадины, потому что основание конуса опустилось уже футов на двести и продолжало опускаться.

Послышался облегченный вздох Вентнора, Дрейк что–то произнес, с моего сердца спала тяжесть. Всего в десяти ярдах от нас, чуть ниже нас, в тумане показалась великолепная голова Норалы и рядом с ней милая головка Руфи. Они вынырнули из мерцания, как пловцы из глубин. И вот они прямо перед нами, и нам видна поверхность их куба.

Но они к нам не поворачивались, смотрели прямо вперед, по оси опускающегося конуса; Норала рукой обнимала Руфь за талию.

Дрейк болезненно сжал мое плечо; ему не нужно было указывать, что его поразило. Воронка прервала свой медленный спуск, сделал один быстрый резкий рывок и остановилась. Теперь основание конуса упиралось в гладкий треугольник, расширяющийся от вершины, в которой находились мы, до противоположной стороны длиной футов в пятьсот; эта сторона примыкала к основанию металлической стены города. Плоскость треугольника была наклонена под углом в тридцать градусов.

Круг с туманными очертаниями превратился в овал, приплюснутый эллипс пятисот футов в высоту и втрое больший в длину. И точно в его центре, сверкая, словно он вел в исполненное сиянием пространство, находился еще один гигантский прямоугольный портал.

По обе стороны от него, в по–видимому сплошной металлической стене, появились две щели.

Начинались они как тонкие линии на высоте в сотню ярдов, через них пробивался яркий свет; затем они расширялись, как зрачки чудовищной кошки, и в самом широком месте из них вырывалось голубое сияние, словно расплавленная сталь через раскрытый затвор.

В глубине их ощущалось движение. Десятки башнеобразных фигур скользили через них, каждая из фигур ярко радужно светилась. Над их вершинами вращались огненные короны.

Они стремились вперед, поворачивались, раскачивались, как листья на сильном ветру. Вырывались из кошачьих зрачков стены, эти бродячие фигуры, увенчанные вращающимися огнями. Исчезали в тумане. И как только все они прошли, зрачки начали сокращаться, превратились в узкие щели, исчезли. И перед нами снова только ждущий портал в стене.

Первый куб устремился вперед. Точно так же внезапно за ним последовала и наша платформа. Снова под напором ветра мы вцепились друг в друга; пони закричал в ужасе. Металлический утес устремился навстречу нам, как стальная грозовая туча, разинутой пастью холодного голубого пламени надвинулся портал.

Мы пронеслись в него, были пожраны им.

Ослепительный свет, невыносимо яркий поток, глаза не выдерживают, болят. Мы втроем прижались к боку пони, зарыли лица в его жесткую шерсть, пытались спрятать глаза; но как мы ни старались, как ни напрягали мышцы век, свет пробивался сквозь закрытые глаза, сквозь тело маленького животного, через наши головы, обжигая зрение.

10. ВЕДЬМА! ВЕРНИ МОЮ СЕСТРУ!

Не знаю, долго ли находились мы в этом потоке света. Казалось, целые часы. На самом деле, минуты или даже секунды. Потом я почувствовал перемежающуюся тень, мягкую, целительную полутьму.

Поднял голову и осторожно открыл глаза. Мы спокойно двигались в голубом полумраке; в движении ощущалось каким–то образом приближение к дому, к концу пути. Мы как будто находились на краю освещенного пространства, в той области, где быстрые световые волны, которые мы называем фиолетовым светом, смешиваются с еще более быстрыми; мозг их воспринимает, но не может описать в цветовых терминах. И глаза мои как будто затянулись пленкой; вероятно, следствие яркого света, подумал я, нетерпеливо тряся головой.

И тут я увидел предмет не далее фута от себя; застыл, ощутил покалывание на коже головы, смотрел, не веря своим глазам. Я увидел скелет руки. Кости казались серовато–черными, они были резко очерчены, как в хирургическом экспонате; костяная рука как будто что–то сжимает.

Снова ледяное покалывание на черепе и по всей коже: эти кости сжимают скелет лошади, на которой могла бы скакать сама смерть; голый лошадиный череп свисает впереди на длинных шейных позвонках.

Я поднес руки к лицу, чтобы закрыть ужасное призрачное видение – и рука скелета тут же придвинулась ко мне, оказалась перед моими глазами, коснулась меня.

Я испустил крик ужаса, который оборвался, как только я понял, что происходит. И так велико было мое облегчение, так приятно среди необъяснимого ухватиться за что–то понятное, что я рассмеялся вслух.

Это мой собственный скелет. А лошадь смерти – наш пони. Оглядываясь, я уже знал, что увижу. И увидел: два скелета, черепа опираются на кости рук, скелеты прислонились к скелету лошади.

А перед нами, вертикально на сверкающей поверхности куба, два женских скелета – Руфь и Норала!

Сверхъестественно странное зрелище. Материализовавшаяся мрачная сцена из «Танца Смерти» Дюрера. И в то же время оно почему–то успокаивало.

Потому что зрелище это вполне объяснимо с точки зрения человеческих знаний. Эффект освещения; как я и предположил, световые волны, с меньшей длиной волны, чем едва исследованные ультрафиолетовые лучи; эта область исследована еще в меньшей степени.

Но это не рентгеновское излучение: вокруг костей нет того туманного ореола, который бывает при рентгене: его лучи не могут сделать полностью невидимой плоть, окружающую кости. А тут скелеты видны совершенно четко, и ни следа плоти.

Я наклонился, заговорил со своими спутниками.

– Не открывайте пока глаза, – сказал я. – Мы проходим через странное излучение. У него свойства рентгеновских лучей. Меня вы увидите скелетом…

– Что? – закричал Дрейк. Не прислушавшись к моему предупреждению, он распрямился, посмотрел на меня. Даже понимая причину, я не мог сдержать дрожи, когда его череп придвинулся ко мне.

Скелет Вентнора тоже повернулся ко мне; и тут же его внимание привлекло зрелище впереди. Я увидел, как отвисла нижняя челюсть, лишенная плоти; потом шевельнулась: он собрался заговорить.

Внезапно скелеты перед нами снова оделись плотью. Впереди прекрасная женщина и девушка.

Этот переход от сверхъестественно нереального к норме произошел так быстро, что даже в моем лишенном суеверий сознании появилась мысль о колдовстве. В следующее мгновение мы трое стояли, глядя друг на друга, снова облеченные в плоть, и пони больше не казался конем смерти, это снова был наш мохнатый терпеливый маленький спутник.

Освещение изменилось, ультрафиолетовые лучи исчезли, пространство вокруг пронизывали желтоватые отблески, похожие на лучи скрытого солнца. Мы проходили широким, казавшимся бесконечным коридором. Желтый свет становился интенсивней.

– Эти лучи не совсем рентгеновские, – прервал мои мысли Дрейк. – Надеюсь, они во всех отношениях от них отличаются. Иначе у нас могут быть неприятности.

– Еще неприятности? – слегка саркастически спросил я.

– Рентгеновские лучи обжигают, – пояснил он, – а здесь нет возможностей для лечения – если доживем до него, – мрачно закончил он.

– Мне кажется, мы недолго подвергались их действию… – начал я и замолчал.

Без всякого предупреждения коридор перешел в обширное пространство, яркость которого я не могу описать. Помещение больше десяти главных залов Карнака; обширнее знаменитого зала в ужасном Аменти, где на троне между Искателем Сердец и Пожирателем Душ сидит Осирис и судит души только что умерших.

Это храм в своей грандиозности, но человек никогда не создавал подобный храм. Ни в каких сохранившихся от молодости земли развалинах не ощущал я так ясно чуждости и необычности этого места. Ни в руинах храмов, некогда бывших жилищем богов Древнего Египта, ни в колоннадах святилищ Древней Греции и императорского Рима, ни в какой мечети, соборе, церкви.

Все они были посвящены богам: этих богов создал сам человек, как утверждает науки, или эти боги создали человека, как считают верующие; и во всех них чувствовалось присутствие человека.

Дух, сила, заполнявшая это обширное пространство, не имела никакого отношения к человеку.

Ни одно место? Нет, одно вспомнилось – Стоунхендж. В этом круге монолитов я испытал нечто подобное, нечеловеческое; мрачный неуступчивый чуждый дух, будто не люди, а каменные исполины воздвигли эти большие менгиры.

Мы находились в святилище, сооруженном металлическим племенем.

Все оно было заполнено мягким желтым освещением, напоминающим рассеянный солнечный свет. Снизу поднимались сотни гигантских прямоугольных столбов, с полированной поверхности которых, казалось, струится шафрановый свет.

Колонны уходили вдаль, насколько хватал глаз, они стояли угнетающе правильно, подавляюще математически. От их массивности исходило ощущение силы, загадочной, механической, но живой; что–то священническое, жреческое; они напоминали храмовую стражу.

Я увидел, откуда исходит свет, пронизывающий все это пространство. Высоко над столбами плыли десятки шаров, похожих на бледные замороженные солнца. Большие и маленькие, по всему верху горели эти странные светильники, неподвижные, висящие без всякой опоры. С их сферических поверхностей и исходило светло–золотое освещение, застывшее, неподвижное, какое–то замороженное.

– Похожи на звезды на большой рождественской елке, – прошептал Дрейк.

– Это свет, – ответил я. – Конечно. Не материя, не металл, хочу я сказать…

– В них что–то от огней святого Эльма… конденсатов атмосферного электричества. – Голос Вентнора звучал спокойно. Теперь, когда мы явно приближались к сердцу загадки, он овладел собой, снова стал спокойным хладнокровным наблюдателем–ученым.

Мы продолжали молча смотреть; вообще мы почти не разговаривали с начала этой странной поездки, которая, по–видимому, подходила к концу. Перед все новыми и новыми загадками мозг отказывался от речи, он апатично передоверил зрению и слуху сбор сведений, поиски причин, чего–то такого, что способствовало бы пониманию.

Теперь мы медленно скользили через лес колонн; полет проходил так ровно, без всяких усилий, что мы, казалось, стоим неподвижно, а огромные колонны скользят мимо нас. Голова у меня закружилась от этого призрачного движения. Я закрыл глаза.

– Смотрите! – Дрейк тряс меня. – Смотрите! Что вы об этом скажете?

В полумиле перед нами столбы заканчивались у обширного дрожащего зеленоватого сияния – занавеса. Высоко, выше бледно–золотистых солнц, поднимались его складки.

В его мерцании чувствовались лучи зари, он как будто был сплетен из этих лучей. А вокруг плясали прозрачные тени, образовавшиеся от смешения золотого света шаров с зеленоватым сиянием занавеса.

Куб, несущий Руфь и Норалу, подплыл к основанию занавеса и остановился. Норала спрыгнула с него, помогла спуститься Руфи, потом повернулась и махнула нам рукой.

Платформа под нами дрогнула. Я почувствовал, как удерживающая меня магнитная сила слабеет, уходит. Встал с колен и увидел, как спрыгнул Вентнор и с ружьем в руке подбежал к сестре.

Дрейк наклонился за своим ружьем. Я неуверенно двинулся к краю слившихся кубов. Меня что–то осторожно подталкивало. Рядом со мной стоял Дрейк, держа за повод пони.

Куб наклонился, мягко, игриво, и с легким толчком мы все трое оказались на поверхности; мы с Дрейком в изумлении, а маленькое животное тут же принялось разминать ноги и облегченно ржать.

И тут неожиданно четыре блока, образовавшие нашу платформу, разъединились; к ним подплыл куб, на котором ехали женщины.

Четыре пристроились за ним и все вместе исчезли.

– Руфь! – В голосе Вентнора звучал страх. – Руфь! Что с тобой? Что она с тобой сделала?

Мы подбежали к нему. Он стоял, сжимая ее руки, глядя на сестру. У нее были широко раскрытые мечтательные невидящие глаза. Лицо спокойное и неподвижное – зеркальное отражение неземного спокойствия Норалы.

– Брат! – Милый голос казался отдаленным, доносящимся из спокойного пространства, как отражение золотого голоса Норалы. – Брат, со мной все в порядке. Правда, брат, все хорошо.

Вентнор опустил вялые безжизненные руки сестры, повернулся к женщине, тело его напряглось лицо исказилось смесью гнева и боли.

– Что ты с ней сделала? – спросил он у Норалы на ее языке.

Она спокойно смотрела на него, его гнев ее не испугал, вызвал только легкое удивление.

– Сделала? – медленно повторила она. – Я убрала все, что ее беспокоило, подняла ее выше печалей. Я дала ей мир, и вам дам, если…

– Ты мне ничего не дашь! – яростно прервал он ее; и тут хладнокровие оставило его. – Проклятая ведьма, верни мне сестру!

В гневе он заговорил по–английски, она, конечно, не поняла слов, но гнев и ненависть поняла хорошо. Спокойствие ее дрогнуло, исчезло. В глубине глаз вспыхнули золотые огоньки, как в тот раз, когда она призывала Разрушителя. Не обращая на это внимание, Вентнор грубо схватил ее за обнаженное плечо.

– Верни мне ее, говорю тебе! – крикнул он. – Верни ее!

Глаза женщины стали – ужасны. В расширившихся зрачках сверкнули звезды; лицо стало лицом разгневанной богини. Я ощутил тень крыльев смерти.

– Нет! Нет, Норала! Нет, Мартин! – Покров нечеловеческого спокойствия, окутавший Руфь, разорвался; из–под него проглянула Руфь, какой мы ее знали. Она, протянув руки, бросилась между ними.

– Вентнор! – Дрейк схватил его за руки, крепко сжал. – Так вы ее не спасете!

Вентнор дрожал, чуть не всхлипывая. Никогда раньше я не подозревал, как велика его любовь к Руфи. Женщина тоже поняла это, пусть смутно. Под влиянием человеческой страсти, казалось, совершенно чуждой ей, ее спящая душа – я использую это популярное слово, чтобы обозначить все специфически присущее человечеству, – зашевелилась, просыпаясь.

Гневное выражение покинуло ее лицо; глаза ее, устремленные на девушку, смягчились. Она задумчиво взглянула на Вентнора, в ее взгляде явно сквозил интерес, вопрос.

Улыбка появилась на прекрасном лице, очеловечив его, преобразуя, делая нежным.

И на лице Руфи, как в зеркале, я увидел то же превращение!

– Идемте, – сказала Норала и двинулась к сверкающему занавесу. Она положила руку на шею Руфи, и у нее на плече я увидел следы пальцев Вентнора, оскверняющие чистоту ее кожи, пачкающие ее, как святотатство.

На мгновение я задержался, глядя, как их фигуры становятся туманными; потом торопливо пошел следом. Оказавшись в тумане, я ощутил приятное покалывание, ускорение пульса, ощущение прекрасного самочувствия.

Пытаясь расклассифицировать, привести в порядок свои ощущения, я принялся догонять ушедших вперед. Еще десяток шагов, и мы вышли из занавеса.

11. МЕТАЛЛИЧЕСКИЙ ИМПЕРАТОР.

Мы стояли на краю колодца, стены которого из того же зеленого туманного свечения, через какое мы пролетели, только здесь оно плотнее; такое впечатление, будто его частицы прижаты друг к другу. На тысячи футов над нами поднимался туманный цилиндр, и в маленьком на расстоянии круге, который был выходом из него, я увидел звезды; и понял, что колодец находится под открытым небом.

Шахта не менее полумили в диаметре, и по всей ее высоте через равные промежутки проходят широкие аметистовые полосы – как кольца в пустом патроне. Они по цвету точно повторяли те, что я видел при спуске в это удивительное место и на фоне которых вырисовывались очертания удивительного города. Они все время вращались, и быстро.

Лишь один взгляд бросил я на них, потому что мое внимание приковало к себе нечто необыкновенное: сооружение, алтарь, машина – я не мог подобрать слова.

Основание его находилось всего в ста ярдах от нас и было концентрично по отношению к стенам шахты. Стояло оно на толстом круглом пьедестале как будто из непрозрачного горного хрусталя; пьедестал опирался на множество колонн из того же материала.

Над пьедесталом вздымалась некая структура, состоящая из сверкающих конусов и вращающихся дисков; фантастическая, но странно симметричная; причудливая, как угловатый головной убор горных богов яванцев – и в то же время холодно, болезненно математическая. Конусы торчали во всех направлениях, по–видимому, переплетенные полосками металла и света.

Какого они цвета? Мне почему–то пришел в голову тот загадочный элемент, который окрашивает корону Солнца, эту солнечную диадему, видимую только при полном затмении; неизвестный элемент, которому наука дала название короний и который никогда не был найден на Земле; впрочем, возможно, электричество – одна из форм его существования; осязаемое электричество; сила, тесно связанная с массой; энергия, превращенная в материю.

Тысячи конусов торчали во все стороны, заканчиваясь мощным шпилем, доходившим до самого выхода из колодца.

В их расположении мозг улавливал бесконечные расчеты, апофеоз геометрического выражения неизвестных пространственных измерений, уравнения, которыми руководствуются бесчисленные звезды.

Математика космоса.

Слева от хрустального основания вздымался большой шар. Он вдвое выше рослого человека и светлее остальных металлических существ, почти лазурный; и в других, каких–то неясных отношениях он тоже отличался от них.

За ним скользили две пирамиды, их вершины на ярд вздымались над шаром. Пирамиды остановились, рассматривая нас. С противоположной стороны хрустального пьедестала приплыли шесть других шаров, меньших, чем первый, и более темных, синевато–пурпурных.

Они разделились и встали по обе стороны большого шара и чуть впереди пирамид – линия внимательных стражников.

Так они стояли, загадочным рядом, внимательно глядя на нас, под своим богом или машиной из конусов и дисков, внутри колодца со стенами из свечения.

И в этот момент в моем сознании кристаллизовалась сущность того, что произошло до этого, паническое чувство одиночества, будто я оказался в чуждом мире – настолько же чужом человеку, насколько чужим кажется наш мир мыслящему кристаллу.

Норала приветственно подняла белые руки; послышалось ее странное золотое пение. Может быть, это речь, подумал я. Если так, то что это: молитва или приказ?

Большой шар дрогнул и развернулся. Движение это было очень быстрым. Он раскрылся.

На месте лазурного шара блестел великолепный диск, сама душа пламени! Одновременно пирамиды подпрыгнули вверх и назад – на их месте холодным синим огнем горели две гигантские звезды с четырьмя лучами.

Зеленое свечение стен усилилось, по нему пробежали вспышки – как будто сам дух драгоценностей разорвал чары, удерживающие его, и торжествующе заполнил шахту своим великолепием. Песня Норалы смолкла; женщина опустила руку на плечо Руфи.

Мы трое, как один, подбежали к ним. Я ощутил шок, похожий на быстрый короткий удар по всем нервам и мышцам: они беспомощно застыли.

Парализующим был этот краткий незримый контакт, но никакой боли я не ощутил. Напротив, чрезвычайно обострились зрение и слух, невероятно усилились наблюдательные способности, как будто энергия моих двигательных центров переместилась в органы чувств.

Теперь я видел мельчайшие детали этого пламенеющего чуда и его служителей. Между ними скользнули Норала и Руфь, я не заметил никакого движения с их стороны и знал, что они не шли, их перенесла та же сила, что сделала нас неподвижными.

Но тут же я забыл о них, разглядывая диск.

Овальный, высотой в двадцать футов, решил я, двенадцати футов по короткой оси. По периферии его проходила широкая золотая лента, словно из солнечного хризолита.

Внутри этой полосы на математически правильных интервалах располагались девять ярко светящихся овоидов. Они сияли, как гигантские драгоценные камни; цвет их переходил от светло–голубого водянистого через лазурный и пурпурный к призрачному розовато–лиловому, в котором просвечивали алые полутона.

В каждом овоиде горело пламя – сама суть жизненной силы.

Тело – выпуклое, похожее на шишку на щите, мерцающее серовато–розовое и хрустальное. От овоидов отходили светящиеся полоски, радужные и яркие, как ручейки расплавленных драгоценностей; эти полоски вливались в центр диска, состоящий из спиралей, волют, треугольников.

Что сказать об этом центре?

Даже сейчас я могу только высказать догадку. Это, несомненно, мозг, как мы понимаем мозг; но намного, намного превосходящий наш мозг по энергии и силе.

Он напоминал огромную розу. Невероятного размера розу с тысячами сложенных лепестков. Роза цвела мириадами меняющихся оттенков. И все время от овоидов в центр вливались потоки разноцветного пламени, они прибывали и убывали, создавая крещендо и диминуэндо невероятных гармоний, полных экстаза, ужасных.

В сердце розы звездой сиял пламенеющий рубин.

И все это от пламенного алого центра до золотистых вспыхивающих полуоттенков края было проникнуто силой, огромной и сознательной.

С той же полнотой и ясностью воспринимал я и звездообразные фигуры, наполовину скрытые диском. Свечение у них не такое яркое, и нет у них огненного чуда пульсирующих драгоценных камней. Они синие, с необычным оттенком синевы, и от синевато–черных выпуклостей на каждом видном мне луче к центру шли сверкающие синие линии.

Хоть они по форме и цвету отличались от овоидов диска, я понял, что это тоже органы чувств, но неведомых чувств с неизвестными возможностями. Центр звезд мне не был виден.

Женские фигуры подплыли к диску и остановились.

И в тот же момент я почувствовал прилив сил, освобождение от сдерживающей меня силы, как будто лопнули связывавшие меня узы. Вентнор побежал, держа ружье наготове. Мы – за ним; приблизились к светящимся женским фигурам; тяжело дыша, остановились в десяти шагах от них.

Норала взлетела к пламенеющему центру диска, будто поднятая невидимыми руками. На мгновение повисла там. Я увидел ее изумительное тело, просвечивающее сквозь покровы, окутанное мягким розовым сиянием.

Она поднялась еще выше, к правому краю диска. Из краев трех овоидов появилось облако щупалец, тонких, как опаловые паутинки. Они на ярд отошли от диска, касались Норалы, ласкали ее.

Так она висела какое–то время; лицо ее мне не было видно; потом медленно опустилась и стояла, широко разведя руки, медные волосы облачком струились с ее гордой головы.

Мимо нее вверх проплыла Руфь, лицо ее полно блаженства, будто она увидела рай, и в то же время бесконечно спокойное. Ее глаза были прикованы к центру огненной розы, в которой теперь вспышки стали ярче и чаще. Тут она повисла, и вокруг ее головы возник слабый ореол.

Снова вперед устремились паутинки–щупальца, прикасаясь к ней. Пробежали по ее грубой одежде – озадаченно. Свернулись вокруг шеи, взъерошили волосы, погладили брови, груди, обняли за талию.

Все это странно напоминало изучение разумным существом из другого мира какого–то нового образца; это существо поражено сходствами и отличиями с собой и пытается разгадать их сущность. И будто советуясь с другими, это существо переместило Руфь ближе к правой звезде.

В этот момент прогремел выстрел.

Еще один; эти звуки прозвучали как профанация. Вентнор, на которого мы не смотрели, отошел в сторону, откуда смог стрелять в центр диска. Он склонился в нескольких ярдах от нас, бледный, с яростными серыми глазами, тщательно целясь для третьего выстрела.

– Не нужно! Мартин, не стреляйте! – закричал я, подбегая к нему.

– Стойте! Вентнор… – крик Дрейка смешался с моим.

Но еще до этого Норала, как быстрая ласточка, подлетела к нему. Руфь мягко опустилась к основания диска и стояла, слегка раскачиваясь.

Из сине–черного утолщения на конце одной звезды устремился ослепительный луч, молния, такая же реальная, как молнии грозы; она устремилась к Вентнору.

Разрываемый воздух смыкался за ней с треском разбитого стекла.

Молния ударила – в Норалу.

И, казалось, расплескалась по ней, пробежала, как вода. Извивающийся язычок пламени пробежал по ее обнаженному плечу, перепрыгнул на ствол ружья Вентнора. Охватив все ружье, пламя коснулось Вентнора. Ружье вылетело из его рук, полетело вверх и там, высоко над нами, взорвалось. Вентнор конвульсивно вскочил с колен и упал.

Я услышал плач, горький и негромкий. Мимо нас пробежала Руфь, все неземное исчезло с ее лица, которое превратилось в маску человеческого горя и ужаса. Руфь бросилась к брату, потрогала его сердце; поднялась с колен и протянула к диску умоляющие руки.

– Не нужно! Не делайте ему больно! Он не хотел плохого! – жалобно воскликнула она, как ребенок. Схватила Норалу за руку. – Норала, не позволяй им убить его. Не позволяй причинять ему боль. Пожалуйста! – всхлипывала она.

Я услышал проклятие Дрейка.

– Если они тронут ее, я убью эту женщину! Клянусь Господом, убью! – И он подошел к Норале.

– Если хочешь остаться в живых, отзови этих своих дьяволов. – Голос его звучал сдавленно.

Она взглянула на него; на ее спокойном лице, в ясном безмятежном взгляде читалось явное недоумение. Конечно, она не поняла его слов, но не это вызывало у меня тяжелые предчувствия.

Она не понимала причины его слов. Не понимала причины горя Руфи, ее мольбы.

Все с большим и большим удивлением переводила она взгляд от угрожающего Дрейка на умоляющую Руфь, потом на неподвижное тело Вентнора.

– Переведите ей мои слова, Гудвин. Я говорю серьезно.

Я покачал головой. Это не выход. Взглянул на диск, по–прежнему окруженный секстетом шаров, охраняемый пламенными звездами. Они стояли неподвижно, спокойно – наблюдали. Я не чувствовал ни враждебности, ни гнева; как будто они ждут от нас… чего ждут?

Я понял: они равнодушны. Так же равнодушны, как мы к судьбе поденок; и лишь слегка любопытны.

– Норала, – повернулся я к женщине, – она не хочет, чтобы он страдал, не хочет, чтобы он умер. Она его любит.

– Любит? – повторила она, и все ее удивление кристаллизовалось в этом слове. – Любит?

– Она его любит, – повторил я; и потом, повинуясь непонятному импульсу, добавил, указывая на Дрейка: – А он любит ее.

Послышалось негромкое удивленное восклицание Руфи. Норала снова взглянула на нее. Потом с легким недоумевающим жестом повернулась к диску.

Мы напряженно ждали. Они явно общались, обменивались мыслями. Как, не могу даже догадаться.

Но совершенно очевидно, что эти двое: женщина–богиня и абсолютно нечеловеческое сооружение из металла – понимали друг друга.

Потому что Норала повернулась к нам, а тело Вентнора вздрогнуло, встало, постояло с закрытыми глазами, опустив голову на плечо, и поплыло к диску: как человек, которого невидимые вестники смерти, которые, по верованиям арабов, уносят мертвых на суд к Аллаху.

Руфь застонала и прикрыла глаза; Дрейк подошел к ней, взял ее за руки, сжал их.

Тело Вентнора стояло перед диском, потом начало подниматься к его центру. Показались щупальца, коснулись его, потрогали, отогнули воротник рубашки. Тело поднялось выше, подплыло к правой звезде, к тому его утолщению, что вызвало трагедию. Оттуда протянулись другие щупальца, осматривали, ласкали.

Потом тело опустилось, его мягко перенесли по воздуху и осторожно уложили у наших ног.

– Он не – мертв, – сказала Норала рядом со мной. – Он не умрет. Может, даже снова сможет ходить. Они не могут помочь, – в ее голосе прозвучал оттенок извинения. – Они не знают. Они думали, это… – она колебалась, будто не могла подобрать слово, – будто это огненная игра.

– Огненная игра? – переспросил я.

– Да, – она кивнула. – Вы увидите. А теперь я возьму его к себе в дом. Вы в безопасности, не бойтесь. Он отдал вас мне.

– Кто отдал нас тебе, Норала? – как можно спокойнее спросил я.

– Он… – Она кивнула в сторону диска и произнесла титул, которым древние ассирийцы и древние персы наделяли своих королей–завоевателей. Титул этот означал «царь царей, великий царь, хозяин жизни и смерти». Она отобрала у Дрейка руки Руфи, указала на Вентнора.

– Неси его, – приказала она и пошла назад от диска, сквозь стены света.

Когда мы поднимали тело, я просунул руку под рубашку и пощупал сердце. Пульс медленный, но правильный.

Подойдя к мерцающей круглой стене, я оглянулся. Сверкающий диск, гигантские звезды и шесть больших шаров стояли неподвижно под своим геометрическим суперэвклидовым богом, алтарем или машиной из переплетающихся силовых линий и металла. Стояли неподвижно и смотрели на нас.

Мы вышли в пространство с колоннами. Тут нас терпеливо ждал пони. Вид этого послушного слуги вызвал комок у меня в горле. Мое человеческое тщеславие, вероятно, было унижено равнодушием этих существ, для которых мы всего лишь игрушки.

Снова Норала мелодично крикнула. Из пирамиды колонн показались пять кубов. Четыре из них снова соединились, образовав платформы. Мы поднялись на нее, Дрейк первым; потом подняли пони и наконец тело Вентнора.

Я видел, как Норала ведет Руфь к оставшемуся кубу; девушка вырвалась, склонилась рядом со мной, прижала голову брата к груди. Отыскав в медицинской сумке шприц и нужный раствор, я принялся осматривать Вентнора.

Кубы дрогнули, полетели сквозь лес колонн.

Мы присели, не обращая внимание на окружающее, слепые к новым чудесам, стараясь разжечь в Вентноре искорку жизни, почти погасшую.

12. Я ДАМ ВАМ МИР.

Занятые Вентнором, мы не замечали ни времени, ни того, куда направляемся. Раздели его по пояс, Руфь массировала ему голову и шею, а сильные пальцы Дрейка разминали грудь и живот. Я почти до предела истощил свои скромные познания в медицине.

На раны, ни ожога на нем мы не нашли, даже на руках, по которым пробежало жидкое пламя. Слегка пурпурный, синюшный оттенок кожи сменился обычной бледностью; кожа прохладная, давление крови чуть ниже нормального. Пульс участился, стал сильнее; дыхание слабое, но регулярное и не затруднено. Зрачки глаз сократились и стали почти невидимы.

Никакой нервной реакции я не мог вызвать. Я знаком с результатами удара электричеством, знаю, что делать в таких случаях, но у Вентнора проявлялись симптомы, отчасти известные мне, но в то же время и незнакомые, вызывавшие удивление. Странный пассивный автоматизм, окоченелость мышц: руки и ноги, как у куклы, оставались в любом положении, в каком мы их ставили.

Несколько раз во время работы я замечал, что Норала смотрит на нас; но она не пыталась помочь и не разговаривала.

Теперь, слегка успокоившись и расслабившись, я начал обращать внимание на окружающее. В воздухе что–то изменилось, чувствовалось, что электрическое напряжение слабеет; появился благословенный запах зелени и воды.

Свет вокруг прозрачно–жемчужный, примерно, как луна в полнолуние. Оглядываясь назад, туда, откуда мы летели, я видел в полумиле за нами вертикальные острые края двух утесов и щель между ними в милю шириной.

Должно быть, мы пролетели в эту щель, потому что в ней виднелось радужное туманное свечение города; оно пробивалось наружу сквозь этот вход. По обе стороны от нас возвышались вертикальные стены утесов, они постепенно снижались; у их основания виднелась чахлая зелень.

Дрейк негромко удивленно свистнул; я обернулся. Мы медленно подплывали к чему–то, удивительно напоминавшему гигантский пузырь из сапфира и бирюзы, на две трети поднимающийся над поверхностью; остальное скрывалось внизу. Казалось, он притягивает к себе свет и отбрасывает многоцветные отражения.

Маленькие башенки, круглые, пронизанные прямоугольными отверстиями, покрывали его поверхность, как крошечные пузырьки, присевшие передохнуть.

Этот пузырь–купол частично скрывали высокие незнакомые деревья, усеянные розово–белыми цветами, похожими на цвет яблони.

Волшебное место; жилище гоблинов; такой дом мог построить царь джиннов для возлюбленной дочери земли.

Голубой купол достигал пятидесяти футов в высоту, и к его широкому овальному входу вела гладкая блестящая дорога. Кубы пронеслись по ней и остановились.

– Мой дом, – сказала Норала.

Сила, удерживавшая нас на поверхности кубов, ослабла, изменила угол своего приложения; армия крошечных глаз вопросительно смотрела нас; мы осторожно опустили тело Вентнора; свели вниз пони.

– Входите, – сказала Норала, приглашающе взмахнув рукой.

– Скажите ей, пусть подождет минутку, – попросил Дрейк.

Он снял повязку с головы пони, сбросил седельные мешки и отвел животное в сторону от дороги, где росла свежая трава, усеянная цветами. Тут он стреножил пони и вернулся к нам. Мы подняли Вентнора и медленно прошли во вход.

Мы оказались в затененной комнате. Ее заполнял неяркий свет, прозрачный, без оттенка голубизны, который я ожидал. Хрустальный свет; и тени тоже хрустальные, жесткие – как грани большого кристалла. Когда глаз привык, я увидел, что это тени – совсем и не тени.

Перегородки из полупрозрачного камня, похожего на лунный; они отходят от изгибающихся стен высокого купола и делят его на отдельные помещения. В них овальные двери с металлически блистающими занавесами – шелк с отблеском серебра или золота.

Я увидел недалеко груду шелковистых покровов; мы принялись укладывать на них Вентнора, и в этот момент Руфь с испуганным возгласом схватила меня за руку.

Через завешенный овал скользнула фигура.

Черная и высокая, длинные мускулистые руки свисают, как у обезьяны; плечи широкие и искаженные, одно намного длиннее другого, и рука с этой стороны свисает ниже колен.

Двигалась эта фигура боком, словно краб. Лицо покрыто бесчисленными морщинами, и чернота его казалась не свойством пигмента кожа, а результатом бесчисленных прожитых лет. И ни на лице, ни в фигуре ничто не позволяло сказать, кто перед нами: мужчина или женщина.

С изуродованных плеч спадало короткое красное одеяние без рукавов. Существо казалось невероятно древним, а могучие мышцы и напряженные сухожилия свидетельствовали об огромной силе. Во мне оно вызвало какое–то отвращение. Но глаза у него не древние, нет. Без ресниц, без радужной оболочки, черные и яркие, они сверкали на этом морщинистом лице, смотрели только на Норалу и были полны огнем преклонения.

Существо распростерлось у наших ног, вытянув длинные руки.

– Хозяйка! – взвыло оно высоким неприятным фальцетом. – Великая! Богиня!

Норала коснулась сандалией одной вытянутой руки, и при этом прикосновении по лежащему телу пробежала дрожь экстаза.

– Юрук, – начала она и смолкла, глядя на нас.

– Богиня говорит! Юрук слушает! Богиня говорит! – В голосе звучало восхищение.

– Юрук. Встань. Посмотри на незнакомцев.

Существо – теперь я понял, кто это, – поднялось, присело на корточки, удивительно напоминая обезьяну, упираясь кулаками в пол.

По изумлению в его немигающем взгляде я понял, что до сих пор евнух даже не замечал нашего присутствия. Изумление исчезло, сменилось огнем злобы, ненависти – ревности.

– Агх! – рявкнул он. Вскочил, протянул руку к Руфи. Она испуганно вскрикнула, прижалась к Дрейку.

– Полегче! – Дрейк ударил его по руке.

– Юрук! – в звонком голосе слышался гнев. – Юрук, они мои. Им нельзя причинять вред. Берегись, Юрук!

– Богиня приказывает. Юрук повинуется. – И хоть в голосе его слышался страх, но в то же время злобное недовольство.

– Отличный товарищ для ее новых игрушек, – пробормотал Дрейк. – Но если этот тип начнет веселиться, я тут же пристрелю его. – Он подбадривающе прижал к себе Руфь. – Веселей, Руфь. Не обращайте на него внимание. С этим–то мы справимся.

Норала взмахнула белой рукой. Юрук исчез в одном из завешенных выходов и почти тут же вернулся с большим подносом, полным фруктов, и густой белой жидкостью в фарфоровых чашках.

– Ешьте, – сказала Норала, когда узловатые руки поставили поднос у наших ног.

– Голодны? – спросил Дрейк. Руфь покачала головой.

– Схожу за нашими седельными мешками, – сказал Дрейк. – Будем пользоваться своими продуктами, пока их хватит. Не стал бы пробовать то, что принес этот парень Юрук – при всем уважении к добрым намерениям Норалы.

Он направился к выходу, евнух преградил ему путь.

– У нас с собой своя еда, – объяснил я Норале. – Он идет за ней.

Она равнодушно кивнула, хлопнула в ладоши. Юрук отступил, и Дрейк вышел.

– Я устала, – вздохнула Норала. – Путь был долгий. Надо освежиться…

Она протянула Юруку ногу. Тот встал на колени, развязал бирюзовые ремни, снял сандалии. Норала поднесла руки к груди.

Медленно скользнуло вниз ее одеяние, как будто не хотело расставаться с нею; с шорохом спустилось с ее высокой нежной груди, с изысканных круглых бедер и легло у ног, как опавшие лепестки цветка из бледно–янтарной пены. Из чашечки этого цветка поднималось сверкающее чудо ее тела, увенчанного облаком дивных волос.

Она была обнажена и в то же время одета в неземную чистоту, чистоту далеких спокойных звезд, вечного снега на высоких вершинах, прозрачного серебристого весеннего рассвета; тело ее излучало божественного очарование, от которого гасло пламя желания. Юная Иштар, девственная Изида, женщина – но без женской притягательности, словно изысканная живая статуя из слоновой кости и молочного жемчуга.

Она стояла, не обращая внимания на наши взгляды, отчужденная, далекая, как будто забывшая о нашем существовании. И это спокойное равнодушие, полное отсутствие того, что мы называем сознанием пола, еще яснее показало, какая огромная пропасть разделяет нас.

Она медленно подняла руки, сплела свои роскошные локоны в корону. Я видел, как вошел с седельным мешком Дрейк; увидел, как мешок выпал из его рук при виде этого поразительного зрелища; видел, как расширились его глаза, полные удивления и благоговейного восхищения.

Норала переступила через упавшие одежды и двинулась к дальней стене, Юрук последовал за ней. Он наклонился, поднял серебряный кувшин и начал осторожно лить на плечи женщины его содержимое. Снова и снова наклонялся он, наполняя сосуд из мелкого бассейна, из которого с журчанием вытекал чистый ручеек. Я восхищался мраморной гладкостью и тонкостью кожи Норалы, на которой ласковая вода оставляла крошечные серебристые брызги–жемчужинки. Евнух скользнул в сторону, достал из стенного шкафа белое полотенце, вытер Норалу, набросил ей на плечи синюю шелковую накидку.

Она вернулась к нам, склонилась к Руфи, которая сидела, держа на коленях голову брата.

Сделала движение, будто хотела привлечь девушку к себе, но увидела на лице Руфи нежелание. Какая–то тень промелькнула в ее широких загадочных глазах; с тем же выражением жалости, смешанным с любопытством, взглянула она на Вентнора.

– Выкупайтесь, – сказала она, указывая на бассейн. – И отдохните. Здесь вам не грозит опасность. А ты… – на мгновение рука ее замерла на голове девушке, – когда захочешь, я снова дам тебе мир.

Она раздвинула занавес и в сопровождении евнуха исчезла за ним.

13. ГОЛОС ИЗ ПУСТОТЫ.

Мы беспомощно переглянулись. Потом Руфь покраснела, опустила голову: может, увидела выражение глаз Дрейка, может, из–за какой–то мысли; паутина ее волос скрыла ее лицо и бледное загорелое лицо Вентнора.

Неожиданно она вскочила на ноги.

– Уолтер! Дик! Что–то происходит с Мартином!

Мы мгновенно оказались рядом, склонились к Вентнору. Рот его открылся, медленно, медленно, с явным усилием. И сквозь почти неподвижные губы послышался голос, слабый, будто долетающий с бесконечно далекого расстояния, призрак голоса.

– Трудно… трудно! Так трудно! – жаловался этот шепот. – Не могу долго поддерживать связь… голосом.

– Глупо было стрелять. Простите… мог вызвать для всех большие неприятности… но сходил с ума от страха за Руфь… думал, стоит попытаться. Простите, я так обычно себя не веду…

Тонкая струйка звуков оборвалась. Я почувствовал, как наполняются слезами глаза; как это похоже на Вентнора ругать себя за кажущуюся глупость, просить прощения, признавать свою ошибку – точно так же, как не похоже безумное нападение на диск в его собственном храме, в окружении его собственных прислужников, на обычно хладнокровного Вентнора.

– Мартин, – сказал я, наклоняясь ближе, – все в порядке, дружище. Вас никто не винит. Попытайтесь успокоиться.

– Дорогой, – в голосе Руфи звучала нежность, – это я. Ты меня слышишь?

– Только искорка сознания в неподвижной пустоте, – снова послышался голос. – Живой и ужасно одинокий. Похоже на бесконечный космос – и в то же время в своем теле. Не могу ни видеть, ни слышать, ни ощущать – все закорочено, замкнуто, но каким–то непонятным способом узнаю вас, Руфь, Уолтер, Дрейк.

– Вижу без зрения… плыву в темноте, которая одновременно свет… черный свет… неописуемый. Соприкасаюсь с этими…

Снова затих его голос; вернулся, слова произносились не очень связно, в странном и беспокойном ритме, как вершины волн, соединенные только полосками пены… озвученные обрывки мыслей, созданные какими–то неведомыми способностями мозга, сложившиеся в невероятное сообщение.

– Групповое сознание… гигантское… действующее в нашей области… также в областях вибрации, энергии, силы… выше, ниже уровня, доступного человеку… воспринимающее… в его распоряжении известные нам силы… но в гораздо большем масштабе… управляющее неизвестными нам видами энергии… неведомыми нам чувствами… не могу понять их… невозможно передать… только редко сталкивается с известными нам… силами, чувствами… но даже тут сильно видоизмененные… металлические… кристаллические, магнитные, электрические… Неорганические… сознание в основе своей то же, что у нас… но фундаментально измененное средствами, при помощи которых проявляет себя… разница в теле… нашем… их…

– Сознание, подвижное… неумолимое, неуязвимое… все яснее… не могу увидеть ясно… – в голосе звучало отчаяние, он стал пронзительным. – Нет! Нет, о Боже! Нет!

Потом ясно и торжественно:

– И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему, по подобию Нашему; и да владычествуют они над рыбами морскими, и над птицами небесными, и над скотом, и над всею землею, и над всеми гадами, пресмыкающимися по земле [66].

Молчание. Мы придвинулись, прислушиваясь; снова негромкий далекий голос… теперь он еще дальше. Что–то пропущено между текстом из «Бытия» и тем, что мы услышали дальше; что–то такое, о чем он хотел нас предупредить, но не смог выразить. Шепот оборвался на середине фразы:

– Не Иегова бог тех мириад миллионов, что в течение столетий и других столетий, до этого, находили на земле сад и могилу… и все эти бесчисленные боги и богини – лишь призрачные барьеры между человеком и теми вечными силами, которые, как инстинктивно знает человек, готовы его уничтожить. Уничтожить, как только уменьшится его бдительность, ослабнет сопротивление – вечный неумолимый закон, который безжалостно уничтожит человечество в тот же момент, как человечество с ним столкнется и обернет против себя его волю и силу…

Небольшая пауза; затем следующие фразы:

– Слабые, которые молятся о чуде, чтобы оно расчистило им дорогу; а расчистить может только их воля. Нищие, просящие милостыню у снов. Крикуны, возлагающие на богов свою ношу; но только эта ноша может дать им силу быть свободными и ничего не бояться, самим стать подобными богам среди звезд.

И опять далекий слабый голос:

– Господство над всей землей? Да… пока человек годится для этого, но не дольше. Наука предупредила нас. Где были млекопитающие, когда миром правили гигантские ящеры? Прятались в страхе в темных убежищах. Но именно от этих прятавшихся животных происходит человек.

– Какой период в истории земли человек владеет ею? Один вдох, мимолетное облачко. И будет оставаться хозяином только до тех пор, пока власть не вырвет у него кто–нибудь более сильный… точно так же, как сам он вырвал власть у соперничавших видов… как вырвали власть ящеры у гигантских земноводных… а те в свою очередь у кошмарных обитателей триасовых морей… и так до первобытной слизи на заре земной жизни.

– Жизнь! Жизнь! Жизнь! Жизнь повсюду стремится к завершению.

– Жизнь отодвигает в сторону другую жизнь, борется за мгновения превосходства, добивается его, снова уходит в вечность, падает под ноги другой подымающейся жизни, чей час пробил…

– Жизнь бьется в каждый запретный порог миллионы лет, да, в миллионах вселенных; толкает двери, срывает их, обрушивается на жителей, которые считали себя в безопасности.

– И эти… эти… – голос неожиданно упал, стал хриплым… – за порогом дома человека, а он даже не подозревает, что его двери уже взломаны. Эти… металлические существа с мозгом из мыслящего кристалла… существа, сосущие энергию солнца… их кровь – молнии.

– Солнце! Солнце! – вдруг воскликнул он. – Вот в чем их слабость.

Голос стал высоким и скрипучим.

– Возвращайтесь в город! Возвращайтесь в город! Уолтер… Дрейк. Они не неуязвимы. Нет! Солнце – ударьте по ним через солнце! Идите в город… они не неуязвимы… Хранитель конусов… ударьте по Хранителю, когда… Хранитель конусов… аххх!..

Мы в ужасе отпрыгнули, потому что из почти неподвижных губ сорвался смех, безумный, издевательский, ужасающий.

– Уязвимы… по тому же закону… что и мы! Конусы!

– Идите! – выдохнул он. Задрожал. Рот его медленно закрылся.

– Мартин! Брат! – плакала Руфь. Я приложил руку к его груди: сердце его билось, в его ударах чувствовалась упрямая сила, как будто здесь, как в осажденной крепости, сосредоточились все его силы.

Но сам Вентнор, то сознание, что было Вентнором, ушло; отступило в тот мир, в котором, как он сказал, оно плывет – одинокий чувствующий атом; единственная линия его связи с нами прервалась; перерезана так, словно он действительно теперь в далеком космосе.

Мы с Дрейком посмотрели в глаза друг другу, не решаясь нарушить молчание; его прерывали только всхлипывания девушки.

14. СВОБОДНА! НО КАКОЕ ЧУДОВИЩЕ!

Своеобразная способность человеческого мозга скрываться за банальностями сразу после психологического кризиса или даже во время него всегда казалась мне особенно интересной.

Конечно, это способ инстинктивной защиты, возникший по той же причине, по какой у животных вырабатывается защитная окраска, например, полоски зебры и тигра, которые позволяют им сливаться с кустарником и джунглями, форма стебелька или листка у некоторых насекомых; и вообще все изумительное искусство маскировки, которое так развилось в ходе последней войны.

Подобно дикому животному, мозг человека пробивается через джунгли – джунгли жизни, переходит по мысленным тропам, проторенным поколениями его предшественников в их продвижении от рождения к смерти.

И тропы эти ограждены и закрыты фигурально и буквально – кустами и деревьями по нашему собственному выбору; это убежища привычного, постоянного, знакомого.

На этих унаследованных тропах, за этими привычными барьерами, человек чувствует себя уверенно, как животное на своей территории, – по крайней мере он так считает.

За пределами троп дикая местность, мир неведомого, и тропы человека – всего лишь кроличьи норы на опушке огромного леса.

Но для человека – это родной дом!

Поэтому сюда он устремляется после каких–нибудь откровений, после бури эмоций, напряженной борьбы – он старается уйти в убежище привычного; ему нужно такое окружение, которое не требует траты умственной энергии или инициативы, где не нужно напрягать силы в борьбе с неизвестным.

Прошу прощения за это отступление. Я написал это, вспомнив слова, которыми Дрейк наконец нарушил молчание.

Он подошел к плачущей девушке, и голос его прозвучал резко. Я вначале рассердился, но потом понял его цель.

– Вставайте, Руфь, – резко сказал он. – Он пришел в себя и придет снова. Оставьте его и позаботьтесь о еде. Я хочу есть.

Она недоверчиво, возмущенно взглянула на него.

– Голодны? – воскликнула она. – Вы можете думать о еде!

– Конечно… – оживленно ответил он. – Давайте поработаем, вместе у нас получится.

– Руфь, – мягко вмешался я, – нам нужно немного подумать и о себе, если мы хотим ему помочь. Вы должны поесть, а потом отдохнуть.

– Нечего оплакивать молоко, даже если они пролилось, – еще более оживленно заметил Дрейк. – Я понял это на фронте; мы вопили от радости при виде пищи, даже если парня, который ее принес, разорвало на клочки.

Руфь подняла с колен голову Вентнора, опустила ее на шелка, гневно вскочила, сжав кулаки, будто собиралась ударить Дрейка.

– Вы животное! – прошептала она. – А я думала… думала… О, как я вас ненавижу!

– Вот так–то лучше, – сказал Дик. – Ну, ударьте меня, если хотите. Чем больше рассердитесь, тем лучше себя почувствуете.

На мгновение мне показалось, что она его послушается; но тут гнев ее рассеялся.

– Спасибо… Дик, – спокойно сказала она.

И пока я сидел с Вентнором, они вдвоем приготовили еду из наших запасов, вскипятили чай на спиртовой лампе, набрав воды в журчащем ручейке. И я знал, что в этих банальностях Руфь нашла облегчение после невыносимого напряжение и сверхъестественного окружения, в котором мы так долго находились. К своему удивлению, я обнаружил, что проголодался, и с глубоким облегчением заметил, что Руфь тоже поела, хоть и немного.

Что–то в ней по–прежнему было неуловимое и тревожное. Может, просто эффект необычного освещения, думал я; и сразу понял, что это не так; украдкой поглядывая на Руфь, я видел в ее лице тень все того же нечеловеческого спокойствия, неземного отчуждения, которое, как я считаю, больше всего вывело из себя Вентнора и заставило его напасть на диск.

Я видел, как Руфь сражается с этим неизвестным, отгоняет его. Побледнев, она подняла голову и взглянула на меня. И в глазах ее я прочел ужас – и стыд.

– Руфь, – сказал я, – нет необходимости напоминать вам, что мы в трудном положении. Любой факт, любой обрывок знаний для нас необычайно важен, он может определить наши действия.

– Я хочу повторить вопрос вашего брата: что с вами сделала Норала? И что случилось с вами, когда вы подплыли к диску?

Вспышка интереса в глазах Дрейка сменилась удивлением: Руфь отшатнулась от моих вопросов.

– Ничего… – прошептала она, потом вызывающе: – ничего. Не понимаю, о чем вы говорите.

– Руфь! – теперь я говорил резко. – Вы знаете. Вы должны нам сказать – ради него. – И я указал на Вентнора.

Она перевела дыхание.

– Вы правы… конечно, – неуверенно ответила она. – Только я… мне казалось, я с этим справлюсь. Но вы должны знать: я помечена.

Я перехватил быстрый взгляд Дрейка; в нем то же опасение за ее душевное здоровье.

– Да, – сказала она спокойнее. – Что–то новое и чуждое в самом сердце, в сознании, в душе. Оно пришло ко мне от Норалы, когда мы летели на кубе, и он… он поставил на мне свою печать… когда я была… – она покраснела, – в его объятиях.

Мы смотрели на нее, а она недоверчиво продолжала:

– Что–то заставляло меня забыть вас двоих… и Мартина… и весь знакомый мне мир. Оторвать меня от вас… от всех… перенести в какое–то неведомое спокойствие, в упорядоченный экстаз вечной тишины. И я так хотела подчиниться этому зову, помоги мне Господь!

– Я почувствовала это впервые, – продолжала она, – когда Норала положила руку мне на плечо. Это ощущение плыло со мной, окутывало меня, как… как вуаль, с головы до ног. Это спокойствие и мир, и в нем глубочайшее счастье, счастье бесконечной и абсолютной свободы.

– Мне казалось, что я на пороге неведомых экстазов… а вся моя прошлая жизнь – только сон: и вы все, и даже Мартин – сновидения во сне. Вы не были… реальны… и вы… не имели никакого значения.

– Гипноз, – сказал Дрейк, когда она смолкла.

– Нет, – она покачала головой. – Нет, это нечто большее. Это ощущение – ощущение чуда – все усиливалось. Я вся была полна им. Ничего не помню о нашем полете, ничего не видела… и только однажды сквозь окутавший меня туман донеслось предупреждение, что Мартин в опасности, и я прорвалась сквозь эту завесу и увидела, как он схватил Норалу, а в глазах ее смерть.

– Я спасла его… и снова забыла. А потом, увидев прекрасное пламенное Существо… я не испытала ни страха, ни ужаса… только сильнейшее… радостное… предчувствие, как будто… как будто… – Она смолкла, опустила голову и, так и оставив предложение незаконченным, прошептала: – И когда… оно… подняло меня, было такое чувство, будто я наконец вырвалась из черного океана отчаяния и увидела солнце рая.

– Руфь! – воскликнул Дрейк; в голосе его слышалась боль; Руфь сморщилась.

– Подождите, – сказала она, поднимая маленькую дрожащую руку. – Вы сами спросили… и теперь должны выслушать.

Она молчала; а когда снова заговорила, в голосе ее звучал странный низкий ритм, глаза ее сверкали.

– Я была свободна… свободна от всех человеческих пут: страха и печали, любви и ненависти; свободна даже от надежды: к чему надежда, если все, чего я хочу, принадлежит мне? Я была частицей вечности и в то же время полностью сознавала, что я – это я.

– Как будто я превратилась в отражение сияющей звезды на поверхности тихого лесного пруда; стала легким ветерком, овевающим горные вершины; туманом, окутывающим спокойную долину; сверкающим лучом зари высоко в небе.

– И музыка – странная, удивительная, ужасная – но мне она не казалась ужасной, я сама была ее частью. Мощные аккорды, великие темы, подобные звездным роям, гармония – голос закона вечности, преобразованного в звуки. И все это… бесстрастно… но… восхитительно.

– От Существа, которое держало меня, от его огней исходила жизненная сила, поток нечеловеческой энергии, в котором я купалась. Как будто эта энергия… заново собирала меня, приближала к первоисточнику жизни, сливала меня с ним.

– Я чувствовала, как меня касаются легкие щупальца, ласкают меня… и тут послышались выстрелы. Пробуждение было… ужасным, я с трудом возвращалась. Увидела Мартина… он лежал, пораженный. И разорвала чары, отбросила их.

– И, о Уолтер, Дик… как это было больно… как больно! В то мгновение я будто отказалась от мира, в котором нет беспорядка, нет печали, сомнений, от ритмичного, гармоничного мира света и музыки, ушла в мир, подобный… черной грязной кухне.

– И это ощущение во мне, – голос ее стал высоким, в нем слышались истерические нотки. – Оно во мне, оно шепчет, шепчет… пытается оторвать меня от вас, от Мартина, от всего человеческого; призывает сдаться, отказаться от своей человечности.

– Его печать! – всхлипнула она. – Чужое сознание, запечатанное во мне, оно пытается подчинить во мне человека, подавить мою волю… и если сдамся, оно даст мне свободу, невероятную свободу… но я тогда перестану быть человеком и стану… чудовищем.

И она закрыла лицо дрожащими руками.

– Если бы я смогла уснуть, – причитала она. – Но я боюсь спать. Мне кажется, я никогда больше не смогу спать. Ведь если усну, то не знаю, кем проснусь.

Я поймал взгляд Дрейка; он кивнул. Тогда я порылся в медицинской сумке и достал нужный раствор.

Налил немного в чашку и поднес к ее губам. Как ребенок, не раздумывая, она послушалась и выпила.

– Но я не сдамся. – Взгляд ее был трагичным. – Никогда! Я могу победить! Вы ведь верите мне?

– Победить? – Дрейк опустился рядом с ней, прижал ее к себе. – Вы храбрая девушка! Я знаю, конечно, вы победите. И помните: девять десятых того, что вы нам рассказали, просто результат переутомления и напряженных нервов. Вы победите… мы все победим. Не сомневайтесь.

– Я не сомневаюсь, – ответила она. – Я это знаю… но будет трудно… но я буду… буду…

15. ДОМ НОРАЛЫ.

Она закрыла глаза, тело ее расслабилось, средство подействовало быстро. Мы положили ее рядом с Вентнором на груду шелков, укрыли их складкой, потом молча взглянули друг на друга, и я подумал, такое ли у меня мрачное и изможденное лицо, как у него.

– Похоже, нам стоит посовещаться, – сказал он наконец коротко. – Надеюсь, вы не хотите спать.

– Нет, – так же коротко ответил я; такая манера спрашивать не успокаивала нервы. – И даже если бы хотел, вряд ли взвалил бы на вас все проблемы и отправился спать.

– Ради Бога, не разыгрывайте примадонну! – выпалил он. – Я не хотел вас обидеть.

– Простите, Дик. Мы оба немного нервничаем. – Он кивнул, сжал мою руку.

– Было бы не так плохо, если бы все четверо были бы в нормальном состоянии. Но Вентнор отключился, и один Бог знает насколько. А Руфь… у нее все наши неприятности и еще вдобавок свои. Мне кажется… – он помолчал в нерешительности… – мне кажется, что она не преувеличивала в своем рассказе. Может, наоборот, преуменьшила.

– Мне тоже, – мрачно согласился я. – И для меня это самое отвратительное в нашей ситуации – и причина не совсем в Руфи, – добавил я.

– Отвратительно! – повторил он. – Немыслимо, все это немыслимо. И тем не менее оно существует! И Вентнор – как он пришел в себя, что он говорил. Как будто заблудившаяся душа обрела голос.

– Был ли это бред, Гудвин? Или – если можно так выразиться – он вступил в контакт с этими существами, узнал их цель? Правда ли в его словах?

– Спросите себя сами, – ответил я. – Да вы знаете, что это правда. Разве вам и до его слов не приходили в голову такие мысли? Мне приходили. Его слова – лишь интерпретация, синтез фактов. Мне не хватало смелости сделать это самому.

– Мне тоже, – кивнул он. – Но он пошел дальше. А что он имел в виду, говоря о Хранителе конусов и о том, что эти существа подчиняются тому же закону, что и мы? И почему велел нам возвращаться в город? Откуда он мог знать?

– В этом–то как раз ничего необъяснимого нет, – ответил я. – Сверхъестественная способность к восприятию благодаря тому, что отрезаны остальные, естественные каналы. В этом нет ничего необычного. В самой привычной форме мы находим это в чувствительности слепых. И вы, наверно, видели эксперименты с гипнозом, когда достигается тот же результат.

– Действуя вполне объяснимым способом, мозг приобретает возможность реагировать на то, что в нормальном состоянии не замечается; способен проникнуть восприятием в сферы более широкие, чем в нормальном состоянии. Есть такие болезни, при которых человек глохнет, но зато может воспринимать колебания, намного выше и ниже обычного уровня человеческого восприятия.

– Знаю, – сказал он. – Меня не нужно убеждать. Но мы все это воспринимаем теоретически – а когда сталкиваемся сами на практике, начинаем сомневаться.

– Многие ли христиане, по–вашему, не сомневаются, что Спаситель воскрес их мертвых, но если бы увидели это сегодня, стали бы настаивать на медицинском осмотре, помещении в клинку? Я не богохульствую, просто констатирую факты.

Неожиданно он встал и подошел к занавесу, через который исчезла Норала.

– Дик! – воскликнул я, торопливо идя за ним. – Куда вы? Что собираетесь делать?

– Иду за Норалой, – ответил он. – Хочу поговорить с ней и разобраться.

– Дрейк! – в ужасе воскликнул я, – не повторяйте ошибки Вентнора. Так мы ничего не добьемся. Не нужно, прошу вас, не нужно.

– Вы ошибаетесь, – упрямо ответил он. – Я до нее доберусь. Ей придется говорить.

Он протянул руку к занавесу. Но не успел его коснуться, как он раскрылся. Показался черный евнух. Он стоял неподвижно, разглядывая нас; на его черном лице горело пламя ненависти. Я протиснулся между Дрейком и им.

– Где твоя хозяйка, Юрук? – спросил я.

– Богиня ушла, – мрачно ответил он.

– Ушла? – Я не мог ему поверить: Норала мимо нас не проходила. – Куда?

– Кто может спрашивать у богини? Она приходит и уходит, когда ей вздумается.

Я перевел все это Дику.

– Он должен мне показать, – сказал Дик. – Не бойтесь, Гудвин, я не стану распускать язык. Но мне нужно с ней поговорить. Правда, нужно.

Что ж, подумал я, в его действиях много разумного. Совершенно очевидное решение – если, конечно, мы не признаем Норалу чем–то сверхъестественным; а я не мог признать этого. Она распоряжается неведомыми силами, она в контакте с металлическими существами, на ней печать их разума, описанная Руфью, – все это да. Но она по–прежнему женщина, я был в этом уверен. И, конечно, Дрейк не повторит ошибки Вентнора.

– Юрук, – сказал я, – мы думаем, ты лжешь. Мы хотим поговорить с твоей хозяйкой. Отведи нас к ней.

– Я уже сказал вам, что она ушла отсюда, – ответил он. – Если вы мне не верите, мне все равно. Я не могу отвести вас к ней, потому что не знаю, где она. Вы хотите, чтобы я провел вас по ее дому?

– Да.

– Богиня приказала мне подчиняться вам. – Он сардонически поклонился. – Идите за мной.

Поиски наши были коротки. Мы вошли в то, что за неимением лучшего описания я назову центральным залом. Он круглый и весь покрыт грудами толстых небольших ковров; их цвета смягчились от времени.

Стены из того же подобия лунного камня, что и то помещение, в которое мы вошли через внешнюю дверь. Они поднимались вверх, к куполу, хрустальным цилиндрическим конусом. В стенах четыре двери, такие же, как та, через которую мы вошли. Мы по очереди заглянули в каждую дверь.

Все помещения оказались равными по размеру и форме, они расходились радиально от центрального зала. В каждом внешняя стена купола образовывала стену и потолок. Боковые стены – полупрозрачные перегородки; в каждой комнате стена, примыкающая к центральному залу, – дугообразная.

Первое помещение оказались абсолютно пустым. Во втором мы увидели с полдесятка наборов лат, множество коротких обоюдоострых мечей и длинных копий. Третье, я решил, логово Юрука; внутри медная жаровня, стойка с копьями и огромный лук; рядом прислонен полный стрел колчан. В четвертой комнате много больших и маленьких сундуков, деревянных и бронзовых; все прочно закрыты.

Пятая, несомненно, служила спальней Норалы. На полу толстый слой древних ковров. Рядом в домашнем беспорядке много пар сандалий. На одном сундуке груда гребней, поясов и лент, украшенных драгоценными камнями, алыми, синими, желтыми.

На все это мы едва взглянули. Искали Норалу. И не нашли ни следа. Она ушла, как и уверял нас евнух; невидимо мелькнула мимо Руфи, может быть, когда та не отрывала взгляда от брата; а может, в доме есть еще один тайный выход.

Юрук опустил занавесы и вернулся в первую комнату, мы за ним. Двое остававшиеся в ней не пошевелились. Мы подтащили седельные мешки и уселись на них.

Черный евнух присел в десяти шагах, лицом к нам; подбородок он опустил на колени, глядя на нас немигающими, лишенными всякого выражения глазами. Потом его удивительно длинные руки медленно двинулись, неторопливо, размеренно он описывал ими круги и дуги, касаясь пола когтями. Казалось, эти руки наделены собственной волей, независимы от остального тела.

Теперь я видел только его кисти, ритмично двигающиеся взад и вперед, так медленно, так усыпляюще – взад и вперед… – с этих черных рук стекал сон, они гипнотизировали…

Гипнотизировали! Я сбросил сонливость. Быстро взглянул на Дика, у того голова повисла, кивала, кивала ритмично, в такт движению черных рук. Я вскочил на ноги, дрожа от незнакомого чувства гнева, сунул пистолет прямо в сморщенное лицо.

– Будь проклят! – крикнул я. – Прекрати! Прекрати и повернись к нам спиной.

Мышцы руки сжались, когти напряглись, готовые схватить меня; глаза затянулись пленкой ненависти.

Он не мог знать, что эта за трубка, которой я ему угрожаю, но ощутил угрозу. Обхватив руками колени, повернулся ко мне спиной.

– В чем дело? – сонно спросил Дрейк.

– Он пытался загипнотизировать нас, – коротко ответил я. – И это ему почти удалось.

– Да. – Дрейк совершенно пришел в себя. – Я смотрел на его руки, и мне все больше хотелось спать… мне кажется, лучше связать Юрука. – Он встал.

– Нет, – удержал его я. – Пока мы настороже, он нам не опасен. Не хочу применять насилие. Подождите, может, это понадобится позже.

– Хорошо, – мрачно кивнул он. – Но говорю вам, доктор, когда наступит время, я буду действовать решительно. В этом пауке что–то такое, отчего мне хочется раздавить его… медленно.

– У меня нет угрызений совести – когда это полезно, – так же мрачно ответил я.

Мы снова опустились на седельные мешки; Дрейк достал черную трубку, печально посмотрел на нее, потом вопросительно на меня.

– Все мое было на убежавшем пони, – ответил я на его немой вопрос.

– И мое на моем пони, – вздохнул он. – И во время бега в развалинах я потерял свой кисет.

Он снова вздохнул и сжал трубку зубами.

– Конечно, – наконец сказал он, – если Вентнор прав… в этом своем бестелесном анализе… есть от чего прийти в ужас.

– От этого и еще от многого другого, – согласился я.

– Он сказал «металл», – размышлял Дрейк. – Металлические существа с кристаллическим мозгом и с молниями вместо крови. Вы принимаете это?

– Насколько я мог заметить, да, – ответил я. – Металлические, но подвижные. Неорганические, но со свойствами, которые мы до сих пор считали возможными только у органического вещества. Кристаллические, конечно, по строению и очень сложные. Магнитно–электрические силы составляют часть их жизни, как энергия мозга и нервных тканей – часть жизни человека. Одушевленные, подвижные, разумные комбинации металла с электрической энергией.

Дрейк сказал:

– Мы видели, как шар превратился в диск, а две пирамиды в звезды. Значит, их верхняя… оболочка способна изменяться. Думая об этом, я все время вспоминаю броненосца.

– Возможно… – у меня появилась новая мысль… – возможно, под этой металлической оболочкой есть органическое тело, что–то мягкое, животное… как в панцире черепахи, в перламутровой раковине устрицы или ракообразного..

– Нет, – прервал он, – если там есть тело, оно должно находиться между внешней оболочкой и центром. Потому что в центре что–то кристаллическое, очень твердое, непроницаемое…

– Гудвин, Вентнор попал в цель. Я видел, как ударила пуля. Но не отскочила, просто упала вниз. Как муха, ударившаяся о камень… и существо даже не почувствовало этого удара, как камень не почувствует столкновения с мухой.

– Дрейк, – сказал я, – я считаю все–таки, что эти существа состоят исключительно из металла, они неорганические, в какой–то невероятной, неведомой нам форме. Будем действовать, исходя из этого.

– Вы правы, – согласился он, – но я хотел, чтобы вы первым сказали это. Разве это так невероятно, Гудвин? Как вы определите разум, сознание?

– Общепринято определение Геккеля. Все способное воспринять стимул, реагировать под воздействием этого стимула и запомнить свою реакцию, может быть названо разумным, сознательным существом. Пропасть между тем, что мы называем органическим и неорганическим, постоянно сокращается. Вы знакомы с замечательными экспериментами Лилля с различными металлами?

– Очень поверхностно.

– Лилль доказал, что под воздействием электричества и других факторов металлы проявляют почти те же свойства, что нервы и мышцы человека. Они устают, отдыхают, а после отдыха становятся заметно сильнее; и у них бывает несварение, и они проявляют явные свойства памяти. Он также обнаружил, что они могут заболеть и умереть.

– Лилль заключает, что существует металлическое сознание. Ле Бон первым доказал, что металл чувствительнее человека, что его неподвижность только видимая (Ле Бон. Эволюция материи, глава одиннадцатая. – Прим. автора).

– Возьмите брусок магнитного железа, кажущийся таким серым и безжизненным, и подвергните его воздействию магнитного поля. Что произойдет? Железо состоит из молекул, которые в обычном состоянии повернуты во всех направлениях, совершенно беспорядочно. Но когда через него проходит ток, в этой внешне неподвижной массе происходят большие изменения. Все крошечные частицы поворачиваются своим северным концом в направлении движения тока.

– И тогда сам брусок становится магнитом, окруженным и наполненным магнитной энергией. Внешне он остался неподвижным; в действительности произошло большое передвижение.

– Но это бессознательное движение, – возразил я.

– Откуда вы знаете? – спросил он. – Если прав Жак Леб [67], это сознательное движение молекул, не менее сознательное, чем наши движения. Между ними нет никакой разницы.

– Все наши движение – не что иное, как невольная и неизбежная реакция на определенные стимулы. Если Леб прав, тогда я лютик на поле. Ведь Леб всего лишь восстановил провидение, одну из древнейших идей человечества, и сформулировал ее в терминах тропизма. Омар Хайам, химически возрожденный в Рокфеллеровском институте. Тем не менее те, кто признает его теории, утверждают, что нет разницы между их собственными импульсами и перемещением молекул в магнитном поле.

– И все же, Гудвин, железо соответствует трем критериям Геккеля: оно воспринимает стимулы, отвечает на них определенными действиями и сохраняет память об этом; когда ток перестает идти, у железа меняется степень деформации при растяжении, проводимость и другие свойства; они были изменены током; но с течением времени воспоминание об этом воздействии сглаживается. Точно так же ведет себя человеческий организм.

16. МЫСЛЯЩИЙ МЕТАЛЛ!

– Допустим, – согласился я. – Мы подходим к их способу передвижения. В простейшей формулировке всякое движение есть перемещение в пространстве под воздействием силы тяготения. Ходьба человека – это постоянное преодоление силы тяготения, которая стремится притянуть его к поверхности земли и прижать к ней. Гравитация распространяется в эфире – это колебания, родственные магнитному полю, которое, если использовать ваше сравнение, поворачивает молекулы железа. Ходьба – это постоянные разрывы поля тяготения.

– Снимите на пленку идущего человека, пропустите ускоренно, и вам покажется, что человек летит. Не будет видно постоянных падений и подъемов, из которых и состоит ходьба.

– Я полагаю, что передвижение этих существ состоит в постоянном преодолении поля тяготения, точно так же, как наша ходьба, только в таком ритме, что нам это продвижение кажется непрерывным.

– Несомненно, если бы мы могли замедлить поступление частичек света в глаз, мы бы увидели вместо непрерывного полета серию прыжков – точно так же как замедление пленки показывает нам ходьбу как серию спотыканий.

– Хорошо, до сих пор в этом феномене нет ничего такого, что человеческий мозг счел бы невозможным; поэтому интеллектуально мы продолжаем оставаться хозяевами этого феномена; нам нужно опасаться только недоступного человеческой мысли.

– Металлические и кристаллические, – сказал Дрейк. – А почему бы и нет? А мы сами кто такие? Кожаные мешки, полные некими жидкостями и опирающиеся на подвижное устройство, состоящее в основном из извести. Мы, с нашей кожей, ногтями и волосами, происходим в конечном счете из того первобытного желе, которое существовало бессчетные миллионы лет назад и которое Грегори [68] назвал протобионом. И оттуда же змеи с их чешуей и птицы с их перьями; рог носорогов и волшебные крылышки бабочки; панцирь краба, тонкая паутинка и сверкающее чудо перламутра.

– Разве между всеми ними меньшая пропасть, чем между нами и металлом? Я думаю, нет.

– Не материально, – согласился я. – Но остается вопрос о сознании.

– Этого я не могу понять, – сказал Дрейк. – Вентнор говорил… как он это назвал? – о групповом сознании, действующем в нашей сфере и в сферах выше и ниже нашей, с известными и неизвестными нам чувствами. Я вижу это… смутно, Гудвин… но не могу понять.

– Мы согласились называть эти существа металлическими, Дик, – ответил я. Но это совсем не значит, что они состоят из известных нам металлов. Но, будучи металлическими, они должны иметь кристаллическую структуру.

– Как указал Грегори, кристаллы и то, что мы называем органической материей, с самого начала эволюции имели равные шансы. Мы не можем представить жизнь, не наделив ее определенным сознанием. Голод – это проявление сознания, и нет других стимулов для еды, кроме голода.

– Кристаллы едят. Извлечение энергии из пищи сознательно, потому что целенаправленно, а цели без сознания не бывает; извлечение энергии для деятельности тоже целенаправленно и потому сознательно. Кристаллы делают и то, и другое. И могут передать эту способность своим детям, точно так же, как мы. Нет причин, почему бы им в благоприятных условиях не вырастать до гигантских размеров, однако они этого не делают. Они достигают определенного размера и за него не переходят.

– Напротив, они делятся, дают жизнь другим, меньшим кристаллам, которые начинают расти, пока не достигают размеров предшествующего поколения. И эти младшие поколения, как у людей и животных, повторяют старшие!

– Итак, мы приходим к заключению о возможности появления кристаллических существ, которые благодаря законам эволюции могут достигнуть такой ступени, какой достигли существа, удерживающие нас. И разве не меньше разницы между нами и ими, чем между нами и ползающими земноводными, нашими далекими предками? Или между нами и амебой – живым плавающим животом, из которого мы все вышли? Или между амебой и инертным желе протобиона?

– А что касается группового сознания, о котором говорил Вентнор, то я думаю, он имеет в виду общественное сознание, как у пчел или муравьев, то, что Метерлинк назвал «духом улья». Он проявляется в распределении ролей насекомых, как геометрические построения ясно проявляют разум наших кристаллических существ.

– Ничего нет удивительнее быстрой организации без всякой видимой связи то ли для нападения, то ли для работы в рое пчел; точно так же без всякой связи изготовители воска, воспитатели молодежи, собиратели меда, химики, изготовители пищи – все эти многочисленные специалисты роя вдруг покидают его со старой маткой, но оставляют достаточно специалистов всех видов, чтобы обслуживать молодую.

– И все это пропорциональное распределение достигается без всяких известных нам способов связи. И это очевидно разумное распределение. Ибо если бы оно было случайным, могли бы уйти все изготовители меда, и тогда весь рой умер бы с голоду, или ушли бы все химики, и не была бы правильно подготовлена пища для молодежи – и так далее, и так далее.

– Для такого развития, как у наших существ, требуется длительная эволюция, не меньше времени, чем потребовалось нам, чтобы обособиться от ящеров. Что они делали все это время? Почему не ударили по человеку, как говорил Вентнор?

– Не знаю, – беспомощно ответил я. – Но эволюция – это не медленный, постепенный процесс, как думал Дарвин. Бывают взрывы, природа создает новый вид почти за одну за ночь. А потом долгие века развития и приспособления, и появляется новая раса.

– Возможно, какие–то необыкновенные условия сформировали эти существа. А может, они долгие века развивались в космосе, не на земле, и та невероятная пропасть, которую мы видели, на самом деле одна из их дорог. Они могли попасть сюда на осколке какой–то разбитой планеты, найти в этой долине подходящие условия и развиться с поразительной быстротой (Теория профессора Сванте Аррениуса о распространении жизни при помощи крошечных спор, которые переносятся в пространстве. Смотри его «Сотворение мира». – У.Т.Г).

– Что–то их сдерживало, – прошептал Дрейк, – а теперь они освободились. Вентнор прав, я это чувствую. Что же нам делать?

– Возвращаться в их город, – ответил я. – Идти туда, как он сказал. Я думаю, он знал, о чем говорил. И думаю, он сможет нам помочь. Он не просил нас, это был приказ.

– Но что можем мы сделать, два человека против всех этих существ? – простонал он.

– Узнаем, когда придем в город, – ответил я.

– Ну что ж, – прежняя беззаботность вернулась к нему, – в каждом кризисе на этом старом шаре вовремя подвертывался человек, помогавший его разрешить. Нас двое. И самое худшее – погибнем в борьбе, как многие до нас. Итак, что бы ни было в аду, идем в ад.

Некоторое время мы молчали.

Наконец Дрейк заговорил:

– Идти нужно утром. – Он рассмеялся. – Звучит так, будто мы живем в пригороде.

– Рассвет скоро, – сказал я. – Прилягте, а я вас разбужу, когда решу, что вы достаточно спали.

– Это не честно, – сонно возразил он.

– Я не хочу спать, – ответил я, и ответил правду.

К тому же мне хотелось без помех порасспрашивать Юрука.

Дрейк улегся. Когда он уснул, я подошел к черному евнуху и, положив руку на рукоять пистолета, сел лицом к нему.

17. ЮРУК.

– Юрук, – прошептал я, – ты любишь нас, как пшеничное поле бурю, приветствуешь, как приговоренный к повешению веревку. Раскрылась дверь в мир страшных снов; ты считал ее запечатанной, а через нее пришли мы. Ответь правдиво на мои вопросы, и, может быть, мы уйдем в ту же дверь.

В глубине его черных глаз появился интерес.

– Отсюда есть выход, – прошептал он. – И он не проходит через… них. Я могу показать его вам.

Я не был настолько слеп, чтобы не заметить выражение злобы и коварства на его морщинистом лице.

– Куда же ведет этот путь? – спросил я. – Нас искали – люди в кольчугах, с копьями и стрелами. Твой путь ведет к ним, Юрук?

Некоторое время он колебался, полузакрыв лишенные ресниц веки.

– Да, – мрачно признал он. – Путь ведет к ним, в их место. Но там вы будете в меньшей опасности, среди своих.

– Не думаю, – сразу ответил я. – Непохожие на нас уничтожили похожих, прогнали их, иначе те захватили бы нас и убили. Зачем же нам уходить от них и идти к тем, кто нас уничтожит?

– Они вас не убьют, – сказал он, – если отдадите им… ее. – Он указал длинным пальцем на спящую Руфь. – Черкис многое простит за нее. Почему бы вам так не поступить? Ведь она всего лишь женщина.

Он выплюнул это слово, и я почувствовал желание убить его.

– К тому же, – добавил он, – вы и сами можете позабавить его.

– Черкиса? – спросил я.

– Черкиса. Юрук не дурак. Он знает, что в мире, с тех пор как мы бежали от гнева Искандера в тайную долину, возникло много нового. Вы сможете развлечь Черкиса многим, кроме этой женщины. Многим, я думаю. Идите к нему, не бойтесь.

Черкис? Что–то знакомое. Черкис? Ну, конечно, это Ксеркс, знаменитый персидский завоеватель. Время исказило его имя в Черкис. А Искандер? Конечно, Александр. Вентнор был прав.

– Юрук, – спросил я, – а та, кого ты называешь богиней, Норала, она из народа Черкиса?

– Давным–давно, – ответил он, – очень–очень давно была смута в их городе, даже в самом дворце Черкиса. И я бежал с матерью богини. Нас было двадцать. И мы бежали сюда, прошли тем путем, который я вам покажу…

Он хитро улыбался; я не проявил интереса.

– Мать богини понравилась тому, кто правит здесь, – продолжал он. – Но потом она состарилась, стала некрасивой и увяла. И он убил ее. Она превратилась в облачко пыли и улетела. И он убил остальных, которые перестали ему нравиться. И ударил меня, как его… – он указал на Вентнора.

– Придя в себя, я увидел свои искалеченные плечи. Богиня родилась здесь. Она в родстве с тем, кто правит! Поэтому она может призывать молнии. Разве не был отцом Искандера Зевс Аммон, явившийся к матери Искандера в образе большой змеи? Ну? Родилась богиня, с самого рождения владела она молниями. И она такая, какой вы ее знаете.

– Идите к своим! Идите к своим! – он неожиданно закричал. – Пусть тебя лучше побьет твой брат, чем съест тигр. Идите к своим. Я вам покажу путь.

Он вскочил на ноги, обхватил меня за пояс и провел через завешенный овал в цилиндрический зал, раздвинул занавес спальни Норалы, втолкнул меня туда. Потом быстро подошел к дальней стене и нажал в одном месте.

Отодвинулась часть стены из жемчугоподобного материала, обнаружив овальный проход. Я увидел тропу, уходящую в лес, бледно–зеленый в убывающем свете. Тропа черным языком уходила в глубину рощи и исчезала.

– Иди по ней, – указал Юрук. – Бери с собой тех, кто пришел с тобой, и иди по ней.

Сморщенное лицо светилось ожиданием.

– Уйдешь? – спрашивал Юрук. – Уведешь всех с собой?

– Пока нет, – ответил я задумчиво. – Пока нет.

И тут же пришел в себя от пламени гнева в его глазах.

– Отведи меня назад, – коротко сказал я. Он вернул дверь на место, мрачно повернулся. Я шел за ним, думая, чем вызвана такая ненависть к нам, стремление избавиться от нас, несмотря на приказ женщины, которая для него богиня.

Человек привыкает искать сложное, когда простой ответ находится рядом. Поэтому я сразу не понял, что в основе его поведения обычная ревность; он хотел по–прежнему, как было уже, очевидно, многие годы, оставаться единственным человеком рядом с Норалой. Не понял, и Руфь с Дрейком дорого за это заплатят.

Я взглянул на них. Они продолжали спокойно спать. Все так же в трансе лежал Вентнор.

– Садись, – приказал я евнуху. – И повернись ко мне спиной.

Я сел рядом с Дрейком, продолжая разгадывать загадку, но не упуская из виду черного. Я достаточно легко ответил на вопрос Дрейка о сознании металлических существ; теперь я понимал, что это самая суть необычного феномена; должен был признать, что именно в этом вопросе испытываю наибольшую неуверенность. Ясно, что чувство упорядоченности у этих существ намного превосходит то, что испытывает человек.

Ясно также, что они знают о магнитных силах больше человека и хорошо умеют ими управлять. У них есть представление о красоте: об этом свидетельствует дворец Норалы; человеческое воображение не могло бы его создать, а руки человека – воплотить в действительность. Каковы же чувства, что питают их сознание?

В золотой зоне диска было девять овалов. Мне стало ясно, что это органы чувств.

Но – девять чувств!

А большие звезды – у них сколько? А кубы? Раскрываются ли они, как шар и пирамиды?

А само сознание – что это такое в конце концов? Производное мозга, его выделение? Кумулятивное выражение, химическое в своей основе, всего огромного количества клеток, из которых состоит наш организм? Непостижимый правитель города–тела, жителями которого являются клетки? Созданный ими самими, чтобы управлять?

Это ли многие называют душой? Или это просто другая форма материи, самореализующаяся сила, которая использует тело как средство, как другие силы используют машины? Ведь то, что мы называем я, эго, это всего лишь искорка осознания, бегущая по тропе времени в механизме, который мы называем мозгом; искорка, вступающая в контакт, как электрическая искра в проводе.

Существует ли море сознания, которое плещет о берега далеких звезд? И находит выражение во всем: в человеке и камне, металле и цветке, драгоценности и облаке? Одинаковое всюду по своей сущности и ограниченное только формами того, что оно оживляет? Если это так, то проблема жизни металлических существ перестает быть проблемой, она решена!

Думая об этом, я постепенно понял, что становится светлее; пробрался мимо Юрука к двери и выглянул. На небе играл рассвет. Я потряс Дрейка. Он мгновенно проснулся.

– Мне нужно немного поспать, Дик, – сказал я. – Когда солнце будет высоко, поднимите меня.

– Уже рассвет, – прошептал он. – Гудвин, нужно было разбудить меня раньше.

– Ничего, – ответил я. – Внимательно следите за евнухом.

Я закутался в теплое одеяло и почти сразу уснул.

18. В ПРОПАСТЬ.

Солнце стояло высоко, когда я проснулся; я догадался об этом, увидев яркий свет. Я постепенно приходил в себя, и на меня нахлынули воспоминания.

Я смотрю совсем не на небо: это купол волшебного дома Норалы. И Дрейк не разбудил меня. Почему? Сколько же я спал?

Я вскочил на ноги, осмотрелся. Не было ни Руфи, ни Дрейка, ни черного евнуха!

– Руфь! – крикнул я. – Дрейк!

Ответа не было. Я подбежал к двери. Посмотрев на яркий небосвод, решил, что сейчас около семи; значит, я проспал примерно три часа. Как ни мало это время, я чувствовал себя удивительно отдохнувшим, освеженным; и уверен: это результат действия особой атмосферы горных высот. Но где остальные? Где Юрук?

Я услышал смех Руфи. Увидел в нескольких сотнях ярдов слева, полускрытый стеной цветущих кустов, небольшой луг. На нем Руфь и Дрейк. Вокруг пасутся с десяток белоснежных коз. Руфь доила одну из них.

Успокоившись, я вернулся в комнату, склонился к Вентнору. Состояние его не изменилось. Я посмотрел на бассейн, в котором купалась Норала. С тоской посмотрел на него; потом, убедившись, что процесс доения еще далеко не завершен, разделся и погрузился в воду.

Едва я успел одеться, как пара показалась в дверях; каждый нес фарфоровую кастрюльку, полную молока.

На лице Руфи не было ни тени страха, передо мной была прежняя Руфь; и улыбалась она без всяких усилий; воды сна начисто смыли с нее предыдущий день.

– Не волнуйтесь, Уолтер, – сказала она. – Я знаю, о чем вы думаете. Но я – это снова я.

– Где Юрук! – я резко повернулся к Дрейку, чтобы скрыть ощущение счастья и комок в горле; он предупреждающе подмигнул, и я не стал повторять вопрос.

– Вы приберитесь, а я быстро приготовлю завтрак, – сказала Руфь.

Дрейк взял чайник и позвал меня с собой.

– Насчет Юрука, – прошептал он, когда мы вышли. – Я дал ему маленький предметный урок. Отвел его в сторону, показал свой пистолет и уложил одну из коз Норалы. Не хотелось этого делать, но я знал, что для него это полезно.

– Он закричал, упал ниц и принялся вопить. Вероятно, подумал, что это молния; может, я украл оружие Норалы. «Юрук, – сказал я ему, – ты получишь это, и даже еще больше, если хотя бы пальцем дотронешься до девушки».

– И что было потом? – спросил я.

– Он убежал туда. – Дрейк улыбнулся, показав на лес, в который уходила дорога, показанная мне евнухом. – Наверно, прячется там за деревьями.

Наполняя чайник, я рассказал Дрейку о своем разговоре с Юруком.

Дрейк присвистнул.

– В клещах! Опасность позади и опасность впереди.

– Когда пойдем? – спросил он, когда мы возвращались.

– Сразу после еды, – ответил я. – Нет смысла откладывать. Как вы себя чувствуете?

– Откровенно говоря, как центральный участник в сцене суда Линча, – ответил он. – Интересно, но не очень приятно.

Мне тоже. Я был полон научным любопытством. Но приятно мне не было, нет!

Мы, как могли, позаботились о Вентноре, раскрыли силой ему рот, просунули резиновую трубку ниже дыхательного горла в пищевод и влили немного козьего молока. За завтраком все молчали.

Мы не могли взять с собой Руфь, это ясно; она должна оставаться с братом. Конечно, в доме Норалы она в большей безопасности, чем с нами, но все же оставлять ее не хотелось. Я подумал: нет никакой необходимости уходить нам двоим. Одного вполне достаточно.

Дрейк может остаться…

– Незачем класть все яйца в одну корзину, – я решил обсудить этот вопрос. – Я пойду один, а вы останетесь и поможете Руфи. Если я не вернусь, вы сможете пойти за мной.

Его возмущение моим предложением было таким же сильным, как и у Руфи.

– Вы пойдете с ним, Дик Дрейк! – воскликнула она. – Или я смотреть на вас не буду!

– Боже! Неужели вы хоть на минуту подумали, что я соглашусь? – Боль и гнев боролись в его лице. – Мы идем вдвоем, или не идет никто. Руфь здесь в безопасности, Гудвин. Ей нужно только опасаться Юрука, а он получил урок.

– К тому же у нее ружья и пистолеты, и она умеет ими пользоваться. О чем вы думали, делая такое предложение? – Гнев его превзошел все границы.

Я попытался оправдаться.

– Со мной будет все в порядке, – сказала Руфь. – Я не боюсь Юрука. А эти существа мне не повредят… теперь, после… после… – Глаза ее наполнились слезами, губы задрожали, но потом она прямо посмотрела нам в лицо. – Не спрашивайте, откуда я это знаю, – негромко сказала она. – Поверьте, это так. Я ближе к ним… чем вы. И если захочу, смогу призвать на помощь силу, которую мне дал их хозяин. Я боюсь только за вас.

– А за нас бояться не нужно, – торопливо ответил Дрейк. – Мы игрушки Норалы. Мы табу. Поверьте, Руфь, готов голову отдать: все эти существа, большие и маленькие, уже знают о нас.

– Нас местное население, вероятно, примет, как почетных гостей. Может, даже повесят надпись «Добро пожаловать в наш город!» на входных воротах.

Она улыбнулась, чуть не плача.

– Мы вернемся, – сказал он. Неожиданно наклонился и положил руки ей на плечи. – Вы думаете, на свете есть что–нибудь, способное помешать мне вернуться к вам? – прошептал он.

Она дрожала, глядя ему в глаза.

– Что ж, нам, пожалуй, пора, – испытывая неудобство, вмешался я. – Я согласен с Дрейком: мы табу. Опасности нет, если не считать случайностей. И мне кажется, что с этими существами случайности невозможны.

– Так же невероятно, как ошибка в таблице умножения, – рассмеялся Дрейк, выпрямляясь.

Мы приготовились. Ружья, мы это знали, бесполезны; пистолеты мы решили прихватить – «для уверенности», как выразился Дрейк. Наполнили водой фляжки, захватили немного еды, несколько инструментов, включая небольшой спектроскоп, медицинскую сумку – все это упаковали в корзину, которую Дрейк взвалил себе на широкие плечи.

Я прихватил компас и сильный полевой бинокль. К величайшему сожалению, фотоаппарат исчез вместе с убежавшим пони, а у Вентнора давно кончилась пленка.

Мы были готовы к путешествию.

Наш путь пролегал по гладкой темно–серой дороге, поверхность которой напоминала цемент, спрессованный под очень большим давлением. Не менее пятидесяти футов шириной, в дневном свете она блестела, будто была покрыта какой–то стеклообразной пленкой. Дорога резко. клинообразно сужалась, заканчиваясь у входа в дом Норалы.

Сужаясь в удалении, она тянулась, прямая, как стрела, и исчезала за перпендикулярными утесами, образующими стену. Сквозь эту стену прошлой ночью мы пролетели на кубах из пропасти Города. Дальше видимость закрывала туманная дымка.

Вместе с Руфью мы быстро осмотрели окрестности дома Норалы. Он размещался словно в узкой перемычке песочных часов. От входа отходили крутые стены, образуя нижнюю часть фигуры; за домом скалы расходились шире.

Здесь, в верхней части песочных часов, рос лес, похожий на парк. Примерно в двадцати милях он оканчивался стеной утесов.

Как тропа, которую показал мне Юрук, минует эти утесы? Есть там горный переход или туннель? И почему вооруженные люди не отыскали этот проход и не воспользовались им?

Перешеек между этими двумя горными клиньями не более мили шириной. В самом центре его стоит дом Норалы; похоже на сад, усеянный цветами и ароматными лилиями; тут и там виднелись маленькие зеленые лужайки. Голубой купол дома Норалы не стоял на земле, а как бы вырастал из нее. Создавалось впечатление, что он продолжается под поверхностью.

Не могу сказать, из чего он сделан. Как будто в глубине поверхности заключены многочисленные жемчужины. Прекрасный, удивительный, невообразимо прекрасный купол – огромный пузырь из расплавленных сапфиров и бирюзы.

Но у нас не было времени любоваться его красотой. Несколько последних указаний Руфи, и мы двинулись по серой дороге. И не успели уйти далеко, как услышали ее голос.

– Дик! Дик, идите сюда!

Он подбежал к ней, взял ее за руки. Несколько мгновений она, казалось, испуганно смотрит на него.

– Дик, – услышал я ее шепот. – Дик, вернитесь благополучно ко мне.

Я видел, как она обняла его, черные волосы смешались с серебристо–карими, их губы встретились. Я отвернулся.

Немного погодя он присоединился ко мне; шел молча, опустив голову, подавленный.

Пройдя сотню ярдов, мы обернулись. Руфь по–прежнему стояла на пороге загадочного дома, глядя нам вслед. Она помахала нам рукой и исчезла. Дрейк продолжал молчать. Мы пошли дальше.

Приблизились стены входа. Редкая растительность у подножий скал совсем исчезла, дорога слилась с гладкой ровной поверхностью каньона. От одного вертикального среза прохода в скалах до другого тянулся занавес из мерцающего тумана. Подойдя ближе, мы увидели, что туман не неподвижен; он походил не на водяной пар, а скорее на световую завесу, странную смесь кристалла с каким–то раствором. Дрейк всунул в него руку, помахал: туман не шевельнулся. Он, казалось, проходит сквозь руку, кость и плоть призрачны и не в состоянии сдвинуть с места сверкающие частицы.

Бок о бок мы вошли в туман.

И я сразу понял, что никакой влаги тут нет. Воздух сухой, насыщенный электричеством. Я почувствовал возбуждение, электрические прикосновения, приятное покалывание в нервах, почувствовал веселье, почти легкомысленность. Мы хорошо видели друг друга и поверхность скалы, по которой шли. Не слышалось ни звука, казалось, здесь вообще не распространяются звуковые колебания. Я видел, как Дрейк повернулся ко мне, раскрыл рот, губы его зашевелились, и хоть он пригнулся к самому моему уху, я ничего не услышал. Он удивленно нахмурился, и мы пошли дальше.

Неожиданно мы вышли на открытое место, наполненное чистым прозрачным воздухом. И сразу услышали высокое резкое гудение, похожее на звук пескоструйной машины. В шести футах справа от нас скала круто обрывалась в пропасть. Вниз уходил ствол шахты, заполненный туманом.

Но не этот ствол заставил нас схватиться друг за друга. Нет! Из него поднималась колоссальная колонна, составленная из кубов. Она находилась в ста футах от нас. Вершина ее поднималась на сто футов над нами, основание скрывалось где–то внизу.

Наверху ее огромное вращающееся колесо, в несколько ярдов толщиной, заостренное на конце, где оно касалось скалы, сверкающее зелеными вспышками; это колесо с огромной скоростью погружалось в поверхность скалы.

Над колесом к скале крепился огромный металлический шлем с забралом из какого–то светло–желтого металла; этот шлем, как гигантским зонтиком, накрывал мерцающий пар, создавая тот участок чистого воздуха, в котором мы оказались.

А со всей длины колонны мириады крошечных глаз металлических существ смотрели на нас, озорно подмигивая; не могу объяснить это ощущение, но я чувствовал, что смотрят они с удивлением.

Колесо продолжало вращаться еще только несколько мгновений. Я видел, как камень растекается перед ним, как лава. И вдруг, словно получив приказ, оно резко остановилось.

Голова колонны наклонилась, смотрела на нас!

Я заметил, что режущий край колеса усажен меньшими пирамидами, а на вершинах этих пирамид чашеобразное покрытие, сверкающее тем же бледным светом, что и святилище конусов, в котором мы побывали.

Колонна продолжала сгибаться, колесо приближалось к нам.

Дрейк схватил меня за руку, оттащил назад в туман. Нас снова окружила полная тишина. Мы осторожно продолжали идти, высматривая конец уступа, чувствуя, как огромное лицо–колесо крадется за нами; боялись оглянуться, боялись сделать неверный шаг, чтобы не сорваться в пропасть.

Медленно, ярд за ярдом, продвигались вперед. Неожиданно туман поредел; мы вышли из него.

Хаос звуков окружил нас. Звон миллиона наковален; гром миллионов кузниц; громовые раскаты; рев тысяч ураганов. Грохот пропасти бил по нам, как в тот раз, когда мы спускались по длинной рампе в глубины моря света.

Этот гром был насыщен силой, это был сам голос силы. Оглушенные, нет, ослепленные им, мы закрыли глаза и уши.

Как и раньше, гром стих, повисла удивленная тишина. Потом в этой тишине послышалось мощное гудение, а сквозь него пробивались звуки, словно потекла река бриллиантов.

Мы раскрыли глаза, у нас, как рукой, перехватило горло.

Очень трудно, почти невозможно описать словами раскрывшуюся перед нами картину. Я все хорошо видел и все же не могу воплотить в словах увиденное, его суть, его душу, то невыразимое удивление, которое оно вызывало, всю потрясающую душу красоту и необычность, всю грандиозность, фантастичность и ужас чужого.

Владение Металлического Чудовища, оно было полно, как чаша, его волей, было ощутимым проявлением этой воли.

Мы стояли на самом краю широкого карниза. Смотрели вниз, в огромное углубление, в форме правильного овала, примерно тридцати миль в длину, по моему мнению, и вполовину этого расстояния в ширину, окруженное колоссальными вертикальными стенами. Мы были в верхнем конце этой обширной впадины, у окончания ее длинной оси; я хочу сказать, что она уходила от нас на свою наибольшую длину. В пятистах футах под нами находилось дно чаши. Исчезли светлые облака, закрывавшие дно прошлой ночью; воздух хрустально чист и прозрачен; каждая деталь видна со стереоскопической ясностью.

Вначале зрение улавливает широкую ленту сверкающего аметиста, опоясывающую всю стену. Лента тянется по горам на высоте в десять тысяч футов, и от нее спускается этот загадочный мерцающий туман, гасящий звуки.

Но теперь я видел, что не везде эта светящаяся завеса неподвижна, как та, через которую мы прошли. К северо–западу она пульсирует, как заря, и, как заря, пронизана быстрыми радужными вспышками, многоцветными спектральными сверканиями. И эти сверкания упорядоченные, геометрические, будто огромный призматический кристалл подлетает к краю завесы и тут же отступает в глубину.

От этой завесы взгляд переходит на невероятный город, возвышающийся в двух милях от нас.

Сине–черный, сверкающий, как будто отлитый из полированной стали, он вздымается в высоту на пять тысяч футов!

Не могу сказать, каковы его истинные размеры: мешают крутые края пропасти. Сторона, обращенная к нам, вероятно, не менее пяти миль в длину. Ее колоссальный откос действует на зрение, как удар; ее тень, падая на нас, заставляет останавливаться сердце. Он подавляет, этот город, ужасный, как полуночный город Дис в Дантовом аду.

Металлический город размером с гору.

Гладкая, без окон и выступов, огромная стена возносится к небу. Оно должно быть слепым, это огромное продолговатое лицо, но оно не слепо. В нем чувствуется внимание, бдительность. Оно смотрит на нас, будто на каждом его футе размещены часовые; невидимые стражники, пользующиеся иным, чем зрение, чувством.

Металлический город размером с гору – и чувствующий.

У его основания – огромные отверстия. Повсюду сквозь них проходит множество металлических существ; большими и малыми группами, входя и выходя, они образуют у отверстий словно пену, как волны, врывающиеся внутрь, в пробитые океаном щели берега, а потом отступающие назад.

От огромного города взгляд перемещается на пропасть, в которой он находится. Поверхность ее похожа на декоративную тарелку, огромная гладкая плоскость, словно сошедшая с гончарного круга, не прерываемая ни холмиком, ни горкой, ни склоном, ни террасой; гладкая, горизонтальная, безукоризненно ровная. И никакой зелени: ни дерева, ни куста, ни травинки.

И на всей этой плоскости оживленное движение. Такое же целенаправленное, как и механическое, симметричное, геометрическое, упорядоченное…

Передвижение металлических орд.

Они двигались под нами, эти загадочные существа, в бесчисленных количествах. Маршировали навстречу друг другу батальонами, полками, армиями. Далеко к югу я увидел группу колоссальных фигур, похожих на подвижные замки или пирамидальные горы. Они с невероятной скоростью вращались друг вокруг друга, десятки пирамид плясали под огромной башней. От этой башни отделялись яркие вспышки, молнии, и вслед за этим громовые раскаты.

С севера приближалась группа обелисков, на вершине которых вращались пламенные колеса.

Металлические существа соединялись в невероятные фигуры, круглые, квадратные, острые, покрытые выступами; они быстро менялись, превращаясь в другие, и их были тысячи. Я видел, как они слиплись в чудовищную фигуру размером в десять небоскребов, потом эта фигура превратилась в химеру на десятках колоннообразных ног, и этот гигантский безголовый тарантул длиной в две тысячи футов куда–то стремительно направился. Я видел, как линия длиной в милю разбилась на круги, потом на ромбы и пятиугольники, потом собралась в большие колонны и взметнулась в небо.

И во всем этом непрекращающемся движении ощущалась целенаправленность, стремление к определенной цели; все это напоминало маневры, тренировку.

И когда позволяли эти многочисленные фигуры, я видел, что поверхность пропасти покрыта полосами всех цветов, эти полосы образуют гигантские ромбы и квадраты, прямоугольники и параллелограммы, пятиугольники и восьмиугольники, круги и спирали, шутовские, но гармоничные, гротескно напоминающие живописные опыты футуристов.

И всегда эти рисунки упорядочены, логически последовательны. Как страница с нерасшифрованным посланием чужого мира.

Откровения четвертого измерения, сделанные каким–то Эвклидовым божеством. Заповеди, данные богом математики!

И поперек всей долины, отходя от южного края завесы и исчезая в сверкании этой завесы на востоке, проходила широкая лента светло–зеленого гагата; проходила не прямо, а с многочисленными извивами и росчерками. Похожая на предложение в арабском письме.

Края ее были сапфирово–голубые. Вдоль всего ее протяжения небесно–голубые края сопровождались полосками черного цвета. Через ленту переброшены многочисленные хрустальные арки. Не мосты – даже с такого расстояния я видел, что это не мосты. Оттуда доносились хрустальные звуки.

Гагат? Река из гагата? Он должен быть расплавленным, потому что я видел в этой ленте стремительное движение. Это не гагат. Это река; река, напоминающая арабскую вязь.

Я взглянул вверх, на окружающие вершины. Они на мили уходили в ослепительное небо. Поднес к глазам бинокль. Похоже на огромный радужный цветок с многочисленными каменными лепестками; башни королевского пурпура, обелиски цвета индиго, титанические стены ярко–зеленого, лимонно–желтого и ржаво–рубинового цвета; сторожевые ярко–алые башни.

Среди них рассыпаны сверкающие алмазы ледников и бледные неправильной формы снежные поля.

Вершины окружали пропасть, словно диадема. Ниже проходило кольцо пламенеющего аметиста с его золотистым туманом. А между ними обширное пространство, покрытое неподвижными символами и необъяснимым движением. Между этими вершинами размещалась сине–черная металлическая масса Города.

От вершин, от обширной пропасти, от города исходило ощущение присутствия космического духа, недоступного пониманию человека. Как эманация звезд и пространства, это присутствие было алмазно–твердым и алмазно–прозрачным, кристаллическим и металлическим, подобным камню и одновременно – мыслящим!

От того места на карнизе, где мы стояли, вниз уходила крутая рампа, подобная той, по которой мы спускались ночью в темноте. Она опускалась под углом не менее сорока пяти градусов; поверхность у нее гладкая и полированная.

Сквозь туман за нашими спинами проскользнул сверкающий куб; остановился; повернулся к нам по очереди всеми своими шестью поверхностями.

Я почувствовал, как меня поднимает множество невидимых рук; видел, как рядом со мной извивается Дрейк. Преодолевая державшую нас силу, я попытался приблизиться к нему. Куб придвинулся к краю, покачнулся на мгновение. Мы висели в воздухе, а под нами расстилалась пропасть. Произошло какое–то быстрое перестроение, и я увидел, что под нами огромная, уходящая вниз на сотни футов колонна. Ее верхней частью был куб, на котором мы стояли. Дробящего колеса не было, но я знал, что это та самая резавшая стену колонна, от которой мы бежали; любопытный куб был ее разведчиком. Как будто желая больше узнать о нас, колонна отыскала нас в тумане, ее посланник поймал нас и доставил к ней.

Колонна наклонилась, как тогда, когда металлические существа по приказу Норалы образовали мост через пропасть. Нам навстречу поднималось дно пропасти. Все дальше и дальше наклонялся столб. Снова мы быстро переместились с одной поверхности на другую. Дно углубления полетело навстречу еще стремительней. Зрение мое затуманилось. Я ощутил легкий шок, повернулся на существе, державшем нас…

Мы стояли на дне пропасти.

А вниз по столбу, который доставил нас сюда, стремились десятки кубов. Они отделялись от колонны, окружали нас, рассматривали, заинтересованно, с любопытством, глядя на нас многочисленными сверкающими точками глаз.

Мы беспомощно смотрели на них. Вдруг я почувствовал, что меня снова поднимают, и оказался на поверхности ближайшего блока. И поворачивался на нем, а крошечные глаза рассматривали меня. Потом блок, как мячик, перебросил меня другому. Я увидел в воздухе высокую фигуру Дрейка.

Игра становилась все быстрее, ошеломительней. Я понимал, что это игра. Но для нас она опасна. Я чувствовал себя хрупким, как стеклянная куколка в руках неосторожного ребенка.

Меня бросили на ожидающий куб. На поверхности, футах в десяти от меня, ошеломленно покачивался Дрейк. Неожиданно державшие меня невидимые руки сжались и опустили на поверхность куба. И прежде чем я упал, ко мне метнулось тело Дрейка. Он упал рядом со мной.

Как озорной мальчишка, уставший от своих проказ, куб улетел, устремился прямо в открытый портал; его сопровождали десятки других. Меня ослепила вспышка радужно–голубого сияния; и когда зрения прояснилось, я увидел рядом с собой вместо Дрейка его скелет. И тут же скелет снова покрылся плотью.

Куб резко остановился, множество маленьких невидимых рук подняло нас, спустило вниз, поставило рядом. И куб быстро скрылся.

Мы находились в обширном зале под множеством бледных светильников–солнц. Мимо гигантских колонн стремились армии металлических существ; они не торопились, двигались спокойно, размеренно, сознательно.

Мы находились внутри Города, как и велел Вентнор.

19. ЖИВОЙ ГОРОД.

Сразу за нами находилась одна из циклопических колонн. Мы подползли к ней, прижались к ее основанию, избегая потоков металлических существ; пытались, прячась здесь, обрести утраченное спокойствие. Сами себе мы казались никчемными безделушками в этом огромной пространстве, вверху сверкали гирлянды замороженных солнц, мимо проносились загадочные толпы кубов, шаров и пирамид.

Размеры их разнились от ярда до тридцатифутовых гигантов. На нас они не обращали внимания и не останавливались; проносились мимо, занятые своими загадочными делами. Спустя какое–то время количество их уменьшилось; непрерывный поток разбился на изолированные группы, на одиночек; совсем прекратился. Зал опустел.

Насколько хватал глаз, тянулось уставленное колоннами пространство. Я снова ощутил приток к мышцам и нервам необыкновенной энергии.

– Последуем за толпой! – сказал Дрейк. – Кстати, вам не кажется, что вы заряжены энергией?

– Я испытываю необыкновенный подъем, – ответил я.

– Я тоже. – Он осматривался. – Интересно, есть ли у них окна. Стены кажутся мне цельными, насколько я мог увидеть. Может, поискать отверстие для прохода воздуха? Этим существам воздух не нужен, это точно. Интересно…

Он смолк, зачарованно глядя на столб за нами.

– Смотрите, Гудвин! – Голос его дрожал. – Что вы скажете об этом?

Я посмотрел, куда он показывает; вопросительно взглянул на него.

– Глаза! – нетерпеливо пояснил он. – Разве вы их не видите? Глаза в колонне!

Теперь я их увидел. Столб был светло–синий, металлический, чуть темнее металлических существ. И внутри него мириады крошечных кристаллических точек, которые, как мы убедились, служат органами зрения. Но эти точки не светились, как остальные они были тусклыми, безжизненными. Я коснулся поверхности. Гладкая, холодная, ничего от того теплого ощущения живого существа, которое испытываешь, прикасаясь к металлическим существам. Я покачал головой, осознавая невероятную возможность, на которую намекал Дрейк.

– Нет, – сказал я. – Сходство есть, да. Но нет жизненной силы. К тому же это совершенно невероятно.

– Они, должно быть, спят, – упрямо возразил он. – Нет ли линий соединения, если они действительно из кубов?

Мы тщательно осмотрели поверхность. Она казалась непрерывной; никакого следа тех тонких сверкающих линий, которые обозначали место соединения одного куба с другим: и на мосту, по которому мы прошли через пропасть, и на платформе, на которой следовали за Норалой.

– Совершенно невозможно. Думать так – чистое безумие, Дрейк! – воскликнул я, удивляясь собственной настойчивости в отрицании.

– Может быть, – с сомнением покачал он головой. – Может быть. Но… идемте дальше.

Мы пошли в том направлении, куда исчезли металлические существа. Дрейк по–прежнему не был убежден; у каждого столба он останавливался и беспокойно осматривал его.

Но я, решительно отбросив эту мысль, больше интересовался фантастическим светом, заполнявшим этот колонный зал своим лютиковым блеском. Светильники вверху не мигали; теперь я видел, что это не диски, а шары. Большие и маленькие, они висели неподвижно, и лучи их были так же неподвижны, как и сами шары.

И хоть они были неподвижны, ни в шарах, ни в их лучах ничего не свидетельствовало о металле. Газообразные, мягкие, как огни святого Эльма, эти колдовские огоньки, которые иногда вспыхивают на мачтах кораблей, причудливые гости из невидимого океана атмосферного электричества.

Иногда они исчезали, это происходило довольно часто, исчезали мгновенно, полностью, с обескураживающей внезапностью. Я заметил, однако, что когда исчезал один шар, рядом с той же поразительной внезапностью тут же возникал другой; иногда он был больше исчезнувшего; иногда вспыхивала целая гроздь меньших шаров.

Интересно, что это такое, думал я. Как они закреплены? Каков источник их энергии? Рождены электромагнитными потоками, текущими над нами? Возникают на месте пересечения таких потоков? Эта теория может объяснить их внезапное исчезновение и появление – перемещаются потоки, места их соприкосновения. Беспроволочный свет? Над такой идеей науке стоит поработать. Если только мы вернемся…

– Куда теперь? – прервал мои размышления Дрейк. Зал кончился. Мы стояли перед глухой стеной, исчезавшей вверху в мерцающем сиянии.

– Я считал, что мы идем туда, куда ушли они, – изумленно ответил я.

– Я тоже, – согласился он. – Мы, должно быть, свернули. Они тут не проходили, если только… – Он колебался.

– Что только? – резко спросил я.

– Если только стена не раскрылась и не пропустила их, – сказал он. – Вы не забыли те большие овалы, как кошачьи глаза, что раскрылись во внешней стене? – негромко добавил он.

Забыл. Я снова посмотрел на стену. Безусловно, сплошная, гладкая. Ровная сверкающая поверхность вздымалась перед нами, фасад из полированного металла. Внутри огненные точки еще более тусклые, чем в столбах; почти неразличимые.

– Идем влево, – нетерпеливо сказал я. – И выбросьте эту глупую мысль из головы.

– Хорошо! – Он вспыхнул. – Но вы ведь не думаете, что я испугался?

– Если ваша мысль правильна, у вас есть право испугаться, – едко ответил я. – И хочу вам сказать, что я боюсь. Чертовски боюсь.

Мы прошли шагов двести у основания стены. И неожиданно оказались у отверстия, продолговатого, не менее пятидесяти футов шириной и вдвое больше в высоту. И у входа в него мягкий желтый свет обрывался, будто отрезанный невидимым экраном. Туннель был наполнен тусклым серовато–синим блеском. Мы несколько мгновений разглядывали его.

– Не хотелось бы быть тут раздавленным, – сказал я.

– Не стоит сейчас об этом думать, – мрачно ответил Дрейк. – В таком доме одним шансом больше или меньше – пустяк, Гудвин. Поверьте мне. Идемте.

Мы вошли в туннель. Стены, пол и потолок из того же материала, что и большие столбы и стена зала; и в них тоже тусклые копии светящихся глаз металлических существ.

– Странно, что все тут прямоугольное, – заметил Дрейк. – В их архитектуре нет ни шаров, ни пирамид – если это действительно архитектура.

И правда. Впереди и сзади все математически ровное. Странно. Впрочем, мы пока еще мало видели.

В туннеле тепло, и воздух какой–то другой. Становилось все теплее, жар сухой и горячий. Но он не угнетал, а скорее стимулировал. Я притронулся к стене: жар не от нее. И ветра нет. Но температура все поднималась.

Коридор повернул направо; продолжение его вдвое уже. Далеко впереди светился какой–то желтый стержень, как столб, поднимающийся от пола до потолка. Волей–неволей мы шли к нему. Он становился все ярче.

В нескольких шагах от него мы остановились. Свет исходил из щели в стене не более фута шириной. Мы в тупике, потому что через отверстие не пролезть ни мне, ни Дрейку. Из отверстия тянуло теплом.

Дрейк подошел к отверстию, всмотрелся. Я присоединился к нему.

Вначале мы увидели только пространство, заполненное желтым свечением. Потом я заметил радужные вспышки; словно горящие рубины и изумруды испускают разноцветные лучи; мелькали алые, розовые, светло–синие, фиолетовые огни.

И в этом радужном свечении показалось сверкающее тело Норалы!

Она стояла нагая, одетая только в покрывало своих медных волос, глаза ее улыбались, галактики далеких звезд вспыхивали в их глубине.

И вокруг нее вертелась бесчисленная толпа маленьких существ.

Именно они испускали вспышки, прорезавшие золотистый туман. Они играли вокруг нее, носились, создавали причудливые образования, тут же меняли их. Сверкающими волшебными кольцами окружали ее ноги; раскрывались в пламенеющие диски и звезды, взлетали и повисали на ее прекрасном теле гирляндами многоцветных живых огней. Среди дисков и звезд мелькали маленькие кресты, тускло–красные и дымчато–оранжевые.

Голубая вспышка, и с пола поднялся стройный столб; превратился в корону, которая устремилась к ее развевающимся волосам. Другие светящиеся кольца окружили ее ноги, груди; как браслеты, повисли на руках.

Потом, как стремительная волна, толпа маленьких существ набросилась на нее, накрыла, спрятала под блестящим облаком.

Я видел, как Норала весело взмахивала руками; ее великолепная голова вынырнула из невероятного, кипящего потока живых драгоценностей. Слышал ее смех, сладкий, золотой, далекий.

Богиня необъяснимого! Мадонна с металлическими младенцами!

Детская металлических существ!

Норала исчезла. Исчезла и светлая щель, исчезло помещение, куда мы заглядывали. Мы смотрели на сплошную гладкую стену. Щель закрылась с волшебной быстротой у нас на глазах; закрылась так быстро, что мы не заметили движения.

Я схватил Дрейка, оттащил его подальше: в противоположной стене открывалось отверстие. Вначале только щель, но она быстро расширилась. Перед нами другой коридор, длинный, освещенный; в его глубине я заметил движение. Оно приближалось, становилось яснее. По коридору по три в ряд, заполняя его от стены до стены, двигались большие шары!

Мы отступали перед ними, все дальше и дальше, прижимаясь к стене, вытянув руки, готовясь встретить их грозное приближение.

– Некуда бежать, – сказал Дрейк. – Они нас раздавят. Держитесь сзади, доктор. Постарайтесь вернуться к Руфи. Может, я смогу их задержать!

И прежде чем я смог остановить его, он прыгнул прямо перед шарами, которые теперь находились едва ли в двадцати ярдах от нас.

Шары остановились – в нескольких футах от него. Казалось, они удивленно рассматривают его. Поворачивались друг к другу, словно совещались. Медленно приблизились. Нас подтолкнуло вперед и медленно подняло. И пока мы висели поднятые неведомой силой – я могу ее сравнить только со множеством маленьких рук, – под нами мелькнули шары.

Их ряды свернули в коридор, по которому мы пришли из огромного зала. И когда под нами мелькнул последний ряд, нас осторожно опустили на ноги; мы стояли, слегка покачиваясь.

Я дрожал от бессильной ярости и унижения; это чувство поглотило радость спасения. Глаза Дрейка гневно сверкали.

– Высокомерные дьяволы! – Он сжимал и разжимал кулаки. – Высокомерные, подавляющие дьяволы!

Мы смотрели им вслед.

Неужели проход суживается, закрывается? Я видел, как стены медленно движутся навстречу друг другу. Втолкнул Дрейка во вновь открывшийся проход и прыгнул вслед за ним.

За нами, на том месте, где мы только что стояли, была сплошная стена.

Неудивительно, что нас охватила паника; мы, как сумасшедшие, побежали по открывшемуся коридору, временами испуганно оглядываясь, опасаясь увидеть страшное зрелище: медленно сдвигающиеся стены, готовые раздавить нас, как муху в стальных тисках.

Но стены не сближались. Ровный, тихий, перед нами и за нами простирался все тот же коридор. Наконец, тяжело дыша, избегая смотреть друг на друга, мы остановились.

И в этот момент нас охватила глубокая дрожь, затронувшая самые основания жизни, дрожь, которая охватывает человека, увидевшего невозможное и знающего, что оно – есть.

Неожиданно на стенах, на потолке, на полу вспыхнули бесчисленные огоньки. Как будто с них сняли покров, будто они пробудились от сна, мириады сверкающих точек появились на светло–синих поверхностях; огоньки разглядывали нас, оценивали, издевались над нами.

Крошечные огненные точки – глаза металлических существ!

Этот коридор не проложен в неживой материей чудом инженерного искусства; его раскрытие не вызвано невидимыми механизмами. Это жизнь; пол, потолок, стены – все живое, все состоит из металлических существ.

И раскрытие проходов, так же как их закрытие, сознательное волевое действие существ, образующих эти мощные стены.

Все эти действия – сознательное, скоординированное исполнение приказов гигантского общего сознания, которое, подобно духу роя, душе муравейника, оживотворяет каждую отдельную часть.

Мы начинали понимать. Если это правда, тогда столбы гигантского зала, его грандиозные стены – все это Город как единое живое существо!

Построенный из тел бесчисленных миллионов. Бесконечные тонны образуют столб, в котором каждый атом живой, мыслящий.

Металлическое чудовище!

Теперь я понял, откуда возникало ощущение, будто стены бесчисленными глазами Аргуса смотрят на нас. Они действительно смотрели на нас!

Ощущение внимательного разглядывания – на самом деле разглядывали бесчисленные миллиарды крошечных глаз живого вещества, из которого создан Город.

Видящий Город. Живой Город!

Не тайный механизм закрывал стены, скрывая от нас Норалу, играющую с маленькими существами. Никакой механизм не сдвигал и не раздвигал стены, не руководил несущимися шарами. Они подчинялись сознанию того гигантского существа, частью которого были; из их тел состоит эта чудовищная мыслящая масса!

Я думаю, что эта ошеломляющая истина на какое–то время свела нас с ума. Мы побежали, схватившись за руки, как испуганные дети. Потом Дрейк остановился.

– Клянусь всеми дьяволами этого места, – торжественно заявил он, – я больше не побегу. Ведь в конце концов мы люди. Если они убьют нас, значит убьют. Но клянусь создавшим меня Господом, больше я от них не побегу. Умру стоя.

Его храбрость подбодрила меня. Мы вызывающе пошли вперед. Снизу, из–под нас, сверху, с потолка, со стен по всему пути на нас смотрело множество глаз.

– Кто бы мог подумать? – бормотал Дрейк про себя. – Живой город! Живое гнездо, огромное живое металлическое гнездо!

– Гнездо? – я уловил это слово. Что это значит? Муравейник солдат–насекомых, город муравьев, который Биб изучал в Южной Америке и о котором как–то рассказывал мне. Этот город создавался из живых тел муравьев, точно так же, как этот Город – из тел кубов.

Как выразился Биб [69], «дом, гнездо, очаг, детская, брачные покои, кухня, спальня и зал собраний насекомых–солдат». Построенный и заселенный слепыми свирепыми маленькими насекомыми, которые, руководствуясь только запахом, осуществляют грандиозные операции, самые сложные действия. Это нисколько не более удивительно, подумал я, как только избавишься от парализующего воздействия формы этих металлических существ. Откуда приходят стимулы, правящие ими, стимулы, на которые они реагируют?

А откуда приходят приказы, которым повинуется армия муравьев; приказы открыть тот или иной коридор в муравейнике, образовать помещение, заполнить его? Такая же загадка?

Мои мысли прервало ощущение, что я движусь с возрастающей скоростью, что тело мое стало легче.

Одновременно я ощутил, что поднимаюсь над полом коридора и с довольно большой скоростью лечу вперед. Посмотрев вниз, я увидел в нескольких футах под собой пол. Дрейк положил руку мне на плечо.

– Закрывается за нами, – прошептал он. – Они нас выталкивают.

Действительно, коридор будто устал от нас. Он решил… подбросить нас. За нами он закрывался. Я с интересом отметил, как точно это закрытие совпадает с нашей скоростью, как легко сливаются стены.

Наше продвижение все ускорялось. Как будто мы, лишенные веса, плывем в каком–то бурном ручье. Впечатление странно приятное, апатичное – какое слово использовала Руфь? – элементарное. Поддерживающая сила исходила как будто отовсюду, от стен, с пола и потолка. Движение ровное и без всяких усилий. Я видел, что перед нами коридор открывается, как закрывался сзади.

И повсюду маленькие глаза подмигивали… смеялись.

Опасности нет, не может быть. Все глубже проникало с мой мозг чуждое сознание спокойствия. Все быстрее и быстрее плыли мы – наружу.

Неожиданно перед нами блеснул дневной свет. Мы прошли в него. Сила, державшая нас, отступила. Я почувствовал под ногами прочную почву: стоял, прислонившись к стене.

Коридор кончился – и закрылся за нами.

– Выпнули! – воскликнул Дрейк. Неуместное слов, вульгарное, но оно вполне описывало мои чувства.

Нас выпнули в башенку, выступавшую из стены. И под нами расстилалась самая поразительная, самая фантастическая картина, какая представала взгляду человека с самого сотворения.

20. СОЛНЕЧНЫЕ ВАМПИРЫ.

Это был кратер; в полмили высотой и в две тысячи футов высотой тянулся край круглого углубления. Над ним круг белого сверкающего неба, и в самом центре этого круга – солнце.

И сразу, не успев еще разглядеть и десятой части картины, я понял, что это – самый центр Города, его важнейший орган, его душа.

Вокруг края кратера располагались тысячи огромных весенне зеленых вогнутых дисков. Как пояс из гигантских перевернутых щитов; и в каждом, как герб щита, ослепительный огненный цветок – отраженное расширенное солнце. Ниже этого пояса виднелось еще множество дисков. И в каждом отражение солнца.

В ста футах под нами дно кратера.

С него поднимался лес гороподобных конусов, светящихся, гигантских. Они вздымались ярус за ярусом, фаланга за фалангой. Все выше и выше поднимались их острые вершины.

Они теснились у подножия одного величественного шпиля, который поднимался к небу над ними. Вершина этого конуса была усеченной. От срезанного конца радиально расходилось множество тонких стержней; стержни поддерживали тысячефутовой колесо из тускло–зеленых дисков, вогнутая поверхность которых была не гладкой, а фасеточной.

Это поразительное сооружение покоилось на хрустальном основании со множеством ног, как та рогатая химера, за которой мы встретили большой диск. Но по размерам эта по сравнению с той, как Левиафан по сравнению с мелкой рыбешкой. И от этого сооружения исходило впечатление немыслимой силы, преобразованной в материю, ставшей ощутимой энергии, силы, набросившей на себя материальную оболочку.

На полпути между верхним краем кратера и дном начинались толпы металлических существ.

Колоссальным живом ковром свисали они с стофутовых балок, покрывали изгибающиеся стены – такие же живые, как они сами.

С гигантских перекладин свисали они нитями и фестонами – шары и кубы усажены пирамидами так густо, что напоминают колючие булавы титанов. Одна причудливая группа за другой – они свисали, как маятники. А навстречу им поднимались рощи стройных колонн.

Между балками свисали длинные гирлянды металлических существ, собранные грандиозным калейдоскопическим узором.

Они собирались вокруг башенки, в которой мы находились.

Фантастической шпалерой висели они перед нами – и все время быстро двигались, то скрывая, то снова открывая конусы.

А снизу постоянный поток металлических существ все увеличивал их количество; существа поднимались по столбам и балкам; строили все новые живые гирлянды, подвешивались живыми узорами, меняли рисунок.

Быстро сплетались меняющиеся арабески, кружевные узоры, невероятно странные, немыслимо прекрасные – всегда геометрические, кристаллические.

Неожиданно их движение прекратилось – так неожиданно, что это действовало, как наступление полной тишины.

Невообразимым ковром, украшенным невероятной вышивкой, металлические существа покрыли обширную чашу.

Выстлали ее, как храм.

Убрали своими телами, как святилище.

По дну к конусам двинулся бледно светящийся шар. По форме он не отличался от остальных шаров, но от него исходила сила; он излучал власть, как звезда – свет; был одет в невидимые одежды небесной мощи. За ним двигались две большие пирамиды, а дальше – еще десять шаров, чуть меньших первого.

– Металлический император! – выдохнул Дрейк.

Они двигались, пока не достигли основания конуса. У хрустального парапета остановились. Повернулись.

Последовало множество метеорных вспышек. Шар раскрылся, превратившись в тот же великолепный набор огней, что пылал перед Норалой и Руфью.

Я увидел светящийся сапфировый овал, окруженный золотой полоской, загадочные лепестки пульсирующего пламени, неподвижный блестящий центр этого загадочного цветка.

И почувствовал, что сердце мое стремится к этому – существу, преклоняется перед его красотой и силой, почти обожествляет его!

Дрожь отвращения охватила меня. Я украдкой бросил взгляд на Дрейка. Он прижался опасно близко к краю карниза, сжав кулаки до белизны, глаза смотрят восхищенно – он испытывает те же чувства, что и я.

– Дрейк! – я резко ударил его локтем. – Ничего подобного! Помните, что вы человек! Следите за собой, боритесь!

– Что? – недоумевающе спросил он. Потом резко: – Откуда вы знаете?

– Я сам это почувствовал, – ответил я. – Ради Бога, Дик, держитесь! Вспомните Руфь!

Он энергично покачал головой, будто избавляясь от чего–то прилипшего.

– Больше не забуду, – сказал он.

Снова присел на краю карниза; всмотрелся. Ни одно металлическое существо не двинулось; тишина, неподвижность не нарушались.

Пирамиды, шедшие за шаром, развернулись в две сверкающие звезды. А десять меньших шаров стали огненными; они были прекрасны, но менее величественны, чем центральный шар. Это его советники?

А все остальные существа, собравшись рядами, гирляндами, фестонами, не двигались.

Послышался словно негромкий плач, откуда–то издалека. Он приближался. Какая–то дрожь пробежала по переполненному кратеру. Пульс ожидания?

– Голодны! – прошептал Дрейк. – Они голодны!

Плач слышался ближе; снова слабая дрожь пробежала по всему кратеру. Я уловил его, быстрое живое пульсирование.

– Голодны, – снова прошептал Дрейк. – Как львы, увидевшие надзирателя с мясом.

Плач теперь слышался снизу под нами. Я чувствовал, что на этот раз не мелкая дрожь, а настоящий шок охватил всю орду. Бился, потом миновал.

В поле нашего зрения к пламенному диску двинулся огромный куб.

Втрое выше рослого человека было то пламенеющее существо, которое Дрейк назвал металлическим императором.

Но куб превосходил его. Черный, упрямый, грубый, он заслонил сияние диска, затмил его. И, казалось, его тень упала на весь кратер. Фиолетовые огни звезд по сторонам пульсировали бдительно, угрожающе.

На мгновение темный куб заслонил диск, затмил его.

Снова метеоритная вспышка света. На месте куба возвышался огромный огненный крест, перевернутый крест.

Основанием служил куб, вертикальная перекладина вдвое превышала по длине горизонтальную. Раскрываясь, он, должно быть, повернулся, потому что его – лицо – было обращено к нам и прочь от конусов, тело его закрыло диск и почти перекрыло поверхности двух бдительных звезд.

Крестообразная фигура возвышалась не менее чем на восемьдесят футов. Она пламенела гневным дымчато–алым сиянием; мрачным оранжевым блеском, прорезанным вспышками сернисто–желтого. В этих огнях не было торжественного многоцветного великолепия, как у металлического императора, не был сапфировых, пурпурных цветов, цвета милосердной зелени. И ничего похожего на фиолетовый цвет звезд. Крест, гневный, дымчато–красный, двинулся вперед, и в его гладком скольжении было что–то зловещее, реальное, грубое – что–то более близкое к человеку, понятное ему.

– Хранитель конусов и металлический император! – прошептал Дрейк. – Я начинаю понимать Вентнора!

Снова быстрый пульс, живое биение пронеслось по кратеру. И снова неподвижность, тишина.

Хранитель повернулся, я увидел его слабо светящуюся голубую металлическую спину. Достал бинокль, отрегулировал его.

Крест скользнул мимо диска, мимо его придворных и звездчатой стражи. А они поворачивались лицом к нему, все время смотрели на него.

Теперь разъяснилось одно обстоятельство, которое меня удивляло: механизм, благодаря которому шар становился овальным диском, пирамида – четырехлучевой звездой и куб – я видел это в игре маленьких существ вокруг Норалы, а сейчас видел перед собой в Хранителе – куб превращался в крест.

Металлические существа полые внутри!

Полые металлические – ящики!

В сторонах вся их сила, вся жизнь, это и есть они сами.

Эта их оболочка – вся их суть.

Складываясь, овальный диск становился шаром; в четырехлучевой звезде все четыре луча отходят от квадратного основания; складываясь, такая звезда превращается в пирамиду; шесть поверхностей куба превращаются в перевернутый крест.

И эти подвижные гибкие оболочки не массивны. Учитывая общую массу этих металлических существ, они поразительно тонкие. Стенки Хранителя, несмотря на его восьмидесятифутовый рост, не более ярда в толщину. Мне показалось, что по краям я вижу бороздки; то же самое по краям поверхностей звезд. Сбоку тело металлического императора казалось вогнутым, поверхность его гладкая, полупрозрачная.

Хранитель наклонялся, его верхняя продолговатая часть сгибалась, как на петлях. Все ниже и ниже нагибалась она – гротескное выражение покорности, пародия на реверанс.

Может, эта гора конусов – действительно святилище, идол металлического народа, его бог?

Теперь длинная часть креста находилась под прямым углом к горизонтальной перекладине. Вся фигура напоминала букву Т, висящую в двадцати футах над поверхностью.

Вниз от тела Хранителя устремился клубок щупалец, подобных змеям или хлыстам. Серебристо–белые, они окрашивались алым и оранжевым пламенем поверхности, которая теперь была скрыта от моих глаз; они отражали мрачное гневное сверкание. Червеобразные, извивающиеся, они, казалось, покрывают всю обращенную книзу плоскость.

Под ними что–то находилось, что–то похожее на огромную светящуюся клавиатуру. Щупальца касались ее, нажимали тут и там, поворачивали, толкали, действовали…

Дрожь пробежала по столпившимся конусам. Я видел, как раскачивались их вершины, вздрогнули большие диски.

Дрожь усиливалась; вибрация каждого отдельного конуса становилась все более быстрой. Послышалось низкое угнетающее гудение – как отдаленное эхо грандиозного урагана.

Все быстрее и быстрее становилась вибрация. Резкие очертания конусов растворялись.

И вдруг – исчезли.

Гора конусов превратилась в мощную пирамиду бледно–зеленого свечения – один огромный бледный столб пламени, на вершине его большой язык. Из дискообразного колеса полился поток света, этот свет собирал в себя все сияние снизу.

Щупальца Хранителя еще быстрее задвигались над загадочной пластиной; превратились в облако извивов. Фасеточные диски дрогнули, повернулись вверх, колесо начало вращаться, быстрее, все быстрее…

И от пламенеющего круга вверх, в небо, устремился толстый столб напряженного света.

С огромной скоростью, плотный, как вода, концентрированный, он улетел к солнцу.

Улетел со скоростью света – со скоростью света? Мне в голову пришла мысль; невероятная мысль, но я тут же поверил в нее. Мой пульс обычно семьдесят в минуту. Я взглянул на часы, отыскал артерию, внес поправку на возможное учащение, начал считать.

– В чем дело? – спросил Дрейк.

– Возьмите мой бинокль, – я говорил, продолжая считать. – Спички в моем кармане. Закоптите стекла. Я хочу взглянуть на солнце.

С видом крайнего изумления, которое в других условиях я нашел бы очень смешным, он повиновался.

– Держите у меня перед глазами, – приказал я.

Прошли три минуты.

Вот то, что я искал. Сквозь затемненные линзы я отчетливо видел солнечное пятно, близко к северному краю солнца. Невообразимый циклон раскаленного газа; немыслимо огромное динамо, посылающее потоки электромагнитного излучения на все окружающие планеты; солнечный кратер, который, как мы теперь знаем, достигает ста пятидесяти тысяч миль в поперечнике; большое солнечное пятно лета 1919 года – самое большое из зафиксированных астрономами.

Прошло пять минут.

Начал протестовать здравый смысл. Бесполезно прижимать к глазам бинокль. Даже если моя мысль верна, даже если этот светящийся столб действительно посланец, снаряд, запущенный с Земли, пробивший атмосферу и летящий в космическом пространстве со скоростью света, если его запустили эти существа, все равно должно пройти от восьми до девяти минут, пока он достигнет солнца; и столько же минут пройдет, пока изображение происшедшего на солнце сможет преодолеть пространство в девяносто миллионов миль между нами и солнцем.

И разве моя гипотеза не является абсолютно невероятной? И чего собираются достичь металлические существа? Этот колоссальный столб, несмотря на свой размер, ничтожно мал в сравнении с целью.

Как может это копье подействовать на энергию солнца?

И все же… все же… укус комара может довести слона до безумия. В природе очень тонкое равновесие. И у незначительного повода могут быть самые серьезные последствия, если это тонкое равновесие нарушено. Может быть… может быть…

Прошло восемь минут.

– Возьмите бинокль, – попросил я Дрейка. – Посмотрите на солнечное пятно, на большое.

Он послушался.

– Вижу. Ну и что?

Девять минут.

Если я прав, копье долетело до солнца. Что будет дальше?

– Я вас не понимаю, – сказал Дрейк, опуская бинокль.

Десять минут.

– Что происходит? Посмотрите на конусы! На императора! – удивленно произнес Дрейк.

Я всмотрелся, почти забыв о своем счете.

Пирамидальное основание конусов сморщилось. Столб света не ослаб, но механизм, производивший его, на несколько ярдов погрузился в хрустальное основание.

А император металла! Тусклыми и слабыми стали его огни, потускнело их великолепие; слабее стали фиолетовые вспышки звезд, его придворных.

Хранитель конусов! Его вытянутые плоскости склонялись все ниже и ниже, щупальца начали двигаться бесцельно, слабо – устало.

Я чувствовал, как отовсюду вокруг меня извлекается энергия. Жизнь будто уходила из Города, уходила на корм этой сверкающей пирамиде, поддерживая светящийся столб, мчащийся к солнцу.

Металлические существа стали вялыми, малоподвижными; живые гирлянды провисли, живые колонны прогнулись, начали раскачиваться.

Двенадцать минут.

С грохотом обрушилась одна увешанная балка и потащила за собой другие; разбившись, упала она в самую гущу ощетинившихся отростками колонн. Под нами сверкающие глаза стены тускнели, умирали. И ужасное чувство одиночества, отчаянное желание быть принесенным в жертву – то, что я испытал уже в развалинах, снова надвинулось на меня.

Кратер терял сознание. Жизнь уходила из города, его магнитная жизнь устремлялась в сверкающий столб.

Огни металлического императора становились все тусклее.

Четырнадцать минут.

– Гудвин, – воскликнул Дрейк, – жизнь уходит из этих существ! Уходит с лучом, который они посылают.

Пятнадцать минут.

Я видел, как щупальца Хранителя бесцельно извивались на клавиатуре. Неожиданно пламенная пирамида потемнела, погасла.

Сверкающий столб метнулся в небо и исчез в пространстве.

Перед нами съежившиеся конусы, достигавшие едва шестой части своего прежнего размера.

Шестнадцать минут.

По всей окружности кратера наклонились щиты, приподнялись, будто каждый держала ждущая рука. Под ними другие диски развернулись, образовав обширные венцы.

Семнадцать минут.

Я перестал считать; выхватил бинокль у Дрейка, направил его на солнце. Вначале ничего не увидел; потом в нижней части большого солнечного пятна возникла ослепительная точка. Ее свет ослеплял даже сквозь закопченное стекло.

Я протер глаза, посмотрел снова. Точка на месте, только стала больше, сверкает еще ярче, еще невыносимей.

Я молча протянул Дрейку бинокль.

– Вижу! – прошептал он. – Вижу! Они это сделали, Гудвин! – В голосе его звучала паника. – Гудвин! Пятно! Оно расширяется! Расширяется!

Я выхватил у него бинокль. Снова увидел ослепительную точку. Но так до сегодня и не знаю, действительно ли Дрейк видел расширяющееся пятно.

Мне оно показалось неизменным. А может, и нет. Может быть, под воздействием этого столба энергии пятно углубилось.

Солнце подмигнуло!

Так до сегодня и не знаю. Но так или иначе, нижняя часть пятна продолжала невыносимо ярко сиять. А для меня и это было необыкновенным чудом.

Двадцать минут – подсознательно я продолжал считать – двадцать минут.

Вокруг приподнятых на краю кратера дисков появилась мерцающая дымка. Прозрачный туман, очень светлый и чистый. В мгновение он сгустился, превратился в обширное кольцо, и в каждом диске засверкало отражение солнца, словно видимое сквозь густые облака частиц аквамарина.

Снова шевельнулись щупальца Хранителя – слабо. Как один, приподнятые щиты наклонились, нацелились вниз. Все ярче светился окружающий их туман, он все сгущался.

И вдруг, опять как один, диски начали вращаться. В каждой вогнутой поверхности, в каждом кольце под дисками вспыхнуло зеленое пламя, зеленое, как свежая растительность. Бесконечное число ослепительных частиц, собранных в лучи, ударило в тысячефутовое колесо, увенчивавшее конусы, заставило его вращаться.

Над ним образовалось яркое облако светящегося тумана. Откуда возникали эти горящие туманности, этот светящийся туман? Как будто многочисленные вращающиеся диски высасывали из воздуха невидимую энергию и трансформировали ее в видимую, туманную форму.

Теперь это уже было наводнение. От вертящегося колеса вниз устремился водопад зеленых огней. Они текли по поверхности конусов, затопляли их, поглощали.

И в этом световом наводнении конусы начали расти. Их объем заметно увеличивался. Они как будто поглощали свет. Нет, светящиеся частицы прилипали к ним, встраивались в их тело.

Все шире и шире разливался сверкающий поток. И все выше становились конусы, они тянули вверх свои вершины – к вращающемуся колесу, которое кормило их.

С плоскостей Хранителя свисала туча щупалец, теперь они энергично разворачивались, устремлялись к загадочному механизму управления. Диски в верху кратера наклонились еще больше. Потоки зеленого огня лились в кратер, затопляя металлические существа, плещась о полированные стены, когда металлические существа от них отходили.

Все вокруг нас дрожало во все учащающемся жизненном пульсе.

– Кормятся! – прошептал Дрейк. – Кормятся! Питаются солнцем!

Все быстрее двигались лучи. Кратер превратился в котел, полный зеленого пламени, и в этом котле сплетались, пересекались, смешивались лучи. И там, где они пересекались, скрещивались, внезапно вспыхивали ослепительные лишенные лучей огненные шары, мгновение пульсировали и распадались, разлетались спиралевидными пушистыми сверкающими брызгами бледного изумруда.

Все сильнее и сильнее бился пульс вернувшейся жизни.

Луч ударил прямо в металлического императора. И тот торжествующе расцвел, вспыхнул. Его золотой пояс, больше не тусклый и мрачный, сверкал солнечным пламенем, удивительная роза стала светящимся чудом.

Хранитель распрямился; он возвышался над императором, весь алый и ярко–желтый, более не мрачный и грозный.

Весь кратер наполнился светом.

Нас тоже окутал светящийся туман.

Я ощутил дикое возбуждение, пульс заметно участился, дыхание стало быстрым и порывистым. Я наклонился, хотел коснуться Дрейка. С моих протянутых пальцев с треском отделились искры, большие зеленые искры устремились к нему. Дрейк не обратил на это внимание; он, как околдованный, смотрел на кратер.

Вокруг разразилась буря жемчужных огней. На всех столбах и колоннах, на всех балках, подвесках, гирляндах повисли сверкающие бриллианты, горящие рубины, расплавленные изумруды и сапфиры, вспыхивающие аметисты и опалы, метеоритная радуга, ослепляющий спектр.

Кратер превратился в сокровищницу титанического Аладдина, полную драгоценностей. В этих драгоценностях была заключена душа джина света, она билась в них, стремясь вырваться на свободу.

Я постарался отвлечься от фантазий. Реальность и так достаточно фантастична: шары, пирамиды и кубы раскрывались, купались в огне, пили его, а радужный водоворот все быстрее вращался вокруг них.

– Кормятся! – в голосе Дрейка звучал страх. – Кормятся солнцем!

Диски на краю кратера начали подниматься. Теперь в кратер лился свет только от огромного вращающегося колеса.

Диски поднимались все выше, но я не видел, какой механизм осуществляет это. Движение их прекратилось, тысячи их повернулись. Теперь потоки света устремились на Город и на овальную долину, заливали их, затопляли, как только что кратер. Я понял, что теперь кормятся остальные металлические существа.

И как бы в ответ, в небе раскатился гром.

– Если бы мы знали! – голос Дрейка в этом грохоте казался нереальным. – Вот что имел в виду Вентнор! Если бы мы спустились вниз, когда они были слабы, мы справились бы с Хранителем, разбили бы эту клавиатуру, что управляет конусами. Мы бы их убили!

– Есть и другие конусы! – крикнул я в ответ.

– Нет, – он покачал головой. – Это главная машина. Это имел в виду Вентнор, когда говорил, что нужно ударить при помощи солнца. И мы упустили шанс…

Ураган над нами становился все громче; внизу начался другой ураган. В тумане сверкнули молнии. Они становились все чаще, молнии, зеленые, как окружающий их туман; потом разрушительные фиолетовые молнии, ярко–алые.

Кратер пронизывали молнии металлических существ; он был прошит ими; в пропасти создавался грандиозный электрический узор.

Что сказал Дрейк? Если бы мы знали, мы могли бы уничтожить эти существа… Уничтожить существа, которые могут за миллионы миль дотянуться до солнца и пить мед его энергии!

Уничтожить существа, которые живут солнцем, берут свою жизнь у него… существа, которые могут вложить свою силу в огненное копье, пронзить им солнце и получить назад силу, в десятки, нет, в тысячи раз большую.

Уничтожить этот Город – гигантскую динамомашину, питающуюся магнитной жизнью земли и солнца.

Гром становился все грандиознее, уничтожительнее – словно вооруженные боги сражались в сотне Валгалл; как боевые барабаны воюющих вселенных; как кузницы бьющихся солнц.

Весь город кипел, пульсировал жизнью, он упивался жизнью. Я чувствовал это и в себе, весь дрожал в унисон с ним. Видел пламенную фигуру Дрейка; вокруг меня светился огненный нимб.

Мне показалось, что я вижу Норалу: она летела, одетая в пламя. Я попытался позвать ее. Дрейк упал, лежал, пламенея, у моих ног на узком карнизе.

В голове у меня шумело, все громче и громче; я начал погружаться в невообразимую тьму. Что–то выбрасывало меня в холодные глубины пространства, оно одно могло загасить окружающее меня пламя – пламя, частью которого стал я сам.

Я чувствовал, что уношусь куда–то далеко… в забвение.

21. МЕТАЛЛИЧЕСКАЯ ФАНТАСМАГОРИЯ.

Я устало раскрыл глаза. С трудом пошевелился. Высоко надо мной круг неба, по его краям кормящие щиты. Но теперь они тускло мерцают, а небо над ними ночное.

Ночь? Сколько же я тут пролежал? И где Дрейк? Я попытался встать.

– Спокойней, старина, – послышался рядом голос Дрейка. – Спокойно – и тише. Как вы себя чувствуете?

– Весь избит, – простонал я. – Что случилось?

– Мы не привыкли к таким представлениям, – сказал он. – На этой оргии нас перекормили. Слишком много магнетизма, и у нас произошел приступ электрического несварения. Шшш… посмотрите вперед.

Я осторожно повернулся. Теперь я видел, что лежу навзничь и головой вперед у основания одной из стен кратера. Взглянув на стену, я с облегчением заметил, что крошечные светящиеся точки в ней снова стали тусклыми и безжизненными.

Впереди слабо светилась гора из конусов. Вокруг ее хрустального основания виднелись огромные огни яйцеобразной формы. Они не испускали лучей, не отбрасывали теней. Рядом с каждым таким огнем стояла крестообразная фигура – теперь я знал, что это раскрывшийся куб.

Эти кресты по размеру вдвое меньше Хранителя. И размещаются непрерывной дугой у огромного пьедестала; теперь я видел, что огни на несколько футов ближе к пьедесталу. Я уже говорил, что они яйцеобразной формы, широким концом книзу, и стояли они в широких чашах, поддерживаемых тонкими серыми металлическими стеблями.

– Они строят основание для конусов, – прошептал Дрейк. – Конусы выросли, и для них требуется больше места.

– Магнетизм, – прошептал я в ответ. – Электричество. Они извлекли его из солнечного пятна. Больше того. Я видел, как под действием этой энергии росли конусы. Она питала их, как и все металлические существа, но конусы при этом росли. Как будто щиты и конусы превращали энергию в материю.

– И если бы мы с самого начала не были сильно намагничены, она бы добралась до нас, – сказал он.

Мы смотрели на разворачивавшееся перед нами действие. Кресты склонялись, перегибались через поперечные стержни. Они сгибались одновременно, будто по команде. И с их горизонтальных плоскостей вниз свисало множество щупалец.

У подножия каждого креста я видел груду слабо светящегося материала. Щупальца погрузились в нее и извлекли что–то похожее на хрустальный стержень. Склонившиеся плоскости распрямились, одновременно протянули стержень к огням.

Послышалось резкое странное шипение. Концы стержня начали растворяться, превращаясь в поток ослепительно сверкающих крошечных частиц, которые, проходя через яйцеобразные огни, устремлялись к пьедесталу. Стержень быстро таял. Там должна быть чрезвычайно высокая температура, но это никак не сказывалось на действиях металлических работников.

По мере того как концы стержня превращались в светящийся туман, щупальца все ближе подползали к огням без лучей, через который пролетали частицы. И вот, когда стержень исчез и сквозь огонь полетели последние частицы, щупальца почти окунулись в него, они, несомненно, касались его.

Не меньше двух десятков раз повторился этот процесс, пока я наблюдал. Казалось, о нашем присутствии не подозревают; а может, остаются к нему равнодушными. Движение становились все быстрее, хрустальные слитки без всякой паузы проходили через плавающие плавильни. Неожиданно огни уменьшились, как пламя свечи, а кресты свернулись в кубы.

Они стояли неподвижно, большие блоки, черные на фоне сверкающих конусов, разумные монолиты, дуга друидов, арка разумных менгиров Стоунхенджа. На рассвете и в сумерках большие менгиры Стоунхенджа наполняются загадочной гранитной жизнью, кажутся молящимися каменными жрецами; точно та же иллюзия и с этими кубами.

Кубы дрогнули, стройные стержни свернулись, потускневшие огни покачнулись, поднялись и опустились на спины кубов.

Размеренным ходом по два в ряд кубы торжественно заскользили в окружающую тьму. За первыми кубами устремлялись десятки других, которых мы до того не видели, пара за парой выплывали они из темноты.

И уходили в загадочную тень, по двое, и на каждом стержень с пламенем.

Они странно напоминали процессию монахов с тусклыми факелами. Угловатые металлические священники какого–то бога металла, несущие свечи электрического огня, торжественно удалялись от святая святых, обитатель которого ничего не знает о человеке и не хочет знать.

Не могу передать в словах тот таящийся чуждый ужас, который пробуждало каждое движение металлического чудовища, невероятное ощущение, таящееся на пороге сознания, никогда не исчезающую тень.

Все меньше, тусклее становились огни. Исчезли.

Мы продолжали сидеть неподвижно. Ничего не шевелилось, не слышалось ни звука. Мы молча встали, пошли по ровной поверхности к конусам.

По дороге я заметил, что поверхность кратера, как и его стены, состоит из тел металлических существ, и, подобно существам в стенах, эти тоже спали, их тусклые глаза подернулись дымкой. Мы подходили все ближе и оказались всего в нескольких десятках шагов от колоссального механизма. Я заметил, что основание его поднято не очень высоко, всего фута на четыре над поверхностью. Мощные столбы, на которых оно стоит, кажутся рощами и на расстоянии превращаются в сплошной лес.

Я понял также, какое гигантское сооружение опирается на эти столбы: сверху это было не так заметно.

Как же столбы выдерживают этот колоссальный вес? И тут я вспомнил, как конусы сначала отдавали энергию, а потом получали ее и при этом росли.

Свет! Невесомые магнитные ионы; потоки электрических ионов; светящийся туман, конденсировавшийся вокруг конусов. Может ли быть, что конусы, несмотря на свою громоздкость, почти ничего или вообще ничего не весят? Как кольчатый Сатурн, в тысячи раз превышающий по объему Землю, плывет в небе; но если перенести его в наш мир, так легки его кольца и все его вещество, что они плавали бы в воде наших океанов, как пузыри. Конусы возвышались надо мной, все ближе и ближе.

Они лишены веса. Откуда я это знаю – не пойму, но теперь, почти касаясь их, я это знал. Они одновременно легкие и плотные, сплошные и прозрачные, сгустившиеся и нематериальные.

И снова мне пришло в голову, что это энергия, ставшая видимой, сила, сконцентрировавшаяся в материю.

Мы обогнули конусы в поисках клавиатуры, на которой работал Хранитель, механизма, который под нажимом щупалец изменил наклон дисков и послал копье зеленого света в солнце. Я нерешительно коснулся хрустального основания: теплое, но происходит ли эта теплота от ослепительного дождя частиц, который мы видели, или это свойство самого механизма, не знаю.

Раскаленный туман не оставил никаких следов на поверхности основания. Она была ровной и алмазно–прочной. Ближайшие конусы находились едва в девяти футах от края.

Неожиданно мы увидели клавиатуру, остановились перед ней. В форме большого Т, светящаяся слабым фиолетовым блеском, она напоминала тень Хранителя. Поднятая над поверхностью на фут, она внешне никак не связана с конусами.

Она состояла из тысяч плотно втиснутых маленьких восьмиугольных стержней; у одних вершины чашеобразные, у других заостренные; ни одного шире полудюйма. Похожи на сплав хрусталя с металлом – соединение энергии с материей.

Стержни подвижны, они образовывали невероятно сложную клавиатуру; как будто для разыгрывания комбинаций четырехмерных шахмат. Я понял, что только щупальца Хранителя, его руки, могут владеть этой невероятной сложностью. Ни диск, ни звезды, ни даже император не могут играть здесь, извлекать аккорды силы.

Но почему? Почему только огненный крест может заставить звучать эти переплетенные октавы, передавать команды?

Никакой видимой связи клавиатуры с конусами нет; нет антенны между нею и кругом дисков. Может ли быть, что сигнал передается через тела металлических существ дна кратера и его стен?

Немыслим, немыслимо, потому что такой механизм чрезмерно сложен.

Быстрое исполнение приказов, которое мы наблюдали, свидетельствует, что металлическому чудовищу не нужны какие–то средства для передачи мысли отдельным своим частям.

Что–то тут не вяжется, есть какой–то разрыв, который групповое сознание своими обычными способами преодолеть не может. Иначе к чему клавиатура, к чему труд Хранителя?

Возможно, каждый такой маленький стержень напоминает ключ беспроволочного телеграфа, передатчик, усиливающий энергию, в которой содержится приказ. Сверхпередатчик суперморзе, посылающий всем существам приказы высших ячеек Металлического Чудовища, которые для них как для нашего организма клетки мозга.

Я наклонился, собираясь, несмотря на почти непреодолимое нежелание, коснуться стержней клавиатуры.

Какая–то тень упала на нас, тень красноватая, смесь алого и охры…

Над нами возвышался Хранитель!

Ведя жизнь, полную опасностей, часто сталкиваясь с необходимостью принятия быстрых решений, я понял, что моя реакция на опасность почти чисто инстинктивная; она не более сознательна, чем отдергивание руки от раскаленного металла, чем нападение загнанного в угол животного. И очень редко в действие вступают высшие функции мозга. Один из таких случаев – когда я последовал за Ларри О'Кифом и Лаклой в объятия разрушителя душ в месте, таком же необычном, как это (См. «Покорители лунного бассейна». – Прим. автора); другой случай – сейчас. Я отвлеченно, отчужденно рассматривал гневно пылающую фигуру.

По сравнению с ней мы были как мальчики–с–пальчики перед великаном; если бы он был в человекообразной форме, мы были бы на треть расстояния до колена. Я сосредоточил внимание на двадцатифутовом квадрате – основании Хранителя. Поверхность у него абсолютно ровная, зеркальная, но в то же время в ней чувствуется зернистость, тесное сжатие бесчисленных микроскопических кристаллов.

И в этих гранулах, скорее чувствуемых, чем видимых, горит тусклый красный свет, дымчатый и мрачный. У каждого конца квадрата, на полпути к середине, ромб примерно в ярд шириной. Эти ромбы тускло светятся желтоватым светом, и кажется, что стиснутых кристаллов в них нет. Я решил, что это органы чувств, аналогичные большим овалам императора.

Мой взгляд перешел к распростертым рукам. Они от конца до конца достигали шестидесяти футов. У каждого конца еще два ромба, но не тусклые, а гневно горящие оранжево–алым огнем. На пересечении, в центре креста, нечто напоминающее дымящееся отражение пульсирующей многоцветной розы императора, но каждый лепесток ее обрезан и стал прямоугольным.

В центре виднелся решетчатый узор. В эту розу стекалось множество ручейков гневно–алого и оранжевого цвета, которые перекрещивались решеткой узора, но никогда не изгибались и не образовывали дуг.

Между ручейками огня виднелись восьмиугольные розетки, полные серебристого сияния, бороздчатые и похожие на полураскрытые бутоны хризантем, вырезанные из серого гагата.

А над всем возвышался гигантский вертикальный стержень. На верху его я увидел огромный ярко–алый прямоугольник; два других прямоугольника смотрели на нас из–под него, как два глаза. И вдоль всей вертикальной части были тесно усажены бороздчатые восьмиугольники.

И тут я почувствовал, что меня поднимает и несет вверх. Дрейк сжал мое плечо, мы поднимались вместе. Полет наш прервался напротив решетчатого сердца в центре розы с прямоугольными лепестками. Тут мы на мгновение повисли. Потом восьмиугольники зашевелились, раскрылись, как бутоны…

Это гнезда, в которых помещаются щупальца Хранителя; хлыстообразные щупальца развернулись и устремились к нам.

Кожа моя сжалась от прикосновения этих щупалец. Тело, прочно зажатое, оставалось неподвижным. Но прикосновение не было неприятным. Похоже на гибкие стеклянные полоски, их гладкие концы прикасались к нам, поглаживали по волосам, притрагивались к лицам, углублялись в одежду.

Роза постоянно пульсировала, пульсировали и огненные ручейки–вены, по которым в нее струился свет. Огромный ало–желтый квадрат наполнился жидким пламенем; алмазные органы чувств под ним, казалось, затянулись дымом, от них исходили потоки оранжево–красного пара.

Хранитель рассматривал нас.

И сознание мое подчинилось ритму этой прямоугольной розы. Но в этом ритме не было ничего от огромного торжественного первобытного спокойствия, которое, как описывала Руфь, излучает металлический император. Это было сознание, несомненно, мощное, но гневное, нетерпеливое, мятежное, оно казалось незавершенным и борющимся. В его дисгармонии чувствовалась сила, стремящаяся освободиться, энергия, сражающаяся сама с собой.

Все больше щупалец, подобных гибким стеклянным стержням, устремлялось к нам; они закрывали лицо, все труднее становилось дышать. Одно щупальце обернулось вокруг моего горла и начало сжиматься…

Я слышал, как вскрикнул Дрейк, слышал его затрудненное дыхание. Но не мог повернуть к нему головы, не мог заговорить. Неужели конец?

Давящее кольцо расслабилось, щупалец стало меньше. Я почувствовал, как в держащем нас существе просыпается гнев.

Тусклые огни сверкнули. Появились рядом и другие огни, подавившие блеск Хранителя. Снова ко мне протянулся пучок щупалец. Я почувствовал, как меня вырывают из невидимых объятий и переносят по воздуху.

Мы вместе с Дрейком висели перед сияющим диском – металлическим императором!

Это он вырвал нас у Хранителя; я видел, как щупальца Хранителя гневно тянулись к нам, а потом мрачно, медленно вернулись в свои гнезда.

А от диска, покрывая меня, поглощая, пришло невероятное спокойствие, все человеческие мысли гасли, и все человеческое во мне, казалось, начало погружаться в немыслимую космическую тишину, тонуть в бездонной пропасти. Я боролся с этим, старался поставить преграду на пути льющейся в меня силы, забить эту силу изучением самого императора.

Его сапфировые овалы задумчиво рассматривали нас; мы висели в десяти футах от них. Они казались жидкими и светящимися, подобными большим жемчужинам. Вдоль края диска шла золотистая полоска, в которой были размещены девять овалов, их соединял лабиринт геометрических символов, цепочек живых огней; рисунок этот был бесконечно сложен и бесконечно прекрасен; множество симметричных форм, так похожих на снежинки или радиолярии – это математическое чудо природы.

Сверкающее лепестковое сердце переплетено живой радугой холодного пламени.

Мы медленно плыли в воздухе, а диск – разглядывал нас.

Я чувствовал себя не действующим лицом, а каким–то сторонним наблюдателем; два человека висят, как мошки, в воздухе, с одной стороны от них мерцающий алым и оранжевым крест, с другой стороны светящийся диск; сзади громоздятся конусы, далеко вверху кольцо щитов.

Раздавался звон, волшебный, сладкий, хрустальный. Он исходил от конусов, это был их голос. В обширный круг неба устремилось копье зеленого света; вслед за ним еще несколько.

Мы мягко скользнули вниз, стояли, покачиваясь, у основания диска. Хранитель перегнулся, склонился. Снова плоскости его повисли над клавиатурой. Вниз спустились щупальца, исполняя на стержнях неведомую симфонию силы.

Все чаще становились копья зари, они превратились в обширный вздымающийся занавес. Фасеточное колесо на верху горы конусов поднялось выше; сами конусы засветились, и в небо устремилось не копье, и светлое кольцо, похожее на петлю лассо.

И, подобно лассо, оно перехватило зарю, разорвало ее.

В эту петлю устремились потоки светящихся частиц; утрачивая свой цвет, они водопадом, как в воронку, устремлялись в петлю.

Эти частицы опускали ниже, покрывая конусы. Но теперь конусы не сверкали, как под потоком энергии со щитов, и если и росли в размерах, то медленно, незаметно для глаза; сами щиты оставались неподвижны. Я видел, как то тут, то там поднимаются меньшие кольца, эти раскрытые рты конусов пьют магнитную энергию, бесчисленные ионы, летящие от солнца.

А потом, как и в тот раз, когда мы наблюдали это явление в долине синих маков, кольцо исчезло, скрылось в светящемся тумане.

Забыв о соседстве двух немыслимых нечеловеческих существ, мы следили за игрой щупалец на поднятых стержнях клавиатуры.

Но если мы забыли, то о нас не забыли!

Император скользнул ближе; смотрел на нас – вопросительно, заинтересованно; так человек смотрит на какое–нибудь интересное насекомое, на котенка, на щенка. Я чувствовал эту заинтересованность, как раньше ощущал бесконечное спокойствие, как чувствовал игривость глаз существ в коридоре, любопытство колонны, опустившей нас в долину.

Толчок, полный гигантской, сверкающей игривости.

Снова толчок – мы отлетели дальше. И неожиданно на поверхности под нами засветилась полоска, ее образовали ожившие глаза, они указывали нам путь.

Я видел, как повернулся император, теперь к нам была обращена его огромная металлическая овальная спина, четко выделявшаяся на фоне блеска конусов.

А с узкой тропы, образовавшейся по неслышному приказу, поднялось войско маленьких невидимых рук, этих чувствительных магнитных потоков, органов металлических существ. Они держали нас и двигали вперед. Все быстрее и быстрее двигались мы в направлении ушедших металлических монахов.

Я повернул голову: конусы уже далеко. Над фосфоресцирующей клавиатурой все еще нависали плоскости Хранителя; по–прежнему виднелся черный на фоне сияния диск императора.

Но светящаяся мигающая тропа между ними и нами исчезла, она гасла сразу за нами.

Мы двигались все быстрее и быстрее. Цилиндрическая стена приблизилась. В ней виднелся высокий прямоугольный вход. Нас несло к нему. Перед нами уходил вдаль коридор, такой, какой закрывался за нами.

Но, в отличие от того коридора, поверхность этого быстро поднималась, по этой гладкой скользкой поверхности человек не смог бы двигаться. В сущности это была шахта, прямая, как стрела, идущая под углом в тридцать градусов. Ни ее конца, ни каких–нибудь поворотов мы не видели. Все вверх и вверх уходила она в глубь Города, сквозь само металлическое чудовище, и перспективу скрывала только неспособность человеческого глаза проникнуть сквозь светящуюся дымку, затягивавшую эту шахту на удалении.

На мгновение мы повисли на пороге. Но импульс, который нес нас сюда, не кончился. Нас потянуло вверх, ноги наши едва касались сверкающей поверхности. Сила, поднимавшая нас, исходила от пола, поддерживала нас с боков.

Все выше и выше, десятки, сотни футов.

22. ВОЛШЕБНЫЙ ЗАЛ.

– Гудвин! – нарушил молчание Дрейк; он отчаянно пытался скрыть страх в голосе. – Гудвин, это не выход. Мы поднимаемся, все дальше от ворот.

– Что же нам делать? – Я беспокоился не меньше его, но понимал всю беспомощность нашего положения.

– Если бы мы только знали, как разговаривать с этими существами, – сказал он, – если бы только могли дать понять диску, что хотим выйти. Черт возьми, Гудвин, он помог бы нам.

Какой бы нелепой ни казалась эта мысль, я чувствовал, что он говорит правду. Император не желал нам вреда; в сущности, я даже считал, что он отобрал нас у Хранителя, желая нам добра… что–то такое было в этом Хранителе…

Мы продолжали подниматься в шахте. Теперь мы уже должны были находиться выше уровня долины.

– Нужно вернуться к Руфи! Гудвин, уже вечер! Что с ней могло случиться!

– Дрейк, приятель, – я использовал его любимую разговорную лексику, – мы ничего не можем сделать. И помните: она в доме Норалы. Не думаю, честно вам говорю, не думаю, чтобы там ей угрожала какая–нибудь опасность, пока она остается в доме. А там ее удерживает Вентнор.

– Правда, – с некоторой надеждой согласился он. – И, наверно, сейчас с ней Норала.

– Не сомневаюсь, – оживленно подхватил я. Мне пришла в голову мысль, я почти сам в нее поверил: – И еще одно. Здесь не бывает бесцельных действий. Нас ведут по приказу существа, которое мы назвали металлическим императором. А он не хочет нам вреда. Может быть… все–таки это выход.

– Может быть, – с сомнением ответил он. – Но не уверен. Может, он просто хотел удалить нас оттуда. И к тому же, толчок ослабевает, наша скорость снизилась.

Я не осознавал этого, но наше продвижение действительно замедлилось. Я оглянулся: на сотни футов за нами уходил склон. Неприятный холодок пробежал по коже: стоит магнитному сжатию ослабнуть, прекратиться, и ничто не удержит нас от падения по склону. А в конце мы разобьемся, как яйца. Мало утешало, что наше дыхание прервется задолго до этого ужасного конца.

– Вдоль шахты есть другие коридоры, – сказал Дрейк. – Я не очень доверяю императору; вы знаете, его металлическому мозгу есть о чем думать, кроме нас. Давайте попробуем проскользнуть в следующее отверстие… если сможем.

Я отметил три таких коридора во время подъема; все они уходили перпендикулярно нашей шахте.

Наше движение все более замедлялось. В ста ярдах вверху я видел еще одно отверстие. Доберемся ли мы до него. Наше продвижение все медленней. Теперь отверстие всего в ярде, но мы застыли, повисли на месте.

Дрейк охватил меня руками. С огромным усилием он бросил меня во вход. Я упал на край, быстро повернулся, увидел, как он скользит вниз, протянул к нему руки.

Он поймал их. От рывка у меня чуть не вывернуло плечи. Но я удержал Дрейка.

Медленно начал пятиться в коридор, таща его за собой. Вот появилась его голова, плечи, вот все извивающееся длинное тело. Дрейк лег рядом со мной.

Минуты две мы лежали на спине и отдыхали. Я сел. Коридор широкий и тихий; по–видимому, такой же бесконечный, как тот, из которого мы только что спаслись.

Вдоль него, над нами, под нами тусклые маленькие глаза. Ни следа движения; но если бы оно началось, у нас не было бы другого выхода, как вернуться в убийственную шахту. Дрейк встал.

– Я голоден, – сказал он, – и хочу пить. Предлагаю поесть, попить и приободриться.

Он снял корзину. Мы достали из нее еду и фляжки. Не разговаривали. Каждый знал, о чем думает другой: нечасто – и хвала за это вечному закону, который называют Богом, – случаются такие критические состояния, когда речь кажется ненужной и сознание отказывается от нее, как от чего–то тошнотворного.

Сейчас был как раз такой момент. Наконец я встал.

– Идем, – сказал я.

Коридор уходил от нас прямо, мы пошли по нему. Не знаю, сколько мы прошли; казалось, много миль. Неожиданно коридор расширился и превратился в обширный зал.

Зал был заполнен металлическими существами, он служил им гигантской мастерской. Множество существ самых различных форм и размеров трудилось тут. На полу лежали груды сверкающих руд, ряды слитков, металлических и хрустальных. Повсюду: высоко и низко – пылали яйцеобразные огни, эти большие и маленькие плавильные печи.

Перед одной из таких печей недалеко от нас стояло металлическое существо. Его тело представляло собой двенадцатифутовую колонну из небольших кубов. На вершине полый квадрат, образованный еще меньшими блоками. Из центра этого квадрата выдавался стержень, увенчанный двухфутовой плоской поверхностью еще одного куба.

С боков квадрата отходили длинные руки, образованные шарами и оканчивавшиеся четырехгранником. Руки свободно двигались, поворачивались, как на шарнирах, а их заостренные концы напоминали десяток молотов. Молоты непрерывно били по предметам в форме наперстков; эти предметы попеременно оказывались в ближайшей печи.

Существо казалось работником–гоблином, полностью поглощенным своим занятием.

Машин были десятки; они не обращали на нас никакого внимания; мы шли по огромной мастерской, как можно ближе прижимаясь к стене.

Мы миновали группу других фигур, которые стояли в ряд по двое; на вершинах их были большие вращающиеся колеса, а в них гибкие щупальца просовывали огромные слитки; мне показалось, что это то самое вещество, из которого сделаны стены дома Норалы и основание пьедестала конусов.

Слитки исчезали во вращающихся колесах и снова появлялись из тонких стройных цилиндров; их подхватывал ожидающий куб и скользил в сторону, а его место тут же занимал другой. Сложные живые машины самых разнообразных форм и размеров были заняты немыслимыми работами. Весь зал был полон шумом гоблинов, треском троллей, звоном гномьих наковален, стуком молотов кобольдов – пещера была заполнена металлическими Нибелунгами.

Мы оказались у входа в другой коридор. Его наклон, хотя и крутой, не показался нам опасным.

Мы вошли в него; начали подъем; он длился, казалось, вечно. Наконец впереди появились очертания еще одного входа, ярко освещенного. Мы подошли ближе; остановились и осторожно выглянули.

И хорошо, что задержались: перед нами было открытое пространство, пропасть в теле металлического чудовища.

Коридор открывался в него, как окно. Высунув голову, мы видели и выше, и ниже себя сплошную стену. В полумиле впереди виднелась противоположная стена. Над этим углублением туманное небо, и на его фоне не более чем в тысячу футов над нами – черный край пропасти Города.

Далеко–далеко под нами орды металлических существ перебрасывались через пропасть изогнутыми арками и прямыми мостами; мы знали, что они должны быть гигантского размера, но расстояние превращало их в тропки. Через эти мосты двигались целые толпы, и от них исходили молнии, сверкания, призматические столбы света; подземный пурпур, расплавленная синева, разноцветные лучи вздымались вверх от развернутых кубов, шаров и пирамид, пересекавших мосты и несущих из мастерских сияющие плоды своей загадочной работы.

А когда они проходили, мосты поднимались, сворачивались и исчезали в стенах. Но тут же разворачивались другие, так что над пропастью всегда висела их паутина.

Мы отпрянули, глядя друг на друга. Оба мы побледнели. Меня попеременно бросало то в холод, то в жар. Я понял, что мы окончательно заблудились в этом невероятном Городе, в теле металлического чудовища, каким и был этот Город. Я испытывал отчаяние. Мы повернули и медленно двинулись назад по наклонному коридору.

Мы прошли молча не менее ста ярдов, прежде чем остановились, тупо глядя на отверстие в стене. Когда мы здесь проходили, отверстия не было; в этом я был совершенно уверен.

– Оно открылось, после того как мы прошли, – прошептал Дрейк.

Вы всмотрелись в него. Проход узкий, ведет вниз. Несколько мгновений мы стояли в нерешительности, оба испытывали одно и то же чувство: какой у нас выбор среди окружающих опасностей? Вряд ли впереди большая опасность.

Оба пути живые, оба подчиняются чьей–то воле, над которой у нас не больше власти, чем у мыши, попавшей в изготовленную человеком ловушку. К тому же коридор вел вниз, хотя и не так круто, как первый; но тут все–таки больше надежды добраться до выхода во внешнюю долину.

А если возвращаться прежним путем, придется снова пройти мастерскую и зал конусов, где нас, несомненно, ждет опасность.

Мы вступили в новый коридор. Некоторое время он шел прямо, потом повернул и начал полого подниматься; мы продолжали идти. И вдруг, не далее ста ярдов от нас, хлынул поток мягкого свечения, прозрачного, полного перламутровым блеском и розовыми тенями.

Как будто открылась дверь в светящийся мир. Из нее струился поток сверкания, окатывал нас волнами. А вслед за ним донеслась музыка, если можно так назвать могучие гармонии, звучные аккорды, хрустальные темы, соединенные гирлянды нот, похожие на связки маленьких золотых колокольчиков.

Мы двинулись к источнику света и музыки; и даже если бы захотели остановиться и отойти, не смогли бы: сияние притягивало нас, как солнце каплю воды, непреодолимо звала сладкая неземная музыка. Мы подошли ближе; свет и звуки исходили из узкой ниши; мы заползли в нее – и остановились.

Перед нами был обширный, лишенный колонн свод, безграничный храм света. Высоко, многими рядами танцевали и светили шары, похожие на неяркие солнца. Не было бледного сияния замороженных лучей. Они пылали радостно, точно вино из рубинов, которое джинны Эль–Шираза выжимают из волшебных лоз; розово–белые шары, подобные грудям дев Вавилона, опаловые шары, шары зеленые, как шепчущие весенние бутоны; шары великолепного багрянца, солнца, от которых исходили певучие лучи розы, обрученной с жемчугом, сапфировые и топазовые шары; шары, рожденные прохладными девственными рассветами и величественными закатами.

Они плясали, эти бесчисленные шары. Раскачивались нитями, образуя светящиеся рисунки. И лучи их ласкали мириады металлических существ, раскрывавшихся им навстречу. Под лучами пульсировали огни кубов, шаров, пирамид.

Мы увидели источник музыки – огромный предмет из множества хрустальных труб, похожий на гигантский орган. Из окружающего сияния собирались большие языки пламени, становились огненными знаменами и вымпелами, устремлялись к хрустальным трубам и исчезали в них.

И трубы выпивали это пламя, превращая его в звуки!

Ревущие весенние ветры, шум водопадов и потоков – это изумрудные огни; пламенные трубные звуки – розовые огни; переливы бриллиантов таяли, превращаясь в серебряные симфонии, словно дымка Плеяд, преображенная в мелодии; переменяющиеся гармонии, под звуки которых танцевали странные солнца.

И тут я понял – с чувством благоговейного страха, с необъяснимым ощущением святотатства – понял тайну этого волшебного зала.

В каждой пульсирующей розе – сердце диска, в каждом центре креста, в лепестках каждой звезды были крошечные диски, крошечные кресты, крошечные звезды, сверкающие так же, как большие.

Металлические дети, растущие, как кристаллы, из сверкающего сияния под игру веселых огней.

Невероятный расцвет металла и хрусталя под колыбельные песни огней.

Родовой покой Города.

Лоно металлического чудовища!

Неожиданно вспыхнули стены ниши, крошечные глазки разглядывали нас, как проснувшиеся и захваченные врасплох часовые. Ниша быстро закрылась, так быстро, что мы едва успели отпрыгнуть в коридор.

Коридор ожил.

Нас подхватила сила. Понесла нас вверх. Далеко впереди появился светлый квадрат, Он быстро рос. В нем виднелось аметистовое сверкание большого кольца, что охватывает окружающие вершины.

Я повернул голову: коридор за нами закрывался!

Теперь отверстие было так близко, что сквозь него я видел панораму долины. Стена сзади коснулась нас, начала выталкивать. Мы с отчаянием прижимались к ней. Все равно что мухи, пытающиеся остановить гору.

Нас неумолимо толкало вперед. Вот мы уже в нише глубиной в ярд. Вот стоим на карнизе в фут шириной.

С дрожью смотрели мы круто уходящую вниз стену Города. Гладкий блестящий утес спускался на несколько тысяч футов до самого дна долины. И никакой милосердный туман не скрывал, что ждет нас внизу. Вообще тумана не было. С невероятной четкостью перед нами открылись все детали пропасти.

Мы качались на краю. Карниз под нами таял.

И, взявшись за руки, мы полетели вниз, прямо к смерти далеко внизу!

23. ПРЕДАТЕЛЬСТВО ЮРУКА.

Правда ли, что время внутри нас самих, что, подобно пространству, своему двойнику, оно лишь иллюзия человеческого сознания? Иногда часы мелькают, как крылья колибри, а секунды, идут словно в свинцовых башмаках.

И правда ли, что когда угрожает смерть, сознание благодаря воле к жизни покоряет эту иллюзию, продлевает время? Отшатываясь от забвения, мы можем в мгновение воссоздать целые годы прошлого и будущего, продлевая свое существование.

Как иначе объяснить медленность нашего падения, неторопливость, с которой проплывала мимо стена?

И неужели это наказание – приговор, вынесенный за то, что мы осквернили своими взглядами священное место, за то, что видели ковчег металлических существ, их святая святых, место, где рождаются металлические дети?

Долина раскачивалась, раскачивалась широкими медленными взмахами.

Колоссальная стена медленно уходила вверх.

И вдруг я понял, но сам не мог поверить себе, чувствовал лишь крайнее изумление. Это не иллюзия. После первых мгновений падения наш спуск перехватили. Раскачиваемся мы, а не долина.

Как по широкой дуге маятника, мы раскачивались на поверхности стены Города – на расстоянии трех футов от нее; и при этом медленно, медленно опускались.

Теперь я видел, что проснулись бесчисленные глаза в стене, они рассматривают нас с озорной насмешкой.

Нас держала хватка живой стены; она раскачивала нас, словно давала возможность все новым участками разглядеть нас; это она медленно, осторожно опускала нас на дно, до которого теперь было около двух тысяч футов.

Меня охватили гнев и негодование; всякая благодарность, которую я должен был испытывать за спасение, исчезла, поглотилась унижением.

Я погрозил кулаком подмигивающей стене, пытался дотянуться до нее и пнуть, как рассерженный ребенок, проклинал ее – не по–детски. Требовал, чтобы она бросила меня вниз, на смерть.

Дрейк дотронулся до меня рукой.

– Спокойней, – сказал он. – Спокойней, старина. Бесполезно. Спокойней. Посмотрите вниз.

Я, красный от стыда, ослабевший от взрыва ярости, взглянул вниз. Теперь дно долины находилось в тысяче футов. Вокруг того места, куда мы должны были опуститься, толпилось множество металлических существ. Казалось, они смотрят вверх и ждут нас.

– Комитет по встрече, – улыбнулся Дрейк.

Я отвел взгляд, взглянул вверх. Воздух прозрачный, но небо затянуто тучами, звезд не видно. Освещение примерно такое, как в полнолуние, но в свете что–то незнакомое. Он не отбрасывал тени; мягкий, он в то же время освещал все с ясностью солнечного полудня. Я подумал, что свет исходит от окружающего аметистового кольца.

И в это время в далекой дымке сверкнула фиолетовая искра. Со скоростью метеора устремилась к нам. У самого основания стены приземлилась в вспышке голубого блеска. Я понял, что это одно из летающих существ, невероятных посыльных.

После его приземления суетливое передвижение ожидающих нас металлических существ усилилось. И наше продвижение изменилось. Длинная дуга, по которой мы раскачивались, сократилась. Мы опускались теперь гораздо быстрее.

Далеко, в том направлении, откуда прилетел вестник, я почувствовал другое движение; приближалось что–то отличное от металлических существ. Оно становилось все ближе.

– Норала! – выдохнул Дрейк.

С развевающимися волосами, закутанная в шелковые янтарные покрывала, она, как прекрасная ведьма, приближалась к городу на спине огромного коня из больших кубов.

Она подъезжала все ближе. И наше падение становилось все более отвесным. Теперь мы опускались, словно привязанные к разматывающейся нити. До дна долины оставалось не более двухсот футов.

– Норала! – кричали мы. – Норала!

Прежде чем она смогла нас услышать, кубы повернули, остановились под нами. Сквозь сотню футов разделяющего нас пространства я увидел странные созвездия в больших глазах Норалы, увидел гневное выражение ее лица.

Мягко, как рукой облачного гиганта, нас сняли со стены и без всякого толчка поставили рядом с ней на поверхность куба.

– Норала… – я замолчал. Это не Норала, которую мы знали. Исчезло спокойствие, ни следа неземного равнодушия. Норала проснувшаяся… и ставшая человеком.

И все же в охватившем ее гневе я чувствовал нечто нечеловеческое. Брови над сверкающими глазами сложились в неподвижную золотую черту; тонкие ноздри раздувались; губы побелели и стали безжалостными. Как будто во время долгого сна ее человеческая сущность приобрела необыкновенные силы, и теперь, проснувшись, ярость ее гнева коснулась зенита той сферы, в которой спокойствие было надиром.

Она была подобна урне, заполненной огнем бога гнева.

Что же ее пробудило, что изменило нечеловеческое спокойствие на этот поток ярости? Меня охватило страшное предчувствие.

– Норала! – Голос мой дрожал. – Те, кого мы оставили…

– Они исчезли! – Золотой голос стал глубже, он дрожал, полный угрозы; так должны были звучать барабаны орд Тимура, призывая на битву. – Их захватили.

– Захватили! – выдохнул я. – Кто захватил? Они? – Я указал рукой на металлические существа, толпившиеся вокруг нас.

– Нет! Эти мои. Они мне повинуются. – Золотой голос страстно дрожал. – Их захватили – люди!

Дрейк что–то прочел на моем лице, хотя слов понять не мог.

– Руфь…

– Захвачена, – сказал я. – И Руфь и Вентнор. Захвачены вооруженными людьми, людьми Черкиса!

– Черкис! – Она подхватила это имя. – Да, Черкис! А теперь он, и все его мужчины – и все женщины, все живое, чем он правит, заплатит за это. А вы не бойтесь. Я, Норала, верну то, что принадлежит мне.

– Горе, горе тебе, Черкис, горе всему, что принадлежит тебе! Ибо я, Норала, проснулась, и я, Норала, помню. Горе тебе, Черкис, горе: пришел твой конец!

– И не богами своей матери, которые отвернулись от нее, я клянусь в этом. Я, Норала, не нуждаюсь в них. Я, Норала, обладаю большей силой, чем они. Я раздавлю этих богов, Черкис, как раздавлю и тебя, и все живое, что принадлежит тебе! Да! И даже все неживое!

Норала говорила не останавливаясь, речь пламенно лилась из ее безжалостных уст.

– Идем! – воскликнула она. – И часть мести я оставила вам, это ваше право.

Она высоко подняла руки, топнула по спине металлического существа, державшего нас.

Существо вздрогнуло и понеслось. Стены Города быстро удалялись.

Мы полетели не к туманному занавесу, но поперек долины. Над нами, как шелковое знамя, развевались на ветру волосы Норалы, в них сверкали колдовские огни.

Теперь мы были уже далеко от Города. Куб замедлил свое движение. Норала высоко подняла голову. Из горла ее прозвенел трубный зов, золотой, призывный, повелительный. Трижды прокричала она, и вся окружающая долина, казалось, затихла и слушает ее.

Сразу вслед за ее зовом послышалось золотое пение. Дикое, высокомерное, триумфальное. Победный крик, призывающий блуждающие звезды, дающий сигнал всем пиратам и корсарам мира!

Космический призыв к убийству!

Огромный блок, на котором мы ехали, дрогнул; я почувствовал, как меня колют тысячи игл, подталкивают к веселой безжалостной оргии разрушения.

Повинуясь призыву, к нам устремились десятки кубов, шаров, пирамид. Они построились за нами и мчались, как волнующееся море.

Все выше и выше становилось металлическая волна, все новые и новые металлические существа присоединялись к ней, все выше поднимался ее гребень. Вскоре он затенил нас, навис над нами.

Кубы, на которых мы летели, изменили свой курс, все с большей скоростью устремились к туманному занавесу.

Снова прозвенел золотой зов Норалы; все выше и выше вздымалась следовавшая за нами волна. Мы поднялись по крутому склону, теперь аметистовое кольцо было почти над нами.

Зов Норалы смолк. Одно головокружительное мгновение – и мы проскочили сквозь занавес. Перед нами засверкал сапфировый шар, волшебный пузырь ее дома. Мы приближались к нему.

У дороги паслись три оседланных пони; они подняли головы. Мгновение стояли в ужасе, затем с ржанием ускакали.

Мы были у входа в дом Норалы; нос приподняло и перенесло к входу. Мы с Дрейком, подчиняясь одной мысли, устремились вперед, собираясь войти.

– Подождите! – Белые руки Норалы удержали нас. – Там опасность – без меня. Вы должны идти за мной!

На ее прекрасном лице все то же гневное непреклонное выражение. Усеянные звездочками глаза смотрели не на нас, а куда–то поверх нас, смотрели холодно, расчетливо.

– Недостаточно, – услышал я ее шепот. – Мало для того, что я собираюсь сделать.

Мы повернулись в направлении ее взгляда. На расстоянии ста футов почти через все ущелье протянулась невероятная завеса. В складках ее происходило движение, вниз, как руки, опускались вращающиеся шары, захватывали пирамиды, те застывали, как ощетинившиеся волоски; огромные полосы из кубов выступали наружу и снова втягивались в завесу. Завеса находилась в непрерывном движении, она дрожала от напряжения, от ожидания.

– Мало! – прошептала Норала.

Губы ее разошлись; послышался еще один трубный зов, тиранический, высокомерный, звонкий. Завеса задрожала сильнее, из нее устремились каскады кубов. Они строились в высокие столбы, которые начали раскачиваться и вращаться.

Десятки пламенеющих колонн устремились к аметистовой завесе и исчезли в ней. Испуская фиолетовое свечение, они возвращались к Городу.

– Хай! – крикнула Норала им вслед. – Хай!

Она снова подняла руки; звездные галактики ее глаз бешено плясали, испускали видимые лучи. Могучая завеса из металлических существ пульсировала и дрожала; ее части переплетались; кубы, шары и пирамиды, из которых она была сплетена, казалось, стремятся оторваться от нее.

– Идем! – воскликнула Норала и повела нас в дом.

Мы пошли за ней. Я чуть не упал, споткнувшись о тело, – человек со смуглым лицом, в кожаных доспехах лежал поперек порога, вытянув ноги.

Норала надменно перешагнула через него. Мы вошли в помещение с бассейном. Вокруг бассейна лежало еще с полдесятка вооруженных людей. Руфь защищалась, подумал я с мрачным удовлетворением, хорошо защищалась; захватившие ее и Вентнора дорого заплатили.

Мой взгляд привлекла фиолетовая вспышка. Рядом с бассейном, в котором мы впервые видели белое чудо тела Норалы, сверкали две большие пурпурные звезды. Между ними, как проситель, выкованный из черного железа, стоят Юрук.

Держась на двух нижних лучах, звезды сторожили его. Евнух скорчился, головой касаясь колен, закрыв глаза руками.

– Юрук!

В голосе Норалы звучало неземное немилосердие.

Евнух поднял голову, медленно, со страхом.

– Богиня! – прошептал он. – Богиня! Смилуйся!

– Я пощадила его, – повернулась к нам Норала, – чтобы вы могли его убить. Он привел тех, кто забрал мою девушку и беспомощного человека, которого она любит. Убейте его.

Дрейк понял, рука его устремилась к пистолету. Он достал оружие. Направил его на черного евнуха. Юрук увидел, закричал, закрываясь руками. Норала рассмеялась – сладко, безжалостно.

– Он умрет еще до того, как вы ударите, – сказала она. – Умрет дважды, и это хорошо.

Дрейк медленно опустил пистолет, повернулся ко мне.

– Не могу, – сказал он. – Не могу… сделать это…

– Хозяева! – Евнух на коленях подполз к нам. – Хозяева, я не хотел плохого. Я сделал это из любви к богине. Много лет я служил ей. А до того служил ее матери.

– Я подумал, если девушка и пораженный уйдут, вы последуете за ними. И я снова буду один с богиней. Черкис не убьет их. Черкис встретит вас приветливо, а за то, чему вы его можете научить, вернет вам девушку и пораженного.

– Смилуйтесь, хозяева. Я не хотел зла. Попросите богиню быть милосердной!

Ужас изгнал из черных глаз Юрука тень древности, стер с лица следы возраста. Исчезли морщины. Поразительно молодое лицо Юрука умоляюще смотрело на нас.

– Чего вы ждете? – спросила Норала. – Время поджимает, мы должны уже быть в пути. Когда многих ожидает смерть, зачем медлить из–за одного? Убейте его!

– Норала, – ответил я, – мы не можем убить его просто так. Убивая, мы делаем это в честной схватке – лицом к лицу. Исчезла девушка, которую мы оба любим; вместе с ней исчез ее брат. И даже если мы убьем Юрука – из–за его предательства все произошло, – ее нам это не вернет. Мы можем его наказать, да, но убить – нет. И мы хотим поскорее отправиться за девушкой и ее братом.

Несколько мгновений она явно удивленно смотрела на нас.

– Как хотите, – наконец сказала она; и добавила саркастически: – Может, я слишком долго спала и потому не понимаю вас. Но Юрук нарушил мой приказ. То, что принадлежало мне, я поручила ему, а он отдал моим врагам. Неважно, что вы собираетесь делать. Важно только то, что решу я.

Она указала на мертвецов.

– Юрук, – золотой голос звучал холодно, – собери эту падаль и сложи вместе.

Евнух встал, опасливо проскользнул между двумя звездами. Одно за другим стащил все тела в центр комнаты, сложив грудой. Один оказался жив. Когда евнух схватил его, он открыл глаза, раскрыл рот.

– Воды! – умолял он. – Дайте мне воды! Я весь горю!

Я почувствовал прилив жалости; взял фляжку и подошел к нему.

– Ты, бородатый, – послышался безжалостный отклик, – никакой воды ему не будет. Но он напьется, и скоро – напьется огня!

Лихорадочные глаза солдата устремились к ней, он увидел всю безжалостность ее прекрасного лица.

– Колдунья! – простонал он. – Проклятое отродье Аримана! – И плюнул в нее.

Черные когти Юрука сомкнулись вокруг его горла.

– Сын нечистой суки! – взвыл евнух. – Ты осмеливаешься святотатствовать перед лицом богини!

И сломал шею солдата, словно тонкий прутик.

От такой черствой жестокости я на мгновение окаменел; Дрейк выругался, поднял пистолет.

Норала ударила его по руке.

– Твой шанс миновал, – сказала она, – и не за это ты должен был убить его.

Юрук бросил тело убитого на остальные; груда была завершена.

– Поднимайся! – приказала Норала, указывая на груду. Евнух бросился к ее ногам, извивался, умолял, стонал. Норала взглянула на звезду, отдала неслышный приказ.

Звезда скользнула вперед, и ее лучи почти незаметно дернулись. Извивающаяся черная фигура взлетела с пола и, как мешок, упала на груду мертвых тел.

Норала подняла руки. Из фиолетовых овалов на верхних лучах звезд полились потоки голубого пламени. Они упали на Юрука, разлились по нему, по телам убитых. Тела начали сокращаться, задвигались; казалось, мертвецы пытаются встать, мертвые мышцы и нервы отвечали на потоки проходящей через них энергии.

От звезд летели молния за молнией. В комнате послышался треск, как от разбитого стекла. Тела загорелись. Дыма, отвратительного, тошнотворного, было мало, огонь будто пожирал его, прежде чем он мог подняться.

На месте груды убитых с черным евнухом наверху осталась только маленькая кучка пепла. Ее взвихрил ветерок, она скользнула по полу и исчезла за дверью. Молниеносные звезды стояли молча, разглядывая нас. Неподвижно стояла и Норала, гнев ее на мгновение был смягчен этим ужасным жертвоприношением. И тоже неподвижные, лишенные дара речи увиденным, стояли мы.

– Слушайте, – сказала она наконец. – Вы двое, любившие девушку. То, что вы видели, ничто по сравнению с тем, что увидите – как клок тумана перед грозовой тучей.

– Норала… – я обрел способность говорить… – когда захватили девушку?

Возможно, мы еще успеем догнать похитителей, прежде чем Руфь попадет в еще большую опасность. И тут у меня появилась новая мысль, вызвавшая удивление. Юрук показывал мне утесы, куда ведет тропа. До них не менее двадцати миль. А какой длины проход дальше, в утесах? И далеко ли поселение вооруженных людей? На рассвете Дрейк пригрозил евнуху своим пистолетом. Сейчас рассвет еще не наступил. Как мог Юрук так быстро добраться до персов, как они могли так быстро вернуться?

Поразительно, но Норала ответила не только на мой высказанный, но и на невысказанные вопросы.

– Они пришли задолго до сумерек, – сказала она. – А накануне ночью Юрук уходил в Рушарк, город Черкиса; еще до наступления рассвета они двинулись в путь сюда. Так сказал мне этот черный пес, которого я убила.

– Но вчера утром Юрук был тут с нами, – возразил я.

– С тех пор прошла еще ночь – ответила она, – и вторая ночь почти на исходе.

Ошеломленный, я задумался. Если это правда – а я нисколько не сомневался, – тогда мы пролежали у живой стены перед конусами не несколько часов, но остаток дня, целую ночь, следующий день и еще часть ночи.

– Что она сказала? – Дрейк беспокойно смотрел на мое побледневшее лицо. Я рассказал ему.

– Да, – снова заговорила Норала. – В сумерках перед прошлой ночью я вернулась сюда. Девушка была здесь. Она рассказала, что вы ушли в долину, и попросила меня помочь вам, вернуть вас назад. Я утешила ее, дала ей… мир; но не совсем, потому что она сопротивлялась. Мы немного поиграли вместе, и я оставила ее засыпающей. Поискала вас и нашла. Вы тоже спали. Я знала, что вам не причинят никакого вреда, пошла по своим путям… и забыла о вас. Потом снова вернулась сюда – и нашла Юрука и тех, кого убила девушка.

Большие глаза сверкнули.

– Высокие почести заслужила эта девушка своей битвой, – сказала Норала, – хотя не понимаю, как она могла убить столько сильных мужчин. Сердце мое стремится к ней. И потому, когда я привезу ее сюда снова, она больше не будет игрушкой Норалы. Будет ее сестрой. А с вами будет так, как она захочет. И горе тем, кто захватил ее!

Она замолчала, прислушиваясь. Снаружи послышалась буря тонких воплей, настойчивых и энергичных.

– Но у меня есть и более старая месть, – торжественно звучал золотой голос. – Я давно о ней забыла… и позор мне, что забыла. Среди… этих… – она указала рукой на тайную долину, – я вообще забыла всю прошлую ненависть и все жестокости. Если бы не вы и не все случившееся, я бы о них и не вспомнила, мне кажется. Но сейчас я проснулась и буду мстить. А после этого, – она помолчала, – когда все будет кончено, я вернусь сюда. В этом пробуждении нет ничего от упорядоченной радости, которую я люблю, это свирепый убийственный огонь. Я вернусь…

Глаза ее подернулись дымкой, смягчилась их гневная яркость.

– Слушайте, вы двое! – Дымка исчезла. – Те, кого я собираюсь убить, злы, они все: мужчины и женщины – зло. И давно уже они такие, много солнечных циклов. И дети их подобны им; а если они растут мягкими и любящими мир, их убивают или они сами умирают от разбитого сердца. Все это мне давно рассказывала мать. И потому больше не будет у них детей, чтобы не росли они злыми и несчастными.

Снова она смолкла, и мы не нарушали ее раздумий.

– Мой отец правил Рушарком, – сказала она наконец. – Его звали Рустум, и он был потомком героя Рустума, как и моя мать. Это были добрые и мягкие люди, их предки построили Рушарк, когда, спасаясь от мощи Искандера, оказались запертыми в этой долине упавшей горой.

– И вот в одном из благородных семейств вырос – Черкис. Злой, злой был он и, когда вырос, задумал захватить власть. В ночь ужаса он перебил тех, кто любил моего отца; отец едва успел бежать из города с моей матерью, новобрачной, и пригоршней верных людей.

– Они случайно нашли дорогу в это место. Пришли сюда и были схвачены… теми, кто теперь мой народ. И моя мать, а она была прекрасна, поднялась перед тем, кто правит здесь, и понравилась ему, и он построил для нее этот дом, который стал моим.

– И со временем родилась я… но не здесь, нет, в тайном месте света, где рождается мое племя.

Она смолкла. Я взглянул на Дрейка. Тайное место света – тот волшебный зал, где огни превращаются в музыку. Мы заглянули и туда, и за это святотатство, как я думал, нас выбросили из Города. Может, в этом объяснение ее необычности? Может, там вместе с молоком матери всосала она загадочную жизнь металлического народа, стала мутантом, родственным этим существам? Кто мог бы объяснить…

– Мать показывала мне Рушарк, – Норала продолжила рассказ, прервав мои размышления. – Однажды, когда я была еще мала, мать и отец пронесли меня через лес и по тайному пути. Я смотрела на Рушарк – большой город, многолюдный, котел, полный жестокости и зла.

– Отец и мать не были похожи на меня. Они стремились к своим, хотели вернуться. И вот однажды мой отец отправился в Рушарк, чтобы поискать друзей и с их помощью вернуть себе свое место. Те, кто повинуется мне, ему не повиновались; не мог он повести их, как поведу я, на Рушарк.

– Черкис захватил его. И ждал, хорошо зная, что мать последует за отцом. Черкис не знал, где искать ее, потому что между городом и этим местом огромные непроходимые горы, и путь сюда тщательно скрыт; и лишь случайно моя мать и те, кто бежал с ней, открыли его. Моего отца пытали, но он не показал им пути. А потом те, что оставались здесь, вместе с моей матерью отправились на поиски отца. Меня они оставили с Юруком. И Черкис захватил мою мать.

Ее гордая грудь вздымалась, глаза горели.

– С моего отца живьем содрали кожу, а потом распяли его. Его кожу прибили к воротам города. Надругавшись над моей матерью, Черкис отдал ее своим солдатам для забавы.

– Всех ее сопровождающих пытали и убили, и Черкис смеялся их мукам. Но один из них бежал и рассказал мне. Я была еще девочкой. Рассказал, попросил отомстить и умер. Прошли годы, но я не похожа на своих родителей, я забыла, жила здесь в спокойствии, отгороженная от всех, и не думала о людях и их путях.

– Ай, ай! – воскликнула она. – Горе мне! Я забыла! Но теперь я отомщу. Я, Норала, раздавлю их: и Черкиса, и город Рушарк, и все, что в нем! Я, Норала, и мои слуги – мы втопчем их в скалы, так что никто никогда не узнает и места, где они были! И если бы я встретила их богов со всей их мощью, я растоптала бы и их, впечатала бы их в камень под ногами моих слуг!

Она протянула белые руки.

Почему Юрук солгал мне, думал я, глядя на нее. Диск не убивал ее мать. Конечно! Он лгал, чтобы сыграть на нашем страхе, хотел отпугнуть нас.

Вой снаружи все возрастал. Одна из звезд сложилась и скользнула к выходу.

– Идем! – приказала Норала и пошла. Вторая звезда последовала за нами. Мы переступили через порог.

И на мгновение застыли, пораженные, затаив дыхание. Перед нами возвышалось чудовище – колоссальный безголовый сфинкс. Как передние лапы и челюсти, в стены ущелья упирались столбы из кубов и шаров. За ними на высоту в двести футов вздымалось само чудовище.

Все они состояло из движущихся переплетающихся металлических существ; они образовали гигантское туловище, огромные щиты, живую кольчугу. И от всех этих движущихся частей, от всего чудовища доносился вой. Как безголовый сфинкс, прижималось оно к земле – и сделало шаг навстречу нам.

– Хай! – воскликнула Норала, в ее золотом голове звучала жажда битвы. – Хай, мои спутники!

Сверху спустился огромный хобот из кубов и вращающихся шаров. Как хобот, он ткнулся в нас, подхватил и поднял вверх. Несколько мгновений я пошатывался, испытывая головокружение; меня держали; я стоял рядом с Норалой на маленькой ровной площадке, полной мигающих глаз; на другой стороне площадки покачивался Дрейк.

Во всем чудовище чувствовалась дрожь, нетерпеливый пульс. Я повернул голову. На полмили уходила назад спина зверя, заканчиваясь драконьим хвостом, который извивался еще на расстоянии в полмили. Со спины вздымался зубчатый воротник, густая роща копий, свивающихся и развивающихся щупалец, зубастых вершин. Они непрерывно двигались, наклонялись; непрерывно хлестал фантастически длинный хвост.

– Хай! – еще раз крикнула Норала. Послышался ее золотой зов, теперь он звучал как безжалостный гимн убийству.

Чудовищный корпус поднялся. В него втянулся длинный хвост. В него ушли зубцы спины. Мы поднимались все выше и выше, на три сотни футов, на четыре, на пять. Гигантская нога перешагнула через голубой купол дома Норалы. Из боков чудовища, как у паука, торчало множество других ног.

Начинался рассвет. Мы двигались со все возраставшей скоростью, прямо к линии холмов, за которой город вооруженных людей – и Руфь и Вентнор.

24. РУШАРК.

Колоссальная фигура двигалась ровно, мы на ней чувствовали себя, как в колыбели. Чудовище не скользило, оно шагало.

Колоннообразные ноги поднимались, сгибались в тысячах суставов. Пьедесталы ног, огромные и массивные, как платформы шестнадцатидюймовых орудий, опустились с математической точностью.

Деревья леса под этими ногами падали, как камыш на пути мастодонта. Далеко снизу доносился треск. Густой лес замедлил продвижение чудовища не больше, чем трава помешала бы человеку.

За нами в зелени леса оставался след из глубоких черных ям, с такими же ровными и гладкими краями, как на отпечатке в долине маков. Это отпечатки ног существа, которое несло нас.

Свистел ветер. Взлетел выводок птиц, они отчаянно били крылышками. Лицо Норалы смягчилось, она улыбнулась.

– Уходите, маленькие глупышки, – воскликнула она и взмахнула рукой. Птицы улетели с криками.

На широких крыльях скользнул к нам стервятник; всмотрелся в нас; полетел в сторону холмов.

– Не будет тебе падали, черный пожиратель мертвых, когда я кончу, – услышал я шепот Норалы. Глаза ее снова стали мрачны.

Становилось все светлее; Норала снова возвысила голос. И теперь, под мерный топот чудовища, ее гимн начал действовать и на меня. И на Дрейка тоже, увидел я, потому что он высоко поднял голову, глаза его горели так же ярко, как и у поющей.

Торжествующий пульс пронизал наши тела. Пульс чудовища, пульс песни!

Утесы приближались. С грохотом падали деревья, их треск сопровождал боевую песнь стоявшей рядом со мной валькирии, как дикие аккорды бурного прибоя. Впереди непрерывный лес. Прямо перед нами утесы. Рассвет кончился. Наступил день.

Через гранитные утесы вела расщелина. В ней густо лежала тень. Мы двигались прямо к ней. И тут верх чудовища начал быстро понижаться. Мы опускались все ниже и ниже, на сто футов, на двести; теперь мы всего в двух десятках ярдов над вершинами деревьев.

Вперед протянулась шея, тело гигантской змеи. Вся усаженная пирамидами; пирамидами усажена и голова. Она густо ощетинилась пирамидами, на вершине каждой быстро вращалось колесо. На сотни футов вперед тянулась эта невероятная шея, а сзади, вдвое более длинное, извивалось чудовищное тело.

Теперь мы ехали на змее, на сверкающем голубым металлом драконе, покрытом пиками, копьями и чешуей. Конь Норалы растянулся, собираясь преодолеть ущелье.

И по–прежнему по всему телу проходил дикий торжествующий быстрый пульс. По–прежнему звенела песня Норалы.

По обе стороны от нас раздвигались и падали деревья, как будто мы – морское чудовище, а они – рассекаемые нами волны.

Теперь утесы окружили нас. Мы опустились еще ниже; теперь до поверхности не больше пятидесяти футов. Чудовище потоком стремилось вперед.

Нас окутала глубокая тьма. Туннель.

Мы плыли по нему. И вырвались из него в более широкое место, полное рассеянным светом. Свет проходил через отверстие в высокой, много тысяч футов, каменной стене. Впереди, в миле от нас, снова щель, но такая узкая, что едва ли через нее пройдет человек.

Неожиданно металлический дракон остановился.

Пение Норалы изменилось, стало более звонким и высокомерным. Прямо перед нами шея чудовища раскололась. Мне пришло в голову, что Норала – душа этой химеры; чудовище улавливало и понимало все ее мысли, повиновалось им.

Как будто она действительно часть – не только чудовища, но невероятно более громоздкого существа, лежащего в пропасти. Металлическое чудовище отдало Норале часть себя, превратилось в ее коня, в ее бойца. Но у меня не было времени размышлять над этим.

Отделившаяся часть продвинулась вперед. В нее устремилось множество существ, угловатых, круглых, прямоугольных. Они соединились и превратились в колоссальный столб, у которого немедленно выросло множество рук.

По руками вперед двинулись большие шары, за ними десятки огромных пирамид, не менее десяти футов в высоту каждая. Многочисленные руки застыли. Титанический Бриарей [70] несколько мгновений стоял перед нами неподвижно.

Потом шары на концах его рук начали вращаться – все быстрее и быстрее. Я видел, как на них раскрываются многочисленные пирамиды, превратившись в войско звезд. Ущелье осветилось яркими фиолетовыми вспышками.

Звезды, которые до того стояли неподвижно, присоединились к бешеному вращению шаров. Превратились в колоссальные вращающиеся колеса. Потом снова остановились. Свет их стал ярче, ослепительней; они как будто собирались с силами.

Я чувствовал, как под нами нетерпеливо дрожит чудовище.

От звезд отделился ураган молний! Водопад электрического пламени полился в щель, ударяясь о гранитные стены. Нас ослепил свет, оглушил грохот.

Скала перед нами задымилась и раскололась, полетели в облаках пыли осколки.

Щель расширилась, как пробоина в песочном вале, когда в нее врывается вода. Снова водопад молний; мощное оружие разрывало гранит, раскалывало его на части.

Щель постепенно расширялась. Стены ее плавились, и столб продвигался вперед, посылая перед собой потоки молний. Мы ползли следом. Вокруг нас вились облака пыли от расколотых скал; но до нас они не доходили, их относил сильный ветер, дувший сзади.

Мы продолжали двигаться, ослепленные, оглушенные. Непрерывно лился вперед поток голубого пламени; непрерывно ревел гром.

Послышался еще более громкий звук, вулканический, хаотический, заглушивший собой гром. Стороны ущелья дрогнули, прогнулись наружу. Раскололись и обрушились. Нам в лицо ударил яркий дневной свет.

Столб–разрушитель задрожал – как от хохота!

Звезды закрылись. Обратно в тело чудовища устремились шары и пирамиды. Столб скользнул назад, присоединился к телу, от которого отделился. По всему телу пробежала волна торжества, пульс радости, колоссальный, металлический, молчаливый хохот.

Мы скользнули вперед, из ущелья. Платформа под нами дрогнула.

Я почувствовал, что мы поднимаемся. Ошеломленно оглянулся. В скале за нами дымилось широкое отверстие. Из него валили облака пыли, грозя затопить нас. Весь гранитный барьер, казалось, дрожит. Мы продолжали подниматься.

– Смотрите, – прошептал Дрейк, разворачивая меня.

Менее чем в пяти милях от нас лежал Рушарк, город Черкиса. Как будто ожил древний город, лежавший мертвым много столетий. Восстановленная страница из сгоревшей книги Древней Персии. Город Хосровов, перенесенный каким–то джинном в наше время.

Он был построен на невысоком холме в центре долины, чуть большей, чем долина металлического Города. Долина ровная, словно дно первобытного озера; холм, на котором стоял город, единственное возвышение на ней.

За городом узкая извивающаяся река. Долина окружена высокими крутыми утесами.

Мы медленно приближались.

Город почти квадратный, окружен двойной стеной из обтесанного камня. Первая стена в сто футов высотой, с башенками, парапетом и несколькими воротами. В четверти мили за ней вторая стена.

Сам город, по моей оценке, занимал не менее десяти квадратных миль. Он поднимался широкими террасами. Прекрасный город, усеянный цветущими садами и зелеными рощами. Множество каменных домов с красными и желтыми крышами, к небу устремляются высокие шпили и башни. На вершине холма широкая площадь, на нее выходят большие белые здания с золотыми крышами: храмы и дворцы.

Вокруг города поля и огороды. На них множество маленьких фигур. Среди них я заметил всадников, блестело их вооружение. Все спешили к воротам, под защиту укреплений.

Мы приближались. Со стен послышались слабые звуки гонгов, резкий рев труб. Я видел, как на стенах появились солдаты; множество маленьких фигур с блестящими телами; свет отражался от их шлемов, от наконечников копий.

– Рушарк! – выдохнула Норала. Глаза ее были широко раскрыты, на губах жестокая улыбка. – Смотри, я перед твоими воротами. Смотри, я здесь. Никогда не было мне так весело!

Созвездия ее глаз ослепляли. Прекрасна, прекрасна была Норала – как Изида, наказывающая Тифона за убийство Осириса; как мстительная Диана; от нее исходило сияние гневной богини.

Вились пламенеющие волосы. От всего ее тела исходила яростная сила, запах разрушения. Она прижалась ко мне, и я вздрогнул от этого прикосновения.

Дикое возбуждение вспыхнуло во мне. Жизнь, человеческая жизнь показалась ничтожной. Сам город превратился с груду игрушек.

Раздавим его!

Чудовище под нами встряхнулось. Мы двинулись быстрее. Громче слышались барабаны, гонги, трубы. Ближе стены, все больше на них человеческих муравьев.

Мы шли по стопам последних беглецов. Чудовище замедлило шаг, терпеливо ждало, пока они достигнут ворот. Но ворота уже закрылись. Те, что опоздали, застыли перед ними; потом бросились к стенам, прижимались к ним в поисках убежища.

Чудовище приближалось, медленно опускаясь. Теперь оно превратилось в веретено в милю длиной, на его выпуклом центре стояли мы втроем.

Мы остановились в ста футах от внешней стены. И более чем на пятьдесят футов возвышались над ней. Сотни солдат стояли за парапетом, напряженно ждали лучники с большими луками, приложив стрелы к щеке; десятки воинов в кожаных латах держали в правых руках копья, другие готовили пращи.

На равных интервалах размещались приземистые мощные орудия из дерева и металла, возле которых лежали груды больших округлых камней. Я понял, что это катапульты; вокруг них копошились солдаты, укладывая на место снаряды, оттягивая назад толстые веревки; выпущенные, они метнут вперед снаряд. Со всех сторон тащили все новые баллисты, собирали отовсюду батареи, чтобы противостоять сверкающему чудовищу, нависшему над городом.

Между внешней и внутренней стенами скакало множество всадников. На внутренней стене так же густо, как на внешней, толпились солдаты, лихорадочно готовясь к обороне.

Город кишел. От него, как от огромного рассерженного улья, доносилось непрерывное гудение.

Невольно я подумал, какое зрелище должны мы представлять для тех, кто смотрит на нас – невероятно огромное живое металлическое чудовище. Они должны решить, что это дьявольская военная машина, которой управляют колдунья и два ее спутника в человеческом облике. Я представил себе, что такое чудовище смотрит на Нью–Йорк, как в панике бегут от него тысячи людей.

Послышались трубные звуки. На парапет поднялся человек в сверкающих алых доспехах. С ног до головы он был одет в кольчугу. Из–под шлема, напоминавшего плотно прилегающие шлемы крестоносцев, на нас смотрело бледное жестокое лицо. В яростных глазах ни следа страха.

Люди Рушарка злы, как сказала Норала, злобны и жестоки – но они не трусы, нет!

Человек в красном вооружении поднял руку.

– Кто вы? – закричал он. – Кто вы трое, пришедшие к Рушарку сквозь скалы? Мы с вами не ссорились!

– Я ищу мужчину и девушку, – ответила Норала. – Девушку и больного мужчину, которых ваши воры украли у меня. Приведи их ко мне!

– Ищи их в другом месте, – ответил он. – Здесь их нет. Поворачивай и ищи в другом месте. Уходи быстрее, или я передумаю, и ты вообще не сможешь уйти!

Норала насмешливо рассмеялась, и под ударами этого смеха черные глаза воина яростно сверкнули, белое лицо приняло еще более жестокое выражение.

– Маленький человек с большими словами! Муха, грозящая громом! Как тебя зовут, маленький человек?

Насмешка язвила глубоко, но в своем гневе человек не оценил угрозы.

– Я Кулун! – крикнул человек в алом вооружении. – Кулун, сын великого Черкиса и командующий его армией. Я Кулун, брошу тебя под копыта своих лошадей, сдеру с тебя кожу и прикреплю к столбу, чтобы отпугивать с поля ворон! Достаточный ответ?

Она перестала смеяться; задумчиво взглянула на него… глаза ее наполнились адской радостью.

– Сын Черкиса! – услышал я ее шепот. – У него есть сын…

На жестоком лице появилось насмешливое выражение; он явно решил, что она испугалась. Но разочарование наступило быстро.

– Слушай, Кулун! – крикнула Норала. – Я Норала, дочь другой Норалы и Рустума, которого Черкис пытал и казнил. А теперь, лживое отродье нечистой жабы, иди и скажи своему отцу, что я, Норала, у его ворот. И приведи с собой девушку и мужчину. Иди, говорю я!

25. ЧЕРКИС.

На лице Кулуна появилось выражение крайнего изумления, смешанного со страхом. Он спрыгнул с парапета в группу своих людей. Послышался громкий трубный звук.

С укреплений обрушился дождь стрел, туча копий. Подпрыгнули приземистые катапульты. Они выбросили град камней. Я съежился под этим ураганом смерти.

Услышал золотой смех Норалы, и прежде чем они могли долететь до нас, стрелы, копья и камни были будто перехвачены множеством невидимых рук. И упали вниз.

Из гигантского веретена вперед устремилась большая рука, молот, усаженный кубами. Он ударил в стену вблизи того места, где исчез одетый в алое вооружение Кулун.

Камни стены раскалывались от этого удара. Вместе с частью стены падали солдаты, были погребены под камнями.

В стене появилась щель в сотню футов шириной. Снова устремилась вперед рука, ухватилась за парапет, оторвала часть стенного укрепления, словно оно из картона. Рядом с брешью на стене образовалась ровная плоская открытая площадка.

Рука отступила, и из всей длины веретена выросли другие руки, увенчанные молотами; они угрожающе нависли.

Со всей длины стен послышались вопли ужаса. Неожиданно дождь стрел прекратился, катапульты застыли. Снова прозвучали трубы. Смолкли крики. Наступила тишина, ужасная, напряженная.

Снова выступил вперед Кулун, высоко подняв обе руки. Все его высокомерие исчезло.

– Мир, – закричал он. – Мир, Норала. Если мы отдадим тебе девушку и мужчину, ты уйдешь?

– Иди за ними, – ответила она. – И передай Черкису мой приказ: пусть он тоже придет с двумя!

Мгновение Кулун колебался. Ужасные руки взметнулись выше, грозя ударить.

– Да будет так! – крикнул он. – Я передам твой приказ.

И фигура к алом устремилась к башенке, в которой, вероятно, была лестница. Кулун исчез. Мы молча ждали.

Я заметил движение на дальней стороне города. Всадники, пони, везущие повозки, группы пешеходов уходили из города через противоположные ворота.

Норала тоже увидела их. С непостижимым мгновенным повиновением ее невысказанной мысли от металлического чудовища отделилась часть; превратилась в десяток обелисков; я видел, как такие выходили из отверстий–ворот в Городе.

И уже через мгновение колонны оказались далеко, они загоняли назад беглецов.

Они их не трогали, не причиняли им вреда – нет, они вели себя как собаки, загоняющие скот: окружали, преграждали путь, угрожали. И беглецы устремились назад.

С террас и стен снова послышались крики ужаса, вопли. Вдали от нас обелиски встретились, слились, превратились в одну толстую колонну. Она возвышалась неподвижно, карауля дальние ворота.

На стене началось движение, блеснули копья, обнаженные лезвия мечей. К разрушенному укреплению на стене несли двое носилок, задернутых занавесами. Они были окружены тройным рядом мечников, в полном вооружении, с маленькими щитами. Мечников вел Кулун.

Носильщики остановились посередине плоской платформы и осторожно опустили носилки. Один из них отвел занавес вторых носилок, что–то сказал, и оттуда вышли Руфь и Вентнор.

– Мартин! – Я не мог сдержать этот крик; он смешался с окликом Дрейка: тот звал Руфь. Вентнор приветственно поднял руку. Мне показалось, что он улыбается.

Куб, на котором мы стояли, устремился вперед и повис в пятидесяти футах от них. Мгновенно воины подняли мечи; они готовы были ударить пленников и только ожидали приказа.

Теперь я увидел, что Руфь одета не так, как была с нами. На ней была короткая юбочка, не достигавшая колен. Плечи обнажены, волнистые каштановые волосы развязаны и спутаны. На лице ее гневное выражение, как и у Норалы. На лбу Вентнора кроваво–красный шрам, царапина от затылка до затылка, как лента.

Занавеси первых носилок дрогнули; за ними кто–то заговорил. Носилки, в которых принесли Руфь и Вентнора, оттащили. Воины чуть расступились.

Их место заняли лучники. Они опустились на колено. Расположившись парами, они натянули луки, наложили стрелы, нацелившись ими прямо в сердце пленников.

Из носилок вышел гигант. Ростом не менее семи футов; широкие плечи, бочкообразную грудь, большой живот покрывал пурпурный плач, усеянный драгоценностями; в густых поседевших волосах пылающая драгоценная диадема.

Кулун и мечники окружили его, и он подошел к разрушенному месту на стене. Посмотрел вниз, потом невозмутимо взглянул на поднятую молотообразную руку, все еще нацеленную на брешь. Кулун по–прежнему держался рядом с ним. Человек подошел к самому краю разрушенных укреплений и принялся молча рассматривать нас.

– Черкис! – прошептала Норала; шепот ее звучал гимном Немезиде [71]. Я чувствовал, как тело ее с ног до головы дрожит.

Волна ненависти, страстное желание убивать охватило меня, когда я разглядывал глядящего на нас человека. Его лицо – маска зла, холодной жестокости и черствой похоти. Немигающие, злобно–ледяные черные глаза смотрели на нас, наполовину скрываясь за толстыми щеками. Свисал тяжелый подбородок, рот застыл в неизменной жестокой улыбке.

И когда он смотрел на Норалу, в глазах его мелькнуло выражение желания.

Но от него исходило ощущение силы, грозной, злой, жестокой – но непреодолимой. Таков был Черкис, потомок, возможно, самого Ксеркса Завоевателя, который три тысячелетия назад правил большей частью известного тогда мира.

Нарушила молчание Норала.

– Черак! Приветствую тебя, Черкис! – В ее звонком голосе звучало безжалостное веселье. – Смотри, я только чуть–чуть постучала в ворота твоего города, и ты поторопился мне навстречу. Приветствую тебя, жирная свинья, плевок жабы, толстый червь под моими сандалиями!

Он не обратил внимания на оскорбления, хотя я слышал, как ропот поднялся среди его воинов, а глаза Кулуна жестко сверкнули.

– Поторгуемся, Норала, – спокойно ответил он; голос у него глубокий, полный зловещей силы.

– Поторгуемся? – Она рассмеялась. – А чем ты будешь торговать, Черкис? Торгуется ли крыса с тигрицей? У тебя, жаба, ничего нет.

Он покачал головой.

– У меня есть эти, – и он указал на Руфь и ее брата. – Ты можешь убить меня и, наверно, многих моих людей. Но прежде чем ты пошевельнешься, мои лучники прострелят им сердца.

Она смотрела на него, больше не насмехаясь.

– Моих ты уже убил, Черкис, – сказала она медленно. – Поэтому я здесь.

– Я знаю, – тяжело кивнул он. – Но это было давно, Норала, и я с тех пор многому научился. Я убил бы и тебя, Норала, если бы нашел тогда. Но теперь я бы так не поступил, я поступил бы совсем по–другому, потому что я многому научился. Мне жаль, что те, кого ты любила, умерли так, как они умерли. Мне искренне жаль!

В этих словах таилась какая–то насмешка, какая–то скрытая издевка. Неужели он имеет в виду, что за эти годы научился причинять большие муки, применять более изощренные пытки? Если и так, Норала, очевидно, не заметила такой возможности истолкования его слов. Она казалась заинтересованной, гнев ее уменьшился.

– Нет, – бесстрастно продолжил низкий хриплый голос. – Все это теперь неважно. Ты хочешь получить этого мужчину и эту девушку. Они умрут, если ты шевельнешь пальцем. А если они умрут, я победил тебя, потому что не дал исполниться твоему желанию. Я выиграл, Норала, даже если ты меня убьешь. Вот что сейчас важно.

На лице Норалы появилось сомнение, и я уловил в глубине черных злых глаз презрительное выражение торжества.

– Бесплодной будет твоя победа над мной, Норала, – сказал он и смолк.

– Что ты предлагаешь? – заговорила она неуверенно; с замирающим сердцем я услышал сомнение в ее голосе.

– Ты уйдешь и больше не будешь стучаться в мои ворота, – в этой фразе была сатирическая угрюмость, – уйдешь и поклянешься никогда не возвращаться. И тогда я отдам их тебе. А если нет, они умрут.

– Но какие гарантии, какие заложники тебе нужны? – Голос ее звучал обеспокоенно. – Я не могу клясться твоими богами, Черкис, они не мои боги. По правде говоря, я, Норала, не знаю богов. Я скажу да, возьму этих двоих, а потом нападу на тебя и уничтожу. Ты ведь так бы поступил на моем месте, старый волк?

– Норала, – ответил он, – ничего подобного я у тебя не прошу. Разве я не знаю, кто породил тебя, из какого рода ты происходишь? Разве не держали твои предки слово всегда, до самой смерти, никогда не нарушая его? Между тобой и мной не нужны никакие клятвы богам. Твое слово более свято, чем все боги… о славная дочь царей, принцесса крови!

Теперь громкий голос звучал ласково; не подобострастно, а так, словно воздавал должное равной себе. Лицо Норалы смягчилось; взгляд ее теперь не был враждебным.

Я почувствовал уважение к интеллекту этого тирана; но это уважение не смягчило, а лишь усилило ненависть к нему. Но я понимал всю хитрую изобретательность его действий: он безошибочно избрал единственно возможный путь, чтобы она прислушалась к его словам; тем самым он выигрывает время. Неужели сумеет ее обмануть?

– Разве это не правда? – В вопросе слышалось львиное урчание.

– Правда! – гордо ответила она. – Но почему ты говоришь об этом, Черкис? Ведь твое слово прочно, как текущий ручей, а обещания крепки, как мыльные пузыри. Не понимаю, почему ты так говоришь.

– Я изменился, принцесса; прошли годы после моих злых поступков; я многому научился. С тобой говорит не тот, о ком тебе рассказывали, кого учили – и справедливо – ненавидеть.

– Может быть, ты говоришь правду. Не таким я представляла себе тебя. – Она как будто была почти убеждена. – По крайней мере ты прав вот в чем: если я пообещаю, то уйду и больше не буду угрожать тебе.

– А зачем тебе уходить, принцесса? – Он спокойно задал этот поразительный вопрос, потом выпрямился во весь свой гигантский рост и развел руки.

– Принцесса? – прогремел его бас. – Нет, царица! К чему тебе снова оставлять нас, царица Норала? Разве я не родственник тебе? Объедини свои силы с нашими. Я не знаю, что это за военная машина, на которой ты едешь, как она построена. Но вот что я знаю: если мы объединимся, мы сможем уйти отсюда, где жили так долго, пойдем в забытый мир, захватим его города и будем править.

– Ты научишь моих людей строить такие машины, Норала, и мы построим их множество. Царица Норала, ты выйдешь замуж за моего сына Кулуна, который стоит рядом со мной. И пока я жив, ты будешь править вместе со мной, править как равная. А когда я умру, править будете вы с Кулуном.

– Так сольются наши царские линии, старая вражда умрет, старая рана залечится. Царица, где бы ты ни жила, мне кажется, людей у тебя мало. Царица, тебе нужны люди, сильные люди, которые пойдут за тобой, будут собирать урожай твой силы, будут исполнять малейшие твои желания, молодые люди, готовые развлечь тебя.

– Забудем прошлое. Мне тоже многое нужно забыть, царица. Приди к нам, о великая, с твоей силой и красотой. Учи нас. Веди нас. Возвращайся и воссядь на трон своих предков, чтобы править всем миром!

Он смолк. Над укреплениями, над всем городом нависла выжидательная тишина. Город будто знал, что судьба его повисла на волоске.

– Нет! Нет! – это крикнула Руфь. – Не верь ему, Норала! Это ловушка! Он позорил меня, пытал…

Черкис полуобернулся, я успел увидеть адскую тень на его лице. Вентнор рукой зажал Руфи рот, прервал ее крик.

– Твой сын… – быстро заговорила Норала, и Черкис тут же повернулся к ней, пожирал ее глазами. – Твой сын… и власть здесь… власть над всем миром. – Голос ее звучал восхищенно, он дрожал. – И ты предлагаешь это мне? Мне, Норале?

– Даже больше! – Огромное тело трепетало от нетерпения. – Если пожелаешь, о царица, я, Черкис, сойду с трона и буду сидеть под твоей правой рукой, буду выполнять твои приказания.

Несколько мгновений она рассматривала его.

– Норала, – прошептал я, – не делай этого. Он хочет выведать твои тайны.

– Пусть мой жених выйдет вперед, чтобы я могла рассмотреть его, – сказала Норала.

Черкис заметно расслабился, успокоился. Обменялся взглядами с одетым в алое сыном; в из глазах вспыхнуло дьявольское торжество.

Я видел, как забилась в руках Вентнора Руфь. Со стены донеслись торжествующие крики, их подхватили на внутренних укреплениях, на заполненных толпами террасах.

– Кулун ваш, – прошептал Дрейк, наклоняясь ко мне и доставая пистолет. – Я беру Черкиса. И не промахнитесь.

26. МЕСТЬ НОРАЛЫ.

Норала схватила одной рукой меня за руку, другой – Дрейка.

Кулун распустил свой капюшон, откинул его на плечи.

Он сделал шаг вперед и протянул руки к Норале.

– Сильный мужчина! – восхищенно воскликнула она. – Приветствую тебя, мой нареченный! Но подожди минутку. Встань рядом с человеком, ради которого я пришла в Рушарк. Я хочу взглянуть на вас обоих.

Лицо Кулуна потемнело. Но Черкис улыбнулся со злобным пониманием, пожал широкими плечами и что–то шепнул сыну. Кулун мрачно отошел назад. Лучники опустили луки, вскочили, чтобы дать ему пройти.

Быстро, как язык змеи, взметнулось щупальце с пирамидами на конце. Пронеслось через расступившееся кольцо лучников.

Оно слизнуло Руфь, Вентнора… и Кулуна!

С той же скоростью свернулось и опустило двоих, которых я любил, у ног Норалы.

Потом взметнулось вверх, держа на конце алую фигуру Кулуна.

Огромное тело Черкиса, казалось, сморщилось.

Со стен послышались крики ужаса.

Раздался безжалостный смех Норалы.

– Тшай! – воскликнула она. – Тшай! Жирный глупец! Тшай тебе, Черкис! Жаба, поглупевшая от возраста!

– Ты думал поймать меня, Норалу, в свои грязные сети? Принцесса! Царица! Повелительница Земли! Ну, старый лис, которого я переиграла, чем будешь торговаться теперь с Норалой?

С провисшим ртом, со сверкающими глазами тиран медленно поднял руки – в позе просителя.

– Ты хочешь получить назад жениха, которого дал мне? – рассмеялась Норала. – Получай!

Металлическая рука, державшая Кулуна, опустилась. Положила Кулуна к ногам Черкиса; и, будто Кулун был виноградиной, раздавила его.

Прежде чем видевшие это смогли пошевелиться, щупальце нависло над Черкисом, который в ужасе смотрел на то, что было его сыном.

Щупальце не ударило его, оно притянуло его, как магнит булавку.

И как раскачивается булавка на конце магнита, так качалось большое тело Черкиса под основанием державшей его пирамиды. В таком висячем положении он подлетел к нам и повис не далее чем в десяти футах…

Невероятной, неописуемой была эта сцена… хотел бы я, чтобы вы, те, кто прочтет мой рассказ, увидели ее так же, как мы.

Живая металлическая змея, на которой мы стояли, угрожающе поднялась на всей миле свой длины; на стенах сверкают вооружением воины; террасы прекрасного древнего города, его сады и зеленые рощи, множество красных и желтых крыш домов, дворцы и храмы; свисающее тело Черкиса в невидимых объятиях щупальца, его седые волосы касаются основания пирамиды, руки его вытянуты, плащ с драгоценностями развевается, как крылья летучей мыши; на его побелевшем злобном лице выражение адской ненависти; а под ним город, и от него идет почти видимая, ощутимая волна огромного и беспомощного ужаса; вдали сторожевая колонна – и над всем этим бледное небо, и в его свете окружающие утесы кажутся многоцветными картинами.

Смех Норалы стих. Она мрачно взглянула на Черкиса, посмотрела в его дьявольские глаза.

– Черкис! – негромко сказала она. – Тебе приходит конец, тебе и всему твоему! Но ты увидишь этот конец.

Висящее тело устремилось вперед; взметнулось выше; опустилось на поверхность пирамиды, которой оканчивалась державшая его металлическая рука. Мгновение Черкис пытался вырваться; я думаю, он хотел броситься на Норалу, убить ее, прежде чем сам будет убит.

Но после нескольких отчаянных попыток понял их тщетность и с некоторым достоинством выпрямился, взглянул на город.

Над городом нависло ужасное молчание. Город будто сжался, закрыл свое лицо, боялся вздохнуть.

– Конец! – прошептала Норала.

По всему металлическому чудовищу пробежала дрожь. Вниз обрушился ураган молотов. Под их ударами рушились стены, разлетались, раскалывались, и вместе с их обломками, как блестящие мухи, разлетались вооруженные люди.

Сквозь брешь в милю длиной я увидел хаотическое смятение. И снова скажу: они не были трусами, эти люди Черкиса. С внутренней стены взметнулся дождь стрел, полетели большие камни – так же бесцельно, как и раньше.

И тут из открытых ворот устремились отряды всадников, они размахивали копьями и большими булавами; с яростными криками напали они на бока металлического существа. Я видел, как под прикрытием их нападения всадники в плащах устремились к спасительным утесам. Богатые и влиятельные жители города старались спастись; за ними по полям устремилось множество пеших беглецов.

Концы веретена отступили перед нападающими всадниками, сплющиваясь при этом; они походили на головы гигантской кобры, убирающиеся в капюшон. И вдруг с молниеносной быстротой превратились в две дуги, в две огромных клешни. Их концы перешагнули через нападавших; и, как гигантские щипцы, начали сжиматься.

Всадники теперь тщетно пытались остановить лошадей, повернуть их, бежать. Концы клешней встретились, кольцо замкнулось. Всадники оказались заключены в два круга в полмили шириной. И вот на людей и лошадей двинулись живые стены. В кольцах началось лихорадочное перемещение… я закрыл глаза…

Ужасно закричали лошади, кричали люди. Потом тишина.

Содрогаясь, я открыл глаза. На месте всадников ничего не было.

Ничего? Два больших ровных круга, поверхность которых влажно краснела. Никаких останков людей или лошадей. Как и пообещала Норала, они были втоптаны в камень, растоптаны ногами ее… слуг.

Испытывая тошноту, я отвел взгляд и посмотрел на существо, разворачивавшееся на равнине: огромное змееобразное тело из кубов и шаров, усаженное остриями пирамид. Его изгибы блестели на полях, на равнине.

Оно игриво развернулось и заплясало среди беглецов, давя их, разбрасывая в стороны, скользя над ними. Некоторые в бессильном отчаянии бросались на него, некоторые падали на колени и молились. Металлические изгибы неумолимо катились дальше.

Больше в моем поле зрения беглецов не было. За углом разбитой стены поднялась змееподобная фигура. Там, где она прошла, не осталось ни всходов, ни деревьев, ни зелени. Голая скала, на которой тут и там блестели алые пятна.

Вдали слышались крики и какой–то гром. Я понял, что это колонна разбивает укрепления с противоположной стороны. И как будто этот гром послужил сигналом, концы веретена задрожали, мы снова взметнулись вверх на сотню и больше футов. Назад устремилось войско молотящих рук, сливалось с породившим их телом чудовища.

Справа и слева от нас в веретене появилось множество щелей. В этих щелях закипели металлические существа; кружились шары, кубы, пирамиды. На мгновение все стало бесформенным.

И вот справа и слева от нас стояла армия причудливых гигантских воинов. Головы их на пятьдесят футов вздымались над нашей движущейся платформой. Они опирались на шесть колоссальных колоннообразных ноги. На высоте в сто футов эти шесть ног поддерживали громоздкое круглое тело, образованное из шаров. И от этого тела, которое одновременно было и головой, отходили десятки колоссальных рук в форме цепов – усаженные пиками балки, титанические боевые палицы, циклопические молоты.

И в ногах, в корпусах, в руках – всюду возбужденно горели маленькие глаза металлических существ.

И вот от них, от всего существа, на котором мы передвигались, послышался тонкий вой, торжествующий вопль пронесся по всему полю битвы.

И веселым ритмичным шагом чудовища пошли по городу.

Внешние стены под ударами металлических рук разлетелись, как под тысячами молотов Тора. По их обломкам, по вооруженным людям шагали существа, вдавливая людей в камень.

Весь город, кроме небольшой части, скрытой холмом, открылся моему взгляду. В краткое мгновение остановки я увидел толпы, заполняющие узкие улицы, люди бежали, топча упавших, перебирались через баррикады тел, набрасывались друг на друга.

Широкая ступенчатая улица из белого камня, как огромная лестница, поднималась на вершину холма прямо к обширной площади, вокруг которой толпились дворцы и храмы – акрополь города. По этой улице стремился живой поток, тысячи жителей Рушарка искали спасения в святилищах своих богов.

В одном месте поднимались большие резные арки, в другом стройные изысканные башенки, крытые красным золотом; дальше ряд колоссальных статуй, еще дальше множество стройных решетчатых мостиков, начинавшихся среди цветущих деревьев; сады, полные цветущими кустами, в них сверкают фонтаны; тысячи и тысячи многоцветных вымпелов, знамен, полотнищ.

Прекрасный город – крепость Черкиса Рушарк.

Его красота привлекала глаз; от него поднимался аромат цветущих садов – и крик агонии, какой вырывается у душ в Дисе.

Ряд разрушительных фигур удлинился, каждый гигантский металлический воин отошел от своих товарищей. Они сгибали многочисленные руки, боксировали с невидимым противником – гротескно, ужасающе.

Вниз обрушились молоты и булавы. Под их ударами здания раскалывались, как яичная скорлупа, их обломки погребали под собой толпы бегущих по улицам. Мы перешагивали через руины.

Снова и снова опускались страшные молоты. И город под ними рушился.

Огромный металлический паук полз по широкой улице, вдавливая в камень пытавшихся убежать по ней.

Шаг за шагом Разрушители пожирали город.

Я не испытывал ни гнева, ни жалости. Во всем моем теле бился торжествующий пульс, как будто я превратился в частицу уничтожительного урагана, как будто стал одним из этих грозных воинов, обрушивающих удары на город.

В голове зашевелились мысли, смутные, незнакомые, но как будто уловившие самую суть истины. Почему я никогда не понимал этого? Почему не видел, что эти большие зеленые штуки, называемые деревьями, уродливы, несимметричны? Что эти высокие башни, эти здания – отвратительные искажения?

Что эти маленькие существа с четырьмя отростками, которые с криком разбегаются внизу, – они отталкивающе ужасны?

Их нужно уничтожить! Все это уродливое искаженное безобразие нужно стереть с лица земли! Превратить в гладкие непрерывные плоскости, гармоничные дуги, в гармонию линий, отрезков, углов!

Что–то глубоко во мне пыталось заговорить, пыталось сказать мне, что это нечеловеческие мысли, не мои мысли, что это отражение мыслей металлических существ!

Это что–то пыталось достучаться до меня, объяснить, что оно говорит. И его настойчивость сопровождалась какими–то ритмичными ударами, будто били барабаны горя. Все громче и громче доносились эти звуки; я все яснее понимал бесчеловечность своих мыслей.

Эти звуки взывали к моей человеческой сущности, скорбно стучали в самое сердце.

Плач Черкиса!

Широкое лицо сморщилось, щеки обвисли; жестокость и злоба исчезли; злость в глазах смыта слезами. Из глаз струились потоки слез, грудь разрывалась от рыданий. Черкис смотрел на гибель своего города и своего народа.

А Норала безжалостно, холодно наблюдала за ним; казалось, ей не хочется пропустить ни тени его боли.

Теперь я увидел, что мы близки к вершине холма. Между нами и большими белыми зданиями на его вершине теснились тысячные толпы. Они падали перед нами на колени, молились. Рвали друг друга, пытаясь спрятаться в массе. Бились о закрытые двери святилищ, взбирались на столбы, толпились на золоченых крышах.

Всеобщий хаос – и мы его сердце. И тут храмы и дворцы раскололись, взорвались, разлетелись. Я мельком увидел скульптуры, блеск золота и серебра, сверкание великолепных шпалер – и повсюду толпы людей.

Мы сошлись с ними, наступили на них.

Ужасные всхлипывания прекратились. Голова Черкиса повисла, глаза закрылись.

Разрушители сошлись. Их руки свернулись, ушли в тела. На мгновение они образовали колоссальный столб. Потом снова изменили форму, прокатились по руинам, как расширяющаяся волна, вдавливая в камень все, над чем прокатывались.

Далеко впереди я увидел все еще играющего змея, он уничтожал немногих беглецов, каким–то чудом проскочивших мимо Разрушителей.

Мы остановились. Мгновение Норала смотрела на обвисшее тело того, на кого обрушилась ее ужасная месть.

Потом металлическая рука, державшая Черкиса, дернулась. Фигура в плаще отлетела от нее, как большая летучая мышь. Упала на плоскую вершину, где недавно находилось гордое сердце его города. Синим пятном среди всеобщего разрушения лежало разбитое тело Черкиса.

Высоко в небе появилась черная точка, она быстро росла – стервятник.

– Все–таки я оставила для тебя падаль! – воскликнула Норала.

С хлопаньем крыльев птица опустилась к телу, вонзила клюв.

27. БАРАБАНЫ СУДЬБЫ.

Мы медленно спускались с холма, на котором стоял уничтоженный город; останавливались, словно глаза Норалы еще не насытились зрелищем разрушений. Ни следов зелени, ни следов человека, вообще никаких следов жизни.

Мужчина и дерево, женщина и цветок, ребенок и бутон, дворец, храм и дом – все это Норала растоптала. Вдавила в скалу, как и пообещала.

Грандиозная трагедия заняла все мое внимание; мне некогда было подумать о товарищах, я забыл о них. И вот, неожиданно приходя в себя, начиная осознавать всю бесчеловечность этого разрушения, я обернулся к ним за поддержкой. Смутно удивился легкой одежде Руфи; она была почти нагой; с любопытством взглянул на красную полосу на лбу Вентнора.

В его глазах и в глазах Дрейка я увидел отражение того же ужаса, что просыпался во мне. Но в глазах Руфи ничего подобного не было – строго, равнодушно, безжалостно, как сама Норала, рассматривала Руфь пустыню, которая еще час назад была цветущим городом.

Я почувствовал прилив отвращения. Ведь не могли же все уничтоженные так безжалостно быть порождениями зла. Однако и мать, и расцветающая девушка, и юноша, и старик – все проявления человеческой жизни за большими городскими стенами теперь превратились в камень. Мне пришло в голову, что в Рушарке не могло быть больше плохих людей, чем в любом крупном городе нашей цивилизации.

Я, конечно, не ждал, что Норала подумает о чем–нибудь подобном. Но Руфь…

Реакция на прошедший ужас становилась все сильнее, начали жечь жалость и гнев, ненависть к этой женщине, которая стала душой катастрофы.

Взгляд мой упал на красную полоску. Я увидел, что это бороздка, будто вокруг головы Вентнора затянули петлю и врезали ее в кость. На краях борозды виднелась засохшая кровь, двойное кольцо вздувшейся побелевшей плоти окаймляло полосу. Это был след – пытки.

– Мартин! – воскликнул я. – Кольцо? Что они с вами делали?

– Привели в себя этим, – негромко ответил он. – Вероятно, я им должен быть благодарен, хотя намерения у них были не совсем… терапевтические…

– Его пытали. – Голос Руфи звучал напряженно и горько; говорила она по–персидски, ради Норалы, подумал я, не догадываясь о более глубокой причине. – Его пытали. Мучили его, пока он не пришел в себя. И пообещали, что будут мучить так, что он будет молить о смерти.

– А меня… меня… – она подняла сжатые руки… – меня раздели, как рабыню. Провели через город, и жители насмехались надо мной. Привели меня к этой свинье, которую наказала Норала… и раздели меня перед ним, как рабыню. У меня на глазах пытали брата. Норала, они были злые, все злые! Норала, ты хорошо поступила, убив их всех!

Она схватила руки женщины, прижала к себе. Норала смотрела на нее большими серыми глазами, в которых исчезал гнев, сменяясь прежним бесконечным спокойствием. И когда она заговорила, в голосе ее снова слышались отголоски далекого хрустального звона.

– Дело сделано, – сказала она. – И хорошо сделано… сестра. Теперь мы с тобой будем жить в мире… сестра. А если в мире, из которого ты пришла, есть такие, кого следует убить, мы пойдем с тобой и с нашими спутниками и растопчем их… как я только что сделала.

Сердце мое замерло: в глубине глаз Руфи в ответ на призыв Норалы появилась гневная тень; глаза ее становились такими же, как глаза Норалы. И наконец в лица Руфи на на смотрел двойник Норалы!

Белые руки женщины обняли девушку, великолепная голова склонилась к ней, огненные пряди смешались с нежными каштановыми завитками.

– Сестра! – прошептала Норала. – Маленькая сестра! Эти люди будут с тобой, пока ты этого хочешь. Можешь поступить с ними по своему желанию. Если хочешь, они уйдут в свой мир, и я прикажу проводить их к выходу.

– Но мы с тобой, маленькая сестра, будем жить вместе… в обширности… этого мира. Разве не так?

Не задумываясь, не оглядываясь на нас троих: возлюбленного, брата, старого друга, – Руфь прижалась к ней, положила голову ей на девственную грудь.

– Будет так! – ответила она. – Сестра, будет так Норала, я устала, хватит с меня людей.

Экстаз нежности, пламя неземного восторга вспыхнуло на удивительном лице женщины. Голодно, вызывающе прижала она к себе девушку; звезды в небесах ее глаз светили мягко, ласково.

– Руфь! – воскликнул Дрейк и подскочил к ним. Она не обратила на него внимание; и в тот же момент его прыжок был остановлен, Дрейка развернуло спиной к ним.

– Подождите! – крикнул Вентнор, хватая его за руку. – Подождите. Сейчас бесполезно.

В голосе его звучало понимание, сочувствие; он беспокойно смотрел на сестру и эту удивительную женщину, обнимавшую ее.

– Ждать! – воскликнул Дрейк. – Ждать! Дьявол! Проклятая ведьма крадет ее у нас!

Он снова бросился вперед; отскочил, будто от удара невидимой руки; упал на нас, Вентнор схватил его и удержал. И в это время металлическое чудовище, на котором мы двигались остановилось. По нему пробежала дрожь.

Нас подняло. Между нами и женщиной и девушкой появилась щель, она расширилась. Норала воздвигла между собой и нами барьер.

Щель становилась все шире. Теперь Руфь была будто в другом мире. Нас с ней соединял только голос.

Мы поднимались все выше, стояли строем на плоской поверхности башни; в пятидесяти футах от нас на такой же площадке стояли Норала и Руфь, сплетя руки. Они смотрели в сторону дома.

К нам приблизилась змея, исчезла под нами, слившись с ожидающим чудовищем.

Чудовище медленно начало двигаться, спокойно покатилось к проходу, проделанному в скалах. На нас упала тень скал. Мы, как один, оглянулись, увидели голубую фигуру с черным пятном на груди.

И тут же скалы скрыли ее. Мы двигались по ущелью, через каньон и туннель, все молчали. Дрейк с ненавистью смотрел на Норалу. Вентнор тоже смотрел на нее – с загадочным сочувствием. Мы миновали ущелье, на мгновенье остановились на краю зеленого леса.

И тут, как будто с неизмеримо далекого расстояния, послышался слабый размеренный гул, будто удары бесчисленных приглушенных барабанов. Существо, на котором мы ехали, вздрогнуло. Звук замер. Дрожь прекратилась, существо равномерно, без усилий двинулось сквозь деревья; но теперь двигалось оно не так быстро, как подгоняемое гневом Норалы.

Вентнор зашевелился, нарушил молчание. Я увидел, как он похудел, как заострилось его лицо; стало почти неземным; очищенное страданием и, пришло мне в голову, каким–то странным знанием.

– Бесполезно, Дрейк, – сонно сказал он. – Теперь все в руках богов. И не знаю, боги ли это людей или… металла.

– Но вот что я знаю: равновесие будет нарушено. Если в нашу сторону, Руфь вернется к нам. А если в другую строну – нам тоже не о чем беспокоиться. Потому что с человечеством будет покончено!

– Мартин! О чем это вы?

– Это кризис, – ответил он. – Мы ничего не можем сделать, Гудвин, ничего. То, что будет, зависит только от судьбы.

Снова послышались отдаленные раскаты – на этот раз громче. Снова существо вздрогнуло.

– Барабаны, – прошептал Вентнор. – Барабаны судьбы. Что они предвещают? Новое рождение Земли и уход человека? Новое дитя, которому будет отдано господство – нет, кому оно уже отдано? Или барабаны предвещают конец… их?

Барабанный бой снова стих. Теперь слышался только шум падающих деревьев под шагами существа. Норала стояла неподвижно; так же неподвижна была Руфь.

– Мартин – снова воскликнул я, испытывая страшное сомнение. – Мартин, о чем вы говорите?

– Откуда… они… пришли? – Голос его звучал ясно и спокойно, глаза под красным шрамом были чистыми и спокойными. – Откуда они пришли, эти существа, что несут нас? Что пронеслись над городом Черкиса, как ангелы смерти? Рождены ли они Землей… как мы? Или они приемные дети… подброшены с далеких звезд?

– Эти существа, которые во множестве все равно являются одним? Откуда они взялись? Кто они?

Он взглянул на кубы, на которых мы стояли; в ответ на него смотрело множество глаз, загадочно, будто они слышат и понимают.

– Я не забыл, – сказал Вентнор. – Не забыл, что видел, плавая атомом во внешнем космосе. Мне кажется, я говорил вам, говорил с огромными усилиями; губы были в вечности от меня, атома, стремившегося раскрыть их.

– Были… три… видения, откровения… не знаю, как их назвать. И хотя все они казались мне реальными, только одно, я думаю, истинно; а еще одно может быть истинно, а может, и нет.

Раскаты барабанов послышались яснее, они звучали зловеще. Поднялись в крещендо; резко смолкли. Я видел, как Норала подняла голову, прислушалась.

– Я видел мир, обширный мир, Гудвин, ровно летящий в пространстве. Не шар, планета из множества фасет, гладких, словно отполированных поверхностей; огромный голубой, слабо светящийся драгоценный камень; кристаллический мир, вырубленный из эфира. Геометрическое выражение Великой Первопричины, Бога, если хотите, ставшее материальным. Мир безвоздушный, безводный, бессолнечный.

– Казалось, я приближаюсь к нему. И тут я увидел, что все его поверхности покрыты рисунком гигантским симметричным чертежом; математическими иероглифами. В них прочитывались немыслимые расчеты, формулы переплетающихся вселенных, арифметические прогрессии звездных армий, таблицы движений солнц. В этих рисунках была ужасающая гармония, как будто все законы мира: от тех, что управляют атомом, до тех, которыми руководствуется космос, – все они были наконец разрешены и сведены воедино.

– Этот фасеточный мир в своей мозаике подводил итог ошибкам бесконечности.

– Рисованные символы постоянно меняли форму. Я подлетела ближе: эти рисунки были живыми. Это было бесконечное количество… существ!

И он указал на существо, которое несло нас.

– Я отлетел назад, посмотрел на эту планету издалека. И тут мне в голову пришла фантастическая мысль – фантастическая, конечно, но я знал, что в ней есть зерно правды. – Теперь он говорил виновато. – Этот драгоценный мир управляется неким математическим богом, ведущим его сквозь пространство, забавляющимся арифметическими ошибками другого божества, противоположного математическому, божества случая, в сущности Бога нас и всего того, что мы зовем жизнью.

– У него не было цели: он ничего не должен был преобразовывать; ему не нужно было исправлять неточности Другого. И только время от времени он отмечал разницу между достойным сожаления беспорядком других миров и безупречно упорядоченным и аккуратным своим храмом и его аккуратными служителями.

– Этот странствующий демиург сверхгеометрии несется в пространстве на своем абсолютно совершенном мире; он хозяин всех небесных механизмов; его народ не зависит от сложного химизма и механизмов равновесия, от которых зависит наша жизнь; ему не нужны ни воздух, ни вода, он не обращает внимания ни на жару, ни на холод; он питается магнетизмом межзвездного пространства и время от времени задерживается, чтобы воспользоваться энергией большого солнца.

Я почувствовал глубокое изумление. Возможно, это фантазия. Но тогда откуда у него эта последняя мысль? Он не видел, как мы, оргию в зале конусов, не видел, как металлическое чудовище питается солнцем.

– Видение мира исчезло, – продолжал Вентнор. – Я увидел обширные пещеры, полные металлическими существами; они работали, росли, размножались. В пещерах нашей Земли – плоды неведомого лона? Не знаю.

– Но в этих пещерах, при свете бесчисленного количества разноцветных шаров, – я снова ощутил дрожь изумления, – они росли. Мне пришло в голову, что они стремятся к солнечному свету, на поверхность. Они вырвались – под желтый блистающий солнечный свет. Наш? Не знаю. И это видение миновало.

Голос его стал глубже.

– И потом пришло третье видение. Я увидел нашу Землю. Я знал, Гудвин, знал неоспоримо, безошибочно, что это наша Земля. о ее холмы были сровнены, горы уничтожены, превращены в холодные полированные поверхности, геометрические, упорядоченные.

– Моря превратились в геометрические водоемы, как огромные изумруды, сверкающие в хрустальных берегах. Полярный лед обточен. И на плоских равнинах появились иероглифы фасеточного мира. И на всей Земле, Гудвин, ни одного растения, ни одного города и ни одного человека. Вся Земля, которая была нашей, теперь принадлежала… им.

– Видения! – произнес Вентнор. – Не думайте, что я полностью их принял. Частично правда, частично иллюзия – ослепленный мозг пытается из света и тени построить доступную пониманию картину.

– И все же – какая–то правда в этих видениях есть. Какая именно, не знаю. Но знаю одно: последнее видение показывало картину того, чем закончится начинающееся сейчас, в это мгновение.

Перед моими глазами вспыхнула картина: город, окруженный стенами, заполненный людьми, его рощи и сады, его наука и искусство; и Разрушители, растаптывающие его, и затем ужасная безжизненная вершина.

И вдруг в этой вершине я увидел всю Землю, в этом городе – все города людей, его сады и рощи – поля и леса Земли, а исчезнувший народ Черкиса превратился во все человечество.

– Но, Мартин, – я говорил, запинаясь, пораженный невыносимым ужасом, – ведь было еще что–то. Вы говорили о Хранителе конусов и о том, что нужно воспользоваться солнцем, чтобы уничтожить эти существа; о том, что ими правят те же законы, что и нами, и если они их нарушат, то погибнут. Надежда, обещание, что они не будут победителями.

– Помню, – ответил он, – но не очень ясно. Что–то было. Какая–то тень падала на них, какая–то угроза. Тень, рожденная наши миром, какой–то грозивший им дух самой Земли.

– Не могу вспомнить это уходит от меня. Но то, что помню, говорит мне: эти барабаны звучат не для нас.

И как будто слова его послужили сигналом, снова раздались звуки, но больше не приглушенные и слабые. Они ревели; казалось, они проносятся по воздуху и обрушиваются на нас они отбивали нам в уши громовую дробь, будто титаны барабанили по перекрытым пещерам стволами деревьев.

Дробь не смолкала; она становилась громче, яростнее; она звучала вызывающе и оглушительно. Чудовище под нами снова начало дрожать, ритмично, в такт бьющим барабанам.

Я видел, как резко распрямилась Норала; постояла, прислушиваясь. Дрожь подо мной усилилась, стала лихорадочной.

– Барабаны? – произнес Дрейк. – Это не барабаны. Как артиллерийская канонада. Как десятки Марн, десятки Верденов. Но откуда здесь возьмется артиллерия?

– Барабаны, – прошептал Вентнор. – Это барабаны. Барабаны судьбы.

Рев становился все громче. Превратился в ритмичную канонаду. Существо остановилось. Башня, на которой находились Норала и Руфь, наклонилась, перегнулась через разделявшую нас щель, коснулась нашей башни.

Орала и Руфь были приподняты и быстро опустились рядом с нами.

Послышался громкий резкий вой, гораздо громче, чем раньше. Земля дрогнула, как в землетрясении; мы оказались в центре водоворота; быстро опустились.

Существо раскололось надвое. Перед нами вздымалась гигантская ступенчатая пирамида, немного меньше той, что построил Хеопс и которая отбрасывает свою тень на святой Нил. В нее устремлялись десятки за десятками металлических существ, сливались с нею. Пирамида качнулась, двинулась от нас.

Послышался звонкий гневный золотой крик Норалы.

Пирамида остановилась, она колебалась; казалось, она вернется. Но тут послышалось крещендо барабанной дроби, безапелляционное, властное. Пирамида устремилась вперед, снося на ходу деревья широкой, в полмили, полосой.

Серые глаза Норалы широко раскрылись, в них было крайнее удивление, ошеломление. Норала на мгновение покачнулась. Потом из ее горло полился поток звуков.

Под нами подпрыгнуло то, что осталось от существа, понеслось вперед. Развевались пламенные волосы Норалы; вокруг ее молочно–перламутрового тела – и вокруг Руфи – начал образовываться сверкающий нимб.

На расстоянии я увидел сапфировую искру: дом Норалы. Стремительная пирамида была теперь недалеко от него, и мне пришло в голову, что в этой огромной фигуре не было ни шаров, ни меньших пирамид. А в том уменьшившемся чудовище, что несло нас, кроме нескольких дрожащих кубов, на которых мы стояли, кубов не было, только шары и пирамиды.

Сапфировая искра превратилась в блестящий шар. Мы продолжали настигать большую пирамиду. И ни на мгновение Норала не переставала испускать поток звуков, и не прекращался оглушительный вой.

Сапфировый шарик вырос, сталь большой сферой. Пирамида, которую мы пытались настигнуть, перестроилась в огромный столб; основание столба вырастило подпорки; и вот чудовище на этих подпорках переступило через дом Норалы.

Вот синий купол совсем рядом, вот он уже под нами. Нас осторожно спустили, поставили перед входом. Я посмотрел на сооружение, которое принесло нас.

Я был прав: оно состояло только их шаров и пирамид; невероятно гротескной фигурой нависло оно над нами.

И повсюду в нем видно было стремительное движение; отдельные части его непрерывно перемещались. И вот оно исчезло в тумане, последовав за большой пирамидой.

На лице Норалы было отчаяние, неуверенность, что–то необыкновенно жалкое.

– Я боюсь! – услышал я ее шепот.

Она крепче обняла дремлющую Руфь; знаком пригласила нас войти. Мы молча вошли в дом; она – за нами в сопровождении трех больших шаров и двух пирамид.

У груды шелков она остановилась. Девушка доверчиво взглянула на нее.

– Я боюсь! – снова прошептала Норала. – Боюсь… за тебя!

Она нежно глядела на девушку, мягко и трепетно сияли галактики ее глаз.

– Я боюсь, маленькая сестра, – прошептала она в третий раз. – Ты не можешь, как я, пройти в огне. – Она помолчала. – Отдыхай до моего возвращения. Эти останутся с тобой. Они будут тебя охранять и слушаться.

Она сделала знак пяти фигурам. Они выстроились вокруг Руфи. Норала поцеловала девушку в глаза.

– Спи до моего возвращения, – прошептала она.

И, не взглянув на нас троих, вышла из комнаты. Я услышал вой, затихающий на расстоянии.

Шары и пирамиды смотрели на нас, охраняя груду шелков, на которой спала Руфь – как околдованная принцесса.

На голубой шар обрушивались звуки барабанов.

Барабаны судьбы!

Барабаны судьбы!

Означает ли их бой конец человечества?

28. БЕЗУМИЕ РУФИ.

Долго стояли мы молча, в полутемной комнате, прислушиваясь, погруженные в свои мысли. Громовая барабанная дробь продолжалась; иногда они отступала, и тогда слышался стук тысяч пулеметов, удары тысяч клепальщиков, одновременно ударяющих по тысячам металлических корпусов; иногда гром стихал, сменяясь треском, будто метеоры ударялись в полую сталь.

Но барабанный бой оставался все время, ритмичный, громовой. Руфь спокойно спала, положив голову на руку; две большие пирамиды бдительно стояли по обе стороны от нее; один шар застыл у ее ног, другой – у головы, а третий расположился между нами и ею; и все бдительно смотрели на нас.

Что там происходит, на краю каньона, за воротами в утесах, за завесой, в пропасти металлического чудовища? Какое сообщение передают барабаны? О чем повествуют их громовые руны?

Вентнор прошел мимо шара–часового, склонился к спящей девушке. Ни шар, ни пирамиды не шевельнулись; продолжали следить; этот их взгляд ощущался как что–то осязаемое. Вентнор прислушался к биению ее сердца, взял ее за руку, проверил пульс. Перевел дыхание, распрямился и успокаивающе кивнул.

Дрейк неожиданно повернулся и прошел к выходу; на его лице ясно отразилось напряжение и тревога.

– Ходил взглянуть на пони, – сказал он, вернувшись. – Он в безопасности. Я боялся, что он убежал. Темнеет. В каньоне и над долиной яркий свет.

Вентнор миновал шар, присоединился к нам.

Голубой дом дрогнул от взрыва звуков. Руфь пошевелилась; свела брови; руки ее сжались. Шар, стоявший перед нами, повернулся вокруг оси, скользнул к шару у ее головы, потом к шару у ее ног – как будто пошептался с ними. Руфь застонала, тело ее согнулось, неподвижно застыло. Глаза ее открылись; она смотрела на нас, как на какое–то ужасное видение; мне показалось, что она смотрит чужими глазами, в ее глазах отражались чужие страдания.

Шары у ее ног и головы повернулись, метнулись к третьему шару. На лице Вентнора я увидел выражение жалости – и огромное облегчение. И с удивлением понял, что страдания Руфи – а она явно страдала – вызывают у него радость. Он заговорил, и я понял почему.

– Норала! – прошептал он. – Она смотрит глазами Норалы, чувствует то же, что Норала. Там что–то неладно… с ними… Если бы мы могли оставить Руфь, только взглянуть…

Руфь вскочила на ноги, закричала – золотой звучный призыв, как у Норалы. Мгновенно обе пирамиды раскрылись, стали двумя сверкающими звездами, окружили ее своим сиянием. На их верхних лучах я увидел овалы – они угрожающе блестели.

Девушка взглянула на нас, овалы заблестели еще ярче, молнии готовы были сорваться с них.

– Руфь! – негромко позвал Вентнор.

Тень смягчила невыносимую жесткую яркость ее карих глаз. Что–то в них стремилось вырваться на поверхность, как тонущий человек.

Ушло в глубину, лицо приняло выражение ужасного горя; отчаяние души, поверившей во что–то и обманутой.

На нас смотрела обнаженная душа, лишившаяся надежды и ужасная.

Руфь снова отчаянно закричала. Центральный шар устремился к ней, поднял ее себе на спину, скользнул к выходу. Она стояла на нем, как юная Победа, Победа, глядящая в лицо поражению; стояла на загадочном шаре голыми стройными ногами, одна грудь обнажена, руки подняты, девственно архаичная, ничего не было в ней от той Руфи, что мы знали.

– Руфь! – закричал Дрейк. Отчаяние, такое же сильное, как у нее на лице, звучало в его голосе. Он встал перед шаром, преградил ему дорогу.

На мгновение существо остановилось, и в это мгновение прорвалась человеческая душа девушки.

– Нет! – закричала она. – Нет!

Дикий зов испустили побелевшие губы, он звучал неуверенно, запинаясь, будто сама посылавшая его сомневалась в нем. Звезды закрылись. Три шара повернулись – недоумевающе, смущенно. Руфь снова крикнула, звучно, с перерывами. Ее приподняли, опустили на пол.

Мгновение пирамиды и шары вращались вокруг нее – затем устремились к выходу.

Руфь с всхлипыванием качнулась им вслед. Как будто притянутая, она подбежала к выходу, выбежала наружу. Мы бросились за ней. Впереди сверкнуло ее белое тело, она бежала к пропасти. Бежала как легконогая Атланта. Далеко позади нас остался голубой дом, приближался туманный барьер, когда последним отчаянным усилием Дрейк поравнялся с ней и схватил ее. Они упали и покатились по ровной дороге. Руфь билась молча, кусалась, царапалась, пыталась освободиться.

– Быстрее! – крикнул Вентнор, протягивая мне руку. – Отрежьте рукав. Быстрее!

Ни о чем не спрашивая, я достал нож и отрезал рукав у плеча. Вентнор выхватил его у меня, склонился к Руфи; быстро сунул скомканный рукав ей в рот, прочно привязал.

– Держите ее! – приказал он Дрейку и сам с облегченным вздохом распрямился. Глаза девушки, полные ненависти, устремились к нему.

– Отрежьте другой рукав, – сказал он, и, когда я это сделал, снова наклонился, прижал Руфь коленом, перевернул и связал ей руки за спиной. Она перестала сопротивляться; он снова осторожно повернул ее, положил на спину.

– Держите ее ноги. – Он кивнул Дрейку, который сжал стройные лодыжки сильными пальцами.

Она лежала, беспомощная, не в состоянии шевельнуть ни рукой, ни ногой.

– Слишком мало Руфи и слишком много Норалы, – сказал Вентнор, глядя на меня. – Если бы она закричала. Могла бы вызвать целое войско этих существ и сжечь нас. И сделала бы это – если бы догадалась. Вы ведь не думаете, что это Руфь?

Он указал на бледное лицо, на глаза, в которых сверкало холодное пламя.

– Нет! – Вентнор схватил Дрейка за плечо, отбросил на десяток футов. – Черт возьми, Дрейк, неужели вы не поняли?

Потому что глаза Руфи вдруг смягчились; она жалобно посмотрела на Дрейка, и он расслабил ей лодыжки, наклонился, собираясь достать кляп изо рта.

– Ваш револьвер, – прошептал мне Вентнор; прежде чем я смог пошевельнуться, он выхватил мой пистолет из кобуры и направил на Дрейка.

– Дрейк, – сказал он, – оставайтесь на месте. Если сделаете еще шаг к ней, я вас застрелю. Клянусь Господом, застрелю!

Дрейк колебался, на лице его было выражение недоверчивого изумления; я сам негодовал из–за действий Вентнора.

– Но ей больно, – сказал Дрейк. Глаза Руфи по–прежнему жалобно и просительно были устремлены на него.

– Больно! – воскликнул Вентнор. – Слушай, парень, она моя сестра! Я знаю, что делаю. Разве вы не видите? Не видите, как мало от Руфи в этом теле, как мало от девушки, которую вы любите? Не знаю, откуда, но твердо знаю. Дрейк, вы забыли, как Норала обманула Черкиса? Я хочу вернуть свою сестру. Я помогаю ей вернуться. Я знаю, что делаю. Посмотрите на нее!

Мы посмотрели. В лице, которое смотрело на Вентнора, не было ничего от Руфи, как он и сказал. Холодный, страшный гнев, с которым Норала смотрела на Черкиса, когда он висел над своим гибнущим городом. Но тут произошло быстрое изменение – словно разгладились волны на ветреном озере.

Перед нами снова было лицо Руфи – только Руфи; и глаза тоже ее, умоляющие, жалобные.

– Руфь! – воскликнул Вентнор. – Пока ты нас слышишь – прав ли я?

Руфь энергично кивнула; снова исчезла, ушла.

– Видите? – мрачно повернулся он к нам.

Столб света упал на завесу, почти пронзил ее. До нас донеслась лавина звуков. Но до нас звуки все же доносились приглушенно. Конечно, подумал я, завеса.

И смутно удивился. Ведь основная цель завесы – удерживать, концентрировать магнитный поток. Задержка звука – случайный результат, не имеет отношения к истинному назначению завесы; ведь звук – это всего лишь колебания воздуха. Нет, конечно, это вторичный эффект. Металлические существа так же равнодушны к шуму, как к жаре или холоду…

– Мы должны взглянуть, – прервал мои мысли Вентнор. – Надо пройти завесу и посмотреть, что происходит. Победа или поражение – мы должны знать.

– Отрежьте свои рукава, как я, – сказал он Дрейку. Перевяжите ей ноги. Мы понесем ее.

Это было быстро сделано. Легкое тело Руфи висело между ее братом и возлюбленным. Мы быстро миновали туман, осторожно продвигались вперед в мертвой тишине.

Вышли из тумана и тут же отшатнулись от хаоса света и грохота.

Вентнор и Дрейк опустили Руфь, мы стояли, ослепленные, оглушенные, пытаясь прийти в себя. Руфь дергалась, извивалась, пыталась продвинуться к краю. Вентнор подошел к ней, прижал.

На коленях, таща Руфь, мы ползли вперед; остановились, когда поредевший туман, по–прежнему скрывая нас, позволил взглянуть не нестерпимую яркость, заполнявшую пропасть; туман чуть приглушал ее, и потому мы могли вынести этот свет.

Я всмотрелся: мышцы и нервы парализовало благоговением и страхом. Я чувствовал себя, как человек, стоящий вблизи боевых отрядов звезд, свидетель смертных мук вселенных; как пронесенный через пространство и повисший над извивами туманности Андромеды, глядя, как она в страданиях рождает солнца.

Нет подходящего образа, нет гиперболы – в окруженной горами долине была живая борющаяся сила, родственная той, что живет в туманностях и звездах; космический дух, преодолевший все измерения и стремящийся в бесконечность; разумная эманация самой бесконечности.

И голос ее был неземным. Она использовала земную оболочку для своего грома, своего звона – как в большой раковине можно услышать рев и шепот океана, так и здесь, гремящая раковина пропасти отражала голоса того беспредельного моря, что омывает берега бесчисленных звезд.

Я видел перед собой могучий водоворот во много миль шириной. Его волнами были мощные свечения; он был покрыт пеной молний, прошит бродячими туманами раскаленного пламени, пробит остриями живого света. Он ритмично выбрасывал огненную пену высоко к небу.

Над ним небо сверкало, словно щит в руках гневного бога. Из водоворота вздымалась гора, горящий левиафан светло–синего металла, погруженный в лаву невероятного вулкана; огромная металлическая дуга, пересекающая огненное наводнение.

А барабанная дробь, которую мы слышали, ревущие ураганы взрывающихся звезд – это падение радужных вершин, разряды молний, ритмические удары огненных лучей о сверкающую гору, которая от этих ударов дрожала и покачивалась.

Дрожащая гора, сражающийся левиафан – это был Город!

Само металлическое чудовище, охраняемое своими легионами, отбивалось от других своих же легионов, отделившихся от него и в то же время так же принадлежавших ему, как клетки принадлежат телу.

Металлическое чудовище сражалось… с самим собой.

Когда я впервые его увидел, чудовищное тело было в мили высотой; в нем находилось большое сердце конусов, что извлекали магнитный поток из нашего солнца; в нем другие конусы, меньшие, в нем мастерские, родовые покои и другие многочисленные загадки, которых мы не видели и о которых не могли и догадаться. Теперь это тело уменьшилось на целую четверть.

Двойной линией вдоль основания горы стояли сотни огромных фигур.

Угловатые, в их очертаниях не было ни одной вершины пирамиды, ни одной дуги шара, огромные, вздымались они ввысь. На верху этих фигур огромные массы в форме молотов, как те металлические кулаки, что обрушились на стены города Черкиса; но по сравнению с ними как лапа динозавра с рукой человека.

И фигуры эти были живые и изменяющиеся; они били гигантскими булавами, размахивали ими из стороны в сторону, как будто поддерживающие их столбы – огромные вертикально поставленные поршни.

За ними стоял второй ряд, такой же прямоугольный и высокий. От него отделялись десятки рук–балок. Этот ряд был густо усажен пламенеющими крестообразными фигурами. Раскрывшиеся кубы гневно сверкали красным и дымчато–желтым. Их щупальца вздымали множество огромных щитов, как те, что окружали помещение с конусами.

И когда ударяли молоты, над их согнутыми головами кресты посылали потоки алых молний. Из углублений щитов вылетали языки ослепительного пламени. Огненными канатами они связывали те существа, по которым били молнии, в которые устремлялись алые молнии.

Теперь я видел и фигуры нападающих. Гротескные, с иглами и клыками, пиками и рогами, шишками и кирасами; фантастически угловатые, словно рогатые боги яванцев, они шли навстречу башням, которые били их молотами, жгли молниями.

И были они такими же огромными, такими же непредставимо фантастическими в десятках своих меняющихся обличий.

Более чем на милю от поникшего Города пространство занимали, выстроившись, как небоскребы, мощные многоногие башни. На их вершинах вращались гигантские колеса. Из центра этих колес вырывались сверкающие молнии, множество копий фиолетового цвета. И свет их не был непрерывным; вспышки следовали за вспышками, и каждая устремлялась вслед за предыдущей.

Именно их удары и порождали барабанную дробь. Они били в стены, стекая с них потоками огня. Словно перед падением они пробивали стену, и она истекала огненной кровью.

С грохотом множества батарей молоты обрушивались на нападающих. Под их ударами шары и пирамиды разлетались на тысячи осколков, взрывались лазурным и фиолетовым пламенем, радужными многоцветными огнями.

Молоты тоже раскалывались, отлетали, превращались в потоки желтых и алых метеоров. Но место расколовшихся кубов тут же занимали новые. И всегда, стоило только свалиться рогатой клыкастой фигуре, распасться, исчезнуть, тут же поднималась другая, такая же огромная и страшная, она начинала метать молнии, рвать своими колоссальными иглами и крючковатыми челюстями, колотить огромными кулаками, подобными кулакам металлического Атласа.

Сражающиеся фигуры раскачивались, отступали и надвигались, спотыкались и падали, и корпус всего чудовища тоже раскачивался, придвигался или отдалялся, и это ужасное движение вместе с потоком света вызывало головокружение.

Из вращающихся колес непрерывно стремился поток молний, падая и на башнеобразные фигуры, и на стену Города. Раздался пронзительный вой, неземной тонкий вопль. У оснований защитников вспыхнул нестерпимый свет, подобный тому, что предвещал появление летающего существа у дома Норалы.

Но в этом свете не было сапфирового сияния, он был цвета охры, пронизанный зеленью. Но все же это было следствие той же самой необъяснимой силы: из тысяч таких огней появились гигантские прямоугольные столбы; огромные снаряды вылетели из пламенных пастей скрытых в земле титанических мортир.

Они взметнулись высоко, повернули и устремились на метателей молний. Под их ударами эти химеры пошатнулись; я видел, как живые снаряды и живые цели сплавляются, превращаясь в поток молний.

Но не все. В рядах рогатых гигантов появились бреши, но их тут же заполняли шары и пирамиды, отделявшиеся от колоссального корпуса. Непрерывным, нескончаемым потоком летели снаряды; и столь же непрерывно снова возникали нападающие.

Но вот из рядов нападающих вырвались вперед бесчисленные рогатые драконы, огромные цилиндры, усаженные пирамидами. Они шли навстречу снарядам, нацеливались на них.

Ощетинившийся дракон и бьющий молотом столб сталкивались и сплавлялись в невыносимой вспышке. Падали кубы, шары, пирамиды, некоторые раскрывались наполовину, другие полностью, в дожде дисков, звезд, огромных пламенных крестов; в буре немыслимых снарядов.

Теперь я увидел, что в Городе – в самом теле металлического чудовища – идет такая же колоссальная схватка, что и снаружи. Оттуда доносился глубокий вулканический рев. С вершины срывались огни, каскады и фонтаны обезумевших существ, сражавшихся друг с другом, раскачивались на краях, падали; на фоне пылающего неба отражались силуэты борющихся химер.

Вой становился все сильнее. Из–за испускающих лучи башен появилось войско шаров. Они летели как тысячи бледно–лазурных металлических лун; боевые луны летели метеорным потоком, размахивая знаменами фиолетового пламени. Поднялись высоко, на мили и оттуда упали на спину чудовища.

Навстречу им поднялись огромные колонны из кубов, они разбивали шары, сбрасывали их вниз. Сотни, разбитые, падали, но тысячи продолжали нападение. Я видел, как они прилипают к столбам, колонны переплетенных кубов и шаров сжимали друг друга, как гигантские змеи, а вдоль их завитков раскрытие диски и кресты бросали друг в друга ятаганы молний.

В стене Города появилась светящаяся трещина; она прошла с вершины до подножия; расширилась в брешь, из которой полился поток света. Из щели устремился водопад рогатых шаров в тысячу футов высотой.

Но лился он только мгновение. Щель закрылась, зажав оставшиеся шары в колоссальных тисках. И раздавила их. В общем шуме ясно послышался ужасающий рев.

Из сомкнувшихся тисков лился поток осколков; они сверкали, искрились – и умирали. И снова в стене нет ни следа щели.

Ураган огненных копий ударил в стену. Под его напором откололась часть живого утеса в милю шириной; обрушилась, как лавина. Ее падение открыло огромные пространства, большие помещения и залы, полные боевыми молниями; оттуда долетал рев, громовые удары. И тут же вся эта поверхность закрылась металлическими кубами. Стена снова стала сплошной.

Я оторвал ошеломленный взгляд от Города, посмотрел на долину. Всюду: в башнях, в переплетенных кольцах, в бесчисленных формах и комбинациях – сражались металлические существа. На колонны обрушивались металлические волны и отбрасывались назад; над сумятицей и безумием схватки взлетали металлические кометы.

И всюду: на юге и севере, на западе и востоке – на всей долине металлическое чудовище под пламенными знаменами, под бурей молний убивало себя.

Корпус Города наклонился; качнулся к нам. Прежде чем он закрыл от наших глаз пропасть, я увидел, что хрустальные мосты через гагатовую реку исчезли, чудесные драгоценные ленты на ее берегах разбиты.

Все ближе наклонялся Город.

Я ощупью отыскал бинокль, взглянул в него. И увидел, что там, куда падали молнии, металлические кубы гибли, чернели, становились безжизненными, тусклыми; сверкание маленьких глаз исчезало; металлические корпуса раскалывались.

Все ближе к городу подходило чудовище; я с дрожью опустил бинокль, не мог смотреть больше.

Падали рогатые фигуры, сражавшиеся с башнями. Снова встали, собрались для нового удара. Но тут Город приблизился еще больше, закрыл от меня поле битвы.

Я снова поднял бинокль. Благодаря ему металлический утес приблизился, оказался всего в пятидесяти футах, и я увидел, что крошечные глазки больше не светятся озорно или зло, они безумны.

Все ближе подбиралось чудовище.

На удалении в тысячу футов оно остановилось, собралось. И с ревом вся сторона, обращенная к нам, скользнула на дно долины.

29. ГИБЕЛЬ НОРАЛЫ.

Упавшая масса достигала сотен футов в толщину. Кто знает, какие залы, полные чудес, помещались в ней? Да, тысячи футов было в ней, потому что обломки поднялись чуть не до края карниза, на котором мы лежали. Гигантский вал образовали тускнеющие остатки тел металлических существ.

Мы увидели тысячи пустот, тысячи помещений. Потом снова послышался громовой рев – перед нами открылся кратер с конусами.

Я увидел их в разрыве, они безмятежно теснились вокруг стройного устремленного к звездам столба. Казалось, дождь молний их не тревожит. Но кольцо щитов по краям кратера исчезло.

Вентнор выхватил у меня из рук бинокль, долго держал его у глаз.

Потом вернул мне.

– Смотрите!

В бинокль открывшийся огромный зал казался всего в нескольких ярдах от нас. Он был заполнен изменчивым пламенем. У остатков стен сражались толпы металлических существ. Но вокруг конусов оставалась свободная зона, и туда никто не входил.

В этом поясе, в этом сияющем святилище, были только три фигуры. Одна – удивительный диск с огненным сердцем, который я назвал металлическим императором; вторая – мрачный огненный крест Хранителя.

А третья – Норала!

Она стояла рядом со своим сверхъестественным повелителем – а может, он был ее слугой? Между ними и плоскостями креста Хранителя размещалась гигантская Т–образная пластина с бесчисленными стержнями – клавиатура, управлявшая деятельностью конусов, поднимавшая исчезнувшие щиты; она же, вероятно, управляла энергией всего Города, тех меньших органов, один из которых поразил Вентнора.

Норала в бинокль казалась совсем рядом, так близко, что можно было протянуть руку и коснуться ее. Пламенеющие волосы развевались вокруг гордой головы, как знамя из потока расплавленного медного золота; лицо ее – маска гнева и отчаяния; большие глаза устремлены на Хранителя; изящное тело обнажено, на нем ни обрывка шелка.

И от струящихся прядей до белых ног ее окружал светящийся овальный нимб. Юная Изида, девственная Астарта, стояла она в объятиях диска, как поруганная и преданная богиня, стремящаяся к мести.

Несмотря на всю свою неподвижность, мне показалось, что император и Хранитель сошлись в схватке, в смертельной рукопашной; я осознал это так отчетливо, словно, подобно Руфи, мыслил мозгом Норалы, смотрел ее глазами.

Мне стало также ясно, что эта схватка двоих – вершина той битвы, что кипит вокруг; что тут решается судьба, о которой говорил Вентнор; и в этом зале определяется не только будущее диска и креста, но и будущее всего человечества.

Но с помощью каких средств велась эта невидимая дуэль? Они не бросали молнии, не сражались никаким видимым оружием. Только обширные плоскости перевернутого креста дымились и тлели мрачным пламенем охры и алого; а по всей поверхности диска плясали холодные радужные огни, отбивая невероятно частый ритм; радужно светилось пламенное рубиновое сердце, сапфировые овалы превратились в огненные бассейны.

Послышался громовой разряд, заглушивший все остальные звуки, ошеломивший нас в нашем укрытии. По обе стороны кратера рухнули стены Города. Я бегло увидел множество открытых помещений, в которых светились меньшие копии горы конусов, меньшие резервуары энергии чудовища.

Ни император, ни Хранитель не шевелились, оба казались совершенно равнодушными к разворачивавшейся вокруг них катастрофе.

Я подполз к самому краю завесы. Между диском и крестом образовалось облако черного тумана Он был прозрачный, точно сотканный из светящихся черных частиц. Он висел, как черный занавес, удерживаемый невидимыми руками. Качался, дрожал, колебался – то в сторону диска, то в сторону креста.

Я чувствовал, как они напрягают силы, пытаются через этот туман добраться друг до друга.

Неожиданно император ослепительно вспыхнул. Как от удара, черный занавес отлетел к Хранителю, окутал его. И я видел, как под ним потускнели сернистые алые огни. Погасли.

Хранитель упал!

На лице Норалы вспыхнуло дикое торжество, отогнавшее отчаяние. Как в смертных муках, взметнулись плоскости креста. На мгновение сквозь черную завесу сверкнули его огни, понеслись вперед, ударились о загадочную клавиатуру, которой могли управлять только его щупальца.

Торжествующее выражение исчезло с лица Норалы. Его место занял невероятный, непередаваемый ужас.

Гора конусов содрогнулась. От нее протянулся мощный поток энергии, как продолжительное сокращение сердца. Под напором этой энергии император дрогнул, развернулся – и, разворачиваясь, подхватил Норалу, прижал ее к пламенеющей розе.

Вторая пульсация прошла через конусы, более сильная.

Диск содрогнулся в спазме.

Огни его поблекли; снова вспыхнули, неземным сиянием озарив фигуру Норалы.

Я видел, как извивалось ее тело, словно разделяя агонию диска. Голова ее повернулись. Большие глаза, полные невыразимого ужаса, смотрели на меня.

Спазматическим, бесконечно ужасающим движением диск закрылся…

И сомкнулся над ней!

Норала исчезла – была закрыта в нем. Прижата к запертым огням кристаллического сердца.

Я услышал всхлип, звуки перехваченного дыхания – понял, что всхлипнул я сам. Рядом извивалось тело Руфи, изогнулось конвульсивной дугой, застыло.

Конусы сбрасывали свои короны на дно. Гора растворялась. Под светящимися обломками неподвижно лежали распростертый крест и большой неподвижный шар, ставший гробницей женщины–богини.

Кратер заполнился бледным свечением. Все быстрее и быстрее стремилось оно вниз, в пропасть. И из всех меньших ям, от меньших конусов стремилось то же бледное свечение.

Город начал падать, чудовище рушилось.

Как воды, прорвавшиеся сквозь дамбу, сияние устремилось в долину. Над долиной нависла тишина. Молнии прекратились. Металлические орды застыли, сияющий поток ударялся в них, уровень его быстро поднимался.

В глубине тонущего города светилось множество призрачных отражений.

Они поднимались, прорывались на поверхность, проникали в каждую щель, в каждый разрыв, шары алые и сапфировые, рубиновые и радужные, веселые солнца из родового покоя и рядом с ними замерзшие бледно золотые солнца с застывшими лучами.

Многие тысячи их поднимались вверх и застывали на поверхности, пока вся пропасть не превратилась в озеро, покрытое желтой пеной солнечного пламени.

Эти загадочные шары поднимались группами, отрядами, полками. Они плавали по всей долине; разделялись и застывали неподвижно, как загадочные многочисленные души огня над умирающей оболочкой, в которой они жили.

Под ними, выступая из светящегося озера, торчали неподвижно какие–то громоздкие черные фигуры.

То, что было Городом, корпусом металлического чудовища, теперь превратилось в огромный бесформенный холм, и с него струились тысячи этих шаров, этих неведомых сущностей, которые когда–то были заключены в конусах.

Как будто чудовище истекало кровью, и кровь эта все выше поднимала уровень сверкающего озера.

Все ниже и ниже опускался гигантский корпус; было в этом беспомощном падении что–то бесконечно жалкое, что–то невероятно, космически трагичное.

Неожиданно шары дрогнули под потоком сверкающих атомов, спустившихся с неба: словно дождь прошел по светящемуся озеру. Частицы падали так густо, что шары превратились в тусклые ореолы.

Пропасть ослепительно, невыносимо сверкнула. Со всех неподвижных фигур устремились потоки огня, раскрылись горящие диски, звезды, кресты. Город превратился в холм горящих драгоценностей, разливавшийся потоком расплавленного золота.

Пропасть сверкнула.

В воздухе повисло напряжение, чувствовалось сосредоточение огромной энергии. Все гуще становились потоки падающих частиц, все выше вздымался желтый прибой.

Вентнор закричал. Я не разбирал слов, но понял его. Дрейк тоже. Он взвалил на широкие плечи Руфь, словно ребенка. И мы побежали назад, сквозь завесу.

– Назад! – кричал Вентнор. – Как можно дальше!

Мы продолжали бежать; добрались до ворот в скалах, пробежали в них, поднялись по сияющей дороге, ведущей к синему дому. Вот дом уже едва в миле от нас; мы бежали, задыхаясь, бежали, спасая жизнь.

Из пропасти донесся звук – я не могу описать его!

Невероятно одинокий, ужасный вопль отчаяния пронесся мимо нас, как стон звезды, болезненный и страшный.

Затих. И нас охватило чувство невыносимого одиночества, стремление к гибели, которое мы испытали в долине синих маков, когда впервые встретили Норалу. Но сейчас чувство было сильнее, сопротивляться ему невозможно. Мы упали; нас рвало на части стремление к быстрой смерти.

Теряя сознание, я смутно увидел, как ослепительно засверкало небо; умирающим слухом уловил громовой оглушительный рев. Нас окатила воздушная волна, плотнее воды, отбросила вперед на сотню ярдов. Уронила нас; за ней накатилась вторая волна, иссушающая, обжигающая.

Она пронеслась над нами. И хоть обжигала, но в ней таилась и какая–то бодрящая, насыщенная энергией сила; она прогнала смертоносное отчаяние и подкрепила гаснущий огонь жизни.

Я с трудом встал, оглянулся. Завеса исчезла. Ворота в скалах были полны плутоническим огнем, как будто там открывался проход к самому сердцу вулкана.

Вентнор схватил меня за плечо и повернул. Он показал на сапфировый дом, побежал к нему. Далеко впереди я видел Дрейка, он прижимал к груди Руфь. Жара стала обжигающей, невыносимой; легкие мои горели.

В небе над каньоном повисла цепь молний. Неожиданный порыв сильного ветра подхватил нас, потащил к пропасти.

Я упал, вцепился в камень. Прогремел гром, но не гром металлического чудовища или его орд; нет, грохот нашего земного неба.

И ветер холодный; он охлаждал горящую кожу; омывал больные легкие.

Небо снова раскололи молнии. И вслед за ними сплошным потоком хлынул дождь.

Из пропасти послышалось шипение, словно в ней гневалась вавилонская Тиамат, мать хаоса, змея, живущая в пустоте; змея Мидгарда древних норвежцев, держащая в своих кольцах мир.

Сбиваемые с ног ветром, затопляемые дождем, цепляясь друг за друга, как утопающие, мы с Вентнором пробивались к волшебному шару. Свет быстро гас. Но я видел, как Дрейк со своей ношей вошел в дом. Свет стал янтарным, совсем погас; нас охватила тьма. В свете молний мы добрались до двери, прошли в нее.

В электрическом свете мы увидели Дрейка, склонившегося к Руфи.

И как будто его хрустальная панель приводилась в движение невидимыми руками, вход закрылся. Буря смолкла.

Мы упали рядом с Руфью на груду шелков, пораженные, ошеломленные, дрожащие от жалости… и благодарности.

Мы знали – знали с полной уверенностью, лежа под этим куполом в черных и серебристых тенях, в свете вспышек молний, – что металлическое чудовище умерло.

Само убило себя!

30. ВЫЖЖЕНЫ!

Руфь вздохнула и пошевелилась. В блеске молний, сверкавших почти непрерывно, я увидел, что ее оцепенелость, все признаки каталепсии исчезли. Тело ее расслабилось, кожа слегка покраснела; она спала нормальным глубоким сном, и ее не тревожили непрерывные раскаты грома, от которых содрогались стены голубого дома. Вентнор прошел через завесу в центральный зал, вернулся с одним из плащей Норалы, накрыл им девушку.

Мной овладела невыносимая сонливость, невероятная усталость. Нервы, мозг, мышцы расслабились, оцепенели. Я не сопротивлялся этому оцепенению и уснул.

Открыв глаза, я увидел, что комната со стенами из лунного камня полна серебристым хрустальным светом. Я слышал журчание текущей воды и смутно осознал, что это бассейн с фонтаном.

Несколько минут я лежал, ни о чем не думая, наслаждаясь отсутствием напряжения и чувством безопасности. Потом вернулись воспоминания.

Я тихо сел; Руфь все еще спала, она спокойно дышала под плащом; одну белую руку она положила на плечо Дрейка, как будто во сне подползла к нему.

У ног ее лежал Вентнор; как и они, он крепко спал. Я встал и на цыпочках прошел к закрытой двери.

Поискав, нашел замок – чашеобразный выступ, Нажал.

Хрустальная панель скользнула в сторону; ее приводил в движение какой–то скрытый механизм с противовесом. Должно быть, колебания от ударов грома высвободили этот механизм, когда он закрыл дверь за нами. Но вспомнив это сверхъестественное, целенаправленное действие, я усомнился в том, что это результат вибраций от шторма.

Я осмотрелся. Невозможно было определить, сколько часов назад встало солнце.

Небо низкое и пепельно–серое; идет мелкий дождь. Я вышел наружу.

Сад Норалы разгромлен, деревья вывернуты с корнем, масса цветов и зелени сорвана.

Ворота, ведущие к пропасти, закрыты дождем. Я долго смотрел на каньон, смотрел с тоской; старался представить себе, что сейчас делается в пропасти; хотел разгадать загадки ночи.

Во всей долине ни звука, ни движения.

Я вернулся в голубой дом и остановился на пороге, глядя в широко раскрытые удивленные глаза Руфи. Она сидела на шелковой постели, кутаясь в плащ Норалы, как внезапно разбуженный ребенок. Увидев меня, она протянула руку. Дрейк, мгновенно проснувшийся, вскочил на ноги и схватился за пистолет.

– Дик! – позвала Руфь дрожащим милым голосом.

Он посмотрел ей в глаза, в которых – я с замирающим сердцем понял это – был дух только Руфи; ясные глаза Руфи светились радостью и любовью.

– Дик! – прошептала она и протянула к нему мягкие руки. Плащ ее упал. Он шагнул к ней. Их губы встретились.

Их, обнявшихся, и увидел проснувшийся Вентнор; его взгляд выражал облегчение и радость.

Руфь вырвалась из объятий Дрейка, оттолкнула его, несколько мгновений стояла, прикрыв глаза.

– Руфь! – негромко позвал Вентнор.

– Ох! – воскликнула она. – О, Мартин, я забыла. – Она подбежала к нему, прижалась, спрятала лицо у него на груди. Он нежно погладил ее каштановые локоны.

– Мартин. – Она взглянула ему в лицо. – Мартин, все ушло. Я… снова я. Целиком я! Что произошло? Где Норала?

Я смотрел на нее. Неужели она не знает? Конечно, лежа в исчезнувшей завесе, она не могла видеть развернувшейся колоссальной трагедии; но ведь Вентнор говорил, что она одержима этой странной женщиной; разве не могла Руфь видеть ее глазами, думать ее мозгом?

И разве ее тело не проявляло тех же признаков мучений, что и тело Норалы? Она забыла? Я хотел заговорить, но меня остановил быстрый предупреждающий взгляд Вентнора.

– Она… в пропасти, – ответил он мягко. – Но разве ты ничего не помнишь, сестричка?

– Это в моем сознании стерто, – ответила она. – Я помню город Черкиса… и то, как тебя пытали, Мартин… и меня тоже…

Лицо ее побледнело; Вентнор беспокойно свел брови. Я знал, чего он ждет; но лицо Руфи оставалось человеческим; на нем ни следа той чуждой души, что еще несколько часов назад так пугала нас.

– Да, – кивнула она. – Это я помню. И помню, как Норала отплатила им. Помню, я радовалась, свирепо радовалась… а потом устала, так устала. А потом… потом пришла в себя здесь, – в замешательстве кончила она.

Вентнор сменил тему. Он сделал это сознательно, почти банально, но я понимал, зачем ему это. Он отвел сестру от себя на расстояние вытянутой руки.

– Руфь! – полуукоряюще, полунасмешливо воскликнул он. – Не кажется ли тебе, что твое утреннее неглиже слишком скромно даже для этого заброшенного угла земли?

Раскрыв изумленно губы, она смотрела на него. Потом опустила глаза, увидела свои голые ноги, колени с ямочками. Прижала руки к груди, покраснела.

– Ох! – выдохнула она. – Ох! – И спряталась от Дрейка и меня за широкой фигурой брата.

Я подошел к груде шелков, взял плащ и бросил ей. Вентнор указала на седельные мешки.

– Там у тебя есть смена одежды, Руфь, – сказал он. – Мы осмотрим дом. Позови нас, когда будешь готова. Поедим и пойдем посмотрим, что случилось – там.

Она кивнула. Мы прошли через занавес и вышли из зала в бывшую комнату Норалы. Здесь мы остановились. Дрейк с замешательством смотрел на Мартина. Тот протянул ему руку.

– Знаю, Дрейк, – сказал он. – Руфь рассказала мне, когда нас захватил Черкис. Я очень рад. Ей пора заводить собственный дом, а не бегать со мной по заброшенным местам. Мне ее будет не хватать – очень, конечно. Но я рад, парень, рад!

В молчании они смотрели друг на друга. Потом Вентнор выпустил руку Дика.

– И все об этом, – сказал он. – Перед нами проблема – как мы вернемся домой?

– Это… существо… мертво. – Я говорил с убежденностью, которая поразила меня самого. Эта убежденность не была основана на осязаемой, ощутимой очевидности.

– Я тоже так думаю, – ответил он. – Нет… я это знаю. Но даже если мы переберемся через его тело, как мы выберемся из пропасти? Тот путь, которым мы прошли с Норалой, непреодолим. На стены не подняться. И еще есть пропасть… через которую она перебросила мост. Как нам пересечь ее? Туннель к развалинам закрыт. Остается путь через лес туда, где был город Черкиса. Откровенно говоря, не хочется туда идти.

– Я не уверен, что все солдаты погибли… некоторые могли спастись и скрываться там. Мы недолго проживем, если попадем им в руки.

– В этом я не уверен, – возразил Дрейк. – Если они и уцелели, то страшно напуганы. Думаю, если они нас увидят, побегут так быстро, что задымятся от трения.

– В этом что–то есть, – улыбнулся Вентнор. – Все же мне не хотелось бы рисковать. Ну, во всяком случае прежде всего нужно посмотреть, что произошло в пропасти. Может, тогда у нас возникнет какая–нибудь идея.

– Я знаю, что там произошло, – объявил, к нашему удивлению, Дрейк. – Короткое замыкание!

Мы заинтересованно смотрели на него.

– Все сгорело! – сказал Дрейк. – Все эти существа – все выгорели. В конце концов чем они были? Живыми динамомашинами. У них сгорела изоляция – какой бы она ни была.

– И все. Короткое замыкание, и все в них выгорело! Не буду делать вид, что понимаю, почему это произошло. Не знаю. Конусы – это какой–то вид концентрированной энергии – электрической, магнитной или той и другой. А может, еще какой–то. А я считаю, что они состояли из затвердевшего… корония.

– Если правы двадцать величайший ученых нашего мира, короний – это… свернувшаяся энергия. Электрический потенциал Ниагары, свернутый в булавочную головку. Ну, ладно… они или оно… утрачивает контроль. Все булавочные головки разворачиваются в Ниагары. И превращаются из контролируемой точки в неудержимый водопад… другими словами их энергия высвобождается.

– Ну, хорошо… что же из этого следует? Что должно следовать? Каждая живая батарея куба, шара, пирамиды – взорвалась. Во время короткого замыкания вся долина должна была превратиться в вулкан. Пойдемте посмотрим, что произошло с вашими непреодолимыми пропастями и неподъемными стенами, Вентнор. Я не уверен, что там не найдется выхода.

– Входите, все готово, – позвала нас Руфь. Ее слова прервали возникший было спор.

Войдя в помещение с бассейном, мы увидели не дриаду, не языческую девушку. В бриджах и короткой юбке, решительная, владеющая собой, убравшая непокорные локоны под плотно прилегающую шляпку, обутая в прочную обувь, Руфь возилась у спиртовки с закипающим котлом.

Пока мы торопливо завтракали, она молчала. И не подошла к Дрейку после завтрака. Держалась брата, когда мы двинулись по дороге под дождем к карнизу между утесами, где раньше сверкала завеса.

По мере нашего приближения становилось все жарче; воздух парил, как в турецкой бане. Туман стал так густ, что мы шли наощупь, держась друг за друга.

– Бесполезно, – выдохнул Вентнор. – Ничего не видно. Придется повернуть назад.

– Выжжено! – сказал Дик. – Я ведь вам говорил. Вся долина превратилась в вулкан. А дождь стал туманом. Придется ждать, пока он не разойдется.

Мы вернулись в голубой дом.

Весь день шел дождь. Несколько оставшихся светлых часов мы блуждали по дому Норалы, осматривая его содержимое, или сидели, рассуждая, обсуждая фазы феномена, который наблюдали.

Мы рассказали Руфи, что произошло после того, как она присоединилась к Норале. Рассказали о загадочной борьбе между великолепным диском и мрачным пламенным крестом, который я назвал Хранителем.

Рассказали о гибели Норалы.

Услышав об этом, она заплакала.

– Она была такая милая, – плакала она, – такая красивая. И она очень любила меня. Я знаю, что она меня любила. О, я знаю, что мы не могли разделить с нею ее мир. Но мне кажется, что Земля была бы не так отравлена, если бы на ней жила Норала со своим народом, а не мы.

Плача, она ушла в комнату Норалы.

Странную вещь она сказала, подумал я, глядя ей вслед. Сад мира был бы не так отравлен, если бы в нем жили эти существа из кристаллов, металла и магнитных огней, а не мы, из плоти и крови. Я подумал об их прекрасной гармонии, вспомнил о человечестве, негармоничном, нескоординированном, вечно стремящемся к самоуничтожению…

У входа раздалось жалобное ржание. На нас смотрела длинная волосатая морда с парой терпеливых глаз. Пони. Несколько мгновений он смотрел на нас, потом доверчиво вошел, подошел ко мне, прижался головой.

Это был пони одного из персов, убитых Руфью. На нем было седло. Отогнанный ночной бурей, он вернулся, привлекаемый инстинктивным стремлением оказаться под защитой человека.

– Удача! – сказал Дик.

Он занялся пони, снял седло, принялся растирать животное.

31. ШЛАК!

Ночью мы спали хорошо. Проснувшись, обнаружили, что буря еще усилилась: ветер ревел, и шел такой сильный дождь, что было невозможно идти к пропасти. Мы дважды пытались, но гладкая дорога превратилась в поток, и, промокнув, несмотря на плащи, до нитки, мы отказались от попыток. Руфь и Дрейк уединились в одной из комнат дома; они были поглощены собой, и мы им не навязывались. Весь день шел дождь.

Вечером мы доели последние припасы Вентнора. Руфь, по–видимому, забыла Норалу; она о ней больше не говорила.

– Мартин, – спросила она, – нельзя ли нам завтра выйти? Я хочу уйти отсюда. Хочу вернуться в наш мир.

– Двинемся, как только кончится буря, Руфь, – ответил он. – Сестренка, я тоже хочу, чтоб ты быстрей вернулась.

На следующее утро буря прекратилась. Мы проснулись на рассвете. Утро яркое и ясное. Молча торопливо позавтракали. Седельные мешки были упакованы и привязаны к пони. Там было и то немногое, что мы могли унести их дома Норалы: лакированные кожаные доспехи, пара плащей, сандалии, гребень с драгоценностями. Руфь и Дрейк по бокам пони, мы с Вентнором впереди – начали мы свой путь к пропасти.

– Вероятно, придется возвращаться, Уолтер, – сказал Вентнор. – Не думаю, что нам удастся пройти.

Я указал. Мы еще совсем недалеко отошли от дома. Там, где между вертикальными утесами висела завеса, теперь виднелось большое рваное отверстие.

Дорога, которая раньше вела через утесы, теперь была перегорожена тысячефутовым барьером. Над ним и за ним в хрустально чистом воздухе я ясно видел противоположную стену.

– Мы можем тут подняться, – сказал Вентнор. Мы достигли подножия барьера. Тут обрушилась лавина, баррикада из обломков скал, камней, булыжников. Мы начали подниматься, добрались до вершины, увидели долину.

Впервые мы увидели эту долину как сверкающее море, пронизанное лесом молний, усеянное гигантскими пламенными знаменами; видели ее без огненных туманов, как огромную плиту, покрытую чистописанием бога математики; видели ее полной металлическими существами с колоссальным иероглифом посреди – живым Городом; видели ее как светящееся озеро, над которым повисли загадочные солнца, озеро желтого пламени, на которое падал ливень сверкающих частиц, а в самом озере воздвигались острова–башни, выбрасывающие потоки огней; видели среди всего этого женщину–богиню, наполовину земную, наполовину из неведомого мира, погрузившуюся в живую могилу, умирающую могилу, в пламенеющую загадку; видели крестообразного металлического Сатану, мрачно пламенеющего кристаллического Иуду, предающего… самого себя.

Там, где мы видели невообразимое, бесконечно, необъяснимое… теперь там был только… шлак!

Аметистовое кольцо, от которого струилась светящаяся завеса, растрескалось и почернело; как угольная лента, как траурная корона, опоясывало оно пропасть. Завеса исчезла. Дно долины потрескалось и почернело. Рисунок, иероглифы исчезли. Сколько хватал глаз, расстилалось море шлака, черное, застывшее, мертвое.

Тут и там поднимались черные холмы, огромные столбы, наклоненные и изогнутые, словно это застыл поток лавы. Особенно тесно эти столбы теснились вокруг огромной центральной насыпи. Все, что осталось от сражающихся металлических существ. А насыпь – это само металлическое чудовище.

Где–то здесь прах Норалы, в урне металлического императора!

И от одного края пропасти до другого, на всех этих разбитых берегах, на застывших волнах и холмах, на почерневших искаженных столбах и башнях, – всюду только шлак.

Я ожидал катастрофу, понимал, что увижу трагедию, но никогда не приходилось мне видеть картину такого опустошения и ужаса.

– Выгорело! – прошептал Дрейк. – Короткое замыкание, и все выгорело! Как динамо, как электричество!

– Судьба! – сказал Вентнор. – Судьба! Пока еще не пробил час человечества, оно еще не должно отказаться от своего мира. Судьба!

Мы начали пробираться в долину. Весь день и часть следующего мы искали выхода из пропасти.

Все стало невероятно хрупким. Поверхности гладких металлических тел, в которых когда–то светилось множество глаз, ломались при малейшем прикосновении. Очень скоро ветер и дождь превратят их в пыль и развеют.

Становилось все очевиднее, что теория катастрофы, предложенная Дрейком, справедлива. Чудовище представляло собой огромную динамомашину. Оно жило, приводилось в движение магнетизмом, электричеством.

Энергия, которой его снабжали конусы, явно родственна электромагнитной.

Высвободившись в катастрофе, эта энергия создала магнитное поле невероятной мощности, разрядилась в необыкновенно сильном электрическом разряде.

И сожгла металлическое чудовище, произошло короткое замыкание, и все перегорело.

Но что привело к катастрофе? Что заставило металлическое чудовище обратиться против себя? Какая дисгармония вкралась в этот совершенный порядок и привела в действие механизм уничтожения?

Мы можем только догадываться. Разрушительным агентом послужила фигура, которую я назвал Хранителем, в этом не было сомнения. В загадочном механизме, который, будучи многими, оставался одним и сохранял руководство всеми своими частями на протяжении многих миль, – в этом механизме у Хранителя было свое место, свои функции и обязанности.

И у удивительного диска тоже. Концентрированная сила, явное господство над другими заставило нас назвать его императором.

И разве не назвала Норала это диск правителем?

Они были очень важной частью организма металлического чудовища. Они представляли удивительный закон, которому повиновались и сами.

Что–то от того загадочного закона, который Метерлинк назвал духом улья.

Может быть, в Хранителе конусов, страже и инженере этого механизма, проявилось честолюбие?

И он захотел свергнуть диск, занять его место, место правителя?

Как иначе объяснить конфликт между ними? Мы почувствовали его, когда диск вырвал нас из тисков Хранителя в ночь накануне оргии кормления.

Как иначе объяснить поединок в зале конусов, который послужил сигналом к окончательной катастрофе?

Как объяснить борьбу кубов, подчинявшихся Хранителю, с шарами и пирамидами, оставшимися верными диску?

Мы с Вентнором обсудили это.

– Мир, – говорил он, – это сцена борьбы. Воздух, и море, и земля, и все живущее в них должны бороться за существование. Не Марс, а Земля – планета войны. Мне кажется, что магнитные течения, нервные ткани нашей планеты, служили пищей этому чудовищу.

– В этих течениях дух Земли. Они были перенасыщены борьбой, ненавистью, войной. И чудовище, питаясь, проникалось этим. Может быть, Хранитель настроился на борьбу за существование? Стал чувствителен к этим силам, стал походить на человека.

– Кто знает, Гудвин, кто может сказать?

Это чудовищное самоубийство остается загадкой. И такой же загадкой остается происхождение чудовища. У нас есть только неопределенные теории.

А ответы на эти загадки навсегда потеряны в шлаке, по которому мы шли.

В середине второго дня мы нашли расселину в почерневшей стене пропасти. Решили проверить ее. Идти по дороге, которой нас привела Норала, мы не решались.

Гигантский откос раскололся, по нему можно подняться. Но даже если цел туннель, которым мы проходили, остается еще пропасть, через которую мы не можем перебросить моста. И даже если пройдем и эту пропасть, вход Норала закрыла своими молниями.

Поэтому мы углубились в расселину.

Мне нет необходимости описывать наши дальнейшие блуждания. Из расселины мы вышли в лабиринт долин и после месяца блужданий, питаясь только дичью, вышли на дорогу к Гуанцзе.

Еще через шесть недель мы были дома в Америке.

Мой рассказ окончен.

В дикой местности Транс–Гималаев остался голубой шар, загадочный дом ведьмы с молниями. Оглядываясь назад, я не могу назвать ее вполне женщиной.

Там огромная пропасть, окруженная горными вершинами; а в нем окаменевшее потрескавшееся тело необъяснимого, невероятного существа, живого и в то же время готового уничтожить человечество. Тень, отбрасываемая им, исчезла, завеса отдернулась.

Но для меня, для всех нас четверых, видевших этот феномен, остается неискоренимым его урок; он дает нам новые силы и в то же время учит новой скромности.

Ибо в огромной тигле жизни, в котором мы лишь ничтожная часть, могут возникнуть новые формы и поглотить нас.

Какие новые тени летят нам навстречу в огромном резервуаре сил загадочной бесконечности?

Кто знает?

Примечания.

1.

Ризофора — род растений, образующих мангровые заросли по тропическим морским побережьям. Вечнозеленые деревья высотой до 30 м, в нижней части стволов и на ветвях которых в изобилии образуются тонкие придаточные корни. (Прим. пер.).

2.

Cot (англ.) — походная складная кровать.

3.

Dweller (англ.) — житель, обитатель.

4.

Шпигат (морск.) — отверстие на палубе яхты, через которое сливается вода во время шторма. (Прим, пер.).

5.

Зеленый народец — другое название для сказочных людей (fairy), населяющих леса и холмы Ирландии.

6.

Кормак МакКонхобар — Кормак Конд Лонгас, сын Конхобара, короля уладов. О смерти Кормака рассказывается в ирландской саге «Разрушение Дома Да Хока». Факты, о которых упоминает Ларри, не совпадают с описываемыми в этой саге событиями. Возможно, существует другая версия, связанная с именем Кормака МакКонхобара, тем более что многие исследователи отмечают ряд противоречий в указанной саге. Известный ирландский ученый О'Рахилли считает, что сам герой Кормак Конд Лоннас — фигура, созданная искусственно, чтобы связать несколько саг в единый цикл. (См. O'Rahilly Т. P. Early Irish History and Mythology. Dublin, 1953.) В частности, Крейвтин (или Крейптине), чья игра на арфе и в самом деле обладала магическими свойствами, желая погубить Кормака, просто играл перед ним на арфе и тем самым заставил Кормака нарушить свой гейс (табу) «не слушать прорезную арфу Крейптине». Погиб же Кормак в битве с воинами Коннахта (одно из королевств древней Ирландии) — заклятыми врагами уладов.

7.

Э–йлид — это, по–видимому, фея–сида Этайн, в какой–то период своей земной жизни бывшая женой Кормака. История ее чудесного рождения рассказывается в саге «Сватовство к Этайн». Став земной женщиной, она сохранила свою волшебную красоту и способность вызывать к себе необычайно сильную любовь.

8.

Девять — часто встречающееся в ирландских сагах число, символизирующее силу.

9.

Гэллы — потомки древних кельтов, проживающие на территориях Ирландии и Шотландии. (Прим. пер.).

10.

Локи — тоже принадлежит к богам–асам, но часто вступает с ними во враждебные отношения, проявляя при этом причудливо–злокозненный характер, хитрость и коварство.

11.

Хель — в скандинавской мифологии царство мертвых, хозяйкой которого является чудовище, рожденное великаншей Ангрбордой от Локи. Специфически скандинавским является противопоставление Хельведе как подземного царства для мертвых небесному царству для избранных — Вальхалле. Перед концом мира корабль мертвецов, ведомый Локи, плывет к месту последней битвы, в которой мертвецы из Хельведе выступают на стороне хтонических сил, а павшие воины — эйнхерии из Вальхаллы — на стороне богов.

12.

Тор в германо–скандинавской мифологии бог–громовержец, богатырь, защищающий богов и людей от великанов и страшных чудовищ.

13.

Один — в скандинавской мифологии верховный бог, дарователь побед и поражений, покровитель героев, сеятель военных раздоров.

14.

Исследователь сердец — имеется в виду божество, которое взвешивало сердца и грехи умерших египтян, чтобы определить их место в загробной жизни. Первоначально эти функции исполнял Анубис, постепенно они переходили к другим богам.

15.

Берсек древнескандинавский воин. (Прим. пер.).

16.

Бриан Бору — (926–1014) — король Ирландии, известен своими военными победами.

17.

Avick (ирл.) — сынок.

18.

Гора Каф (или Кох), по арабским легендам, находится у крайнего предела земли, за ней начинается царство сказочных духов–джиннов.

19.

Здесь непереводимая игра слов: в английском языке покрытосеменные звучит почти как англосеменные (Angiospermae).

20.

Хуань–Инь — провинция в Китае, где растут удивительной красоты золотистые лилии.

21.

Корониум — так первоначально был назван элемент гелий, открытый в спектре излучения солнечной короны.

22.

Небулиум — (от лат. nebula туманность) — мифический элемент, которому приписывались линии зеленого цвета в спектрах туманностей. Позже было обнаружено, что это линии излучения высокоионизированного кислорода. Название «небулярные линии» до сих пор сохранилось в астрономии.

23.

«Многоколонный Ирам» в мусульманской мифологии древнее сооружение, возведенное из драгоценных металлов и камней (Коран 89:6). Комментаторы связывают Ирам с городом, построенным в подражание мусульманскому раю царем народа ад — Шаддатом. Согласно преданию, город, находившийся где–то в Южной Аравии, был уничтожен Аллахом, но иногда чудесным образом является в пустыне.

24.

Чосер Chaucer (?1340–1400) — знаменитый английский поэт. (Прим. пер.).

25.

Бэда Достопочтенный — Bede (?672–735) — монах, английский историк и теолог. (Прим, пер.).

26.

Allons, mon vieux (фр.) Вперед, старики.

27.

Джет — черный янтарь. (Прим, пер.).

28.

Танароа — бог Тангароа в полинезийской мифологии, считается создателем мира. У некоторых полинезийских племен ему противопоставляется бог Ронго, его брат–близнец. Мир разделен между ними таким образом, что Тангароа принадлежит все «красное», а Ронго — все остальное; темноволосые люди считаются потомками Ронго, а светловолосые — потомками Тангароа.

29.

Розы Розенкрейцеров — имеется в виду символ ордена рыцарей «Розы и крест», основанного Христианом Розенкрейцером.

30.

Эмайн Абла — в современном ирландском произношении Эвен Аулок, что означает «Эмайн Яблоневая». Название волшебной страны (образованное в подражание земной Эмайн — столице уладского королевства), куда ушел жить бог Маннанан после того, как Племена Богини Дану потерпели поражение в битве с сыновьями Мила. Упоминается во многих кельтских сказаниях как страна блаженства. Интересно, что остров Авалон, куда фея Моргана уносит для исцеления тяжело раненного короля Артура, означает «Остров яблок». Остальные имена, которые упоминаются в рассказе Ларри, — неизвестны.

31.

Римские каникулы — распространенное выражение в английском языке. Устроить кому–либо римские каникулы означает повеселиться за чужой счет. (Прим. автора).

32.

Туа Де Данией — в псевдоисторической компиляции ХII в. «Книге захватов Ирландии» упоминаются как раса завоевателей, пришедших с северных островов и победивших племена Фир Волг, с которыми связано установление в Ирландии королевской власти и традиционного разделения на пять провинций (королевств). Постепенно произошло характерное для Ирландии смешение вымысла и реальности, и многие из Племен Богини Дану вошли в пантеон ирландских божеств. Например, упоминание в рассказе Ларри Дагда («добрый бог»), принесшего в Ирландию неиссякаемый котел, в котором не переводится свинина — излюбленное мясо кельтов, и Маннанана, сына бога Лера, повелителя морской стихии, который часто представлялся едущим на колеснице по морю.

Племена Богини Дану одержали победу над фоморами — демоническими существами, обитающими в нижнем мире. Но, невзирая на свою искушенность в магическом искусстве, им пришлось уступить власть над Зеленым Островом сыновьям Мила, гойделам, предкам исторических ирландцев. Потерпев поражение, Племена Богини Дану ушли жить в подземный мир, в волшебные холмы (сиды). Впоследствии произошла дальнейшая трансформация людей из Племени Богини Дану, отличавшихся от обычных людей не столько своей «божественностью», сколько магическими способностями, в сказочный народ (fairy), населяющий леса и холмы Ирландии.

33.

Хай Бразиль — таинственный остров, время от времени появляющийся как мираж у западных берегов Ирландии, в средние века был даже нанесен на карту. Известна баллада Дж. Гриффина «Ну Brasil — Isle of the Blest», что в переводе означает «Хай Бразиль — Остров Блаженных».

34.

Агооп (ирл.) — здесь: между прочим.

35.

«Птичка в золоченной клетке» и «Забирай–ка свое золото обратно» — популярные в начале XX века кафе–шантанные песенки. (Прим. С. Троицкого.).

36.

Тапит — богиня Луны у древних карфагенян.

37.

Св. Бриджет Зеленого Острова — имеется в виду одна из наиболее почитаемых в Ирландии святых — Св. Бригитта. По преданию, она сплела из трилистника крест, который сейчас является эмблемой ирландского телевидения.

38.

У меня нет здесь возможности обрисовать вам подробно ни эсхатологические представления этих людей, ни составить каталог пантеона их богов. Сийа и Сийана символизируют мировую любовь. Ритуал поклонения этим богам, однако, совершенно свободен от унизительных обрядов, которыми обычно изобилуют любовные культы. Жрицы и жрецы этих богов проживают в том огромном храме с семью террасами, сторона которого, обращенная к воде, представляет собой джетовый амфитеатр. Священным изображением Сийа и Сийаны служат хрустальный глобус и две устремившиеся ввысь фигуры на нем. Они символизируют собой человеческую любовь, ибо ноги их прикованы к земле, а глаза устремлены к звездам. Я никогда не слышал, чтобы в Мурии упоминали рай и ад, или же какие–нибудь другие, эквивалентные им понятия — если не считать, что владения Сияющего Бога служат собирательным образом сразу и того и другого. Над этими богами находится Танароа. Этот очень далекий и уже почти позабытый бог по–прежнему считается создателем и властителем всего сущего, персонифицируя собой первопричину создания мира — божество, которое сотворив мир, потом устранилось от управления им, передав эти функции другим богам. Кажется, бог Танароа являлся одним из ключевых пунктов в вероучении солдат Мурии — наш Радор с его почитанием Древних Богов был исключением. Как бы то ни было, но это далекое верховное божество вызывало у иуриан при упоминании его имени всплеск неподдельного религиозного восторга. Я нахожу сей факт исключительно интересным, ибо он прекрасно иллюстрирует мою теорию, которую я сформулирую в излюбленном для меня виде математической формулы: сила притяжения между богами и человеком возрастает равномерно и пропорциональна квадрату расстояния, разделяющего их. (У. Т. Г).

39.

Эрии элльское название Ирландии. Согласно легенде, остров был назван так поэтом, друидом Амаргином, когда к нему приплыли сыновья Мила — предки исторических ирландцев, в честь богини Эриу.

40.

Кларзах — кельтская арфа, священный инструмент друидов. Друиды, — маги, жрецы и прорицатели в языческой Ирландии.

41.

Тал в Мурии эквивалентен тридцати часам земного времени. (У. Т. Г.).

42.

Alanna (ирл.) — a leannan — любимая.

43.

Тара — в старом произношении Теыра — столица древней Ирландии.

44.

Сассенах — прозвище англичан в Ирландии. (Прим. пер.).

45.

Cul de sac (фр.) — тупик.

46.

Мара — в индийской мифологии бог смерти, обмана и зла. У Мары есть целое войско злых божеств, которые под его руководством чинят препятствия бодхисатвам, стремящимся к просветлению.

47.

Орифламма — священное знамя французских королей — ткань алого цвета, расшитая золотом.

48.

Св. Патрик — один из наиболее почитаемых в Ирландии святых. Основал в первой половине V в. христианскую церковь в прежде языческой стране. По легенде, он был захвачен в Британии разбойниками и увезен в Улад (северное королевство в Ирландии), где несколько лет пас стада. Однажды он сподобился откровения, что ему надо бежать и спрятаться на корабле, плывущем в Галлию. Там Патрик стал христианином, а позднее снова получил откровение вернуться в Ирландию и обратить в христианство ее жителей. Удивительно, что миссионерская деятельность Св. Патрика не встретила никакого сопротивления, хотя в стране издавна существовала влиятельная и хорошо организованная каста жрецов–друидов. Еще интереснее, что при этом древние языческие боги не были преданы забвению и поруганию, как это происходило в других странах. Так, например, одна из самых почитаемых святых Ирландии — Св. Бриджет (или Св. Бригитта), это языческая богиня–прародительница, из Племен Богини Дану, считавшаяся покровительницей поэзии. На месте языческого святилища, связанного с культом богини, был позднее построен монастырь, где священный неугасимый огонь, как в древности, поддерживали монахини. И это случай далеко не единичный.

49.

Rigor mortus (лат.) — трупное окоченение.

50.

Батракиан — в переводе с греческого означает «лягушка». (.Прим, пер).

51.

Асгард — в скандинавской мифологии название небесного селения, в котором обитают боги — асы.

52.

Валъхалла — находящееся на небе жилище эйнхериев — храбрых воинов, павших в бою.

53.

Валькирии — воинственные девы, подчиненные Одину, которые находят на поле брани павших воинов, уносят их в Вальхаллу и там прислуживают им за пиршественным столом.

54.

Талаат (или Тиамат) — в аккадской мифологии персонификация первозданной стихии, воплощение мирового хаоса. В космической битве между поколением старших богов под ее предводительством и поколением младших была убита богом Мардуком. Разрубив тело Тиамат на части, он сотворил из одной половины небо, а из второй — землю.

55.

Mavourneen (.иск. ирл.) — muimin возлюбленная.

56.

Дейрдре — в совр. произношении Дирдра, что означает «трепетная». Известная героиня ирландского эпоса, невеста короля уладов Конхобара, бежавшая от него со своим возлюбленным Найси (сага «Изгнание сыновей Успеха»), считается одним из основных сюжетных источников легенды о Тристане и Изольде.

57.

Акка — живородящие. Женщины производят потомство регулярно через каждые пять лет и никогда не производят на свет больше двух детенышей одновременно. Они моногамны, подобно определенным видам наших Ranidae — лягушек.(Прим. пер.).

58.

Acushla (иск. ирл) — a cuisle сердечко мое ласковое обращение.

59.

Профессор Сванте Август Аррениус в своей труде «Worlds in the Making» высказал концепцию, что жизнь рассеяна повсюду во Вселенной, эмитируя с обитаемых планет в форме мельчайших спор, которые путешествуют в космическом пространстве многие и многие столетия. Большая часть этих спер убивается высокоэнергетическим излучением взрывающихся звезд, но некоторым все же удается найти подходящее для развития место на отдельных планетах, которые впоследствии становятся обитаемыми. (У. Т. Г.).

60.

Omadhaun (иск. ирл. amadan) — дурак.

61.

Ad eeriatum (лат.) последовательно, по пунктам.

62.

Нории — в скандинавской мифологии низшие женские божества, определяющие судьбу людей при рождении. По своей основной функции аналогичны мойрам (паркам) из античной мифологии, имеют параллели и в мифологии других народов.

63.

Чарлз Протеус Стайнметц, известный американский инженер и изобретатель.

64.

Через Ньюкасл происходил вывоз угля из Англии.

65.

35 градусов по Цельсию.

66.

Библия. Книга «Бытие», 1:26.

67.

Профессор Жак Леб из Рокфеллеровского института, Нью–Йорк. «Механистическая концепция жизни».

68.

Дж. В. Грегори, профессор геологии университета Глазго.

69.

Уильям Биб. Атлантик Мансли, октябрь 1919. – Прим. автора.

70.

В античной мифологии сын бога неба Урана и богини земли Геи. Чудовищное существо с пятьюдесятью головами и сотней рук.

71.

В греческой мифологии – богиня мести.