Часть 2. АНГЕЛЬСКИЙ СПИСОК.

1.

Я проснулась от невыносимой жары — кондиционер в этом шикарном люксе не работал, и солнце, заливавшее комнату через огромные окна, немилосердно раскалило воздух. Я не сразу заметила, что в комнате кто-то есть. Уловив боковым зрением темный силуэт, я переполнилась радостью, как вскрытая бутылка шампанского пузырьками, и с воплем «Кентис, наконец-то» выскочила из кровати. Но я ошиблась. У двери стоял Орас.

— Что вам нужно? — я нырнула назад в кровать и натянула простынь до подбородка.

— Пришел за тобой, — сообщил он.

— В каком смысле? — после ликера голова моя соображала весьма худо.

— Чтобы помочь вернуться.

— Ах, вернуться?! А я не собираюсь возвращаться. Ясно? Еду учиться в столицу… или к тетке. Вот!

— Ты просто ребенок, Ева. Неужели надеешься, что Лига тебя отпустит?

— Лига? Ну и при чем здесь Лига? Я отказываюсь от исполнения долга и сдаю вахту.

— Подойди к окну.

— Я не одета.

Орас пожал плечами и отвернулся. Пока я одевалась, он даже не сделал попытки подсмотреть за мной в зеркало. Меня это задело.

Сегодня вид из окна казался еще более великолепным: залитый солнцем парк, уходящий вдаль и сливающийся с полосой соснового леса. Кто бы мог сказать, что там, под корнями деревьев, находится многолетнее кладбище собак и кошек.

— Ну и что? Парк как парк! Красиво.

— Смотри на площадку у входа.

Я прижалась лицом к стеклу. Там, внизу, толпилось человек десять. Они ходили взад и вперед со скучающим видом, то и дело украдкой поглядывая наверх, будто чего-то ожидая.

— Это погонялы. Они пришли за тобой, — сказал Орас. — Бегство мартинария так же запретно, как и самоубийство. Князья кое-что разъяснили своим подопечным, и те явились наказать строптивицу. Ребята выжмут из тебя все, что можно выжать из мартинария, не убивая.

Я отошла от окна. Почему-то словам Ораса не особенно верилось. Слишком дико…

— Ты член Лиги?

— Нет. Я свободный охотник. Но в принципе, я тоже — князь.

— Как ты узнал, что я здесь?

— Один из моих людей следил за тобой. Если хочешь, идем со мной. Только быстро. Или ты как настоящий мартинарий хочешь остаться? Думаю, даже твоя бедная фантазия подскажет тебе, что сделает десяток мужиков с одной красивой девчонкой?

— Нет! — завопила я и принялась сгребать вещи в дорожную сумку. — Я еду к тетке…

- «В глушь, в Саратов»… - продолжил Орас. — А я сказал: ты едешь назад в город.

Он схватил меня за руку и поволок из номера. В коридоре нас поджидали двое парней Ораса — здоровенные, оба выше хозяина на целую голову. Но видно было, что перед ним они робеют. Одного из них я сразу узнала. Это был тот курносый здоровяк, что толкнул меня на улице и рассмеялся в лицо. Зачем он это сделал? По приказу Ораса? Если сказать честно, то я бы этому не удивилась.

— Тут ошивался один из погонял, но теперь он мирно лежит на черной лестнице, — сообщил с пафосом курносый. — Стоит удвоить премиальные.

— Я и так их утроил, — в тон ему отозвался Орас и оборотился ко мне. — У тебя есть черные очки?

Я отрицательно мотнула головой.

— Толик, отдай ей свои очки и шляпу, — приказал Орас курносому.

Дополнив таким образом свой гардероб, я глянула в зеркало, висевшее в коридорном простенке. Ну и видок! Будто с маскарада сбежала.

— Надеюсь, издали они не заметят твоей глупой улыбки, — усмехнулся Орас, и мы вошли в лифт.

Он был так силен, так уверен в себе, что невольно хотелось по-кошачьи к нему приласкаться. Он-то сумеет оберечь и защитить — надо лишь покрепче за него держаться. Я невольно вцепилась в рукав его светлого летнего пиджака — надеюсь, он простил мне подобную наглость.

Едва двери лифта, приветливо звякнув, распахнулись на первом этаже, как я, вместо миловидной мордочки служителя отеля увидела… Вада. Наши взгляды встретились. Меня ошпарило ненавистью, как паром из кипящей кастрюли. Вад успел лишь раскрыть рот, собираясь кликнуть на помощь остальную компашку, но не успел. Толик сгреб его в охапку и, пихнул в угол лифта, отправил кабину обратно наверх, на шестой этаж. Минуя главный холл, мы юркнули в боковой коридор, в конце которого горела зеленая лампочка с надписью «служебный выход».

— Посторонись! — рявкнул Толик идущим нам навстречу парням в синей форме отеля, и перед нами услужливо распахнулись двери.

Возможно, правда, радужные кредитки, мелькнувшие в руке Ораса, подействовали более эффектно, чем зверское выражение Толикова лица.

Едва мы вышли на улицу, как сильный порыв ветра сорвал с моей головы шляпу. Я бросилась ее поднимать и уронила очки. Разумеется, они разлетелись.

— Что ты возишься! — прошипел над моим ухом Орас и буквально впихнул меня на заднее сиденье своего «Форда».

— Кажется, нас заметили, — буркнул Толик, садясь рядом с водителем.

Я оглянулась и сквозь заднее стекло увидела какого-то парня. Он яростно размахивал руками, призывая подмогу. В этот миг машина рванула с места.

— Гони на Круговое шоссе, — приказал Орас. — Там вырвемся.

— До Кругового еще пилить и пилить, — отозвался Толик вместо молчаливого водителя.

Словно в подтверждение его слов, на дорогу выскочило человек пять или шесть и заметались, будто норовили броситься под колеса. Но водитель успел вывернуть руль, и машина, утрамбовав колесами газон, оставила посланцев Лиги позади.

— Людям не нравится, когда подвижникам надоедает за них отдуваться, — усмехнулся Орас. — Они чувствуют себя обиженными.

— За нами погоня, — сказал Толик.

В самом деле, две машины рванулись за нами следом. Но «Жигуль» тут же отстал, а видавший виды «ВМW» с помятым боком продолжал следовать за нами серой тенью. Я глянула на спидометр. Стрелка перепрыгнула отметку «сто двадцать» и продолжала ползти вправо. К счастью, шоссе было сухим и пустынным.

— Нас остановят гаишники, — предрекла я.

— Это было бы нашей удачей.

Меня поразило слово «нашей». Орас отождествил себя со мною. А этого ему никак нельзя было делать. Ни в коем случае.

— ГАИ часом не служит Лиге? По-моему, они должны состоять там в качестве погонял поголовно, так же как контролеры и врачи.

— Ценю твой юмор, — скривил губы Орас.

Обшарпанная иномарка преследователей неожиданно прибавила скорости, вывернула сбоку и с наслаждением боднула новенький «Форд». Нас здорово тряхнуло, я ткнулась головой в плечо Ораса, и он, быть может невольно, прижал меня к себе.

— Быстрее! — крикнул Орас. — Неужели нельзя обогнать это корыто!

— У них двигло не хуже нашего, — огрызнулся вместо водителя Толик. — Я бы на вашем месте отдал им девчонку.

— Твой ресторан еще не открылся, — отрезал Орас.

«ВМW» немного поубавил резвости и вновь помчался сзади, но нам по-прежнему не удавалось оторваться. Мне показалось даже, что за ветровым стеклом я разглядела потные, разгоряченные погоней лица. Они ухмылялись, предвкушая… Внезапно «ВМW» снова сделал рывок и ударил «Форд» сбоку. Машина взбрыкнулась как норовистая лошадь, перевернулась, грохнулась на крышу и помчалась дальше, обсыпая шоссе искрами и осколками своих замечательных дымчатых стекол. «ВМW» попытался затормозить, вильнул, но не сумел обогнуть изуродованный «Форд» и благополучно съехал в кювет. К счастью, все мы были пристегнуты, иначе нас пришлось бы соскребать с асфальта. А так все отделались лишь царапинами и синяками. Орас вылез там, где прежде помещалось заднее стекло и помог выбраться мне.

— Отдайте им девчонку, — прошипел Толик, стоя на четвереньках и сплевывая кровь с разбитой губы.

Отставший на время «Жигуль» преследователей, теперь с видом победителя подкатила к разбитому «Форду» вплотную. Первым на дорогу выскочил Тосс, за ним еще — трое. И среди них Вад. Поразительно, как быстро он сумел выбраться из лифта.

— Господин Орас, вышло небольшое недоразумение, — Тосс явно не хотел ссориться с кормильцем города. — Вы, разумеется, можете идти, куда хотите, и ваши люди — тоже. А мы тут немного поучим девчонку…

— Чтобы не забывала, кто она, и что должна делать, — ухмыльнулся из-за его спины Вад.

— Вы разбили мою машину, — напомнил Орас.

— Это мы уладим, — понимающе хмыкнул Тосс. — Машина стоит подороже девчонки. Так ведь?..

Я вцепилась в руку Ораса как клещ.

— Не оставляй меня ради Бога, не оставляй, Андрей, миленький, я же знаю, ты меня любишь! — завопила я истерически.

Орас глянул на пассажиров «ВМW», выбиравшихся из кювета и, будто через силу, кивнул.

— Берите ее, — сказал он с неожиданной злобой, схватил меня за ворот подаренной им самим куртки и поволок, как котенка, к машине Тосса.

Я завизжала и попыталась вырваться — но куда там! Я лишь беспомощно барахталась в ветровке, как в мешке, дрыгая всеми четырьмя конечностями. Тосс хотел перехватить меня, но Орас отстранил его руку, давая понять, что хочет сдать товар лично. Потому что там, в машине, сидел еще один пассажир — склонившись, он прикрывал лицо руками, будто сторонился яркого света. Но даже сквозь сплетенные пальцы я разглядела его глаза, необыкновенно синие и неподвижные. Я беспомощно протянула к нему руки, всё еще надеясь на чудо. Но Кентис сделал вид, что не заметил моего жеста. Он выбрался наружу, по-старчески согнувшись, и на губах его появилось что-то похожее на улыбку.

— Она ваша! — крикнул Орас обступившим машину посланцам Лиги и швырнул меня на заднее сиденье.

Тосс подскочил к машине и хотел лезть внутрь, но Орас развернулся и изо всей силы ударил его кулаком в висок. Тосс, охнув, свалился к ногам Андрея. Двое погонял рванулись ему на помощь, но в то же мгновение в руках Ораса сверкнул вороненый металл пистолета. Когда он выстрелил, я зажмурилась и заткнула уши руками. Так что не могу сказать, попал ли он в кого-нибудь или они сами растянулись на асфальте после его приказа лечь лицом вниз, а выстрел был сделан лишь для устрашения. Думаю, что последнее. Когда приказывает Орас, желающих противиться не находится. К тому же в этой компании только Тосс, теперь распростертый недвижно на асфальте, был настоящим бойцом. Остальные умели жрать, но не умели драться. А Кентис продолжал стоять и… улыбаться.

— Это ты сказал Тоссу, где можно найти Еву? — спросил Орас, поворачиваясь к нему.

— Нет, нет, клянусь… — Кентис энергично затряс головой.

— Лжешь! — Орас хотел ударить его и уже поднял руку, но передумал и махнул своим людям. — Все в машину…

В следующую секунду «Жигуль» оставил лихую компанию возле поверженного «Форда» и выехал на шоссе.

— Кентис тебя предал, — со злостью проговорил Орас. — Сначала выдал своим дружкам из Лиги, а потом явился посмотреть, как тебя будут истязать. Это самое худшее в человеке: мартинарий и погоняла в одном лице.

— А я перед ним преклоняюсь, — заявила я с вызовом, но при этом нелепо хихикая. — Для Кентиса нет предела… хи-хи… Он недостижим… он… хи-хи… мученик… хи-хи… — я ненавидела себя за этот дурацкий смех, но ничего не могла поделать.

— Тот же наркотик…

Он не договорил. Сзади разлетелось стекло, и Ораса швырнуло вперед. Утопающе взмахнув руками, Андрей стал медленно сползать меж сидений. На его светлом пиджаке вылупилось черное пятно и, багровея, начало расползаться вширь…

— Ораса убили! — завопила я.

— Не надо так визжать, Ева, — пробормотал Андрей, пытаясь выбраться из-под сиденья. — По-моему, я еще жив.

2.

Я увидела ее в просторном холле больницы, и вид у нее был не озабоченно-больничный, а небрежно-гостиничный. Ее шелковое платье, расшитое бисером, с претензией на недостижимое, раскинувшись, занимало полдивана, а брючки сопливым атласным блеском могли соперничать с юбками какой-нибудь любведарительной императрицы. Вот только голова Катерины Орас, наскоро и небрежно причесанная, со стянутыми на затылке в узел волосами, казалась необыкновенно маленькой и жалкой. Я постаралась остаться незамеченной и спешно передвинулась в угол, за волосатый ствол пальмы. Наверняка Катерине уже сообщили, что Андрей здесь, и она теперь поджидает супруга. Я ей позавидовала. Сильно-пресильно. Быть женой Ораса — это значит легко и весело, а главное — беззаботно шагать по жизни. Если бы я была на ее месте! Я представила себя в этом платье и шелковых брючках, и поняла, что выглядела бы идиоткой.

Орас вышел в холл и остановился, будто споткнулся обо что-то невидимое. Похоже, увидеть здесь жену он не ожидал. И — могла в этом поклясться — не очень хотел. Перепачканный в крови пиджак он держал в руках, а вместо рубашки на нем была больничная ситцевая блуза в мелкую синюю полоску, небрежно наброшенная на плечи. Под ней виднелись бинты только что наложенной повязки. Он выглядел неловко и трогательно — в таком виде перед людьми чужими Андрей ни за что бы не решился предстать — я была в этом уверена. Выходило, что я ему не совсем чужая… Но Катерина испортила весь… Я так и не решилась закончить мысль словом «спектакль».

— Зачем ты здесь? — спросил он у жены, даже не пытаясь скрыть раздражения.

— Хотела тебя спросить о том же, — Катерина со злостью швырнула окурок на пол, но с места не сдвинулась.

— Видишь ли, в меня стреляли, — в доказательство Орас тряхнул в воздухе испорченным пиджаком.

Это известие, казалось, нисколько не смутило Катерину. Она состроила презрительную гримасу, которая могла означать лишь одно: «Какое мне до всего этого дело?».

— А ты? — спросил Орас.

— Олежку сбила машина… — проговорила Катерина, едва ли не с торжеством в голосе.

…Красные сливы бильярдными шарами посыпались на мраморный пол. Падая, они разбивались и растекались кровяными пятнами…

— Он в реанимации…

— Так серьезно?

Лицо Ораса сделалось почти глупым — не в силах уяснить ситуацию, он бормотал что-то про разбитую машину, про то, что нужно было позвонить ему на мобильный, попытался залезть в перепачканный пиджак, но раненая рука мешала, он в ярости швырнул пиджак на пол.

— Кажется, безнадежен… — раздался, будто издалека голос Катерины.

— Что?! — взревел Андрей и бросился назад к стеклянным дверям, ведущим внутрь больницы.

А госпожа Орас закурила новую сигарету. Она казалась возбужденной и… довольной.

Несмотря на все старания судьбы и мой собственный отнюдь не маленький вклад во всё, что со мной случалось, мне никогда не достигнуть наивысшего пика страдания. Оплакивать гибель собственного ребенка — нет, это мне не грозит. Просто потому, что детей у меня нет. Вообще-то ребенок намечался в первый год после нашей с Сашкой свадьбой. Не то, чтобы мы его особенно хотели, но и не препятствовали зачатию. Он сам соизволил начать свою жизнь. И мы радовались его своеволию. Малыш рос день ото дня внутри меня и — как мне мечталось — уже шевелился.

По глупости мы с Сашкой поехали в отпуск в глушь, целыми днями бродили по лесу, лазали по скалам и ночевали в палатке. Когда открылось кровотечение, едва успели добраться до какой-то паршивой больнички. Кровь так хлестала, что пришлось под меня подкладывать целую простыню, и она пропиталась насквозь. Молоденький врач, услышав о сроке, страшно перепугался. Он сделал всё, что мог и умел. Но, извлекая по частям моего не рожденного мальчика, зачем-то поставил банку на столик перед моими глазами. Так и запомнилась навсегда лягушачья кукольная лапка с неправдоподобно тоненькими пальчиками отдельно от тельца. Мне казалось тогда, в полубезумии, что сейчас врач соберет все части, сложит, проверит — и оживит. Потому что невозможно поверить, что чудо, которое зрело внутри меня, прекратилось. Что ЕГО больше нет. Есть только я, моя грудь, истекающая молозивом для не рожденного малыша, мой живот, всё еще сохраняющий округлость, мои кровоточащие внутренности, исторгшие беззащитное тельце. А ЕГО — нет. Не ведаю, была ли у не рожденного душа. Но если «да», то она навсегда прилепилась ко мне и сжилась с моею душою. И теперь до смерти я буду думать о нем, прикидывая, каким бы он стал, как выглядел бы, как говорил. На кого он был бы похож? На меня? Или на Сашку? И как бы капризничал по вечерам, не желая идти в постель. Постоянно прикидываю, сколько ему было бы сейчас лет. Выходило, что он ровесник Олежке. Чуть ли не день в день… От этой мысли у меня всё перевернулось.

Орас вырвался из стеклянных дверей и, проскочив мимо Катерины, будто и не видел ее, бросился ко мне.

— Почему я не отдал им тебя, сука! — он схватил меня за горло и рванул с такой силой, что поднял в воздух.

Наверное, на несколько секунд я потеряла сознание, потому что очнулась уже на полу, и Ораса не было рядом. Надо мной, разглядывая меня, как какую-нибудь козявку, стояла Катерина.

— Еще раз увижу с Андреем, изувечу, — процедила она сквозь зубы. — И не воображай, что ты его вытащишь!

«Откуда вытащу?» — хотела поинтересоваться я, да не успела: Катерина изо всей силы пнула меня носком туфельки в бок.

Я вскрикнула от боли. Ей это понравилось, и она ударила еще раз. Я закусила губу и решила всё перетерпеть. Пусть это маленькое избиение послужит слабым наказанием за то, что я нарушила долг мартинария и попыталась сбежать. При третьем замахе остренький каблучок Катерининой туфельки подвернулся, и госпожа Орас, потеряв равновесие, шлепнулась рядом со мною, шитое бисером платье веером раскинулось по мраморному полу.

— Мне очень нравится Олежка, я вам сочувствую… — пролепетала я. — И если бы можно было что-то исправить…

Тут я почувствовала, что кто-то поднимает меня и тащит в сторону.

— Это я виновата! — крикнула я распростертой на полу Катерине.

— Молчи, дура! — прошипел за спиною Пашка и толкнул меня к дверям, ведущим на улицу.

— Куда ты меня тащишь? — пробормотала я, оглядываясь.

— В отделение милиции, — отозвался Нартов, ускоряя шаги.

Не поспевая, я бежала за ним, со всхлипом втягивая в себя прохладный вечерний воздух. Несколько в стороне у тротуара Павла ждала служебная машина с шофером.

— Мы там уже были! — выкрикнула я, опасаясь, что Пашка меня просто не слышит. — Я написала заявление. И господин Орас тоже…

— Именно заявление, — прошипел Пашка, запихивая меня на заднее сиденье. — Ты должна его забрать.

— С чего это вдруг? — я безуспешно пыталась выдернуть руку, зажатую, как клещами, Пашкиными пальцами. — Меня хотели убить… За нами гнались… машину всю расквакали. В Андрея стреляли.

— Речь сейчас идет не об Орасе. Он может болтать что угодно — о разбитом «Форде», о стрельбе — пожалуйста. А вот ты что там насочиняла? Тебя же никто пальцем не тронул…

— То есть как, — я растерянно заморгала.

В самом деле — Пашка был абсолютно прав. Мне не на что было жаловаться!

— Но мне угрожали, — я как будто оправдывалась. — Я так и сказала: угрожали…

— Кто угрожал? — передразнил меня тонким жалобным голоском Пашка.

— Ну, эти… Тосс и Вад. Остальных я не знаю.

— Ах, Тосс и Вад! А почему тогда ты пишешь «Лига»?

- «Лига»? — переспросила я.

Разве я что-то писала про Лигу? Хоть убей, я не могла вспомнить.

— Ну да, ты заявила, что тебя преследовали по приказу Лиги. Ты хоть понимаешь, курица, что завтра эта белиберда будет в местной прессе, а послезавтра — в столичных желтушках на первых полосах?

Я схватилась за голову. Неужели я в самом деле написала про Лигу?

— Это Орас убедил меня написать заявление. Будто бы они…

— Оставь в покое Ораса. Он к Лиге не имеет никакого отношения. А ты сейчас же пойдешь и заберешь заявление.

— А вдруг они нападут на меня снова? Я боюсь… Тосс…

— Тосс в больнице. Сейчас он ни на кого не нападет. И если ты будешь вести себя благоразумно, он тебя пальцем не тронет — это я тебе гарантирую. Благоразумно — ты хоть знаешь такое слово? Надеюсь, что да. Но если завтра о Лиге благодаря тебе начнут болтать на каждом шагу, придется натравить на тебя два десятка твоих братьев-мартинариев.

— Послушай, Пашка, ты что, в Лиге? Неужели ты тоже мартинарий?

— Господи, Ева, я каждый раз поражаюсь — какая же ты дура! Я работаю у Старика и забочусь о безопасности города — неужели не ясно? Разумеется — мы, — он подчеркнул это «мы» довольно заметно, — знаем о действиях Лиги. Но контролируем. Поняла?

— Пашенька, дорогой, ты меня спасешь? Мне больше не на кого надеяться — только на тебя! Ведь ты все время мне указываешь, как поступать… Я не слушаюсь… То есть не всегда слушаюсь, но теперь я постараюсь…

Он брезгливо поморщился.

— Ева, если ты увидишь слизняка, что ты сделаешь?

— Слизняка? — переспросила я, не сразу сообразив, что он собирается поведать одну из своих глубокомысленных притч.

— Да, слизняка. Вот он ползет, липкий, жирный. Оставляя после себя такой же липкий след. Ты смотришь на него и стоишь перед дилеммой: раздавить его или нет. Если раздавишь — сам весь перепачкаешься. А если нет — он перепачкает всё вокруг. Всё, что тебе дорого…

— Пашка, ты это… обо мне?

— А ты как думаешь?

— Но почему?

— Как иначе относиться к человеку, который вечно шлепается в грязь? Который сам себя не уважает. Ты — жалкое ничтожество. Тебя никто никогда не будет любить. Запомни это: никто и никогда. Будут затаскивать в койку, а потом вышвыривать пинком под зад. Когда в очередной раз ты шлепнешься мордой в грязь, вспомни мои слова.

Я слушала его и растерянно хлопала глазами. Я даже не плакала почему-то, хотя от таких слов можно разрыдаться в три ручья. Я была просто-напросто обескуражена. Неужели я в самом деле вызываю такое презрение и ненависть? Разве я кого-то обидела, предала? Разве я подличала или хитрила? Так за что же он так меня ненавидит? Будто за уродство какое… Или… я в самом деле урод?.. Урод — я медленно проникалась этим чувством. Урод, который отказывается от лечения и гордится своим уродством. На мгновение у меня перед глазами мелькнуло лицо Вада. Оказывается, мы с ним схожи, и он не случайно выбрал меня… Нет, это не так, не так! Пашка лжет, я ему не верю! Не верю!

Машина затормозила у старого краснокирпичного домика, где уже много-много лет, дожидаясь нового здания, ютилось отделение милиции.

— Иди и забери заявление, — просипел мне в спину братец, выпихивая меня на тротуар.

— Ты подождешь меня? — спросила я жалобно. — Подкинешь до дома?

— Я возвращаюсь в мэрию, — последовал ответ. — Доберешься как-нибудь сама. Служебная машина не предназначена для использования в личных целях.

Когда он говорил вот так, я не понимала — то ли он идиот, то ли просто издевается.

3.

Орас вышел из больницы уже в темноте. Несколько минут он оглядывал стоянку, прикидывая, где может стоять его «Форд», потом вспомнил, что утром бросил изуродованную машину на шоссе. И сейчас наверняка она находится у него в гараже, а «Жигуль» Тосса, на котором Орас удрал от погони — у ментов. В больницу его доставила приехавшая по вызову милиции «скорая». Кажется, из всей утренней команды, сюда его сопровождали только Толик и Ева. Но Еву он обозвал и выгнал как провинившуюся собачонку: он понимал, что должен, вспоминая эту безобразную сцену, испытывать чувство вины, но ничего не испытывал, абсолютно ничего. Толик уехал из больницы несколько часов назад вместе с Катериной, обещая пригнать для шефа «Мерс» из гаража как только Орас позвонит. Но Орас о не позвонил. Он просто забыл об этом. Он вообще забыл обо всем, сидя в этой маленькой темной комнатке с пищащими на разные голоса приборами, с темными экранами, по которым разбегались желтые змейки сигналов…

Сейчас, стоя на полупустой стоянке и ежась от прохладного ночного ветерка, он раскладывал по полочкам все события этого безумного дня, будто надеялся найти в своих действиях ошибку, повлекшую за собой… Даже мысленно он не позволял себе обозначить подлинными словами то, что произошло.

Его слегка знобило от полученной раны, и он подумал, что неплохо бы сейчас зайти в бар и выпить чего-нибудь покрепче, хотя обычно он пил лишь легкие вина, зная, что алкоголь разлагает энергопатию почти без остатка. В двух шагах от больницы находился его собственный бар. Орас безошибочно вычислил, что здесь никогда не переведутся посетители — тот, кто только что узнал о кончине близкого человека, тот, кто доставил жену в родильное отделение, тот, кто днем зашел навестить старика-родителя и не обнадежился его состоянием — все они найдут удобную тропинку, ведущую в маленький бар без окон, где подадут не только выпить, но и перекусить. Только он никогда не думал, что сам будет одним из посетителей.

Орас спустился вниз на несколько ступенек и вошел внутрь. Несмотря на позднее время, за столиком в углу сидело трое парней и три девицы. Его поразил вид одной из них — очень худая, черноволосая, с ярко накрашенным ртом, она пристально смотрела на нового посетителя выпуклыми черными, будто нарисованными глазами. Орас заказал водку и уселся на высокий табурет возле стойки. Девица следила за ним взглядом. Только теперь он вспомнил, что одет весьма странно — светлый пиджак с черными дырами от выстрела на плече и бурыми пятнами крови, а вместо безупречно белой сорочки — больничная пижамная куртка из полосатого ситца. Он заказал еще одну порцию выпить, опрокинул стакан залпом и поднялся. Он не мог понять, сделалось ему легче или нет, но сидеть в баре остаток ночи и надираться до бесчувствия было нелепо.

Выйдя на улицу, Орас прямиком направился к стоянке такси: обычно в любое время там можно было застать желтую машину с шахматной наколкой. Но в этот раз стоянка оказалась пустынной. Обескураженный, Орас остановился. Мелькнула мысль — не вызвать ли в самом деле Толика, сунул руку в карман… Черт возьми, мобильника не было — теперь он вспомнил, что выложил все вещи из карманов изуродованного пиджака, когда раздевался в больнице, и отдал их телохранителю. Только кошелек с мелочишкой остался в карманах брюк.

— Держите его! — раздался сзади женский голос.

«А вот и господа грабители», - мелькнуло в мозгу, когда двое дюжих парней вывернули ему руки за спину. Происшествие его не испугало, а скорее позабавило — он представил вытянутые физиономии налетчиков, когда они обнаружат, что им досталось несколько мятых бумажек. Но грабители не торопились его обыскивать.

— Держите его, — вновь повторил женский голос, и неожиданно Орас ощутил нестерпимую боль ожога на правой ладони…

«Ах вот оно что…» — промелькнула в мозгу догадка.

Стервятники прилетели, едва уловив запах крови. Решили, что от одного удара он свалится с ног… Ну уж нет… нет… Боль в ладони сделалась нестерпимой, но девица и не думала убирать свое тавро. Ах, сучка, решила, что чем дольше она прижигает ладонь, тем яснее проступит потом оставленное клеймо! Как бы не так! Он рванулся в бесполезной попытке освободиться.

— Уходим! — вновь раздался голос девицы.

Один из верзил пнул его ногой в живот так, что Орас согнулся пополам, не в силах не только закричать, но и даже вздохнуть. Когда же он наконец выпрямился, рядом с ним никого не было. А на стоянке, будто дожидаясь специально его, объявилась ярко-желтая машина с черными шашечками. Держась рукой за бок, Орас доковылял до такси и шлепнулся на заднее сиденье.

— На Звездную, господин Орас? — спросил таксист.

Может, он тоже в компании с теми? Впрочем, теперь это не имеет значения. Орас пощупал кожу на ладони. И невольно вскрикнул от боли. Но пузыря от ожога он не обнаружил. И в этот раз, как и в первый, проклятое тавро не оставило своего знака.

В Лиге это клеймение называли «прививкой мартинария».

У князей к подобным вещам иммунитет. Его испытали еще раз. Испытали, но не одолели.

4.

— К вам пришли…

Секретарша отворила дверь и застыла, игриво отставив полную ногу в сторону. Раньше Старик не замечал в ее поведении подобных вольностей. Ярко накрашенный рот, крупные желтые зубы. Они всегда казались ему фальшивыми. Кто нанял эту девицу? Неужели он сам? Надо сказать Нартову, чтобы подыскал что-нибудь получше. Он так и подумал «что-нибудь» как о неодушевленном предмете.

— Кто пришел? Разве я назначал встречу на это время?

Секретарша не ответила и посторонилась, пропуская посетителей. Вернее — посетительниц — двух девиц в одинаково коротких джинсовых шортах, черных кожаных жилетках, небрежно стянутых на груди шнурками, и с пестрыми бархатными торбочками за плечами.

— Им назначено? — изумился Старик, но секретарша уже захлопнула дверь, не пожелав ответить, а две юные особы расположились в кожаных креслах напротив Старика.

Впрочем, они были не так уж и молоды — лишь одежда делала их похожими на девчушек-старшеклассниц. На самом деле им было далеко за двадцать. Одна была рыжая, другая — жгучая брюнетка. Обе в каких-то восточных украшениях с множеством монист. На шее у брюнетки висело ожерелье из белых пластмассовых черепов. Черепа были как будто человеческие, но размером с крысиные. Кстати о крысах — на шее у рыжей на черном шнурке висел настоящий крысиный череп с длиннющими желтыми передними зубами. Брюнетка была худая, жилистая, а рыжая — толстая, рыхлая, с россыпью веснушек на нежной коже.

— Кто вы? — хмуро спросил Старик и нажал кнопку вызова охраны — что девицы сами не уйдут — было ясно с первого взгляда. Непостижимо было, как их вообще пропустили.

— Я Карна, — сказала брюнетка. — А она Желя. Мы пришли сделать тебе выговор, Старикашка. Что-то ты стал хитрить и плутовать. Разве такой уговор был?

— Не было, — поддакнула рыжая. — Великий Ординатор не доволен.

— Если ты надеешься ускользнуть… — начала Карна.

— Ты не ускользнешь, — поддакнула Желя.

— Хочешь быть добреньким. Городок свой вшивый лелеешь… Не выйдет!

— Не выйдет! — погрозила пальчиком Желя.

— Твоя задача в другом, — вновь заговорила брюнетка. — Ты должен поставлять нам пищу. Обильную сытную пищу. Остальное — на закуску. А мы голодаем. Одумайся. Или…

— Или… — прошипела Желя.

— Великий Ординатор займется этим лично…

Старик не снимал пальца с кнопки звонка. Что, они умерли там. Где охрана? Почему не выволокут из кабинета этих шлюшек? Неужели он должен лично вытряхивать их за дверь?

— Послание от Великого Ординатора, — объявила брюнетка и шлепнула перед Стариком на стол мятый листок. — Здесь шесть директив. Наиболее важные вопросы помечены красным.

Старик снял палец с кнопки и уставился на листок. Знакомое завихрение подписи, желтая, старинная бумага, будто лет сто пролежавшая на дне сундука. Чернила на ней расплывались. Фиолетовые чернила.

Великий Ординатор не пользуется электронной связью. Его посланцы являются лично. Инспектируют и привозят указы… Старик попытался прочесть первую строчку, подчеркнутую красным.

«Недопустимое падение энергопатии»…

— Что же он хочет? — Старик посмотрел на стоящую перед ним Карну.

Она передернула острыми плечиками.

— Не мне тебя учить, старикашка. Неужто позабыл, как это делается… Устрой взрыв на каком-нибудь заводике или крушение поездов. Что там у тебя под рукою?

— Но это же убийство… — сказал он.

— Тогда эпидемия… допустим, сифилиса среди первоклассников, поголовно… Очень впечатляет, — ухмыльнулась Желя.

— Или пожар, — поддакнула Карна. — Что тебе больше нравится — на твой вкус, выбирай. И учти, у тебя мало времени, Великий Ординатор не любит ждать.

— Помни, сытое, глупое существование не для вас, — ухмыльнулась Желя и тоже поднялась с кресла.

— И не думай отвертеться малым — задержками зарплаты или отменой питания в больнице, как это делают другие, — и брюнетка пригрозила ему пальцем.

Две красотки, покачивая бедрами, брюнетка — костлявыми, а рыжая — упитанными — направились к двери.

— Я ничего подобного не буду делать! — заорал Старик. — Ничего! — И он грохнул кулаком по столу.

Ни Карна, ни Желя не оглянулись. Дверь захлопнулась. А послание Великого Ординатора осталось лежать на столе. Зачем-то Старик взял листок и перевернул. На обороте наискосок было написано крупным размашистым почерком.

«Почему ты вообразил, многоуважаемый мэр, что можешь жить, как тебе заблагорассудится?».

— Вызывали? — спросил охранник, распахивая дверь.

— Как ты пропустил ко мне этих двух застранок?! — заорал Старик.

— О ком вы говорите? К вам никто не проходил — только двое из отдела экономики, так они до сих пор дожидаются в приемной…

— Две девчонки, мать их за ногу! Одна рыжая, другая черная.

— Не видел.

Он вызвал секретаршу. В этот раз она смотрела строго, даже намека на прежнюю развязность не было в движениях.

— Почему ты пропустила ко мне этих девок?

— Когда?

— Полчаса назад.

— К вам никто не заходил. Двое из отдела экономики ждут, когда вы их сможете принять. Но велено было подождать. Я… — секретарша поджала губы, давая понять, что оскорблена.

— Получается, что никого не было?

Старик взял со стола послание Великого Ординатора и смял. Секретарша едва заметно подмигнула охраннику. Нет, такого не может быть. Ему просто почудилось… Как и эти две девчонки, что заходили без спросу.

— Вы слышали про Ораса? — спросила секретарша, не торопясь выходить.

— Эта вчерашняя стычка на дороге? — Старик поморщился. — Я уверен, что стрелявшего найдут. Тоссу я уже звонил и сделал выговор.

— Нет, другое, — Старику показалось, что секретарша как-то странно улыбнулась. — Его сын в больнице. Черепно-мозговая травма. Говорят, мальчик уже труп, жизнь поддерживают искусственно.

Старик почувствовал, как тугой комок набух где-то возле желудка. Он видел Олежку две недели назад на балу в честь Дня города. Мальчонка в новеньком отглаженном костюмчике-тройке, при белой рубашке и галстуке-бабочке, подошел к нему с серьезным видом и сказал: «Здравствуйте, господин мэр. Ну, как дела?» Орас смеялся. И все вокруг — тоже. Гости держали в руках по бокалу с мадерой урожая 1853 года и говорили о больнице, о новом корпусе и о новом буфете, который Орас собирался там открыть. Орас обещал закупить часть оборудования и подарить больнице.

«Черт возьми, откуда ты берешь деньги? Рисуешь их, что ли»? — спросил Старик.

А Орас рассмеялся:

«Я — люден».

«Что это значит»? — не понял Старик.

«Я уникален. Я умею работать. В отличие от девяноста девяти процентов нашего населения».

Потом следовал обед. На первое подали наваристый рыбный бульон, приправленный чесноком. На второе — морской окунь-гриль с оливковым маслом и сухое белое вино с прохладным ароматом персиков и миндаля. Далее… Об этом обеде можно было вспоминать, как о свидании с юной любовницей.

«Орас, я велю поставить тебе памятник на Звездной… из чистого золота», - шептал Старик всякий раз, когда подавали новое блюдо.

Перед обедом Старик перерезал ленточку на открытии детского театра после ремонта. Милые карапузики в нарядных платьицах и отглаженных костюмчиках старательно хлопали в ладоши. Старик умилялся. До слез. Город выглядел умиротворенным и ухоженным. Ничто не предвещало грозы.

«Видите, как просто сделать всех счастливыми…» — смеялся Орас.

Неужели он верил, когда говорил «всех»?

«Недопустимое падение энергопатии»… - скомканное послание Великого Ординатора жгло ладонь.

5.

На следующий день я ожидала, что кто-нибудь свяжется со мной и потребует отчета. Не то, чтобы я очень хотела выслушивать поучения, просто не терпелось заявить, что я отказываюсь от почетной роли мартинария, и мне глубоко плевать на все указы Лиги. Телефон был единственным шансом с ними связаться. Но никто и не думал звонить. Я несколько раз подходила к аппарату — проверяла, работает ли. Заунывный шакалий гудок сообщал, что да, готов передать любую срочную гадость, но время шло, а тишина не прерывалась. Даже у Пашки за стеной царила мертвая неподвижность. Хотя нет, наверное, Пашка уже отправился в мэрию — охранять спокойствие города. Не меня же ему охранять, в самом деле. Хотя я не удивилась, если бы он оставил мне под дверью пару своих директив. Прежде он часто устраивал подобное. Воспитывал меня. Наставлял.

Я приникла ухом к стене, пытаясь определить, есть ли там хоть какое-нибудь биение жизни…

— Ну и что слышно? — прозвучал у меня за спиной голос Ораса.

Я взвизгнула от неожиданности и нелепо взмахнула руками, едва не свалившись с дивана, на котором сидела.

— Было не заперто, — объяснил Орас внезапность своего появления.

Светлый летний костюм, прежде казавшийся таким изысканным, сидел на нем мешковато. (Разумеется, это был другой костюм — прежний наверняка пришлось выбросить.) Со вчерашнего дня Орас сильно переменился чисто внешне — как-то сразу похудел и потемнел лицом, исчезла прежняя грубоватость черт, казавшийся мягким нос обнаружил ястребиную горбинку, рот слегка надломился в изгибе, а впалость щек удлинила овал лица. Глаза сделались больше и тоже как будто потемнели. Я рассматривала его совершенно бесстыдно, и мне стало казаться, что Орас — именно тот человек, о котором я всю жизнь мечтала, человек, чью душу я могу воспитать и облагородить своим старанием. Сначала я надеялась урода Вада обратить в красавца, но не преуспела. Потом безуспешно пыталась беспутному Кентису привить добропорядочную положительность, толком не зная, нужна ли она ему. Наконец наступила очередь Ораса. Я вновь ощутила себя восходящей путеводной звездою, еще не знающей, куда и зачем вести этого человека. Но сама возможность путеводности так меня окрылила, что от волнения мне стало не хватать воздуха, и я, соскочив с дивана, настежь распахнула окно.

— Давно пора, — кивнул одобрительно Орас. — Дымом воняет ужасно.

— Как Олежка? — спросила я, сознавая, что причиняю боль, но при этом почему-то считая, что боль надо непременно причинить.

— Плохо… — он выдохнул это слово так, что после звонкого «л» вырвалось против его воли нестерпимое, непереносимое «о-о-х», будто невидимая рука всадила тупой нож ему под ребра.

— Я понимаю, — сказала и осеклась, не ведая, имею ли право так говорить.

Он ничего не сказал в ответ. Поверил? Я уж готова была рассказать про свое нерожденное дитя, но вовремя закусила губу. Во-первых, может, эта история с точки зрения мужчины не жалостливая, а унизительная — откуда мне знать. А во-вторых — не моя очередь делать признания.

Орас обошел комнату, взял с тумбочки затрепанную книгу, перелистал.

- «Джейн Эйр»… Я был уверен, что твоя любимая книга — именно эта. Но на твоем месте я бы читал «Сказание» Альберта Шлихтинга. Прекрасно тренирует воображение и чувства начинающего мартинария. От некоторых страниц энергопатии выделяется гораздо больше, чем от фокусов твоего дружка Кентиса.

— Может, лучше «Архипелаг»? — спросила я, делая вид, что имя Шлихтинга мне знакомо.

— Для тебя это слишком длинно. К тому же у Шлихтинга есть одна замечательная черта — первоначальность варварства. Наши предки не стыдились своей жестокости. Напротив, представь, можно гордиться тем, что в голову тебе пришла удачная мысль усадить голую женщину верхом на веревку и таскать эту веревку туда-сюда, пока клочья мяса не полетят во все стороны. — При этих словах я невольно передернулась. — Впечатляет? Я же говорил — людоедские изыскания Ивана Грозного производят впечатление даже на современного человека.

— Вы пришли, чтобы рассказать мне это?

Он отрицательно мотнул головой.

— Мне нужна связь с Лигой. Немедленно.

Я растерялась.

— А разве вы не князь Лиги?

— Я — князь, но не член Лиги.

— Такое может быть?

— Разумеется. Это что-то вроде писателя, но не члена Союза.

Он бесцеремонно уселся на мой диван, так что мне пришлось расположиться на шаткой банкетке напротив. Сидеть рядом с ним в обнимку время еще не пришло, хотя я была бы не против. Он смотрел мне прямо в глаза: обычная манера Ораса, которых многих смущала.

— Это вы подослали ко мне Толика? — другой возможности задать этот вопрос могло и не представиться.

Он не сразу понял, о чем речь, и я описала всю сцену — как Толик толкнул меня, и я, охая от обиды и боли, валялась на асфальте.

— Ах, это! Всего лишь проверка на мгновенный выброс энергопатии. Князь обязан знать, на что способен мартинарий.

— Ну и как, я прошла проверку?

— Вполне. Ты одна можешь заменить десяток бесчувственных особей. В первый момент ты можешь реагировать не особенно сильно. Но ты не забываешь обиды и постоянно к ним возвращаешься. Ты — идеальный мартинарий.

— Это можно считать комплиментом?

Я не заблуждалась на свой счет. Он пришел ко мне потому, что в трудную минуту ему больше некому рассказать о наболевшем, и он выбрал меня, лишь бы не задохнуться от собственной боли.

— Я не должен страдать. Иначе они превратят меня в мартинария. Меня, Андрея Ораса, сделают ползающим ничтожеством. Но у них не выйдет! Меня они не получат. Никогда и никому я не уступал. Столько лет я выигрывал, всегда был первым. Врач требует, чтобы я дал согласие на отключение установки «сердце-легкие». Она, видите ли, необходима другим. Но я отказался… — с каждой фразой речь его становилась всё более сбивчивой. — Я перевезу Олежку домой. Я поставлю установку дома. Пусть живет как растение, пусть растет, но не умирает. Не умирает… И я не буду страдать. Я скажу себе: я победил, и мне наплевать… мне уже легче… Гораздо легче… — он яростно провел пальцем по глазам, будто хотел вдавить их глубоко в глазницы.

— Вы все делаете абсолютно правильно, — сказала я, чтобы хоть как-то заполнить неловкую паузу, ибо мне показалось, что несмотря на все уверения в своей бесчувственности, Андрей сейчас разрыдается.

Он тряхнул головой и опять взглянул мне прямо в глаза. Я ошиблась — слез не было.

— Я говорил сегодня со Стариком, он клянется, что Лига здесь не при чем. Ха… Я не поверил ни единому его слову.

— Старик — глава Лиги? — изумилась я.

— Глава ордината.

Я в недоумении затрясла головой:

— Не может быть! Я как же Кентис?! Ведь он мартинарий. Да от одного этого Старик должен страдать до безумия. Как же он может быть князем после этого?

— Он не страдает, — сухо оборвал меня Орас. — А от этого тем более. К тому же твой любимый Кентис скорее погоняла, чем мартинарий. А погоняла — должность в Лиге почетная, со временем вполне Кентис может сделаться князем. Если захочет. И если ему позволят. А с кем связана ты? Тоже со Стариком? Не может быть, чтобы тебя привлекли в другой ординат.

Я пожала плечами.

— Не знаю. Они звонят иногда, делают выговоры и всё такое… Андрей Данатович, а вы думаете… авария, это не случайность?

— Я не думаю, я уверен. Но они не получат меня никогда. Никогда! Вчера они пытались меня заклеймить. Чуть не полчаса жгли своей дурацкой трубкой мне руку. Но у них ничего не вышло. Не осталось никакого следа.

Он протянул мне свою ладонь — на ней в самом деле ничего не было, на малейшего намека на ожог. Невероятно!

— Здорово! А у меня такой ужасный желвак остался!

Орас неожиданно отстранился, гримаса напускного самодовольства тут же исчезла.

— А ты не лжешь? Может, ты знаешь их и скрываешь от меня?

Что-то злобное, почти звериное промелькнуло в его лице. Не то, чтобы я испугалась — нет. Просто ощутила всю огромность работы по превращению Ораса в светлую личность.

— Нет… лгать — это слишком сложно.

Он попытался улыбнуться в ответ — крокодил вполне мог бы вот так оскалить зубы, взял меня за руку и провел большим пальцем по внутренней стороне ладони, ощупывая мерзкий желвак — клеймо мартинария. Но в этот раз его жест меня не разозлил. Он казался почти что лаской.

— Вы говорили, что члены Лиги находятся под вашим особым покровительством… — напомнила я. — А вы даже не знаете никого из ордината.

— Тебе никогда не приходилось блефовать?

— Стараюсь играть честно.

— И при этом каждый раз умудряешься проигрывать. Мне нужна была ниточка, которая привела бы меня в Лигу. И ты была таковой. Если это для тебя оскорбительно, то прости. Как и за вчерашнее в больнице.

Он извинился как будто между прочим. Но я-то поняла, каких трудов ему стоили две последние фразы. И тут меня осенило! Ведь и с дураками такое случается.

— Я знаю, как выиграть! То есть, как сделать, чтобы они позвонили.

— Сделать — что?

— Что-то, не достойное мартинария. В прошлый раз меня отчитали, когда… Нет, это нам не подойдет. Сейчас, по их мнению, я должна сидеть дома и плакать, и вы дежурить в больнице.

— Так, понятно. Если мы отправимся куда-нибудь поразвлечься, князья Лиги этого не поймут, — удовлетворенно кивнул головой Орас. — К примеру, мы с тобой отправляемся в «Мастерленд» и гуляем на всю катушку.

— Вы пойдете в «Мастерленд»? — я не поверила своим ушам. — Сейчас?

— Именно. Такой поступок кое-кого очень разозлит. Что нам и требуется. Ведь мартинарий ни за что так не поступит? — Орас хитро подмигнул мне.

Я согласно кивнула в ответ. Но ведь не исключено, что существует особый род страдания — веселиться, когда твой самый дорогой человечек на Земле умирает.

6.

Огромный щит с надписью «Мастерленд» подпирал небо. Даже днем он искрился огнями. Широкая мраморная лестница полого поднималась наверх. Изящную белизну балюстрады подчеркивала темная зелень подстриженных туй. По лестнице посетитель сразу попадал на бал Воланда — надо полагать теперь сатана правил свой бал не втихаря, за закрытыми дверьми, а открыто и повсюду. Сама же «нехорошая квартира», ставшая чем-то вроде мемориала, располагалась в отдельном павильоне где-то внутри парка. На верхней площадке толстяк, упакованный в черный бархатный комбинезон, пытался изображать кота. Рядом с ним суетился тощий тип в клетчатом, клеенчатая сумка висела у него через плечо, и надпись на сумке гласила: «коровьев», почему-то с маленькой буквы. Маргарита, точно следуя описанию классика, встречала гостей нагая. Тощая девица с силиконовыми грудями и необыкновенно пышной растительностью во всех положенных местах, слащаво улыбалась, демонстрируя великолепные белые зубы.

— Напоминаю, форма одежды — парадная! Мужчины во фраках, женщины нагие! — орал самозванный кот Бегемот.

Идущая впереди нас девица лет двадцати небрежно стянула через голову трикотажное платье и двинулась дальше совершенно голая — ни трусов, ни лифчика на ней не оказалось.

— А где ваш фрак, милостивый государь? — свирепо нахмурил рисованные брови Бегемот, обращаясь к Орасу.

— Фрака, увы, нет. Нельзя ли это как-нибудь искупить?

— То есть купить! — радостно заорал Бегемот. — Это пожалуйста! — Бегемот извлек из сумки Коровьева кусок дрянного бархата. — Галстук-бабочка! Отдам за сто пятьдесят. Исключительно только ради вас. Ну а девушка должна раздеться.

— Нельзя ли для меня тоже что-нибудь купить? — поинтересовалась я, стараясь подражать тону Ораса.

— Увы, нагота не продается.

— Эту куртку я не снимаю даже в постели, — для надежности я провела ладонью по молнии. — Дала обет, что не сниму ее, пока…

— Всё ясно! — рявкнул кот и понимающе мне подмигнул. — Платите штраф. Но обратно вы должны идти нагишом — где же еще исполнять данные обеты, как не в «Мастерленде»?!

С лестницы мы попали в огромную залу с бассейном посредине. Витиеватая надпись над мраморным гротом сообщала, что зеленоватая жидкость, в которой плескалось два десятка голых мужчин и женщин — шампанское.

Орас присел на бортик и зачерпнул пригоршню из бассейна.

— Вранье, — пробормотал он. — Самая обыкновенная вода.

— Господа, шампанское покупайте у меня, — жеманясь, сообщила стройная красотка с грубо намалеванным шрамом на шее.

Как и положено Гелле, она катила сервировочный столик, одетая лишь в кружевной передничек. Она была гораздо моложе и красивее так называемой Маргариты, которая встречала нас у входа. Но как видно в мире красоты нагого тела само по себе тело ничего не решало.

— Андрей Данатович, купите вместо шампанского этот дурацкий «Мастерленд», - посоветовала я. — У вас первой задачей станет развлекать, а не нагло выколачивать деньги.

— Во-первых, называй меня просто Андрей, и пожалуйста на «ты», а во-вторых — мелочность не украшает мартинария, — Орас швырнулся на столик Геллы радужную многоценную купюру и взял бутылку шампанского.

Хлопнула пробка, и неистовая пенистая струя выплеснулась в бассейн.

— Теперь эта надпись над гротом хоть немного правдива, — губы Ораса изобразили улыбку.

— Надо было выпить шампанское, — заметила я обиженно.

— Если я сейчас начну пить, то надерусь как сапожник. Так что шампанское в другой раз, идет? — он поцеловал мою руку с галантностью прежнего Ораса.

Губы у него были сегодня шершавые и горячие, как собачий язык. Сравнение, оскорбительное для Ораса, я попыталась поскорее прогнать из головы, но ничего не выходило, фраза вертелась в мозгу испорченной пластинкой.

— А что касается приобретений, — продолжал Орас, — то боюсь, в скором времени мне придется только продавать, и, возможно, с молотка. Если ты не поможешь, конечно.

— Я — пожалуйста. Только что я могу? Раздеться? Прямо сейчас? Это поможет?

Орас покачал головой.

— У тебя слишком простая реакция.

— Примитивная, хочешь сказать.

— Именно примитивная, — он не счел нужным смягчить мои слова, хотя мне очень этого хотелось. — Ты реагируешь на каждый возмущающий сигнал отдельно, даже не пытаясь как-то суммировать импульсы или прогнозировать результаты своих действий.

Он говорил обо мне, как о каком-нибудь испорченном приборе. Я попыталась оправдаться:

— Всегда тороплюсь, просто некогда подумать.

— Ну так подумай! Хотя бы над тем, что я говорил тебе два часа назад. Для меня сейчас главное, чтобы князья Лиги поняли — мартинария им из меня не сделать никогда! — он взглянул на меня с такой яростью, будто я была самым несговорчивым и злобным князем Лиги.

Мы вышли из дворца и очутились в парке. Когда-то здесь находился профсоюзный санаторий, и парк — это единственное, что от него осталось. Особенно хороши были аллеи голубых елей и огромные дубы, чудом уцелевшие с начала столетия. Ну а гипсовых девушек с веслам, мячами и ракетками сменили мраморные нимфы, обнимающие возбужденных фавнов. Над нашими головами, едва не задев копытами верхушки голубых елей, пронесся по воздуху черный конь. Он резво перебирал ногами и размахивал хвостом, из ноздрей его било пламя, а налитые кровью глаза свирепо оглядывали стоящих внизу. Кстати, разработка нашего местного оборонного института. Когда эти скакуны только-только появились, многие были уверены, что в конях заложен принцип антигравитации. Многие до сих пор в это верят, не обращая внимания на то, что чудо-кони летают только над территорией парка. Полет фантастического скакуна сопровождался заливистым визгом: на спине вороного восседала упитанная полуголая девица, в одних пестрых шортах. Она упустила поводья и теперь беспомощно цеплялась за густую гриву и молотила пятками по крупу. Конь пронесся над макушками голубых елей и скрылся за зеленой оградой павильона. Пронзительный визг постепенно удалялся.

— Здорово! — воскликнула я восхищенно — коней, да и сам «Мастерленд» я видела в первый раз.

Сказать по секрету — одной молодой девице без серьезного кавалера сюда ходить не следует.

— Хочешь прокатиться? — спросил Орас.

Я отрицательно покачала головой.

— Пожалуй, буду визжать еще громче.

— Как хочешь. И если ты столь пуглива, постарайся не визжать, когда увидишь Воланда. Он как раз идет за нами следом, — Орас заговорщицки понизил голос.

Он так усердно играл роль! Он так старался выглядеть увлеченным нашей нелепой игрой. Только поверят ли его игре зрители?

Я оглянулась. Человек в черной хламиде шагал, опираясь на стальную шпагу. Что шпага именно стальная, я догадалась по тому неподдельному синему блеску, что стекал по клинку. Эта подлинность лезвия меня поразила. И еще удивило: черный палаческий капюшон с прорезями для глаз, излишний в костюме Воланда, скрывал лицо идущего за нами.

— Для Воланда этот тип слишком жирный…

Договорить я не успела — Орас толкнул меня в грудь, и я полетела на стриженый газон. Перед моим носом сверкнул клинок. Но удар угодил в пустоту — ведь этот тип метил в меня, а не в моего спутника. Орас с неожиданной ловкостью бросился на землю и сделал лже-Воланду подсечку по ногам. Тот шлепнулся вслед за нами, да еще выронил шпагу. Дальше пошла простая махаловка, в которой у Ораса было неоспоримое преимущество, он почти сразу подмял противника под себя. Но то ли человек в черном знал о ране Ораса, то ли просто приметил, что тот почти не действует левой рукой, но он обрушил сразу несколько ударов на раненое плечо. Андрей зарычал от боли и выпустил «Воланда». Тут я проявила неожиданную для себя расторопность: схватила оброненную убийцею шпагу и, изловчившись, ткнула острием туда, где предположительно под черным балахоном находились ягодицы. «Воланд» взревел абсолютно не демонически и бросился бежать, держась рукой за задницу и по-заячьи подпрыгивая при каждом шаге.

— За ним! — крикнула я, потрясая в воздухе взятой в бою шпагой, и повернулась к Орасу.

Тот стоят на коленях согнувшись и, стиснув пальцами левую руку, мотал из стороны в сторону головой. Я перепугалась, решив, что «Воланд» задел Андрея во время своего первого выпада. Заорав «на помощь», я рванулась неизвестно куда, но Орас вовремя поймал меня за подол куртки, и я растянулась на траве рядом с ним.

— Какая сволочь… — процедил сквозь зубы Орас, и я не сразу поняла, что этот возглас относится к «Воланду», а не ко мне. — Заехал кулаком прямо в рану… как будто знал про дырку в плече…

— По-моему, об этом знает весь наш город, — заметила я.

В ответ последовала тирада непечатных выражений, которую завершал почти философский вопрос: «Кто бы это мог быть?» Но «Воланд» не торопился отвечать на наши вопросы. Возле пестро раскрашенного киоска его поджидал вороной конь-робот. «Воланд» вскочил в седло, и волшебный скакун взвился в воздух. Две нагие Геллы, которых вообще в «Мастерленде» было превеликое множество, высунувшись из киоска, наблюдали за полетом.

Орас наконец поднялся и доковылял до киоска. Стопка водки окончательно привела его в чувство.

— Где стоянка коней? — спросил Орас.

— Это там! — в два голоса отвечали Геллы и замахали руками в разные стороны.

Было ясно, что «Воланда» нам не догнать.

— Может, позвонить в охрану парка? — предложила я.

Орас отрицательно покачал головой, взял бутылку водки, пластиковые стаканчики и так же молча указал на зеленую травку газона.

— Ты же не собирался сегодня пить, — напомнила я.

— Это было двадцать минут назад. С тех пор нас чуть не убили.

Он сбросил пиджак и расстелил его на траве, приглашая меня сесть. На белой сорочке Ораса на плече растеклось красное пятно: от удара «Воланда» рана вновь стала кровоточить. Я решила, что такому человеку как Орас ни по-крупному, ни в мелочах лучше не перечить, и послушно уселась рядом с ним. Так же послушно выпила водку.

Мимо нас, громко гогоча, по аллее шествовала целая стайка нагих девиц, все в одинаковых золотых туфельках, с одинаковыми заколками из фальшивого жемчуга в волосах, явно не посетители, а персонал парка. За ними, выделывая замысловатые кренделя ногами, следовала парочка очень тучных господ во фраках.

— Май деа герл, — бормотал один из них и пытался поймать то одну, то другую красотку.

Девушки, притворно визжа, ускользали. Второй господин периодически падал, у товарища не было сил его поднять, и девицы, в конце концов, сами его поволокли. Говорят, девять десятых посетителей «Мастерленда» — приезжие, привлеченные царящей здесь вольностью нравов под покровом классической формы. Говорили так же, что оба владельца «Мастерленда», ныне респектабельные господа, живущие в роскошных особняках за высокими заборами в окружении телохранителей и очень дорогих шлюх — сами бывшие зэки, мотавшие срок за содержание притонов. А парк спланировал какой-то фанатичный поклонник Булгакова, но, когда увидел, что хозяева сделали из его проекта, пустил себе пулю в лоб. Я подумала, что, как всегда, сморозила глупость, предлагая Андрею купить «Мастерленд». Уж скорее наоборот: эти господа могли купить его кафе и рестораны, если б захотели.

— Ничего не понимаю, — пробормотал Орас после третьей стопки. — Как ни верти, но смерть мартинария никому не нужна. Человека можно мучить только, пока он жив. Умирая, любой освобождается. Даже мартинарий. Остается только одно объяснение: тебя хотели наказать… За провинность.

Наказать? Ну да, я всё время что-то делаю не так. Умею всех разочаровать — любимого братца Павла, бывшего мужа, и даже Лигу. Что могло быть нелепее — сначала принять их предложение, а потом выделывать один фортель за другим. Любое начальство не любит строптивцев. Но в ту минуту я не особенно испугалась — после ста граммов я вообще ничего не боюсь.

— Андрей, миленький, ты же сильный, — ухмыльнулась я, беря его за руку. — Ты спасешь меня, да?! Ты же спас меня тогда… И теперь снова… — я и трезвая вечно говорю глупости, ну а навеселе могу молоть только чепуху.

— Не бойся, Ева, я тебе не оставлю, пока ты мне нужна.

— Только поэтому?

— Ты мне нужна вообще, — он постарался смягчить тон.

— Да, конечно, — я скривила губы в улыбке. — Мартинарий — вещь полезная. А личный мартинарий — вдвойне…

— Можешь так думать, — Орас мрачно глянул на меня. — Но лучше не вслух.

Он поднялся и, ни слова не говоря повел к ближайшему павильону, где за определенную мзду посетители на часок-другой могли уединиться. У входа дежурили пять или шесть обнаженных красоток. Все они узнали Ораса и принялись посылать ему самые обольстительные улыбки и завлекательно покачивать бедрами. Казалось, их нисколько не удивило его появление здесь. А, может, он и в самом деле не в первый раз посещает «Мастерленд»? Я так растерялась, что хотела даже повернуть назад, но Орас почти грубо втолкнул меня в дверь свободного номера.

— Неужели ты хочешь уйти из «Мастерленда» и не перепихнуться? — спросил он, ухмыляясь.

Номер был крошечный, душный. Вездесущие мухи гонялись друг за другом под потолком и периодически спаривались, приглашая нас последовать их примеру. Сквозь неплотные виниловые жалюзи падали полоски солнечного света на кровать. Ложе было широким, вполне пригодным «для этого», простыни чистые, только что смененные, слегка влажные. Орас нажал кнопку вентилятора, тот пронзительно взвыл, дернулся молотить стальными лопастями воздух, но тут же заглох. Андрей допил бутылку прямо из горла и бросил пустую под кровать.

— Ты часто здесь бываешь? — спросила я.

Он не ответил и молча принялся сдирать с меня куртку…

Обратно к выходу из «Мастерленда» я шла нагая. В самом деле, нелепо разгуливать по здешним аллеям в джинсах и ветровке. Однако швейцар у выхода остановил меня и вежливо попросил одеться.

За воротами дежурили, не скрываясь, два репортера из «Солянки». На груди одного из них болтался поджидавший очередную жертву фотоаппарат. Я была уверена, что эти двое выслеживают здесь Ораса. Моей особой они не заинтересовались — мы с Андреем вышли из парка порознь.

7.

— Теперь ждать звонка бесполезно. Какой смысл читать тебе мораль и наставлять на путь истинный, если тебя собираются уничтожить, — Орас брезгливо оттолкнул тарелку. — Ты отвратительно готовишь. Приказываю тебе каждодневно питаться в моем ресторане, чтобы ты поняла смысл слов «хорошая пища».

— Не с зарплатой, которую мне платят в сияющей милосердием «Оке».

— Я сделаю тебе скидку.

Обедать нам пришлось в спальне — единственной комнате, почти не пострадавшей при пожаре. Однако и здесь попахивало дымом. Хотя я помыла и вычистила как могла обугленные стены в гостиной, от запаха гари постоянно горчило во рту. Для сладости жизни явно не хватало булочек из кафе Ораса.

— Можно попробовать как-то иначе вычислить князей Лиги, — предложила я. — Проверить самых отъявленных везунчиков… К примеру… — я запнулась.

— К примеру, меня, — подсказал Орас. — До недавнего времени. Но и в этом случае твое правило не сработает. Я — не князь Лиги.

— Может быть, Нартов?

Орас снисходительно усмехнулся.

— Сама рассуди, какой же из Нартова князь? Хотя… — Орас в задумчивости завертел в руках вилку. — Как заместитель мэра он может кое-что знать. Только захочет ли он поделиться с нами информацией?

— Если ему это будет выгодно, — предположила я.

Но даже в этом случае я бы не стала рассчитывать на Пашку.

Телефон наконец ожил. Я сняла трубку.

— Евочка, милая, сейчас у тебя буду, — задыхаясь, выпалил Кентис, не дождавшись моего ответа. — Срочно! Важно! Спасительно!

Я хотела сказать, что у меня Орас, и вряд ли их обоих обрадует эта встреча, но Кентис уже дал отбой. В груди больно заныло, будто там был кто-то живой и просился на волю. Неужели Кентис мне еще нравится? Ну нет! Эта боль совсем другого сорта.

— Никак Иннокентий? — осведомился Орас. — Что ж, пожалуй, он кстати. Из твоего дружка можно кое-что вытянуть.

— Он вовсе не мой друг, — огрызнулась я.

— Разве? А по-моему ты была к нему явно неравнодушна.

— Ты не имеешь права так говорить.

Я сделала ударение на слове «ты» — уж коли Орас позволил себя так называть. Он взглянул мне в глаза по своей всегдашней привычке и неожиданно рассмеялся — кажется, впервые совершенно искренне за последние часы…

Кентис явился одетый как на маскарад в «Мастерленде» — черная широкополая шляпа и огромные черные очки, просторный плащ до пят, тоже черный. Бросив шляпу и очки на стол, он сразу же направился к зеркалу, оглядел себя со всех сторон, нервно разгладил пальцами обезображенную кожу. Я могла побиться об заклад, что мысль о том, что он меня предал, его нисколечко не тревожит. Более того — он просто-напросто позабыл об этом. Как и том, что сжег мой дом.

Орас первым прервал молчание.

— Как у тебя хватило наглости сюда явиться?

— Наглость? Что это такое? А, это что-то из области морали и этики. Господа, для мартинария это величины второго порядка малости. И потом вы ничего не знаете!

Если бы не Орас, я бы стала непременно уговаривать свое глупое сердце простить и полюбить Кентиса вновь. Но Андрей был рядом, гораздо более достойный жалости, сочувствия и любви. Я выбрала Андрея, остальных — к черту!

— Невыносимо, когда на тебя все, кому не лень, пялят глаза, — проговорил Кентис тоном капризного ребенка, отворачиваясь от зеркала. — Почему им так интересно разглядывать мои щеки? — он тряхнул головой, позабыв, что волосы на его голове сбрили. — Я всё-таки сделаю пластику. Иметь собственное лицо — очень важно.

— Ты явился, чтобы сообщить нам это? — в голосе Ораса сквозило неприкрытое презрение.

Неужели он таким образом рассчитывает расположить Кентиса к себе? Я чувствовала, что Андрей намеренно с ним груб.

— Вы незаслуженно плохо ко мне относитесь, — вздохнул Кентис.

— Предпочитаю Шекспира в оригинале, а не в пересказе, — парировал Орас. — А вы с отцом очень дурно разыгрываете вариации на тему «Генриха IV» про беспутного принца Гарри…

— Я — принц Гарри? Андрей, ты мне льстишь. Уж скорее я бы счел себя похожим на господина Ставрогина, хотя тот в свою очередь сравнивался именно с Шекспировским принцем. То есть я как бы отражение отражения…

— Зачем ты пришел? — оборвал его Орас. — Нужна моя помощь?

Теперь я поняла его тон — ну да, он, в отличие от меня, догадался о цели Кентиса с самого начала. Не ко мне вовсе спешил в дом Иннокентий — на меня ему по-прежнему было плевать, — а к нему, Андрею Орасу, обращался за помощью.

— Меня хотели убить, — проговорил Кентис печально, он сделал паузу, ожидая удивленных возгласов и вопросов, но Орас молчал. Я, разумеется, тоже. — Я дал ключи от своей машины приятелю… Ну и… Машина взорвалась…

— У тебя же нет машины. Ты разбил свой «Мерс» и так этим гордился, — напомнил Орас.

— Я купил новые колеса. Не могу же я с такой физиономией ходить по улицам пешком. Это выше моих сил! — его тон вновь сделался капризен.

Мы с Орасом переглянулись. Взорванная машина с учетом сегодняшнего покушения в «Мастерленде» кое-что значила.

— Но это еще не всё. Главное впереди, — Кентис скорчил загадочную гримасу. — Кроме моего друга сегодня в городе убиты еще двое…

Три трупа за один день? Такого в нашем городке не случалось с тех самых пор, как Старика избрали мэром. Мы жили сытно и мирно. Старик этим очень гордился.

— Может быть, это вина мартинариев? — усмехнулся Орас.

— Ах, вам нравится шутить, — осуждающе покачал головою Кентис. — Ну тогда я шепну вам еще пару слов, чтобы у вас мигом пропала всякая охота к шуточкам! Так вот — эти двое мартинарии. Из списка.

Кентис достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо листок и медленно развернул. Несколько секунд он держал его на вытянутой руке. Потом пальцы Кентиса разжались, и белая переломленная бумага упала к моим ногам. Я подняла ее.

— Что там? — нетерпеливо спросил Орас и вынул листок из моих рук.

Чтобы прочесть, мне пришлось заглядывать через его плечо. Это был какой-то список на двадцать фамилий с адресами и набором непонятных цифр против каждого имени. Двое первых были зачеркнуты жирной красным фломастером, третье — имя Иннокентия — помечено галочкой. Четвертой в списке значилась я. К своему изумлению я нашла в списке Сашкину фамилию. Он был вписан последним с пометкой «выбыл». Никогда не думала, что смерть обозначается этим словом. Я не оговорилась, разграничивая «мое имя» и «Сашкина фамилия». После развода я вновь стала Евой Нартовой. Мне казалось, что так легче будет забыть прошлое.

— Ты хочешь сказать, что убивают по списку? — этот вопрос мы с Орасом задали вместе.

Кентис кивнул.

— И первые двое?..

— Уже мертвы.

Это сообщение переворачивало вверх тормашками все наши предположения о попытке убийства как наказании.

— А этот взрыв в автобусе? Может быть, тоже имеет отношение к списку? — спросил Андрей.

— В некотором роде, — Кентис хитро прищурился. — Так же, как и рванувшая ни с того, ни с сего водосточная труба.

Орас догадался, я же никогда бы в самых кошмарных догадках подобное помыслить не смогла бы.

— Так это ты… Впрочем, ничему не удивляюсь после твоей выходки с Евой.

— Это было «до», - самодовольно хмыкнул Кентис, радуясь, что может хотя бы так осадить Ораса. — И не забывай, что меня вынудили, — Кентис говорил об убийстве так легко, будто признавался в даче взятки ГАИшнику. — Посланцы Лиги.

— Кто они? — Орас насторожился.

Вот он, долгожданный след!

— Какие-то две бабы, черная и рыжая, — отвечал Кентис с охотою. — А больше о них ничего не ведаю.

— Черноволосая… — в задумчивости проговорил Орас. — Я ее видел.

— Да их видела почти половина города, а пойди ж ты, найди, — хмыкнул Кентис. — Они даже не поблагодарили меня за оказанную услугу.

— Тебя мучает совесть? — спросила зачем-то я.

— Кто-то должен был умереть. Смерть — это всегда энергопатия. Лига требовала жертву. Я сыграл роль рока, — вздохнул Кентис. — Странная роль. Она мне не понравилась.

— Значит, это по приказу Лиги уничтожают мартинариев? — мне показалось, что я нашла отгадку.

— Не-ет… Лига создает мартинариев, а не убивает. Убивают простых смертных. Мы называем таких: труп на два глотка.

Больше версий у меня не было. Не понятно было не только, кто убивает, но и зачем?

— Зачем? — как эхо отозвался Орас, будто смог проникнуть в кашу моих мыслей. — Первое, что приходит на ум, это предположение, что Старик решил совершить большой прыжок наверх, и для этого ему нужна максимальная энергопатия, и он решил срочно уничтожить всех мартинариев. Тех, кто оказался под рукою. Когда цель будет достигнута, он создаст новых — это не так уж и сложно.

— Быть мартинарием — тоже талант, — воскликнула я с неожиданной обидой за несчастных собратьев.

— Кентис, ты говорил с отцом? — спросил Орас.

Тот втянул голову в плечи и скорчил совершенно непонятную гримасу — ну чисто юродивый, вызывающий отвращение и жалость…

— Мне страшно, — прошептал он. — Ведь он знает о… взрыве. Вдруг это…

Он не договорил.

— А я не верю, что это Старик! — закричала я. — Убить собственного сына, нет, увольте — не поверю!

— Как раз последнее очень распространено среди князей, — возразил Орас. — Можно сказать — конечная стадия. Вспомни Ивана Васильевича, — я так и знала, что он помянет Грозного царя. — Петр… Да и Сталин в конце концов тоже.

— Нет, нет, — я затрясла головой. — Совершенно иные масштабы. Сталин и наш добрый старый мэр — да что меж ними общего? Пусть он князь Лиги, но не людоед же, черт возьми! Я пойду и поговорю с ним…

— Это бесполезно, — покачал головой Орас. — И небезопасно. Если убивают по его приказу, ты ничего не узнаешь, а просто не вернешься назад. Если он ничего не знает, то говорить с ним тем более бессмысленно, — Орас запнулся и глаза его помертвели. — И если в его планах нет большого скачка, то уничтожение мартинариев для него гибельно. Как и для всех нас…

— Особенно для тех, кто в списке, — заметила я не без ехидства.

— Для всего города. И, может быть, для всей области, — уточнил Орас.

— Кто-то решил свалить Старика, — сделала я вывод после подсказки.

— Тут что-то большее… Но вот что?

— А нам-то как быть? — в растерянности я теребила молнию Орасовой куртки с такой яростью, будто хотела ее сломать.

— Надо идти к тому, кто стоит в списке за номером пять, — предложил Андрей.

Я заглянула в бумажку. Там значился некто Родион Григорьевич Мартисс.

— Кто этот Мартисс? — спросила я Ораса.

Вместо него отозвался Кентис.

— По-моему, он что-то пишет. По мелочи. Из начинающих. Ну что ж, отправимся в гости к писателю. Перед смертью всегда неплохо приобщиться к вечному. Если он сам уже не в вечности. Буквально…

И Кентис захихикал над собственной шуткой.

8.

Начинающему писателю было лет под шестьдесят. На пути к несостоявшейся славе он успел облысеть и как-то обесцветиться. Глаза — прозрачные капли, в которых плавали черные косточки зрачков, пергаментная кожа, синеватой ниточкой губы. Одевался Мартисс скверно: мятые брюки и огромный бумажный свитер на голое тело, явно с чужого плеча. И квартира у него под стать начинающему мартинарию: чердачок в одну комнату с крошечной кухонькой за неполной перегородкой, туалет за клеенчатой занавеской. Только окно в комнате было замечательное: тяжелый многоцветный витраж, свинцовое переплетенье рыб, деревьев и людей. Солнце уже садилось, и лучи его как раз били в окно, наполняя убогое писательское жилище радужными бликами средневекового замка. Жизнь, когда-то высокая, теперь явно катилась под гору, усыхая и иссякая на глазах.

Отворив дверь, Родион Григорьевич оглядел каждого внимательно, будто ощупывал глазами, и, слегка отстранившись, сухо сказал:

— Прошу.

Потом, сглотнув какую-то невнятную фразу, продолжал, будто пролистнул с десяток страниц:

— Прежде я умел шутить, все вокруг буквально падали от смеха. А теперь разучился, — он с грустью посмотрел на Кентиса, слегка тронул того за рукав и добавил, — сейчас вы меня не понимаете, но когда-нибудь каждое мое слово покажется вам своим собственным. Это неизбежно.

У Мартисса в этот вечер мы были не первыми гостями: в комнате у окна-витража в старом удобном кресле вальяжно расположился молодой человек лет тридцати. С хозяином гость был абсолютно не схож: на нем был новенький дорогой костюм, белая сорочка и галстук с неярким узором. Да и внешность у гостя была замечательная: темные волнистые волосы, черные глаза и полный чувственный рот — женщины наверняка сходили с ума, едва встречались с ним взглядом. Он был полноват, но высокий рост скрадывал этот недостаток. Что в нем отталкивало, так это старательно изображаемое высокомерие. Даже в старом кресле он сидел, будто на троне.

— Юрочка, — обратился к нему Мартисс, — ты не верил, а они пришли. Ты не думай, я всё прекрасно понимаю. В принципе у меня нет надежды. Но — пытаюсь… — он нелепо дернул ртом в попытке изобразить улыбку. — Я теперь часто лежу по ночам без сна и жизнь свою вспоминаю. Длинная была жизнь, много повидал. А вот одного не было — внезапной какой-нибудь радости, чтоб нежданно-негаданно, встречи какой-нибудь удивительной или… Нет, ничего. В книгах своих я много такого навставлял, а в жизни не доводилось, — он махнул рукой и вновь без всякого перехода продолжал:

— Порой я прихожу в ужас — что если всё, мною написанное, никогда не увидит свет? Но потом сам себя отвечаю — нет, быть такого не может. «Три улитки» и «Полет одиночки» что-нибудь да значат. Может, я вместо «Трех улиток» сегодня первую главу из «Полета одиночки» прочту?

- «Полет одиночки», разумеется, лучше, — отвечал Юра без тени насмешливости и даже с почтением, чуточку, правда, наигранным. — Только вряд ли здесь найдутся ценители.

— Вы не обидитесь? — заизвинялся Родион Григорьевич. — Я там, в объявлении написал про «Улиток», а теперь «Одиночку» предлагаю. Нет? Ну и ладушки… Что-то, однако, никто больше не идет? Может, объявления припозднились?

— Сегодня было в «Солянке» и вчера тоже, — отвечал Юрий, глядя на нас почти с ненавистью — как будто мы были виноваты в том, что никто не явился.

— Значит, не идут, — тихо сказал Мартисс и резко повернулся ко мне, избирая теперь меня себе в собеседники. — Я ведь знаю, что «не так» пишу. Хорошо, но «не так». Это-то и отталкивает. У меня знаете сколько отзывов дурацких и отказов? Целая пачка. Потолще «Полета одиночки» будет. В прежнее время из толстых журналов писали все отзывы. А теперь ничего не пишут… «Нет» — и точка.

Он открыл рукопись и принялся листать желтые страницы. Черный жирный шрифт расплылся от времени. Он разглядывал каждую страницу с такой любовью, будто перебирал детские фотографии погибшего сына. За двадцать лет рукопись, как живая, состарилась вместе со своим творцом.

Орас, не дожидаясь начала чтения, громко кашлянул и сказал:

— Родион Григорьевич, вас убить хотят. Это серьезно, не подумайте, что глупый розыгрыш. Буквально сегодня могут убить.

Мартисс не понял.

— Убить?.. Какая чушь! — пробормотал он, продолжая листать страницы. — Я ведь ничего не опубликовал, — ему казалось, что убить могут только за рукопись.

А ведь он прав! По-настоящему ненавидеть и убивать можно только за это.

— Кому Родион Григорьевич может мешать? — поинтересовался Юрий насмешливо.

— Тому, кому мешает Лига мартинариев, — вмешалась я в разговор.

— Значит, всё-таки они, — пробормотал Мартисс.

— Точно мы ничего не знаем, но лучше, чтобы кто-нибудь постоянно был с вами и охранял, — сказал Орас, выразительно глянув на меня — мол, зачем сунулась в разговор, дуреха. — Я могу предложить вам охранника.

— Вы во всем виноваты! — заорал внезапно Мартисс и вскочил. Листы рукописи полетели на пол. — Это Лига меня уничтожила! Они не дали мне напечатать ни строчки, всё время, как тень, маячили сзади и толкали под руку, едва у меня появлялся шанс. Похоронили заживо, а теперь пришли убить на самом деле?! Вон! — завопил Мартисс, тыча пальцем в дверь. — Вон! Вы меня не знаете! Я не поддамся на угрозы негодяев…

— Родион Григорьевич, вы ничего не поняли… — попыталась вмешаться я.

— Прекрасно понял. Верите, что всемогущи? Ничего, вам еще придется убедиться, как глубоко вы заблуждаетесь… вас растопчут точно так же, как и меня. А потом кто-нибудь такой же наглый явится посмеяться над стариковской немощью… — и добавил очень тихо упавшим голосом, — я же видел, как вы пересмеиваетесь. Я всё вижу.

После этого ничего не оставалось, как уйти. На лестнице Кентис в самом деле рассмеялся.

— А ведь господина Мартисса так легко превратить из мартинария в счастливца. Тогда и убивать ни к чему.

— То есть?

— Выпустить пару-тройку его книжек в твердом переплете и — пожалуйте. От мартинария не останется и следа. Почему у людей такая бедная фантазия? Почему надо обязательно убивать человека вместо того, чтобы его осчастливить?

— На издание книг нужны деньги, — заметила я.

— Думаешь, убийство стоит дешевле, чем двухтысячное издание?

— А если две тысячи читателей превратятся в мартинариев? — усмехнулся Орас. — Разве можно одним внешним усилием сделать человека счастливым? Кажется, чего уж больше — я перевел кругленькую сумму на счет этого уродца… Как его? Вадим Суханов, кажется. Ну и что? Каков итог? Он мог лечиться и стать красавцем, а сделался погонялой в надежде самоутвердиться.

— А может быть он оберегал свою индивидуальность? — задумчиво спросил Кентис.

Это неожиданное упоминание имени Вада заставило меня содрогнуться от отвращения. Невольно я отступила на шаг вглубь площадки. И тут же почувствовала, как чьи-то цепкие холодные пальцы ухватили меня за локти. Я не слышала позади себя, ни дыхания, ни шороха. Вообще ничего. Но стальные пальцы впивались в мое тело всё глубже и глубже…

— Убивают! — заорала я.

Во рту у меня был как будто клубок шерсти, я жадно хватала ртом воздуха, задыхаясь от ужаса. Орас кинулся в темноту. Мгновенно руки разжались — легкое дуновение влажного холодного воздуха полуподвала — и всё. Нападавший исчез.

— Здесь никого нет.

Орас дернул дверь за моей спиной — она не подавалась, запертая изнутри. Кентис вытащил из кармана просторного плаща фонарик, и белое пятно света принялось обшаривать стены. Никакого намека на того, кто несколько секунд назад вцепился в меня стальными пальцами. Кентис хмыкнул, наверняка сочтя мою тревогу бредом. В ярости я рванула рукав Орасовой куртки наверх — на коже повыше локтя темнели, проступая всё явственнее, синеватые отметины, очень похожие на следы пальцев. Я закатала второй рукав. То же самое…

— М-да, господа, от подобных убийц нам не скрыться, — задумчиво пробормотал Кентис.

Орас в ярости ударил ногой в запертую дверь. Никакого эффекта. Никто по-прежнему не спешил открывать. Лишь гулкое эхо прыгало по лестнице. Не сговариваясь, мы помчались наверх. Я не очень надеялась, что Мартисс захочет нам открывать. Но ошиблась. На пороге стражем возник Юрий.

— Опять вы? — спросил он без тени дружелюбия. — Так хочется послушать повесть?

— Нет, хотим предупредить, чтобы сегодня вы никому не открывали. Даже если в самом деле явятся почитатели, — сказал Орас.

— На нас только что напали! — выпалила я.

— Не волнуйтесь, мы сумеем за себя постоять, — он хотел захлопнуть дверь, но Орас остановил его.

— Передайте господину Мартиссу мою карточку. Возможно, я смогу найти спонсора для издания его книги.

Юра поколебался, но карточку взял.

— Неужели ты в самом деле решил заняться книгоизданием, — поинтересовался Кентис, когда мы наконец выбрались из этого проклятого дома. — Говорят, это прибыльное дело.

— Но не с такими как Мартисс. Просто мы не должны терять писателя из виду. И я постарался расположить его к себе.

— Подкупить, — уточнил Кентис.

— Пусть так.

— Тебе придется купить еще двадцать человек, — ухмыльнулся Кентис. — Деньжат достанет?

— Люди стоят не так дорого, как кажется сначала, — невозмутимо отвечал Орас. — Главное, чтобы твой список был верен.

— С этим порядок. Секретный файл самого Старика.

— Это те, кто внизу. А наверху?

— Наверху Старик. Ты и сам это знаешь…

— А еще выше?

Кентис не отвечал.

— Кто над ним?

— Не знаю. И мне кажется — он тоже сам толком не знает. А если попытаешься узнать, явятся Карна и Желя, такие милые девочки, с которыми совершенно не хочется общаться. Одно мне известно — Великий Ординатор не доволен нашим ординатом. Может, это он пожелал исправить положение дел?

— Как до него добраться? — настаивал Орас.

Кентис расхохотался:

— Это не под силу даже тебе. Всё, что мы можем — это найти исполнителей, — Кентис повернулся к нам спиной и зашагал по улице.

— Тебя подвезти? — крикнул ему вслед Орас.

— Благодарю за честь… Но вдруг твоя машина сейчас взорвется? Тогда я останусь единственным свидетелем.

Он остановился и в самом деле стал смотреть, как мы садимся в машину. Его фигура маячила в свете фонаря, пока мы не свернули за угол.

9.

На ночь Старик плотно задернул плотные бархатные шторы, потом обошел комнату и проверил, на месте ли каждая вещь. Он терпеть не мог беспорядка и суеты, ибо они сбивают с пути и отдаляют от цели. Еще вчера цель казалась ясной. Сегодня он ни за что не мог поручиться. Он — театральный король в картонной короне, он долго учил слова. Но пьесу сыграли другие. Он даже не знал, какой сейчас акт. Второй? Третий? И беспутный принц Гарри не торопился на помощь. Старик вздохнул и, усевшись за стол, положил в белый круг под лампою новый блокнот с золотым обрезом. С минуту он листал страницы, проверяя их чистоту и гладкость, затем обнажил ручку, как шпагу, и написал на первой странице некрасивым, но четким почерком:

«Отметим разность страдания: добровольное мученичество и принудительные издевательства. Первое — суть возвышенное. Один может спасти многих. В этом свет. И величие. То страдание, к которому Достоевский призывал. Во искупление. Тут один человек может целую страну вверх рвануть и отряхнуть от грязи. Пусть не надолго, на миг, но может… (Анд. Дм.)», - пометил в скобках Старик.

Отложив ручку, несколько секунд он смотрел на белый сияющий шар лампы. Нехорошо ему было. Сердце уж слишком торопилось биться. Давно уже хотелось ему записать всё, что думалось про Лигу и избранную миссию, но суетность каждодневной жизни отодвигала намерения. Сегодня понял он, что срок крайний. И хотя еще не мог знать, почему, но чувствовал это явственно. Быть может, несчастье с Кентисом его подтолкнуло. Или он знал, что это — всего лишь начало?

Хотелось ему свои записки передать высшим в Лиге, лучше всего Великому Ординатору. Но с другой стороны Старик знал точно, что В. Ординатор их читать не станет. Он вообще ничего не читает — так о нем говорили, и Старик этому верил. Но всё равно надо было писать. Показалось на мгновение, что пишет он завещание, но только не знает — кому.

«Другое дело — страдание вынужденное, вырванное у человека издевательством и пытками. Здесь нет ничего возвышающего, эта пища жирная, тяжелая и быстро гниющая. Некоторые до нее большие охотники. Наше время тем ужасно, что неустойчивость и быстроизменчивость жизни постоянно требует внешней помощи и опоры. Душа человеческая гнется на ветру былинкой. Ты духовно голоден, ты жадно открываешь рот… И тебе предлагают… отведать кровь и… плоть…».

Рука Старика задрожала, и на глазах против воли выступили слезы. Почему он раньше не написал всё это? Почему не сел за стол, не осмотрелся и не остерегся? Всё торопился, бежал, задыхался… а тут вдруг споткнулся. Не поздно ли только?

— Сам себе завещание… Сам себе… — пробормотал он вслух.

Не так была задумана Лига, и не для того создавалась. Как ни поворачивай, а очищения не вышло. Насыщение получилось, да. Издевательства — тоже. Хоть отбавляй. А вверх почему-то не пошло. Не расправились крылья, слиплись залепленные гноем перья. Ангелы-то все в грязи и не летают. Смешно, да? Были покровители, а сделались пытатели. И если имя что-нибудь да значит, то кто они — мартинарии? Преданные Марсу, или просто мученики и свидетели?

Старик оторвал глаза от светлого круга и увидел в дверном проеме Нартова. Старику показалось, что тот смотрит на него изучающе. Странно, почему Нартов здесь? Разве он просил его прийти?

— Что-нибудь случилось? — Старик любовно погладил страницу, прощаясь — понял, что сегодня больше ничего не напишет.

Нартов подошел очень близко и склонился над столом. И молчал.

— Так что же?

— Мне только что сообщили о трех убийствах.

— Печально. Но это дело милиции. Или что-нибудь очень…

— Двое — мартинарии. А третий… — Нартов сделал паузу. — Друг Кентиса, взорван в его машине. Неужели вам ничего не сказали?

Вопрос Нартова прозвучал как насмешка.

— Срочно свяжись с Тоссом, — в голосе Старика зазвучал металл. — Поставь охрану.

— Неужели у каждого из списка? — Кентис пожал плечами. — Не хватит людей.

— Идиот! — яростно рявкнул Старик. — Кентиса пусть охраняют. Иди!

Почти обессиленный, он упал в кресло. Неужели всё кончено? И эти люди, служившие ему так преданно, порой и не подозревая об этом, обречены? И он — вместе с ними.

«Жаль, что у меня только Павел, и нет Петра. Впрочем, в нынешнюю ночь и тот бы предал до петухов…» — мысль была хороша. Но что толку от верных мыслей, когда рушится твоя жизнь.

Когда Нартов вышел, старик спешно пододвинул к себе телефон и набрал номер. Он знал его на память. Но, нажимая кнопки, почему-то колебался, будто не был уверен в комбинации цифр. Как ни странно, но с вице-ординатором его соединили сразу.

— Убийства? Мартинариев? — в голосе его почувствовалось оскорбленная гордость. — Да вы с ума сошли! Мы не вмешиваемся напрямую в действия ординаторов. Разберитесь со своими болячками сами! — его больше не захотели слушать и швырнули трубку.

Пожалуй, в самом деле вице-ординатор прав. Ну право же, зачем высшим влезать в такие мелочи, как жизнь двух десятков людей? Они дали указания Старику, остальное их не касается. Но кто тогда жаждет смерти, кто решил расплескать энергопатию потоком, кто? Эти две сучки, черная и рыжая, Карна и Желя? Неужели они так же ловко умеют убивать, как и проникать незамеченные во властительные кабинеты? Неужели они? Других кандидатур у Старика просто не было. Но эта догадка ничего не объясняла и не решала. Он даже не мог отдать приказ Тоссу или милиции, чтобы девчонок задержали под каким-нибудь мало-мальски пригодным предлогом и хорошенько потрясли. Посланцев Великого Ординатора не задерживают — вот в чем штука.

Старик чувствовал свою совершенную беспомощность. Беспомощность сильного мира сего не может вызывать жалости. Она отвратительна. Уже ни на что не надеясь, он позвонил Кентису.

«Папа? — услышал он знакомый насмешливый голос и не сразу догадался, что это автоответчик. — Если это ты, то не надейся получить шанс прочесть очередную мораль — меня до утра не будет дома».

Мобильник Кентиса твердил который день одно и то же: «Абонент временно не доступен».

Старик медленно опустил трубку. Он знал, что сегодня не заснет.

10.

— Господи, как я проголодалась! В один присест готова слопать целый поднос булочек со сливками, — воскликнула я, когда машина Ораса вывернула на Звездную.

— Ева, ты и так пухленькая, а на моих булочках станешь просто толстушкой.

— Всё равно меня скоро убьют, — вздохнула я. — Так что безразлично, умру я толстой или не очень. Ну, так где твои булочки?

Он остановил машину у кафе, и тут, будто только этого и ждали, из дверей выскочил официант, и протянул хозяину нарядную коробку.

— Надеюсь, этого хватит? — спросил Андрей, передавая коробку мне.

Орас не находил нужным особенно таиться. Боюсь, что завтра или послезавтра наше совместное фото все же появится в «Солянке». Ну что ж, это в конце концов его дело. Он женат, ну а я совершенно свободна. И любой женщине в нашем городе только польстит, если ее объявят любовницей Ораса. Я открыла коробку. Будочек было штук двадцать, не меньше.

— Андрей, разве так можно? Если я всё это съем, то просто умру.

— Дорогая, надо же тебе когда-нибудь наесться, — Орас положил мне руку на плечо — жест скорее хозяина, чем любовника.

И только когда мы очутились в моей не слишком шикарной спальне, я вдруг вспомнила, что вообще-то в гости Андрея я не приглашала. Вероятно, он решил, что после сегодняшнего в «Мастерленде» можно вести себя бесцеремонно.

— Ты любишь меня? — спросила я зачем-то, хотя на горьком опыте знала, что мужчинам лучше подобные вопросы не задавать.

Но ответ Андрея меня изумил.

— Очень, — отвечал он не раздумывая. — Можно сказать «очень» в N-ой степени…

— Как? — у меня перехватило дыхание. Неужели возможны подобные совпадения? — Повтори!

Андрей повторил.

— Еще!

Он повторил снова.

— Еще!

— Слушай, Ева, давай, я напишу тебе это на бумажке, будешь читать каждодневно с утра до вечера.

Я бросилась искать бумагу и карандаш. Разумеется, ничего не нашлось под рукой. Пришлось оторвать клочок от газеты.

— Ева, разве так можно?! — Орас осуждающе покачал головой. — Писать на туалетной бумаге признания сердца!

Он достал из кармана пиджака тисненую золотом карточку. Затаив дыхание, я смотрела, ка ложатся на бумагу заветные слова. Почерк, правда, не Сашкин — другой, четкий, уверенный. Но всё равно. Оказывается, кое-что можно восстановить. И самое невероятное может сбыться. Я поставила карточку на трюмо. Потом передумала и сунула в косметичку. Потом снова передумала и положила записку в карман подаренной Орасом куртки. Как он щедр ко мне! Он подарил мне куртку, любовную записку. И жизнь. Как минимум дважды.

— Кажется, теперь твой подарок на месте, — я улыбнулась, разглаживая куртку.

Так гладят кошку. Но у меня ведь не было кошки.

— Вы, женщины, странные существа, — усмехнулся Орас. — Никогда не поймешь, что вам нужно.

— Не надо обобщений! Я тоже сейчас всё объясню про мужчин. Они прекрасно знают, что хотят женщины, но постоянно притворяются, что ничего не понимают — якобы женская логика не под силу их рациональным мозгам. Как удобно! Можно ни за что не отвечать и напропалую обманывать. Вот! Только посмей сказать, что я не права.

— Истинно философское наблюдение! — захохотал Андрей. — И кого же я сейчас обманываю?

— Свою жену, — брякнула я совсем не к месту.

Лицо Ораса передернулось, будто я напомнила ему о чем-то отвратительном.

— Ее это не волнует.

— Опять вранье.

— Ни капли… Она избегает близости со мной. Любой близости, в том числе и интимной.

— Тогда она тебя не любит.

Орас усмехнулся — наверное, хотел опять надо мной подтрунить, но передумал.

— Я и сам это знаю.

— Тогда почему вы вместе? Зачем ты женился на ней?

Он пожал плечами:

— Может, из-за имени? Мою первую жену тоже звали Катей. Хочешь расскажу о ней?

Я кивнула, хотя меня не очень волновала его первая жена. Вторая, нынешняя, гораздо больше.

— Я тогда учился на пятом курсе университета и полгода как женился. Мы были влюблены друг в друга — до слащавости. Впрочем, неважно. Кате было двадцать, она была маменькиной дочкой, но мне это нравилось. Имя само по себе имеет определенную власть над нами… Итак, мы прожили полгода, но не говорили о детях, вполне довольные собою. Вернее, это я был доволен. А она… верно, думала, потому что, ничего мне не сказав, отправилась к врачу поговорить на эту тему. И тут выяснилось, что у нее опухоль яичника. Ничего как будто страшного, она сможет иметь детей, вот только нужна немедленная операция. Это было как гром среди ясного неба — банальное сравнение, но верное. Мы молоды, полны сил, и вдруг такое… Кинулись искать хорошего хирурга и занимать деньги у родственников — чтобы дать «на лапу». Хорошего хирурга мы нашли. Все говорили, что у него золотые руки. И не ошиблись. Операция прошла отлично — просто блеск… А через три дня медсестра, явившись на дежурство после ночной попойки, стала делать Кате клизму. Не знаю, что она там перепутала, но вместо положенного лекарства добавила в воду какую-то отраву. Кажется, лизол… Теперь уже не помню. Катя стала кричать, что больно. А эта девка, что явилась с бодуна, отвечала: «Не сахарная, потерпишь…» Лишь когда Катя стала орать совершенно истошно, прибежал врач, и разобрался наконец, в чем дело. Весь толстый кишечник у нее был сожжен. Напрочь. Ее тут же положили на операционный стол, вывели в бок кишку. Прежде был гром среди ясного неба, а теперь настал непроглядный мрак. Ее мучили ужасные боли, она стонала по ночам, и, чтобы не мешать другим шести больным в палате, ее кровать выставили в коридор и стыдливо отгородили ширмой. Каждый идущий в перевязочную мог заглянуть за ширму и посмотреть, как она лежит там, еще не мертвая, но уже и не живая, и глядит остановившимся взглядом в потолок. Я приходил к Кате в больницу каждый день. Просиживал до поздна, нянечки и медсестры льстиво шептали мне в глаза: «Какой отличный муж!» после этого полагалось сунуть в заранее оттопыренный кармашек сложенную вчетверо бумажку. Все думали, что я невыносимо страдаю. Но я не страдал. Я не сразу это понял. Поначалу меня так захватил сам поток событий, что я просто не думал о себе и о своих чувствах. Я лишь бегал по магазинам, покупал необходимые вещи и лекарства, варил бульоны, таскал всё это в больницу. Я думал, что мне очень больно. Я просто был уверен в этом. Кате сделали четыре операции, но все швы разошлись, и напоминали теперь жадно открытые красные рты, сквозь которые можно было разглядеть серую пленку брюшины, и за нею — кольца кишок. Чтобы раны не загноились, я обмывал их каждый день марганцовкой. И вот я неожиданно поймал себя на мысли, что мне это… нравится… Нет, нравится — не то слово. Я… стремлюсь к этому. Вот! Именно! Стремлюсь! Я уже не хочу в университет. А только в больницу и жду — не дождусь, когда вновь прикоснусь к изуродованному Катиному телу и почувствую исходящий от нее как тяжелый дух, запах нестерпимого страдания. Когда я это понял, мне сделалось страшно. Решил, что я схожу с ума. Но напрасно я пытался вызвать к любимой сострадание и жалость в душе. Я не мог. Вместо этого явилась уверенность, что когда ЭТО кончится, для меня начнется новая удивительная, яркая жизнь. Мне было поначалу стыдно, я гнал эту мысль прочь. Но она вертелась в моей голове, как напев какого-нибудь популярного шлягера. Катя оплатила мой успех. Я старался искупить свою внутреннюю черствость максимальным вниманием и заботой, я приободрял Катю, я даже успевал подрабатывать на разгрузке вагонов, чтобы порадовать мою кошечку — я всегда называл ее «кошечкой» — какой-нибудь мелочью… Но она уже не радовалась ничему. Способность к сопротивлению ее оставила. Она только плакала, и спрашивала: «За что мне такое наказание?» Наконец назначили новую операцию. Меня предупредили, что Катя может не выжить. Но от меня уже ничего не зависело. Ничего. Разве что молиться за нее. Но я не молился. Я сидел в грязном обшарпанном коридоре и ждал. Я не ел с утра… Да нет, не с утра, а с вечера… И вдруг появилось странное ощущение сытости, как после плотного обеда. А затем я почувствовал небывалую уверенность в себе. Я поднялся и направился к дверям, уже зная, что мне здесь делать нечего. Катя умерла. Тогда я еще ничего не знал о Лиге. Но уже понял, кто я такой.

Он замолчал. Я и не знала, что и сказать. Да разве можно говорить что-то после такого… Но я все же ляпнула самое банальное:

— А дальше?

— Ты не догадываешься? — он усмехнулся. — Через несколько дней мне позвонил мой приятель по университету — комсомольский босс, и предложил поучаствовать в небольшом, но очень перспективном проекте. Наше сотрудничество длилось недолго, но так начался мой подъем.

— И вам было в самом деле не жаль Катю? Ведь вы ее любили…

— Наверное, я не правильно выразился. Жалость была. А вот боли не было. Я не сходил с ума при мысли, что она умирает, и оставляет меня одного. Невероятно? Но это так. А потом я встретил Катерину. Я с самого начала видел, что она не любит меня, но с поразительным упорством добивался ее благосклонности. Зачем? Меня тянуло к ней. Почему, и сам не знаю… Но не будем об этом, — оборвал он сам себя. — Ты, моя милая, совершенно иная. Ты-то меня любишь!

— Конечно, — отозвалась я и тут же поняла, что нет, не люблю.

Это он, Орас, желает, чтобы я любила его, польстила уязвленному самолюбию, а я… Всеми силами играю роль, в надежде в нее вжиться. И мне кажется, что это нетрудно с таким человеком как Орас, стоит несколько раз произнести положенные реплики вслух, и они станут правдивы. Ох, да что это со мной… С чего это я решила… Да он… Тут я окончательно запуталась. Хотелось, чтобы кто-нибудь помог. А помочь было некому.

— Эй, что с тобой? — Орас щелкнул пальцами у меня перед глазами. — Ты куда-то провалилась? Где ты?

— Здесь, — прошептала я, прижимаясь к нему.

Даже сквозь одежду чувствовались его тренированные мускулы на груди.

— Тебе понравилось, как я сегодня тебя изнасиловал в «Мастерленде»? — спросил он.

— Нет, — призналась я честно.

В самом деле — походило на изнасилование. По обоюдному согласию. Если, конечно, такое бывает.

— Мне тоже, — сказал он. — Но сейчас все будет иначе…

И я ему поверила. Застрекотала молния ветровки, расходясь. Повторяя раз за разом, а можно все исправить. Уродливую фразу довести до совершенства. Я принялась сцарапывать с Ораса одежду. И, разумеется, с присущей мне ловкостью, задела раненое плечо.

— Ева, сладкая моя, пожалуйста, без мазохизма, — прошептал Андрей, отводя мою руку.

Замечание кого-то другого могло враз загасить мой порыв. Слова же Андрея лишь раззадорили. Я чувствовала, что сейчас была для него самой лучшей, несмотря на все мои изъяны. Я могла бы полюбить его только за то, как его пальцы касаются моей кожи.

Я уже приготовилась изобразить оргазм как это бывало с другими, притворно постанывая, но тут подлинная волна наслаждения вместо фальшивой, захватила меня и помутила разум. Добившись столь блистательной победы, Андрей мгновенно переменился: ластящийся зверь, заманивающий овечку в свои когти обволакивающей нежностью, теперь жадно впился в добычу, будто хотел растерзать меня в клочки. Но именно подобного исступления я и ждала от него. Каким еще мог быть Орас? Только хищником.

11.

На следующее утро меня разбудила Собакина. Телефон звонил минут десять прежде, чем я сняла трубку. Глаз открыть я просто не могла: Орас ушел где-то под утро, и я была уверена, что заснула полчаса назад. Надо подать в мэрию заявку, пусть примут закон, запрещающий звонить домой в девять часов утра женщинам до тридцати лет.

— Наконец-то! — голос Бандерши вызывал высшую степень возмущения. — У тебя что, сонная болезнь?

— Нет, просто сегодня у меня ночью был Орас, — ляпнула я не без гордости.

На том конце провода раздалось невнятное «о-о», потом шорох, вздохи, и наконец прозвучал вопрос:

— Ну и как?..

Настала моя очередь издавать загадочное мычание. Бандерша прилипла к трубке, боясь упустить подробности. Рассказывая ей о сегодняшней ночи, я невольно коснулась пальцами правой ладони и тщательно ощупала кожу. Мне казалось, что проклятый желвак — клеймо Лиги — должен был исчезнуть. Но он по-прежнему был на месте. Счастливый мартинарий — все равно мартинарий?

— Евочка! Как я тебе завидую…

Видимо, в свои пятьдесят с хвостиком она считала себя вполне конкурентоспособной. Хотя, чем черт не шутит. Я была уверена, что, несмотря на свой потасканный вид, Бандерша при желании могла бы заманить в койку любого мужика. И Орас не был исключением.

— Нет, правда, я за тебя рада, — ворковала Бандерша. — Но все же работа в «Оке» пока не отменяется.

— Много заявок?

— Целый ворох. Никогда такого не бывало! Телефон прямо раскалился.

М-да… Жаль, что неизвестный злодей решил извести мартинариев, а не принялся сначала за клиентов «Ока»… Интересная мысль! А что, если сравнить список подавших заявки на имя Бандерши и список мартинариев нашего ордината? Насколько они разнятся? Или не слишком? Кто знает, может тут удастся что-то накопать…

— Сейчас буду! — крикнула я в трубку. — Только проглочу парочку булочек и вперед!

Я, в самом деле, неслась по улицам вприпрыжку.

«Надо каждый день бегать», - решила я, шумно пыхтя и безуспешно пытаясь перекинуть на редкость неудобную сумку через плечо — такую дурацкую сумку мог купить себе только мартинарий. Зато бег придаст мне бодрости и поможет компенсировать килокалории любимых булочек. Но все же я не отважилась добираться до нашей конторы бегом, и позволила себе подъехать пару остановок на автобусе.

Я уже была у самого подъезда, когда услышала сзади чей-то короткий вскрик и воркующий шорох шин. Я оглянулась. Какой-то мужчина метнулся к дому, и тогда я увидела, как, вломившись на тротуар, прямо на меня прет машина — огромная, черная, как новенький лакированный гроб. Я отпрыгнула в сторону, едва успев миновать встречи со сверкающим капотом, а черный «Мерс» как броневик, проехал по моей сумке, треснулся бампером о кованую решетку сквера и, по-звериному рыкнув, дал задний ход. За дымчатыми стеклами ничего нельзя было различить. Но вновь вернуться на тротуар машина не успела, потому как в этот момент аккуратно припечатала задним бампером вынырнувший из-под арки «Вольво». Из пострадавшей машины тут же выскочили двое здоровяков с плоскими лицами, и в воздухе густым смрадом повис трехэтажный мат. Дверца «Мерса» распахнулась и наружу высунулась круглая физиономия с коротким поросячьим носом. Обознаться я не могла — за рулем сидел Орасовский телохранитель Толик. Оставив незадачливого убийцу разбираться с крепкими профессионалами, я бросилась в контору «Ока» и захлопнуть дверь. Никогда так быстро прежде я не бегала. Две бабаульки, занявшие очередь еще до рассвета, рванулись мне навстречу, но я отпихнула их и бросилась в кабинет Бандерши.

Собакина сидела на корточках на стуле, выставив толстую задницу, и буквально прилипла лицом к стеклу.

— Он что, нарочно?.. — она повернула ко мне белое, как простокваша, лицо.

— Ага… Сегодня спецобслуживание мартинариев.

Ее нисколько не удивили мои слова — мне почудилось — она знает о Лиге, и не так уж и мало. Обескуражило ее мое спокойствие.

— Ты что, нисколько не боишься? — Собакина была напугана больше меня.

— Не знаю, — я пожала плечами, — не успела испугаться.

— Надо вызвать милицию, — подала ценную мысль Бандерша.

Однако милиция, не дожидаясь нашего призыва, прибыла на место преступления: бело-синяя с мигалкой машина появилась возле сквера. Тут же и «Мерс», и «Вольво» мирно разъехались, как по команде, и исчезли, а толстый высоченный мент, выбравшись из машины, направился прямехонько к дверям «Ока». Мне вдруг представилось, как он входит и стреляет сначала в меня, а потом в Бандершу. Тут я струхнула не на шутку. Первой моей мыслью было залезть под огромный полированный стол Собакиной и предложить начальнице сделать то же самое. Но я вовремя передумала. Вместо этого я схватила Бандершу за руку и поволокла на второй этаж — оттуда можно было пройти на черную лестницу, а затем во внутренний проходной двор.

— Куда мы бежим? — задыхаясь, бормотала Собакина. — Милиция приехала… Нам ничего не угрожало… У меня столько командировок!

— На сегодня все командировки отменяются, — отрезала я, скатываясь кубарем вниз по лестнице. — Мы немедленно идем к Орасу.

— Я-то зачем?

— Вы — свидетель. Свидетель преступления!

Мой яростный напор заставил ее подчиниться. Кажется, она поняла, что перечить мне бессмысленно. Но ее непротивление не отменяло последующих репрессий. Скорее всего, те невыполненные заявки достанутся мне сверх норматива.

Со двора мы выскочили на соседнюю улицу. К счастью, сразу же подвернулась пустая тачка.

— У тебя есть деньги на такси? — изумилась Бандерша, наверняка решив, что платит мне слишком много.

— Нет, но вы мне их одолжите.

Я впихнула ее в машину и попросила шофера поторопиться. Опять день начинался не слишком удачно. Век живи, а мартинарием помрешь. Только я решила беззаветно любить Ораса, как тот отдал приказ отправить меня в лучший мир…

Такое может случиться только с мартинарием!

12.

Кафе Ораса несколько поблекло. На первый взгляд всё казалось прежним: сверкающие чистыми стеклами окна, зелено-коричневый тент, цветы в вазах, белые накрахмаленные куртки официантов. Но вид у последних был какой-то потрепанный, будто все они явились прямо с ночной попойки. Пол в кафе был полит слишком обильно, по углам влажно блестели лужи. На лестнице кто-то просыпал мусор и не потрудился убрать. Охранника перед дверьми не было видно, и мы беспрепятственно прошли наверх.

Орас спал у себя в кабинете на кожаном диване, не раздеваясь. Лишь скинул туфли, и я с изумлением увидела, что носки у него на пятках безобразно продрались. На обширном столе прямо на бумагах стояла пустая бутылка и тарелка с засохшими огрызками лососины и кисточками увядшей зелени. Орас не проснулся, когда мы вошли, и мне пришлось довольно долго трясти его за плечо. Никаких результатов, кроме одного: от моей старательной тряски из-под подушки вывалился пистолет.

— Пошла вон, — буркнул Андрей, не раскрывая глаз, и попытался перевернуться на другой бок.

— Дорогой! — прокричала я ему в самое ухо. — Зачем ты хотел меня убить?

Окрик подействовал. Орас вскочил, бессмысленно озираясь. Мое появление в кабинете его обескуражило, а визит Бандерши удивил еще больше.

— Прошу не волноваться, — я предусмотрительно отступила. — Твой пистолет у меня. А теперь отвечай и побыстрее: неужели мало тебе было удачи, и ты решил уничтожить Лигу и царствовать в нашем городе единолично?

Андрей затряс головой.

— Что за чушь, Ева! О чем ты? Мы же вчера с тобой…

— Да, очень мило провели время. А сегодня ты подсылаешь ко мне Толика с приказом убить.

— Подсылая к тебе Толика… убить? — переспросил Орас, морщась.

— Вот именно! Я его отлично разглядела в черном «Мерсе». Может, конечно, ты отопрешься, и скажешь, что это не твоя машина.

— У меня есть «Мерседес», - признался Андрей. — Без этого просто нельзя человеку такого ранга как я. Но пользуюсь им редко. Не помню даже когда в последний раз… Ах, да, на праздновании Дня города его выводили из гаража как застоявшегося жеребца. Но сегодня-то совсем иной день.

Его признание меня смутило. Я думала — он станет всё отрицать.

— Евочка, — забормотала Собакина. — Давай, не будем вмешиваться в события, а? Женщины никогда ничего не могут понять до конца. У них гораздо более узкая задача…

— У меня сейчас тоже очень узкая задача — выжить. А кому-то — и я теперь знаю кому — хочется взлететь до высот Ивана Грозного.

— Ты в самом деле считаешь меня убийцей? — в голосе Ораса звучало искреннее недоумение. — Но ведь я дважды тебя спас!

— К тому же Андрей Данатович столько пожертвовал для «Ока», - не преминула ввернуть Собакина и состроила умильную физиономию.

Я закусила губу. Действительно, зачем ему спасать меня, а потом убивать? Логики в моих выводах явно не хватало. Я спешно пыталась придумать какое-нибудь правдоподобное объяснение, но ничего не получалось.

Орас, воспользовавшись моим замешательством, шагнул ко мне и выхватил пистолет.

— Хорошо, что ты не сняла его с предохранителя, — заметил он, пряча оружие.

— Но в машине-то сидел Толик, — напомнила я жалобным тоном.

— Ну что ж, позовем Толика и спросим, чье задание он выполнял, — предложил Андрей.

— Он отопрется.

— Удивлюсь, если ему это удастся.

— Учтите, господин Орас, — вновь вмешалась в разговор Собакина, — я всегда считала вас и по-прежнему считаю самым честным человеком в нашем городе. Без вас наше «Око» просто померкло бы.

Ах, мне бы уметь так извиваться умом и телом как Бандерша! Я безумно жалела, что устроила этот скандал. Теперь-то мне было ясн, что в этой истории одно не сходилось с другим. Разумеется, Ораса никто не примет за простачка, но сначала переспать с бабой, а потом велеть ее пришить — от этого за версту несло клиникой. Психом Андрея никто назвать не мог.

— Он точно меня чуть не задавил, — бормотала я, почти оправдываясь. — Вот и Анна Леонидовна может подтвердить. Вспомни, что Кентис говорил про спи…

— Всё помню, — оборвал меня Андрей и посмотрел так, что я, не чуя ног, плюхнулась на стул.

В эту минуту и вошел Толик. Он быстрым взглядом окинул кабинет — вряд ли только мне одной в тот момент не понравились его бегающие глазки. Но он неплохо владел собой — на мне его взгляд задержался лишь чуточку дольше, чем на остальных. Орас решил не дать ему опомниться:

— Ева заявила, что ты пытался ее убить. Не вздумай отпираться: она разглядела тебя в машине. По чьему заданию?..

— По вашему, — прервал его Толик.

Орас поморщился точно так же, как тогда, когда я обвинила его в убийстве.

— Тебе заплатили?

— А то не помните! — нагло ухмыльнулся Толик и почему-то подмигнул мне, будто разговор шел не о моей жизни, а о моем белье.

— К тому же он столкнулся с «Вольво» и повредил машину! — воскликнула я, с удовольствием закладывая незадачливого киллера.

Орас махнул рукой, давая понять, что в моей помощи пока не нуждается.

— И сколько же я заплатил, если не секрет?

— Пять тысяч зеленых. За такие дела всегда платят баксами.

— Спасибо, что просветил. А теперь… — Орас оскалил зубы, что должно было означать улыбку, — я передумал и отменяю приказ. Верни деньги.

— Как?.. Как вернуть? — Толик состроил глупейшую мину.

— Очень просто. Работа не выполнена. Верни пять тысяч.

— Нет уж… — Толик нагло выпятил губы. — Этот номер у вас не пройдет…

— Пять тонн на стол, — рявкнул Орас, — или…

Он достал пистолет и приставил ствол Толику к виску. Лицо Андрея перекосилось. Я была уверена — еще секунда — и он нажмет на спусковой крючок. Собакина взвизгнула и зажмурила глаза.

— На колени, мразь! — приказал Орас.

Толик побелел до синевы и послушно осел на пол.

— У меня их нет с собой, — промямлил телохранитель.

— Меня это не касается, — Орас держал его одной рукой за ворот, а второй буквально ввинчивал ствол в висок.

— Но вы не станете вот так при свидетелях… — бормотал Толик, убеждая скорее себя, чем Ораса.

— Это мои свидетели — не твои, — небрежно бросил хозяин. — И подтвердят они то, что скажу я. Это всего лишь самозащита. Так, Ева?

— Так, — выдохнула я. — Он нападал, а вы — защищались…

— Конечно, господин Орас, я всей душой, всем телом… — затараторила Собакина, по-прежнему прикрывая лицо ладошками.

— Хорошо, хозяин, я расскажу, — сдался Толик. — Только уберите пушку.

Орас удовлетворенно хмыкнул. Однако требование Толика выполнить не спешил. Прежде он отобрал у телохранителя пистолет, а потом для верности так пнул ногой в бок, что тот повалился на пол, будто собирался бить земные поклоны. Лишь после этого Орас отошел в сторону, разрешая незадачливого убийце подняться. У Толика был такой несчастный вид, что мне даже сделалось его жаль.

— Против вас лично, хозяин, я никогда ничего… — попытался в последний раз оправдаться Толик.

— Я слушаю, — напомнил Орас.

— Да говорить-то особенно нечего… — Толик запнулся, как ученик, который «плавает» у доски и ожидает подсказки. — Кто человек, заказавший убийство — не знаю… Только учтите, хозяин, мне угрожали… — Толик суетливо оглянулся и понизил голос. — Знаю только одно: его зовут Юра, и он не здешний. То есть когда-то может и жил в нашем городе, но теперь — нет.

— Но ты его видел? Как он выглядит?

— Ну, морда у него такая… чемоданчиком… волосы темные, нос такой, щеки такие… — Толик безуспешно пытался состроить из своего мордоворота физиономию неведомого Юрия.

Неведомого?! Почему же неведомого!

— Знаю о ком он говорит! — взвизгнула я радостно.

Толик взглянул на меня с неподдельным изумлением.

— Опять бредовая идея, — буркнул Орас, и сделал мне знак, который я, разумеется, не поняла.

— Да выслушай же меня! — закричала я. — Это же тот тип, который сидел в гостях у Мартисса, когда мы пришли. Его тоже звали Юра, у него лицо такое… необычное… Потом это наверняка он напал на меня на лестнице… а когда не вышло, незаметно ускользнул и вернулся назад в квартиру. Я поняла… Я всё поняла…

По мере того как я говорила, лицо телохранителя всё больше вытягивалось. Он хотел что-то сказать, но не мог — лишь глупо хлопал глазами. Моя догадка была верна на сто процентов. Кажется и Орас принял эту версию, во всяком случае он не стал со мной спорить, а лишь спросил Толика.

— Как ты связываешься со своим патроном?

— Мой патрон — это вы, — запоздало попытался подольститься Толик. — Ах да, связываюсь… Он звонит мне по телефону и назначает встречу.

Точь-в-точь как князья Лиги! Ну надо же!

— Когда же позвонят снова? — продолжал расспрашивать Орас.

— Уже позвонили, — радостно сообщил Толик. Он как-то уж очень торопился нам обо всем рассказать. — Встреча в пять на Звездной.

— Отлично! До пяти ты пробудешь здесь. А на встречу мы пойдем вместе. А ты… — Орас отвел меня в сторону и проговорил тихо, так, чтобы не слышал Толик, — звони Иннокентию, езжайте вдвоем к Мартиссу, постарайтесь выяснить, кто этот Юрий.

Я посмотрела на Толика — мне показалось, что он прекрасно понял, о чем говорил Орас. К счастью, он не сможет связаться со своими дружками.

— А как нам объяснить свой визит?

— Скажешь, что пришли за рукописью книги. Для издательства. Как я обещал.

— Ты хочешь ее издать?

— Не я. Просто найду какого-нибудь сумасшедшего, кто захочет это сделать.

— Думаешь такой найдется?

— Хотя бы один — непременно… Мало ли мартинариев на свете!

Я не поняла — шутил ли он или говорил серьезно. Мне показалось — он что-то не договаривает. И слишком уж торопится меня выпроводить.

13.

Мартисс открыл дверь мгновенно, едва я коснулась пальцем звонка. Будто часами сидел на сундуке в крошечной передней под пыльными зимними пальто и ждал, когда же наконец придут за рукописью. Ведь должен же был существовать на свете хоть один человек, которого зачарует его СЛОВО.

— Мы от Ораса.

— Всё готово! — воскликнул Родион Григорьевич — и не ясно — чего было больше в этом крике — радости или… страха. — Ах, Боже мой, я буду молиться каждый день. Нет, два раза в день… — Он сунул в руки Кентису чудовищной толщины папку. — Сборник должен называться «Полет одиночки». Непременно, чтобы твердый переплет, черный коленкор, золотое тиснение. Художника ко мне пришлите. Мне всякая мазня не нужна, мне хорошие рисунки нужны. Что-нибудь в стиле Доре. Я поклонник классики. Вы поняли? — голос его внезапно стал строг и требователен. — Кстати, у меня и вторая книга готова. Может, сразу обе запустить в производство, рекламу дать и прочее…

— Извините, Родион Григорьевич, но со второй мы немного подождем, — откашлявшись, проговорил Кентис.

— Опять ждать! — раздраженно воскликнул Мартисс.

— Должна сначала выйти первая книга, — сказала я примирительно. — А там посмотрим.

— Хорошо, хорошо, но только не тяните. А то я вас знаю — положите на дальнюю полку и забудете, — он глянул на нас с такой подозрительностью, будто мы с Кентисом были виноваты во всех его дрязгах с издательствами.

— Когда господин Орас платит, никто не мешкает, — заметила я не без гордости.

— Не знаю, доживу ли, — неожиданно помрачнел господин Мартисс. — Ну хоть Юрочка порадуется.

— Юрочка? — переспросила я, затаив дыхание.

— Сынок мой. Да вы в прошлый раз видели его здесь. Он специально приехал, чтобы попасть на устроенные мною чтения.

— Так он живет не в нашем городе? — живо спросила я.

Слишком живо. Моя неосторожность могла нас выдать. Но как видно, Родион Григорьевич привык к слишком быстрым и взволнованным вопросам дам, когда речь шла об его сыне.

— Он уже лет пять, как поселился в какой-то дыре. Ее и на карте-то нет, честное слово. Три домика, и здание то ли фабрики, то ли приюта. Закончить институт, чтобы попасть в захолустье! Клянется, что ему много платят. Но я не верю. У него всегда в деньгах нужда. У меня в долг занимает… — Родион Григорьевич тяжело вздохнул. — Я бы запретил мартинариям иметь детей. Закон бы издал. Потому что удачливость — это наследственное. А вы даже не знаете, какой Юрочка у меня умница. Чем только он не интересовался! И историей, и медициной! И фехтованием занимался!

Ну да, фехтованием. Прекрасный выпад «Воланда» чуть-чуть не достиг цели. Ясно теперь, что там, в «Мастерленде», за мной гнался Юрий Родионович, а не Толик. Загримировать шкафоподобного телохранителя под нервный излом фигуры Воланда — вещь совершенно невозможная. Ну что ж, во всяком случае, двоих из этой компании мы знаем. Всё складывалось просто великолепно. К вечеру Орас непременно накроет всю банду. Я едва не пританцовывала, сбегая по лестнице.

— Ева, я бы на твоем месте не связывался с Орасом, — сказал Кентис, когда мы покинули дом будущей знаменитости.

— А по-моему, он человек надежный, — объявила я, хотя еще два часа назад обвиняла Андрея в убийстве.

— Я не о том… Он тебе нравится?

— Может быть, — я невольно улыбнулась.

— А я? — лицо Кентиса, несмотря на шрамы, сделалось удивительно глупым.

— Ты, дорогой, от меня отказался. Сам.

— Он не любит тебя. Он вообще никого не любит. Когда нужда в тебе отпадет, он просто выгонит тебя, и всё…

Я разозлилась, так, что затряслась вся. Потому что слова Кентиса странно перекликались с тем, что говорил мне Нартов. «Не любит… выгонит…» Я ощутила себя собакой, которая не понимает, в чем провинилась перед хозяином. Штамп у меня на лбу стоит, что ли, глянув на который, все мужики решают, что мною надо попользоваться, а потом выгнать? Где же он, проклятый, как его стереть, вытравить? Я в самом деле принялась ощупывать лицо, будто надеялась найти метку…

— Эй, ребята! — окликнули нас из черного «Мерса», и я узнала поросячий носик Толика. — Господин Орас ждет вас. Скорее! Очень важно.

Я как дура шагнула к машине — то ли имя Андрея меня загипнотизировало, то ли озабоченная дурацкими мыслями о неудачной бабьей доле, я совсем позабыла, что в обычные дни Орас не ездит на «Мерсе», да и вряд ли при нынешнем раскладе он бы позволил Толику сесть за руль. Кентис оказался куда сообразительнее. Вместо того чтобы последовать за мной, он повернулся и побежал. Тут же какой-то супершкаф, со скучающим видом стоявший возле газетного киоска, кинулся ему наперерез. Я тоже попыталась пуститься наутек. Но задняя дверца машины распахнулась, и какой-то тощий типчик с грязными жирными волосами до плеч ухватил меня за руку и принялся тащить внутрь. Самое смешное, что он был ни капельки не сильнее меня и никак не мог затащить меня в машину. Одна рука у меня оставалась свободной, а в ней — сумка с рукописью «Полета». Я могла бы так треснуть этим «кирпичом» длинноволосого по башке, что он бы до конца своей жизни где-нибудь в психушке цитировал незабвенное произведение наизусть. Но эта светлая мысль в тот момент не пришла мне в голову. Вместо этого я стояла, упершись, как корова, и озабоченная лишь одним — как выдернуть руку из скользких потных лап и удрать. Кто знает, может быть, я бы его и осилила, но в этот момент сзади кто-то треснул меня изо всей силы в спину, и я влетела на заднее сиденье «Мерса», подмяв под себя длинноволосого. Следом впихнули Кентиса, и уже последним залез тот супершкаф, подле которого Толик казался молочным поросенком.

— Поехали! — приказал длинноволосый бабьим голосом и принялся ладошками приглаживать свои жирные пряди.

Мысленно я окрестила этого типа «педиком».

— Лажа все твои сведения, — самодовольно заявил супершкаф своему тощему помощнику, когда машина тронулась. — Никто его не охранял. Ни одной собаки, ни ментовской, ни от мэрии.

— А должны были… — отозвался «педик». — Личный приказ мэра. Они не совсем дураки — тоже расчухали про список.

За окном слева мелькнула бело-синяя милицейская машина. В этот раз соображала быстрее, попыталась оттолкнуть «педика» и треснуть сумкой с рукописью по стеклу, да не успела — супершкаф протянул руку, ухватил меня за ворот Орасовой ветровки и рванул назад, на сиденье.

— Еще раз выкинешь такой фокус — выкинем из машины, — пригрозил шкафоподобный. — На полной скорости — в бетонку. А ты не вихляй, — обратился он к Толику. — Нам с ГАИшниками встречаться ни к чему.

— У меня рука прострелена, — пожаловался тот. — Полный рукав крови натекло.

— Прострелена! — хмыкнул шкаф. — Да у тебя обычная царапина. А вот то, что ты Орасу наболтал… Продал нас, сука, ни за грош!

— Да я назвал просто первое имя, какое на ум пришло, — вновь принялся оправдываться Толик. — А они вцепились в него как поросята в арбузную корку. Я и не знал, что Мартисса Юрой зовут. Надо было срочно втюхать Орасу какую-нибудь правдоподобную версию. Скажешь, лучше, если бы в дом явились легавые?

— Твое счастье, что в голову тебе не пришло другое имя, — ухмыльнулся шкафоподобный. — А Ораса всё равно замочат…

— Скоты! — заорала я. — Вас самих надо убрать…

— Да замолчи ты, сука, — шкафоподобный протянул руку и ткнул меня пальцем в шею.

Очнулась я, когда машина уже мчалась по загородному шоссе. Меня мутило, а одна половина головы раскалывалась от боли так, будто на нее надели железный колпак с иглами — такие выставляют в музеях, в разделе «преступления инквизиции».

Шел дождь, и деревья вдоль дороги кутались в мокрую листву. Моя голова покоилась на плече Кентиса. Я попыталась пошевелиться, и вскрикнула от боли — шея задеревенела так, что я не могла повернуть голову. Пришлось осторожно просунуть ладонь под щеку и руками аккуратно приподнять голову.

— Хорошо, что идет дождь, — прошептала я. — В дождь немного легче жить. За мартинария страдает природа.

— Слушай, а где рукопись книги? — спросил Кентис.

— У меня под ногами, — нагло ухмыльнувшись, отозвался «педик».

Кентис захихикал:

— Мартинарием родился, мартинарием и помрешь.

Машина свернула на проселочную дорогу и буквально поплыла по жидкой грязи. Я в городе как-то отвыкла от подобных трактов. Каждую секунду казалось, что несчастный «Мерс» просто утонет в очередной луже. Но нет, он продолжал двигаться вперед. Наконец мы остановились перед двухэтажным зданием с большими зарешеченными окнами. Здание стояло одиноко, как гнилой зуб, посреди чахлого леса, обнесенное бетонным забором, внутри которого угадывался большой двор и бесчисленные склады. Кованые ворота с мощными, как крепостными башни, столбами были закрыты. Перед воротами сидел рыжий пес и смотрел на нас узкими лесными глазами.

— Что это, тюрьма? — спросила я, с трудом поворачивая шею, чтобы оглядеться.

— Это коровник, — отозвался супершкаф. — Коровник для мартинариев…

— Тайный коровник, — уточнил Кентис, разглядывая мрачное здание.

— Надо же, какой догадливый парнишка, — ухмыльнулся «педик». — Вылезайте, прибыли…

Мы вылезли и тут же по щиколотку утонули в грязи.

— А дорога — тоже мартинарий? — спросила я, тупо глядя себе под ноги.

— Все мы обречены, — ответил Кентис почти с восторгом.

«Нет, — подумала я, — совсем это не так. Я буду любить Андрея, и этого у меня не сумеют отнять. Любовь — твое солнце, пока ты живешь, и она уносит твою душу, когда ты исчезаешь…».