Круги в пустоте.

Часть первая. ДЕТСКИЕ ИГРЫ.

1.

До каникул оставалась всего неделя. Каких-то семь дней — нет, даже пять, выходные не в счет! — и гадская школа отодвинется бесконечно далеко, на целое лето. До сентября сейчас как до луны. Сейчас, когда в Измайловском парке расцветает ранняя сирень, когда свежевымытое солнце щекочет улицы своими теплыми пальцами-лучами, и ничего уже не напоминает о плотных залежах снега. Птицы поют, девчонки торопятся нацепить летние, чисто символические тряпки, а толпы дачников с лопатами и граблями устремляются на вокзалы.

Скоро можно будет забыть этот ежегодный мрак — домашние задания, сменную обувь, записи в дневнике, и конечно, уроки, уроки, уроки… Митька не то чтобы очень уж ботанил, до института аж целых три года, но все-таки напрягаться ему приходилось. Во-первых, классная Галина Ивановна, в просторечии Глина. Вреднее и дотошнее ее, наверное, во всей Москве не найти. Нет чтобы как нормальные люди — сам живешь, давай другому, она типичный «совок». Во все ей нужно сунуть свой остренький птичий носик — кто какой урок прогулял, вовремя ли из журнала выставлено в дневник, на месте ли дежурные. Да еще ведет она не какую-нибудь занюханную биологию, а русский. Это значит — каждый день уроки, и она все домашки тщательно проверяет, почище налоговой полиции роет, кто где какую запятую пропустил. Во-вторых, мама. Тоже плешь проела, учись, учись, ты что, как отец хочешь? Можно подумать, будто отец намылил лыжи в другую семью из-за своих доисторических школьных двоек. Но мама все ноет и ноет, и чуть что, звонит Глине, контролирует. Митька порой от ее нытья бесился и хлопал дверью, обещая уйти навсегда к ядреной фене. Но к ядреной фене не получалось, потому что уже к ночи мама начинала методично обзванивать всех одноклассников и вообще друзей (Митька подозревал, что она в свое время добралась до его записной книжки). Затем наступала очередь милиции, больниц, моргов. Что еще взять с человека, чьим любимым чтением является раздел криминальной хроники в газетах? Нет, конечно, если бы не ее сердце… Но сердце и в самом деле было, за карвалол она хваталась не для понта. Приходилось возвращаться, хотя, конечно, были кадры, у которых без напрягов можно прокантоваться и неделю, и месяц. Да, прокантоваться, а потом? Вернуться и обнаружить ее в больнице? Или… Про «или» не хотелось и думать, и потому он, прошвырнувшись по городу, к вечеру возвращался домой, хмурый и обиженный. Молча слушал мамины причитания, жалобы в пространство — про «отсутствие суровой мужской руки», про «наклонную плоскость», по которой он с ускорением катится, про свою совершенно необъяснимую черствость и безответственность, про две работы, на которых она с утра до ночи крутится ради неблагодарного обормота. Потом молча ел на кухни остывший ужин («ты уже достаточно большой, чтобы разогреть самостоятельно»), молча ложился спать — до телевизора в такие дни его не допускали, а скандалить уже не оставалось ни сил, ни желания.

Потом опять же, обещанный компьютер. Это был серьезный стимул, хотя Митька и понимал, что вероятность мала — с его стороны требовалось «закончить год без троек», а это все равно что на Эверест подняться в домашних тапочках. Глина выше тройки ему принципиально ничего в году не выставит, по правде говоря, он ее и впрямь достал. Потом химик, желчный и ядовитый, как и все его реактивы. Тут четверка вряд ли обломится. С физикой и географией та же хрень. Но вдруг? В конце концов, им ведь тоже процент успеваемости нужен, Митька знал, слышал ихние разговоры. Так что шансы были, невеликие, но были. Хотя порой ему и хотелось махнуть на все рукой и покатиться вниз, с ледяной горки, по той самой «наклонной плоскости», как вот Лешка Соколов, например, позор школы и по совместительству ее же гроза. Вот живет же человек в полный рост, оттягивается не по-детски, ловит с жизни кайф, и плевать ему на все эти двойки, записи, звонки родителям. Впрочем, его предкам уже и не звонят — убедились, что без толку, старшим Соколовым тоже все поровну. Впрочем, по жизни Лешка вполне нормальный пацан, юморной, а что на институты ему начхать, так, может, и в самом деле оно нафиг? От армии, конечно, отмазка, но опять же не всюду, да и платить надо, зачеты всякие, курсовые. Сосед Миха, второкурсник энергетического, про эти дела рассказывал в подробностях и картинках. Может, и вправду лучше два года отпахать, зато потом жить как белые люди?

Впрочем, сейчас не хотелось забивать голову неприятным. Вокруг было кипение зелени, буйство красок и запахов, солнце жарило совсем по-летнему, так что и джинсовая куртка оказалась лишней, он снял ее, кинул на плечо. Рядом были друзья, надежные, проверенные — Илюха Комаров, Санька Баруздин, такие же, как и он, ветераны «8-б», и звучала отовсюду музыка, где-то в отдалении крутились аттракционы, визжали в радостном ужасе мелкие дети, а пиво «Балтика» приятно размягчало мир, делало его каким-то более плавным, более правильным. Внутри у каждого плескалось уже по бутылке. Вообще-то сперва их обломали. Когда Илюха сунулся в ближайший ларек со смятыми червонцами, толстая бабища-продавщица глянула на него пасмурно и объявила, что сопливым пиво не положено, ибо нефиг, и что у нее у самой такой же вот лоботряс произрастает, и будь она сейчас в своем праве… Ей пришлось объяснить, кто тут на самом деле сопливый и что в скором времени может случиться с ее ларьком. Бабища не снизошла до ругани и попросту скрылась внутри.

Нет, конечно, жечь поганый ларек они не собирались, это, как Санька выразился, «членевато», каждому ведь известно, что ларька без «крыши» не бывает, а «крыша» наедет покруче тетеньки-майора в ИДН, где Митьке с Илюхой бывать еще не приходилось, а Санька, тот давно уже прописался. Но вот прийти сюда ближе к ночи и написать на стенке несмывающейся краской кое-что интересное и поучительное — это было заманчиво. Впереди нарисовалась цель, в одном букете с музыкой, листвой и солнечными зайчиками от многочисленных стекол.

А пиво они взяли в ларьке напротив, где унылый, весь какой-то засушенный парень обслужил их без звука. Открывашку, правда, не предложил, но и нафиг, обошлись и ключами. Зато спустя некоторое время настроение поднялось, все вокруг стало таким, каким и должно быть всегда — праздничным и волнующим.

Пошли в зал игровых автоматов, тем более что рядом, возле каруселей. И там уж оттянулись классно, шуточками и подначками подогревая накатывающий острыми волнами азарт. Полтора часа промелькнули как брошенная в воду монетка. Просадили, правда, не особо и много, потому что много после пива и не было, плюс еще хряпнули по пломбиру в шоколаде.

Постепенно, болтая сразу обо всем и ни о чем конкретном, они забрели на дальнюю аллею. С обеих сторон от узкой полосы асфальта тянулись огромные вековые лиственницы, сквозь их тень и солнце пробивалось с трудом, и звуки из «культурного сектора» тоже истончались, гасли, и только их собственные голоса выбивались из ватной тишины.

Но все же чего-то не хватало.

— Может, еще по пиву, мужики? — задумчиво протянул Митька, потому что говорить уже стало не о чем, вроде бы все обсосали, не идти же по второму кругу.

— А чего? А вполне! — отозвался народ и полез в карманы, подсчитывая финансы. Финансов, однако, заметно не хватало, как минимум на червонец. Брать две бутылки на троих? Можно, конечно, но не маловато ли? Да и делить поровну — как в анекдоте про алкаша и двадцать четыре бульки?

— Ништяк, пацаны, на ровном месте проблему развели, — ощерил прокуренные зубы Санька. — Сейчас мы тут какого-нибудь мелкого заловим, и будет нам чирик.

— А не стремно? — заметил практичный Илюха. — Мне, если чего, влипать сейчас ни в какую фигню неполезно, мне на деньрод предки видеоцентр обещали.

— Сконил? — усмехнулся Санька с видом крутого как вареное яйцо знатока жизни. — Не дрейфь, это же пустяки, я знаешь их сколько раз! Вот сейчас и пойдем, это надо возле «детского городка» делать, там и ждать долго не придется, и слинять есть куда. Пошли!

Митьку особо уговаривать не пришлось. Идея ему понравилась. В самом деле, этих мелких нужно время от времени тыкать носом в их ничтожность, да и вообще, самого же в детстве так несколько раз стопорили, значит, нужно у жизни отыграть, чтобы все по справедливости.

До «детского городка» было недалеко, минут десять ходьбы. Несколько лет назад Митька бывал там часто, а летом его загоняли в «городской оздоровительный лагерь» в этом самом «детском городке». Надо было в восемь утра приходить к школе, откуда их вела в лагерь пожилая училка Клавдия Петровна. Там детей кормили завтраком, обедом и полдником, в перерывах между ними развлекали, то есть загружали всякими, с Митькиной точки зрения, глупыми мероприятиями. Хотя, если честно, иногда смотрели хорошее кино, да и в футбол гоняли, и в волейбол. Там вообще полно всяких горок, лесенок, спортивных площадок… Но чаще была какая-нибудь нравоучительная тягомотина, с которой Митька попросту сбегал. Сбегал и с «тихого часа», когда нужно было два часа торчать в душном корпусе и «соблюдать тишину». Благо имелось куда сбегать — кругом парк, то есть фактически лес, протянувшийся на многие километры, а в лесу — большие, поросшие по берегам осокой и камышом озера, в которых водились караси, но большей частью коряги и водоросли, и земляничные поляны вдали от цивилизованных асфальтовых дорожек, и заросли малины, и вообще много всего интересного и нужного. Потом, конечно, вожатые наказывали — заставляли отжиматься и приседать до изнеможения. Сперва Митька огрызался и отказывался, типа не имеете права и все такое. Но потом уяснил, что долгие нудные морали, вливаемые в уши точно холоднющая вода из шланга, гораздо противнее. А приседания с отжиманиями укрепляют мышцы.

…Отловить одинокого пацана оказалось не столь просто, как обещал Санька. Минут пятнадцать они шатались по асфальтовым дорожкам, бродили по аллеям, прятались за пышными кустами сирени. Но все им не везло — либо мелкие шатались компаниями, либо рядом маячили взрослые, либо просто было безлюдно. Видимо, младшие школьники, будучи нормальными людьми, тоже тусовались в «культурном секторе», где аттракционы и мороженое. А многих, наверное, вообще в парк не пустили, несмотря на конец мая, теплынь и окончившиеся уроки. Боятся родители за своих лапочек. Времена ужасные, криминальные, со всех сторон подстерегают разные опасности. «Мы, например», — самодовольно подумал Митька.

Однако терпение и труд и на этот раз все перетерли. Вдали аллеи показалась одинокая детская фигурка, и шла она, точнее, бежала вприпрыжку, как раз по направлению к ним.

— Ага, — возбужденно шепнул Санька, — клиент приближается.

Жертва и впрямь приближалась к кустам, за которыми таилось трое охотников. Мальчишка лет примерно десяти на вид, в новеньком джинсовом костюмчике, щупленький, как инкубаторский цыпленок, черные волосы, с утра, должно быть, аккуратно причесанные, растрепались. Куда-то он, видимо, сильно спешил, и потому лишь в самый последний миг заметил Саньку, выскочившего из-за кустов ему навстречу и гостеприимно распахнувшего объятия.

— Куда летим, юноша? — участливо поинтересовался Санька, заступая ему дорогу.

Пацан нервно дернулся и отскочил, но сзади уже на тропинку выскочили Митька с Илюхой, перекрывая добыче пути к отступлению.

— Чего вам надо? — насупившись, пропищал пацан. — Я вас что, трогал?

— Во, блин, какая невоспитанная молодежь пошла, — сейчас же возмутился Санька, цапнув мальчишку за плечо. — Ни малейшего уважения к старшим, грубость, цинизм!

— Пускай карманы вывернет, — заметил практичный Илюха. На его напрягшейся физиономии отчетливо пропечаталось: чем раньше будет достигнута исходная цель, тем лучше окажется для всех. А каждая минута промедления несла в себе риск — вдруг вот сейчас кто-нибудь появится, большой и опасный, а не дай Бог еще при ксиве и дубинке.

— Ты слышишь, мальчик, что тебе советуют старшие товарищи? — строгим учительским голосом произнес Санька.

— Вы что, по правде? — на глазах у мальчишки выступили пока еще мелкие, но готовые разразиться истошным ревом слезы.

— А ты что подумал — дядя шутит? — включился в игру Митька. — Ты ему задолжал полтинник, неужто забыл?

— Когда? — растерянно пробормотал пацан. — Я же никого из вас не знаю!

— Как когда? — добродушно ответил Санька, — в прошлый четверг, в шесть часов вечера, как раз после дождичка. Так что давай, гони пятьдесят рублей, не жмотись.

— А то на счетчик поставим, — хохотнул Митька, наблюдая за готовым разреветься пацаном. — Десять процентов в день. Что такое процент, учили? Решал задачки?

Это было приятно — смотреть, как часто-часто дергаются его ресницы, растягиваются губы, и едва ли не ноздрями ощутимый аромат мальчишкиного ужаса расплывается вокруг, точно волны от брошенного в пруд камня.

— И не вздумай шуметь, — добавил Илюха. — Тогда больше получишь.

Перейдя к делу, он аккуратно охлопал пацану карманы, залез ладонью под куртку и вскоре торжествующе извлек два мятых червонца. Засунув руку в карман брюк, он выгреб оттуда небольшую горстку мелочи.

— Что ж так мало? — огорченно покивал головой Санька. — Здесь до полтинника ой как не хватает. Как расплачиваться думаешь? Может, банковским переводом?

— Я… — захныкал мальчишка, — я про вас в милицию…

— Ой, как страшно! — кривляясь, присел на корточки Санька. — Я просто обоссался весь. А ты знаешь, что такое западло? В ментовку стучать — это западло, это, дружок, не по понятиям, за это полагается наказывать. Пойдем-ка вон туда, в кустики.

Правильно поняв его кивок, Митька с Илюхой ухватили пацана за локти и быстро уволокли в заросли подальше от тропинки. Теперь, если кто и появится, хрен чего увидит. Лишь бы этот мелкий не принялся вопить. Впрочем, вряд ли, по нему ведь видно, насколько испугался. А люди, — это Митька знал твердо, — делятся на два типа. Одни от страха орут, другие ни в жисть рот не раскроют. Типа оцепенение у них такое.

— Ну, — продолжал Санька, когда они удалились от дорожки метров на двадцать, в глухой ельник, изредка разбавленный молодыми березками, — сейчас мы тебе объясним, что со стукачами бывает. Хотя… может, ты сам скажешь? А? Каково твое мнение?

Мальчишка угрюмо молчал.

— Не слышу ответа, — сурово произнес Санька и для острастки щелкнул пацана по носу.

— Молчание означает неуважение, — поддержал его Митька, чувствуя в душе какую-то куцую, но тепленькую радость. Пацаненок сейчас был целиком и полностью в их власти, и с ним можно было сделать все что угодно, мелкому оставалось лишь терпеть. Молча или со слезами — вот и весь его выбор.

— Во-во! — оживился Санька. — Именно неуважение! А человек, не уважающий старших, — произнес он с интонациями Глины, — подрывает тем самым общественные устои и грозит как своей судьбе, так и судьбе своей страны, своего народа… Так что отвечай, когда старшие спрашивают!

— Ну… — замялся мальчишка, — бьют, наверное?

— Ха, бьют, — насмешливо протянул Санька. — Стукачество это слишком серьезный проступок, за него наказывают куда строже. За него «опускают». Ты знаешь, что такое «опускают»?

Пацан молчал, прижимаясь лопатками к стволу огромной древней елки. Илюха с Митькой по-прежнему цепко держали его за локти, однако в этом сейчас уже не было необходимости, парнишка обмяк от страха, от осознания грядущей неизбежности.

— По глазам вижу, что знаешь, — удовлетворенно кивнул Санька. — Оно понятно, грамотный, телек смотришь. Ну, спускай штаны.

Илюха поморщился. Да и Митьку как холодом обдало. Определенно, Санька сегодня слетел с тормозов, но не скажешь ведь — высмеет «птенцов желтоклювых».

— А может, ну его нафиг? — нерешительно протянул Илюха. — Деньги вон они тута, дадим по шее и пойдем себе, возиться с ним еще…

— Нет, так будет не по понятиям, — недовольно протянул Санька. — Наказывать надо. Впрочем, — что-то, видимо, замыслив, продолжил он, — мы его действительно на первый раз пожалеем. Опускать не опустим, но как он сам сказал, так и сделаем. Он что сказал — «бьют». Вот и мы его… того. Но он же мелкий, его же калечить жалко, почки там плющить, яичницу делать. Мы его иначе накажем. Димон, — кивнул он Митьке, — выломай-ка где-нибудь тут ветку, знаешь, длинную чтобы и гибкую. А тебе, — повернулся он к мальчишке, — все-таки придется спустить штаны. Ща мы тебя березовой кашкой угостим. И смотри, пикнешь хоть раз — вдвое больше получишь.

Митька хмыкнул про себя и огляделся. Ну вот так-то все же получше первоначальных Санькиных закидонов. Вот эта березка очень даже вполне, вот мы сейчас этот прутик отломим, он как раз что надо.

— Стоять! — раздался сзади негромкий и даже вроде незлой голос, но почему-то брызнуть в стороны, как это было запланировано еще на подходе к «детскому городку», не получилось. Устланная хвоей земля засосала ступни не хуже трясины, а в желудке что-то булькнуло — и возникла странная, пугающая своей непонятностью пустота. Митька медленно обернулся.

Возле елки стоял среднего роста дядька в старомодном серо-голубом плаще, лысоватый и худощавый, с загорелым морщинистым лицом. Вроде не было в нем ничего особенного, и у Митьки даже мелькнула мысль, что уж втроем-то они этого лоха точно бы затоптали, Илюха вон на таэквандо уже пятый год ходит, да и у них с Санькой нехилый опыт уличной драки имеется. Но, вспорхнув яркой бабочкой, мысль эта съежилась робкой гусеницей и тотчас же уползла обратно в мозги.

Он осторожно взглянул на приятелей. Тех вроде тоже приморозило, как, впрочем, и жмущегося к еловому стволу пацана.

— Ну и что мне теперь с вами делать? — задумчиво протянул незнакомец.

Санька попытался было что-то вякнуть, но вдруг как-то странно дернулся и тяжело задышал — будто его пчела в язык ужалила. У Илюхи подозрительно заблестели глаза, да и сам Митька почувствовал знакомое жжение. А еще — холод внизу живота.

— Ладно, с тобой, мальчик, все более-менее понятно, — кивнул он сжавшемуся мелкому. — Возьми свои двадцать четыре рубля и дуй отсюда поскорее.

На его ладони вдруг как-то сами собой оказались два смятых червонца и мелочь — те самые, что Илюха недавно вынул у «клиента».

Мальчик, робко приблизившись к непонятному человеку, взял деньги и судорожным движением сунул их в карман. А после опрометью кинулся прочь.

— Да, и застегнись, — усмехнулся ему вслед мужчина. Помолчал, задумался.

Было удивительно тихо, даже птицы замолчали, и замолчали стрекотавшие весь день кузнечики, и ни звука не доносилось со стороны «культурного центра» — точно невидимая полусфера опустилась на полянку, отрезав ее от остального мира.

— Да, вот с вами что делать? — тем же задумчивым тоном произнес человек. — Давайте-ка я на вас посмотрю.

«Посмотрю», как выяснилось, было чем-то большим, нежели простой взгляд. Митьке почудилось, будто в каждую клеточку его тела вливается нечто странное, чужое и в то же время смутно знакомое. Это оказалось не больно, но столь жутко, что сами собой забегали мурашки по коже.

— Так, юноши, все с вами понятно, — подвел наконец итог мужчина. — Все-таки лучше, чем ничего… — непонятно буркнул он себе под нос. — Вы двое, — каким-то брезгливым жестом указал он на Саньку с Илюхой, — можете уйти. Отлипнете! — властным тоном велел он, и Митькины приятели робко пошевелились, точно пробуя землю на прочность. — Уходите и больше не обижайте младших. А чтобы сия мораль лучше запомнилась, — хмурое лицо человека осветилось хищной улыбкой, — вам придется пройти через боль. Она и в самом деле неплохой учитель. Это случится скоро, и советую побыстрее добраться домой, а то еще по дороге скрутит. К врачам не ходите, не поможет. Все, кыш отсюда! — прикрикнул он, и Саньку с Илюхой как ветром сдуло, лишь ветки вслед им заколыхались.

— А вот с тобой, молодой человек, все значительно интереснее, — сказал незнакомец, дождавшись, когда Митькины приятели исчезнут. — Возможно, в твои планы не входило достаточно длительное и занимательное путешествие, но кто ж тебя спрашивать-то будет… Да уж, щенок, ты сам сюда пришел… А ну, посмотри мне в глаза, — строго велел он, и Митька, не решаясь ослушаться, поднял голову, встретившись взглядом с лысоватым мужчиной.

Глаза! Эти бездонные серые озера затягивали в себя, ломая Митькину волю, сминая мысли, стирая весь огромный мир вокруг. Еловые ветви, молодая травка, подернутое волокнистыми облачками небо вдруг помутнели, расплылись, словно на плохой фотографии. Секунды растянулись резиновым бинтом, страшное, ослепляющее безмолвие сгустилось вокруг, заклубилось темной воронкой, и Митька всей кожей ощутил, как его засасывает туда, в жадную глубину, а там…Там что-то трещало, рвалось, со скрежетом проворачивались какие-то гигантские колеса, злыми кошачьими глазами вспыхивали зеленые огни, гудела огромная черная струна, растворяя все. Ничего и не стало — сомкнулась вокруг холодная пустота.

2.

Где-то рядом звучала музыка. Протяжная, унылая, подстать грубому серому камню стен. Музыка намекала на что-то грустное и неизбежное, как дождь в октябре. Музыка не рыдала и не билась — нет, она обречено принимала эту неизбежность. Митька никогда раньше такого не слышал, он не понимал, какому инструменту под силу исторгнуть эти размеренные, но царапающие душу звуки.

По правде говоря, он вообще ничего не понимал, ни где он оказался, ни что с ним случилось. Вот это вокруг — что оно такое? Комната, камера, кладовка? Шагов восемь в длину и пять в ширину, стены из серого, грубо обтесанного камня, из того же камня выложены плиты пола, а потолок вообще не виден, теряется во тьме. Комнату освещает лишь чадящий факел. В стену врезано медное, судя по зеленоватому налету, кольцо, туда вставлена толстая, расширяющаяся кверху палка, обмотанная чем-то черным. Она-то и горит рыжим пламенем. Света хватает ровно настолько, чтобы не тыкаться вслепую, но видно все еле-еле. Зато воняет…

Ни окон, ни дверей. Как же он в таком случае вообще сюда попал? Но что толку ломать голову, ответов-то все равно нет. Факт, однако, остается фактом — он, Митька Самойлов, попал в какую-то странную, и, видимо, скверную историю. Вот и сидит здесь, причем совершенно голый. Даже трусов не оставили, раздраженно подумал он непонятно о ком. Что это не сон, Митька уже убедился, изрядно пощипал себя, но и стены, и факел, и музыка никак на щипки не реагировали.

Все, однако, помнилось довольно неплохо — и прогулку по парку, и «охоту на мелких», и странного мужика, невесть откуда появившегося на поляне. Вспомнились даже его слова насчет «длительного путешествия». Вот, значит, как? Но ведь такого не бывает, это же не фильм, не фантастическая книжка, это же происходит с ним, с Митькой! С тем самым Митькой, которому обещан компьютер за отсутствие годовых троек. Который еще недавно (ох, недавно ли?) выпил одну «Балтику» и не успел повторить. Нет, должно же быть этому какое-то нормальное объяснение? Может, здесь какая-то секретная лаборатория, какой-нибудь спецслужбы, и его сюда похитили для опытов? Он сам чувствовал хлипкость своей гипотезы. Ну кому он нужен? Зачем именно его? Мало, что ли, бомжей по городу шатается? И вообще, лаборатория — значит всякие там приборы, белые халаты, дисплеи, по которым скачут непонятные кривые. Может, как в фильме «Охотники за печенью», мафия, похищающая людей и вырезающая у них органы? Сейчас вот войдет улыбчивый доктор со скальпелем… Хотя вряд ли это объясняет факел. Факелы — это же еще до электричества было, то есть в средневековье. Он вообще эти факелы раньше только в фильмах видел. И не подозревал, что они такие вонючие.

«Неясно, парень, куда ты попал, — мысленно сказал сам себе, — но ты попал!» Конечно, лучше бы сейчас ни о чем таком не думать, а просто ждать событий, но не думать не получалось. В голову лезло сразу все — и как там мама, небось, обзванивает морги да ментовки, и давешняя продавщица пива, и драпанувшие с поляны Санька с Илюхой, бросили его, козлы. Интересно, они хоть расскажут кому-нибудь, что случилось в парке? Ну, когда его будут искать? Ведь наверняка же будут. Через три дня, раньше менты у мамы не примут заявление. В прошлом году было дело, он с Валеркиного дня рождения явился заполночь, так мама, оказывается, уже бегала в ментовку, и там ее круто обломали — мол, ждем вас через три дня, а лучше бы через недельку… А вернется ли он через три дня?. Митька понимал, что очень даже свободно может и не вернуться. Ни через три дня, ни вообще. А ведь эти так называемые друзья вполне могут и промолчать о том, что вместе ходили в парк. В самом деле, не будут же они рассказывать, как втроем мелкого пацана грабили. А не рассказывать, так значит что-то сочинять придется, а оно им надо? Тем более, никто и не знает, что они все вместе в парк пошли. Встретились ведь во дворе после уроков, ну и решили — махнем? А махнем! И махнули.

Постепенно эти мысли перебивались другими, более насущными. Хотелось облегчиться. Но некуда — в камере (наверное, все же это камера) не нашлось не то что унитаза, но даже просто какой-нибудь дырки, куда можно отлить. В камере вообще ничего не нашлось — ни постели, ни стола, ни стула. А это, между прочим, значило, что долго его здесь не продержат. Камера (или все же комната?) явно не предназначалась для проживания. Впрочем, — его передернуло от этой мысли, — может, как раз ему и предстоит здесь медленно сдохнуть от голода, среди собственного дерьма? Может, за ним и вовсе никогда никто не явится? Вообще, весьма похоже на камеры из старинной компьютерной игры «Вольфенштейн». Тыкаешься в них мышкой, видишь на полу лишь груду костей, и больше ничего — ни сокровищ, на патронов, ни аптечки.

Что же все-таки делать? Пока еще можно было терпеть, но вскоре, он чувствовал, терпение лопнет. Вместе с мочевым пузырем. Может, фиг с ними со всеми, взять да и отлить в угол? А что ему за это будет, когда за ним придут? Нетрудно догадаться, что в этом странном месте его вряд ли ожидает теплый прием. А тем более, если тут нассать. С другой стороны, он тут никому ничем не обязан, его не спросясь сюда приволокли.

Он решительно встал с холодного пола и направился в дальний угол. Несколько секунд блаженства, когда тугая струя лупит в гранитный камень пола — и запах освобожденной мочи, добавившийся к вонище от факела. Нет, но все-таки? Долго ли ему тут торчать?

Оказалось, все же недолго. Заунывная музыка за стеной всхлипнула и оборвалась. Похоже, у загадочной шарманки кончился завод. А потом вдруг дальняя стена — та, что напротив факела, — беззвучно поехала куда-то вглубь, в темноту, и за ней образовался широкий проем.

— Ага, вот он где! — раздался хриплый, простуженный голос, и из темноты вылепилось две огромных (как показалось Митьке) фигуры. Факел давал мало света, но он все же разглядел тускло блеснувшие металлические пластины нагрудников, голые по плечи мускулистые руки, широкие, точно шаровары у казаков, штаны. На головах — занятные шапки, круглые, кожаные, но обшитые мелкими металлическими чешуйками. Какой-то странный гибрид кепки и рыцарского шлема. В руках у мужиков были короткие копья с широкими, плавно закругленными лезвиями, у пояса — слегка изогнутые мечи. Мрачные физиономии явно не предвещали ничего хорошего.

— А ведь, дрянь такая, обмочился, — пошмыгав носом, заметил один из них, пониже ростом. Второй молча кивнул.

— Ну что, пошел! — явно обращаясь к Митьке, пролаял первый.

Митька все же решил объясниться.

— Я не понимаю, вы кто? Куда я попал? — пролепетал он сдавленным голосом, чувствуя слабость в коленках и презирая себя за это.

— Эта скотина еще и разговаривает! — хмыкнул второй из воинов и тут же походя отвесил Митьке затрещину, да такую, что тот отлетел к противоположной стене, врезавшись в нее затылком. В глазах мгновенно потемнело, язык ощутил солоноватый вкус крови. Пронзительная боль охватила голову и спустя мгновение схлынула, вернее, ослабла, сделалась тупой, давящей.

— Тебе, рабское отродье, вопросы задавать не положено! — пояснил тот, что пониже. — Руки на затылок, вперед, рысцой! — указал он острием копья в темноту прохода. — И без глупостей, уши отрублю.

По его тону Митька понял, что ведь и впрямь отрубит. И послушно затрусил вперед, между воинами, едва различая дорогу в свете факела, захваченного тем высоким, чья затрещина, судя по всему, запомнится надолго.

3.

Воняло здесь мерзостно, но, сам себе удивляясь, Митька вдруг осознал, что за два дня кое-как притерпелся, и смрад давно немытого человеческого тела уже не вызывает желания отойти в дальний угол, к деревянному корыту, и вытошнить. Да и не получилось бы — кормили их лишь вчера вечером, внесли в барак здоровенную бадью с чем-то вроде супа, но густого как каша и вкусного как мокрые опилки. Мисок не полагалось, все по очереди черпали из бадьи пригоршней. Еще дали каждому ломоть хлеба, не поймешь, то ли он белый, то ли черный, но Митька обрадовался и такому. Есть хотелось жутко, в животе то и дело подозрительно булькало, а кишки слипались друг с дружкой. А ведь всего-то позавчера обедал как человек… Вот именно что как человек, потому что здесь, в бараке — не люди. Здесь рабы, предназначенные на продажу, а раб здесь человеком не считается, он здесь что-то вроде лошади, только дешевле. Здесь — это в «Светлом Олларе Иллурийском». Имелся еще и какой-то Оллар Сарграмский, или попросту Сарграм, с которым сейчас то ли война, то ли перемирие, то ли не поймешь чего. В бараке этого не знали, сюда, как догадывался Митька, согнали исключительно местных, а те иностранными делами не шибко интересуются, у них своих забот хватает. Вот, к примеру, предстоящие торги…

Самое удивительное — он понимал здешний язык. Поначалу, когда стражники пинками выгнали его из камеры и бросили в допотопного вида телегу, запряженную парой равнодушных быков, он об этом и не думал. Но здесь, в бараке, среди десятков людей, слыша их разговоры, пришлось поломать над этим голову. Сперва ему казалось, что говорят по-русски, но скоро он сообразил, что местное наречие вовсе не похоже ни на русский, ни на английский, а больше ему сравнивать было не с чем. И однако же, он ясно понимал все разговоры, а когда его о чем-то спрашивали — без труда отвечал, чужие слова слетали с языка точно с детства знакомые. Правда, сперва он начал было говорить по-русски, но, поймав несколько удивленных взглядов, быстро поправился. Ему не пришлось, как в школе на уроках иностранного, сперва строить фразу в уме и лишь потом ее произносить, губы с языком работали сами, без подсказки мозгов. И лишь краем сознания он ловил звуковые тени слов — странные, непривычные, но неожиданно красивые.

Ему, однако, хватило сообразительности большей частью помалкивать. И так понятно, что его занесло в какое-то гнилое средневековье, а большего от этих грязных небритых мужиков все равно не добьешься, только на себя внимание обратишь. Ну их нафиг, а то начнешь спрашивать, куда, мол, я, московский восьмиклассник, попал, да как пройти на Щербаковскую улицу, да я в прокуратуру пожалуюсь — и готово, сочтут психом. А может, тут психами крокодилов кормят? Или примут за колдуна и потащат на костер — Митька смутно вспоминал прошлогодний учебник истории, про всякую там инквизицию и прочую сволочь. Нет уж, лучше помалкивать. Придумать на всякий случай какую-нибудь легенду…

К счастью, его никто особо и не расспрашивал. Кого тут волнует четырнадцатилетний мальчишка, пускай и непривычно для этих людей чистый? Если поначалу на него и посматривали с недоумением, то вскоре потеряли всякий интерес. Судьба свела их случайно в этом бараке, завтра торги, и больше они не встретятся, так чего лезть в душу? Тем более, он не был тут и самым младшим — в бараке крутилось и несколько мелких детей, лет по восемь, не больше, хватало и подростков, его сверстников. Вопреки Митькиным первоначальным опасениям, ровесники его не задирали, они либо невнятно болтали между собой о прошлых хозяевах, либо играли в какую-то местную игру, что-то типа костей: бросали на земляной пол несколько камешков, следили, как они ложатся, оживленно спорили, иной раз чуть не доходя до драки — но сдерживались, то ли старших остерегались, то ли надсмотрщика.

Тот, поджарый мужик лет сорока на вид, наголо бритый и одетый в бурый балахон, несколько раз заходил в барак, крутил носом, демонстративно поигрывал плетью и, не обнаружив ничего интересного, удалялся. Еду принесли лишь к вечеру, двое пожилых кряжистых дядек. Тоже, видимо, рабы, поскольку из одежды у них имелись лишь неопределенного цвета набедренные повязки. Впрочем, у населения барака и того не было. Митька, ясное дело, сперва смущался и даже невзначай прикрывал низ живота скрещенными ладонями, но после успокоился — что он, в самом деле, голых задниц не видел? В бане там, или на медосмотре. И он ведь здесь не особенный, он такой же, как и остальные, перед кем стесняться-то?

Гораздо больше волновало другое — что с ним будет дальше? Из разговоров он понял, что скоро торги, и значит, его, наверное, кто-нибудь купит. Ничего хорошего от этого ждать не приходилось, в этом Митьку убеждали и с грехом пополам вспоминавшиеся параграфы учебника истории, и прочитанные там, в прежней жизни, книжки. Да и обрывки здешних разговоров оптимизма не внушали. Это еще повезет, если купят в дом какого-нибудь городского кассара, у местных это означало что-то вроде дворянина, одним словом, аристократия. Куда хуже, если придется отправиться на сельскую ферму или, что еще страшнее, в мраморные каменоломни. О них люди из барака говорили, понизив голос и вспоминая многочисленных здешних богов. Впрочем, иногда он ловил себя на мысли — а не один ли хрен? Единственное, что всерьез его волновало — вернется ли он когда-нибудь назад, в Москву, увидит ли маму? Как она сейчас там? Мечется ведь, нитроглицерин глотает. Наверное, и отцу позвонила, забила на свою гордость. Он не видел отца с третьего класса, мать после развода запретила встречаться, но Митька знал, что отцовский телефон у нее в записной книжке имеется. А еще он с едкой досадой вспоминал случившееся в парке. Ведь не устрой они тогда охоту на мелкого, глядишь, ничего бы сейчас и не было. Сам ведь виноват, придурок. Этим-то козлам, Саньке и Илюхе, повезло, их отпустили. А ему за всех троих, значит, отдуваться.

Митьке вспомнился какой-то фильм, там продавали негров, выводили на высокий помост, распорядитель аукциона в дурацком, похожем на печную трубу цилиндре стучал молотком… Здесь все было иначе. Рабов древками копий выгнали из барака, построили в каком-то грязном дворике, со всех сторон окруженном высокими, в полтора человеческих роста глинобитными стенами. Стражники разделились — трое стояли поодаль с луками, остальные с ленивой руганью выстроили рабов в затылок друг другу и начали надевать ошейники. Из толстой, пахнущей кислым потом кожи, они подобно ремню застегивались пряжкой со вделанным на уровне затылка металлическим кольцом. Дошла очередь и до Митьки — здоровенный стражник, от усов которого разило чем-то вкусным, примерился к его шее и, обхватив ее ошейником, щелкнул сзади пряжкой. Митька осторожно завертел головой — но ничего, не душило, не резало кожу. Просто было стыдно, собачкой сделали. Это его-то, гражданина Российской Федерации! Но не орать же насчет прав человека, в лучшем случае его не поймут.

Потом принесли цепь — тонкую, но длиннющую. Оказалось, железные кольца на ошейниках не для красоты — они соединялись со звеньями цепи. Щелк-щелк-щелк! — и вот уже вереница рабов стала единым целым, огромной гусеницей, или сороконожкой.

Стражники с луками заметно расслабились — теперь сбежать никому бы не удалось, цепь не пустит. Митька вообще-то и не собирался — сейчас это все равно без толку, а как там дальше фишка ляжет, никому неизвестно.

Откуда-то вышел высокий плотный мужчина, бритый налысо, в широких темно-зеленых штанах и куртке без рукавов. На поясе у него висел кинжал в светло-серых, наверное, костяных ножнах, в мускулистой руке поигрывала короткая витая плеть. «Купец Айгъя-Хоу, — чуть слышно шепнул сосед справа, пожилой унылый дядька, чем-то смахивающий на Сергея Палыча, который вел у них математику в шестом классе. — Наш хозяин… пока что».

Купец Айгъя-Хоу прокашлялся и заговорил неожиданно высоким, пронзительным голосом:

— Рабы! Сейчас вас отведут на торг! Смотрите же, не осрамитесь перед покупателями, покажите себя с лучшей стороны. И помните, каждого, кого сегодня отвергнут, я не намерен кормить, пока наконец не продам или пока тварь не сдохнет. Я не стану портить плеткой товар, но голод — он пострашнее плетки. Вы это знаете.

Судя по угрюмому вздоху, это и впрямь знали. Купец помолчал, потом махнул рукой — выводите, мол. Стражники зашевелились, кому-то впереди отвесили звучного пинка — и человечья гусеница, вздрогнув, поползла вперед. Митька ощутил, как напряглась цепь — и сделал мелкий шажок вперед. Потом еще, еще.

Сквозь узкую, двоим не разминуться, калитку они вышли на улицу и потащились вдаль, по утоптанной земле, мимо каких-то огромных сараев и глинобитных заборов.

Солнце еще не успело подняться высоко, но жарило уже весьма и весьма серьезно. На голубом небе не наблюдалось ни облачка, похоже, в здешних краях это обычное дело. Тропики, наверное, — решил Митька, пытаясь шагать в такт неравномерному движению людской вереницы. Мысли о том, где же он очутился, не покидали его. Сразу вспоминалась вся читанная и виденная фантастика, вспухали в голове версии — и другая планета, и параллельный мир, и виртуальная реальность, и еще Бог весть что — даже насчет загробного царства. Типа как замочил его этот лысый дядька в парке, и теперь вокруг разворачивается ад. Но очень уж было непохоже на все, что он знал о загробных делах. Все вполне реально, зримо, мутит в желудке от голода, побаливают непривычные ступни — раньше ему не доводилось ходить босиком. Рывки цепи то и дело выдергивали его из размышлений, и тогда он принимался глазеть по сторонам, впитывая свежую информацию.

Собственно, особо впитывать было нечего. Если тут и есть дворцы с пальмами и фонтанами, то отсюда их не видать. А здесь кривые узкие улочки вливались друг в дружку, растекались совсем уж мелкими ручейками-дорожками, кособокие дома большей частью одноэтажные, редко-редко встречалась двухэтажная хоромина. Строительный материал тоже не отличался разнообразием — серый ноздреватый камень, как и в той камере, где его наградили первой (и чуяло сердце — не последней!) в этом мире затрещиной. К улице дома оборачивались задом, глухими, без единого окошка, стенами. Где-то в отдалении, за заборами, виднелась зелень, но на улице если что и росло, так это невысокая и редкая трава, почти такого же пыльного цвета, как и стены домов. За заборами изредка взлаивали собаки, но лениво, для порядка. Прохожие тоже встречались не особо часто — как правило, несмотря на жару закутанные с ног до головы женщины с коромыслами или кувшинами воды на головах. На рабов они не обращали ни малейшего внимания — точно мимо них гнали не людей, а отару овец. Иногда мимо пробегали дети в набедренных повязках, а то и вовсе голышом. Мелкий сорванец, на вид никак не старше семи, запустил вдруг в кого-то из рабов не то камнем, не то засохшим комком глины — но, получив от стражника древком копья пониже спины, с ревом скрылся в ближайшем проулке.

Понемногу улицы становились шире, да и народу на них прибывало — чувствовалась близость торговой площади. Митька думал, что их проведут через весь рынок, но нет, купец Айгъя-Хоу предпочитал не вводить свой товар в соблазн. Колонна рабов втянулась в длиннющую боковую улицу и долго тащилась по ней, обходя, видимо, площадь по периметру, пока, наконец, не достигла места своего назначения.

Это была большая, выложенная из потемневших досок площадка, с трех сторон огороженная низко провисающими канатами, а с четвертой к ней примыкал сарай, куда стражники и начали загонять рабов, отсоединяя их ошейники от общей цепи. Рядом с площадкой располагался столик, за которым бесстрастно сидел сгорбленный старичок в серой накидке, на столике же стояла чернильница с воткнутым в нее длинным пером, и возвышалась стопка чего-то, напоминающего бумагу. Митька сообразил, что старичок — вроде как здешний нотариус, оформляет куплю-продажу.

Возле канатов толпился народ. Не то чтобы очень уж густо, но далеко и не пусто. И мужчины, и женщины, в ярких одеждах, смеющиеся, спорящие, выжидающие. От мысли, что очень скоро кто-то из них станет его полновластным хозяином, сосало в желудке и, несмотря на жару, холодом пробирало ребра. А на глаза, он чувствовал, наворачивались непрошеные слезы. Только этого еще не хватало! Он же не мелкий ребенок, чтобы плакать, и тем более здесь, на торгах. Угроза купца Айгъя-Хоу заморить голодом вспомнилась вдруг весьма отчетливо. Нет уж, лучше пускай сегодня его купят, чем остаться у этого садиста…

Потом пришел и его черед — Митьку отделили от цепи и загнали в сарай. Там было тесно и темно, свет проникал лишь через две полуоткрытые сквозные двери — заднюю, через которую рабы попадали внутрь, и переднюю, на огороженную канатами площадку. А потом, когда, наконец, вся партия рабов оказалась в сарае, заднюю дверь плотно закрыли, лязгнули засовом — и свету осталось ровно столько, чтобы едва различать мутные контуры предметов. Однако стражники, как ни странно, даже в этих плотных сумерках прекрасно ориентировались — они находили нужного раба и выталкивали его в переднюю дверь. Чувствовалось, что действуют они по заранее намеченному плану.

Митька съежился, сел, обхватив коленки, и стал ждать своей очереди.

Ждать пришлось долго. Рабов одного за другим выводили на торги, хлопала дверь впереди, на миг озаряя сарай вспышкой жгучего света — и вновь пространство окутывало тьмой, а толстые глиняные стены скрадывали звуки площади. Но зато особо отчетливо слышалось людское дыхание, чей-то приглушенный шепот, бурчание собственного желудка. Митьке вспомнилось, как два года назад они с классом осенью ходили в поход. Собственно, однодневную прогулку походом назвать сложно, однако без приключений не обошлось — когда возвращались назад, выяснилось, что отменены все электрички кроме совсем уж поздних, и Виктор Викторович, физрук, решил вести группу к другой железнодорожной ветке, по Рижскому направлению. «Тут идти-то всего лишних пять кэмэ, — возбужденно вещал он, размахивая зажатым в руке туристическим атласом Подмосковья, — зато дорога нормальная, не то что этот идиотский Ленинградский вокзал. Я знаю, у меня в Снегирях дача», — прибавил Викторыч для пущей убедительности. И они пошли, но очень скоро убедились, что атлас то ли врет, то ли просто древний — указанных в нем просек решительно не наблюдалось, авантюрист Викторыч решил переться по азимуту сквозь глухую чащу и в конце концов завел их в болото. «Куда ты привел нас, Сусанин-герой?» — ехидно высказался кто-то из девчонок, они тогда вообще были нахальнее пацанов и не упускали случая постебаться над нервным физкультурником. Но Викторыч, как ни странно, не обиделся, а ответил в лад: «Не знаю, не знаю, я сам здесь впервой!» Пришлось петлять, Викторыч делал постоянные поправки, в результате спустя три часа они, так и не выйдя к железной дороге, обнаружили автомобильное шоссе и принялись ждать рейсовый автобус, который куда-нибудь да вывезет. Еще через час показался старенький раздолбанный «пазик», который за пять рублей с носа довез их до той самой злополучной Сходни, где они наивно доверились атласу. Митька вспомнил, как сидел тогда на исцарапанной скамейке, голодный, усталый и мрачный. Впереди его ждал нагоняй от мамы, уже, несомненно, обзвонившей всех родителей из класса, затем службу спасения, больницы, морги… Сейчас тот голод и то мрачное настроение вспоминались с грустной улыбкой. Знай он тогда, каким на самом деле он был счастливым! Только ведь, если сравнивать не с чем, не замечаешь.

Наконец дело дошло и до Митьки. Толстый стражник, тот самый, что надевал ему ошейник, рывком поднял его на ноги и, звонко шлепнув по заду, придал ускорение в сторону передней двери. Митька торопливо вышел на дощатую арену и поначалу зажмурился от хлынувшего света. Потом глаза освоились, и он принялся смотреть по сторонам.

По площадке расхаживал купец Айгъя-Хоу. Жестом велев Митьке стоять смирно, он повернулся к толпе и возгласил:

— Теперь — мальчик. Здоровый мальчик, крепкий, четырнадцать лет. Годится и для комнатного услужения, и для работ на полях, на скотном дворе, на мельнице. Тих и благонравен, отличается приятной внешностью. Двадцать восемь огримов!

Митька незаметно хмыкнул, узнав о себе столько нового. Тих, значит, и благонравен? Слышала бы сейчас это Галина Ивановна!

— Да ты чего, Айгъя? — раздалось по ту сторону канатов. — Какие двадцать восемь? Это же цена взрослого юноши, а здесь сопляк. — На мельнице, говоришь? Да где ж такому дохлому мешок муки поднять? Пупок порвется!

— Ты ошибаешься, почтенный Калсеу-Нару, — с достоинством ответил купец. — Да, сейчас, быть может, ему и не взвалить на спину шестипудовый мешок, но мальчикам свойственно расти, знаешь ли. Спустя два-три года он играючи будет кидать такие мешки.

— Вот через три года и предлагай его, — желчно ответил невысокий крепыш в синем балахоне, изучающе оглядывая Митьку, — а покамест это лишь проросшее семечко, не более. Я же не продаю свою муку по цене сладких лепешек лишь потому, что лепешки пекут из муки?

— Да и потом, зачем непременно таскать мешки? — как бы не слыша последних слов мельника, продолжил купец. — Разве мало у тебя всякой подсобной работы? Разве не надо ухаживать за быками, убирать в амбарах, засыпать зерно в желоб? Прекрасное занятие для мальчика.

— Да, разумеется, — согласился багроволицый Калсеу-Нару, — но для дешевого мальчика. Для мальчика, который стоит одиннадцать огримов!

— Ну ты и скажешь, почтенный, — добродушно осклабился купец. — За такую цену ты найдешь разве что мальчика в рудник, где он сдохнет через месяц. Я за одиннадцать огримов пятилетних мальцов продаю. Говорю же — двадцать шесть, и ни огримом меньше.

«Ага, — насторожился Митька, — уже сбавляет цену!» Это было некстати, жирный мельник ему активно не понравился. Впрочем, народу возле площадки торгов сейчас толпилось не в пример меньше, чем когда их привели на площадь. Видно, большинство из тех, кто хотело сделать покупки, уже их сделало, и сейчас здесь торчали либо праздные зеваки, либо вот такие, как Калсеу-Нару, припозднившиеся покупатели.

— Ну хорошо, хорошо, ты убедил меня, уважаемый Айгъя-Хоу, — степенно произнес мельник, демонстративно касаясь привязанного к поясу кошелька. — Бери пятнадцать огримов. Целых пятнадцать полновесных серебряных огримов!

— Увы, — развел руками купец, — увы, старый друг. Мне не нужны эти пятнадцать полновесных огримов, мне всего бы двадцать три, и довольно. Ты же знаешь, я никогда не был жадным, никогда не запрашивал непомерное. Если я говорю, что мальчишка стоит двадцать три — значит, так оно и есть. Мне он самому за двадцать достался, да и то по случаю. Одному моему знакомцу нужно было срочно выплатить проигрыш в кости, ну и… сам понимаешь.

— Айгъю, — раздраженно сказал мельник, — я, конечно, все понимаю, я знаю тебя десять лет, ты правильный человек, себе в убыток работать не хочешь, но и я не хочу покупать воробья по цене орла. Больше пятнадцати я не дам даже при всем моем искреннем к тебе уважении. Даже самый лучший мальчик этого возраста не может стоить больше, а твой товар… да ты посмотри сам. Разве это мышцы? Ну-ка, — строго велел он Митьке, — сожми кулак.

Не готовый, что мельник обратится прямо к нему, Митька слегка опешил — и тут же заработал легкий подзатыльник от купца.

— Уши засорились? — злобно процедил он, наклонясь к Митькиной голове, — так я тебе их через зад прочищу!

Митька немедленно напряг бицепс. В классе он считался очень даже нехилым, и вздувшийся на плече шарик казался ему более чем достаточным. Однако у мельника было иное мнение:

— Да я же говорю — дохляк! — мрачно бросил он, стиснув потными пальцами Митькину руку. — Более чем подметать горницу такие неспособны! Тут даже не пятнадцать, о которых я только что говорил, тут как раз и есть те одиннадцать, о которых шла речь изначально. Тут мышцы как у десятилетнего. И кроме того, — ухмыльнувшись, добавил он, — твой товар то ли слаб на ухо, то ли на мозги. Тебе пришлось повторять ему приказ! Раб, который не слышит и не исполняет с первого раза — это вообще не раб, а не пойми что. Нет, Айгъя, или одиннадцать, или до свидания. Мне все равно быть в городе еще неделю, платить подать, закупать зерно, так что подожду до послезавтра, когда почтенный Ирсоу-Алло приведет караван невольников из Аньяма. А что касается этого ублюдка… ты не продашь его ни за двадцать три, ни за пятнадцать. Помоги тебе Пресветлые боги Оллара выручить хотя бы десяток огримов.

Купец потемнел лицом, что-то прикидывая, но все же никак не решаясь. Молчание длилось долго, едва ли не целую минуту. Митька замер, чувствуя, как балансирует на острой грани его судьба.

И тут откуда-то слева послышался густой мужской бас:

— Сколько, говоришь, стоит этот дрянной мальчишка? Двадцать восемь? Гм… Пожалуй, я взял бы за двадцать. Если, конечно, он мне подойдет.

Никогда еще Митьке не приходилось видеть, как темное от гнева лицо светлеет, озаряясь радостной улыбкой. Сейчас, наблюдая за Айгъя-Хоу, увидел. И лишь потом осмелился повернуть голову и взглянуть на покупателя.

Это был высокий крепкий мужчина, лет тридцати на вид, одежда его не поражала пестротой красок, но и явно не гляделась обносками. На поясе, кроме расшитого тусклым бисером кошелька, у него висел и длинный кривой кинжал в отполированных деревянных ножнах. Темные, слегка вьющиеся волосы, перехваченные на лбу синей повязкой, спадали до плеч, глубоко посаженые глаза на бронзово-загорелом лице иронически смотрели на купца, а полоска густых усов над губой слегка топорщилась.

— Тебе повезло, почтенный Айгъя-Хоу, — присвистнул озадаченный мельник. — Видно, боги к тебе и впрямь благосклонны, коли посылают такого щедрого покупателя! Ну что ж, мне, пожалуй, пора и по делам. Ох, все дела, дела, не знаю уж, когда смогу пожить тихо, спокойно, в свое удовольствие…

— Под холмиком, наверное, — хохотнул купец. — В полотняном мешке.

— Все будем в нижних пещерах, — кивнул мельник. — Ну ладно, встретимся еще на неделе, пивка попьем. Я в «Змеином Зубе» остановился, как обычно.

Проводив взглядом тучного Калсеу-Нару, купец повернулся к нежданному клиенту.

— Вы сделали правильный выбор, почтенный! Отличное приобретение, замечательный мальчик, здоровый, крепкий, умный…

— Погоди-погоди, — перебил его мужчина. — Я ведь еще не сделал выбора. Я лишь сказал, что дал бы за парня двадцать, если он мне подойдет. А сие надо еще сперва проверить.

С этими словами он перешагнул огораживающий площадку канат и подошел к Митьке.

— Да, разумеется, почтенный господин! — торопливо закивал купец. — Конечно, осмотрите! Видите, вполне доброкачественный товар!

— Покажи зубы, мальчик, — велел покупатель, и Митька, помня о недавнем подзатыльнике, поспешно открыл рот.

Покупатель внимательно оглядел его зубы, прищурился, потом вдруг сунул ему палец в рот и попробовал расшатать несколько зубов — прочно ли сидят в деснах? Митьке было стыдно, да и довольно неприятно, но он терпел. Пока терпел, — уговаривал он сам себя.

— Странные у него какие-то зубы, — задумчиво процедил покупатель. Наверное, пломбы увидел, решил Митька. Пару пломб он в свои четырнадцать уже имел. А ведь эти дикари, наверное, и понятия о том не имеют. Рвут больной зуб — и все дела.

— А чего зубы? — вскинулся Айгъя-Хоу. — Крепкие зубы, такими зубами камень грызть можно.

— Я же не говорю «некрепкие», — пожал плечами мужчина. — Я говорю «странные». Но ладно, поглядим остальное. Так, напряги мышцы… Да, шестипудовые мешки точно не потянет, да и ладно. Теперь, мальчик, расставь, ноги пошире и наклонись до земли.

Очень уж унизительно было выполнять требование покупателя, но ничего не поделаешь, пришлось. Митька стоял, касаясь кончиками пальцев пыльных досок и чувствовал, как чужие сильные пальцы ощупывают его зад.

— Ну что ж, — произнес мужчина, — глистов вроде бы нет, да и не похоже, чтобы его когда-нибудь употребляли. Это хорошо, мне не нужен мальчик из веселого дома. Но я смотрю, нет даже следов наказаний? Странно, не находишь ли? Задница и спина раба должны нести обыкновенные в таких случаях отметины.

— Это очень послушный мальчик, — сейчас же принялся объяснять купец. — Его не за что наказывать!

— Чтобы мальчишку да не за что было наказывать? — добродушно рассмеялся покупатель. — Так не бывает. А кстати, с чего ты взял, будто он такой послушный? Давно ли ты его приобрел?

— Он у меня уже три года в услужении! — торопливо сказал купец, украдкой делая свирепые глаза Митьке. — Показал себя с лучшей стороны.

— Три года, говоришь? Интересно, интересно. Он что, все эти три года просидел в темном чулане? Смотри, какая у него белая кожа! Судя по цвету его волос, это невольник из дальних северных пределов Сарграма, но даже и таких быстро меняет олларское солнце.

Купец досадливо хмыкнул.

— Ну, почтенный, вы же знаете, всегда бывают исключения. Значит, так дали ему боги. Многие вообще сочли бы его бледность оригинальной… особенно если поставить мальчишку в пару с загорелым до черноты… это, знаете ли, будет смотреться.

— Благодарю, но пока мне этого не требуется, — усмехнулся покупатель. — Мне слуга нужен, а не красивая безделушка. Ладно, пускай три года… Всякие чудеса бывают. Значит, он умеет все, что полагается комнатному слуге? А также ухаживать за лошадьми, работать на земле, готовить пищу, стирать? Скажи, мальчик, ты все это можешь?

Митька на миг замялся, но потом энергично закивал. Оставаться во власти взбешенного неудачей купца ему не хотелось совершенно. А как повернется тут, с этим мужиком, это еще посмотрим. Во всяком случае, достаться толстому мельнику было бы ничуть не лучше.

— Слушай, а он что, немой? — удивился мужчина. — Кивает, вместо того чтоб ответить.

— Отвечай, когда господин спрашивает! — нагнувшись к его уху, яростно прошипел купец, и Митька суетливо заговорил:

— Да, конечно, я это умею, да, могу.

— Вдобавок еще и дерзкий мальчик-то, — усмехнулся покупатель. — Обращаясь к свободнорожденному, не прибавляет «господин». Его что, совсем манерам не учили? А, купец? Ты же только что сказал, будто он три года был у тебя в доме. Странно это как-то, знаешь ли. Скажи, парень, а ты вообще давно в рабах-то?

— Ну… — замялся Митька, — не очень. То есть недавно. — Покосившись на взбешенного купца, он тут же поправился: — Хотя вообще-то давно, три года, просто я думал, что давно — это всю жизнь, а я же не всю жизнь, я три года…

О том, что три года в действительности укладывались в два дня, он благоразумно умолчал.

— И вот что еще интересно, — медленно произнес покупатель, — я ведь не наблюдаю на нем рабского клейма. Ты ведь знаешь, купец, что согласно прошлогоднему указу нашего великого государя Айяру-ла-мош-Ойгру, да продлят боги его земное существование и введут в свой светлый чертог после, всех олларских рабов полагается клеймить в установленном порядке, с уплатой соответствующей пошлины в государеву казну. Как же так, уважаемый?

Купец испугался. Это было заметно невооруженным глазом. Пальцы его судорожно стискивали друг друга, левая щека начала ощутимо подергиваться, мышцы непроизвольно напряглись. Даже Митька понял, что его ироничный покупатель говорит не просто так, прикалываясь, а как чиновник, исполняющий скучную, но необходимую службу.

— Впрочем, — заметил мужчина, — когда ты продашь мальчишку, это будет уже не твоей заботой, а нового владельца. Которому придется заплатить за клеймо и за пошлину четыре огрима. Исходя из этого, — он сделал паузу, — а также и из прочих открывшихся обстоятельств, я пришел к выводу, что мальчик несколько не соответствует твоему радужному описанию. Над ним еще немало предстоит поработать. Поэтому я даю за него пятнадцать огримов, и ни медяшки больше. Согласен?

Айгъя-Хоу вынужденно кивнул. Сейчас, после разговора о клейме, торговаться ему было совсем уж не с руки.

— Ну что ж, — улыбнулся мужчина, — приятно видеть разумного человека. Итак, уважаемый, получи. — Он расстегнул висевший на поясе кошель, запустил туда руку и принялся считать серебряные монеты. — Ровно полтора десятка. На зуб проверять будешь?

Купец отчаянно замотал головой.

— Ну что ж, тогда пойдем запишемся.

Они направились к сидящему за столиком старичку, что-то принялись говорить, дали мелкую монетку, старичок тут же, выхватив верхний лист из стопки, принялся скрипеть пером и скрипел в течение минут пяти. Митьке эти минуты показались вечностью. Он стоял сейчас на грязных досках, на нем не было ошейника (тот сняли, выводя его из сарая) и по идее он мог бы сейчас рискнуть — юркнуть в толпу, опрометью метнуться в ближайший переулок, а потом… потом будет видно. И был краткий миг, когда он едва не рванулся. Но — не смог. Предательская слабость в коленках. И тут же он принялся убеждать себя, что бежать бесполезно. Во-первых, его сейчас же схватят или подстрелят — стражники-то никуда не ушли, вон стоят возле сарая, болтают и ржут как кони. Анекдоты, небось, травят. Ржут-то они ржут, а ловить убегающих рабов наверняка обучены. Во-вторых, даже если он прорвется сквозь толпу — что дальше? Он не знает города, он попросту заблудится в этих похожих одна на другую кривых улочках, и никто ведь его не спрячет, не укроет, никому не нужно неприятностей с законом. В-третьих, объявят розыск. Нет ничего глупее, чем бежать сейчас. Вот потом, когда он освоится в этом мире, обзаведется знакомствами, деньгами, тогда и стоит попробовать. А сейчас… Но он и сам понимал, что мудрыми рассуждениями всего лишь прячется от собственного страха. К чему оправдания? Не смог, струсил — значит, не смог. Теперь надо молча принять собственную судьбу.

— Подойди сюда, мальчик! — строгим голосом велел ему купец. — Назови свое имя, как требует того ритуал.

— Митька, — слово вылетело изо рта раньше, чем он успел подумать, стоило ли называть настоящее имя, не лучше ли было назваться как-то… более по-местному.

Старец за столиком быстро нацарапал несколько закорючек своим раскрашенным в цвета радуги пером и возгласил неожиданно звучным голосом:

«Настоящим свитком удостоверяется, что раб по прозванию Митика, четырнадцати лет от роду, в кости тонок, ростом три локтя и половину ладони, с волосами прямыми, светлыми, глазами серыми, приобретен состоящим на государевой службе кассаром Хартом-ла-Гиром в граде Ойла-Иллур восьмого дня месяца Малой Воды в год шестнадцатый от воцарения великого государя нашего Айяру-ла-мош-Ойгру, да продлят боги его земное существование и введут в свой светлый чертог после, с уплатой положенной в государеву казну подати, что и заверяю малой печатью я, ничтожный писчий левой руки Сиуру-Хмайо. Дано восьмого дня месяца Малой Воды в год шестнадцатый от воцарения великого государя нашего Айяру-ла-мош-Ойгру, да продлят боги его земное существование и введут в свой светлый чертог после».

— Ну и ладно, — усмехнулся новый Митькин хозяин, пряча свиток в кошель. — Удачливый ты человек, Айгъю-Хоу, пятнадцать монет вот получил там, где красная цена одиннадцать. А вот за что я отдал эти монеты? Гляди, купец, если твои слова о превосходных качествах этого невольника окажутся ложью… тогда тебе придется дать некоторые объяснения в государевой Палате Наказаний.

Купец нервно вздохнул.

— Не желаете ли, господин, ошейничек приобрести? — только и спросил он. — Или вы его так поведете? За три медяшки бы уступил.

— Благодарю, любезный. Не требуется. От меня, знаешь ли, сбежать сложно, а дома я подберу паршивцу соответствующую сбрую. Ну что, мальчик, — положил он руку на плечо Митьке, — пойдем.

И они пошли — вдаль от досок площадки, от сарая, от напряженно глядевшего им вслед купца Айгъю-Хоу.

4.

Виктор Михайлович прошел на кухню и включил конфорку под чайником. Есть ли в нем вода, он проверять не стал — знал, что есть. Потом вооружился мочалкой и полотенцем и принялся за скопившуюся в мойке гору посуды. Вот так тебе, тарелка — каплей «фэрри» тебя, и мочалкой, и насухо полотенцем, и в шкаф… теперь вилка… сказано, вилка, а не попавшийся под руку половник.

Мытье посуды успокаивало, смягчало медленно растекающуюся по всему телу ярость. А злиться не следовало, нужно разобраться во всем спокойно, по возможности не нарушая закон.

Виктор Михайлович выкрутил кран и прислушался. В комнате сына вроде было тихо. Ну, слава Богу, уснул. Этого и следовало ожидать — кроме валерьянки, тот выпил растолченную в ложечке таблетку димедрола. До ночи точно проспит, а хорошо бы и до утра. Утром все будет лучше. Конечно, никакой школы, он его просто не пустит, пускай отлеживается. Психотравмы быстро не проходят, они вообще никогда не проходят, лишь прячутся в темные глубины, откуда время от времени и выплывают — как хищные рыбы… Да и все равно, учебный год фактически завершился, ничего страшного, если Лешка последнюю неделю побудет дома, оценки и так ясны, а Татьяне Сергеевне надо будет позвонить и предупредить, что так вот сложились обстоятельства. Разумеется, в курс дела учительницу вводить не стоит, он разберется с этой историей сам.

Хорошо хоть Настя поехала на этот свой трехдневный бухгалтерский семинар. Сейчас пришлось бы поить лекарствами не только сына, но и жену. А учитывая, что ее последняя кардиограмма ни к черту не годится… Лешку нужно будет предупредить, чтобы матери ни полслова. Он умный, он поймет.

А этих поганцев он найдет, и лично, своими руками… Виктор Михайлович усмехнулся, с сомнением глянув на свои руки. С его ростом метр семьдесят, весом пятьдесят пять кило, ранней лысиной и язвенной болезнью — и впрямь сомнительно. Судя по Лешкиным словам, поганцы уже вполне сформировались, лет по пятнадцать, не меньше. Как раз подходящие силы, чтобы втроем издеваться над десятилетним мальчишкой.

Он с силой сжал челюсти. Нет, конечно, не сам. Найдутся и другие руки, покрепче. Виктор Михайлович еще не решил, пустить ли дело по официальным каналам, или попросить заняться этим ребят-оперативников. Те, разумеется, с радостью возьмутся, но все-таки это породит тенденцию… опасную тенденцию. Использовать возможности Управления в личных целях — о, как это заманчиво! Особенно когда цели благородны, а возможности велики. Но где раз, там еще раз, и еще много-много раз… И в чем же тогда отличие от любой другой структуры? А отличаться надо, незачем было и огород городить.

Чайник засвистел, зафыркал и разразился в пространство плотной, клубящейся струей пара. Виктор Михайлович выключил газ, ополоснул заварочный чайник, плеснул внутрь кипятку — прогреть. Привычные манипуляции успокаивали.

Он осторожно, стараясь не шуметь, подошел к комнате сына, аккуратно приоткрыл дверь. Слабый ветерок, вливаясь в раскрытое окно, чуть шевелил занавеску, невидимыми пальцами гладил листья герани на подоконнике, развешанные по стенам рисунки, колыхал края брошенной на спинку стула одежды.

Лешка спал, разметавшись по кровати, обхватив руками подушку. Одеяло почти сползло на пол, худенькие лопатки под майкой вздрагивали.

Виктор Михайлович минуту постоял рядом, сдерживая дыхание и еще что-то — вязкое, мутное, поднимающееся со дна. При мысли о том, что подонки собирались сделать с его сыном, в груди разрасталась гулкая пустота, и он все сильнее стискивал пальцы. Потом поправил одеяло, осторожно укрыл Лешку и на цыпочках вышел, прикрыв за собой дверь.

Ну что ж, медлить действительно некогда, пора действовать.

На кухне он, плюхнувшись за стол, подтянул к себе старый, многократно роняемый телефонный аппарат и принялся накручивать диск.

— День добрый! Будьте добры майора Дронина. Что? Это Петрушко его беспокоит. Нет, девушка, никаких шуток. Не Петрушка, а Петрушко. «О» на конце. Виктор Михайлович Петрушко. Коля знает. Девушка, я, конечно, могу перезвонить и позже, но вот у вас будут неприятности. Да? Неужели? А вы все-таки по селектору доложите, так лучше будет.

Он перевел дыхание, пока в трубке висела ватная пауза.

— Ну вот видите, девушка. Что? Нет, все в порядке, работайте. Привет, Коля! Я гляжу, за такими девочками ты как за каменной стеной. Вашему министру, наверное, дозвониться легче. Нет, зачем же по мобильному, если можно и по служебному? Как жизнь, Коля? Трудишься? Спасибо, да. Слушай, Коля, у меня тут дело к тебе есть. Ты не мог бы подскочить ко мне? Что? Нет-нет, домой. Адрес-то помнишь? Дом тринадцать, квартира пятьдесят четыре. Да я понимаю, но тут действительно дело тонкое, помощь твоя нужна. Через час? Годится. Все, Коля, жду.

Виктор Михайлович пошарил в холодильнике. К чаю всяко бы нашлось, но при встрече с Колей не помешает и что-нибудь покрепче. Он извлек из недр буфета пузатую бутылку коньяку. Хороший коньяк, его Мартьяныч года два уже как подарил, а вот все стояло, случая ждало. Да, он надеялся употребить этот коньяк по более веселому поводу…

В ожидании гостя Виктор Михайлович подмел пол, вымыл плиту, протер стол. Больше убирать было нечего, он оседлал табуретку и бездумно глядел в окно. Деревья, окутанные облаками яркой, молодой еще листвы, слегка колыхались под ветром, в открытое окно доносились детские крики, визг автосигнализации, лязг трамваев. Окно выходило на север, солнце здесь не показывалось, оно сейчас заливало Лешкину комнату. Хорошо он догадался задернуть там занавески. Лешке не стоит сейчас просыпаться. Главное и так уже сказано, а официальный протокол можно и позже сделать, и не здесь.

Нет, как все-таки хорошо, что Настя семинарничает во Владимире. Ну вот как бы он объяснил Колин визит? Когда в семье беда, гости бывают лишними. Если это, конечно, просто гости. А с другой стороны, с чего бы это к скромному старшему инженеру Петрушко пришел майор МВД, да еще из уголовного розыска?

Настя вот уже двенадцатый год их брака была уверена, что благоверный ее, Виктор Михайлович, трудится старшим инженером в проектном институте (ставшим позднее акционерным обществом «Заготскотпроект»), не хватая звезд с неба и получая средние по нынешним временам деньги, четыре тысячи рублей. Так было правильно, так было нужно. Ей совершенно незачем было знать, что ее лысенький Виктор Михайлович — полковник, начальник аналитического отдела в УКОСе, то есть в управление по контролю за оккультными сообществами. В стране вообще не более двух-трех десятков человек знали о существовании такой организации — и то включая президента и министров-силовиков. Острые на язык укосовцы порой именовали родную контору коротко и емко — Инквизиция.

…Их было немного, полсотни сотрудников — на всю огромную, протянувшуюся от Балтики до Курил страну. Разумеется, в случае необходимости они легко задействовали федеральную Службу, но конечные исполнители, действуя по приказу своего начальства, понятия не имели, куда тянутся ниточки. Иначе сохранить Управление в тайне нельзя, а без тайны — мало того, что международный скандал, так еще и эффективность снизится до нуля, «объекты внимания» остерегутся, уйдут в глухое подполье. Или, напротив, объединят усилия и тогда мало не покажется, тем более, что закон ничем не поможет, магическое воздействие находится по ту сторону права… Петрушко подозревал, что они, укосовцы, в мире не одиноки, наверняка подобные службы есть в большинстве стран, но даже если и так, режим секретности там соблюдался не менее тщательно, и никаких коллег обнаружить пока не удалось. А временами очень хотелось пообщаться, сравнить методики, поделиться опытом, договориться о совместных разработках. Но, видно, не судьба.

А зарплата и впрямь была невеликая. Не четыре инженерские тысячи, конечно, но не сильно больше, не в разы. В УКОСе с самого его основания вообще придерживались аскетических традиций, и были к тому резоны. Виктора Михайловича это вполне устраивало. А когда жена-бухгалтерша корила его низким окладом и то и дело предлагала перевестись к ним в компанию «Компьютер-лайт», он лишь грустно качал головой и говорил, что любит свою работу. А на жизнь всегда подработает переводами и курсовиками нерадивым студентам, дело хлебное. Настя порой всхлипывала, но в целом воспринимала это как неизбежность.

— Проходи, Коля! Да не разувайся, на улице чисто. Вот, давай сюда. Да, на кухню. Насти нет, на семинаре, завтра только приедет. Ты как? — он щелкнул ногтем по пузатой коньячной бутылке. — Будешь?

— Нет, Виктор Михайлович, нельзя, я на колесах. Ограничусь чаем.

— Жаль… — Петрушко убрал так и не пригодившуюся бутылку обратно в буфет. — Ну ладно, чаю так чаю. В общем, ты извини, что так вот с места в карьер от дела тебя оторвал, но понимаешь, когда внутри кипит все…

— Что стряслось? — коротко спросил Дронин, размешивая в чашке сахар.

— Сегодня в Измайловском парке трое несовершеннолетних гопников ограбили моего сына и чудом не успели надругаться над ним. К счастью, там какой-то прохожий рядом оказался, как-то воспрепятствовал… в общем, Лешка сумел убежать. Домой пришел такой… сказать «в истерике» значит ничего не сказать. А ты ведь в курсе, как это на нем отражается и чем может кончиться. Понятное дело, всех подробностей он в таком состоянии сообщить просто не мог.

— А что сейчас?

— Сейчас спит, я его таблетками накормил. Завтра, думаю, сможет дать связные показания. Короче, Коля, у меня к тебе большая просьба. Найди этих… эту мразь. Они должны ответить, понимаешь?

— Я все понимаю, Виктор Михайлович, — хмуро произнес Дронин, отхлебнув и обжегшись чаем. — Но вы же знаете, тут не то что часы — минуты решают. Когда это случилось?

— Домой он прибежал в начале четвертого.

— Надо было срочно набирать «02». Возможно, по горячим следам…

— Коля, дорогой, — Петрушко пристально взглянул на него, — не до того было. В любую секунду мог начаться припадок, мне Лешкина жизнь, знаешь ли, важнее возмездия. Ну ты сам представь, даже если бы меня в отделении не послали на фиг, даже если бы я туда прибежал обмахиваясь всеми своими корочками, разве можно допрашивать ребенка в состоянии аффекта, тем более, эпилептика? Но вот сейчас настало время действовать.

— Это будет тяжело… — задумчиво протянул Дронин, намазывая масло на хлеб. — Это теперь только через инспекторов по «недоноскам», через их контакты…

— Коля, — терпеливо заговорил Виктор Михайлович, — я это понимаю. Поверь, вычислить ту пакость, что нагадила Маришке, тоже было непросто. Я даже думаю, что сложнее, потому что это не сопливые пацаны, а профессионал в своем роде.

Он не стал уточнять, что «пакость» была ведьмой в хрен знает каком поколении. Зачем? Коля ведь никогда не общался с потомственной ведьмой, и не надо ему.

Дронин судорожно вздохнул. Даже сейчас, спустя четыре года, вспоминать ту историю ему было больно. Слава Богу, — подумал Петрушко, — все тогда получилось, его жену вытянули в последний момент. Еще бы неделя-другая, и была бы четвертая стадия, на сто процентов неоперабельная. Но успели, темную печать сняли, и сейчас Марина уже приучает к горшку одно дитя, вынашивая при этом второе. Понятное дело, майор Дронин знал лишь то, что ему следовало знать. Он искренне был убежден, что Виктор Михайлович служит в ФСБ, занимаясь там загадочной стратегической аналитикой, о которой, само собой, распространяться не положено. А с Колиной проблемой справились, дескать, Петрушкины знакомые врачи-экстрасенсы, Гена с Ларисой. Ребята из ФСБ лишь сумели найти их по своим каналам и настроить на сотрудничество. Само собой, благодарность майора Дронина не знала границ, и этим Виктор Михайлович иногда по служебной надобности пользовался, так было проще и быстрее, чем задействовать «смежников» — федеральную Службу.

— Ладно, Виктор Михайлович, вы меня за советскую власть не убеждайте, я и так давно против. Сделаю все, что могу, и даже на три копейки больше. Завтра можно будет побеседовать с мальчиком?

— Думаю, что да, — кивнул Петрушко. — Завтра подъезжай часиков в двенадцать, лады?

— Заметано, — согласился Дронин, вставая из-за стола. — Поеду я, пожалуй. Тут еще прочих дел — кит не валялся…

— Может быть, кот? — уточнил Виктор Михайлович. — Или конь?

— Эх, если бы! — махнул рукой майор. — Именно что кит. Большой и толстый.

5.

Электричество по его просьбе выключили, и комнату сейчас озаряли лишь свечи, вставленные в стилизованные под старину бронзовые подсвечники. Свечей было вполне достаточно, чтобы видеть лица друг друга, но слабые желтые огоньки не могли выгнать тьму, затаившуюся по углам. Плясали по стенам огромные тени, в воздухе плыл едва заметный приторный дымок, изредка раздавалось негромкое потрескивание.

— Не умеют у вас правильные свечи делать, — заметил он, откинувшись на спинку дивана. — И вообще много чего не умеют.

— Зато мы делаем ракеты, — усмехнулся хозяин. — Вы знаете, что такое «ракета»?

— Представьте себе, — он сухо кивнул. — У нас тоже есть ракеты. Запускают их в государевом дворце, по праздникам. Годовщина восхождения на престол, Солнцестояние, Умилостивление Воды… А железные иглы, протыкающие небесную твердь, мы не делаем. Это тупиковый путь, и вы когда-нибудь тоже это поймете.

— Да, разумеется, — согласился тщедушный хозяин. — Материальный космос ничто по сравнению с космосом внутренним, духовным, который раскрывается всякому взыскующему истины, не удовлетворяющемуся внешней стороной вещей…

— Да бросьте вы, — он поневоле рассмеялся. — Эти слова — для профанов, для ваших учеников. До чего же вы тут любите красивости! Именно поэтому из вас, Магистр, никогда и не выйдет настоящего мага. Вы вот любите ругать вашу земную цивилизацию, любите помечтать о всяких там Шамбалах с Атлантидами. Да не смущайтесь, я знаю, я пятнадцать лет изучал ваш мир, для меня вы как линии на ладони. Так вот, даже ругая, вы остаетесь в плену у обычных здешних догм. Вы, например, искренне полагаете, что понять — значит овладеть, что знание — сила, что методы определяются сутью вещей. А все это если и верно, то лишь в некотором ограниченном смысле. Во всяком случае, не применительно к магии. Чтобы быть магом, не нужно изучать тайны природы, нужно изменить с ней отношения. Заметьте, Магистр, для этого вовсе не надо знать, какими уравнениями описывается искривленное пространство или в какой последовательности произносятся Слова Силы, по-вашему, заклинания. Пока вы не сбежите из той точки, куда сами же себя и загнали, ничего не получится. Вот смотрите, чего вы достигли, лично вы? Вы умеете снимать легкую боль, видеть изгиб линии судьбы, вы можете перекинуть вибрацию болезни из одного тела в другое, вы можете замыкать часть мира, отделяя ее от остального пространства. И это все! Ради этого вы двадцать лет изучали магию, доставали манускрипты, бегали от учителя к учителю. Вам, наверное, кажется, что это очень много. А это мало, Магистр, это ничтожно мало. С такими умениями у нас вы не стали бы и придворным магом у наместника провинции, не говоря уже о государе. Вы не можете перемещаться сквозь внутренние слои мира, вы не можете преодолеть тягу земли, вы не можете создавать огонь или воду из наполняющего внешнюю пустоту Тонкого Вихря. Даже плевое дело — предсказать день и час человеческой смерти, вы и то не в состоянии. Вот хотите, я вам сейчас скажу про вас?

— Спасибо, меккос Хайяар, незачем, — поспешно прервал его хозяин. — Этот фокус у нас хорошо известен. Такое знание, во-первых, не проверяемо, а во-вторых, никого не делает счастливее.

— Цель магии не в достижении счастья, — наставительно сказал Хайяар. — Я не знаю, в чем ее цель. Подозреваю, что цели нет вообще. Магия просто есть. И есть мы, маги. Это судьба, ее можно принять, можно отвергнуть. Но ни тот, ни другой выбор не имеет ни малейшего отношения к счастью. Оно эфемерно и мимолетно, добиваться его средствами магии — это все равно что ловить мешком солнечный зайчик.

— Ну, многие у нас считают иначе, — закурив, сообщил хозяин. — Счастье измеряется в зеленых бумажках. И знаете, определенная правда в этом есть. Назовем ее отрицательной корреляцией. Стоит уменьшиться у нас количеству этих бумажек — и тут же становится меньше счастья.

— Вот как? — он поинтересовался. — Ладно, хотите я сделаю вас счастливым? Давайте сюда эту зеленую бумажку, этот жалкий заменитель полновесных серебряных огримов.

Секунду поколебавшись, хозяин выдвинул ящик письменного стола и принялся что-то там перекладывать. Потом раздраженно произнес:

— Может, все-таки включим нормальный свет? Ни черта не видно.

— Вы что, в темноте не видите? — удивился Хайяар. — А говорите, маг… Эх, всему вам учить… — Он щелкнул пальцами, и комнату залил яркий электрический свет. Люстра под потолком переливалась хрустальными подвесками, сразу же съежилась и пропала тьма по углам, зато явила себя взору стильная обстановка гостиной — чешская мебель, персидский ковер, картины по стенам в тускло поблескивающих рамах.

Хозяин достал наконец бумажку с портретом Франклина и с сомнением протянул ее гостю. Тот, однако, взять купюру отказался, велев положить ее на стол. Потом велел хозяину прикрыть ее ладонью и медленно произнес нечто странное, нечто среднее между словами и мелодией. Рука хозяина дернулась, точно пронзенная иглой, и тот коротко вскрикнул.

— Больно? — Хайяар старался говорить участливо, хотя внутри его душил презрительный смех. Вот ведь обезьяна! Но, увы, нужная обезьяна.

— Не то слово, — боязливо подтвердил хозяин, массирую пострадавшую ладонь. — Это как током в двести двадцать садануть. И зачем?

— А вы на стол гляньте, — посоветовал он. — Там прибавилось счастья.

Действительно, вместо одной бумажки там лежало две. Совершенно одинаковые.

— Обратите внимание на номера, — добавил Хайяар. — Они различаются на единицу. В остальном — совершенно нормальная купюра. Вы теперь не сможете даже сказать, какая из них копия, а какая — оригинал. Никакой здешний банк не обнаружит фальшивку. И заметьте, копия не испарится, не превратится в нарзанную наклейку, как написано в одном мудром свитке вашего мира. Это, если выражаться по-вашему, настоящее дублирование вещественной структуры, с коррекцией. Ну, разве это не счастье?

Хозяин продолжал массировать ноющую руку.

— Не пытайтесь снять боль, — пришлось его предостеречь. — Не выйдет, это же ваша внутренняя боль, реакция на магию. Ну ничего, поболит и перестанет. Вы тут вообще, я давно уже заметил, придаете телесной боли преувеличенное значение. У нас с этим как-то проще. Хотя, конечно, с вашей точки зрения мы и грубые дикари, — он рассмеялся. — Теперь вы поняли, каким образом будет финансироваться наша с вами операция?

— Так просто? — присвистнул хозяин.

— Да, так просто и так больно, — подтвердил он. — Ладно, давайте сперва обсудим дело, а потом уж можно будет предаться изысканной беседе с вином и свечами. Итак, нам предстоят три этапа, каждый состоит из двух уравновешивающих перебросок. Пока еще неясно, сразу ли надо будет перемещать все количество… э… голов, или работаем по частям. Это зависит от места, которое вам еще предстоит найти и обустроить.

— Какое предполагается максимальное количество? — осторожно поинтересовался хозяин.

— Ну, на первом этапе, думаю, около тысячи, хотя лучше закладываться на полторы. Знаю, трудно, причем собрать контингент здесь, в вашем Круге, значительно сложнее, чем в Древесном. Там дикарей много, и с ними хотя бы понятно как работать. Про Оллар я вообще не говорю, оттуда придут неслучайные люди. Но вот здесь… Собственно, потому-то наш Тхаран и обратился к вам, потому-то вы и в доле. Поверьте, зайди речь о десятке-другом человек, мы обошлись бы и своими силами. Но полторы-две тысячи… Тут уже необходимо ваша помощь. Теперь о счастье. Вы как предпочитаете, золотом или этими бумажками? — палец его брезгливо ткнул в безмятежную физиономию Франклина, политкорректно перенесшую такое обращение.

— Лучше бумажками, — решил хозяин. — С золотом могут возникнуть проблемы, обмен-криминал-«крыши». Мне говорили еще оттуда, с вашей стороны, что тысяча с головы. Врали?

— Нет, Тхаран не опускается до лжи и до крохоборства. Тем более, вы видели технологию. Нам так даже проще, бумагу легчу дублировать, нежели благородные металлы. Не столь болезненно.

Хозяин заметно содрогнулся. Видимо, представил, что же такое «болезненно» в олларском понимании.

— А что, всякая ладонь годится?

— Всякая, — откликнулся Хайяар. — Главное в том, кто будет стоять рядом и пробуждать Словом Силы действие духов воздуха. Это, конечно, должен быть настоящий маг. У вас, Магистр, не в обиду будь сказано, не получится. — Он помолчал, пожевал губами. — Пока, собственно, это все. Расчет после переброски ваших людей к нам, в Оллар. Расходы относятся на ваш счет, как вы будете людей набирать и что обещать, меня не касается, тут вы специалист. Учитывая вашу невысказанную просьбу, получите небольшой аванс, — он простер над столом руку, вокруг нее сейчас же заклубилось маленькое радужное облачко, минуту спустя оно рассеялось — и на столешнице остался лежать плотный сверток.

— Здесь сорок тысяч, — пояснил Хайяар. — Думаю, на первоначальные расходы этого хватит. Нет, расписываться нигде не надо. Мы выше этого, мы доверяем партнерам. Да и смешно с нами играть, вы же понимаете. Между прочим, если вам интересно, на создание этой суммы ушли жизни четырех рабов. Более сотни разрядов человеку не выдержать, а у вас почему-то не бывает купюр крупнее. Что ж, магия тем схожа с вашей наукой, что тоже требует жертв. — Он вновь помолчал, задумался. — Да, и еще. Как вы понимаете, я же не могу тут направо и налево пользоваться магией, тем более, здесь это все равно что дышать высоко в горах. — Поэтому в счет аванса вы должны обеспечить меня здешними документами, жильем, и вообще разное по мелочи, я по ходу дела сообщу. А теперь, когда мы покончили с нашими неприятными делами, давайте, дорогой друг, отдадим дань вину. Честно признаюсь, что здесь вы нас все-таки обошли…

Он засмеялся и мысленно произнеся Пронизающее заклятье, вошел в мысли собеседника. Оказывается, смех его напомнил сейчас Магистру (по паспорту — Юрию Ивановичу Сухорукову) уханье довольной, успешно поохотившейся на мышей совы. А ведь что-то в этом есть, решил Хайяар.

6.

Митька угрюмо уставился в пол. Ничего интересного там не было — на каменные плиты настелены светло-зеленые, плетенные из соломы циновки, теплые на ощупь, солнечные лучи, льющиеся в раскрытые окна горницы, успели уже нагреть и солому, и дерево, и даже грубо обтесанный камень. Да, здесь определенно самые настоящие тропики! Или просто стоит слишком уж жаркое лето. Интересно, а что будет зимой? Неужели придется увидеть это своими глазами? Если он раньше не сумеет вернуться домой, в свой мир… Но ведь если есть вход, значит, должен быть и выход! Иначе получается совсем уж гадко. Но как отыщешь? Поди туда, не знаю куда… А до тех пор что? Прислуживать этому кассару? Как там его… Харту-ла-Гиру?

— Ну что ж, Митика, — говорил меж тем кассар, сидя в массивном, вырезанным из темного дерева кресле, — ты должен кое-что понять. Еще там, на рынке, я догадался, что купец врал насчет тебя. Ты ведь совсем недавно стал рабом?

Митька молча кивнул, уныло разглядывая пальцы ног.

— Вот именно, — усмехнулся кассар. — Будь у тебя время привыкнуть к своему состоянию, ты бы знал, какую оплошность сейчас допустил. Раб не должен отвечать господину кивком. Раб должен поклониться и произнести: «Да, господин!» Руки при этом полагается держать прижатыми к бедрам. Ну-ка, повтори!

Митька исподлобья взглянул на него и пробормотал:

— Да, господин.

Кассар нахмурился.

— Плохо сказал. А смотрел еще хуже. И не поклонился. Боюсь, я выбросил свои огримы на ветер. Ну, ничего. С тобой, конечно, придется повозиться, но в конце концов я из тебя сделаю хорошего слугу. Итак, мальчик, отвечай честно: давно ли ты в рабстве? И помни: за ложь буду наказывать.

Митька почему-то не чувствовал страха. Вместо него в душе рождалось глухое раздражение. Ну никак не укладывалось в голове, какие права имеет на него этот совершенно посторонний мужик? С какой такой стати он требует покорности? Только потому, что сильнее?

— Ну, допустим, три дня, — с некоторым вызовом проговорил он, продолжая разглядывать ногти на своих немытых ногах.

— Я ждал чего-то похожего, — кивнул кассар. — Айгъя-Хоу не столь глуп, чтобы долгое время держать у себя незаклейменного раба. Да и покупать без клейма — дело рискованное. Видимо, жадность застила ему глаза. Ну ладно, а кем же ты был раньше?

Митька замялся. Он не знал, что говорить. Сказать правду — этот дикарь не только не поверит, но даже и не поймет, о чем речь. Придумать легенду — так надо же еще знать, что прозвучало бы правдоподобно. Этим, видимо, придется заняться, но не сейчас — позже, когда он хоть немножко начнет разбираться в здешней жизни.

— Я спросил, — негромко напомнил ему кассар.

— Ну… — протянул Митька, — я раньше был… в общем, в далеком месте, а потом вдруг так получилось, что… здесь… и сам не понимаю.

Кассар едва заметно поморщился, словно надкусил больной зуб.

— Видишь ли, мальчик, меня не слишком интересует твое прошлое. Вернее, интересует лишь в связи с твоим настоящим. Но поверь, тебе придется научиться быть рабом, и чем скорее это у тебя выйдет, тем лучше для нас обоих… потому что обучение будет болезненным. Мне придется кое-что тебе объяснить. Как ты уже понял, я нахожусь на государевой службе. В этот город меня привела служебная необходимость, и пришлось на время оставить дом в моем родном Нариу-Лейома. Разумеется, в чем состоят мои обязанности перед государем, тебя не касается, а станешь любопытствовать — будешь жестоко наказан. Но ты должен понимать, что в связи с этими обстоятельствами мне ни к чему пышная и роскошная обстановка, светлый терем, толпа невольников, украшенные колесницы… Я не хочу привлекать к себе излишнего внимания здешней знати. Поэтому с собой я захватил лишь двух лошадей, поэтому нанял этот дом. Поэтому и купил тебя. Мне нужен раб, который будет убираться в доме, ухаживать за лошадьми, готовить мне пищу, стирать, совершать различные покупки. Дома, в Нариу-Лейома, у меня, конечно, есть и достойный моего положения дом, и слуги… Но здесь хватит и этой лачуги, и тебя. Будь все иначе, ты учился бы службе у других рабов, но сейчас тебе придется осваивать все самому. Ты понял?

Митька вновь кивнул.

— Забываешься, мальчик, забываешься, — терпеливо произнес кассар. — И за это будешь наказан. Но не прямо сейчас, чуть позже. А сейчас мы с тобой прогуляемся в одно место, я ручаюсь, тебе оно покажется интересным. Погоди…

Кассар резко поднялся с кресла, вышел в другую комнату и через минуту вернулся, держа что-то блестящее в руке. Митька пригляделся — и поежился. «Что-то» было металлическим ошейником.

— Митика, подойди сюда! — велел кассар.

На негнущихся ногах Митька приблизился к нему.

— Рассмотри внимательно. Это — рабский ошейник, знак твоего положения. Видишь, здесь, на бляхе, выгравировано мое имя. Ты теперь будешь носить его всегда. Нагни голову!

Подчиниться? Или плюнуть ему в лицо, яростно выругаться, закричать, что лучше умереть, чем пресмыкаться? А чем это кончится?

Поколебавшись, он наклонился, и это колебание не прошло незамеченным. Кассар, опустив обе ладони ему на плечи, без всякого, казалось, усилия наклонил его — и тут же Митька ощутил, как холодный металл сомкнулся вокруг его шеи.

— Ну вот и все, — кассар слегка хлопнул его по плечу. — Имей в виду, в городе ошейник послужит тебе защитой. Ни один горожанин не посмеет тебя тронуть, ни один лавочник не рискнет обсчитать, потому что сделав это, они посягнули бы на меня, на мое имущество.

Митька лишь плотнее сжал губы. Значит, он всего лишь «имущество»?

— А сейчас ступай на двор, найдешь там бочку с водой и кувшин. И хорошенько помоешься, потому что сейчас от тебя разит как от шелудивого пса, и мне жаль своего обоняния. Да смотри, живее, у нас мало времени.

Митька молча кивнул и вышел из комнаты. Да, здесь он прав, два дня в бараке дали свой результат, помыться стоило. Однако, у этих дикарей ни душа, ни, наверное, даже мыла. Совсем темные, доисторические. И где же эта чертова бочка?

Бочка, впрочем, обнаружилась сразу же, как он спустился с крыльца во двор. Огромная, в три обхвата, сделанная из темно-бурой глины, она стояла около приземистого дощатого сарая. Возле нее нашлось и несколько кувшинов, и на вбитом в стенку гвозде висело что-то вроде драной мочалки.

Смыв с себя пыль и пот, он поискал глазами полотенце, но, конечно же, ничего такого ему не полагалось. Тогда он просто попрыгал, стряхивая с себя капли воды, и рассудив, что на таком жарком солнце все высохнет за пару минут, вернулся в дом.

— Долго же ты возился, — раздраженно заметил кассар. — Небось, мух считал? Ладно, теперь вот что, — он протянул Митьке какую-то склянку, в ней плескалась мутная, вязкая жидкость.

— Это масло корней лиу-танга, — Харт-ла-Гиру, похоже, скучно было объяснять общеизвестные вещи. — Намажешься сейчас целиком, от лица до пяток. Потому что иначе быстро сваришься на солнце, и шкура полезет с тебя клочьями. А мне нужен здоровый раб.

Митька молча принял склянку, вылил несколько капель на ладонь. К его удивлению, масло лиу-танга пахло довольно приятно, какими-то горьковатыми травами.

— Живее, живее! — поторапливал кассар. — Масла не жалей, оно дешевое. Ну все, что ли? Тогда подойди сюда! Да ближе, кому говорят!

Митька опасливо приблизился.

— Теперь мы немного погуляем, — усмехнулся кассар. — Только на всякий случай… — он вынул откуда-то (Митька так и не понял, откуда) тонкую, медного отлива цепочку и ловким движением прикрепил ее к кольцу ошейника.

— Это чтобы у тебя не было соблазна сбежать, — пояснил он. — Поймать-то тебя несложно, но тогда пришлось бы наказывать как беглого раба, а мне не нужен калека, мне нужен живой и здоровый слуга. Что ж, пошли, — усмехнулся он, намотав конец цепочки себе на ладонь. — Это не слишком далеко.

— А что, мне никакой одежды не положено? — рискнул спросить Митька, когда они шли вверх по пыльной, прокаленной беспощадным солнцем улице. Внутри он весь кипел. Мало того, что ведут как собачку на поводке, еще и всем видно, что у него болтается между ног…

— А зачем? — удивился кассар. — Сейчас вроде не холодно, так чего это я буду тратиться? Рабы не должны приносить своим господам убытки. Или… ты смущаешься своей наготы?

Митька промолчал, опустив взгляд, но проницательный Харт-ла-Гир правильно истолковал его молчание.

— Пойми, мальчик, тебе нечего стыдиться. Ты принадлежишь мне, весь, со всеми своими потрохами, и твое тело — оно уже не твое, это теперь моя собственность, так не глупо ли стесняться чужого имущества? Я вижу, ты пока еще не понимаешь, ну ничего, поймешь. Кстати, мы почти пришли.

Улица заметно расширилась, на ней прибавилось народу. Тут были и нарядно одетые горожане, и деловитые мастеровые, но больше все какие-то незапоминающиеся люди в темных, засаленных лохмотьях. «У нас бомжи и то лучше прикинуты, — машинально подумал Митька. — У нас…» Глаза слегка затуманились, но он все же не настолько отвлекся, чтобы не слышать звучный, низкий голос кассара:

— Мы пришли на Гиу-му-Хтау, место наказаний. Здесь по приговору великого нашего государя Айяру-ла-мош-Ойгру, да продлят боги его земное существование и введут в свой светлый чертог после, а точнее, по приговору городского наместника, происходят казни и другие законные действия. Тебя сейчас более всего должны интересовать вон те двое, — он кивнул на две стоявшие в отдалении, возле черных столбов, фигуры. — Это пойманные рабы, — пояснил кассар. — Один из них просто удрал от хозяина, другой, будучи в бегах, поднял руку на свободнорожденного горожанина. Сегодня наместник вынес приговор… хотя чего там выносить, дело ясное, полностью подпадающее под указ деда нынешнего государя, пресветлого Миуна-ла-мош-Дагиму, да не изгонят боги его из своих чертогов. Впрочем, давай подойдем поближе.

Вблизи оказалось, что черные столбы, точно стволы обгоревших деревьев, растут из невысокого каменного помоста, рядом с которым соседствовала рассохшаяся деревянная колода и еще какие-то приспособления, смысла которых Митька не понял. Чуть поодаль в земле зияла широкая, не менее трех метров в диаметре яма. Вокруг толпился народ, но не заходил за обозначенную измочаленными канатами черту. Кассар подтолкнул его почти к самому помосту, и от столбов Митьку отделяло не более десятка шагов.

Он смотрел на приговоренных. Двое худых, усеянных шрамами мужчин, один уже пожилой, в волосах проглядывает седина, другой помоложе. Оба загорелые едва ли не до черноты, но видно было, что это не природный цвет кожи, а загар. Прикрученные цепями к столбам, они вынуждены были стоять прямо, хотя Митька чувствовал, как они измучены, как они свалились бы прямо тут, на помосте, отвяжи их кто.

Из стоящего невдалеке сарая между тем вышло несколько человек. Впереди медленно шагал тучный, одетый в зеленую накидку мужчина, обе руки у него были в серебряных браслетах, а бритую голову украшал сверкающий в лучах заходящего солнца обруч. Наверное, золотой, подумал вдруг Митька. Дома за такой, наверное, квартиру купить можно. Двухкомнатную…».

— Это Кеу-ла-Тисим, — склонившись над Митькиным ухом, шепотом пояснил кассар, — распорядитель на Гиу-му-Хтау. Он глядится очень важным, но сам ничего не решает, он лишь исполняет чужие решения.

За распорядителем двигалось трое здоровенных мужчин, из одежды имевших лишь белые набедренные повязки. Бугры мышц явственно перекатывались под их кожей.

— А это палачи, — продолжал кассар. — Очень, кстати, уважаемые в городе люди.

Распорядитель по наклонной доске взошел на помост, оглядел скопившуюся рядом толпу и звучно возгласил:

— Слушайте, жители славного Ойла-Иллура, добрые подданные великого нашего государя Айяру-ла-мош-Ойгру, да продлят боги его земное существование и введут в свой светлый чертог после! Вы видите перед собой двух гнусных преступников, тварей, отвратительных и богам, и духам, и смертным людям. Оба они, будучи рабами уважаемого в нашем городе Хийу-Оддо, красильщика, вероломно сбежали от своего законного владельца и несколько месяцев скитались по дорогам и пустошам, занимаясь воровством и всяческими непотребствами. Будучи изловлены государевыми воинами, сопротивлялись, причем вот этот, — палец распорядителя уперся в грудь старшего из приговоренных, — Гиума, убил ножом десятника Глау-Ойгибо. Милостивый господин наш, городской наместник Хлао-ла-Смиа, рассмотрев дело и руководствуясь законами пресветлого Миуда-ла-мош-Дагиму, постановил: — Голос распорядителя сделался особенно торжественным, он выдержал паузу и продолжил: — Преступника Гиуму казнить смертью в муравьиной яме, второго же преступника, Тиллана, не совершившего вся же столь тяжкого зла, помиловать, даровав ему жизнь.

Толпа ахнула и замерла.

— Даровав ему жизнь, но наказать отсечением ног по колено, рук по локоть, вырезанием языка и ослеплением. После чего, если богам угодно будет не опустить его душу в нижние пещеры, он получит свободу, к которой столь вожделенно стремился. Его вынесут за городскую стену, после чего предоставят собственной участи. Наказание должно осуществить немедленно. Сперва будет казнен злодей Гиума.

Парни в набедренных повязках подошли к столбу и принялись распутывать узлы. Старик Гиума смотрел на них с ужасом, но молчал.

Митька почувствовал, как по спине и ребрам у него бегут мурашки. Заныло в животе, кровь зашумела в ушах.

Отвязав Гиуму, палачи подхватили его за локти и повлекли к яме. Тут уже старик не выдержал и протяжно, точно собака с перебитой лапой, завыл.

Зрители как по команде подались вперед. Митька заметил, как оживились лица, как заблестели глаза.

Подняв пожилого раба над ямой, палачи молча смотрели на распорядителя. Тот повелительно махнул рукой — и старик полетел в жадно распахнувшуюся ему навстречу тьму.

Несколько мгновений ничего не происходило, потом оттуда, снизу, раздались истошные вопли.

— Пойдем, посмотришь, — взял его за локоть кассар. — Тебе это полезно увидеть.

— А что… что там? — одними губами прошептал Митька.

— Там? Там бурые муравьи, наконец-то получившие пищу, — ответил ему Харт-ла-Гир. — Видишь, где солнце? — показал он рукой. — Когда оно зайдет, старик, наверное, будет еще жив, но когда оно взойдет над миром вновь, то увидит уже его обглоданный скелет.

Из ямы доносились крики, все такие же отчаянно-безнадежные.

Кассар силой подвел Митьку к краю отверстия.

— Гляди! — велел он, и Митька глянул.

Он, правда, ничего и не успел увидеть толком — какая-то темная, шевелящаяся масса, облепившая скрюченную фигуру старика, а после в глазах у него потемнело, ноги, сделавшись ватными, подкосились, и не ухвати его крепкая рука кассара, он непременно сверзился бы в яму, на радость маленьким прожорливым тварям. Оттащив Митьку на несколько шагов в сторону, Харт-ла-Гир принялся деловито хлестать его по щекам, и через минуту тот пришел в себя. Тьма отхлынула, ноги хоть еще и покалывало, но стоять он все же мог.

— Очнулся? — хмуро спросил кассар. — Я думал, ты покрепче. Прямо-таки девочка из благородного дома, впервые увидевшая крысу. Ну ладно, так и быть, к яме больше не вернемся. Собственно говоря, там ничего и не разглядишь сейчас, мало света. Но бурых муравьев я тебе как-нибудь покажу. Они длиной с мой мизинец, и челюсти их способны перекусить тонкий прут, а кроме того, выделяют ядовитую жидкость. Укус одного муравья несмертелен, но мучителен, плоть в этом месте воспаляется и, если не вскрыть нарыв, начинает гнить. Десяток укусов — и человек будет долго болеть. А в яме этих муравьев сотни, если не тысячи. Их привезли сюда с дальнего юга, где солнце, не умеряя своей силы, порождает разнообразных чудовищ. Сама яма выложена глиняными плитками, дабы твари не расползлись. Впрочем, это им ни к чему — здесь они ежедневно получают пищу.

Ладно, теперь вернемся к помосту. Тебе надо еще посмотреть, как будут резать конечности Тиллану. Поверь мне, мальчик, это очень поучительно.

Дернув за цепь, кассар потащил Митьку к помосту. Тот шел вслед за ним, еле переставляя ноги. И уже стоя возле каменного возвышения, старался не глядеть ни на что, кроме сухой, спекшейся земли у себя под ногами. Но совсем уж не глядеть не получалось, временами он скользил глазами по творившемуся на помосте, да и не слышать отчаянные крики бедняги Тиллана было невозможно. И ноздри невольно вдыхали солоноватый запах льющейся крови. Он пытался оторваться мысленно от всего этого, думать о Москве, о маме, о тройках по химии и русскому, о пиве «Балтика» и компьютерных играх, в которые они гамились дома у Илюхи… Но почему-то эти мысли были какими-то прозрачными, едва различимыми, а главное, что тисками держало его сознание, происходило здесь, в десяти шагах.

…Домой он еле плелся, Харту-ла-Гиру буквально приходилось тащить его на цепи, и еще очень хотелось отлить, но он не решаясь признаться, он всю дорогу терпел.

7.

— Приветствую, Виктор Михайлович! — майор Дронин вылез из-за стола и осторожно пожал протянутую ему руку. Было дело, однажды не рассчитал силы, сдавил Петрушкину ладонь так, что тот, взвыв от боли, высказался витиевато. Дронин, в юности увлекавшийся штангой, да и от природы не обделенный габаритами и силой, всегда смущался в таких случаях, собственная мощь казалась ему чем-то вроде наглости, которую деликатный собеседник предпочитает не замечать. И, все понимая умом, в общении с Петрушко он не мог побороть вообще-то несвойственной ему робости.

— Здорово, майор, — слегка улыбнулся Виктор Михайлович, усаживаясь в кресло для посетителей. — Душно тут у тебя, и в дыму топор вешать можно. Тот самый, каким старушку-процентщицу замочили. Все куришь, все короткими перебежками к раку легких?

— Так если кто не курит и не пьет, с теми знаете, что случается? — в тон ему ответил Дронин.

— Знаю, — кивнул Петрушко. — Они становятся президентами одной восьмой суши.

Прерывисто, лающе затрещал телефон. Майор досадливо схватил трубку.

— Да, я! Что? Нет, занят. Перезвони через час, понял? Да, или полтора. Все, конец связи. — отодвинув от себя обиженно булькнувший аппарат, он повернулся к собеседнику.

— Совсем достали! Ну сколько ж можно? — Он шумно выдохнул. — В общем, так, Виктор Михайлович. Нашли мы этих ваших придурков. Очень Лешкины рисунки пригодились. Талантливый он у тебя парень!

Петрушко благодарно кивнул — и тут же вспомнил, какого труда стоило уговорить Лешку взяться за карандаш, изобразить своих обидчиков. Эти дни напоминали Виктору Михайловичу прогулку по тонкому, едва схватившемуся льду. Лешка внешне вроде бы отошел от потрясения, смеялся, играл с отцом в шахматы, готовился к даче, налаживал рыболовную снасть, — но ясно было, сколь хрупко и ненадежно это спокойствие. Любое воспоминание о случившемся в парке могло оказаться детонатором, и тогда… Что «тогда», Петрушко предпочитал не думать, хотя это получалось с трудом. Будь у ребенка просто эпилепсия… но в комбинации с жестокой бронхиальной астмой… Он вновь вспомнил пожилую санитарку в больнице… как она с печалью в голосе говорила сменщице: «А этот-то малой, из триста пятой, Петрушко… не жилец ведь. Это ж кто понимает, тот видит — не жилец». Потом она, обернувшись, увидела стоящего в трех шагах Виктора Михайловича… побледнела, но решительным тоном заявила, что свидания с пяти часов, так что погуляйте пока, папаша, а передачу давайте, передам вашему малышу, да вы не расстраивайтесь, все будет в порядке, доктора тут у нас замечательные… Уже пять лет это вспоминалось, и каждый раз окатывало стылой, какой-то безвоздушной тоской. «Не жилец»… Будь Петрушко и впрямь старшим инженером, он лишь усмехнулся бы словам отсталой тетки, не ведающей величия современной медицины. Но полковник УКОСа слишком хорошо знал, что «кто понимает — тот видит», знал, что интуиции отсталых теток истина открывается не реже, чем заслуженным академикам. Он потому и не решался показать Лешку кому-нибудь из коллег… из тех коллег, которые еще не так давно были объектами изучения и контроля. Слишком страшно было услышать в ответ то же, что и тогда, в больнице. Оставалось положиться на медицину, каких бы по нынешним разбойным временам это ни стоило денег. Тут уж Виктор Михайлович, задвинув в сторонку принципы, воспользовался помощью службы — лечение оплачивал УКОС… и даже не сам УКОС, а соответствующий внебюджетный фонд, откуда и кормились в случае необходимости. Но лекарства лекарствами, а они с Настей боялись — всегда. Они давно уже научились бояться.

И все же Лешку пришлось попросить сделать рисунки. Несмотря на понятный риск. С ложечкой и шприцом наготове. К счастью, обошлось, Лешка повздыхал-повздыхал, да и открыл альбом.

Никто не верил, что эти рисунки принадлежат десятилетнему ребенку. Знакомые художники поражались вполне взрослой, сложившейся манере письма, необычности, какой-то надмирности взгляда в сочетании с блистательной техникой. И графика, и акварель, и масло давались Лешке одинаково легко, художники пророчили мальчику замечательное будущее и все как один предлагали свою заботу и опеку. Приходилось мягко отшивать, потому что Лешка, как ни странно, вовсе не стремился ни в художественную школу, ни в кружки, да и не собирался он быть живописцем — не меньше, чем рисование, его влекла рыбалка, игры с котом Мурзилкиным, шахматы и книжки про старую авиацию. Виктор Михайлович полагал, что не стоит лишать ребенка детства, тем более такого ребенка, у которого, кроме детства, может, ничего больше и не будет.

В то утро он внимательно, долго разглядывал лица малолетних уродов. Совсем не уродские, кстати, получились лица — вполне нормальные мальчишеские физиономии, с тем неуловимым выражением, что отличает рисунок даже от самой профессиональной фотографии. Не вмещалось в голове, как эти симпатичные парни могли совершить такое. То есть, конечно, полковник прекрасно все понимал, но недисциплинированная душа никак не могла взять в толк доводы ума и житейской мудрости. Ладно, как бы то ни было — пацаны должны будут ответить по всей строгости, плюс еще на три копейки сверху. Отсканировав Лешкины рисунки, он приаттачил файлы к письму и выслал на служебный емейл Дронина. А потом озабоченно сказал сыну:

— Есть подозрение, что мы с тобой очень уж давно не были в зоопарке. Надо это дело исправить. Собирайся, поехали.

…Коля Дронин торжествующе помахал свеженькой компьютерной распечаткой.

— Вот, стопроцентное попадание. Все трое гавриков в одной банке… в томате. Учащиеся восьмого «б» класса 434-й школы. Александр Баруздин, Дмитрий Самойлов, Илья Стеклов. Баруздин состоит на учете в инспекции по делам несовершеннолетних. Самойлов со Стекловым имеют по одному приводу. Все трое двадцать первого мая во второй половине дня действительно находились в Измайловском парке, поскандалили там с продавщицей в ларьке. Показания продавщицы относительно угроз поджога имеются. Я решил не сваливать дело на местных участковых, дал команду своим орлам. В общем, за ними сейчас поехали, скоро привезут поганцев. Ну, мы тут оперативно и решим, как с ними быть дальше.

Петрушко кивнул.

— Спасибо, Коля. Я всегда в тебя верил.

— Только вы… Виктор Михайлович, — предупредил майор, — вы все же держите себя в руках… я в смысле — без рук. То есть я понимаю, конечно, я бы и сам… но все-таки это же иначе делается…

— Да ты не суетись, Коля, — успокоил его Петрушко, — я же не маленький. Может, позавчера я и свернул бы им шейки… по свежим впечатлениям, а сейчас все будет в порядке. Мне просто посмотреть на них нужно. Ну а что касается профилактики… тут уж твоя епархия, тут тебе виднее. Я просто посижу, посмотрю.

— Ну и лады, — сейчас же повеселел Дронин. — Тогда давай пока что чайку? Леночка, — нажал он кнопку селектора, — сооруди-ка, детка, нам чаю, покрепче. И непременно с бубликами!

Для беседы с поганцами решено было использовать «подвал номер семнадцать» — так его в шутку окрестили сотрудники. Подвал действительно впечатлял — мрачные высокие своды, затянутые вечной паутиной углы, облупившаяся штукатурка стен, и высоко-высоко вверху, куда выше человеческого роста, маленькое, забранное толстой решеткой оконце. Если бы не голая лампочка под потолком, подвал бы и в самый солнечный полдень тонул бы во тьме.

Для допросов его не использовали — там комендант хранил всякую хозяйственную утварь, ведра, тряпки, веники. Больше он ни на что и не годился — вечно сырой, холодный, больше получаса там и не просидишь. Разве что давить на мозги несознательным подследственным — но и клиентов в это здание привозили серьезных, таких мрачным подвалом не сломать, разве что утомительными, изо дня в день тянущимися многочасовыми допросами.

Однако сейчас «подвал номер семнадцать» подходил как нельзя лучше. В самом деле, не в кабинете же Дронина общаться с малолетними уродами — там слишком светло и интеллигентно, там компьютер, книжные полки, репродукция Шишкина на стене. Не впечатлит.

Тряпки и ведра быстренько перекидали в соседнее помещение, маленькую каморку, примыкающую к подвалу и соединяющуюся с ним железной дверью. Со склада притащили списанный стол и у стены поставили табуретки. Розетка в подвале, к счастью, имелась, так что мощная стопятидесятисвечовая настольная лампа вполне могла выполнять свои не столько осветительные, сколько психологические функции.

— Ну вот, Виктор Михайлович, — нервно усмехнулся Дронин, — все как в лучших фильмах про гестапо. Разве что дыбы не хватает.

Петрушко не ответил — притулившись с краю стола, он задумчиво разглядывал свои ногти. Предстоящее почему-то не вдохновляло.

Послышался стук в дверь. — Ага, — оживился майор, — доставили.

В дверном проеме показался рослый сержант.

— Вводить?

— Да, конечно, — кивнул Дронин.

Сержант втолкнул внутрь двоих мальчишек и щелкнул дверным запором.

На несколько минут в подвале воцарилось молчание. Майор с полковником пристально разглядывали задержанных. Пацаны как пацаны — в модных куртках и кроссовках, коротко, «чисто конкретно» пострижены, видно, что трусят, но и показать этого не хотят, друг перед дружкой хорохорятся. — Так, — задумчиво протянул наконец Дронин, — а где же третий?

Он вынул плоскую трубку мобильника, пощелкал кнопками:

— Сергачев, что за дела? Почему доставили только двоих? Что? Как это не нашли? Вот что, Сергачев, выкручиваться перед женой будешь, а мне втирать нечего. Немедленно разобраться, доставить и доложить! Приказ ясен, младший лейтенант? Исполнять!

Он сунул трубку куда-то под китель и еще раз оглядел мальчишек.

— Ну что, молодые люди, назовите-ка ваши имена. — Он придвинул к себе бланк протокола и принялся задумчиво что-то там чиркать. Оформлять протокол он, понятное дело, не собирался, если надо, этим потом займутся районные инспектора ИДН. Но шелест казенных бумаг всегда правильно действует на тех, кто томится по ту сторону стола.

— Илья Комаров!

— Александр Баруздин!

Майор хмыкнул.

— Баруздин у нас на учете значится, у Комарова привод… Молодцы… Ну что, где же ваш третий товарищ, Дмитрий Самойлов?

Мальчишки переглянулись.

— Мы не знаем… — неуверенно протянул один из них, Комаров. — Мы его два дня уже не видели. Думали, он с матерью на дачу поехал.

— Ой как нехорошо, — прищурился майор. — Только открыл рот — и сразу вранье. Нет у Самойловых дачи. Так что, Комаров, теперь веры тебе поубавилось. Теперь тебе придется очень постараться, чтобы я хоть одному твоему слову поверил. А ты что скажешь, Баруздин?

Санька молча пожал плечами.

— Не слышу ответа, — змеино-тихим голосом констатировал майор. — И это плохо. Ты знаешь, Баруздин, что бывает за отказ сотрудничать со следствием? Ну ничего, скоро узнаешь, у нас такие вещи быстро и доходчиво объясняют. Ладно, к теме Самойлова мы еще вернемся. Итак, юноши, вы догадываетесь, почему оказались здесь, в Управлении уголовного розыска ГУВД Москвы?

Ответом ему было лишь шмыганье носов.

— Ладно, тогда я обрисую вам ситуацию, а также ваши перспективы. Вы, молодые люди, обвиняетесь в совершении развратных действий сексуального характера относительно малолетнего ребенка, повлекших за собой тяжкое телесное повреждение. Согласно сто тридцать второй статье УК, это означает для вас лишение свободы сроком до шести лет. Учитывая групповой характер вашего преступления и состояние здоровья вашей жертвы, можно применить и пункт третий этой статьи, то есть от восьми до пятнадцати. Вам обоим уже исполнилось четырнадцать, вы достигли возраста неполной гражданской и уголовной ответственности. Это значит, что пойдете не в спецшколу, а в колонию строгого режима. Учитывая возраст, суд, я полагаю, даст вам лет по пять. На волю уже совершеннолетними выйдете. Если, конечно, выйдете. А то всякое случается, особенно с теми, кто по таким нехорошим статьям идет. Ну а что на зоне опустят, можете и не сомневаться. Впрочем, это вам еще раньше предстоит, и очень скоро — в СИЗО. Ну как, уяснили перспективы?

Петрушко мрачно наблюдал, как бледнеют физиономии парней, как дергаются их плечи, наливаются еще совсем детскими слезами испуганные глаза. Вот уже шмыганье носами преобразуется во всхлипы, а затем и в рыдания. Наверняка эти мальчишки еще вчера рассмеялись бы, скажи им кто-нибудь, будто они, крутые в натуре пацаны, скоро будут реветь как отшлепанные дошколята. Да, сейчас юнцы получили полезный урок — как плохо они себя знают. Впрочем, мысленно усмехнулся Петрушко, он мог бы сказать то же и о себе самом. Ведь еще позавчера он весь кипел от ярости и готов был придушить обоих гаденышей, если не чего похуже с ними сотворить, но сейчас ненависть вся выкипела, оставив место лишь брезгливой жалости. Нет, разумеется, свое наказание паршивцы получат сполна, в этом была целесообразность, но не более. Какой-то высшей правды здесь не ощущалось. Хотя, она вообще редкая гостья, эта высшая правда. Почти как высшая мера…

— Да мы… — захлебывались соплями пацаны, — да мы же с ним ничего… мы же ни пальцем… мы же только собирались…

— Это все Митька придумал, — с яростной надеждой выкрикнул Баруздин, — он сказал: «Давайте разложим этого шибзика, и…» А мы его отговорили, мы только собирались по шее этому мелкому дать, чтоб не борзел… да и то не успели, когда этот, в плаще…

— Значит, валим все на Самойлова? — прищурился майор. — А ведь примерно через час его сюда доставят, и тогда наверняка выяснится много интересного. Ты не забыл, Баруздин, что у нас имеются и показания пострадавшего? И он очень хорошо помнит, кто именно собирался поступить с ним «по понятиям». Ты ведь большой знаток «понятий», Баруздин? Крутой весь, как вареное яйцо, да? Что, нет? Ну не расстраивайся, в СИЗО мы тебя в сто седьмую поместим, там у нас сейчас парится такой вот вор в законе Полуэкт, он тебя быстренько всем понятиям обучит. Он у нас, Полуэкт, мужчина строгих понятий, нетрадиционно ориентированных мальчиков он перевоспитывает дешево и сердито.

На Саньку было жалко смотреть. Весь он сделался плоским и черно-белым, как изображение в старом телевизоре. Чувствовалось, что в мужчину строгих понятий он поверил сразу и безоговорочно, и перспектива подвергнуться перевоспитанию пугала его даже сильнее грядущих лет колонии.

— Осознал? — участливо поинтересовался майор. — Значит, сейчас ты расскажешь правду и только правду. Причем во всех ее неприглядных подробностях. Иначе… все равно расскажешь, только не нам с товарищем полковником, — кивнул он на Петрушко, — а Полуэкту. Тебя, кстати, тоже касается, — обернулся он к Илюхе, — ты сейчас будешь слушать внимательно, а потом дополнишь недостающее. А если чего забудешь, Баруздин тебе напомнит. Правда, Баруздин? Ну давай, говори, пленка крутится.

— Так-так, — чиркнул в блокноте Дронин. — Значит, незнакомый мужчина, среднего роста, худощавого телосложения, лысый, морщинистый лоб, в сероватой плаще типа «болонья», усы и борода отсутствуют. Ох, негусто. Так негусто, что даже плохо верится. Ни с того ни с сего появляется некий гражданин, и вы не слышали его шагов, и вышел он не со стороны дорожки, а из леса. Разве так бывает, ребятки? И что же вы, стояли как бараны?

— Ага, — хныча, подтвердил Илюха. — мы хотели драпануть, а у нас будто ноги к земле приклеились. И страшно так стало, ну как в ужастиках.

— Не, — уточнил Санька. — Как если что-то такое жуткое снится. Только нам не снилось, это на самом деле было.

— Ну, допустим, — кивнул майор. — Дяденьки бывают разные, белые, синие, красные… И что у нас получается дальше? Он отпускает мальчика, тот опрометью убегает, а вы все трое остаетесь, так? И с тех пор вы этого мальчика, над которым издевались, не видели?

— Не видели! — хором заявили пацаны. — Мы же вообще… только пошутить хотели.

— Классно пошутили, — усмехнулся Дронин. — На пятерку! Только не баллов, а лет. Ладно, вернемся к тому, что произошло дальше. По вашим словам, мужчина спустя некоторое время вас обоих отпустил, предупредив, что будет больно. И как, было?

— Еще как! — горячо заговорил Илюха. — Меня вон еще в лифте прихватило, когда домой возвращался. Голова закружилась, и внутри так вдруг холодно стало, я еле дверь открыл ключом, и как вошел, так сразу завалился. А потом в голове ну вроде как набухать что-то начало, все больнее и больнее, это как в тисках, я сперва терпел, потом орал, а потом не помню… Потом мама пришла, а я в прихожей на полу лежу, ну, она «неотложку» вызвала, а те приехали только к вечеру, а тогда уже все прошло почти, ну и меня симулянтом обругали.

— А мои и не знают, — торопливо похвалился Санька, — они поздно домой вернулись, когда уже все кончилось, только я не хилый, — метнул он презрительный взгляд в Илюхину сторону, — я сознания не терял, я все молча вытерпел. У меня тоже сперва в голове, а потом в живот перешло, ну типа кишки вытягивают. А потом ослабело, уже к вечеру. Только мутило, и тошнило, и вообще… как-то не так.

— Ну-ну, — майор снова сделал какую-то пометку в блокноте, — а ваш товарищ, значит, остался на поляне с этим человеком, и больше вы ни Самойлова, ни того мужчину не видели. Все правильно? Да, молодцы, молодцы. Бросили друга, и мало того что бросили — даже и не почесались после. Наверняка ведь вам обоим его родители звонили?

Пацаны уныло кивнули.

— Вот видите? Ко всему прочему, получается, вы еще скрывали от правоохранительных органов информацию о возможно совершившемся преступном деянии. Поскольку на текущий момент местопребывание Дмитрия Самойлова не установлено. А это, между прочим, согласно статье двести тридцать семь, тянет до двух лет заключения. Пять плюс два, это сколько выходит? Что там у вас по алгебре?

И тут вдруг подал голос доселе молчавший Петрушко.

— Вот что, товарищ майор, — задумчиво протянул он, — этих двоих помимо всего прочего надо отправить на медосмотр. Специализированный. Тут вообще есть о чем поговорить.

Виктор Михайлович извлек из внутреннего кармана пиджака мобильник.

— Здорово, Геннадий. Трудишься? Да ты что? Ну а я тебе еще подкину. Короче, я сейчас на Петровке, в уголовном розыске. Подъезжай сюда. Нет, возьмешь спецтранспорт. Все, отбой.

— Об этом, товарищ майор, мы еще потом поговорим, — хмуро сообщил он, пряча мобильник. — А сейчас давайте решать, что делать с оболтусами?

— А чего решать-то? — удивился Дронин. — Дело заведено, будем разбираться, что в действительности имело место. Если подследственные говорят правду и их действия действительно ограничивались мелким хулиганством, то пойдут по двести тринадцатой, исправительные сроком до года. Ох, и мягкие же у нас законы… я бы лично, товарищ полковник, сделал им годиков по пять, строгого режима. Но, учитывая, что по первости… В любом случае условное осуждение им гарантировано. А кроме того, — повернулся он к подросткам, — передайте вашим отцам, чтобы выдрали вас со тщанием. Так, чтобы как минимум неделю сидеть не могли. И имейте в виду, я не позднее как завтра проверю. Поняли?

— Конечно, обязательно! — радостно загомонили мальчишки, почуяв, что гроза несколько отодвинулась. По сравнению с грядущими ужасами следственного изолятора родительский ремень сейчас гляделся едва ли не стопроцентной амнистией.

— Но сперва, — тихо заговорил Петрушко, — вы проедете со мной… В другое место. — Повернувшись к Дронину, он продолжил: — Давайте завершать. Эти, — Виктор Михайлович, прищурившись, указал на пацанов, — пускай пока побудут здесь, подумают о жизни… о своем печальном будущем. А мы поднимемся к вам в кабинет, нам есть что обсудить.

— Вот что, Коля, — хмуро произнес полковник, едва Дронин закрыл обитую черной кожей дверь кабинета, — я, видимо, заберу у тебя это дело. Сам не ожидал, но видишь как получается… Короче, тут уже моя профессиональная компетенция. Речь не о мальчишках, понятно, а об этом… нежданном Лешкином спасителе. Очень это мне не нравится, и очень уж напоминает то, над чем я последнее время работаю.

— Вот как? — протянул майор. — Это кто же такой он получается, наш плащ-болонья? Особо крупный маньяк?

— Да нет, не маньяк, — досадливо отмахнулся Петрушко. — По маньяку ты бы и работал. Здесь другое, Коля. Извини, но подробностей не будет, сам понимаешь.

Дронин кивнул.

— Хорошо, значит, инспекторов я не тревожу?

— Незачем, — подтвердил Виктор Михайлович. — Парни и так уже наказаны, и крепко… гораздо крепче, чем они сами думают… и гораздо крепче, чем нужно.

Он судорожно вздохнул, понимая, что с той же вероятностью в их положении мог бы оказаться и Лешка. Добрый человек этот плащ-болонья, мрачно подумал он, отпустил ребенка. А мог бы и высосать…

Золотые буквы на черной мраморной доске сообщали, что в здании располагается открытое акционерное общество «Заготскотпроект». Так оно, собственно, и было, «Заготскот» действительно занимал первый этаж, и на столике возле вахты лежал журнал-табель, где приходящим сотрудникам полагалось расписываться, и они даже иногда расписывались, и кто-то проектировал современные, отвечающие всем требованиям экологии, мясокомбинаты, и каждый месяц пятого числа в окошечко кассы выстраивалась очередь за скромной, действительно скромной зарплатой. Виктору Михайловичу тоже приходилось стоять в этой очереди и ставить закорючку в графе «Петрушко В.М. - старший инженер». В общем, обычная контора, каких в столице что тараканов.

Только вот в обычных конторах возле дверей лифта не скучают неулыбчивые молодые люди, чьи цивильные пиджаки не в силах скрыть спецподготовку, не требуют пропуска у желающих переместиться по вертикали. Да и сами лифты здесь совсем не такие, как обычно. Пока пассажир едет, его сканирует электроника, и если идентификации не происходит, то двери лифта раскроются совсем в другом месте, нежели хотел пассажир.

Петрушко привычно расписался в журнале на вахте, поставил положенные «9-00» и направился к лифту. Молодые люди были хорошо вышколены — документы у начальника аналитического отдела они проверили столь же тщательно, как и вчера, и неделю назад, и год, и десять лет. Внешность обманчива, и мало ли кто способен проникнуть сюда под видом полковника Петрушко? А в случае чего крайними окажутся они, сержант-лифтеры.

Каждый раз, оказавшись в кабине лифта, Виктор Михайлович ловил себя на мысли — а что, если случится технологический сбой, и система его не опознает? Он знал, что это невозможно, и в то же время если такое случится, приятного будет мало. Ментальная проверка немногим лучше пытки, да и восстанавливаться после нее пришлось бы долго. Впрочем, сколько он работал в Управлении, на его памяти такого не случалось. Инженеры — настоящие инженеры УКОСА — знали свое дело туго.

— Что Павел Александрович? — поинтересовался он у секретарши Алены, войдя в приемную директора. — Как всегда занят?

— Сейчас спрошу, Виктор Михайлович, — промурлыкала секретарша и надавила кнопку селектора. — Представьте себе, готов вас принять. Проходите!

Петрушко толкнул плотную, под бурой кожей скрывавшую сталь дверь, и шагнул в кабинет.

— Похоже, началось, Паша, — Петрушко раздраженно щелкнул пальцами. — Как видишь, предыдущие сообщения не были ни паникерством, ни дезой. Это действительно настоящее проникновение. Не думаю чтобы массовое, во всяком случае, статистикой это не подтверждается, но все же и не случайное. «Плащ-болонья» действительно пришел оттуда, из сопределья…

— А доказательства? — хмыкнул директор, навалившись всей своей массой на полированную столешницу. — Пока это, Витя, больше смахивает на догадки, может, и проницательные, но все же догадки. Во-первых, уверен ли ты, что там была магия?

— Уверен, — отрезал Петрушко. — Пацанов проверили более чем тщательно. Остаточные следы фиксируются стопроцентно. Биополя имеют характерные изменения, жизненной энергии у них осталось едва ли не сорок процентов от нормы, и совершенно ясно, что ее выкачивали сознательно. Никаких других причин такой потери мы не знаем.

— Может, какой-то сверхмощный энергетический вампир? — предположил директор.

— Ты, генерал, не наводи тень на плетень, — невесело посоветовал ему Петрушко. — Сам ведь знаешь, что глупость сморозил. Ну какой вампир способен выкачать столько? Ну десять процентов, ну максимум пятнадцать — и это предел, научно обоснованный предел.

— Если это можно назвать наукой, — усмехнулся генерал Вязник.

— Можешь и не называть, мы тут не на защите докторской диссертации. Наука, не наука, какая разница. Ну давай скажем «знание, которым мы пользуемся». Не суть важно, а важно, что это явно не вампир. Чтобы на третий день у жертвы оставалось всего сорок процентов… Ты представляешь, какими они были к вечеру пятницы? Нет, Паша, это не вампир. Это маг, Паша. Настоящий маг, не чета нашим подопечным, которые на девяносто процентов жулики, на десять нахватались осколков былой роскоши. Это не шакал типа Горного Духа или того же Магистра, который у меня уже в печенках сидит. У нас таких не водится, так что он оттуда. Из-за грани, из другой тональности, из нижнего слоя — да назови как хочешь, терминология по вкусу. Причем ты заметь, он же не просто вытянул из мальчишек силу. Будь так, их сейчас бы уже отпевали заплаканные родственники. Гена вообще чуть с ума не сошел, когда изучал циркуляцию их энергетических каналов. Ведь что получается, этот «дядя» одну энергию вынул, другую влил, причем какую-то странную, вообще не свойственную человеку. Зачем — ясно и ежику. Чтобы на этой энергии ребятишки протянули еще некоторое время, ну, Гена считает, от двух месяцев до полугода. Чтобы все гляделось естественно. А это значит, что, во-первых, «плащ-болонья» в курсе о нашем существовании, предохраняется. А во-вторых, ты подумай, зачем ему сразу столько силы? Для бытовой магии этого не нужно. Сразу напрашивается гипотеза симметричного переноса. Тем более, третьего мальчишку, Самойлова, до сих пор не нашли. Мать его жалко, едва держится тетка, на лекарствах. Эти козлы в милиции, конечно, заявление-то принять приняли, положено… только намекнули открытым текстом, что особо гнать не намерены. Мол, приходите через недельку, если раньше отпрыск не появится. Надо бы, кстати, через смежников как-то воздействовать. Что за свинство, в конце-то концов?

— Не отвлекайся, Витя! — напомнил Вязник. — Ближе к телу.

— Итак, с достаточно высокой вероятностью предположим, что к нам пришел сильный маг оттуда, из сопределья. В момент появления случайно наткнулся на мальчишек… или не случайно, может, сориентировался по циркуляции ментальных потоков вблизи места высадки. Затем он выкачал живую силу из двоих пацанов и с ее помощью отправил назад третьего. Туда, откуда явился сам. Как видишь, закон симметрии удовлетворен, теперь он может разгуливать у нас совершенно свободно, его назад не вытолкнет.

— Если только верна эта самая гипотеза симметричного переноса, — вставил въедливый Вязник, барабаня костяшками пальцев по столу. — Насколько я помню, экспериментальная проверка на сегодняшний день невозможна.

— Паша, ты можешь предложить другую гипотезу, получше? — осведомился Петрушко. — Здесь хоть что-то вырисовывается, здесь можно что-то думать, а альтернатива — полный мрак. Да, может, мы все сейчас крупно ошибаемся. Давай не ошибаться, давай будем сидеть и ничего не делать, а он будет делать, маг. Что-то… Вот тут как раз и самое тонкое начинается — зачем он к нам явился. Ясно же, не на экскурсию. И если учесть, что наши олларские корреспонденты давно предупреждают о возможном приходе эмиссара из этого ихнего Тхарана… то сам понимаешь. Его послали сюда готовить какую-то грандиозную пакость. Кому и как, мы не знаем, но попробуем разобраться.

— А ты сам-то, Витя, веришь в реальность этих олларских корреспондентов? — заметил директор. — В конце концов все завязано на того же Гену и его же собственную интерпретацию его же собственного транса. Я, конечно, доверяю Гене, он человек проверенный, но всегда возможна ошибка.

— Не только Гена, — возразил Петрушко. — Есть еще опыты Геворкяна, есть Лариса Сергеевна, в конце концов, есть свидетельства аналогичного общения через астрал. Наши источники давно сообщают, и в секте Магистра, и в «Бегущей воде», и в «Черном бастионе». Конечно, всегда можно счесть это ложью, хотя источники — люди опытные, они знают, как мы наказываем за дезинформацию.

— Ладно, Витя, — помолчав, произнес генерал Вязник. — Не скажу, чтобы ты меня убедил, но — уболтал. Поэтому и будешь ответственным за разработку «плаща-болоньи». Возьми под начало людей Семецкого для силовых акций, ежели не дай Бог потребуются. И Соколова тоже подключим, тебе потребуются не только кулаки, но и глаза и нюх. Только не забудь, что прочие дела, и прежде всего разработку Магистра, никто с тебя не снимает, потому что больше перекинуть не на кого. Кстати, завтра нижегородцы приезжают, так что пещеры вы вместе с ними раскрываете. И еще — не слишком увлекайся гипотезами. Мой скромный жизненный опыт учит, — Вязник почесал начинающую уже седеть шевелюру, — что все на самом деле не так плохо, все на самом деле гораздо хуже.

8.

Всю ночь ему снились бурые муравьи. Огромные, едва ли не с ладонь, покрытые жесткой щетиной, сверкающие колючими бусинками-глазками, они медленно приближались, шевелили, принюхиваясь, усиками-антеннами, клацали клещевидными челюстями, на острых жвалах выступали чернильные капельки яда. Муравьев было неисчислимое множество, их орды двигались и по асфальтовым, мокрым от недавнего дождя дорожкам парка, и по кафельному полу общественного туалета, и по растрескавшейся от солнца глине. Они пока что не торопились жрать Митьку, это предстояло позже, а пока муравьи смеялись. Разве можно смеяться молча? — подумал было он, но тут же и понял — можно. Муравьи веселились, они знали, что теперь все в их власти, мир принадлежит лишь им, и никто не посмеет противостоять. Ни танки, на ракеты, ни смертельные яды — ничто не остановит их нашествия. Тот, кто вовремя это поймет и склонится, тот, может, и уцелеет. Остальных ждет темная яма. Митька стоял возле этой ямы, и снизу доносились слабеющие крики, а сверху равнодушно глядели звезды — свои, ко всему привычные. Ковш Большой Медведицы изгибался в иссиня-черной небесной воде, кололся всеми своими углами осенне-летний треугольник — Вега, Денеб и Альтаир доказывали теорему о бесполезности всего — сухо и логично, как Светлана Борисовна у доски. Муравьи поощрительно ей кивали и ставили пятерки за хорошее поведение, Санька Баруздин, сидя на задней парте, старательно перекатывал домашку у мельника Калсеу-Нару, он заплатил за нее мельнику пятнадцать полновесных серебряных огримов, но в окно уже зачем-то лез мелкого роста лысый мужик в строгом официальном костюме, правда, вместо галстука вокруг шеи у него была повязана серая, с желтыми и черными пятнами змея, и муравьям это ужасно не нравилось, а мужик вынул из левого кармана два червонца и горку мелочи, потом их правого — черный пистолет Макарова и принялся поливать из него муравьев тоненькой струйкой воды. Здесь ведь нет ни унитаза, ни даже дырки в полу, понимающе сказал Митька, а когда вода попадала на муравьев, те шипели рассерженными кошками, но ничего поделать не могли, потому что лысый мужик хлопал своими огромными круглыми ушами, и те работали как пропеллеры, мужик завис в душном воздухе класса и оттуда показывал Саньке Баруздину кулак, а замок вдали догорал, и лишь черная стая воронья кружилась в дыму, но минус на минус дал флюс, и ныли зубы, но иначе нельзя, это жестоко, но эта жестокость наименьшая из возможных, пойми же ты наконец, говорил глухой незнакомый голос, а потом земля вздрогнула и начала проваливаться в нижние, никому не доступные пещеры…

— Спишь, мальчик? — чувствительный пинок вырвал его из забытья, Митька дернулся и сел, пытаясь поднять слипающиеся веки. Вскоре это удалось, и он обнаружил, что комната залита золотистыми лучами восходящего солнца, из окна виден краешек невероятно синего, даже малость зеленоватого неба, а сам он сидит на корточках, прижавшись к стенке, и огромной башней над ним нависает хозяин, кассар Харт-ла-Гир, голый по пояс и, судя по хмурому взгляду, отнюдь не радующийся прекрасному летнему утру.

— Все оказалось еще хуже, чем я предполагал, — холодно процедил кассар. — Ты ко всему прочему еще и ленив, как негодный мул. Ты дрыхнешь точно красавица после ночи удовольствий, хотя правильный раб обязан подниматься затемно. Ты к этому часу уже должен был накормить и напоить лошадей, расчесать им гривы, вычистить навоз, принести воды и приготовить мне завтрак! Вместо всего этого ты спишь! Не стоило, видимо, давать тебе вчера хлеба. Неблагодарная свинья, ты вынудил меня самому делать полагающуюся тебе работу. Что ж, сегодня пора начинать твое воспитание. Для начала — иди на двор и начерпай вон тем ковшом воды из бочки, что за сараем. Наполнишь эту кадку, и будешь поливать мне. Я не намерен откладывать утреннее омовение из-за маленькой ленивой скотины. Шевелись! Да живее, живее!

Митька, все еще путаясь между скучной явью и обрывками какого-то страшного, но невероятно интересного сна, потащился на двор, к огромной, едва ли не в его собственный рост бочке. Той самой, из которой он вчера умывался. Вернее, это был глиняный кувшин, но таких исполинских размеров, каких ему еще не приходилось видеть, в нем, наверное, даже плавать можно, как в бассейне. Как же ее наполняют, такую здоровенную? Неужели ведрами? Немного дальше он обнаружил неглубокую яму, и доносящиеся оттуда запахи не позволяли усомниться в ее предназначении. Наскоро облегчившись, Митька принялся наполнять деревянную, скрепленную медными обручами кадку. Сердить кассара ему не хотелось, как знать, не перейдет ли тот от угроз к действиям? Вообще, судя по вчерашнему, Харт-ла-Гир мужик суровый. Но наверняка и к нему найдется подход, надо лишь завязать узелком собственную гордость и ждать, ждать, когда представится шанс. Какой-нибудь. Мало ли? Всегда ведь возможен «вдруг», потому что иначе все вообще бесполезно, все просыплется сухой землей в бесконечную яму, ту, где рыжие муравьи сидят смирно, ждут своего часа…

Он встряхнулся, отгоняя некстати вернувшийся сон. Пора бежать навстречу надвигающемуся дню, навстречу новым неприятностям.

В доме его ждал раздраженный кассар.

— Ну? Ты потратил полчаса на то, что любой здешний мальчишка делает за пять минут! О, Высокие Господа! На что ушли мои огримы? Стой вон тут, бестолочь, черпай ковшом из таза и поливай мне.

Мылся Харт-ла-Гир долго, с наслаждением, отфыркивался, крякал, требовал лить из ковша равномерной струей, присвистывал и щелкал языком. Потом он тщательно вытерся большим, с простыню размером, куском зеленоватой ткани, наставительно заметив при этом, что вообще-то именно рабу полагается утирать своего мокрого после купания господина. Митька на всякий случай молчал, глядел, как перекатываются под бронзовой кожей могучие бугры мышц, и мрачно думал сразу о двух вещах: во-первых, о том, что у него самого еще нескоро будут такие мускулы, если вообще будут, а во-вторых, что хозяйская рука, должно быть, весьма и весьма тяжела.

Умывшись, кассар жестом велел Митьке следовать за ним. Пройдя насквозь несколько комнат, они очутились в просторном помещении, где в каменном углублении пылал очаг, над которым, покачиваясь, висел ярко начищенный бронзовый котел, булькал ароматным кипятком. Вдоль стен тянулись длинные лари и сундуки, узкие лавки, а в центре стоял огромный, человек как минимум на десять, стол. По стенам висели пучки каких-то пахучих трав, в дальнем углу располагалась глиняная бочка, поменьше той, что во дворе, но тоже нехилых размеров. Здесь у них, наверное, кухня, сообразил Митька. Такой дикарской кухни ему, разумеется, видеть еще не приходилось. Тут же ему явилась трезвая и невеселая мысль, что управляться здесь, по всей видимости, куда тяжелее, чем дома — ни тебе газовой плиты, ни микроволновки, даже обыкновенной раковины с кранами холодной и горячей воды здесь нет, и в ближайшую тысячу лет явно не предвидится.

Глаз его зацепился за маленькую мисочку, стоявшую в углу, где в камнях имелась заметная, в ладонь шириной, щель. Для кошки, что ли? — не понял Митька.

Оказалось, не для кошки. Кассар взял со стола кувшин (интересно, кто успел его наполнить?) и плеснул чего-то в мисочку. Потом вдруг сел на корточки рядом со щелью и начал насвистывать какую-то медленную и очень красивую мелодию. Спустя несколько секунд раздался еле уловимый шорох — и из щели высунулась плоская головка. Потом заструилось кольцами гибкое тело, и вот уже маленькая, с локоть длиной змея вылезла на свет. Свернувшись спиралью, она подняла голову и внимательно уставилась крошечными желтоватыми глазками на кассара. А тот, перестав свистеть, произнес несколько протяжных, изобилующих гласными фраз. Митька ничего не понял — бессмысленный набор звуков, ни одного знакомого слова. Неужели он утратил неизвестно каким чудом обретенное знание местного языка? Это было бы совсем некстати.

— Поклонись ему, — сердито шепнул кассар и чувствительно толкнул Митьку между лопаток. — Это миангу-хин-аалагу, покровитель дома.

Ничего не поняв, Митька на всякий случай поспешно согнул спину. От него не убудет. Хотя это и унизительно — поганой змеюке кланяться. Камнем бы ее по черепушке!

Он никогда не любил змей. В деревне Хвостовке, на родине отца, водились гадюки, на болоте, где ведрами можно было собирать чернику. Мама, разумеется, прослышав о змеях, категорически запретила ему ходить за ягодами, но так он ее и послушал! Тем более, отец лишь посмеивался — типа в резиновых сапогах никакая гадюка ему не страшна. И однажды с гадюкой действительно довелось встретиться. Обирая кустик черники, он вдруг почувствовал, как что-то сухое и прохладное скользнуло по тыльной стороне ладони. Вздрогнув, Митька нагнулся, увидел — и сейчас же отлетел на несколько метров. Испуганная его воплями змея тут же удрала в высокую траву, вовсе не думая кусаться, но Митька все равно бежал несколько минут, не замечая ни собственных криков, ни слез. Сколько ему тогда было? Лет семь, наверное? Или восемь…

Эта змея чем-то напоминала ту, из Хвостовки, только покороче, да к тому же полосатая — темные кольца чередовались со светло-серыми. Прямо как зебра, неприязненно подумал Митька. А змея, повернув к нему приплюснутую, с грецкий орех головку, внимательно посмотрела на него, затем неторопливо заструилась обратно, под камни, в свою щель.

— В сей змее, — равнодушным тоном сообщил кассар, — живет дух, покровительствующий этому дому. Посему каждое утро полагается наливать ему в миску молока, произнося установленные слова из древнего гимна. В дальнейшем это будет твоей обязанностью.

Митьку передернуло. Вот только для полного счастья не хватало перед гадюкой выкаблучиваться… А вдруг еще и ужалит? Но он понимал — спорить бесполезно. Во-первых, здешние дикари наверняка на полном серьезе верят во всяких духов, богов, демонов, и потому заискивают перед ними. Во-вторых, Харт-ла-Гир, похоже, не из тех, с кем вообще можно спорить.

А тот, не обращая ни малейшего внимания на Митьку, уселся за стол и, казалось, о чем-то глубоко задумался. Потом вдруг сердито рявкнул:

— Ну!

— Вы чего? — машинально спросил Митька, тут же опасливо прикусив язык. — Как чего? — удивился кассар. — Давай, служи мне. Миски вон там, слева, ложки в верхнем ящике, хлеб в том ларе, что повыше. Суп уже готов, нальешь вон тем черпаком. Да, именно в эту миску, с зеленой каймой.

Пришлось покрутиться. Митька, то и дело путаясь в здешнем хозяйстве, кое-как все же наполнил миску супом и поставил ее перед кассаром. Вынул огромную, с локоть в поперечнике, душистую лепешку, поискал было глазами нож, чтобы нарезать, но такового не обнаружилось.

Харт-ла-Гир понял его недоумение.

— Только дикие варвары разделяют ножом дар богов, хлеб. Правильные люди ломают его руками, вот так, понял? И постарайся поскорее избавиться от своего невежества, не то будет плохо. Овощи достань из подпола, вон, видишь, люк?

Митька суетился, доставал и мыл овощи, ломал хлеб, переливал суп из котелка в глиняный горшок, и все ждал, когда же предложат позавтракать и ему. Живот сводило от голода, вчерашний ломоть хлеба казался сейчас не больше крошки, и невыносимо было смотреть, как медленно и с достоинством кушает хозяин.

Наконец он не выдержал:

— А… а как же я? — стыдясь своих искательных интонаций, выдавил он из пересохшего горла. — В смысле, что и мне… тоже бы…

— Есть хочешь? — понимающе усмехнулся Харт-ла-Гир. — Да ты, я смотрю, совсем дикий. Ни один раб в здравом уме не произнесет столь дерзких слов. Я знаю с десяток людей, которые за такое сварили бы тебя в кипятке. Или отрезали бы наглый язык. Но я не затем тратил свои огримы, чтобы вскоре лишиться слуги. Я накажу тебя достаточно мягко. Он сделал длинную паузу, во время которой у Митьки все внутри перевернулось. Неужели бурые муравьи?!

— Видишь ли, Митика, — сухо продолжил кассар, — я уже говорил тебе, что мне безразлично твое прошлое. Я прекрасно вижу, что ты какой-то странный, про таких говорят «с белой звезды свалился». Откуда ты свалился, мне неинтересно знать, но кем бы ты ни был раньше, сейчас ты раб. И значит, должен не только делать все, что полагается рабу, но и думать как раб, и сны видеть рабские, и мечтать о том, о чем мечтают рабы. И всему этому тебя придется учить, и быстро. А иначе ты здесь пропадешь. Если окажется, что возиться с тобой бесполезно, мне придется продать тебя. И уж будь уверен, что негодному рабу в Светлом Олларе грозит смерть, и смерть нелегкая. Ты вчера видел сам, как оно бывает. Поэтому радуйся наказаниям — они спасают тебя от худшей участи.

Митька судорожно сглотнул.

— Итак, — все тем же наставительным тоном произнес Харт-ла-Гир, — давай посмотрим, чем ты успел сегодня провиниться. Проспал — это раз. Не выполнил из-за этого утреннюю работу — два. Наконец, дерзко потребовал еды, хотя правильный раб знает, что его накормят лишь когда это будет угодно его господину, и никак не раньше. За все это ты сейчас получишь порку. Жди меня здесь.

Кассар встал из-за стола и пружинистой походкой удалился из кухни. А Митька, стоя столбом, хлопал ресницами и чувствовал, как слабеют ноги. Вон оно! Началось! На глаза сами собой навернулись слезы, но пока их удавалось сдерживать. Неужели так ничего и не случится? Может, землетрясение, или пожар, или кассар сейчас ногу сломает, или, еще лучше, — закрыть глаза и мгновенно оказаться дома. Он что есть силы зажмурился, потом мигнул, но все осталось как было, чуда не произошло. Будет ли это очень больно? Или все же можно вытерпеть? Наверное, все-таки можно. Саньку Баруздина вон дома лупят, а он ничего, говорит — все по барабану. Правда, это он только говорит, а как на самом деле? И все-таки лучше уж это, чем бурые муравьи…

Харт-ла-Гир вновь показался на пороге. В мускулистой руке он держал длинный, с мизинец толщиной прут, светло-серого цвета, с черными кольцевыми разводами. Чем-то прут напоминал недавнюю змею.

— Сдается мне, — задумчиво протянул кассар, — что тебя раньше не пороли. Это действительно так?

Митька мрачно кивнул. Ну, были, конечно, шлепки в детском саду, но ведь это же не считается. А вот чтобы так… Отец, пока жил с ними, рук не распускал. Мама раньше, бывало, грозилась ремнем, но дальше обещаний и слез дело не шло. Она то и дело вздыхала, что без твердой мужской руки из него, Митьки, вырастает нечто ужасное, и что он пользуется ее слабым здоровьем и мягкостью. Что бы она теперь сказала? — с совершенно неуместной сейчас иронией подумалось ему вдруг. Вот она, суровая мужская рука, помахивает в воздухе гибким прутом.

— Да, тяжелый случай, — кивнул кассар. — Но делать нечего, тебе придется многое познать. Есть три вида наказаний для рабов — за обычные проступки, разумеется. О вчерашней казни мы пока не говорим. Три вида наказаний — это порка, лишение пищи и тяжелая работа. Поверь мне, мальчик, в большинстве случаев рабы куда более боятся голода и мучительного труда. Порка же — самое частое наказание, и нет на свете человека, ни раба, ни свободного, кто не испытал бы ее. Это ж только ты такое чудо с белой звезды… Ну ничего, я буду пороть тебя часто, но всегда по делу. Ты привыкнешь. А пока — наматывай на ус. Вот это — прут лиу-тай-зви, сей кустарник растет всюду, он неприхотлив, но бесполезен, не дает ни плодов, ни целебных листьев. Одни лишь ветки, — улыбнулся он, — хоть для чего-нибудь, а годятся. Используют еще и прутья лиу-гва-нза, но ими можно и покалечить, так что они применяются лишь в особых случаях. А ну-ка, иди сюда.

На ватных, совершенно негнущихся ногах Митька приблизился к хозяину.

— Ложись на лавку, лицом вниз, — велел тот. — Руками держись за край. Я не собираюсь привязывать тебя, не хочется возиться. Но имей в виду — сопротивление означает повторение порки с самого начала. Кричать тебе разрешается, пока мы дома. Если я буду наказывать тебя где-нибудь еще, тебе придется терпеть молча.

Митька тяжело опустился на узкую скамью, ощутив животом теплое, гладко отполированное дерево. Послушно сжал ладонями край лавки, зажмурил глаза. На миг вспыхнула в сознании соблазнительная мысль — вскочить, броситься с криком на эту дикарскую сволочь, врезать ногой в пах — и пускай горит все синим пламенем. Пускай потом хоть топор, хоть яма… с ждущими поживы бурыми муравьями… Он закусил губу и решил, что уж криков из него кассару не выжать.

— Я на первый раз дам тебе десять ударов, — меж тем спокойно говорил Харт-ла-Гир. — Для мальчишки твоего возраста это сравнительно немного. Но помни — в дальнейшем я буду не столь снисходителен.

Он отошел в сторону, примерился, — Митька вздрогнувшей кожей ощутил легкое покалывание прута, — потом воздух разрезало свистом. И тут же зад обожгло болью, совершенно немыслимой, запредельной. Так не бывает, едва не вскричал Митька. Казалось, кожу рассекло не легкой веткой кустарника, а раскаленным железом. Не кричать было просто невозможно, но каким-то чудом он все же удержался.

— Один, — сказал кассар. — Вообще-то, ты сам должен считать удары и громко их называть, но пока это у тебя не получится. Приготовься.

Два! Это оказалось еще больнее, хотя куда уж дальше-то? Митька, выходит, и не знал, что на свете бывает такая боль. Острой волной раскатилась она по всему телу, и сейчас же перехватило дыхание.

…Закричал он на четвертом ударе. Зад и бедра жгло, точно их облили кипятком, и терпеть было уже совершенно невозможно. Не осталось уже совершенно ничего, ни гнева, ни гордости — только боль и крик. Они слились воедино, они наполняли тело, и с каждым ударом росли, хотя это и казалось невозможным — куда уж больше-то… Он судорожно вцепился ладонями в гладкую доску, точно пытаясь раздавить бездушную древесину.

— Десять! — подытожил Харт-ла-Гир. — Ты можешь подняться.

Митька не сразу сполз с лавки. С трудом разжал пальцы, намертво, казалось, вросшие в дерево. Все лицо его было в слезах, он тяжело дышал, и воздух со свистом втягивался в легкие. Порка кончилась, но боль продолжалась — упорная, безжалостная, жгущая. Сколько это еще продлится? — подумал он мрачно. Потом, опустив взгляд ниже, густо покраснел.

Харт-ла-Гир понимающе усмехнулся.

— Ну что, узнал, как оно бывает? Ты еще радуйся, что не обмочился, а то бы я добавил. Вообще ты неплохо держался, я думал, закричишь сразу. И не реви, оно поболит и перестанет. Ты получил сейчас свой первый урок, и чем лучше ты его осмыслишь, тем реже придется тебя сечь. Кстати, заготовка прутьев — тоже твоя обязанность, ты сегодня же этим займешься. Нарежешь их с той стороны дома, возле забора, поставишь в кадку с соленой водой, иначе со временем розги теряют гибкость. А сейчас можешь поесть. И побыстрее — тебе еще многому предстоит сегодня научиться, а времени у нас с тобой мало.

9.

К темному подъезду, зияющему осколками стекла, в ароматах душной подвальной сырости и кошачьей мочи, привыкнуть было невозможно. Ну и квартирку подыскал ему Магистр! Хайяара начинало мутить еще на подступах к дому. Сперва, увидев это, он едва не врезал здешнему колдунишке. От души, «копьем воли», когда собранная в единую тугую нить живая сила разрезает не только видимую плоть врага, но и ломает его геллглу — внутренний стержень, на который нанизаны души. Ну, или по крайней мере взять мерзавца за шиворот, подтащить к столу в его же гостиной и прибавить ему немножко «счастья» — бумажек этак на пять-шесть. Однако приходилось сдерживаться. Здесь — это не дома, и смешно было бы претендовать на дом, подобный оставленному в Олларе. Как тут любят говорить, «ешь что дают».

Кроме того, по здравом размышлении приходилось признать правоту Магистра. В интересах дела вовсе не следовало светиться в престижных кварталах, жить на широкую ногу, обзавестись… нет, не колесницей, конечно, а этим мертвым куском металла, который местным жителям заменяет благородного коня. Не стоит, лучше уж поездить в троллейбусах… столь же мертвых.

Хайяар передернул плечами. Когда ты вышел в поле, честь твоя осталась за стенами замка, гласит старая пословица. А привыкнуть можно ко всему, даже к безумной здешней жизни, и пускай порой глаза застилает яростью, пускай хочется воззвать к Высоким и пролить над этим миром всесожигающий темный огонь, — но истинному магу грешно быть в плену у своих же расстроенных чувств. Истинный маг и в метро потерпит, и картошки с базара принесет, и на дохлую крысу наступить не побрезгует.

Так что квартирку ему Магистр подыскал правильную. Однокомнатная в блочной пятиэтажке, до метро четверть часа на троллейбусе, без лифта, санузел совмещенный, обои драные, тараканы наглые. Впрочем, последних вынести оказалось уже просто невозможно, и маскировка маскировкой, а малое Слово Силы отправило рыжие полчища подальше. К соседям, наверное, — ну да те и не заметят прибавления в семействе.

Квартира эта принадлежала некоему прыщавому недоразумению студенческого возраста, досталась в наследство от умершей бабки и тут же была сдана его предприимчивыми родителями. Магистр снял ее через своих подставных, деньги — сразу за полгода — заплатил не скупясь, но с категорическим условием не маячить на горизонте до окончания договорного срока, после чего выдал Хайяару ключи.

Говоря по правде, не так уж его и страшил быт, вполне можно было притерпеться, тем более, кое в чем здешние люди явно превзошли Оллар. Гораздо хуже были они сами — суетливые, жадные и мелочные, разменявшие дары богов на примитивные механические игрушки, не прибавившие им ни мудрости, ни счастья. Они были рабами, и сами не замечали того. Ведь чтобы быть рабом, вовсе не обязательно иметь между лопаток треугольное государево клеймо. Кто живет одним лишь сегодняшним днем, кто верит лишь в палку и похлебку, какими словами их ни называй, кто терзаем страхом, алчностью и завистью — тот раб. Хайяар еще давно, лишь начиная посещать Железный Круг, понял, что большинство здешних жителей именно таковы. Не случайно и Круг их назван Железным. Железо — опасный металл, покровительствующие ему духи слишком уж ненадежны. Правы были древние, доверяя лишь меди и бронзе. И хотя, говоря по правде, железный меч не в пример лучше бронзового, но увлечение этим металлом до добра не доведет. Жаль, того не понимает государь, да и некоторые в Тхаране одобряют опасное новшество. И не только одобряют, но и, стыдно сказать, изыскивают способы половчее плавить сталь. Дескать, больше клинков — сильнее Держава. Слепцы! За минутной выгодой не видят грядущих слез. Ведь железо, служа людям, хитро начинает повелевать ими, соединяясь с их душами. И когда оно ржавеют, ржавчина переходит и на людей. Здешние — прекрасное тому подтверждение. В Олларе им не доверили бы и прополку риса, а загнали бы сразу в каменоломни, чтобы хоть какой-то клок получить с паршивых овец. Они лгали себе, думая, что свободны, что равны богам, в которых, кстати, почти и не верили. О, как развратили их нравы смутьяны прошлых веков! Слепые поводыри слепых. Увы, тут не нашлось, кому петлей и костром вырвать заразу. И вот, пожалуйста — здешние дорвали до своего скотского, рабского счастья. Они в механических повозках протыкают небесную твердь — и по-собачьи грызутся в очередях, спесиво полагают себя знающими тайны природы, подглядев несколько первичных смыслов, и тупо глядят в мерцающие экраны своих телевизоров, веря всякому льющемуся оттуда непотребству, а главное, полагают себя — себя, червяков! — мерою всех вещей! Как иногда ему хотелось сунуть в этот муравейник факел! Но увы, сил Тхарана явно на такое не хватит, да и опасно, смертельно опасно покорение такого гнилого мира. Не оружием здешним опасно, что их ракеты и бомбы против направленного потока Силы! — но именно своей гнилостью. Зараза есть зараза, ей свойственно распространяться сколь угодно далеко. Никакой разумный человек не купит прокаженного раба. Может быть, когда-нибудь потом, спустя сотни лет, уже из новой родины, и придут сюда государевы легионы, закованные в заклятую сильным словом броню. Но пока — рано. Что ж, значит, пускай пока плодятся… Скоты…

Вот и сейчас, похоже, без скотов не обошлось. Что-то происходило на темной загаженной лестнице, где и ходить-то без верхнего зрения опасно, если и не переломаешь ног, то непременно вляпаешься в чью-нибудь пакость. Да, оттуда, сверху, доносилось сдавленное сопение, матерный шепот, слабые вскрики. Скоты размножаются, — криво усмехнулся Хайяар. Но другого пути не было, оба лифта опять глухо стояли, а тратить магию… кстати, это мысль. Запастись живой силой не мешает, сегодня он ее и так выплеснул изрядно, приводя в порядок пещеры. Магистр с подручными — жалкие самоучки, кроме собственной безопасности, они ни о чем и подумать не способны, а ведь для больших перемещений мало замкнуть каменную полость. Для их радений еще сойдет, невидимости они добьются, это да, но чтобы разбудить и настроить вялых, истощенных местных духов, требуется настоящее мастерство, тут сопливые должны подвинуться. Но что правда, то правда, силу приходится тратить не скупясь.

Включив верхнее зрение, Хайяар еще за три лестничных пролета увидел, в чем дело. Двое похабного вида парней прижали к стенке молодую женщину, скорее даже еще девчонку, и остервенело рвали с нее одежду. Потные, дурно пахнущие, распаленные давлением своего ущербного семени и скверной здешней водкой. Один поигрывает узким лезвием раскладного ножа, другой дергает молнию на своих джинсах, и оба чрезвычайно довольны и собой, и напоенной ароматом сирени ночью, и отчаянным, совершенно бесполезным сопротивлением девчонки. А ведь девчонка-то непростая, неожиданно понял Хайяар. Что-то было в ней такое… не подтверждающее его недавние мысли о всеобщем здешнем скотстве. Тонкость… да, пожалуй, тонкость. Верхним зрением видишь многое, даже чему в языке нет названия. Там, в нормальном мире, в Олларе, эта девчонка вполне могла быть блистательной кассарой. Благородство… кровь… да, именно кровь.

А вот это было уже серьезно. Хайяара не интересовало здешнее быдло, но для благородства нет различия Кругов. Тут уж любой свободнорожденный человек обязан поступать согласно древним установлениям… тем более, что попутно можно и подкормиться.

Он прошептал одно из вводных Слов Силы, прыгнул, растекся по черному пространству, мгновенно преодолев разделявшие их ступени, и очутился за спинами парней. Те, однако, были настолько увлечены процессом, что и не заметили его появления.

Так… Живой силы в них, прямо скажем, не больно много, но вполне сойдет. Хайяар как обычно вызвал перед глазами образ длинной тонкой иглы, напитал ее собственным духом и потянулся к парням. Сейчас… это будет как всегда скучно — сперва у них участится дыхание, потом им станет холодно, потом…

Ничего этого, однако, не случилось. Игла не могла проникнуть даже сквозь самые первые слои их имну-минао. Дрожала, звенела в напрягшемся воздухе, но отказывалась повиноваться. И больше того — она так и норовила раствориться в сумрачной пустоте, откуда и явилась по его магическому зову.

Что-то было здесь не так, что-то неправильное, невозможное. Точно какая-то чужая, непонятная сила окутала ближайшее пространство, и в ней, как звуки в вате, глохло все его магическое умение. На миг его даже кольнуло подлым, давно, казалось, забытым страхом, но Хайяар тут же взял себя в руки.

И внезапно понял — дело вовсе не в слюнявых уродах. Дело в девчонке. Это именно от нее растекалась та самая парализующая его сила. Именно она — испуганная, беспомощная, неспособная даже кричать стиснутым потной ладонью ртом, — порождала источник непонятных волн. Вызвав маолли-гиллани, третий знак власти, Хайяар увидел, как бьется, пульсирует над телом девушки светлое облачко, сквозь которое не могла пробиться его усиленная природной магией воля. А центр этого облачка, как ему удалось заметить, располагался где-то возле ее груди. Какой-то талисман, заклятый камень? — машинально подумал он, но тут же сообразил, что сила талисманов проявляется совершенно иначе. Тем более, загадочное облачко, намертво гасившее его магические импульсы, ничуть не помогало девчонке против двух свиноподобных ублюдков. А ведь таких и обычным знаком схарру, доступным и деревенскому знахарю, можно без труда опрокинуть на колени, а словом преткновения и вообще раздавить как лягушек. В чем же дело? Хайяар вздохнул и понял, что пора возвращаться в обычный временной поток. Магией тут ничего не добиться.

На внешнем уровне промелькнуло не больше секунды. Парни пока еще его не замечали.

— Стоять! — негромко скомандовал Хайяар, и не пытаясь вкладывать в слова магическую волю. Понимал — сейчас бесполезно. Что ж, со скотами можно поступить и по-человечески. Как здесь говорят, гуманно.

— Тебе чего, мужик? — услышал он хриплый голос, и сейчас же ощутил, как пьяно вихляющее острие нацелилось ему в горло. Ну-ну… Тонкое искусство дьордо-хманго здесь, пожалуй, будет лишним. И так можно обойтись, простейшими средствами.

Для начала он коротко, не размахиваясь, врезал каблуком под коленную чашечку владельцу ножа и одновременно, перехватив руку с лезвием, бросил парня вниз, в черный провал лестницы. Затем, продолжая движение, ухватил второго за кадык, сдавил пальцы, перекрывая дыхание, и тут же коленом приласкал его промежность. Урод взвыл, нестерпимая боль разлилась в самой ценной части его организма. Правда, больше она, возможно, ценности не представляет. На том же выдохе Хайяар подсек его ноги и швырнул куда и первого — в глухую равнодушную тьму. Слышно было, как оба гремят по ступенькам, оглашая лестницу криками боли. На самом деле ничего смертельного с ними не случилось, несколько переломанных ребер, сотрясение мозгов, раздавленный мениск… Жить будут. Следовало все-таки соблюдать осторожность, не светиться. Он представил, сколько магической энергии пришлось бы потратить зря, избавляясь от следов убийства и связанных с этим осложнений. Здешней стражи он не слишком боялся, но шума избежать бы не удалось. А шум не нужен.

— Ты как? — спросил он все еще жавшуюся к стене девчонку. — Жива?

Та судорожно вздохнула. Хайяар вдруг сообразил, что она ведь, скорее всего, ничего и не разглядела. Это у него есть верхнее зрение, а для здешней девочки лестница затянута чернильной тьмой.

— Да… вроде бы… Только двигаться трудно, голова кружится… Ой, а сумочка-то где? — она заполошно дернулось, пытаясь разыскать пропажу в потемках.

— Да вот она, — наклонившись, Хайяар поднял валявшуюся рядом сумку и с поклоном подал девушке. — Пойдем-ка отсюда на свет, — и взяв ее под локоть, решительно потащил к двери, ведущей на ближайшую лестничную площадку.

— А что делать, Константин Сергеевич? — Аня зябко поежилась, хотя в комнате вовсе не было холодно. Топили до сих пор, несмотря на майское тепло. — Я этот зачет уже третий раз сдаю, но у нас такой препод сложный, мы за ним всей группой бегаем, а он все принимать не хочет. И время каждый раз назначает неудобное, и сам иногда не приходит. Ну и вот… пришлось до одиннадцати сидеть. Как он меня мучил! Все цитаты ему надо на память… но это же невозможно.

Хайяар ополоснул заварочный чайник и надорвал упаковку «липтона». Хорошо хоть, квартиру ему Магистр снял со всей обстановкой, не пришлось тратить время на беготню по магазинам.

— Бывает еще и не такое, Анечка. Но ведь как-то же ему сдают?

— Ну… — поморщилась Аня, — за деньги-то конечно. За деньги он все сразу проставит, многие платят, чтобы не бегать по десять раз. Но я так не могу… и совестно…

— И денег нет… — понимающе подсказал Хайяар.

— И это тоже… Я, правда, подрабатываю, мне переводить дают, я могу и с английского, и с немецкого, я же спецшколу кончала. А за переводы иногда неплохо платят, если про что-то экономическое. Но Фроловцу я все равно платить никогда не буду. У него глаза наглые… как у тех придурков…

— Так, Аня, — решительно сказал Хайяар, — по-моему, тебя еще трясет. Поэтому выпей, — налил он коньяк в высокую коническую рюмку. — Причем не залпом, а медленно, не торопясь. Я тебя не спаиваю, это как лекарство. Поверь мне, я врач и хорошо знаю, что тебе сейчас действительно нужно.

— Ну зачем, Константин Сергеевич, — слабо запротестовала Аня, — я же вообще не пью, я даже шампанского… только лимонад.

— Еще раз повторяю, это лекарство. С пятидесяти граммов хорошего коньяка ты не опьянеешь, но это снимет нервное напряжение. А снять его надо, причем быстро, иначе потом возможны осложнения.

— Ну ладно, — Аня, решившись, взяла тонкими пальцами рюмку и, чуть помедлив, глотнула золотистую жидкость.

— А теперь лимоном заешь, — пододвинул к ней Хайяар блюдце. — Не надо было сразу глотать, коньяк следует употреблять медленно, чтобы он равномернее впитался.

— Фу, гадость какая! — скривилась Аня. — И как это люди пьют?

— Люди вообще много чего скверного пьют, — согласился Хайяар, — причем всюду и всегда.

Он замолчал, откинувшись на спинку кресла, и осторожно, чтобы не обидеть нескромным взглядом, смотрел на Аню. Сейчас, наскоро сполоснувшись в ванной, поправив прическу, она уже не напоминала ту зареванную растрепу на темной лестнице. Да, он определенно погорячился, осуждая местную человечью породу. Стройная фигура, благородное, тонкое лицо, словно статуя в храме Айрдо-хе-Млау, Высокой Госпожи ночи. Большие карие глаза, с едва заметным раскосом. Темные, слегка вьющиеся волосы, как вода горного ручья под лунным светом. Длинные пальцы с нормальными ногтями, вопреки здешней моде, ненакрашенными. Несомненно, в этой девочке пробудилась древняя кровь. По олларским меркам, так могла бы выглядеть кассара с длинной чередой предков. Пожалуй, даже не простая кассара, а с «ла-мау» в имени. По-здешнему, княжна. Если вообще не «ла-мош».

И если бы не то, что висело у нее на шее… Именно оттуда струился поток непонятной силы, сковавшей всю его магию… именно от этого простенького крестика, из какого-то дешевого сплава, на столь же примитивной цепочке. Как это он не догадался сразу? Ведь знал же, помнил, недаром дома он считался специалистом по Железному Кругу, потому-то его сюда и послали, хотя Собрание Старцев обсуждало и другие кандидатуры… Да, были в Тхаране маги и посильнее его, были и находчивее, да и просто опытнее. Но Собрание рассудило, что успех обеспечит не сила, не хитроумие — знание. Он знал. Ему еще с молодости, с трудных лет ученичества предназначено было исследовать Железный Круг, странный, неправильный сопредельный мир. Он читал древние книги, записи странников, он изучил все сколько-нибудь значимые здешние языки. Потом, когда он прошел Малое Посвящение, его начали ненадолго посылать сюда — сперва с Наставником, затем и одного.

Он, разумеется, презирал здешнюю веру. Люди Железного Круга, в общем-то неглупые и не обделенные талантами, тысячи лет назад презрели истину о мире и о его подлинных владыках, Высоких Господах. Они в своей гордыне то выдумывали некоего единственного Бога, будто бы создавшего мир из пустоты, то сочиняли ему Сына-человека, то вообще отвергали всякую реальность и проповедовали уход от иллюзий, скатываясь при этом в еще более глупые иллюзии. Забавно было наблюдать течение их мыслей, когда хитроумные рассуждения маскировали вздорность исходной посылки. Нет, кое-кому и тут частично открывалась истина, в конце концов, были же и тут маги, кое-как наладившие союз со стихийными духами природы, были и мудрые учителя, увы, непризнанные, непонятые. Но в целом Железный Круг производил жалкое впечатление. Он ведь еще и потому назывался железным, что те, кому неведома истина, всегда пытаются компенсировать свою слабость нагромождением мертвых вещей и мертвых слов. Слава Высоким Господам, они в свое время пресекли такие же вот ложные учения в Олларе… пресекли вместе со лжеучителями. Но все же сколь укоренена в человеческой природе тяга к заблуждению! Оллар Иллурийский удалось очистить, но вот на севере, в Сарграме… язва мало сказать возникла — она размножилась, окрепла, грозя перекинуться и на юг. Собственно, поэтому-то все и затевалось. Похоже, северный государь Айлва-ла-мош-Кеурами уже преклонил ухо свое к смутьянам… особенно этому мерзостному Аламу, предателю вскормившего его Тхарана… и теперь жди беды.

Но все это он знал умственно, исследовать ржавую здешнюю веру ему ужасно не хотелось, да и некогда было — в короткие посещения этого мира лишней минутки не выкроишь, да к тому же какая в том жизненная польза? Пожалуй, лишь сейчас он самолично убедился, что за верованиями Железного Круга действительно кроется некая враждебная сила. Неужели она той же природы, что и в Сарграме? Очень не хотелось так думать, и дисциплинированный ум Хайяара вовремя отсекал опасные помыслы… пускай те периодически и возвращались.

— А родители, значит, на даче? — прервал он затянувшееся молчание.

— Да, — откликнулась Аня, — они там до вторника просидят. Теплицу сооружают, для огурцов, папа купил дуги и рейки, так что будут огурцы сажать, и кабачки в грунт, и яблони надо опрыскать, пока не зацвели.

— И ты, получается, одна живешь?

— Ну я уже не школьница, — слегка удивилась Аня, — все-таки второй курс уже заканчивается. Что я, яичницу себе не приготовлю?

— Да это понятно, яичница, — отмахнулся Хайяар, — а вот возвращаться одной, в темноте. Нет, какой же гадостный этот мир! Ты хоть понимаешь, что могло случиться, если бы я вошел в дом на десять минут раньше… или позже?

— Да все я понимаю, — усмехнулась Аня. — Не на Луне ведь живем. Только что ж тогда, вообще от всего шарахаться? Тогда лучше сразу умереть. Нет уж, на все Божья воля, надо только спокойно ее принимать.

— Будь я твоим папой, — задумчиво протянул Хайяар, — я бы вечером встречал тебя возле метро. Каждый день, не прерываясь на огурцы.

— А кто ж тогда их сажать будет? — искренне удивилась Аня. Видно было, что нервная дрожь отпустила ее, щеки порозовели, в глазах растаял недавний еще страх.

— А мама одна с огурцами не справится? — Хайяару было и смешно, и вместе с тем дико. До чего же докатился этот гнусный мир! Чтобы семья блистательной кассары, едва ли не «ла-мош» в имени, горбатилась на грядках, высаживая овощи? Для чего же тогда рабы? Увы, рабов — настоящих, правильных рабов, здесь нет, люди Железного Круга помешаны на вредной идее свободы для всех. Им просто не дано понять, что свободными могут быть лишь достойные, лишь те, кому предначертано это богами, остальные же должны честно принимать положенный им рабский удел, надеясь на милость Высоких там, за гранью земного бытия. А здешние верят, что рождаются равными друг другу — и потому не замечают ни своего рабства, ни (в редких, конечно, случаях) свободы.

— А ее одну нельзя оставлять, — терпеливо объяснила Аня. — У нее сердце больное, ей нельзя напрягаться. И вообще надо, чтобы кто-то следил. Не дай Бог прихватит, там же так просто «скорую» не вызовешь, телефона в поселке нет, значит, или бегать по соседям, у кого мобильник есть, или ловить машину, везти в районную больницу. А там по московскому полису только первую помощь оказывают, а лечить не лечат.

— Ну, — рискнул предположить Хайяар, — может, тогда вообще не сажать огурцы? Если это сопряжено с такими опасностями?

— Вот вы смеетесь, Константин Сергеевич, — хмыкнула Аня, — а дача в наше время — огромное подспорье в хозяйстве. Вы сами посмотрите, какие сейчас цены. И какие у большинства зарплаты. А у нас все свое — и картошка, и огурцы, и яблоки. И варенья варим столько, что и нам, и всем родственникам хватает. Хотите, вам принесу? Вишневого, а?

Хайяар грустно смотрел на нее. Ну конечно! В этом мире людям благородной крови, чье предназначение повелевать, не хватает денег на овощи! А бритоголовые ублюдки, коим положено таскать мешки и еженедельно получать на конюшне свою порцию плетей, катаются в дорогих джипах. Или насилуют девушек на лестнице. Чудесный мир, подлинное царство свободы!

— Поверь, Анечка, я не смеюсь. Мне просто грустно, и странно. По возрасту я, наверное, постарше буду твоего папы, и я бы никогда свою дочку одну не оставил.

Он вздохнул. Своей дочки у него не было и не будет уже никогда. Что ж, удел мага есть удел мага. При Малом Посвящении дается обед безбрачия, и назад уже хода нет. Конечно, утешаться с женщинами в принципе не возбраняется, но ведь это — на одну ночь, и одни лишь Высокие знают, чем эта ночь обернется для той, чьего лица обычно и не видишь. Лучше бы, конечно, ничем, маг должен принадлежать лишь Высоким и Тхарану, и больше никому. Полагалось и специально позаботиться, дабы ночная подруга не понесла во чреве. Слово «разделения», простое заклятье. Только оно не всегда срабатывает. Жаль… Ибо маг, у которого есть ребенок, родная кровь, — уязвим. Ребенка можно забрать и с помощью не особо сложных ритуалов установить через его душу канал воздействия. И тогда все тайны мага — уже не только его тайны, и тогда сила его может быть изъята в самый решительный момент… нет, маг, имеющий ребенка, должен уйти. Если он не продвинулся дальше Малого Посвящения и не был задействован ни в чем особо серьезном — ему, возможно, позволят уйти в деревенские колдуны или в знахари при каком-нибудь незначительном храме. Но после Малого Посвящения Тхаран не будет рисковать, и незадачливому брату придется лечь на жертвенный алтарь, дабы предстать с повинной головой в руках пред Высокими, имеющими решать о его посмертной участи.

— Ну не всегда это возможно, Константин Сергеевич! Ну вот представьте, инфаркт у вас, в больницу попали — и что тогда? Кто будет вашу дочку из института встречать? Нет, остается положиться лишь на Господа Бога нашего, — она невзначай коснулась мерцающего в вырезе блузки крестика. — На все ведь Его воля, так чего же бояться?

Хайяар скривился, точно прожевал ломтик лимона.

— Ты действительно так думаешь, Анечка? — глухо спросил он.

— Да, конечно. А вас это удивляет?

— Удивляет? Пожалуй, нет. Каждый верит в то, чему учили его с детства, что вошло с молоком матери. Разве не так?

— Не знаю, — пожала плечами Аня, — у меня родители неверующие. Я сама… Еще в десятом классе крестилась.

— И что же? — хмыкнул Хайяар, — сильно ли это отразилось на твоей жизни?

— Конечно, — подтвердила Аня. — Раньше, понимаете, я жила… ну как все. Школа, потом будет институт, работа, муж, дети, магазины, грядки, пенсия, больница, крематорий. И все, и больше ничего, и в этом вся жизнь. Но это ведь ужасно! Я не права, да?

— Напротив, Аня, — помолчав, отозвался Хайяар, — как раз тут ты права. Это ужасно. Но что же изменилось? К магазинам и грядкам прибавились воскресные службы и посты, вместо косметики дома появились иконы?

— Это все внешнее! — горячо возразила Аня. — А главное в душе. В Евангелие, между прочим, сказано — царствие небесное внутри вас есть. Я теперь знаю, зачем живу, я такие глубины ощутила внутри…

— Что, познала истину? — скептически прищурился Хайяар.

Аня задумалась.

— Ну не целиком, конечно. Истина — это Христос, а чтобы его познать, надо всю жизнь к Нему стремиться, соединяться с Ним в таинстве евхаристии, очищать душу покаянием. Это не бывает сразу, это узкий путь, до гроба.

— Хм… Слова, конечно, красивые, — протянул Хайяар, — но «красиво» далеко не всегда означает «верно». Ты уверена, что не обманываешься? Неужели действительно чувствуешь в себе принципиальные изменения? Вот смотри, та Аня, которая была в девятом классе — один человек, а которая крестилась в десятом — уже другой, да? Куда же прежняя делась?

— Да никуда она не делась, — чуть вспыхнув, возразила Аня. — Человек меняется, а личность все равно та же самая остается. Просто можно жить, все время умирая, а можно возродиться в таинстве крещения и жить уже не для себя, а для Господа, для ближних, для всех, кого любишь. Потому что Бог — Он ведь и есть любовь.

— Ну хорошо, хорошо, — чуть быстрее, чем следовало, произнес Хайяар, — допустим, ты права, и внутренне переродилась. Бывает, хотя и реже, чем принято думать. Но вот ты веришь, веришь — а получаешь ли какое-то подтверждение своей вере? Что твой Бог делает для тебя? Как ты сами изменила свою жизнь — более-менее понятно. В церковь ходишь, посты соблюдаешь, молишься… А как изменил ее Он? Я это к чему говорю: вот не верила бы ты в Бога, и что было бы иначе? В университет бы не поступила? Лицом подурнела? Юноши бы на тебя не засматривались?

— При чем тут это? — непонимающе посмотрела на него Аня.

— Да просто мне казалось, что вот если какому-нибудь богу верить и служить, так и он про тебя не забудет, поможет, когда попросишь, и не вообще поможет, как-нибудь абстрактно-философски, а совершенно конкретно. Все по честному выходит, без дураков — ты ему, допустим, жертву, свечку, еще чего, он тебе пятерку на экзамене сделает, зубную боль снимет, от тех же хулиганов защитит. Ты даешь, и ты же получаешь, и видишь, что получаешь…

— Да ведь это, Константин Сергеевич, самое настоящее язычество и есть! — задорно рассмеялась Аня. — Классический пример, ну прямо в учебник культурологии! Ты мне, я тебе, баш на баш. А если бог помог, губы ему сметаной обмазать, а не помог — палкой высечь, да? Да какая же тут вера? Это сплошной расчет, как в магазине. Тут нет места для доверия, для любви.

— Интересная, однако, получается картина, — негромко ответил Хайяар. — Если я, к примеру, кого люблю и знаю, что у него проблема — я всегда вмешаюсь и сделаю, что в моих силах. И не тайно сделаю, а открыто. И те, кто меня любят, об этом знают. А у тебя с твоим Богом выходят какие-то странные отношения — чтобы ты могла доверять и любить, Он зачем-то от тебя прячется, не показывает своего лица, не защищает в беде.

— С чего это вы взяли, что не защищает? — слегка обиженным тоном отозвалась Аня.

— Да вижу просто. За примерами далеко ходить не надо. Взять хотя сегодняшний случай на лестнице. Ну как тебе твой Бог помог? Шибанул уродов молнией? Парализовал? Или, может, пробудил в них совесть и стыд? А ведь ты наверняка молилась Ему, надеялась…

— Так Он ведь и помог, — недоуменно сказала Аня. — Он вас ведь и прислал. Не обязательно же непременно молнией. Вот вы же сами говорили — приди вы на десять минут раньше, или на десять позже… Но ведь ни раньше, не позже, а именно когда надо получилось. Значит, именно Он вас и привел, Он вам и помог. Там темно было, я плохо разглядела, что и как было, но вы ведь их пошвыряли… а сами уже немолодой, а они ведь такие бугаи огромные. Ясно же, что без Его помощи ничего бы у вас не вышло.

Тут уж выпал черед смеяться Хайяару. Смеялся он долго, заразительно, с трудом удерживаясь, чтобы это не вышло совсем уж по-жеребячьи.

— Анечка! Солнышко! Ну это же надо такое сказать! Чтобы я — был Его орудием! Вот уж анекдот так анекдот. Уверяю тебя, что твой бог выбрал бы меня в самую последнюю очередь. Или признаем, что он тонкий юморист. А что до поддержки в бою… Анечка, ну ты верно подметила, мне шестьдесят лет. Да, не мальчик уже. И что с того? Расшвырять наглых придурков я могу безо всякой божьей помощи, мне вполне для этого хватает возможностей собственного организма.

— Вы что же, мастер спорта по каким-то единоборствам? — присвистнула Аня.

— Зачем же? — возразил Хайяар. — Просто я неплохо сохранился, на здоровье не жалуюсь. И потом, я же медик, я очень хорошо знаю, как устроено человеческое тело, и что надо сделать, дабы нарушить в нем хрупкое равновесие. И поверь, это вовсе не так сложно, это тебе не штангу тягать. Плюс к тому же жизненный опыт, память об армейской службе.

— А вы не думаете? — лукаво взглянула на него Аня, — что именно потому Бог и выбрал вас? По-моему, все это неслучайно. Неслучайно, что вы в нашем доме поселились, и что только ночью домой пришли, и что я зачет допоздна сдавала. Все это части единого Промысла, за что остается лишь благодарить Бога.

— Ну, если тебе так хочется, — усмехнулся Хайяар, — тогда конечно. Благодари. Только давай не прямо сейчас. Прямо сейчас тебе, по-моему, пора идти баиньки. Да и мне тоже неплохо бы. Так что давай, провожу тебя до квартиры.

— …А ты вообще заходи, — сказал он, поднявшись с ней по все той же гадкой лестнице на два этажа вверх. — Просто так заходи, по-соседски. Номер квартиры теперь знаешь. И вообще…

10.

Митька насыпал в лошадиные кормушки овса. Ну, или чего-то похожего. На здешнем языке это называлось «лиу-тсен-тиси», а по виду… если бы еще помнить, как выглядит нормальный, земной овес… По овсяным хлопьям «геркулес», которые они с мамой покупали в магазине напротив, судить трудно. Мама… Привычная уже игла вновь шевельнулась — не то в сердце, не то поглубже. Как она там? Не загремела бы в больницу. Прошло ведь уже полторы недели. Уже экзамены кончились, народ разбежался на каникулы. А он… он тут.

Он сдержал готовые хлынуть слезы. Нельзя распускаться, не маленький. Все плохое обязательно когда-нибудь кончается, за четырнадцать лет в этом можно было убедиться. Жизнь, как говорила мама, напоминает зебру. То светлая полоска, то темная, то опять… Хотя, это там, на земле, зебра. А здесь вообще не жизнь, а существование… темное, как вот шкура Уголька.

Вообще-то жеребец звался Нги-лиму, но в переводе со здешнего, олларского, это и значило «уголек». Он вообще-то был спокойным зверем, не скандалил, позволял себя чистить, расчесывать гриву. Не то что Искра, «Нгоу-хми», каверзная темно-коричневая кобыла, так и норовившая выкинуть коленце. То лягнет копытом наполненную до краев поилку, расплещет все, и снова бегай набирай. То откажется выходить из конюшни во двор, а тянуть ее за повод опасно, может наподдать ногой или цапнуть зубами. Раньше Митька и не знал, какие же здоровенные у лошадей бывают зубы, и как они могут кусаться — почище волка. Из-за вредной Искры кассар уже дважды отстегал Митьку — сперва розгой, а последний раз уздечкой. Это было почти так же больно, как и прутом. Хотя, конечно, прут хуже, тот рассекает кожу почти до крови…

Митька невольно потрогал подживающие рубцы. Хотя вот уже два дня как хозяин его не трогал, сидеть все равно было больно, и спал он или на боку, или на животе. А ведь перед тем приходилось еще с поклоном подавать кассару прутья, а потом, сползая со скамьи, становиться на колени и благодарить за науку. В эти минуты Митька ненавидел себя даже больше, чем садюгу Харта-ла-Гира. Думал ли он раньше, что придется вот так унижаться? Когда кассар впервые выдал ему короткий, с кривым лезвием нож, нарезать прутья для порки, Митька поначалу размышлял, куда лучше воткнуть заточенное острие — хозяину в бок или себе в горло, чтобы сразу, не мучаясь, избавиться от всего. А в итоге пошел резать ветки. Ясно ведь, кассара ножиком не достать, тренированный. Неизвестно, что у него за такая государственная служба, но судя по буграм мышц, не сказать, будто в канцелярии бумаги переписывает. Чувствовалась в нем военная закалка. А себя… Сказать по правде, не хватило духу. Когда он на заднем дворе сидел на корточках, разглядывал небольшой, длиной в ладонь, нож на деревянной рукоятке, эта идея с каждой секундой нравилась ему все меньше. Без боли вряд ли получится. И это же надо с силой резануть, а рука в нужный момент ослабнет. Он знает, ведь чуть-чуть было не попробовал. И что оставалось? Бежать? Куда, в муравьиную яму? Нет, спасибо. Пускай лучше порют. И он, даже и не пытаясь сдерживать слезы унижения, резал проклятые прутья, длинные, едва ли не в пару локтей, толщиной в карандаш, а уж гибкие… Лиу-тай-зви. Их невозможно сломать, зато они запросто завязываются узлом. По словам кассара, их еще используют для плетения корзин, циновок, и Митьке, по его же словам, придется освоить и эту науку. А пока ему пришлось, нарезав охапку прутьев и аккуратно очистив их от листьев и почек, тащить эту пакость в дом и ставить в глиняный сосуд с соленой водой.

Нет, все же когда-нибудь Харт-ла-Гир за все ответит! Ну должна же так повернуться судьба, чтобы все стало по справедливости! Приятно было воображать кассара, которого под локти тащат в муравьиную яму, а тот истошным голосом вопит от страха и умоляет о прощении. Хотя… получалось как-то неубедительно. Это, может, мельник бы с купцом вопили, а кассар… Когда Харт-ла-Гир умывался, на теле его явственно проступали шрамы. «Это от чего?» — набрался однажды наглости Митька, а кассар, к его удивлению, не стал ругать его, а спокойно объяснил: «тот, что на груди справа, от стрелы, а который под ребром, от сарграмской сабли». Ну ладно, не яма, так что-нибудь другое. Вот прорвались бы сюда наши спецназовцы, скрутили бы гада и стали бы дубинками плющить почки. Как бы он извивался, как бы ползал у них в ногах! Небось, понял бы, каково это, когда ложишься на скамью или нагибаешься, касаясь пальцами пола, а по твоей заднице гуляет прут… Впрочем, скорее всего и понимает. Он же говорил не раз, что здесь это обычное дело, что всех дерут — и родители детей, и учителя учеников, и начальники подчиненных, и никто не удивляется… А еще хорошо бы лишить его силы, заставить понять, каково быть слабым, беззащитным. Наверняка же он всегда был мощным, умел драться, все его боялись. Вот пусть бы побоялся сам…

Но тут Митьке отчетливо вспомнился Измайловский парк, и перекошенная от ужаса физиономия того пацана, которого они поставили на деньги… как плыл в воздухе аромат страха, и как это было Митьке приятно… и он еще про счетчик говорил, и наслаждался слезами мелкого… а потом выламывал березовый прут. Выходит, — шарахнуло его от жуткой догадки, — все по справедливости? Прежде чем кассара в мечтах мочить, про себя вспомни. Как тогда говорил этот лысый мужик? «Тебе предстоит длительное и занимательное путешествие… ты, щенок, сам сюда пришел». Да, уж точно, никто его на аркане не тянул, все сам. Встретить бы сейчас того мелкого пацаненка — на животе бы перед ним ползал, умоляя — прости. Если бы от этого зависело возвращение. А если бы и не зависело? Сейчас-то Митька прекрасно понимал, каково было тогда малышу. Тем более, что Митька-то старше, шестого мая исполнилось четырнадцать, а тот совсем мелкий был… класс третий, пожалуй. И Митьку-то по крайней мере кассар не собирался… а ведь, наверное, здесь и такое бывает. Не случайно же он про это говорил, когда осматривал на рынке. А ведь прикажи он, и пришлось бы встать в позу… потому что рыжие муравьи страшнее не только порки, но и этого. И тот пацан, значит, мысленно готовился… представлял… а ведь не тормозни тогда Саньку Илюха, все могло случиться. Санька, он же безбашенный.

Значит, наказание по заслугам? Кем же был тот лысый, в плаще? Волшебником? Но тут ведь не сказки, тут все по правде. Гэндальфы всякие ведь только в книжках и живут. Кто же тогда? Гипнотизер? Типа Митьке снится все происходящее, а стоит щипнуть себя — и окажешься в парке, под березкой? Ни фига, он уж весь исщипался, не катит. Таких правдоподобных глюков не бывает. Ну ладно, всякие там события еще можно вообразить, а язык здешний, олларский? Откуда он его знает? Ведь сложный язык, красивый даже, смысл не только от слова зависит, а еще и от интонации, и от места в предложении. Не мог же он такого сочинить, с его-то тройкой по русскому и еще более хилой тройкой по английскому?

«Длительное путешествие». Длительное — все же не бесконечное, значит, есть шанс? Или дяденька съязвил, имея в виду длину всей жизни? В такое верить не хотелось. Неужели все то, что уже произошло с ним тут, в Олларе, не искупило его вины? И боялся он, и голодал, и унижался, и порол его хозяин вот уже шесть раз… нет, даже семь, если сложить несколько хлестких ударов уздечкой. Неужели этого мало? Неужели его ждут новые мучения? Или так положено — расплачиваться в двойном, тройном, а то и десятерном размере? Но все-таки кто же он, плащеносец? Мститель за обиженных малышей? Да не бывает такого.

Но тем не менее забрезжила мысль. Если в самом деле его перенес сюда этот тип — значит, может и обратно вернуть? И если его найти, и хорошенько упросить… Или не именно его — наверняка же есть и другие, обладающие теми же способностями. Или нет?

Все же настроение чуть улучшилось. То самое «вдруг», которое и раньше жило в душе на правах невидимки, сейчас наполнилось чем-то определенным, обрело плоть и вес. Если раньше он понимал, что надо терпеть и ждать неизвестно чего, то отныне сделалось ясным, кого именно ждать. Или искать…

Он стоял и смотрел, как хрумкают кони овсом, ощущая теплый огонек внутри, потом вспомнил, что еще не метены комнаты, и опрометью кинулся из конюшни. Не дай Бог вернется кассар из города, увидит пыль… Тут вообще какая-то гадская пыль, сколько ее ни мети, она все скапливается и скапливается. Типа ее ветром приносит. Хотя какой там ветер, сколько он здесь, десятый день, а все одна и та же погода — ясная, сухая жара, на небе ни облачка, солнце работает словно печка. Вон, кожа как обжарилась, скоро лупиться начнет. Дома, в Москве, никогда бы не удалось так загореть — переменчивое московское лето не шибко радует теплом, а на юге он так ни разу и не бывал, не на что ехать, сердито объясняла мама. Отцовских алиментов разве что на овсяную кашу и хватает.

И все-таки Митька опоздал. В светлице, куда он ворвался с веником, готовый к трудовым подвигам, уже задумчиво расхаживал Харт-ла-Гир. Одетый в широкую зеленую куртку без рукавов, перетянутую матерчатым поясом, в коротких, до середины голеней, сапогах из мягкой кожи, по своему обыкновению мрачный.

— Ага, явился не запылился, — заметил он. — Брось веник, пойдем на двор.

Митька побледнел, но притулив в углу веник, покорно потащился за кассаром. Все было ясно, неметеные полы вновь его подвели, и теперь не избежать заслуженной порки. Действительно заслуженной, и не в пыли, разумеется, дело.

А почему на двор? Или привяжет к столбу? Митька, бегая по близлежащим улицам за покупками, однажды видел, как трактирщик Мьяну-Гильо наказывал одного из своих рабов, плечистого парня лет двадцати на вид. Зеваки объяснили — за кражу вина из погреба. Так этого бедолагу привязали за руки к врытому на задах трактира столбу, и другой трактирный раб, здоровенный мускулистый дядька, отсчитал воришке десять ударов кнутом. Воришка, не стесняясь, вопил в голос, и Митька почувствовал даже какое-то мрачное удовлетворение — вот, значит, не только он кричит под розгами, но и взрослые мужики тоже. Правда, тут орудовали кнутом, и даже стоя в двух десятках шагов от столба, трудно было не ощутить разницу. Длинный, едва ли не с человеческий рост, сплетенный из воловьих жил кнут срывал кожу вместе с мясом, и очень скоро спина несчастного обагрилась кровью.

Но в доме, снятом Харт-ла-Гиром, и столба-то подходящего не было. Значит, опять нагибаться до земли, не отрывая от нее кончиков пальцев? Митька уже усвоил, что оторвешь — получишь штрафные удары.

Но кассар вообще не стал посылать Митьку за прутом. Вместо этого, глядя куда-то мимо, в сторону темно-оранжевого, опускавшегося к горизонту солнца, он глухо произнес:

— Нам пора исправить одну старую ошибку. Я как-то сразу не собрался, но лучше поздно, чем плохо. Надо нанести тебе клеймо.

— Зачем? — испугался Митька.

— Положено, — сухо ответил кассар. — Государев указ, всех рабов клеймить. Почему тебя купец не обработал, не пойму до сих пор. Но сделать надо, иначе кто-нибудь да донесет, и тогда все равно заклеймят, но еще и крупный штраф сдерут. Больше, чем я за тебя заплатил.

Митька понурился. Он понимал, что клейма не избежать — как вообще не избежать ничего, что пожелал бы сделать с ним хозяин, и теперь думал лишь об одном:

— Господин Харт-ла-Гир, а это… это очень больно?

— Да уж чувствительно, — сухо сообщил тот.

— Больнее, чем розгой?

— И весьма, — кивнул кассар. — Но тебе придется это вынести, от нас с тобой это не зависит, воля государя — все равно что воля богов, неподчинение ей означает смерть.

«А только что ведь говорили про штраф?» — хотел было напомнить Митька его недавние слова, но не решился. Зачем нарываться, зачем искать приключений на свою же задницу?

— Клеймят двумя способами, — все так же сухо, словно читая лекцию, продолжал кассар. — Выжигают раскаленным железом, или наносят татуировку. Треугольник с государевым гербом внутри. Между лопаток. В прежние времена клеймили лоб, но сейчас вообще смягчение нравов…

Митька всхлипнул.

— Не бойся, жечь я тебя не стану. Но татуировка — это все равно больно. Иглы смазаны соком травы лиу-йар-мингу, и проникая под кожу, он застывает там подобно краске. Но сок слегка ядовит и разъедает плоть точно злая вода.

«Злая вода»? «Кви-диу-тага»? Что же эти дикари называют злой водой? Неужели кислоту?

— И что, это останется навсегда?

— Разумеется, — малость удивился Харт-ла-Гир. — А что тебя смущает? Раб должен иметь соответствующее его званию клеймо. Или ты надеешься когда-нибудь освободиться?

Митька молчал, потупив глаза.

— Лучше сразу расстанься с иллюзиями, — неожиданно мягко проговорил кассар. — Так тебе будет легче жить. Но ладно, хватит разговоров, все нужно успеть сделать до темноты. Вынеси сюда из кухни лавку.

Митька понуро поплелся в дом, и вскоре, кряхтя от усилия, вернулся со скамьей — той самой, на которой его обычно пороли.

— На этот раз я тебя привяжу, — сказал Харт-ла-Гир. — Ведь если ты дернешься, рисунок испортится, и все придется начинать заново. Ложись!

Митька привычно опустился животом на скамью.

— Руки вытяни вперед.

Потом кассар достал откуда-то толстую веревку и крепко примотал к скамейке его руки, затем — ноги, и после всего — шею.

— Лучше бы тебе закрыть глаза и мысленно считать до тысячи, — посоветовал он. — Конечно, не все мальчики твоего возраста это умеют, но мне почему-то кажется, что ты справишься.

Затем он, оставив Митьку лежать привязанным, ушел в дом. Его не было довольно долго — очень долго, как показалось Митьке, которому со скамейки было видно лишь медленно сползающее за чьи-то дальние заборы солнце.

Наконец Харт-ла-Гир вернулся, неся в обеих ладонях какую-то коробочку.

— Вот теперь пора. Закрой глаза и считай, — велел он.

И пришла боль. Не такая, как от прутьев — гораздо хуже. Она не взрывалась ослепительной молнией, нет. Поначалу слабый импульс, игла прокалывает кожу, и это вроде бы нестрашно, это как укол в медкабинете, но потом… Медленно и неотвратимо боль нарастает, прогрызает злобным муравьем кожу, проникает в кровь, в мышцы, в кости. Какое там между лопатками! — она отдается во всем теле, нет такого нерва, который бы она не терзала, и уже вместо черноты в зажмуренных накрепко глазах плещется багровый туман, звенит в ушах, накатывает тяжелыми волнами тошнота, и остро, пронзительно остро пахнет — собственным потом, мочой, и еще чем-то незнакомым — дурманящим, сладковато-горьким.

Митька даже не понимал, кричит ли он — звон в ушах заглушал все прочие звуки, он гремел исполинским колоколом, раскачивал пространство, рвал душу из тела, звал ее куда-то на залитые черной водой дороги под слепым, беззвездным небом, и все равно это было лучше, чем боль. «Вот и не пришлось самому себя… по горлу», — мелькнула вдруг удивительно трезвая, неуместная в этом безумии мысль.

А потом безумие кончилось. Не сразу, столь же медленно, как и нарастало. Погасла багровая пелена, умолк безжалостный колокол, но все еще оставалась боль — ослабевшая, временно притаившаяся, но готовая в любой момент накинуться вновь.

— Можешь открыть глаза, — откуда-то с невообразимой высоты раздался гулкий голос Харта-ла-Гира.

Митька послушно разжал веки. Увидел он, правда, немного — все вокруг плыло, раскачивалось, затягивалось переливающейся серой дымкой. Он понял, что уже не привязан к скамейке, и попытался встать. Безуспешно — приподнявшись на локтях, он вновь тяжело плюхнулся животом на гладкое дерево. Тело совсем отказывалось повиноваться.

— Да, крепко тебя взяло, — сочувственным голосом протянул кассар. — Обычно трава действует слабее. Не рассчитали.

Потом он вдруг нагнулся, легко, точно куклу, поднял Митьку на руки и понес в дом. «Нифига себе!» — остатками гаснущего сознания изумился Митька. Чтобы кассар, жестокий, непреклонный кассар нес на руках своего раба! Фантастика! Впрочем, — тут же явилась трезвая мысль, — он заботится об имуществе. Точно так же он бы тащил коня… если сумел бы поднять. Почему-то мысль о поднятом коне сейчас не казалась безумной.

В светлице кассар осторожно опустил Митьку на расстеленную у дальней стены конскую попону. Было сумрачно, в распахнутом окне виднелся густо-синий кусок неба, и уже проклевывалось в нем несколько робких звездочек. Харт-ла-Гир подошел к столу, зажег свечу. Странно, Митька не заметил у него в руках ни трута, ни кресала. Впрочем, сейчас на свои глаза он полагаться не мог.

Светлица постепенно озарилась желтоватым, пляшущим светом. Он не способен был разогнать тьму, но по крайней мере намекал, что тьма не вечна.

Кассар тяжело опустился в кресло.

— Болит? Ничего, терпи, ты мужчина. Не пытайся шевелиться и ни в коем случае не переворачивайся на спину. Я знаю, сейчас тебе кажется, что хуже не бывает. Но боль вскоре пройдет, и отравление тоже. Завтра весь день можешь не работать, и вообще не выходи из дома… Между прочим, клеймо раскаленным металлом хоть и кажется страшнее, но та боль проходит быстро. Только вот иногда, бывает, у раба не выдерживает сердце. Редко, конечно. Но рисковать нам ни к чему. — Он надолго замолчал. — Потом вдруг, точно оправдываясь, глухо произнес:

— Пойми, Митика, мне не доставляет никакой радости клеймить тебя. Мне приходится это делать, точно так же, как приходится тебя пороть, и вообще… Сейчас ты этого не понимаешь, но когда-нибудь все же поймешь — это единственный способ сохранить тебе жизнь. Мир жесток, но это настоящий, невыдуманный мир. Либо ты живешь в нем сообразно своей участи, начертанной Высокими — либо умираешь, причем как правило долго и мучительно. Иных путей нет.

Потом кассар встал, и то, что он принялся делать, изумило Митьку едва ли не больше, чем только что сказанные слова. Харт-ла-Гир взял брошенный Митькой веник и принялся деловито подметать пол. Похоже, огонька свечи ему было для этого вполне достаточно.

11.

Семейство собиралось на дачу. Набивая консервными банками старенький рюкзак, Виктор Михайлович пытался вспомнить сборы, которые проходили бы без нервов. Вспомнить не удавалось. Всегда что-то выскакивало — потерявшаяся сумка с выстиранным бельем, запутавшаяся леска на удочке, прохудившиеся пакеты с мукой… Вспыхивало моментально, как пересушенное сено от случайно брошенной спички, и полыхало… Настин темперамент, задыхавшийся в строго очерченном бухгалтерском бытии, требовал выхода, очищающие душу вопли были непременным атрибутом всякого внутрисемейного дела. На людях-то Анастасия Аркадьевна держалась скромно, выбирая по обстоятельствам то улыбчивую модель, то созерцательную, то мрачно-насупленную. О том, что варится в жерле уснувшего до поры вулкана, догадывался лишь терпеливый Петрушко.

Сейчас, разыскивая под мощный Настин аккомпанемент сумку с хозяйственным мылом и еще чем-то скучным, едва не опоздали на электричку.

— Опять придем за пять минут до отправления, опять будет битком, в духоте, ты хотя бы о ребенке подумал, чудовище!

Имелось в виду с вечера засунуть злополучное мыло в рюкзак, чтобы утром вытряхнуть его и, достав из холодильника скоропортящиеся продукты, вновь перекладываться.

Электрички — потные, нервные дачные электрички давно уже были кошмаром Виктора Михайловича. Они даже снились порой, и сны эти оставляли после себя долго не оседавшую муть. Но иначе не выходило — в машине Лешку моментально укачивало, и после нескольких печальных попыток пришлось признать электричку единственным вариантом. Конечно, крупные вещи он закинул на дачу заранее, генерал Паша как всегда выделил «газель», но еще ни разу не удавалось отправиться в путь налегке, всегда накапливалась куча забытых мелочей, превращалась в объемистые рюкзаки, коробки, сумки.

А ведь со всем этим барахлом надо было еще плестись до метро, ехать три остановки, до Курского вокзала. Спасибо, хоть с автобусами не надо связываться.

Наконец вышли из дома, в солнечную утреннюю свежесть. Синий купол над головой казался бесконечно высоким, и лишь по южному его краю ползли несерьезного вида облачка. Пахло распустившейся повсюду сиренью, без устали трещали воробьи, и если бы не потоки ползущих все туда же, за город, машин, субботнее утро можно было бы счесть идиллическим.

Настя пыхтела рядом, с двумя здоровенными сумками в руках, Лешка прыгал впереди, с маленьким синим рюкзачком за спиной, одетый по жаркой погоде лишь в джинсовые шортики и футболку с оскаленной тигриной головой на груди. В правой руке он нес, по его мнению, самый ценный для дачи груз — спиннинг. Темные волосы шевелило ветерком, они лезли юному рыболову в глаза, и он то и дело смешно мотал головой. «Не догадались в парикмахерскую перед дачей сводить, — запоздало сообразил Петрушко. — Ну ничего, Настя пострижет». Настя действительно умела это неплохо, Виктор Михайлович иногда поддразнивал ее парикмах-бухгалтером или бухгалтермахером.

Предполагалось, что весь июнь на даче с Лешкой будет сидеть она, в июле ее надо было сменить, а в августе, скорее всего, подсобят Настины родители, если, конечно, Аркадий Львович не загремит опять в больницу. Тогда пришлось бы искать разные варианты.

Он еще не знал, как сказать Насте, что его июльский отпуск, возможно, придется передвинуть. Ну никто же не думал, составляя график летних отпусков, что по астралу начнут поступать тревожные сообщения из Оллара, что появится здесь «плащ-болонья», что Магистр, зачем-то очнувшись от полуторагодовой спячки, вновь начнет массовую проповедь, и в майском воздухе отчетливо запахнет грозой. Чутье подсказывало полковнику, что вряд ли все это рассосется до июля. Так не бывает, это слишком хорошо. Или, напротив, слишком плохо. Самое отвратительное, по нескольким пойманным сообщениям совершенно нельзя понять, что же на самом деле творится в Олларе и зачем Тхаран сунулся на Землю. Собственно говоря, и про сам Тхаран известно было лишь немногое. Сообщество магов Оллара, жестко иерархического типа, с военной дисциплиной и малопонятными целями. Вроде бы его поддерживает король Южного Оллара, то есть Оллара Иллурийского, а в Сарграме, напротив, магов не жалуют. Какова цена всей этой информации, приходилось только гадать.

Он вспомнил последний сеанс связи, три дня назад.

Сгущались сумерки, теплые, сухие сумерки, наполненные запахами бензина, горячего асфальта, цветущей акации, сирени. В небе уже острыми зубками-лучиками прогрызали себе место первые звезды. Гена не стал закрывать окно, не стал и зажигать электричество. Он достал пять тонких, похожих на церковные, но странно изогнутых свечей, налил воды в большую серебряную миску. Всем было известно, что миска досталась ему еще от прабабушки, которая, собственно, и передала Геннадию Александровичу родовой навык.

Их было меньше, чем пальцев на руке, тех, кто по доброй воле стал сотрудничать с УКОСом. Любой из «правильных» магов, узнай он про существование «инквизиции», назвал бы того же Гену предателем и постарался бы наказать, в меру своих возможностей. К счастью, про УКОС знали очень немногие, и никто не знал всего. Туда, где невозможно было соблюсти полную секретность, запускали умело слепленную дезу, и это худо-бедно работало.

Собственно говоря, на Гену вышли случайно, расследуя дело «астрального киллера», скромно назвавшегося Сауроном. Киллер Саурон, в миру Ваня Блыков, получал заказы по электронной почте, гонорар ему переводили на книжку. Процент успеха колебался как раз на грани статистической достоверности. Поганое было дело, до самой последней минуты никто не мог понять, действительно ли Саурон-Блыков способен на нечто, или обыкновенный жулик. Укосовцы давно уже убедились, что на сотню жуликов со слабеньким гипнотическим даром приходится всего лишь один настоящий клиент… но уж это и впрямь клиент. С жуликом поступали просто — сдавали с потрохами обманутым заказчикам, тем, что способны разобраться больно, но не смертельно. Если таковых не находилось, УКОС сам становился заказчиком, через подставных. Гораздо сложнее бывало, когда сталкивались с настоящим колдуном. По закону сделать практически ничего нельзя, ну разве что привлечь за медицинскую практику без оформленной лицензии. И то, если лечение было, а купить лицензию экстрасенс не озаботился. Исправительные работы на полгода… или штраф в размере двух минималок. Приходилось браться с другого конца, но на сильного мага подставными братками не наедешь, увернется. А задействовать силовиков разрешалось лишь в исключительных случаях, когда речь шла о десятках загубленных жизней, и никаких сомнений ни у кого уже не оставалось. Тогда посылался запрос смежникам-федералам, рассматривался на уровне по меньшей мере замдиректора Службы, и в случае положительного решения маг-злодей тихо исчезал. Самим укосовцам ликвидации запрещались, и это было разумно. Не хватало еще превратиться в настоящую Инквизицию, с пытками и кострами. При мысли о том, во что мог бы развиться УКОС, у Виктора Михайловича всякий раз перехватывало дыхание. Вседозволенность развязывает не только руки, но и совесть. Да и режим полнейшей секретности способствует всяческим злоупотреблениям. Постоянно приходилось следить, чтобы не сделаться клоном НКВД. Те люди с самого верха, что когда-то подписали приказ о создании Управления, отнюдь не были дураками, вырастить хищника-людоеда им никак не улыбалось. И хотя давно уже на самом верху обретались совсем другие товарищи, но принятые некогда меры безопасности соблюдались по-прежнему. Неслучайно укосовские зарплаты (которым, правда, иной инженер и позавидовал бы), казались смешными в сравнении с доходами коллег из родственных ведомств. Неслучайно брали сюда лишь тех, кого на прежней работе за глаза именовали «идеалистами», неслучайно из УКОСа можно было уйти не раньше шестидесяти на относительно скромную пенсию, да еще и без права работы где-либо, и потому ни о карьерном росте, ни о продаже профессиональных навыков мечтать не приходилось. На крайний случай в Управлении была и собственная комиссия по внутренней безопасности, Петрушко ее даже с девяносто пятого возглавлял, но за последние годы не возникало поводов беспокоиться.

— Пап, а мы же мои краски не взяли! — выдернул его из размышлений обеспокоенный Лешка.

— Какие еще краски? — Виктор Михайлович поморщился, лямка рюкзака упорно сползала с плеча, а регулировать ее длину было сейчас некогда.

— Ну масляные же, в тюбиках! — на глаза у Лешки наворачивались слезы, и все очарование солнечного утра грозило взорваться истерикой, вполне способной перейти в припадок. — Ты что, опять ничего не помнишь?

— Да помню я все, Алексей, — строго произнес Петрушко. — У меня они, в кармане рюкзака. Можешь похлопать.

Лешка недоверчиво похлопал.

— И перестань, пожалуйста, орать. На нас уже люди оборачиваются. Стыдно!

Лешка моментально успокоился и умчался вперед. Петрушко взглянул на часы. Ну ничего, во всяком случае, на девять сорок пять успеваем железно. Сесть, конечно, не сядем, но после Подольска народ начнет вылезать, может, и образуется место для Лешки.

Он вновь вернулся мыслями к делам пятилетней давности, к астральному киллеру Ване. Все-таки тот оказался обычным аферистом, правда, с хорошим чутьем, заказы он принимал разборчиво. Но в итоге и острое чутье не спасло Блыкова от пышущего праведным гневом Никиша, средней руки подмосковного авторитета. Никиш, которому заказным письмом пришел пакет с материалами о прочих Ваниных авантюрах, был взбешен. Особенно его потрясло собственное имя в списке тех, кому должно было уйти в лучший мир посредством направленного облучения торсионными полями. В пакете также содержалась просьба попридержать Ваню в этом, нелучшем мире, ибо сперва Ваня должен расплатиться со всеми пострадавшими, учитывая неизбежные проценты. В итоге Ваню вывезли в глухой и мрачный еловый лес, долго и с наслаждением били, после чего раздели догола и, накрепко привязав к новогоднего вида елке, уехали прочь. А за Ваню принялись изголодавшиеся местные комары… К вечеру укосовские наблюдатели сочли, что с Блыкова хватит, и заплутавшими грибниками вышли из чащи. Отвязали невменяемого Саурона, скормили ему бутерброд, вывели на шоссе и по-дружески посоветовали не обращаться в ментовку — «а то эти бандюки, парень, тебя вообще в бетон закатают. Сам, небось, видел в кино…».

Все это было скучно и обыденно, только вот в деле Блыкова возникла тонкость — один из заказчиков, решив подстраховаться, начал искать параллельного исполнителя, и каким-то чудом вышел на Гену, скромного учителя математики в подмосковной школе. Геннадий Александрович долго не мог понять, что хочет от него раскованный товарищ в косухе, потом хмуро сообщил, что ничем подобным не владеет, а если бы и владел, то первым кандидатом на упокоение стал бы его наглый пальцатый собеседник. Товарищ оскорбился, принялся махать ручонками, хвататься то за мобилу, дескать, сейчас братки подъедут, то за нож, типа лично покромсаю лоха… и сам не заметил, как оказался в мусорном баке в трех кварталах от Гениного дома, без мобилы, без ножика, без косухи… да и, откровенно говоря, без штанов. А кварцевые часы его показывали, что прошло всего две минуты.

Обиженный товарищ, разумеется, и не подозревал, что люди из УКОСа ведут за ним наружное наблюдение. Что подозревал сам Геннадий Александрович, сказать было трудно. Гена — человек неболтливый. Во всяком случае, визиту Петрушко он не особо удивился, не стал играть в словесные игры. Съездил в управление, пообщался с генералом Вязником, обещал подумать. Две недели спустя его взяли в штат.

Как показала тщательная и неизбежная в таких делах проверка, Гена действительно имел сильный дар, и действительно почти никогда им не пользовался. Разве что в исключительных обстоятельствах, если в горло ножиком тычут. Умение свое он получил от прабабушки, та умерла, когда он еще не кончил школы. С тех пор учителей у него не было, и развивать магические способности он боялся, считая их чем-то вроде наследственной болезни. По той же причине он не заводил и семью. «Пойми, Михалыч, — однажды горько сказал он, — если ты умеешь это, ты всегда ходишь по грани между человеком и нелюдью. Я худо-бедно контролирую себя, не скатываюсь туда, а вот удержится ли мой ребенок? Представь, что твое дитя, плоть, как говорится, от плоти — уже и не человек, а непонятно кто… Понимаешь? Впрочем, не дай тебе Бог это действительно понять».

В УКОСе, однако, ему пришлось подучиться, были все-таки в штате маги, пускай и всего-ничего. За три года он освоил куда больше, чем передала ему неграмотная бабушка в детстве, и хотя магическое искусство давалось ему легко, Гена занимался с явным отвращением. «Михалыч, — вздыхал он в редкие минуты разговорчивости, — мы тут все уроды, по-хорошему нас надо бы в больнице под замком держать. Магия — это болезнь, оставшаяся от диких времен, — и как ее экстрасенсорикой ни обзывай, болезнью она и останется. И болезнь-то неизлечимая. Думаешь, я не пробовал? Я даже в церковь ходил, исповедовался, думал, снимут. Хрена! Кажется, меня там за психа приняли, добрых слов наговорили, святой водичкой побрызгали — а толку ноль. Хотел я батюшке продемонстрировать что-нибудь, да постеснялся — нехорошо ведь, в храме-то. С тех пор больше и не хожу, бесполезно. Родовое проклятье, наверное… Но знал бы ты, какой это соблазн, как временами тянет… и не только проблемы всякие порешать, а вообще… оно как наркотик засасывает. Ты бы уж пореже меня напрягал, что ли. А то уйду алгебре оболтусов учить, тоже неплохо получалось».

…Электричка действительно оказалась битком. Мало того, что на платформе народ толпился давней очередью в Мавзолей, она и пришла не пустая. Наверняка от Каланчевки ехала, если не вообще с Рижской. Разумеется, толпы, визжа и матерясь, ринулись внутрь, захватывать немногочисленные свободные места. Не надеясь уже на свою долю этой добычи, Виктор Михайлович стремился хотя бы прикрыть Лешку, чтобы не задавили. В итоге им удалось примоститься в вагоне, возле дверей, упираясь спиной в пластиковую стенку. Лешка был немедленно посажен на отцовский рюкзак, запросил книжку с недочитанной фантастикой, но Настя была тверда как гранитная скала.

— Нечего глаза портить, трясет ведь. Хочешь в очках ходить, чтоб дразнились? Тебе фамилии мало? — раздраженно шепнула она понурившемуся сыну.

Петрушко поморщился. Это был удар ниже пояса. Его самого жестоко дразнили в детстве, а он — тощий, освобожденный от физкультуры очкарик, лишь хмуро огрызался, а дома давал волю слезам и фантазиям, что бы он сотворил со своими мучителями. В распаленных мечтах Витька то превращал их в кукол, сослав на воспитание к Карабасу-Барабасу, то делал персонажами страшных сказок, то попросту переводил в школу для уродов. Он бессильно обзывался в ответ «чебурашками», но на врагов это не действовало. И пускай отец убеждал его: «Терпи, мало ли придурков, а фамилия наша древняя, белорусская, известна еще с семнадцатого века. И запомни, ты не Петрушка, ты Петрушко. «О» на конце, понимаешь!» — Витя все равно клял судьбу, что так несправедливо ударила его, и совершенно серьезно собирался менять фамилию при получении паспорта. Но сие намерение в конце концов увяло. Действительно, то, о чем мечталось в десять лет, в шестнадцать показалось убогой трусостью. Да и отец бы смертельно оскорбился. «Род Петрушко не должен прерваться из-за твоих соплей!» — орал он во время этих споров.

А ведь, если копнуть глубже, именно фамилии он и обязан многим в своей судьбе. Одноклассники травили его, насмехались — и он, не желая вечно оставаться беззащитной мишенью, записался на самбо, скрыв все свои болячки — и ревматизм, и хронический тонзиллит, и дистонию. Для этого пришлось украсть чистый бланк справки, и он пошел на это, трясясь от ужаса — когда, при очередном визите к врачу, тот зачем-то вышел из кабинета, оставив юного пациента на секундочку одного. Потом пришлось тщательно подделывать почерк — впрочем, у него всегда были способности к каллиграфии. А в результате — третье место на городских юношеских соревнованиях, и дружба с Михой Сулимовым, занимавшимся в той же секции, и за компанию с ним поданное заявление в военное училище, а уже потом был немногословный майор из органов, обративший почему-то внимание на ничем не выделявшегося курсанта, и он ответил согласием, предложение майора льстило, и юному взору открывались какие-то волшебные перспективы… так и оставшиеся сказкой. Может быть, и к счастью. Бегать с пистолетами ему не довелось, служил он в экономическом управлении, пока, в угаре перестройки, капитану Петрушко не предложили перевестись в только что созданный специальный отдел, замаскированный под вывеской «ГПИ Союззаготскот». Хорошо, что с Настей он познакомился лишь спустя два года после этого. Дело ведь не только в неразглашении, секретности и прочих само собой разумеющихся делах. Главное — воспитанная в вольнодумной, а лучше сказать в диссидентской обстановке Настя на дух не переносила любые спецслужбы, а уж КГБ-ФСК-ФСБ ненавидела пылко и страстно. Полковнику Петрушко жутко было и подумать, что случилось бы, узнай она правду.

Но ладно, это все лирика, а вот Лешка… Того дразнили не менее изощренно, а вдобавок еще и слегка растопыренные уши… Тут уж «чебурашкой» не ответишь, к самому прилипнет. Лешка ненавидит стричься, а почему — и ежику понятно. И ведь ничего не поделаешь, переводить из школы в школу бессмысленно, дети всюду дети, а менять привычную обстановку — само по себе достаточная травма. Домашнее обучение тоже пришлось отвергнуть — все-таки мальчик не должен расти тепличным овощем, ему необходим коллектив сверстников, да и не настолько он все же болен. Конечно, пришлось деликатно поговорить с учителями и с некоторыми детьми. Дети, к удивлению Петрушко-старшего, оказались не менее понятливыми, чем взрослые. Собственно, проблема возникла лишь с наглым физкультурником, не пожелавшим понимать мягкие увещевания Виктора Михайловича. Пришлось по-дружески поделиться личными проблемами с коллегами из оперативного отдела, и с тупым физруком однажды побеседовали иначе. Больше с ним проблем не возникало. А вот ребятишки порой срывались, и приходилось им напоминать, по-тихому, чтобы, не дай Бог, не узнал Лешка. Впрочем, в последний год все было относительно спокойно. То ли дети подросли, то ли нашли себе другие развлечения. Да и Лешка — не такой уж тютя, когда его сильно доводили, мог и вцепиться в обидчика смертельной хваткой. Правда, это всегда было чревато припадком, и учителя были предупреждены, что делать, если вдруг…

Сейчас, однако, Лешка воспринял мамин запрет довольно спокойно, лишь хмуро, очень по-взрослому, пожал плечами.

…На каждой остановке народу все прибавлялось и прибавлялось, хотя вроде уже больше и некуда. А ведь еще до Царицыно не доехали, — сокрушенно думал Петрушко. Вот уж там будет толпа так толпа, всех утрамбует всмятку. А к тому же почти все окна забиты, не открыть, как ни пытайся. Душегубка, одним словом. Есть ли подобные ужасы в сопредельных мирах?

Собственно, о сопредельных мирах почти ничего и не знали. Общение по астралу — крайне ненадежное средство связи, тут слишком многое зависит от источника и передатчика, а оба ведь — люди, со всеми вытекающими. Паша, то есть генерал Вязник, до сих пор не слишком-то доверяет Гениным магическим опытам. Не то чтобы он подозревал Гену во лжи — нет, того исследовали вдоль и поперек, и до, и после сеансов связи снимали энцефалограмму, и еще проверяли какой-то электроникой, о которой Петрушко и понятия не имел, тут уж была епархия научно-исследовательского отдела. Нет, доверяя Гене как человеку, генерал сомневался в объективности его видений. И пускай масса народу во время сеансов могло наблюдать все то же самое, Вязник резонно замечал, что объективных критериев проверки нет никаких. Переместиться в сопредельные миры пока не удавалось никому. А вот корреспонденты оттуда говорили, что переход не только возможен, но и время от времени происходит. Но «олларские» не знали технологии, а жадные Дети Старой Змеи не хотели делиться секретами. Или не могли передать — слишком разные языки, разные смысловые системы, и хотя обмен информацией происходил напрямую «из мозга в мозг», но аберрация восприятий была слишком велика. Так что Павел Александрович сомневался вполне обоснованно. Другое дело, что он вообще во всем вечно сомневался. Такой уж он был — ехидный, насмешливый и, по его же собственному признанию, «всезнающий как змея».

Глядя на проплывающие за окном заборы, Петрушко вновь вспомнил, как Гена зажег свои изогнутые свечи, долго молчал, уставясь на слегка качавшиеся язычки пламени. Потом, произнося нараспев непонятные слова, поводил ладонями над серебряной миской. Напрягся, страшно выдохнул, взбаламутив поверхность воды, и приготовился ждать. Вызов был послан туда, в Оллар, и если его услышат, и если пожелают ответить… Собственно говоря, попытки связи делались еще с того воскресенья, когда перепуганных мальчишек проверили в лабораториях научного отдела, а потом Виктор Михайлович явился с докладом к генералу Вязнику. Но попытки оставались тщетными, поверхность воды успокаивалась, и ничего не происходило до того, как гасли свечи. А они гасли быстро, минут за пятнадцать. Естественный ограничитель, объяснял Гена. Ведь это были особые свечи, их пламя как-то реагировало на состояние медиума, и чем сильнее его напряжение — тем быстрее они сгорали. В принципе, работать можно было бы и при погасших свечах, но не стоило. Слишком опасно для организма, достаточно перейти некий предел — и мозг быстро разрушался.

Но в среду их все же услышали. Вода в миске слегка встрепенулась, по ее поверхности побежали радужные круги, остро запахло какими-то странными, приторными ароматами, а потом она вдруг стала твердой и плоской, в зеркальной поверхности сперва отразились догорающие свечи, а потом возникло лицо.

Немолодой уже мужчина, с бородой едва ли не до серых, внимательных глаз, загорелое лицо лоснилось от пота, то ли слишком жарко там у них было, то ли чересчур устал.

Слова собеседника произносил Гена, они ведь возникали у него мозгу, но вот голос — тот заметно отличался от мягкого Гениного тенорка. Глубокий, слегка надтреснутый бас, таким голосом можно командовать войсками или изрекать проклятия врагам. Видимо, воздействие шло и на речевой аппарат медиума.

— Мы слышали и раньше, но ответить не смогли… Большой маг уже у вас… Начальник тысячи… — Гена замялся, пытаясь подобрать словесный эквивалент тому, что ощутил внутри. — В общем, какой-то немалый чин в этом ихнем Тхаране, — уже своим обычным голосом добавил он. Потом вновь заговорил голосом бородатого. — Ему поручено готовить исход… надо помешать… вернуть… мы ищем того, кого ему пришлось переместить в Оллар. Но пока не можем. Нужно… Если вы знаете, кто… Его изображение.

Петрушко предусмотрел и такой поворот. Сейчас же фотография Димы Самойлова была поднесена к зеркальной поверхности.

— Хорошо… Попробуем… Если… Большой маг уйдет, и тогда еще нескоро… Государь со дня на день пошлет на юг хандары… легионы… Осторожность… Он сильный… Сильнее того, в ком я сейчас говорю… Не пытайтесь сами, следите и ждите… Нужно тламмо, и только тогда… Да будет на вас мир и отблеск Единого, Рожденного и Нерожденного… Ждите…

И тут зеркало треснуло, вновь побежали по воде лиловые круги, а погасшие свечи зачадили, съежились черными огарками. И вскоре вода стала обыкновенной водой. Гена, вытерев со лба пот, выплеснул миску в раковину.

— Ну вот, вроде хоть что-то. Правда, понять что-то содержательное сложно.

— Послушаем еще, — предложил Петрушко, перематывая кассету.

— По крайней мере, — заметил майор Семецкий, замначальника оперативного отдела, — подтвердилась гипотеза о переходе сюда эмиссара из Тхарана. Понять бы еще, что за исход он готовит, и чем это опасно нашим олларским друзьям…

— Если это действительно друзья, — покачал головой Виктор Михайлович. — Фактически мы ничего о них не знаем, и есть ли у нас общие интересы — вот вопрос. То, что они хотят решить свою проблему нашими руками — очевидно. И я не вижу в том ничего плохого, если это и нам выгодно.

— Нам-то выгодно, — решительно заявил Гена. — Те, с кем мы держим контакт, «Люди Единого», по крайней мере не хотят, чтобы от них к нам кто-либо перемещался. Как я понимаю, и мы добиваемся того же.

— Граница на замке? — прищурился Юрик Семецкий. — Разумно. Отношения могут быть лишь потом, когда их при необходимости можно односторонне прекратить. А эти «Люди Единого» что-то вроде секты?

— Видимо, — кивнул Гена. — Но секта многочисленная, готовящаяся со дня на день стать господствующей верой.

— Вот только в их религиозные войны нам и не хватало влезать, — усмехнулся Петрушко. — Как-то, знаете ли, и своих ваххабитов по уши хватает.

— А кто влезает? — удивился Семецкий. — Пускай Тхаран отсюда убирается, а уж как они в Олларе будут между собой грызться, не наша забота. «Люди Единого» наши союзники лишь в том, что касается блокады.

— А вы уверены, ребята, — подала голос молчавшая доселе Генина ассистентка Лариса, — что блокада всегда будет нужна этим «единянам»? Что они сами не полезут к нам, со временем? Нести, например, свет истинной веры? Фанатики, они же и в Африке фанатики. А тут даже не Африка, тут вообще…

— Лариса Сергеевна, — терпеливо произнес Петрушко, — здесь ни в чем нельзя быть уверенным. Это уравнение с кучей неизвестных. Мы не можем сейчас решать стратегические задачи. Нам бы вышибить отсюда эмиссара и предотвратить дальнейшие перемещения, вот и все.

— И ребенка бы вернуть, — деловито пробасил Юрик. — Русские своих не бросают.

Окружающие невесело рассмеялись.

— Пап, — дернул его за рукав Лешка, когда они уже выползли из душной электричкиной утробы на потрескавшуюся старенькую платформу, — а я там этого дядьку видел. Правда!

— Какого такого дядьку? — скучно отреагировал погруженный в себя Петрушко.

— Ну того самого! Который в парке, — протянул Лешка, досадуя на папину непонятливость и заторможенность.

Виктор Михайлович поперхнулся и кинул быстрый взгляд на супругу. Ну, хвала небесам! Настя, невзирая на неподъемные сумки, стремительно неслась впереди, и цель ее не вызывала сомнений — крашенный в темно-зеленые тона станционный магазин.

— Леш, ты это серьезно? — отчего-то шепотом переспросил он. — Ты не шутишь?

— Я что, выгляжу как идиот? — сын решил обидеться. — Я что, дурной или слепой? Именно этот дядька, что в парке хулиганов прогнал. Он наискосок по проходу сидел.

Петрушко сделал пару глубоких вдохов.

— Почему же ты мне сразу не сказал?

— А зачем? — Лешкиному удивлению не было предела. — Что мне, делать больше нечего?

— Ну, — терпеливо ответил Виктор Михайлович, — я бы поблагодарил его, познакомились бы…

— Да он, наверное, и не помнит про меня! — махнул рукой Лешка. — И вообще, нафиг он нам сдался? Скучный весь такой, газету читал…

— «Нафиг» говорить неприлично, — автоматически среагировал Петрушко. — Ты бы мог сказать «на что он нам сдался?» А вообще познакомиться с хорошим человеком всегда стоит. Он, кстати, раньше нас вышел, не заметил?

— Не-а, — мотнул головой Лешка, — он остался. Наверное, ему до Серпухова.

— Ладно, проехали… Беги лучше к маме, поможешь очередь занять. А то ведь попадет нам с тобой, что одну ее бросили.

Едва только Лешка, сверкая незагорелыми икрами, скрылся в дверях магазина, Петрушко вороватым движением извлек мобильник и надавил кнопку.

— Юрик? Срочно. «Болонья» едет сейчас в электричке до Тулы, с Курского вокзала отошла в девять сорок пять. Лешка опознал. Что? Нет, не пробовал. Да, но осторожно. Все, кончаем связь.

Он вновь спрятал мобильник и попытался ощутить себя нормальным дачником. Получилось плохо.

12.

Он как раз ставил чайник, когда в прихожей тоненько тренькнул звонок. Хайяар поморщился, выкрутил конфорку и пошел открывать. Никого он сегодня не ждал, люди Магистра получили задания и должны были проявиться лишь через неделю. Кого же это принесли духи тления? На всякий случай сотворив в воздухе знак «ирра-гъяму», он щелкнул дверными замками.

Духи тления, как оказалось, принесли Анечку. И даже не тления, пристыдил себя он, напротив — духи яблоневого цвета.

— Добрый вечер, Константин Сергеевич, — с порога выпалила Аня. — Вы извините, я вас ни от чего не отрываю?

Была она на сей раз в легком, лазурного оттенка платьице, едва прикрывающем колени. Волосы, схваченные в тугую косу… Румянец щек… Сбившееся дыхание. А в глазах — льдинки слез.

— Абсолютно ни от чего, — кивнул для убедительности Хайяар. — Проходи, пожалуйста. Чаю будешь? Только подождать придется, я как раз кипятить собирался. Эти электроплиты, знаешь ли, такие медлительные. Хотя кому я говорю, этот кошмар ведь по всему дому…

— Константин Сергеевич, я… — выпалила Аня. — Тут такое… Просто так получается, что мне больше некому…

— Так, Аня, — решительно сказал Хайяар, — пошли на кухню, не в передней же говорить, подпирая стенку.

Усадив ее на мягкий плюшевый диванчик, он вновь занялся чайником.

— А то, может, кофе? Ты как, Аня, в смысле кофе?

— Константин Сергеевич, да я ничего не хочу. Просто, понимаете, Владька только что звонил… надо же что-то делать, а своим я не могу… с маминым-то сердцем.

— Так… Давай, рассказывай по порядку, что произошло, — мягко произнес Хайяар.

Владька… Двадцатилетний щенок, Анечкин воздыхатель. Он уже не раз слышал про этого юношу. Нет, все понятно, дело молодое, и странно было бы, не увивайся вокруг такой девушки стая парней. Однако наверняка ведь можно найти и что-то получше. Владька… Если в Анне он чуял блистательную, тонкую породу, кровь истинной кассары, то этот… выгребать навоз, пахать землю, возить на мельницу мешки, ну по крайности подручным в лавке. Не более. Смерд — он и в Железном Круге смерд. Даже в институт не поступил, работает после училища электриком, от армии косит. И что такого в этой прыщавой дылде увидела Аня — светлая, нежная, подобная редкому сапфиру? Поистине Высокая Госпожа Ниу-лон-бао, покровительница любви земной и небесной, недосмотрела… Да, недосмотрела… Или, напротив, покарала за приверженность безумной здешней вере. Впрочем, вряд ли боги Оллара слишком озабочены тем, что творится в Железном Круге… им бы со своим управиться…

— В общем… — Аня запиналась, не зная, с чего лучше начать, — он у Руслана взял машину, покататься… Вы не думайте, он водить умеет, у него и права есть… еще в школе получил, в УПК, категории «б».

— Так… — негромко протянул Хайяар, — покататься, значит? Просто так?

— Да нет, — скривилась Аня, — он, дурачок, меня покатать хотел. Вроде как подарок — подъехать к дому, просигналить. Он же такой, я рассказывала. — Так, — повторил Хайяар, — значит, покатать. И в кого он влетел?

— В джип «Чероки», — всхлипнула Аня. — Набитый бандюками какими-то.

— Сам-то цел? — сухо поинтересовался Хайяар, искренне надеясь, что нет.

— Цел, — радостно ответила Аня, и тут же улыбка ее погасла. — Но машина вдребезги, Русланова «восьмерка». А главное, джип этот идиотский покорежил. В общем, сейчас он оттуда звонил, там уже и милиция, и эти… Выпросил у кого-то мобильник, чтобы, значит, я не ждала, не волновалась.

— Да уж, — кивнул Хайяар, — заботливый юноша. Ну и что же ты теперь хочешь?

Аня тяжело вздохнула.

— Да я сама не знаю… Что теперь будет… Его же братки убьют, как нечего делать. Откуда у него деньги, а они двадцать тысяч требуют… зеленых. И Руслану еще отдавать, за «восьмерку».

— А кто виноват? — мрачно осведомился Хайяар.

— Да он ничего толком и не объяснил, — Аня всхлипнула. — Сказал, чтобы родителям его позвонила, предупредила… Вот… Он же как маленький, Владька. И что теперь?

— Да что теперь? — развел руками Хайяар. — Побегает, поищет деньги, займет, заработает… Ему все-таки не десять лет, а двадцать. В этом возрасте некоторые брали вражеские замки, создавали империи, разрушали города. Но ты-то, Аня, умная же девушка, ты что, действительно собиралась с ним кататься?

— Нет, конечно, — вспыхнула Аня. — Что же я, совсем? Он ведь как в УПК на права сдал, так почти и не водил с тех пор, ну, если кто из друзей даст за баранку подержаться. И вообще, я ему не хочу слишком многое позволять…

— Это правильно, — механически кивнул Хайяар. — Таким многое позволять нельзя. Таких вообще надо… ладно. Я понял ситуацию. И что дальше?

— Я не знаю, — Аня всхлипнула. — Как он позвонил, меня точно кипятком обдало… И родителям-то не скажешь, сами понимаете. Я к вам сразу… посоветоваться. Вы же опытный… — и тут ее прорвало, она уткнулась головой в стол, плечи затряслись.

— Мудрый, старый… очень мудрый и очень старый, — Хайяар подошел к плите, выключил не успевший еще закипеть чайником. — Ладно, поехали.

— Куда? — все еще рыдая, переспросила Аня.

— Туда, — вздохнул Хайяар, — на место происшествия. Похоже, там действительно требуется кто-то очень старый…

Добрались они быстро. Вопреки Аниным опасениям, первый же водила послушно притормозил возле них и с готовностью открыл дверцу.

— Варшавка, возле Международного Почтамта, — сквозь зубы процедил Хайяар. — Полтинник. Садись, Аня.

Водила, усатый краснорожий дядька, молча порулил в указанном направлении. Хайяару даже не пришлось особенно напрягаться. Настоящей магии тут и не требовалось, такому животному хватит и первого Знака Власти.

Он по-прежнему ощущал волну сопротивления от Аниного крестика, но не в пример слабее, чем тогда, на лестнице. Если что, работать он сможет.

«Жигуль» уверенно пилил в потоке машин, перестраивался из ряда в ряд, водителю не приходилось напоминать о скорости — он и сам, казалось, рад был побыстрее избавиться от не совсем обычных пассажиров. А над городом сгущались теплые сумерки, пронзительно пахло бензином, полнеба на западе пылало исполинским костром, а у восточного горизонта уже покачивался острый лунный серп, готовый к обильной жатве.

…Гаишники, как оказалось, уже успели все замерить и отбыли, забрав у растерянного Владьки документы. А вот пострадавшие остались — двое плотного сложения парней в белых рубашках и при галстуках, коротко стриженные и крайне раздосадованные испорченным вечером. Бледный Владька стоял рядом, тоскливо изучал трещинки в асфальте и, похоже, прикидывал, как будет смотреться в гробу, с охапкой чахлых гвоздик на груди.

Высадив их, водитель газанул, стараясь поскорее убраться отсюда. Он даже забыл взять полтинник, и Хайяар не настаивал — в конце концов, пускай смерд радуется, что пригодился благородным господам.

Аня, конечно, бросилась к Владьке, прильнула к тощей груди, засопела, пытаясь сдержать слезы. Тот, растерянный, явно не ожидавший такого поворота, неловко гладил ее по волосам, шептал что-то бессвязное.

Предоставив юную парочку саму себе, Хайяар неспешной походочкой приблизился к разбитому джипу. Его пассажиры слегка оживились.

— Отец, как я погляжу? — скучающим голосом произнес один из них, с ослепительно-белыми зубами, кивнув в сторону Владьки. — Да, неприятности… я понимаю. И главное, машина-то новая была, еще и поездить не успел… Теперь придется новую брать, ты же понимаешь, мы на латаных не катаемся. А это тебе, отец, выходит в двадцать тысяч. Ну, не рублей, ты понимаешь. То есть, если хочешь, можно и по суду, официально. Но чисто по-человечески предупреждаю — по иску придется выплачивать больше. Время, как понимаешь, это деньги в квадрате.

Хайяар молчал, внимательно слушая белозубого, а тот, все тем же скучным и снисходительным тоном продолжал:

— Денег таких, очевидно, нет, и занять не у кого? Понимаю. Что за страна! Но ты не расстраивайся, не все потеряно. Мы ведь тоже не звери, мы выручим. Значит, таким макаром — завтра с тобой съездим к нотариусу, подпишешь договор о продаже квартиры. И не бери в голову, тебе самому с бумажками бегать не придется, БТИ, жилищный комитет, это мы все организуем. Ваша трехкомнатная хорошо пойдет, не меньше сорока, двадцать нам, а на что останется, можно вам и в области неплохое жилье подобрать. Оно и лучше — свежий воздух, природа. Так что выше голову, отец, жизнь только начинается.

— Хорошо иметь домик в деревне, — поддакнул второй и сам же хохотнул своему остроумию.

— Нет, ребята, вы ошиблись. Я не папа, — он мрачно усмехнулся. — Я совсем наоборот. И все будет не так, и жизнь подходит к неизбежному концу. Хайяар тяжело взглянул на обладателей белых рубашек, и те непонимающе уставились на «нестандартного папашу». — Хотите знать, как на самом деле будет? Вот ты, — он ткнул пальцем в весельчака, — умрешь к середине августа, по онкологии, неоперабельная стадия. А вот ты, — хищно улыбнулся он белозубому, — повесишься у себя в сортире. Черная тоска, или маниакально-депрессивный психоз, так это у вас называется. Недельки три пока погуляй, а потом — в петлю. Стоять! — негромко, но властно произнес он, видя, что веселье в бандитских глазах гаснет, а руки тянутся куда не положено.

Поздно, поздно. Мысли Хайяара уже клубились бурым туманом, и из него родилась тонкая, слегка искривленная игла, хищно задрожала, точно усики муравья тси-лмау, раздвоилась — и вошла в сердца так ничего и не понявших парней. Никто, разумеется, не мог ее видеть, все происходило в оммо-тло, первом из внутренних слоев Круга, но вот уже обреченные часто-часто задышали, точно им не хватало вечернего, напоенного бензином и сиренью воздуха, потом их затрясло мелкой дрожью, и оба молодых человека обессиленно сползли вниз, привалившись спинами к останкам своего джипа. Глаза их тупо, бессмысленно уставились друг на друга.

— А не пройдет и часа, мальчики, вам станет очень-очень больно, — участливо сообщил им Хайяар. — Только «Скорая помощь» не поможет. Вам вообще уже больше ничего не поможет. На джипах ездить вредно для здоровья, вас разве не предупреждали? У вас, видимо, плохая память. — Голос его сделался плавным, чарующим. — Вы плохо помните. Вы вообще ничего не помните. Ни кто въехал в зад вашему джипу, ни парнишку, ни девчонку, ни меня… Вы совсем ничего не помните. А если вам напомнят — скажете, что ни к кому претензий не имеете. Вам и не надо их иметь, вам бы сейчас о другом подумать, о том, как войдете вы в черные пещеры Нижнего Слоя, во владения Великой Госпожи Маулу-кья-нгару, и что вы ей там скажете, прежде чем хлебнуть воды из Круглого Озера…

Он резко повернулся и направился к испуганно глядящим издали Ане и Владьке. На душе было весело, душа напоминала сейчас чрево после роскошного пира в доме знатного. Живой силы в парнях было изрядно, и он взял ее почти всю, оставив бедолагам самую малость, чтобы их смерть гляделась естественно. Пришлось, конечно, влить им по капельке киар-мин-дау, «полужизни», пятнами рассеянной в оммо-тло. Это поддержит их первое время, обманет здешних лекарей с их мертвыми железками и снадобьями, зато потом отравит и те остатки истинной живой силы, что еще плескалась в сердцевине их имну-минао. А выпитого из них вполне хватит недели на две серьезного магического делания.

— Все, ребята, — весело сообщил он выжидательно глядящей на него молодежи, — этой проблемы больше нет. У владельцев джипа нет никаких претензий. Они не будут требовать денег, у них вообще теперь другие интересы. А за «восьмерку», — повернувшись к Владьке, он хлестко щелкнул его по носу, — ты Руслану заплатишь что положено, и тут я тебе помогать не буду. Ты уже достаточно большой мальчик.

13.

Вода в тарелке подернулась радужной дымкой — и застыла, являя облитую умирающим закатом горницу. Увы, пришлось обходиться обычной тарелкой с надписью «общепит», наследство покойной хозяйки квартиры. Серебряной чаши, какая положена при связи по Тонкому Вихрю, все равно не было. Тем более, что серебро — это условность, главное — произнеся необходимые Слова Силы и совершив ритуал, проникнуть духом сквозь разделяющую Круги пустоту, что лишь кажется пустотой, на самом деле она живая. И не просто послать иглу своего имну-тлао в бесконечно далекий теперь Оллар, но и попасть куда надо, так попасть, чтобы тебя услышали и ответили.

А надо было — в Белый Замок, где сидят сейчас составляющие Собрание старцы, обладатели плащей власти. Они ждут его слова, его отчета. И знают — он среди них, он видит все, происходящее в горнице, слышит каждое слово и готов ответить, когда будет ему дозволено говорить. Ибо не прошедший Глубинное Посвящение не может носить цветной плащ, ему надлежит почтительно молчать. Даже если он столь важен Собранию, что его вызывают из другого Круга, по тянущейся сквозь Тонкий Вихрь ниточке… и вообще допускают на самую вершину Тхарана, туда, где обсуждаются поистине тайные дела, недоступные не то что мелкой шушере, но и проверенным, надежным магам, прошедшим Великое Посвящение.

Хайяар передернул плечами, его знобило, хотя в комнате было тепло. В этой, московской. А уж тем более в той, расположенной в самой высокой башне Белого Замка, там горница не успела еще остыть от жара иллурийского солнца. Но слишком уж много сил отнимала связь. Тонкому Вихрю, как и любому живому, не нравится, когда его протыкают насквозь, он стремится оборвать светящуюся ниточку, затянуть открывшийся в его плоти канал, и нужно немало потрудиться, дабы сладить со своенравной пустотой. Зато теперь он, можно сказать, был рядом со старцами-плащеносцами и видел все их глазами. Впервые оказывали ему такую честь.

…Ставни плотно затворили, и пространство озарялось лишь десятком толстых свечей, равномерно расставленных по углам. И хотя это не столь уж и требовалось, хотя все пятеро вполне могли бы обойтись и без света, они не считали себя вправе посягать на вековые традиции. Собрание Старцев должно проходить именно так — зажжены розовые свечи, закрыты ставни, Покров Тишины наложен на неимоверно разросшуюся сейчас горницу, и подслушать их не мог никто — ни любопытный раб (хотя таковых здесь и не водилось), ни любопытный колдун-одиночка, коим Тхаран отчего-то побрезговал. Что же до своих магов, те никогда и не рискнули бы подслушивать, они еще с юности, с суровых лет ученичества знали, чем это кончается. И уж тем более стихийные духи — уж с кем-с кем, а с подобной живностью собравшиеся умели обходиться не менее искусно, чем опытный псарь с порученной ему сворой.

И все-таки, чувствовал Хайяар, они боялись. Страх — слабый, едва ощутимый, желтовато-бурый, — выползая из их мыслей, дрожал в замкнутом пространстве горницы, клубился невидимым обычному глазу дымом. Его, конечно, легко было бы развеять, но к чему? Все пятеро слишком хорошо знали причину, а притворяться друг перед другом считали делом постыдным.

Долгое молчание нарушил плотный седобородый старик в белом плаще, сидевший напротив дверей, в высоком кресле со спинкой, изображающей вставшего на дыбы горного барса.

— Уважаемые, не будем тянуть время. Я полагаю, вы догадываетесь, какого рода сообщение пришло сегодня из Сарграма. Увы, то, чего мы боялись, в конце концов и случилось. Государь Айлва-ла-мош-Кеурами, отвергшийся почитания Высоких Господ и прилепившийся к вредоносной вере Единому, объявил об этом всему своему народу. Таким образом, древний нарыв наконец-то прорвался гноем. Люди Единого, поначалу робкие и смиренные, как-то незаметно размножились, их лжеучением соблазнились блистательные кассары, ему не чужды ни купцы, ни воины, о черни я уж и не говорю. Слишком долго мы смотрели на это сквозь пальцы, нам казалось, что Высокие Господа лишь терпят нечестие до времени, чтобы тем страшнее покарать зло, и потому Тхаран не вмешивался. Но теперь люди Единого проникли и во дворец государя, льстивыми речами пленили его, теперь они — его глаза, его уши, его длань. Пока жив был престарелый отец, Айлва еще скрывал свое отступничество, он, правда, даровал свободу людям Единого, но почитал и природных олларских богов. Но не прошло и полугода со дня кончины великого Ллеу-ла-мош-Айл-Гьороно, как его младший сын с головой погрузился в темные воды предательства. Люди Единого нашли ключи к его впечатлительной душе. И потом, эта недавняя его победа над полчищами западных варваров… он уверен, что конница Луан-ла-мау-Тсимау сумела растоптать орду лишь благодаря заступничеству Единого. Он, дескать, видел в небе знак. Мы-то, разумеется, понимаем, откуда берутся подобные знамения.

— Без предателя Алама не обошлось, — хмуро заметил маг в синем плаще, сидевший возле наглухо закрытых ставней.

— Это само собой, — согласился обладатель белого плаща. — Но будь дело в одном лишь Аламе… В конце концов, кто он такой, этот Алам? Он даже не проходил изначального обучения в Тхаране, его натаскивали сарграмские горные колдуны, то есть дикари, дальше слоя стихийных духов и не умеющие проникать. Ну, наш Тхаран, конечно, дал ему многое. Малое Посвящение… Спустя тридцать лет — Великое. Но ведь Глубинного Посвящения он так и не прошел, и значит, любой из нас, сидящих тут, способен поразить его в поединке.

— Так-то оно так, — раздумчиво произнес худощавый старец, укутанный в темно-зеленый плащ. — Но ведь мы и не пробовали. Алам ушел десять лет назад, и что с ним за это время случилось, никому неведомо.

— В том-то и дело! — горько усмехнулся Белый Плащ. — Мы не понимаем природу той силы, что сопутствует людям Единого. Но что сила есть, и немалая, никто из нас не станет отрицать. Да, не стоит омрачать души принявших Малое Посвящение, и уж тем более учеников, но только слепец способен бесстрашно низвергнуться в пропасть. Каждый из нас, прошедших Глубинное Посвящение, не раз сталкивался с со слугами Единого. Конечно, были среди них и простаки, лишь болтающие о своем Боге, но не причастные Его могуществу. Но вспомните, как при встрече с некоторыми их вождями нас покидало все наше магическое искусство, невозможным становилось даже простейшее делание, доступное и деревенской ведьме. Точно некая стена закрывала нам путь к внутренним слоям Круга, и противостоять безумцам-единянам мы способны были одной лишь примитивной земной мощью. Что ж, и это немало. Было… Теперь, когда на их стороне государь Айлва-ла-мош-Кеурами, когда железные хандары северян двинутся в равнинную Иллурию… а они двинутся, не сомневайтесь. Даже если великий государь наш Айяру-ла-мош-Ойгру, да продлят боги его земное существование и введут в свой светлый чертог после, соберет все свои войска, оголит южную и восточную границы, и двинется навстречу брату-предателю Айлва… даже не хочется произносить «ла-мош»… исход битвы может быть очень разным. Давайте говорить прямо — Сарграм давно уже не слабее Иллурии, нам никак не выставить более двухсот тысяч ратников, а у них только в регулярном войске семьдесят хандар… итого триста пятьдесят тысяч воинов. А еще ведь есть варвары-вассалы, есть дружины знатных людей… и еще, не забывайте, есть золото. Люди Единого, как это ни печально, весьма преуспели в приумножении благородного металла. И наконец, язва поразила не один лишь Сарграме. Зараза тлеет и у нас, в солнечных иллурийских землях. Враг вполне может ударить нам в спину.

— А наш Тхаран? — напомнил Синий Плащ. — Тхаран может выдвинуть тысяч пятьдесят… а если постараться, так и все восемьдесят. Тем более, наши воины — это вам не государевы ополченцы…

— К ветхой рубашке заплат не пришивают, — раздраженно бросил Белый. — Что эти тысячи? Капля в океане. Мир поворачивается, уважаемые старцы, мир меняется. И похоже, нам в этом новом мире места нет. Конечно, мы уйдем не быстро… и не тихо. Но придется. Потому и создается убежище, потому мы и посылаем наших людей в Железный Круг. Но если раньше мы еще надеялись, что туман развеется, то теперь…

— Что же ты так уверен, Иргру-Йаро, в победе единян? — Зеленый плащ нервно поежился. — Да, Высокие Господа пока молчат, но когда дело дойдет до последней черты… вот тогда они и сокрушат мерзость, огнем очистят вверенный им Круг. Мы ведь не раз их вопрошали, и неизменно получали именно такой ответ.

— Хауш-ла-Медани, — грустно и просто сказал Белый, — неужели ты еще не понял самого главного? Кто эти людишки? Мелочь, прах. Но за ними стоит не просто одна из мировых сил. Их Единый, которого они почему-то называют Рожденным и Нерожденным — вы не догадываетесь, кто Он? Или слишком страшно признаться самим себе?

— Говори, Иргру-Йаро, — твердо произнес доселе молчавший горбун в лиловом плаще. — Не стесняйся. Тут все свои. И даже наблюдающему сейчас за нами меккосу Хайяару тоже можно разрешить послушать. Тем более, если он справится со своим нынешним служением, можно будет подумать и о Глубинном Посвящении.

Хайяар постарался, чтобы его усмешка не отразилась в тарелке. Ни в этой, общепитовской, ни в огромной серебряной чаше там, в горнице. Глубинное Посвящение… Это не раньше, чем кто-либо из старцев-плащеносцев опасно приблизится к черте, отделяющей мир средний от владений тьмы. Но никому из собравшихся еще не время опускаться в нижние пещеры… И потому обещания лилового Амлани-Мианоси подобны клочку соломы, какой вешается перед мордой вола.

— Что ж, скажу, — чуть приподнялся Иргру-Йаро. — Думаю я, это Спящий, почтенные старцы. Спящий. Ныне Он просыпается у нас, как проснулся некогда в Железном Круге. И Высокие Господа, как сие ни горько, ничем не смогут воспрепятствовать. Луна, отраженная в озере, почти столь же ярка и прекрасна, как и небесная луна, только вот она исчезнет, если вычерпать озеро. А та, что наверху — останется. Так же и они, Высокие наши Господа, чьей силой мы и стали тем, кем стали. Но теперь сила их истощается, и нам, увы, приходится бежать. Это все же лучше, чем умирать в муравьиных ямах, жариться на огне или кормить собою крыс в единянских темницах. И даже не это страшно. Смертью не спастись — Спящий настигнет нас и в Нижнем мире, в темных пещерах. Только там уже не будет Великой Госпожи Маулу-кья-нгару, она растает вместе с остальными. А будет там одно лишь обжигающее дыхание Спящего. Поэтому мы и меняем Круг. И это теперь должно стать главным для Тхарана. Все прочие дела надо сворачивать. Да, мы верны великому государю нашему Айяру-ла-мош-Ойгру, мы будем ему помогать, мы выставим тридцать тысяч… ни пятьдесят, ни восемьдесят не надо, жалко людей, мы останемся с ним до последнего… то есть до того мига, когда уже пора будет уходить. Мы, вполне вероятно, возьмем его с собой… если государь проявит твердость и не падет в ноги изменнику-брату… что тоже ведь может статься. Но глупо и бессмысленно погибать Тхаран не должен. Я сказал. Есть ли возражения, почтенные старцы?

Некоторое время все молчали, и лишь треск свечей нарушал густую, вязкую тишину. Потом доселе молчавший маг в иссиня-черном плаще мигнул бесцветными глазами. Хайяар сейчас же напрягся, неприятно засосало под ложечкой.

— Иргру, я, в общем-то, не стану возражать, в стратегическом плане ты прав, действительно, грубо говоря, пора рвать когти. Меня огорчает даже не это. Вот уже почти шесть веков существует наш магический утес, Тхаран, за это время были сделаны величайшие открытия, мы проникли в тайны природы столь глубоко, что и не снилось старцам-основателям, мы сделали магию из плебейского ремесла высоким искусством, мы поддерживали порядок в Олларе, мы сдерживали волны хаоса, бьющиеся о пределы Круга. Мы научились проникать в смежные миры, мы… да что там говорить! И вот теперь практически все это придется бросить. Ну скольких мы сумеем взять в Убежище? Ну полторы тысячи, ну в лучшем случае две. Причем это вместе с челядью, воинами, учениками… А прочих придется оставить. По самым скромным подсчетам — около пяти тысяч магов, пятьдесят тысяч воинов, пятнадцать тысяч учеников. Из вещей мы сможем унести лишь то, что каждый возьмет с собой. Иначе, как все мы знаем, нельзя, мы пока еще не умеем переправлять в сопредельный Круг мертвые вещи. Ну ладно, там нам не понадобится золото, не понадобятся драгоценности. Но оружие, утварь, инструменты… И прикиньте, сколько уйдет запасов Силы! Это же не в соседний город на ярмарку съездить. В общем, раз уж сегодня мы называем вещи своими именами, давайте скажем прямо — Тхаран погибнет. В своем нынешнем виде, разумеется. Там придется все начинать заново. И если здесь, среди культурных народов, нам потребовалось шестьсот лет, чтобы достигнуть нынешней мощи, то представьте, каково это будет среди дикарей. Нам же придется учить их практически всему, приручать — а иначе нельзя, иначе они сожрут нас, и никакая магия нам не поможет. Теперь самое главное. Вы представьте, что начнется, когда весь Тхаран узнает, что приходится бежать, но возьмут с собой хорошо если десятую часть, а остальных бросят здесь, на съедение людям Единого! Легко приказывать нижестоящим сейчас, когда Тхаран в силе и славе, когда даже те, кто вообще знает о подготовке Убежища, думают, что это не более чем запасной путь, как в лисьей норе. А когда они узнают правду? Когда магам низших посвящений нечего будет терять? А ученики? А воины? Представляете, какая начнется резня? Это, пожалуй, окажется для Тхаран пострашнее, чем панцирники Айлвы. Вот так, почтенные старцы.

— Значит, придется уходить тихо! — решительно заявил Синий Плащ. — Придется нам самим, Собранию, составить списки, причем с каждым отобранным придется говорить, потребовать клятвы молчания. Но думается мне, что такую клятву сдержат не все… и многие из тех, кто действительно потребуется нам в Убежище, могут проболтаться. В магах высоких степеней я уверен, но ученики… а тем более воины и рабы. Значит, этих придется переправлять, ничего им до самой последней минуты не объясняя, при том они в нужное время должны оказаться в местах Перехода. Необходимо все предусмотреть, отдать в должном порядке необходимые приказы… Словом, нелегкая нас ожидает работа.

— А что делать? — вздохнул хозяин замка, запахиваясь в свой белоснежный плащ. — Придется вспомнить молодости и заняться канцелярскими трудами самим, не полагаясь до поры на помощников. Но иначе Тхаран не спасти.

— А вообще, на сколько мы можем рассчитывать? — поинтересовался зеленый старец. — Как долго в Железном Круге продлится подготовка?

Иргру-Йаро усмехнулся, пожевал тонкими губами.

— Ты можешь ответить Собранию, меккос. Если, конечно, тебе есть что сказать.

Хайяар вздохнул.

— Почтенные старцы, ну что я вам сейчас скажу? Прошло всего две недели, я только начал работу. Ищу наилучшее место перехода, вы же знаете, насколько это непросто. А еще ведь надо собрать достаточное количество лемгну, которые ни о чем не должны подозревать. Причем в обоих Кругах. Те, кому мы платим в Железном, трусливы и жадны, но хитры и переменчивы. От них можно ожидать любой пакости, их обещаниям нельзя слишком уж верить. Но если удача будет сопутствовать нам, то, думаю, месяца через три можно начинать. За это время я успею подготовить место перехода, а главное, соберу лемгну и там, и там. Но ведь это при наилучшем раскладе. А так дело может затянуться и на полгода. Вы не забудьте, что в Железном Круге тоже все не так просто, тут магия наша слабеет, да и слишком многое тут неподвластно магии.

— А к тому же, — добавил Иргру-йар, глядя на ровный, наконечником стрелы устремленный вверх огонек свечи, — вполне возможно, люди Единого знают о наших планах и могут охотиться на Хайяара. У них ведь, у единян, из магов не только Алам имеется. Не знаю уж, сумеют ли они самостоятельно перейти в Железный Круг, или по Тонкому Вихрю установят связь с кем-нибудь из тамошней стражи… ведь и там есть маги, слабые, конечно, необученные, но есть. Чтобы говорить сквозь Тонкий Вихрь, их умения хватит, это проверено.

— А как насчет главного? — Синий Плащ прищелкнул пальцами. — Отсюда ведь единянам гораздо удобнее уничтожить Хайяара, чем совершать сомнительные вылазки.

— Ну, это совершенно понятно, — улыбнулся Иргру-Йаро, — делаем все, что необходимо. Мы перестраховались даже более, чем требует того нынешнее положение. Никто из единян не сумеет найти ключик к нашему замку. Во всяком случае, сводки от Хиури-тлани я получаю ежедневно, и пока все там складывается благоприятно. Хотя я и напоминаю ему постоянно, что за излишнюю осторожность его никто ругать не будет, зато наоборот… Ты можешь что-то добавить, Хайяар?

— А что мне добавить? — вздохнул тот, глядя в общепитовскую тарелку. — С моим хаграно мы все подробнейше обсудили, я дал ему и необходимые наставления, и, на крайний случай, некоторые средства. Чтобы не вводить его в соблазн, малые потоки силы ему перекрыли, так что никакой единянский маг вроде бы не должен его обнаружить. Теперь главное — уберечься от обычных соглядатаев. Но это мальчик умеет. — Что ж, — кивнул Белый Плащ, — мы выслушали тебя, меккос. У кого-нибудь есть вопросы?

Вопросов, однако же, не оказалось. Все, что должно было быть сказано, уже произнесли, а о прочем говорить пока не стоило.

— Тогда расстаемся, почтенные старцы. Трудов у нас куда больше, чем времени.

Иргру-Йаро хлопнул в ладоши, и сейчас же, взметнувшись напоследок к потолку, погасли огоньки свечей, горницу окутала торжествующая, дождавшаяся своего часа тьма. А когда минутой позже она рассеялась под светом обычного стенного факела, никого, кроме Белого Плаща, здесь уже не оказалось.

— Ну что, Хайяар, удачи тебе, — наклонившись над серебряной чашей, улыбнулся старик. — Ты, конечно, не услышал ничего нового, но важно не это. Ты был на Собрании, ты говорил со старцами, теперь тебя легче будет тянуть на вершину. Лиловый и Синий со мной согласны, Зеленый — тот всегда сомневается, но в конце концов принимает здравое решение. А вот Черный… Ну да что там говорить, ты и сам знаешь… Ладно, не будем тратить драгоценную Силу…

И сейчас же побежала по воде мелкая рябь, взметнулся легкий ветерок, и не стало ни горницы, ни факела, ни утонувшего в ночи олларского заката. Хайяар вытер испарину со лба. Все-таки сильно это выматывает, связь по Тонкому Вихрю.

Он встал, медленно подошел к открытому окну и, вылив из тарелки воду в цветочный горшок, долго смотрел на холодные, густо усеявшие небесную черноту звезды. Хайяар завидовал их спокойствию, в отличие от них, он очень хорошо знал, что близится утро.

14.

Неожиданно поднялся ветер, мазнул по щеке легкими невидимыми пальцами, взлохматил волосы и деловито умчался куда-то в сторону реки, взметнув на дороге бурую пыль. Здесь это экзотика, ветер здесь редкий гость. Вот уже третью неделю он торчит в Олларе, и за все это время ни дуновения, ни колыхания — неподвижный воздух истекает сухим зноем, солнце жарит на все сто, и ни разу не то что дождя, но и обыкновенных туч не было. Харт-ла-Гир говорил, здесь всегда такое лето, сезон дождей еще не скоро. Как же посевы не гибнут, удивлялся Митька, но кассар объяснил, что воду крестьяне берут из каналов, а каналы питаются от великой реки Тханлао, вблизи которой, кстати говоря, и построен был в старину город Ойла-Иллур.

Правда, реки он до сих пор еще не видел. Знал, что она где-то в западной стороне, далеко. Там, за крепостной стеной, расположился порт с причалами, складами, торговыми конторами и кабаками. В порт приходят парусники — и небольшие рыбацкие суда, и огромные многомачтовые корабли, совершающие рейсы через Медное Море. Разумеется, никакое оно не медное, но так его почему-то назвали. А река здесь разлилась столь широко, что лишь очень зоркий человек способен различить другой берег, тающий в сизой дымке у низкого горизонта. Еще дальше — в двух днях конного пути, Тханлао впадает в море. Море Митька уж тем более не видал. И вообще, про все эти дела — порт, реку, море, ему рассказали здешние ребята. Пришлось, ясное дело, познакомиться — кассар то в лавку пошлет, то на колодец за водой, то с запиской куда-нибудь. И как выяснилось, здесь таких, как Митька, полно. Ну, то есть не совсем таких, конечно, не с Земли, а просто городских мальчишек-рабов. К Митьке поначалу отнеслись настороженно — странный он какой-то, простых вещей не знает, но потом махнули на странности рукой. В конце концов, что взять с дикого варвара, чьей родиной были глухие леса на северо-востоке Сарграма? Оттого у него и волосы такие, и кожа, и глаза… Митька быстро просек, что быть северным варваром крайне полезно — можно, не боясь своего невежества, задавать вопросы, совершать странные поступки, и никто не примет за психа. Нет, конечно, не все складывалось гладко, однажды пришлось и стыкнуться с местными задирами. «У вас там, на Севере, все так драться умеют?» — спрашивали после пострадавшие. «Ну так! — небрежно отвечал Митька. — У нас там с младенчества боевым искусствам учат!» Он все ждал вопроса, как это несмотря на боевые искусства, умудрился попасть в рабство, но местных, похоже, устраивала его легенда. Они тут вообще ребята простые, ужас до чего легковерные. А главное, они всего боялись. Хозяйской плетки, городских стражников, пьяных солдат, незнакомых людей, ядовитых клещей, но особенно — злых духов, которые днем таятся в трещинах и щелях между камнями, а ночью выползают на охоту. Митька однажды для смеху рассказал им историю про черную руку, что в полночь стучится в окно и душит впустивших. Думал, ржать будут, так поверили же! И не просто поверили, а солидно покивали — дескать, известное дело, вот в прошлом году у горшечника Стому-Гриаро так младший брат погиб. Тоже, значит, отворил ставни, а черная лапа хвать его за горло!

От кассара ему тогда влетело крепко. Приходили хозяева побитых мальчишек, жаловались. Типа пострадало их имущество, надо бы возместить ущерб… звонкими огримами. Потом уж ребята ему объяснили, что за драку здесь рабов наказывают сурово. «А уж если ты со свободным сцепишься, то вообще! — шепотом рассказывал ему пронырливый двенадцатилетний парнишка Хиуги, из дома торговца коврами Ньяруо-Гмину. — Тогда радуйся, если с тебя хозяин плетью шкуру спустит. Потому что могут и в государеву темницу могут бросить, а уж там…» Хорошо хоть, свободные без ошейников ходят, не ошибешься. А то ведь дети местной бедноты носятся или в расползающихся лохмотьях, или, кто помельче, вообще нагишом, по виду ничем от рабов не отличаясь. Но зато при встрече гордо задирают нос, типа вы тут вообще зверушки, а мы — свободные государевы данники. Митьку не раз подмывало убавить некоторым «свободным данникам» борзости, но, к счастью, он сумел удержаться, вовремя вспомнил рассказы Хиуги, а также гибкие прутья лиу-тай-зви.

Правда, если верить ребятам с их улицы Ткачей, Митьке с хозяином еще повезло. «Он что, тебя только прутьями? — усмехался угрюмый крепыш Ноксу, принадлежавший трактирщику Мьяну-Кирьо. — Мне б такого господина… А об твою спину палку когда-нибудь ломали? А никогда тебя не подвешивали вниз головой? И мордой в очаг не совали? Ну и чего же тебе не нравится? Вот, видишь, — поворачивал он к Митьке левый бок, — это меня в том году кипятком. Чуть не до костей проело… А всего-то, в кладовой сушеного мяса стянул».

Он действительно чувствовал разницу. Хотя кассар его, мягко говоря, не баловал и Митьке не раз приходилось ложиться животом на лавку, хотя он нагружал работой и вечно ругался, что плохо сделано — но все же был и тот вечер после клейма, и потом еще два дня, когда Митька лежал на своей подстилке и плевал себе в потолок, а всеми домашними делами Харт-ла-Гир занимался сам. Хотя, как вскоре объяснили ребята, благородному брать в руки веник здесь считается западло. «Тут порядок простой, — весело скалил зубы Хиуги. — Пока можешь вкалывать — живи, не можешь — умри». Судя по всему, Хиуги не находил в этом ничего странного.

…До порта было еще далеко, но Митька чувствовал, что идет правильно, да и не сбиться тут с пути, главное — на запад, то есть направо от солнца, и вниз, к реке. Городские ворота, он знал, широко распахнуты, и закроют их лишь вечером, после захода. Так что времени у него уйма, Харт-ла-Гир, отправляясь утром по своим загадочным делам, предупредил, что вернется лишь поздно вечером, а то и к ночи. И хотя на «домашние задания» он явно не поскупился, но все-таки заняли они лишь утро. Змеюка миангу-хин-аалагу получила свое молоко и деловито убралась обратно, в дырку, в комнатах подметено, лошади почищены и накормлены, дрова для очага еще со вчера запасены, бочки и во дворе, и на кухне полны воды… Так что же, до ночи сидеть здесь как на привязи? Конечно, кассар именно это ему и велел, да пошел он, этот кассар! Он ведь ничего не узнает, еще до заката Митька вернется, сварит ужин и, приняв вид измученного трудами отрока, начнет ждать возвращения блудного господина.

Нет, конечно, было слегка страшновато — ведь узнай о его прогулке Харт-ла-Гир, порки не избежать, и порки суровой. Не шутка сказать — скверный раб, вместо того, чтобы охранять от злоумышленников хозяйский дом, шляется незнамо где! Но Митька догадывался, что и в его отсутствие вред ли кто рискнет забраться и ограбить кассара. Во-первых, за такое дело стражники превратят вора в кровавый блин, и все об этом знают. Во-вторых, в доме, собственно, и воровать нечего. Разве что лошадей… Да, лошадей жалко. Но так остался же на дворе серый пес Дэгу, а у него клыки размером с указательный палец. И уж если что случится, то именно Дэгу и защитит хозяйское добро, а от Митьки тут мало толку. Не полезет же он с кулаками на взрослых и наверняка вооруженных грабителей. Да, пса, если что, вполне хватит. Впрочем, бояться нечего. Наоборот, это здешнее население побаивается кассара. Вроде бы Харт-ла-Гир ни на кого из соседей не наезжал, здоровается с ними, о делах вежливо спрашивает, а они как-то жмутся, Митька это не раз уже замечал. И ребята вон тоже говорили: «Этот твой господин… он непростой… Он как посмотрит, так в животе холодно становится». Ну разве к такому воры рискнут залезть?

А зато он посмотрит порт. Между прочим, впервые в жизни. Так ведь никуда они с мамой и не выбирались из Москвы, не на что нам по югам кататься, сердито говорила мама. А тем более здесь древность, парусники, всякие там пассаты, пираты, фрегаты… Интересно же! Да и пригодиться может. В конце концов, рано или поздно придется удирать, а значит, надо заранее готовить побег. Наверняка здешний порт — лучшее место, чтобы скрываться от стражи. И вообще, чем не шутят местные черти? Если тайно пробраться на корабль, идущий в какую-нибудь далекую страну, где, может быть, живет маг, способный вернуть его обратно… совсем обратно, то есть домой, на Землю. Митька понимал, что все это наивные детские мечты, что даже случись такое чудо, окажись он на корабле — его или снова продадут куда-нибудь в рабство, или вообще кинут в волны, вроде как жертву морским богам. Здесь, как он слыхал, ни одно серьезное плавание не обходится без жертвы, для этого специально берут на борт старого, немощного раба, от которого все равно уже никакого толку. И все же… вздымались в душе смутные надежды, неуловимые, точно коснувшийся его волос ветер.

…Улицы сменяли одна другую, вскоре Митька уже перестал узнавать места, так далеко ему еще не приходилось бывать. Но все равно заблудиться он не боялся, ведь если что, можно и спросить. Всякий ему покажет. Вот обратный путь — это да, тут могут быть сложности. А, фигня! Главное, хорошо запоминать дорогу.

Он как раз перебегал незнакомую площадь, когда послышался шум. Людская толпа колыхалась, бурлила, точно кипяток в котле, чувствовалось всеобщее оживление. «Ведут, ведут! — плыл в толпе интригующий шепот. Митька притормозил. — Слышь, пацан, — ухватил он за плечо какого-то тощего мелкого мальчишку, рабский ошейник которого свидетельствовал, что с его владельцем можно обходиться запросто. — Это чего сейчас будет?

— Что, с Белой Звезды упал? — хитро поинтересовался тот, по всему видать, ничуть не испугавшийся Митьки, даром что был года на три младше. — Правда, что ли, не знаешь?

— Да я тут недавно, — путано пробормотал Митька, которому сейчас вовсе не хотелось строить мелкого. Одного вот уже построил… и чем кончилось?

— Сейчас жертва будет! — охотно разъяснил мальчишка. — Единян вчера поймали, а сейчас их подарят Итре-у-Лгами.

— Кому-кому? — переспросил Митька и тут же осекся, сообразив, кому вообще-то приносят здесь жертвы.

— Что, совсем темный? — покровительственно усмехнулся пацан. — Недавно в Оллар продали? Итре-у-Лгами — это Великая Госпожа, богиня судьбы. Она ниточку соткала — и ты родился, перерезала — и ты помер, в узелок завязала — и у тебя неприятности. Она богиня грозная, ее сердить нельзя. С ее словом даже князь молний, пресветлый Шуу-ха-ола-миру считается, хотя она и ему дочка, от Маулу-кья-нгару, Владычицы подземного мира.

— Ясно… — протянул Митька. — А эти единяне — они кто?

— Ну… — задумчиво произнес пацан, — они вообще-то безмозглые какие-то. Они наших богов отверглись, верят в своего Единого, который их куда-то вроде позвал, поэтому у них еще есть одно имя — люди Зова. Они сперва в Сарграме завелись, давным-давно, а потом уже у нас, в Иллурии. Говорят, они по ночам ходят и детей крадут. Кого поймают — уносят в подземелье и пьют кровь, делают кинжалом рану и сквозь тростинку высасывают… — он зябко передернул плечами. — А еще они болезни насылают, через воздух.

Меж тем толпа раздалась, и на середину площади, где точно кафедра возвышалась сложенная из тщательно пригнанных друг к другу камней арена, выступила процессия. Впереди шествовало несколько человек в темно-синих плащах, с длинными, ниже плеч, волосами, каждый в правой руке держал высокий и тонкий посох, перевитый такими же чернильно-синими лентами. Чувствовалось, что посохи у них не для опоры, а то ли для красоты, то ли это какой-то знак. За ними шагало с десяток воинов в боевых панцирях, при саблях и с короткими толстыми копьями. Потом — пятеро связанных общей цепью людей в серых балахонах, а замыкали колонну опять-таки стражники с натянутыми луками.

Пятеро шли размеренно, даже как-то равнодушно, соединяющая их цепь напомнила Митьке ту, какая была и на нем в тот день, когда его в колонне с прочими рабами вели продавать на рынок. Только у этих людей не было рабских ошейников, цепь охватывала каждого за лодыжку, крепясь к охватывающему ногу широкому бронзовому кольцу.

Дойдя до каменной арены, люди в синих плащах остановились. Один из них сделал короткий знак рукой — и воины, суетливо избавив пятерых пленников от цепей, древками копий загнали их на возвышение. Те не пытались сопротивляться, они вообще двигались точно во сне.

Человек, отдавший команду воинам, приосанился и звучно произнес:

— Жители славного града Ойла-Иллур! Неизмерима доброта Высоких наших Господ, богов неба, земли и преисподней, дарующих нам свет и тьму, радость и печаль, жизнь и смерть. Нас, ничтожных, оделяют они дождем и солнцем, виноградной лозой и рисовым зерном, посылают нам сны и вдохновляют наши мысли…

— Смотри, это маг! — шепнул пацаненок Митьке. — Из самого Тхарана, Синее Крыло.

— Да ты чего? Неужели настоящий? — Митькино сердце екнуло. Маг! Если это и в самом деле так, то вот они — люди, способные вернуть его домой!

— А то! — обиделся мальчишка. — У нас ненастоящих не бывает, у нас тем, кто мага из себя корчит, а ничего не умеет, Тхаран голову рубит. Так что дураков нет.

— А Тхаран — это кто? Или где? — заинтересовался Митька.

— Совсем ты темный, — снисходительно, точно взрослый дяденька глупому карапузу, пояснил пацан. — Тхаран — это у нас в Олларе такое содружество магов. А слово «тхаран» значит утес, только это на старом языке, на нем сейчас только жрецы поют гимны.

Владелец синего плаща долго еще распинался о неимоверной доброте богов. Доброта, по его словам, заключалась в равномерной раздаче радостей и несчастий. «Равновесие! — выкрикивал синий. — Весы богов!» Потом он перекинулся мыслью на людскую неблагодарность, на тягу к невежеству и суевериям, что выражается в поклонении некоему никогда не существовавшему Единому, которого такие вот предатели попросту сочинили, дабы прельщать народ, и даже более того, они, будучи движимы ненавистью ко всему живому, хотят вызвать на головы мирного населения гнев Высоких Господ. И ужасное чуть было не свершилось, еще немного — и город провалился бы в пустоты земли, в царство Маулу-кья-нгару, но крепкий утес, Тхаран, вовремя выявил заразу, и теперь настало время умилостивить рассерженных богов, для чего необходимо отправить к ним на суд гнусных богохульников. Однако Тхаран, не желая излишней крови и надеясь на просветление даже помраченных умов, в последний раз обращается к предателям и предлагает им отречься от своих заблуждений и поклониться истинным хозяевам мира, богам Светлого Оллара. В таком случае грешники сохранят жизнь, и, будучи наказаны кнутом, отправятся искупать свои грехи в каменоломни.

— Нет! — неожиданно зычным голосом произнес вдруг один из единян, с рыжей бородой, доходящей чуть ли не до середины груди. — Не отрекусь я от Господа моего, Он мне защита, Он мне Свет и Путь, Он, Рожденный и Нерожденный, воссоздаст меня из праха в день гнева Своего и введет в небесную Свою горницу, а мерзкие идолы падут, и сами они, и служители их вострепещут, ощутив в сердце своем дыхание Единого, и будет оно жечь их подобно пламени, и пламя сие будет вечно!

— Нет! — послышался второй голос, затем — третий, четвертый. Пятый, совсем молоденький еще парнишка, судорожно вздохнул.

— Я… Я поклонюсь! Я паду ниц пред Высокими Господами, и… — он действительно распластался на каменных плитах, захлебнувшись рыданиями.

По знаку синего мага двое стражником деловито стащили парнишку с помоста.

— Да как же ты, Хьяру-лимсе, — обернувшись к нему, горестно вскричал рыжебородый. — Ради временного обитания в теле губишь ты бессмертную свою душу! Все равно ведь умрешь, позже нас, но умрешь, и Господь не узнает тебя на небесных дорогах, и отвернет от тебя Свое лицо, и низринешься ты до центра преисподней!

Парнишка молчал, со свистом втягивая в себя воздух. Плечи его тряслись, глаза ошалело выкатились из орбит, и если бы не крепкие руки стражников, он наверняка бы шлепнулся в пыль.

— Ну хоть один умный нашелся, — желчно процедил второй из магов. — Ладно, начинаем.

Маги выстроились вокруг помоста кольцом, что-то тихо забормотали. Воины — Митька явственно видел это — напряглись, часть лучников взяла на прицел приговоренных единян, а часть — притихшую толпу.

Бормотание магов с каждой минутой делалось все громче и громче, постепенно Митька начал разбирать в нем какой-то сложный, но устойчивый ритм — странный, завораживающий и пугающий одновременно. Куда до них нашим рэперам, мелькнула вдруг совершенно неуместная сейчас мысль.

Потом он понял, что это уже не просто ритм — это песня, в которой нельзя было разобрать ни слова, но сама мелодия несла в себе смысл. И смысла этого Митька предпочел бы не ощущать, да куда там! Точно стальная рука сдавила его волю, перед глазами прыгали цветные пятна, а страх мутной пеленой обволакивал сердце. Точь-в-точь как на поляне в парке, когда плащ-болонья посмотрел на него. Мир вокруг пульсировал с бешеной скоростью, и мало-помалу вибрация эта передалась Митьке, ее невозможно было унять. Краем глаза он заметил, что и словоохотливый пацаненок, и суровый мужик слева, и вообще все вокруг тоже трясутся в такт магической мелодии.

Потом вдруг синие маги резко, точно по команде, остановились и подняли свои посохи, нацелив их на тихо бормочущих что-то единян.

— О Высокие Господа наши, возьмите же свое! — вскричал тот самый маг, что совсем недавно читал толпе лекцию о доброте здешних богов.

И тут Митька наглядно убедился, что здешние маги — настоящие. С концов посохов у каждого из них сорвалось гудящее синее пламя и устремилось к единянам. Огненные струи точно змеи обвили вскрикнувших людей. Крики, шипение, стоны, жадный треск огня, пожирающего человеческую плоть… Митьку замутило, он чувствовал, что еще немного — и его вывернет прямо на пыльную землю площади.

Несколько минут на каменном возвышении гудело пламя, метались в нем человеческие фигурки, кричали, таяли — а потом вдруг все разом кончилось, пламя исчезло. Четыре темных пятна среди серых камней. Четыре точки, расположенные слегка искаженным квадратом. Четыре буквы на гранитной странице.

А потом площадь взорвалась рукоплесканиями. Крик стоял такой, что у Митьки заложило уши. Толпа, еще секунду назад оцепенело взиравшая на хищное пламя, сейчас прыгала, вопила, хлопала в ладоши, фонтаном выплескивая в белесое от жара небо свою сумасшедшую радость. Мелькание рук, ослепительные улыбки, восторженные глаза. Митькин новый приятель, загорелый мальчишка в потертом кожаном ошейнике, прыгал и вопил вместе со всеми, крутился в безумной пляске, и сизые рубцы на его спине колыхались, точно ветви дерева, колеблемые ветром. А самое страшное — Митька чувствовал, что и сам готов задергаться в судорожных конвульсиях, захлебнуться не то смехом, не то плачем, хлещущие отовсюду волны радости подбрасывали его, крутили как щепку, и не было сил сопротивляться.

Потом вдруг безумие схлынуло, подчиняясь уверенному жесту синего мага. Народ вновь замер, готовый внимать каждому слову.

Маг, руководивший жертвоприношением, взошел на каменный помост, поднял свой посох и по новой пустился в рассуждения о доброте богов и пагубности учения единян, но Митька уже не в состоянии был слушать. Проталкиваясь сквозь плотно сбившуюся толпу, он опрометью бежал, сам не зная куда, да и неважно — лишь бы подальше отсюда, от страшной песни синих магов, от четырех кучек пепла, от звериного восторга людей.

Возле какого-то забора, в нескольких кварталах от площади, его наконец вырвало. Мерзостный вкус во рту, однако, вернул его в реальность. Пошатываясь, Митька поспешил убраться отсюда, пока не выскочил кто-нибудь и не надавал по ушам.

И куда теперь? Он ведь шел в порт? Ну, значит, туда и дорога. В порт.

15.

Огурцы болели. Нежные еще листочки покрылись бурыми пятнами, скрутились, и всем своим видом намекали, что на зиму никаких банок закручено не будет. Виктор Михайлович не успел еще и переодеться в дачное, когда Настя скорбным тоном сообщила ему эту новость. В ее голосе проскальзывали даже обвиняющие нотки — мол, у соседей почему-то подобных проблем не возникает, только мы такие ушибленные.

Петрушко молча кивнул и пошел в огород осматривать потери. Да, действительно, какая-то зараза. Хотя, может, еще удастся спасти?

Крикнув жене, что чай будет пить позже, он направился к соседям с южной стороны. Чердынцевы славились в поселке как опытные огородники, у них и огурцы, и томаты, и всякий прочий овощ чувствовали себя как нельзя лучше. Вот дает же Господь людям талант, чувствует их земля, понимает. Он даже как-то поинтересовался у Гены, нет ли в подобном умении доли магии, но тот лишь усмехнулся. «Михалыч, нужно просто землю любить, и она отзовется. Какая нафиг магия, ты чего? Вот когда наоборот, тогда всякое возможно».

К счастью, все семейство Чердынцевых было в сборе. Они пили чай в саду, под яблоней. Трава вокруг изобиловала опавшими цветками, и казалось, что кто-то разбрызгал из распылителя белую эмаль.

— Здоров, Виктор, — приветливо махнул ему из-за стола Сергей Ильич, — давай к нам. Что-то давно тебя не видно.

— Да работа все, работа, — пожал плечами Петрушко. — Работа, она как ревнивая жена. Вцепится и не отпускает. Зато, в отличие от жены, дает деньги.

— Да ты присоединяйся, Вить, — гостеприимно сказала Людмила Петровна, — посидим, побеседуем. В городе все торопимся, все спешим, так хоть здесь бы в нормальном темпе пожить.

— Да и то, — заметил Сергей Ильич, — тоже суета всякая. Вчера вон электричество отключали, так с ведрами на пруд таскаться пришлось, поливать-то надо. Веришь, полдня туда-сюда пробегал.

— На тележке надо было, пап, — посоветовала Анька, пододвигая гостю чашку с душистым, настоенным на каких-то лесных травках чаем.

— Сломалась тележка, — хмуро объяснил Сергей Ильич. — Уже три дня как. Чинить надо, а все никак руки не доходили, а там ведь сверлить надо, а без электричества, видишь ли, дрель что седло без лошади.

— Слушай, Сереж, — сказал Виктор Михайлович, хлебнув душистого, с добавкой жасмина, чаю. — У меня что-то огурцы загибаются, какой-то вирус, наверное. Не знаю уж, чем лечить. Ты не сходишь, не глянешь?

— Да какие дела? — улыбнулся Сергей Ильич. — Сейчас подойдем, обследуем. Но лечение, как правило, одно — золы к корню подсыпать да поливать правильно. То есть утром, когда солнце еще невысоко, но обязательно теплой водой, двадцать четыре градуса как минимум. В бочках-то холодная будет, так ты кипяти на газу и разводи в лейке.

— Мои поспать любят, — виновато сообщил Петрушко. — Где уж им на восходе вставать?

— Да-а, — согласился Сергей Ильич, — проблема. Можно сказать, философская. Борьба противоположностей. Или борьба хорошего с лучшим.

Людмила Петровна между тем углядела что-то интересное на улице.

— Ань, это к тебе, — ровным, как у теледикторши голосом произнесла она. — Воздыхатель номер раз.

Аня вспыхнула.

— Во-первых, мама, у него имя есть, Владик. Во-вторых, воздыхатель он или не воздыхатель, я разберусь самостоятельно.

— Да я что, — развела руками Людмила Петровна. — Ты уже девочка большая, третий курс. Разберешься, конечно. Ладно, иди, встречай.

Аня вышла из-за стола и резкими шагами направилась к калитке.

— Тоже проблемы? — поинтересовался Виктор Михайлович, кивнув в ее сторону головой.

— Да не сказать чтобы проблемы, Вить, — улыбнулся Сергей Ильич. — Анька-то девочка правильная, без глупостей. Православная к тому же, а что ни говори, это хороший тормоз. Только вот этот ухажер ее, Владик… Ну оболтус оболтусом. В институт не поступил, кончил ПТУ по электрике, монтером где-то сейчас. От армии бегает, да только, мне кажется, недалеко убежит. И вообще какой-то ни рыба, ни мясо. Аньке он, разумеется, не пара, и сама она, наверное, понимает, а вот отшить не может. Он же за ней с десятого класса хвостиком, они раньше в школе учились вместе. В общем, у нас это называется «дружат». Ладно, пошли, посмотрим твои огурцы.

Они поднялись из-за стола и не спеша двинулись к калитке, куда как раз входил высокий тощий парень, черные волосы его слегка растрепались ветром, а лицо еще хранило следы юношеских прыщей.

— Здравствуйте, Сергей Ильич, — вежливо произнес он, остановившись.

— Привет, Владик, — кивнул хозяин дома. — Чего такой встрепанный? Бегом, что ль, от электрички?

— Да нет, — махнул тот головой. — Просто…

— Да я вижу, что не сложно. Ладно, пойдем, Витя, не будет отвлекать молодых.

После обеда Настя заявила, что ни в какой лес она не собирается. Во-первых, все утро угробилось на прополку, и спина болит, будто по ней прыгали слоны среднего веса. Во-вторых, гора немытой посуды, на которую мужчины, как это от века заведено, не обращают внимания, и значит, ее женский удел — в кухню, к тазику и мочалке.

Пришлось ее оставить дома и идти вдвоем с Лешкой. Виктор Михайлович подозревал, что истинная причина кроется вовсе не в натруженной спине и уж тем более не в трех тарелках и чашках, а просто в шестнадцать ноль-ноль начиналась очередная серия «Тайн Рио-дель-Вальяхо», бесконечного мексиканского сериала, до которых Настя была охотница.

— Что, так и пойдешь? — кивнул он Лешке, который ждал его у калитки в синих джинсовых шортиках и майке.

— А чего? — удивился Лешка, уверенный, что длинные штаны надевают исключительно в холода.

— А комары?

— А я намазался! — гордо сообщил сын и вынул из кармашка тюбик. — И для тебя взял.

— А крапива? — вкрадчиво поинтересовался Петрушко.

— А мы ее палкой! — Лешка усмехнулся непонятливости отца. — Ну, пошли, что ли?

— В Земляничный?

— Угу!

И они направились в Земляничный Лес. Вообще-то земляника водилась во всех окрестных лесах, но Земляничный, не слишком густой березняк возле озера, отличался самой ранней ягодой, тому способствовало и обилие света, и рельеф — сплошные горки. Петрушко понимал, что лет через двадцать, когда уже Лешкины дети повадятся за земляникой, этот лес зарастет и потеряет свою нынешнюю прелесть. Но когда это еще будет… Двадцать лет… И что будет с Лешкой через двадцать лет? И будет ли?

Отогнав темные мысли, он взял заранее приготовленный пакет. Во-первых, там имелась банка, которую Лешка надеялся набрать доверху. Позавчера он уже бегал в березняк и нашел там несколько вполне красных ягод, и, по его расчету, за два дня количество должно перейти в качество. Или наоборот. Во-вторых, потом предполагалось зайти в другой лес, подальше, и нарвать ореховых листьев для тестя. Аркадий Львович делал из них отвар, весьма помогавший от его аденомы. Главное, чтобы листья были молодыми, и значит, рвать их нужно никак не позже середины июня. А они с Лешкой дружно забыли в прошлый раз, а в позапрошлый оба выходных обустраивали парники…

Позапрошлый раз — это когда Лешка увидел в поезде «плащ-болонью». Петрушко поморщился. Кое-кто из коллег до сих пор уверен, что мальчику показалось, но он-то знал, что память у сына фотографическая. Это действительно был эмиссар, олларский гость. Только ни малейшего результата они не достигли. Да, Семецкий немедленно связался со смежниками, задействовали железнодорожную милицию, но толку? Дать бы им заранее ориентировку, а то прошел наряд по вагонам, зная, что начальство почему-то хочет лысого и тощего. А таких в электричке половина. За Серпуховым, конечно, поезд остановили, загнав на запасную ветку. Пассажирам объявили, что неисправность, велели ждать. Но когда люди Семецкого подоспели к месту действия, то не нашли ничего. Не зафиксировали ни малейших следов магических воздействий. Похожих на выполненный Лешкой портрет оказалось немало, но абсолютного совпадения не было. «Плащ-болонья» ушел. И единственный результат всей этой суматохи — олларский маг понял, что им здесь интересуются.

…В лесу его сразу же атаковали. Со всех сторон враги безжалостно набросились на полковника, он мужественно дрался и положил гору трупов, но их было слишком много, и все они жаждали его крови. Прихлопнув очередного комара, Виктор Михайлович вздохнул и попросил у Лешки пасту. Тщательно смазал руки, лицо, шею… Вроде бы помогло — острый запах отпугнул крылатых хищников, да вот надолго ли?

Лешка получил свою банку и теперь ползал в траве, отыскивая спелые земляничины. Увы, их поголовье оказалось куда меньше, чем грезилось юному сборщику. Да, красные ягоды время от времени попадались, но вовсе не в промышленном масштабе. О том, чтобы наполнить литровую банку, не приходилось и мечтать.

— Поспешили мы с тобой, Леха, — заметил Виктор Михайлович. — На недельку примерно поспешили. Хотя, вон и погода способствовала. Тепло, светло… Но природу не обманешь, рановато еще землянике.

— А я уже нашел целых тридцать восемь ягод! — возразил Лешка, поднимаясь. Локти и коленки его были перемазаны землей, травяным соком и раздавленной земляничной мякотью, но настроение, похоже, не слишком испортилось. Петрушко догадывался, что сыну больше всего нравился сам процесс, сама охота. А наполнить банку действительно можно и через неделю.

— Пап, — неожиданно спросил его Лешка, подойдя поближе, — а что будет тем ребятам? Ну, которые на меня в парке напали?

Виктор Михайлович поежился.

— Леш, — ласково произнес он, — а стоит ли об этом? Главное, что больше такое не повторится.

Лешка прислонился щекой к его плечу.

— Их теперь в колонию, да?

— Почему ты так думаешь? — осторожно спросил Петрушко.

— А Николай Викторович сказал, ну, тот майор, который тогда меня спрашивал. Их действительно посадят, да?

— Не знаю, — развел руками Виктор Михайлович. — А почему это тебя так заинтересовало?

Лешка засопел.

— Ну, просто… — сказал он наконец. — У нас в классе ребята однажды про эти колонии говорили, у Вовки Тяпина там старший брат сидит, он в прошлом году из чужой машины магнитолу взял, а его поймали. Говорят, там бьют, и кормят плохо, это правда?

— Ну, сложно сказать, — пожал плечами Петрушко. — Наверное, в разных местах по-разному. Бывают и хорошие колонии, где работают честные люди и поддерживают порядок. Недавно вот по телевизору такую показали. Но где-то попадаются и люди похуже… Да и ребята, как ты понимаешь, не сахар, их же чаще всего заслуженно туда помещают. Ну а дальше уж как получится…

Лешка помолчал, подумал.

— Знаешь, пап, ты, может, удивишься, а мне этих мальчишек жалко. Они там, в парке, были злые, но ведь они, наверное, не всегда злые. Я вот тоже злой иногда бываю.

— Но ты ведь, когда злой, ноешь и скандалишь, а не мучаешь тех, кто слабее, — терпеливо возразил Петрушко. — А они мучили. Тебя. С наслаждением. Чувствуешь разницу?

— А может, они в первый раз? А теперь их будут мучить, а их мамы будут плакать. Это хорошо, да?

Виктор Михайлович внимательно взглянул на сына.

— Нет, Алешка, это, конечно, не есть хорошо. Но вот что лучше — чтобы их мучили, или чтобы мучили они? И то, и другое — плохо. А приходится из этого выбирать. Вот как тут быть?

— Пап, я не знаю, как быть. Я просто не хочу, чтобы их в колонию. Ну, пусть им… — Лешка наморщил лоб, — ну пусть им двойку по поведению в году поставят, и отругают, чтобы им стыдно стало.

Петрушко невесело усмехнулся.

— Будто это от нас с тобой зависит… Да и, боюсь, это бы на них не повлияло. Они ведь уже большие ребята, и наверняка у них уже имеется опыт нравоучений… не реагируют они. Нет таких слов, чтоб на них подействовали.

— А почему? — не сдавался Лешка. — А вот тот дяденька, что их остановил. Он ведь как сказал: «Стоять!», так они и замерли, будто замороженные. Может, он знает, какие слова на них действуют?

— Тот дяденька… — вновь усмехнулся Виктор Михайлович. — Не уверен, что дяденьке удалось пробудить у них совесть… А насчет колонии можешь не волноваться. В среду мне звонил Николай Викторович. Уголовное дело закрыто. Оказалось, эти ребята сейчас тяжело больны, и уже незачем их наказывать. Им и так несладко.

— А что с ними случилось?

Петрушко пожевал губами. Лукавить ему не хотелось, а всей правды говорить не следовало.

— Да он не объяснял толком. То ли что-то инфекционное, то ли нет. Медики, говорит, пока непонятно. Как-то эти ребята сразу заболели… после того случая. Может, их Бог наказал?

— Я вот весной книжку читал, — спустя какое-то время вздохнул Лешка. — Называется «Дети подземелья». И там одна маленькая девочка была, она долго болела, и ее папа сказал одному мальчику, что серый камень высасывает из нее жизнь. Я когда прочитал, мне даже страшно стало, я не понял, как это — высасывает? — Ну и какая связь? — хмыкнул Виктор Михайлович. — То повесть Короленко, а то вот эти парни. При чем тут серый камень?

— Ну, — задумался Лешка, — я не знаю. Вдруг вот вспомнилось. А что, их никак нельзя вылечить?

Петрушко отозвался не сразу.

— Ну почему же? Николай Викторович сказал, они в хорошей больнице лежат, там опытные врачи… Обязательно вылечат.

На самом деле прогноз был малоутешительным. Гена долго возился с этими пацанами, перепробовал множество способов, но все, что ему удалось — это притормозить развитие процесса. «Михалыч, — объяснял он, — тут сложнее, чем я думал. Если бы просто нехватка биоэнергии, так несколько сеансов переливания, и все тип-топ. Нам доноров найти не проблема. Проблема, что перелитое из них попросту вытечет. Он же, гад, не просто их высосал, а еще и влил что-то непонятное. Вроде как информационная программа, поддерживает внешнее течение физиологических процессов, но гасит биополе. Внутри этих ребят ну как бы дыра теперь. Не физическая дыра, не пространственная, ну ты понимаешь. И сквозь нее все выливается. Я пока не знаю, чем эти дырки залепить. Боюсь, тут магия вообще бесполезна. Знаешь, ломать — не строить. Единственное, что поможет — это настоящее чудо, не наши волхвования, а настоящее. Только где ж его взять?».

Лешка долго молчал, и Виктор Михайлович подумал было, что тема исчерпана. Действительно, Лешка вдруг метнулся в траву, пошарил там руками и поднялся с молоденьким, крепеньким подберезовиком.

— Ого! — прищелкнул языком Петрушко! — Ну ты силен! Я бы в жизни не разглядел! Это надо же, какой красавец уродился! Колосовик, первая грибная волна за лето. Мы его дома в холодильник положим, а завтра мама суп с ним сварит.

— Слушай, пап, — спросил Лешка, когда подберезовик был спрятан в пакет, — а это на самом деле правда?

— Что именно? Что суп? Конечно! Она же у нас грибы любит.

— Да я не про грибы, — досадливо, совсем по-взрослому вздохнул Лешка. — Я про то, что этих ребят Бог наказал.

— А почему это не должно быть правдой? — напрягшись, спросил Виктор Михайлович. — Ты думаешь, они не заслуживают наказания?

— Ну как ты не понимаешь! — Лешка даже подпрыгнул на месте. — Ведь Бог не может быть несправедливым, так? А какая же это справедливость, если они у меня деньги отняли и отлупить хотели, и даже не отлупили, только собирались — а их за это в больницу? Это же зверство получается, а разве Бог — зверь? А если эти ребята умрут, и мамы их будут плакать, и может быть, тоже умрут? И все за двадцать четыре рубля, да?

Виктор Михайлович опешил. Чего угодно он ждал от сына, но только не этого. А ведь ему только десять в октябре исполнилось! Десять лет, а какими вопросами озабочен! Проклятыми вопросами, и даже без кавычек. Сейчас тоненький, с перемазанными коленками Лешка, рассуждающий о справедливости Божией, казался ему особенно хрупким, беззащитным, и вся тяжесть высокого неба готова была обрушиться на его темноволосую голову. А собой заслонить не всегда возможно. Даже как правило невозможно. Вот выбрал бы лысый олларский колдун для симметричного переноса не восьмиклассника Самойлова, а пятиклассника Петрушко… Ведь чистая случайность, любого мог перекинуть. Значит, и Лешку. И что тогда? И как бы он, полковник УКОСа, сейчас бегал? Грозил бы табельным пистолетом небу? Да всего скорее, Вязник на всякий пожарный отобрал бы ствол.

— Ну почему ты вообразил, что они обязательно умрут? — сладив с собой, произнес он уверенным тоном. — Не во времена Короленко живем, медицина сейчас мощная, и клиническая, и нетрадиционная. Их обязательно вылечат. Почему ты заранее убежден в плохом?

— А потому что ты врешь, папа, — грустно ответил Лешка. — Ты только не возмущайся, я же вижу, что врешь. Ты сам совсем не веришь, будто их вылечат, а про медицину говоришь, чтоб меня успокоить.

Петрушко угрюмо молчал. Ну что тут было возразить? Эмпат… Придраться к тону? Глупо, не тот случай, чтобы воспитывать манеры. А что-то же сказать надо.

— Знаешь, сын, мне тоже не особо верится, что Бог такой мстительный. Наверняка Он мог бы наказать этих мальчишек как-то иначе. Только в жизни все гораздо сложнее устроено, чем нам кажется. Если случается какая-то беда, это не всегда значит, что Бог наказывает, даже если и есть за что. Может, Он просто ничего не может поделать, может, не хватает силы спасти. А еще бывает, что спасти одного можно только убив другого. А того тоже жалко, и кого из них выбрать? Я не знаю, и никто не знает. Может, и Он не знает…

— Пап, а можно мне с ними встретиться, с этими ребятами? — предложил вдруг Лешка.

— А меня-то ты чего спрашиваешь? Что я, главврач? Да и зачем тебе? — недоуменно пожал плечами Виктор Михайлович.

— А я им скажу, что больше не обижаюсь на них. Вдруг это им поможет?

— Если бы все в жизни было так просто, — усмехнулся Петрушко. — Скорее всего, им сейчас не до тебя. Да и вряд ли им за тот случай стыдно. Ты наверняка не первый, над кем они измывались.

Еще не хватало устраивать такую встречу, сумрачно думал он. А то ведь кончится слезами и припадком. Кстати, как бы и сейчас чего не вышло…

— А может, я — последний? — выдохнул Лешка и покрепче сжал его руку. — Может, как раз от последнего все и зависит?

— Леш, ну это же не делается так просто. Мало ли чего мы с тобой хотим? Нас, скорее всего, и не пустят. Мы же с тобой им никто — ни родственники, ни знакомые. Ну, допустим, позвоню я Николаю Викторовичу, но вряд ли он теперь что-то сможет. Он ведь сказал, дело закрыто. Врачи дали заключение, что этих мальчиков по состоянию здоровья нельзя судить. Да к ним, наверное, кроме родителей вообще никого не пускают. А потом, неизвестно, вдруг это их заболевание заразно?

— Ясно… — протянул Лешка. — Но ты все-таки ему позвони. Может, все-таки пустят?

— Ладно, — кивнул Петрушко, — позвоню. А сейчас пойдем за озеро, в орешник. А то у нас дедушка так и останется без своих листьев. Нам нужно нарвать две тысячи штук примерно. Этого ему на целый год хватит.

16.

Путь точно сам ложился под ноги. Митька шагал по сложно переплетающимся улицам, забыв о необходимости запоминать обратную дорогу, забыв о времени, об осторожности, да и мысли о белых парусах начисто выветрились из головы.

Маги! Вот, значит, они какие! Синее Крыло, то есть, видимо, и другие цвета имеются, и все это вместе называется Тхаран… «Магический утес»… Типичный орден, какие в средневековье были. Ведь проходили же по истории… рыцарские ордена… или монашеские. Тевтонский орден, Ливонский… Ливонская война, еще кармелитки какие-то вертелись в мозгах и мешали сосредоточиться. Нет, словом «Орден» здешнее «Тхаран» не передать. Это явно что-то иное. Гораздо больше и страшнее.

И что же выходит? Эти жуткие бородачи в синем, хладнокровно жгущие каких-то местных сектантов, могут вернуть его домой? А ведь больше-то надеяться не на кого. Могут вернуть, да только захотят ли? В их доброту после жертвоприношения верилось с трудом. Нафиг он им, магам, сдался, странный мальчишка-раб, то ли психованный, то ли что похуже? Да они и слушать его не станут — вытолкают взашей, и хорошо если дело ограничится побоями. Могут ведь тоже… какой-нибудь местной идолице в жертву. Очень даже свободно — поднимут посохи, и… Посохи у них прямо как огнеметы. Вот тебе и дикари. Даже воплотись его мечты, явись оттуда, из непостижимо далекой Москвы, на эту площадь пятнистый ОМОН с «калашами» — все бы и полегли темными кучками пепла. А если его догадка верна и очутившийся в Измайловском парке дядька — и впрямь здешний маг? Выходит, они нашли дорогу на Землю, и скоро повалят толпой со своими колдовскими посохами наперевес? Их же, злых волшебников, ничем не остановить, ни танками, ни авиацией! Ему представилось, как на Красной площади, на Лобном месте, совершается жертвоприношение, бородатый маг в синем пиджаке вещает с трибуны Мавзолея, и установленные всюду репродукторы размножают его словесный понос, бушует свирепое пламя, ликуют обезумевшие граждане… Снова замутило, и пришлось сделать несколько судорожных вдохов, чтобы унять подступившую к горлу рвоту.

…А вокруг уже, оказывается, шумел порт. Ноги сами привели, пока в голове кипело и пылало. И оставалось лишь глазеть по сторонам. Бескрайней, мутно-серой плоскостью до самого горизонта расплескалась Тханлао, солнце отражалось в воде миллионами золотых пятнышек, поверхность реки дышала, вздрагивала, то и дело рождая почему-то не белую, а светло-коричневую пену. С криками носились над волнами крупные птицы, то ли чайки, то ли еще кто — Митька не сумел различить. Противоположного берега он тоже не приметил, хотя дома на зрение не жаловался.

Зато здесь были корабли — десятки, если не сотни парусов растянулись вдоль береговой линии, сколько охватывал взгляд. Действительно, все как ребята с улицы рассказывали. И мелкие суденышки, немногим больше прогулочной трехместной лодки, и огромные красавцы-корабли размером чуть ли не с многоэтажный дом, оскалившиеся звериными мордами на носу. Где-то паруса слабо трепетали, откликаясь на незаметные прикосновения ветра, где-то они вообще были спущены — видимо, судно намеревалось пробыть в порту еще долго.

Всюду — и на самих кораблях, и на грязных досках причала, и на берегу — деловитыми муравьями копошились человеческие фигурки. Одни суда разгружались, другие, напротив, принимали товар — суетливые носильщики, сгибаясь под тяжестью мешков и бочонков, бегали туда-сюда. Временами слышался резкий свист кнута, за грузчиками надзирали, не позволяя лениться. Но тут были и не только носильщики и надсмотрщики. Множество самого разного народа кишело в порту словно тараканы в запущенной квартире. Пестро разодетые матросы, отличить которых можно было по морской, вразвалочку, походке и несуетливому поведению. Деловитые торговцы, опасающиеся просчитаться, прикидывающие на ходу сделки. Размалеванные девицы, из одежды имеющие лишь цветастый клочок ткани вокруг бедер, и призывно этими бедрами вертящие. Какие-то непонятные оборванцы, то целеустремленно бегущие куда-то, то явно слоняющиеся без дела. Нудно бормочущие попрошайки, подвыпившие солдаты, озабоченные чем-то стражники в полном боевом доспехе, с короткими копьями на плече и саблями у пояса. Наблюдались тут и богато одетые личности, по виду явно блистательные кассары, и покрытые страшными, гниющими язвами калеки, и маленькие, едва выучившиеся ходить дети. Все это людское месиво кипело в исполинском котле порта, у всех имелись неотложные дела, и плевать им было на ошалело глазеющего Митьку. Иногда его задевали пробегающие, раза два обматерили поддатые дядьки, судя по одежде, мастеровые, дескать, нефига столбом стоять, не мешай проходу. Но в целом порт жил своими заботами, нисколько не отвлекаясь на худенького светловолосого подростка в рабском ошейнике.

Вскоре, однако, на него обратили внимание. От крепостной стены, где по дневному времени настежь были распахнуты сверкающие на солнце медные ворота, в сторону причалов двинулась большая, оживленно обсуждающая что-то компания. Митька, погрузившись в свои мысли, не сразу их заметил и не посторонился с дороги. И очень зря — будь он не столь захвачен пестрой здешней панорамой, наверняка бы увидел, как спешат убраться подальше нищие-попрошайки, как засуетились уличные торговки фруктами, как без всякой на то необходимости развернулся и двинулся в обратном направлении патруль городской стражи.

В чувство Митьку привел крепкий пинок пониже спины, бросивший его в горячую бурую пыль. Ободрав коленку, он извернулся, поднял голову — и наткнулся на издевательский взгляд черных, точно дуло пистолета, глаз.

— Не уважаем, значит?

Говоривший был высок, узок в талии и широк в плечах, вздувшиеся бицепсы его обвивали сине-зеленые татуированные змеи, извергающие из клыкастых пастей фонтан красного пламени. На глаз Митька дал бы ему лет двадцать пять. Темные вьющиеся волосы обрамляли костистое загорелое лицо. Одет незнакомец был своеобразно — ярко-алые шаровары, безрукавка с обтрепанными полами, украшенная, однако, затейливой серебристой вышивкой, на мощной шее красовалась столь же мощная цепь, по виду явно железная, зато на безымянном пальце правой руки блестел желтый перстень с огромным прозрачно-зеленым камнем, переливающимся в солнечных лучах. «Нифига себе изумруд, — машинально подумал Митька. — Или бутылочная стекляшка?».

— Ты что, падаль, молчишь? — нарочито ласковым тоном протянул человек. — Отвечать надо, когда Салир-гуа-нау спрашивает. Ну так что же?

Митька растерянно глядел себе под ноги, где не было ничего, кроме вездесущей пыли.

— Как бы гордые, да? — хохотнул стоявший слева верзила с телосложением буйвола, имевший из одежды только сиреневого цвета шаровары. Его заросшую рыжеватым волосом грудь украшала такая же, как и у первого, железная цепь, только звенья были потоньше.

— Нет, ну ты погляди, какие наглые рабы пошли, — повернулся к нему владелец изумруда. — В упор не замечают уважаемых людей, заступают дорогу, и нет чтобы извиниться, на колени, как положено, встать, сапоги мне поцеловать, он еще и разговаривать не желает! Ты чей же будешь, сопляк?

Митька угрюмо молчал. Не требовалось большого ума, чтобы понять, на кого он нарвался. Ясное дело, здешние портовые бандиты, и видать, не мелкие, если и стражники предпочли убраться с их пути. Значит, не только там, на Земле, имеются братки. Вот они, их местные коллеги.

Наверное, надо было что-то говорить, умолять, извиняться, но непонятная оторопь сковала его, слова застревали в горле, а на глаза наворачивались слезы. Может, оно и к лучшему — зареветь сейчас, авось и пожалеют. Хотя сомнительно — ему ведь не три года все-таки, по здешним понятиям, с таких уже спрос как с больших.

Чья-то сильная рука обхватила его шею, рывком вздернула на ноги. Третий бандюга, по виду — самая настоящая горилла, подтащил Митьку поближе к предводителю и развернул задом. Тот, прищурившись, вслух принялся разбирать надпись на ошейнике.

— Как бы кассар Харт-ла-Гир, из Нариу-Лейома. Левая, как бы, рука начальника уездной палаты государева сыска. Выходит, всякие там иногородние ловчие к нам понаехали, уважаемых людей ни в грош не ставят. Ни тебе в трактире культурно посидеть, ни доложиться начальнику городской стражи, — раздумчиво комментировал он. — Начальник-то у нас правильный дядя, с понятием, уж меня-то известил бы. Так нет, у него даже рабы и те хамят, возомнили, видать, о себе невесть что, будто их и не сука в канаве родила.

Митька все понимал, он никогда безбашенностью не отличался, как вот Санька Баруздин, и жить ему тоже пока не надоело, но… Взметнулись в памяти невидимым ветром темные кучки пепла, ожгло мысли синим гудящим пламенем, в ушах явственно послышалась недавняя песня магов, там, на площади. Что-то вдруг щелкнуло в нем, повернулось — и вместо того, чтобы униженно повалиться бандитам в ноги и просить о пощаде, он вдруг рванулся навстречу предводителю и, срываясь на жалкий фальцет, прокричал:

— Ты мою маму не трогай, козел! Горло нафиг порву!

Ему хватило и полсекунды, чтобы осознать собственную глупость, но слово было сказано. Воцарилась тишина, и отдаленные крики в порту лишь подчеркивали ее — сухую, ватную, похожую на свинцово-черную, готовую разразиться бешеным ливнем тучу.

— А за козла ответишь, — негромко, пришептывая по-змеиному, произнес наконец главарь. И сейчас же Митька ощутил, как невесть откуда возле его горла появилось широкое, извилистое подобно бегущей волне лезвие.

— Постой, Тайхиу, — усмехнулся Салир-гуа-нау. — Не так быстро и не так просто. Это ж не свободный горожанин, чтобы честью по чести голову резать. Это ж скотина, раб. Мы его сперва попользуем всей стаей, ты глянь, задница у парнишки что надо. Чем, спрашивается, мы хуже его господина? Ну а потом, на свежую голову, что-нибудь интересное придумаем. Да ты ножик-то, Тайхиу, не убирай далеко, мы как вернемся, для начала ему кое-чего лишнее оттяпаем. Причинное хозяйство ему уже не понадобится. Ну что, волки портовые, до дому, значит?

Митька помертвел. Ну вот, погулял, называется! А ведь стоило ему послушаться кассара… Нет, свежих впечатлений захотелось. Вот и будут ему теперь свежие впечатления… свежие и очень острые… А завершится это чем-то столь ужасным, что и муравьиная яма отдыхает. Он не сомневался в изощренной фантазии предводителя. И никуда не деться, не вырваться, его держат крепко, да и что он может против кодлы в полтора десятка здоровых, опытных и вооруженных бойцов?

Перед глазами с бешеной скоростью промелькнула каменная арена, и корчились под струями синего огня приносимые в жертву единяне, а дядька в плаще озабоченно потирал свою лысину, и вздымался до неба огромный, ослепительно-белый парус, а Санька Баруздин приветливо помахал ему бутылочкой пива, смеялся и прыгал в толпе мелкий загорелый пацаненок, возмущенно внушала что-то Глина, пристукивая классным журналом по столу, и беззвучно плакал тот малыш, которого они тормознули в парке. Все это пронеслось в уме точно возникшая на миг картинка в калейдоскопе. Он читал где-то, что так бывает перед смертью, и даже не особенно удивился.

— Господа! А вам не кажется, что вы присвоили чужую собственность?

Он вздрогнул, повернулся на звук — и увидел стоящего в пяти шагах хозяина. Харт-ла-Гир спокойно и насмешливо взирал на бандитов.

Те, впрочем, не особо и растерялись.

— Шли бы вы отсюда, почтенный, — пренебрежительно сообщил кассару предводитель. — А то ведь башку откусим и скажем, что так и было. Здесь порт, понимать надо.

— Но, господа, вы делаете большую ошибку, — возразил, загораживая банде дорогу, кассар. — Дело в том, что я — кассар Харт-ла-Гир из Нариу-Лейома, а этот мальчик — законно принадлежащий мне раб, о чем свидетельствует и надпись на его ошейнике, и имеющийся у меня свиток, — похлопал он себя по зеленой безрукавке, где, как знал Митька, был нашит внутренний карман.

— Слушай, дурачок, гуляй отсюда, пока мы добрые, — вылезла из-за плеча предводителя шкафообразная горилла в сиреневых шароварах. Вид короткого, расширяющегося к острию меча, которым она поигрывала, намекал на недолговечность всякой, а особенно бандитской доброты.

А ведь у кассара нет с собой меча, сокрушенно подумал Митька, и тут же сообразил, что и будь у того меч — против полутора десятков это ничуть не помогло бы.

— Иными словами, господа, — все тем же скучающим тоном сообщил Харт-ла-Гир, — вы отказываетесь удовлетворить мое законное требование вернуть мне мою собственность. Насколько я понимаю, вы отказываетесь и проследовать со мною в управление городской стражи, где уполномоченные лица могли бы рассмотреть наш спор.

— Нет, ну ты смотри какой умный, — ощерился предводитель, — все он понимает! Давай, уматывай подобру-поздорову, а то мы не только твоего мальчишку, а и тебя во все дырки поимеем.

Бандиты дружно заржали, им, видимо, очень понравился предложенный вариант.

Харт-ла-Гир, однако, ничуть не обиделся.

— Что ж, я подозревал услышать именно такой ответ. Заметьте, господа, я прилагал все усилия, дабы разрешить наше недоразумение мирным путем. Но, произнеся эти слова, почтенный Салир-гуа-нау лишил меня таковой возможности, ибо задел природную честь кассара, а согласно древним установлениям мудрого Гуами-ла-мош-Налау, сие оскорбление смывается исключительно кровью. Дальше все случилось столь быстро, что Митька не понимал и половины происходящего. Там, где только что в небрежной позе стоял кассар, образовалась пустота, и брошенный туда метательный нож по рукоять воткнулся в землю. А сам Харт-ла-Гир крутящимся смерчем проскользнул сквозь сгрудившуюся толпу и вылетел из нее с двумя мечами в руках. Два тела, глухо воя, корчились в пыли, и та стремительно намокала под ними.

— Или все-таки разойдемся без обид? — издевательски улыбаясь, предложил кассар, оказавшись лицом к лицу с предводителем. — Я мог бы подарить тебе жизнь, ограничившись кровью. Скажем, заберу нос или ухо…

Не оценив кассарской доброты, главарь глухо взревел и, размахивая своими мечами, бросился на Харта-ла-Гира. Сталь ударила о сталь, полетели во все стороны желтые искры, и две фигуры начали свой стремительный танец.

Митька вдруг ощутил, что его никто уже не держит — бандиты заняты были делом. Рассредоточившись, они аккуратно обходили со всех сторон круг, в котором сражались кассар с предводителем. Один из них опрометью кинулся куда-то в сторону портовых складов — видимо, за подмогой, остальные медленно смыкались возле поединщиков, и двое уже взводили тетиву небольших, но, очевидно, сильных луков. Заметно было, что хоть они и удивлены резвостью кассара, но не слишком обескуражены.

А дела в круге менялись столь стремительно, что Митька не успевал отмечать события. Вот предводитель сделал красивый выпад, ударив своим правым мечом снизу вверх, и почти распорол кассару живот. Почти — ибо тот в последний момент чуть отклонился, и лезвие прошло в каком-то сантиметре от его тела. Вот кассар подался назад, припал на левую ногу, едва ли не сел на нее, и предводитель, хищно блеснув глазами, устремился к нему — и тут оба кассарских меча хитрым винтом обвились вокруг его левого клинка, одновременно крутанулись в разные стороны, и предводителев меч, жалобно дзинькнув, улетел куда-то вдаль. Оставшись с одним клинком, главарь моментально изменил тактику. Он больше не кидался в атаку, но вращал мечом с такой скоростью, что вокруг него, казалось, возникла сплошная железная завеса. А кассар, впрочем, и не пытался ее пробить — он плавно кружился возле, иногда лишь пробуя захватить своими мечами клинок противника, но единожды обжегшись, предводитель теперь был настороже.

Митька сидел на корточках и, не отрываясь, смотрел на происходящее в круге. Бандиты уже не обращали на него внимания — оставшийся десяток ждал, когда можно будет вмешаться, не рискуя зацепить начальство.

Что-то кольнуло его пятку, и протянув руку, Митька нащупал небольшой, размером с куриное яйцо, осколок кремня. Машинально зажав его в кулаке, он все так же заворожено смотрел на бой. Время, казалось, почти застыло, оно струилось едва-едва, падало капельками воды из прохудившегося крана, и сколько на самом деле его прошло — минута или час, Митька сказать не мог. А в круге меж тем произошли некоторые изменения. Предводитель, коротко взвыв, отпрянул назад, по лицу его струилась темная, едва ли не черная кровь. Присмотревшись, Митька понял, что у того отсутствует левое ухо. Кассар без устали кружился рядом, время от времени лениво пробуя пробить защиту предводителя. Казалось, ему вообще неинтересен этот бой, и он вертится с мечами не по своей воле, а только ради исполнения какого-то опостылевшего ему кассарского долга. Потом вдруг — именно вдруг, Митька не понял, что же случилось, предводитель вновь заорал и принялся беспорядочно тыкать перед собой мечом. Правого уха у него теперь тоже не было, и, похоже, он лишился зрения. А кассар, смачно сплюнув на обагрившуюся кровью землю, сделал короткий выпад — и его противник тяжело осел, точно продырявленный мешок зерна. Меч выпал из его ослабевшей руки, из горла доносился лишь хриплый, прерывистый вой, в котором нельзя было различить ни слова.

Зато кассару, похоже, захотелось поговорить.

— Ну и как, уважаемый Салир-гуа-нау? Не лучше ли было с самого начала разойтись мирно? А я ведь настойчиво предлагал. Теперь, спускаясь в нижние пещеры Владычицы Маулу-кья-нгару, ты не сможешь утверждать, будто я предательски лишил тебя жизни. Более того, я поступил с тобой, как благородный с благородным, хотя на самом деле ты пес поганый, рабское отродье, и вполне можно было не церемониться, а раздавить как вонючего жука. Но ты все-таки выбился в уважаемые люди… в определенных, конечно, кругах…, и потому я поступлю с тобой именно так, как у вас положено поступать со свободными горожанами. Я культурно отрежу тебе голову, дабы в нижних пещерах ты мог протянуть ее Высокой Госпоже, предлагая последний дар.

Он вновь сделал неуловимое движение — и голова предводителя, отделенная от шеи, тяжело стукаясь, покатилась по земле, причем — Митька видел это совершенно отчетливо! — губы ее шевелились, изо рта вылетали и тут же лопались кровавые пузыри, а глаза растеряно мигали. Он что, еще живой? — потрясенно думал Митька, по-прежнему застыв на корточках. Но голова, даже если и уловила его мысль, явно не собиралась отвечать.

А кассар плавно повернулся к обступавшим его бандитам.

— Ну? Тоже хотите попробовать? Или вас отпустить?

Судя по всему, портовые мордовороты на что-то еще надеялись, поскольку издав дружное рычание, со всех сторон кинулись на него. Сталь вновь встретилась со сталью, равнодушная земля впитала новую кровь, и коротко пропели две стрелы. От первой кассар попросту увернулся, а вторую ловко отбил мечом.

Время таинственным образом вновь замедлилось, а кассар зеленым смерчем носился между бандитами, и те один за другим падали в быстро намокающую пыль. Им явно не хватало мастерства своего предводителя, и Харт-ла-Гир управлялся с ними легко. Прыжок, удар, сталь лупит о сталь, кассарский меч, двигаясь по странной, совершенно вроде бы нелепой траектории, проникает в беззащитное тело, и кассар сразу же оказывается в другом месте. Вот ему противостоят семеро, а вот уже пятеро, нет, всего лишь двое. Кассар кружился между противниками, работал мечами — и совершенно не обращал внимание на уцелевшего лучника, которому хватило ума, выпустив в молоко несколько стрел, не хвататься за меч и не лезть в общую кучу, а добежать до ближайшего сарая. Теперь он, старательно целясь, натягивал тетиву, и хищная стрела уже нетерпеливо подрагивала, просясь в полет.

Еще пара секунд — и она сзади вопьется в добивающего последних врагов кассара. Митька понимал, что чудеса не повторяются. Дважды Харт-ла-Гир избежал стрелы, но разве судьбу обманешь? Она дарит шанс лишь затем, чтобы в итоге жестоко насмеяться.

Сцепил от напряжения кулаки, он поморщился — острая грань камня, до сих пор остававшегося в его ладони, едва не порезала кожу. Дальше Митька действовал не рассуждая, по наитию. Привстал, размахнулся из-за плеча — и послал камень в лицо лучнику. Это лицо, круглое, оливково-желтое, сейчас неожиданно напомнило ему лампочку в подъезде. В свое время немало таких лампочек нашло свой конец от его руки.

Что ж, меткостью его судьба не обделила, земная тренировка на лампочках дала свой результат. Пущенный со всей дури камень смачно влепился стрелку в лоб, и тот с проклятием рухнул. Увы, слишком поздно. Митька опоздал всего лишь на жалкую долю секунды, но и ее хватило, чтобы изголодавшаяся по теплой крови стрела сорвалась с тетивы и со свистом устремилась кассару в затылок.

Все, что случилось потом, напомнило Митьке зарубежный фантастический боевик, как те, что он сотни раз смотрел по телеку или на видике у Илюхи Комарова. Харт-ла-Гир по всем законам природы не должен был успеть — а вот извернулся-таки в прыжке, двумя пальцами достал из воздуха стрелу и не глядя послал ее обратно, точно дротик. Стрела послушно отправилась по адресу и впилась в глаз скрючившегося у стены сарая лучника. Тот отчаянно заорал — так, что у Митьки уши заложило. Представив, что это его глазное яблоко раздирает бронзовый, иззубренный наконечник, он отчаянно затряс головой, и вновь его скрутило от подступившей к горлу тошноты. Он упал на колени, согнулся — и его опять вывернуло наизнанку.

В себя он пришел, ощутив на затылке жесткую ладонь кассара.

— Дома доблюешь, — грубо бросил тот, рывком поднимая Митьку на ноги. — Сматываться надо, пока уцелевший с подмогой не вернулся. Этих я приколол, но ожидается пополнение.

Он крепко сдавил Митькин локоть и потащил куда-то в проулок, коротко свистнул — и мгновенно рядом оказался встревоженный, бьющий в землю копытами Уголек.

— Ездить ты, конечно, не умеешь, — сквозь зубы процедил кассар и, легко подняв Митьку в воздух, швырнул его животом поперек седла, потом сам прыгнул на коня, не хватаясь за уздечку, крикнул что-то — и Уголек, взметнув позади себя фонтанчики пыли, рванул галопом. Дальнейшего Митька уже не видел — спасительная темнота сомкнулась вокруг, и не было в ней ничего, кроме исполинских волн, которые, крутя и подбрасывая словно щепку, несли его к далекому, невозможному и вместе с тем почему-то знакомому берегу.

17.

Заготовить две тысячи листьев — дело небыстрое. Лешка, с энтузиазмом начавший было обдирать ветки орешника, скоро устал и принялся бегать вокруг в поисках развлечений. Однако земляники здесь, в «заозерном» лесу не водилось, слишком много тени, а для грибов еще не пришло время. Тот недавний подберезовик так и остался единственной находкой.

Пока Виктор Михайлович методично, словно пасущийся жираф, обрывал листья, Лешка придумал себе новую забаву. Найти подходящую ветку, подпрыгнуть, ухватиться — и она будет качать тебя как на батуте. Кроссовки то чуть ли не на локоть отрываются от земли, то плавно касаются молодой травы и опавшей прошлогодней листвы. Красота!

Петрушко-старший, однако, не оценил величие замысла.

— Леха! Слезай немедленно!

— А чо?

— Горячо! Тоже придумал забаву. И сам навернешься, и дерево искалечишь. Представь, что ему больно.

Лешка, не разжимая рук, представил.

— Не, ему не больно! Ему весело! А мы будем делать лук?

— Какой еще лук?

— Обыкновенный! Чтобы стрелять.

— Ну… — задумался Петрушко, — во всяком случае не сегодня. Лук из чего попало не мастерят, надо подходящий ясень найти… Сперва давай листья заготовим. А это, судя по чьей-то лени, случится ой как нескоро.

…Скоро — не скоро, а все когда-нибудь кончается. Доверху набив пластиковый пакет, они двинулись в обратный путь, к озеру. Лешка, разумеется, не мог идти нормально — он то убегал вперед по тропе, то прятался в кустах и увлеченно стрелял оттуда из чего-то воображаемого. Не то из космического бластера, не то из индейского лука…

Потом он выскочил на опушку, где кончался орешник и начиналось озеро — дальним своим, заболоченным краем. Тут всегда было безлюдно — народ купался на противоположном берегу, где и песчаный пляж, и стройные сосны, и шоссе невдалеке змеится. А здесь — поросли камыша, острая осока, бледно-зеленые пятна ряски, в их разрывах проглядывает темная, лишенная солнца вода.

— Папааа!

Голос у Лешки был такой, что у Виктора Михайловича на миг перехватило дыхание. Отшвырнув куда-то пакет, он с места взял резкий старт и помчался на крик, сжимая кулаки и костеря себя — ну почему, почему нет при нем табельного «Макарова»?

— Папа! Там! — прыгая на берегу, Лешка указывал в воду, где в переплетениях серо-желтых камышей барахталось нечто огромное. Кабан? Медведь?

— Алешка, в сторону! — негромко скомандовал Виктор Михайлович. Таким тоном он говорил нечасто, и сын без лишних вопросов отскочил подальше, к лесу.

Виктор Михайлович вгляделся в темное мельтешение. Так… Не медведь это и не кабан… Не тратя времени на раздевание, он вошел в невероятно холодную (и это на такой-то жаре!) воду, осторожно продвигаясь вперед. Это оказалось непросто — водоросли цеплялись за ноги, на дне торчали острые коряги, так и норовя разодрать брюки, плотная стена камышей заслоняла вид, их приходилось раздвигать обеими руками. Сперва было по колено, потом как-то вдруг сразу он провалился по пояс, но зато и приблизился к цели.

Примерился, ухватился — и с трудом удерживаясь от непедагогичных выражений, поволок «нечто огромное» к берегу, где, несмотря на запрет, в нетерпении выплясывал Лешка.

— Ну? — устало бросил он, вытащив длинное тело на берег. — И за каким… этаким… ты сюда полез? Дышать можешь?

Спасенный судорожно кивнул, сделал несколько вдохов, перевернулся на живот — и изо рта его сплошным потоком хлынули вода и рвота.

— Давай-давай, не спеши, а то еще подавишься, — сумрачно посоветовал Петрушко. — Сейчас лучше? Ну-ка, сядь, вон сюда, к стволу прислонись. Оклемался чуток? Тебя, насколько я слышал, Владиславом зовут?

Понурившийся Владька молча кивнул.

— Леш, — подозвал сына Виктор Михайлович. — Я там, в лесу, пакет с листьями куда-то бросил. Так что живо дуй на поиски. Не хватало нам еще по второму разу собирать. Там, между прочим, твой подберезовик. И банка, где целых тридцать восемь ягод.

Когда Лешка скрылся за деревьями, Виктор Михайлович негромко спросил:

— Ну так что же случилось? Не думаю, чтобы ты полез туда купаться, уж больно неподходящее место. Плюс к тому же и в одежде. Водкой от тебя не разит. Значит — что? Топился?

— Угу, — мрачно отозвался Владька, понимая, что без толку отрицать очевидное.

— И что, действительно серьезный повод?

Владька промолчал.

— В общем-то, догадаться несложно, — правильно истолковал его молчание Петрушко. — Дело-то банальное… И ты, значит, решил, что жить теперь незачем, да? Что или она, или могила? Странно, на идиота вроде непохож. Или я ошибаюсь?

— Ошибаетесь, — угрюмо выплюнул слова Владька. — Я как раз и есть полный идиот. И идиот, и обалдуй, и козел, и вообще… И нафига мне тогда все это? — рука его пренебрежительно обвела теплое лесное пространство, а потом вдруг плечи у него затряслись, и он, уткнувшись лицом в колени, глухо зарыдал, не стесняясь ни постороннего мужика, ни себя.

— Так… — протянул Петрушко, дав ему выреветься. — А теперь рассказывай все по порядку. Может, не так оно и страшно.

И Владька, захлебываясь слезами, начал рассказывать.

…Поначалу Виктор Михайлович слушал его без особого интереса. Парню сейчас необходимо было выговориться, выплеснуть боль, а ничего оригинального в его словах не ожидалось. Да, действительно, отчаянная и безнадежная любовь к Аньке, еще с десятого класса, и ее спокойно-благожелательное отношение, и никакой ясности. Оставалось лишь догадываться, из жалости она его до сих пор не шуганула, или все же есть какие-то шансы. Она делала вид, что не замечает его взглядов, его тревожного дыхания, она умудрялась понимать его неуклюжие намеки с точностью до наоборот, она усиленно настаивала на том, что «они просто друзья-одноклассники». И он терпел, таскал веники цветов, доставал билеты на концерты. Так ведь она ко всему прочему и нормальную музыку не слушает, а все эти ее Бахи и Бортнянские такая скучища… Да, она странная… Не бывает сейчас таких девчонок. Да она еще и христанутая… всякие там догматы, обеты, запреты… Ну да, сейчас многие… Каждый сходит с ума по-своему, типа свобода, и все дела… И вообще он понимает, что ей не годится. И образования никакого, и денег нормальных нет, и драться не умеет. Что? Нет, она этим не возмущалась, она наоборот — крутых качков на дух не переносит. Но те хоть люди… жизнь понимают, за себя постоять могут, а он… Сопля соплей. Особенно тогда, с «бандовозом». Да, влепился на чужой тачке в бандитский «джип». Чем кончилось? А ничем. Аня приехала, привезла с собой соседа-старика. Жуткий у нее какой-то сосед завелся, где-то с месяц назад, не больше. Почему жуткий? Потому что странный. С виду на крутого не похож, не в прикиде, а тем не менее. Да ерунда, разве крутой в вонючей хрущевке хату снимет? А этот снимает.

…Молча появился Лешка с пакетом. Виктор Михайлович, сделав Владьке знак остановиться, велел сыну идти вперед, к огибающей озеро тропинке, и там их ждать. «Возле изогнутой сосны, понял? И никуда оттуда ни ногой. Пожалей мои истрепанные нервы!».

И вот тут-то, слушая сбивчивый Владькин рассказ о развороченном «бандовозе», Петрушко впервые ощутил некую странность. Того, о чем рассказывал парень, просто не могло быть. Вернее, началось-то оно вполне обыденно, зато потом…

— Значит, говоришь, он просто подошел к этим качкам и о чем-то стал говорить?

— Ну да, — кивнул Владька. — Я еще подумал, что вот сейчас дадут они дяденьке по голове, и привет, реанимация. А он чего-то сказал, они ему вроде ответили, он опять. И возвращается к нам, говорит, все, у ребят никаких претензий, обоюдка типа.

— А эти?

— Да не понимаю я, — суетливо ответил Владька. — Они все слушали, слушали, а потом как пыльным мешком их стукнуло. Поскучнели оба, к «джипу» своему привалились и вроде как на корточки сели, типа отдыхают. То ли солнцем разморило, то ли чего. Хотя какое солнце, вечером же!

— А он что, в самом деле просто говорил? — недоверчиво хмыкнул Петрушко. — Может, врезал все-таки? Знаешь, бывают ведь такие незаметные удары, не как в кино.

— Да зуб даю! — вскричал Владька, — не прикасался он к ним вообще. Только впаривал чего-то. А как они того… спеклись, повернулся и к нам пошел. И говорит, с «восьмеркой» сам разбирайся, тут я тебе не помощник. И еще по носу щелкнул… обидно так. — Да, — медленно протянул Виктор Михайлович, — действительно, странный дядька. — И что, представительный мужчина? Раз говоришь, Аня на него засматривается.

— Да какое там! — презрительно сплюнул Владька. — Ростом с вас будет, и лысый как коленка, и лицо морщинистое. Загорелый, правда, будто с югов.

— А одет как?

— Да как совок! — Владька мрачно ухмыльнулся. — Плащ какой-то старомодный, сандалии. — Да, бывает… И плащ бывает, и лысина. Ну и что потом было? Не беспокоили братки?

— Не-а. Права и паспорт на следующий день в почтовый ящик кинули. И все, никуда не вызывали, ни на какие разборы.

— А с той машиной, с «восьмеркой» как?

— Ну… — Владька поскучнел, — в общем, родителям я рассказал.

— И что?

— Да ругались они, а потом заняли у кого-то. Руслан парень нормальный, говорит, она все равно старая была, две штуки давай, и разбежимся. Ну вот.

— Однако топился ты наверняка не поэтому?

Владька лишь рукой махнул и надолго замолчал. Потом, нехотя, давясь словами и стыдом, продолжил рассказ.

Как выяснилось, он проникся к странному соседу чистейшей как слеза ревностью. Да, конечно, спасибо что помог насчет «джипа», но ведь старый, лысый, на пенсии — а сумел же Аньку охмурить. Та к нему чуть ли не каждый день заходит. Типа чай пить, поболтать. И главное, ее родители нисколько не возражают. Понравился им этот дед. Вроде культурный, серьезный, а что Анька к нему повадилось — так одинокий пожилой человек, надо бы помочь, постирать чего, приготовить, может. Да, он действительно одинокий, Анька сказала. По профессии врач-невропатолог бывший, живет в Питере, там у него квартира, а сюда приехал друга навестить, старого, еще студенческого, а тот умер, оказывается, и там всякие семейные проблемы кошмарные, разборки по наследству, и вдова мечется, у нее дачу отсудить хотят, и Константин Сергеевич решил пока здесь остаться на пару-тройку месяцев, помочь, а то у тетки этой едва крыша не съехала, ну и он снял на время квартиру. Что? Ну значит, есть деньги. Ясен пень, одинокий, не пьет, не курит… Пенсия? Да наверняка левые доходы какие. Он же врачом был. Значит, всякие там массажи, вывод из запоя. Да в любой газетке бесплатных объявлений гляньте — там таких что грязи, значит, пользуются люди.

А на этой неделе он встретил их на улице. Вечером. Да, гуляли, и вроде чуть ли не под руку. Блин, со стариком! С этим грибом-поганкой!

Разумеется, сердце Владькино не выдержало, и он подошел к ним. Попросил Константина Сергеевича отойти с ним на пару слов. Тот кивнул, и они отошли недалеко, в арку. И там Владька взял этого Козлодоева за ворот и объяснил, что старым пердунам нефига за девчонками увиваться, причем за чужими девчонками, а за «джип» спасибо, конечно, но это не означает, что… и типа если он от Аньки не отлипнет, то нечем будет манную кашу жевать. Старик слушал молча, не мигая смотрел на Владьку, потом странно усмехнулся, и…

— В общем, пронесло меня. Как будто съел чего, только я же не ел… В животе забурчало, и обделался… и полные штаны. И сразу запах… А тут еще Анька забеспокоилась, чего это мы так долго, сунулась в арку, а я… Ну и убежал в тот двор, а потом домой… и осторожно, чтоб никто не заметил, от меня же несло как от бомжа вонючего!

— Бывают вещи и похуже, — спокойно заметил Петрушко. — И потом, это действительно могло быть простым совпадением. Съел, может, на улице какой пирожок. Или перенервничал, а это тоже влияет. Слыхал термин — «медвежья болезнь»? Старик-то, наверное, и не при чем.

— Это вы вот так говорите, а я знаю — при чем! — горько вздохнул Владька. — Я ж говорю — он странный. Какая-то сила у него, вы бы рядом постояли, тоже бы поняли.

— Ну, допустим, — кивнул Виктор Михайлович. — Только ведь это еще не все? Да, действительно, было и продолжение. Оболдуй Владька сложил в уме два и два и решил, что им двоим со стариком Константином Сергеевичем на одной планете тесно. И раз у того имеется загадочная сила — значит, надо обзавестись чем-нибудь не хуже. А тут как раз в четверг на улице листовки раздавали. Есть, оказывается, такое движение — «Тропа воина», но это не типа восточных единоборств, это лучше, исконно-славянское, древнее, там не только руками-ногами махать учат, но и совершенствуют духовную силу, и человек меняет описание мира, и тогда мир прогибается под него, и можно что хочешь тогда делать. Не сразу, конечно, надо долго заниматься, но зато потом откроется истинное «Я»… И вот когда оно откроется, тогда придет черед старику Сергеичу пачкать штаны… Владька позвонил по указанному телефону, и там с ним очень хорошо поговорили, оказалось, это совсем бесплатно, это ведь не хухры-мухры, а международная благотворительная ассоциация. И он приехал туда вчера, в пятницу, и было все просто классно, его записали, и с ними общался Наставник Волкобой, и этот Наставник дунул на свечку, и она загорелась! Значит, правда! На радостях Владька позвонил Ане — а там не брали трубку. Это могло значить лишь одно — они всем семейством на даче. И вот сегодня он специально приехал сюда, чтобы наконец поговорить серьезно и расставить все точки где надо. И дернул же его черт рассказать Аньке про «Тропу воина»! Она раскричалась, мол, это все бесовщина и сатанизм, мол, ему надо срочно бежать в церковь каяться, и вообще, ей противно глядеть на инфантильного сопляка, который ничего не умеет, ничего не может, и ведет себя не как мужчина, а… После этого в нем и сдвинулось какая-то защелка, воздух сделался вдруг тухлым, и все вокруг разом стало бессмысленным. Ну сведет он счеты со стариком Козлодоевым, лет через пять (если тот раньше от инфаркта не окочурится). А толку? Аньку он этим не вернет, она за это время найдет себе настоящего мужчину, не инфантильного сопляка. Значит, так все и будет тянуться — скучная работа, воспитующее родительское нытье, насмешки приятелей? Нафиг! Лучше сразу все оборвать.

— Ну и дурак, — грустно констатировал Петрушко. — А еще к тому же трус. Только трусы прячутся от своих проблем. Кто под одеяло с головой, кто, вот как ты, в вонючий омут. И эта самая «Тропа» — тоже ведь трусость. Тебе же от них не «истинное Я» нужно, а чтобы махаться научили и колдовать. Ладно, считай, проехали. Давай смотреть, что главное. Первым делом — раздави в себе слюнявое детство. Пойми простую вещь — твои проблемы решать надо только тебе. Не маме с папой, не постороннему дяде. Надейся только на себя. Вот с той же «восьмеркой». Ты сколько получаешь? Полторы тысячи опилок? А хочешь получать двести баксов? Хороший электрик может заработать. Я насчет тебя поговорю, а шарашкину твою контору с легкой душой можно бросать. Но заметь, работать придется много и плотно, и это трудно, а куда денешься? Года за полтора накопишь, отдашь тем, у кого родители занимали. Дальше — насчет твоей хилости. Спортом заниматься не пробовал? Зарядку там делать… Знаю — пробовал. Дня два подряд, или три? Что, неделю? Ну, силен! В общем, найдем тебе бесплатную секцию, такие, представь себе, до сих пор кое-где сохранились, и безо всяких там духовных сил и магических троп. Подкачаешься, а к тому же успокоишься. Потом, проблема с Аней. Знаешь, мне почему-то кажется, что если любишь человека, то не бросаешь его, даже если и облом выходит. У тебя серьезные намерения? Значит, добивайся, и пусть у тебя о всяких там Сергеичах голова не болит. Забудь о нем. Постарайся стать таким, каким ты нужен Ане. А ты ей нужен, иначе бы она давно тебя послала подальше, в таких делах, знаешь, интеллигентность не помеха. Но пока она тебя держит за неудачника, за безвольного мальчишку, у тебя шансов ноль. Таких жалеют, но на таких нельзя опереться. А любой женщине нужен не комнатный пудель, а мужик. Который надежный, который защитит, разберется, починит, поймет… Стань таким, и все получится. А со мной связь держи, я плохого не посоветую. Ладно, вижу, утомил я тебя своей болтовней. Пошли.

— Что, прямо в этом? — Владька досадливо указал на свою вымокшую одежду.

— У тебя есть другие предложения? Ничего, пока до дому дойдем, наполовину высохнет, сам видишь, как сегодня жарит. А дома подберем тебе что-нибудь переодеться. Да не трясись, Анька тебя не увидит, мы с другой стороны зайдем.

…Они добрались до изогнутой сосны, где уже истомился ожиданием Лешка. Тот, умный мальчик, не стал ни о чем никого спрашивать. Просто посмотрел, кивнул.

— Ну что, пойдем? Там у мамы уже ее кино кончилось.

А потом, дождавшись, когда Владька чуть отошел вперед, шепнул на ухо:

— Между прочим, пока вы там болтали, у меня стихи придумались.

18.

Луч фонаря, направленный вверх, высветил бы на потолке крошечные, едва различимые кристаллики слюды. Но Хайяар фонарем не пользовался, ему вполне хватало верхнего зрения. Не стоило суетливыми здешними вещами искажать тонкие вибрации этого места. Пускай фонарями пользуются неумехи вроде Магистра и его своры, настоящий мастер обойдется и так.

Хайяар неторопливо собирал с пола осколки камней. Площадку необходимо очистить от всего лишнего, а после тщательно вымести. Он и небольшой веничек сюда прихватил. В принципе, настраивать духов можно и без этого, но рабочее место должно быть чистым, так уж он привык с детства. Тем более, пользоваться площадкой придется постоянно. Если до начала Перехода не найдется лучшего места, все будет происходить именно здесь. В общем-то, и здесь не так уж плохо. Потоки природной силы пересекаются под правильным углом и точно в центре площадки, непредсказуемое влияние местных звезд минимально — многометровая толща земли и камня служит отличной защитой. Да и проекция на Древесный Круг вполне удачная — там расположена огромная поляна, поросшая высокой травой, да и окружает ее светлый и довольно редкий лес, идти по нему удобно, ни буреломов, ни болот, ни зарослей колючки. Да, степь или морской берег были бы не в пример лучше, но кто знает, где в этом Круге расположена соответствующая проекция? Может, в океане, может, в горах, а может, и во дворце здешней власти, за выщербленной кирпичной стеной?

Чтобы увидеть проекцию, не обязательно было переходить в Древесный самому. Достаточно посмотреть сквозь Тонкий Вихрь, разделяющий Круги. Да, это нелегко, уж куда посложнее межкруговой связи, и немудрено — с той стороны никто не помогает, никто не сплетает с его волей свою. Живой силы уходит немеряно, зато не нарушает самого главного — ритма тамошних вибраций. Закон прост — смотреть можно, оставаясь телом и двумя нижними душами здесь, а туда посылать частицу своей имну-тлао, по тонкой, протянувшийся между Кругами ниточке. Она дрожит и прогибается, чуя дыхание Тонкого Вихря, она легко может оборваться, и тогда все придется начинать сначала. Но иначе невозможно, иначе все равно что нырять с высокой скалы, рискуя разбиться о затаившиеся на дне камни.

Конечно, тяжело будет провести людей по пещере, здесь есть такие ходы-шкуродеры… даже он, чье телосложение никак не назовешь могучим, пробирался с трудом. Да и своды кое-где внушают опасения. Одно хорошо — не надо слишком опасаться посторонних. К тому же на последнем этапе можно и облагородить пещеру, расширить туннели. Огня потребуется много, но это уже забота местных духов. Если их грамотно настроить.

Собственно, пора начинать. Солнце там, наверху, клонится к закату, а работа предстоит немалая. Не опоздать бы к последней электричке… Не Темной же Дорогой возвращаться — хоть он и окажется дома за несколько минут, да ведь и колебание слоев маги из здешней стражи отследят мгновенно. А Иргру-Йаро при последней связи предупредил, что опасаться надо. Стража здесь и впрямь есть, и кое-что ей уже известно. Наблюдатели из Тхарана перехватили обрывки разговоров по Тонкому Вихрю. Ничего не поделаешь, эхо вибраций — штука неизбежная, его можно уловить, если, конечно, уметь. И потому если уж вести разговоры, то не иначе как на тайном языке. К счастью, единянам сие неведомо, иначе береглись бы. Наблюдателям, сказал Иргру-Йаро, удалось разобрать немногое, но ясно хотя бы, что здешняя Стража переговаривается с единянами. Значит, местные начеку. Потому Темная Дорога отпадает, и уж тем более нельзя тут летать. Такое сразу поднимется… Уж лучше пешком по шпалам, или ждать утреннюю электричку.

Он вынул из сумки небольшой, в тонких прожилках, аметист — камень силы, поводил им туда-сюда, стараясь поточнее определить перекрестье потоков. Да, точно здесь. Жаль, под ногами не земля, а известняк, придется долбить. Огнем пока нельзя, духов спугнешь, придется по-простому, ломиком. Да и яма-то нужна неглубокая, хватит и пол-локтя.

Спустя четверть часа Хайяар отложил лом, ладонями выгреб из углубления каменную крошку и, произнеся положенные слова, опустил туда аметист. Сразу же в пространстве заструилось черно-лиловое, невидимое простому глазу сияние. Затем он, очертив бронзовым ножом круг на каменном полу, принялся выкладывать по его границе мелкие обломки известняка. Теперь, когда окно было почти готово, он тем же самым ножом полоснул себя по запястью и стряхнул вниз, в ямку, несколько тяжелых кровяных капель. Сейчас же сияние сгустилось над камнем силы неровным, с человеческую голову, шаром, а со всех сторон послышались слабые, царапающие звуки. Слегка вздрогнули под ногами каменные плиты, что-то завозилось у потолка, вздохнули стены. Все, духи проснулись.

Теперь надо было действовать быстро, пока их возбуждение не переросло в голодную ярость. Он встал возле углубления, нараспев произнес внешние и внутренние Имена Власти, затем, сосредоточившись, вызвал из своих мыслей лунный свет. Бледно-розовый, с желтоватым отливом. Свет клубился потоками, огибая темные камни предначертаний. Хайяар выбрал самый левый, наступил на него — и погрузился во мглу, которая, впрочем, вскоре сменилась все тем же лунным потоком, только камни уже были расположены по-другому, в ряд. Он вынул из своей геллглу белое предначертание, подержал в ладони, а затем поочередно коснулся им всех камней, кроме нижнего — тому надлежало оставаться черным. Рядом с этим черным камнем крутился водоворот, выплескивая высоко в лунный воздух пену, и Хайяар, ни секунды не мешкая, нырнул туда с головой. Обжигающий холод на мгновенье окутал его, и вновь розовый лунный свет затопил раскрывшееся безмерное пространство, в котором уходила до горизонта дорожка из черных и белых камней. Теперь надо было писать Имена. Хайяар вытянул руку, щелкнул пальцами, и синий луч, родившись на его ладони, коснулся ближайшего камня. Поставив на нем знак «аллим», Хайяар двинулся вперед, наступая на черные камни. На белых он выжигал лучом Имена. Слева направо — здешние, определяющий Железный Круг, затем справа налево — касающиеся Круга Древесного, и наконец, на тех камнях, чей номер делился на семь — олларские. Больше здесь ничего менять не стоило, и легкокрылой птицей Хайяар устремился вверх, с лету пробил хрупкое небо, вернувшись к огибающему камни потоку. Здесь на всякий случай осмотрелся — нет, все вроде правильно, предначертания размечены, кольцо перемен замкнуто, можно выходить. Он напрягся, выкрикнул в розовый туман свое третье, глубинное имя — и сейчас же вернулся во внешний слой Круга, в пещеру.

Духи, пока он отсутствовал, успели уже обрести плотской облик. Хайяар знал, конечно, что их плоть — не более чем иллюзия, но и ему, магу Высшего Посвящения, тяжело было смотреть на эти уродливые, кривляющиеся создания. Неудивительно, что суеверный здешний люд когда-то считал их исчадием тьмы — хотя о настоящей тьме едва ли кто из них догадывался. А эти, природные духи, всего лишь большие животные. Опасные, конечно, если не уметь с ними обращаться, но животные. Все их отличие от волков и рысей в том лишь и состоит, что обитают они в нижних слоях Круга и питаются живой силой. Сейчас их предстояло запрячь, точно волов — и они будут ходить, вращая тяжелый маховик. В общем-то, переместить между Кругами одного-двух человек Хайяар мог бы и без этого, но когда придется отправлять толпы… Нет, не используя духов, делать нечего. А с духами — другое дело, они пробивают канал между Кругами, и магу остается лишь открывать и закрывать Врата, почти не тратя своей силы. Конечно, духов надо время от времени подкармливать. Трех капель крови им ненадолго хватит. Ну, с кормом-то проблем не предвидится — этого добра во всех Кругах навалом.

Он прикрикнул на духов — те еще не освоились со своей новой ролью и пытались было напугать смертного, нарушившего их сон. Но резкая команда, Имя «Анграх», щелканье силового бича — и твари покорно вернулись на свой слой. Теперь достаточно пробудить их только что созданным заклятием — и они сдвинутся с места, впрягутся в ярмо, и закрутится ворот, и польется, размывая пустоту между Кругами, их безликая животная сила.

Хайяару незачем было глядеть на часы — он и так знал, что времени мало. Оставалось еще замкнуть эту полость пещеры, дабы никто случайно сюда не попал. Вероятность ничтожная, и тем не менее последствия были бы катастрофическими. Ладно бы еще природные духи разорвали сунувшегося куда не надо идиота — а вдруг он случайно подберет заклятие и, открыв Врата в Древесный Круг, шагнет туда? В Оллар — еще куда ни шло, часовые Тхарана мгновенно вышвырнут дурака обратно, пока вибрации Кругов не успели войти в резонанс. Но в Древесном-то некому отвести беду, и… Об этом не хотелось и думать.

Еще полчаса, и можно возвращаться. Асфальтовое шоссе, душное нутро электрички, метро, троллейбус, квартира, где он первым делом согреет чайник. Звонить Ане, пожалуй, будет уже поздно. Тем более, завтра у нее экзамен, античная литература, пускай девочка лучше выспится, чем до середины ночи чаевничать…

Хайяар невесело усмехнулся. Да, только вот этого ему не хватало. Все так ясно, так светло и так безнадежно. Аня… Горный ручей, и вода трепещет под лунным светом, проскальзывая меж каменных клыков. Глаза, в которых плещется уверенная, не знающая тьмы радость. Голос, от которого все внутри у него переворачивается. Это у него-то, у шестидесятилетнего старца, мага Высшего посвящения, для которого все мирское должно быть выжженной пустыней, для которого остался один лишь путь — Познания и Служения. Стыд и позор! Он, который приказывает природным духам, видит сквозь слои, ходит между Кругами — и что же? По уши! Вдрызг! До ночных, никому не видимых слез, до зубовного скрежета! Как же это получилось? Шутка Высоких Господ? Но олларские не властны под этим небом, в этом Круге, здесь должны быть свои, иные владыки. И хотя никаких следов их до сих пор не видно, он, как и положено, в первый же день вознес им жертвы — голубя, крысу и яблоко, почтил их, как всякий гость чтит хозяев. Да к тому же он ничем им, здешним, не докучал, Железный Круг пускай живет как жил, Тхаран воспользуется им лишь на краткий миг, так за что же его наказывать? Или… нет, этого вообще не может быть, здешние верования, как и у безумцев-единян, пусты… Или все-таки Спящий? Неужели прав Иргру-Йаро и Спящий здесь вовсе даже не спит? Но думать так нельзя, нельзя ходить по краю трясины! Отставить! Значит, просто само собой. Не стреляла в него ядовитой колючкой никакая здешняя Мьяга-хо-Нау, Госпожа страсти. Не влагал в душу зеленые предначертания Хиу-до-Тукиму, известный озорник и насмешник. И уж тем более никто из здешних духов не осмелился бы. Духи вон, бредут в сумраке второго слоя, тянут ворот, раскручивают маховик. Волы, безмозглые волы, куда уж им! Само, значит, выросло. Что ж, пусть так. А дальше что?

Он, конечно, с легкостью мог вырвать занозу. Всего-то — призвать внутреннее Имя Отрешения «Аргра-до-Гсау», произнести положенные слова Силы… Спустя пару дней он взглянет на Аню — и ничего не встрепенется внутри. Девчонка как девчонка, сессию вон сдает, и никакого тебе ручья под луной, никаких карих глаз, никакой радости. Да, он мог сделать — только вот не мог захотеть. Сколько в жизни ему приходилось заставлять себя — и терпеть немыслимую боль, и биться на мечах до потери сознания, и униженно кланяться князю Ойгла-ла-мау-Тсиру, истребившему его родное селение… кланяться и ждать, когда придет час расплаты. Двадцать восемь лет выжидания… ради ослепительной, как молния, мести. Столь же грозной, и столь же короткой. Яд цветов лиу-омагу-тломми убивает жестоко, но, к несчастью, быстро. Он знал, что с легкостью скрутит в себе животное, которое хочет жрать и спать, которое боится боли и желает жить. Воля мага — острее меча, тверже базальта. И вот тебе… Маг Высшего Посвящения утонул в нем, ушел в темные глубины, оставив на поверхности жалкого старика — сморщенного, лысого, таких изображают бродячие потешники.

Разыгралась плоть? Это в шестьдесят-то лет, в глубокой старости? Да если бы и так — мало разве способов унять внутренний костер? От самых примитивных, приличествующих безусым мальчишкам, до изысканных — благо Железный Круг беззастенчиво предлагает бесчисленные возможности. Хайяар на прошлой неделе, озверев, едва не попробовал. Но, уже приняв измененный лик и сорвав кружевные тряпки с томной, всему обученной прелестницы, вдруг понял — незачем. Так и вышел в ночь, оставив за спиной клубок ярости и насмешек. Нет, здесь не плоть горела, здесь хуже. До самых глубин, до геллглу проникло в него это странное, невидимое и бездымное пламя. Жгло, мучило — но и в мучениях жила радость, а в радости расплескалась боль.

Убежать, сменить квартиру, скрыться из Аниной жизни — он думал над этим, но не мог решиться — точно так же, как не мог произнести разрушающие любовь Имена. И страшно было оставлять Аню, светлую, беззащитную девочку наедине со всей грязью и опасностями этого неправильного, испорченного мира. Да, теперь он был уверен, что в Аниных жилах — благородная, истинно кассарская кровь. Всего лишь капли этой крови хватит, чтобы произвести необходимые ритуалы и узнать, кем были ее предки сто, двести, тысячу лет назад, вызвать их тени из нижнего слоя. Но даже мысль об этом обжигала.

Что впереди беда, что ничем хорошим такое не кончается, он прекрасно знал. Не нужно быть магом, чтобы понять — достаточно хотя бы не быть дураком. Девочке двадцать лет, и здесь не Оллар, здесь это очень мало. Ей жить, учиться, найти хорошего мужа. Не придурка и раздолбая Владьку, разумеется, а настоящего. Который защитит, разберется, починит, поймет. Который будет иметь законное право дарить ей свою любовь. Красивый, молодой, сильный мужчина, с такой же благородной, как и у самой Ани, кровью. Не старый плешивый маг, чей отец в юности выгребал навоз на господской конюшне, и только после Лаомского мятежа господин даровал ему волю, а тогдашний государь Хьярру-ла-мош-Айл-Гьороно, да делит он радость с богами в светлом их небесном чертоге, произвел его в кассары седьмой статьи, с правом наследования титула, хотя и без земли, без высокого герба. Когда-нибудь… через двадцать поколений, не меньше, их род и достиг бы нужной степени сияния… если бы нашлось кому его продолжать. А сейчас мечтать незачем, он настолько не ровня Ане, что и говорить смешно. Да и вообще он давно уже не Ангъя-ла-Тмиу, он, после Малого посвящения, Хайяар, и все его мелкое кассарство в прошлом. Приходя в Тхаран, человек оставляет за спиной все — звания, почести, благословения и проклятия. Он отныне маг, а значит — к прошлому тропинки нет. Во всяком случае, так должно быть.

Что же теперь делать? Хорошо еще, что Аня ни о чем не догадывается. Со стороны все смотрится очень мило и просто. Одинокий пожилой мужчина, соскучившийся по душевному общению. Умный, интересный, надежный… Отчего бы с таким не поболтать, не попить чаю, не пригласить в гости? Очаровать старших Чердынцевых труда не составляло. Даже Имена использовать не пришлось — хватило всего лишь малого Слова Покоя. Теперь они прониклись к Константину Сергеевичу самыми светлыми чувствами, они радуются такому соседу… тем более, бывшему медику, который и массаж сделает, снимающий всякий остеохондроз, и посоветует лекарства… В здешних пилюлях Хайяар, конечно, нисколько не разбирался и разбираться не хотел. Зачем? Живая сила, что влил он в Людмилу Петровну, действовала куда лучше. Вместо таблеток она теперь могла пить что угодно, хоть толченый мел — результат был бы тем же. Да, с ее родителями все вышло просто. Никаких ненужных вопросов у них не возникало и возникнуть не могло. Но долго ли останется в неведение сама Аня? Ведь женщины чуют мужскую любовь не ушами и не глазами — до глубинных слоев проникает их внутренний взгляд. Хайяар ставил барьеры, но знал — надолго их не хватит.

Иногда его посещала безумная мысль — бросить все, взять Аню в охапку и рвануть через Тонкий Вихрь в Оллар. Лемгну-то найти не велика трудность. Денег хватит, чтобы купить небольшое поместье где-нибудь в краях поспокойнее — и плюнуть на Тхаран, на государя, на Спящего и на Высоких Господ. Неужели он не заслужил свой кусок счастья? Он горько смеялся своему безумию. Страшно подумать, что случится с Аней, узнай она правду про «дядю Костю», в какую ненависть, в какой страх превратится ее пока что доброе к нему расположение. В охапку берут рабыню или поселянку, с блистательной кассарой такое не проходит. А Тхаран… да Тхаран отыщет его раньше, чем разрубленный мечом волос коснется земли. И напомнит клятву, напомнит долг. Так напомнит, что мало не покажется. И это не говоря уже про единянские толпы, которые вот-вот добьются своего и зальют олларские долины кровью — и своей, и чужой. Нет, безумие надо гнать. И Хайяар прилежно его гнал. Получалось плохо.

Часть вторая. ЧУЖИЕ ЗВЕЗДЫ.

1.

— Ну что, закипела вода? Хорошо. Теперь вон эту тряпку жгутом сложи, намочи и смывай кровь вокруг раны. Да шустрее, шустрее, этак ты до ночи провозишься!

Кассар сидел на полу, голый до пояса, привалившись к стене, задрапированной тростниковой циновкой. В раскрытое окно кухни молча глядело оранжевое закатное солнце, и все, что могло отражаться, сверкало сейчас рыжими блестками — казалось, отовсюду смотрят то ли налитые кровью звериные глаза, то ли огоньки свечей. Кстати, скоро надо будет и настоящие свечи зажечь — солнце вот-вот завалится за изломанную линию крыш, и упадет густая тьма. Здесь вообще мгновенно темнеет — нет многочасовых московских сумерек.

Митька, сидя возле Харта-ла-Гира на корточках, осторожно протирал тряпкой его бок, смывал засохшую, бурую корочку крови. Рана была на первый взгляд небольшой, сантиметра два, только вот уходила глубоко.

— Да, не уберегся, — проследив Митькин напряженный взгляд, признал кассар. — Это бой, понимаешь. В бою можно предполагать, но никогда нельзя видеть наперед.

— Это когда вы с главарем дрались? — осторожно спросил Митька.

— Нет, с ним я был аккуратен, — Харт-ла-Гир отвечал на удивление спокойно, не ругался насчет дерзкого раба, хамски задающего вопросы господину. Похоже, сейчас ему вовсе не хотелось дрессировать Митьку, и от этого на самом деле было только хуже. — Салир-гуа-нау боец опытный, с ним расслабляться нельзя. Это уже потом, когда его свору бил. Там один малый ножики метал, ну вот, не от всех, как оказалось, я увернулся. Легкие у него ножики, понимаешь, в горячке боя и незаметно. Зато потом… такой ножик соком травы лиу-хомго-тсау смазывают. Ядовитая трава. И ножики, и наконечники стрел… Ранка выходит небольшая, но достаточно и такой.

— Так что же, значит… — задохнулся Митька от страшной мысли.

— Не все так просто, — кривя бледные губы, ухмыльнулся кассар. — Хомго дешевый яд, часто используется, так что есть и противоядие. Да сильнее три, бестолочь!

— Вам же больно будет!

— Ну и что? Боль — это дело такое… обычное. Сейчас важнее зараженную кровь убрать. Так, тряпку эту на пол, новую возьми. Потом все тряпки сожжешь.

— Господин, — едва не плача спросил Митька, — а это противоядие… оно точно подействует?

— Что, испугался? — в упор взглянул на него кассар. — Думаешь, что с тобой будет, когда я помру?

Митька молчал. Именно об этом он и думал, но признаваться было слишком стыдно.

— А ничего хорошего не будет, — словно не замечая его смущения, объяснял Харт-ла-Гир. — Умри я просто, к примеру, от лихорадки, то городские власти, согласно закона, должны будут отправить тебя к моей родне, в Нариу-Лейома. Вместе с лошадьми, оружием и прочим имуществом. Да только далеко Нариу-Лейома, накладно посылать туда караван… да и было бы из-за чего. Я же четвертой статьи кассар, не «ла-мош» и не «ла-мау», просто «ла». Как же, станет из-за меня городской наместник деньгами швыряться. Продадут и тебя, и лошадей, а деньги для наследников отложат, ежели таковые в течение года объявятся. Да и продадут за настоящую цену, а запишут в свиток чепуху. Хотя за тебя, да хорошую цену… не представляю. По правде, за тебя и десять огримов многовато, за такого придурка.

Харт-ла-Гир помолчал, передернул плечами. Митька видел, что чем дальше, тем его сильнее начинает бить дрожь. Яд действует, — с ужасом думал он.

— Это если бы просто, — помолчав, добавил кассар. — А тут, видишь ли, не просто. Я же кого зарезал — самого Салира-гуа-нау, а это большой человек, он держит порт, он и городскому наместнику пятую долю платит, и начальнику стражи седьмую, и Тхарану, и в святилища, и государевой Тайной Палате… Я вообще не понимаю, зачем он впутался в эту историю… если, конечно, мои догадки верны. Интересно, сколько же надо заплатить тигру, чтобы он, презрев охоту на кабанов, погнался за мышью? Ладно, не это важно, а важно, что теперь городские власти очень сердиты. Они лишились неплохой прибавки к государеву жалованью, Тайная Палата лишилась ценного осведомителя, за место смотрящего порт начнется теперь большая драка среди местных «ночных», и страже придется расхлебывать последствия, и отчитываться перед государевой Палатой Наказаний… В общем, всем было хорошо — и всем сразу стало плохо. И когда начнут разбираться, сразу же поймут, что всему виной был дерзкий раб Митика. Дерзкий раб за все и ответит, коли уж господин помер. Между прочим, муравьиная яма еще не самое страшное, что в нашем добром Олларе имеется. Я не хочу думать, на что способна фантазия господина Тиу-ла-Гхоса, начальника городской стражи, или Брима-ла-Томгу, который заведует охраной господина наместника. Это, к сожалению, очень мелочные люди. Нет чтобы отнестись по-человечески, просто повесить или отрезать голову — им захочется излить свой гнев. Понял?

Митькины плечи дрогнули. Нет, как он ни крепился, а сдержать слезы не удалось. Будущее разрасталось перед ним темной шевелящейся ямой. И ведь сам во всем виноват, дурень, бестолочь! Ну на кой хрен потащился в порт, сидел бы дома, как человек, так нет, парусов идиоту захотелось!

Харт-ла-Гир, однако, не расположен был слушать Митькин плач. Привстал, отвесил ему нехилую затрещину. И продолжил:

— Да уймись ты, ревешь точно баба глупая, смотреть противно! Неужели ты столь труслив? И вообще, успокойся, я пока что не помер и помирать не собираюсь. Права такого не имею, понимаешь? А, — махнул он рукой, — ничего ты не понимаешь, и правильно, тебе незачем. Ладно, в том шкафчике на нижней полке флакон зеленого стекла. В нем мазь. Доставай и смазывай.

Митька, все еще продолжая сопеть, достал флакон, поднатужившись, вытащил плотно пригнанную пробку.

— Вот так, смазывай не только рану, но и рядом, на ладонь примерно. А теперь бери тряпки и заматывай вокруг пояса. Поплотнее, поплотнее, повязка все равно ослабнет, тем более при верховой езде.

Митька удивился.

— Господин, — робко произнес он, — вам ведь лежать сейчас надо, наверное. Какая же езда?

— О, — простонал кассар, — какой же ты глупый! Так ничего и не понял? Да нам же с тобой бежать надо из города, и скоро, нынче же ночью! Ты что же, думаешь, мне простят Салира-гуа-нау? О, светлые боги! Ну почему все так идиотски получается? Вот объясни хоть сейчас, какого дьявола тебя в порт понесло? Я же велел тебе дома сидеть, никуда не отлучаясь. Понадеялся на твою сознательность. И ты же знал, что тебе грозит за ослушание, и все же помчался. Ну?

Митька заплакал вновь. Он уже не пытался сдерживаться, он понимал, что насквозь во всем виноват. Ведь кассар и впрямь может умереть… или от яда, или от городского начальства. Из-за него, дурного сопляка. Которого он почему-то защищал в порту, положил полтора десятка человек, сам едва не погиб. Ну не проще ли было плюнуть на пятнадцать огримов и домой пойти, а назавтра нового пацана купить, поприлежнее? Так зачем же Харт-ла-Гир ввязался в бой, где победить, выходит, едва ли не опаснее, чем проиграть? Ради негодного раба, который и дерзит, и ничего толком не умеет, и вообще непонятно с какой белой звезды свалился? Да, кассар был с ним суров, наказывал, все так. Давно ли Митька мечтал сбросить садюгу в муравьиную яму? Но разве садюга стал бы за него махаться с отборными головорезами? Нет, его поведение нисколько не укладывалось в здешние понятия. Ну вот как если бы Митька шел по Москве в чужом районе, а на него местная гопота наскочила и куртку сняла? Стал бы он ради куртки махаться с десятком безбашенных пацанов, у которых и цепи, и кастеты? Да ясен пень, отдай куртку, получи по зубам и иди себе дальше счастливый, что дешево отделался. Кассар ведь сам говорил: Митька всего лишь вещь, имущество, и не особо дорогое. Конь вот полторы сотни огримов стоит, хороший меч и все триста. А он, Митька, лишь пятнадцать, а Харт-ла-Гир за него дрался как за брата или сына… Все это было непонятно, и от этой непонятности стыд разъедал душу точно кислота. Нет такого наказания, какого он бы сейчас не заслужил. Однако, надо отвечать, кассар ждет. И что ему говорить? Опять сочинять сказки? Да теперь-то зачем?

— Ну, я… — всхлипнув, признался он, — в общем, мне порт посмотреть… корабли там всякие, паруса… Я же никогда не видел, а ребята тут с улицы рассказывали. Я думал, я быстро… вы же только вечером прийти обещались, а я все что положено сделал — и коней накормил, и расчесал, и убрался всюду, и воды натаскал. Скучно же так сидеть.

— Угу, — кивнул кассар, — скучно. И ты решил обмануть господина. Господин же глупый, жестокий, он тебе из вредности в город выходить запрещает. Хотя мог бы уже понять, сколь опасна для тебя здешняя жизнь, она и мелкой монетки не стоит. Не знаю, как у вас на вашем варварском севере, откуда привезли тебя перекупщики, но тут тебе не там. Наверное, надо было тебя на цепь сажать, как пса. Тоже не самый лучший выход, но раз уж ты способен на такие глупости… Впредь буду знать. Только на цепи тебя держать придется уже не здесь, а в местах поспокойнее. Ладно. Ты сразу пошел в порт, или еще где шлялся?

— Я еще… на площади, там еще каменный такой помост… Там этих казнили… каких-то безумных, единян, что ли…

— О, Высокие Господа! — простонал Харт-ла-Гир. — Еще и этого не хватало! Ты вот что скажи, ты далеко от помоста стоял?

— Далеко, — растерянно ответил Митька. — Шагах в двадцати, наверное. А что?

— А ничего, — хмуро отозвался кассар. — Меньше шляться надо. Я надеюсь, ты ничего там такого не отчебучил? Не обратил на себя внимание… этих?

— Кого? — не понял Митька. — Магов, что ли, которые с посохами?

— Бестолочь! — кассар посмотрел на Митьку так, словно раздумывал, а не плюнуть ли ему в лицо. — При чем тут маги? Единяне тебя не заметили?

— Нет, — недоумевающе протянул Митька, — там же такая толпища была. — А если бы заметили, тогда что?

— Не знаю, — хмуро ответил кассар. — Просто думаю, нет ли связи… Вряд ли, конечно, для них ведь все уже кончилось. И вообще, не твоего это ума дело. Одно запомни на будущее — от единян держись подальше. Это самые страшные люди. Хуже портовых разбойников. Ладно, потом об этом как-нибудь. Сейчас пора делом заниматься.

Митька намек понял.

— Да, господин, конечно! Я сейчас!

Он шустро скользнул в дверь — и спустя минуту появился снова, охапку гибких прутьев.

— Вот, господин! Я понимаю, что виноват, вы меня не жалейте, вы как следует!

Лучше уж так, чем носить внутри жгучие, пышущие лиловым жаром угольки вины.

— Нет, ну какой же дурак! — язвительно проворчал кассар. — Совесть у него, видите ли, проснулась. Главное, ужасно своевременно! Ты забыл, что нам надо бежать из города? Что тебе сейчас понадобятся все твои силы? Может, лучше сразу пойти сдаться городской страже? Все меньше возни. Нет уж, Митика, сегодня тебя наказывать некогда. Отложим это на потом, когда будет поспокойнее. А сейчас живо, шевелись. Сперва напои лошадей, потом собирай вещи, все, конечно, не возьмем, только самое необходимое. Я скажу, что и откуда брать, сам-то не сообразишь… Где уж тебе… Но не мешкай, с темнотой нас здесь быть не должно. Я думаю, вряд ли начальник стражи решится меня открыто арестовать — все-таки пойдет молва, может и до государя доползти. Скорее, это будет выглядеть так: «Неизвестные злоумышленники под покровом ночи ограбили и сожгли дом, убили блистательного кассара, его рабов и лошадей. Городской страже найти злодеев пока не удалось, но сыск продолжается». Сейчас в городе есть немало команд «ночных», готовых выслужиться перед господином Тиу-ла-Гхосом и получить в кормление порт. Так что шевелись, рассиживаться некогда. Я тебе пока не помощник, эта мазь разлагает яд не сразу. Высокие, до чего же холодно! — пробормотал он и уронил голову на грудь.

Митька бросился было к нему, но тут же понял, что это без толку, от его метаний лекарство быстрее не подействует, и единственное, что сейчас он может сделать полезного — поскорее собрать вещи и подготовить лошадей.

И уже в хлеву, наполняя поилку, вдруг подумал — а что же делал в порту кассар до того, как сцепился с бандитами? Уж не следил ли он за Митькой? Нет, глупости, это ж с какого дуба надо рухнуть? Небось, какие-то иные дела… государева служба и все такое…

2.

Хайяар отдышался, произнеся последние Слова Силы. Все, на сегодня работа закончена, можно возвращаться. Завтра надо будет навестить Магистра, посмотреть, кого он успел набрать. Тот вроде как утверждал, что уже пришло не менее сотни новичков. Шестьдесят в «Рыцарей белого пламени», двадцать пять в «Тропу воина», около двадцати в «Бегущую воду». Оно, вроде, и неплохо, но Хайяар знал, что отсеется не меньше половины. Кто-то окажется негоден для перемещения, кто-то — слаб здоровьем и потому ненадежен, а кто-то и сам уйдет, разочаровавшись в своих надеждах, еще до Большого Перехода. Магистр уверял, что с каждым месяцем народу будет все больше, что сейчас, в период раскрутки, эти цифры очень даже приличны, особенно если учесть, что полтора года приходилось лежать на дне, не рискуя высовываться. Однако глазки у Магистра при этом нехорошо бегали, и Хайяар счел за благо проверить самому. Насчет местной стражи Магистр, видимо, преувеличивает, набивает себе цену. Судя по всему, особой силы у здешней стражи нет, это не Алмазный Круг, откуда маги Тхарана в свое время едва вырвались живыми. Когда-то, века тому назад, и в здешнем Круге ему пришлось бы нелегко, но сейчас… Не сообщи ему Белый Старец о перехваченном разговоре, он вообще усомнился бы в существовании стражи. Видимо, здешняя Стража до недавних пор вообще не подозревала о сопредельных мирах и не ждала оттуда гостей. Сейчас их единяне просветили, да вот еще вопрос, насколько здешние им поверили. Но все-таки и недооценивать Стражу не стоит. Магистр не врет, рассказывая, что замыкает пещеры во время своих обрядов. Значит, кто-то все же суется, и вряд ли случайные люди — ради них не стоило бы тратить столько живой силы, обошлись бы и простейшими средствами. Что полтора года он сидел как мышь, не высовываясь из норки — тоже правда, Хайяар уже успел порасспросить нескольких его помощников, и добиться их искренности было нетрудно. Другой вопрос, в чем причина. Он мог ведь и просто не поделиться с кем-то из здешних сильных людей и опасаться мести. То, что его вызывали на беседу в Тайную Палату (пускай здесь она и называется ФСБ), ничуть этому не противоречит, у сильных людей бывают сильные связи, и давить жадного Магистра госбезопасностью — вполне разумный ход. В конце концов, будь все иначе — господина Сухорукова нипочем бы оттуда не выпустили. Что в здешних законах ни слова не говорится про магию — пустяк, если страже надо человека посадить, она посадит, при чем тут вообще законы? Так делается всюду, во всех Кругах, при любой власти, как бы она ни называлась.

Хайяар улыбнулся и, по-прежнему не зажигая света, зашагал прочь по извилистому туннелю. Пока можно не пригибаться, высота вполне достаточная, а вот дальше придется довольно долго ползти… Нет, пещеру придется обрабатывать, обязательно! Прожигать нормальные ходы в человеческий рост, убирать стены, из-за которых приходится пока петлять, кое-где надо будет укрепить готовые обрушиться своды. Зато потом, когда все вообще закончится, когда Тхаран обоснуется в Древесном Круге, пещеру взорвут. Все правильно, лишние следы ни к чему. Достигнув чужого берега, сломай мост, учит мудрость Тхау.

Так-так, а это еще что? Похоже, гости? Хайяар остановился, вживаясь в замершее пространство. Стены не мешали ему видеть, слух достигал самых далеких закоулков, и всеми нервами своими он ловил напряженное ожидание пещеры. Стихийные духи там, в своем слое, тоже почуяли что-то и сонно зашевелились, а уж их движение прозевать трудно. Да, действительно гости! Пока еще далеко, наверху, у самого входа. Сколько их… Ого! Пятеро спускаются, трое остались на поверхности. И, похоже, вниз не собираются. Значит, ждут остальных, караулят. Интересно… На обычных здешних бездельников-туристов непохоже, те повалили бы всем скопом. Хорошо он успел замкнуть грот, где устроена площадка Перехода, да и ближайшие к ней туннели.

Возвращаться теперь незачем. То есть, конечно, с гостями он по любому не столкнется, выходов в пещере много, и они свободны… пока. Но если остается хоть мельчайший шанс, что это не туристы… А кто? Неужели та самая Стража, которую так боится Магистр?

Вот и посмотрим. Послушаем…

3.

— Ну, Митика, выводи лошадей. Пора!

Харт-ла-Гир стоял во дворе, одетый в свою излюбленную зеленую безрукавку, по-здешнему, «тсао». На поясе у него висел меч, за спиной, на кожаном ремне — не слишком длинное, но толстое копье. Все остальные вещи были в двух больших сумках, пристегнутых к конским седлам.

В небе уже растаял багровый, похожий на вишневое варенье закат, на темно-синем бархате вовсю перемигивались холодные, насмешливые звезды. Дневная жара сменилась легким, осторожным ветерком.

— Да, кстати, — добавил кассар, когда Митька, держа коней под уздцы, вывел их на двор, — возьми!

Он кинул Митьке какую-то тряпку, тот поймал на лету.

— Оденься, — хмуро велел Харт-ла-Гир. — Сейчас не время скаредничать, и кто знает, когда еще мы будем ночевать под крышей.

Тряпка оказалась чем-то вроде мешка с прорезями для головы и рук. Не то черная, не то темно-синяя — сейчас, когда сумерки стремительно прорастали в ночь, цвет уже не разобрать.

Митька поспешил облачиться в это «млоэ» — обычную здешнюю одежду бедноты и рабов, чьи хозяева не доводят экономию до крайности. Конечно, по большому счету тряпка она и есть тряпка. Там, в нормальном мире, в Москве, Митька гляделся бы в ней огородным пугалом, но здесь и это хорошо. Ткань оказалась плотная, грубой выделки, края млоэ доходили Митьке до середины бедер, а в дырку для головы вполне пролезла бы и бычья шея. Все-таки лучше, чем ничего…

— Воздадим прощальные слова духам этого дома, — деловито сказал Харт-ла-Гир. — Я уже поговорил со священной змеей миангу-хин-аалагу, но есть и другие бестелесные покровители, они были милостивы к нам и заслуживают благодарности. Слушай внимательно и тихо повторяй за мной. Тебе придется хорошенько это запомнить, чтобы при случае мог произнести самостоятельно.

Он начал говорить что-то нараспев, и Митька, старательно повторяя, ничего не понимал. На здешний язык нисколько не похоже, и он сейчас произносил совершенно бессмысленные звуки.

К счастью, прощание с духами оказалось недолгим. Кассар пропел заключительную фразу, подошел к извертевшейся Искре и легко, точно и не был ранен, вскочил в седло.

— Ну что, запомнил слова?

— Не-а, — Митька честно помотал головой. — Я ничего не понял. Это по-какому?

— Ясно… — негромко протянул кассар. — Значит, старый язык ты не получил… Что ж, может, и правильно… Это древний язык южного Оллара, уже больше тысячи лет на нем никто не говорит, но заклинания, обрядовые слова, проклятия, благословения — делаются на нем. Тебе придется кое-что выучить, иначе попадешь впросак. Надеюсь, ты в состоянии запомнить десяток-другой выражений?

Митька хмуро кивнул, думая о своей тройке по английскому. А ведь запомнит, куда он денется… если что, кассар мигом освежит ему память.

— Теперь Дэгу с цепи спусти. Жалко пса, пропадет небось. Но и с собой не возьмешь…Может, из соседей кто приютит. Ладно, готов? Ну, бери Уголька в поводу — и пошли. Митька, погладив напоследок хмурую, будто все понявшую псину, развел створки ворот. Ну что ж, прощай, улица Ткачей. Больше он ее не увидит. Митька чувствовал: кончается первый кусок его здешней жизни, и начинается что-то новое. Может, еще хуже и страшнее — но другое. От этого сделалось сразу и тревожно, и весело, и грустно — как тогда, в порту, глядя на огромные белые паруса.

Сумерки жили недолго — когда выходили со двора, на фоне чернильно-синего неба еще можно было различить силуэты домов и деревьев, а уже спустя несколько минут все погрузилось в плотную, густую тьму. Лишь звезды вверху, как следует разгоревшись, напоминали о том, что есть в мире и свет. Есть — но слишком далеко и высоко.

Звезды располагались причудливыми узорами. Ничего общего с земным небом — ни ковша Большой Медведицы, ни Кассиопеи, ни Лебедя, ни Орла — всех тех созвездий, что когда-то маленькому Митьке показывал отец. В деревне Хвостовке, где жила баба Катя и куда отец привозил его на лето, звезды были такие же огромные, яркие — будто разноцветные фонарики или фигурные леденцы. И еще, в отличие от здешнего неба, там был Млечный Путь. Отец брал его за руку, они выходили тихой деревенской улицей в поле, и вскоре не оставалось ничего, кроме травы под ногами и звезд над головой. Отец рассказывал, какие бывают созвездия, почему они так называются, какие с ними связаны греческие мифы.

Так было до третьего класса — а после в Хвостовку уже не ездили. Поначалу мать раздраженным тоном говорила, что не его это ума дело, а потом Митька подслушал, как она плакалась по телефону тете Свете. Оказалось, у отца есть и другая семья, мымра Людка и две малолетние девчонки-близнецы. Сперва Митька приставал к матери, чтобы дала новый отцовский адрес, потом, повзрослев, перестал. Все равно ведь не даст, одни только крики да слезы. И вообще, на кой этот папа сдался, если за пять лет ни разу не позвонил, не встретил где-нибудь на улице. Значит, сын ему больше не нужен, так чего же напрашиваться? Пускай ублажает свою мымру Людку… и этих, сестренок. И плевать, что было заросшее клевером поле, едва заметная кайма леса у горизонта — и усыпанное звездными льдинками небо.

…Уголек прерывисто дышал над ухом, мягко ступая копытами по глинистой дороге. Казалось, он тоже понимал: шуметь сейчас нельзя. А может, и в самом деле понимал — Харт-ла-Гир не раз говорил, что лошади не глупее людей, только у них ум иначе устроен. Не хуже и не лучше, а просто по-другому. Конечно, услышь Митька такое раньше, в Москве, он лишь усмехнулся бы. Всем известно, что у животных разума нет, только у человека. Но вдруг здесь, в Олларе, иначе? Тут и маги настоящие, и звезды другие, так почему бы и лошадям не обладать умом?

Да что же это все-таки за мир? Другая планета? Ну, если судить по звездам, похоже. Неземные звезды, совсем чужие. Параллельное пространство — а почему бы и нет? А, махнул он рукой, все равно ведь не узнаешь. Пока кто-нибудь не разъяснит. Например, какой-нибудь здешний мудрец или маг. А что, вдруг удастся когда-нибудь встретиться с настоящим магом? Правда, после того, что случилось на площади, возле храма Итре-у-Лгами, разговаривать с бородатыми плащеносцами не хотелось. Если они тут все такие…

Может, рассказать все хозяину? Про Землю, про Измайловский парк, про морщинистого лысого колдуна… Собственно, что ему мешает? В худшем случае заработает еще одну порку — ну так это ж не смертельно, к этому он привык… почти. Ну, обзовет его кассар психом и придурком — так он все равно только и знает, что обзываться. Зато, может, что-то полезное удастся выяснить.

А вот действительно ли кассар верит, что Митька — северный варвар? Может, его шутка про упавшего с белой Звезды — не такая уж и шутка? По правде говоря, Харт-ла-Гир ведет себя как-то странно. Казалось бы, он — такой же дикарь, как и все в этом древнем дикарском мире. Как и все вокруг, темный, верит во всяких там богов и богинь, в духов, демонов. Гадкой змеюке молится, молочком ублажает, чтобы не прогневалась. Как и все вокруг — жестокий, чуть что, хватается за прут, дрессирует Митьку, воспитывает образцово-показательного раба. Но вот если задуматься… Что ему важнее — чтобы Митька пользу в хозяйстве приносил, или чтобы вел себя как раб? Пожалуй, второе. Иначе давно бы уже его продал и купил кого-нибудь другого, кто и с лошадьми как следует умеет обходиться, и готовить, и убирать… Митьку-то всему этому он сам учил, не гнушался, хотя по всем кассарским понятиям это западло… попрание чести и все такое. Кассар частенько разговаривает с ним, рассказывает про всякие здешние дела… и как рассказывает — долго, подробно, точно экскурсию ведет. А если разобраться, зачем рабу лекции читать? И так знать должен. А если не знает — ну и пес с ним, его дело — вкалывать на господина и поменьше думать. Нет, что-то здесь неспроста. Или Харту-ла-Гиру чего-то от него, Митьки, нужно, или боится он чего-то, или подозревает… Рискнуть? Да, пожалуй, надо бы.

— Господин! Я вот хотел вам сказать… Я на самом деле не с севера… и не варвар…

Митькин шепот выплеснулся в вязкую темноту и, похоже, растворился в ней, не достигнув ушей кассара. По крайней мере, тот долго молчал. Наконец обернулся и раздраженно бросил:

— Идиот, нашел время! Заткни пасть и не отставай. Все разговоры потом.

Ну что ж, потом так потом. Но интересно — он, похоже, ничуть не удивился Митькиному признанию.

Кстати, а куда они вообще идут? Во тьме ориентироваться было трудно, тем более, то и дело они куда-то сворачивали, но все-таки Митьке казалось, что главные городские ворота совсем в другой стороне. Ворота… Он чуть не хлопнул себя ладонью по лбу. Действительно, идиот! Ворота же плотно закрыты на ночь и, как объяснял ему когда-то кассар, открываются они после захода солнца не иначе, как по личному распоряжению начальника городской стражи. А этот начальничек вряд ли распорядится открыть. Он, скорее, о чем-то другом распорядится — о таком, что и представить жутко.

Но Харт-ла-Гир уверенно правит куда-то… Значит, есть и другие пути?

Наконец, когда Митька уже изнывал от напряжения, кассар остановил Искру.

— Ты здесь, Митика? Сейчас начнется самое трудное. Подойди сюда.

Харт-ла-Гир, оказывается, уже спешился. Он стоял возле неопределенных размеров каменного строения, теряющегося во мраке. За его спиной черным пятном выделялась огромная, широкая дверь. Даже не дверь — ворота. Кони пройдут свободно. Только вот огромный амбарный замок, едва заметно поблескивающий в лучах звезд…

— Слушай внимательно. Сейчас я постараюсь открыть дорогу. Ты пойдешь первым, возьмешь обеих лошадей. Я как только запру двери, сразу тебя нагоню. Должен сразу предупредить — путь этот опасный, тебе может встретиться много чего… неожиданного. Бояться не надо, но и об осторожности не забывай.

Он плавным движением скользнул к двери, поводил руками над замком. Митька не слышал ни металлического лязга, ни поворота ключа. Казалось, кассар просто гладил замок, как, бывало, гладил он испуганного коня. Миг — и створки с тихим всхлипом разошлись.

— Теперь вот что, — Харт-ла-Гир извлек непонятно откуда узкий флакон, вылил на ладонь несколько капель и, подтянув к себе Митьку, смазал ему лоб. Жидкость издавала странный, ни на что не похожий запах и слегка пощипывала кожу.

— Так надо, — пояснил кассар. — Ни о чем не спрашивай. Теперь коней.

Он проделал то же самое с лошадьми, напоследок протер и свой лоб.

Митька стоял, удивленно глядя на Харта-ла-Гира.

— Бери коней и иди туда! — свистящим шепотом велел он. — Быстрее. И не останавливайся. Вперед, прямо. Не ошибешься, там сворачивать некуда. А я тут завершу кое-что.

Взяв лошадей под уздцы, Митька шагнул в раскрывшийся проем. Оттуда остро пахнуло сеном, мышами и разрытой влажной землей. Если на улице были хотя бы звезды, то здесь тьма стояла полная, абсолютная. Кони тревожно дышали, но не вырывались. Им явно было не по себе. Как, впрочем, и Митьке.

Оказалось, тут ужасно пыльно, он даже закашлялся от неожиданности, но потом понял, что дышать надо редко и осторожно. Отовсюду доносились непонятные шорохи, скрипы, но он не стал ломать над этим голову — просто зашагал вперед, продавливая плотную тьму, и умницы-лошади покорно шли следом, их почти и не приходилось тянуть.

Идти, однако, приходилось осторожно — под ногами то и дело попадалось что-то большое и твердое — то ли камни, то ли доски. Митька, со всей дури долбанувшись об это «что-то» правой ступней, тихонько взвыл и едва удержался, чтобы не матюгнуться. Он понимал, шуметь не следовало, но слишком уж было больно. Так больно, что закружилась голова и перед глазами поплыли мелкие радужные пятна, словно бензиновые разводы в черной луже.

Сзади послышались быстрые шаги. Кассар возвращается, понял Митька, но когда тот, невидимый, тронул его за плечо неожиданно холодными пальцами — вздрогнул, точно от прикосновения змеи.

— Стой, сейчас зажгу факелы, — деловито сообщил Харт-ла-Гир.

Спустя минуту тьма отхлынула, рассеянная удивительно ярким рыжим пламенем. Оба факела — длинные, больше локтя, обмотанные промасленными тряпками, чадили и пахли смолой пополам с дегтем. Один из них кассар каким-то образом приторочил к седлу Искры, другой вручил Митьке.

— Держи. Осторожнее, он капает, не обляпайся. Пойдешь впереди.

Митька огляделся. Еще недавно, проталкиваясь сквозь вязкую черноту, он думал, что вокруг — узкий туннель подземного хода, но оказалось, все иначе.

Они стояли в огромной пещере, стены едва заметно проглядывали вдали, во тьме. Невидимые своды уходили высоко вверх, зря Митька пригибал голову, опасаясь набить шишку. Двух, если не трех таких Митек можно было бы поставить друг другу на плечи, чтобы верхний коснулся потолка. А под ногами, на рыхлом земляном полу, действительно валялись каменные обломки, высохшие стебли каких-то огромных растений, иногда мутно поблескивали мелкие лужицы.

И впереди, и сзади, там, куда не достигал свет факелов, клубилась тьма — глухая, мутная, возмущенная тем, что ее посмели растревожить. И пахло здесь как-то подозрительно — не то отходами, не то разлагающейся плотью. Не так уж сильно и пахло, но мысли навевало самые мрачные.

Харт-ла-Гир между тем снял с плеча свое странное, удивительно толстое копье. В оранжевом пламени блеснуло большое, едва ли не с локоть, стальное лезвие.

— Теперь слушай внимательно, Митика, — негромко произнес кассар. — Идти придется довольно долго. Путь этот опасный, может встретиться всякое, и свет послужит нам не слишком надежной защитой. Вот это, — похлопал он свободной ладонью по темному древку копья, — получше. Но целиком полагаться на оружие нельзя, ибо все во власти Высоких Господ наших, светлых богов Оллара. Лишь в их власти провести нас без преткновения. Сейчас мы вознесем к ним мольбу, и надеюсь, она будет услышана. Преклони колени и тихо повторяй за мной.

С этими словами он сам опустился наземь, не снимая, однако, ладоней с копейного древка. Митька, чуть помедлив, выпустил повод Уголька и встал на колени рядом с хозяином, уперев узкий конец факела в землю. Было как-то странно и неловко кланяться сказочным местным демонам, но не спорить же с кассаром.

А тот уже нараспев произносил непонятные слова. Скосил на Митьку недовольный взгляд — ну же, повторяй, дубина! Пришлось шевелить губами, делая вид, будто повторяет. На этом ихнем древнем языке вообще и выговорить ничего невозможно, одно сплошное щелканье да присвистывание, а уж тем более запомнить бессмысленные звуки… Митька с тоской подумал, что впоследствии придется все же заучивать, иначе кассар с него шкуру спустит. До сих пор слово у него не расходилось с делом.

Наконец с Высокими Господами было покончено, Харт-ла-Гир поднялся, деловито отряхнул колени.

— Иди вперед, поведешь Уголька, — произнес он уже на обычном олларском. — Если вдруг что случится — свистнешь. Свистеть-то хоть умеешь?

Митька с гордостью кивнул. Уж в чем — в чем, а тут у него имелся немалый опыт.

— Но только если что-то серьезное. А странных вещей не бойся, они на самом деле не опасны. За лошадьми смотри, если сильно занервничают — и сам будь настороже. Лошадиное чутье здесь надежнее твоего… северянского… Все, пошел!

И Митька пошел. При свете это оказалось не столь и сложно, во всяком случае, разбить ноги он теперь не опасался. Крупные каменные осыпи он перешагивал, лужиц избегал — почему-то у него возникла мысль, будто в них не простая вода, а какая-то липкая гадость. Воздух по-прежнему был плотен и пылен, но если дышать мелко и редко — жить можно.

Факел трещал, время от времени с него срывались горячие капли и, шипя, застывали в пыли под ногами. Одна такая капля попала ему на одежду и темным пятном растеклась по плотной ткани. Попадет ли ему от хозяина, что млоэ испортил? Вполне возможно, кассар бережлив, лишь сегодня вообще расщедрился на одежду. Правда, будь он по-настоящему бережлив — наверняка бросил бы его в порту, на растерзание бандитам. Так нет, заступился, а в итоге пришлось ему бросить снятый на год вперед дом, бросить свою тайную государеву службу, и бежать — неведомо куда. В самом деле, куда они направляются? Ну ясно, сейчас они подземными путями уходят из города, а вот потом? Харт-ла-Гир, понятно, планами своими с ним не делился, и сейчас Митька угрюмо размышлял. Может, их путь лежит в этот, как его, Нариу-Лейома, на родину кассара? И что там ждет его? Здесь-то, в Ойла-Иллур, по крайней мере все уже было известно. А что случится с ним в родовой усадьбе? Здесь хозяин все-таки нуждался в нем — и уборка, за конями ухаживать, и за покупками. А там, небось, полон дом рабов, его приставят куда-нибудь, кассар о нем и не вспомнит, и подчиняться придется какому-нибудь управителю или надсмотрщику. По рассказам здешних ребят, это поганое дело, особенно если управитель сам в рабском звании ходит. Такие жалости не знают, замордуют и работой, и пороть будут так, что кассарские розги банным веником покажутся. Хотя, может, и не в Нариу-Лейома? Там ведь Харту-ла-Гиру придется со своим начальством объясняться, почему самовольно службу оставил. А впрочем, что толку ломать голову? Оно когда еще будет, а главное — что происходит сейчас.

А что происходит сейчас? Вроде все тихо, и чего кассар всякими опасностями пугал? Никаких тут бандитов, никаких стражников, тишина. Ход по-прежнему широкий, стены далеко. Свет факела проникает шагов на пять, и то до стен не доходит. Ничего себе подземные ходы здесь делают! С размахом! И ведь никаких экскаваторов, никаких бурилок. Вершина технической мысли — лопата. И то чаще всего деревянная. Сталь тут металл дорогой, чуть ли не как серебро. И ведь прорыли! Небось, тысячи рабов ради этого угробили. А может, это естественная пещера? Но тогда ведь должны быть всякие сталактиты, сталагмиты — Митька что-то такое когда-то читал. Или по географии было? По любому — нехилая пещерка.

Стоп, а это еще кто?

Свет факела, метнувшись, выхватил из темноты странное создание. Вроде как толстый червяк, только длиной больше локтя. Нагло торчит на пути, не боится ни света, ни шагов. Так… У червяка, оказывается, под брюхом полно лапок. И не червяк это, выходит, а какая-то сороконожка. Только таких огромных не бывает… там, на Земле. А здесь, выходит, бывают? Ни фига себе! Интересно, а не ядовитая ли она? Сейчас вот вцепится в щиколотку…

Митька опасливо обогнул подземное создание. Сороконожка, впрочем, не выказывала агрессивных намерений, ей, похоже, плевать было на вторжение пришельцев сверху.

На всякий случай он взглянул на коней. Те оставались спокойными, немедленной угрозы вроде бы не ждали. А звать кассара для зоологической консультации Митька благоразумно не стал. Просто пошел дальше.

…Время здесь текло как-то странно. То Митьке казалось, что идут они уже много часов, то вечернее бегство по городским улицам представлялось чем-то совсем недавним. Как ориентироваться? Часов нет. Разве что по усталости, та непрестанно накапливалась в теле. Ноги чем дальше, тем сильнее ныли, перед глазами пульсировали темные точки — будто кружилась стая мелких мошек. Безумно хотелось сесть на пол, а еще лучше — отойти к стене, привалиться к ней, склонить голову на грудь. Может, попросить кассара об отдыхе? В конце концом, есть же такое слово — привал. Надо сделать привал, сколько можно мерить шагами подземелье? Только лошадей замучаешь. А что, разумно. В крайнем случае, Харт-ла-Гир отвесит за дерзость затрещину, а большего здесь опасаться нечего. Правда, потом, на поверхности, все это ему наверняка отольется. А, фигня! Его и так ждет нехилая порка за сегодняшние художества. Митька не обольщался на сей счет, кассар вовсе не отменил наказания, лишь отложил «на потом», чтобы «в спокойной обстановке»… А ведь рано или поздно спокойная обстановка будет, не вечно же им тайными ходами пробираться.

Он остановился, намереваясь дождаться кассара и поплакаться насчет усталости — как вдруг спокойно шагавший Уголек дернулся, коротко заржал, уши его задвигались точно локаторы. Митьке пришлось со всей силы навалиться на повод, чтобы удержать его от безрассудного бегства вперед. Шедшая сзади Искра тоже забеспокоилась, судорожно задышала.

— Митика, стой! — ударил в спину тревожный голос кассара. — Держи коней, факел подними повыше.

Митька обернулся на звук. Харт-ла-Гир стоял на полусогнутых ногах, повернувшись лицом назад. Копье он держал обеими руками, левой ладонью ближе к наконечнику.

— Похоже, сейчас будут гости, — процедил он сквозь зубы. — Митика, не бойся, не беги. Твоя задача — унять лошадей, а уж с остальным я управлюсь. В крайнем случае, если и спереди полезут, ткнешь факелом в морду, это хорошо действует… поначалу.

Митька не понял, чьи морды упомянул кассар, но на всякий случай перехватил факел поудобнее. Страшно пока не было — скорее, била нервная дрожь, как перед годовой контрольной по алгебре. Он прерывисто вздохнул и приготовился ждать.

…Тварь возникла внезапно — точно вылепилась из черноты. Митька не услышал ни звука шагов, ни дыхания. Просто вдруг появилась на границе света и тьмы — огромная, рыжевато-серая, размером если и не с человека, то с крупного пса. Длинное плотное тело поддерживали неожиданно короткие лапы, красноватые глаза поблескивали с нехорошим интересом, а узкая морда ощерилась полной желтоватых клыков пастью. Широкие уши слегка заострялись кверху. От нее исходило тяжелое, одуряющее зловоние, словно тварь только что побывала в выгребной яме.

Лошади тонко заржали, дернулись, и Митька всем своим телом повис на поводьях, удерживая их от бегства. Ему страшно мешал факел, из-за которого свободной оставалась лишь одна рука. Уголек вроде бы успокоился, но оставалась еще Искра — ошалевшая, косящая выпученными глазами. С ней-то как справиться?

Кассар между тем действовал быстро и, как неожиданно показалось Митьке, даже с каким-то веселым азартом. Он скользнул вперед, навстречу взметнувшейся в воздух твари — и его копье, брошенное в раскрытую пасть под точным, выверенным углом, вышло у зверюги из затылка. Легко уворачиваясь от когтистых лап, он встретил мечом движение длинного, толщиной едва ли не в руку хвоста, затем шагнул вперед, вырвал копье из глотки чудовища и, отступив пару на шагов, молча смотрел на дергающуюся в предсмертных конвульсиях тушу. Зверюга умирала тяжело, исходила высоким, на пределе слышимости, свистом вперемешку с утробным бульканьем. В конце концов она затихла, распластавшись на пыльном полу.

— Теперь немного подождем, — проговорил, наконец, Харт-ла-Гир, утирая ладонью лоб. — Хорошо, если она была одна, но чаще всего они бродят стаями. Одну, как видишь, завалить недолго, но когда их много, да к тому же с разных сторон… Тогда ни в чем нельзя быть уверенным.

— Господин, — подал голос Митька, — а что это за зверь? Как называется? У нас… на севере, — он нервно усмехнулся, — такие не водятся.

Кассар мрачно усмехнулся.

— Какая тебе разница? Ты вообще слишком любопытен, мальчик. Похоже, тебе придется напомнить, что раб не смеет открывать рот иначе как по приказу господина.

Митька, однако, не съежился от страха, как это непременно случилось бы с ним еще неделю назад. Здесь, в странном подземелье, где в трепещущем свете факелов еще слегка подергивалось убитое чудовище, хозяйские угрозы вдруг показались ему мелкими и даже слегка смешными.

— Да, господин, вы там, наверху, меня отлупите, — кивнул он. — Что я, не знаю, что ли? Заслужил, да. Только почему вы не хотите ответить, про эту… — он указал факелом на мертвую тварь. — Секреты, что ли, какие-то государственные?

Смотреть на кассара было забавно. Похоже, на краткий миг он растерялся. Однако быстро взял себя в руки.

— Идиот… Ну надо же, нашел время бунтовать. Да сейчас сюда, может, этих сотня набежит, и от нас с тобой даже костей не останется.

— А все-таки? — упорствовал Митька. Его охватило какое-то веселое возбуждение. Он знал, что дерзость обойдется ему как минимум в лишний десяток прутьев, но сейчас это было совершенно неважно. Зачем ему название зверюги, он сам не знал, но почему-то хотелось настоять на своем. Тем более, если кассар прав… Если действительно набежит стая, от которой не отбиться — где тогда окажутся все хозяйские угрозы? А умирать — так хоть человеком, а не имуществом, которому цена — пятнадцать огримов.

— Митика, — неожиданно спокойно ответил Харт-ла-Гир, — как ты думаешь, что мне сейчас важнее: ждать новой атаки или удовлетворять твое дурацкое любопытство? Поговорим наверху, если, конечно, останемся живы. А пока пойми одно — если я не отвечаю, значит, ответы для тебя опасны. Все, поговорили. Теперь заткнись и смотри за лошадьми.

4.

Сейчас, шагая по узкому туннелю вслед за Семецким, Виктор Михайлович уже сомневался, стоило ли самолично спускаться в эти мрачные, Бог весть когда заброшенные катакомбы. Второй час они шли по нескончаемым, перетекающим друг в друга ходам, и нервный свет фонаря выхватывал из темноты все одно и то же — грубые серые стены, неровные, нависающие над головой своды, каменную крошку под ногами. Всюду камень, серый камень… И, само собой, следы дурного общества. От рисунков, наскальных надписей и самодеятельных стихов до признаний в любви и спартаковских речевок. Здесь явно постаралось не одно поколение молодежи. Правда, как разъяснил консультант по спелеологии, сейчас под землю спускаются редко, есть немало других развлечений, а когда-то, лет пятнадцать назад, москвичи бродили толпами. Местные власти, скрипя зубами, терпели безобразия, но порой, озлясь, взрывали в пещерах входы-выходы, и делали это, как всегда, по-идиотски. В итоге беспокойная молодежь, без всякого на то основания именующая себя спелеологами, снова проникала вниз, только вот с каждым административным порывом в пещерах становилось все опаснее — взрывы тревожили старые, не особо крепкие стены и своды, изредка случались обвалы, к счастью, до сих пор обходилось без жертв. Если не считать таковыми несколько случаев, когда люди здесь бесследно исчезали.

Петрушко зябко поежился, думая о нависающих над головой тысячах тонн мертвой породы. Все же в этих фанатах-спелеологах сидит какая-то мазохистская запятая. Нет бы байдарка, альпинизм, лыжи — но лезть сюда, в мрачное подземелье, где всего-то и есть, что мертвые сырые камни… Теперь он лучше понимал, зачем Магистр проводит свои странные ритуалы в пещерах. Не одной только безопасности ради — сама душа здесь пропитывается тьмой, раскрывается ей навстречу.

Семецкий чуть приостановился, обернулся:

— Идешь, Михалыч? Все в порядке?

— А то, — улыбнулся Петрушко, понимая, что Юра вряд ли разглядит его улыбку, слишком далеко, да и фонарь он установил в режим максимального рассеяния. — Что же вы, ребята, меня за хилого старичка держите? Сидел бы, мол, на печи… в кабинете, рисовал бы бумаги… списки на премию там всякие…

— Преувеличиваешь, — спокойно возразил Семецкий. — Просто не вижу смысла. Нижегородцы ребята толковые, в сущности, они бы и сами справились. Так нет, и вы с Геной полезли, и Лариса Сергеевна просилась… Детство у вас у всех в одном месте играет.

— Детство не детство, а сидя все время в кабинете, разучишься работать. — Петрушко одернул рукав комбинезона — великоват оказался, да где уж было в последний момент размер подбирать… — Может, мне здесь лучше думается. Душа, знаешь ли, пропитывается тьмой, лучше начинаешь представлять психологию наших «объектов».

— Ну, это на любителя, — хмыкнул Семецкий. — Мне тьма, напротив, навевает мысли о светлом. Например, о светлом «ярпиве». А вообще-то ничего наши орлы нижегородские здесь не накопают. Раньше надо было суетиться, в позапрошлом году, Магистр тогда особо и не таился. А сейчас-то что? Ну отчитаемся о выполнении плана проверок… и толку?

— Да, не таился Магистр, — мягко откликнулся Петрушко. — Вот потому мы его очень хорошо и напугали. Натравили и налоговую, и СЭС, и ментов… Он же не дурак, он понял, что сам по себе кирпич не падает, особенно когда люди отказываются брать взятки. Вот и стережется теперь, дует на воду. Пожалуй, тут мы слегка переборщили. Лучше бы эти взяточки принять, а то за неподкупностью как бы не разглядел он глубинное бурение…

— Да брось ты, перестраховщик… Заподозри он влияние конторы, стал бы такую бешеную активность разворачивать, и всего за месяц? Ты глянь, реанимировал «Белое пламя», лекции по клубам читает, набирает людей, да и за «Воинами» его ушки просвечивают, «Тропой» этой Таволгин вертит, его левая рука. А может, и правая.

— Увы, пока все законно. — Петрушко собрался было сплюнуть на пол, но все же постеснялся. — Рано еще брать его за задницу. Сам же говоришь — читают лекции, даже до медитаций начального цикла не дошли. Магии пока ноль. Пострадавших ноль. Так что ты, похоже, прав — незачем ему пока в пещеры спускаться. Посмотрим, что будет к зиме. — Он перехватил фонарь левой рукой и поправил сползающую на глаза каску. — Да, кстати. Что у нас с этим парнишкой, Владиславом Чашкиным? Работает?

— Да вроде бы, — кивнул Семецкий. — Я его к Буркину устроил, в электротехнический отдел хозуправления. Буркин говорит, пацан небезнадежен. Руки хорошие, голова, в общем, тоже не ватой набита, так что когда дурь выветрится, будет толк. Эх, зря ты, Михалыч, запретил его в «Тропу» запустить. Это ж такой уникальный случай — абсолютно чистый объект, никакие ихние сенсы ничего не заподозрят, потому что и подозревать нечего. А мы бы его, скажем, раз в неделю просвечивали, глядишь, скоро и настоящий компромат на Таволгина нарыли бы. Тоже, блин… Наставник Волкобой, щенячий хвост. И ведь за чистую монету принимают, уроды.

— Нельзя, Юрик, — сухо произнес Петрушко. — И ты это не хуже меня понимаешь. Грязно слишком. Одно дело послать своего агента, который и знает, на что идет, и подготовлен, а вот руками зеленого пацанья жар загребать… Чем мы тогда лучше дуболомов из Минобороны? Да и схарчат его эти воины, в куклу превратят.

— Все так, Михалыч, все так, — терпеливо закивал Семецкий. — Но агента ведь нельзя, ясное дело, раскусят они агента на счет «раз». Телепаты у Магистра имеются, про гипнотизеров я уж и не говорю, а ставить агенту защиту — значит, публично же и засветиться. Сломать нашу стенку они не сломают, но сам факт… И более того, как бы не устроили нам двойную игру, с этих станется. Я понимаю, надо чистыми руками. Разделяю, принимаю, потому и из «двойки» в свое время ушел. Просто можно ведь посмотреть на дело и с оперативных позиций… можно ведь обеспечить парнишке стопроцентное силовое прикрытие. В конце концов, нам всего-то и надо, чтобы после первого цикла семинаров он, скажем, завещал «Тропе» свою долю квартиры… Блин, какой из этого можно сделать процесс! Конфетка! Супер! В итоге Владик и при своем останется, и немерянную компенсацию за моральный ущерб поимеет, ну, может, месяцок-другой придется потом в хорошем санатории подлечиться… так это же легко… Ладно-ладно, я пошутил. Все, начальник, молчу.

— Короче, — подытожил Петрушко, — ты его не трогай. Пусть себе провода паяет, а в грязи ковыряться — это наше с тобой дело.

Впереди показалось бледное пятнышко света, и вскоре возле укосовского начальства нарисовался один из нижегородцев, небритый и ехидный Болотов.

— Ну что, Сусанин? — едва ли не хором поинтересовались Петрушко с Семецким. — Каковы успехи?

— Вы таки будете смеяться, Михалычи, — сообщил Сашка Болотов, — но аномалия тут действительно есть. Сто процентов не дам, но больше восьмидесяти точно. Характерный рисунок поля, рамка как надо крутится. И Гошан тоже подтверждает, он попробовал даже волну туда послать, так его нехило прошибло, пришлось коньяком отпаивать.

— Но-но! — грозно воздел руки Семецкий. — Вы там не очень увлекайтесь… Еще не хватало тащить по этим штрекам пьяную тушу. Далеко эта ваша… аномалия?

— Было бы далеко, стал бы я за вами бегать, — рассмеялся Сашка. — Метров пятьдесят примерно. Геннадий Александрович уже там, принюхивается… своими методами.

— Ну тогда пошли, — скомандовал Петрушко. — Впервые в жизни посмотрю, как размыкают пространство.

…Это, однако, оказалось не слишком интересно. В отличие от Гены, нижегородцы не жгли странных свечей и не произносили заклинаний. В небольшом гроте, где их рамки начали вращаться с чудовищной скоростью, не обнаружилось ничего особенного. Такой же серый камень, как и всюду, такая же каменная крошка на полу, такая же изморозь на потолке. Они сюда едва-едва и вместились. И что, за этими стенками скрыты некие пространства? Верилось с трудом. Ведь не компьютерная же игра, где Лешка нажимал клавишу пробела — и в лабиринте стенка уезжала со своего места, являя игроку неисхоженные еще коридоры? Слишком это было бы просто.

— Ну что, отцы-командиры? — обернулся к ним веселый, похожий на объевшегося сметаной кота Болотов. — Можно приступать к вскрытию?

— Давай, — кивнул Семецкий. — Рули.

Второй нижегородец, молчаливый Гоша Травников, вынул из кожаного рюкзачка нечто, смахивающее на медицинский пластырь. Он принялся равномерно лепить на стенку кусочки этого «нечто», глухо ворча себе под нос, что материал дорог, покупается на свои кровные, и вообще, наверное, ничего не получится, зряшный расход… Сашка Болотов, не вступая с коллегой в спор, дождался, когда вся стена окажется покрыта клочками пластыря, потом оба нижегородца уперлись ладонями в сырой щербатый камень, напряглись — и разом коротко выдохнули.

«Неужели собираются стенку ломать?» — с трудом удержался от усмешки Виктор Михайлович. В конце концов, нижегородцы знали, что делают. В сопроводительной справке говорилось, что эти двое — стихийные маги удивительной силы, причем сами об этом не подозревающие. Не подозревали они, конечно, и ни о каком УКОСе, думая, что сотрудничают с закрытым оборонным НИИ. У себя в Нижнем оба работали инженерами в издыхающей госконторе и рады были всякой возможности подкалымить. Вышли на них через тамошнего кадровика, которому Вязник тоже скормил «оборонную» версию. Ребята поначалу слегка удивлялись, но после привыкли и не задавали излишних вопросов. Если они о чем и догадывались, то уж во всяком случае не трепались — эти вещи всегда проверялись тщательно. И потому их даром выявлять пространственные аномалии генерал Вязник иногда пользовался.

…Стенка, однако же, и не думала поддаваться их усилиям. Вместо этого белые кусочки пластыря засветились мутным, жидким светом. По Сашкиному короткому сигналу все выключили фонари, но нахлынувшая тьма тут же и отступала, побежденная бледным сиянием, более всего смахивающим на бледный утренний туман. Постепенно этим туманом заволокло весь грот, пропали стены, пропали пол с потолком, вокруг не осталось ничего, кроме неяркого света.

— Ну все, готов котенок, — донесся сквозь молочное сияние Сашкин голос. — Не такая уж и сложная полость оказалась. Сейчас, отцы-командиры, мы подсветку уберем.

И действительно, туман постепенно начал таять, редеть, сворачиваться гаснущими хлопьями. Вскоре пришлось вновь зажечь фонари — и Петрушко неслышно присвистнул. Там, где еще недавно господствовал каменный монолит, сейчас приглашающе чернел широкий туннель, по нему, не пригибаясь, мог бы идти не только Виктор Михайлович, но и массивный Семецкий, которого однажды в автобусе обозвали «шкафообразной гориллой».

— Вот что прислужники капитала скрывали от трудового народа! — Сашка Болотов ухмылялся, довольный произведенным эффектом, и сейчас еще больше походил на огромного кота — который не то что сметану, а увесистый кусок печенки стянул и стрескал.

— Да, эффектно, — пробормотал Петрушко. — Ну что, идем туда?

— А ради чего же мы дорогостоящий материал тратили? — искренне удивился Гоша.

И они пошли — впереди нижегородцы, полковник с Геной в центре, а замыкающим остался Юрик Семецкий.

…Спустя полчаса Петрушко забеспокоился. Все-таки пора бы уже чему-то появиться — подземному залу, гроту или хотя бы развилке путей. В самом деле, если Магистр потратил столько магии, замыкая пещеру — значит, было что прятать. Где-то же они проводят свои темные ритуалы, о которых известно столь немногое, но и этого хватает, чтобы волосы встали дыбом. На словах-то они, снисходительно улыбаясь, отрицают все. Какие мистерии, вы что? Фантастики обчитались? Зря, зря, душевредная литература. А «Рыцари белого пламени» — всего лишь культурно-философская группа, занятая исследованиями в области медиевистики, ее интересы не простираются далее старинных литературных текстов, забытых традиций… а ведь это так важно — восстановить связь времен, приобщить пытливых, ищущих людей всему светлому и мудрому, оставшемуся на обочине погрязшей в пороках цивилизации. В конце концов, покажите закон, которому деятельность «Рыцарей» противоречит! Нет такого закона. Что, Елисеев? Помилуйте, Елисеев — психически больной человек, неоднократно лежавший в соответствующих заведениях… Разве мы можем за него отвечать? Если в чем и виноваты — так вовремя не распознали параноика. Но, извините, мы не врачи, мы историко-культурологическая группа. И вообще, гадостей о ком угодно можно наговорить, хотя бы и о вас, господин майор. Только ведь их доказывать требуется, и кому как не работникам милиции об этом знать? Тогда, в позапрошлом году, Петрушко, разговаривая с Магистром, прикрылся милицейским мундиром. Формальный повод вроде был — самоубийство Павла Елисеева, одного из активных почитателей «Белого пламени». Как и положено, милиция завела дело, которое, впрочем, вскоре было передано в другую инстанцию — но о последнем обстоятельстве никому, понятно, не сообщили.

Увы, изложенные в предсмертных елисеевских записях факты документально подтвердить не удалось. Юрий Иванович умело спрятал концы в воду, а наблюдения «эксперта по экстрасенсорике» Гены к делу не подошьешь. Нужны видеозаписи, отпечатки пальцев, свидетельские показания, данные наружного наблюдения.

Полтора года «УКОС» топтался вокруг да около «Рыцарей», напоминая ягуара из сказки, который пытался достать свернувшуюся черепаху. Черепаха была умна, из-под панциря не вылезала. Если Магистр и проводил за это время «слияние с Изначальным Потоком», то лишь здесь, в наглухо замкнутых пещерах. Но без нижегородцев укосовцы ничего поделать не могли. Гена пытался, но максимум, чего добился своей магией — это ощутил чью-то боль, пронзительно-белую, сверкающую, на пределе обморока. После этого беднягу пришлось самого отпаивать нитроглицерином. Что боль адептов используется для колдовства, было известно давно, только юридической пользы от Гениных методов — ноль целых, ноль десятых.

Петрушко ускорил шаги и через пару минут нагнал Гену. В свете фонаря видно было, как изо рта у того слабой струйкой вырывается пар. Похоже, уставать начал. В конце концов, он из них самый старший — в прошлом году отмечали его полтинник.

— Притомился, Геннадий Александрович? — хлопнул его по плечу полковник. — Убавь темп. Не на пожар мчимся. Эти-то, молодые, рвут как на гонках, надо бы их тормознуть.

— Да ничего, Михалыч, — отдуваясь, сообщил Гена. — Я вполне в форме. Просто странно это, прямой длиннющий штрек, не должно такого быть, вспомни, мы же с картами работали. Да и вообще, для каменоломен нехарактерно. Мы уже едва ли не три километра нарезали. Не понимаю я этого.

— Тогда постой, я сейчас Сусаниных догоню, посоветуемся.

Тут, под землей, мобильник, увы, не действовал, пришлось едва ли не бегом мчаться, догоняя нижегородцев. Те не на шутку увлеклись, забыв и об утомившихся заказчиках, и о главной цели экспедиции. По-прежнему было глухо. Тоннель если и слегка искривлялся, то на глаз это было почти незаметно. На стенах никаких рисунков, никаких выбитых знаков, пол покрыт пылью, ни бумажки, ни окурка.

…В конце концов все собрались вместе. Надо было решать, что делать дальше. Сколько можно гнать вперед? Час, два, сутки?

— А мы по кругу не ходим? — недоверчиво процедил Семецкий, закуривая.

— Исключено! — отрезал Болотов. — Я метки ставил. Да и кривизна была бы заметна на глаз.

— Что там ваша рамка? — вяло поинтересовался Гена.

— Молчит, — вздохнул Гоша. — Никаких тут аномалий, все как обычно.

— И надо было это замыкать? Ребята, а вы уверены, что открыли ту самую полость?

— Как это? — вспыхнул Болотов. — Вы, Виктор Михайлович, думаете, их тут как грибов? Одна полость была, и мы ее открыли. Да, странная, конечно, но что было, то и открыли. А вы что тут найти-то хотели? Сундуки с бриллиантами? Или библиотеку Иоанна Грозного?

— Я уже ничего не думаю, — устало выдохнул Петрушко. — Геннадий Александрович, у тебя есть соображения?

— Силовых потоков тут не чувствуется, — неторопливо, чуть улыбаясь, начал Гена. — Присутствия чего-либо живого — тоже. И остаточного излучения нет. Кажется, будто сюда не ступала нога человеческая… кроме наших ног, понятно.

— Съемку делали? — осведомился Семецкий. — Все эти разговоры хороши, конечно, но что мы товарищу Вязнику докладать будем?

— А то и доложите! — похлопал по миниатюрной камере Болотов. — Все ж идет по плану.

— Ребята, — сумрачно выдавил из себя Петрушко, — вы, конечно, правы. Все действительно идет по плану. Только вот наш ли это план?

5.

Все шло по плану, и Хайяар подавил невольную улыбку. Никак нельзя — Высокие Господа не улыбаются, они выше этих убогих человечьих повадок. Им ведомо тайное, они омылись глубинными водами, они одеваются в пламя и тьму, в дождь и в тоскливый западный ветер, тут уж не до улыбок. А смеяться хотелось — и дикие, наивно сверкавшие белками глаз, были забавны, и напряжение последних дней сказывалось.

Он стоял на плоском, неправильно-круглом камне, что располагался в центре зала. Иначе как залом этот необъятных размеров грот и не назовешь. Тонкими столбами-колоннами тянулись к высоким сводам сверкающие драгоценным блеском сталагмиты, и навстречу им сверху устремлены были узкие нити сталактитов. Точно руки влюбленных, которые тщетно надеются на встречу. Хайяар слегка поморщился от банальности сравнения. Ведь миф о юной Гиам-тхау и прекрасном Тлу-Ткмилэ — не более чем красивая легенда, жрецы поют этот гимн дважды в год, на праздниках зимнего и летнего Перетекания Сути. Простонародью нужны такие незатейливые сказки, где уж им подняться до древнего знания, где уж им разглядеть за персонажами площадного действа тайное учение о том, что вечно движутся в темном лоне Тонкого Вихря Круги, вертятся друг возле друга, едва не соприкасаясь гранями, но та же слепая сила, что стягивает их в общую цепь — она же и не дает им слиться воедино, потому что слияние означает смерть всего, возврат в изначальную пустоту и холод…

Сейчас, однако, холод жил лишь в его мыслях. Жаркое, досыта накормленное хворостом пламя взвивалось из камней очага к потолку, да и от самого Хайяара исходили горячие волны силы. Огромная, блистающая белыми молниями фигура, острый, едва ли не пронизывающий здешние камни свет, громоподобный голос, что для каждого из дикарей звучит по-особому… Да, это несомненно должно сработать.

На самом деле не чувствовал он никакого величия, было и смешно, и слегка стыдно, как в детстве, когда, тайком забравшись в отцовские покои, перевязывался мечами, одевал на голову круглый стальной шлем с иссиня-черным оперением и воображал себя великим воином. По-хорошему, Высокие Господа должны были покарать его за дерзость, за кощунственное уподобление им, настоящим владыкам сущего. Но Хайяар знал — не покарают. В конце концом, не по своей же воле он разыгрывает этот спектакль, достойный ярмарочных потешников. Когда речь идет о спасении Тхарана, не грех и поколебать устои. Ведь и они, Высокие Господа, светлые боги Оллара, тоже нуждаются в Тхаране, им тоже без магов придется несладко, им тоже надо спасаться бегством — сюда, в Древесный Круг. Придется ведь вышвырнуть в жадную пустоту междумирья здешних духов — они, к счастью, пока еще слабы и плохо осознают себя. Опираясь на мощь и мудрость Тхарана, слепить из толпы немытых дикарей народ, построить святилища, ввести законы и установить подобающее правление — и тем самым провернуть застоявшееся колесо этого мира, перенести Оллар — все лучшее, что есть в Олларе, сюда. И никакой Спящий не дотянется, по крайней мере, несколько тысячелетий можно жить спокойно.

— Духи довольны Семьей Седого Енота, — говорил Хайяар на примитивном наречии племени. — Жертвы были обильны, люди Семьи — покорны. Духи, живущие над звездами, решили возвысить Семью Седого Енота над прочими племенами. Вас обижали живущие за великой рекой люди Старой Змеи, но теперь будет иначе. Вы разорите их. Ваши мужчины возьмут их женщин, из черепов их младенцев вы отныне будете пить ягодное пиво, их копья станут вашими копьями, их угодья — вашими угодьями. Племя Серого Медведя вытеснило вас из лесов на закате, где хорошая охота и сладкие коренья. За то Серый Медведь будет подвергнут мору, и закатные леса вернутся к вам. Великие Духи научат вас многому. Ваши луки станут посылать стрелы дальше, мать-земля будет родить вам сладкие коренья, и голод перестанет грозить людям Седого Енота. Духи дадут вам наставников, и те исцелят вас от хворей, которые никто из вас не умеет лечить. Так будет, и так говорю я, посланец неба, дух солнечного огня, Хайяар.

Он сделал паузу, внимательно разглядывая лица охотников. Сюда, в священную пещеру, по обычаю допускали только мужчин, да и то лишь тех, кто, прожив двадцать, а то и двадцать пять зим, давно расстался с молодостью. Здесь приносились жертвы кровожадным местным духам, здесь вершилось правосудие, здесь вождь со старейшинами решали, чему быть, а чему нет.

Ему с самого начала повезло. Молодой охотник, наконец-то забредший на лесную поляну, был неглуп, понимал многое и мыслил связно. Хайяару даже не пришлось особо напрягаться, считывая из его головы знание. Обычно это требовало немалого расхода силы и кончалось ужаснейшей болью, но на сей раз все вышло легко. Люди Магистра тоже оказались на высоте. Едва хлопнул, разорвавшись, воздух, и из пустоты на каменный пол пещеры вывалилось замотанное в шкуры тело, они тут же ловко вырубили дикаря и вкололи ему какое-то снадобье. Да, Железный Круг можно долго и справедливо ругать, но их препараты порой действуют ничуть не хуже, чем приготовленные с соблюдением всех ритуалов олларские зелья. Да что там не хуже! Лучше, гораздо лучше! Не прошло и пяти секунд, как охотник обмяк и погрузился в то, что наивный человек назвал бы сном. Хайяару даже не пришлось ломиться сквозь стенки его души — Магистрово снадобье попросту растворило их, подобно тому как злая вода растворяет медную монету. И это оказалось более чем кстати — времени ведь было в обрез, миры, соприкоснувшись, уже начали опасно трещать, еще лишних полчаса, и змейками-трещинками по ткани бытия поползли бы искажения… В идеале, между обоими переносами должно пройти времени не больше, чем нужно для мысленного чтения гимна «Когда Тлаггои-Триндала создал кольцо Кругов». Реально можно было и подзадержаться, но ненадолго. Одиночный переход способен разрушить оба насильственно слитых, пусть и на мгновение, мира, его нужно сразу же уравновесить, и о том знает любой тхаранский маг.

Но, к счастью, эта опасность позади. Охотник сейчас пребывает под надежным присмотром Магистра. Он будет жив, сохранность его души и тела гарантирована и как только придет пора возвращаться — он окажется на той же поляне. Пускай рассказывает о случившемся соплеменникам и славит духов. Не каждому удается посетить «большие пещеры, которые над небом». Хотя всех его «больших пещер» будет запертая комната на предусмотрительно снятой квартире.

— Вы слышали волю духов, люди Седого Енота? — пророкотал Хайяар, подбавив яркости своему сиянию. — Преклоните же колени в знак покорности!

Он скучающе глядел, как один за другим падали ниц пораженные его величием дикари, как тыкались они лбами в холодные камни пола. Иначе и быть не могло, явление в громе и сверкании молний, яростный свет и проникающий до сердцевины души голос не должны были оставить ни малейших сомнений в его небесном происхождении. В сущности, почти никакой магии и не пришлось тратить, так, обыкновенные трюки, доступные любому средней руки колдунишке. Наведенные грезы, выстроенные в единую линию. Для здешних полулюдей-полузверей более чем достаточно.

Поэтому, когда высокий, костистый старик в накинутой на плечи волчьей шкуре не упал, как было велено, ниц, а напротив, встал и гневно простер к нему руку, Хайяар обомлел. Такого просто не могло быть. Быстро порывшись в заимствованной памяти своего «тламмо», он понял, что старик — нынешний шаман племени. Ну чего можно ждать от дикарского шамана? Ну, лечить может, ну, иногда ему удается договориться о каких-то мелочах со стихийными духами, еще он видит незаметное простым людям и способен порой мыслить абстрактно. Но явленных Хайяаром чудес с лихвой достаточно, чтобы убедить не только шамана, но и целую свору таких же немытых старикашек! Так почему? Что ему не нравится?

— Обман! — прокашлявшись, заявил старик, и презрительно плюнул в его сторону. — Ты говоришь, что ты дух огня? Лжец! Все люди Седого Енота знают, что духа огня зовут Иллабу. Но ты сказал — Хайяар. Мы не знаем такого слова, значит, этого слова не должно быть. Не должно быть и того, кто назвался духом, а сам имеет теплую кровь. — Шаман вдруг дернулся, втянул ноздрями воздух и метнулся к подножию каменного круга, на котором стоял Хайяар. В руке его неожиданно возник бубен, шаман ударил по плотно натянутой коже тонкими пальцами, и по пещере пронесся странный звук. Не то стон, не то крик боли. — Слышу! Слышу! Дух камня хочет напиться ложной кровью! Идет, идет из-под земли, шаги его гулки, десница его тяжела! — Бешено тряся головой, косматый дед закружился возле Хайяара.

— Люди Седого Енота! — приплясывая, воззвал он к распростершимся дикарям. — Вы видели молнии, вы слышали гром! Но это лишь колдовской морок, этого не было. Я вижу! Вижу, как оно раскрыло дверь и пришло из-за нижней тьмы. Оно лжет, его послали не духи! Духи никого не пошлют, не сказав раньше мне!

— Старик, ты безумен! — прогремел Хайяар с высоты. Да, тут он явно промахнулся. Дедушка несомненно обладал верхним зрением и видел сейчас Хайяара таким, каков он был в действительности. В нелепой одежде Железного Круга, которую некогда было сменить на подобающее тхаранское одеяние, невысокий, сморщенный, Хайяар мало походил на местного духа огня, и сам это прекрасно понимал. Но тратить живую силу на подлинное превращение… после двух переносов, после считывания… не говоря уже о наивной Страже Железного Круга, которую он морочил неделю назад, заставив поблуждать в мире их собственных грез… Ведь два дня после отлеживался в квартире, восстанавливал силу. И тратить ее сейчас, когда можно обойтись простейшей иллюзией? Увы. Пожадничал, теперь придется как-то выпутываться.

— Безумен ты, чужой! — истерически взвизгнул шаман, ударив в бубен. — О, знаю, кто тебя послал! Заклинаю! Духом огня Иллабу заклинаю, духом ветра Риамони заклинаю, духом камня Стиулака заклинаю! Сгинь, уйди в ненастоящее, откуда и выполз! Хиаргу! Мьянакы! Диибраги!

Неожиданно стало трудно дышать, воздух уплотнился и ощутимо потеплел. Эге, а старикашка-то, выходит, и впрямь умелец! Верхним зрением Хайяар видел, как синеватые потоки живой силы, которую шаман тянул из соплеменников, сгущаются возле каменного круга, искажают линии пространства, втискивают его внутрь… Понятно… Шаман хочет взять его в замыкание — точно так же, как и сам Хайяар не столь давно замыкал пространство в пещере. Но это безумие! Откуда возьмется столько силы? Никому в Тхаране такое никогда и в голову не придет. Во-первых, это невозможно, во-вторых, глупо, все равно что строить мощный замок лишь с целью укрыться от нахлынувшего дождя. Магия старика была тупой и грубой, воистину дикарской, но ведь работала! Хайяар видел, как просыпаются в нижних слоях стихийные духи, еще чуть-чуть — и ему придется по-настоящему туго. Что ж, значит, не стоит церемониться.

— Огонь да покарает усомнившегося! — прогремел Хайяар и добавил яркости. Пускай хоть ослепнут, не жалко. Мысленно произнеся необходимые Слова Силы, он вынул из недр своего духа копье гнева, сосредоточился, представляя его — толстое древко, тяжелый, раскаленный добела четырехгранный наконечник. Страшное оружие, нечасто приходилось его использовать — но шаман не оставлял иного выхода. Изящное искусство сейчас творить было некогда. Он просто вынул, прицелился, ударил.

Старик, ясное дело, был сильным колдуном. Куда сильнее, чем думалось Хайяару поначалу. Но что он мог поделать против боевого мага из Тхарана, к тому же не простого мага, а прошедшего Великое Посвящение? О настоящей силе тут не имеют и понятия.

Воздух вокруг шамана вспыхнул, и тот, превратившись в живой факел, истошно завопил. Упал на землю, принялся кататься, пытаясь сбить пламя — но это пламя еще никому не удавалось погасить раньше времени. Хайяар не стал мучить противника, и много раньше, чем плоть того обуглилась, волевым усилием сдавил шаману сердце.

Вскоре там, где упал старик, осталась лишь груда обугленных, омерзительно воняющих костей.

— И так будет с каждым, кто посмеет противиться воле небесных духов! — провозгласил Хайяар, возносясь к высоким сводам пещеры. Сейчас это можно было делать спокойно, для оставшихся вполне хватило самой примитивной иллюзии.

Охотники лежали ничком, глухо подвывая — не то от страха, не то от горя. Чувства их были вполне понятны — как там повернется милость небесных духов, это еще вопрос, а вот племя теперь осталось без шамана. Кто привяжет удачу к охоте, кто вылечит недужных, кто отгонит злых духов и тени неупокоенных мертвецов?

Ну, ничего, недолго им страдать. Скоро сюда придет в силе своей и славе Тхаран, и все эти смешные местные проблемы разрешатся сами собой. Жаль, конечно, что дикари пока не понимают своего счастья, ну так на то они и дикари. Что ж, будем развивать…

— Вы можете подняться! — милостиво разрешил он. — И слушайте, слушайте волю небесных духов!

6.

Грязь тут была неописуемая, а вдобавок ко всему — еще и клопы. Это обнаружилось сразу, едва лишь заспанная, похожая на сушеную воблу служанка оставила в стенном кольце факел и удалилась из комнаты обратно в общий зал. Темнота ей явно не была помехой, наверняка старуха знала тут каждый выступ, каждый поворот.

Факел освещал серые, сложенные из необожженного кирпича стены, пол устилали охапки несвежей соломы, и вот в этой-то соломе Митька сразу же обнаружил подозрительное шевеление. Опустившись на корточки, он сейчас же удостоверился в самых худших своих предположениях. Действительно, клопы. Ну, или какие-то местные твари, весьма похожие на своих земных собратьев, только заметно крупнее. Кишмя кишат, нагло шебуршатся, чувствуя, видно, теплую человеческую кровь. Вампиры…

— Господин! — окликнул он сидящего на колченогом табурете кассара, — вы гляньте, да тут целый зоопарк!

Последнее слово он, сам того не заметив, произнес по-русски. Впрочем, в здешнем языке ничего схожего не было, не доросли еще до таких понятий. Всякая живность тут рассматривалась либо как пища, либо как опасность. Ну, или в хозяйстве. Псы, лошади, рабы…

— Целый что? — хмуро поинтересовался кассар. — Говори по-людски. Я ведь не знаю вашего варварского наречия. Здесь тебе не север.

— А я, что ли, знаю? — не менее мрачно отозвался Митька. — Никакой я не северный, и никакой не варвар. Сто раз уже объяснял.

Ну, положим, не сто, а один-единственный, да и то в подземелье. Там кассар не стал даже и слушать, боялся погони. Но сейчас-то, на постоялом дворе, можно, наконец, поговорить. Расставить точки, как выражается мама. Вот и отцу она, видать, точек наставила…

Он вздохнул. Сейчас нельзя разнюниваться, сейчас надо решительно… Иначе кассар не поверит. Впрочем, он все равно не поверит, его доисторические мозги вряд ли способны вместить Митькин рассказ. И все равно хуже не будет.

Скрипнув, отворилась дверь. Это вернулась служанка с ужином для благородного господина. Или завтраком — до рассвета, как понимал Митька, осталось немного.

Хлебная лепешка, наскоро обжаренный кусок мяса, пряные травы. Кувшин, судя по запаху, с вонючим местным пивом. Вот и все, что здесь могли предложить благородному гостю. «Захудалое заведение, для простолюдинов, — процедил сквозь зубы Харт-ла-Гир, когда несколько мерцающих вдали огоньков, приблизившись, обернулись приземистыми постройками. — Но ничего поприличнее в округе не найти. Это тебе не город».

Что ж, всяко лучше, чем ночевать на дороге, особенно после долгого, изнурительного подземного пути. Митька в буквальном смысле валился с ног, у него слипались глаза, и лишь пара хозяйских затрещин помешала ему свалиться прямо там, на рассохшейся земле, утрамбованной до каменной твердости тысячами копыт, колес и деревянных сандалий.

Сейчас, впрочем, усталость слегка отступила, сменившись голодом. Вечером ведь некогда было, сперва кассара снадобьем мазал, а после сумки собирал. И уж тем более не следовало отвлекаться на еду в темноте подземелья, где шастают свирепые твари. К счастью, та распоротая копьем зверюга оказалась единственной, больше им никто страшный не встретился. Разве что толстая, цвета сырого мяса змея, которая деловито переползла дорогу, нимало не смутившись светом факелов. Он опасливо поинтересовался, не ядовитая ли, Харт-ла-Гир отмахнулся, мол, безвреднее существа не найти. Ну, ему виднее. Со стороны змея казалась очень даже вредной, и едва она исчезла из виду, Митька облегченно вздохнул.

Конец их путешествия он помнил плохо. Сознание уже тогда заволокло густым туманом, в голове с каждым шагом разрасталась тупая, размеренная боль, и утомительно звенело в ушах. То и дело ему казалось, что туннель поднимается вверх, и значит, скоро выход, но всякий раз подъем сменялся спуском, и Митька уже перестал их считать, когда пламя факела едва заметно искривилось. Да и сам он уловил слабое дуновение ветра.

Кассар велел ему остановиться, вытащил из сумки все тот же узкий флакон и, что-то тихо бормоча, натер лоб себе, лошадям, Митьке. После чего свистящим шепотом велел двигаться как можно быстрее. Митька чувствовал, что сейчас хозяин нервничал, пожалуй, посильнее, чем в схватке с хищной тварью. Стараясь избежать лишнего подзатыльника, он рванулся вперед, увлекая за собой беспокойно прядающего ушами Уголька — и сам не заметил, как под ногами у него оказалась трава, а над головой — испещренная звездами чернота. А когда заметил — мир плавно провернулся перед глазами, и он бухнулся носом в жесткую пахучую траву и лежал в забытьи, пока крепкие пальцы кассара не рванули его за ошейник…

— Ваши кони в порядке, господин, — уходя, сообщила служанка. — Напоим, накормим, все будет в лучшем разе.

Поклониться она, впрочем, забыла. Вообще, здесь не слишком изумились ночному явлению блистательного кассара. Словно это обыденная вещь. Пришел, заплатил — ну и получи обслуживание согласно прейскуранта. Другое дело, что скудно, грязно, клопы — ну так на благородных и не рассчитано. Не нравится, езжайте в город, там и блеск, и почет, и все дела.

— Так ты о чем? — поинтересовался Харт-ла-Гир, когда ее шаги стихли в коридоре. — О клопах, что ли? Привыкай, теперь это будет часто.

— В городе, между прочим, не было, — ехидно заметил Митька, сидя у двери на корточках. Сесть прямо на гнилую солому он не решался.

— В городе их тоже полно, — неожиданно спокойно отозвался кассар. — Это просто наш дом они стороной обходили, я колдуна нанял, с Гнутой улицы, он их и вывел. Два огрима запросил, старый пень. А так они всюду живут, и что такого? Простой человек не должен смущаться клопов. А если смущается — значит, что-то с ним не в порядке, значит, какой-то он не такой. Надо бы проследить. Понял?

Митька молча кивнул, хотя, по правде говоря, понял лишь, что Харт-ла-Гир на что-то намекает. Дескать, Митька не дурак, догадается и сделает выводы. Только вот никаких догадок в голову не лезло. Зато вспомнилось: «- Вы понимаете намеки? — Да, если знаю, что это намек. — Так вот, это — намек». Отец любил это повторять, когда еще жил с ними, и в доме бывали его приятели, а маленький Митька пробирался на кухню и слушал их разговоры за пивом. И в мозгах откладывалось.

Кассар между тем придвинул табурет к занимавшему едва ли не треть комнаты столу и неторопливо принялся за «утренний ужин». Митька хмуро следил за ним голодными глазами. Хотя он и решился расставить точки, но хорошо помнил, чем для него однажды обернулась просьба о еде. А ведь с тех пор и месяца не прошло… Вот и молчал, собираясь с духом. Было жутковато. И не в том дело, что кассар, выслушав, может просто-напросто его отлупить. Это уже не повергало его в безотчетный ужас. Но только росло в нем странное ощущение, что стоит рассказать о себе правду, рассказать о Земле — и что-то случится такое, что уже никак не отменишь. Будет лучше или хуже — но иначе.

Митька облизнул пересохшие губы. Понимал: чем дольше тянуть, тем труднее решиться.

— Господин Харт-ла-Гир, — разом выдохнул он, чувствуя, будто сиганул с обрыва в холодную воду. — Поговорить надо, я давно хотел… Вы только не злитесь и не думайте, что я с ума сошел. Просто…

— Просто ты забыл, как подобает вести себя рабу, — сухо процедил кассар, отставив кружку с недопитым пивом. — А ведь должен знать, чем это для тебя обернется.

— Вот в том-то и дело, что я не раб, — решительно заявил Митька.

— Интересно, а кто же? — иронически хмыкнул Харт-ла-Гир. — Может, юный кассар, сбежавший из дому? Тяга странствий, так сказать? Жажда приключений?

— Да нет же, — с досадой произнес Митька. — Понимаете, я вообще не отсюда. Не из Оллара и не из этих ваших северных варваров. Я вообще из другого… места. С другой… у вас и слова такого нет… Ну, с другой звезды. Хотя, вы же еще не знаете, вы, наверное, думаете, что они маленькие. Короче, так. Вот есть ваш мир, все эти, — он неопределенно повел рукой, — страны, Оллар там, Сарграм, и что там у вас еще… А мой мир совсем другой, и сюда я попал случайно.

Нервно улыбнувшись, он хрустнул пальцами. Главное сказано, а дальше — будь что будет.

— И где же он, твой мир? — кассар был на удивление спокоен.

— Я не знаю, — растерянно произнес Митька. — Где он, и когда… Просто он совсем другой, и в другом месте, где другие звезды… И вообще у нас все не так, как тут.

— Например? — с ленивым интересом осведомился Харт-ла-Гир.

— Ну, например, у нас нет ни рабов, ни кассаров. У нас все… — он на секунду замялся, — все равны перед законом. И наука у нас развита лучше, чем здесь. У нас всякие… устройства, которые и по воздуху летают, и убивают на расстоянии, и быстро считают. А как в Олларе, мы так тысячи лет назад жили.

Кассар смотрел на него спокойно, но в трепещущем свете факела тень его, огромная и жуткая, ощутимо напряглась. Митьке подумалось вдруг, что Харт-ла-Гир лишь старается выглядеть невозмутимым. И у него это даже получается, но не до конца.

— Так… — медленно протянул он. — Допустим. И как же получилось, что ты попал сюда, в Оллар?

— Да случайно вышло, — отвел глаза Митька. — Ну, так получилось. — Случайно? — прищурился кассар. — Но случайностей ведь не бывает, мальчик, все, что происходит — это лишь ниточка в соразмерном плетении смыслов, и сплетают их Высокие Господа, но и они лишь следуют извечному узору. Ну, так как же?

Митька вздохнул. Ужасно не хотелось говорить про случай в парке, про лысого колдуна. Было не то чтобы страшно — стыдно. Рассказывать, как они, оболтусы, издевались над мелким, как потом застыли, примороженные чужой волей… Впрочем, перед кем стесняться? — помолчав, сообразил он. Перед кассаром, который нещадно его лупил, и, ясное дело, будет лупить и впредь? Это перед ним, садюгой, стыдиться? А то, что он дрался в порту… и в подземелье с хищной тварью… так он просто имущество оберегал от порчи.

И потом, сказав «а», надо говорить и остальные буквы. Можно, конечно, что-нибудь наплести жалостливое, только ведь кассар почует вранье — и тогда совсем ничему не поверит. Просто сочтет вздором, а значит, схватится за прут. И фиг бы с ним. Главное, все вообще окажется зря.

Глухо, словно читая текст по невидимой книге, Митька начал говорить. Слов олларского языка явно не хватало, и он то и дело пускался в объяснения. Короткий, как ему сперва казалось, рассказ затянулся надолго. Харт-ла-Гир слушал его, не перебивая. И с каждой минутой мрачнел.

Наконец Митька замолчал и крепче обхватил свои колени. Металось вверху пламя факела, плясали по стене суетливые черные тени. Суетливо бегали в соломе измученные нетерпением клопы, откуда-то издалека, наверное, из питейного зала, доносился чей-то пьяный гогот. Хоть бы рассвело скорее. Он чувствовал, что заснуть уже не сможет.

Кассар молчал, сцепив пальцы. Потом, не глядя, буркнул:

— Можешь доедать. Там еще осталось.

Как ни трясло Митьку от нервного возбуждения, голод все равно оказался сильнее. Не думая сейчас ни о чем, кроме издающих безумный аромат хлебе и мясе, он метнулся к столу. И несколько минут был животным, дорвавшимся до вожделенной добычи.

— Смотри не подавись, — усмехнулся кассар. Он так и не встал с табурета. Видимо, брошенный на солому тюфяк его нисколько не привлекал. И Митька прекрасно понимал почему. Увы, здесь не было колдуна, который за два огрима истребил бы копошащуюся в соломе мерзость. И уж тем более не было баллончика дихлофоса.

— Ну что, наелся? — Харт-ла-Гир недовольно смотрел на него, как на мелкое, но неизвестное и, пожалуй, опасное насекомое. Во всяком случае, лицо у него было темное, а узкие щелочки глаз казались бойницами, из которых вот-вот со свистом вылетят стрелы. Хуже всего то, что он молчал. То ли вообще не хотел разговаривать, то ли просто не знал, что сказать. И молчание дышало, клубилось, набухая темной грозовой тучей.

— Ну и что вы про все это думаете? — не выдержав, хрипло произнес Митька. Да, спрашивать было по всем здешним понятиям наглостью, достойной жесточайшей порки. Так ведь какая разница, он и так сейчас наговорил на миллион прутьев вперед.

Кассар нехотя расцепил пальцы. Коротко взглянул на Митьку.

— Думаю я вот что. Ты — северный варвар, с побережья Полуночного моря, возле Аланай-Гвиму. Из маленького рыбацкого поселка… Ну, хотя бы Тьялу-Хва, что по-вашему, по-варварски, означает «каменная челюсть». Полгода назад на ваш поселок был набег. Дикие хагвалы, пришли ордой от восточного нагорья. Дома пожгли, лодки пожгли, мужчин порезали, женщин и детей угнали на юг и продали перекупщикам в Ойяту-Гмиу, это на востоке Сарграма. Тебя на голову обрушилось бревно, когда ты пытался вытащить из горящего дома свою маленькую сестренку. Череп не пробило, но мозги с тех пор малость набекрень. Отсюда и различные твои странности. Например, ты забыл родной язык, мьяргу, тебя кое-как научили говорить по-олларски. Из-за этого, кстати, тебя и не могли так долго продать, потому что за безъязыкого раба никто не даст хорошую цену, а продавать по дешевке перекупщик не хотел, жадный. В конце концов тебя взял за восемнадцать огримов Айгъя-Хоу, когда два месяца назад ездил на север и привел оттуда караван невольников. Вроде бы и все. Хорошо запомнил?

Митька скривился, словно от недозрелого яблока.

— Но ведь это чепуха! Ничего такого не было, вы же сами в это не верите!

Кассар усмехнулся.

— Митика, не имеет ровным счетом никакого значения, во что я верю, да и во что веришь ты. Если хочешь выжить, ты должен стать маленьким северным варваром. Говорить как северный варвар, ходить как северный варвар, и даже думать как варвар. И если кто начнет расспрашивать — ты знаешь, что надо рассказать. А иначе умрешь, и очень скоро. Поверь уж мне на слово, твое положение гораздо хуже, чем у простого здешнего мальчишки-раба.

— Но почему?

— Я ничего не буду тебе объяснять. Собственно говоря, с какой стати я, кассар древнего рода, должен что-то объяснять своему рабу? Хорошо нас сейчас никто не слышит… А то бы все это быстро и плохо закончилось, причем для нас обоих.

— Что, кассарская честь не дозволяет? — вяло поинтересовался Митька. Напряжение вдруг как-то незаметно схлынуло, и сейчас его затопила серая, тупая усталость. Не было уже сил бояться наказаний, и удивительно, как еще оставались силы дерзить.

— И это тоже, — согласно кивнул Харт-ла-Гир. — Но главное в другом. Объяснять не буду. У тебя есть выбор — или поверить мне и слушаться, или нас убьют, обоих. Ты слишком многого не знаешь и не понимаешь. А если поймешь — только навредишь себе. Когда лошадь ведут по узкой горной тропе, глаза ее закрывают шорами, иначе испугается высоты и рухнет. И сама рухнет, и ведущего ее сбросит. Тот, у кого есть уши, это услышит.

Митька вздохнул.

— Ну ладно, я понял, что надо говорить при случае. Что я, совсем дурак, что ли? Думаете, стану направо-налево про свой мир всем рассказывать? Я ведь вам почему сказал — думал, поймете…

Кассар с сожалением взглянул на него.

— Ты все-таки дурак. Сегодня так сложилось, что доверился мне, завтра доверишься кому-нибудь еще. И полбеды, если тебя не поймут. Гораздо хуже, если поймут… Их не так уж много, способных понять, но они здесь есть, и это, Митика, очень, очень опасные люди.

— Ну ладно, а вы-то сами что думаете? По правде? Вы мне верите, или тоже думаете, что мозги набекрень и все такое?

Харт-ла-Гир коротко, зло рассмеялся.

— А я тебе не отвечу. Вот просто не отвечу, и все. Хватит, поговорили. Сейчас иди на конюшню, посмотри, как там наши кони. Что-то не верится мне, будто в здешней дыре о них сумели правильно позаботиться.

7.

— Ваш билет?

Контролер нависал над ним всей своей медвежьей, затянутой в бурую кожанку тушей, и Петрушко одновременно осознал две вещи: во-первых, зубы этот звероподобный контролер не чистит никогда, а во-вторых, показать ему нечего. Вредно задумываться в троллейбусе, обязательно забудешь пробить билет, и по закону подлости — именно когда «на линии контроль», о чем, между прочим, честно предупреждал водитель.

Виновато вздохнув, полковник расстался с десяткой, моментально растаявшей в контролерской ладони. Насколько проще коллегам-смежникам! Троллейбус они посещают редко, пользуясь служебным транспортом или рассекая на личных иномарках. Ты же получаешь двести рублей компенсации на проезд, а покупать единый — значит, заведомо переплачивать. При кабинетной-то работе особо мотаться по городу не приходилось. — А квитанция? — ухватил он за рукав кожанки готового двинуться дальше по салону контролера. Тот недовольно обернулся и смерил тщедушного лысого интеллигента взглядом, после которого тот, по идее, должен был растечься мелкой лужицей по грязному полу. Однако Виктор Михайлович не растекся, а напротив — не отпускал рукав.

— Ща, будет тебя квитанция, — процедил сквозь прокуренные зубы обладатель кожанки. — Ща вот выйдем, и нарисую тебе в чистом виде.

— Нет, — грустно сообщил ему полковник, — мы не выйдем. Выписывайте квитанцию здесь, поскольку именно это предусмотрено вашей служебной инструкцией!

Пассажиры, не столь обильные в этот промежуток между началом рабочего дня и обеденным перерывом, заинтересованно потянули шеи.

— Да он, блин, вообще левый, наверное, — высказал предположение остриженный «ежиком» парень в плотной джинсовке. — И удостоверение надо бы глянуть, липовое небось. Такое на лазерном принтере с полпинка лепится.

— Совсем житься не стало, — громко вставила худенькая, мышиного вида бабушка, выставившая на проходе сумку с колесиками. — Всюду бандюки, грабят нас, и жаловаться некому.

— Продали страну за кредиты, — сообщил с переднего сиденья багроволицый дед. — И ведь ничего не боятся, сволочи. Сталин бы их живо к ногтю…

— Ты бы, молодой человек, не связывался, — тронула его сзади за локоть другая бабушка, в синей вязаной кофте, — они же такие, убьют за просто так.

И только заросший по самые уши бородой бомж, поселившийся на сиденье возле задней двери, не проявлял ни малейшего интереса к происходящему. Он спал, источая вокруг плотное амбре. А что ему, к таким контролеры и не прикапываются.

— Итак, я жду квитанции, — терпеливо повторил Петрушко.

Он уже начинал жалеть, что ввязался в склоку. Десяткой больше, десяткой меньше — какая, в сущности, разница? Но должен же быть порядок? Это во-первых. А во вторых, Виктор Михайлович очень уж не любил наглых, особенно вот таких, мощных, накачанных, уверенных во всеобщей покорности. И что же делать? На его месте Коля Дронин вынул бы корочку, а потом доставил бы лже-контролера в ближайшее отделение. Если бы, конечно, никуда не торопился. Юрик Семецкий поступил бы как торопящийся майор Дронин — то есть сделал бы обладателю кожанки больно. Геннадий Александрович, наверное, расстался бы с десяткой. Ну, жулик, ну, наглый. Но ведь не режет, не насилует, — и значит, сохраняется строжайший запрет на даже мелкое магическое воздействие. Интересно, а как бы повел себя генерал Вязник? Вопрос, конечно, вполне абстрактный — Вязник в троллейбусах не ездил, наверное, лет уже тридцать. Но, скорее всего, у столь основательных людей просто билета бы и не спросили.

А вот реакция мага Хайяара очевидна. В лягушку бы он, конечно, наглеца превращать не стал, конспирация как-никак, но и без того лже-контролеру мало бы не показалось. В лучшем случае с ним стряслась бы та же неприятность, что с недотепой Владькой. Это будь Хайяар в хорошем расположении духа. А то ведь и сердце мог бы выжать как лимон в стакан чая. Вырастить себе невидимую руку — и сдавить пульсирующий комок жизни… По словам Гены, это для сильного мага несложно. А Хайяар, он же Константин Сергеевич Попов, более чем силен. За последний месяц ребята неплохо поработали, многое раскопали. Хотя, откровенно говоря, именно что повезло. Не окажись он тогда на пути бездарно топившегося Владьки… Наверное, это судьба. Оказаться в нужное время в нужном месте — такое дается свыше, а дальше уже разматывай себе клубок, это как раз несложно, обычная рутина. О Хайяаре теперь кое-что известно. Конечно, от прямого наружного наблюдения, равно как и от электронных жучков, пришлось сразу отказаться — под воздействием биополя мага вся эта сверхнадежная техника моментально ломается, проверено. А «топтунов» Хайяар срисовал бы и без магии, товарищ опытный, сразу чувствуется. Однако есть и другие, более тонкие методы. Вплоть до спутникового слежения. И уж зафиксировать контакты «Константина Сергеевича» с Юрием Ивановичем Сухоруковым, более известным под именем Магистр, труда не составило.

Очень, конечно, помог Гена. Главное ему удалось тогда, в подмосковных катакомбах, когда старичок Хайяар развлекался, водя очумевшую команду укосовцев по центральному штреку. Вперед-назад, вперед-назад, и так до утра. Честно сказать, перенервничали они тогда изрядно. Никто ведь не знал, куда они попали и чем все это кончится? Тем более, что пещерных красот и ужасов насмотрелись они изрядно. Семецкий, тот вообще был уверен, что их забросило в какой-то из параллельных миров, нижегородцы упрямо возились со своей не желающей крутиться рамкой и матерились сквозь зубы. Один Гена, как потом выяснилось, понимал, в чем дело, но молчал. Олларский маг решил с ними поиграть? Ладно же, пускай. Пускай наводит чары, искажающие людское восприятие — он ведь при этом излучает магическую силу, а индивидуальный характер его излучения можно тем временем изучать. И более того, теоретически, уловив ритм пульсаций, можно войти с ними в резонанс и воздействовать на самого мага. Гена, правда, не рискнул, да и к чему демонстрировать свои способности? Пусть верит, что здесь настоящих противников ему нет. Пусть колдует, нам не жалко, погуляем по виртуальным туннелям, побарахтаемся в виртуальном же озере, потыкаемся в глухие тупики. Но при этом кое-какую информацию из мозгов тхаранского посланца вытянем.

Вообще-то, после подземных игр Хайяара можно было и брать. Юридическое основание подыскать несложно. Хотя бы жизнь по поддельным документам, мошенническое получение пенсии — добрый Магистр подсуетился и в райсобесе, где старичка поставили на временный учет по месту фактического проживания, начислив пенсию по липовой справке. Что настоящий пенсионер Попов преспокойно обитает себе в Питере с новым российским паспортом, выяснилось за полчаса. А вот старую его краснокожую паспортину, оказывается, вовсе не уничтожили в установленном порядке, хотя акт оформили честью по чести. В принципе, можно было отследить всю цепочку: паспортный стол и собес — люди Магистра — Хайяар. Заодно и смежникам работенку подкинуть. Хоть на чуть-чуть, на полградуса прикрутить всеобщий беспредел.

Однако Гена очень не советовал. Взять «Константина Сергеевича» тихо не получится. В прямом магическом поединке их шансы не слишком велики. Союзники из Оллара правы. А главное, до сих пор непонятно, что же здесь, собственно, ему нужно? Для чего все эти приготовления в пещере, зачем ему Магистр, и зачем он Магистру? Чем объясняется бешеный всплеск активности подвластных Магистру сект? Откуда на все это деньги? Хотя, тут как раз все ясно. В Олларе много золота и драгоценностей. Кстати, тоже мысль — проследить по ювелиркам, не увеличился ли в последнее время приток товара, не появились ли какие-то ранее нигде не мелькавшие камушки? С другой стороны, тянуть тоже опасно. А что если Хайяар успеет раньше? Заложит, к примеру, некую магическую бомбу, и после этого его хоть в дуршлаг изрешети, лучше никому не станет.

Олларские союзники, впрочем, обещали помощь. Как раз вчера состоялся на редкость длинный и связный разговор. То ли Гена был в хорошей форме, то ли в астрале имел место полный штиль, но изображение в серебряной миске было четким, речь их бородатого собеседника звучала ясно, и все это длилось едва ли не полчаса, пока не погасли хитрые Генины свечи.

Впрочем, бородатый, говоря много и красиво, так, по сути, и не объяснил, зачем Хайяара его тхаранское начальство отправило на Землю. То ли их собеседник сам не знал, то ли не считал нужным излагать. Впрочем, никто в УКОСе и не собирался целиком доверять словам олларца. Что там идет какая-то своя игра, ясно было и плюшевому ежику. «Разница для нас лишь в том, — комментировал потом Гена, — что у этого ихнего Ордена меченосцев, Тхарана, на нашу Землю есть какие-то свои виды, а секта единян ничего от нас не хочет, кроме как воздвигнуть непрошибаемый барьер между мирами». Осторожный Петрушко сомневался и в этом, но пока держал сомнения при себе. В конце концов, задачи следует решать в порядке поступления. Сперва изгнать Тхаран, потом обезопаситься и от единянских планов. В конце концов, осторожность сектантов может иметь и вполне очевидное объяснение — они тоже боятся землян, боятся проникновения в свой мир, и потому берегут свои тайны. И их можно понять — Виктор Михайлович хорошо представлял, кто и зачем полез бы туда, в Оллар.

— А тебе не кажется, Витя, что мы совершаем государственное преступление и нарушаем присягу? — глядя на него грустными коровьими глазами, спрашивал порой Вязник. — По идее, давно пора докладывать вышестоящим товарищам обо всех этих потусторонних делах.

— Ты ведь сам все понимаешь, Пал Саныч, — неизменно отвечал Петрушко. — Зачем же тогда спрашиваешь? Государственным преступлением как раз будет доложить наверх. Чтобы все эти «высокие товарищи» полезли новую колонию завоевывать? Нам Чечни мало, Афгана мало? И ведь америкосы тоже полезут, информацию тогда уже не скрыть. — Не факт, что они еще не в курсе, — желчно парировал генерал. — Небось, «Научная разведка» штаны не просиживает. Равно как и европейские коллеги. Да ты про Китай, про Китай не забудь… это ж как нам повезло, что Хайяар этот не в Поднебесную вперся, и не на Брайтон-Бич.

— Вот с этого все и начинается, — кивал Петрушко. — Догнать и перегнать, нанести упреждающий удар, сохранить инициативу и приоритет… А потом большая кровь. По-моему, не та вообще обстановка в мире, чтобы в сопредельные пространства соваться. Ты представь, что такое эти миры… с природными богатствами, с магией своей… тут даже не колониями пахнет, тут вообще неясно, кто кого в итоге колонизирует. Не факт еще, что в тех мирах наше оружие подействует… а вот они, если судить по Хайяару, у нас чувствуют себя как дома. Паша, дорогой, по сравнению с этим ядерная война — семечки. Может, в итоге человечество и выживет, но это будет уже не то человечество и не та Земля. Нам оно надо?

— И долго, по-твоему, мы сумеем сохранить все в тайне? — скривился генерал.

— Думаю, пока сможем. Про запределье знают пятеро — мы с тобой, Гена с Ларисой, Юрик еще. Для остальных созданы вполне убедительные легенды, и люди работают именно в рамках этих легенд. А в наших уверен, как в себе.

— А я вот пока уверен лишь в одном: что знают двое, знает свинья, — скептически вздохнул Вязник. — А нас аж пятеро. И мы не железные буратины… Психотропный допрос ломает любого, нам ли с тобой этого не знать? И ведь что интересно, допросить могут и коллеги… причем не обязательно по этому поводу. В конце концов, мы не вечны, а тайна вряд ли переживет нас всех. Ты посмотри на ситуацию глобально. В наш мир пришло нечто — и мир изменится, неизбежно изменится. Грудью, знаешь ли, паровоз не остановить.

— Если паровоз в количестве одна штука, — усмехнулся Петрушко, — то можно и не грудью. Можно и тротиловую шашку под шпалу, а еще лучше противотанковую мину…

— Я не думаю, что тут одна штука, — вздохнул генерал. — Сам суди, они, эти сопредельщики, знают к нам дорогу. Скольких бы мы ни выловили, всегда останется возможность новых визитов. И не факт, что очередной визит не нанесут нашим заокеанским коллегам, еще хуже, если в какой-нибудь Иран или еще к каким-нибудь безбашенным. Да и кто знает, сколько их всего, сопредельных миров? Может, Оллар еще и не самый худший вариант. Ну, оттянем мы развязку, но кто мы такие, чтобы изменить судьбы мира?

— Да не паникуй ты! — Виктор Михайлович нервно сплел пальцы. — Выловим мы этих магов, своими силами выловим. И граница будет на замке.

— Своими? — прищурил глаза Вязник. — А как же тламмо?

…Олларские единяне уже неделю как обещали прислать тламмо — не то амулет, не то талисман, Виктор Михайлович не видел здесь разницы. По словам бородатого, только тламмо способно парализовать магическую силу Хайяара, ну или по крайней мере существенно ее ослабить. «Без тламмо даже и не пытайтесь, — убежденно внушал бородатый. — Ваш Круг совсем не такой, как наш, и магия у вас другая, с тхаранскими искусниками вам не справиться. Только людей зазря положите, а меккоса Хайяара спугнете». Гена потом объяснил, что по-олларски «меккос» — нечто среднее между понятиями «наставник», «начальник» и «профессионал высшей пробы».

— В переводе на наши реалии, господин Хайяар имеет звание полковника, — борода скрывала Генину улыбку. — Вот так-то, меккос Петрушко.

Каким образом будет доставлено тламмо, их собеседник тоже предпочитал умалчивать. «Это будет, — заявил он. — Именно тогда, когда настанет время, тламмо окажется у вас, не сомневайтесь. Единый держит в руках все нити…».

Пока что, однако, никто им ничего не присылал. И Виктор Михайлович уже начинал просчитывать варианты — вполне возможно, брать меккоса Хайяара придется самим. В конце концов, вряд ли тот станет убивать направо и налево — все равно ведь, засветившись, уже не сможет работать, а тогда уж лучше обойтись малой кровью. Знать бы только заранее, чья это будет кровь, и покажется ли она тогда малой… Подключать коллег-смежников нельзя, просочится информация — и можно тушить свет. Но хватит ли у Семецкого ребят? Люди у него, конечно, опытные, но с таким дедушкой-пенсионером они еще не встречались. А ведь придется, что с тламмо, что без тламмо, а придется.

И все-таки загадка мучила. Что лучше в темной комнате — черная кошка или черная собака? Меккос Хайяар несомненно зло — достаточно и двоих умирающих мальчишек, и пропавшего Димы Самойлова… на жалость к высосанным бандитам Виктора Михайловича уже не хватало. Да, зло… Но не наименьшее ли? Допустим, вместо него сюда пришли бы олларские друзья-единяне. Так ведь фанатики, да еще дикие, мало нам своих ваххабитов? И какая бы тут поднялась религиозная буча, это ж представить страшно. Судя по анализу записанных разговоров, единянская вера весьма близка к раннему христианству — и тем хуже. Пассионарные фанатики… Одни церкви объявят их еретиками и проклянут, а другие немедленно вступят в союз, ибо почуют в них силу… правильно, кстати говоря, почуют. Секточки, ныне влачащие жалкое существование, с легкостью могут подкрутить что-то в своей доктрине, дабы прогнуться под единян, и затем плеснуть бензинчика в костер… Нет уж, спасибо. Если Господь Бог и в самом деле есть, Он очень правильно отгородил миры друг от друга… Только сейчас малость прокололся… или за то сказать спасибо его извечному конкуренту?

Словом, кругом был сплошной тупик. Хайяара необходимо было брать — и при этом нельзя было трогать, без помощи олларских единян невозможно справиться с тамошними магами, но и самих единян ни в коем случае нельзя сюда пускать, и главное, неизвестно, что им на самом деле нужно от Земли… и что нужно Хайяару. Тхаран, Орден магов, хочет колонизировать планету? Как говорится, не смешите мою селезенку. Будь у них реальная возможность, давно бы уже колонизировали. Но если возможность появилась совсем недавно, и сейчас идет подготовительный этап? Верится, конечно, с трудом, но тут не верить — тут знать надо. А знаний ноль.

Оставался только один выход — ужасный, непростительный любому профессионалу. Выход, за который в лучшем случае срывают погоны и отправляют в позорную отставку, без права на пенсию. Но профессиональных выходов Петрушко, как ни старался, больше не видел. Не видел их и Вязник, со скрипом, со вздохами и оговорками давший все-таки санкцию.

— А ты понимаешь, что я попросту за тебя боюсь? — признался он наконец, когда не смог пробить железные резоны Петрушко. — Пойми, тут все расчеты могут полететь, это же совсем иное сознание, иная психология. К тигру в клетку, и то как-то спокойнее. Надо бы хотя бы охрану тебе сообразить.

— Вот уж чего точно не надо, так этого, — сейчас же напрягся Виктор Михайлович. — Этим вы все испортите, тут ведь нужна как бы полная спонтанность.

— Ну, может, ты и прав, — недовольно протянул Вязник и отвернулся к темному окну. — Но ты все же как-то поаккуратнее. И спокойнее… Хотя да, кому я это говорю? Ты ж как удав.

…И вот потому он ехал сейчас на восьмидесятом троллейбусе, и за окном сменяли друг друга попеременно бетонные коробки новостроек и бурые кубики гаражей… а рядом дышал пережаренным луком невоспитанный контролер, и надо же было что-то делать… Ужасно не хотелось обмахиваться корочкой, при том что корочка во внутреннем кармане лежала солидная, старшего следователя городской прокуратуры обижать, знаете ли, не стоит. Но Петрушко все медлил. И не только в режиме секретности дело, в конце концов, смешно думать, будто его сейчас пасут люди Магистра. Просто было противно. До чего же все-таки докатилась жизнь, если спасти от наглой скотины может лишь внушительная корочка, а удел обычного человека, не прокурора, не депутата, не банкира — трепетать и утираться. И заслониться сейчас корочкой, понимал Петрушко, означает лишний раз подтвердить эту систему. Внести свои полтора кирпича. Господи, до чего же стыдно!

— Ну так что, квитанции не будет? — вздохнул Виктор Михайлович, печально глядя на своего лучащегося наглостью оппонента. Совсем уж примитивный жулик, даже не догадался липовые бланки квитанций распечатать.

— А вот сейчас до отделения дойдем, козел, там тебе квитанцию выпишут… на лекарства, блин, — дохнул на него луком лже-контролер и, видя, что троллейбус притормаживает перед остановкой, решительно ухватил Петрушко за плечо. — Пойдем-пойдем, козлина.

— Господи, что творят-то! — охнула бабка сзади. Парень в джинсовке хмыкнул и уткнулся в глянцевый журнал.

Придется бить, расстроено понял Петрушко. Ясное дело, ничем иным, кроме «телесных повреждений» средней тяжести для него эта история не кончится. Но идти с контролером на улицу — и того хуже. Там, на просторе, можно и до сотрясения мозга доиграться, а здесь все кончится максимум на следующей остановке. Шансы свои Виктор Михайлович оценивал трезво. За долгие годы самбо изрядно подзабылось, а что не забылось, то старшему инженеру и не полагается знать, тем более применять. Впрочем, без регулярных тренировок и это бесполезно — тем более, против такого громилы, наверняка, тоже чему-то обученному. Давить их, этих бывших спортсменов…

Бить, однако, не пришлось. Едва лишь троллейбус плавно подкатил к безлюдной остановке и распахнул двери, со своего сиденья-лежанки поднялся хмурый бомж, недовольный тем, что криками прервали его сон. Как-то сразу оказавшись возле полковника с контролером, он двумя до черноты грязными пальцами ухватил последнего за воротник кожанки, приподнял над полом — и пушечным ударом босой, покрытой мелкими язвочками ноги направил громилу прямо в открытую дверь. Подобно ядру, тот пролетел несколько метров мимо остановки и от души врезался лбом в изящно опиравшуюся на львиные лапки чугунную урну.

Не обращая внимания на остолбеневших пассажиров, бомж неловко повернулся и направился через проход к своему койко-месту. Улегся, свернулся клубочком и захрапел. Теперь ничто не должно было потревожить его сон.

8.

Здешний рассвет — не то что дома, на Земле. Митька, правда, не особый знаток, но все же в Хвостовке они иногда с отцом рыбачили на утренней зоре, есть с чем сравнить. Отец вытряхивал сонного и ворчащего Митьку из спальника, вел к костерку, где уже закипал котелок, а после кружки обжигающего, изумительно сладкого чая (это тебе не два домашних кусочка «белой смерти») ночное оцепенение сходило, все вокруг становилось огромным и интересным. Раньше всего пробуждались птицы — еще и звезды не успели побледнеть, еще Млечный Путь виден, а все окрестные кусты уже полны щелканья, трелей, свиста и скрежета. Митька не умел, подобно отцу, выделять из общего хора дрозда, иволгу, зяблика, но все равно птичьи разговоры грели сердце, намекали, что уже недолго, уже и зябкий воздух сделался тоньше, и небо на востоке, со стороны реки, уже не черное, а зеленовато-серое, и скоро, скоро расступятся пасущиеся у горизонта облака, пространство наполнится белым, туманным светом, а там и золотистый острый луч пробьет невидимую преграду — и птичий хор, ни миг утихнув, взорвется оглушающей, восторженной песней. И даже беспощадные комары, сообразив, что кончается время темной охоты, как-то незаметно слиняют.

Здесь было иначе. Во-первых — не трещали птицы, вместо них надрывались, наяривая свои песни, какие-то козявки. Цикады, наверное, решил Митька, хотя его грызли сомнения. Но в цикадах он все равно не разбирался, так что сравнить не мог. Во-вторых, все происходило гораздо быстрее, и как-то неравномерно. Вот уже заалела огненная полоска на востоке, а чужие звезды по-прежнему ярко, уверенно светятся над головой, и хотя уже почти все видно, но густые, черные тени протянулись во все концы, как ночью. И не было никакого тумана — сухой предутренний воздух прокатывался зябкими волнами, хватался за ноги ледяными пальцами, но Митька понимал, что не пройдет и пары часов, как все вокруг затопит привычная жара. Однако хорошо, что на нем хотя бы это самое млоэ. Достаточно теплая вещь, оказывается. От ночного холода защищает неплохо. Правда, выглядит похабно, дома бы кто в таком увидел — засмеяли бы, но тут ведь не дома.

Однако любоваться здешним восходом было некогда. Пора выводить лошадей, проверять упряжь, заново крепить седельные сумки. Кассар пока что расплачивался с трактирщиком и вот-вот должен был выйти. Митька успел уже убедиться, что тут не как дома в магазине — выбил чек и пошел себе, тут надо торговаться. Считается, не торгуешься — значит, презираешь хозяина, не желаешь снизойти до разговора. Интересно, это ко всем относится, или кассары платят не скупясь? Хм… Если вспомнить, как отчаянно торговался Харт-ла-Гир, покупая его на рабском рынке… Пожалуй, минут десять они еще с хозяином побазарят.

Однако кассар явился неожиданно быстро. По своему обыкновению, хмурый, всем недовольный. Заметил сквозь зубы, что в этом клоповнике дерут плату как в лучших столичных заведениях, а огримов мало, и в принципе, надо было давать не полтора огрима, а сразу в морду, но обстоятельства неподходящие.

Митька невинным тоном поинтересовался, как же это блистательный кассар не сумел сбить цену — и тут же взвизгнул, получив конской плетью по ногам. Больно было до слез, и красный след выступил.

— Это тебе, чтобы язык узелком завязал. Разболтался, тварь… Причем нашел же время и место. Ну, бери Уголька — и тронулись.

Харт-ла-Гир легко вскочил в седло Искры, и они двинулись прочь с постоялого двора. Впереди неспешным шагом ехал кассар, за ним плелся Митька, ведя под уздцы сонного Уголька. А справа выползал на небо огромный, лимонно-желтый блин солнца, готовый уже через час-другой раскалиться добела.

На душе было пасмурно. Митька уныло плелся вслед за хозяином, ноги гудели, острые камни больно впивались в ступни, а вдобавок ко всему безумно хотелось спать — на постоялом дворе так и не удалось вздремнуть, сперва полночи проговорили, потом ни свет ни заря выехали. И чего это кассару так неймется, ну что ему стоило подождать, отдохнуть… Сам ведь, наверное, тоже не железный дровосек, тем более, раненый. Все ему какая-то погоня чудится. Впрочем, ему виднее — все-таки явно мужик неглупый, знает тут все.

Неглупый — но ведь не поверил Митькиному рассказу про Землю. Спасибо, хоть не полез тут же драться. Все-таки выслушал. Впрочем, а Митька на его месте поверил бы? Ты тут всю жизнь живешь в дикости, в духов веришь, в богов, в плоскую землю и, наверное, в каких-нибудь держащих ее китов, в небесную твердь, к которой звезды гвоздиками приколочены… Как где-нибудь в древнем Египте или… ну какие еще страны в шестом классе по истории изучали? А тут какой-то нахальный пацан плетет небылицы про всякие иные миры, планеты, компьютеры, самолеты. Доисторический ум кассара и вместить такое не может. Значит, либо пацан мозгами повредился, либо баки забивает. В последнем случае всякий здешний кассар возьмется за плеть. Однако Харт-ла-Гир вел себя относительно мирно.

Значит, считает психом? А как тут поступают с психами? Дома-то понятно — «ты успокойся», «ты только не волнуйся», «все будет хорошо, скушай таблеточку»… Но в этой дикой стране все наверняка иначе. Психбольниц тут, понятное дело, не водится, тут и с обычными больницами, скорее всего, по нулям. Может, здесь психов крокодилам скармливают, или в жертву местным идолам приносят? И что, кассар ведет его сейчас прямо к крокодилам? Непохоже. Если раб — обуза, и лечить его или слишком дорого, или бесполезно, то проще взять кинжал и перерезать горло, тут это нормально, ребята с улицы Ткачей про такое рассказывали. А кассар заплатил за него пятнадцать огримов, не такие уж и большие деньги, зато неприятностей огреб по самое «не балуйся». Из города пришлось бежать, со службы тоже могут турнуть, если этот портовый бандит в самом деле такой крутой и власти с ним повязаны. Как маминого троюродного брата, дядю Костю, из Питера. Капитан милиции… был. Мама, всхлипывая, рассказывала по телефону подруге, думая, что Митька спит: «…его ведь сперва по-хорошему предупреждали, не лезь в эти дела, у них все схвачено, тебя как лягушку раздавят. А Костик, он же упертый, ему за державу обидно… ну прямо какой-то ушибленный. Начал следствие… а через месяц на улице к нему пристали, он их побил, и тут же — превышение пределов самообороны, под статью, погоны с плеч… спасибо хоть не посадили, но из органов пинком под зад… И сейчас тыркается без работы, а в охранную службу предлагали — так не хочет, гордый. Не собираюсь, говорит, одних бандитов охранять от других… И с Люськой у них плохо, она злится, грозится на развод подать».

Ну ладно дядя Костя, все-таки Россия — не Оллар. А тут и на кол могут, и в яму с муравьями. Да элементарно могли зарезать. Харт-ла-Гир, конечно, хорошо машется, но и портовые братки тоже не детсадовцы. Повезло… И в пещере повезло, с той зверюгой. Одну тварь он завалил, а если бы их стая? Не отобьешься.

Нет, совершенно непонятно, зачем ему Митька, почему он таскает его с собой, скрываясь от преследования? Одному-то куда проще. Тем более, сам все умеет — и с конями обходиться, и куртку зашить, и раны смазать. Не та у него ситуация, чтобы о кассарской чести думать. Но вот таскает же. Из какого такого гуманизма? Еще на заднице шрамы не зажили, о каком гуманизме речь? Может, наоборот? Может, ему Митька нужен, чтобы помучить, поиздеваться? Типа маньяк-садист? Так ведь чего проще — спастись от погони, скрыться, к примеру, в родовом поместье — и вся челядь к твоим услугам, пользуйся. Да и вообще — по нему не похоже. Приятели-мальчишки с улицы Ткачей про такие дела много чего рассказывали. И как пытают, и как насилуют. Здесь ведь это не считается ни преступлением, ни вообще чем-то нехорошим. Типа — развлекаются благородные господа, как им нравится, ну и что такого? Вон, и у здешних богов то же, Властитель Молний Одда-Пиалу с юным Хьяр-Суудом, сыном богины плодородия Шиун-Мьягу. Ему, Митьке, вообще завидовали, что такой добрый господин достался. Порет лишь по делу, и не до полусмерти… Но все-таки в кассарскую доброту верилось с трудом. Если человек добрый, так это сразу видно. А Харт-ла-Гир вечно ругается, придирается к любой мелочи, хуже классной Глины. Вот, и сейчас, повернулся, затеял разнос:

— Нет, я все-таки не понимаю, почему ты такой идиот? Я сколько раз тебе твердил, как надлежит рабу с господином разговаривать, а ты что? На постоялом дворе, где глаз и ушей полно. Думаешь, только мы на рассвете встали? Да все слуги еще с темноты на ногах, дел у всех невпроворот. И что они видят?

— А что они видят? — устало огрызнулся Митька.

— Объясняю, — сухо произнес кассар. — Видят они благородного господина с мальчишкой-рабом, который ведет себя не как раб, а как приятель. Такого просто быть не может, это неслыханно! Сейчас же разговоры пойдут, перешептывания о странных постояльцах. Ты хоть понимаешь, что сейчас по всем заставам разослано предписание задержать нас с тобой, и приметы описаны? Чуть обратишь на себя внимание — и готово дело, кому надо, в уме одно с другим сложат.

Митька немного подумал.

— Это ж скольких гонцов надо разослать, чтобы повсюду про нас узнали? Тем более, мы ведь из города сразу и драпанули, что, гонцы быстрее?

Кассар вздохнул.

— Митика, все хуже, чем ты думаешь. Предписание можно не только с конными гонцами рассылать, да и гонцы бывают всякие. Можно передавать сообщения с обученными птицами, можно световыми сигналами… не замечал разве башен? А есть и другие способы…

— Радио, что ли? — съязвил Митька. Слово «радио» он, конечно, произнес по-русски.

— Я не знаю, что такое «радио», — хмыкнул кассар, — но мало-мальски обученный маг способен передать весть другому магу мгновенно, и никакое расстояние тут не помеха.

— А у нас это безо всякой магии делается, — горделиво заметил Митька. — Устройство такое. Сложное. Но любой дурак умеет пользоваться.

— Оно и видно, что дураков у вас в Северном Пределе немало, — согласился кассар. — Одного такого сейчас перед собой вижу. Забыл мои слова о том, что тебе смертельно опасно выделяться? Стоит тебе показать, что ты не тот, кем тебя здесь считают люди, и очень скоро тебя поймают.

— Кто?

— Какая тебе разница? — отмахнулся кассар. — Тебя убьют, и моли богов, чтобы своей смерти тебе не пришлось слезно выпрашивать. Я не могу сказать больше, чем уже сказал. Я и сейчас разговариваю с тобой лишь потому, что знаю — нас никто не слышит. Степь кругом. Но как только мы окажемся на людях — все разговоры прекращаются. Ты раб, и должен вести себя как раб, и обращаться с тобой будут как с рабом. Стоит тебе допустить хоть малейшую ошибку, зародить хоть в ком-то сомнение — и мы с тобой погибли. Понял?

Митька хмуро кивнул.

— Вот то-то же. А теперь ускорим шаг. По моим расчетам, ближайшее селение встретится нам только к вечеру. Если придем туда ночью — нас никто не пустит, ворота заперты, и стучи, не стучи, все без толку. Придется ночевать в степи, а это порой опасно… для жизни.

В степи ночевать не пришлось — на закате показалось селение. Сперва оно проявилось собачьим лаем, слабенькими струйками дыма на фоне зеленовато-синего неба, мычанием овец и коз, которых несколько полуголых ребятишек гнали с выпаса. Увидев кассара с Митькой, ребятишки вытаращили глаза, а после помчались с криками в сторону огораживающего селение частокола — лишь немытые пятки замелькали в пыльной траве.

— Помни, о чем мы говорили, — одними губами шепнул Харт-ла-Гир и пришпорил Искру. Митька, таща за повод Уголька, побежал следом.

Сперва показались огороды, чахлая зелень которых навевала мысли о грядущем голоде. Митька больше месяца уже здесь торчит, а хоть бы раз дождик пролился. Нет, тягучая, обволакивающая и тело, и душу жара. Как тут вообще все не сгорело?

— Это, наверное, Хилъяу-Тамга, — не оборачиваясь, заметил кассар. — Если только я правильно помню здешние места.

Как оказалось, помнил он правильно — это подтвердили двое бородатых стражников, скучавших возле ворот. Копья свои они прислонили к частоколу и сидели, играя в кости. Сперва было Митька удивился, откуда здесь стража, ведь не город — но сразу же вспомнил, что Харт-ла-Гир говорил про здешние села. Тут, оказывается, порядок, в каждой деревне — староста, назначенный Государем чиновник, ему в помощь придано несколько воинов. Налоги там собирать, разбойников гонять, всяких подозрительных личностей хватать.

Кассара, впрочем, никто не счел подозрительной личностью — хватило нескольких медных монеток, брошенных в пыль. Да и то — какие могут быть подозрения, едет себе благородный господин при всех делах, два коня, раб… Деньгами вон одарил, все по понятиям.

— А что, любезные, — не спеша осведомился Харт-ла-Гир, — имеется ли в этой дыре постоялый двор или хотя бы трактир?

Стражники оживились и, отчаянно жестикулируя, сообщили почтенному гостю, что трактир в деревне точно имеется, но более поганого места и захочешь, не сыскать. Грязь, клопы, разбавленное пиво. А остановиться на ночь лучше бы у здешнего старосты, Глау-Йонмо, тот будет рад принять блистательного кассара. Тут же был выловлен за ухо мелкий пацанчик и ласковым пинком направлен к дому старосты, сообщить радостную весть.

Не прошло и получаса, как они сидели в просторной горнице. То есть, конечно, за огромным, рассчитанным на многочисленную семью столом сидел Харт-ла-Гир, а Митька, стоя сзади, прислуживал — ломал свежую, размером едва ли меньше колеса хлебную лепешку, наполнял из пузатого кувшина домашним вином внушительную, по краям окованную серебряной полоской чашу, подавал полотенце — руки обтереть. У самого, конечно, живот сводило от голода, но он хорошо знал, что когда-нибудь вспомнят и о нем.

Тучный, начинающий седеть староста суетился, сетовал на свою деревенскую простоту, пухлая румяная девка, то ли служанка, то ли дочка, по его указке сновала из горницы на кухню и обратно, таская все новые и новые закуски. Маринованное с травами мясо, омлет из гусиных яиц, какие-то то ли грибы, то ли соленые коренья, домашнее пиво, домашняя настойка…

Уголька с Искрой в лучшем виде разместили на конюшне, засыпали в кормушки зерна, и Митька понимал, что до утра может о них не беспокоиться.

Похоже, старосте было смертельно скучно прозябать в глуши, и свежий человек, да еще городской, благородный, на государевой службе, явился для него щедрым даром богов. Наконец-то можно поговорить о чем-то более возвышенном, нежели стрижка овец, засуха, болезни скота и мизерное жалование.

— А что, господин Харт-ла-Гир, — деликатно поинтересовался он, когда кассар, насытившись, откинулся на спинку украшенного мелкой резьбой кресла, — как там в Столице, не шибко ли озоруют единяне? А то вот слухи разносятся, будто войны ожидать…

— Что ж, это возможно, — степенно кивнул кассар. — Сарграмский изменник усилился, взял под свою руку немало варварских племен, и вполне вероятно, вскоре двинет свои орды на юг. Думаю, тысяч двести пешников и семьдесят-восемьдесят тысяч конных он собрать сумеет.

— Но государь Айяру-ла-мош-Ойгру, да продлят боги его земное существование и введут в свой светлый чертог после, разве не способен наголову разбить единянского пса?

— Отчего же? — удивился Харт-ла-Гир, — вполне даже способен. Только регулярное войско насчитывает полтораста тысяч ратников, а если прибавить сюда городских стражников, кассарское ополчение, а также и дружины Сияющего Тхарана, то вкупе наберется не менее трехсот тысяч. И если этими силами умно распорядиться… впрочем, кто же, будучи в здравом уме, усомнится в уме и полководческом гении великого Сиур-ла-мау-Гъеху, железной руки государя? Такие сомнения попросту бессмысленны… и как все бессмысленное, должны искореняться… Да… а винцо у вас ароматное… и жаркое выше всех похвал… Но скажу откровенно — война, ежели случится на то воля Высоких Господ, окажется кровавой и разорительной. И для Южного Оллара, и для Сарграма. Разбить отступников, даже имея превосходство в числе, весьма непросто. Это ведь не дикие орды, а обученная армия, ведомая опытными начальниками. А кроме того… вы правильно заметили, почтенный Глау-Йонмо, что имеется и внутренний враг… Да, единяне. Их немало здесь, в Олларе, они либо таятся, притворяясь добропорядочными подданными, и ждут своего часа, либо открыто странствуют, проповедуя свое нелепое учение и смущая умы простецов. Увы, суровые казни почему-то не способны их образумить. И вот когда война выплеснется на олларские земли, я не уверен, что местные единяне сохранят верность государю Айяру-ла-мош-Ойгру, да продлят боги его земное существование и введут в свой светлый чертог после. Напротив того, они могут быть лазутчиками, могут отравлять колодцы и съестные припасы в крепостях… да и попросту открыть ворота неприятелю. Посему потребна бдительность… вы ведь, очевидно, получали соответствующие указы из города?

Староста истово закивал.

— А как же, благородный господин! — доверительно произнес он, показывая на стоящий в углу сундук. — Непременно! О заграждении ртов, переносящих военные слухи, о задержании подозрительных бродяг, о казни единянских проповедников, буде таковые объявятся…

— Все верно, — усмехнулся Харт-ла-Гир и пихнул Митьку локтем: что застыл, наполняй давай кубок! — Меры совершенно необходимые. Вознесем же мольбу Высоким нашим Господам, дабы неприятель был наголову разбит.

Оба они, и кассар, и староста, поспешно встали и хором затянули какую-то заунывную галиматью, в которой Митька не разобрал ни слова. Похоже, вновь на том самом «древнем языке». Не зная, стоит ли беззвучно подпевать, он ерзал на месте, пытаясь поймать взгляд кассара, чтобы угадать «генеральную линию».

И конечно же, не угадал.

— А этот ваш что же? — удивленно спросил староста, когда они завершили молитву и вновь опустились в кресла. — Или немой?

Кассар пренебрежительно махнул рукой.

— А, просто он из северных варваров, едва-едва олларскую речь разбирает, наших богов чтить еще не научился, своим истуканам молится.

— Это неправильно, — наставительно произнес староста. — Это надо учить кнутом, ибо добрый раб должен поклоняться богам господина своего. Видать, вы, господин, излишне мягко к слугам относитесь. Так нельзя, они от этого наглеют.

— Согласен, — улыбнулся кассар, — да только недавно он у меня, еще не успел обтесаться. Но это умный мальчик, вполне обучаемый, а наказание розгой немало тому способствует.

Митька мысленно выматерился, слушая гладкую речь кассара. Похоже было, что тот попросту подлизывается к старосте, непонятно только, зачем. Интересно, а если придурок-староста сейчас решит преподать непросвещенному рабу поучение кнутом? Типа поделится с молодежью своим богатым опытом. И что, Харт-ла-Гир под козырек возьмет? Ну, то есть под «хайратник» свой?

Но, к счастью, разговор переметнулся на другое. Старосту заинтересовали столичные цены на породистых лошадей, как вот те, на коих изволил прибыть благородный господин.

Чуть заметно улыбнувшись, кассар поведал про цены и на лошадей, и на стройных восточных наложниц (староста, блудливый козел, заметно оживился и его чернильного цвета глаза налились масляным оттенком). Митька волей-неволей подумал, как же ему все-таки повезло, что он не девчонка. Потом, вспомнив жуткие рассказы мальчишек с улицы Ткачей, подумал, что вообще повезло… Харт-ла-Гир сжевал соленый грибочек, запил из кубка и как бы невзначай заметил, что умело сотканные ковры, украшающие стены горницы, могли бы пойти в крупных городах за хорошую цену, и он мог бы даже, будучи в Столице, сообщить знакомым купцам… если случатся неподалеку с караванами, то сделают крюк, ко взаимной выгоде.

Эту идею оказалось необходимо отметить, и Митька замучился то и дело подливать обоим в кубки вино из кувшина. Сколько же в них, дикарей, влезает! Нет чтобы по-привычному, по-московски, бутылку засосал — и абзац, мордой в салат. Впрочем, тут и вина не чета нашим… когда бегал на кухню за новым кувшином, по дороге попробовал. И это вино? Смех один, кислый компот, да и только. В нем же градусов как в кефире…

Однако и таким вином, как выяснилось, можно упиться… К ночи и староста, и его гость вовсю уже храпели — прямо тут, в креслах. Митька было уже наладился подзакусить тем, что оставалось на столе, как в горницу вошла давешняя румяная девка — не то старостина дочка, не то служанка.

Понимающе взглянув на воровато метнувшегося от стола Митьку, она жестом велела ему помогать — и вдвоем они отволокли тяжеленного кассара в спальню, где того уже ждали роскошные перины. Сноровисто раздев и уложив захмелевшего гостя, девка так же молча отвела Митьку вниз, на кухню, где наваристая мясная похлебка и изрядный кусок хлебной лепешки сгладили его паршивое настроение. Потом Митька был отправлен спать на конюшню, к Искре и Угольку, а девка, тяжело шлепая босыми ступнями по лестничным ступеням, поднялась наверх.

Видимо, обслуживать дорогого гостя по полной программе…

9.

Ну и противный же оказался подъезд! Кодовый замок выдран с мясом, некогда стеклянная стенка возле входной двери зияет клыками-осколками, а сама дверь исписана такими откровениями, что невольно покраснеешь. Внутри оказалось еще гаже. Стены покрыты непристойностями — и в текстовом, и в графическом режимах, оба лифта, конечно же, стоят на вечном приколе, и остается лишь одно — пройдя обшарпанным коридорчиком, подняться по темной лестнице. Лампочки или выбиты хулиганистыми мальчишками, или аккуратно вывинчены запасливыми жильцами. А самое главное — миазмы. Видать, не одно поколение бомжей, алкоголиков и бродячих котов нашло здесь временное пристанище.

Виктору Михайловичу сейчас же вспомнился давешний бомж из троллейбуса. Странное, если вдуматься, явление. Обычно-то они смирные, к нормальным людям не цепляются, ну разве что по очень большой пьяни. Знают — обойдется это им очень уж дорого.

Он хмыкнул — а можно ли лже-контролера причислить к разряду нормальных? По всему выходило, что можно. Бомж — он ведь в первую очередь на внешность смотрит, а внешность у жулика была внушительной. Одна косуха немалых баксов стоит. А уж рожа-то, рожа… И тем не менее… С легкостью, точно бильярдный шар кием, одним точно рассчитанным пинком выбросил нахала и из троллейбуса, и из Петрушкиной жизни… Зачем? Не было ответа, а шлейф странности, нелогичности тянулся весьма отчетливый. Виктор Михайлович давно уже убедился, что именно за такими странностями и несуразностями и скрывается настоящее. Надо лишь не полениться размотать клубочек.

Однако не сейчас. Клубочки подождут, успеть бы решить с главным… В голове вертелись смутно знакомые слова: «что делаешь — делай скорее». Откуда это? Стихи, что ли, какие?

Осторожно ставя ноги на ступеньки — не вляпаться бы в какую-нибудь неприятность, он добрался до восьмого этажа. Отдышавшись — здоровье в последнее время что-то поплыло, сердце пошаливает, — с облегчением вышел в тускло освещенный холл. Здесь было даже почти чисто — во всяком случае, кроме застывших потеков, ничто больше не украшало темно-салатовые стены.

Он коротко тренькнул звонком возле таблички «48». Подумав, повторил. Долго ничего не происходило. Странно — наружка клялась, что объект с утра из дому не выходил. Впрочем, этот объект запросто просочится на двадцать тысяч лье по канализации.

Но потом все же в неразличимом из-за матового стекла коридоре раздалось осторожное шарканье и из-за двери послышался хмурый голос:

— Кто там?

— Константин Сергеевич? — как можно доброжелательнее осведомился Петрушко. — Это из собеса, по поводу подарков ветеранам. Виктор Михайлович меня зовут, вот, можете документы посмотреть…

— А пожалуй, что и открою, — кашлянули из-за двери, и скупо щелкнул язычок замка.

Константин Сергеевич сейчас выглядел значительно старше, чем на своих фотографиях и видеоматериалах. Ничего странного и тем более магического — достаточно не поспать ночку, изнуряя себя работой.

— Здравствуйте, Константин Сергеевич, — снова улыбнулся Петрушко. — Вы позволите? — он протиснулся в полуоткрытую дверь коридора. — По-моему, нам есть о чем поговорить, меккос.

— Кто-кто, простите? — прошамкал Константин Сергеевич, будто и впрямь не вставил еще после сна вставную челюсть.

— Меккос Хайяар, — укоризненно погрозил ему пальцем Петрушко, — ну что мы с вами будем тянуть кота за хвост? Поверьте, никаких злых умыслов, никакого оружия и прочей ерунды. Я же просто поговорить к вам зашел.

— А как же подарки ветеранам? — капризно протянул Константин Сергеевич. — Подарки же обещали!

— Будут, будут подарки, меккос, — улыбнулся Петрушко. — Но неужто мы и дальше будем вот так, в коридоре, у стеночки?

— Ладно, проходите, — проворчал Хайяар. — Что-то припозднились вы, я-то еще две недели назад ждал, после ваших пещерных прогулок. За беспорядок прошу извинить, сами понимаете, холостяцкий быт, неустроенность, отсутствие заботливой женской руки…

— Да, Анечка сейчас на даче, наслаждается свежим воздухом после трудной сессии, — понимающе кивнул Виктор Михайлович. — А плюс к тому же работа, работа… Некогда ковер пропылесосить, в прачечную сходить, или за хлебом. Но я принес, — хлопнул он ладонью по дипломату. — Настоящий шустовский, пятнадцатилетней выдержки…

— Стоило ли тратиться? — вздохнул Хайяар, пропуская гостя в темную прихожую.

— Стоило, стоило, меккос. Обсудить нам нужно многое, так не лучше ли делать это цивилизованно, в приятной обстановке?

— То есть к себе, в Стражу, приглашать брезгуете. Или боитесь, — улыбнулся Хайяар. — Ну да ничего, к коньячку-то и у меня чего-нибудь да найдется. Надеюсь, кухня устроит? Там для вас достаточно цивилизованно?

— Вполне, меккос Хайяар, — кивнул Виктор Михайлович. — Если не пещера, то кухня уж точно сгодится. Обувь, как я понимаю, можно не снимать?

— Лучше сняли бы, — ядовито заметил Хайяар. — Сами же хотели — цивилизованно.

На кухне он первым делом извлек из холодильника большой круг ветчины, сыр, блюдечко с ломтиками лимона, нарезал свежего хлеба. Поколебавшись, достал из серванта пару рюмок.

— Фруктов — увы, — буркнул он. — Некогда было.

— Я понимаю, — кивнул Петрушко. — Всю ночь в пещере работали, утомились, какие уж тут магазины? Тут прилечь бы, отдохнуть, а вместо этого ломятся всякие… Ладно, давайте к делу. Как вы уже поняли, я не из собеса. Я из УКОСа — есть, знаете ли, такая интересная организация. Расшифровывается она следующим образом…

— А, не стоит, — отмахнулся Хайяар. — Стража, она и в Черном Круге Стража. Не в названии суть.

— Тоже верно. Так вот, зовут меня Виктор Михайлович Петрушко, я полковник, начальник аналитического отдела Управления. Корочки, полагаю, вам не нужны?

— И даже более того, — дребезжаще рассмеялся Хайяар, — у вас ее при себе и нет, той самой корочки.

— Вот что значит настоящий маг! Насквозь видит, почище рентгена! — восхитился Петрушко, извлекая из дипломата пузатую коньячную бутыль. — Ни корочки, ни формы, ни ствола. Просто потому что ни к чему. Я ведь просто так забежал пообщаться, приватно. В общем, я представился. Теперь о вас. Меккос Хайяар, маг Великого Посвящения, эмиссар олларского Тхарана, по-нашему говоря, оккультно-военного Ордена. На Земле работаете нередко, в этот сезон — с двадцатого мая. Квартиру, документы и пенсию на Попова Константина Сергеевича сделал вам наш общий знакомый Юрий Иванович Сухоруков, в просторечии именуемый Магистром. Здесь вы осуществляете некую миссию, а Юрий Иванович вам посильно помогает. Все верно?

— А что если я сейчас отвечу, мол, знать не знаю никаких Магистров, Тхаранов, Олларов и магов, а зовут меня Константин Сергеевич, и документы у меня подлинные? — стараясь выглядеть как можно наивнее, осведомился Хайяар.

— Тогда я с вами соглашусь, особенно насчет документов. — Петрушко свинтил пробку и разлил коньяк по рюмкам. — Документы и в самом деле подлинные, но есть загвоздка. Настоящий Константин Сергеевич благополучно пребывает сейчас в городе Санкт-Петербурге. Н обменял не так давно паспорт старого образца на новый российский, и вот именно его старьем вы и пользуетесь. Увы, при нашей всеобщей коррупции документики пошли на продажу. У вас, надеюсь, в Олларе иначе?

— Иначе, — строго глядя на него, подтвердил Хайяар. — У нас такому корыстолюбивому писцу отрезали бы руки. Деревянной пилой. По уложению древнего государя Мглиму-ла-мош-Айньягу, да хранят его Высокие Господа в светлом своем чертоге…

— Круто. А у нас, понимаете, все как-то не дотягивает. Ну, меккос, за знакомство!

Чокнулись, выпили. Приятная теплая волна прокатилась по пищеводу, не хотелось ее гасить ни лимоном, ни ветчиной. Но ничего не поделаешь — не напиваться же он сюда пришел. К тому же нельзя отказываться от предложенного хлеба — у них, дикарей, наверняка с этим серьезно. А Хайяар, при всей его внешней интеллигентности и светскости, все-таки оттуда…

— Я вот, кстати, еще чего хочу сразу пояснить, — прибавил Виктор Михайлович как бы между делом. — Не пытайтесь считать мои мысли или еще как воздействовать. Стоит защита. Ставили наши специалисты, а они свое дело знают. Не пробьете. Да вы ведь наверняка уже и пытались, пока мы с вами тут шутковали?

Стариковские глаза коротко мигнули. Ясно, пытался.

— Насчет всего остального уж не знаю, — вздохнул полковник. — Возможно, в крысу вы меня и превратите, или сердце «третьей рукой» раздавите, а я и взаимностью не смогу ответить — не обучен, знаете ли. Только ведь нам с вами глупости не нужны?

— Эх, молодой человек, молодой человек, — усмехнулся Хайяар, — стар я уже для глупостей. Я уже не всегда и понимаю, где глупость, где наоборот… Но что вы все ходите, как у вас тут выражаются, вокруг да около?

— А разве вы куда-то торопитесь? — удивился Петрушко. — С Магистром у вас встреча назначена на восемь вечера, насколько я помню. А мне, поверьте, действительно интересно пообщаться с человеком из сопредельного мира… к тому же еще и потрясающе сильным магом. Люблю редкости. Но что ж, раз уж вы настаиваете, коротко обрисую ситуацию. Все действительно просто. Вы явились в наш мир, на Землю, с некой целью, которая мне, выразимся так, не совсем понятна. При этом вы развернули бурную деятельность, мобилизовали Магистра и его людей, вы проводите оккультные опыты в подмосковных каменоломнях… и не только. В результате ваших магических воздействий уже погибло два человека…

— Вам их жаль? — недоуменно поднял брови Хайяар.

— Ну, как вам сказать? Все ж таки люди… ходили, дышали… Далее — смертельно больны двое подростков, еще один бесследно исчез… потом едва не покончил с собой один не самый вредный юноша… пускай и не самый умный… И ведь нет никаких гарантий, что подобное не повторится. Разве все это не может не вызывать законного интереса: а зачем? Ради чего копаете грядки, Хайяар?

— Неужто вам друзья-единяне не сказали? — брезгливо бросил Хайяар, вгрызаясь в бутерброд.

— А вы откуда знаете? — не удержался Петрушко.

— Тоже мне… задачка… — Хайяар иронически пожал плечами. — Откуда еще вы можете знать об Олларе, о Тхаране, обо мне, в конце концов? Ясно же, бородатые настучали по Тонкому Вихрю… у вас тут его называют астралом.

— А все-таки? — не отставал полковник. В подобные моменты Виктор Михайлович становился на редкость занудлив. — Поймите, Хайяар, это действительно очень важно. Я потому и пришел к вас с открытым забралом… Вы знаете, что такое «забрало»? Вот и хорошо. Смотрите далее. Мы можем попытаться вас арестовать, а то и того… устранить. Не знаю уж, насколько гладко это у нас получится, вы маг сильный, может, посильнее наших… и сколько народу в результате ляжет… Но поймите и другое — при таком раскладе продолжать свою деятельность вы просто не сможете. Пещерку в любой момент несложно взорвать… собственно говоря, она уже заминирована. Ваш друг Магистр у нас на коротком поводке… по нему колония строгого режима давно плачет, а повернуть дышло в нужную сторону для нас не проблема. Так и будете бегать, прятаться, менять укрывища, как какой-нибудь недопроткнутый граф Дракула. Не преувеличивайте возможности своей магии. Против нашей системы она… ну все равно как жечь костры, надеясь этим остановить наступающую зиму. Да, может, и уцелеете, но работать не сможете однозначно. А вы ведь к нам сюда работать пришли, а не с Анечкой под ручку на Тверской гулять. Согласны?

— И это знаете? — мрачно протянул Хайяар.

— Знаем, знаем, — довольно кивнул Петрушко. — Электроника хоть и ломается вблизи вашего магического поля, так ведь не сразу же. Да и не обязательно вблизи. Можно и со спутника… Будьте уверены — каждый ваш шаг отслеживается. Ну, или почти каждый. Ох, меккос, вы же не впервые на Земле, жизнь нашу изучили. В шахматы играть доводилось? Так вот, пользуясь аналогией — типичный цугцванг. Обеим сторонам невыгодно делать ход. А не ходить тоже нельзя, правила требуют. Поймите, Хайяар, наша служба не занимается отстрелом всего, что шевелится. Наша задача — предотвратить магическую опасность стране… да, пожалуй, и всему человечеству. — И поэтому… — заинтересовался Хайяар.

— И поэтому просто постарайтесь меня убедить, что вы — в смысле, ваш Тхаран, не опасны для нас. Тогда все возможно, вплоть до некоторого содействия в разумных пределах. Если же от вас исходит серьезная угроза — что ж, повоюем. Но прежде чем воевать, надо сначала выбраться из этого взаимного тупика. Поэтому к вам приехала не группа захвата, а всего лишь я, и не с пистолетом, а с коньяком. Как знать, может, нам и делить-то нечего. Не собираетесь же вы, в самом деле, оккупировать Землю?

— Вот еще, — точно от недозрелого лимона скривился Хайяар. — Не говоря уже о том, что это невозможно… Вы тут правильно сказали — зиму кострами не остановишь. Ваш мир… по-нашему, Железный Круг… вы что же, не видите, не чувствуете, как он гниет? Когда-то, тысячи лет назад, у вас был хоть какой-то порядок, люди чтили высших, повелевали низшими… и образ мыслей приближался к правильному. Но с тех пор все у вас поплыло, исказилось. Не важно, что тому виной — религия ли ваша европейская или возросшие на ней идеи — поговорим о результате. А результат печален, полковник. Вы все заражены… включая и самых лучших, но вместе с вами заражен и весь Круг, все его вихри, потоки и пульсации… Ему уже, по большому счету, немного и осталось. Как вы думаете, отчего это в последние… ну, хотя бы, полвека, участились катастрофы, природа начала сходить с ума, испортился климат, появились новые болезни, один за другим рождаются уроды? Думаете, случайность? Нет, любезные, это вы сами довели! Сперва истребили своих Высоких Господ, держателей Круга, потом отравили его тонкое тело недолжными идеями, и начался распад… Как вы одичали за последние пять веков! Вы разделяете себя и мир, а самое смешное — думаете, что улучшаетесь, и болезнь свою называете прогрессом. Оккупировать… Было бы что оккупировать… Ну, положим, явимся мы сюда, весь Тхаран… хотя это и невозможно. Ну, справимся мы с вашим мертвым оружием… хотя это очень непросто здесь, где природные потоки силы давно уже обмелели… Но что потом? Что мы сможем сделать с вашими испорченными мыслями? Установить внешнее подобие порядка — это даже не полдела. Откуда мы вам новых Высоких Господ возьмем? Наши-то сюда, увы, не дотянутся. Их власть лишь одним Кругом очерчена. А та мелочь, что у вас осталась… эти бесприютные духи… нет, решительно не годится. А самое главное — что мы с главной-то заразой, с вашей безумной европейской верой поделаем? Тем более, и у нас-то и у самых начинается… А уж тут, где две тысячи лет… Сейчас-то на первый взгляд она у вас поутихла, но только тронь — пойдет полыхать по новой, да еще и к нам перекинется, пожалуй. Без Высоких Господ тут не справиться, а вы же их у себя извели, и других не будет. Вы, полковник, наверное, плохо понимаете, о чем я говорю… да и неважно. Поймите главное — захватить вас мы и не в состоянии, и не хотим, и вообще, будь такая возможность, держались бы от вас подальше. Как от черного мора. Но увы, приходится…

— И почему же? — Петрушко во время страстного Хайяаровского монолога вновь наполнил рюмки и теперь намекающе вертел свою между пальцев.

— Да, вы правы! — спохватился Хайяар. — Ваше здоровье. Ух… А все-таки наши олларские вина лучше. Так вот, ваш Круг сам по себе нам совершенно не нужен. Нет у вас ничего для нас полезного.

— Ну как же? — не удержался Виктор Михайлович. — А оружие? А технологии?

Хайяар досадливо сморщился.

— Да не будет эта пакость у нас работать! Автомат не выстрелит, ракета не взлетит, радио не заговорит. И антибиотик не поможет, и танк не поедет. Как вы не понимаете — у вас все это действует лишь потому, что тонкое тело Круга несет отпечаток ваших мыслей. То, что ваши мудрецы тут называют физическими законами — это же только следствие. Тысячу лет назад не было у вас никаких физических законов, и ничего, прекрасно жили. Мы вот тоже безо всякой физики живем, и не жужжим.

— То есть вы, меккос, утверждаете, — недоверчиво улыбнулся Петрушко, — что сама структура нашего мира, весь наш космос — это лишь отражение человеческой духовности? Вроде как ноосфера форматирует мир под себя?

— Ну, можно и так выразиться, хотя и не люблю я этих ваших заумных слов, — кивнул Хайяар.

— То есть, пока наши предки верили в плоскую Землю, стоящую на китах — она действительно была плоской и ее действительно держали киты? А потом грек Птолемей сделал ее шаром и закрутил вокруг планеты со звездами? А потом пришел Коперник и изменил структуру мироздания? А затем Ньютон, Эйнштейн…

— Именно, — веско подтвердил Хайяар. — Нет по отдельности мыслей и природы. Есть некое единство — Круг. Изнутри он будет казаться вам тем, что вы о нем думаете. Но что такое Круг извне — не знает никто, даже Высокие Господа. В такие тайны беззащитный человеческий ум и не должен соваться. Более того, подобное пустое любопытство должно караться со всей строгостью…

— Чем-то напоминает солипсизм, — Виктор Михайлович задумчиво смотрел на собеседника сквозь пустую рюмку. — Есть такое философское учение, о том, что все сущее — это лишь чей-то сон. Оказывается, и вам оно не чуждо.

— Умные люди в каждом Круге имеются, — согласно кивнул Хайяар. — Хотя вы и слишком упростили. Однако заметьте — само то, что вы, простой начальник Стражи, знаете о таких сокровенных тайнах, и при том остаетесь обычным человеком — это ведь тоже знак умирания вашего Круга. Ржавеет ваше железо… А у нас к таким тайнам допускают лишь тех, чей дух возрастал десятилетиями, кто прошел нелегкие испытания, дал клятву молчания и верности. А тут… Когда драгоценные камни из сокровищницы знания валяются под ногами прохожих на рыночной площади — это означает, что сокровищница разграблена.

— Ну, — усмехнулся Петрушко, — здесь можно долго спорить. Однако перейдем все же к вещам практическим — чем же это столь важен для олларских магов оказался наш мир?

— Расположен удачно, — Хайяар благожелательно смотрел ему прямо в глаза. — Как раз между нашим Олларом и Древесным Кругом. А именно Древесный-то нам и нужен. Напрямую туда не попадешь, а через ваш Круг — легко. Собственно, вы для нас… как бы это лучше сказать… пересадочная станция, не более. Мы делаем свои дела, а в ваши не лезем. Вот и все, полковник. Или вы собираетесь с нам брать что-то вроде дани… за пользование Кругом?

— Хорошая мысль, — Виктор Михайлович с сожалением поглядел на почти полную еще бутыль. Коньяк, конечно, прелесть, но на сегодня все, хватит. Тем более сейчас, когда наконец-то пошел конкретный разговор. — Интересная мысль, глубокая. Надо бы ее руководству подкинуть. А чем платить собираетесь, в какой валюте?

Хайяар равнодушно пожал плечами.

— Ну, это вам виднее, полковник. Вот Магистру…

— Да, — перебил Петрушко, — Юрия Ивановича вполне устроили портреты мистера Франклина. Но давайте пожалеем рабов, чьей болью это оплачено. У вас имеются другие варианты?

— Ну… — задумался Хайяар, — сокровищница Тхарана никогда не пустовала, а в вашем Круге и золото, и камушки весьма ценятся. Но есть сложность — перемещаясь, человек мало что может унести с собой, значит, придется ходить туда-обратно часто. А это и ресурсов требует, и времени. Хотя вопрос, конечно, решаемый.

— Это так с ходу не делается, — заметил Виктор Михайлович. — Это надо утрясти с руководством, согласовать расценки. Мы пока не будем с вами развивать эту линию, просто отметим ее как возможную и обсуждаемую. Мне вот интереснее другое — какая у вас возникла срочность в этом самом Древесном Круге? Не просто же научный интерес?

Хайяар несколько поскучнел. С сомнением оглядел Петрушко.

— Да какая, собственно, разница? К вашему Кругу это не имеет никакого отношения.

— Ну, может быть, — вежливо согласился полковник. — Хотя наши знакомцы-единяне думают иначе. Им почему-то кажется, что ваши к нам интересы не только… гм… географические. Что-то ведь вам еще и от людей наших надо, потому вы и Магистра откопали с его сектантами. Не только же для вашей, меккос, натурализации? Квартира, документы — эти вещи при ваших-то магических возможностях делаются легко. Согласны?

Хайяар хмыкнул.

— Это, Виктор Михайлович, долгий и трудный разговор.

10.

Солнце, похожее на бледно-голубого краба, вскарабкалось едва ли не в самый зенит и зависло там, испуская мертвящий жар. Утро, называется… Свежесть, прохлада… Как же, дождешься от них… Митька и сам не понимал, кто такие эти они, устраивающие пакости одну за другой. Как сказала бы Глина, «фигура речи». Нет, какие он, оказывается, словечки знает! Никогда ведь не приходило в голову, а тут вот всплыло. Сейчас, впрочем, и унылая Глина вспоминалась по-хорошему, а давно ли он мечтал, чтобы ее асфальтовым катком переехало?

Будь здесь асфальт, наверняка задымился бы и потек. Зной стоял свирепый, на белесом небе не наблюдалось ни единого облачка, а ведь дальше будет еще жарче. Хорошо бы сейчас валяться на конюшне, в охапке сена, в тени. Так нет, облом — в самую рань растолкали, и пришлось носить из дальнего колодца воду в кожаном ведре, чистить лошадей, проверять упряжь. Кассар, тот, конечно, спал долго, на перинах оно и нетрудно. Тем более, после весело проведенной ночи. А потом, как обычно поупражнявшись на дворе с мечом, завтракал в компании старосты, и вновь приходилось прислуживать обоим, только, в отличие от вчерашнего, перекусить ему не удалось. Сразу после завтрака Харт-ла-Гир заявил, что государева надобность требует от него поторопиться, ибо долг превыше… хотя он счастлив был посетить столь гостеприимное селение… так он распинался едва ли не полчаса, пока, наконец, они не двинулись в путь.

И вновь Митька, идя чуть впереди, вел под уздцы послушного Уголька, а кассар неторопливо ехал на нервной, малость обалдевшей от жары Искре. Позади остался хлебосольный дом старосты, дорога ложилась под ноги, вихляла, текла себе мимо глиняных домишек, мимо главной сельской площади, которой сейчас полагалось бы пустовать.

Однако народ все же толпился. Несколько десятков крестьян, несмотря на зной, закутанных в какие-то темные тряпки, стояли полукругом и хмуро кого-то слушали. Кого — Митька за их спинами не разглядел, зато из своего седла прекрасно разглядел Харт-ла-Гир.

— Так… — раздумчиво протянул он, всматриваясь поверх мужицких голов. — И сюда, значит, добрались, муравьишки… Митика, остановись! Постоим, понаблюдаем…

Наконец сквозь нестройную толпу Митька смог разглядеть того, кто вызвал неожиданный интерес кассара. Пожилой, с высокими залысинами мужчина, в сером, потрепанном плаще, по виду не сказать чтобы из благородных, но и не шваль подзаборная. Что-то он говорил, но то ли голос его был тих, то ли расстояние скрадывало звуки.

— Подойди ближе, — неожиданно посоветовал сзади кассар. — Все равно ведь рано или поздно с ними бы столкнулись… так хоть получишь представление.

Митька, не выпуская из ладони повод Уголька, протиснулся вперед и вслушался. Похоже, незнакомец выступал уже давно, Митька поначалу никак не врубался в смысл.

— Поймите, братья, — неторопливо, раздумчиво говорил пожилой, — спасение ваше близко, при дверях. Как же так, спросите вы? Знаем, что жизнь наша полна бед и опасностей. Голодаем и болеем, страдаем от жестокости сильных, от равнодушия близких, хотим — и не можем, стремимся — и не достигаем. А пройдет время — для кого-то больше, а для кого-то из нас — совсем немного, и смертный сон скует наше тело, а душа, как все вы слышали не раз от жрецов, отправится в темные нижние пещеры, где владычествует Великая Госпожа Маулу-кья-нгару. Там душа, оторванная от тела, вечно обречена скитаться, тоскуя и жалуясь, забыв все, что видела на земле. Творил ли ты при жизни доброе, сеял ли злое — все равно, из нижних пещер выхода нет. Страдание при жизни, страдание после смерти, кругом одно страдание. Так повелели боги, скажете вы? Я тоже когда-то верил этому, тоже склонял смиренно голову пред Высокими Господами. Но поймите же, братья, эти Господа, хоть и обладают изрядной силой, но все-таки они — неистинные. Они не могут дать нам спасение, да и не хотят этого. Мы лишь игрушка в их могучих руках, муравьи, которых можно раздавить двумя пальцами, стереть в пыль. Ни любви, ни доброты, ни даже справедливости не видим мы от них. О да! Иногда они помогают нам, дают дождь на иссохшие поля, исцеляют болезнь, помогают избежать опасности. Но нет в этом милости, есть лишь корыстный расчет. Жертвы! Ваши жертвы — вот единственное, что Высоким Господам от вас нужно. Бескорыстно никто из них никогда и никому не помогал. Да и что пользы в дожде, если годом позже вновь грянет великая сушь, и дети наши вновь протянут к нам истощенные руки, но нам все так же нечего будет им дать? Что пользы избежать болезни, нападения разбойников, навета и разорения, если смерть рано или поздно вырвет душу из хрупкого тела? По сравнению с вечной тоской нижних пещер — что нам временные, земные горести?

Видите, братия, сколь печальна наша людская участь? Как преходящи все наши радости, и какой ужас, вечный ужас, ждет каждого из нас?

Так вот, друзья, — голос проповедника неожиданно окреп, налился звенящим металлом, — теперь сообщу вам светлые вести. Есть спасение. Есть путь, идя которым, обретешь вечную радость, познаешь такую любовь, такой свет, какие мы и представить себе не можем. Ибо есть истина, и истина освобождает нас от рабства злу, от мучений, от посмертной безнадежности. И истина сия — Единый Бог, стоящий превыше всех тех, кого привыкли мы называть богами. Единый Бог, Бог Живой, Рожденный и Нерожденный, сотворил наш мир добрым, сотворил добрым и первого человека, но тот предал своего Создателя, исказил данные ему великие дары, заронив семя тления во всех потомков своих. Отсюда пришли в мир мучения и смерть, отсюда страдание, боль и тоска. Но Единый Бог не хочет нашей гибели, Он всем желает спастись, Он прощает нам все наши грехи, если только мы твердо решили отбросить их и следовать Его путем. Он дает нам руку помощи, всем нам. Протяни же свою руку, ухватись за крепкую Его длань — и никакое зло больше не властно над тобой. Человек, уверовавший в Единого, не умирает весь, целиком. Пускай гниет его безвинное тело, но зато высшая, вечная душа его пребывает вечно же с Единым, там, где свет, радость и любовь. Но не только по разлучении души с телом, и раньше, в земной нашей жизни Единый Бог хранит верных своих, уберегает от всякого душевредного зла, порой творя великие чудеса.

Старик откашлялся, внимательно оглядел оборванных слушателей. И, уловив, видимо, струйку молчаливого недоверия, продолжал:

— Вы, конечно, спросите, а что же Высокие Господа, которым мы поклоняемся с детства? Кто же тогда они? Разве не велики они, разве не живут в небе? О, я отвечу. Высокие Господа на самом деле никакие не господа, а слуги Единого, скверные слуги, возомнившие невесть что о себе. О, не для этого Он их создавал, не для этого! Но и как первый человек, первые сотворенные Единым духи предали своего Господина, решив жить лишь для себя. И так выросла плотная стена между Небом и Землей, и тысячи лет нельзя было пробить эту стену.

Вы скажете, неужели столь слаб Единый Бог, что не мог совладать со своими же порождениями? Ложь! Одного движения Его пальца довольно, чтобы развеять по ветру даже самое имя злых духов, укравших Его славу и честь. Но всему, по замыслам Единого, свое время, и время это вплотную уже приблизилось к нам! Ибо, спустившись с небес, Единый Бог пришел к людям. Он сам, оставаясь Богом, воистину стал человеком, познал людские горести и боли, познал и ужас смерти, но, преодолев его Божественной силой Своей, ожил и вознесся вновь на небеса. И тем самым Он пробил стену, открыл нам всем дорогу к спасению. Вы, должно быть спросите, какова же сия дорога? Я отвечу вам, ибо открылся мне Бог Единый и научил своим путям, послав проповедовать в мир. Отвергнитесь же ложных богов, чтите настоящего Бога, Создателя мира, Бога Единого!

Он перевел дух, облизнул потрескавшиеся губы и надолго замолчал. И толпа крестьян, заметно прибавившая в числе, тоже молчала — мрачно, недоверчиво, насмешливо. Митька едва ли не кожей ощутил набухающую в воздухе враждебность, и как-то сразу вдруг понял: они попросту боятся поверить, а хочется. Хочется избавиться от привычного ужаса жизни, а боятся, потому что все-таки этот ужас — привычен. Да и наверняка боятся наказания — от государя, от жрецов, от всяких местных божков. Он вспомнил каменный помост в городе, и синие струи огня, извергнутые жезлами магов. На миг в животе стало холодно. И как этот единянин не боится? Разве не знает, чем все может кончиться? Вчера ведь староста говорил, что единянских проповедников полагается хватать и казнить. Может, надеется, что в таком захолустье ему ничего не грозит? Хотя здесь ведь и стражники, да и крестьяне вон как волками поглядывают. Или он на своего Единого надеется? Похоже, и в самом деле, вон ведь как убежденно говорит.

Митьке вдруг очень сильно захотелось, чтобы все кончилось хорошо. Чтобы старый единянин окончил свою проповедь и толпа, молча расступившись, пропустила бы его, и он ушел бы в солнечный зной, по пыльной дороге. Но где-то в глубине души Митька знал, что все окончится иначе. Гораздо хуже.

— Говоришь, этот твой Единый Бог стал человеком? — скрипуче поинтересовался кто-то из толпы. — И где же этот человек? Кто его видел? Кто может подтвердить?

Единянин, усмехнувшись в усы, кивнул.

— Единый Бог действительно стал человеком, был казнен и воскрес, и, научив людей великим тайнам, вернулся на небеса. И случилось это в дальней стране, о которой мало кто из вас слыхал. Видели Его многие, но кто не хочет верить Ему самому, не поверит и чужому свидетельству. Хотя бы свидетельствовавшие и видели Его своими глазами, и пришли в наши земли из дальней дали, куда немногим открывается дорога. Это случилось давно, умерли уже и видевшие, и ученики видевших, но живы мы — ученики учеников. И видим Единого духовными очами, очами сердца. Ты, вопрошающий, тоже можешь увидеть — если, конечно, по-настоящему захочешь.

— Если мы поверим твоим словам, — осторожно заметил худой, дочерна загорелый дядька, — то Высокие Господа прогневаются и поразят нас болезнями, войнами, засухой и трясением земли. Мы попросту погибнем, и если ты обманул нас — то мы потеряем все. Это слишком рискованно.

— Сейчас ты рискуешь больше, — иронично заметил единянин. — Так и так тебе придется умереть и скитаться в вечной тьме. Годом раньше, годом позже — не все ли равно? Неужели несколько лишних лет, проведенных в трудах, горестях и болезнях, стоят вечной радости?

С сомнением в глазах дядька втянулся обратно в толпу. Та глухо шевелилась, точно растревоженное осиное гнездо. Под замотанными в сальные тряпки головами — Митька это чувствовал — копошились мысли, отчего крестьяне испытывали неловкость.

— А что нужно сделать, чтобы спастись? — отчаянно труся, выкрикнул какой-то лопоухий юноша.

— Принять Единого сердцем, — охотно ответил проповедник, — узнать его Слово и пройти путем Водного Просвещения. Влиться в сообщество любящих Господа, совершенствуясь в познании и милосердии. Укротить в себе темное дыхание, как то: зависть, злобу, стяжательность…

Он, чувствовалось, готов был говорить еще долго — но не дали. Расталкивая толпу, на площадь, шумно отдуваясь, вышел — нет, скорее выбежал — староста, за которым, сжимая копья, спешили двое деловитых стражников.

— Вы что? — неожиданно тонким голосом возопил староста. — Вы кого, бараны, слушаете? Это же злохульный единянин, отвергающийся богов и всякого порядка! Не слушать таких надлежит, а рвать в клочья!

Толпа испуганно подалась, забурлила, разделяясь на мелкие лужицы, ручейки, еще немного — и вот уже нет никакой толпы, еще недавно плотно обступавшей проповедника. Есть лишь жмущиеся, сопящие мужики, всем видом своим показывающие — мы ничего, мы тут просто погулять вышли.

— Имею государево предписание, — староста обмахнулся плотным светло-серым свитком, — задерживать единянских смутьянов и, спешное расследование произведя, карать оных лютой смертию.

Крестьяне шумно вздохнули, самые робкие попятились. Может, еще недавно кто-то и внимал с надеждой словам о спасении, но сейчас все понимали — спасаться в первую очередь следует от подозрений в сочувствии мятежнику.

— Селян же, благосклонно преступным речам внимавших и в зловерие уклонившихся, надлежит изрядно сечь плетьми, а буде вновь окажутся в том же замечены, урезать им языки и ссылать в южные каменоломни, на вечную работу. Ну, кто тут благосклонно внимал?

Послышалось сопение. Все точно по команде потупили глаза, потом вдруг сухонький старичок, выступив вперед на шаг, ткнул пальцем в давешнего лопоухого парнишку.

— Вона, Имниу, Сайли-Венгу, значит, сынок, интересовался.

— Да не интересовался я! — сейчас же пустил петуха юноша. — Я же просто так спросил, для смеху!

— Вот чтобы глупого смеху поменьше было, получишь пятьдесят плетей, — пожевав губами, вынес решение староста. — Вечерком ко мне в управу явишься.

Всхлипывая, парнишка отступил прочь. Митька проводил его сочувственным взглядом — не фига себе, пятьдесят плетей… — Сейчас же главным заняться время, — продолжал староста. Уловив его молчаливый приказ, стражники двумя черными молниями метнулись к единянину, крепко ухватили за локти. Тот, впрочем, и не думал сопротивляться. С молчаливой улыбкой смотрел в лицо старосте, нисколько не проявляя робости.

— Ты, пес зловонный, — направив ему в грудь толстый как сарделька палец, изрек староста, — признаешь ли, что гнусное единянское учение тут только что сеял?

— Признаю, — спокойно ответил единянин. — Только учение сие не гнусное, а единственно спасительное.

— Незачем мне с тобой, мерзким, в споры пускаться, — на миг запнувшись, парировал староста. — Я человек государственный, на службе, исполняю, значит, предписания. Ты мне вон чего скажи — от пакости единянской отречься не желаешь ли? Высоким Господам поклонишься, жертовку принесешь… Тогда отпустим. Плетьми, конечно, чуток накажем для порядку, но отпустим. И грамоту дадим, что от зловерия отрекся и богам да государю верен. Сей грамотой тебе все прошлые вины простятся. Ну?

— Жаль мне тебя, легкомысленный человек, — рассмеялся единянин. — Ты думаешь, можно отвергнуть солнце ради тускло горящей лучины? Кому открылась Истина, тот в ней и пребывает, и не отринется страха ради. Как я назову черное белым, а сладкое горьким? Для чего? — Казним же! — терпеливо, точно непонятливому ребенку, объяснил староста. — Смертью казним, и лютой.

— Что стоит временное страдание по сравнению с вечной жизнью в любви и радости? — столь же терпеливо ответил единянин. — Если самого Господа в дальней стране жестоко казнили, то нам, Его детям и ученикам, лишь в радость пройти тем же путем из смерти в жизнь.

— Ты что, дурачок? — брезгливо осведомился староста. — Умрешь ведь, навсегда. Больно же будет, страшно… Добром прошу, не делай глупостей. Мы ж не звери какие, нам тебя мучить тоже радость невеликая, а ведь придется. Ибо долг государев превыше чувств.

— Надлежит Богу повиноваться более, нежели человекам, — улыбнулся единянин. — Я смотрю сейчас в твое сердце и вижу там доброе семя, но семя сие грызут склизкие гусеницы. Берегись, чадо! Ведь и тебе предстоит вечность, и лишь от тебя зависит, какой она станет — светом радости или пламенем темным. Лишь истинный Бог может тебя избавить.

— Чего же он тебя-то не избавит? — подал голос доселе молчавший Харт-ла-Гир. — Я вот слушал тебя и думал — а повредился ли ты умом? Нет, вижу, способен судить здраво. Веришь ли ты в те бредни, что тут нес? Надо полагать, веришь, иначе зачем пришел на гибель? Так ответь — где он, твой бог? Почему не спасает тебя от предстоящей казни?

Единянин долго и внимательно смотрел на кассара.

— Ты тоже неглуп, хаграно, — наконец промолвил он. — И не безнадежен для спасения, хотя и закрыто твое сердце броней чужою. Вижу, тебе предстоит вскоре сильно страдать. Может, сии страдания и откроют тебе путь, хотя отважишься ли ты ступить на него, ведомо лишь Единому. А на твой вопрос ответ прост. Он, Единый Бог, и сейчас со мной, Он невидимо стоит рядом, и рука Его на моем плече. Только вам всем, незрячим, этого не углядеть, тут потребны не телесные очи, а духовные. Силен Господь избавить меня от смерти, во единое мгновение сделать невидимым или перенести в удаленные места. Но сила Его в немощи совершается, и надлежит мне смертью телесной засвидетельствовать, что вера животворит. Итак, что хотите делать — делайте.

— Ну что, господин староста, — кивнул Харт-ла-Гир, — по-моему, случай безнадежный. Исполняйте же государево предписание. Я и так едва ли не на лишний час тут задержался, хотя служебная надобность не терпит отлагательства.

— Да уж, — отдуваясь, согласился староста, — незачем дальше рассусоливать. Я в донесении так и напишу — проповедовал единянство, отречься и вознести богам жертвы отказался, увещеваниям не внял — посему и казнь в исполнение приведена. Эй, Хьянса, Глудди. Волоките его к старому колодцу.

Стражники сноровисто скрутили руки единянину веревкой и, подгоняя древками копий, погнали куда-то влево, под горку. Вся толпа тотчас подалась туда же.

— Посмотрим и мы, — рукояткой плети кассар легонько ткнул Митьку между лопаток. — Увидишь, как тут у нас быстро суд и кара вершатся. Тут тебе не там… — многозначительно усмехнулся он и направил Искру вслед за толпой. Идти пришлось недалеко. В ложбинке, поросшей редкой травой, громоздились выложенные кругом серые валуны. И целая гора камней поменьше высилась рядом. На краю круга стоял единянин. Губы его слабо шевелились, то ли он шептал что-то, то ли негромко напевал.

— А может, передумаешь? — неожиданно участливым тоном спросил староста. — Все ведь, последняя минута настает. Другой возможности не случится.

— Спасибо, но все слова уже сказаны, — повернулся к нему единянин. — Знай, что ни на кого из вас не держу я зла и буду молить Единого, дабы милосерден Он был к вам, блуждающим во мраке.

— Значит, пора! — подытожил староста. — Давайте, ребята!

Стражники, обхватив единянина с боков, без труда подняли его над невысокой, в локоть, каменной кладкой, ограждающей темное жерло колодца.

Староста резко махнул рукой, в которой по-прежнему держал свиток с государевым предписанием.

Стражники единовременно выдохнули — и разжали руки. Тело единянина мгновенно исчезло.

— А теперь, — повернулся староста к толпе, — каждый из вас возьмет камень и бросит туда. Сие ознаменует добропорядочность вашу и верность Высоким Господам да великому государю Айяру-ла-мош-Ойгру, да продлят боги его земное существование и введут в свой светлый чертог после.

Крестьяне медленно направились к заботливо заготовленной неподалеку горке камней.

Митька, отпустив повод Уголька, подошел к кассару и тихо шепнул:

— Имейте в виду, что я камня кидать не буду. Что хотите делайте. Харт-ла-Гир долго смотрел на него из седла. Потом, хмыкнув, велел:

— Нам направо. Коня возьми, бестолочь.

Повернувшись к старосте, он небрежно произнес:

— Прощайте, господин староста. Мне уж, право, некогда. Приятно было познакомиться, и при случае доложу в столице о вашем ревностном усердии.

Тронув поводья, он быстрым шагом направил лошадь в сторону дороги.

— И про ковры, про ковры не забудьте! — вслед им выкрикнул староста.

11.

— Это сложный разговор, Виктор Михайлович, — повторил Хайяар и решительно наполнил рюмки.

— Я, пожалуй, пас, — с некоторым сожалением поморщился полковник, — все-таки не напиваться же сюда пришел.

— Понимаю, — кивнул Хайяар, — вы на службе, вам нельзя. Ведь не просто же так поболтать заскочили, и не просто так этот плохо пахнущий мужчина сейчас в подъезде отирается. Ну да ладно, я, с вашего позволения, единолично потреблю. У меня сегодня, как бы это сказать… выходной.

Он не спеша, смакуя, потягивал коньяк. Нет, конечно, с олларским не сравнится, особенно из погребов Змау-Хааро, но тоже весьма неплохо. — В общем, так, полковник, — наконец проговорил он, — узнай Собрание Старцев о моей с вами откровенности, боюсь, как бы не замуровали в келье. Такое иногда у нас практикуется, когда язык враждует с головой. Но поскольку обстоятельства и впрямь особые… У нас плохи дела, в Олларе. Мирная жизнь кончилась, с севера движется орда фанатиков-единян, готовая ради своего Единого уничтожить все — и прекрасные храмы, и хранилища древних свитков, и мудрое устройство государственной власти. Наш Тхаран долго сдерживал их наступление, но никто не управляет судьбой, напротив, она властвует надо всеми. Государь севера, Айлва-ла-мош-Кеурами, брат нашего олларского государя Айяру-ла-мош-Ойгру, обратил свой слух к единянам, которых было множество при его дворе, в армии, в его столице Миула-Онго. Он проникся их лжеучением, отрекся от наших Высоких Господ, чьим попечением и держится Круг. Храмы разграблены и разрушены, жрецы казнены. Единянство насаждается саблей и костром, государь Айлва прямо заявил народу: кто не друг Единому, тот не друг и мне. Разумеется, мало кто отважился зарекомендовать себя недругом государю. И пошла волна… К сожалению, Сарграмом дело не ограничилось, сейчас войска Айлвы, вкупе с его варварами-вассалами, движутся на юг, в Оллар. И скажу прямо — сил у него гораздо больше, вряд ли Оллар победит в этой войне. Даже с помощью Великого Утеса… то есть нашего Тхарана.

— А как же магия? — удивленно поднял брови полковник. — Мне казалось, достаточно нескольких таких магов, как вы, Хайяар, и вражеские полчища побегут. Наведете на них какой-нибудь морок, закидаете огненными шарами…

Хайяар грустно посмотрел на него. Сейчас придется говорить самое неприятное, и это стыдно — признаваться в своем бессилии. Но вопрос был задан…

— Не получится, — коротко буркнул он. — Мы уже не раз пробовали. Есть у единян нечто такое, из-за чего потоки силы рядом с ними мелеют и исчезают, наши заклинания не действуют, и даже Высокие Господа почему-то не отвечают на призыв. Я не собираюсь вдаваться в исследование причин. Но это правда. Против единян годен меч, а не жезл. Только вот мечей у них куда больше и владеют они ими мастерски. Увы, Оллар за последнюю пару столетий изрядно расслабился. Больших войн не было, так, приграничные стычки, замирение спесивых данников… А они там постоянно дрались с восточными варварами… и побеждая, сами незаметно для себя становились ими… проникались чуждыми идеями и нравами. Именно оттуда они и подцепили заразу единянской веры.

— Только, пожалуйста, не надо теологических дискуссий, — обеими руками отмахиваясь, взмолился полковник. — Давайте о вещах практических.

— Так вот, — миролюбиво продолжал Хайяар, — Собрание Старцев, иначе говоря, высшее руководство нашего Тхарана, обдумало это все. И выводы неутешительны. Оллар рухнет, единянство точно раскаленная лава растечется по всему нашему Кругу. Можно чуть оттянуть это, но преодолеть нельзя. А значит, погибнет и Великий Утес. Победив, единяне потащат нас на плаху в первую очередь. Погибнут люди, погибнут накопленные знания. Поэтому единственное, что нам остается — уйти самим, не дожидаясь конца. Уйти в мир, где можно начать все заново… продолжить познание сокровенной сути вещей.

— И куда же собрались? — встрепенулся полковник.

— Не бойтесь, — пренебрежительно отмахнулся Хайяар, — не к вам, не в ваш ржавеющий Круг. — Есть мир, идеально нам подходящий. Дикий мир, первозданный, населенный полулюдьми-полуживотными. Они ходят в шкурах и делают орудия из камня, они знают огонь, но не умеют выращивать злаки. Вот туда-то мы и придем, принесем этим диким людям знания, воссоздадим новый Оллар.

— А при чем тут мы? — вставил неугомонный полковник.

— А при том, что вы с этим миром, с Древесным Кругом, соседи. Прийти туда можно лишь отсюда, из Железного Круга.

— И как это происходит практически? Вся ваша толпа магов явится на землю, пообедает тухлыми сосисками в станционном буфете и пересядет на другой поезд?

Хайяар лишь вздохнул. Нет, этот энергичный молодой человек пока еще ничего не понял. Или делает вид, что не понял? К сожалению, здешние маги и впрямь поставили ему неплохую защиту, в его мысли не вползешь незаметным червячком. Да, можно попытаться и проломить стену, но он тут же заметит. Да и кто знает, сколько живой силы на это уйдет?

— Будь это так просто… — вздохнул Хайяар. — К сожалению, все куда сложнее. Да, вы хотели говорить о вещах практических, но, боюсь, без маленькой теоретической лекции нам с вами не обойтись. Иначе просто не поймете, как перемещаются между Кругами.

— Ну ладно, — сдался полковник, — давайте попробуем. Только, если можно, покороче. И попроще, применительно к моему солдатскому уровню.

— Эка вы себя не цените, — причмокнул Хайяар. — Ну да ладно. Только вам придется расстаться со своими представлениями о мироздании. Оно совсем не такое, как вы думаете. Итак, начнем.

Он на минуту задумался, потом медленно, слегка нараспев, заговорил:

— Есть Тонкий Вихрь, и движутся в нем Круги, и каждый из них это огромный мир. Бесчисленны они, и живы они. Каждый Круг имеет три души — имну-тлао, имну-минао и имну-глонни. Первая душа, имну-тлао, есть неизреченная тайна, и не дано человеку познать ее. Вторая душа, имну-минао, дает Кругу жизнь, питает его силой. Третья же душа, имну-глонни, соединяет Круг с Тонким Вихрем. И сам Тонкий Вихрь тоже имеет три души, но о них нам не открыто. Знаем лишь, что непрестанно его душа имну-глонни сжимается и разжимается, и то он есть, а то уходит в небытие, и вновь возвращается оттуда. Так же и души Кругов, их имну-глонни, они тоже сжимаются и разжимаются, пульсируя так быстро, что ни люди, ни демоны, ни даже Высокие Господа не в силах уловить ритм. Но у каждого человека тоже, подобно Кругу и Вихрю, есть три души. Имну-тлао есть ум человеческий, вышняя душа, соединяет она человека с иными слоями, с Верхом и Низом, и остается она после смерти, и идет куда ей назначено. Души владык отправляются в Светлый Чертог и вселяются в Высоких Господ, прочие же сходят в Нижние Пещеры. Душа имну-минао хранит в себе живую силу, исчезни она, и тотчас умрет человек. И третья душа, имну-глонни, привязывает человека к его Кругу. Ибо пульсирует она с той же скоростью, что и Круг. Стоит измениться этой скорости…

— Правильнее, наверное, говорить о частоте колебаний, — улыбнулся полковник.

Хайяар поморщился. До чего же они тут бесцеремонны. Одно слово, варвары, дикари.

— Пусть будет так, — сухо ответил он и продолжал. — Стоит измениться частоте, и перестанет она соответствовать Кругу, и очень скоро душу имну-глонни разорвет, а вместе с ней погибнет и имну-минао, ибо есть между всеми тремя душами узы, и тогда умрет человек. Но и на Круге отзовется это. Чуть-чуть, на неощутимую малость, изменится его… частота. И тем ослабится его связь с Тонким Вихрем, и начнет он болеть. Землю станет трясти, и реки выйдут из берегов, придут великие холода, натянет гнилых туманов. А кроме того и людские души имну-глонни самую малость, а не совпадут по частоте с пульсацией Круга, и тогда начнутся неведомые болезни, мор пойдет косить целые народы, и долго быть беде, пока не выправится наконец. Вы понимаете, что это означает? — произнес он уже иным, деловым тоном.

— Признаться, не совсем, — замялся полковник.

— Плохо. Я думал, сообразите. А означает это, что нельзя вот так просто взять и сквозь нору в Тонком Вихре заявиться в иной Круг. И сам скоро и мучительно помрешь, и мир подвергнешь тяжелой болезни. Выход же прост и красив. Магия дает людям средство обменяться душами имну-глонни. Тогда, явившись в иной Круг, я первым делом ищу того, с кем возможен обмен. Его имну-глонни входит в меня, соединяется и с телом, и с двумя оставшимися душами. И поскольку колеблется она правильно, соответственно здешнему Кругу, то и я остаюсь цел, и Кругу ничего не грозит.

— А ваш… гм… напарник? — сейчас же поинтересовался полковник.

— А напарника, по-нашему, лемгну, я сквозь Тонкий Вихрь отправляю в свой Круг, и попадает он туда с моей имну-глонни, и пульсирует она там именно так, как надо. В итоге же оба человека остаются живы, и невредимы оба Круга.

— Да, действительно, красивое в каком-то смысле решение, — полковник подобрался и в упор посмотрел на Хайяара. — А мнением «напарника» вы интересуетесь? Хочется ли ему оказаться в вашем мире?

Хайяар посмотрел на собеседника с недоумением.

— При чем тут воля «напарника»? Мне надо попасть в смежный Круг, и я это делаю. Если всякий раз думать о чьем-то желании или нежелании, перемещаться станет попросту невозможно. Что мне до человека из чужого Круга? Он остается жив, а потом, когда приходит время возвращаться назад, точно тем же путем попадает обратно. Даже еще легче.

Полковник присвистнул.

— Кажется, теперь я понимаю, где искать без вести пропавшего Дмитрия Самойлова, — произнес он мрачно. — Ладно, к этическим моментам мы еще вернемся. Сейчас давайте про ваш Тхаран. Каким образом вы предполагаете попасть в этот самый ваш… как его… Древесный Круг? С нами-то как это будет связано? Почему нужна Земля в качестве буфера?

— Нужна, — вздохнул Хайяар. — Вы представляете, что такое делать нору в Тонком Вихре? Сколько на это тратится живой силы? Даже самые великие маги не могут тянуться дальше смежного Круга. Увы, Древесный Круг с нами не граничит, он граничит с вами. Так же, как и наш Оллар. Ваш Круг — точно посередине. Значит, без вас не обойтись. Без вашего Круга, без ваших людей. Сперва Тхаран приходит сюда, к вам, и стало быть, такое же количество здешних людей должно быть отправлено в Оллар. Затем мы, маги, уходим из Железного Круга в Древесный, а сюда к вам присылаются тамошние дикари. И, наконец, эти дикари будут отправлены в Оллар, а гостившие там ваши люди возвращаются обратно. В итоге мы оказываемся в Древесном Круге, дикари остаются в Олларе, а здесь, в Железном, тоже ничего не меняется. Вот такой план, и я прислан сюда, чтобы это подготовить и совершить. Видите, полковник, я рассказал вам все.

Он взглянул на собеседника. Тот угрюмо молчал, переваривая услышанное. Нет, все-таки куда катится мир? Дикому туземцу, развращенному здешней скверной — и открывать великие тайны! Тайны, к которым он, по всему видать, не испытывает ни священного трепета, ни восторга, ни почтительного благоговения. Да, что с него взять — солдат он и есть солдат. Что в Олларе, что здесь. Правда, похоже, не самый глупый солдат. Он поймет, он обязательно поймет, что самое разумное — это пойти Тхарану навстречу. С выгодой для себя, разумеется. Что ж, Тхаран не станет скупиться, не то время, чтобы туго завязывать кошелек. Да и много ли такому надо? Он же, скорее всего, и понятия не имеет о настоящем богатстве. Наверняка хватит нескольких камушков. Это ему. Начальству же его, разумеется, придется давать больше. Большое начальство всегда знает себе цену. А если и не знает, то на всякий случай завышает. Ну да ничего, для того сокровищница Тхарана и наполнялась столетиями.

— Сколько человек вы собираетесь эвакуировать из Оллара? — полковник поднял наконец глаза на Хайяара. Странный у него был какой-то взгляд. Так Старцы-судьи смотрят на магов-отступников, прежде чем развеять по Тонкому Вихрю его геллглу — жизненную суть, стержень, скрепляющий все три человеческих души.

— Ну, — усмехнулся Хайяар, — не слишком много. Думаю, тысячи полторы-две.

— Через пещеру? — сухо поинтересовался полковник.

— Да, разумеется. А вас что-то смущает?

— Меня смущают полторы тысячи российских граждан, которых вы хотите поиметь в качестве транспортного средства, — в голосе полковника сквозило раздражение. — Быть может, вам и нет до них дела, но мне, как представителю власти, очень даже есть. И выходит так, что ответственность за их жизнь и здоровье целиком ложится на наше Управление. В том числе и на меня лично.

— Ох, ну что за чепуха? — всплеснул руками Хайяар. — Успокойтесь, ничего плохого с вашими согражданами не случится. Это совершеннолетние, самостоятельные люди, добровольно согласившиеся на мистическое путешествие…

— С оплаченным в оба конца билетом?

— Да, — улыбнулся Хайяар, — наш друг Магистр и тут делает коммерцию. Но раз люди платят деньги, значит, тем более их решение добровольно. И, кстати, не противоречит ни одному из ваших законов. Ну сами посудите, к чему тут можно прицепиться? Незаконный переход границы? Покажите мне эту границу, которую они перейдут? Не можете. Незаконная коммерческая деятельность, до трех лет или пятьсот минималок? Не выйдет, Юрий Иванович все официально проводит через ООО «Оллар-транзит», все проплачено и, значит, все бумаги в порядке.

— А похищение людей? — заинтересованно вставил полковник.

— Ну, скажете! Людей, между прочим, не на улицах подбирали, все они учатся магическому искусству у нашего великого черно-белого мага Сухорукова… Люди подписали контракт. И людям честно сказали, что магическое путешествие в параллельный мир, разнообразная культурная программа — семинары по оккультному мастерству, посещение замков, всякие там драконы, эльфы, гномы. Трехразовое питание, изысканная кухня.

— А на самом деле?

— И на самом деле. Драконов, понятное дело, не покажем, не водится у нас такое, да и насчет замков слишком жирно, никто из блистательных кассаров к себе этот сброд не пустит. Ну ничего, посидят немножко в помещениях Тхарана, в тепле, сытости и безопасности. Можем и чудеса магии показать, нам не жалко, пускай наши младшие ученики на ваших туристах практикуются.

— И сколько же их экскурсия продлится? — решил уточнить полковник.

— Ну, как получится. При самом лучшем раскладе — несколько дней. Время может уйти на то, чтобы там, в Древесном Круге, собрать достаточное количество пригодного для обмена народа. Там же вам не Москва, там мелкие враждующие племена. Но работа ведется, я там уже развязал маленькую победоносную войну, и племя Седого Енота увеличилось вдвое, поглотив людей Бурого Медведя. Вроде должно хватить, ну в крайнем случае еще кого-нибудь соседних завоюем. Что кривитесь, Виктор Михайлович? Именно так и создавались когда-то государства.

— А при худшем раскладе? — настырно допытывался полковник.

— При худшем — максимум пару месяцев. Наберем мы в Древесном людей, не волнуйтесь. Их там много, только живут разрозненно.

— Так… — полковник хрустнул пальцами, несколько раз качнулся на стуле. — И каковы же гарантии безопасности наших граждан? Реальные гарантии, а не красивые слова. Вы тащите людей в свой, извините за прямоту, дикий мир, без водопровода и канализации, а вдобавок еще и охваченный войной! Да вы хотя бы о микробах подумали? Мало ли какую заразу там наши подцепят?

— Ну, положим, водопровод у нас есть, — с достоинством возразил Хайяар. — Не всюду, конечно, но в крепостях Тхарана есть. Насчет микробов не волнуйтесь, это легко решается магией. Простенькая подпитка живой силы… Ну а если говорить серьезно — постарайтесь понять одну очень существенную вещь. Мы крайне заинтересованы в жизни ваших сограждан. Ровно настолько, насколько и в своей собственной. А все потому, что между участниками перемещения возникает очень крепкая связь, она тянется и сквозь Тонкий Вихрь. Стоит умереть одному — и в ином Круге тотчас же умирает второй.

— Это почему же так? — хмыкнул полковник.

— А это потому, что живущая в чужом теле имну-глонни сквозь Тонкий Вихрь тянется к своим душам-сестрам, имну-тлао и имну-минао. Как только человек умирает, его имну-минао растворяется в имну-минао Круга, а имну-тлао уходит в иной слой бытия. Душа же имну-глонни остается сиротой, и потому тоже умирает, распадается. И человек в чужом Круге оказывается вообще без имну-глонни, ни своей у него нет, ни заемной. А без имну-глонни пульсация Круга моментально его убивает. Так что мы наших, как вы изволили выразиться, партнеров холим и лелеем. Их смерть — это наша смерть.

— Подождите, — поднял руку полковник, — я что-то не понимаю. Вот хорошо, пришли ваши маги сюда, на Землю, наших туристов в Оллар кинули. Теперь у ваших земные имну-глонни. Потом маги с земными имну-глонни идут в Древесный, там меняются душами с дикарями. Так? На этом цепочка для магов кончается, и выходит, что они там, в Древесном, так и останутся с древесными же имну-глонни. А их родные имну-глонни в итоге окажутся вместе с дикарями у вас в Олларе. Правильно? Но тогда и о дикарях надо заботиться, а то если с ними чего случится, то и вашим магам в Древесном мало не покажется. А кто, интересно, будет в Олларе заботиться о дикарях, если весь Тхаран уже эвакуировался? Об этом-то вы подумали?

Хайяар посмотрел на него с уважением.

— Ну, на самом деле все еще сложнее. Эта связь между путешественниками со временем ослабевает. Все-таки странствие по Тонкому Вихрю не проходит для имну-глонни бесследно. Чем дальше, тем хуже она чувствует зов душ-сестер. И спустя какое-то время вообще перестает их слышать, и тогда постепенно привязывается к чужим имну-тлао и имну-минао. Это длится долго, от полугода до нескольких лет. Бывает и так, что связь не обрывается никогда. Правда, редко. Так что нам важно дикарей хотя бы год-два сохранить, а там уж наши освободятся от связи. Тем более, есть для этого и особая магия, чтобы ускорить срастание имну-глонни с чужими душами.

— А все-таки, — не сдавался полковник, — кто будет охранять и кормить дикарей вот эти два года? Ваши-то все смоются.

— Не все, — слегка замялся Хайяар. — В Древесный Круг уйдут лишь высшие маги. А многих придется оставить в Олларе, увы. Будь у нас больше времени… займись мы этим хотя бы три года назад… но все тянули, думали, что сумеет одолеть единян, все нам казалось — как-нибудь само собой уляжется. А теперь вот уже некогда. Более чем две тысячи за раз не потянуть, у стихийных духов и на это едва хватит силы, а потом им еще столетиями восстанавливаться. На загнанной лошади нескоро поскачешь.

— И что же оставшиеся? Смирятся?

— Они верны своим наставникам, — негромко произнес Хайяар. — Они верны Высоким Господам, верны Собранию Старцев. Они останутся, но уйдут в подполье. Кто-то будет сражаться с единянами в лесах и горах, а кто-то притворится покорным, наденет на шею знак с деревянной рыбой, но на самом деле он наш, и будет работать сообразно полученному заданию. Не забывайте, что связь через Тонкий Вихрь по-прежнему будет действовать, мы узнаем обо всем, происходящем в Олларе. Да и в единичных случаях будем ходить туда. Пусть не думают единяне, что нас так легко победить.

— Гм… — кашлянул полковник. — Представляю, какая у вас в Тхаране грызня идет, за место в списках. И мне почему-то плохо верится, что те, кого ваше начальство, грубо выражаясь, «кинет», столь уж ревностно станут оберегать дикарей. Люди, знаете ли, всегда люди, со своими обидами, амбициями…

— Ничего, проследим, — мрачно откликнулся Хайяар. — Наказание для отступников ужасно, и все слуги Тхарана об этом прекрасно знают. В крайнем случае карательную команду из Древесного вышлем. Для нескольких-то человек стихийные духи не нужны, хватит и собственной магической силы.

— Опять, значит, землянами попользуетесь? — полковник покачал головой.

— Все компенсируем, — терпеливо напомнил Хайяар. — Никаких проблем.

— Ой, не верится мне, что никаких проблем. Ладно, к этому еще вернемся. Вы лучше скажите, сколько Магистру платите за голову?

Хайяар взглянул на него недоуменно.

— Думаю, это коммерческая тайна.

— А я так не думаю, — хладнокровно парировал полковник. — Зато думаю, что у Юрия Ивановича возникнут очень большие неприятности… если мы с ним по-хорошему не договоримся. А чтобы договориться, надо знать, сколько именно он собрался утаить. Смотрите сами, Хайяар, вам Магистр нужен живой, здоровый и при связях. Какой прок от Магистра на лесоповале, а? Итак, сколько?

— Ладно, — махнул Хайяар рукой. — Это, собственно, скорее его трудности. В общем, за человека тысяча долларов.

— Итого полтора-два миллиона! — присвистнул полковник. — Нехило. С такими средствами уже можно большими делами ворочать. Ладно, это дальше руководству решать. А сейчас поговорим о судьбе Дмитрия Самойлова. И еще двоих детей, вами искалеченных. Что делать-то будем, а, меккос?

— Странные вы все-таки люди, — вздохнул Хайяар, — как-то вдруг перескакиваете на маловажное. При чем тут эти щенки?

— Это не щенки, — полковник досадливо повел бровями, — это российские граждане. Которые сейчас умирают, потому что вы выпили из них живую силу. Это дети, в конце концов. Матери на ушах стоят… Короче, меккос, вы искалечили, вам и лечить. Обсуждению не подлежит, понятно?

— Нет, полковник, непонятно, — возразил Хайяар. — Что такое жизнь двух простолюдинов по сравнению с судьбами народов и миров? Зачем они вам? Мы только что говорили серьезно, и вдруг… Не понимаю.

— И не надо, не понимайте. Главное, лечите.

— Это невозможно, — Хайяар мысленно взмолился о терпении. — Их души имну-минао разрушаются, и восстановить их — все равно что превратить пепел в зеленеющее дерево. Все равно что оживить мертвеца. Не поднять из могилы — это-то дело нехитрое, а повернуть время вспять. Увы, магии такое недоступно. Задержать время или ускорить — пожалуйста, великие искусники могут даже расщепить, но чтобы направить его обратно… нет, такое немыслимо.

— Так уж и немыслимо? — усомнился полковник. — И это говорит один из ведущих магов Тхарана?

— А, не преувеличивайте, — отмахнулся Хайяар. — Я не ведущий маг, меня не допустили к Глубинному Посвящению, меня не зовут на Собрания Старцев… В Тхаране есть маги и посильнее, но даже они тут бессильны. Поймите же наконец, что маг — не повелитель стихий, не владыка. Даже Высокие Господа — они тоже не могут того, чего не могут. Есть тайны, которыми мы пользуемся, есть искусство, отточенное за тысячи лет, но выйти за отведенные нам пределы нельзя. Так что смиритесь, полковник. Этих порочных юношей могло бы спасти только чудо, но мы, маги, чудес не творим. И никто не творит.

— Ладно, — сухо произнес полковник, — к этому вопросу мы еще вернемся. Не думайте, что Управление позволит вам швыряться людскими жизнями. Теперь же поговорим о третьем мальчике, Дмитрии Самойлове. Когда он будет возвращен на Землю?

— Как только, так сразу, — пожал плечами Хайяар. — Когда я завершу третий этап операции, отправлюсь вместе с дикарями из Древесного Круга в Оллар и прослежу, как они там будут устроены. Вот тогда-то этот ваш Дмитрий будет отправлен сюда.

— А до той поры? Вы уверены в его безопасности? В чужом мире, не понимая языка, вообще ничего не понимая…

— Я уверен в своей безопасности, — отчеканил Хайяар. — А значит, и в безопасности лемгну. Успокойтесь, с ним все в полнейшем порядке. Его жизнь и здоровье охраняют надежные люди, полностью мне преданные. Они знают, кого и зачем охраняют. Знают, что от них зависит судьба Тхарана и моя жизнь. Да и что может грозить мальчику? Там, в Олларе, он находится в спокойной, благожелательной обстановке. И питание, и уход вполне на уровне… А что касается незнания языка… Не волнуйтесь вы так, знает он язык. С самой первой минуты знает. Это ведь очень просто делается, при обмене душами имну-глонни можно многое перенести из одного сознания в другое. Например, знание языка. Он знает олларский столь же хорошо, как и я. Современный олларский, конечно. Чтобы мог ориентироваться в обстановке. Вот священный язык оллар-тноа я не вложил ему. Ибо это кощунство, открывать потаенное, известное лишь жрецам и магам наречие варвару, вдобавок из чужого Круга. Да и не пригодится ему оллар-тноа.

— Вашими бы устами… — задумчиво хмыкнул полковник. — Ну ладно, этот пункт мне ясен. Да и вообще я выяснил то, что намечал на сегодня. Что ж, меккос, пожалуй, нам пора уже прощаться. Я расскажу о нашем разговоре своему начальству, будем ждать его решения. Вполне возможно, что Управление и пойдет на сотрудничество… при выполнении некоторых условий. И думаю, условий будет изрядно. — Как-то даже, знаете ли, пугающе звучит, — усмехнулся Хайяар. — А что, если мне не понравятся ваши загадочные условия? Что, если я предпочту все же работать не с вами, а с Магистром? У того-то, по крайней мере, не условия, а честные расценки…

— Ну, — полковник встал из-за стола, прошелся по комнате какой-то деревянной походкой, — тогда могут возникнуть и проблемы. И у Юрия Ивановича, и у других людей…

— Интересно, чьи же еще проблемы, по идее, должны сделать меня уступчивее?

— Ну, к примеру, Чердынцовой Анны Сергеевны, — спокойно ответил гость.

Не сказать, чтобы Хайяар не ожидал такого поворота, но все же внутри его кольнуло острой спицей.

— Запомните, полковник, — произнес он едва раздвигая губы, — таких аргументов в разговоре я вам не позволяю. Если вы посмеете хоть пальцем тронуть…

— За кого принимаете нам, меккос? — полковник, похоже, нимало не смутился. — Я вовсе и не думал грозить Аниной судьбой. Просто… Ну вот представьте, случайно узнает Аня, глубоко верующая христианка, что под личиной доброго дядюшки Константина Сергеевича скрывается языческий маг. Волхв, как они выражаются. Надеюсь, за проведенные на Земле годы вы успели заметить, как церковные люди относятся ко всякой магии? Боюсь, после этого дальнейшее ваше с нею общение станет невозможным. По-человечески она, вероятно, вас и пожалеет, и помолится украдкой о просвещении заблудшей души, но обходить будет за версту. Как вы полагаете, возможно ли такое?

— Что, полковник, — прищурился Хайяар, — зубки показываем? Ладно, я понимаю, специфика службы. Ну а засим… Голова у меня что-то разболелась. Наверное, от бессонницы. Или давление подскочило. Пойду-ка я прилягу. Нам, пенсионерам, надо себя беречь.

— Что ж, меккос, — кивнул Петрушко, — всего доброго. Надеюсь, мы с вами все-таки сработаемся. Не беспокойтесь, я выход сам найду.

12.

— Ты что это себе позволяешь, щенок! — голос кассара наполнился жгучей, готовой выплеснуться огненной лавой яростью. — Ты мне еще приказывать будешь? Ты, раб!

Он выметнулся из седла, спрыгнул на горячие камни дороги, сжимая в побелевшем кулаке рукоять плети.

Митька попытался было отскочить в сторону, но железные пальцы кассара ухватили его за край млоэ, разодрали казавшуюся прочной ткань.

— Вот тебе! Вот! — обжигающий удар плети свалил Митьку с ног, бросил в придорожную пыль. Харт-ла-Гир тут же поднял его рывком за ошейник, резко нагнул. Удары посыпались один за другим — сильные, хищные, рвущие кожу до крови. Безумная, невозможная боль, уже невмещавшаяся в теле, вылилась наружу, повисла перед глазами багровым маревом. Митька, собравшийся было героически молчать, уже после первых ударов вопил во весь голос. Сознание мерцало точно неисправная люминесцентная лампа. Все прошлые порки казались чепухой по сравнению с этой — сейчас кассар и не думал соразмерять силу, его сейчас вела лишь ярость, и сам он сейчас был каким-то совсем другим существом — вроде бы даже и не совсем человеческим.

А в Митьке вместе с болью вызревала ярость — такая же обжигающая, едкая, черная. То ли она была отражением бешенства кассара, то ли долго копилась где-то в глубинах, на темном дне — и сейчас наконец выплеснулась.

Может, именно темная ярость придала ему сил — и отчаянным рывком извернувшись, он вцепился зубами в сжимающую его руку, в запястье. Вцепился — и намертво сжал челюсти, чувствуя, как рот наполняется солоноватой чужой кровью.

Харт-ла-Гир, непонятно выругавшись, отбросил плеть — и легко, точно котенка, рванул Митьку так, что зубы его, соскочив с кассарской руки, глухо клацнули, а сам он перелетел через дорогу и врезался в одиноко стоявший у края куст.

Хотелось так и остаться в колючих ветках, никуда больше не идти, не ругаться, не доказывать, не плакать — просто лежать мертвым куском вещества. Силы его кончились. И кончилась породившая их ярость, а взамен разрасталась в душе вязкая, холодная пустота.

Но долго валяться ему не пришлось — сильные руки кассара вытащили его из веток, перенесли куда-то, прислонили к большому и теплому. Открыв глаза, Митька обнаружил себя сидящим в тени высокого, в три человеческих роста валуна, и смутно припомнил, что камень этот был виден еще на выезде из селения — где-то вдали, у горизонта. Значит, они отошли изрядно, прежде чем Харт-ла-Гир дал себе волю.

Митька опасливо покосился на кассара — но тот уже иссяк. Не было в нем недавней звериной злости, остались лишь тени перед глазами, и во всей его массивной фигуре чувствовалась опустошенность.

— Ну что же мне с тобой делать? — едва ли не простонал Харт-ла-Гир, видя, что он разлепил глаза. — Убейте, — просто посоветовал Митька, едва шевеля разбитыми в кровь губами. — Вам же лучше будет. — Помолчав, добавил: — И мне тоже… Я не хочу жить в вашем идиотском мире, он мне чужой. Раз уж никак домой нельзя, на Землю, значит, мне надо умереть. А вы себе другого купите, что вам, денег не хватит?

— Деньги казенные, — хмуро заметил кассар. — Их надо экономить.

— Значит, не убьете?

— Нет, не убью, — столь же просто ответил Харт-ла-Гир. — И сам не пытайся, не дам.

— Значит, так и будет дальше, — равнодушным, пыльным голосом заявил Митька. — Я не буду вас слушаться, вы будете меня бить, пока…

— Пока нас обоих не убьют, — спокойно завершил его фразу кассар.

— Убейте меня сразу, тогда убьют вас одного, — в тон ему возразил Митька.

— Одного меня не убьют, — махнул рукой Харт-ла-Гир. — Один я им не нужен.

— Что, типа неуловимо индейца Джо? — съязвил Митька по-русски.

Кассар не стал допытываться насчет индейца.

— Тогда я не знаю, что делать дальше, — грустно произнес он, присаживаясь рядом. Предоставленные себе кони смирно бродили невдалеке, щипали чахлую траву.

— Почему?

— Я уже объяснял. В нашем мире ты сможешь выжить, только подчиняясь мне во всем. Иначе погибнешь. Я лучше знаю, что нужно делать, чтобы спастись. И до недавнего момента я думал, что ты хочешь спастись. Теперь даже не знаю… Если ты стремишься к вратам смерти, ты в них войдешь. А вслед за тобой — и многие, многие другие, о ком ты и понятия не имеешь. Впрочем, какое тебе дело? Идущий к вратам смерти думает лишь о себе.

— Зачем вы со мною возитесь? — сухо спросил Митька. На ответ он, впрочем, не надеялся, по опыту знал — кассар отмахнется или промолчит.

— Да уж не из милосердия, — буркнул кассар. — Но говорить тебе я не должен. Не имею права. Понимаешь? Это обет… клятва… не знаю уж, как объяснить, не объясняя всего остального.

— А если бы не было приказа? — Митька втянул губами воздух. Во рту еще оставался привкус чужой крови. — Сказать честно? Не знаю. Не знаю и не хочу об этом думать. Но приказ есть, и ты не умрешь, пока я в силах этому помешать.

— А зачем тогда били?

Кассар сердито засопел.

— Разозлился. Ты прав, наверное, не стоило. С такой ободранной шкурой не больно-то походишь… да и не поскачешь. А мы ведь бежим, Митика. Погоня за нами. Государева погоня.

— Государева? — вытаращил глаза Митька. — Но ведь вы же сами на этой… тайной государевой службе. Я думал, за нами эти гоняются… ну, разбойники… или городское начальство.

— Все изменилось, — резко бросил кассар. — Все куда сложнее, чем я думал месяц назад. Те, кто нас преследует, оказались гораздо могущественнее. Я опасался кинжала, яда, заклинания… а на нас с тобой объявлен розыск, точно на воров или смутьянов. Я ведь почему этого придурка старосту ублажал? Нужно было понять, получил ли он уже предписание насчет нас… И ночью навестил его сундук со свитками. — А я думал, ночью у вас другие развлечения были… — стараясь говорить как можно суше, заметил Митька. — С этой вот… румяной.

— Ну, не всю же ночь подряд, — пожал плечами Харт-ла-Гир. — Девушка в конце концов утомилась… Не столь уж она оказалась ненасытной. В общем, у нас есть в запасе день. Государеву почту в селение привозит специальный чиновник Тайной Палаты, в каждое новолуние. Думаю, завтра господин староста сильно и неприятно удивится.

— Ну хорошо, — вздохнул Митька, — но дальше-то как быть? Я ведь послушным рабом не буду… ну, не всегда буду. Зачем вам вообще раб?

— А, ладно… — махнул рукой Харт-ла-Гир. — Скажу. Думали, что среди рабов тебя никто не станет искать… да и слишком это сложно, стольких-то проверить. Главное, чтобы ты из прочих никак не выделялся. А ты выделяешься.

— Кидать камень в колодец я бы не стал, — твердо заявил Митька. — Противно это.

— Ты-то при чем? — устало вздохнул кассар. — Кидать должны были крестьяне, за которых отвечает староста. — Ты его ни в коей мере не волнуешь, ты — моя собственность, как кони, как меч. Он же не заставил кидать камни Искру с Угольком.

— Я не вещь, — сквозь разбитые губы процедил Митька. — Запомните это, пожалуйста.

— И так понятно, — хмыкнул кассар. — Но на людях это ни в коем случае нельзя показывать. Если не хочешь погубить и себя, и меня, и еще кучу народа.

— Наверное, пока вы мне все не расскажете, я не буду вас слушаться, — стоял на своем Митька. — Я просто не знаю, кому тут верить. И можно ли вообще верить вам.

— Тогда тупик… Я и говорю, что не знаю, как быть. Положимся на судьбу и волю Высоких наших Господ.

— А единянин, которого сегодня убили, не считал их господами, — ухмыльнулся Митька. — И между прочим, я в них тоже не верю. Вы верьте, дело ваше, а я уж так…

— Что, приглянулся единянин? — язвительно поинтересовался Харт-ла-Гир. — Умный дядька, не спорю. Крепкий дядька. Только вот крови такие прольют немерянно. Спасатели… — процедил он сквозь зубы.

— Почему? — удивился Митька. — Он же наоборот, он про любовь говорил, про милосердие, радость…

— Он и сам в это верит, — печально произнес кассар. — Все они верят, и потому их не остановить. Они придут железной волной с севера, эти орды отступника Айлва-ла-мош-Кеурами, брата нашего государя. Ты знаешь, что такое сарграмская конница? Вот лучше и не знай. Только, боюсь, вскоре мы все это увидим. Они придут с именем своего Единого, и разрушат наши храмы, и казнят жрецов, и казнят всех, кто не покорится. А не покорятся многие… мы верны нашим Высоким Господам, мы связаны с ними клятвами и тайнами. Одни отступят, притворятся рабами Единого, дабы сохранить жизнь. Другие встанут на пути отступников с оружием в руках — и погибнут. Их будут жечь, топить в колодцах, кидать в муравьиные ямы, сажать на колья… Ты вот единянина пожалел… А знаешь ли ты, что когда его сподвижники захватят Хилъяу-Тамга, то в старый колодец бросят и старосту, и стражников, и парнишку этого, который заюлил, дескать, шутки ради спрашивал, и деда, который его выдал, и этого, который доказательств просил… — Тогда не надо было казнить единянина, — вставил Митька. — У нас, ну, в нашем мире, говорят: «посеешь ветер — пожнешь бурю».

Пословица вспомнилась кстати — ее любила повторять мама, разглядывая двойки в Митькином дневнике. Типа, не запусти ты математику в пятом классе — был бы сейчас круглым отличником.

— Буря уже идет, — возразил кассар. — Глянь, что в Сарграме делается. Старец Алам, понимаешь, очень любит людей, очень заботится об их вечной жизни… а ради жизни вечной можно и земную подсократить… мечом там, колом, костром.

— Какой еще Алам? — из вежливости спросил Митька. На самом деле ему уже становился в тягость этот разговор. Все равно не разберешься, кто тут прав, кто лев… Единянин говорил — и все его слова так и ложились в душу, прямо какой-то свет разгорался. А кассар сейчас говорит иное — и тоже волей-неволей ему веришь, все звучит как-то очень уж убедительно, веско… Сейчас он знал лишь одно — камень в колодец кидать было нельзя, чья бы правота ни перевесила.

— Алам, — охотно ответил Харт-ла-Гир, — это главный предводитель единян. Вестник, как они его называют. Они все его слушают, и государь Айлва-ла-мош-Кеурами, и солдаты, и чернь, и варвары. Единяне верят, что Алам каждый день разговаривает с этим их Единым, и тот его слушает.

— А по-вашему — это все сказки, про Единого? — на всякий случай уточнил Митька. — Вы сами-то в него верите или не верите?

Кассар долго молчал, вырвал какую-то травинку, пожевал стебель, отбросил…

— Я не знаю, — наконец произнес он глухим, непривычным голосом. — Не знаю, Митика. Я вижу, что есть у единян сила, которую просто оружием и многолюдством не объяснить. Вот и этот старик… Так легко, радостно идти на смерть… Для этого нужно чувствовать чью-то руку. Не знать умом, не предполагать, а именно чувствовать. Что-то же такое должно ему помогать. Да еще и магия… — процедил он сквозь зубы.

— Что магия? — уставился на него Митька.

— Не действует на них магия, — нехотя обронил кассар.

— Как — не действует? А как же тогда в городе, на площади, когда маги этих единян своими посохами пожгли?

— Ну… — замялся Харт-ла-Гир, — может, иногда и действует. Но не всегда и не на всех. А может, безумцы и сами хотели мучительной смерти, и потому не воздвигли незримую стену. Единяне… они ведь странные какие-то. Они так верят в жизнь будущую, вечную, что совершенно безразличны к этой, земной, единственной. Во всяком случае, многие из них.

— А если они правы? — грустно усмехнулся Митька. — Я вон тоже не хочу жить… так… — он сделал ладонью неопределенный жест. — Вот для вас этот мир родной, свой, вы в нем живете, для вас это жизнь, настоящая, единственная. А для меня тут все чужое, и я хочу отсюда… Может, и для них эта жизнь — неправильная, неглавная? Может, они тоже из какого-то другого мира пришли?

— Да что ты, — вяло отмахнулся кассар, — наши они. Местные… А что касаемо тебя… Ты ведь, как я понимаю, вообще ни во что не веришь. Они считают, что после смерти соединятся со своим Господом в некоем царстве любви и света. Они умирают с радостью. А ты? Для тебя после этого, — он выразительно чиркнул себя ребром ладони по горлу, — не будет ни светлого царства, ни темных пещер Великой Госпожи Маулу-кья-нгару. Просто ничего… даже не тьма, не пустота, а вообще ничего… Вот этого я не в силах понять, по-моему, это страшнее всего — и любых земных мучений, и нижних пещер. На твоем месте я бы что есть сил цеплялся за эту жизнь, стремясь продлить ее еще на час, на минуту… ибо после не будет ничего. Вообще ничего. А тебе, похоже, на все плевать.

— Такой вот я пофигист, — проворчал Митька. Последнее слово он, конечно, произнес по-русски, но кассар, похоже, понял.

— Или ты обманываешь сам себя, пытаешься убежать в ничто от своих страхов. Ты просто не понимаешь, что уж лучше страхи, чем «ничто». Ибо ни у кого в жизни не бывают одни лишь страхи. Где страх, там и радость, потому что страх приходит и уходит, как волна, и на смену тоске идет надежда, на смену надежде — страх.

— Все это глупости, — хмуро заметил Митька. — Это я раньше вас боялся. А теперь я тут ничего не боюсь, мне уже все равно.

— Что, и муравьиной ямы не боишься? — прищурился кассар.

Митька поежился.

— Ну, не знаю. Может, немножко еще и боюсь, но все равно это же недолго. Зато потом не будет ни муравьев, не плеток, ничего.

Кассар лишь рукой махнул.

— А, что говорить… Все это пустое. Ладно, будем сейчас твою спину мазать.

Легко, по-кошачьи, поднявшись, он свистом подозвал к себе Искру, порылся в седельной сумке, вынул пузатый флакон, до середины полный какой-то бурой жидкости.

— Ложись на живот, лечиться будем.

13.

Еще подходя к дому, Петрушко понял: что-то случилось. Тоскливо засосало под ложечкой, все вокруг подернулось мелкой рябью, на мгновение все показалось глупым и неправильным: высокие елки по обеим сторонам поселковой улицы, кусты черноплодной рябины, тускло мерцающие вдали фонари.

Он резко толкнул калитку, быстро прошел по утрамбованному гравию дорожки на крыльцо. Свет горел…

Настя беззвучно кинулась ему навстречу — и потерянно остановилась, едва не столкнувшись с ним в прихожей. Казалось, она постарела лет на двадцать. Серые, ввалившиеся щеки, изломанная полоска губ, и самое страшное — глаза. Таких глаз у нее давно не было. А еще вернее — не было никогда.

— Ну что, что стряслось? — с ходу выпалил Виктор Михайлович, не тратя лишних слов на приветствие.

— Лешка пропал, — выдохнула Настя и уткнулась ему в плечо, заплакав — бессильно, опустошенно. Тихо, почти без слез, и это было хуже всего.

Уж если боевая и энергичная Настя ведет себя так…

Он решительно взял жену за плечи, усадил в раскладное кресло, сам сел напротив.

— Рассказывай. И по сути. Что, когда и как. Детали потом, сейчас главное.

Настя всхлипнула.

— Он после обеда… Он за грибами пошел, сказал, в рощу… И до сих пор нет, и я все избегала там, и ничего. И к озеру бегала, и на карьер…

— Почему не позвонила мне?

— А потому что сломалась эта чертова железка! — взвыла Настя и яростно сунула ему в руку мобильник, купленный еще весной со страшным скрипом и недовольством, с художественными комментариями о нищенской зарплате и недопустимости столь великих трат. Петрушко все же сумел уговорить ее, напирая на «экстремальные случаи».

И вот, пожалуйста, экстремальный случай.

Он надавил включение — без толку, мертвое табло, ни звука ни хруста.

— В стенку им, что ли, кидалась? — хмуро осведомился он и тут же виновато погладил ее по щеке. — Прости, Настюша, нервничаю. Тут, похоже, батареи разрядились полностью. Надо ж было смотреть… Но это ладно, это потом. А к соседям? У многих же телефоны.

— И где же ты в середине недели их найдешь? — ядовито парировала Настя. — На весь поселок пять человек осталось, и ни у кого нет, что я, не спрашивала?

— И у Рыбниковых нет?

— Говорят, нет…

Петрушко пожал плечами. Анатолий Иванович Рыбников вполне тянул если не на полновесного «нового русского», то хотя бы балансировал где-то возле. И не дал… Вот свинья… Налоговую, что ли, на него спустить? А, не до того.

— А на станцию ходила?

— Ну что ты глупые вопросы задаешь? Конечно, ходила. В автомате трубку оторвали.

— Ну а попросить позвонить из кассы?

— Тебе пересказать, какими словами она меня послала? Что мне, драться было с ней?

Виктор Михайлович лишь вздохнул.

— Хорошо, давай снова и уже подробнее. Во сколько именно он пошел в лес?

— Обедали в три, он сразу после обеда собрался.

— И что, без звука отпустила?

— Можно подумать, ты бы не отпустил… Господи, да сто раз ведь уже ходил, недалеко же, ну чего с ним может случиться-то? Главное ведь, не на озеро. Какого я с ним скандалить буду? А что если… — она судорожно вздохнула и крепче сжала его руку. — А если все-таки на озеро?

— Маловероятно, — бросил Петрушко. — Ты же знаешь, он свое слово держит. На озеро мы ему одному ходить запретили, и еще не было ни одного случая. Значит, незачем придумывать трагедии… Это, скорее всего, имеет более простые объяснения. Вот что, прими нитроглицерин, все будет хорошо, я приехал, я начну действовать.

— Да что ты можешь? — с досадой мотнула головой Настя. — Какая уж на тебя надежда… Тут ведь нужен настоящий мужик… крутой… с деньгами и связями… какой-нибудь полковник, а лучше — бандит…

— Все, Настя, пей таблетку. А я сейчас выйду ненадолго. До станции, оттуда позвоню кое-кому… настоящему и крутому. Уж как-нибудь разберусь с этой… с кассой…

Он крепко сжал Настины плечи и, не оборачиваясь, вышел на крыльцо.

Сумерки уже сгустились, поглотив апельсиново-рыжую полоску на западе, и остренькие глазки звезд как-то нехорошо, по-крысиному уставились на Петрушко. Еще доцветали кусты последнего, самого позднего шиповника, но сейчас он не замечал запаха. Не замечал ни птичьего щебета, ни монотонного звона кузнечиков. Он еще не успел ничего узнать, но уже чувствовал — Лешкино исчезновение неслучайно. И умерший мобильник тоже неслучаен. Все это как-то связано, и все это отдает чем-то нехорошим.

Выйдя на улицу, он достал свою трубку (при Насте демонстрировать второй мобильник не стоило — служебных аппаратов инженерам не выдают, а свой — на какую, спрашивается, заначку? Да, можно было отговориться подарком какого-нибудь очередного «хорошего человека», но не хотелось плодить ложь — ее и так за двенадцать лет наросло изрядно, и Виктор Михайлович понимал — когда-нибудь этот гнойник прорвет. И что тогда? Думать о таком было страшно, а не думать — уже давно не получалось).

Сперва отзвонился Дронину — пускай тот включит официальные методы, хотя бы уже для Настиного спокойствия. Пусть посуетится милиция… Какой-никакой, а психотерапевтический эффект. А второй звонок был Гене.

— Саныч? Привет, это я. У меня чепэ. Да, требующего твоего участия. Личное чепэ, хотя, может быть, не такое уж и личное. Короче, ноги в руки, и дуй ко мне на дачу. Ну и пускай в ремонте, поймай любую тачку, потом из спецфонда оплатим, какие дела…

Следующим на очереди был Семецкий. Пускай его ребята прочешут все окрестности… включая, само собой, и озеро… мало ли… Но главная надежда была на Гену. Этот найдет… своими глубоко антинаучными методами. Он не откажет… ведь не в личных же целях… Вернее, в личных, но тут ведь совсем другой коленкор…

Ужасно хотелось курить… Ладно, это-то перетерпеть можно. А вот как перетерпишь давящую, тяжелую тоску? Как разгонишь темное предчувствие? Да, можно при Насте изображать бодрость и деловитость, но вот тут, на пустынной улице, под равнодушными звездами… По меньшей мере шесть часов. Заблудиться в роще невозможно, даже если очень постараться. По любому хоть на какое-то шоссе, а выйдет. Сломал ногу? Припадок? Настя обегала всю рощу, пусто. Значит, остается одно… Самое страшное и самое, увы, вероятное. Похищение. И кто? Завелся очередной маньяк? Ладно, Дронин сейчас подкатит, у него можно узнать насчет серийности. По укосовской части все вроде бы в регионе тихо… сатанисты давно уже не собирались на лесные бдения, оккультные секты если и есть, то столь мелкие, что пока не попались на прицел… А вот маньяк… Или, что вероятнее, какие-нибудь обкурившиеся тинейджеры… Как тогда, в мае. Но тело? Почему нет тела? Или Настя плохо искала, или забрали с собой…

Сердце суматошно дернулось, и сейчас же холодная, бессмысленная боль затопила сознание. Ну вот, только этого сейчас не хватало! Полковник Петрушко должен быть сейчас здоров, энергичен и деятелен… А эта фигня нам не нужна! Пошла она вон!

И боль, точно испугавшись окрика, поддалась, схлынула. Надолго ли?

Он еще долго стоял, прислонившись к огромной, вымахавшей метров на шесть старой яблоне. Стоял, тщетно пытаясь выкинуть из головы мрак. Потом, сверившись с часами, направился к дому.

— Ну что, несолоно хлебавши? — уныло поинтересовалась Настя, обернувшись на звук.

— Плохо ты обо мне думаешь, — упрекнул супругу Виктор Михайлович. — Мы, инженеры, порой тоже способны на подвиги. В общем, так, — сообщил он, усаживаясь за стол на хлипкую, давно ждущую починки табуретку. — Уболтал я кассу, сделал несколько звонков. Скоро сюда подъедут люди и начнут искать. И найдут, можешь быть уверена.

— Что это еще за люди? — подозрительно покосилась на него Настя.

— Клиенты, — охотно сообщил Петрушко. — Сколько раз я тебе говорил, что ходить по вечерам компьютеры людям чинить — это не только несколько сотенных бумажек, но еще и нужные связи. А люди попадаются самые разные, иногда очень интересные. Вот сейчас, к примеру, приедет майор милиции, Коля, очень хороший мужик. И еще другие… специалисты.

— Толку-то от них, — всхлипнула Настя, — если уже…

— Меньше телевизор смотри, — сквозь силу усмехнулся Виктор Михайлович. — Напичкали чернухой, теперь и насилуешь фантазию… На самом деле давай разберем варианты. Во-первых, он мог удрать куда-нибудь с местными мальчишками… Да, знаю, знаю, но и ты пойми — в его возрасте на «слабо» только так и ловят. Во-вторых, он мог пойти все-таки не в рощу, а в дальний лес, заозерный. Может, по пути надумал, и ведь формально-то запрет не нарушается — к озеру он соваться не станет, он мимо пройдет, дальше. А что такое тамошний лес, не тебе объяснять. Может блуждать сколько угодно, хоть целые сутки, пока не выйдет где-нибудь в Тульской области, в глухой деревне без телефона и с автобусом, ползающем раз в день. Наконец, есть и в-третьих. При его состоянии… Конечно, в последнее время приступов не было, все сгладилось, но все-таки… может ведь и не только в припадке выражаться. Сумеречное сознание… Взял и поехал сам не соображая, а придет в себя через несколько часов хрен знает где. Может, в Москве, может, в Брянске… Короче, объявят розыск и максимум через пару-тройку дней его найдут.

Он замолчал, не желая развивать тему. Потому что варианты «в-четвертых» и особенно «в-пятых» не годились для высказывания вслух.

— Суп разогревать? — вздохнула Настя. — На второе там еще макароны остались…

— Ничего, Настюша, прорвемся, — он вышел из-за стола, осторожно обнял ее за плечи, откинув упругие волосы, поцеловал в шею. — Все будет хорошо, не плачь. Ты пойди лучше пока, приляг, я уж сам тут с супом разберусь. И с остальным тоже.

— Погано дело, Михалыч, — сумрачно высказался наконец Гена. Зябко поежился — ночью все-таки ощутимо похолодало, а сорвался он из дому «в чем картошку жарил», то есть в не первой свежести футболке. Удивительно еще, как это ему удалось уговорить первого же встреченного водителя ехать в такую даль, и всего за стольник. Впрочем, нет, неудивительно. Это же Гена… Геннадий Александрович. Простой укосовский маг.

Ветер усилился, шумел в кронах берез, на чистое, утыканное звездами небо с севера наползала облачная хмарь. Как бы к утру дождь не натянуло, подумал Петрушко. Если Лешка все еще где-нибудь блуждает по лесу… Впрочем, это еще неплохо, если блуждает.

Он с тревогой уставился на Гену.

— Понимаешь, Витя, я его не чувствую. Просто вот совсем не чувствую, — виновато пояснил Гена и чиркнул зажигалкой, закуривая. — Будь он мертв… Извини, дорогой, но все придется говорить как есть… В общем, будь он мертв, я бы это уловил. Остаточное биополе какое-то, уж не знаю, как обозвать, но мы ведь такие вещи нутром чуем. Даже если на фотографию взглянуть, и то… А здесь и вещи его имеются, и место, и времени всего-ничего прошло. Должен чувствовать. Если живой — то уж направление обязательно. И стрелку из щепок складывал, все без толку. Не вижу, не могу пробиться. Как бетонная стенка, понимаешь, что это значит?

Петрушко мрачно кивнул. Это значило одно из двух… Или Гена в одночасье лишился своего дара, или…

— А вообще, все остальное? — осторожно спросил он. — Работает?

— Да я тоже в первую очередь подумал, — нехотя отозвался Гена. — Все работает. Вот, смотри.

Он вытянул в темноту руку — и тут же из нее полился яркий, точно от прожектора, свет. Испуганно закрутилась ночная мошкара, высветился поваленный березовый ствол, густые заросли малины…

— Вот таким образом, — подытожил Гена, и ладонь его погасла. — Сейчас, кстати, Семецкий сюда едет, через полчаса будет на даче. Видишь, его чую. Даже чую, что у него коробка передач барахлит, и что он злой спросонья, и зуб у него ноет. А Лешку — ну вот хоть убей. Пусто.

Что ж, значит, надо смотреть правде в глаза. Значит, получилось «или».

— То есть это надо понимать так, — медленно произнес Петрушко, — что его нет в нашем мире? Будь он здесь, ты бы почуял, живого или мертвого. Так?

Гена откашлялся, выкинул сигарету и старательно затоптал тлеющий огонек.

— Да, все верно. В нашем мире его нет. Значит, перенесли. И я даже догадываюсь, кто.

Виктор Михайлович повел плечами.

— Угу, и не нужно быть семи пядей во лбу. Наверное, и мобильник Настин — его же лап дело. В общем, как подъедет Семецкий — вызовем опергруппу и поедем брать. Хватит, долиберальничались…

— Михалыч, — Гена мягко сжал его локоть, — ты не кипятись. Глупостей наделать проще всего. И потом, надо же санкцию Вязника. Ты ему еще не звонил?

— Вот сейчас буду, — мрачно отозвался Петрушко. — Ладно, пошли отсюда, хватит под звездами загорать… Насчет Насти ты уверен?

— Железно. Проспит до полудня, потом сделаю сеанс, а дальше уже будем смотреть. Таблетками ее кормить не стоит, в любом случае потом пойдет реакция. Но я справлюсь, не волнуйся. Конечно, полностью это не снимешь, но хотя бы эксцессы исключим. Между прочим, и тобой тоже заняться стоило бы. Сказать, какое у тебя сейчас давление?

— Не надо, верю, — огрызнулся Виктор Михайлович. — Но я-то выдержу.

— Но и ты не железный.

— Да, я резиновый. Я справляюсь, Гена, не думай. Пойдем к дому. Семецкого встречать, и вообще в тепло. Слушай, какие вообще соображения? Зачем это ему надо, чучелу этому олларскому?

Гена шмыгнул носом.

— Рано делать выводы. Ясно, что он затеял какую-то новую игру, видать, у них там в Олларе что-то резко изменилось… А может, ты как-то неправильно повел те исторические переговоры. В общем, пошли пить чай и звонить Вязнику. А этот… Если это действительно его рук дело, он скоро сам проявится.

— Ты вот чего, — озабоченно сказал Петрушко, — ты подготовься на всякий случай связаться с единянами. Может, чего дельное подскажут.

— Я-то всегда готов, да вот не всегда готов астрал… — в темноте не разглядеть было Генину улыбку, но Виктор Михайлович знал — Гена улыбается. Грустно улыбается, впрочем, он всегда улыбается грустно.

— Ну как? — спросил он с порога. — Как она?

— Спит, — меланхолично сообщил Дронин, высыпая в кипящую кастрюлю пельмени. — Вы не волнуйтесь, Виктор Михайлович, все путем будет. Отыщем пацана, никуда не денется. Есть будете?

— Будем, — сразу за двоих сообщил Гена. — Силы нам понадобятся.

— Семецкому-то оставим? — криво усмехнулся Петрушко.

— Ему сколько ни оставляй, все мало покажется, — Гена тяжело опустился в кресло. — Ты, Николай Викторович, главное, не передержи, размякнут.

— Кого вы лечите, доктор? — пожал плечами Дронин. Он и в самом деле был уверен, что этот широкоплечий бородатый дядя — врач, друг семьи. Оказал вот первую помощь несчастной женщине, теперь будет заслужено трескать пельмени.

О Семецком Петрушко сообщил лишь, что это старый, еще со школьных лет, друг. Влиятельный друг, пользующийся немалым авторитетом… в неких кругах… Майор все понял правильно и больше не задавал наводящих вопросов.

— Здорово! — в дверном проеме возник легкий на помине Юрий Михайлович. — Ну и чего? Все так же?

— Да, Юра, все так же, — коротко кивнул Гена. — Так ведь и времени с гулькин нос прошло, начали недавно. Вот, милиция работает.

— В сводках не значится, — пояснил Дронин, с некоторым сомнением пожав руку вошедшему. — По больницам и моргам не проходит. Впрочем, имя могли и не установить. Утром надо будет проездить… Железная дорога в курсе… А искать по ночным лесам, увы… На своем уровне я такого добиться не могу.

— Да и не надо, — добавил Петрушко. — Коля, спасибо. Ты и так сделал все по максимуму. Мне прямо даже неудобно… вырвал, можно сказать, среди ночи, дома, небось, на ушах уже стоят… Ты поезжай, все равно сейчас ничего уже больше не сделаешь, а завтра с утречка созвонимся. Лады?

Когда звуки Колиной машины растворились в шуме ночного ветра, Петрушко произнес:

— Юра, я боюсь, все гораздо хуже… Гена его не находит ни там, ни там. Понимаешь, чьи тут острые ушки торчат?

Помолчали. А потом у Виктора Михайловича коротко тренькнул мобильник.

— Ну вот, — выслушав кого-то, вздохнул Петрушко, — они и есть, ушки… Короче, он проявился. Меккос Хайяар, тварь этакая. Его работа. Сейчас подъедет, сказал, объяснит. Короче, Михалыч, вызывай группу. Будем брать сукиного сына прямо здесь.

— Не будем, Витя, — проникновенно высказался Семецкий. — Не гони волну. Давай сперва послушаем его, зачем резкие движения делать? Я понимаю твое состояние, но голова должна оставаться холодной…

— А руки чистыми, а сердце горячим, — скривился Петрушко. — Юрик, если бы он твоего сына украл, ты бы, наверное, про холодную голову помолчал.

— Конечно, — согласился Семецкий. — Но кто-то же из нас должен смотреть на вещи трезво. Во-первых, необходима санкция Вязника, а вы оба ему еще не звонили. Во-вторых, можем ни за что ни про что положить ребят, сам же понимаешь. В-третьих, мы пока не знаем его условий. Судя по твоей с ним беседе, мужик он вполне разумный, значит, сперва надо договариваться. Кстати, Витя, твое табельное где?

— Где-где… — махнул рукой Виктор Михайлович. — В кабинете, в сейфе. А что?

— А хорошо, — пояснил Семецкий. — Меньше риску, меньше соблазну… Я понимаю, Витя, что ты на звание главнее, но сейчас ты командовать парадом не можешь, по независящим причинам. Только дров наломаешь. Гена, ты со мной согласен?

— Формулируешь грубо, — сморщился тот. — Но по сути правильно.

— Вот и вколи дорогому начальству пару ампул типа седуксена… Или иначе как-нибудь, бесконтактно… Ты, Витя, извини, но так надо… Ребят я, конечно, вызову на всякий случай, пускай на подхвате будут, и Вязнику сейчас отзвоню, обрисую картину, но рукомашества с дрыгоножеством нам сейчас не надо. Мы с нашим олларским другом и сами поболтаем, расставим точки над «ё»… И потом уж видно будет, как и когда его бить.

— А, ладно, — вздохнул Петрушко. — Уболтали. Вкалывайте, рулите… — и он, шумно выдохнув, обмяк в кресле.

— Уже спит? — краем губ спросил Семецкий.

— Угу, — столь же тихо ответил Гена. — До утра пускай отдыхает. А мы… а мы ч тобой посмотрим, что это такое, олларские маги…

14.

На сей раз заночевать пришлось в степи. Никакой подходящей деревни им не встретилось, да и не стоило сейчас соваться в деревню — Харт-ла-Гир сказал, что предписание о розыске, должно быть, уже достигло всех окрестных сел. Вряд ли кто-то ошибется, не опознав в странствующем кассаре о двух конях и мальчишке-рабе тех, кого надлежит вязать и на ближайший пост военной стражи везти.

— А откуда вы знаете, что это предписание всюду разослали? — без особого интереса спросил Митька. — Вы же сами его не видели.

— Мне не обязательно видеть, — парировал кассар. — Я знаю. Даже текст его знаю. А как, откуда, почему — не твоего ума дело. Лучше вон сумками займись, котел достань, сушеное мясо, лепешки…

Митька молча направился к лошадям.

Вечерело. Пыльное, похожее на перезрелый помидор солнце медленно вязло в неровной линии холмистого горизонта, низко над землей с протяжными криками метались черные птицы лиу-глау, «травяные стражи» по-местному. Митька уже знал, что если они летают низко, то это к скорой перемене погоды. Только пока ничего эту перемену не предвещало. Несмотря на закат, было по-прежнему жарко и душно. Хотя порванное млоэ было аккуратно зашито (кассар, ко всему прочему, оказался еще и мастер орудовать иголкой с нитками), сейчас Митька не стал его надевать. Ограничился куском легкой темной ткани, из которого соорудил нечто вроде набедренной повязки. Чтобы все-таки не ходить уж совсем дикарем. Хотя кто его сейчас мог видеть — кроме разве что кассара? А того Митька уже не стеснялся.

Иссеченная спина еще побаливала, но вполне терпимо. Чудодейственное зелье из флакона сняло не только боль, но и чуть ли не мгновенно заживляло раны. Харт-ла-Гир сказал, что через день-два останутся лишь розовые рубцы.

— Что же вы меня этим раньше не мазали? — сварливо поинтересовался Митька. — Когда прутьями пороли?

— Тогда нужно было, чтобы ты осознал свое положение, — невозмутимо отвечал кассар. — Чтобы приучился вести себя подобно рабу… чтобы никто не заподозрил, кто ты такой на самом деле. Я ведь думал, мы надолго задержимся в городе… Кстати, соком травы лиу-мен-кьяну я однажды тебя уже лечил… тогда, после клеймения.

— А оно, клеймо и вправду останется навсегда? — грустно спросил Митька. Особой разницы, впрочем, не было — что с клеймом, что без клейма, в этом чужом мире ему одинаково паршиво. Что же касается возвращения — чем дальше, тем больше надежда усыхала, съеживалась змеиной шкуркой.

— Разумеется, нет. Против сока травы лиу-йар-мингу есть другая трава, лиу-гуан-тмаа, только о ней мало кто знает. Когда потребуется, смажем твое клеймо — и за пару дней оно сойдет, точно и не бывало. Кто знает, как сложится наша судьба в дальнейшем… под кого придется тебя маскировать.

— То есть раб — это всего лишь маскировка? — присвистнул Митька. — Что же вы сразу не сказали?

— А зачем? — пожал плечами кассар. — Тогда бы ты стал играть в раба, притворяться им — и все, кто зорок, быстро бы тебя разоблачили. Нет, ничего нельзя было говорить, ты должен был поверить, что все это и вправду. Должен был вести себя как раб, думать как раб… Только это дает неуязвимость. Потом, сам смотри. Раб не привлекает к себе особого внимания, раб не общается с теми, кто по особенностям твоей речи, по выражению глаз, по жестам и походке может заподозрить неладное. Будь все как мы рассчитывали — так бы и жили с тобой в городе, и ты был бы в безопасности.

— Если не считать прутьев, — ядовито заметил Митька.

— А что такое? — зевнул кассар, выкапывая в плотной земле ямку для костра. — Цель — сохранить твою жизнь, а ублажать тебя никто и не собирался. В нашем мире ты должен жить по нашим законам… ты здесь даже и не гость, а как бы это сказать… путник… странник… А у нас наказание — обычное дело. Будь ты государев сын, думаешь, тебя миновали бы розги? Отчего же ты захотел для себя особых условий? И кроме того, — он усмехнулся, обтирая от глины маленькую лопатку, — скажи по совести: разве тебе не пошло это на пользу? Ты ведь сам рассказывал, что там, у себя дома, примерным поведением не отличался.

Митька промолчал — ему очень не хотелось углубляться в эту тему.

— В общем, иди вон к тем кустам, наломай сухих веток, — велел Харт-ла-Гир. — Да нет, — усмехнулся он, — не для того… Именно сухих — костер разводить. Будем вечернюю трапезу готовить.

…Костер разгорелся быстро и легко. В не слишком глубокой, с локоть, яме он не был виден даже вблизи, а ломкий хворост, служивший им дровами, почти не давал дыма, сгорая с тихим треском. Харт-ла-Гир явно обладал навыками походной жизни.

Не прошло и получаса, как котелок закипел, и кассар вывалил туда зерна, кусочки сушеного мяса, такие-то истолченные в порошок пряные травы.

— Имей в виду, завтра готовить будешь ты, — заявил он.

— Чтобы не выходил из образа раба? — съязвил Митька.

— Чтобы научился готовить, — ворчливо отозвался кассар. — Может, тебе это придется делать без меня. Будущее нам неведомо. Кстати, в этом супе нет ничего сложного. Простой суп.

…Несмотря на свою простоту, суп оказался очень даже вкусным. Митька съел бы и еще, но вскоре ложка уже царапнула дно котелка. Ему, как обычно, пришлось доедать за кассаром.

— Вы хоть понимаете, что мне это обидно? — для порядка поворчал он. Следовало закреплять недавно занятые позиции.

— Раб всегда ест после господина, — невозмутимо ответил Харт-ла-Гир. — А в нашем с тобой случае это еще и полезно — вкушая пищу первым, я почти всегда замечу присутствие яда… А ты что думал? Наши враги выбирают не самый жестокий, а самый быстрый и надежный способ. Отравить — это весьма разумное решение.

— А сейчас? — буркнул Митька.

— А сейчас у нас один котелок и одна ложка, — развел руками кассар. — Кто-то неизбежно будет вторым. И почему бы не ты?

На это Митька не нашелся что возразить. Он улегся на спину (уже почти и не болела) и принялся смотреть в стремительно темнеющее небо.

Солнце давно уже закатилось за холмы, и даже алая полоска у горизонта побурела, размылась. Ночь наступала по всему фронту, и точно костры передовой линии, зажглись первые, льдисто-белые звезды. Такие похожие на оставшиеся дома — и такие на самом деле чужие.

Что, интересно, сейчас делает мама? Верит ли она еще, что сын найдется — или все, оплакала и принесла цветы на пустую могилку? Нет, наверное, верит… Если сама еще жива. С ее-то больным сердцем, да такое известие. Запросто может быть инфаркт. И что тогда? Даже если возвращение возможно… К кому возвращаться? К отцу? А нужен ли он ему? Если ни разу не позвонил, не встретил… Бабушка уже три года как умерла… Вот найдет он здесь, положим, какого-нибудь доброго мага… хотя по здешним не скажешь, будто добрые… и перенесет он Митьку обратно, на Землю. Он придет домой — а квартира опечатана, или в ней уже чужие люди живут. Куда потом, в ментовку? Доказывать, что ты — это ты? Ну ладно, докажет. Тогда отправят в интернат, после — какая-нибудь путяга… Как ни крути, а получается, что вся жизнь переломана. Может, конечно, мама и жива… Но как же она там одна? И ведь не позвонишь отсюда по мобильнику, не успокоишь…

Зачем вообще все? Неужели то, что он попал сюда, под чужое небо — это всего лишь слепая случайность, игра судьбы? Может, на самом деле есть какой-то смысл, и все сложилось не зря? Но если есть смысл, значит, должен быть кто-то, кто все это придумал. Встретиться бы с ним лицом к лицу… Хотя, зачем? Ругаться? А толку-то? Просить, пусть все так повернет, чтобы вернуться домой, живым и здоровым, к маме? Только послушает ли? У него же наверняка свои какие-то планы и насчет Митьки, и насчет мамы, и даже на счет Харта-ла-Гира… Неужели ради Митькиной просьбы он, этот загадочный кто-то, все переиграет? По всем понятиям выходит, что глупости это, и остается лишь смириться и принять то, что будет… Но смиряться отчего-то было так противно… будто пить ржавую воду из старой пожарной бочки. Вот интересно, что на это сказал бы казненный единянин? Наверняка посоветовал бы уповать на милосердие Единого… и все такое… Жаль, дома Митька совсем не интересовался этими вещами. В церкви одни бабки злобные ходят, те, что по помойкам роются и бутылки собирают… а попы сигаретами торгуют и налогов не платят, об этом по телеку передавали. Многие ребята, правда, носили крестики… только все равно ведь не всерьез. Так, пофорсить… И все же что-то такое вертелось в памяти, и очень похожее на то, о чем сегодня утром говорил единянин. Да, поговорить бы с ним… Поздно… Тело его сейчас разлагается, заваленное грудой булыжников. Хорошо хоть, среди этой груды нет Митькиного камня.

А может, рискнуть? Вдруг этот Единый действительно есть? Даже кассар ведь не исключает такой возможности. Обратиться к Нему, попросить… В конце концов, он ничего не теряет, кроме пары минут. Да все равно ведь делать нечего. Костер потушен, кони стреножены и пасутся рядом. И тихо кругом, даже птицы лиу-глау перестали кричать… и кузнечики почему-то молчат.

«Слушай, — мысленно произнес он, — если Ты есть, если ты не придумка, а на самом деле… Я не знаю, как с тобой положено разговаривать… поэтому буду просто, как будто Ты сидишь рядом… Ну пожалуйста, ну вытащи меня отсюда домой. Ты ж всемогущий, Тебе ж это раз плюнуть. Только чтобы и с мамой все было в порядке, ладно?».

Он перевел дыхание. Как-то все-таки не так выходит… Будто в магазине — заверните мне то, взвесьте это. Причем в магазине-то хоть деньги платишь, а здесь так, на халяву. Типа раз уж ты добрый весь из себя, то давай, живенько подсуетись…

«Ты прости, — вновь начал он выстраивать внутри себя слова. — как-то хамовато я Тебе сказал, но я же не хотел. Раз Ты такой мощный, значит, Ты все про меня знаешь… и как я курил, и дрался, и врал… и порнуху смотрел, и это самое… в кулак… И о маме не заботился, и огрызался, и за картошкой не ходил, и в школе двойки получал…».

Он вновь замолчал. Все равно получалось что-то не то. Прости меня, Боже, за двойку по алгебре, я обязательно исправлю ее на четверку… Будто на педсовете оправдываешься…

«Опять какую-то чушь несу… Я же не такой дурак, я же понимаю, что Тебе что-то другое нужно. А я… я злой, я над тем пацаном в парке издевался, и приятно было… и ведь это не в первый раз. А Ты ведь, наверное, хочешь, чтобы я стал добрым… Только как же я стану, если во мне такое вот сидит? Ты мне помоги, ладно? А то у меня у самого не получается. Но во мне же есть и другое… я же хочу, чтобы все это… как это он говорил? любовь, радость, познание… Только мне, наверное, еще рано к Тебе туда. Я еще не научился быть добрым. Научи меня, хорошо? Я буду стараться, честно».

Митька бросил взгляд на молчаливо сидящего на траве кассара. Тот, обхватив руками колени, напоминал сейчас большую черную птицу, сложившую крылья, но в любой момент готовую взмыть в воздух.

«Ты, знаешь, и его тоже пожалей, — опять беззвучно заговорил он. — Харт, он же, в общем, нормальный мужик, а что дерется — так тут у них это принято, но вообще ведь он не злой, и он действительно хочет меня от чего-то спасти, и не только потому, что ему кто-то велел или заплатил. Этот твой… посланник, которого сегодня убили, он же про кассара сказал, что тот небезнадежен… а значит, ему можно помочь. А что он единян не любит, так Ты его прости, он ведь, сам знаешь, темный и отсталый, в идолов верит. А что он говорил, будто единяне всех кровью зальют — Ты ведь им не разрешишь, правда? Они же должны Тебя послушаться. И Ты еще это… нет, я не хвастаюсь, но Ты своему посланнику передай, он же, наверное, сейчас рядом с Тобой — что я не бросил камень в колодец, хотя меня за это потом и высекли. Потому что он говорил про то, во что хочется поверить… а в то, что Тебя нет и все вокруг само собой случается, верить скучно… и не хочется».

Ну вот, вроде, все слова сказаны. Во всяком случае, новых слов внутри не рождалось. Просто было тихо и хорошо, и спина уже не болела, и вообще хотелось всем сделать что-то хорошее… А потом слева тишину разрезал свист — резкий и безжалостный. И еще, и вновь.

— Митика, отползай к кустам! — отчаянным шепотом выдохнул Харт-ла-Гир и темной молнией метнулся к лошадям. Миг — и содрана кожаная седельная сумка, еще миг — и в руках у кассара оказался небольшой, но тугой лук, а у пояса — полный стрелами колчан. Одна за другой в темноту полетели стрелы. Судя по нескольким гортанным крикам — не без пользы.

Митька послушно пополз по-пластунски к кустам, откуда еще недавно выламывал сухие ветки. Переход от мечтаний к реальности был столь резким, что он даже толком и не понял, что случилось. Потом, приглядевшись, сумел различить на фоне ночного темного неба еще более темные, чернильные силуэты. А прерывистое конское ржание подсказало ему, что это всадники, и их много.

«Ну вот и все, — неожиданно трезво и спокойно подумалось ему. — Против такой толпы и кассар не сдюжит».

Кассар, однако, этого не понимал. В бледном свете звезд его фигура была едва заметна, но все-таки черный силуэт вылеплялся из тьмы. Там, где пасовало зрение, на помощь Митьке приходил слух, и мало-помалу он начал различать происходящее. Методично посылая стрелы в темноту, кассар метался взад и вперед, а расстреляв весь колчан, выхватил меч и — Митька не поверил своим глазам — принялся рубить пролетающие стрелы. И не только рубить — не переставая работать мечом, он ухитрялся хватать их левой рукой. Просто вынимал из воздуха, будто это не стрелы, а кружащиеся птичьи перья из распоротой подушки.

Нападающие, похоже, поняли, что все складывается как-то не так. Их оставалось не столь уж и много — в сгущающихся сумерках Митька насчитал пять или шесть силуэтов. Сбиться было легко, всадники то и дело менялись местами, выпуская серию стрел. «Почему они не лезут вперед, с мечами или саблями? — думал Митька. — Так же проще, чем боеприпас тратить». Но, видимо, были у нападающих какие-то свои резоны. Может, они боялись ближнего боя, знали, что такое Харт-ла-Гир с мечом. А может, не имели приказа. Как бы там ни было, дальняя дистанция не слишком им помогала. Меч кассара крутился точно пропеллер, сбивал потоки стрел, летящие со всех сторон.

Митька скривился от чувства собственного бессилия. Ну чем он мог помочь кассару? Тогда, в порту, он хоть камень бросил, а сейчас под рукой и не было ничего — сухая, поросшая редкой травой земля.

— А… у-у-у! — внезапно завопил Харт-ла-Гир неожиданно тонким, совершенно детским голосом, и всадники тут же, почуяв желанную цель, принялись осыпать стрелами кричавшего. Точнее, место, где он только что был. А хитрый кассар — сейчас Митька видел это совершенно четко, зрение как-то сразу обострилось — бросился на землю, перекатился, подхватил свой лук, не глядя, уцепил с земли вражескую стрелу и не целясь послал ее вперед. Сейчас же тьму прорезал яростный вопль раненого, а кассар, найдя новую стрелу, вновь воспользовался луком.

Теперь нападавших осталось трое, и они, судя по всему, не горели желанием продолжать бой. Выпуская по две-три стрелы, они быстро меняли позицию, то приближаясь, то отдаляясь. Кассар по-прежнему рубил их стрелы неимоверно удлинившимся — или это только казалось Митьке? — мечом. «Потом надо будет насобирать этих стрел, — мелькнула вдруг неожиданно практичная мысль. — Пригодятся».

И все-таки кассар оказался не всемогущ — что-то хищное клюнуло Митьку в левую ногу, чуть повыше колена. Тонкая и длинная, уже на излете, стрела впилась в кожу. Сперва, разгоряченный происходящим, он не обратил на это особого внимания — ну зацепило, ну больно, но уж никак не больнее, чем прутом, да еще с оттягом. Зато через несколько секунд он плотно сжал челюсти, чтобы не завопить. Все тело ожгло резкой, пламенной болью, а кричать — он это понимал — было ни в коем случае нельзя. Закричишь — и тут же целая стая стрел найдет к тебе дорогу.

Бой вскоре кончился. Оставшиеся всадники поняли, что самое ценное, что есть у человека — это жизнь, и тут же резко поворотили коней, удирая во тьму. Гортанными криками и свистом они призывали за собой оставшихся одинокими лошадей. Еще немного — и нападавшие растворились в ночи. Кассар устало опустил клинок.

— Можешь вылезать, — негромко произнес он. — Второй попытки не будет. Вернее, будет нескоро. Сперва они должны доложиться… тому. Кто их послал.

Постанывая, Митька выполз из кустов. Раненая нога отчего-то не гнулось, и ее пришлось волочь за собой, точно тяжелое полено.

— Ну как, цел? — бросил ему Харт-ла-Гир и тут же, заметив неестественную Митькину позу, присвистнул. — Да, дела… Теряю сноровку, пропустил. Ну-ка, давай взглянем, что там у тебя.

Неведомо откуда он извлек короткий факел, мгновенно зажег его — ни кресала, ни трута Митька не заметил — и с силой воткнув в землю, присел на корточки, разглядывая Митькину ногу.

— Болит? — коротко спросил он.

— Угу, — кивнул Митька.

— И сильно болит?

— Еще как, — Митьке пришлось шипеть сквозь зубы. — Я едва от криков удержался.

— А не удержался бы, всего бы истыкали, — кивнул Харт-ла-Гир. — Это очень плохо.

— Что плохо?

— А вот что болит, то и плохо. Не должна такая царапина болеть, если стрела нормальная. Тебя ведь только чиркнуло слегка, едва мякоть задело. Такие царапины у наших воинов не принято и замечать. А раз говоришь, болит — значит, яд. У кочевников сильные яды. Знать бы еще, чем именно мазали стрелу. Дышать тебе не трудно?

Митька прислушался к своим ощущениям.

— Ну, как бы давит слегка горло… Типа как обвязали плотным… — он замялся, подбирая нужное слово. Ну не знал он, как по-олларски будет «шарф». Впрочем, кассар понял и так.

— Ладно, будем лечиться, — коротко изрек он. — На всякий яд есть противоядие, так что не радуйся, не помрешь. Я тебя туда не пущу.

15.

Ему казалось — плотное колючее одеяло навалилось сверху, укутало, сжало, так что уже и не пошевельнуться, и дышать получалось еле-еле — частыми, но не слишком удачными попытками. Оранжевая боль, поднимаясь от ноги, плясала по всему телу, облизывала огненными языками, давила и плющила внутренности, и от нее хотелось не кричать даже, а плакать навзрыд, как маленькому. Боль и выглядела точно гость из детской страшилки — мохнатая юркая тварь, апельсиново-рыжая шерсть стоит дыбом, а желтые немигающие глаза точно два фонаря, просвечивают всю душу насквозь, и скалятся мелкие, но удивительно острые зубы, в огромной — от уха до уха — пасти. Более всего тварь напоминала Чебурашку — но не того, из мультика или с конфетного фантика, а другого Чебурашку, настоящего, прискакавшего из подлинного мира, где все друг друга жуют и мучают. Не хватало только Крокодила Гены, но Митька с горькой обреченностью понимал — придет и он. Тоже настоящий, безжалостный, древний ящер-убийца.

А умирать не хотелось. Легко было кричать в лицо кассару, что лучше уж смерть, чем постылая жизнь в чужом мире, но он тогда и не подозревал, что смерть — это не как ножницами, чик-чик — и готово. Смерть, как выяснилось, это не только боль, но и отвратительная рыжая мартышка, и тоскливое сознание бессмысленности всего, и бритвенно-острая мысль, что ни солнца, ни звезд, ни мамы не будет уже никогда. Чем больше он думал про никогда, тем страшнее становилось. И даже если будет что-то потом, даже то самое «царство любви и истины», о котором говорил единянин, то ведь все равно — в прошлое не вернуться, это железно, это никому не под силу, тут никакой Единый не выручит.

«Что же Ты так? — мысленно шепнул он. — Я ж Тебя просил, чтобы все хорошо вышло, а вместо этого — стрела, яд, гадина рыжая кривляется и кусается… Ты, наверное, подумал, что я и вправду помереть хочу, а я это так говорил, по глупости, я на самом деле не хочу, не надо, я боюсь. Ты все-таки подожди, ну я же Тебя прошу, понимаешь?».

Но Единый молчал, и сквозь оранжевые языки пламени равнодушно мигали ледяные звезды. Ледяные… леденцы. Хотелось протянуть руку, сорвать какую-нибудь звездочку, сунуть в рот. Наверняка ведь сладкая. И он даже попытался, но ничего не вышло — рука точно тряпка шлепнулась на землю, поскребла пальцами по траве.

— Пить хочешь? — склонился над ним кассар. — Сейчас, сейчас. Вот так, голову чуть повыше. Пей, только осторожно, сильно не глотай.

К губам его прислонился холодный край чаши, и он хлебнул. Вода была удивительно вкусная, чуть кисловатая — видимо, кассар намешал туда каких-то своих трав.

— Сейчас попробую еще траву лиу-илгу-манни, — негромко бормотал кассар. — Это сильная трава, есть покровительствует Ильду-кья-тиу, Лунная Госпожа. Правда, сейчас, в новолуние, ее влияние ослаблено, но попробовать все же надо.

Он рылся в одной из своих сумок, и языки костра освещали его лицо — резкое, сильное, точно вытесанное из гранита. Костер, оказывается, был на самом деле — большой костер, светлый, и не в яме, а у всей степи на виду. И как это ему удалось разжечь, если тут и дров нормальных нет, одни прутики? Почему не гаснет?

Костер и не думал гаснуть — горел ровно, пламя гудело весело, и рыжие языки сменялись голубыми, а то и лиловыми. Сейчас кассар, видимо, не думал о безопасности — налетай хоть вся степь, усыпай стрелами, плевать.

— А кто это был? — разлепив тяжелые губы, спросил Митька. — Ну, которые стреляли?

Харт-ла-Гир пожал плечами.

— Трудно сказать. Одеты как млишу, такое кочевое племя есть, разбойники еще те… Только откуда здесь млишу? Млишу сейчас далеко на восток ушли, к свежей траве. Разве что какие изгнанники? А озоруй изгнанники в степи, о них было бы известно. В той же Хилъяу-Тамга предупредили бы, что промышляют. Так напротив, староста сказал, что тихо сейчас, ибо зной. Вот пойдут к осени дожди, трава воспрянет, караваны на Север потянутся — тогда и разбойники сюда вернутся.

— А кони наши не того? Не задели их? — превозмогая тошноту, выдохнул Митька.

— Кони у нас умные, — усмехнулся кассар. — Как стрельба пошла, они сразу в степь удрали. Вон, видишь, бродят слева.

Острая волна боли скрутила Митьку, обожгла все внутренности, бросила наземь. Издевательски прокричал что-то рыжий Чебурашка, показал язык. Язык у него был черный, раздвоенный. Как у змеи, — понял Митька. А потом понял, что же именно тот выкрикнул. Обидно, что добрый герой мультиков на самом деле оказался такой гадиной. Впрочем, Митька давно уже убедился, что «на самом деле» все всегда бывает хуже, чем думаешь раньше.

— Господин, — прошептал он.

— Ну чего? — сейчас же бросился к нему обеспокоенный Харт-ла-Гир.

— Я умру, — тихо, но твердо выговорил Митька. — Я знаю, мне вон этот только что сказал… Рыжий такой, зубастый… предатель. Я сейчас уже не хочу, но знаю. А раньше хотел, потому что не знал. Ну вот… Вы не ждите, вы уезжайте. Я лучше один. А за вами ведь гонятся, не теряйте время… Или, лучше, вы меня сразу… мечом. Потому что когда этот грызет, больнее. А он ведь все равно загрызет, вон у него какие зубы, от уха до уха… Я еще что хочу… вы не думайте, это я раньше считал вас плохим… а теперь понимаю, что вы хороший… но теперь уже все поздно… поэтому мечом, ладно?

Харт-ла-Гир поморщился.

— Не паникуй, Митика. Ты не умрешь, я это тебе точно обещаю. Не слушай демонов, они сейчас клубятся рядом, но я их отгоню… демоны боятся дыма от травы лиу-дман-илга, он гоняет их, как ветер. Ты будешь жить долго… Ты вернешься домой… к себе, в свой Круг… Но для этого надо выжить, и ты не сдавайся. Плюнь в демона, собери слюну и плюнь. Нижние пещеры тебя не получат… Сейчас закипит вода, растворю корень лиу-илгу-манни, когда настоится, выпьешь. Он вытянет жар, я знаю, я сам сколько раз этим корнем спасался…

Кассар вернулся к костру, завозился возле котелка. А Митьке все труднее было смотреть на него, глаза слипались, но не потому что хотелось спать — просто и костер, и утыканное звездами небо, и шумно дышащие поодаль кони — все постепенно сделалось каким-то игрушечным, полупрозрачным, будто смотришь про них кино или читаешь в книжке. Зато невидимое раньше колючее одеяло теперь мутно выступало из ночного мрака — бурое, точно медвежья шкура, тяжелое, ни рукой не шевельнуть, ни даже пальцем, и по шкуре этой пляшут огненные языки боли, а рыжий Чебурашка кривляется и поет, безбожно фальшивя:

Пусть бегут неуклюже Все кассары по лужам, Все равно я тебя загрызу…

— На вот, выпей, — оборвал песенку Харт-ла-Гир, протягивая чашу. — Оно еще горячее, но не сильно, не обожжешься. Ну, давай, глотай…

Какой же гадостью оказался отвар этого лиу-илгу-манни! Приторно-горький, дерущий язык… Но Митька послушно выпил всю чашу, хотя глотать было больно, при каждом глотке казалось, будто по горлу прокатывается усеянный острыми шипами шарик.

— Теперь будем ждать, — тихо произнес кассар. — Должно подействовать. Я не могу ничего сейчас сделать больше… ничего настоящего… Знал бы ты, Митика, как это обидно, когда умеешь, а нельзя, запрещено… и главное, правильно запрещено… И все-таки тянешься, а в последний момент понимаешь — нельзя… Куда как лучше бы в бой, в первую шеренгу, против всех хандар Сарграма… Там хотя бы все понятно, все просто, а здесь…

Он вздохнул и молча присел возле Митьки, положил ему руку на плечо. Но сквозь огненную медвежью шкуру тот уже почти не чувствовал прикосновения.

Хваленая трава не помогла. Митька все глубже проваливался в холодную, колючую тьму, где секунды расплылись точно медузы, и время застыло серым студнем, но в этой серости, однако, отчетливо проступала черная дорога, прямая, сужающаяся к неразличимому горизонту. Впрочем, и горизонта не было — просто серость внизу чуть отличалась от более темной серости вверху. «Ну давай, пойдем, — издевательски гнусавил Чебурашка. Здесь, в серости, он тоже выцвел и скорее походил на огромную, отъевшуюся крысу. Уши его заострились, мордочка вытянулась, выросли тонкие усики. — Давай, чего валандаешься? Мы побежим неуклюже в край чудовищной стужи». Митька честно пытался, по совету кассара, плюнуть в издевающуюся тварь, но никак не выходило.

И лишь напрягая глаза, пробиваясь сквозь серость, он сумел все-таки разглядеть обычный мир — тот, что все более и более становился игрушечным. Там тоже была серость — серело у горизонта небо, выцветали звезды. Близится рассвет, догадался Митька. Жаль, он уже не успеет увидеть солнце.

Кассар сидел рядом, по-прежнему держа твердую ладонь на его плече. Молчал, думал, иногда что-то шептал. Казалось, он с кем-то разговаривает, но не слышит ответа. Точно по мобильнику, в зоне неустойчивого приема… Митька вспомнил, как хвастался подаренным на деньрод мобильником Илюха Комаров. «Хоть из метро, хоть с самолета, — откуда угодно достанет. — Роуминг по всему миру». У кассара, однако, с роумингом что-то не заладилось. Он сопел, хмурился, несколько раз раздраженно сплюнул. Потом вдруг резко встал — огромный, мощный, похожий на медведя.

— Ну вот что, Митика, — глухо произнес он. — Не помогают нам травы. А пути силы закрыты. Остается последнее средство. Напрямую воззвать к Высоким Господам. И хотя я не имею законного права, меня не посвящали во жрецы, но ритуал я знаю. Ты молчи, не отвечай, да ты, наверное, и не слышишь. А если слышишь — постарайся еще немного продержаться. Ритуал длинный, но я сокращу все второстепенное. Ну не может не послушать меня Великая Госпожа Маулу-кья-нгару. Пускай повременит, тем более, твой случай сложный, ты из другого Круга, а власть Госпожи туда не простирается… но с другой стороны, поскольку ты здесь…

Он взял было нож, потом с сомнением оглядел его и вынул из ножен меч. С силой вонзив его в землю едва ли не на половину длины, повел борозду. Двигался он медленно, мышцы буграми вздувались на руках. Такие мускулы и Ван Дамму со Шварцнегером не снились, с чувством некоторой гордости подумал Митька. Он вообще заметил, что стоит подумать о чем-то обычном, земном — и окружающая серость слегка бледнеет. Ненадолго, правда.

Наконец кассар завершил круг. Вывороченная земля дыбилась рыхлыми горками, круг, на Митькин взгляд, вышел идеально ровным. Харт-ла-Гир легко вырвал меч и, встав в центр круга, воткнул туда лезвие едва ли не по рукоять. Затем он опустился на корточки и принялся царапать ножом на земле какие-то кривые, похожие на пауков знаки. Нацарапав, поднялся и нараспев начал выпевать какие-то слова. Разобрать их Митька не мог, но донял — опять древний язык. Долго, мучительно долго кассар пел, потом опустился на колени, простерся в сторону светлеющего неба, раскинул руки и ноги и замер так. Казалось, навсегда.

Нет, не навсегда. Легко, единым прыжком поднявшись, он вышел из круга и направился куда-то влево. Спустя пару минут вернулся, ведя в поводу кого-то из лошадей. Кого именно, Митька сейчас не мог различить.

Введя коня в круг, Харт-ла-Гир вновь запел заклинания. Вынул нож, резко полоснул себя по запястью — и начал обходить меч против часовой стрелки, равномерно стряхивая капли крови на землю, так, чтобы из его крови вырос еще один круг, маленький, с мечом в центре.

Затем плюнул на запястье и резко выдернул меч. Запел что-то на древнем, мало-помалу переходя на обычную олларскую речь.

— О ты, Великая Темная Госпожа, могущественная Маулу-кья-нгару, к тебе взываю я, недостойный слуга твой, Хиури-тлани мое священное имя, Харт из рода Гиров имя мое земное. О милости прошу я тебя, богиня. Молю тебя, исцели этого отрока, ибо не настал еще его час, и не под этим небом должен он завершить свой путь, и другие пещеры должны принять его тень. Что тебе, Высокая, проку от него в великом царстве твоем? И больше тебе скажу, Высокая, прости мне дерзость мою, но всем вам, Высоким Господам нашим, выгодна жизнь этого мальчишки, а о большем каменная клятва не позволяет мне сказать, но тебе и так ведомо сокрытое. Так исцели же его, отгони от его тени твоих несмышленых воздушных слуг, дай ему силы и здоровье. И в знак того, что не пусты мои слова, прими дар, прими кровь, прими жертву.

Последнюю фразу он выкрикнул трижды, а потом, резко ухватив левой рукой коня за морду, открыл его шею — и наотмашь рубанул мечом.

Митька беззвучно ахнул. Серость на миг отступила, и он оторопело смотрел, как бурным, ревущим потоком хлынула на землю, в центр круга, конская кровь, как подломились стройные ноги и, издав тонкий, почти детский крик, Искра — теперь он ясно видел, что это Искра — рухнула грудой мертвой плоти. Земля сотряслась под ее тяжестью, и глухо прогремел откуда-то издали — не то от холмов, не то снизу — раскат грома. Прогремел — и смолк, сменившись оглушающей тишиной. А потом — Митька вздрогнул — невыносимо яркая белая молния слетела откуда-то с зенита и, шипя, впилась в конский труп.

Вынести это оказалось совсем уж невозможно, и, обессиленно откинувшись, Митька закрыл глаза. Все разом исчезло — и серый мир, и черная дорога, и гнусный крысенок-Чебурашка. Вообще ничего не стало. Что-то невесомое и теплое коснулось его лица. Очень не хотелось открывать глаза, но было щекотно, и волей-неволей пришлось посмотреть, что же это такое. Оказалось, солнце. Белое, слепящее, оно висело еще невысоко над горизонтом, но жарило на полную катушку. Начинался новый день, и вопреки наглой рыжей морде, он все-таки увидел солнце.

— Проснулся? — деловито осведомился Харт-ла-Гир. — Давай посмотрим, как твоя нога.

Нога, конечно, сильно распухла и покраснела, но кассар заявил, что опухоль заметно уменьшилась. Митьке удалось даже встать и несколько секунд постоять, пока не закружилась голова, и Харт-ла-Гир сейчас же подхватил его.

— А где… — заикнулся Митька, но сейчас же сам увидел и недоговорил. Мертвая туша, когда-то бывшая норовистой Искрой, лежала в центре взрыхленного круга, и полчища жирных, зеленовато-черных мух вились над нею, омерзительно жужжа.

Кассар кивнул.

— Ничего другого не оставалось. Ты уходил. Какой сильный яд… Не уверен даже, что млишу умеют такой делать… Зато я догадываюсь, кто умеет… Ладно, об этом потом. К счастью, Великая Госпожа оказалась милосердна… приняла жертву, хотя и не по правилам. Круг должен быть либо выложен из нетесаных камней, либо вскопан деревянной сохой. Жертва должна быть возложена на каменный жертвенник, и камень обязательно должен быть взят из пещеры или каменоломни… ну, чтобы было время, когда он не видел солнца. Великая Госпожа не в лучших отношениях с Великим Ирлау-тми-глену, чей единственный глаз мы, люди, называем солнцем. А самое главное — горло жертве должно резать кремневым ножом. Каждая мелочь в ритуале важна. Как единая дырочка в кувшине делает его непригодным, так и тут… Бывают, конечно, исключительные случаи. Великой Госпоже пришлось смириться… Слишком сложное тут закручено дело.

— Вам жалко Искру? — перебил его Митька.

— Жалко? — удивился кассар. — Конечно, жалко. Но удержать тебя было важнее. И потому жалость оказалась излишней.

— А как же мы теперь поедем?

— Ну, Уголек-то у нас остался. Пока ты слабый, посажу тебя впереди, он здоровый. Он и троих воинов выносил, а уж тебя-то… — кассар задумчиво оглядел тощую Митькину фигурку. — Само собой, как поправишься, пойдешь пешком. Помни, что нам надо прятаться и маскироваться.

Митька кивнул. Кто-то подарил ему жизнь — судьба ли, Единый ли, темная богиня или просто слепой случай. Подарил — но лишь для того, чтобы продолжалось их странное бегство непонятно от кого, непонятно куда, а главное — непонятно зачем.

16.

— Чаю, значит, не предложите? — Хайяар без приглашения уселся в плетеное кресло, внимательно осмотрелся кругом. Ничего интересного на террасе не оказалось — диван, несколько кресел, покрытый зеленой клеенкой стол. Отлакированные доски блестели под неярким электрическим светом. На одной стене висел календарь, изображающий радостных мышей, от которых удирает испуганный кот, на другой — несколько небольших акварелей. Море, закат, ночной костер… Обычные альбомные листки.

Хайяар невозмутимо отвернулся к окну. Чьей кисти работы, он понял с самого начала. Что ж, талантливый мальчик, не отнять. В углу, почти под самым потолком, на треугольной полочке пылилась потемневшая икона. Видимо, стариковское наследство. Вряд ли нынешние хозяева обращают на нее особое внимание. И все же было как-то неприятно. Что-то такое переливалось в воздухе… что-то раздражающее.

Или дело не в иконе, а в том ширококостном мужчине, что сидит возле буфета, перебирает пальцами черную, с проседью, бороду и молчит? Что мужчина непрост, было ясно… и очень даже непрост. Хайяару никак не удавалось разобрать цвет поднимающегося от него «сияния»… Вот второй, плечистый дядька с грубым лицом дорожного разбойника, куда понятнее. «Сияние» оранжевое, с легкими синими прожилками — так бывает, когда скручиваешь свою волю, подавляешь боевое неистовство, заставляешь себя играть… Еще бы мысли его посмотреть, но увы — струя тонкой силы натыкается на барьер, замысловатый такой барьер, непривычно слаженный… Видать, работа чернобородого искусника.

— Кончился чай, — сухо пояснил тот, похожий на разбойника. — Кроме того, вы, Константин Сергеевич, явились сюда не чаи гонять. Итак, мы вас слушаем.

— А где же господин полковник, где любезный Виктор Михайлович? — широко улыбаясь, осведомился Хайяар. — Мне почему-то казалось, что это его дом и беседовать мы будем с ним.

— Виктор Михайлович спит, и принято решение его не беспокоить, — ухмыльнулся «разбойник». — Так что разговаривать с вами будем мы. Я — майор Семецкий, начальник оперативного отдела Управления. Товарищ у окна — старший эксперт Крупицын. Полномочия на ведение беседы получены у директора Управления, генерал-лейтенанта Вязника Павла Александровича. Полагаю, этого довольно? Итак, вы явились сюда, чтобы ответить на некоторые вопросы. Я правильно излагаю?

— Излагаете вы правильно, господин Семецкий, — кивнул Хайяар, — но я рассчитывал излагать не вам.

— Что ж, смиряйтесь, — философски заметил майор. — Виктору Михайловичу сейчас лучше с вами не разговаривать. Еще руки может в ход пустить, нехорошо получится…

— Что ж, значит, вы догадались? — неприятно удивился Хайяар.

— А чего ж тут сложного? — подал голос бородач. — Мальчика нет ни среди живых, ни в области мертвых. Это установлено. Вывод один — мальчика перенесли в другой мир… или, как у вас принято выражаться, Круг. Несложно понять, чья работа.

— Сами признаетесь, Хайяар, или будем тянуть кота за хвост? — наклонившись вперед, поинтересовался Семецкий.

— Простите, кота за что?

— Не придуривайтесь, русский язык вы знаете в совершенстве. Вместе со всеми идиомами. Итак, я спрашиваю — мы станем тратить время на бесплодные препирательства, или вы признаете, что похитили ребенка и перебросили его в другой Круг?

«Сияние» над Семецким вспыхнуло посильнее, лазоревого цвета в нем ощутимо поубавилось. Видно было, что разговоры — не его стихия. Вот полковник Петрушко — тот излучал сине-зеленое, с тем общаться легко. — Ладно, пожалеем кота, — кивнул Хайяар. — Мальчика действительно забрал я. Сейчас он находится в нашем Круге, в Олларе. Безопасность стопроцентная.

— А смысл? — кашлянул бородатый Крупицын.

— Видите ли, господин старший эксперт, — церемонно кивнул в его сторону Хайяар, — мне не слишком понравилось, как кончился наш разговор с полковником Петрушко. У меня сложилось ощущение, что полковник пытался мне угрожать. Как это у вас тут называется, взять на короткий поводок. А я такого не люблю и никому этого не позволяю. Содержание разговора, видимо, вам известно. В моих интересах успешно провести операцию. А вот в чем состоят ваши интересы, до сего дня было не совсем ясно. Ваша Служба действительно может мне помешать, не спорю. За несколько последовавших дней ничего не произошло, никаких соглашений о сотрудничестве не прозвучало. Отсюда один вывод — пряник вас не вдохновил. Пришлось использовать кнут.

— Взятие заложников? — перебил его Семецкий.

— Совершенно верно, — заметил Хайяар. — Пока мальчик у нас, вряд ли ваше Управление станет мешать моим планам. Ибо себе дороже. Как только все три этапа операции завершатся — мальчик будет немедленно возвращен в Железный Круг. В целости и сохранности.

— Какие гарантии? — Семецкий смотрел на него как торговец на отирающегося возле прилавка бродяжку.

— Гарантия — мое слово мага. В вашем прогнившем мире это, должно быть, не слишком звучит, но в Олларе — не так. Нарушивший клятву маг изгоняется из Тхарана, он обречен скитаться по безлюдным местам, его нигде не примут.

— Это все труднопроверяемая лирика, — перебил его Семецкий. — Болтать мы и сами умеем. Что-нибудь поконкретнее предложите.

— Пожалуйста. Я даю вам тламмо… Это вещь, связанная с моей гелгглу… ну, жизненной сутью, что ли. Пока тламмо у вас, вы с помощью даже не особо сложной магии всегда можете меня убить. Даже если я вернусь в свой Круг, тламмо будет действовать почти год. Не получите мальчика — разбейте тламмо, и я умру.

— Продавал цыган кобылу, — сквозь зубы обронил Семецкий. — С чего бы это нам верить, что пустышку не подсунете?

— А вот господин старший эксперт подтвердит. А не справится — ему из Оллара единянские друзья подскажут. Они-то в курсе, из них едва ли не треть — бывшие наши… предатели.

— Ладно, — тихо проговорил бородатый, — допустим, это и так. Допустим, вы не лжете и действительно верите, что вернете мальчика. Но как вы можете ручаться за его безопасность там, в вашем мире? Судя по словам единянских друзей — там может случиться все что угодно. Там идет война. Мощь вашего Ордена… простите, Тхарана, ослабла, опять же грядут неизбежные внутренние раздоры. Почему вы думаете, что с сыном Виктора Михайловича все это длительное время ничего не случится?

Хайяар взглянул на него с жалостью.

— Господин Крупицын, я сам — живое доказательство. Вы же знаете, что для переноса нужен напарник, лемгну. Так вот, мой напарник уже несколько месяцев находится в Олларе, и жив. Хотя его охраняет всего лишь один человек… заметьте, далеко не лучший боец Тхарана и практически ни на что не годный маг. Но этот человек верен мне абсолютно, именно потому я его и выбрал. И, как видите, со мной все в порядке. Вашего же будут охранять самые сильные маги… Для них жизнь мальчика — все равно что собственная жизнь. Погибнет он — и вы сорвете все наши планы, погибнут тысячи людей… Кому это нужно? Да у нас он будет в большей безопасности, чем тут, в вашем мире. Тут и дорожные происшествия, и дома взрывают, и уличная преступность. У нас все это исключается. Он будет жить как в сказке…

— Сказки зачастую бывают страшными, — буркнул себе под нос Крупицын.

— Здесь не тот случай, — парировал Хайяар. — Здесь мы заинтересованы. Сейчас мальчик в самой надежной, самой защищенной крепости, под охраной сильнейших магов Тхарана. Никакие случайности более невозможны. О каждой мухе, вознамерившейся на него сесть, мы узнаем заранее. Да мухи на него и не сядут, — коротко рассмеялся он. — Оберегающие заклятья — штука сильная.

— У нас будет возможность поговорить с ним? — деловито спросил эксперт. — По астральной связи, разумеется.

— Почему бы и нет? — пожал плечами Хайяар. — Через несколько дней, когда он немного обвыкнется…

— А кстати, — хищно уставился на него Семецкий, — где его напарник? Ведь чтобы переместить Витиного сына в Оллар, вам пришлось кого-то оттуда перебросить сюда.

— А что напарник? — Хайяар слегка расслабился. Самая трудная часть разговора миновала. — Напарник как напарник, юный ученик из Тхарана, парнишка шестнадцати лет.

— Где он сейчас? — Какая вам разница? В безопасности он. Лежит в уютной постели и видит красивые сны. И так будет лежать до обратного перемещения.

— Ну уж нет, — Семецкий рубанул ребром ладони подлокотник кресла. — Где ему лежать, решаем мы. Поскольку безопасность вашего мальчишки непосредственно связана с безопасностью нашего, то именно мы и должны обеспечить. — Где вы его держите, у Магистра, небось? — добавил эксперт Крупицын.

— Ох, догадливые… — ухмыльнулся Хайяар. — Да, Юрий Иванович оказал мне некоторые услуги. Взял на себя содержание Сиура-Минну, так зовут этого юношу. Согласитесь, не у себя же в однокомнатной квартире мне его поселить.

— Что? — едва ли не взревел Семецкий, мгновенно сделавшись похожим на оскаленного медведя. — Вы разместили Лешкиного партнера у этого… у этого жулика? У человека, на которого заведено три уголовных дела? Который ссорится с одними бандитами, заручившись поддержкой других? Которому служат психически ущербные люди? И это вы называете безопасным местом? С ума сошли, меккос? Нет, тут и спорить не о чем. Завтра же вы привозите его к нам… адрес вам сообщат. — Что ж, — деланно вздохнул Хайяар. — Значит, по остальным вопросам мы пришли к согласию?

— Как это было? — хмуро поинтересовался бородатый. — Как произошло похищение?

— Ничего сложного, — засмеялся Хайяар. — Люди Магистра с утра следили за домом. Когда мальчишка пошел в лес, его осторожно взяли, сделали инъекцию, сонного привезли на базу…

— На хазу, точнее уж говоря, — вставил Семецкий.

— Как вам будет угодно, — миролюбиво согласился Хайяар. — Потом я сквозь Тонкий Вихрь пообщался со своим… руководством, объяснил ситуацию, дал инструкции. Мне сейчас же подобрали лемгну, после чего я открыл канал и перенес ребенка на Оллар. Одновременно с этим мои коллеги отправили сюда Сиура-Минну. Как видите, все очень просто, когда речь идет об одном человеке. Вот переправить несколько тысяч — задача совсем иная.

— Где энергию-то взяли, на перенос? — сухо спросил бородатый. — Или опять высосали кого-нибудь? — Не сосал! — честно открестился Хайяар. — Энергией, как вы это называете, я запасся заранее… от пещерных духов. Впрочем, мог бы и своей силой перенести, не так уж и сложно.

— Что же ты, сука, двоих пацанов нам загубил, Самойлова отправляя? — прошипел Семецкий, скаля желтые прокуренные зубы. — За это с тебя тоже спросится.

— Тогда я сам был после переноса, — терпеливо пояснил Хайяар, — это истощает. Кроме того, сплоховал Магистр, не успел подыскать мне партнера, пришлось брать первого попавшегося. Я же объяснял вашему полковнику, что тут минуты все решают, много — часы.

— Апофеоз аморализма, — покачал головой бородатый. — Проще говоря, дикие вы…

— Не наблюдаю здесь расцвета нравственности… — ядовито заметил Хайяар. — Даже если нравственность понимать согласно здешним представлениям…

— Это бесплодный спор, — прервал их Семецкий. — А время дорого. Итак, я считаю, что мы договорились. Завтра я жду от вас это самое тламмо и мальчишку-партнера. Обманете — получится то, о чем намекал Виктор Михайлович. То, что столь расстроило вас. Далее. С Магистром работать прекращайте. То, что нужно вам для ваших целей, достаточно понятно. Это вполне решаемые вещи, и об этом не беспокойтесь.

— Приятно иметь дело с профессионалами, — с чувством произнес Хайяар, вставая. — Полезно держать друг друга на коротком поводке, это обязывает… Что же до Магистра… Признаться, этот плут Юрий Иванович мне самому изрядно надоел. Так что отдаю вам на растерзание. Посадите?

— Навсегда, — мстительно подтвердил Семецкий.

— И вот что еще, — добавил бородатый. — Вы от нашего некоторое время полковника держитесь подальше. Может и прибить.

— Это он-то? — с сомнением произнес Хайяар.

— Знаете, — проникновенно сказал Семецкий, — в этом случае я бы на вашем месте не стал сопротивляться. В конечном счете выйдет себе дороже. Правда, Гена?

— Правда, Юра, — подтвердил бородатый. — Ну все, меккос Хайяар, до встречи.

— Что, и на дорожку чаю не нальете?

— Не те у нас отношения, — видно было, что Семецкий больше не в силах сдерживаться. Оранжевое «сияние» сделалось пронзительно-алым.

— Что ж, тогда до встречи, коллеги, — поклонился на крыльце Хайяар.

И шагнул в неприветливую предгрозовую тьму.

17.

Нога уже почти совсем не болела. Митька скосил глаза — опухоль вообще пропала, осталось лишь красное пятно, размером с пятирублевую монету. Ну ни фига же себе! Еще несколько часов назад он умирал, и мерещилась всякая гадость — рыжий Чебурашка, черная дорога в серости, а сейчас — солнце светит, слабый ветерок колышет травяное море, у горизонта протянулась белая гряда облаков. Куда ни посмотришь — трава, трава, где бледно-зеленая, где желтоватая. И кто-то там бегает — может, суслики, может, мыши… То и дело взлетает вверх, в горячий воздух, быстрая птица, покружится маленько в небе — и вновь ныряет в травы. А если приглядеться, заметишь, как неподвижно парят в вышине черные точки — наверное, большие хищные птицы, какие-нибудь местные орлы или ястребы. Парят, высматривая добычу. А какая тут может быть добыча? Разве что кролики?

— Не ерзай, — строго произнес кассар. — Свалишься как пить дать. Держись крепче за гриву и смотри вперед. А не по сторонам. Степи, что ли, не видел?

Митька кивнул, но просто так, для порядка. Свалиться он не боялся, знал, что сильные руки кассара моментально его подхватят. Успел уже убедиться, когда с утра они, наскоро перекусив размоченным в кипятке сушеным мясом, двинулись в путь. На север. Точно на север. Тогда он тоже вот крутился, впервые оказавшись на конской спине, и, заглядевшись на перебегающего им дорогу смешного бурого суслика, едва не брякнулся наземь. Но не брякнулся, конечно — кассар подхватил. Занес было руку, чтобы отвесить затрещину — и сдержался. Видно, решил, что больного трогать нельзя. Пока… Подумав, Митька решил не обижаться, если что. Все-таки Харт-ла-Гир тогда, ночью, оказался совсем иным. Трясся над Митькой, как курица над цыпленком… или как отец над умирающим сыном. Всегда желчный, язвительный, ночью он был растерянным и добрым. И ведь любимой лошади не пожалел. Потому что человек важнее коня. Конь дает человеку свою жизнь…

Почему-то вдруг вспомнились строки: «и примешь ты смерть от коня своего…» Митька сам не заметил, как произнес это вслух.

Кассар заинтересовался:

— Это ты к чему, Митика?

Митька засмеялся.

— Ну, есть в нашем мире такая сказка… то есть легенда… ну, в общем, как бы стихи. Был тысячу лет назад Олег, славянский князь… ну, типа вашего ла-мош. И вот он собрался воевать с хазарами, это тоже типа ваших кочевников, они грабили, жгли, и наши с ними тогда воевали. Ну, значит, едет он с дружиной, а навстречу — волхв. Маг, в общем. Старый весь такой, сгорбленный. И князь со скуки его и спрашивает: от чего я, короче, умру? Волхв на него посмотрел так грустно и отвечает: примешь ты смерть от коня своего. А Олег своего коня любил, и над волхвом прикололся. Но потом на всякий случай на другую лошадь пересел, а этого своего любимого коня отправил на отдых. Велел по ходу кормить его лучшим зерном, поить лучшей водой, и все такое. Потом прошло много лет, и Олег вспомнил про коня и решил его навестить. А конюхи и говорят — типа, ваш конь давно подох. Ладно, говорит князь, тогда хоть на кости его посмотрю, ну-ка по-быстрому туда пошли. Ну, привели его конюхи, на поле, а там кости валяются. И Олег посмотрел так, и говорит — какой, блин, тупой этот волхв был, типа шарлатан. Обещал мне смерть от коня, а я живой, а конь… И поставил ногу на череп этого коня… А оттуда, из черепа, ядовитая змея выползла и князя в ляжку кусанула. Ну, он закричал и помер, его закопали и выпили на его могиле. Вот такая легенда.

Харт-ла-Гир восхитился.

— Нет, ну надо же! Почти один в один история о доблестном Шмиу-ла-мау-Динми, спускавшемся в святилище Ночного Ветра. И тут, и там судьба, которая изначально соткана еще до сотворения Кругов, и никто не властен ее изменить — ни люди, ни демоны, ни даже Высокие Господа. Судьба висит над всеми, и средствами магии можно порой прочитать ту или иную ее нить, но только прочитать, ибо она неизменна. Мудр был тот волхв, жаль, что в вашем Круге не помнят его имени. А помнишь ли ты еще что-нибудь, подобное сему?

Митька потупился.

— Ну, как-то сходу в голову не лезет… Что-то мы такое в школе проходили… только…

— Только ты прошел мимо, — мгновенно понял кассар. — Неправильные у вас школы, вот что. У нас бы все сказания тебе накрепко вколотили тростью… на всю жизнь.

Митька мрачно кивнул. Он очень хорошо догадывался, что такое здешние школы. Наверняка уж тут замечания в дневник не пишут и на педсовет не вызывают. Все проще — вон, кусты лиу-тай-зви всюду растут. Чем дальше, тем больше он понимал, насколько же этот мир чужой, неправильный… хотя ведь и на Земле когда-то тоже было так.

…Летя с конской спины в траву, он даже не сразу понял, что случилось. И лишь яростный крик Харта-ла-Гира: «Ложись!» привел его в чувство. Бросившись в траву, он тут же опасливо поднял голову.

Вокруг кассара мельтешило кольцо рослых, закутанных в черное фигур, вооруженных короткими мечами и топориками. На первый взгляд, их там крутилось не менее двух десятков — и это лишь те, кого Митька видел. Можно было только догадываться, сколько еще прячутся в высокой — выше пояса — траве.

— Кидай железяки, дурень, — громко выкрикнул один из нападавших. — Так и так порежем ломтиками, а сдашься — отпустим. Вещички возьмем, да и отпустим.

Кассар коротко свистнул, взмахнул мечом — и поскакал навстречу кричавшему. Короткое движение руки, снизу вверх — и предлагавший сдаться обмяк, тяжело повалился на стремительно темнеющую под ним траву. Сейчас же в воздухе злобно засвистели камни — нападавшие, раскрутив над головой пращу, выпускали булыжник и сейчас же отбегали, перезаряжая свое примитивное оружие. Хотя, как показалось Митьке, залепить таким вот камешком в лоб — это гарантированная дырка в черепе. Тем более, на косорукость враги явно не жаловались, камни в кассара летели кучно. Но вновь, как и прошлый раз, длинный кассарский меч встречал их, вылавливая из горячего воздуха, сбивал на землю — лишь раздавался то и дело звон, сверкали желтые искры. Ни фига себе реакция, завистливо и в то же время горделиво подумал Митька.

Харт-ла-Гир, впрочем, не слишком увлекался защитой — понимал, что пращники всего опаснее на дальней дистанции. Отбив первый рой камней, он погнал коня по кругу, и сзади оставались темные фигуры, расплывались чернильными кляксами в ломкой, желтеющей траве. Как ни пытались нападающие зацепить его своими короткими, пригодными разве что для ближнего боя клинками, кассар неизменно оказывался быстрее. «Да он их мочит как монстров в dооm’е — весело подумал Митька. — Да еще как с кодом неуязвимости».

Действительно, схватка продолжалась недолго. Видя, к чему идет дело, нападающие расступились, разомкнули круг — а затем брызнули во все стороны, словно тараканы от веника. Нескольких, впрочем, кассар положил, метнув в их сторону пригоршню острых мелких дисков. Один такой диск, не найдя цели, шлепнулся неподалеку от Митьки, и тот, подтянувшись на локтях, подобрал его. Точно металлический рубль, только гораздо тоньше и заточен до бритвенной остроты. Ну прямо ниндзя, восхитился Митька. Диск он на всякий случай решил заныкать и, осторожно обмотав его, спрятал под набедренной повязкой. Может, пригодится.

Но многие все же сумели удрать. Приподнявшись, Митька видел, как быстро колышется трава — нападающие бежали к спрятанным где-то вдалеке коням. Короткое, прерывистое ржание — и вот уже несколько темных точек стремительно удаляется к холмистому горизонту.

Снять бы их сейчас из снайперской винтовки, уныло подумал Митька. Увы, тут ничего круче лука еще не придумано.

Показался кассар. Так и не спешившись, он тащил на тонком, но прочном аркане одного из нападавших. Невысокий, но крепенький парень, на вид лет двадцати, не старше. Впрочем, кто знает, сколько ему по правде? Митька еще в городе понял, что здешние люди зачастую кажутся моложе, чем на самом деле.

Пленник дрыгался, упирался, но ничего не мог поделать. Петля стягивала ему руки и торс, и сколько тот ни старался разгрызть веревку зубами — не получалось.

Харт-ла-Гир соскочил, наконец, с седла. Подошел к пленному, легко увернулся от удара ногой и принялся деловито связывать юношу. Вскоре тот был неподвижен, и единственное что мог — злобно озираться, как пойманный волчонок.

— Митика, иди сюда, — велел кассар. — Ты цел? Ничем не зацепило?

— Угу… А что вы будете с этим делать?

Кассар нехорошо усмехнулся.

— Сейчас мы с ним поговорим. И он нам расскажет, кто и с каким заданием их послал. Мы будем говорить недолго, ибо разбойники могут вернуться с подкреплением. Но и отпущенного нам богами времени хватит, чтобы вытрясти из него все.

Харт-ла-Гир повернулся к валяющемуся в траве парню.

— Ты понимаешь мою речь?

Тот мрачно молчал.

— Очень жаль, потому что тогда тебя придется учить правильной олларской речи. Учить с помощью вот этого…

Он вынул из-за пояса широкий, со слегка изогнутым лезвием нож.

— Вы что, его пытать будете? — встревожился Митька.

Кассар безмятежно улыбнулся, показав ряд крепких, удивительно белых зубов.

— Думаю начать с его пальцев. Сперва на ногах. Затем пойдем выше…

Рассеянно вращая нож в ладони, он приблизился к парню.

— Ну? Начинаем урок олларского?

Митька, подскочив сзади, решительно ухватил кассара за плечо.

— Господин Харт-ла-Гир, не надо! Это… это жестоко.

— Да? — ядовито процедил кассар. — Ничуть не более жестоко, чем изрубить нас ломтями, что и собирались делать эти вон молодчики. Ничуть не менее жестоко, чем обстрелять нас ночью отравленными стрелами… или вспомни, что хотел сотворить с тобою Салир-гуа-нау, ночной хозяин порта. Вот я и хочу побеседовать с этим благовоспитанным молодым человеком на понятном ему языке. Да, ему сейчас будет больно… но ничуть не больнее, чем тебе ночью. А мне надо понять, кто же дергает за все эти ниточки.

— Но ведь это… — сморгнул Митька внезапно выступившие из глаз слезы, — это… ну нельзя так. Ну не по-человечески… ну ладно, когда кулаком или там ремнем… но пальцы резать… Это ведь все равно как… — он замялся. Слова «фашисты» в олларском языке, конечно же, не было.

— Митика, — раздраженно повернулся к нему кассар, — ты мне мешаешь, а времени у нас действительно очень мало. Я не собираюсь сейчас с тобой спорить, я буду делать свое дело. И если ты еще раз откроешь рот… ты сейчас еще слишком слаб, чтобы тебя пороть… но вот если связать так же, — кивнул он на пленника, — и заткнуть рот набедренной повязкой, то уж это твоему драгоценному здоровью никак не повредит. Так что выбирай. Или ты сидишь молча, или — веревки.

— Только попробуйте, — пытаясь справиться со слезами, пробурчал Митька. — Я тогда… я тогда убегу, вы не уследите.

— Ты уже однажды пытался мною командовать, — сухо обронил кассар. — Вспомни, чем кончилось. Больше у тебя это не пройдет. Впрочем, хорошо, что предупредил — теперь я на ночь, пожалуй, буду тебя связывать. На всякий случай. А теперь закрой рот. Не можешь смотреть — отвернись. Или лучше вон пойди к Угольку, напои его. В мешке еще достаточно воды.

Митька, однако, не мог сдвинуться с места. Сидя на корточках, он широко раскрытыми глазами смотрел на происходящее.

— Ну, — ухмыльнулся кассар, поднеся к глазам пленника нож, — ты вспомнил язык?

Парнишка судорожно кивнул.

— Вот и славно. Итак, слушай. Мне надо знать, кто вы такие, кто вас сюда послал и как в точности звучал приказ. Не вздумай лгать — если ты знаешь, кто я, то знаешь и то, что я умею отличать вранье от правды. Если не знаешь — просто поверь, что оно так. Скажешь правду — я отпущу тебя. — Чтобы я погиб в степи от жажды и ястребов? — с ненавистью выдохнул юноша.

— Не пытайся казаться глупее, чем ты есть, — возразил кассар. — Скоро сюда с подкреплением вернутся твои товарищи. И найдут тебя здесь — связанного, побитого, но живого. Дальнейшее зависит от тебя. Сумеешь доказать им, что молчал — будешь жить. Нет — твои сложности. А меня интересует лишь то, что я спросил. Кто, зачем и как. Говори.

Пленник долго не отвечал. Потом мрачно выдохнул:

— Я верен своему слову, я верен своему Роду, я верен своим богам. Язык мой не предаст.

— Вон как? — ненатурально удивился Харт-ла-Гир. — Ладно же. Я тоже верен своему долгу. Приступим.

Митька дернулся, видя, как неуловимым движением кассар схватил левую ступню юноши и положил ее себе на колено, а потом, приставив к мизинцу острие ножа, коротко, но сильно резанул.

Кровь выплеснулась одновременно с криком — сдавленным, отчаянным, звериным.

— Вот так, — кивнул кассар, аккуратно обтирая лезвие пучком травы. — Как видишь, я не шучу. — Он брезгливо поднял с земли что-то и поднес к самому лицу пленника. — Вот, одного пальца у тебя уже нет. Теперь очередь второго. Понял?

— Я… — хрипло, плачуще выдохнул парнишка, — я скажу.

Но что он сказал, Митька уже не слышал. Неудержимым потоком хлынула из горла омерзительная, вонючая рвота, в глазах помутилось, запрыгали острые зеленые пятна, и он со стоном упал лицом в траву. И сейчас же милосердная тьма сомкнулась над ним.

— Очухался? — ворчливо спросил кассар, переворачивая Митьку на спину. — Сходи умойся, там еще осталась вода. — Какой же ты все-таки… с белой звезды…

Митька поднялся.

Все вокруг было по-прежнему — зависло в небе жгучее солнце, прокатывался по верхушкам трав легкий ветерок, пугливо шмыгнула какая-то мелкая зверушка. Невозмутимый Уголек бродил невдалеке, шумно вздыхал, время от времени наклонял шею и щипал сухую траву.

И пленник тоже никуда не делся. Черным мешком он лежал навзничь, освобожденный от веревок, и ветер ласково трепал его длинные темные волосы.

— Он все рассказал, — удовлетворенно заметил Харт-ла-Гир. — Да, все как я и думал.

— Вы… — прошептал Митька… — вы убили его! А ведь обещали…

— Да, обещал, Митика. Чего не пообещаешь, лишь бы развязать туго завязанный язык.

— Но ведь… Вы же сами… это же подло!

— Подло, — вздохнул кассар. — Но необходимо. А знаешь, кто виноват в его смерти?

— Ну, кто? — недоверчиво буркнул Митька.

— Ты. Именно из-за тебя мне пришлось зарезать парнишку.

Митька отшатнулся, с ужасом глядя на кассара.

— Но почему?

— Ты просил его не пытать? Ты говорил, что это низко, подло, не по-человечески? — скучным голосом перечислил Харт-ла-Гир. — Ты ставил мне условия, угрожал побегом? А ведь все это говорилось при нем. Теперь посмотри на все это его глазами. Раб смеет вмешиваться в дела господина, раб смеет требовать от господина, при этом раб требует милости к врагу, чуть было его самого не убившего. Мыслимо ли такое? Бывают ли такие рабы? И может ли в таком случае истинный господин тут же, на месте, не отрезать безумцу его поганый язык? Отсюда простой вывод — ты не настоящий раб, а я не настоящий господин. Мы оба с тобой притворяемся. И более того — таких, как ты, ужасающихся пытке, в нашем мире нет. Никто не просится в застенок, но пытка другого — обычное дело, в ней нет ничего странного. Отсюда вывод — ты чужой в нашем мире. Пускай этот юноша, — кивнул кассар в сторону трупа, — сам бы и ничего не понял, он все равно бы рассказал своим, а уж там найдется, кому приложить палочку к палочке. Они охотятся за тобой, Митика, но еще не знают, где ты именно и кто именно тебя сопровождает. Поэтому подозревают всех, кто более или менее подходит под описание. Поэтому в степь высланы разъезды, поэтому подкуплены кочевники. Степь, однако, большая, а куда мы движемся, наши враги не знают. Но стоит им понять, что это именно ты, а не просто похожий на тебя мальчишка — и все их силы будут брошены сюда. Можно кое-как отбиться от одного отряда, да и то… вспомни ночь и стрелу. Но отбиться от целой армии не смог бы ни один… а куда уж мне… Ты понимаешь, что такое армия? Ты видел, как лавиной несется конница? Ты видел, как сплошной цепью идет пехота? Ты знаешь, что такое боевые колдуны… впрочем, у сарграмцев их нет, но от этого не легче. Ты выдал себя своей неуместной жалостью. А ведь сколько раз я тебя предупреждал — слушайся меня, я лучше знаю, какие пути ведут к жизни, а какие — в нижние пещеры.

Митька подавленно молчал. Возразить ему было нечего.

— Поехали, — потрепал его по плечу кассар. — Ничего, тебе наука. Впредь будешь осторожнее.

И вновь пришлось держаться за конскую гриву, и вокруг лежала колючим одеялом необъятная степь. Солнце жарило все сильнее, и млоэ давно уже спрятали в седельную сумку, да и кассар расстался со своей плотной курткой. Под его загорелой, медного отлива кожей прокатывались мощные бугры мышц. Как ни старайся, а такой мускулатуры у него, Митьки, никогда не будет. Это ведь не Земля…

— Что он вам сказал-то хоть? — рискнул спросить Митька, когда они уже изрядно отъехали от мертвого тела.

— То же, что я и предполагал. Это не степные разбойники-тсиу, хотя вырядились они именно так. Разбойникам сейчас нечего делать. Караваны в такое время не ходят, слишком жарко и безводно. Сейчас купцы предпочитают двигаться морем, оно и быстрее получается, и дешевле. А вот осенью, когда переменятся ветры, и морской путь станет опасен — тогда действительно сюда потянутся караваны. Тем более, пройдут дожди и возродится трава, значит, можно не беспокоиться о корме для лошадей и быков… Да и жара спадет, все не так тяжко. Осень — самое разбойничье время, но до осени еще далеко. А эти — крестьяне из нескольких окрестных селений. Все как на подбор — шваль, не достигшая возраста мужа молодежь. Несколько дней назад по селениям ездил богато одетый мужчина, видимо, кассарского звания, а может, и из жрецов. Внешних знаков различия на нем не было. Он выискивал охотников до приключений, щедро платил им задаток. Выдал вот эти разбойничьи тряпки, выдал оружие. За нас с тобой живых он сулил тысячу серебряных огримов, за мертвых — триста. Деньги, как видишь, немалые. Просто так не швыряются. Я думаю, что и ночные наши гости — такие же млишу, как и эти — тсиу. Только ночных, наверное, не из крестьян набирали — уж больно умело стреляют. В общем, дела неважные. В селения нам соваться нельзя, а припасы уже на исходе. И вода… разве что источник какой встретится, но сомнительно. Источники все в селениях, возле воды люди и строятся. Ладно, посмотрим. Пока что мы оба живы и здоровы. Завтра ты уж пешком пойдешь.

— Куда хоть мы идем? — Митька наконец задал давно уже вертевшийся вопрос.

— Если бы знать, — вздохнул кассар. — Если бы знать… Возможно, мы идем прямо в пасть ко льву.

18.

— Ох, не нравятся мне эти игры, — генерал Вязник отпил из фарфоровой чашки и с досадой посмотрел в окно. Слякоть и морось… И куда утянуло недавнюю жару? Внизу асфальт мутно поблескивал лужами, пестрыми зонтами люди отгораживались от седого, набрякшего неба, и в приоткрытую фрамугу ощутимо дуло сентябрем. Хотя до него еще две недели…

— А есть выбор, Павел Александрович? — осторожно поинтересовался Семецкий, устроившийся в углу у огромного, подпирающего потолок книжного шкафа.

— Выбор всегда есть, — буркнул генерал. — Между плохим и отвратительным. Вот я и пытаюсь понять, что же это вы с Геннадием выбрали. Насколько оно отвратно.

— А я и теперь считаю, что нужно было брать паршивца, — заметил Петрушко. — Никуда бы не делся, мы бы его как волка обложили… В конце концов, и Гена не лыком шит, и Юрины орлы тоже много чего повидали. Да и не станет он всю свою магическую мощь применять — после этого считай, на всей затее можно ставить крест. Сдался бы, посидел бы в одиночке, подумал о жизни… И вернул бы Лешку просто за так, только чтобы работать дали. Короче, зря мы под него прогнулись…

— Виктор, я сейчас скажу неприятные слова, — с неохотой повернулся к нему Вязник. — Я понимаю, как дорог тебе сын. Он всем нам дорог, ты уж поверь… Но скольких бы ребят мы положили на задержании? Одного, двух, десяток? Пускай даже ты прав, пускай потом этот «меккос» бегал бы перед нами на цырлах, но жизни-то людские не вернуть. Вот что бы ты лично их матерям сказал? Цитировал бы устав? Сколько трупов ты готов положить за Лешкину жизнь? И даже не за жизнь — за возвращение? Я не думаю, что там мальчику действительно угрожает что-то серьезное. — Есть разница, Паша, — всем корпусом развернулся к нему Виктор Михайлович. — Ребята Семецкого взрослые люди, профессионалы, они давали присягу. А он — ребенок.

— Между прочим, в тексте присяги нигде не сказано, что они обязуются умирать по любому поводу. Целостность государства, национальные интересы — это одно, а конкретный приказ обезумевшего от горя полковника — нечто другое.

— Ты их спрашивал, Паша? — Петрушко хлопнул себя по колену. — У них ведь тоже есть право решать. Добровольно ребята пошли бы, ты же понимаешь.

— Понимаю, — вздохнул Вязник. — Молодые они, горячие. Книжек начитались. «Будь всадником сам» и все такое. Героизм в очко стучится. Но я старый, вредный и нудный, я такого допустить не могу. Вообще, ты меня удивляешь. Ну ладно, шок. Так ведь уже вторые сутки идут, ты же крепкий мужик, встряхнись, отключи эмоции и включи мозги.

— Тогда что же тебе, собственно, не нравится в ситуации? — холодно осведомился Виктор Михайлович, отодвигая от себя стакан. Чая больше не хотелось, и вообще ничего не хотелось — ни спорить, ни думать. Раствориться бы в этих тугих облаках, что с утра затянули небо. Стать ветром, дождем… Ветру не страшно, дождю не больно… Мечты, мечты…

— Изволь, — терпеливо откликнулся генерал. — Мне не нравится, что мы потеряли темп, что это он предложил нам условия, а не наоборот. Возможно, перетянули мы после того первого разговора… Надо было сразу ответить согласием и торговаться уже по деталям. А он, видимо, решил, что мы его дурим — и проявил инициативу.

— Да не поэтому, — хмыкнул Петрушко. — Он насчет Ани испугался, что все ей настучим. Там же, как ты знаешь, фантастическая любовь. Про такую в книжках пишут… в классике… Ну а скажи мы Ане про его магию, и все, шарик лопнет. Вы же все понимаете, как отнесется консервативная христианка к такому вот старичку. И он понимает. Именно потому и решил посадить меня на свой поводок. Еще неизвестно, что ему теперь важнее, Тхаран эвакуировать или с девчонкой кадриться. По любому выходит, виноват я. Не надо было пугать. Не Магистр же он какой, в самом деле. Гордый мужчина… истинный олларец.

— Сегодня у нас прямо день покаяний, — произнес доселе молчавший Гена. — Мне вот кажется, не нужны эти раскопки ошибок и просчетов, потом уж как-нибудь, постфактум. Важнее наметить план действий. Собственно, что мы имеем? Хайяар свои обещания выполнил меньше чем наполовину, так? Парнишка-то, Лешин противовес, сбежал от Магистра, и где он сейчас болтается?

— Найдем, — звякнул ложечкой Семецкий. — Это-то как раз просто, за пару дней сделаем.

— Не так уж просто, — возразил Гена. — Парнишка-то не простой, маг он, хоть и начинающий… Но ведь ученик Тхарана — наверняка не хухры-мухры.

— Все равно найдем. Да и Хайяара припашем, пускай ловит своего… гм… салабона.

— Но вторую половину он выполнил. Притащил вот это самое тламмо, — Гена хмуро выложил на стол большое серебряное кольцо. Вернее, нечто среднее между кольцом и браслетом. Если оно и надевалось на палец, то разве что на великанский. — И ты веришь, это действительно оно? — скептически протянул Семецкий.

— А шут его знает… — Гена запустил пальцы в бороду, слегка покачался на стуле. — Что предмет магический, очевидно. Поля на него наложены сильные, тут целая радуга переплелась. А вот смысл сей магии мне лично неясен. Эксперимент ведь тут невозможен. Да, некую связь между полями кольца и аурой Хайяара я чувствую. Но это может быть все, что угодно. Вплоть до того, что через кольцо он может наблюдать за нами. То есть, конечно, уже не может, я принял меры, но попади оно к кому другому… В общем, господа, самое время консультироваться с единянами. Я, правда, не представляю, как они через астрал могут кольцо проверить, но мало ли… Во всяком случае, в курс их ввести надо. Кстати, и насчет Лешки тоже пускай учтут… Пускай воюют где-нибудь в другом месте.

— А они нас Лешкой шантажировать не станут? — прищурился Семецкий. — Ведь оно им выгодно, если от высоких материй отвлечься. Допустим, они Лешку того… извини, Витя, я же только так, абстрактно рассматриваю… ну, вы все поняли. Что тогда? Взбешенные мы ломаем кольцо, Хайяар дохнет, эвакуация Тхарана срывается, единяне магов мочат, с силами бесовскими покончено и массовое ура. Логично?

— Юра, это наша логика. То есть, извини, логика циничного чекиста, — голос Геннадия Александровича был мягок, словно прикосновение кошачьей лапки. Или, учитывая габариты, львиной. — Пойми, они рассуждают иначе. Там не двадцатый век, там минус двадцатый… Совсем иная психология, иная система ценностей. Они же глубоко верующие люди, для них грех страшнее пыток и казней.

— Про инквизицию напомнить? — рассмеялся Семецкий. — А про крестовые походы, а про «священный джихад»?

— Слушай, ну кончай фигню нести, — похоже, Гениному добродушию наступил конец. — Если у них это все и будет, то еще очень нескоро. Я с ними общаюсь, и я их вижу. Я считаю, им можно доверять. До твоего цинизма, Юра, им еще карабкаться не одну тысячу лет…

— Ну-ну, — хмыкнул Вязник. — Гена, а они ведь, похоже, тебя самого обратили.

— Куда меня обращать, я и так православный, — невесело засмеялся Гена. — Плохой, конечно, православный, но вот крещенный же.

— Ну-ну, — повторил генерал. — Тебе объяснить, куда тебя с твоими… гм… способностями попы определят, ежели, конечно, рискнешь покаяться?

Гена помрачнел. Нет, зря это Паша начал, отрешенно подумал Петрушко. Вспомнился горький Генин рассказ о давней попытке исповедаться.

— Пойми, Гена, я не проповедую тебе атеизм, — уже мягче добавил генерал, — но розовые очки-то все же сними. Люди всегда и везде люди. И цинизм, коварство, подлость жили всегда. И в хижинах, и в дворцах. Эти твои единяне не исключение. У них тоже есть руководство, там наверняка умные люди, дальновидные, трезвые. На Бога своего, может, и надеются, но уж точно сами не плошают. Ты погляди — северного императора приручили, армию контролируют, вассальные племена держат… во всяком случае, тут их слова сходятся с рассказами Хайяара. Для этого нужен мощный государственный ум. Ну сам представь, сколько нужно пролить крови, скольких подсидеть, скольких запугать, сколько кому проплатить, чтобы из нищей гонимой секты вырасти до такой мощи. Да для них жизнь какого-то чужого мальчишки и гроша ломанного не стоит… или что там у них, огримы? А богословское объяснение найдут, и на какой-нибудь промысел сошлются, и о душе помолятся, и в святцы вставят. Будь реалистом, Гена. Я не говорю, что они все такие. Может, только один процент. Так ведь именно этот процент и будет решать.

— Павел Александрович, — помолчав, ответил Гена, — это все, конечно, очень умно, очень убедительно… Но почему-то я вам не верю, а вот им — верю. Тем, с кем общаюсь по астралу. А это, между прочим, руководство ихнее. Вестник Алам, между прочим, сам на связь выходит. Вы вообще представляете, что такое астральный контакт? Передаются же не только слова, передаются и эмоции. По астралу нельзя солгать…

— Что мы знаем про астрал… — вздохнул Вязник. — Тебе кажется, что с тобою искренни. Возможно, это твое ощущение — тоже результат магического воздействия. Я не утверждаю, что это так. Просто ни в чем нельзя быть уверенным на все сто. Доверяй, но проверяй, как говорил старик Рейган.

— Что ж, проверяйте, — согласился Гена. — А я буду доверять. Разделение переменных называется. Короче, сейчас мы с Витей пойдем в лабораторию, попробуем связаться с Олларом. Всяко лучше, чем терять здесь время в теологических диспутах.

— Ступайте, — махнул на него выпитой чашкой Вязник. — Общайтесь, консультируйтесь, потом доложитесь, я у себя буду. Все, ребята, совещанию конец.

Уже в дверях Петрушко заметил, что сгорбившийся за столом генерал щелкнул зажигалкой, выпустил колечко дыма. Надо же! Пять лет ведь держался мужик, не курил… Понятное дело, не такой уж он железный дровосек, как пытается выглядеть.

— Ну, вроде бы все готово. Начинаем?

Виктор Михайлович окинул взглядом комнату. Как обычно, здесь была полутьма. И сейчас для этого даже не пришлось задергивать шторы — мрачные облака за окном пропускали слишком мало света. В центре, на огромном круглом столе (сгодился бы и королю Артуру с его рыцарями) разгорались витые, изгибающиеся спиралью свечи, расставленные так, чтобы обозначать вершины правильного семиугольника. А между свечами стояла все та же заслуженная серебряная миска. Прабабушкино наследство. В миске до краев плескалась только что налитая из крана вода.

Гена сидел в кожаном кресле, глаза его были закрыты, а пальцы сжаты. Он уже начинал сеанс. Может быть, и безуспешный. В астрале тоже бывает плохая погода, когда связь каждые пять минут норовит оборваться, и ничего тут не поделать.

— Начинай, Геннадий!

Петрушко, устроившись на табуреточке напротив, следил, как Гена медленно встает с кресла, обходит вокруг стола, шепча бессмысленный набор звуков. Несмотря на закрытые по-прежнему глаза, он ни разу не споткнулся. Водил руками над миской и коротко дышал — словно только что сдал километр на время.

— Кажется, получается… — шепнула сзади Генина ассистентка Лариса. Не первой уже молодости, располневшая и близорукая, она восторженно относилась к Гениному дару, да и к самому Гене. Настолько восторженно, что бросила заведовать кафедрой невропатологии во втором медицинском и, невзирая на свою докторскую степень, пошла в УКОС на полную лаборантскую ставку — аж на целых две тысячи рублей. Впрочем, в мединституте она получала немногим больше.

Петрушко и сам видел, что получается. Поверхность воды подернулась мелкой рябью, потом вдруг разом загустела, точно ее заморозили. И вскоре в серой пустоте начали проступать неясные пока еще фигуры. Сперва просто тени — черное на сером, они дергались, плясали, как в разлаженном телевизоре, а спустя минуту вдруг слиплись, разбежались — и на экране (называть это миской было уже глупо) появилась бородатая физиономия. Знакомая физиономия, с ней не раз уже беседовали.

Взяв миску, Гена повернул ее вертикально. Вода и не думала выливаться. Тогда он просто прилепил ее к стене, шепнул какое-то слово — и миска осталась висеть посреди обоев, намертво прилипла. Теперь она практически ничем не отличалась от телеэкрана. Бородатый коротко кивнул — точно догадался, что его видят. — Мир вам, друзья! — густым и слегка надтреснутым голосом сообщил Гена и тут же ответил своим привычным тенорком:

— И тебе мир, Вестник. У нас невеселые новости…

Он кратко, не вдаваясь в подробности, рассказал о беседе с Хайяаром, затем — о Лешкином похищении, о визите Хайяара на дачу.

— Я понял, — прогудел Гениными устами Вестник. — Но я не понял другого: вы и впрямь собираетесь помогать меккосу Хайяару в его деле?

Петрушко про себя отметил, что связь сегодня была значительно лучше прежнего — речь олларца звучала ровно, без обычных длительных пауз. Или в астрале штиль, или Гена очень уж хорошо состроился с этим Вестником… Уж не слишком ли хорошо? Может, в чем-то генерал все-таки прав?

— Мы еще не приняли решения, Вестник, — своим голосом произнес Гена. — Ты должен понять, что наши цели не во всем совпадают с вашими. Нам важнее всего безопасность нашего мира… то есть Круга… Если олларские маги уйдут в Древесный Круг и вернут наших людей в целости и сохранности — пускай уходят. Если мы станем им препятствовать, то подвергнем риску наших людей… а маги будут пробовать вновь и вновь, и каждая попытка может обернуться бедой для нас… Здешний помощник Хайяара, некий Магистр, специально создал множество опасных сообществ, чтобы набрать нужное число «лемгну» для тхаранских магов. А ведь умы и сердца этих доверчивых людей будут искалечены. Не лучше ли заменить их нашими работниками, опытными, проверенными в деле?

Вот это загнул, восхитился Петрушко. Такие идеи и ему самому приходили в голову, но разбивались о мелкую заковыку: где же набрать как минимум полторы тысячи сотрудников? Весь штат УКОСа не насчитывал и полста, а просить людей у «смежников» было никак нельзя. Пришлось бы объяснять, куда и зачем, и тайна выпорхнула бы в мир, хлопая крылышками словно бабочка-капустница. Увы, без навербованного Магистром народа никуда не деться.

— Я не буду говорить о том, что Тхаран служит демонам, врагам рода человеческого во всех созданных Единым Кругах, — сурово ответил Вестник. — Ибо это очевидно и так, но если ваши сердца не открыты Единому, то мое слово бессмысленно. Я скажу о другом: уйдя в Древесный Круг, Тхаран не забудет о вашем мире. Они станут ходить к вам часто… гораздо чаще, чем раньше. Ведь уйдут немногие, у нас, в Олларе, останется большинство. И ими Тхаран по-прежнему будет управлять, посылать приказы, кого-то брать туда, в Древесный, кого-то возвращать в Оллар. И все это — через ваш Круг. У вас постоянно будут пропадать люди, их сделают лемгну. А что вы скажете, когда Тхаран начнет из вашего мира переправлять в Древесный Круг дурманные зелья? Это проще, чем выращивать их там.

Да, молча кивнул Петрушко, это серьезно. Канал сбыта наркотиков нам не нужен. А ведь еще неизвестно, что притащат эти маги к нам из Древесного? Может, какие-нибудь болезни, что не по зубам современной медицине?

— Это все понятно, Вестник, — терпеливо сказал Гена, — но это все же наименьшее зло. Если бы мы могли уничтожить меккоса, то и уничтожили бы… Но ты же сам говорил, что нам он не по силам. Обещанного тламмо ты нам так и не прислал… зато сам Хайяар дал нам вот это…

Он выложил на стол огромное кольцо.

— Хайяар сказал, что это и есть тламмо, — продолжал он негромко. — Я не знаю, солгал он или нет. Что здесь есть магия, я чувствую, и чувствую, что как-то эта магия связана с меккосом Хайяаром, но вот как — не знаю. Что скажешь, Вестник?

Тот, что был по другую сторону экрана, молчал. Молчал долго. Петрушко глянул на свечи — они обгорели более чем наполовину. Хватит ли Гениных сил довести разговор до конца?

— Я не думаю, чтобы он солгал, — наконец отозвался Вестник. — Есть вещи, в которых служителю Тхарана солгать невозможно. Солгав в этом, он покроет себя бесчестьем. Во всем остальном они лгут без зазрения совести. Но тламмо… Если маг дал вам свое тламмо и сказал, что дает добровольно — значит, это и в самом деле тламмо. И вы можете им воспользоваться.

— Блин, да объясни ты ему, в конце концов! — не выдержал Петрушко. — Если ему Лешкина жизнь по барабану, то какого хрена он вообще нам сдался?

Он жалел, что бородатый сейчас его не слышит. Увы, общаться могли только двое, всем остальным приходилось быть безмолвными зрителями.

— Вестник, неужели ты не понимаешь? — вновь заговорил Гена. — Если мы убьем меккоса, то тем самым убьем его партнера в Олларе, Дмитрия Самойлова. Олларские же маги, узнав о смерти меккоса, убьют похищенного мальчика, сына нашего человека. А тем самым убьют и его партнера, того олларского юношу, тхаранского ученика. Для нас эти жизни — не песчинки на весах вечности. Особенно первые две. Дети не должны пострадать, Вестник. И неважно, ради какой великой цели предполагается платить их жизнями. Стоит лишь раз заплатить — и цель станет грязнее, и возникнет привычка к крови. Мы это знаем, Вестник… в нашем мире так было уже не раз. Может, хоть вы окажетесь добрее?

— К чему эти речи, друг? — спокойно возразил единянин. — Я сказал «вы можете им воспользоваться», но не сказал, что им надо воспользоваться. К тому же, тламмо бывают разные. То, что обещал вам я, не должно убить меккоса, оно только лишит его магической силы, и вы сможете заключить его в узы. И его лемгну останется жив.

— А как же он тогда вернется? — заметил Гена.

— Что под тем, что под этим небом, человек идет по одной дороге. Либо к Единому, либо от Него, но дорога одна. Так важен ли Круг?

— Нет уж, — решительно заявил Гена, — Круг очень важен. Как вы не понимаете самого простого, Вестник? У мальчишки есть мать, ей плохо, больно. А ему самому как? В общем, так. Его необходимо вернуть, и чем скорее, тем лучше. Пускай уж он идет к вашему Единому, но только у нас. По асфальту, так сказать.

— И вот об этом тоже необходимо поговорить, — едва заметно моргнув, откликнулся единянин. — Мы хотим выяснить, какова в вашем Круге дорога к Единому. Ты кое-что рассказал нам, друг, но этого слишком мало. Однако сказанного достаточно, чтобы очень серьезно задуматься. Ведь мы не знаем, в каком Круге Единый стал человеком, умер и воскрес. Есть разные предания… и Собор братьев не исключает, что это может быть и ваш Круг. И если так — что если ваша дорога короче и надежней? Поэтому надо увидеть своими глазами.

— И каким же образом? — скептически поднял брови Гена.

— Мы можем прислать к вам своего человека. Он должен разобраться, что к чему.

— Раньше ты, Вестник, говорил, что вам неизвестен секрет перемещения, — усмехнулся Гена.

— То раньше, — зеркально отразив его усмешку, заметил Вестник. — Я не хотел раскрывать вам тайну перехода… Попав неизвестно в чьи руки, эта тайна может обернуться бедами для обоих наших миров. Но теперь все изменилось. Поэтому я отправлю к вам своего доверенного человека, посвященного. Нужен, однако, лемгну из ваших людей.

Петрушко внимательно посмотрел на Вестника, перевел взгляд на Гену. Раз уж все так складывается. Одно к одному…

— Гена, это же замечательно, — протянул он наконец. — Тут и с Вязником советоваться незачем. Скажи твоему олларскому приятелю, что мы согласны. А партнером, — тут он коротко вздохнул, — партнером буду я.

Сзади охнула Лариса.

— Ты что, сдурел, Михалыч? — вытаращился на него Гена. Потом обернулся на миску:

— Это я не тебе, Вестник… Это у нас тут один такой герой имеется… Виктор Михалычем зовут.

— Гена, — терпеливо повторил Петрушко, — ты свое мнение высказал, и ладно. А теперь сообщи товарищу Вестнику, или как его там, что в их мир пойду я. С тем условием, что они помогут мне отыскать Лешку и переправить его обратно.

— Как же так, без санкции Вязника? — изумился Гена.

— Будет тебе санкция, не вибрируй, — Петрушко встал с табуретки и вплотную подошел к превратившейся в экран серебряной миске. — Это всем выгодно, пойми. Нам так и так пришлось бы кого-то отправлять туда. Нам же с Олларом еще иметь дело, значит, надо разобраться в тамошних реалиях. Это раз. А два — только я смогу найти там Лешку и только мне он поверит.

— А кто здесь рулить будет? — не удержался Гена.

— По-моему, Семецкий вполне вжился в роль командующего парадом, — не оборачиваясь заметил Петрушко. — Да и высшее руководство, то бишь Вязник, остается. С Хайяаром они и без меня управятся. А мне надо туда. И это мне решать, Гена. Так что скажи ему.

Сумрачно кивнув, Гена сказал. А Виктор Михайлович заметил, что свечи вот-вот погаснут. Сегодня это тянулось куда больше обычной четверти часа, но всему наступает предел.

— Спроси, они согласны помогать мне искать Лешку?

Разумеется, там были согласны. Там начали что-то объяснять Гене — что-то столь заумное, что Виктор Михайлович уже на третьей фразе перестал понимать. Речь, кажется, шла о том, что должен подготовить Гена, дабы перенос состоялся без задержек. Человек Вестника попадает на Землю именно в ту секунду, когда Петрушко окажется в Олларе.

И тут свечи погасли. Разом — вспыхнув напоследок, выпустив облачко едкого дыма. В комнате сразу стало темнее, ведь за окном опять собиралась гроза.

А потом со стены обрушилась миска. Виктора Михайловича ощутимо стукнуло по темечку, и тут же все сделалось мокрым и липким.

— Блин! — только и выдохнул Гена. — Ну забыл же, совсем забыл…

Он нагнулся, бережно поднял миску, водворил ее на стол.

— Я сейчас пол подотру, — засуетилась Лариса, юркнув куда-то за шкаф, где у нее хранились веник и швабра.

— Н-да, конфуз, — печально констатировал Петрушко, разглядывая свои брюки. В основном пострадали они, рубашке досталось меньше.

— Я представляю, как ты в таком виде к Вязнику пойдешь докладывать и на тот свет проситься, — почесывая бороду, усмехнулся Гена. — У тебя переодеться-то здесь есть?

— А чего? Скажу, под дождик попал. Под астральный, так сказать, дождик…

19.

На этот раз кассар не стал рыть яму для костра. Уже бесполезно, объяснял он Митьке, пока тот расседлывал Уголька. Похоже, они взяли след, а значит, прячься — не прячься, все равно нагонят. Правда, если не отвлекутся на ложные цели. Наверняка ведь в Олларе полно странствующих по всякой надобности кассаров, подходящих под описание. Кроме того, главная охота должна идти на юге, ведь только идиот способен бежать прямо в лапы зверю — то есть в объятый единянским поветрием Сарграм.

— Теперь понял, почему мы идем на Север? Просто одну опасность мы меняем на другую. Остается надеяться на Высоких Господ и на судьбу.

Митька промолчал. Он и сам видел, что дело — труба. Съестное на исходе, осталось несколько хлебных лепешек и чуть-чуть сушеного мяса. Хватит на день, ну, если поголодать — на два. Но пища ладно, заметил кассар, по крайности придется поохотиться на кроликов, да и суслики, сказал он, довольно сытная пища — с голоду не выбираешь. Гораздо хуже другое — нет воды. Осталось на самом дне кожаного мешка, и ведь коня еще поить, а он, животина, за раз не меньше ведра выпивает. В селения не сунешься, сцапают.

— Ладно, давай поедим — и будем спать, — устало произнес Харт-ла-Гир.

— А не нападут ночью? — усомнился Митька.

— Сон вовсе не мешает караулить, — усмехнулся кассар. — Ты просто не знаешь. Ты думаешь, наверное, будто у человека всего одна душа, и во сне она улетает в нижние или вышние слои. Простонародье и у нас в это верит, но посвященные знают, что все сложнее. На самом деле у каждого из нас три души. Вышняя душа, имну-тлао, связывает человека с иными слоями, с Верхом и Низом. Именно она сохраняется, когда умирает тело, именно она уходит в нижние пещеры. Вторая душа, имну-глонни, связывает человека с его Кругом. Без нее никто не прожил бы и часа, ибо Круг отвергнет не имеющего с ним части. И третья душа, имну-минао, хранит в себе нашу живую силу. Когда мы спим, имну-тлао действительно покидает нас, имну-глонни остается в теле и с ней ничего не происходит, а вот имну-минао, вылетая из тела, ходит рядом и все видит, и слышит, и хранит связь с двумя другими душами. Если случается что-то, требующее пробуждение, имну-минао притягивает к себе имну-тлао, затем все три души соединяются, и человек встает, полный силы и готовый к бою. Но для этого нужно долго учиться, ибо у обычных людей имну-минау слепа и неразвита. Я воин, и значит, умею управлять своими душами. Так что спи спокойно, нам не придется караулить по очереди. Если же ночью что и случится — замри и ничего не делай без моей команды. Понял?

…Спать хотелось жутко, и Митька, съев через силу пол-лепешки и тоненькую полоску мяса, постелил на траву свое млоэ и улегся, свернувшись калачиком. Последней его мыслью было — «как хорошо, что здесь не водятся комары».

Снилась мама. Почему-то в зимнем пальто, в меховой шапке. Она сидела на кухне и молча смотрела, как из неплотно прикрученного крана капает вода. Капля… пауза… короткая злая струйка… и снова тишина. За окном колышется зелень, там солнце и лето, но здесь, на кухне, зима. Здесь горит люстра, и все равно кажется, что темно.

Никак не удается разглядеть маминого лица — плавает в воздухе какая-то желтоватая дымка, прозрачная, сквозь нее отчетливо видны настенные шкафчики, плита, холодильник, но ее лицо — оно ускользает, расплывается, и только волосы замечаешь, выбивающиеся из-под шапки. Темные, коричневые, но теперь уже тронутые сединой.

Он рвался к ней, кричал: «Я здесь! Я живой! Ты меня слышишь? Слышишь?», но все это было без толку, мама его не замечала. Казалось, она вот так сидит неподвижно уже годы, десятки лет. И сколько ни кричи, сколько ни бейся — не услышит. Между ними невидимая пленка, совсем не жесткая, скорее резиновая. Чем яростнее надавишь — тем сильнее она отталкивает тебя обратно, в ночную степь, в шелестящие травы, полные стрекотом кузнечиков, к острым, прерывистым лучикам звезд, к гаснущему костру.

Еще не раскрыв глаз, Митька понял, что плачет. Беззвучно, незаметно — просто слезы никак не удавалось сдержать, они все текли и текли. Сквозь слезы и костер казался странным малиновым пятном, и Уголек, спящий стоя, был всего лишь бесформенным черным облаком, а кассар — тот и вовсе растаял во тьме.

Может, ушел куда? Типа, по маленькому? Сделав усилие, Митька протер глаза. Почему-то было слегка страшновато. А что, если тот и впрямь ушел? Вообще. Решил, что хватит с него риска, и бросил Митьку одного, в степи, наедине со звездами и травами. Нет, чушь собачья! Этого просто не может быть! Не бросит же Харт-ла-Гир коня!

Он приподнялся на локте и покрутил головой. Конечно же, кассар никуда не делся. Вот он сидит возле почти погасшего костра, сидит, скрестив ноги, держит в правой руке какой-то небольшой, вроде яблока, шарик и, не отрываясь, смотрит на него. Хотя свету костер почти совсем уже не давал, Митька все же понял, что мышцы у кассара напряжены, а по спине, несмотря на ночную прохладу, струится пот. И еще он что-то тихо говорит, но, если прислушаться, можно разобрать слова.

— Я не мог связаться три дня подряд… Нет, глухо… Будто обрезано. Да я понимаю, что война… Ну и чего? Нет, это невозможно… Да, жив и здоров. Пока… Да потому что у нас кончился припас, у нас воды осталось на полдня… в села нельзя, сами же знаете. А этого тем более нельзя! Это будет такой след, что все они сбегутся…

Митька замер, боясь обнаружить себя хотя бы дыханием. Вот это да! Кассар говорил с кем-то далеким и, очевидно, тупым. Говорил точно по мобильнику. То есть этот шарик… это яблочко… Блин!

— Что, неужели никто не может выйти нам навстречу?.. Да, я понимаю, что война… Ах, вот как? Вы думаете, Наставник с этим согласится?.. Теперь уже бесполезно… Нас уже ведут, я не могу отбиваться вечно… Вы же перекрыли мне все потоки… Да понимаю, зачем. Это в городе было разумно, а сейчас сами видите, что творится. Ну хотя бы малые потоки… Иначе я просто не выполню приказ. Знаешь, Тсинлау, не выеживайся, я такой же хаграно, как и ты, с первогодками так разговаривай. Собрание? Короче, что решило Собрание? Даже так… Он надолго замолчал, сгорбившись, и казался сейчас статуей из музея. Действительно, прямо весь закаменел.

Спустя немыслимо долгую минуту кассар хрипло произнес:

— Значит, в крепость Айн-Лиуси? Ты вот что, ты назови слова… Да… все верно… Придется… А Наставник знает? Да, я понимаю, тебе неведомо… Думал, может, хоть слышал… Ну попроси, чтобы хоть малые потоки мне открыли, иначе мы тут оба помрем не позднее завтрашнего заката. Ладно, после, у меня сейчас нить порвется… это ты сидишь на втором потоке, а мы тут в степи, в пустоте. Все, конец.

Харт-ла-Гир обессиленно вздохнул, сгорбился, бугры его мышц разом обмякли, и весь он сейчас походил на воздушный шарик, который ткнули булавкой. Уткнувшись лицом в колени, он долго сидел, не шевелясь. Юркий кузнечик, осмелев, вскарабкался по его спине, прыгнул на голову — кассар не замечал. Потом вдруг резко встал, хрустнул суставами, долго смотрел на сжатое в кулаке «яблочко», после чего раздраженно бросил его наземь. Вздохнул, постелил конскую попону и улегся возле чадящего кострища.

Митька ворочался. В голове сейчас не было мыслей, вернее, их было так много и они стремительно бегали под черепной коробкой, точно юркие мыши, и попробуй поймать за гибкий хвостик хотя бы одну! Ну ни фига себе! Он, по правде говоря, мало что понял из ночного разговора, но уже сам факт… ведь это «яблочко» — что-то вроде рации или мобильника. И еще, как его, Тсинлау… который сидит на «втором потоке». Дежурный? Диспетчер? Типа какая-то база у них… И кассар на самом деле какой-то хаграно… Странное слово, смутно знакомое. То есть, получается… Ну конечно!

Это было как молния. Еще секунду назад он ничего не понимал, а сейчас все события, слова, намеки сложились воедино, точно кусочки паззла. Блин, как все просто! Это ведь наши! Земляне… Может, даже и русские. Типа там какого-то секретного отдела ФСБ… Они нашли нуль-пространственный проход на эту планету, и занимаются разведкой. Притворяясь всякими там кассарами, чтобы их не разоблачили местные. Может, не только наблюдают, но и как-то влияют, чтобы дикари быстрее развивались. Классно! Митька вроде бы даже какую-то похожую книжку читал… или это был фильм?

Главное, есть путь обратно! Не может не быть. Надо же им, разведчикам, ездить домой… типа в отпуск, или там на переподготовку… Хорошо, ну а он-то здесь при чем? Он-то как тут очутился, и зачем?

В голове тут же услужливо слепился ответ. Наверняка они подбирают себе кадры. Типа наблюдали за ним, Митькой, и почему-то решили, что он подходит. Чем он, троечник и лоботряс, подходит, Митька не понимал, но решил, что им-то виднее. Может, какие-то скрытые способности… Вот, к примеру, моментально здешний язык освоил. Ясное дело, научили его под гипнозом, но возьми какого-нибудь тупого Витьку Чашкина из 8-а, тот что с гипнозом, что без, и двух слов не выучит… ну разве что кроме матерных. Значит, и тот лысый тип в парке — из этих. Чем-то таким усыпил, а потом его увезли в этот самый секретный отдел и переправили сюда. Но тогда почему не объяснили, что да как? Почему сразу — в рабство, и кассар, и скамья для порки… Можно же было объяснить, что типа будем тебя тренировать на разведчика. Впрочем, Харт-ла-Гир ведь намекал… вроде того, что ты должен во все это дело сам втянуться, привыкнуть… не изображать олларца, а быть им. Кажется, это называется «методика погружения», об этом вроде он где-то по телеку смотрел. Там, правда, про английский язык было, но какая разница? То есть он, Митька, должен был, по их планам, так вжиться в шкуру раба, чтобы ни у кого из местных не вызывать подозрений. И уж потом ему бы открыли глаза, извинились бы, наверное, за методы… А может, и не извинились бы. Это же ФСБ, а не летний оздоровительный лагерь. Ради пользы дела задняя часть агента может и пострадать… Ну и что? Поболит и перестанет.

А Харт-ла-Гир, получается, его инструктор. Интересно, как его по-настоящему зовут? Может, он какой-нибудь капитан Гришин… или капитан Джеймс Бонд? В последнее верить не хотелось. Хоть мы со Штатами сейчас вроде как и по-хорошему, а все же они чужие… правда, если зарплата долларами… нет, все равно ну их нафиг! Да и сомнительно, чтобы они себе кадры в России искали. Нет, наши это, наши! Тогда, между прочим, и маме должны были намекнуть, что все с сыном в порядке, типа он того… в закрытом училище, или еще чего. И даже, наверное, ему какая-то зарплата положена, и маме переводят ежемесячно на книжку. Это было бы неплохо! Кстати, и в армию, значит, уже точно не загребут. Блин, размечтался! Может, ему еще и звание присвоили, не предупредив? Это в четырнадцать лет?

Но почему же до сих пор Харт ему не признался? Думает, что не готов? И почему не учит каким-то специальным разведческим вещам — ну там рукопашному бою, стрельбе, методам шифровки? Типа не дорос? Впрочем, и он, Митька, хорош — огрызается, шантажирует… Еще не факт, что все проверки окончились. Может, в конце концов его сочтут непригодным и отправят домой… А хорошо бы… Хотя и обидно.

Странно было другое. Ну ладно, они все настолько законспирировались, настолько вжились, что и по рации говорят на олларском, хотя кто их тут, в дикарской стране, подслушает? Ну ладно, при посторонних всяким там богам здешним молятся. Но почему это же происходит наедине? Почему кассар, когда Митьку ядовитой стрелой ранили, не пенициллин какой-нибудь ему вколол, а начал богине молиться, любимую лошадь зарезал? И почему, кстати, это помогло? И все эти рассуждения про три души, про потоки силы… чем-то неземным от этого веет. И еще — что же на самом деле происходит? От кого они бегут, кто их преследует? Олларцы? Типа наши по-крупному прокололись, и местная контрразведка делает зачистку? А что стоит нашим перестрелять из снайперской винтовки всех здешних офицеров? Или… Или за ними охотится другая спецслужба? Тоже земная… Например, ЦРУ? Может, в этом чужом мире давно уже наши воюют с ихними? Не случайно кассар говорил: «да, я понимаю, что война».

Ответов не было, и Митька чувствовал, что их, скорее всего, и не будет. Строить догадки можно до бесконечности. А по правде, не узнать раньше времени. Если вообще это время наступит. Оставалось ждать и при случае проверить свою догадку. Очень уж она Митьке нравилась. Настолько, что уже и заснуть не удавалось.

Утром, когда еще солнце не успело выглянуть из-за края далеких холмов, он осторожно встал и, всем своим видом изображая, будто идет по-маленькому, направился в сторону выброшенного кассаром «яблочка». То и не думало скрываться, лежало себе посреди вытоптанной травы. Воровато оглянувшись на спящего (спящего ли?) кассара, он быстрым движением ухватил «яблочко» и поднес к лицу.

Камень. Обычный булыжник, с искристыми черными блестками слюды. Никаких тебе кнопочек, мембран, отсека для батареек. Уж как его Митька ни щупал, камень оставался камнем. Холодным и мертвым.

На душе сразу сделалось пусто и сыро. Вот тебе и мобильник, вот тебе и секретный отдел… Поверить в то, что офицеры ФСБ переговариваются по булыжнику, было никак уж невозможно. Ночная догадка покрылась змеистой сетью трещин и понемногу начала разваливаться. Митька еще пытался слепить воедино рассыпающиеся куски, но булыжник перечеркивал все — и нуль-пространственный канал, и борьбу спецслужб, и возвращение к маме.

…Когда они, позавтракав оставшимися лепешками, собрались в путь, Митька, внутренне сжавшись, решил сделать последнюю попытку.

— Послушайте, Харт-ла-Гир, или как вас по правде, — пристально глядя кассару в глаза, произнес он по-русски. — Я все понял, вы разведчик, офицер ФСБ, вы здесь на задании. Зачем вы скрываете от меня? Я слышал, как вы ночью говорили с базой. Ведь лучше же будет, если я буду в курсе. Тогда и глупостей по незнанию не наделаю, и вообще. Ну пожалуйста, не притворяйтесь больше.

Кассар непонимающе смотрел на него.

— У тебя что, снова бред? — наконец осторожно спросил он, положив Митьке ладонь на лоб. — Вроде непохоже… Что ты такое говорил? Забыл, что ли, олларскую речь? Но так не бывает. Или ты по-своему, по-варварски? Зачем? Я же все равно не понимаю. В чем дело, Митика?

Митька потупился. Попытка явно не удалась. Видно было, что кассар не разыгрывает недоумение — он и впрямь ни врубается.

— Да, вот еще что, — озабоченно произнес кассар. — Ты видишь, Митика, что жизнь наша в опасности, причем главная опасность подстерегает тебя. Всякое может случиться. Я, конечно, в силах тебя защитить, но вдруг сложится так, что меня не будет рядом? В общем, тебе надо кое-чему простейшему научиться. Вот, держи.

Из своей сумки он извлек что-то продолговатое. Оказалось — короткий меч в ножнах. Рывок — и четырехгранное лезвие сверкнуло на солнце.

— Вот, возьми. Это тьялгу, клинок для ближнего боя. Держать его надо так… Понял? Теперь возьми. Вот… Нет, большой палец чуть опусти… и не сжимай ты его так сильно, кисть должна быть расслаблена. Основные удары делаются вот так. Рубящий сверху вниз… имей в виду. Его очень легко отбить. Прямой колющий… годится только на самом ближнем расстоянии. Вот этот часто полезен, снизу вверх, с поворотом. Повтори… Да, против настоящего воина ты, боюсь, никогда не сумеешь выступить… но если какой-нибудь мужик, или раб… во всяком случае, можешь попытаться. Ясное дело, если не будет другого выхода. Да не стой ты как деревянный! Следи за ногами, они не должны напрягаться. Чуть согни — и двигайся же, бестолочь, двигайся! Ну вот…

Спустя где-то час запыхавшийся Митька плюхнулся в траву. Ноги его уже не держали. Это было похуже тренировки по боксу, куда он записался в прошлом году и походил несколько раз. Харт-ла-Гир ошибок не прощал и вразумлял пускай и не слишком болезненными, но хлесткими затрещинами.

— И запомни, — сказал он, пряча клинок в сумку, — пока ты маскируешься под раба, ни в коем случае нигде и никому не показывай, что умеешь держать меч. Такого раба моментально ждут колья. Или же муравьиная яма, — добавил он глухо.

Митька обессиленно внимал. Пот стекал с него градом, и ужасно не хотелось вставать.

— Все. Нам пора. Между прочим, сегодня ты пойдешь пешком. Здоровый уже, нечего кататься. Заодно и ноги окрепнут…

20.

Еще не доехав до деревни, они поняли, что за высоким частоколом происходит что-то неладное. Толпа гудела, словно рой растревоженных ос, и Митьке отчего-то сразу стало тоскливо и холодно. Страх так и так грыз его, соваться в деревню было опасно. Но утром кончилась вода, и кассар глухо объяснил, что делать нечего.

— Тут, в степи, воды нет. В пяти днях пути к востоку течет Ойнал, большая река. Еще дальше к северу есть озеро Тмиу-Гла, но до него вообще две недели добираться. Тханлао на западе, тоже слишком далеко. А здесь… здесь, конечно, есть вода. Но глубоко, мечом не прокопаешься. Локтей на сто копать надо. И большие потоки мне перекрыли, — непонятно бормотал он. — Будь здесь Наставник… только Наставник далеко. В общем, Митика, придется искать какую-никакую деревню. Как знать, может, туда еще не доскакал государев гонец. Но это вряд ли. Видимо, придется подраться. Помни — пока мы вместе, ты не должен ни во что соваться. И помни, ты раб, и веди себя, как надлежит… Может, и прорвемся…

Солнце доползло почти до зенита, и пот стекал с него градом, в горле пересохло, а каждый шаг давался с трудом. После тренировки с мечом они, по Митькиным расчетам, прошли часа два. И как это кассар держится? Митька бросил взгляд на возвышающегося в седле Харта-ла-Гира. Тот вновь одел свою темно-зеленую куртку. И, должно быть, чувствовал себя как в микроволновке. Но делать нечего — кассар должен выглядеть кассаром.

Настежь распахнутые ворота никто, однако, не охранял. Они прошли по пустынной улице, где лишь собаки вяло тявкали из-за глиняных заборов. Но дальше, на центральной площади, гудел настоящий муравейник. Харт-ла-Гир на минуту задумался, потом решительно направил коня туда.

Наверное, эта деревня считалась здесь не слишком большой. Несколько не особо длинных улиц, уродливые кособокие дома с соломенными крышами и слепыми провалами окон… Однако толпа на площади показалась Митьке громадной. Человек двести, а то и триста, решил он. Толпа шумела, махала руками, оживленно что-то обсуждая.

Митька, юркнув между спинами, сумел-таки разглядеть, что происходит в центре. А кассару, должно быть, и так все было видно из седла.

В центре площади возвышалась земляная насыпь, и суетилось несколько людей. Высокий, тощий дядька в длинной, едва ли не до пят хламиде, плотный крепыш с недовольным красным лицом, несколько стражников, по случаю жары скинувших доспех, но крепко сжимавших длинные черные копья. А еще там было три врытых в землю заостренных кола. Двое уже были заняты — на них, хрипло воя, корчились совершенно голые, покрытые синяками мужчина и женщина. Третий кол, самый тонкий, оставался пока свободным.

— С ними, единянами, только так и надо, — снисходительно втолковывал стоящий рядом мужик худенькому юноше, то ли сыну, то ли батраку. — Ибо устои разрушают, как вот господин староста изволили выразиться. А все почему — своеволие. Нет чтобы жить честно, как подобает государеву подданному, платить подати, чтить Высоких. Этим, видишь ли, чего-то новенького захотелось… возмечтали о себе. А в жизни закон твердый: виноват — получи. Наказаниями сильна земля олларская, без наказаний не будет и порядка. Смотри, Ульсиу, мотай на ус, что с опасными мечтателями-то бывает…

Юноша Ульсиу, как заметил Митька, изнывал от отцовских поучений, но время от времени изображал заинтересованность. Видимо, знал, что зевать да отворачиваться себе дороже.

Все было ясно. Все как и в той, прошлой деревне. Староста выполняет государственное предписание — казнить единян, буде не отрекутся от своей веры. В животе заныло, тяжелый плотный ком вырос в горле. Не отрываясь, Митька смотрел на умирающих. Отсюда, шагов с тридцати, все было видно как на ладони. Да Митька никогда и не жаловался на зрение. И теперь глядел, как пузырится у них на губах пена, и слышал, как вой постепенно сменяется хрипом. Это сколько же они так мучаются? И главное, сколько еще осталось?

«Ну что же Ты, Единый? — с раздражением подумал он, непроизвольно сжимая кулаки. — Чего Тебе стоит молнией шандарахнуть? Ты же видишь, как они корчатся? А ведь они верили Тебе. Не как я, а по-настоящему! Надеялись, что спасешь. И вот… Сам видишь… Тебе что, наплевать? Или Тебя вообще нет, и они умирают зря?».

Между тем в центре произошли какие-то движения. Протолкавшись где-то сзади, вышли двое стражников, тащивших кого-то мелкого, извивающегося. Приглядевшись, Митька едва не присвистнул. Пацан, на вид лет десяти, щуплый и тоже, как и те, на кольях, голый. Повсюду его тело пересекали свежие, кровоточащие рубцы. Что, и его?!

Багроволицый здоровяк, очевидно, староста, поднял руку. Постепенно площадь смолкла.

— И, наконец, их щенок, тоже прилепившийся к единянскому зловерию! Сказано в Желтых Свитках мудрого Мьяну-ха-Гиури — сын есть плоть от плоти отца и матери своих, и тому же наказанию повинен, ибо семья есть единая сущность. Но велик и справедлив великий государь Айяру-ла-мош-Ойгру, да продлят боги его земное существование и введут в свой светлый чертог после. Повелел он каждого единянина после вразумления болезненного добром спрашивать — готов ли оставить он безумное учение и поклониться Высоким Господам нашим, принеся им установленную жертву? Таковых надлежит миловать и жизни отнюдь не лишать, а направлять в город, где наместник государев поступит с ними по справедливости.

Митька, отшатнувшись, ринулся прочь. Напролом, сквозь толпу. Его толкали, ругали, он словил несколько пинков и подзатыльников, но этого не замечал. Сейчас они, эти звери, эти фашисты… маленького… на кол… Что пацан не отречется, Митька почему-то знал заранее. Ну нельзя же так… нельзя. Если это допустить… это ведь все равно, что самому…

Кассар молча возвышался в седле. Сверху ему все было видно.

— Господин! — дернул его за ногу Митька. — Ну так же нельзя. Ну сделайте же хоть что-нибудь! Он же совсем маленький!

Харт-ла-Гир окинул его ледяным взглядом.

— Забываешься, Митика, — чуть слышно процедил он. — Здесь тебе не степь, здесь люди!

Митька судорожно вздохнул. Что ж, ничего другого больше не оставалось. Пускай потом его кассар хоть плетью, хоть ножом… как того горе-разбойника.

— Вот что, господин, — произнес он свистящим шепотом, потянув кассара за сапог, — мне плевать, как вы потом меня накажете. Но если вы сейчас ничего не сделаете, я прямо туда побегу и закричу, что тоже единянин. И вам тогда все равно придется вмешаться. Или уезжайте, а я останусь тут. Вы меня поняли?

Харт-ла-Гир бешено сверкнул глазами.

— Ах ты дрянь… Я же тебя… Да ты хоть понимаешь, что тут уже ничем нельзя помочь?

— Значит, я пошел, — решительно сказал Митька и развернулся. Очень трудно было сделать первый шаг, до тошноты, до рези в глазах. Острый, недавно вытесанный кол… тут ведь и деревьев-то нет… наверняка с севера привезли… Острый кол, на котором через пять минут, ну, может, десять, придется корчиться Митьке… или вот этому мальчонке, которому сейчас длинный, одетый в хламиду, что-то раздраженно втолковывает. Блин, что делать-то? Шагать туда, сквозь толпу, к возвышению? Он вдруг понял, что просто не может идти. Тело не слушается, тело стало чужим и ничего уже не чувствует — кроме горячей ладони кассара на плече. Тот, оказалось, спешился и сейчас крепко держал Митьку.

— Ну что я могу сделать, что? — звенящим от ярости голосом шептал он Митьке прямо в ухо. — Перебить их всех? Женщин, стариков, подростков? Я могу. Ну, скажи! — правая рука его быстро скользнула к рукояти меча. — Скажи, и я это сделаю. Будет как ты хочешь. Только потом, когда они будут тебе сниться, окровавленные, — не удивляйся.

— А это… — осенила Митьку счастливая мысль. — Может, выкупить его? Они ведь, наверное, жадные…

— Чем выкупить, бестолочь?! — чуть слышно простонал кассар. — У меня осталось двести огримов. Думаешь, за такие деньги они против государевой воли пойдут? Да вспомни, сколько за наши-то головы назначено! Да и получив деньги, они тут же придушат нас.

В голове у Митьки звенело, словно бил кто-то в невидимые колокола. Еще недавно заливавший его пот высох, и на коже выступили мурашки.

А на возвышении одетый в хламиду тип наставительно говорил мальчишке:

— Дурень, ну ты сам посуди — жизнь-то одна, и ее надо прожить, чтобы не было мучительно больно! А будет, если заартачишься, — махнул он рукой в сторону кольев. — Тебе и говорить-то ничего не надо, просто зернышки возьми и в огонь кинь.

Митька заметил, что рядом с длинным дядькой торчит невысокий бронзовый треножник, и вверху, посреди чуть вогнутого диска, горит яркое пламя. Яркое, несмотря на солнечный день. Отсюда оно казалось то голубым, то каким-то лиловым. И чему там гореть, недоумевал Митька. Под диском было пусто — только три изящно изогнутых сверкающих ноги.

Тощий протягивал мальчишке блюдо, на котором возвышалась горка зерна, какие-то плоды, пучки трав.

— Ну давай, дурачок, кидай! Потом ведь сам благодарить будешь!

Тонким, но яростным голосом мальчишка ответил:

— Никогда! Мама с папой верили Единому, и я верю!

— Ну и что? Единому скажешь, что случайно зернышко обронил. Рука, понимаешь, дрогнула, — с усмешкой посоветовал тощий. — Я не стану обманывать Бога! — в слезах выкрикнул мальчишка. — Ваши злые идолы падут, и наступит царство Единого, и Единый будет все и во всем! А вас Он накажет, попалит огнем неугасающим!

Кассар тоскливо посмотрел на Митьку.

— Вот же дурак… — с досадой протянул он, и непонятно было, кого имеет в виду — то ли пацана, то ли Митьку, то ли себя.

Потом вдруг как-то весь подобрался, сразу сделавшись похожим на хищного зверя, готового к прыжку. Несколько раз сжал и разжал кулаки, что-то пробормотал, резко щелкнул пальцами.

Сперва Митька услышал треск, и лишь затем тишину прорезал истошный женский вопль:

— Пожар! Ой, пожар! Горим!

Горело сразу со всех сторон. Соломенные крыши занялись мгновенно, и рыжими волнами пламя перекатывалось с одного дома на другой. Потянулся дым — густо-серый, тоскливый.

— Беда! Боги! Туши-ить! — крики эти раскололи толпу, и только что бывшая единым, жаждущим острого зрелища телом, она мгновенно рассыпалась, заметалась. С выпученными глазами промчался мимо Митьки пожилой папаша, ратовавший за наказания, за ним, точно привязанный, бежал сынок Ульсиу. Дома хоть и были далеко, но уже здесь, на площади, чувствовалось опаляющее дыхание огня. Глиняные мазанки горели точно дровяные сараи. И глина с отвратительным шипением трескалась.

Многие помчались куда-то влево, очевидно, к колодцу. Но мало у кого были с собой ведра или кувшины — вся утварь-то оставалась у крестьян дома, когда, оповещенные о приказе старосты, они в чем есть сбежались на площадь.

Крики и плач поднимались к равнодушному небу вместе с клубами дыма.

— Скотина! Скотина же в хлеву! — причитая, бегал взад-вперед тощий мужичонка со встрепанной бородой.

— Доченька! — голосила на одной ноте молодая заплаканная баба. — Доченька же там осталась! Боги! Молю вас, высокие боги!

Радостно гудело пламя, играло во всю свою звериную силу.

— Да, — сквозь зубы проворчал кассар, — чувствую я, что водички мы так и не наберем.

И пары минут не прошло, как площадь осталась почти пустой. Не считая старосты и тощего, который крепко держал мальчишку за локоть.

Быстрым шагом Харт-ла-Гир приблизился к ним, на ходу выхватив меч.

— Ты! — внезапно выкрикнул тощий, тыча в кассара левой рукой. — Это ты наслал огонь! Я почуял! Люди, хватайте его!

— Я, — мрачно улыбнулся кассар. Подбежавшему сбоку Митьке стало не по себе при виде этой улыбки. — Только нет людей, люди там вот, далеко, пожар тушат. Нет людей, жрец. И тебя тоже нет. Не тратя больше слов, он резко взмахнул мечом. С воем тощий жрец обрушился в пыль, пытаясь обеими руками сжать разрубленный живот, впихнуть туда выползающие внутренности.

Кассар, не оборачиваясь, вновь ткнул мечом — и застывший на месте староста медленно осел наземь. Из перерубленного горла темным потоком хлынула кровь, она бурлила и быстро впитывалась в изголодавшуюся по влаге землю.

— Кто ты? — просипел жрец, все еще живой. Несмотря на чудовищную боль, он сумел приподняться и глядел на кассара тяжелым, ненавидящим взглядом. — Налагаю на тебя…

— Ничего ты уже не наложишь, колдун, — устало вздохнул Харт-ла-Гир. — Это уже не твоя область. Уйди же спокойно в нижние пещеры, зная, что смерть твоя, возможно, послужит спасению многих… до высоты коих ты так и не сумел подняться. Не бойся, сейчас я прекращу твою боль.

Он резко взмахнул мечом — и мгновение спустя отрубленная голова жреца, сверкая глазами, покатилась вниз, на истоптанную сотнями ног землю.

— Стоять можешь? — деловито спросил кассар остолбеневшего мальчишку.

Тот, пошатнувшись, молча кивнул.

— А идти? Впрочем, вижу. Нам пора.

Ни говоря ни слова, он легко, точно полено, подхватил пацана под мышку и быстрым шагом направился к ждущему их Угольку. Митька помчался туда же.

— Так, Митика, — озабоченно проговорил кассар, — сейчас нам нужно удирать, и быстро. Уголек нас троих долго не потащит. Поэтому поедете вы двое, я побегу следом.

— Но… — запнулся Митька, — я же не умею.

— Учиться уже некогда, — спокойно возразил Харт-ла-Гир. — Но не бойся, Уголек умный, он вас не скинет. Ты, главное, мальчишку держи покрепче.

С этими словами он, опустив пацана наземь, схватил Митьку за плечи и резко подбросил вверх. Тот сам и не заметил, как оказался в седле. Кассар сейчас же подал ему мальчишку, который, похоже, пребывал сейчас в глубоком обмороке.

— Усадил его? Теперь держи крепко, и ногами, ногами сжимай бока. Да не ребенку, дурень! Коню! Затем он обхватил морду Уголька и что-то ласково, но настойчиво зашептал тому в ухо. Сколько Митька ни прислушивался, уловить слов он не мог. Наверное, опять какая-то ахинея на древнем языке.

Додумать мысль он уже не успел — стремительно сорвавшись с места, Уголек помчался вперед, на объятую дымом и пламенем улицу. Непонятно откуда взявшийся ветер обдувал Митьке лицо, но все равно отвратительный запах гари забирался в ноздри. С обеих сторон вскоре встали огненные стены, обжигающие волны воздуха перекатывались через улицу, и трудно было дышать. Уголек мчался как никогда раньше — казалось, это не конь, а прямо-таки мотоцикл.

Мальчишка в Митькиных руках так и не приходил в сознание. А вдруг задохнется? — грызли мозг тревожные мысли, но все, что он мог сделать — это крепче сжать щуплое, горячее тело.

Кто-то мельтешил в дыму, кажется, кого-то Уголек сбил с ног, сам того не заметив. Кажется, вслед доносились хриплые проклятия — Митька сейчас думал лишь об одном: прорваться бы. Только бы прорваться!

Вскоре показались распахнутые ворота. Сюда огонь еще не успел добраться, зато добрались стражники. Двое поджарых парней судорожно пытались свести тяжелые створки. Миг — и оба, чуть слышно вскрикнув, обрушились в пыль. Что с ними случилось, Митька не понял, но и задумываться было некогда. Уголек торжествующе вырвался на простор и устремился в травяное море. Травы, высокие, пахучие, здесь доставали коню до груди, и он рассекал их точно моторная лодка.

Как там кассар, мелькнула тревожная мысль, и Митька, не утерпев, обернулся.

С кассаром все было в порядке. Он размеренно бежал позади, на расстоянии в несколько метров, не отставая от них, но и не обгоняя. С ужасом Митька вдруг, что глаза его плотно закрыты, и незаметно, чтобы он дышал.

Заворочался, застонал мальчишка, и Митька тут же обхватил его крепче, тихо шепча в ухо:

— Ну ничего, малыш, ты держись! Мы сейчас, мы скоро…

Он сам понимал, как идиотски все это звучит, но иных слов у него уже не было.

Казалось, скакали бесконечно. Не было в степи никаких ориентиров, нечем тут измерять расстояния. Давно уже скрылась за горизонтом горящая деревня, давно уже от края до края плескались верхушки трав, и только солнце — злое, жалящее, мертво зависло в зените.

Потом это кончилось — как-то сразу, вдруг. Засопев, Уголек перешел с рыси на шаг, все более и более спокойный, затем остановился, опустил шею. Бока его ходили, тугие мышцы дрожали, и чувствовалось, что он — могучий, неутомимый зверь — смертельно устал и больше не двинется ни на локоть.

Сейчас же оказался рядом кассар. Вздрогнул, потянулся и с шумом выдохнул. Потом открыл глаза, заморгал поначалу, привыкая к яркому свету, но вскоре уже полностью пришел в себя. Молча принял у Митьки неподвижное тело ребенка, осторожно опустил в траву. Затем снял и самого Митьку, и при этом руки его, по-прежнему большие и сильные, заметно дрожали.

«Ну, сейчас мне будет, — уныло подумал Митька. — Сейчас он мне пропишет…» В том, что Харт-ла-Гир — не тот человек, что прощает шантаж, он уже успел убедиться.

— Сумку мою подай, — рявкнул кассар, сидя на корточках возле мальчишки. — Живее!

Не глядя, сунул руку в кожаные недра, нашарил там маленький флакончик, на дне которого плескалась ядовито-синяя жидкость.

— Слушай, — по-прежнему не оборачиваясь, заявил он, — сейчас я его в чувство приведу и буду говорить. Это снадобье не только исцеляет телесные раны, но и просветляет ум… на короткое время. Иначе он еще долго не сможет не то что ничего толкового рассказать, а и помыслить. Нам же надлежит скорее с ним определиться. Так вот, Митика, ты сейчас будешь молчать. Ни звука у меня чтобы. Иначе… — он помедлил. — Вспомни того молодого разбойника. Уяснил? Ну вот то-то же.

Ловкими движениями он принялся втирать синее зелье в мальчишкино тело. Быстро и сильно двигались руки, губы шевелились, тихо произнося что-то невразумительное.

Спустя несколько минут мальчик открыл глаза. Потом, напрягшись, сел.

— Ну? — хмуро спросил успевший спрятать флакон кассар, — говорить можешь?

— Ага, — хрипло кивнул пацан.

— Тогда говори, — велел Харт-ла-Гир. — Да не смей лгать, вранье я из тебя живо вышибу, — он выразительно покрутил конской плеткой. — Как тебя звать?

— Хьясси, — сообщил мальчишка. — А каково ваше имя, благородный господин?

— Смотри ты, какой наглый, — присвистнул кассар. — Тебе разрешали вопросы задавать? Впрочем, знай, что я — кассар Харт-ла-Гир, из славного рода восточных Гиров, держащих по государеву повелению в своей деснице град Нриу-Лейома. Посему помни о почтительности и не смей без разрешения открывать рот. Итак, какого ты звания, Хьясси?

— Из ремесленного звания я, господин, — с трудом поднявшись на ноги, низко поклонился Хьясси. — Отец мой горшечник… был, — добавил он, на миг запнувшись. — Мы из Гниу-Мьялги, это на западе от великой столицы, на берегу Тханлао.

— Гниу-Мьялги… — пожевал губами кассар. — Вроде бы помню. Мелкий такой городишко…

— Да, господин, — шмыгнул носом Хьясси. — Мелкий, но красивый. У нас там деревья, сады… не то что здесь, — пренебрежительно обвел он рукой.

— Ну и что же, Хьясси, — нетерпеливо перебил его кассар, — как же это ты оказался так далеко от своего дома? И почему эти достойные селяне собрались тебя казнить лютой смертью?

Пацан заметно напрягся. Потом, помолчав, поднял голову.

— Мы чтим Единого Бога, господин. Вот потому и…

— Печально, печально, — кивнул Харт-ла-Гир. — И что же случилось?

— У нас была большая община, в Гниу-Мьялги, нас старец Лоуми направлял. Его сам Вестник Алам посвятил Господу Единому… Мы никому не мешали. Мирно жили, работали, как все, — он всхлипнул.

— Ужас! И как это городские власти вас терпели? — хмыкнул кассар.

— А мы откупались, господин, — серьезно пояснил мальчишка. — Мы платили и господину городскому наместнику, и господину начальнику стражи, и верховному жрецу, и еще многим… и нас не трогали. Нас было три тысячи, господин, — с некоторой гордостью добавил он.

— Понимаю-понимаю… — кассар поморщился, точно лимон сжевал. — А после был государев указ «О злостных отступниках от верований и порядков».

— Да-да, — опустил голову мальчик, — наших стали бить и разорять. Нам-то еще повезло, мы с мамой и папой в те дни в деревне были, у дедушки, маминого отца. Он богатый человек, у него мельница есть, и четыре пары быков, и два раба… — Смотри-ка, — ухмыльнулся кассар. — А по тебе и не скажешь, что у тебя такой достойный дед. Ну и что же с вами в деревне стряслось?

— Туда сначала путники из города пришли, — продолжал мальчишка, — рассказывали, что там творится… и как наших братьев в Тханлао топили, и как в яме жгли, и как руки-ноги рубили… тем, кто не отрекся от Господа. А потом уже в деревню государев гонец прискакал, всех на площадь согнали, и староста Указ прочитал. — И как же поступил тогда почтенный дедушка? — заинтересовался кассар.

— А дедушка отцу сказал — мол, кто государю враг, тот мне не сын, не дочь, тех я не знаю. Уходите-ка, говорит, подобру-поздорову, пока и меня с вами заодно не спалили.

— Суров у тебя дед, — одобрительно кивнул Харт-ла-Гир. — Не пожалел, стало быть?

— У него же там еще трое сыновей, маминых братьев, с семьями… — возразил Хьясси, — он за них испугался. Сказал — пусть вас ваш Бог защищает, он, может, и сильный, а я старый. Вы не думайте, он и денег на дорогу дал, и припасов, и лошадь, Мохнатку. Ну и пошли мы спасаться. В город и не заходили, все бросили — и дом, и мастерскую, и деньги там папе были должны, так он только посмеялся — какие теперь деньги… — Это он верно, — согласился кассар, — тут уж не до жиру. И как же вы дальше решили укрываться от вполне понятного государева гнева?

— А мы на север пошли, в Сарграм. Там, говорят, Великий государь Айлва-ла-мош-Кеурами, да хранит его Единый, в истинную веру обратился, и наших там не гоняют, а наоборот… и всем, кого здесь, в Олларе, за Господа обидели, дают землю, и скот, и деньгами помогают на обустройство. И вообще, — мальчишкин голос зазвенел, — государь скоро приведет войско, дабы покарать идолов и обратить всех в веру истинную…

— Как же, как же, — усмехнулся кассар. — И в Тханолао неразумных потопят, и огнем пожгут, и руки-ноги отрубят… тем, кто не отречется от Высоких Господ наших. Понятное дело. Ох, и глупые же вы люди, единяне… Сколько вас палкой ни учи… Ладно, что потом было?

— Ну, мы шли, шли, целую неделю шли, нас переночевать пускали, у нас же деньги были.

— Что, и разбойников не боялись?

— Так Господу же покланяемся, — удивился пацан кассарской тупости. — Он нас и избавил от лихих людей.

— Зато не избавил от людей почтенных, — ядовито заметил кассар. — На то воля Его… — кивнул мальчишка, уныло разглядывая свои исцарапанные ноги. — Только маму с папой жалко… Как им больно было… Вот, мы так шли, шли, а потом в ту деревню и пришли, в Хилъяу-Тамга, вчера ближе к вечеру. А у них там как раз жертву приносили идолам… чтобы, значит, дождь дали… Посевы-то гибнут. Ну и нас с собой потащили — мол, тоже уважьте Высоких Господ, и вместе потом трапезничать будем. — Ну так и уважили бы, — наставительно сказал Харт-ла-Гир. — В конце концов, вас там приняли… ибо велит древний как сам мир закон гостеприимства. Но и гость должен почтить хозяина, и дом его, и богов его…

— А нам же нельзя, — возразил Хьясси, — мы же единяне… Еще Вестник Хоули-Гьяру сто лет назад учил: «не почитайте идолов темных, не приносите ни даров им, ни мольб ваших, ибо един есть Господь милующий, Рожденный и Нерожденный, и не должно быть у вас богов иных». — Ишь ты, — присвистнул кассар, — наизусть, стало быть, шпаришь. — Я погляжу, натаскали тебя, щенок. Ну так что, отказались-то отец с матерью?

— Отказались, — кивнул мальчишка и судорожно всхлипнул. Помолчал, то ли подбирая слова, то ли борясь со слезами. Потом глухо продолжил: — Тут шум поднялся, нас схватили, в сарай заперли. Мы Единому молились, а они тем временем вещи наши обыскивали. Вот, и нашли свиток с Откровением Единого Бога, и знаки наши, которые после Водного Просвещения полагается на шее носить. Тогда они в сарай пришли, кричать начали, что из-за нас боги разгневаются и дождя не дадут. Вывели на улицу, привязали к столбам, пороть стали… — Очень правильно поступили, — кассар, казалось, задался целью вывести парнишку из себя. — Как еще обходиться с невежами, не чтущими принявших их под свой кров? Только кнутом поучить.

Митьке очень хотелось обматерить своего господина. У пацана родителей зверски убили, самого чуть не замучили, тут пожалеть надо, а этот издевается, гад! Он закусил губу, чтобы не сорваться. Скажешь чего, а потом садюга-кассар чик его ножом по горлу, чтобы, значит, конспирация…

— Они сказали, — добавил Хьясси, — ночь думайте, а утром, если не отречетесь и жертву не вознесете, казним люто, по государеву повелению. Там этот тощий колдун всеми командовал. Злющий… — печально протянул он. — А утром вот… Мама меня погладила и сказала, что лучше мы сейчас все умрем, но сегодня же встретимся в светлом царстве у Единого, в лазоревых небесных садах. А если отречемся, то еще, может, долго-долго тут вместе проживем, но потом-то — в темную пропасть, навечно, и никогда уже больше друг друга не увидим. Так что лучше сейчас перетерпеть, это не так уж и долго. Потом… — голос его стал каким-то деревянным, — сперва папу насадили, потом маму… а потом вы сами видели.

— Видели, — кивнул кассар. — Смотрели и дивились твоей глупости.

— Господин, — тихо протянул вдруг мальчишка, — а у вас попить не найдется? Со вчерашнего дня ведь ничего…

— Нет, каков! — присвистнул кассар. — Такой наглости я еще не встречал, хотя повидал многое. Мы его, можно сказать, с кола сдернули, а он еще и требует! Может, тебе еще и сахарных пряников? Поистине посади поросенка за человечью трапезу, он и на столе нагадит… Митика, там на дне еще чуток осталось. Налей ему чашу… нет, полчаши. Хватит с него.

Пока Хьясси жадно пил, кассар смотрел на него долгим, изучающим взглядом. Хмурил брови, что-то решал, колебался. Потом хмуро сказал:

— Ну вот что, мальчик, пришло время серьезного разговора. Говорить будем о твоей дальнейшей судьбе. Как ты, надеюсь, понял, я нисколько не сочувствую единянскому безумию. Спас я тебя просто развлечения ради — жизнь так скучна, а вид бушующего пламени веселит душу. Поэтому надо с тобой что-то решать. Проще всего тебя бросить здесь, в степи. Умрешь ты дня через два… Сперва ослабнешь от жажды и голода, а потом тебя, еще живого, заклюют питающиеся падалью птицы. Вон, видишь, кружат в небе, высматривают? Если только раньше тобой не займутся шакалы… сейчас, в засуху, их тут немного, но все же попадаются. Можно еще отвезти тебя в ближайший город и сдать наместнику, дабы поступил он с тобой по указу государеву. Заодно и слегка деньжат сшибу. За голову каждого беглого единянина двадцать пять огримов обещано. Оно, может быть, деньги скромные, да ведь тоже зря не валяются. И наконец, есть третья возможность. Я могу взять тебя к себе в рабы. Сразу скажу, несладко тебе придется, зато выживешь. Веру твою единянскую я стеснять не буду, не касается это меня, но смотри, на людях не смей ее выказывать. Иначе… — он выразительно взмахнул плетью. — Думай, Хьясси. Рабство — это на всю жизнь. Ты был свободным мальчиком, но отныне это в прошлом. Зато некоторую безопасность я тебе дам.

Мальчишка задумался. Митька, затаив дыхание, ждал его решения. Интересно, а что он сам выбрал бы, окажись в его шкуре? И зачем это кассару? Что, не мог взять его просто так? Обязательно издеваться? И какую, между прочим, безопасность он обещает пацану, если у них ни воды, ни пищи, и гонятся за ними всякие враги?

— Господин, — хрипло произнес наконец мальчишка. — В писаниях Вестника Таури сказано: «Рабы, не думайте, будто звание ваше отдаляет вас от Господа Сил. Се испытание, Спасителем на вас налагаемое для смирения духа и плоти. Будьте же покорны господам вашим в делах земных и трепещите, но помните, что один у вас небесный Господь, и вышняя душа ваша лишь Ему посвящена». Поэтому… я согласен. Возьмите меня в вечное рабство. Только верить я вашим богам не буду, я одного Единого чту.

— А красиво сказано у этого вашего… как его? Таури? — Кассару, судя по всему, и впрямь понравилось изречение. — Что ж, тогда становись на колени, и свершим дело по закону и обычаю.

Хьясси беспрекословно опустился на колени, а кассар, нагнувшись над нам, положил ему на голову свою здоровенную ладонь и медленно, нараспев, произнес:

— Я, кассар Харт из рода Гиров, свидетельствую пред вечным небом и Высокими Господами Круга, что сие дитя, именуемое Хьясси, с сего часа становится моим рабом навечно, по собственной доброй воле, и в том никто из людей не несет ущерба, и нет к тому никоих препятствий.

Он помолчал, убрал руку.

— Вставай. И помни, чему вас учил ваш Таури. Видать, толковый дядька был. Не вздумай лениться или дерзить, накажу сурово. Вон, мой раб Митика, родом из северных варваров, подтвердит.

Митька лишь вздохнул. Нет, все они тут, в Олларе, какие-то сдвинутые… Сколько же это еще будет продолжаться?!

21.

Вечером допили последнюю воду, свернули до лучших времен кожаные мешки. Вот только наступят ли лучшие? Митька мрачно глядел на тускло-малиновый, догорающий костер. Очень может быть, они все трое загнутся в этой степи, и засохшие тела обглодает до костей всякое здешнее зверье — змеи, мыши, кролики… Хотя нет, кролики отпадают. А вкусные, однако. Не хуже курицы, особенно когда кассар печет их на горячих углях. Харт-ла-Гир настрелял днем несколько штук, Митька с Хьясси потом ходили, собирали тушки. Ну у человека и глаз — ни единой стрелы зря не пропало, а ведь это тебе не винтовка с лазерным прицелом. Тугой, сделанный из черного дерева лук и согнуть-то до конца не удалось, пущенная стрела, позорно бултыхаясь в воздухе, улетела метров на двадцать и упала в траву. Даже не воткнулась. Кассар лишь мрачно усмехнулся, пообещав Митьке лишние часы тренировок.

Ни фига себе, лишние часы — он и сегодня-то еле дышит, после очередных упражнений с мечом. Все мышцы болят, кости ноют, перед глазами фиолетовые круги плавают. И как другие такое мучение выдерживают? Да хотя бы и ребята из его класса, которые уже несколько лет на каратэ ходят. Митька тоже вон в прошлом году попробовал боксом заняться, выклянчил у мамы денег, но хватило его лишь на четыре занятия. Нет, слишком высокая цена за умение красиво набить морду.

Харт-ла-Гир с его мнением, понятное дело, не считался. Услал Хьясси в степь, собирать редкую целебную траву лиу-кеуру-мьяни. Сорвал несколько стебельков, показал пацану — и отправил его подальше, велев возвращаться лишь когда солнце начнет клониться к земле. Зачем именно теперь потребовалась эта трава, Митька не понимал целый час, пока кассар не сделал передышку. И лишь тогда, уловив, наверное, Митькино недоумение, объяснил:

— Незачем ему видеть, как я тебя учу. Не положено этому рабов учить. Как бы не проболтался, когда в людных местах окажемся… Так что пускай погуляет. Заодно и в себя малость придет. Нелегко ведь, если твоих родных совсем недавно замучили… знал бы ты, как это нелегко… Но ничего, парнишка, чувствую, крепкий, оклемается.

— А зачем вы его рабом сделали? — глядя в белесое небо, проворчал Митька. — Меня одного, значит, мало?

— Мало, — усмехнулся кассар. — Очень тебя мало. И делать ты ничего толком не умеешь, и капризный как засидевшаяся в девках дочь придворного ла-мау… А если серьезно — прикинь расклад. Нас ищут двоих — странствующего кассара с мальчишкой-рабом. Теперь нас трое. Насчет двух мальчишек в разосланных предписаниях ничего не сказано. Значит, приглядываться к нам будут уже меньше.

— И что, думаете, поможет? Типа они все тупые?

— Ну, — пожал плечами кассар, — умного сыщика такими фокусами, конечно, не обманешь, но нам по большей части придется иметь дело с тупыми старостами. А они крепко приучены исполнять государевы повеления от сих до сих, и ни в коем случае не думать лишнего. На том в Олларе и порядок держится, с древности и до сей поры. Так что Хьясси нам на некоторое время пригодится.

— А потом? — настороженно спросил Митька.

— А потом будет видно. Если все получится, как я рассчитываю — продам где-нибудь. Больших денег за него не дадут, но и не надо.

— То есть как это?! — встрепенулся Митька. — Как это продать? Мы его что, для этого спасали? Вам солнцем голову не напекло?

— Очень просто, — пожал плечами кассар, игнорируя Митькину дерзость. — Он теперь раб, а рабов продают и покупают, это испокон веку ведется. А насчет «спасали», я с самого начала был против, это ты скандалить начал. За что, кстати, тебя стоило бы крепко наказать.

— Ну ни фига себе, — только и нашелся Митька. — Вы, значит, его спасли, жизнью своей рисковали, и все это так, семечки? Использовал и выбросил, да? У нас, в нашем мире, между прочим, — вспомнил он вдруг, — сказка одна есть. Там ручной лис говорит мальчику — ты как бы в ответе за тех, кого приручил. Мы по внеклассному чтению проходили… А, — махнул он рукой, — чего вам объяснять… Все равно ничего про нас не поймете.

— Почему же, все понятно, — иронически прищурясь, кивнул Харт-ла-Гир. — Только если Хьясси у нас выходит лисом, то мальчиком-укротителем получаешься ты. Спас его на свою голову, и сразу твоя жизнь омрачилась.

— Это еще почему? — не понял Митька.

— А потому, — наставительно произнес кассар, — что теперь Хьясси будет постоянно при нас, и он ничего ни о чем не должен знать. Для него я — обычный кассар, ты — обычный раб. И впредь обращаться с тобой мне придется как положено, как от веку заведено. И с ним, и с тобой одинаково. Иначе сразу чего-нибудь заподозрит, а судя по его речи, он весьма неглуп. Отныне говорить вот так, как сейчас, мы сможем лишь когда его не будет рядом. Следи за своим языком, Митика, — он выразительно кивнул в сторону разросшихся неподалеку кустов лиу-тай-зви.

Митька поежился. О таких последствиях он как-то не подумал.

— И это может затянуться надолго, — добавил Харт-ла-Гир. — Во всяком случае, пока мы не доберемся до безопасного места, где ничто уже не будет угрожать твоей жизни. Там отпадет нужда в подобных вещах, — он провел пальцами по рабскому ошейнику. — Отдохнешь от всего этого.

— А как же клеймо? — деловито уточнил Митька. — Вы недавно про какую-то травку говорили?

— Угу, травка такая есть, — рассмеялся кассар. — Хотя, конечно, лиу-йар-мингу сильная трава, но и она побеждается сильнейшим — соком корней лиу-гуан-тмаа. Натрем тебе спину, дня через два и следов не останется. Правда, поначалу будет больно. Ну да ты привычный… наш Круг тебе в чем-то пошел на пользу.

— Ну ладно, ошейник там, клеймо — это все понятно, — помолчав, вздохнул Митька. — Но ведь это же не главное. А главное… Я что, и в самом деле не вернусь никогда домой?

Теперь кассар надолго молчал. Разглядывал облачка у горизонта, вертел в пальцах меч — хмуро, рассеянно, словно легкую тросточку. Потом, не оборачиваясь, произнес:

— По-всякому может сложиться. Я не хочу тебе давать излишнюю надежду, Митика, чтобы в случае чего ты не впал в мертвящее отчаяние. Но если все пройдет наилучшим образом, ты вернешься. Может, через полгода, может, через год. Поверь на слово, это зависит от очень многих обстоятельств. Здесь решаем не мы с тобой, и даже не Высокие Господа — они ведь тоже подвластны судьбе. Во всяком случае, если мы доберемся до замка Айн-Лиуси, эти полгода-год будешь в безопасности, тебе придется лишь надеяться и ждать. Если же не доберемся… Я ведь не раз уже объяснял — на тебя охотятся. Скорее всего, если поймают — сразу же и убьют. Но может статься и так, что останешься жить… Только это будет не жизнь, и уже точно никогда и никуда не вернешься.

— Не понимаю, — честно признался Митька. — Ну кому я тут нужен, что вы все вокруг меня с ума посходили. Я что, особенный?

— Да не в тебе самом дело, — нехотя отозвался Харт-ла-Гир. — Так уж все хитро сплелось… Может, когда-нибудь и узнаешь, но разъяснять тебе сейчас я просто не вправе.

Митька потрясенно молчал. Никаких слов уже не было, только острая радость, молнией вспыхнувшая в слепой ночи. Значит, все-таки возможно! Значит, не зря! Ведь тогда, на крошечную секунду, а он все-таки поверил. И просил: «Ну пожалуйста, ну вытащи меня отсюда домой». И вот, нате вам. Неужели Он все-таки на самом деле есть?

— И кстати, насчет нашего маленького единянина, — глухо заговорил кассар. — Имей в виду, что те, кто охотится за твоей жизнью — как раз из них. Именно им, единянам, очень важно погубить тебя. Пойми, это ход… в очень сложной игре. Сильный ход, который переломит все. Может, в душе они тебя и пожалеют, но что такое жизнь какого-то мальчишки, вдобавок из чужого Круга, по сравнению с «великим планом спасения»? Так, мелочь. Ты, Митика, не бойся злых людей, с ними-то еще можно справиться. Ты добрых бойся. Эх, вижу, не понимаешь, ну и ладно. Может, когда-нибудь поймешь. А Хьясси… надо следить, чтобы он не сбежал к этим своим единоверцам. Иначе пойдет молва… и очень скоро дойдет до кого не следует.

— Но все-таки, — Митька не желал сдаваться, — зачем продавать-то? Ну жалко же его. Что вы чушь несете насчет денег? Много, мало… Сами ведь понимаете, что чушь… А что, нельзя его просто оставить в этом самом замке Айн-Лиуси? Там же безопасное место.

Кассар долго глядел на него. Странным, немигающим взглядом.

— Ну уж нет, Митика, — наконец вздохнул он, — я не столь бессердечен. Я его лучше продам по дешевке. И еще я молю Высоких Господ, чтобы ты никогда не понял меня. Ладно, поговорили, — сердито докончил он. — Вставай! Бери меч. Как стоишь, бестолочь? Шире ноги, шире, на левую тяжесть… да согни же ты ее! И лезвие ниже, вот так поверни…

Послушный Хьясси вернулся лишь на закате, притащил огромный веник стеблей травы лиу-кеуру-мьяни. Робко уставился на кассара.

— Вот, господин. Я собрал… Мало, наверное?

Харт-ла-Гир прищурился.

— Собрал-то ты неплохо, мальчик, но кое-что подзабыл. Ибо ведешь ты себя неприлично и дерзко, что не подобает рабу. Стоишь прямо, смотришь хозяину в глаза. Вот так, правильно, ниже голову, еще ниже. Сейчас я не буду тебя наказывать, но впредь смотри. И нечего прохлаждаться! Почисти Уголька, займись костром, разложи траву вон там. И горе тебе, если к завтрашнему утру она не высохнет. А ты чего расселся? — сурово гаркнул он на Митьку. — Ну-ка живо ему помогай. Эх, давно я тебя не порол, ибо разленился ты ужасающе.

Пришлось суетиться с Хьясси на пару, ломать сухие ветки для растопки, чистить Уголька скребницей. Но суровость кассара все равно не могла заглушить звенящей в груди радости. Значит, не навсегда! Значит, скоро домой! И даже если не очень скоро, то все равно…

Потом была пустыня. Такая, как рисуют на картинках в учебнике географии — ярко-желтая плоскость до самого горизонта, чахлые колючие кустики не поймешь чего, вертлявые зеленые ящерицы сновали туда-сюда, ехидно глядели на него.

А он шел, проваливаясь в песок едва ли не по колено, шел на одном лишь упрямстве, уже не обращая внимания ни на одуряющую, равнодушно-злобную жару, ни на ссохшуюся глотку. Ноги — он это знал — навсегда сожжены раскаленным песком, и внутри у него тоже все давно сгорело. Но идти было надо — к неровному, изрезанному верблюжьими горбами барханов горизонту. Туда, где ждет его мираж… который уже по счету? Призрачные пальмы, призрачный родник, и кажется, что уже рукой подать, а протянешь руку — и проткнешь искрящийся от зноя воздух.

Самое противное — он никак не мог понять, какая такая сила тащит его вперед, почему нельзя просто лечь на спину, раскинуть руки и глядеть в светлое небо. До самой смерти, и смерти недолгой. Зачем он цепляется за утекающую из тела жизнь? Ведь это глупо!

Нога запнулась обо что-то твердое, и он остановился, глянул вниз. Нет, теперь ничего уже не казалось удивительным. Даже этот скелет — желтый, отполированный песком до блеска, вон как солнце играет бликами на костях. А самое смешное — это ведь его, Митькин скелет! Он знал это совершенно точно. Скелет валяется здесь давно, так давно, что и не вспомнить. Может, тысячу лет, может, и больше. И это плохо, понял Митька. Значит, уже без толку надеяться на милосердную смерть, та приходит лишь единожды, и теперь придется шагать сквозь пустыню вечно. Понимание страшной, ржавой иглой пронзило его всего насквозь, от макушки до пяток. На глаза навернулись слезы, и он сам не заметил, как зарыдал.

И только подняв голову, понял, что рыдает-то как раз не он. Его глаза сухи, словно колышущиеся от слабого ночного ветерка травы. И холодные, безразличные звезды смотрят на него сверху, с темного, невероятно высокого неба. Невдалеке похрапывает черный — чернее ночи — Уголек, еле слышно дышит завернувшийся в плащ кассар. А плачет — Хьясси. Лежит, раскинув тонкие руки, словно пытается обнять землю, и негромко, на одной ноте, воет, точно раздавленный мотоциклом щенок.

Митька присел. И что теперь делать? Идти его утешать? Или пускай выплачется, пускай выльет вместе с этими слезами свою боль? Но разве такое выльешь? Когда на твоих глазах зверски убили твоих родителей, едва не замучили самого, и впереди — черная пустота, разве уравновесишь это литрами слез? Митька тряхнул головой. Собственные проблемы показались вдруг какими-то игрушечными. В самом деле, его-то родители живы, во всяком случае, остается надеяться, что с мамой все в порядке, она ведь сильная женщина, уж как-нибудь справится с несчастьем. А главное — он вернется, он обязательно вернется домой, уже недолго осталось, какие-то жалкие месяцы. А вот этот малыш, вокруг которого сомкнулось черное облако беды… он-то как вынесет?

Все-таки он подошел к Хьясси, присел рядом на корточки, коснулся пальцами вздрогнувшей лопатки.

— Ты это… — шепнул он, — ты не реви. Я понимаю, но надо держаться… Жизнь все-таки продолжается…

Собственные слова показались ему до тошноты глупыми. А других слов у него не было.

Хьясси повернулся к нему, подпер ладонью щеку.

— Ничего, — выдохнул он, — это я так… во сне. Я больше не буду.

— Ты не думай, — мучительно выдавливая слова, вновь произнес Митька, — просто не думай об этом. Ну, было и было… а зато теперь будет другое… может, и хорошее. Главное, ты все-таки жив, эти гады не успели…

— Жалко, что не успели, — горько обронил Хьясси. — Сейчас я бы уже с мамой и папой был, в небесных садах… а так целую жизнь придется ждать.

— Значит, — Митька задумался, выискивая подходящий аргумент, — значит, на это была… ну, в общем, воля Божья.

— Конечно, была, — легко согласился Хьясси. — А ты… ты тоже веришь Единому?

Митька помолчал. Отвечать надо было правду, он отчетливо понимал это. А в чем она, правда? Верил ли он? Можно ли те мысленные разговоры с Единым назвать верой? Какая она вообще должна быть, вера?

— Я не знаю, — признался он наконец. — Иногда кажется, что да, иногда — нет. Наверное, я еще только хочу поверить. А как там дальше получится…

— Ты странно говоришь, — задумался Хьясси. — Верящие идолам говорят иначе. Я знаю, папа часто разговаривал с людьми, а я все слушал. К нам разные люди приходили, и посуду заказывать, и денег занимали, и соседи…

— А почему тебе кажется, что странно? — удивился Митька. — В чем странность-то?

— Ну… — Хьясси устроился поудобнее, — они все первым делом о Высоких Господах спрашивали, боялись, что те накажут. Ведь кто слуга Единому — тот уже идолам не служит, он рвет с ними свиток… А идолы злые, они будут мстить. А ты разве идолов не боишься?

— Да пошли они… — мрачно процедил Митька. — Не верю я ни в каких идолов!

— Да ты чего? — ахнул Хьясси. — Так не бывает. Все кому-то верят, мы Единому, они, — мотнул он головой в сторону спящего кассара, — в своих демонов, которых называют Господами. А чтобы вообще никому, про такое и не слыхано! Ты что, с белой звезды упал?

Митька досадливо скрипнул зубами. Ну вот, плакала вся кассарова конспирация. Хорошо еще, если тот крепко спит и не слышит, а то ведь будет потом нахлобучка… И что теперь делать? Изображать простачка-дурачка из ихних северных варваров? Не хочется. Рассказать Хьясси правду? Он не поймет и не поверит. Примет за психа, еще, глядишь, и испугается.

— Ну вот такой я странный, — скорчив смешную рожу, протянул он. — Считай, что и впрямь с белой звезды. Не верю я во всяких идолов. А в Единого… я видел, как в городе казнили единян… и еще я пробовал говорить с этим вашим Единым, просил, чтобы Он мне помог в моей беде…

— Ну и как? — оживился Хьясси. — Помог?

— Трудно сказать, — пожал плечами Митька. — Ничего пока еще непонятно. Это будет видно нескоро. Да и как разберешься, Он ли помог, или само собой все сложилось?

— А зачем разбирать? — удивленно спросил Хьясси. — Ты не разбирай, ты Ему просто верь, и все. Старец Лоуми нам говорил, что сомнения — они от демонов. Демоны стоят возле входа в душу и кидают в нее всякую дрянь…

— В какую душу? — усмехнулся Митька. — Господин Харт-ла-Гир говорил, у каждого из нас аж целых три души.

— А ты не верь ему, — посоветовал Хьясси. — Он, наверное, хороший человек, но он не знает, он во тьме ходит.

— И что же надо сделать, чтобы не ходить во тьме? — Митька отер ладонью вспотевший лоб. — Как же ты не знаешь? Надо войти в воду, — Хьясси вновь удивился Митькиной неосведомленности. — Водное Просвещение называется. Только это над тобой должен Посвященный делать. Он всякие особые молитвы будет читать, а потом положит тебе на голову руки — и все и случится.

— Так просто? — хмыкнул Митька. — Сунули в воду, погладили по головке — и готово?

— Ну… — замялся Хьясси, — все равно без этого нельзя. Но я не знаю, почему. Я вообще мало знаю, — признался он, — я же еще не взрослый… Папа, наверное, тебе бы лучше сказал, а уж старец Лоуми…

— Да ладно, — махнул рукой Митька, — все равно это пустой разговор. Ни Посвященного нет, ни воды. Вообще нет воды, понимаешь? Так что, может быть, через несколько дней ты попадешь в свои небесные сады. А наш кассар — в эти самые… нижние пещеры… А я… вообще непонятно куда. Только сперва помучаемся.

— Не, — отмахнулся Хьясси, — так не будет. Я знаю. Я тоже так думал, а потом мне приснилось.

— И ты поэтому плакал? — опешил Митька.

— Не только поэтому. Но я больше не буду плакать, я знаю, что нельзя. И господин будет сердиться, и вообще… я ведь уже не маленький все-таки… А вода найдется, мне это мама во сне сказала.

— И ты поверил? — покачал головой Митька.

— Как же не поверить, — Хьясси чуть слышно всхлипнул. — Ведь это же мама!

— Ну ладно, — взъерошил ему волосы Митька, — давай спи. Завтра трудный день…

Опустившись на свое млоэ, он закрыл глаза. Пустыня больше не снилась, да и вообще ничего не снилось. Просто была темнота, и лишь унылый звон кузнечиков расцвечивал тишину ночной степи.

22.

Вставать не хотелось ужасно. И голова болела, и противная сухость в горле давала себя знать. Но пришлось — кассар бесцеремонно растолкал мальчишек, велел собираться. Сегодня он был на удивление молчалив, не ругался, не обвинял в лени и тупости. Казалось, ему уже все равно.

А чего собираться? Оседлать Уголька, проверить упряжь, надеть потрепанное млоэ — вот и все сборы. Достаточно и четверти часа. А хоть бы и три часа — что это меняет? Все равно ведь полная, густая безнадега. Воды нет и не будет, а значит, не будет ничего. Ни спасительного замка Айн-Лиуси, ни возвращения. Обидно, что все в конце концов оказалось зря. Уж лучше бы он тогда умер от ядовитой стрелы. По крайней мере, все бы кончилось быстро — по сравнению с предстоящими мучительными днями. Сколько живут без воды? Вроде бы неделю? А до ближайшей деревни сколько? Если, конечно, за ближайшую взять ту, где они отбили Хьясси — тогда два дня пути. Пути, который кончится кольями, если не чем похуже. Ясно ведь, их там ждут. Их всюду теперь ждут, если верить кассару. А он, похоже, прав.

Завтракали оставшимися лепешками. Болело пересохшее горло, и совсем не хотелось есть, но Харт-ла-Гир заставил. Сказал, надо.

Потом он жестом подозвал к себе Хьясси и велел отправляться в степь. За той же травой, что и раньше. Митька недоуменно уставился на вчерашнюю охапку — и эту-то класть некуда, а ему все неймется, ему зачем-то еще нужно. Может, и впрямь солнцем ударило? Непохоже, оно еще не успело забраться высоко, еще не обрело всей своей убийственной силы.

— Ну что, Митика, присядь, — негромко велел кассар, когда высокие травы сомкнулись за спиной Хьясси. — Поговорим.

— О чем? — равнодушно выдавил из себя Митька, уставившись в землю. Ничего хорошего он сейчас не ждал. Ни от судьбы, ни от разговора.

— О нас, — кассар плавно опустился рядом. — А дела наши плохи. Вода кончилось, в степи ее нет, до ближайшей деревни — почти два дня пути, только туда соваться — все равно что голову на плаху класть. Особенно после того, что мы натворили там, — раздраженно махнул он рукой в сторону утреннего солнца. — Сто против одного, что нас тут же заподозрят и схватят, и не больно-то поможет моя идея… насчет двух рабов. Недалекая на самом деле идея, если разобраться. Запомни, Митика — никогда не считай врага глупее себя. Слезами отольется. Он помолчал, прислушиваясь то ли к стрекоту кузнечиков, то ли к себе. Хлопнул ладонью по колену, продолжил:

— Уж не знаю, что и делать. Один бы, может, и справился, но с вами… Молил я Высоких Господ, но те почему-то оказались глухи. Не понимаю, что с ними происходит… все совсем иначе сложилось, чем я думал… чем мы думали… Правда, есть средство, — кивнул он на свои кожаные сумки, — оно на время снимает у человека усталость. Можно идти или даже бежать день… иногда и два. Но к этому зелью нужна привычка, вас с Хьясси оно может попросту погубить. Ведь, говоря откровенно, это яд. Да и все равно… С зельем ли, нет ли, а когда дойдем до Тиула-Мено, до деревни ближайшей, что дальше-то будет? Может, вам придется войти туда одним… Можно, пожалуй, так… Раздумывая, он сплетал и расплетал пальцы, и те отчетливо хрустели. — У Хьясси ведь нет клейма. Можно будет представить дело так, дескать, он твой хозяин, ты его раб, и никакого опального кассара… Воду бы набрали, коня напоили. Только не выйдет, — он досадливо поморщился. — Вас быстро раскусят. Ну какой из него молодой господин? Смешно… Даже если и приодеть…

— Во что? — усмехнулся Митька.

— Да уж сообразили бы, есть у меня с собой ткань, можно было бы сшить. Я умею. Кассарам такое не положено, да уж ладно там… Не время о блистательности думать. Только все равно не выйдет. Как объяснить ваше появление, в мелкой деревушке посреди безлюдной степи? Сразу все заинтересуются, доставят вас к местному старосте… Могут и за сарграмских шпионов принять. И тогда знаешь что?

— Что? — шепотом спросил Митька. В животе у него вдруг стало холодно.

— Вижу, что догадываешься, — сказал кассар. — Ладно, не будем о грустном. Будем о печальном. Слушай внимательно, потом повторять будет некому. Есть один такой способ… в общем, может быть, я сумею добыть некоторое количество воды. На несколько дней хватит… и вам, и Угольку. Если, понятное дело, беречь ее.

— Вам? — недоуменно повторил Митька.

— Да, именно. Меня с вами больше не будет, я… в общем, я окажусь в другом месте. И вам придется идти самим, в замок Айн-Лиуси. Хозяин его — Великий кассар по имени Диу-ла-мау-Тмер. Покажешь ему свой ошейник, он поймет. Он знает…

Кассар вновь замолчал, насилуя свои пальцы. Тихо добавил:

— Если на коне, тогда неделя пути. Если пешком… может, и весь месяц. Дойдете ли? Жаль, некогда было научить тебя ездить. А теперь уже поздно.

— А как же тогда, из деревни? — Митька и впрямь не понимал. — Мы же тогда на Угольке…

Харт-ла-Гир невесело усмехнулся.

— Он не сбросил вас лишь потому, что я сказал ему Слова Силы… А теперь говорить их будет некому… И все равно это единственный выход, Митика. Иди в замок. Великий кассар должен… Как бы там ни было, а и он верен клятве. Только знаешь… По дороге избавься как-нибудь от Хьясси. Продай, убей, отпусти на все четыре стороны — только не бери с собой в замок. Великий кассар… ну не могу я тебе всего объяснить… в общем, ты будешь там в безопасности. Но только ты. Ты не понимаешь, Митика, я по глазам вижу. И ладно, не понимай, главное, запомни.

— Он что, такой страшный? Этот самый кассар? — ошарашено спросил Митька. — Зачем же тогда к нему идти?

— Он, — хмуро протянул Харт-ла-Гир, — он… Ну, в общем, сам увидишь. Я не стану ничего рассказывать. Только расклад таков, что тебе он не страшен. Тебя он примет как гостя. А что касаемо Хьясси — вот уж кому не стоит попадать в замок… Я знаю, что говорю.

— Так, — подумав, сказал Митька, — что-то я не догоняю. Вот вы говорите «меня с вами не будет». Это как понимать? Умрете, да? И воду только так получим?

— Жизнь жестока, — спокойно ответил кассар. — Тебя это еще удивляет?

— Меня здесь уже ничего не удивляет, — привычно огрызнулся Митька. — Но только вот так мне не надо. Это, может, у вас так принято, а я не хочу и не буду.

— То есть лучше умереть всем троим? — предположил Харт-ла-Гир. — Даже четверым, если считать Уголька? Другого пути нет. И подумай, между прочим, о Хьясси. Он что, тоже должен умереть, лишь бы ты утолил свое благородство? Но вообще это пустой разговор, потому что я не спрошу ни тебя, ни его. От вас тут ничего не зависит, все решать мне. И я решил. И сколько бы ни раздавалось воплей…

Вопль раздался, ликующий, звонкий. Тишина треснула, точно раздавленная ногой осенняя льдинка на луже.

— Вода! Вода!

А потом, раздвигая ломкие стебли травы, показался и сам Хьясси — взъерошенный, возбужденный, с выпученными глазами и дергающимся лицом.

— Там! — торжествующе кричал он. — Там! Сжалился Единый, дал!

Харт-ла-Гир посмотрел на него скучно.

— Чего кричишь, раб? Или забыл ты о надлежащем поведении? Что там стряслось? Говори четко и по делу.

Хьясси метнулся к нему, потом, видимо, очнувшись, поклонился в пояс.

— Там вода, господин, — прошептал он, поблескивая огромными темными глазами. — Родник, из камня. Я собирал травы, а потом… потом я стал говорить с Единым. И Он повел меня в другую сторону, а там большой камень, и Он сказал мне дотронуться ладонью, я дотронулся — и хлынуло! Холодная! И много!

— Так, — раздраженно произнес кассар, — похоже, солнце хорошенько ударило по твоим жалким мозгам. В этой степи нет и не может быть никаких родников, вода здесь таится глубоко, чуть ли не на сотню локтей…

— Да нет же, господин, самая настоящая вода! — вскричал Хьясси. — Ну пойдемте, вы сами увидите. Ну пускай хоть Митика со мной сходит, может, вы хоть ему поверите.

— Ладно, пойдем, — вздохнул Харт-ла-Гир, поднимаясь на ноги. — Но если ты солгал, берегись. Я обдеру твою кожу до костей.

— Не обдерете, — приплясывая, заявил Хьясси. — Потому что вода по правде, я не вру и ничего мне не напекло. И мы не умрем, Единый нас выручил…

— Еще раз это имя услышу — точно обдеру, — хмуро пообещал кассар.

Идти пришлось недалеко — по Митькиным прикидкам, не более получаса. Правда, одно дело шагать по вытоптанной дороге, где сквозь глину пробивается редкая пыльная травка, и совсем другое — эти надоедливые, едва ли не в человеческий рост стебли, которые то и дело приходится раздвигать руками.

Хьясси шагал впереди, каким-то чудом ориентируясь в травяной чаще, и то и дело срывался на бег — видно, никак не мог утерпеть. Митька шел за ним, а сзади, недовольно бурча себе под нос, тащился Харт-ла-Гир.

В конце концов заросли поредели и впереди наметился просвет. И еще — сплошь и рядом попадались под ногами камни. Митька едва не проколол пятку, наступив на острую грань.

— Ну вот! — ликующе показал Хьясси на здоровенный, в три его роста, бурый валун, по форме тот напоминал вставшего на задние лапы суслика. А из-под ног у этого суслика, бурля и пенясь, бежал ручей, вода искрилась на солнце, крошечными водоворотами закручивалась возле разбросанных всюду каменных обломков. А спустя несколько метров поток с низким гулом устремлялся в широкую темную расселину.

Странно и непривычно было видеть, как менялось лицо кассара — будто развязывались какие-то тайные веревочки. И ни к селу ни к городу вспомнился сейчас двоечник Саня Полухин, у него точно такое же было лицо, когда однажды, каким-то чудом, он получил четыре за контрольную по химии. Полухин глядел на мир ошалело, точно родился пять секунд назад. И точно то же происходило сейчас с Хартом-ла-Гиром.

Впрочем, его остолбенение длилось недолго. Оттолкнув Митьку, он опустился на корточки возле ручья, сунул ладони в воду, вытащил, понюхал. Задумчиво покрутил головой. Потом заметил:

— Воистину милостивы Высокие наши Господа. Увидели нашу беду, сжалились.

— Да при чем тут ваши господа? — с вызовом возразил Хьясси, резко повернувшись к кассару. — Это не они, это Единый сделал, потому что я его попросил. А ваши идолы ничего и не могут на самом деле, стоит Единому подуть — и они рассеются как дым.

Хьясси преобразился. Глаза его азартно поблескивали, голос звенел от радости, и ясно было — он радуется не только воде. Казалось, он совершенно забыл об угрозах кассара и теперь торжествовал, как победитель не то в игре, не то в ребячьей потасовке.

— Что ж, — скучно бросил Харт-ла-Гир, — ты все-таки не внял предупреждению. Что ж… Но сперва надо привести сюда Уголька, напоить и наполнить бурдюки.

Митьку, сунувшегося было к воде, напиться, он чувствительно пнул в пятую точку.

— Не смей! Сперва пьют кони, затем — свободные люди, и лишь в последнюю очередь — рабы. До сих пор, что ли, не осознал? Ну, кому сказано? Живо!

Митьке с Хьясси не надо было повторять. Сорвавшись, они полетели на место стоянки, где понуро ждал их не подозревающий о нежданном счастье Уголек.

Когда шли обратно, ведя в поводу коня, Митька шепнул парнишке:

— Зачем ты про Единого говорил, и про идолов? Теперь господин тебя накажет. Ты его сильно разозлил, когда про Высоких Господ начал. Я это давно уже своей шкурой понял.

Хьясси поежился.

— Знаю… Только оно как-то само получилось. Я про все забыл, потому что Единый… когда Он с тобой говорит, ты после про все забываешь, и все вокруг как ненастоящее.

— Ладно, — хлопнул его Митька по плечу, — глядишь, и обойдется. Может, пока мы ходим, он водички попил, успокоился.

— Да ты что? — поднял на него глаза Хьясси, — он же кассар. Они все такие, раньше своего коня пить не будут. Это же честь уронить. Эх, если бы они к рабам относились, как к коням…

Митька промолчал, вспомнив очерченный мечом круг, и льющуюся темную кровь Искорки…

Харт-ла-Гир нетерпеливо расхаживал возле ручья, ожидая мальчишек.

— Где вас только носило? — недовольно бросил он. — Ползете как земляные черви.

Уголек повел ноздрями, встрепенулся, радостно заржал и быстро зашагал к ручью. Опустил шею, с шумом втянул темными губами воду — и забулькал, зафырчал. По его коже прокатывались мышцы, и видно было, что он пребывает в таком теплом счастье, которого ни за что не понять человеку. Даже истомившемуся от жажды.

Казалось, Уголька невозможно было оторвать от живительного потока, и он будет наслаждаться вечно. Но это лишь казалось — Харт-ла-Гир, что-то прикинув, подошел к коню и решительно потянул его за повод. Недовольно покрутив мордой, Уголек издал горлом короткий звук, но подчинился, видимо, понял, что с хозяином спорить без толку. Махнув хвостом, он убрел в сторону, к зарослям кустов. Тогда лишь кассар сам склонился над водой.

В отличие от коня, Харт-ла-Гир не фыркал и не плескался. Сделал несколько глотков, потом умыл лицо, вздохнул.

— Можете пить, — негромко разрешил он ребятам. — Но немного. Иначе развезет, а нам еще идти и идти.

Митьке это показалось неразумно. Зачем? Наоборот, надо здесь лежать, возле ручья, отдыхать от жажды, от висевшего за плечами страха. И куда его несет? В крепость Айн-Лиуси? Ну так не беда, если заявиться туда днем позже. Теперь, когда водой они обеспечены всерьез и надолго, можно бы и расслабиться.

Вода! Сказать, что она была вкусной — это все равно что смотреть цветную картинку на черно-белом мониторе. Никакую колу, никакое пиво он не пил с такой солнечной радостью, как эту холодную до ломоты в зубах, прозрачную как весеннее небо влагу.

Хьясси, стоявший чуть ниже по течению, видимо, испытывал те же чувства. Когда он наконец оторвался от воды, на лице его расплылась безмятежная, светлая улыбка.

— Ну а теперь, мальчик, — ядовито произнес кассар, — пришло время тебя наказать. За твои насмешки над Высокими Господами, даровавшими нам воду, за дерзость и безумие.

Хьясси дернулся, и улыбка его начала тускнеть, точно лампочка, когда в сети падает напряжение.

— Пойди вон к тем кустам и выломай прут, — велел Харт-ла-Гир.

…Митька закусил губу, исподлобья глядя на кассара. Его так и подмывало закричать, бросить в лицо этому садюге гневные слова, а то и попросту боднуть головой в живот. Но он вовремя вспомнил о судьбе юноши-разбойника. И молча слушал, как свистит, рассекая воздух, гибкий прут, и тоненько, отчаянно визжит Хьясси. Тот самый Хьясси, который только что спас их всех — теперь у Митьки пропали последние сомнения. Он отчего-то совершенно точно знал: ручей создала не слепая случайность, и уж тем более не мрачные кассаровы боги. Как это он говорил? «…сказал мне дотронуться ладонью, и я дотронулся…» А еще раньше ему мама во сне говорила, что вода найдется. И в самом деле, какие же сомнения, если сказала мама?

Потом кассар отбросил измочаленный прут и велел Хьясси отправляться на старую стоянку, за оставленными там пожитками. Всхлипывая, пацан убрел в травяные дебри.

— Не смейте больше его бить! — твердо произнес Митька, разбив наконец молчание. — Я вам не позволю! Он же маленький!

Харт-ла-Гир повернул к нему усталое лицо.

— Можно подумать, ты мне хозяин. Не позволишь? Да кто тебя спрашивать будет?

— Будете его бить — я убегу. Или убью себя, — сумрачно пообещал Митька.

— Не убежишь и не убьешься, — спокойно возразил кассар. — Теперь тебе есть что терять, теперь ты уже о многом знаешь. Ну как, пожертвуешь ли возвращением домой ради вот этой своей минутной прихоти?

Митька отвернулся.

— Это не прихоть, — вздохнул он, глядя на траву. — Ну нельзя же так! Почему вы тут все такие жестокие?

— А что, — удивился Харт-ла-Гир, — ваш Круг менее жесток? Только ответь честно.

Митька промолчал. Крыть и впрямь было нечем. Сталин, Гитлер, Афган и Чечня, взрывы, бандиты, маньяки, небоскребы, олигархи там всякие, да и попросту — гопота, отморозки… Измайловский парк, и сам он, отламывающий гибкую березовую ветку… Блин…

— Ну и все равно… Мы хоть понимаем, что так нельзя, а здесь у вас вообще один беспредел, — тоскливо отозвался он, упорно глядя вниз.

— Беспредел? — хмыкнул кассар. — Интересное ты слово придумал… А знаешь ли, что на моем месте сделал бы любой другой, услыхав из уст раба хулу на Высоких Господ?

— Ну и что, благодарить вас, что ли? — сплюнул под ноги Митька. — Все равно это жестокость, а больше или меньше — не такая уж и разница. Вот побывали бы вы в его шкуре… И вообще, если вам приятно его бить, лучше меня бейте, а его не трогайте.

Кассар тяжело повернулся к нему, задумчиво оглядел с ног до головы.

— Мне никого не хочется бить, — наконец сказал он сухо, — но есть вещи, которые спускать нельзя. Никому. А кроме того, Митика, не накажи я этого ребенка — и у него тотчас бы возникли совершенно ненужные вопросы. Ибо это было бы более чем странным. Как же ты до сих пор не можешь понять?

— Да вот, значит, такой я тормоз, — упрямо ответил Митька. — Но я вас предупредил. Если еще раз его отлупите — я ему все расскажу, и про себя, и про вас…

— Тогда мне придется его убить, — просто сказал кассар. — А этого так не хочется делать…

23.

И вновь была ночь — тихая, бескрайняя как степь. Все так же холодно поблескивали огромные чужие звезды, все так же заунывно трещали кузнечики. Иногда прокатывался по верхушкам трав осторожный ветерок, порой где-то вдали слышался сдавленный писк — видать, охотился кто-то мелкий, уменьшая поголовье здешних сусликов.

Все было точно как вчера, и как позавчера, и… Митька уже потерял счет этому бесконечному и бессмысленному странствию по степи на какой-то нереальный «север». Умом-то он понимал, что не прошло и месяца, но то умом… Вспыхнувшая недавно надежда на возвращение никуда не делась, но свет ее ощутимо уменьшился, притаился. Так, маленькая тревожная звездочка на краю неба.

В самом деле, как оно еще повернется? Пускай кассар сказал правду, но не может же он предвидеть все. Мало ли как там сложится в замке Айн-Лиуси. Недаром же он с такой неохотой говорил про тамошнего князя, «ла-мау». Дословно получается «великий блеск». Посерединке между просто «ла», обычными кассарами, и государевой кровью, «ла-мош», «вышним блеском». Интересно, чем этот Диу-ла-мау-Тмер блистает? Похоже, Харту-ла-Гиру он не слишком нравится, недаром же звучали всякие туманные намеки… «Так вот, это — намек». Почему-то вспомнился отец, в тот последний вечер — декабрьский, вьюжный, когда снежные хлопья, казалось, хотели прогрызть стекла в оконных рамах. У туго набитого рюкзака надорвалась лямка, и он придерживал ее рукой. И никто ничего не говорил, все слова они с мамой друг другу уже выкричали за последний год. Отец, стоя на пороге, взъерошил Митьке волосы, ненастоящим голосом прошептал: «Ничего, Митек, это все утрясется, это временно». И не хлопнул дверью — аккуратно потянул ее за собой, язычок замка на мгновенье помедлил, задумался — и щелкнул, отделяя «до» от «после». Мама к двери вообще не вышла, у нее подгорали блины.

Не утряслось. За пять лет ничего не утряслось. Отец не звонил, не встречал у школы. Алименты он слал, этого мама не скрывала. Но больше не произносила ни слова, хотя ей точно был известен новый телефон отца. Митьку не раз подмывало стащить ее записную книжку, но всякий раз что-то останавливало. То совесть грызлась, то в дверь звонили…

Митька повернулся на другой бок. Все было тихо. Пыхтел дремлющий Уголек, поскуливал во сне избитый Хьясси, а кассар… А кассара не оказалось. Может, отлить пошел? А зачем далеко ходить? Кого стесняться-то?

Нет, это уже становилось интересно. Митька осторожно поднялся, оправил смятое млоэ, прислушался. Так… травы не в счет, и звон кузнечиков не в счет, а вот еле различимый шепот… Он сделал несколько шагов в сторону, аккуратно раздвигая высоченные стебли.

Так и есть. Кассар обнаружился на небольшой прогалине, возле невесть кем и когда сложенной горки камней. Сидел на корточках, держал на вытянутой ладони… Нет, сейчас Митька понимал, что никакой это не мобильник, обыкновенный булыжник. Но кассар, странно оцепенев, тихо шептал губами в темное пространство:

— Ах, вот как? И что же, безопасно? Не поступало предписание? Ладно, не обсуждается. Нет, недалеко, уже к вечеру завтра сможем, еще до захода. И сколько там ждать? Ну, это еще ничего… А вот об этом раньше бы подумали, когда мы тут без воды загибались. Да все уже, все… А Наставнику сообщили? Короче, я все равно оттуда с ним свяжусь… Ладно, я все понял, кончаем…

Как ни пытался Митька ускользнуть бесшумно, а не получилось. Кассар, только что сидевший неподвижно, как мраморное изваяние, вдруг взвился черной молнией в воздух, мгновенно оказался рядом, больно сжал руку чуть повыше локтя.

— Подслушивал?

Митька попытался сбросить его пальцы, но с тем же успехом можно было сгибать стальной лом.

— И ничего я не подслушивал, — уныло огрызнулся он, избегая глядеть кассару в глаза. — Что, уже и поссать нельзя сходить?

— Уши бы тебе надрать, — грустно произнес Харт-ла-Гир, — да, боюсь, этого разбудим… В общем, все что услышал, забудь и никому не рассказывай.

— Что именно забыть? — осведомился Митька.

— Все забыть, — сдавив его локоть еще больнее, пояснил кассар. — А помнить надо только, что завтра к вечеру мы придем в деревню Тиула-Мено, и там остановимся на постоялом двое.

— И не схватят? — хмыкнул Митька.

— И не схватят, — кивнул кассар. — Не добрался туда государев гонец. Подстрелили его в пути… наши товарищи. Зато там нас встретят люди великого кассара, Диу-ла-мау-Тмера, и проводят в замок. Ты все понял?

— Да понял я, понял, — хмуро пробубнил Митька. — Руку отпустите, болит.

— Воину надо молчаливо терпеть боль, — ядовито заметил кассар, но пальцы отпустил.

— Я не воин, — Митька сумрачно принялся растирать сдавленный локоть. — Я же раб…

— Это уже недолго, — кассар положил ему тяжелую ладонь на плечо. — А что касается воина… Сейчас идет такая война, что в кустах не отсидишься. Сейчас все становятся воинами… с той ли, с этой ли стороны… даже такие мелкие, как этот заморыш Хьясси. Да, кстати, о Хьясси. Завтра, когда мы придем в деревню, я его продам. Не кричи и не возмущайся. Так надо. Мы не можем взять его с собой в замок великого кассара. Ни в коем случае. Я же тебе говорил… У самого жестокого хозяина ему будет несравненно лучше, чем в замке.

— А почему его тогда просто не отпустить? — раздраженно спросил Митька. — Пускай идет куда хочет.

— Он погибнет, Митика, — вздохнул Харт-ла-Гир. — Один в степи он погибнет, и очень скоро. Единственное средство спасти мальчишку — это продать какому-нибудь зажиточному земледельцу. По крайней мере, не помрет с голоду, а если ему хватит ума не болтать про своего бога — не казнят по государеву указу. Так что перетерпит немножко… А ему, кстати, недолго терпеть. Месяц, два — и тут будут войска Сарграма, то есть единянские полчища. Тогда уж единоверцы примут его, устроят его судьбу. Они своих всегда выкупают, этого не отнять… Но пока ему придется переждать, затаившись. Я говорю это тебе заранее, чтобы завтра ты не устраивал скандала. Хотя туда и не дошло предписание, но слухами-то земля полнится… стоит тебе обратить на нас внимание, и все пропало… слуги великого кассара, и те нас не выручат. Ты понял?

— Понял, — кивнул Митька. — Только все равно это как-то… как-то гадко. Мы его спасли — и вдруг мы его кидаем.

— Иногда кинуть — это единственное средство спасти, — усмехнулся кассар. — Ну ладно, пошли спать, впереди трудный день.

Поднялись на рассвете, когда ночь мало-помалу утянулась под горизонт, разгоралась на востоке заря и суматошно голосили птицы. Здесь, в степи, их почему-то было множество. Почти как тогда, в Хвостовке, на речном берегу…

Митька резко поднялся на ноги. Надо было собирать сухие прутья для костра, ставить котел, потом поить Уголька — не до воспоминаний. Это потом, когда потеряешь счет времени, когда солнце жгучей медузой зависнет в зените, и шагаешь на автопилоте, на втором, а то и на двадцать втором дыхании, только тогда можно о чем-то думать. Например, о том, что случится сегодня вечером.

Он ничего не стал говорить Хьясси. Зачем расстраивать раньше времени? Как бы там ни был прав кассар, а все-таки ничего хорошего пацану не светит. Когда еще его единяне спасут… И спасут ли… Может, его за это время жестокий хозяин до смерти замордует. Заставит вкалывать как взрослого, станет морить голодом, избивать дубиной… Это ж не кассар с тонким прутиком, лишь притворяющийся свирепым и беспощадным. При такой жизни запросто можно протянуть ноги. Он вспомнил, как его самого когда-то чуть было не купил мельник… Интересно, скоро бы он сдох, таская тяжеленные мешки и питаясь гнилыми овощами? А тут вообще малыш… Разве что Единый его защитит.

Митька вздохнул. В самом деле, больше надеяться было не на кого. И раз уж Он избавил Хьясси от смерти, раз уж открыл ему источник воды, так не кинет же в конце-то концов? Иначе все становится глупо, бессмысленно. «Жизнь жестока», говорил кассар, и правильно говорил. Стоит лишь по сторонам посмотреть, и убедишься. Что здесь, что дома, на Земле. Но если жизнь жестока, значит, кто-то ее когда-то такой сделал? Заразил какой-то пакостью? Не могло же так быть с самого начала? Или могло? Неужели Единый сделал жестокий мир? Убитый проповедник рассказывал, будто Он сотворил мир добрым, и что-то потом уже случилось такое. Надо бы про это узнать подробнее, да только у кого спросишь? Хьясси? Вряд ли он знает, слишком мал еще, да и некогда уже разговаривать. Харт-ла-Гир лишь развоняется про своих Высоких Господ, а то еще и за плеть возьмется по привычке. Конспиратор, блин. А потом, в замке у этого типа, великого кассара, и вовсе без толку…

«Я не знаю про Тебя ничего, — шепнул он мысленно, — я даже не до конца верю, что Ты есть… Но все равно, Ты этому пацану помоги, отведи от него всякие беды, чего тебе стоит, раз, пальцем шевельнул, и все дела. Ты не смотри, что это я тебя прошу, пускай я и плохо верю, и вообще злой, Ты на него смотри, он-то хороший, и поэтому не ради меня… но мне ты, кстати, тоже помоги, мне тут все осточертело, я домой хочу, на Землю. Разве я слишком многого прошу? Я больше не буду, как раньше… с этими безбашенными, с Илюхой и Санькой… Я им морды набью… Я, может, даже тройки все исправлю…» Он невесело ухмыльнулся. Чушь какая-то из него лезет. Тройки, двойки… Как малыш-детсадовец, поставленный в угол. Разве о таком разговаривают с Богом? С Богом, который создал все миры, который видит и знает все. С таким Богом нужно говорить как-то иначе, как-то возвышенно. Но возвышенно не получалось, ничего кроме «помоги ему» и «я больше не буду» в голове не возникало.

И пока завтракали, пока собирались в путь, и уже после, на дороге, Митька все повторял эти слова, как будто крутил без конца на старом проигрывателе поцарапанную пластинку.

В деревню пришли еще засветло. Солнце еще висело над неровной чередой холмов. Кассар сказал, что там, за холмами, уже кончается степь и начинаются леса. Все-таки север есть север. Правда, жара точно такая же, как и раньше — бешеная жара, неземная. Нет, ясное дело, и на Земле есть места похлеще, всякие там экваторы, тропики, пустыни Сахары… Только Митька дальше Хвостовки не бывал. Ну, ездили с классом в Питер, но это вообще не то.

Как и раньше, сперва потянулись поля, где росло что-то серо-зеленое, невзрачное, потом ноздри уловили дым, а уши — собачий лай. Уголек встрепенулся, повел ушами, коротко заржал.

— Кобылу, что ли, почуял? — кассар ласково похлопал коня по мускулистой шее. — Ничего, потерпи, все тебе скоро будет… И зерно, и питье… Эй, вы, — обернулся он к ребятам. — Что тащитесь, как скелеты на веревке? Скоро уже придем.

И в самом деле, пришли скоро. Показался впереди частокол, а за ним — соломенные крыши домов. И конечно, как и всюду, были тут огромные, окованные медными полосами ворота. Настежь открытые, ждущие гостей.

Стражники, какие-то помятые и заспанные, оказались на своем месте. Получив от кассара мелкую монету, они лишь поклонились и лениво махнули — проезжайте, мол, благородный господин. Даже имени не спросили.

У первого же встречного мужика Харт-ла-Гир выяснил, что постоялый двор тут имеется, вон по той улице, и дальше направо, до высокого дерева. Там и будет.

Там и оказалось. Низкое, нелепой формы строение, стены местами глиняные, местами бревенчатые, зато крыша не соломенная, как повсюду, а покрыта обожженными глиняными плитками. Признак зажиточности, понял Митька.

К основному зданию лепились беспорядочно натыканные сарайчики, пристроечки, навесы. Площадь оказалась тщательно выметена, а к входной двери вело высокое, с резными перилами крыльцо.

Сейчас же выбежал поинтересоваться вертлявый парнишка — видимо, слуга. Выслушал, почтительно поклонился и убежал наверх, за хозяином. Тот не заставил себя долго ждать, явился — пожилой, опрятный, с ухоженной седой бородкой. Не задавая лишних вопросов, он велел слуге увести Уголька на конюшню, а благородного господина пригласил подняться в комнату, приличествующую его положению, отдохнуть и перекусить с дороги.

— Благодарю, любезный, — благосклонно кивнул ему Харт-ла-Гир. — Позже зайди, есть о чем потолковать.

Это насчет Хьясси, догадался Митька. Но что поделать — пришлось опустить голову и вслед за кассаром подняться по скрипучей лестнице наверх.

Здесь было куда лучше, чем в вонючем клоповнике, где им с кассаром пришлось ночевать после подземного хода. Во-первых, чисто. Никакой тебе гнилой соломы, никакой живности. Светлые деревянные стены, выскобленный дощатый пол. Большая кровать на низких ножках, скромный столик, резное кресло. Видимо, комнату специально держали для благородных посетителей.

Кассару принесли обильный ужин — тушеное с овощами и травами мясо, какие-то салаты в глубоких мисках, огромная, с колесо детского велосипеда, хлебная лепешка. И, разумеется, непременный кувшин вина.

Пока Харт-ла-Гир насыщался, Митька стоял сзади и то отламывал ему хлеб, то подливал в кубок вина. Хьясси сидел в углу на корточках и голодными глазами смотрел на господскую трапезу. Митька незаметно подал ему знак — не волнуйся, мол, и нам достанется. Не буйвол же кассар, в самом деле, чтобы все это смолотить.

И в самом деле, пришел наконец и их черед. Харт-ла-Гир снисходительно кивнул мальчишкам — жрите, мол.

Но не успел Митька проглотить и кусочка лепешки, как раздался почтительный стук в дверь. Увы, предчувствие его не обмануло — это и впрямь оказался благообразный хозяин.

— Вы хотели поговорить, благородный господин? — слегка наклонив седеющую голову, поинтересовался он.

— Совершенно верно, любезный. У меня есть для вас интересное предложение. — Он сделал небольшую паузу. — Эй, Митика, сходи-ка на конюшню, взгляни, как там Уголька устроили!

— Устроили в лучшем виде, — вежливо, но с достоинством заметил хозяин. — Нечего и смотреть.

— А все же пускай сходит, — заявил кассар. — Как говорили древние, доверяй, но проверяй.

Митька вздохнул и понуро потащился вниз. Все было ясно. Харт-ла-Гир щадит его чувства, не хочет при нем торговаться. Ну и ладно… Не устраивать же в самом деле крик.

Здешняя конюшня размещалась в отдельном, недавней постройки здании. Бревна еще не успели потемнеть. И откуда в степи бревна? Разве что возят с севера, где начинаются леса? Дорого, небось, стоят.

В конюшне было мрачновато, солнце ведь уже успело закатиться, и даже горящий у дверей факел лишь подчеркивал сгущающиеся сумерки. Шуршала под ногами солома, кто-то шебуршился в ней — не то мыши, не то вездесущие клопы. Надо будет потом Уголька тщательно осмотреть, подумал Митька. Не покусали бы.

А легкий на помине Уголек заржал из дальнего стойла — узнал своего. Интересно, как он узнает — по шагам или по запаху?

Кстати, Уголек здесь был далеко не единственным постояльцем. Едва ли не десяток лошадей торчали в стойлах, скучно вздыхали, прикладываясь порой к кормушкам. Это что же, нежданный наплыв постояльцев? В глухой деревушке? Или это все хозяйские кони? А зачем ему столько? Причем ведь лошади-то не крестьянские, не унылые, широкие в кости тяжеловозы. Митька уже помаленьку научился разбираться в подобных вещах. Нет, кони подстать Угольку, высокие, поджарые. На таких кассары ездят. Или воины.

— Сейчас, малыш, — негромко шепнул он в темное пространство конюшни. — Сейчас я к тебе подойду.

Но не получилось. Серые тени неожиданно метнулись с боков, кто-то потный навалился сзади — и тут ослепительная боль затопила сознание. Казалось, на его затылок обрушилась дубина сказочного тролля, Митька мгновенно потерял дыхание, и даже вскрикнуть не получилось. Разом нахлынула тьма, закрутила в своей бешеной воронке, потащила куда-то в узкие, странные ходы. Мыслей не было — их раздавили, словно елочные игрушки наглым сапогом, и перед тем, как все растворилось в черной пустоте, мелькнуло лишь одно — может, теперь кассар не станет продавать Хьясси? Теперь-то зачем?

24.

Людей не было — только голоса, гулкие, тяжелые, усиленные каменными сводами. Впрочем, об этом Митька лишь догадывался, в плотной тьме ничего не разглядишь. И ничего не понятно. Куда, зачем? Вот боль в стянутых грубой веревкой запястьях — это не требовало пояснений. И то, что ноги не достают пола, а руки вывернуты за спиной и мучительно ноют в суставах — тоже было печальной правдой. Это что же, на дыбу подвесили? Он дернулся и тут же охнул от нахлынувшей боли. Выходит, нельзя шевелиться. Чуть сдвинешься — и острая, одуряющая волна прокатывается по всему телу, от лопаток до коленей.

Первая мысль, не связанная с болью, была о том, что мнительный кассар все же оказался прав. Действительно, кому-то он, Митька, сильно нужен. Так нужен, что устроили засаду, притащили неизвестно куда, подвесили непонятно на чем… А самый главный вопрос — какого хрена?

Постепенно сквозь звон в ушах он стал различать слова. Хотя попробуй различи, если в голове будто молотком стучат по железной бочке. Попробуй среди лязга и скрежета разбери слова — пускай даже и такие громкие, такие давящие.

— Отвечай! Отвечай! Живее!

— Что отвечать-то? — с трудом разлепив разбитые губы, пробормотал Митька. Звуки нехотя, словно издыхающие тараканы, выползли изо рта. Выползли — и пропали в душной черноте.

— Как имя тебе?

— Ну, Митика… — он решил отвечать по-здешнему, растягивая гласные. В самом деле, как им еще отвечать? Фамилию, адрес и номер школы, может?

— Кто ты есть, Митика? — глухо прозвучало из тьмы.

— Это в каком смысле? — непроизвольно уточнил он.

Во тьме помолчали — наверное, удивились. Потом рявкнули уже куда более грозно:

— Отвечай, раб!

— Ну да, — скривился Митька, — раб и есть. Раб господина Харта-ла-Гира, кассара из Нариу-Лейома. У меня и на ошейнике написано… Чего вам еще надо? И вы сами кто? И вообще, снимите меня, мне больно. Я так вообще говорить отказываюсь!

Он решил подбавить наглости. Все равно ведь хуже не будет, зато что-то может проясниться.

— Занятный раб, — сзади точно песок просыпался, там кто-то зашелся мелким дребезжащим смехом. — Занятный раб у малыша Харта, ох, до чего ж занятный… Ну, продолжайте, продолжайте…

— Всегда ли ты был рабом? — прогремело под невидимыми сводами.

Митька насторожился. К чему бы это такие вопросы? И как, интересно, отвечать?

— Нет, не всегда. Раньше я жил… на севере, в общем. В поселке рыбацком… — Он замялся. Название поселка, когда-то подсказанное кассаром, напрочь выветрилось из мозгов. — Не помню… Напали на нас какие-то, дали мне по голове — и нифига не помню. Пришел в себя уже тут, в Олларе, и оказалось, я теперь раб. Меня называли северным варваром, — продолжил он уже совершенно честно. И впрямь, называли.

— Мьяргу нив лигао хин’дна ур таолага? — негромко вопросили сзади.

— Чего? — сплюнул в темноту Митька.

— Северный варвар, забывший родную речь, мьяргу, — вновь послышался смешок. — Зато прекрасно изучивший язык великого Оллара, всего-то за несколько лун… Бывает, бывает…

— Говори правду, падаль! — велели впереди. — Еще одно слово лжи, слетевшее с поганого твоего языка, и ты познакомишься с раскаленным железом.

— А еще можно отрезать то, что без всякой надобности болтается у него между ног… — задумчиво предложили сзади. И сейчас же послышался негромкий металлический лязг…

Митька непроизвольно дернулся — и вновь закусил губу от боли. Наверное, они все-таки пугают. Ну не может ведь это оказаться правдой? Хотя почему? А казнь родителей Хьясси? А муравьиная яма в городе? Предупреждал же кассар: «а иначе умрешь, и очень скоро». Вот и допрыгался. Но как, как им сказать правду? Ведь все равно не поверят, подумают, что издевается, и лишь сильнее станут мучить. А кстати, кассар-то где? Неужели его тоже поймали? И что, держат в такой же темнице и задают такие же вопросы? Не повредить бы ему своими ответами…

— Я вас не понимаю, — произнес он мрачно. — Не понимаю, про что спрашиваете. Вы говорите точнее.

— Куда уж точнее, — вздохнули сзади. — Итак, ты лжешь, мальчик. Рабом ты действительно сделался недавно, но раньше… нет, ты не из северных варваров… Ты совсем из других варваров… Очень, очень далеких… Можно сказать, ты человек не нашего Круга. Понимаешь меня?

— Нет, — честно признался Митька. — О чем это вы?

— Плохо. Ну ничего, сейчас тебе освежат память… Пятка! — велел он негромко.

Митька недоуменно уставился в непроницаемую черноту — и тут же взревел от дикой, ни с чем не сравнимой боли. Левую пятку окатило огненной волной, и волна эта поднималась все выше и выше, от нее перехватило дыхание, но сдержать хриплый вопль было совершенно невозможно.

— Вот что бывает с непослушными юнцами, оскверняющими себя ложью, — прокомментировали за спиной. — Впредь говори только правду.

Митька всхлипнул, изо всех сил пытаясь перебороть боль. Получалось плохо.

— Ты не из этого Круга? — вновь раздался громовой голос. — Не из этого мира?

— Да, — обессилено выдохнул он.

— Твое настоящее имя? Как звали тебя там?

— Дмитрий… — в горле у него булькало, глаза застилали слезы. — Дмитрий Самойлов.

— Кто перенес тебя сюда, в Оллар?

— Я не знаю…

— Не знаешь? — зловеще хмыкнули сзади, и Митька торопливо заговорил:

— Нет, ну я правда не знаю, как его зовут. Он пожилой, лысый, в плаще был. Посмотрел мне в глаза, а дальше… а дальше я уже здесь.

— Может, тебе еще освежить память? — поинтересовались из тьмы, и Митька перепугано взвыл:

— Не надо! Пожалуйста, не надо! Я и правда больше ничего не знаю…

Он задохнулся, полный липкого ужаса и вместе с тем стыда, презрения к себе — трусливому, голому, орущему… Даже когда его пороли — он и то не унижался мольбами. А тут… Но сопротивляться ведь было совершенно немыслимо, все равно что ломать об коленку здоровенное бревно. С такой болью не шутят и не спорят, это тебе не гибкий прутик… Тут душа уходит не то что в пятки, а куда-то еще ниже. Вообще уходит, и остается лишь вопящее тело — способное, правда, отвечать на заданные вопросы.

— И нравится ли тебе здесь, в Олларе? — вновь прокатилось над сводами.

— Нет! — откровенно выкрикнул Митька. — Не нравится!

— Хочешь домой? — невидимо улыбнулся тот, что был сзади. — А кто предлагал тебе возвращение?

— Никто! — быстро отозвался Митька. — Я думал, может быть, какого-нибудь мага попросить, только где ж мне мага-то найти?

За спиной расхохотались — весело, заразительно. Уже не старческим показался этот смех — наоборот, молодым и задорным.

— А почему же ты не попросил о помощи своего господина? — отсмеявшись, спросили из тьмы. — Он же у тебя добрый, он о тебе заботился, лечил, от разбойников оберегал… Денег на тебя извел в сто раз больше, чем ты стоишь… Неужели ты не попробовал открыться ему?

Митька судорожно всхлипнул. Вот и зашла речь о кассаре. Может, одного его слова достаточно, чтобы выручить Харта-ла-Гира… или наоборот, отправить в муравьиную яму. И как же отвечать?

— Ничего я ему не открывался! — разжигая в себе злость, истошно заорал Митька. — Ни фига он не добрый, он меня каждый день порол! И прутьями, и плетью! Можете посмотреть, еще не все рубцы зажили! И сволочью обзывал, и падалью, и еще по-всякому. Хрена я буду его просить!

— Ах, какой неблагодарный мальчик, — сокрушенно заметил невидимый допросчик. — И это в ответ на заботу… на участие… Да за такое надлежит тебя строжайше наказать! — он помолчал. — Ну как, будем наказывать? Или все-таки ответишь правду?

Митька замер. Значит, снова опаляющая, сводящая с ума боль? Как же он ее вынесет? Но как же кассар? Да, пускай лупил, пускай ругал — зато и дрался за него, рубился на мечах, ловил голыми руками стрелы… Лечил, вытягивал из сетей смерти, любимую лошадь ради него прирезал… и сам готов был уйти в смерть, лишь бы добыть им с Хьясси немного воды… Такой не бросит… не вычеркнет из своей жизни, как некоторые… И что, теперь придется его выдать? И потом всю жизнь про это помнить? Но выбора-то нет… Легко геройствовать в своем воображении, глядя по видику всякие фильмы. А когда вот так, по правде, когда подвесят в темноте и станут жечь… на что тут остается надеяться? На кого? Может быть… «Единый, Ты меня сейчас слышишь? — беззвучно шепнул он. — Ну сделай хоть что-нибудь! Ну ладно, ну пускай даже мне будет больно, только дай силы промолчать! Я не хочу, не хочу становиться предателем, а боли я еще сильнее боюсь! Ну услышь меня, пожалуйста!».

Он перевел дыхание, потом без всякого усилия заплакал — громко, навзрыд, захлебываясь слезами и соплями.

— Какую еще правду?! Ничего я ему не говорил! Я никому ничего не говорил! Вы тут все дикие, вы ни фига не знаете, вам скажи — и начнете ругаться и бить, потому что все равно не поверите! Ну и не надо!

— А вот поведай нам, мальчик, — вкрадчиво спросили сзади, — там, в твоем родном мире, обеспокоены твоим исчезновением?

Митька сейчас же прекратил рыдать.

— Конечно, — сумрачно подтвердил он. — Там, наверное, розыск объявлен, милиция… ну, то есть, стража, ищет по всей стране! И мама… — дыхания ему не хватило.

— Так-так… Очень любопытно. А скажи-ка ты нам, Дмитрий, — это прозвучало как «Дэо-митэру», — сколько бы твои родные заплатили за твое возвращение?

— Заплатить? Чем? — удивился Митька. — Вам что, рубли нужны? Или баксы? У вас же тут только огримы…

— Не все измеряется деньгами, мальчик, ибо не в них счастье… Иногда даже мелкая услуга стоит куда дороже серебра. Вот скажи, готовы ли твои близкие ради тебя пойти на все?

— Ну да… наверное… — ошалело пробормотал он. Разговор принимал какой-то совсем уж фантастический оборот.

— В таком случае, — кашлянули сзади, — могут возникнуть взаимные интересы. И мы об этом еще потолкуем. Но не сейчас… сейчас ты устал, ты очень устал, тебе надо отдохнуть…

Митька был полностью согласен. Усталость и впрямь навалилась на него медвежьей тушей, заглушая и боль, и стыд, и робкую, как лучик света из-под двери, радость — все-таки не выдал кассара, не рассказал про замок Айн-Лиуси. Но сейчас все это оказалось неважным, все это закрутилось в голове и вылетело вон серым облачком, а теплая пустота приняла его в свои огромные — от неба до неба — волны, и понесла куда-то вниз, где всегда будет тихо… Он вздохнул, зажмурил глаза — и не стало ничего, даже тьмы.

А волны все равно никуда не делись — даже когда сон отлетел, оставив после себя сухость в горле и звон в голове. По-прежнему мотало из стороны в сторону, вверх-вниз, и противно булькало в желудке. Булькало и тошнило, так тошнило, что не хотелось и есть. А ведь должно хотеться, последний раз он когда ел? На постоялом дворе не считается, там едва успел перехватить кусок — и послали на конюшню, а потом… Сколько с тех пор прошло времени? И что вообще с тех пор случилось? Муть заполняла голову, склизкая, пакостная муть, и лишь отдельные обрывки всплывали в ней… Громовой голос допросчика… и другой голос, негромкий, веселый… но оттого еще страшнее. И боль, зверская боль в ноге…

Он попробовал сесть. Это удалось не с первой попытки, руки-то по-прежнему были связаны за спиной. Разлепил опухшие от слез глаза. Растерянно повертел головой.

Тьма растаяла. Не то чтобы стало совсем светло — так, жиденький свет, сочившийся сверху, из широких щелей в потолке. Однако вполне достаточно, чтобы осмотреться.

Грубые, необработанные доски стен. Охапка вонючей соломы на таком же дощатом полу. Какие-то бочки в дальнем углу. Вверху, там, где щели, просматривался прямоугольник закрытого люка. Чуть более светлый, чем потемневший потолок.

И качало. Ощутимо качало, то мелко, то резко и неожиданно — так, что стукались друг о дружку зубы.

А ведь это, наверное, на корабле, подумал Митька. Иначе и не объяснить качку. Но почему? Ведь только что он висел во тьме, и ничего не бултыхалось, и ему задавали вопросы… странные вопросы. И жгли ногу.

Он рывком наклонился вперед, пытаясь в полутьме разглядеть пострадавшую ступню. Мало что удалось увидеть, он же не йог, чтобы пятку к лицу поднести. Просто что-то темное. И болело. Не так оглушительно и свирепо, как раньше, но вполне чувствительно. А вообще странно, жгли его раскаленным железом, но он так и не увидел багрового огнедышащего прута… или что там у них было? Все происходило в полнейшей тьме. Или не докрасна нагрели? Но болит ведь неслабо, небось, не только кожу, а и все мясо спалили.

Встать оказалось труднее, чем он думал. Ноги разъезжались, а наступать на обожженную пятку было мучительно, вдобавок еще кружилась голова, и только чудом он не потерял равновесия. Сделал несколько неуверенных шажков, добрался до бочек, поглядел, пощупал. Ничего интересного там не оказалось. Бочки как бочки, заколоченные, тяжелые — на одну он навалился плечом, но та и не шелохнулась. Митька вернулся на солому, улегся, стараясь не слишком тревожить ногу. Да и руки болели. Пускай связали их стянули веревками и не до мяса, но была ведь дыба. Сколько он провисел там, во тьме? Вот и ноет каждая мышца, каждая растянутая жилка.

Ну и что теперь? Одно ясно — раз его не убили, значит, он им еще зачем-то нужен. Интересно, кому? У кого он в плену? То, что похитители не случайные люди, и ежику понятно. Знают о том, что он с Земли, знают о кассаре… возможно, знают больше, чем он сам. Как это выразился один из невидимых? «Малыш Харт»? Знают о нападении разбойников, об отравленной стреле… Наверное, именно их рук и дело. Но кто же это? Единяне, которых так боялся кассар? Митька недоверчиво покрутил головой. Как-то не вязалось. Единяне — это брошенный в колодец пожилой проповедник, это маленький Хьясси и его казненные родители, это сожженные в городе упрямцы. Разве такие будут пытать? Да и зачем он им? А кто еще? Государева Тайная Палата? Но почему не сказали? Что-нибудь типа «Трепещи, раб, ты находишься в государевой Палате Наказаний и обвиняешься по делу о…» А почему они так заржали, когда он признался, что хотел найти мага? Может, это они как раз и есть? И тогда что — Тхаран? А нафига он Тхарану? С другой стороны, раз они знают про Землю… ну кто еще в этом мире может про такое знать? И что же, маги из Тхарана будут нести идиотскую чушь — сколько, блин, за тебя на Земле заплатят? Будто чеченские бандиты, жаждущие выкупа. Как-то несерьезно для магов.

От вопросов раскалывалась голова, и Митька понимал, что все равно ни до чего толкового не додумается. Надо терпеливо ждать, когда кто-нибудь придет и что-нибудь разъяснится.

Но терпеливо не получалось. Приливы тошноты мучили его ужасно, а когда отступала тошнота — накатывал голод. Да собираются ли они вообще его когда-нибудь кормить? Казалось, прошло уже несколько суток. Что, о нем все забыли?

…Оказалось, не совсем забыли. Натужно заскрипел вверху отодвигаемый люк, и что-то шлепнулось на пол. В промелькнувшем свете ничего не удалось разглядеть — мелькнула какая-то бородатая физия и пропала. Секунда — и крышка люка захлопнулась, внутри вновь воцарились сумерки.

Митька с интересом подобрался к тому, что ему сбросили. Оказалось — вареные овощи, лниу-грауту. Гадость, конечно, по большому счету. Вроде картошки, только без вкуса. Зато сытно. Еда для рабов и простонародья.

Тошнота взбурлила в желудке, но тотчас же уступила место голоду. Встав на четвереньки и наклонившись, он принялся обгрызать большие, расползающиеся клубни. Не до приличных манер, есть хочется сильнее. Тем более, все равно никто не смотрит.

Впрочем, вскоре оказалось, что как раз и смотрят. Из-за бочек смотрят весьма заинтересованно, поблескивают красными бусинками глаз. Митька резко дернулся и сел. Испуганная тень тотчас метнулась во тьму, судорожно заскреблась там, а после, немного обождав и осмелев, снова высунулась.

Тьфу, пакость! Черная худая крыса. И не сказать чтобы огромная, если без хвоста, то от силы с Митькину ладонь. Наверное, голодная. Когда-то очень давно, ему, наверное, и пяти не было, мама принесла сказку на кассете — «Волшебник изумрудного города». И там противным голосом колдунья Бастинда шипела на девочку Эли: «Я запру тебя в подвал, и огромные черные крысы оставят от тебя лишь кости!» Тогда он боялся и каждый раз, слушая кассету, затыкал уши, когда дело доходило до этого места.

Сейчас страшно почему-то не было. Крыса отнюдь не казалась огромной, вела себя прилично, не хамила… Но что случится, когда он уснет? Может, хлынут темной стаей, вцепятся в горло, в уши, в нос? А чего же тогда раньше не кинулись, когда он без сознания валялся?

И тем не менее нежданное соседство не радовало. Этак не уследишь — и очень скоро без жратвы останешься. Запустить бы в нее чем-нибудь, да руки связаны. И нечем запускать к тому же.

Торопливо дожевав овощи, он уселся поудобнее и принялся ждать. Чего? Да хоть чего, лишь бы появилась наконец хоть какая-то определенность. Ничего же неясно. Ну, на корабле. И что дальше? Река? Море? Куда направляется корабль? А главное, чей это корабль, у кого он в плену? И что им от него надо? Стоп! Об этом он уже думал. Даже мысли тут вертятся по скучному заезженному кругу, и сколько так будет продолжаться? Сколько вообще прошло времени с тех пор, как его похитили? Сознание не помнит, и не помнит тело — что-то же такое с ним делали. Кассар, помнится, говорил, есть такие снадобья, что усыпляют человека на неделю, на месяц, а то и на год. Может, и его так же обработали? Может, тут вообще уже зима? Хотя холод не чувствовался, все та же липкая, надоевшая духота.

Любопытная крыса меж тем подобралась ближе — видать, ее привлекал запах еды. Пускай и бывшей еды. Ошметки-то на полу остались.

Митька затаился, притворяясь, будто его тут и вовсе нет. Подпустить поближе, и тогда…

Все почти получилось. Он дождался — крыса подкралась к ошметкам, опустила узкую морду, повела остренькими ушками… И тут же он прыгнул, метя по черному тельцу здоровой ногой. И попал бы, непременно попал, на реакцию он никогда не жаловался. Только вот обожженная пятка плохо годилась в качестве опоры, и, машинально ругнувшись, он распластался на досках, в ноге запульсировала старая знакомая боль, а крыса, отскочив, остановилась в метре от его лица. Сейчас ее можно было рассмотреть получше.

Длинное плотное тельце поддерживали неожиданно короткие лапки, красноватые глазки поблескивали с нехорошим интересом, а узкая мордочка ощерилась полной желтоватых зубов пастью. Широкие уши слегка заострялись кверху. От нее исходило тяжелое, одуряющее зловоние, словно тварь только что побывала в выгребной яме.

Блин! Ну точь-в-точь та самая зверюга из подземного хода, с которой сражался кассар! Один к одному, только вот меньше раз в двадцать. Вот это прикол! Что же получается, здесь есть гигантские пещерные крысы, типа всяких там пещерных львов, пещерных медведей? Или… Или крыса и в тот раз была обычных размеров, а вот они сами, да и лошади…

Все вдруг встало на свои места — точно заключительный поворот разноцветного кубика, совмещающий нужные грани. Да, именно так! Не случайно кассар тогда мазал их пахучим снадобьем. Это же была магия, самая настоящая магия! Они уменьшились во много раз и сумели выйти из города каким-то крошечным лазом, то ли это был высохший канализационный сток, то ли крысиные ходы. А огромная розовая змея на самом деле — всего лишь дождевой червяк, а страшные, выпирающие из стен когти — это чьи-то корни.

Тогда что получается — Харт-ла-Гир и вправду маг? Настоящий? Значит, он все это время притворялся государевым чиновником, а сам в любой момент мог прошептать заклинание, вырвать волосок из бороды (ну ладно, из усов) — и отправить Митьку домой? Ну ни фига ж себе повороты! Тогда ясно, как он пожар в той деревне сделал, и как стрелы голыми руками ловил… Хотя стрелы, наверное, и без магии можно. Ниндзя там всякие умели же…

А еще он постоянно твердил, что у него приказ, что он не имеет права, что он должен… и так далее, и тому подобное. Значит, он не просто маг, а на службе! И у кого же? У государя, от чьих стражников они почти два месяца удирали по степи? Не вяжется как-то. Или… Или у Тхарана? Выходит, Митька зачем-то нужен Тхарану? Ну кто же тогда гонялся за ними? И кто в конце концов сцапал его? Что не Тхаран, понятно. В тхаранских лапках Митька, получается, с самого начала был, с помоста на торговой площади, цапать-то нафиг? Значит, враги Тхарана? А с кем враждует Тхаран? С государевой властью вроде великая дружба, тут этот Тхаран вообще типа как партия в совке. А вот единяне… которых жестоко казнят, которых боятся и ненавидят. Блин, неужели и впрямь единяне? Как не хочется верить… Это словно дерьма обожраться…

А наглая тварь все смотрит, буравит бусинками глазок. Выжидает?

Митька крикнул на нее, и крыса немедленно удрала за бочки, хотя крик вышел хриплый, судорожный какой-то, прямо гвоздем по стеклу. Оно и ясно, горло пересохло, а воды, между прочим, не спустили. Только лниу-грауту.

А что, если в бочках — вода? Ну, или вино на худой конец. Очень может быть, вон ведь какие тяжелые, что-то же в них везут. И должны же на корабле иметь запас пресной воды, куда же без нее? Бочкам место в трюме, об этом во всех книжках написано. А тут и есть трюм, что же еще? Только вот рассуждения рассуждениями, а хрен проверишь, руки-то связаны. И сколько он ни шевелил ими, узлы не делались свободнее.

Как же развязаться? В голову услужливо лезли полузабытые книги и фильмы. Там герой сунул руки в огонь и героически терпел… Спасибо, не подходит, он не героический пацан из потрепанной толстой книжки с оторванным названием, ему обожженной пятки вот так хватило. Впрочем, огня все равно не добыть. А еще «Колодец и маятник» вспомнился, там узник инквизиции мясом ремни натирал, крысы и перегрызли. Может, попробовать? Крысы есть. Мяса, правда, нет, но на худой конец и клубни лниу-грауту сойдут. Только бы глупая тварь поняла свою задачу и не стала бессмысленно кусаться…

— Ну, тварь, тебе понятно? — прошептал он крысе, и та на всякий случай отскочила подальше. — Погрызешь по-быстрому, и вся картошка тебе. Вкусная картошечка, отборная, — Митька прыснул, представив себя на рынке, за прилавком.

Крыса слушала с отсутствующим видом, ее, похоже, сделка не прельщала.

А свет, скудно льющийся из щелей сверху, мало-помалу тускнел, серел, и Митька понял — приходит вечер, а за ним и ночь. Что ж, если что и случится, то не раньше утренней кормежки. Если, конечно, про него опять не забудут.

25.

Комната поражала своими размерами. Собственно, это была вовсе и не комната, а самый настоящий зал. Тонкие колонны подпирали скрытый во тьме потолок, впереди угадывался проем окна — тянуло свежим ветерком, а трещавшие в медных кольцах факелы давали света ровно столько, чтобы не стукнуться о какую-нибудь мебель.

Мебели, правда, не замечалось — лишь у дальней стены стояло нечто креслоподобное. Вообще, непонятно было, для чего используется этот зал. Сперва Виктор Михайлович решил, что это храм, но подумав, усомнился. Все-таки ни икон, ни статуй, ни подсвечников, ни курильниц с благовониями… Просто огромное пустое помещение. Вот разве что…

Он подошел поближе к левой стене, где в прерывистом свете факела угадывалось некое изображение… Так… Похоже, мозаика. Цветные камешки складывались в гигантскую фигуру рыбы… или это был кит?

— Добро пожаловать в Оллар, — раздалось у него за спиной.

Собственно, фраза прозвучала иначе: «Оллара тнеу-лао-тси гнааму», но Петрушко сообразил это мгновением спустя. Да, великолепный метод изучения языков! Пожалуй, надо бы у здешних вытянуть секрет. А всего лишь — побочный эффект обмена этими самыми имну-глонни… которые Гена предпочитает называть информационной матрицей биополя.

Виктор Михайлович вспомнил, каким жарким было то обсуждение. Сидели до ночи, поглощали невозможными дозами кофе и раз за разом прокручивали запись. В открытое окно набились комары, нагло звенели, мешали умственному процессу. Гена наотрез отказался выгонять их магией, и тогда Семецкий включил обыкновенный фумигатор. Когда он вылез из-за стола и, слегка сутулясь, направился к розетке, Петрушко вдруг сообразил:

— Слушай, так это ж ты был? В троллейбусе?

— Ну, я, — флегматично зевнул Семецкий. — А что, непохож?

— Вообще-то, — критически оглядев, признал Петрушко, — что-то в тебе такое есть. Бомж у тебя получился высокохудожественно. Даже я не узнал.

— Дорогой Витя, — заметил Семецкий, — если тебя одеть в пропитанные мочой помоечные тряпки, прицепить накладную бороду и правильно наложить грим, тебя не узнает даже супруга. Единственное, чего я опасался, так это ментов. Пока то да се, пока корочку им совать, я бы тебя потерял. А мало ли что…

«Мало ли что» означало людей Магистра. То, что Юрий Иванович охраняет своего олларского компаньона, люди Семецкого отследили уже в первую неделю. И, наверное, у явившегося к Хайяару гостя могли быть неприятности. На входе, или, что вероятнее, на выходе. Как же без силовой поддержки? Но генерал хорош — ведь обещал же пустить его одного, без прикрытия! И сколько теперь весит его слово?

— И правильно, что тебя не поставили в известность, — добавил Семецкий. — Сам прикинь, Хайяар почуял бы твою неискренность, когда ты распинался о своей безоружности. Тут и биополе считывать незачем, достаточно в глазки заглянуть.

— Заткни фонтан, Юрик, он тебя так и так срисовал, — меланхолически заметил Петрушко. — Что это, говорит, за дурнопахнущий мужик стенку в подъезде подпирает? Долго отмывался-то потом?

— Ну, короче, Витя, каждый должен своим делом заниматься… — Семецкий временами делался утомительно нудным. — Ты у нас — голова, а я у нас — кулаки.

— А Вязник? — слегка оживился Петрушко.

— А Вязник у нас — начальство. Есть такой в организме отросток…

— Да ну вас, — махнул рукой Гена. — Пустозвоны. Давайте ближе к сути. Эх, жалко среди нас физика нет, может, прояснилось бы что.

— Ну не можем мы просить консультацию научного отдела, — хмуро заметил Петрушко. — Сам понимаешь, не тот случай. В конце концов, от нас не требуется переворачивать естествознание. Нам надо хотя бы для себя выстроить какую-то схему, чтобы без всей этой олларской метафизики, чтобы звучало рационально. Если нам и придется кого-то еще посвящать, или все-таки докладывать наверх, мы ведь не можем говорить о трех душах, Тонком Вихре и тому подобной чертовщине… Нас очень неправильно поймут.

— Но согласись, у нашего меккоса все очень складно выглядит, — отозвался Гена. — Вполне рационально, кстати, если терминологию заменить. Мне вот эта самая душа имну-глонни знаете что напоминает? — он вытащил из внутреннего кармана мобильник. — Вот, допустим это — человеческое биополе. А это, — щелкнув крышкой, он извлек небольшой плоскую пластину, — сим-карта. — Без нее все это умное железо без толку, как и она без железа. Вся информация пользователя хранится в ней. Так вот, если биополе — это какой-то сложный комплекс взаимодействующих физических полей, неважно какой природы, то имну-глонни вроде сим-карточки получается. Иначе говоря, информационная матрица. В трубку можно вставить другую карту, и все настройки телефона изменятся. Так и, выходит, с человеком.

— А что, — присвистнул Семецкий, — аналогия вполне рабочая. Даже мне, тупому сыскарю, понятно.

— Добрый день, — повернулся Петрушко. — Вернее, добрый вечер.

Из-за колонны неспешно вышел высокий человек в светлом балахоне, закрывавшем тело до пят. В полутьме почти невозможно было разглядеть его лицо, но по голосу Виктор Михайлович понял, что говоривший довольно молод.

— Как вы себя чувствуете, господин? — поинтересовался человек.

— Благодарю, вполне неплохо. Меня, кстати, зовут Виктор Михайлович. А лучше просто Виктор. А можно ли узнать ваше почтенное имя?

— Я брат Илтару-Гьяри, — слегка поклонился обладатель балахона. — Я провожу вас к Вестнику Аламу, господин.

— Что ж, пойдемте. А почему вы интересовались моим самочувствием?

— Переход между Кругами нелегок, — отозвался Илтару-Гьяри. — Не всякий человек выдерживает его безболезненно. Иногда по несколько дней люди страдают от слабости и головной боли. Но у нас, милостью Единого, есть искусные целители. Если вам нужна помощь…

— Да я как… — Петрушко замялся. — Слова «огурчик» в здешнем языке не существовало, а с ходу решить, каким местным плодом его заменить, Виктор Михайлович не смог. — Лучше пойдемте к Вестнику. Время дорого.

Время и впрямь было дорого. И сколько этого времени бессмысленно и глупо убили в спорах с не желавшим ничего слушать Пашей, с язвой Семецким, с другими… умными, осторожными… Холодные руки, чистые головы… Все они, естественно, хотели как лучше, они сомневались в бойцовских возможностях полковника Петрушко, они лучше знали, на каком месте он наиболее оптимален для страны вообще и для УКОСа в частности. Слушать их было тяжело, но приходилось слушать — и спокойно доказывать, что больше в Оллар идти некому. Послать какого-нибудь накачанного парнишку из команды Семецкого? Ну и толку? Во-первых, хочешь не хочешь, а пришлось бы раскрыть тайну о сопределье. Во-вторых, что он, собственно, поймет за несколько дней пребывания в «загранке»? А понять следовало. Всем и так было ясно — дверь в Оллар теперь уж не закроешь, и дай Бог хотя бы ее контролировать. Без информации оттуда — никак.

Виктор Михайлович уже и про Лешку не упоминал — из тактических соображений. Пускай уверятся, что он в норме, что он уже не намерен рвать и метать. Пускай думают, что Лешка — побочная цель, а главное — это дипломатическая миссия.

Труднее всего было с Настей. Врать о неожиданной командировке не хотелось, да и не поверила бы она, что верный супруг может бросить ее в такой момент ради каких-то очистных сооружений на Урюпинском мясокомбинате. Пришлось скормить ей точно дозированную правду.

Настя лежала на тахте — лицом вниз, вялая, безвольная, сразу постаревшая лет на десять. Да, пока ее держали на транквилизаторах, но долго-то это продолжаться не может… — Вот что, Настя, — сказал он, зажигая в комнате свет. — Послушай меня, пожалуйста. Есть важные новости.

— Ну? Что? — вскинулась она, резко поднимаясь. Копна медного отлива волос взметнулась в воздухе, у Петрушко сердце защемило от нежности и жалости.

— Не волнуйся, ничего страшного, скорее, даже наоборот.

Присев рядом, он осторожно обнял ее за плечи — напряженную, готовую прямо сейчас разразиться то ли смехом, то ли слезами.

— Мне сегодня позвонил на работу Дронин. Ну помнишь, тот мой друг, майор, из угрозыска. Есть сведения, что Лешку видели в Нижнем Новгороде. Ну, или кого-то очень похожего. Видели в компании беспризорников. Розыск же ведется, фотографии всюду разосланы, их, очевидно, в милиции на всякий случай показывают разным там… ну, короче, завсегдатаям этих мест. И вот кто-то опознал. Вроде как видел на вокзале.

— И как? Его нашли? — Настя рванулась к нему, обхватила, жарко задышала в щеку.

— Увы, — махнул рукой Петрушко. — Ну ты же понимаешь, как они ищут. Ни шатко, ни валко. Ну, предупредили вокзальных милиционеров, те особого рвения не проявили, за полторы тысячи рублей какое рвение? В общем, так. Надеяться на милицию особо не стоит, я сам туда поеду. И я его найду.

— А на работе? Отпустят? — в голосе ее дрожали несостоявшиеся слезы.

— Куда они денутся, — устало усмехнулся Виктор Михайлович. — Я уже оформил отпуск за свой счет, пока на две недели, а надо будет, позвоню оттуда, продлю. У нас ведь тоже люди, они же все понимают…

— А жить там где?

— Где-где? В гостинице, вот где. Не бойся, цены там не кусачие, это же все-таки провинция. Какие-то накопления у нас все же есть. Да и не в пятизвездочный же отель вселяться…

— Вот что, — решительно заявила Настя, поднимаясь с тахты, — я поеду с тобой!

Приятно было смотреть, как бледность покидает ее лицо, как загораются привычной энергией глаза. И жаль ее разочаровывать.

— Нет, Настя, это совершенно невозможно, — заявил он. — Ты мне там будешь только обузой, гораздо важнее тебе сидеть здесь, на связи. Потому что, пойми, это лишь надежда, версия — а вдруг все иначе? А вдруг это ложный след, и на самом деле он где-то здесь? Представь — он явится домой, голодный и оборванный, а дверь заперта, нас обоих нет. Так нельзя, дорогая, кто-то, как в том анекдоте, должен оставаться в лавке.

— Но по крайней мере ты будешь оттуда звонить? — нехотя сдалась Настя.

— Я постараюсь, — кивнул Петрушко. — Но не могу стопроцентно гарантировать. Ты пойми, что такое вокзальные бомжата. Сейчас они на вокзале, через пять минут сели в электричку и покатили куда-нибудь в Гороховец или в Шахунью. Возможно, мне придется мотаться по всей области, с телефонами в этой глухомани напряженка, а мобильник там плохо берет… Так что звонить просто так, чтобы позвонить, я не обещаю. По возможности. Но разумеется, как только я получу конкретную информацию, я тут же дам тебе знать.

— Да… — протянула Настя. — Я представляю, с какими отбросами тебе придется иметь дело… Ведь это же опасно! — вдруг вскинулась она. — Тебя же могут зарезать, опоить, отравить… заразить…

— Венерической болезнью «спидифилис», — в тон ей поддакнул Виктор Михайлович, и Настя зашлась нервным смехом. — Не забивай голову глупостями. Ты ведь знаешь, я очень осторожный и расчетливый, и у меня есть подход к людям. Они ведь тоже люди, Настя, все эти бездомные, алкоголики, проститутки, наркоманы… и если с ними по-человечески, то и они не загрызут. Так что все будет хорошо. Слушай, а у нас есть пельмени? — спросил он без всякого перехода.

— Есть, а что? — рассеянно проговорила Настя.

— Свари, а? А то так кушать хочется, что переночевать негде…

Обиталище Вестника ничем особым не выделялось. Две сравнительно небольшие комнаты с грубыми каменными стенами. Здешняя цивилизация, похоже, не только до идеи обоев или ковров не доросла, но даже и досками стены не обшивает. Правда, судить рано — ничего другого он тут еще не успел рассмотреть.

В первой комнате на низкой скамье сидело двое молодых людей в таких же широких белых балахонах, как и у его спутника. Но только у обоих висели возле пояса длинные, чуть изогнутые кинжалы… Как-то не по-монашески это, мимоходом отметил Петрушко.

— Входите, — привстав, поклонились обладатели кинжалов. — И да пребудет с вами милость Единого.

— И вам того же, — вежливо кивнул Петрушко, толкая тяжелую, окованную медными полосами дверь.

Вестника Алама он узнал сразу. Трудно не узнать того, с кем не столь уж редко виделся по астральной связи. Только сейчас это загорелое и чуть ли не до глаз заросшее бородой лицо глядело не из серебряной миски. Вестник сидел в массивном, темного дерева, кресле, перед небольшим наклонным столиком, чем-то смахивающим на парту, за которой когда-то сидел первоклассник Витя Петрушко. На столике лежали какие-то желтого цвета бумажные свитки (или то не бумага, а пергамент?), из простой глиняной чернильницы торчали длинные тонкие палочки, наверняка какое-нибудь стило или писало, вроде тех, что можно увидеть в исторических музеях.

Над входом потрескивали два факела, и еще несколько свечей стояло на столике, в медных, заляпанных воском подсвечниках. Где-то дальше, в полутьме, угадывались очертания не то низенькой тахты, не то просто нескольких настеленных друг на друга соломенных циновок. Еще в комнате обнаружилось пара грубо сработанных стульев. Вполне предсказуемая, кстати говоря, обстановка. Аскеты — они и в Олларе аскеты.

Ставни — небольшие, размером с форточку, были приоткрыто, и тянуло снаружи первобытной травяной прохладой.

— Мир тебе, приходящий, — не вставая, прогудел Алам. Голос у него был почти такой же, каким во время сеансов говорил Гена, но все же как-то неуловимо отличался. Обертонов, что ли, прибавилось?

— И вам доброго здоровья, — слегка поклонился Петрушко. — Н-да, небогато живете, — сказал он полминуты спустя, дабы разбить загустевшую паузу.

— Зачем внешние богатства тому, кто видел сияние славы Единого? — слегка улыбнулся Алам. — Мы, верные нашему Господу, живем просто. Прекрасные дворцы, вышитые ковры, драгоценности — все это игрушки для сидящих в сумерках. Тот, кто идет на свет, проходит мимо игрушек.

— Или ловушек, — кивнул Виктор Михайлович. Похоже, сейчас придется поддерживать длительную богословскую беседу. Прямо, значит, с корабля на бал.

— Это еще самые простые ловушки, — согласился Вестник. — А бывают тоньше, гораздо тоньше… Впрочем, у нас будет время потолковать об этом. Сейчас ты наверняка устал, Вик-Тору. Переход сквозь Тонкий Вихрь труден даже для опытного странника, а ты шел впервые.

— Ну, не так страшен оказался черт, — протянул Петрушко.

— Не упоминай это имя, — без тени улыбки сказал Алам. — Когда называешь врага, то открываешь ему путь в свою душу имну-тлао… протягиваешь ниточку, и он скользит по ней, к тебе.

— Извините… В нашем мире это просто поговорка, никто не понимает ее буквально.

— Да, в вашем мире много неправильного, — согласился Алам. — Но сейчас, наверное, тебе стоит отдохнуть. Как бы ты ни бодрился, а переход никому даром не дается. Ты потерял по меньшей мере год жизни… если, конечно, у Единого нет насчет тебя каких-то иных планов.

— А мне казалось, все прошло легко, — присвистнул Петрушко.

…Он преувеличивал, конечно. Все на самом деле получилось не так уж легко. Он нервничал, а еще больше нервничали Гена с Семецким. Сквозь листву время от времени просачивался жидкий лунный свет, потом небо снова затягивали облака и становилось совсем темно. Ветер раздраженно гудел в кронах и напоминал неумеху-парикмахера, с досадой дерущего расческой по непослушным волосам.

Перенос почему-то надо было делать здесь, в сорока километрах от Москвы, в насквозь промокшем лесу. Гена следовал полученным из Оллара инструкциям. Как выяснилось, точку перехода выбирают отнюдь не случайно. Ведь мало оказаться в Олларе, надо оказаться еще в правильном месте… А то, мрачно пошутил Гена, попадешь прямиком в гарем южного государя, то-то обрадуются красотки.

— Угу. А уж как обрадуются евнухи… — добавил Семецкий. Он вздрагивал плечами, держал руки в карманах, ему было холодно и неуютно. А фляжку с коньяком применять не отваживался — непреклонный в некоторых вещах Вязник такого на работе не прощал. Он и сам тут был, стоял поодаль в плотной непромокаемой куртке с капюшоном, напоминая средневекового монаха, и только папироса нарушала сходство. Так и не сумел победить проснувшуюся тягу.

Как объяснили Гене, не было никакой понятной зависимости между местом перехода на Земле и конечным пунктом в Олларе. Ближайшая подходящая точка обнаружилась здесь. А попробовали бы открыть канал прямо в родной конторе — и угодили бы в морскую пучину на далеком олларском севере. Ошибка в сто метров могла обернуться неделями скитаний в южных степях или восточных лесах. Как-то очень нелинейно все это зависело. Теперь Петрушко понимал, почему Хайяар так долго разъезжал по Подмосковью, хотя ему было проще — в Древесном Круге годилось любое место, лишь бы там люди нашлись поблизости. Здесь же надо было попасть не куда-нибудь, а именно в Сарграм, в его столицу Кхермат-Лназу.

— Ну что, начали, — кинув взгляд на часы, сипло выдохнул Гена. — Время дорого.

Он велел Виктору Михайловичу встать в центре вскопанного круга, зажег не желающие разгораться в сырости свечи, воткнув их прямо в мягкую, размытую дождями глинистую землю. Начал нараспев произносить странные, лишенные какого-либо смысла слова. Ранее, в автобусе, он объяснял, что сумеет самостоятельно открыть канал, но лишь благодаря олларцам Петрушко дойдет до цели. Канал следовало держать открытым и на Земле, и в Олларе, а на такое Гениных способностей явно не хватало. Вот Хайяар — тот может, добавил Гена. Особенно если предварительно чьей-то живой силы насосется. Сейчас Гена по сути проводил такой же сеанс связи с Олларом, как и в лаборатории, только все было проще — не надо было ничего оттуда ловить, следовало лишь послать сообщение, что переход начинается.

Петрушко даже и не понял, когда он начался, переход. Просто хлынула откуда-то изнутри тьма, ударила по глазам, в мозгах зазвенело, и сразу верх перепутался с низом, исчезла чавкающая грязь под ногами, погасло мутное лунное пятно — и накатила тошнота. Отвратительная, безжалостная. Казалось, какая-то мелкая вредная тварь поселилась у него в животе и по очереди дергает за кишки — точно за веревочки органа. Музыка получалась соответствующая. Очень хотелось умереть или хотя бы потерять сознание, провалившись в спасительную пустоту. Но сознание не терялось, хотя и сильно поблекло.

Петрушко шел вперед, и это оказалось трудно — впереди сгустился плотный туман, и даже не туман, наверное, а мутный кисель, который не станешь пить по доброй воле. Ноги приходилось буквально выдирать из какого-то жадного теста, но останавливаться было никак нельзя. Чуть замедлялось его движение — и туман норовил заползти в рот, в уши, а тесто поднималось, бесцеремонно облизывая ноги и точно желая растворить их в себе.

Здесь, в этом странном мире, все было не так. Не было света — но это не значило обычной черноты, не было звуков — но каждый шаг отдавался в ушах, не чувствовалось ни жары, ни холода, но по спине бегали беспокойные мурашки. А вместо страха — одно лишь глухое раздражение, как бывает в тягостном сне, когда сна по сути уже и нет, а проснуться все-таки не получается.

Хуже всего вело себя время. То ли его здесь вообще не водилось, то ли оно поменялось ролями с пространством — но Петрушко понятия не имел, сколько идет, час ли, день ли, а может, год… Его, время, просто нечем было мерить — циферблат часов не светился, пульс не прощупывался, сколько Виктор Михайлович ни тискал левое запястье. Пожалуй, только по нарастающему раздражению он мог судить, что вообще что-то происходит, что-то меняется.

Очень хотелось выбросить из головы все, лечь на спину и отдаться этому извечному туману. Раствориться в нем, исчезнуть, освободиться от боли, тоски, злости… От всех мучительных мыслей. От мыслей про Настю, про Лешку. И он уже почти решился — но тут всплыли в мозгу те самые Лешкины стихи… которые он сочинил на даче, когда собирали орешник… Немногим больше месяца прошло, а кажется, словно то была совсем другая эра. Петрушко обречено вздохнул и двинулся дальше, на ходу шепча губами легкие строчки:

В небе полная луна, Красоты она полна И висит над головой, Свет бросая пред собой. Чтоб подольше не проснуться, Сбросив груз дневных оков, Нужно просто улыбнуться, Взять две пары башмаков, В путь отправиться далекий Вдаль на самом солнцепеке Белой призрачной луны. …Сочных красок сны полны, В них волшебные слова, В них надежды и огни, Лунных сказок острова. Не проснешься, хоть щипни. [1]

Кончилось это все внезапно. Только что он шел, продираясь в бесцветном киселе — и вдруг нога не находит опоры, и вот уже он летит вниз, в гостеприимно раскрывшуюся серую бездну. Вновь накатила тошнота, заложило уши — а потом вдруг раздался оглушительный хлопок, перед глазами вспыхнул мертвенный лиловый свет, и ничего не стало. Ни киселя, ни теста. Был полутемный зал с колоннами, был свежий ветер, был чадящий факел на стене — и все это показалось таким милым и родным после прогулки по Тонкому Вихрю…

— Не храбрись, Вик-Тору, — возразил Вестник. — Ты шел там, где человеку не выжить. Единый предназначил для человека Круги, а не то, в чем они носятся. Тонкий Вихрь высасывает жизнь из любого, кто в него попадет. Тебя защитил лишь покров, который сплел словами силы твой друг, Ген-Нау, но никакая броня не защищает полностью, и никакая броня не вечна.

Господи, смятенно подумал Петрушко, а Лешку-то как по этому темному каналу проволокло?

— А как же мой сын? — напряженно спросил он.

— Я думаю, ему было легче. Меккос Хайяар наверняка спеленал его защитными покровами лучше, чем это сделал Ген-Нау. Ведь Ген-Нау очень неумелый маг, он и от природы-то не слишком силен, но вдобавок и необучен. Значит, и на то была воля Единого.

Это Гена-то слабый маг? Петрушко невесело усмехнулся. Что же тогда сильный маг? Нет, правильно все-таки они не стали хватать Хайяара. Крови бы пролилось…

— Ладно, это все… лирика, — последнее слово он произнес по-русски, не было ему аналога в олларском языке. — Давайте перейдем к делу, Вестник. Скажу вам правду — я вызвался быть партнером вашего… гм… разведчика главным образом затем, чтобы найти моего украденного сына и вернуть его на Землю. Все прочие цели не так уж для меня важны. Пока Лешка там, у тхаранских магов, я не нахожу себе места. И я надеюсь на вашу помощь, Вестник.

— Хорошо, — кивнул Алам, — я буду молить о нем Единого, дабы избавил Он дитя от руки злых и послал ему свою защиту.

— Хм… — Петрушко не нашелся, что и сказать. — Молить? И только?

— Разве этого мало? — в свою очередь удивился Вестник. — Тебе надо бы знать, что ни один волос не упадет у человека без вышней воли. Не будет этой воли — и без толку мечи, стрелы, броня, без толку золото и кони, а Слова Силы уж тем более без толку.

— Вообще-то у нас говорят: на Бога надейся, а сам не плошай. — В груди вдруг открылась сосущая пустота. Показалось, что в комнате невероятно душно, несмотря на открытые ставни. Запахи ночных трав сделались вдруг приторными, как в аптеке.

— Тоже верно, — согласился Вестник. — Поэтому не волнуйся, Вик-Тору, лошади будут, и будут воины… много воинов. Тебе хватит пяти тысяч? — спросил он, пряча в бороде усмешку.

— А не многовато ли? — поднял брови Виктор Михайлович. — Зачем такая толпа-то?

— Не толпа, — строго пояснил Алам, — а хандара. Понимай разницу.

Петрушко мысленно присвистнул. Хандарой здесь называлось нечто вроде дивизии.

— За день можно узнать многое, — продолжал Алам, — мы и узнали. Твой сын сейчас в замке Айн-Лиуси, в руках у дакассара Диу-ла-мау-Тмера. Дакассар — пожалуй, сильнейший тхаранский маг, Глубинное Посвящение, он входит в Собрание Старцев, носит черный плащ…

— Черный плащ? — удивился Петрушко. — Это что-то означает?

— Это очень много что означает, — сухо сказал Алам. — В Собрание Старцев входят пятеро — белый плащ, синий, лиловый, зеленый… и черный. И хотя вождем считается носитель белого плаща, Иргру-Йаро, но у черного власти ничуть не меньше. Ему покровительствует очень сильный демон… самый страшный демон нашего Круга.

— Ну-ну, — закусил губу Виктор Михайлович. — Знакомое дело, Политбюро это у нас называется. Генсек и серый кардинал… только у вас он черный.

— Волею Единого, — улыбнулся Алам, — скоро у нас не будет ни белых, ни черных, ни синих… Тхаран доживает последние свои дни. Мышца Единого сокрушает верящих идолам.

— Все это, конечно, здорово, Вестник, — согласился Петрушко, — но давайте ближе к делу. Далеко этот самый замок?

— Смотря откуда… Отсюда, от Кхермат-Лназу, по торговой дороге месяца два для пеших, недели три для конных. Но есть и иные пути… они труднее, но короче. Если Единый пошлет вам отблеск Своей силы, тогда за неделю доберетесь.

— А Он пошлет? — прищурился Петрушко.

— Думаю, пошлет, — невозмутимо откликнулся Алам. — Айн-Лиуси все равно брать надо. Это ворота на юг, во внутренний Оллар. Сейчас замок запирает все дороги, держит все окрестные земли на двести тианну вокруг. Замок огромен и неприступен, его стены более ста локтей высоты. Вдобавок еще колдовские ловушки… Наши войска… ну, то есть сарграмские войска, движутся сейчас гораздо восточнее, в пустынных степях. Огибают Айн-Лиуси по широкой дуге. Им навстречу олларский государь Айяру-ла-мош-Ойгру ведет свои колонны. Он не ждет наступления с севера, целиком полагаясь на мощь дакассара Тмера. Поэтому мы в любом случае будем штурмовать замок. Штурмовать двумя хандарами, с севера и с запада. Ты пойдешь с северной хандарой, ее поведет брат Илси-Тнаури, он опытный воин и сердце его всецело отдано Единому. Обе хандары должны подойти к стенам почти одновременно. Кто окажется там раньше — пока неведомо.

— Когда мы отправляемся в путь? — деловито осведомился Виктор Михайлович. — Очевидно, тянуть нет никакого резона…

— Спешат когда ящериц ловят, — гулко рассмеялся Алам. — Угомонись, Вик-Тору. Днем раньше, днем позже — мало что изменит. Твоему мальчику пока ничего не грозит. Видимо, маги его потому и увезли туда, чтобы защитить вернее… от нас, должно быть. Боятся они нас. Гляди — по всему южному Оллару идет на нас охота, наших братьев режут, вешают, жгут, живыми закапывают в землю — и все равно боятся. Так что пока дитя в безопасности. Вот чтобы с ним чего не случилось во время штурма, нужно позаботиться, и мы это сделаем. А завтра выступать рано. Завтра ты, Вик-Тору, с государем встретишься, с Айлва-ла-мош-Кеурами. Ему очень интересно пообщаться с человеком из другого Круга.

— А уж мне-то как интересно, — изобразил восхищение Петрушко. — Шутка ли сказать, впервые с высочайшей особой встречусь. У нас, знаете ли, их маловато.

— Зря шутишь, Вик-Тору. — Алам взглянул на него как на первоклассника, заслужившего двойку. — Государь удерживает мир от распада, от поглощения последней тьмой, и потому надлежит почитать его служение. Впрочем, ты действительно очень отличаешься от нас и не понимаешь очевидного. Я вижу, ты хочешь о чем-то спросить?

— Да, Вестник, — Петрушко нервно облизнул губы. — У меня есть еще вопрос… вернее, просьба. Вот когда мы общались с вами по астралу… по вихрю этому самому… Гена говорил вашим голосом. А можно ли сделать как-нибудь так, чтобы голос был не ваш, а, например, мой?

— А почему нет? — пожал плечами Алам. — Думаешь, мне трудно говорить твоим голосом так, чтобы никто не отличил? Только на что это тебе?

— Да понимаете, — слегка замялся Петрушко, — жена… Она ведь не знает ничего, думает, что я ищу сына в одном из наших городов… и я обещал ей звонить, чтобы не волновалась. Впрочем, вы не знаете, что такое телефон…

— Это уже не столь важно, — заметил Алам. — Я понял, что тебе нужно. Мы сквозь Тонкий Вихрь протягиваем нить к Ген-Нау, я повторяю твои слова твоим голосом, Ген-Нау произносит эти же слова в этот самый ваш… теле-фонау… и беспокойство покидает сердце твоей жены. Ладно, сделаем.

Нет, внезапно понял Виктор Михайлович, вовсе не так уж здесь душно.

— А сейчас ты пойдешь спать, — решительно подытожил Алам. — Ступай, братья тебя проводят…

26.

Когда темнота понемногу начала рассеиваться и появились под верхними щелями два светлых прямоугольника, Митька понял — что-то не так. Что-то происходит наверху, о чем здесь, в трюме, оставалось лишь гадать. Толстые доски почти не пропускали звук, но все-таки ему казалось, что там, на палубе, кричат. К привычным уже ударам волн о борта прибавился дробный стук — то ли топот сотен ног, то ли железный молот судорожно лупит по наковальне. А может, стучат друг о друга клинки.

Крысы благоразумно спрятались где-то за бочками и не показывали носа. За ночь Митька успел уже убедиться, что их тут, в трюме, немало. Однако вели они себя смирно, не кусались — лишь время от времени тыкались острыми мордочками то в бедро, то в щеку. Правда, они и не думали перегрызать веревки, но так и нечем пока было их соблазнять.

Шебуршились они громко, затихая лишь когда Митька покрикивал на них, да еще когда, с трудом поднявшись, отошел к дальней стене — отлить. Митька даже подумал, что эта их суетня неспроста. Ну зачем так суматошно пищать, носиться во тьме взад-вперед? Видать, крысы что-то заранее почуяли. Только вот что?

Может, шторм, рифы, кораблекрушение? Митька хмыкнул. Все это, конечно, здорово и прямо как в приключенческих фильмах, только вот тонуть ему совершенно неинтересно. Тем более когда наметилась все же какая-никакая, а надежда.

Нет, волны вроде бы не такие и мощные, и неслышно, чтобы ветер как-то уж особенно бесился. И еще свет… Чем дальше, тем ярче становились световые пятна от щелей, и значит, там, наверху, солнце. А разве бывает солнце, когда шторм?

Он шикнул на крыс. Те своей возней мешали слушать. Но только и в минуты затишья ничего нельзя было понять. Да, кричат, да, что-то стучит. Вроде бы звон — металлом о металл. И еще — горько, густо потянуло дымом. Ну вот только пожара не хватало, тревожно подумал Митька. Ведь запросто сгоришь тут, заживо. И никто не придет, не вытащит. Ну, может, сперва задохнешься, все не так больно… Блин, ну почему ему так не везет? За что, за какую вину? Да, Единый, все правильно, на Земле он вел себя отвратительно, но ведь тут-то все искупил — в десять раз, в сто, в тысячу! Неужели мало? Ну пусть еще, но не гореть же? При одной только мысли об этом скрутило желудок, и все съеденное вчера вывернулось зловонной жижей.

Мама… Она никогда не узнает, как умер ее сын — в ядовитом дыму, в пламени, на чужом корабле, в чужом мире… Может, и хорошо, что не узнает. Пускай она живет и надеется… а вот у самого Митьки совсем никакой надежды не осталось. Дым с каждой минутой становится все гуще, и откуда-то сверху ползет плотным невидимым одеялом жар — не такой, что бывает от солнца, а хуже, гаже. Противно будет помирать в жгучей тьме.

Впрочем, тьмы заметно поубавилось. Ага, с резким лязгом откинули крышку люка. Сейчас же густое желтое облако ворвалось внутрь, а вместе с этим облаком… Митька что есть силы открыл глаза — и сейчас же их защипало едким дымом.

— Глаза прикрой, дурень, ослепнешь!

Такой родной, такой знакомый голос. Резкий свист клинка — и стягивающая локти веревка шлепнулась на пол, распавшись на несколько мелких обрубков. Точно змееныши, оставленные матерью в гнезде…

…Он еще видел, как кассар обвязывает его тело толстым канатом, как кидает куда-то вверх просмоленный конец и чья-то рука ловит его. Он видел, щуря глаза от дыма, как кассар взвился в воздух, одним прыжком, казалось, преодолев все отделяющее от люка пространство. Он видел это все — но точно чужими глазами, точно пущенное с замедленной скоростью кино. Понимать происходящее уже не было сил. И когда мощный рывок выдернул его из наполненного дымом трюма, когда в лицо ему брызнуло утреннее, еще не успевшее озвереть солнце, в голове крутилась единственная мысль: «крыс жалко… сгорят». А потом и вовсе уже мыслей не было, и ничего не было — только кислая обморочная дурнота, а за ней тьма.

Тьма, впрочем, вскоре утянулась. В лицо ему кто-то тонкой струйкой лил холодную воду, голова болела, и перед глазами все плыло, но здесь, на палубе, уже можно было дышать, здесь не было дыма, хотя по-прежнему тянуло гарью. А еще здесь можно было открыть глаза.

Первым, кого он увидел, оказался, однако, вовсе не кассар. Хьясси, сосредоточенно наклонясь над ним, осторожно лил из вытянутого кувшина воду. Руки и ноги у мальчишки были расцарапаны, а левая щека запачкана копотью.

— Ты?! — выдохнул Митька и ничего не смог с собой поделать. Слезы хлынули стремительно, словно до того таились, ждали команды. Горячие, соленые слезы, их нельзя было удержать, да и не хотелось удерживать, и плевать, что он плачет как малыш, да еще при младшем, и плевать, что здесь кассар, и вообще — плевать. Все вдруг сделалось мелким и незначащим, и в то же время все имело громаднейшее значение, все открылось каким-то глубинным, невероятным смыслом, заиграло как солнце после дождя, или утром, в саду, на капельках росы.

— Будет реветь-то, — недовольно бросил кассар. — Не до того нам сейчас. Встать можешь?

Митька осторожно поднялся. Пятка болела по-зверски, но все-таки ноги его держали.

Солнце, еще более яркое, чем в степи, заливало все вокруг — и палубу, и желтые паруса, и широкую, бурлящую поверхность реки. Все-таки река, не море — вот, если приглядеться, по обеим сторонам виден туманный берег. Но далеко, у самого горизонта. Где же это?

— Тханлао, — ответил сзади кассар. — И течением нас несет на восток, прямо в гостеприимный град Ойла-Иллур, где ждут уже нас пыточные подвалы. Правда, не доплывем.

— Почему? — прохрипел Митька отвыкшими от речи губами.

— А вот, — Харт-ла-Гир махнул ладонью вперед, прямо по курсу. Там, на пределе видимости, что-то темнело. — Ждут нас, боевая галера государева флота. Триста гребцов, четыре паруса, сотня мечников, само собой, большие айманские луки, они бьют на полтианну. И точно такая же сзади. Видишь, Митика, с каким почетом тебя везли?

— Кто? — растерянно выдохнул он.

— Да вон эти, — небрежно повел рукой кассар. — Добрые единяне. Ишь, уже и не таятся, в Ойла-Иллур как к себе домой плавают. Думают, все уже куплено…

И только тут Митька увидел.

Тела. Скрюченные, изрубленные, и не успевшая засохнуть кровь темными пятнами расплывается на одежде. Кое-кто сжимает мертвыми пальцами бесполезные клинки, а местами оружие раскидано на гладких, тщательно надраенных досках палубы. Кинжалы, боевые топорики, сабли — подбирай охапками.

Их было не менее двух десятков — кто в боевом, сверкающем медными пластинами доспехе, кто в обычной одежде. Митька потерянно обвел взглядом палубу. Все молодые, крепкие мужики.

— Да, — опустил ему ладонь на плечо кассар. — Неприятная работа, но что поделаешь. Их тут больше было, просто этих уже некогда за борт скидывать. В трюме зерно загорелось, мы и побежали тебя искать, пока не испекся…

— Это вы? Их всех?

— Ну да, а что? Кое-кто из этих, — Харт-ла-Гир презрительно сплюнул за борт, — и впрямь умеет держать в руках меч. То есть, умел… Но и я тоже умею. Здесь-то просто, Митика, самое главное было попасть на борт. И прямо скажу, без этого мальца, — он ласково потрепал по голове подошедшего Хьясси, — все оказалось бы куда сложнее. Но это все потом, давай сперва с тобой разберемся. Ты присядь, а то шатаешься как тростинка. Что они тебе сделали?

— Да так, — проглотил слюну Митька, — пустяки. Ногу обожгли, пятку. Чем-то раскаленным, только я не видел. Но я все равно ничего им не рассказал про вас, — торопливо добавил он.

— Да хоть бы и рассказал, — вяло отмахнулся кассар, — разницы уже никакой. Так… — его пальцы, ставшие вдруг неожиданно мягкими и осторожными, ощупывали пострадавшую ногу. — Ничего, жить будешь. Поболит и перестанет, а до кости они не добрались. Сейчас…

Скосив глаза, Митька наблюдал, как из мешочка, прикрепленного к поясу, он достал щепоть какого-то серого порошка и равномерно рассыпал по обожженной коже. Потом сел рядом на корточки, наклонился, плюнул на рану — и аккуратно растер порошок слюной. Поводил сверху ладонями, беззвучно пошептал что-то.

— Завтра пройдет, — наконец сообщил он, поднимаясь. — Дожить бы только до завтра… Ты сиди пока, не шевелись, береги свою драгоценную пятку. А я пока схожу вниз, посмотрю, что там с пожаром делается.

И Харт-ла-Гир ловким, неуловимым каким-то движением перескочил на другой край палубы, откинул крышку люка — не того, откуда вытягивал Митьку, другого, дальнего. Ругнулся сквозь зубы — и нырнул туда, в вырвавшиеся ему навстречу темные клубы дыма.

— Сильно болит? — участливо спросил Хьясси, присаживаясь рядом.

— Да не особо, — соврал Митька. — Но это вообще… Как все получилось-то? Давай, рассказывай, пока он там возится.

— А чего рассказывать-то? — пожал плечами Хьясси. Только тут Митька обратил внимание, что на мальчишке — млоэ, причем из дорогой ткани, украшенной серебряной вышивкой и зеленой окантовкой. Такое рабы не носят, да и мало кто из свободных… Богатый купец, чиновник, кассар — те могут нарядить отпрыска. Только ткань почему-то была мокрой.

— Все рассказывай! — решительно сказал Митька. — Вот как меня схватили на конюшне — все, что потом было.

— А я видел, как тебя схватили, — грустно улыбнулся Хьясси. — Меня господин вслед за тобой выставил, велел сходить тебе помочь. Только я не сразу пошел, я сперва немножко послушал под дверью… Он, господин, оказывается, решил меня продать этому… ну, на постоялый двор. Мне так обидно стало, я и побежал тебе рассказать… а там вижу, тебя уже крутят и в мешок суют. А потом лошадей вывели по двор, мешок поперек седла — и погнали куда-то. Я сразу наверх, к господину… Ой, что там было…

Хьясси судорожно вздохнул, откинул прядь волос со лба.

— Он же хозяину бороду всю вырвал, ногами его топтал! А как ругался… У нас в квартале гончаров так никто не умеет, и в деревне так не умеют… Грозился весь постоялый двор сжечь… Но не сжег, схватил Уголька, меня впереди себя — и следом… Два дня гнали, и ночью тоже, почти и не слезали — только чтобы по-быстрому перекусить, и все такое…

— Как Уголек-то выдержал? — удивился Митька.

— А господин ему в ухо что-то шептал такое… Наверное, заклинания идольские, — боязливо передернул плечами Хьясси. — И как он путь находил? Они ж не по дороге мчали, а напрямик через степь, в траве… Там же никаких следов не видно. А он гнал, будто точно знал, куда надо… И так два дня, пока до берега не доскакали. А доскакали — и видим, как корабли отходят. Три корабля, а господин сразу сказал — Митика на среднем, а другие — это охрана.

— И что же вы дальше? — казалось, Митька слушал приключенческую повесть, до конца еще не веря, что все это и впрямь было.

— А дальше мы следом, вдоль берега… Три дня, да… А потом… Потом Уголек умер. Прямо на ходу, знаешь… Дернулся вдруг, замедлил шаг — и у него колени подломились. Господин едва успел меня на руки подхватить, и Уголек упал. Захрипел, заржал так жалобно — и все, затих. Господин сказал, сердце не выдержало.

— И вы что же, пешком дальше?

— Недолго, — успокоил его Хьясси. — Нас потом конный разъезд остановил. Все такие важные, с государевыми повязками, с копьями. А господин их перебил за минуту. Даже меч не доставал, голыми руками… Прыгнул одному сзади за спину, сбросил с седла, потом уже других… Связал и оставил в траве, а сам на одного коня, меня на другого — и дальше погнали.

— Ты что же, умеешь верхом ездить? — удивился Митька.

— Конечно, — недоуменно ответил Хьясси. — У нас все мальчишки умеют… А тем более у дедушки в деревне. Только там кони не такие, не кассарские… Там их в телеги запрягают, мешки возить, бревна… А кассарские кони норовистые, но господин ему пошептал, и он ничего, не лягался, не сбрасывал. И мы догнали корабли, и даже немножко опередили.

— Во дела, — зачаровано выдохнул Митька. — Жалко, меня с вами не было.

И тут же рассмеялся своей глупости.

— А потом господин придумал, как попасть на корабль, — деловито продолжал Хьясси. — Вот это мне дал, — указал от пальцем на роскошное млоэ, — и велел плыть на середину реки, как раз за поворотом, там она изгибалась… ну, и барахтаться, вроде как тону. Как раз средний корабль чтобы в этот момент вышел, и меня там увидели. Я так и сделал.

— А если бы потонул? — строго спросил Митька.

— Потонул? Но я же умею плавать! — гордо ответил Хьясси. — Что, побарахтаться трудно, покричать? Да и вода теплая, ногу не сведет… Не то что в горных речках. Мне папа рассказывал… — он коротко вздохнул, будто разом потерял весь воздух. — В общем, меня заметили, засуетились, стали вытаскивать. — Ну а почему они вообще тебя стали спасать? Подумаешь, пацан какой-то тонет.

— Так на мне ведь одежа богатая, это ж видно, — терпеливо объяснил Хьясси. — Раба, ясное дело, вытягивать бы не стали. А так понадеялись, что отблагодарят.

Он вновь затих, обвел взглядом мертвые тела. Да уж, присвистнул Митька, отблагодарили так отблагодарили…

— И что же ты им сказал, когда тебя вытащили?

— А господин мне заранее велел, что говорить. Будто я сын местного старосты, и убежал с ребятами на лодке кататься, а лодка была дырявая и потонула, и они все, ну, ребята, потонули, один я выплыл… Ну, плакал, что накажут… Лицо-то все равно мокрое, не видно, настоящие ли слезы… А пока они вокруг меня суетились, господин под водой до корабля доплыл и как-то на борт забрался, а потом что-то такое зажег в трюме, и все забегали, закричали, всем не до меня стало… А он тогда на палубу выскочил и начал с ними драться. Ну и вот… Сам видишь. Я никогда не думал, что человек так драться умеет. Наверное, ему злые духи помогают… старец Лоуми про такое говорил…

— А эти? — настороженно спросил Митька, указывая рукой на трупы, — они что, в самом деле единяне?

Хьясси лишь ухмыльнулся.

— Да ты чего? Кто служит Единому, разве стал бы беззащитного хватать и мучить? Грех это, за такое душа в темную пропасть пойдет.

— Ну, — нерешительно протянул Митька, — всякие же люди бывают… Может, и единяне не все такие хорошие…

— Да не наши это, — пренебрежительно отмахнулся Хьясси. — Ты сам посмотри. Все наши носят на груди знак Единого, рыбку деревянную. Вот, вроде такой, — он нагнулся возле ближайшего тела, нашарил что-то и спустя мгновение поднес к Митькиным глазам маленькую, с палец величиной, деревянную рыбку на медной цепочке.

— Ну и тем более, — хмыкнул Митька. — Раз рыба…

— Рыба, да не та! — торжествующе ответил Хьясси. — Смотри, у наших она обязательно должна быть из красного дерева, потому что Единый в далеком краю пролил за людской род свою кровь. А у этих она из обычного лзиу-тамнага вырезана, и наспех, видишь, даже глаза не прочерчены… Я не знаю, кто это… но они только притворялись нашими, а на самом деле они чужие. И тебя жгли, и рыбы у них неправильные…

— А ты господину-то все это рассказал? — ошарашено спросил Митька.

— Да некогда было, — смутился Хьясси. — Времени-то всего ничего прошло. Он сперва на палубе дрался, с воинами, потом спустился к гребцам… и я не знаю, что он с ними сделал. Может, расковал и велел за борт прыгать? — с надеждой протянул он.

Митька скептически хмыкнул. Он знал, что кассар не любит оставлять свидетелей.

— Ну, все возможно… — Хьясси необходимо было успокоить. И так весь трясется, глядя на трупы. Да Митьку и самого трясло. Ну да, ну сволочи, поймали, пытали, но неужели все эти, в беспорядке раскиданные на досках палубы, виноваты одинаково? Тем более гребцы… А кровь, наверное, прочно въелась в дерево, подумал вдруг он. Никакие матросы не отдраят.

…Из черноты люка, точно мультяшный чертик, выскочил кассар. Весь перемазанный, закопченный, на расцарапанном ухе запеклась бурая кровь.

— Плохие дела, — будничным тоном сообщил он, прислонясь к мачте. — Знатно горит, не затушишь. А самое скверное, там у них бочки с маслом. Когда огонь до них доберется, все тут разом полыхнет. Зато не придется долго мучиться, — оптимистически добавил он.

Митька передернул плечами. Нет, ну нифига себе перспективы!

— А что же делать? — угрюмо спросил он, изо всех сил борясь со слезами в голосе.

— Не знаю, — помолчав, откликнулся кассар. — Думаю.

— А может… Может, вплавь — и до берега?

Кассар сухо рассмеялся.

— По обоим берегам сейчас взад-вперед снуют конные разъезды, — объяснил он, успокоившись. — Настоящие разъезды, а не те лопухи, у которых я позаимствовал коней. Государева гвардия, опытные бойцы. Их там сотни, понимаешь? Ну я могу завалить двух, трех, может, если повезет, и десяток, меня хорошо учили… Но и этих учили немногим хуже. нас даже не станут убивать. Просто повяжут и все равно увезут в город. А уж там… если и суждено нам сгореть, то лучше быстро на корабле, чем медленно… под медным колоколом, например. Чего выпятился? Это еще хуже, чем муравьиная яма. Приподнимут колокол, засунут тебя внутрь, опустят… Потом обложат дровами… Что, мальчик, до сих пор не понял, что здесь все по-настоящему? И куда смотрят Высокие Господа? Чтобы единяне обнаглели до такой степени…

— Господин, — решительно дернул его за край куртки Хьясси, — это никакие не единяне. Вот взгляните, у них рыбы ненастоящие… Они просто переоделись как наши, наскоро. А наши бы никогда такого…

— Отвяжись, — рассеянно отмахнулся кассар. — Сейчас это уже неважно.

— Нет, это важно! — в голосе Хьясси вновь зазвенело упрямство. Как тогда, возле чудом возникшего в степи источника. — Вы хулите слуг Единого, а лишь Он может нас сейчас спасти.

Харт-ла-Гир с бешенством обернулся к Хьясси, сгреб его за ворот млоэ.

— Да ты что себе позволяешь, сопляк? — прошипел он. — Да я тебя…

— А что вы меня? — как-то вдруг устало и не по-детски спросил Хьясси. — Пороть будете? Самое время. Вон, — указал он рукой, — налегли на весла, спешат к нам.

Харт-ла-Гир обречено выпустил мальчишку и обернулся. Задний корабль приближался. Еще несколько минут назад он выглядел туманным пятнышком, а сейчас превратилось в большую черную птицу. Хищную, изготовившуюся.

— Да, дела… — выдохнул кассар. Лицо его пошло красными пятнами, и даже под слоем сажи их нельзя было не заметить.

Все разом замолчали. Даже и ветер утих, желтые паруса провисли как белье на веревке, и только нетерпеливая речная волна назойливо колотилась о высокие борта. Равнодушно глядело синевато-белое солнце, равнодушно клубились на западе, у горизонта, сизые облака, равнодушно поднимался из открытых люков густой, едкий дым…

— Ладно, — протянул наконец Харт-ла-Гир. Скулы его заострились, а на руках ощутимо набухли вены. — Ладно… Поскольку ничего другого уже не остается, и смерть близка… Может, он все же услышит нас?

— Кто? — едва ли не хором встрепенулись Митька с Хьясси.

— Кто-кто, — досадливо скривился кассар. — Высокий Господин Тиура-Гьянни-Лоу, повелитель изначального мрака. Боюсь, это единственный выход.

— Так вы хотите ему? — с ужасом выдохнул Хьясси, а Митька оторопело взирал на обоих, ничего не понимая. О чем это они?

— Да, — жестко произнес кассар. — То есть я не хочу этого, мальчик, мне это противно, но другого пути нет. Только он, Господин мрака, может нас отсюда вытащить. Больше никому не под силу. Только Тиура-Гьянни-Лоу, покровитель того, к кому мы и так направлялись…

Он шагнул к Хьясси, крепко взял его за локоть.

— Господин! — пытаясь отодвинуться как можно дальше, тонко закричал мальчишка. — Господин, не делайте этого! Нельзя, после этого уже вам не будет прощения. Вы лучше просто убейте, только не это!

— Какая тебе разница? — раздраженно бросил кассар. — Так или иначе, а жизнь подошла к концу. Еще несколько минут — и вспыхнут бочки с маслом. Поверь, Хьясси, так тебе не будет больно. Пойми же ты, гореть — это гораздо больнее.

— Да вы что? — вскинулся Митька. Происходило что-то страшное, не укладывающееся в голове.

— Митика, — непривычно мягко сказал кассар, — постарайся понять, что иначе нельзя. Иначе я не спасу тебя, не осталось уже других путей. Да, это неприятно… и ты, быть может, проклянешь меня, но это уже ничего не изменит. Я принял решение. Господин мрака получит свой дар. — Он указал свободной рукой на брыкающегося Хьясси.

Митька вскочил на ноги. Плевать на боль в пятке, плевать, что кружится голова. Неужели сейчас повторится то, что уже было когда-то в ночной степи? Очерченный клинком круг, теплая кровь, стекающая вниз… только на сей раз не конская…

Под руку сам собой подвернулся чей-то изогнутый клинок. Изо всех сил сцепив пальцы на длинной витой рукояти, Митька медленно пошел на кассара.

— Я вам не позволю, — свистящий шепот вырвался из его пересохшей глотки. — Я убью вас…

Глупо это все прозвучало, неубедительно. Как у восьмиклассника в школьном драмкружке. С той лишь разницей, что вместо сцены была дощатая палуба.

— Митика, — так же мягко повторил кассар, неожиданно оказавшись сзади, — успокойся. Ты все равно не сможешь ничем помешать.

Короткое движение ладони — и хрустящая, острая боль затопила Митькино запястье, сама собой разжалась ладонь, кассар аккуратно вынул из нее меч и не глядя швырнул за борт. Короткий плеск — и река приняла добычу.

— Прости, мне придется временно обездвижить тебя, — с сожалением произнес кассар и вдруг, без всякого замаха, ударил его пальцем под ребро.

Что удивительно, не было боли. Вместо нее родился холод — сухой, безжалостный, не оставляющий надежды. Митька привалился спиной к мачте, попробовал было вскочить — и тут же понял, что не в силах пошевелить ни единым членом. Тело не то что не слушалось — его вообще не стало. Просто масса, пятьдесят кило того, что когда-то было живым и теплым. А сейчас — как курица в морозильной камере.

— Мой Наставник может это делать словом Силы, — чуть улыбнулся кассар. — Мне такого умения не дано, приходится пользоваться рукой. Потом это пройдет, не волнуйся.

Медленно, невыносимо медленно Харт-ла-Гир вытянул откуда-то толстую веревку, так же медленно скрутил Хьясси руки, потом перетянул несколькими витками ноги, закрепил узлом. Бережно взял на руки, опустил на палубу. Брезгливо отшвырнув мешающиеся тела убитых, расчистил вокруг извивающегося мальчишки пространство.

Митька хотел крикнуть — не получилось. Воздух с легким шипением ушел внутрь. Ни сдвинуться, ни сказать ничего. Оставалось лишь молча наблюдать за происходящим.

Кассар вынул из-за пояса нож, опустился на корточки и принялся проводить им по доскам палубы. Да, это не в степи, не на земле… Мышцы его вздувались чудовищными буграми, на лбу набухли вены, но лезвие, глубоко вонзившись в дерево, медленно ползло по часовой стрелке, замыкая вокруг Хьясси круг.

Хьясси молчал, уставившись на нож темными, полными отчаянья глазами, и Митька понял, что кассар и его приморозил.

А Харт-ла-Гир довел круг до конца и, угрюмо напевая какую-то белиберду, принялся чертить ножом по краям круга странные, похожие на пауков знаки. Постепенно к ним прибавлялись стрелки, лучи, какие-то хвостатые звезды. Казалось, он никуда не торопится.

Успеет или нет, растерянно думал Митька. Может, бочки все-таки рванут раньше? Потому что лучше уж испепеляющее пламя, чем вот это — тягучее, пакостное, выматывающее душу.

Потом кассар, закончив чертить знаки, выпрямился, с силой, не жалея, полоснул себя ножом по запястью — и пошел внутри круга, против часовой стрелки, стряхивая на доски темную, остро пахнущую кровь.

Этой же кровью он заново нарисовал намеченные лезвием символы, теперь они виднелись отчетливо, нагло, как злобные, дождавшиеся своего часа насекомые.

Внутри внешнего круга, рядом с неподвижно лежащим Хьясси, он окровавленной ладонью прочертил круг поменьше и тоже что-то изобразил по его краям. При этом кассар непрерывно пел непонятные заклинания — низким, утробным басом.

Затем он выпрямился, поднял голову к небу и негромко произнес:

— Тиура-Гьянни-Лоу, Господин изначального мрака, слышишь ли ты меня? Я, хаграно Хиури-Тлани, по мирскому имени Харт, владетель земли Гир, вызываю тебя из тьмы. Кровью своею обозначаю твое первое имя, словом своим называю имя твое второе и мыслью произношу тайное имя третье. Знаешь ты, Великий Господин, мои пути, знаешь мой долг и видишь беду. Нет спасения отроку, взятому из Железного Круга, и потому смерть приблизилась к сообществу избранных, к великому Тхарану, а значит, и вам, Высоким Господам нашим, грозит неизбежная гибель, ибо и вы, боги, нуждаетесь в посредниках. И лишь ты, Тиура-Гьянни-Лоу, можешь спасти нас обоих, ибо властен над скрытыми дорогами и тонкими слоями… Спаси же нас, спаси наше дело, перенеси в безопасное место, в замок твоего верного слуги, великого кассара Диу, владетеля земель Тмер. Залогом же и платой да будет тебе вот это дитя, его кровь и его дыхание. Возьми свою плату, Господин мрака, возьми ее!

Митька тщетно пытался зажмуриться. Без толку — ни отвернуться, ни закрыть глаза, ни провалиться в спасительный обморок… Пришлось глядеть, как широкое лезвие впивается в беззащитное ребячье горло, как буйным фонтаном взлетает в теплый воздух кровь — и опадает, растекается внутри круга. Тело Хьясси несколько раз дернулось — и затихло, точно игрушка, в которой лопнула самая главная пружинка.

И сейчас же раздался гром. Казалось, он доносился отовсюду, низкий, прерывистый гром, похожий на чей-то удовлетворенный смешок. Небо, еще минуту назад ясное, стремительно темнело, заволакивалось густыми, стального отлива тучами. Сверкнуло несколько молний — одновременно, точно по кораблю выпустили вереницу блистающих голубых стрел. Воздух закрутился бешеной воронкой, она — Митька видел это совершенно отчетливо — уплотнялась, росла, набирала силу. Внутри нее постоянно рождались и исчезали странные, ни на что непохожие формы, и воронка эта приближалась, засасывая все, что оказывалось у нее на пути.

Кассар склонился над Митькой, легко поднял на руки, беззвучно прошептал что-то — и шагнул внутрь, в клубящиеся потоки тьмы.

А там, внутри, уже ничего не было. Ни верха, ни низа, ни неба, ни холода, ни жара. Где-то осталось солнце, остался готовый вспыхнуть корабль, осталось безжизненное детское тело. Но все это было где-то за гранью, которую они с кассаром уже перешли, и обратный путь закрылся, растаял в торжествующей, ревущей пустоте. А потом уже совсем ничего не стало.

Часть третья. ЦВЕТНЫЕ КАМНИ.

1.

— Вы только учтите, Вестник, я совершенно не разбираюсь во всяких там церемониалах, с коронованными особами как-то вот общаться не довелось. Все мои познания по этой части взяты… о Боже, в вашем языке даже нет специфического термина… ну, скажем, из притч и басен. У нас это называется «литература». К тому же ваши обычаи наверняка отличаются от земных… от принятых в нашем Круге. Как же нам быть?

Вестник Алам слегка натянул поводья, притормаживая своего каурого жеребца. Внимательно оглядел едущего рядом Петрушко.

— Кстати, ты не так уж плохо держишься в седле, Вик-Тору, — заметил он, помолчав. — Я думал, будет хуже.

— Было дело, в молодости занимался в секции верховой езды, — отмахнулся Виктор Михайлович. — Недолго, правда. По службе начались дальние… гм… поездки, пришлось оставить. Не думал, что вот пригодится.

— Да, — кивнул Алам, — вы там у себя совсем одичали с этими вашими самодвижущимися повозками. То ли дело добрый конь… он тебе как младший брат, как соратник. Привыкай, Вик-Тору, скоро тебе это понадобится. А насчет государя — ты не волнуйся. Он знает, откуда ты пришел, и не станет ждать от тебя положенных во дворце манер. Да и подскажут тебе люди тихонько, как надо. Ты не об этом думай, тебе с ним державные дела решать придется.

— Вот это тоже отдельная головная боль, — досадливо признался Петрушко. — Во-первых, у меня и полномочий таких нет. Вы не представляете себе наше государственное устройство. Думские комитеты, комиссии и подкомиссии, верхняя палата, нижняя, президентская администрация, тихо враждующие между собой силовые ведомства… Это у вас тут просто — государь повелел, и все дела. А у нас… Начнем с того, что никто из держащих власть просто-напросто не поверит в существование Оллара, во все эти Круги, Тонкие Вихри, переносы… И это даже хорошо, что не поверят. А то пошли бы крутиться интриги, потянулись бы долгие согласования… и под шумок к вам сюда полезли бы наши разбойники. Собственно говоря, с государем именно это и надо решить — как нам обезопасить и Оллар, и Землю.

— Я понимаю, — согласился Алам. Сейчас он ехал бок о бок с Виктором Михайловичем, и конь его фыркал, тянул шею, явно интересуясь гнедой кобылой. Та совершенно равнодушно относилась и к домогательствам каурого, и к своему не слишком умелому всаднику. Слушалась поводьев, не пыталась лягаться, но и особого радушия не проявляла. Петрушко подозревал, что ему специально выделили самую смирную, самую безопасную для изнеженного гостя лошадь. А может, ее опоили чем-нибудь успокоительным… в лошадиных дозах. Сейчас же вспомнился Семецкий, как на даче он суетился насчет седуксена для дорогого шефа. И хотя по сути Юрик действовал правильно, все же оставался у Петрушко какой-то неприятный осадок. Как-то очень уж быстро его тогда вынесли за скобки.

— Я понимаю, — согласился Алам. — Не думай, что нам ничего неизвестно о вашем мире. Тхаранские маги ходят к вам уже много столетий, а среди уверовавших во Единого много бывших магов. Правда, до сих пор никому из наших не доводилось бывать в Железном Круге, мы довольствуемся лишь рассказами.

— Поэтому и послали к нам этого вашего человека?

— Да, Хья-Тинау. Очень толковый юноша. Вообще-то он Хья-Тинау-ла-Оменну, но не хочет именоваться кассаром. Ему пришлось бежать от своих родных… В Оменну его даже похоронили… символически, конечно. Так вот, Вик-Тору. Все на самом деле очень просто. Если ты верен своей земле, то не думай о грызне ваших правителей, делай то, что считаешь правильным, и воля Единого будет с тобой.

Петрушко ухмыльнулся.

— По нашим законам это трактуется от превышения служебных полномочий до государственной измены, — сообщил он Аламу. — Выручает лишь то, что мало кто из власть предержащих способен поверить в Круги. А мой непосредственный начальник, генерал Вязник, не побежит с докладом к директору Службы…

Он огляделся. Вокруг уже начинался город — по здешним меркам, конечно. Кривые пыльные улочки, глиняные заборы — совсем как в Средней Азии, отвратительная вонь гниющих отбросов, и тут же — голые дети, бегающие взапуски с тощими, похожими на шакалов собаками, мутная вода в канавах.

— Это предместье, — проследив его взгляд, пояснил Алам. — Ближе к дворцу государя ты увидишь и прекрасные сады, и белокаменные храмы, и дома знатных. Но для Единого нет разницы между дворцом и халупой, между вот этим чумазым мальцом и блистательным кассаром. В это трудно поверить, но это так.

— Отчего же трудно? — повернулся к нему Петрушко. — Как раз очень даже понятно. В нашем мире это общепринятая идея, идущая еще от Священного Писания. На практике, правда, бывает иначе. Но теоретически все согласны, что люди равны…

— Люди не равны, — строго возразил Алам. — Люди рождаются разными. Одним Единый дал больше, другим — меньше. Одни с детства воспитываются в неге и в роскоши, другие голодают и терпят побои. Одни умны, а другие не сильно отличаются разумом от животных. Но и те, и другие равно дороги Единому, каждая душа для Него драгоценна, каждая входит во Вселенский Узор. Нельзя сделать всех равными — это все равно что растянуть на дыбе низких и отрезать ноги высоким. Но если видеть в каждой душе отсвет сияния Единого, то уже становится неважным, кто раб, кто кассар, кто государь. Это земные разделения, их нет в Грядущем Царствии.

— Да, что-то похожее и наши священники говорят, — заметил Петрушко. — Я, правда, не слишком в этих вещах разбираюсь… жена, правда, с недавних пор заинтересовалась…

— Ничего, Хья-Тинау разберется, — пробасил Алам. — Он хоть и молод, но внимателен и умеет схватывать суть. Ибо сдается мне, что древние предания не лгут, и все началось именно в вашем Круге. — А что будет дальше? — прищурился Виктор Михайлович. — Ну вот обменяемся мы снова с вашим парнем, вернется он сюда и расскажет, что Единым вы зовете нашего Христа. Хорошо, узнали вы это. Но смысл?

Алам заметно качнулся в седле.

— Ну как же ты не понимаешь, Вик-Тору? — недоуменно спросил он. — Если все окажется правдой, если Единый пришел в ваш Круг, значит, Он дал вам путь спасения. И этот путь может оказаться гораздо вернее той окольной дороги, которой идем мы. Хья-Тинау узнает, как же нам соединиться с вами, как, пускай и в разных Кругах, идти одной дорогой. То, что открыто нам — это, возможно, лишь капля из реки, а река-то течет у вас. Правда, вы сами перестали из нее пить, но ведь не все… кто-то же остался верным. Мы знаем Единого лишь в образах, видим Его как солнце сквозь закопченное стекло, в вашем же мире Он открылся людям полностью, у вас Он стал человеком, умер и воскрес, и тем дал всем возможность спастись, уподобившись ему. А мы знаем об этом от Вестников, которые давно — больше двух столетий — пришли в наш Круг откуда-то издалека. Они недолго прожили здесь, немного что успели рассказать, от них не осталось записанных их рукой свитков. Но слова их люди хранили в себе, и так пошла весть о Едином Боге, Рожденном и Нерожденном. Немногие из нас видели в молитвенном предстоянии отблеск Его славы и силы, но все же видели. Он являлся некоторым и разговаривал с ними не как с рабами, а как с истинными друзьями. Он дал нам, посвященным Ему, силу творить чудеса, силу изгонять демонов и противостоять магам. Заклинания тхаранских искусников бессильны против искренней молитвы единянина… правда, таких среди нас не столь и много. Но пойми, Вик-Тору, это все — предутренний свет, алеющий горизонт, а мы хотим увидеть солнце.

— Что ж, — дипломатично кивнул Петрушко, — надеюсь, у вас получится. А нам еще долго ехать?

— Что, не терпится увидеть государя? — усмехнулся Вестник. — Уже скоро, уже подъезжаем.

Вообще-то Виктор Михайлович ожидал большего. Тронный зал государя Айлва сильно уступал и Грановитой Палате, и Букингемскому дворцу… Пожалуй, таким залом побрезговала и какая-нибудь графиня Растопчина, будучи приглашенной сюда на бал. Иные из его московских знакомых имели квартиры с большей площадью.

И все-таки — красиво. Стены хоть и грубо отделаны, но не известняк и не гранит — какой-то переливающийся блестками сине-зеленый камень, пол выложен мраморными плитками, образуя сложный, слегка даже завораживающий узор. И множество факелов, через каждый метр, причем не обычные, дымно-чадящие, как в обиталище Алама, а, видать, из ценных пород, пропитанные дорогим маслом. Благоухание — пожалуй, это прозвучало бы слишком сильно, но запах приятный, немного отдающий можжевельником.

Государь Айлва-ла-мош-Кеурами восседал в дальнем конце, на массивном, явно из какого-то драгметалла троне. Петрушко про себя отметил, что государю, поди, не позавидуешь. В жару — припечет, зимой — все себе напрочь застудишь, никакие лекаря не помогут. Впрочем, бывает ли тут зима?

— Поклонись до пояса, — на ухо шепнул ему Вестник Алам. — Так положено.

Ну, поклонишься — не переломишься. Петрушко с легкостью согнулся под прямым углом, потом встал прямо, внимательно разглядывая государя.

Тот оказался невысоким, смуглым мужчиной, едва ли старше самого Виктора Михайловича. Курчавая бородка вьется поверх пурпурной, расшитой серебром и золотом мантии, на голове — тонкий обруч с огромным голубым кристаллом посередине. Ну ни дать ни взять дон Румата. С трудом удалось сдержать улыбку.

— Приветствую тебя, Вестник, — поднимаясь с трона, заговорил государь. — Слово твое да пребудет со мной.

— Да почиет на тебе сила и слава Единого, — пробасил в ответ Алам, воздымая над головой руки.

— Приветствую и тебя, далекий гость, — степенно произнес Айлва-ла-мош-Кеурами, легким наклоном головы изволя заметить Виктора Михайловича.

— Доброе утро, — кивнул тот, с тоской отмечая, что ничего приличного в голову не лезет. А всякие «премного благодарен» и «вельми славен еси» тут вряд ли пригодились бы. Пускай чужой язык усвоился с легкостью, но нужные фразы лежали где-то глубоко, до них еще докопаться надо было. Хайяар ведь когда-то объяснял — при обмене душами имну-глонни передается знание, но не жизненный опыт партнера.

— Легко ли добрался ты, гость? — безразлично-вежливым тоном поинтересовался государь, глядя куда-то мимо. Мимо нескольких столпившихся возле трона придворных в пышных мантиях, мимо замерших стражников со странными копьями, напоминавшими африканские ассегаи — толстое древко оканчивалось метровой длины четырехгранным клинком.

— Спасибо, в лучшем виде, — сказал Петрушко, вспоминая свое мучительное странствие сквозь мутный кисель Тонкого Вихря. — Бывало и хуже, — добавил он себе под нос.

— Ну, как бы то ни было, ты здесь, кассар Вик-Тору, — ответил государь и неожиданно подмигнул ему. — Нам предстоит обсудить немало важных дел, ибо времена приближаются трудные, и хотя милость Единого непреложно пребывает с нами, но придется и самим поработать.

— Это уж точно, — Петрушко вдруг обнаружил, что нуждается в носовом платке. Вот уж некстати так некстати! Просквозило, что ли, в Тонком Вихре?

— И посему не будем откладывать предстоящее нам совещание. Готов ли ты, кассар Вик-тору?

— Всегда готов, — стараясь не шмыгнуть носом, пробормотал Петрушко.

— Тогда мы уединимся с тобой для тайной беседы, — кивнул государь и с видимым удовольствием сошел с трона. Вблизи выяснилось, что ростом он даже слегка и пониже Виктора Михайловича, но жилист и строен.

— Пройдем же вон в ту дверь, — продолжал государь, деликатно тронув Петрушко за плечо.

— Слушай, выпить хочешь? — государь не дожидаясь ответа извлек из вместительного сундука большую серебряную флягу. — Тебе сейчас полезно, у тебя из носу течет.

Айлва на стуле явно отличался от себя же на троне. Сбросив тяжелую мантию, он оказался в легкой, тонкого материала куртке и широких, как у запорожцев, шароварах. Сейчас ничто не выдавало в нем монаршего достоинства. Скорее он напоминал уменьшенного раза в полтора Семецкого на каком-нибудь совместном выезде на природу. Наверное, еще и шашлычка предложит.

— Закусить не предлагаю, для лечения оно так должно идти. Предупреждаю — крепкая.

Петрушко приложился к горлышку. Крепкая… Ох, крепкая — это не то слово. Градусов шестьдесят все будут! Он едва не поперхнулся. Неужели здесь умеют гнать спирт?

— Ключница делала? — не удержался он.

— Обижаешь, кассар, — хмыкнул государь Айлва. — Я такое ключнице не доверю. Сам все, своими руками. Настаивается на корках лиу-мзи-тмаанга, для аромата — сушенной лзи-мбау, выдержать год. Хочешь, научу?

— Научи, — согласился Петрушко, и посмотрел на государя искоса — как отнесется к переходу на «ты». Государь отнесся нормально. Он, похоже, и не заметил никакого перехода.

— Ну что, кассар, я тебе с собой «настоянки» дам, вечером сегодня выпьешь, завтра к утру уже все пройдет, сможешь скакать.

— Кстати, а почему ты называешь меня кассаром? — Петрушко неловко улыбнулся. — Я-то какое отношение имею?

— Кассар — это благородный человек, — серьезно разъяснил государь. — Блистающий своим внутренним светом. А благородному достоинству соответствует чин. Ты у себя командуешь Стражей — значит, кассар. Какие еще могут быть вопросы?

— Ну, во-первых, не командую, — возразил Петрушко. — Руковожу отделом, надо мной — начальник Управления, над ним — директор Службы.

— Директор Службы — это будет уже дакассар, ла-мау, — усмехнулся государь. — Все просто. Нет, ты постой, ты не объясняй мне, что у вас все не так, я и сам знаю, мне Алам рассказывал. Но надо же на что-то привычное опираться. Иначе как вообще разговаривать? Так что ты будешь кассар, этот ваш Ген-Нау — маг, Виаз-нику — воевода. Годится?

— Вполне, — сказал Петрушко. Ему нравился государев подход к делу. Без комплексов мужик.

— Давай повторим, — предложил Айлва. — Редко когда вот так просто с кем-то выпьешь. С тобой хорошо, ты чужой здесь, ты пришел и ты уйдешь, а с нашими — тут же интриги пойдут, придется вникать, играть, расклады всякие строить…

— А умеешь? — осторожно спросил Виктор Михайлович.

— Умею, — кивнул Айлва. — Кабы не умел — меня еще в младенчестве задушили бы. Желающих, знаешь, много. В основном, конечно, старший братец Айяру, но и тут разные люди есть, скользкие. Хочешь жить, умей крутиться, правильно? Но не думай, что мне все это нравится.

— Да, не позавидуешь. Тяжела шапка Мономаха…

— Это кто? — быстро спросил государь и тут же, сообразив, усмехнулся. — Все никак не привыкну, что у вас там все по-другому было. Казалось бы, такие же люди, а Круги — разные. У нас был такой мудрец в древности, Миару-Хьяоли, он учил, что когда-то был единый мир, а потом раскололся на множество отражений. Алам говорит, что о таком нельзя думать, что нам не постичь замысел Единого на сей счет, а значит, нечего и болтать. Но иногда поболтать хочется. Алам вообще великий праведник, он и этого, — Айлва указал на фляжку, — не одобряет. Ладно, давай к делу.

«К делу» означало по второй. Поочередно приложились к широкому горлышку фляги, поочередно вздрогнули. Петрушко не понимал, отчего тут нет стаканов. И вообще тут, в небольшой комнатке, имелись только две лавки да большой, грубо сколоченный стол. Ну, еще и сундук в углу. Окон вообще не было, все освещение — три воткнутых в медные кольца факела. И не ароматных, как в тронном зале, обычных, вонючих.

— Зато здесь тихо, — проследив его взгляд, сообщил Айлва. — И тут очень трудно подслушать, стены толщиной в два локтя. А подземного хода как раз нет, снизу не подберешься. Самое лучшее место для размышлений.

Петрушко подавился смешком. В их семье местом для размышлений называлось нечто иное. — Давай так, — предложил государь. — Ты мне сейчас расскажешь, как тебе видится дело, чего ты хочешь от меня и чего можешь сам. Потом обсудим, и тогда уже будем решать.

— Годится, — сказал Виктор Михайлович. — Я начну, что непонятно будет, переспрашивай. В общем, давай признаем за очевидное, что между нашими Кругами было, есть и, наверное, будет общение. Ваши маги умеют ходить к нам. Умеют ли наши — не знаю, пока мы не проследили. Пускай жизнь у нас с вами очень непохожая, культура отличается, традиции — но человеческая суть всюду одинакова. И там и сям есть алчные, есть жестокие, есть хитрые… Хорошие люди тоже попадаются… Так вот. Мне кажется, что лучше бы переходов не было. — Отчего же? — прищурился Айлва, лаская в ладонях заветную фляжку.

— Сам посуди, страдает безопасность государства. Любого. Какой-нибудь олларский маг ограбит твою казну и сбежит к нам, и хрен его твои люди достанут. А у нас он обратит украденное в деньги и совершит немало зла. Причем у нас все очень сложно, у нас его и не распознаешь, а и распознав, ничего не сможешь сделать. Дальше — представь, наших преступников такой маг за деньги переправит к вам. Нужен тебе такой подарок? А переход-то двусторонний, страдают ни в чем не повинные люди-партнеры. В чужом мире оказаться — чего хорошего? Одно дело как мы с этим вашим молодым человеком, а другое, когда тебя не спросясь выдернут из привычной жизни и швырнут… непонятно куда. Такие люди, оказавшиеся в чужой среде, могут быть и опасны для порядка. И потом, есть у нас страшная беда — дурманные зелья, по-нашему говоря, наркотические вещества. Сколько народу от этого гибнет… Подумай, тебе понравится, если из нашего Железного Круга это к вам потащат? Или от вас к нам. Тоже ведь наверняка у вас свой дурман имеется. Наживаться будут деляги, страдать — бедолаги, а расхлебывать — тебе. Короче, государь, выгоднее всего эти переходы между мирами разбойникам. И нашим, и, наверное, вашим.

— Да, — кивнул Айлва. — Долг государя — казнить разбойников. Но лучше их вообще не заводить, согласен.

— Но все на самом деле еще хуже, — продолжал Петрушко. — Ладно разбойники, а что будет, если у нас имеющие государственную власть узнают о вашем мире, узнают, что туда можно попасть? Найдутся ведь и охотники повоевать. У нас, понимаешь, оружие очень мощное, вам такого и не снилось. Да, тхаранский маг говорил мне, что оно перестанет здесь действовать. Но ведь правители в это поначалу не поверят. Пока не убедятся — сколько крови с обеих сторон прольется. Тебе это надо? Вот, мне тоже не надо. И еще — что будет, если к вам попадут идеи из нашего мира? Идеи могут быть пострашнее сабель. А идеи у нас водятся всякие, есть и очень страшные, из-за этих идей у нас миллионы полегли. Теперь представь, это попадает к вам, в совсем иную обстановку. Вы окажетесь совсем незащищенными. Вот сейчас вы уверовали в Единого, раньше верили различным идолам, но это во всяком случае было понятно, вы к этому привыкли. А представь, среди вас пойдет гулять идея о том, что нет никаких богов вообще, что после смерти — пустота, и главное — успеть урвать от жизни все. Да ведь тут развалится любая держава, согласен? А если и удастся остановить, так подумай, какой кровью. Кровь же, пролитая ради укрепления государства, со временем начинает разъедать его, как ржавчина губит железо. И в итоге все кончается еще большей кровью. Значит, самое разумное — это жить каждому Кругу по-своему.

О том, что единянские проповедники на Земле тоже не слишком желанны, Петрушко говорить не стал. Айлва все же единянин, и кто знает, сколь далеко простирается его терпимость…

— Все разумно говоришь, Вик-Тору, — кивнул Айлва, — но что именно ты предлагаешь делать?

Виктор Михайлович задумчиво посмотрел на него. Было как-то необыкновенно тепло и хорошо, какое-то долгожданное умиротворение снизошло, и все привычные уже занозы теперь только покалывали, а не раздирали душу. Так изъеденный кариесом зуб, часами сверля унылой, изматывающей болью, вдруг перестает — и ты веришь, будто он перестал навсегда, и сам же улыбаешься своей наивности. Интересно, эта самая лиу-мзи-тмаанга не дает ли наркотический эффект? То-то праведный Алам не одобряет…

— Главная опасность — это маги, то есть Тхаран, — заявил Петрушко. — Именно они умеют преодолевать барьер между мирами. Не будет магов — не будет и проблемы. Верно?

— То есть мне надо их всех вырезать? — вновь прищурился Айлва. — А ты знаешь, сколько их? Одного тхаранского войска восемьдесят тысяч, и это отменные бойцы, почище ратников братца Айяру…

— Давай смотреть так, — предложил Петрушко. — Нас сейчас волнуют те, кто умеет между мирами ходить. Все они попадают в те полторы-две тысячи, которых решено перекинуть в Древесный Круг. Ясное дело, не все из них обладают этим умением, но остальные уж точно не попадают в список. Лучше всего было бы их взять как можно быстрее, пока Хайяар не начал у нас, на Земле. А то с магами окажутся связаны наши люди, и их трогать уже, получается, нельзя.

— А что, такие уж хорошие эти ваши люди? — невинно поинтересовался Айлва. — Ими никак нельзя пожертвовать?

— Никак! — отрезал Виктор Михайлович. — Это не обсуждается, государь. Это непреложно. Какие они не есть, а наши. И мы людьми не швыряемся.

Он замолчал. Во рту стало кисло от красивых слов. Стройки века, Гулаги, Афганы, реформы, Чечни — обо всем этом упоминать сейчас не стоило, и лишь усугубляло стыд. Какой бы Айлва ни был дикарски-непосредственный, он сейчас законно представляет свой народ, и более того — свой мир, ну а полковник Петрушко? Себя плюс еще нескольких человек из УКОСа?

— Ну хорошо, — вкрадчиво заметил Айлва, — ваших трогать нельзя. Ладно, убедил. А не ваших? Совсем далеких людей?

— Это ты про кого? — не понял сразу Виктор Михайлович.

— Про тех, из Древесного Мира. Вот глянь, что получается. Сперва ваши сюда, наши туда, к вам. Потом наши от вас к диким, дикие к вам. Потом дикие к нам, а ваши домой. Так?

— Ну, так, — согласился Петрушко.

— А прикинь, где в конце концов окажутся имну-глонни наших магов? В диких, которые осядут здесь. И если этих диких перебить, то и маги скоро сдохнут. А диких перебить легко. Только сразу надо, пока связи еще крепкие. Тянуться-то через два Круга будут…

— А что, дикие не люди? — привстал Петрушко. — Их не жалко? Им умирать, да?

— А чего такого? — удивился Айлва. — Мы же не звери какие, мы их аккуратно, безболезненно. Есть, знаешь ли, такие тихие яды… И потом, мы сперва их посвятим Единому, омоем их души Его сиянием, и впереди у них будет светлая Вечность.

Виктора Михайловича передернуло. Весь хмель мгновенно выветрился.

— Ты понимаешь, что говоришь, государь? Ты сейчас вот про яды сказал. Так вот, этим ядом ты не только дикарей из Древесного отравишь, ты всю свою державу отравишь, а главное — всю вашу веру в Единого. Если сегодня можно по-тихому травануть чужаков, значит, завтра можно жечь каждого второго, пытать, грабить, насиловать… И все во славу Единого, и найдутся такие вот богословы, все убедительно обоснуют. Типа что для пользы дела, то и нравственно… Это насколько надо же верить не Ему, а себе, чтобы такое замыслить? Ну ладно я, никогда не был особо верующим, но мне и то понятно, что нельзя так. Хочешь, расскажу, как у нас было? Как у нас во славу Божию города вырезали, людей пачками на кострах жгли? И что, и где сейчас эта слава? Никто вообще ни во что не верит, кроме нескольких упрямых одиночек! Хочешь, чтобы и у вас так же было? Вестнику Аламу ты про свой план рассказывал, кстати? Что, он тоже одобряет?

— Еще нет, — невинно глядя на него через стол, сказал Айлва. — Вот если бы мы с тобой решили, тогда сказал бы. Только я не понимаю, тебе что же, земная жизнь человека дороже его судьбы в вечности?

— Я насчет вечности ничего говорить права не имею, — заявил Петрушко. — У меня для этого нет ни веры достаточной, ни знаний. Я другое скажу. Вот дает Господь человеку жизнь, не просто же так, неслучайно. И не нам своей волей эту жизнь отнимать, если захотелось. Он что, просто так сказал «Не убий»? В шутку, что ли?

— А Он сказал? — заинтересовался Айлва.

— Сказал, сказал, — кивнул Петрушко. — В нашем Круге сказал, три с половиной тысячи лет назад.

— Что, вообще нельзя? — поразился государь. — Совсем никак, да?

— Ну, если на войне, если он с мечом на тебя лезет — тогда другое дело. Тогда ты жизни человеческие защищаешь. А вот так, чтобы самовольно, для собственной надобности, невинного… Ты, конечно, государственной необходимостью станешь отговариваться, так под государственную необходимость что хочешь можно подшить. Но не обманывай свою совесть. Казнить разбойников — да, казни, они кровь пролили, людей замучили. Варвары на тебя войной пошли — веди войско, разбей, ты народ свой защищаешь, стариков, детишек, баб… Но чтобы ради своих раскладов… невинного… Да ты что, Айлва? Как Единому потом в глаза посмотришь? В этой самой Вечности?

Он замолчал, откинувшись назад. Вспышка красноречия… С государевой «настоянки», что ли? Смешно — кого он учить собрался? Древнего деспота, у которого жестокость в крови, без которой (Айлва прав!) тут ни минуты не проживешь… Кого он стыдит Богом? Настоящего верующего, не как он сам, не как навешавшая в последний год икон Настя… И ведь Айлва действительно предложил дельный вариант — если, конечно, отвлечься от щекотливых моментов.

— Да, наверное, ты прав… — медленно заговорил Айлва. — Все, знаешь, никак привыкнуть не могу, что надо не как хочешь, а по воле Единого… Все прежний опыт вперед лезет. Но что же тогда делать? Кстати, а почему все-таки нельзя этого Хайяара у вас прибить… ну или хотя бы в железа взять? Тогда перемещение надолго отложится, и я бы тут успел с Тхараном разобраться…

Петрушко поскучнел.

— Не так все просто, государь. Во-первых, он сильный маг, у нас нет равных ему. Даже если и скрутим — сколько крови прольется… Нам ведь каждый наш человек ценен, мы никем не швыряемся. Во-вторых, с ним связан его партнер по переносу, подросток Дмитрий Самойлов. Он где-то тут, у вас. И убить Хайяара — значит, убить и его. А мы детей не убиваем и вам не советуем. В-третьих, мой сын… Ты знаешь об этом?

Айлва коротко кивнул.

— Ну, если не получится истребить магов, — продолжал Петрушко, — значит, переходы все-таки будут, и наша задача — их как-то ограничить. У тебя тайная служба, конечно же, есть? Я и не сомневался. Так вот, во во-первых, пускай наблюдают, не появятся ли тут у вас странные люди, плохо разбирающиеся в обстановке. Наверняка ведь обо всех лемгну тут не сумеют позаботиться, кто-то сбежит из-под опеки, о ком-то забудут… Так вот задерживать этих людей до выяснения. Мы у себя тоже это сделаем. Во-вторых, конечно, надо вылавливать оставшихся магов. Не всех же в Древесный возьмут, здесь подполье оставят, иначе как им сюда наведываться? Зацепки же нужны. Дальше, государь. Запрети у себя дурманные зелья. За употребление наказывай сурово, но не смертью, иначе без людей останешься. А вот за торговлю — казни нещадно. Торговец зельем — тот же убийца, и даже хуже. Разбойник убьет двоих-троих и попадется, торговец дурманом погубит сотни, а то и тысячи людей… Мы с этим тоже боремся, но нам сложнее… у нас руки, понимаешь, связаны. Потом, если по плану Хайяара здесь появятся наши люди — проследи, чтобы они не могли никуда выйти, чтобы ничего не пронесли в ваш мир. Вполне возможно ведь, что маги их разместят в каком-то замке, а ваши потом замок отобьют. Так вот чтобы содержали наших построже, чем магов. Вот и все, государь, больше тут ничего и не сделаешь. Дай Бог, хоть ограничим болезнь, раз уж не получается вылечить.

— Еще настоянки хочешь? — спросил Айлва. — Ты не стесняйся, у меня много. — Боюсь, развезет. Да и непривычно как-то без закуски.

— Да все равно сейчас трапезничать пойдем. Там, конечно, ты помалкивай, там люди кругом… причем всякие люди. Не приведи Единый узнают, откуда ты. Сейчас-то они думают, что ты послан из-за восточного моря… от тамошнего владыки с данью. Вот и пускай думают.

— Да, вот еще что, государь, — сообразил Петрушко. — Надо бы пацана этого нашего найти, Дмитрия Самойлова, партнера Хайяарова. Я же совестью своей за него отвечаю. А тут, по моим сведениям, на него охота идет.

— Это кто же охотится? — развел руками Айлва.

— Сказать кто? Говорят, ваши люди. Единяне, говорят.

— Тхаранский колдун небось напел? — предположил Айлва.

— Ну так… Логика простая. Убьете пацана, убьете и Хайяара, и эвакуация Тхарана надолго откладывается. А учитывая вашу маленькую победоносную войну, откладывается навсегда. Что скажешь, государь?

— Скажу, что чепуха, — спокойно отозвался Айлва. Его темно-карие глаза смотрели дружелюбно, и ничего нельзя было в них вычитать. — Ну ладно, не будем даже говорить о том, что Алам не благословил бы. Но ты представь — пацан этот ваш в Олларе, во владениях моего братца, наши люди там в загоне, их травят как крыс. Где уж им прочесать страну в поисках какого-то мальчишки? Тут самим бы уцелеть. Чтобы найти человечка, нужен государственный розыск. А государственный розыск под силу сделать лишь тому, у кого вся власть. То есть государю. То есть моему окаянному братцу. Смекаешь?

— Что? — выдохнул Петрушко.

— То, — жестко усмехнулся Айлва. — Охота и впрямь идет. Твоего парня действительно ловят. Мой братец и ловит. Думаешь, у меня нет своих друзей в его Тайной Палате? Плохим бы я был государем, коли так. И его люди рядом со мной пасутся, я знаю, только не знаю кто… Такие уж мы, ла-мош… В общем, братец развернул охоту по всем правилам искусства. Поручил лучшему своему шпиону. Кому именно, я не знаю, потому что не знает и мой человек во дворце. Известно лишь, что шпион опытный, старый, и Айяру дал ему власть распоряжаться любыми войсками, любыми средствами из казны…

— А ему-то Димка Самойлов зачем?

— Вот смотри, — обнажая удивительно белые зубы, пояснил Айлва. — У братца моего войска сто пятьдесят тысяч. Ну, если поскрести, будет двести. У меня — триста. А у Тхарана — восемьдесят, а постараться, там и все сто выставят. Нужные ему тхаранские войска против меня? Еще как! Это же такие бойцы… Один тхаранский пятерых его стоит. Но вот он от своих людей узнает, что маги собрались удрать в Древесный Круг, то есть бросить его мне на растерзание. Тогда что? Тогда надо на Тхаран ошейник накинуть, чтобы верно служили, чтобы бились за него до последнего. А чем он их может взять, кроме как угрожая сорвать им бегство в Древесный? А как он может сорвать? А просто. Поймать этого вашего мальчишку и грозить магам: мол, ежели за меня горой не встанете, щенку сверну шею, а значит, и Хайяар ваш сдохнет, и не успеете уже нового человека в Железный отправить, война надвигается. Понятно? А ты дальше смотри. Знает братец Айяру про вас, про Стражу Железного Круга? Знает. Знает и то, что вы через Тонкий Вихрь с нами, единянами, говорить начали. Значит, поссорить надо, значит, пустим слух, дескать, единяне за Хайяаровым лемгну охотятся. Маги, между прочим, легко поверили. Они же по себе судят, они-то сами на нашем месте тоже бы охотились… Видишь, Вик-Тору, как оно интересно получается. Сам посуди, выгодно ли нам пацана в лапы моему брату отдавать? Нужно нам с тхаранским ополчением биться, людей класть? Так что будь спокоен, мы его уже ищем. Правда, в Олларе мало чего можем, но кто знает, в Олларе ли сейчас мальчишка? Наши люди видели его месяца полтора назад. Вместе с сопровождающим. Они двигались на север, то есть в сторону Сарграма. Потом их следы затерялись. Хорошо бы им дойти до наших земель. Тут будет безопасно.

Петрушко лишь присвистнул. Все оказалось еще более запутанным. Трудно было судить, сколь искренне говорил сейчас Айлва, но говорил он явно разумные вещи.

— Ну ладно, — вздохнул меж тем государь, — вроде все обсудили. Пора нам, а то скоро люди уже беспокоиться начнут, что так долго. С послом заморского владыки долго-то не болтают, понимаешь? Пошли, что ли, трапезничать…

И уже на пороге он положил руку на плечо Петрушко.

— Ты не грусти, кассар. Найдешь своего сына, крепость она крепостью, а нет таких крепостей, какие не взяли бы слуги Единого. Я тебе лучшую хандару выделил, все путем будет. Единый нас не оставит. Я же понимаю… — он стиснул на Петрушкином плече пальцы… — У меня ведь тоже сын… был… Наследник… Лауми…

— И что? — вздрогнул Петрушко.

— А то, — очень спокойно и очень тихо сказал государь. — Мой окаянный братец, видишь… У него свои были планы насчет Сарграмского престола… И Лауми как-то поехал на охоту. С надежными, верными людьми. Мальчику пора становиться мужчиной, приучаться к седлу, все понятно… Поехал… А голову его мне потом прислали в кожаном мешке. Два года уже прошло… Так что я понимаю, Вик-Тору… я тебя очень хорошо понимаю.

2.

Митька и не думал, что крепостные стены могут быть такими широкими. Две машины свободно могли бы разъехаться. Ну, с поправкой на местные условия — две телеги. Прямо не стена, а настоящая улица.

Впереди, до самого изрезанного кромкой леса горизонта тянулись крестьянские поля — зеленовато-серые, а сейчас, залитые светом заходящего солнца, цвета хаки. «Весь мир цвета хаки», вспомнилась песня «Наутилуса». Да уж, война придет сюда очень скоро. Если, конечно, верить кассару.

Митька не стал оборачиваться. Не хотелось лишний раз видеть его большую, напряженную фигуру. Не хотелось слышать его голоса. И уж особенно не хотелось смотреть в его глаза — глаза убийцы.

Он так и выкрикнул это ему в лицо: «Убийца!» И мало того, что выкрикнул — замахнулся, чтобы ударить. Легко уклонившись, кассар, однако, не стал выкручивать руку, не схватился за плеть. Вместо этого тяжело опустился в жалобно скрипнувшее кресло. Видать, мебель в этой комнате была рассчитана на людей иного телосложения. Вроде того же Великого кассара, иначе говоря, князя Диу, хозяина здешних мест.

Вблизи Диу-ла-мау-Тмер не производил особого впечатления. Среднего роста, не выше самого Митьки, чуть полноватый, с морщинистым лбом. Несколько прядей волос тщательно зачесаны, дабы создать иллюзию прически. Хотя какая там прическа — лысина она и в Олларе лысина. Тонкие бледные губы кривятся в постоянной усмешке, и не понять — то ли ему и впрямь весело, то ли хочется всех разорвать.

Однако Великий кассар был весьма вежлив. Он учтиво поклонился Харту-ла-Гиру, коротко рассмеялся, хлопнув по плечу, предложил чувствовать себя как дома. Непонятно даже, чего это Митькиного спутника так перекосило? Сделав каменное лицо, кассар кивнул хозяину и сквозь зубы процедил:

— Я тоже надеюсь, уважаемый, что вы верны Тхарану и выполните возложенные на вас Собранием Старцев обязанности. Тем более, что ничего невозможного от вас и не требуется.

— Как знать, как знать, мой юный друг, — краешком глаз улыбнулся Диу-ла-мау-Тмер. — Во всяком случае, вы можете быть уверены в совершенном моем гостеприимстве.

— То есть вы гарантируете, что в вашем замке Митика будет в безопасности вплоть до обратного переноса? — сухо уточнил кассар.

— Ну разумеется! Какие могут быть сомнения? Не забывай, Харт, мы оба служим одному и тому же делу. Служим верно и беззаветно. Можно сказать, боевые товарищи. Верно?

Не дождавшись ответа, он вплотную подошел к Митьке, внимательно осмотрел сверху донизу.

— А ничего парнишка, — пробормотал он едва шевельнув губами. Потом, положив ему руку на плечо, улыбнулся: — Ты, Митика, держи нос кверху. Я так понимаю, все твои давешние неприятности закончились. Да, говорят, у тебя нога пострадала, надо бы пролечить. Это легко. Сейчас пришлю человечка. — В общем, — повернулся он к кассару, — вы тут располагайтесь, отдыхайте. Мои люди обеспечат вас всем необходимым, будьте спокойны. А поговорим за ужином. Пока же прошу извинить, меня ждут многочисленные хозяйственные заботы.

И Великий кассар вышел из горницы. Вслед за ним убрались и двое молчаливых, очень загорелых мужчин. Одетые лишь в набедренные повязки, они были без оружия, но Митька отчего-то сразу понял: это телохранители. Причем, наверное, такие телохранители, которым мечи и копья без надобности.

— Митика, нам все же надо поговорить, — в очередной раз напомнил кассар. Митька не стал оборачиваться. Он пристально разглядывал разлившийся по небу закат — рыжий, точно пламя горящей деревни Хилъяу-Тамга, где чуть было не казнили Хьясси. Лишних две недели жизни… жизни для чего? Чтобы стать жертвой какому-то мерзкому идолу? Чтобы послужить платой за Митькино спасение? А его самого спросили? А Митьку? Ведь эта сволочь-кассар нагло взял и решил за всех.

Митька плотнее запахнулся в зеленую, расшитую блестящими серебристыми нитями куртку. Рваное млоэ было выброшено, едва лишь они оказались в замке. Сухонькая пожилая тетка принесла тюк с одеждой — богатой одеждой, вполне пригодной какому-нибудь юному кассару. Шею больше не сдавливал рабский ошейник, Харт-ла-Гир снял его, едва лишь Диу-ла-мау-Тмер покинул горницу. И все равно было противно, гораздо хуже чем в степи, когда загибались от жажды. Хуже чем в самые первые дни в кассарском доме.

Харт-ла-Гир нетерпеливо кашлянул.

— Нам не о чем говорить, господин, — глухо сказал Митька. — Я с убийцами не разговариваю. Я не просил меня спасать. Тем более так. Вот и все. И отстаньте от меня.

— Тебе больше незачем называть меня господином, — заметил кассар. — Ты ведь больше не раб, теперь нет надобности в маскировке. Клеймо завтра снимем, думаю, за два-три дня от него не останется и следа. Ну, так что еще тебе надо?

Митька резко обернулся к нему. Кровь прилила к щекам, а глаза сейчас же защипало. Не хватало еще разреветься тут перед ним, подумал он сумрачно.

— Мне от вас вообще ничего не надо, — буркнул он, старательно отводя взгляд от кассарского лица. — Если вы Хьясси убили, то зачем теперь все это? Нафиг мне теперь эта свобода, эти тряпки? Пускай бы я всю жизнь рабом оставался, пускай бы вы меня лупили каждый день, только бы Хъясси не трогали.

— Не ты ли некогда возмущался своей зависимостью, не ты ли мечтал о свободе? — мягко напомнил кассар.

— Ну не такой же ценой! Мне теперь всю жизнь про это помнить. Он же маленький был, беззащитный, он же просил, чтобы не резали! А вы его ножом!

Нет, справиться со слезами не удалось. Они вырвались на волю, точно истомившиеся взаперти кони. Точно кипяток из лопнувшего стакана. Плечи затряслись, глаза затянуло багровой дымкой, жаркое пламя ожгло его изнутри. Митька резко сел прямо на каменную плиту, обхватил колени руками.

Харт-ла-Гир тихо присел рядом, положил руку на плечо. Он ничего не стал говорить, он молчал, глядя туда же, куда и Митька — на расплывающуюся в темно-синем небе полоску заката, на сверкающие ломкими льдинками первые, неуверенные еще звезды.

— Ну а мне-то, мне что делать? — выдохнул он наконец. — Да, я убийца, да, я зарезал беззащитного ребенка и ты вправе ненавидеть меня. Но иначе я не мог… Спасти тебя надо было любой ценой. Понимаешь, любой. А другого пути не было. Прямо тебе скажу, мне отвратителен Тиура-Гьянни-Лоу, Господин мрака. Я никогда не стал бы по своей воле поклоняться ему… В отличие от нашего гостеприимного хозяина. Но сегодня только он в силах был вытащить нас.

— Я не просил меня вытаскивать, — возразил Митька. Просто, чтобы что-то сказать.

— Знаю, что не просил. Но здесь решаешь не ты, и даже не я. Речь идет о тысячах жизней, и все они завязаны на тебя.

— Не верю я вам, — Митька не стал оборачиваться. Гораздо приятнее было смотреть на звезды.

— Твое дело. Хочешь — верь, хочешь — не верь. Это уже ничего не изменит. Я связан обетом молчания. Я не мог ничего тебе рассказывать, мне запретили это. Но сейчас все зашло слишком далеко. Сейчас можешь спрашивать.

— Мне это уже неинтересно, — Митька подумал вдруг, а что если прыгнуть сейчас со стены? Сразу все кончится. Но… прислушавшись к себе, он понял, что на это ему не хватит сил. То есть разбежаться и сигануть — дело нехитрое, но это же надо очень сильно захотеть.

— Тогда я скажу сам. Есть Тхаран, содружество олларских магов. И есть единяне, готовые уничтожить все, что противостоит их вере. Когда они захватят Оллар, начнется резня. И в первую очередь резать станут Тхаран. Нас много, но нам не устоять. Наша магия бессильна против них. Им и в самом деле помогает кто-то могущественный. Не из Высоких Господ — кто-то иной. И казалось бы, выхода нет, все обречено огню и мечу. И мудрые старцы, и драгоценные свитки, вобравшие в себя древние знания, и прекрасные храмы, и люди — много людей, воины, ученики, жрецы… Но выход есть, потому что Круг наш не единственный. Есть множество других Кругов, и есть среди них тот, где нам нашелся бы приют. Но вот незадача — мы не можем попасть туда прямо. Между тем Кругом и Олларом лежит ваш мир, Митика. Железный Круг, как мы его называем. И потому туда, к вам, послали моего Наставника, мага Хайяара. Он должен там подготовить все, потребное для перенесения тысяч людей. Это очень нелегко, это требует времени, а времени почти не осталось — единяне наступают, и скоро некого уже будет спасать.

Митька поднял голову.

— Ну и что? А я-то тут при чем?

— Слушай дальше. Так уж устроено, что из Круга в Круг нельзя просто так вот взять и перейти. Если Хайяар пришел к вам, в Железный, то значит, кто-то из вас должен оказаться у нас. Равновесие, понимаешь? Если переносишь гирьку с одной чашки весов на другую, то и другую гирьку нужно обратно перенести, не то равновесие поколеблется и будет очень плохо. Так вот, придя к вам, Наставник первым делом нашел того, кому надлежало отправиться в Оллар. Так вышло, что им оказался ты. Это случайность, Митика. Вместо тебя мог оказаться кто-то из твоих друзей. Но Наставник выбрал тебя.

— А спросить меня, нафиг мне оно надо? — огрызнулся Митька.

— Ты рассуждаешь, как принято у вас, — сухо ответил Харт-ла-Гир. — А для учителя твое желание — ничто, если речь идет о спасении Тхарана. Тем более, времени не было искать желающего. Каждая лишняя секунда грозит обоим нашим мирам. Ты все равно не поймешь почему, так что просто прими это. Итак, он оказался у вас, в Железном Круге, ты оказался у нас. Но все на самом деле еще сложнее. Ваши с Наставником Хайяаром жизни теперь накрепко связаны, и связь эта тянется сквозь миры. Если умрет один, умрет и второй. Значит, твою жизнь нужно охранять. И значит, наши враги очень рады были бы тебя погубить. Умер бы тогда и Наставник, не успев подготовить перенос, а другого уже некогда будет посылать. Так что едва ты появился здесь, на тебя сразу же началась охота.

— Ну и кто охотники? — проворчал Митька.

— Разве ты еще не понял? Это они, добрые твои единяне, люди Зова, слуги Единого… Зачем им отпускать магов? Зачем им хотя бы и далеко, но иметь врага, всегда готового отомстить? Врага нужно раздавить сразу, иначе не сможешь спокойно спать. А кроме того, сокровища… Самое ценное мы возьмем с собой, а оставшееся спрячем так, что им никак уж не найти. Но если успеть захватить наших начальствующих, захватить посвященных в тайну — тогда тайну можно выпытать.

— Что-то мне не верится, будто единяне кого-то станут пытать, — хмыкнул Митька. — Вот тот же Хьясси, которого вы зарезали — он что, смог бы кого-нибудь обидеть? Или его родители. Или тот старик, которого в колодец сбросили… Они что, похожи на палачей?

Кассар горько рассмеялся.

— Митика, ты и в самом деле еще ребенок. Пойми, когда речь заходит о государственных делах, решают не маленькие мальчики и не бродячие проповедники. Решают люди, облеченные властью. Умные люди, трезвые, беспощадные… Тут все одинаковы — что государь, что единяне, что наш Тхаран… Власть и жалость — вещи несовместимые. Ты видел гонимых единян, но вот там, — махнул он рукой на север, — в Сарграме, они уже гонители. И скоро то же случится в Южном Олларе… Короче говоря, единяне через своих шпионов в Тхаране узнали о нашем намерении перейти в другой Круг. Узнали и о том, что меккос Хайяар отправлен к вам с заданием подготовить переход. И даже узнали, кого он отправил вместо себя в Оллар. Вернее, узнали они только то, что лемгну, напарник по переносу — мальчишка-подросток. К счастью, их шпион вовремя попался. Очень мало было тех, кто знал тайну, и предателя вычислили легко. Он умер нехорошей смертью, Митика, но из него так и не удалось выпытать, успел ли он сообщить своим единомышленникам. А в таких случаях предполагают худшее. Пока ты спал после переноса — мы намеренно окурили тебя сонными травами — решалось, как лучше тебя спрятать. Оставить в каком-нибудь тхаранском замке под сильной охраной? А где уверенность, что один из охранников не окажется шпионом? Или что его не подкупят, не запугают? Сейчас никому нельзя верить, мальчик. Сейчас, когда победа единян не за горами, среди нас обнаружилось столько предателей… трусы и корыстолюбцы готовы переметнуться на сторону победителя…

— У нас говорят: «крысы бегут с тонущего корабля», — помолчав, откликнулся Митька. Как-то само вырвалось, он не хотел поддерживать разговор. Но, по правде говоря, становилось интересно. Кусочки паззла начинали складываться в истинную картинку.

— Хорошо сказано, — отчего-то прошептал кассар. — Именно что крысы. Так вот, Митика, идея возникла у Наставника. У меккоса Хайяара. Он ведь может говорить с нами сквозь разделяющий Круги Тонкий Вихрь. И он говорил с первенствующим в Собрании Старцев, носителем белого плаща Иргру-Йаро. И Наставник сказал: «Поскольку нельзя спрятать лемгну в крепости, его надо спрятать среди людей. Поскольку нельзя спрятать среди заметных, спрячем среди тех, на кого никто не обратит внимания». А самые незаметные в нашем мире кто? Рабы. Нашим врагам-единянам, сказал Наставник, и в голову не придет, что тот, от кого зависит успех всего дела, окажется обыкновенным рабом. Скорее его станут искать в крепких замках, под большой охраной, в окружении великих магов… Значит, тебя решено было сделать рабом на все то время, что нужно Наставнику для подготовки переноса. Потом, как предполагалось, вы бы вновь поменялись. Меккос Хайяар, вернувшись, отправил бы тебя обратно. Я надеюсь, в конце концов так и получится. Но слушай дальше. Если тебя просто взять и продать кому-нибудь, ты неминуемо вызвал бы подозрения. Наставник передал тебе знание нашего языка, но жизнь нашу ты все равно не знаешь. Значит, все время должен был рядом находиться кто-то охраняющий, поддерживающий твою маскировку. Выбор Наставника пал на меня.

— А почему? — хмуро спросил Митька. — Вы, значит, самый крутой тут?

— Нет, конечно, — усмехнулся кассар. — Я — хаграно, ученик, не прошедший еще Малого Посвящения. Я мало что умею, да и, по правде говоря, особыми талантами в магическом искусстве не обладаю. Я неплохой боец, но в Тхаране найдутся бойцы и получше. Наставник выбрал меня по другой причине. Он знает, что я ему абсолютно верен. Он для меня — как отец… нет, больше отца. Он для меня все. И свою жизнь он доверил именно мне. Теперь ты понимаешь, Митика, сколько стоит твоя жизнь? Мне жаль Хьясси, мне стыдно, мне гадко — но если бы нам вновь довелось попасть в такую переделку, я зарезал бы сотню детей, лишь бы спасти тебя, а значит — меккоса Хайяара и свой Тхаран.

— А мне какое дело до вашего Тхарана и этого вашего… меккоса? — Митька резко поднялся, сбросив с плеча кассарскую ладонь. — Мне вот совершенно плевать, что там с вами единяне делать собрались. И наставника вашего… как его там… Хайяара, я знаю только потому что он меня сюда кинул. С чего бы это мне его жалеть? Я лучше тех жалеть буду, кого знаю, кто меня не кидал… и кто беззащитный. Вот вы говорите, что сотню зарезали бы, лишь бы Тхаран свой сберечь, а я бы все ваше бандитское гнездо угробил, лишь бы Хьясси спасти. Вы людей сжигаете только за то, что они верят не в ваших богов. И нафиг вы тогда нужны? Может, единяне как раз с вами по справедливости поступят?

— Дурак ты, Митика, — только и сказал Харт-ла-Гир. — Чем ты лучше нас, скажи? Мы защищаем порядок, освященный веками, мы защищаем народ от кровавой смуты, мы спасаем тем самым тысячи тысяч жизней — и мы, значит, гадкие и жестокие, раз кого-то пришлось раздавить. А вот ты добренький только к себе и своим друзьям, готовый изничтожить всякого, кого и в глаза не видел. Ты пришел в наш мир, нашел, что тут все непохоже на привычные тебе порядки, и возненавидел всех… ну, или почти всех… Ты здесь уже скоро как три месяца, а скажи — хоть один человек, кроме Хьясси, приглянулся тебе? Ты вот Наставника Хайяара поносишь по своему недомыслию… а представь, каково ему там у вас приходится, сколько омерзительного он вокруг видит. И что, он вмешивается? Нет, терпит, зажимает нос от смрада вашей жизни и делает свою работу. А ты попал сюда и начинаешь свои порядки навязывать.

— Я никому ничего не навязываю, — устало отмахнулся Митька. — Я только просил, чтобы Хьясси не трогали.

— Опять пошло по новой… Ну представь — послушался я тебя, не принес жертву. И что? Очень скоро мы все трое сгорели бы заживо. А к нашим смертям прибавилась бы смерть Наставника, а значит — и магов Тхарана, и всех, кто с Тхараном связан. Кстати, и детей тоже. Среди учеников есть ребятишки и помладше Хьясси. Вот было бы замечательно, а?

— Ну не знаю я, — честно сказал Митька. — Мало ли как оно там могло повернуться… А только вот что я знаю совершенно точно, это что вы, Харт-ла-Гир, убийца. Что вы убили беззащитного ребенка. И по всей справедливости вас тоже надо убить. Вот так.

Кассар коротко, зло рассмеялся.

— Думаешь, ты очень испугал меня, Митика? Что такое моя жизнь по сравнению с тысячами жизней моих собратьев? Пустое место. Мне уже столько раз приходилось рисковать ею, что теперь и не вспомнить. Я воин. Я обречен рано или поздно умереть. И от чего умру — от стрелы, от меча, или на костре, или на колу — да какая разница? В любом случае это лучше, чем позорная смерть предателя. Пускай даже он уйдет из жизни мирно, на перинах, в окружении заботливых домашних…

— Дело ваше, — Митька пожал плечами. Впервые ему здесь стало вечером холодно. И это несмотря на рубашку, поверх которой еще и куртка. Наверное, потому что во мгновение ока они перенеслись далеко на север. В неделе конного пути уже начинаются сарграмские земли, как недавно объяснил кассар.

— Мое, — кивнул Харт-ла-Гир. — И думаю, на этом мы закончим обсуждать меня. В самом деле, у нас есть и более важные дела. К тому же, подозреваю, у тебя еще остались вопросы.

Митька задумался. Вопросы, конечно, были, но задавать их сейчас кассару значило бы признать его правоту… и что самое поганое, в чем-то он действительно был прав. Но от этого досада жгла лишь сильнее. Митька давно уже заметил, что противнее всего ругаться с людьми, если за ними стоит какая-то правда. Пускай маленькая, куцая, на три копейки — но все-таки правда. Куда легче было бы орать на того же кассара, окажись он безжалостным садюгой, как вот, например, те, кто его пытал в темноте. Уж с теми церемониться нечего. А тут…

— А почему вы с самого начала мне про все не рассказали? — буркнул он хмуро. — Зачем издевались, лупили?

— Так до сих пор и не понял? — удивился кассар. — А я ведь тебе не раз говорил. Все очень просто. Чтобы тебя нельзя было выделить среди рабов, ты должен быть рабом по-настоящему. Не просто притворяться, а и в самом деле ходить как раб, говорить как раб, и даже думать как раб. Единственное, что меня ограничивало — это твоя жизнь и твое здоровье. А представь, что было бы с тобой, скажем, на мельнице у того жирного Калсеу-Нару? Ты, конечно, там очень быстро бы стал образцовым невольником, только еще раньше сдох бы от голода, побоев и непосильной работы. Пойми, узнай ты правду сразу же — уж наверняка выкинул бы какую-нибудь штуку. Сбежал бы, к примеру, и помчался бы к первому встречному магу с просьбой отправить тебя домой, в Железный Круг. И тем мгновенно привлек бы к себе внимание единян. Их люди спрятаны повсюду.

— Ну ладно, может, оно и так, — не сдавался Митька, — а почему голым ходить заставляли? Даже набедренной повязки не дали.

— А это чтобы ты быстрее загорел, — деловито пояснил Харт-ла-Гир. — Бледная кожа бывает лишь у северных варваров, а северные варвары у нас редкость, они привлекают ненужное внимание. Значит, чем быстрее ты стал бы походить на местного мальчишку, тем лучше. И заметь, уже очень скоро по цвету кожи ты перестал выделяться. Вот с волосами — сложнее. Конечно, можно было и покрасить, есть немало несмываемых составов… но тут была тонкость… Как ни маскируйся, а все равно кто-нибудь мог углядеть в тебе нечто странное. Вот на этот случай я и держал сказку про маленького северного варвара. Согласись, не бывает черноволосых северных варваров, совсем не отличающихся по виду от олларцев.

Он помолчал, переводя дыхание. Задумчиво поглядел на Митьку.

— Замысел Наставника был правильный… Но только кое-чего мы все же не учли. Ты оказался иным, чем думалось вначале. Ты смирился внешне, но внутри остался прежним… а может, как раз и изменился… только в другую сторону, чем замышлялось. Чем дальше, тем сложнее было поддерживать маскировку… особенно после того случая в порту, когда нам пришлось бежать из города. Маскировка под раба хороша при спокойной, размеренной жизни, но когда за нами гонятся, она не очень-то подходит. Чтобы действовать правильно, ты должен был знать кое-что… и эти знания я тебе понемногу давал. Но чем больше ты понимал, чем больше догадывался — тем менее походил на раба, и с этим ничего нельзя было поделать. Усмирять тебя было уже некогда. А рассказать все я тоже не мог. Это сейчас я тебе говорю, потому что бегство кончилось. Здесь, в Айн-Лиуси, ты будешь находиться до тех пор, пока Наставник не вернется… а это значит, ты окажешься дома. Может, еще месяц, может, полтора… Замок неприступный, даже если сейчас войска отступника Айлвы придут под его стены, все равно не менее полугода провозятся. Так что время есть. Только…

Он подошел к Митьке, нагнулся и тихо зашептал прямо в ухо:

— Только будь очень осторожен, Митика. Здесь тебе не угрожают единяне. Но вот наш гостеприимный хозяин… Это страшный человек. Никогда не знаешь, что у него на уме, чего он хочет на самом деле. Будь с ним очень осторожен. Не верь ни одному его слову, сколь бы ласково он ни говорил. Помни: Диу-ла-мау-Тмер великий маг, прошедший Глубинное Посвящение. То есть по силе он почти равен Высоким Господам. Лучше всего будет, если ты никуда не станешь совать свой нос. Пойми, тут мне будет сложнее тебя защитить, чем в степи от варварских стрел. А настораживает меня многое. Но чем меньше я тебе скажу, тем, наверное, правильнее.

Кассар выпрямился и уже совсем иным, веселым тоном, сказал:

— А сейчас пошли, нас уже заждались к ужину!

— Чтобы сожрать? — фыркнул Митька.

— Тут все возможно, — тихо и серьезно ответил кассар.

3.

Хайяар долго смотрел на луну, прижимался лбом к стеклу — и не чувствовал холода. Луна была огромная, белая, и плыли от нее слабые потоки силы. Не как дома, в Олларе, но все-таки хоть какие-то. Хоть что-то оставалось в этом больном Круге от некогда истинной его сути. Но увы, местные люди этого уже не чуют. Чуют собаки и редкие уже здесь волки. В их душах осталась какая-то смутная память о Высокой Госпоже Ильду-кья-тиу. Вернее, о ее здешней сестре. Давно уже исчезнувшей, изгнанной за пределы бытия.

Думать об этом не хотелось, потому что сразу же вспоминалась Аня — большие, слегка удивленные глаза, широкий вырез светлой блузки, маленький серебряный крестик на цепочке. От этого крестика распространялось вокруг едва заметное свечение. Вернее, заметное лишь его натренированному глазу. Сама Аня, пожалуй, ничего не видела. А у Хайяара сейчас же начинала кружиться голова, портилось настроение и даже ныли совершенно здоровые зубы. Конечно, не подавать виду было легко, но лишь до поры до времени. Слушая Анино щебетание — как она жалуется, мол, кончаются каникулы, как ругает его за плохо вымытые тарелки, как рассказывает о папином остеохондрозе, — он постепенно забывал об этой странной, источаемой невзрачным крестиком силе.

Но сегодня забыть не удалось. Впервые Аня пришла к нему не одна. Сопровождал ее молодой человек, высокий и загорелый. Линялые джинсы, просторная серая ветровка, наручные часы… Чему же тут удивляться? Хайяар ни на секунду не обольщался — он для девочки не более чем симпатичный старикан. Пускай умный, пускай обаятельный, пускай он по-соседски ее папе несколько раз делал массаж- но и все. Даже если посмотреть в паспорт — так Константин Сергеевич старше Ани на все сорок с хвостиком. А если уж сравнивать не с пенсионером Поповым, а с тхаранским магом Хайяаром… тут совсем страшно делается. Конечно, должны быть у девочки друзья-сверстники. И ревновать более чем глупо. Другое дело — мягко присмотреть, чтобы не обидели… отшить совершенно лишних, надоедливых, вроде того долговязого обалдуя Владьки.

Но этот…

Сердце екнуло так, что, наверное, со стороны было слышно. Лишь с трудом он удержался от восклицания. И хорошо, что в полутьме прихожей они толком не разглядели его лицо — наверняка при свете не удалось бы скрыть внезапно нахлынувшую бледность.

Нет, этого парня он никогда раньше не видел. Ни здесь, ни дома. Но поток льющейся от него силы нельзя было спутать ни с чем. Хайяар достаточно повидал в своей жизни единян. Эта переливающаяся тонкими блестками мощь казалась сродни той, исходящей от Аниного крестика. Но если у нее была тоненькая струйка, то здесь — настоящий ручей. Именно такие ручьи и размывали магические заслоны, тушили невидимый огонь, посылаемый на вражеские полки. Хайяар знал, что, поднатужившись, он мог бы кое-что противопоставить этой силе, но и то — не было никакой уверенности в исходе поединка. А уж восстанавливаться после пришлось бы никак не меньше месяца, это когда каждый день дороже золота. Что интересно, крестика у парня на шее не болталось.

— Привет, дядя Костя! — радостно выпалила Аня. — Познакомьтесь, это Тема. Я ему про вас столько рассказывала!

— Очень приятно, — неуверенно сказал Хайяар, протягивая парню ладонь. Его рукопожатие было крепким — и вместе с тем каким-то осторожным. Точно он боялся порезаться.

— Однокурсник? — предположил он, когда гости расположились на кухне.

— Нет, знаете, это так интересно получилось… Тема — дальний родственник моего соседа по даче. Там такая история вышла — он приехал из Душанбе, навестить московскую родню, приходит к ним домой, а никого нет. Потом выяснилось, что дядя Витя в командировке срочной, а тетя Настя приболела и у родителей сейчас живет. Ну а у Темы еще был адрес дачного поселка, он туда и поехал, а там тоже никого — зато я на соседнем участке яблоки собираю. Вот так и познакомились.

Тема молчал, слегка улыбаясь. Внимательно разглядывал нехитрую кухонную обстановку, думал о чем-то своем. О чем — Хайяар даже и не попытался понять. Это бы в лучшем случае не кончилось ничем.

— Ну и как вы вышли из этой ситуации, Артем? — наконец спросил он, искоса поглядывая на парня.

— Да вот так и вышел, — не спеша ответил тот. — Есть тут у дяди Вити знакомые… приютили. Поживу малость, Москву посмотрю… может, и какая работа подыщется. У нас-то с этим, прямо скажу, не густо…

— И как, нравится наша столица? — разливая чай, поинтересовался Хайяар. — Кстати, вы как насчет капельки коньячку?

— Наша столица — лучшая в мире! — серьезно ответил Тема. — А коньячку можно.

Гость из Душанбе сказал бы «ваша столица», механически отметил Хайяар. Впрочем, для нынешних русских Москва все равно останется столицей, куда бы их политические ветра ни побросали. Занятный народ… Другое дело, в Душанбе не верилось ничуть. А вот если гораздо дальше… так далеко, что Аня и вообразить не может…

— Тема, коньяку не надо, — Аня шутливо, но решительно накрыла ладонью его рюмку. — Мы же сегодня в Лавру поедем. Представляете, дядя Костя, Тема ни разу не был в православном храме! Я уж не говорю о монастыре.

— Очень даже хорошо представляю, — задумчиво высказался Хайяар. — Но я уверен, что у нашего гостя богатый жизненный опыт, и он тоже повидал немало интересного. Минареты, муэдзины, арыки, чебуреки, кишлаки, ишаки… — Ну зачем вы так, дядя Костя? — надулась Аня. — Ну разве ж можно так шутить? А знаете что, давайте поедем с нами! Ну что вам тут в четырех стенах сидеть, киснуть? Погода замечательная, дожди кончились. В Лавре знаете как здорово! Там из вас весь ваш скептицизм выветрится… благодать Божия и не такое исцеляла.

— Спасибо, Анечка, — через силу улыбнулся Хайяар. — Но вы уж лучше вдвоем. Мне, признаться, что-то сегодня нездоровится. Не так чтобы всерьез, но какое-то непоходное настроение. Вы лучше потом забегайте, как вернетесь. Буду ждать.

…Вечером они, разумеется, не забежали, и Хайяар был этому весьма рад. Как ни хотелось ему видеть Аню, но только не в компании подозрительного Темы — очень уж тяжело сопротивляться исходившей от парня силе. А завтра к тому же придется весь день работать… Опять в Древесный мотаться, опять собирать племена… Пожалуй, самый сложный этап. Давным-давно можно было бы начать переносы, не будь эти дикари столь малочисленны. Собрать в одном месте полторы тысячи человек — это, как здесь говорится, не фунт изюму… Воевать одни племена, объединять другие, интриговать против третьих. И ведь там тебе не Оллар, там народец дикий, авторитет великого духа Хайяара приходится все время подкреплять мелкими и крупными чудесами… а тут еще местные шаманы так и норовят устроить пакость… В их покорность верить никак нельзя.

Ну да ничего. Еще недели три, может, месяц — и надо начинать. Лишь бы никто не помешал. К примеру, непредсказуемая здешняя Стража.

Сейчас Хайяар уже жалел, что решил накинуть на лысого полковника «упряжь». Да, конечно, его обещания были двусмысленны, а угрозы неприятны, но, глядишь, как-нибудь бы и обошлось. В конце концов, у них, здешних, действительно нет выбора. Или драться, или сотрудничать. Теперь же от обозленных стражей можно ожидать любой пакости. Да хотя бы тламмо сдуру уничтожат, и придется умирать. Правда, не сразу, по меньшей мере у него остается полгода. То есть работу можно довести до конца. Стражи не знают и того, что вместе с Хайяаром умрут и прикасавшиеся к тламмо. Ну, остается надеяться, что им хватит ума…

Однако там происходило что-то странное. Полковник исчез, не отзывался на телефонные звонки, квартира его пустовала, а тонким слухом его нащупать никак не удавалось. Или наложил свои чары этот бородатый местный колдун Ген-Нау, или… Вот в «или» верить очень не хотелось. Особенно сегодня, после общения с молчаливым Темой. Очень уж все одно к одному лепится…

Приходилось все дела вести через мрачного гиганта Семецкого, желчного и грубого. Правда, самое главное Семецкий все же пообещал — до переноса Магистра трогать не будут, так что первый этап состоится. И более того, найдется где разместить людей из Оллара, перед уходом в Древесный Круг. Какая-то спортивная база в лесу, там Стража обучает своих бойцов. Семецкий запросил, конечно, немалую по здешним понятиям аренду, но, как подозревал Хайяар, все дело ограничится несколькими особенно ценными камушками. Из рук в руки. Что ж, если в Железном Круге главной особенностью Стражи является жадность, глупо этим не воспользоваться.

Но ладно с ним, с Семецким… Даже если насчет базы и обманет, есть запасные варианты. Гораздо опаснее то, что произошло с полковником. Если Стража действительно совершила обмен с единянами… Если Петрушко сейчас в Олларе… Высокие Господа, что же он там наворотит?

А ведь наворотит. Теперь Хайяар понимал, что за ироничным спокойствием в этом заморыше прячется дикая, неуправляемая сила. Идя к своей цели, такие сметают все, что попадется на пути. И ведь не устранить — его защищает отступник Алам, защищает отступник Айлва. Ни наемного убийцу подослать, ни какую-нибудь природную напасть устроить… А если учесть, куда эти тупицы запрятали его мальчишку…

Хайяар горько вздохнул. Ну почему блистательные замыслы всегда разваливаются, натолкнувшись на чью-нибудь старательную глупость? Болваны! Исполнительные, покорные, но болваны! Это же надо такое придумать: укрыть дитя в замке Айн-Лиуси! «Надежное место», «Неприступная крепость»… Да, конечно, Хирроу-ла-Гвимму и Данни-Кассму принимали решение, руководствуясь здравым смыслом. Сами решили, побоялись такой мелочью Белого Старца обеспокоить, от великих дел отвлечь. Уроды! Ведь даже в их невысоком сане можно было догадаться, что за человек Диу-ла-мау-Тмер… И прятать ребенка у него… Да лучше бы уж в крестьянской хижине, лучше бы в каком кочевом варварском племени… все спокойней. Великий кассар, черный плащеносец… слуга Господина мрака… И такому доверять? После всего, чем эта змея прославилась? Порой, думая о нем, Хайяар с большим удовольствием представлял высокий, обложенный дровами столб… и привязанную цепями невысокую плотную фигурку… Цепи, конечно, надо заговорить, да и вообще поставить Барьер Великих Волн… Тмер и на костре опасен… Но как это было бы здорово — избавить Тхаран от такого сомнительного во всех отношениях члена. Увы, мечты, мечты… Не Хайяар, а именно Диу-ла-мау-Тмер получил Глубинное Посвящение, не Хайяар, а именно Тмер заседает в Собрании Старцев. Хотя всем должно быть ясно, кто на самом деле полезнее Тхарану, кто на самом деле верен Высоким Господам. Увы, старцы-плащеносцы ничего не видят… просто не хотят замечать… не будь они сами великими магами, можно было бы думать, будто Тмер опутал их чарами.

И вот именно туда эти растяпы направили мальчишку! Под крыло, так сказать. А что, если Тмер не удержится? Или поведет какую-то свою игру? Тогда полковник Петрушко получит полное право уничтожить кольцо… Все будет честно и законно. Отправляя дитя сквозь дыру в Тонком Вихре, Хайяар же и не думал причинять ни в чем неповинному ребенку хоть какой-то вред. Лишь бы отца его сделать послушным. Вместо этого жизнь и душа мальчика подвергаются чудовищному риску… И в мыслях не было устраивать полковнику такую пакость. Само получилось. Хотели как лучше…

И что теперь делать? Сквозь Тонкий Вихрь он уже сказал недалеким служителям, что обо всем этом думает. Говорить, правда, пришлось осторожно, обтекаемыми фразами. Пускай слухи о Великом кассаре ходят издавна, а все же он — один из начальствующих. Ну как оттуда, из Айн-Лиуси, вытащить ребенка, не устраивая скандал на весь мир? К тому же сидя здесь, в Железном…

А еще ведь там, в замке, Харт с его лемгну. Пользуются радушием хозяина… В случае чего, Великий кассар вполне может отыграться. Если Митику не тронет, то есть если блюдет интересы Тхарана, так уж на Харте отыграется власть. Вспомнит минувшие дни… И ведь ничего не поделать, не дотянуться до жирной сволочи, не сдавить горло, холодно вглядываясь в свинячьи, залитые ужасом глазки. О, как это было прекрасно, и как это было давно! О, такое не забывается. Диу тоже не забыл. Тоже мечтает о костре, или о казни куда более изощренной… тут он мастер. Пожалуй, когда перемещения завершатся, надо будет всерьез озаботиться своей безопасностью… Грешным делом думаешь — хоть бы единяне гада раздавили. Именем ли Единого, по поручению ли Высокого Господина Солнца, Высокой ли Госпожи Луны — да какая разница, если речь идет о ядовитом насекомом?

Хайяар устало повернулся, отошел от стекла в темень комнаты. Как же все нелепо получается! Как все завязано в один глупый и страшный узел — от коварного Тмерского владетеля до наглого мальчишки Сиура-Минну. Хорош ученичок…

А ведь рекомендовали… Наставник Тауру-Лихья нахваливал — мол, тихий, исполнительный, способный. Вполне сгодится для переноса, а может, и еще для чего. Тощий как трость Тауру-Лихья, прожаренный полуденным солнцем, убеленный сединами. Маг Второго Посвящения… Как же ты ошибся, Тауру-Лихья! Что, мало драл этого парнишку? Или слишком много?

А поначалу все казалось хорошо… Сразу после переноса мальчика погрузили в сон, оставили на попечение людей Магистра. Те клялись, что из квартиры он не выйдет, да что там из квартиры — с постели не поднимется. Шприцы, ампулы — Хайяар хоть и презирал эти мертвые уловки железного Круга, но знал их силу. Парень будет спать, просыпаясь лишь затем, чтобы поесть. И так — вплоть до обратного переноса, когда полковничьего сынишку придется возвращать истосковавшимся родителям.

И что же оказалось? Спали оба магистровых мордоворота, приставленные стеречь юношу. Хорошо так спали, сладко. Заклятье имгула-гмеу, «глубокой дремы». Действительно, способный ученик, ничего не скажешь. Мальчишки, ясное дело, след простыл. Смылся мальчишка, прихватив кое-какие вещички из квартиры. Магистр чуть ли не рыдал, чуть ли на брюхе не ползал. Найдем гада, клялся! Из-под земли достанем!

— Из-под земли не надо, — глухо сказал тогда Хайяар. — Он мне нужен живым и относительно здоровым. Его смерть, любезный, будет лично для вас означать потерю всего гонорара? И не только гонорара. Уяснили? То-то же.

Магистра приструнить оказалось как всегда легко, а вот объясняться со Стражей было противно. Семецкий не верил, подозревал хитрую интригу, наивный бородатый Ген-Нау предлагал объединить поля для поиска… А может, не столь уж и наивный. Как бы во время этого поиска он не бросил свои зацепки в Хайяарову душу… Хайяар, правда, и сам собирался это сделать с бородатым, но игра могла выйти слишком опасной. Недооценивать здешних магов тоже не надо. Наверняка тут есть господа и посильнее Магистра. И как бы не из таких оказался добрый Ген-Нау…

Он, конечно, пробовал искать сам — но без толку. Мальчишка несомненно был жив, несомненно был в городе, его струна еле слышно, но звучала. Другое дело, что определить место не удавалось никак. Заслоны верхнему глазу и тонкому уху парень поставил грамотно. Пожалуй, это уровень даже не ученика, а мага Начального Посвящения. Такого найти можно лишь потратив изрядную долю живой силы. А этого делать очень не хотелось. Во-первых, живая сила требовалась в Древесном, расходовать ее приходилось безумными дозами. Во-вторых, из кого ее сосать, силу? Подобно упырю, отправляться на охоту? Стража взбесится, непонятно с какой радости здесь берегут своих даже самых никчемных людишек. В Олларе он просто взял бы несколько рабов и вытянул из них все до капли. А здесь? Подкарауливать в безлюдном месте бродяг? И это он, маг Великого Посвящения, правая рука белого плащеносца, старца Иргру-Йаро? Какой позор! Может, еще окурки из луж подбирать?

В результате ничего делать и не пришлось. Подсуетилась Стража. Семецкий позвонил как раз полчаса назад, поднял с постели. Причем, скотина, выбрал время заполночь, когда измотанный до полусмерти в Древесном, Хайяар едва доплелся до дома, наскоро сжевал какие-то бутерброды и завалился спать. Наверняка из вредности.

— Константин Сергеевич, хеллоу, — тараканами побежали из телефонной трубки слова. — Как ты там, меккос, отдыхаешь? Ну отдыхай, отдыхай, дело полезное, особенно в старости. А я вот тут тебя обрадовать решил. Короче, нашли мы твоего соотечественника. Занятный парнишка оказался. Ты, кстати, какого хрена, когда с Петрушкиным сыном его обменивал, знание языка ему впрыснул?

— Очень простого хрена, Юрий, — поведал он мембране. — Как бы в Олларе ни заботились наши люди о мальчике, а знание языка ему не помешает. Мало ли что? Должен же он хоть как-то ориентироваться в обстановке?

— Ты, может, и прав, Сергеич, да только побочный эффект таков. Юноша этот твой лихо освоился в нашем мире, тусовался с какими-то неформалами на Арбате, скорешился с какой-то дебильной самодеятельной рок-группой. Представляешь, его тренируют сейчас на ударника!

— Легко представляю, — согласился Хайяар. — У любого мага абсолютное чувство ритма. Без этого в нашем деле не прожить.

— В общем, как это у них называется, вписали его на некую хату в районе Измайлова. Сидит, курит, пиво пьет, весь обслушался разной молодежной музыки. Интересное у вас в Олларе поколение подрастает, а?

— Отдельные уроды ничего не значат, — вздохнул Хайяар.

— Ну, ваши уроды — это вообще отдельная тема, — хохотнул Семецкий. Только сейчас Хайяар догадался, что стражник пожалуй что и пьян. — Давай другое решать, что с ним дальше делать? Пацана-то охранять надо, раз он с нашим Лешкой завязан. Сам посуди, в этой тусовке его оставлять опасно. Ты вообще представляешь, что такое экстремальная молодежь? Наркотики раз, алкогольные разборки два, катания ночью на мотоциклах — три, спид — четыре. Все это, заметь, несовместимо с жизнью. Короче, есть два варианта. Или мы его возьмем и держим у себя, или за него берешься ты. Честно говоря, мне бы с ним возиться не хотелось. И без того работы невпроворот, а тут еще отдельную камеру ему где-то устраивать, магические заслоны ставить… Слушай, давай-ка мы его к тебе привезем? В конце концов, из вашей же конторы пацан, типа ты за него в ответе. Может, и приручишь.

Хайяар задумался. Как ни крути, Семецкий был прав. Оставлять мальчишку среди его новообретенных друзей не следовало ни в коем случае, доверять раздолбаям Магистра — тем более. И конечно, не стоило держать его в застенках Стражи. Как бы словоохотливый мальчик не рассказал там чего лишнего. Значит, придется пасти самому. Напомнить о долге, о верности Высоким Господам, о клятве ученика. Сурово напомнить, по-олларски. Пожалуй, вот этот ремень вполне сгодится, в меру гибок, в меру широк…

— Ладно, Юрий, привозите. Но не сейчас, разумеется. Завтра подвезите, к десяти. Годится? Ну и прекрасно. Огурчик съешьте, а утречком рассолу. Все, кончаем связь.

Он повесил трубку. Что ж, еще одна морока навалилась… Вот и решай — то ли навести на парнишку настоящий сон, глубокий, в полушаге от смерти, то ли всюду таскать с собой. Заодно и к делу приставить, держа на подхвате. Внучатый племенник… Да, наверное, так и следует сказать соседям.

Он кинул прощальный взгляд на белую и грустную луну, повернулся и пошел досыпать. Ох, ну когда же все это кончится?

4.

Солнце еще не взошло, но было уже совсем светло, и далекая гряда облаков окрасилась нежно-розовым. Точно полоска крема на торте… В степи тоже были такие восходы, хотя здесь облаков заметно побольше. То ли потому, что севернее, то ли дело идет к осени. И еще, здесь почти не слышно птиц. Там, в травах, они то и дело свиристели, трещали, курлыкали… А здесь — тишина. Плотная, густая. Она давит на уши, и кажется, будто ты нырнул.

Видимо, привычка уже возникла — просыпаться рано. Кассар выдрессировал. А ведь, если вдуматься, сейчас он впервые может спать вволю. Может отойти от окна, вернуться в теплую, нагретую постель. Не надо мчаться таскать воду, поить и чистить лошадей, разжигать очаг или костер. Не надо бояться кассарского окрика и оплеухи. Все это кончилось. Свобода!

Особой радости, впрочем, не было. Стоило лишь вспомнить, чем заплачено за эту свободу, и в душе быстро сгущались сумерки. Да, хорошо, конечно, что теперь не нужна маскировка, что теперь он здесь не раб, не пленник — а гость, партнер, крайне ценный партнер… Но ведь сейчас так, а вот как оно повернется завтра? Митька понимал, что расслабляться рано. Вот когда все и впрямь закончится, когда он вернется в Москву — тогда и можно радоваться. Да и то… Неизвестно, чего там будет? Как там мама?

Привычно уже дернулось сердце. Ладно, не стоит. Гнать такие мысли! Все должно быть хорошо, в конце концов, есть же все-таки Бог. Единый… Да, если Он и в самом деле есть, значит, Хьясси сейчас с ним. Значит, нож, перерезанное горло, темная кровь — это все-таки не финиш… Это скорее старт… Поговорить бы про все такое с кем-нибудь умным, да не с кем. Того бродячего проповедника убили, Хьясси убили… С кассаром говорить бессмысленно, у него при упоминании о Едином аж лицо чернеет. Между прочим, и дома, в Москве — тоже ведь было бы не с кем. Мама такими вещами не интересуется, отец, можно сказать, и не существует… ну не с уродами же этими, Илюхой и Санькой, толковать… В церковь, что ли, зайти? Так ведь неудобно. Как там на него посмотрят? Бабки, наверное, шикать начнут. И кого там спрашивать? И о чем? Не рассказывать же про Оллар, про мысленные разговоры с Единым… Вызовут психиатрическую неотложку, и все дела. Да, обидно…

Митька и впрямь попытался уснуть, но не получилось. Мешал кассарский храп. Странно, раньше это как-то не особо замечалось. А теперь… Вчера за ужином Харт-ла-Гир здорово набрался. Заботливый хозяин под конец даже предложил ему помощь своих слуг, но кассар решительно, хотя и не слишком связно, отказался. Так и ушли вместе, Митька его временами поддерживал. Хорошо, всего-то надо было по винтовой лестнице подняться на два этажа, да потом по длинному, слегка изогнутому коридору.

А вообще за ужином говорили мало. То есть, конечно, много, но так — болтовня, ничего важного. Диу-ла-мау-Тмер держался крайне приветливо, и если бы не лукавые искорки, порой мелькавшие в его взгляде — могло бы показаться, будто он изо всех сил старался угодить. Смеялся, шутил, рассказывал всякие байки. Сейчас почему-то ничего не вспоминалось, но байки были и вправду смешные. Совершенно не чувствовалось по нему, что он — ла-мау, владетельный князь. И уж тем более не чувствовалось ничего магического. Обычный дядька, доброжелательный, веселый… И чего это кассар так на него взъелся, чего на какие-то ужасы намекал?

Их было всего трое за столом, а еды — хватило бы на целую толпу. Впервые Митька здесь ел так сытно и так вкусно. Жареную оленину он вообще впервые в жизни попробовал. И салат из речных раков, хоть и отдавал незнакомыми пряными травами, а тоже был потрясающий. И вообще много было всякого разного. Вина он, правда, лишь чуть-чуть глотнул. Когда потянулся за вторым кубком, кассар чувствительно лягнул его под столом, прямо в лодыжку. Больно, зато намек понятный. И хотя местное вино было едва ли крепче московского пива, но тут Митька упрямиться не стал. Действительно, а ну как развезет? Не хватало еще срамиться перед этим князем…

Прислуживало им несколько крепкого сложения молодых людей — причем делали они это столь ненавязчиво, что Митька и не замечал, как наполняется его кубок сладким фруктовым соком, а тарелка — новыми яствами, куда исчезает грязная посуда. Такие ребята могли бы и официантами поработать в каком-нибудь шикарном московском ресторане. Из тех, что в фильмах показывают, про бандитские разборки…

Князь Диу участливо интересовался у Митька, как нога, не болит ли. Нога, между прочим, нисколько уже и не болела — еще днем худенький остроносый лекарь намазал пятку довольно вонючей темной мазью, поводил руками над ожогом, неслышно что-то пошептал — и уже к вечеру все начисто прошло. Будто никогда и не было допроса в темноте, издевательских голосов, раскаленного прута… И лишь тонкая розовая кожа напоминала: все было.

— Ты отдыхай, парень, — участливо говорил он, — набирайся сил. Тут у нас, может, слегка скучновато, да зато тихо, спокойно. Можешь, если захочешь, конечно, старинные свитки почитать? Грамоту олларскую знаешь? А! — тут же хлопнул он себя ладонью по лбу, — тебе же при переносе только устную речь вложили, и только нынешний язык. А хочешь научиться? Знаешь, у нас такая поговорка есть: ученье — свет, невежество — тьма. Что, и у вас такая же? Ну видишь, как здорово! Так я завтра распоряжусь, учителя тебе найдем.

Митька нахмурился. Вот лишь этого не хватало! Между прочим, сейчас еще продолжаются каникулы, если по-земному считать. Нафиг, нафиг! Изучать чужие закорючки, вместо того, чтобы… А кстати, вместо чего? В футбол тут не погоняешь, купаться, наверное, тоже негде, и уж точно не посмотришь ничего по видаку…

— А хочешь, — предложил князь, заметив тени на его лице, — боевое олларское искусство освоить? Чтобы мог безоружный против меча выйти? Руки, ноги да голова — это, знаешь ли, немало… Если, конечно, умеючи.

Вот это было уже теплее! Это было бы просто здорово! В самом деле, не с кассаром же продолжать занятия… После того, что случилось на палубе корабля, все между ними перерезано. Пускай уж лучше какой-нибудь совсем посторонний дядька.

— Вот и славненько! — хлопнул себя по животу Диу-ла-мау-Тмер. — Все польза, да и развлечение. Значит, завтра приведу тебе учителя.

Кассар с трудом поднял голову, посмотрел на Митьку с сомнением.

— Уважаемый, — повернулся он к князю, — я полагаю, это совершенно лишнее. Вы сами прекрасно знаете, что искусство дьордо-хмангу требует многолетних упражнений, человек должен всецело отдаться ему, а иначе и начинать бессмысленно. К тому же незачем выносить знания Тхарана за пределы нашего Круга. Митика прекрасно обойдется без этого. В конце концов, наша с вами задача — обеспечить безопасность мальчика, а развлекать его мы вовсе не обязаны.

Князь расхохотался.

— Харт, Харт! Ты ничуть, знаешь ли, не изменился… Но, выслушав твое мнение, я никак не могу с ним согласиться. В конце концов, мне не хотелось бы, чтобы наш гость впоследствии со скукой вспоминал о проведенном в моем доме времени. Я не люблю, когда мои гости скучают, и ты это знаешь. Так что решено — завтра у Митики будет учитель. И уверяю тебя — ему очень даже понравится. Вообще, Харт, сдается мне, ты был излишне суров с мальчиком. Это ошибка. А ошибки надо исправлять, верно?

Митька ехидно взглянул на кассара — и обомлел. Лицо у него было белое, точно мукой обсыпанное, а сильные пальцы с такой силы сдавливали серебряный кубок, что тот явно прогибался. Казалось, сейчас случится что-то страшное. И хорошо еще, если просто драка.

Но ничего не случилось. Харт-ла-Гир осунулся, отодвинул искалеченный кубок, мрачно поглядел в свою тарелку (на которой тут же возник изрядный ломоть запеченного с овощами мяса).

— Ладно, уважаемый, — тихо сказал он. — Вы в своем доме и в своем праве. Развлекайте гостей. Что же до спорных вопросов… когда-нибудь, надеюсь, мы к ним вернемся.

— Я тоже надеюсь, — светски улыбнулся Диу-ла-мау-Тмер, — что вернемся мы к ним нескоро. Видите ли, я человек пожилой, мне волноваться вредно…

О чем они? — удивленно подумал тогда Митька. Ясно было, что эти двое прекрасно понимают друг друга. «Вы понимаете намеки? Да, если знаю, что это намек. Так вот, это — намек».

…Сейчас, глядя на храпящего кассара, он вдруг догадался — а ведь Харт-ла-Гир вовсе не сдуру вчера напился. Напротив — обеспечил себе благоприличный повод покинуть стол как можно раньше. Видно, блевать в ночной горшок (Митька подглядел, проснувшись среди ночи от звуков) ему было куда приятнее, чем вежливо общаться с милым князем.

Ладно, раз уж все равно не заснуть… Митька не спеша оделся, задумался на секунду и решительно вышел из горницы. Были у него некоторые дела, а пользоваться горшком — нет уж, извините, господа олларцы. Мы с вами не в детском саду…

Все-таки как-то у них это ужасно непродуманно. Никакой цивилизации. Казалось бы, нормальный туалет можно и без компьютеров с бульдозерами соорудить. Хотя бы типа как на даче. Так нет же, надо идти через весь коридор, спускаться по лестнице, отодвигать тяжеленный засов на двери. Хорошая, кстати, дверь, танком, наверное, не вышибить. И лишь во дворе, за полосой густо разросшихся кустов лиу-тай-зви, обнаружилась яма. Впрочем, особо искать и не пришлось, запах был еще тот. Неужели и Великий кассар тоже сюда ходит? Как-то сомнительно, по дядьке чувствуется любовь к комфорту. Небось, сейчас сладко спит. Не то что слуги.

Во дворе чувствовалось людское шевеление. Кто-то таскал кожаными ведрами воду из дальнего колодца, кто-то волок куда-то туго набитые мешки, ноздри улавливали вкусный запах дыма. Двор жил своей привычной жизнью. Хозяйство тут немаленькое, рабов у ла-мау тоже изрядно. Блин, ведь только вчера он носил такой же ошейник. А кажется, будто в другой жизни, или во сне. На миг стало вдруг жалко Искру и Уголька. Хорошие были кони. И обоих кассар положил, спасая Митьку. Ох… вспомнился, и сразу все испортил. Такое чудесное утро только что было, а теперь — пронзительно воняет из кустов, впивается в уши чья-то ругань, доносится смачное щелканье кнута. Утро в сосновом бору… нет, на олларском двору. Ну слава Богу хоть не утро кассарской казни… Что теперь по плану? Завтрак аристократа?

Смешно сказать, походы с классом в Третьяковку что-то все-таки в мозги вложили. А тогда главным было подурачиться, дать кое-кому пинков, похрустеть оберткой чипсов, а потом, удрав от педагогического ока Глины, купить с пацанами сигарет… было здорово. То есть тогда казалось, что здорово… Неожиданно Митька поймал себя на мысли — а неплохо было бы еще разок туда сходить, в картинную галерею. Не с классом, а так. В одиночку. Не для «культурного развития», о котором ежегодно тарахтела Глина, а просто чтобы посмотреть спокойно.

— Митика! — раздалось вдруг совсем рядом. Митька вздрогнул, обернулся — и обнаружил в двух шагах от себя улыбающегося князя Диу. В легком одеянии, странной смеси простыни и обычной пижамы, он выглядел как-то не слишком аристократически. Правда, его лысую, с куцыми серыми прядями голову охватывал узкий серебряный обруч.

— Доброе утро, — смущенно поздоровался Митька, сам не понимая, отчего смутился. Ширинка вроде не расстегнута, здесь такое вообще отсутствует как класс.

— Я вижу, ты правильный парень, — усмехнулся князь, — встаешь рано, до восхода. Так и нужно, на восходе в воздухе самая сила… и если ее умеючи вдохнуть… На закате тоже неплохо, но восход, знаешь, удобнее. Ночь ведь только-только прошла, зарядила. Люблю вот так выйти до солнышка, вдохнуть полной грудью…

— А что ж без охраны ходите? — ляпнул вдруг Митька и ужасно смутился. Поддержал, называется, светскую беседу. Может, для такого ла-мау это смертельное оскорбление?

Князь задорно рассмеялся. Казалось, в его глотке мелкие камушки перекатываются.

— А зачем она мне нужна, мальчик? Я у себя дома, на своей земле, меня тут никто не обидит. Это, знаешь ли, напыщенные придворные гуси шагу не ступят без дюжины стрелков… А мне такое ни к чему. Кстати, а что же не видно нашего славного господина Харта, владетеля Гирского?

Митька на секунду «завис», потом сообразил, что «ла-Гир» — это не только «из рода Гиров», но еще и власть над землей. Вот как этому толстячку принадлежат земли Тмер…

— Спит он. Очень устал вчера, вот и спит.

— Вот уж не думал я, — засмеялся князь, — что малыш Харт столь слаб по части вина… Надо же, какие новости о людях узнаешь. Ну да ничего, пускай отдыхает. Собственно, его миссия завершилась, теперь я отвечаю за твою безопасность, он может и отправляться себе… Тхарану скоро понадобятся хорошие бойцы, а что есть, то есть. Этого у него не отнимешь.

— А вы давно его знаете? — полюбопытствовал Митька.

— Ужасно давно, — князь закатил мечтательно глаза. — А он разве тебе ничего не рассказывал?

— Нет, ничего не говорил. Он вообще мало про что говорил.

— Да, суров Харт. Небось, обижал тебя? Руку прикладывал? — сочувственно спросил князь.

Митька молча кивнул. Жаловаться на кассара совершенно не хотелось. Как бы ласково ни разговаривал сейчас Диу-ла-мау-Тмер, а ведь он поклоняется тому самому идолу, которому принесли в жертву Хьясси. Трудно, конечно, было поверить, что улыбчивый дядька — слуга таинственного Господина мрака. Но факты, что называется, налицо.

— Да ты не стесняйся, чего там! Небось, злоупотреблял господин своей властью, а?

Митька ничего не ответил. Он не слишком-то и понимал княжеские намеки. Ну да, колотушек пришлось хлебнуть изрядно, но гостеприимного Диу явно интересовало что-то иное.

— Ну да ладно, — махнул рукой князь. — Что было, то быльем поросло. Хотя, между прочим, тоже полезный опыт, в жизни пригодится.

— Я пойду, наверное? — вздохнул Митька. Почему-то этот разговор смущал его. То ли он не просекал всю глубину княжеской мысли, то ли ла-мау попросту стебался над ним…

— Да, кстати, — точно не слыша его, сказал Великий кассар, — у меня для тебя подарок есть. Вот.

Он коротко, не разжимая губ, свистнул. И сейчас же совершенно непонятно откуда рядом с ним появился мальчишка. На вид — Митькиных лет, худой, загорелый, с густыми черными вихрами. Из одежды на нем имелась лишь белая набедренная повязка. А шею охватывал широкий бронзовый ошейник.

— Вот, — обнажив удивительно белые и крепкие зубы, усмехнулся князь Диу, — это тебе. Дарю. Его зовут Синто.

— Вы чего? — ошалело уставился на князя Митька. — Зачем?

— Затем, — коротко произнес его собеседник. — Ты желанный гость, тебя надо принимать сообразно твоему значению для Тхарана. К тому же теперь незачем скрываться, хранить тайну. Так что как ни крути, а слуга тебе необходим.

— У нас никаких слуг и господ нет, — уныло разглядывая княжеские туфли, проворчал Митька. — У нас все по-другому. Зачем же мне?

— А ты привыкай, Митика, привыкай, — посоветовал Диу-ла-мау-Тмер. — Ты ведь пока не там, а здесь. А в чужой дом, как говорит древняя мудрость, не привносят свои порядки. Кроме того, подарки назад не забирают. Гость не может отказаться от подарка, это значило бы обидеть хозяина. Ты же не хочешь обидеть меня, Митика?

Искоса взглянув в его прозрачные, лишенные какого-либо выражения глаза, Митька понял, что обижать Великого кассара не хочет. Не готов он пока к таким подвигам.

— А вдобавок, — продолжал князь, — вспомни наш вчерашний разговор о боевом искусстве дьордо-хмангу. Так вот, Синто и есть обещанный тебе учитель. Несмотря на свой юный возраст, он весьма преуспел в этом деле. Его обучают с двух лет, и хотя со взрослыми воинами твой раб пока что не сравнится, но многому способен тебя научить. Так что владей на здоровье. Увы, когда вернешься домой, с собой ты его взять не сможешь, но пока что он полностью твой.

Князь перевел взгляд на внимательно слушавшего их разговор мальчишку.

— Вот, Синто, твой новый господин. Служи ему столь же верно, как и мне. Теперь его воля — закон для тебя. И не вздумай оплошать, наказание будет жестоким.

— А ты, Митика, — добавил он, — будь с ним построже. Ты ведь знаешь, рабам нельзя давать послабления, они от этого портятся. Время от времени тебе придется пользоваться прутом или плетью. Впрочем, я надеюсь, что Синто не даст тебе очень уж много поводов для этого. Он неплохо вышколен.

Диу-ла-мау-Тмер несильным пинком подтолкнул к нему мальчишку.

— А теперь расстанемся, мой юный гость. Меня ждут дела, и увидимся мы лишь за ужином. Обо всем остальном не волнуйся, Синто позаботится.

Великий кассар плавно развернулся и неспешно направился в сторону. Странное дело — казалось, он шел медленно, стараясь не запачкать пылью свое одеяние, но как-то вдруг его не стало. Вроде на секунду у Митьки зарябило в глазах, а после во дворе уже никакого князя не было. В воздухе он, что ли, растворился? А ведь Харт-ла-Гир говорил, что здешний хозяин — великий маг. Свободно мог и раствориться.

5.

Солнце наконец выплыло из-за невидимого здесь, внизу, горизонта, залило двор бледно-золотистыми лучами. Скоро, очень скоро оно сделается белым и жгучим, зависнет в небе хищной птицей. Но пока, в первые часы, оно еще смахивает на большой апельсин. Впрочем, вряд ли кому из местных это пришло бы в голову, здесь нет апельсинов.

Когда молчание стало совсем уж нестерпимым, Митька тихо предложил:

— Ну, пойдем, наверное. Чего тут стоять-то?

— В ваши покои, господин? — склонив вихрастую голову, спросил Синто.

— Да, конечно. Только знаешь что, ты меня не называй господином, ладно? Меня Митькой звать. — Он помолчал, с каждой секундой чувствуя себя все более неловко. — И вообще, я не знаю, с чего это он решил… Я же ни о чем таком не просил, мне этого нафиг не надо. Он обещал, что будет учитель по борьбе, но я же не думал, что вот так… Я его попрошу, чтобы отменил.

— Не надо, — чуть слышно выдохнул Синто. — Господин князь будет гневаться. От его подарков отказываться нельзя. А уж меня-то он совсем прибьет. Скажет, не угодил…

— Ты-то здесь при чем? — Митька, конечно, все понимал, только неловко было это понимание сейчас показывать. — Просто мне этого совсем не надо, чтобы мне прислуживали… Я не хочу, я не привык к такому, и вообще… У нас все не так. Он тебе вообще что-нибудь про меня рассказывал, Синто?

— Очень немного, господин. Я знаю только, что вы прибыли из дальней страны, что вы знатного рода, и что зачем-то очень нужны Тхарану. Вот и все. О большем он не велел расспрашивать. Так что вы лучше и не говорите мне, господин. А то еще князь Диу узнает и шкуру с меня спустит.

— Откуда же он узнает, если мы ему не скажем? — почти искренне удивился Митька.

Синто посмотрел на него… как-то странно посмотрел. Неужели в его взгляде действительно была жалость?

— Господин, вы тут недавно. Вы не знаете нашего князя Диу… Вы осторожнее. Хоть вы и гость, и Тхарану позарез нужны, а все-таки… Он про все всегда узнает, от него ничего не скроешь. И тогда… — он помолчал, пристально глядя на Митьку. — Пожалуйста, господин, не гоните меня. Я все буду делать, как вы велите, только назад к князю не отсылайте. Лучше чьим угодно рабом быть, только не его.

— Ну что ж поделать, — вздохнул Митька. — Раз ты просишь. Только ты все-таки не называй меня господином, у меня от этого мороз по коже. Я ведь и сам еще недавно… тебе князь про это не говорил?

— Про что? — не понял Синто.

— А ты на шею мою взгляни, — невесело усмехнулся Митька. — Можешь рукой потрогать. Замечаешь след? Это от ошейника. Точно такого же, как у тебя. Три месяца таскал. Такое дело, понимаешь… Меня сопровождал кассар Харт-ла-Гир, он меня охранял, а за мною охотились… всякие злые люди. И чтобы их обмануть, изобразили все так, типа я его раб, а он мой хозяин. Только я не знал, что это маскировка. Думал, все по правде. Знаешь, как он меня гонял! И работать заставлял, и прислуживать ему, а уж лупил…

Митька не закончил фразы. Выражения «как сидорову козу», понятное дело, в олларском не было, а чем его заменить, в голову не приходило.

— Ну уж наверное, не страшнее, чем господин князь, — краем губ улыбнулся Синто.

— А ты как? — спросил Митька, — ты у него всю жизнь?

— Ага, — спокойно, словно речь шла о чем-то заурядном, кивнул Синто. — Я даже родителей своих не знаю. Говорят, их куда-то продали, когда мне два года было.

— А сейчас?

— Я не знаю, господин… Мы же, рабы, свои годы не считаем. Говорят, четырнадцать. Наверное, так и есть. — Синто махнул рукой, дескать, какая разница?

— Я уже, по-моему, в четвертый раз прошу, чтобы ты не называл меня господином. Что, очень трудно, да?

— Трудно, — серьезно ответил Синто. — Когда в тебя всю жизнь вбивают почтение к свободным, а особенно к знатным, и уж, разумеется, к хозяину… Но я буду стараться… Митика.

Ни у кого из них, местных, не получалось правильно произнести его имя.

— Слушай, может, ты есть хочешь? — спросил Митька. — Надо, наверное, кому-то сказать, или куда-то пойти? Я не знаю, как тут это делается.

— Никуда не надо ходить, господин… ой, то есть Митика. Я сейчас сбегаю на кухню, притащу. Вы пока ступайте в ваши покои, я быстро. На господина Харта-ла-Гира тоже подавать?

— Да, наверное, — подумав, кивнул Митька. — Он, наверное, уже проснулся. Выпил он вчера вечером лишку… точнее, нарезался как свинья.

— Это бывает, — без тени улыбки подтвердил Синто. — У господина князя особенные вина.

Харт-ла-Гир и впрямь проснулся. Мало того — он умудрился добыть где-то кадку с водой и сейчас шумно плескался, умываясь. Был он обнажен до пояса, тугие мышцы мягко перекатывались при каждом его движении, и Митька в очередной раз подумал с легкой завистью, что у него самого таких бицепсов никогда не будет. Сколько ни качайся.

— Вот, значит, как? — только и произнес он, выслушав сбивчивый Митькин рассказ об утренних событиях. — Ладно, посмотрим и позже обсудим. Сам-то давай умывайся… как положено благовоспитанному юному кассару.

Митька лишь фыркнул в ответ. Умыться, конечно, следовало, но не всяким там разным убийцам его поучать. Синто и впрямь обернулся быстро. Он возник на пороге с огромным медным подносом, уставленным блюдами, тарелками, кувшинами. Во блин, потрясенно подумал Митька, и как он это дотащил? Тут весу-то небось не меньше десятка кило, а надо ведь еще ничего не расплескать, не разбить. И ведь не выглядел Синто богатырем — обычный мальчишка, худой, даже тощий, хотя и жилистый. А на загорелой спине — перекрестья синих рубцов.

— Давай помогу, — перехватывая у него поднос, выпалил Митька.

— Не надо, я уже… — Синто осторожно водрузил свою ношу на невысокий столик и облегченно вздохнул.

— Ты садись давай, ешь! Тут на целую ораву жратвы, — радушно пригласил Митька.

— Рабам следует есть после господ, — негромко, но наставительно заметил кассар, иронически поглядывая на обоих. — Раб доедает, что останется. И если останется.

— Знаете что, Харт, владетель Гирский, — сурово развернулся к нему Митька, — вы не учите меня жить. Мне плевать, какие тут у вас порядки, я не собираюсь подлаживаться. Это вы раньше меня шпыняли, а сейчас никакого права не имеете.

— Не будем спорить, — покладисто сказал Харт-ла-Гир. — Сейчас не время и не место. Твой ведь раб, тебе подарен добрым князем Диу, ты и волен поступать с ним как знаешь. Так что вы кушайте, а я уж после вас… ежели оставите кусочек-другой.

И прихватив меч, кассар пружинистым шагом вышел из горницы.

— Упражняться пошел, — пояснил Митька растерянному Синто. — Он каждое утро тренируется.

— Так ведь воин, ему положено, — согласился парень. — Только я про что — уж не обиделся ли господин Харт-ла-Гир? Он ведь чистую правду сказал, не положено рабам вместе с хозяевами есть.

— Мало ли что не положено, — скривился Митька. — Мало ли что и кассар, и князь считают? У нас вот… ну, откуда я родом, никаких рабов вообще нет. У нас все свободные.

— И что, никто никого не обижает? — недоверчиво прищурился Синто. — И у всех полные карманы огримов, и никто не голодает?

— Ну, не так чтобы уж совсем, — замялся Митька. — То есть у нас, конечно, тоже всякого хватает, в смысле, всякой дряни… Но вот чтобы рабы, господа — этого у нас нету.

— Так вы, наверное, еще дикие… то есть варвары, — предположил Синто. — У них тоже все равны, в то время как развитые народы… — он осекся, сообразив, что ляпнул неподобающее. — Вы уж простите меня, дурака, господин… то есть Митика… Я не хотел вас обидеть. Я такой глупый, болтаю всякую чушь. Вы бы меня наказали, чтобы впредь языком не молол.

— Ты что, с ума сошел? — поперхнулся Митька. — Еще чего придумал: наказывать! Да чтобы я хоть кого-нибудь пальцем тронул, после того как меня самого. Что я тебе, кассар тебе что ли?

— Ну как же? — в свою очередь удивился Синто. — Разве ж можно рабов не наказывать? Это ж тогда никакого порядку не станет, бунты пойдут, кровь польется… большая кровь. Так уже бывало, и в олларских землях, и в Сарграме… Нет уж, если раб провинился, так надо пороть, обязательно. Только по справедливости, и чтобы не насмерть. Не как господин князь…

— А я вот думаю, что это вы тут все дикие, — раздраженно бросил Митька. — Тоже придумали, измываться над людьми… У нас вот никто никого не лупит, и все нормально.

Он перевел дыхание. Собственная ложь казалась ему ватой, набившейся за щеки. Уж прямо-таки на Земле никто никого не лупит! И уж прямо-таки все нормально… Но не следовало в этом признаваться, тогда получилось бы, что Синто прав, а стало быть, прав и кассар. Вот уж чьей правоты признавать не хотелось ничуть!

— А что господин князь? — спросил он, дабы отвести разговор от скользкого места.

— Ну… — замялся Синто. — Великий кассар — строгий господин. Знаете как наказывает… ой, даже не хочу говорить. Тебе, Митика, — он с трудом выдавил из себя непривычное обращение, — лучше бы и не знать. Думаешь, он просто порет? Если бы… Это мы радуемся всегда, если только порка… Это значит, у него настроение хорошее, или возиться неохота. А бывает и куда хуже. Иной раз думаешь, хоть бы помереть, лишь бы не мучиться… да не помрешь, он ведь, князь Диу, волшебник искусный. Такое излечивает, от чего неминуемо дохнут. Я вот сам видел, как по его приказу одному из наших руку отрубили, а он ее потом назад приживил. Сказывают, он и отрубленные головы может… Теперь понимаешь, чего я радовался, когда он меня тебе подарил?

— Понимаю, — хмуро кивнул Митька. — А мне он казался таким приятным дядькой…

— О, господин князь замечательно умеет притворяться! — серьезно пояснил Синто. — Ты ему зачем-то нужен, вот он и изображает.

— Хотел бы я знать, — задумался Митька, — зачем это я ему нужен? Зачем Тхарану, вроде как понимаю, а вот ему…

Кассар вернулся со двора потный, тяжело дыша. Тут же ополоснулся оставшейся в кадке водой, крякая от удовольствия.

— Ну, вы оставили мне что-нибудь? Или все поместилось в молодых желудках? А, вижу, оставили… Так-так…

Некоторое время он, примостившись на циновке у столика, сосредоточенно ел. Митька заметил, что к пузатому, расписанному зелеными цветами кувшину с вином он даже не притронулся. Запил холодной водой.

— Ну вот что, молодой господин, — насытившись, кассар внимательно посмотрел Митьке в глаза. — Ты поскучай тут немного в одиночестве, а мы с твоим новым другом Синто пойдем прогуляемся, поговорим. Мне кажется, есть о чем.

Митька хотел возмутиться — но неожиданно для себя промолчал. То ли устал от споров, то ли не хотелось лишний раз собачиться с Хартом-ла-Гиром. Пускай болтают, жалко, что ли?

Он проводил их взглядом, затем уселся на многослойную, старательно сплетенную из соломы циновку. Ну и что дальше? Скука, глухая серая скука — вот что ожидает его в ближайшие недели, а то и месяцы. Ясное дело, ни кассар, ни князь и сами толком не знают, когда все кончится, когда этот лысый колдун Хайяар соберется домой. Мало ли что у него в Москве не заладится? Сколько же придется здесь торчать? Сидеть вот на этой циновке, ожидая обеда… ужина… завтрака… Видака нету, пляжа нету, даже книг — и тех нету. Конечно, местных-то свитков у князя, небось, навалом, но не осваивать же из-за этого чужие закорючки! Да и что может быть в местных книгах? Заговоры от зубной боли? Сказки о всяческих демонах? Хроники битв каких-то ла-мау с какими-то ла-мош? Нафиг, нафиг!

Что еще? Ходить гулять по замку? Ну это понятно, так всего удовольствия — на день, ну на два, а потом надоест хуже горькой редьки. Тем более, ну что тут такого интересного может быть? Хозяйственные постройки, конюшни, сторожевые башни. Оружейная, сокровищница, темница… Так ведь шуганут оттуда, и правильно шуганут. Так далеко гостеприимство толстого князя Диу наверняка не распространяется.

Только сейчас Митька сообразил, что все эти предшествующие месяцы скучать ему как-то не доводилось. Всего было в избытке — и страха, и боли, и злости, но только не скуки. Даже первые недели, в городе Ойла-Иллур, и то никак не назовешь скучными. Столько всего нахлынуло нового — страшного, жестокого, непонятного, но ведь нового! А в степи, то и дело удирая от загадочной погони, сражаясь с кочевниками или разбойниками, умирая от ядовитой стрелы… устраивая пожары… дергаясь на дыбе в темноте… общаясь с крысами в корабельном трюме… Нет, настоящая скука приходит именно когда тебе тепло, сытно, безопасно. Хоть бы что-нибудь случилось! А то ведь и в самом деле придется изучать местную письменность, чтобы мозги совсем уж не закисли. Дома-то это, конечно, совсем не пригодится…

Иное дело — боевые искусства. Вот этим заняться очень бы даже стоило. Но с кассаром все перечеркнуто, а Синто… Не верилось, чтобы мальчишка, его сверстник, и впрямь был настоящим мастером. Князь, наверное, тонко пошутил. Веселый князь, остроумный… руки рубит, а потом лечит… головы отрезанные приживляет. Сейчас же вспомнился какой-то фильм про зомби… а может, про колдунов вуду. Там вроде бы туземцы в отрезанные и высушенные головы вселяли каких-то духов… Небось, и толстячок-князь выделывает что-то подобное? Тогда понятно, отчего кассар его так ненавидит. Хотя сам-то, сам… жертва Господину мрака… Вот ведь блин! Сатанист хренов! То-то они, маги эти тхаранские, так единян боятся. Единяне, может, и дикие, но уж никак не более дикие, чем эти…

В коридоре послышались шаги и в горницу вошли кассар с Синто. Значит, поговорили. Долго же они, однако, болтали! Часов тут, разумеется, никаких не водилось, но по внутреннему ощущению Митька знал, что никак не меньше часа.

— А теперь, Синто, убери все это! — велел кассар, брезгливо указывая на поднос с грязной посудой. — Да, еще добудь мне где-нибудь дорожную сумку, лучше кожаную. Давай, шевелись!

Синто в пояс поклонился кассару и, схватив поднос, убежал.

— Ну и что ты обо всем этом думаешь? — выждав минуту, поинтересовался Харт-ла-Гир.

— Думаю, что нефига его гонять, — скользнув по нему глазами, сообщил Митька. — Привыкли, чтобы кто-то вам прислуживал? Вот сами и бегайте.

— Ты дурак, — спокойно и грустно сказал кассар. — Ты так ничего и не понял. Хорошо, тогда я разъясню. Милейший князь Диу приставил к тебе шпиона. Причем такого шпиона, которого ты никогда и не заподозришь, которому откроешь душу. Мальчик-сверстник, живой, неглупый, я бы даже сказал, остроумный. Преданный тебе… хотя бы уже потому, что верит, будто и в самом деле отныне принадлежит тебе, а не князю. Это идеальный шпион, Митика.

— У вас с головой не в порядке? — поинтересовался Митька. — Или со вчерашнего не прочухались? Сами же говорите, что он мне предан. С какой же такой радости он будет стучать князю? Он князя, между прочим, ненавидит…

Кассар тяжело вздохнул.

— Митика, идеальный шпион — это тот, который и не знает о том, что шпионит. Он просто все время рядом с тобой, он видит и слышит, он мысленно сопоставляет и оценивает. Однако в нужный момент — например, ночью, когда ты спишь, или еще при каком удобном случае — его возьмут княжьи слуги, приведут к нашему милому ла-мау… и мальчик расскажет ему все, не упуская ни одной детали.

— Не станет он ему ничего рассказывать, — набычившись, заявил Митька. — Он не предатель.

— Лихо, — прищелкнул языком кассар. — Ты знаком с Синто менее чем полдня, а уже с уверенностью говоришь, каков он. Чтобы познать человека, надо бок о бок жить с ним долго… иногда и всей жизни не хватит. А кроме того… Скажи, ты и в самом деле хочешь, чтобы на допросе у Диу-ла-мау-Тмера твой дружок молчал? Ты вообще понимаешь, что такое допрос?

— Понимаю, — ухмыльнулся Митька. — Меня же допрашивали эти… похитители.

— Тогда тем более странно, как ты смеешь требовать от человека стойкости. Тебя пытали, жгли ногу. И хотя это пустячок, а не настоящая пытка, хотя у твоих допросчиков то ли не было времени, то ли они и не собирались взяться за дело по-настоящему, но ты все же прошел через боль и страх. Как же ты смеешь желать этого другому? Не знаю, кто там тебя допрашивал, но князь Диу — это великий мастер… Чего стоит одна лишь его коллекция пыточных инструментов! Тебе Синто, небось, рассказал, как жесток бывает владетель Тмерский? А ведь это лишь тысячная доля правды. Да ты и представить себе не можешь, какая бывает боль! А знаешь ли ты о пытках, которые тянутся не час, и не день — десятилетиями? Через месяц ты, если все пойдет нормально, вернешься домой, а Синто останется здесь, во власти князя. Как ты думаешь, чем вознаградит его повелитель за молчание?

Митька растерянно молчал. Возразить тут было совершенно нечего. Слова кассара падали на него сверху, словно здоровенные булыжники, и без толку было отмахиваться.

— Впрочем, — продолжал Харт-ла-Гир, — вовсе не обязательно князь добьется своего пытками. Это уж как у него настроение будет. Не забывай, он великий маг. Все, что ему нужно, он узнает, попросту заставив Синто говорить, околдовав его, сломав его волю и погрузив в ближний сон… А то и попросту войдя в его мысли, выпив их, как ты пьешь воду. Правда, это требует большого расхода живой силы, ну да у князя она в избытке. Я тебе больше того скажу, как бы он ни допрашивал Синто — пытками ли, колдовством — после допроса он сделает так, чтобы Синто ни о чем не помнил. Уж это-то заклятье наложить — самое легкое, это даже я умею. Хотя маг я и никакой. Сколько в свое время Наставник извел на меня терпения, сколько изломал об меня прутьев — а все без толку. Нет во мне настоящего дара…

— А как же мы бежали из города? — усмехнулся Митька. — Только не говорите мне, что это обычное подземелье было. Это же была крысиная нора!

— Ну да, — кивнул кассар. — Только я использовал сильные снадобья, которые оставил мне Наставник Хайяар. Он запретил ими пользоваться кроме случаев крайней нужды. Понимаешь, когда действует большая магия, это всегда заметно, другим магам. По Тонкому Вихрю идут волны… как от брошенного камня. А твои преследователи искали тебя как раз в обществе мага… настоящего, сильного мага. Потому-то я и работал мечом там, где иной попросту отвел бы врагам глаза. Кроме того, мне в Тхаране перекрыли доступ к потокам силы… ты все равно не поймешь, что это такое. Специально перекрыли, чтобы единянские шпионы нас не заметили. И лишь потом чуть-чуть открыли, когда Наставнику стало известно о наших бедствиях в степи.

— И что же теперь делать? — хмуро спросил Митька.

— А что мы можем сделать? — удивился Харт-ла-Гир. — Ничего не надо делать. Просто имей в виду, что каждое твое слово, сказанное при Синто, может стать известно князю. Поэтому и не болтай лишнего. Хуже всего другое, Митика. Какое слово будет лишним? Я не знаю. Я вообще не понимаю, зачем ему это все нужно? Зачем приставлять к тебе шпиона? Если Великий кассар действительно верен Тхарану, какая ему разница, кто ты и что ты? Посидишь в замке, пока не вернется из Железного Круга Наставник и не перекинет тебя домой. Если же Диу-ла-мау-Тмер замыслил недоброе… тогда возможно всякое. В том числе и очень нехорошее. Потому будь осторожен. Я не могу уже тебя принуждать, и поэтому просто прошу: сиди тихо. Не высовывайся, не лезь куда не надо. Ничего, поскучаешь… Представь, что ты заперт в темнице. Собственно, так оно по сути и есть. С Синто не откровенничай, и вообще, будь с ним построже. Этим ты его сбережешь. Поверь, едва лишь тебя вернут в Железный Круг — и князь Диу примется выбивать из мальчишки все, чему ты его научил. Он раб, пойми это. И ему здесь жить. И не ты его настоящий хозяин, а князь. Синто ничего не знает, он думает, что ты здесь навсегда, и что он будет твоим навсегда. Не разочаровывай его… он хороший парнишка, и не виноват, что Высокие определили ему такую судьбу.

— Ясно… — протянул Митька. — И что, совсем ничего нельзя сделать? Ну, типа устроить ему побег… куда-нибудь далеко, ну хотя бы к северным варварам. Куда князь не дотянется.

— Не говори глупости, — отмахнулся кассар. — Это совершенно невозможно. И пойми наконец: пока Диу-ла-мау-Тмер жив, он дотянется до всего, что есть в нашем Круге. А также, вероятно, и за его пределами… Ладно, надеюсь, ты понял. И вот еще что. Мне надо будет отлучиться… уехать. Думаю, недели-другой мне хватит. Потом вернусь. Надо кое-что сделать и кое-что проверить. Уеду сегодня. Князя предупреждать не буду, ты ему вечером скажешь — пришло срочное предписание от Наставника. Он будет допытываться, именно потому я тебе ничего более и не говорю. Но помни — в мое отсутствие ты будешь здесь наиболее уязвим. Защитить тебя будет некому. А что-то сдается мне, здесь, в Айн-Лиуси, весьма и весьма опасно. Поэтому…

Харт-ла-Гир помолчал, потом на его ладони вдруг сам собой возник маленький, едва ли больше горошины зеленый камушек.

— Поэтому возьми его. И тщательно спрячь. Так, чтобы и не потерять, и чтобы никто у тебя его не видел. Это один из самых сильных талисманов, оставленных мне Наставником. Пока этот изумруд будет с тобой, на тебя не подействует обычная магия. Даже таким мастерам, как князь Диу, пришлось бы повозиться, чтобы противостоять силе камня. Понял? Так что спрячь получше. Если князь найдет его у тебя — скажи, будто выкрал из моей сумки. И безропотно отдай, не вздумай орать что-либо о своих правах. И еще, Митика… Если вдруг со мной что-нибудь случится… ну, всякое возможно, ты ведь не маленький, ты понимаешь… знай, что мне очень жаль Хьясси… и очень горько.

То ли солнечный луч как-то по-особому скользнул по лицу кассара, то ли просто Митьке почудилось — но на какое-то мгновение ему показалось, что на глаза Харту-ла-Гиру выступили слезы.

Но умом Митька понимал, что такого не может быть никогда.

6.

На самом деле замок оказался куда больше, чем показалось вчера. Да он попросту был огромен! За мощными, в сотню локтей крепостными стенами скрывался целый город. Ну, может, не такой, как Ойла-Иллур, но тоже немаленький. Синто сказал, тут одних только воинов десять тысяч, и это тхаранские бойцы, а у Диу-ла-мау-Тмера есть еще и личная дружина. А сколько тут слуг, оружейников, конюхов, поваров — никому вообще неизвестно. Кроме разве что старого одноглазого Мьорно-Тману, управляющего княжеским хозяйством. Этого старика, по словам Синто, боялись тут все — едва ли не больше, чем самого князя. Князь-то хоть во всякие мелочи не вникает, типа как в десятой конюшне пол настелен или почему поваренок Дламми не вовремя согрел воду. А вездесущий дед замечает все, он умеет подкрадываться незаметно, и к тому же у него полно тайных доносчиков. Сам Мьорно-Тману не кричит и не дерется, просто поднимает палец, запоминая. А вечером нерадивого потащат на конюшню, и уж там всыплют прутьев так, что мало не покажется.

Обнаружилась интересная деталь — этот Мьорно-Тману тоже раб, в таком же, как у Синто, бронзовом ошейнике. Правда, украшенном серебряными пряжками.

— Как же это? — не понимал Митька. — Что же он своих-то?

— Ну так власть… — недоуменно отвечал Синто. — Думаешь, у рабов власти не бывает? Да ты сравни с каким-нибудь свободным селянином. Кто он по сравнению с Мьорно-Тману? Прах, пепел… Одно название что свободный. А у нашего управляющего, сказывают, в покоях полны сундуки золота. Ну и что же что ошейник? Зато после господина князя он тут первый человек…

На это трудно было что-либо ответить.

Они давно бродили вдвоем по необъятным просторам замка. Солнце уже начинало сползать к западу, хотя пекло по-прежнему люто. В широких штанах и куртке было жарко, и Митька не раз втайне позавидовал Синто.

Постройки, вопреки первому впечатлению, тут располагались вовсе не случайно. Отдельно — воинские казармы и солдатские кухни, отдельно — многочисленные ряды конюшен, отдельно — рабские бараки. Имелось тут и множество колодцев, так что при любой осаде защитники крепости могли не опасаться жажды. Был даже и ухоженный парк, куда Синто поначалу соваться не хотел. Рабам там появляться запрещалось.

— Да плюнь ты, — посоветовал Митька. — Ты же со мной, если кто прицепится, я обломаю. Мне-то никто не запрещал никуда ходить.

О настойчивом совете кассара не высовываться из горницы он решил умолчать. Кассар вообще вел себя как-то странно. Он и в самом деле собрался в путь, пошел в конюшни, о чем-то поговорил там с бородатым пожилым конюхом — и вскоре уже прилаживал свои сумки к седлу. Выбрал не самую броскую, но явно сильную и выносливую пегую кобылу. Коротко попрощался с Митькой, хлопнул по плечу Синто, легко, одном движением вскочил в седло — и вот уже скачет к воротам. Самое интересное — стражники и не подумали его остановить. То ли околдовал он их, то ли здесь и в самом деле порядки были вольные. Или, озабоченно подумал Митька, настоящая охрана тут вовсе не на виду.

Парк оказался ничего себе, красивым. Цветы всякие, ровные дорожки, усыпанные розовой каменной крошкой, оплетенные фиолетовыми лианами стены, даже маленький прудик в центре. Мелькнула мысль искупаться, и он немедленно поделился этой идеей с Синто.

— Да ты что, Митика?! — того аж перекосило от ужаса. — Строжайше запрещено! Это же священный пруд, для высоких размышлений! За это знаешь что будет?!

— Ну ты как хочешь, — раздраженно заявил Митька, — а я окунусь. На высокие размышления в такую жару что-то не тянет.

Мелькнула, однако, осторожная мыслишка — а ну как все это плохо кончится? Не от великой же дурости кассар предупреждал, чтобы никуда не соваться. Тем более, было уже… Сунулся ведь по дури в городской порт — и чем кончилось? Ведь кассар правильно ему запрещал из дому выходить, знал про всякие опасности. Правда, внимать кассарским советам было слишком уж обидно. Подумаешь, кассар! Да пошел он нафиг, этот скуластый садюга, этот качок гирский! Не имеет он больше над Митькой никакой власти, и все его советы надо бы засунуть в известное место.

Он немедленно разделся, сунул в руки испуганному Синто свои благородные тряпки и лихо сиганул в воду. Ух! Холодная! Небось, со дна ключ бьет! Конечно, не море, не озеро и даже не городской бассейн № 22, но хоть что-то… Пускай здесь всего-то метров пять в поперечнике и особо не поплаваешь, пускай глубина тут едва ли по грудь — но по сравнению с сухой степью и это счастье!

Счастье, однако, длилось недолго. Левую ступню пронзила острая боль, Митька сейчас же взвыл и пулей выскочил на берег. Обеспокоенный Синто тут же бросился к нему.

Укус был что надо. Чьи-то зубки оказались хоть и мелкими, но частыми и острыми. Из множества маленьких ранок обильно сочилась кровь. И болело весьма основательно.

— Ничего себе! — присвистнул Синто, присев на корточки и разглядывая Митькину ступню. — Это же мниглу-хьорло небось!

— Что за зверь? — страдальчески вопросил Митька.

— Ящерица такая, водная. Это тебе еще повезло, что тут она, видать, маленькая. А вырастают и до полутора локтей. Взрослая тебе бы ногу оттяпала. И непростые они ящерицы, в них могут водяные духи жить.

— Что, ядовитые? — напряженно спросил Митька. Блин, как не вовремя уехал кассар. Если что — не князя же о помощи просить.

— Да нет, просто кусачие, — успокоил его Синто. — Только все-таки так оставлять нельзя. Мало ли какая гадость у нее к зубам прилипла, потом гниль по жилам пойдет… Это ж такая поганая тварь… Ты присядь и протяни ногу, я сейчас.

Осторожно, но уверенно обхватив Митькину лодыжку, он обтер ладонью кровь — а потом стал делать странные движения, точно отгонял невидимых мошек. При этом он чуть слышно шептал что-то, но, сколько Митька ни напрягал слух, разобрать слов не мог.

— Вот и все, господин… ой, прости, Митика. Теперь никакая зараза не привяжется. Попробуй встать. Опираться на ступню можешь? Ну вот и хорошо. Давай я помогу тебе одеться, и уйдем отсюда поскорее. А то еще кто заметит, князю донесет. Хоть ты ему и гость, а мало ли…

— Ты что же, колдовал? — заинтересованно спросил Митька, когда они убрались подальше от парка. — Ну, когда шептал.

— А, — отмахнулся Синто, — разве это колдовство? Это же так… это у нас каждый знает. Чтобы всякая нечисть не привязалась. Есть такие мелкие воздушные демоны, они слетаются на запах крови и приносят болезни.

— Знаю я таких демонов, — улыбнулся Митька. — Комары называются.

— Нет, не комары, — не реагируя на юмор, сообщил Синто. — Эти такие, что не различишь глазом. И гораздо вреднее.

— А, тогда, значит, микробы! — в олларском языке, понятное дело, такого слова не нашлось, пришлось произнести по-русски.

— Я не знаю, кто такие «мико-рообы», — ответил Синто, — но майло-тманагу очень опасные. Надо сразу же им сказать запрещающие слова, тогда отвяжутся. А коли не отвяжутся, тогда и впрямь колдуна зовут. Ты не бойся, я их хорошо прогнал. К вечеру уже и болеть перестанет, а дня через два и ранки затянутся.

— Ладно, пошли. Чего мы еще не видели?

— Ну… — задумался Синто, — вон там, справа — покои господина князя, а вот в этой башне, что впереди, он колдовским искусством занимается. Только мы туда не пойдем, туда и приближаться запрещено. Я вот в позапрошлом году мимо пробежал, ну, чтобы путь срезать, меня и заметили. Так выпороли, что неделю встать не мог, меня бабка Мхиалу выхаживала, есть тут у нас такая прачка, она умеет целить…

— А еще куда нельзя? — перебил Митька его горестные воспоминания.

— Нельзя в оружейную, она в северном крыле. Нельзя на стены, где камнеметы стоят, никому вообще знать не положено, сколько их и как они расставлены. Только все и так знают. Еще нельзя в темницу. Вон, видишь, где серые камни? Там в нее главный вход. А сама темница под землей. Тут у нас вообще под землей много чего, все под замком вдоль и поперек изрыто.

— Ух ты! — восхитился Митька. Там, в прежней московской жизни, он одно время сильно интересовался подземельями, читал про диггеров книжку «Преисподняя». Хотелось слазить и самому, но не с кем было. Саньке и Илюхе такое неинтересно, а больше из класса никому и не предложишь — покрутят пальцем у виска. Какой дурак по своей воле полезет в грязь и в темноту, где запросто можно и заблудиться, и потонуть, и кости переломать? Тем более, если поймают — то нехило взгреют.

— Да тут в каждой башне есть подземный ход, — продолжал Синто. — Чтобы ежели враги ворвутся, без помехи убежать. Сказывают, ходы эти далеко-далеко тянутся, чуть ли не до самого Сарграма.

— И в нашей башне тоже есть вход? — задумчиво протянул Митька.

— А то! — подтвердил Синто. — Только он скрыт искусно, я не знаю, где. Да и знал бы, соваться не стал. Чего он мне сдался?

— Слушай, а тебе никогда не хотелось убежать? — напрямик спросил Митька. — Сам же говоришь, как тут лупят. Куда-нибудь далеко… где этого вашего князя нет.

— Хотелось, — помолчав, признался Синто. — Я даже и убегал. Давно, лет пять уже тому. Глупый был. Обиделся на Наставника, решил удрать. Спрятался в телеге, тут как раз зерно привезли, разгрузились и обратно поехали. Я под пустыми мешками и укрылся.

— Ну и как? — с замиранием спросил Митька.

— Сам видишь… К полудню меня хватились, к вечеру нагнали телегу. Господин князь, он же все видит, где что… у него и камни такие волшебные есть, что далекое показывают как близкое. Бесполезно бежать. Отовсюду достанут.

— И что? Высекли? — сочувственно вздохнул Митька.

— Если бы, — сумрачно сказал Синто. — Гораздо хуже. Даже не хочу рассказывать. Зато наука — от судьбы не бегать. Уж коли на роду написано рабом быть — так и будь. Высокие Господа каждому его место определили, еще до рождения.

— Фигня это, по-моему, — уверенно возразил Митька. — Просто пока тебе еще не повезло. Но повезет, ты не сомневайся. Ты обязательно убежишь.

— Да мне уже повезло, — улыбнулся Синто, — ведь господин князь меня тебе подарил. Так мне и бегать уже незачем.

Митька вздохнул. Наверное, кассар прав, и не стоит раньше времени говорить о возвращении. Зачем расстраивать человека? Хотя все равно ведь расстроится, когда узнает.

— А это правда, — решил он перевести стрелки, — что тебя какой-то борьбе учат?

— Ага, — подтвердил Синто, — учат. Дьордо-хмангу называется. На древнем языке это значит «путями ветра». Господин князь ведь меня в свою охрану предназначил. Нас тут таких много, ребят. Меня вот с двух лет натаскивают, а кого-то — едва лишь ходить научатся. Раньше у нас наставником был Харриму-Глао, из тхаранских магов невысокого посвящения. Он ничего был, хоть и строгий, но справедливый. Без дела никого не драл. Только его уже год как нет. Чем-то он господину князю не угодил, теперь, значит, в темнице. Говорят, к стене цепями прикован, и непростые это цепи… До сих пор ему замены не нашли, и с нами старые бойцы княжеские занимаются. Они, конечно, опытные, все так… но только кричат и палкой машут, а наставник Харриму-Глао умел так объяснить, что не мозгами, а всем нутром схватываешь… Жалко его.

— А ты меня научишь? — перешел Митька к главному.

— Ну… — задумался Синто, — это же все не так просто. Я покажу, конечно, что-нибудь, только видишь, этому же всю жизнь учатся, с младенчества. И не любого можно выучить, тут особый дар нужен.

— Почему? Руки и ноги у всех есть. Если, конечно, здоровые…

— Руки и ноги — это совсем даже не главное, — серьезно пояснил Синто. — Да пускай они даже и больные, лишь бы все три души были в гармонии… Дьордо-хмангу ведь не просто кулачный бой, что на базарах для потехи затевают. Это, как Харриму-Глао говорил, способ жить. И взрослому человеку его не освоить. Для этого пришлось бы выкинуть все, что в тебе есть, остаться совсем пустым, а такое невозможно.

— А чего же князь Диу мне обещал? — растерянно спросил Митька. — Или он не знает?

— Да все он прекрасно знает, — фыркнул Синто. — Он ведь и сам боец хоть куда, ты не смотри, что толстый и невзрачный… это у него манера такая, скрывать свою суть. Князь знал прекрасно, что ничему настоящему тебя научить невозможно. Он, наверное, думал, что я тебе правду не скажу, а буду показывать какие-нибудь глупости.

— Это какие же? Показал бы хоть.

— Ну вот, смотри.

Синто отошел на несколько шагов назад, к группе старых разросшихся деревьев, узловатые корни которых пробивались сквозь мощенную бурыми булыжниками землю. Шумно вздохнул, выдохнул, хлопнул себя по бедрам — и без всякого разбега взлетел в воздух метра на два, в прыжке взмахнул ногой выше своей головы и аккуратно сбил какой-то темно-зеленый, с кулак величиной, плод. Тот тяжело шмякнулся на камни и раскололся. Показалась оранжевая мякоть.

— Вот, возьми, это хиулла-лзио, он вкусный, — Синто резво нагнулся и подал Митьке плод.

Действительно оказалось вкусно. Вроде яблока, только более плотный, и аромат незнакомый, какими-то пряными травами отдает.

— И это ты называешь глупостями? — поразился Митька, съев подарок.

— Конечно. Что тут сложного-то? Жилы просто растянуты, вот и прыгаешь, и машешь.

— И я так смогу? — недоверчиво протянул Митька.

— Конечно. Года три поупражняешься — и сможешь, — обнадежил его Синто. — Если, конечно, будешь каждый день заниматься. Но вообще это чепуха, это никакое не дьордо-хмангу. Такие трюки бродячие потешники выделывают. На постоялых дворах, на базарах. Всякие там дубинки подбрасывают и ловят, в воздухе крутятся, на руках ходят. Тут никакой хитрости, только сноровка.

— Слушай, — восхищенно попросил Митька, — а покажи что-нибудь настоящее, а?

Синто несколько секунд колебался. Видно, что-то смущало его. Потом он, решившись, сказал:

— Ну ладно. Вот смотри, я стою напротив тебя. Попробуй меня схватить.

Митька прикинул на глаз расстояние — шага два-три. Одного прыжка хватит. Правда, прыгать с прокушенной ногой не хотелось, и он попросту, выставив вперед руки, двинулся на Синто.

Тот и не думал уворачиваться, стоял спокойно, чуть улыбаясь. А потом вдруг почему-то его не оказалось перед Митькой. Будто и вовсе не было. Митька резко обернулся — но и сзади никакого Синто не обнаружилось. Что за бред? Растерянно глядя по сторонам, Митька вертелся на месте.

Спустя минуту он ощутил осторожное прикосновение к своему плечу.

— Синто?!

— Здесь я, — отозвался Синто. Он стоял рядом с Митькой, загорелый, жилистый, веселый, в серых глазах его плясали лукавые искорки.

— Вот это уже действительно дьордо-хмангу, — улыбнулся он, глядя на растерянного Митьку. — Тоже не что-то особенное, я так уже в пять лет умел.

— Ты что, по-настоящему можешь становиться невидимым? — ошалело вытаращился на него Митька. — В самом деле?

— Ну, это как сказать… — вздохнул Синто. — Понимаешь, если тебя не видят, это еще не значит, что ты невидимка. Это же смотря кто не видит. Вот ты сейчас меня не увидел, а наставник Харриму-Глао увидел бы. И князь Диу бы увидел, и этот твой господин Харт-ла-Гир. Я бы, наверное, мог и от него укрыться, но не от князя и не от Наставника. Наставник — он Наставник, понимаешь? Он мастер. А князь — маг. А господин Харт-ла-Гир хоть и тоже искусству дьордо-хмангу обучался, но он поздно начал. Лет, наверное, с тринадцати. А это уже почитай что и без толку… если, конечно, не придорожных разбойников гонять, а к вершинам стремиться.

— Между прочим, он пальцами стрелы ловит, — слегка обиделся за кассара Митька.

— Эка невидаль, — пренебрежительно отмахнулся Синто. — Да у нас все ребята это умеют. Наставник Харриму-Глао, бывало, поставит тебя к стенке, встанет шагах в тридцати с боевым луком — и давай стрелы метать. И попробуй хоть одну не поймай! За каждую пропущенную стрелу — один удар витой плетью. А он знаешь как больно лупит!

— А если в тебя попадет? — поразился Митька. — Тогда и пороть некого будет.

— Да не попадет ничего! Наставник не дурак! Он прежде чем стрелять, заклятье «щита» налагает. Не пробьет стрела заклятье, на толщину волоса не долетит, наземь шмякнется. Только, понимаешь, мы об этом заклятье потом уже узнали… когда ловить стрелы научились. А так трусили, конечно. Ты хоть понимаешь, что такое стрела из тяжелого боевого лука? Она и медный панцирь пробивает, а ежели в живот попадет, все кишки наружу выворотит.

— Круто! — только и нашелся Митька. — А вас, значит, каждый день гоняют?

— Конечно, — удивленно отозвался Синто. — А как же иначе? С утра и до заката.

— Каникул, значит, не предусмотрено…

— Что такое «каникулы»?

— Да, все с тобой понятно… Ну ничего, теперь хоть отдохнешь слегка.

— Господин… Митика, — замялся Синто, — ты только не обижайся, но… мне же действительно нельзя пропускать. Потом ведь не нагонишь… Ты мне разрешишь хотя бы несколько часов в день ходить к нашим, упражняться?

— Ну о чем вопрос, конечно! — Митьке самому сделалось неловко. — А мне можно будет как-нибудь прийти посмотреть на ваши занятия?

— Не знаю, — вздохнул Синто. — Наставник Харриму-Глао нипочем бы не разрешил, будь ты хоть самый лучший княжеский друг. А как сейчас, не знаю. Спрошу. Может, и не отлупят за дерзость… Жалко Наставника, — неожиданно заключил он.

— Значит, говоришь, он в темнице? — переспросил Митька. — Слазить бы туда… Может, этот твой наставник чего интересного про князя расскажет? А то что кассар, что ты — намеками отделываетесь. А мне интересно, кто же он такой по правде?

— И не думай, Митика! — всполошился Синто. — И сам пропадешь, и других погубишь!

7.

Впервые Хайяар подумал, что, может быть, здешние «таблетки» — не такая уж глупость. Не будешь ведь всякий раз тратить живую силу, когда сердце заноет. Расточительство это и потакание себе. Но сейчас оно, сердце, не то что ныло, а прямо-таки болело по-настоящему. Проклятый щенок! Это надо же, до чего довел! Старость! Как унизительно ее принимать, как долго ты прячешься от нее, отгораживаешься стенками — магией, силой, язвительным языком. Но приходит день, и хотя стенки еще крепки, но ты понимаешь: они стеклянные, прозрачные. И пускай ветер оттуда пока не пробился сквозь стекло, но стучит своей тяжелой когтистой лапой. Рано или поздно стекло покроется паутиной трещин, потом со звоном вылетит — и все. Придется покидать тело и отправляться вниз, во тьму, в те самые пещеры, откуда не вернешься, где встретит тебя сидящая на спине седого тигра Высокая Госпожа Маулу-кья-нгару. И вряд ли общение с ней доставит удовольствие. Долг… да, свой долг ты исполнишь. И перед Тхараном, и перед Высокими… Только что тебе в этом проку? Именно тебе? Есть ли вообще хоть в чем-то смысл, если в итоге всем — туда?

Хайяар раздраженно взглянул на угрюмого, закаменевшего в углу Сиура-Минну. Нет, ну до чего же наглое создание! Мало того что не пал к ногам с покаянными воплями, так еще и трепыхаться вздумал, сопротивлялся заслуженному вразумлению. Пришлось попросту скрутить сопляка, перекинуть через колено и отстегать на славу. Небось, неделю сидеть не сможет, да и спать ему придется на животе. Все-таки как же быстро разлагает людей этот Железный Круг… Нескольких дней хватило, чтобы вытравить из мальчишки все, вложенное годами учения. Ладно, вобьем обратно. Пустую голову наполняют через зад.

— Какой же ты все-таки дурак, — Хайяар аккуратно убрал ремень в платяной шкаф и презрительно взглянул на Сиура-Минну. — Неужели трудно понять, что твоего здесь пребывания — месяц, от силы два? А потом назад, в Оллар, и там уж придется ответить за все твои здешние непотребства. Присягу ученика давал? Давал. И что? Нарушил. Нужны Тхарану такие ученики, как сам мыслишь? Вот то-то. Розгами не отделаешься, не маленький. Муравьиная яма тебе светит, любезный.

— Да нафиг мне вообще вся эта байда: Тхаран, присяга? — огрызнулся мальчишка. Красный, зареванный, он тем не менее держался нагло. И специально говорил на местном наречии, как будто и не существует великого и могучего олларского языка.

— Никуда я возвращаться не буду, — добавил он, облизнув губу. — Мне и здесь нравится. Здесь классно, а в Олларе один голимый отстой.

— Да кто тебя, сопливого, спрашивать будет? — хмыкнул Хайяар. — Как только придет пора возвращать твоего лемгну, сейчас же тебя назад отправлю. И вслед — послание наставнику Тауру-Лихья о твоем поведении.

— Ну как же, разбежался ты, дядя, — возразил негодный ученик. — Стану я этого дожидаться. Слиняю я от тебя, и все дела.

— Ты уже слинял, — заметил Хайяар. — И что? Нашли. И снова найдем, если потребуется. Найдем, выдерем на прощание — и домой, держать ответ перед Собранием наставников.

— Хрен вам, не найдете! — заявил сидевший в углу на корточках Сиура-Минну. — Я не дурак, теперь я по-настоящему прятаться стану. И тебе некогда будет искать, ты же, блин, рабочий человек, типа как в командировке тут… Нафиг тебе мудохаться, живую силу на меня тратить?

— Другие напрягутся, — Хайяар подошел к мальчишке и с удовольствием отвесил крепкую затрещину. — Тоже мне, неуловимый разбойник Дзоу. Ты что, воображаешь, здесь, в Железном, и магов нет, и ты здесь вроде одноглазого в стране слепых? Да местная Стража тебя выловит между супом и компотом.

— Западло это, ментов на помощь звать, — глухо сообщил Сиура-Минну.

— Быстро же ты усвоил здешнее варварское наречие, — грустно сказал Хайяар. — Ну ничего, это излечивается посредством ремня. И я этим займусь. Думаешь, в ином Круге над тобой и тхаранской власти нет? Думаешь по своей воле жить? Послушай-ка, любезный, как оно на самом деле будет. Из квартиры этой ты теперь и шагу ступить не смеешь, разве что в моем присутствии. Поскольку в честности твоей я сомневаюсь, то наложу сильное заклятье. Разговаривать, ежели не при посторонних, только правильной олларской речью. Телефоном не пользоваться. Готовить пищу будешь ты, для ученика самое подходящее занятие. И самое главное — продолжишь учебу. Уж как-нибудь выкрою время от работы, позанимаюсь с тобой. Как мне сообщил Тауру-Лихья, твои познания в умопостигаемой магии весьма посредственны.

— Ну ты приколист, дядя, — неожиданно прыснул пацан. — Нафиг учиться-то, если в Олларе меня сразу в муравьиную яму?

— Ну, — слегка замешкался Хайяар, — может, и не сразу… Может, и не в яму… Наказать тебя, понятное дело, придется сурово, но тут уж все от твоего дальнейшего поведения зависит. В конце концом, на первый раз можно и простить, если осознаешь и исправишься. Но смотри у меня, чуть какой малейший взбрык — сразу ремня получишь.

— Ну вот, уже сразу и ремня, — скривился мальчишка. — Тут, между прочим, это и законом запрещено, мне говорили.

— Да, — кивнул Хайяар, — тут дикие, варварские обычаи. Но мало ли что здесь принято? Мы олларцы, и жить будем как положено, по заветам Высоких.

— А по-моему, все наоборот, — упрямо заявил Сиура-Минну. — Это у нас дикость, а тут цивилизация, культура… Мы от них, от Железных, на тысячи лет отстали.

— Пойми, олух, — с трудом сохраняя терпение, сказал Хайяар, — этот Круг тяжело болен. То, что они называют цивилизацией — это раковая опухоль, это гниение… Когда-то они были здоровы, но уклонились в погибель… И то же самое сейчас грозит нашему Оллару. Именно этой заразе и противостоит Тхаран… а ты городишь чепуху… Надо же — культура!

— А что, нет? Типа они тут не знают ни огня, ни железа? Типа им неизвестна грамота?

— И что же ты считаешь здесь культурой? — ехидно осведомился Хайяар. — Тот чудовищный вой и лязг, от которого млеют здешние юнцы и который недостоин именоваться музыкой?

— Классная музыка! Не, ну я понимаю, всякая там кислота, Децл, рэп — это полный отстой. Но вот «Король и шут», или «Рамштайн» — это круто!

— Ты мне эти словечки брось, — проворчал Хайяар. — А то, гляжу, мало получил. Можно и добавить. Уяснил?

Парнишка хмуро кивнул.

— Ну и все, закончили. Вспомни лучше все нити, которыми сплетены смыслы четвертого яруса… И какие сияния с какими смыслами связаны. Вечером спрошу.

— А завтракать? — обеспокоился юный наглец. — Меня сюда, между прочим, менты голодного приперли.

Хайяар, сверкнув глазами, хотел уже было сказать о пользе голодания — но тут в прихожей задребезжал звонок.

Анечка была ослепительно хороша. В блузке кофейного цвета, с румяными щеками, она так и лучилась бодростью и радостью жизни. Ну не делать же ей, такой прекрасной, замечание: мол, сперва надо бы по телефону созвониться… Ясно ведь, что мысль проведать доброго старого соседа явилась ей внезапно… Представив, что было бы, явись она хотя бы четвертью часа раньше, Хайяар мысленно застонал.

Сзади отсвечивал молчаливый Тема, улыбался своим скуластым, подозрительно олларским лицом. Нет, какое там Душанбе! Не смешите духов семи стихий…

— Доброе утро, дядя Костя! Мы не помешали? Я просто волновалась, вы вчера плохо себя чувствовали…

— Все чудесно, Анечка, — против воли расплылся в улыбке Хайяар. — Проходите! Сейчас как раз и позавтракаем… У меня, кстати, интересные новости. Можно сказать, прибавление в семействе.

— Это как? — Анины глазки округлились столь трогательно, что Хайяару захотелось коснуться губами… нет, об этом грешно и думать! ну хотя бы пыль, на которой она оставила отпечатки своих темно-сиреневых туфелек. Пыли, кстати, изрядно… надо бы прибраться… или, вернее, пускай парнишка потрудится, тем более он низкого рода…

— Ну, не в прихожей же, — добродушно ответил Хайяар. — Проходите на кухню. Нет, Артем, ботинки снимать совершенно незачем. Только носки свои свежекупленные испачкаете.

8.

Ежась от холода, Митька в который раз пожалел, что полез сюда раздетым. Слишком уж привык он к олларской жаре. Вот и лязгай теперь зубами. Да, конечно, одежду не стоило пачкать — заметят, заподозрят. И ладно бы только Синто заметит, а вот не приведи Боже князь? Ни с того ни с сего этой серой глиной не измажешься, нет такой нигде в замке. Только тут, в подземельях.

Впрочем, спускаясь сюда, Митька еще ни про какую глину не знал. Просто подумал, что внизу должно быть грязно, а грязная одежда — это подозрительно. Стирать? Интересно, как это удастся сделать в тайне от Синто? А что узнает Синто, то может узнать и князь Диу.

Он оставил себе одну лишь набедренную повязку. Подаренный кассаром короткий меч брать не стал — прицепить некуда, а руки нужны свободные. Хорошо, со светом проблемы не возникло, в кладовой напротив отведенной им горницы обнаружился нехилый запас факелов. Спичек, правда, не нашлось, до спичек тут осталось каких-нибудь две-три тысячи лет. Зато имелись кресало и трут. Особого опыта в обращении с ними у Митьки не было, раньше, когда странствовали по степи, огонь всегда зажигал кассар, а в городе и того проще — пламя в очаге никогда не гасло. Но теперь пришлось осваивать новую науку, под руководством Синто. Еще вчера тот научил Митьку правильно высекать искру, подносить трут. Удивлялся, правда — как это люди таких простых вещей не знают? Что за странные земли такие? Пришлось рассказать ему про газовые зажигалки, и Синто надолго замолчал. Потом, правда, задумчиво произнес: «То же огниво, только маленькое, и труд из горючего воздуха».

Нет, со светом порядок. Одного факела хватает более чем на час, а Митька их три штуки взял. Больше трех часов отлучаться незачем. А то еще Синто успеет вернуться со своей бойцовской тренировки, поднимет шум…

Самое смешное, однако — факелы вообще не потребовались. Кассарский изумруд в темноте светился сам, мягким, слегка пульсирующим светом. Не как факел, конечно, но вполне достаточно, чтобы разбирать, куда идешь.

Этот изумруд вообще поражал. Действительно, по-настоящему волшебный предмет. Небось, он умеет куда больше, чем показывать скрытые двери и работать фонариком. Знать бы только, как им пользоваться? Кассар, несомненно, знает. Ну что ему мешало объяснить подробнее? Нет, промолчал. Дескать, носи при себе — и все дела.

Мысль, в общем, была простейшая. Раз тут имеется вход в подземелье, то вряд ли это запертая на сто замков дверь. Когда враг ворвется внутрь, некогда ведь будет за ключами бегать. Значит, не амбарные замки, а магия. Чтобы заклинание сказать, наверное, много времени не нужно. А оставленный кассаром камушек, между прочим, эту самую магию нейтрализует. Типа как лед огнем растопить, или как кислоту щелочью… Значит, надо походить с камушком внизу, глядишь, тайная дверь в конце концов и отыщется. А там — уж как-нибудь.

Было жутковато, но безумно интересно. Он едва ли не час бродил уже по пустынным, пыльным коридорам, радуясь, что Синто убежал на тренировку, и до обеда не появится. Свобода! Пускай и недолгая.

И ведь все оказалось правильным! Дверь обнаружилась! Низкая, скрипучая, незапертая. Зачем ее запирать, если всякому другому вместо нее видится глухая стена, и не просто видится, а можно сколько угодно толкаться — ничего, кроме холодного камня, не найдешь. Но вот если по стене, там, где изумруд начинает мерцать, поводить им… Сначала радужно начинает переливаться воздух, слышится легкое потрескивание, потом на сером фоне проступает едва различимый контур. Несколько секунд — и вот она, дверь. Толкай и шагай.

Разумеется, так вот сразу шагать он не стал. Сперва сходил за факелами, потом спрятал в горнице одежду. Подумав, отложил меч. Ну нафиг он там? С кем сражаться-то? Если его зацапают стражники, то много против них все равно не навоюешь, а больше вроде и некого там рубить. Не дождевых же червей?

Единственное, что оказалось неожиданным — это холод. Не мороз в сорок градусов, конечно, но зябко, мурашки по коже, ледяные коготки скребут по спине. И ведь помнил же, что в пещерах всегда холодно, но как-то не связал с подземельем. Пещеры — это что-то дикое, природное, а подземелье людьми вырыто. Хотя на самом деле — те же яйца, вид сбоку.

Грязно, впрочем, тут было лишь неподалеку от входа, точнее, там, где кончалась спускавшаяся во тьму винтовая лестница. И может быть, грязь эту развели со смыслом. Следить, не отпечатает ли кто свои ступни? Не сунется ли кто сюда недозволенно? Наверняка у князя есть и специальные люди, которые за этим наблюдают. Возможно, здесь, внизу, есть и охрана. Магия магией, а кто-то ведь должен стоять на страже возле дверей камер, кто-то должен носить узникам еду. А может, и допросы тут проходят?

Он вновь передернул плечами. На сей раз вовсе даже не от холода.

Сколько же лет ушло, чтобы вырыть все это! Небось одной земли вынули столько, что хватило бы на целую гору. И ведь не просто земли — тут долбили камень. То ли это гранит, то ли базальт — Митька не слишком разбирался. Главное, что твердый. Народу, наверное, полегло…

Но зато получилось почти как в метро. Никаких тебе узких извилистых лазов — тоннели здоровенные, тут грузовик бы проехал и не задел стен. И потолки высокие, даже если руку вытянуть, не заденешь. Разве что прыгнуть?

Митька прыгнул. Пальцы встретили пустоту, зато мимо лица прошуршало что-то быстрое. Летучие мыши, что ли? Ой, не хотелось бы. Он испытывал к этим тварям необъяснимое отвращение. То ли фильмами ужасов навеянное, то ли какими-то позабытыми уже книжками. Вроде, они к тому же и кровь сосут. Вцепится такая дрянь в волосы, прокусит кожу… Нет, такого подарочка не надо. Уж лучше обычные крысы. Во всяком случае, там, на корабле, они вели себя вполне вежливо. Не то что в ту ночь, когда выбирались с кассаром из города… Перед глазами явственно нарисовалась мерзкая оскаленная зверюга. Впрочем, тогда-то они сами превратились в гномиков, вот крыса и почуяла себя в своем праве…

Крыс тут, однако, не обнаружилось, да и летучие мыши больше никак себя не проявляли. В слабом, синевато-зеленом свете изумруда виднелись только стены. Пол — и тот не был виден. Конечно, если присесть на корточки, то разглядишь плотно пригнанные друг к дружке каменные плиты.

Тишина стояла жуткая. Давила на уши словно многометровая толща воды. Ни тебе срывающихся с потолка капель, ни осторожных шорохов, ни приглушенного звука шагов. За это, кстати, спасибо. Правда, непонятно кому.

Митька, конечно, отмечал в памяти боковые ответвления, повороты, но пока ничего интересного не было. Длиннющие ходы, и никаких дверей. Ну где же эта самая темница? Пора бы ей, наверное, быть.

Сейчас он уже сомневался, а так ли уж ему надо эту самую темницу посмотреть? Ну да, чего не сделаешь со скуки, да и с Харриму-Глао, наставником Синто, интересно было бы потолковать. Раз его князь в тюрьму зафигачил, значит, у него на князя зуб имеется. Значит, может что-нибудь полезное рассказать. С другой стороны, чем дальше, тем сильнее его охватывала жуть. Росла тяжелым комом в горле, покалывала в животе, клубилась в душном воздухе.

Он уже всерьез подумывал повернуть назад, когда обнаружилась первая дверь.

На вид тяжелая, низкая, но очень широкая, она была сколочена из плотных брусьев. Дерево, но, видать, окаменевшее от времени. Никакого замка Митька не обнаружил, как эта дверь открывалась, было загадкой. Он посмотрел на изумруд — тот светился ровно, не пульсировал. Значит, никакой тут магии. Неинтересно.

Двери начали попадаться примерно через каждые сорок шагов. Все они были по левую руку, все однотипные — низкие, плотные, на вид совершенно непробиваемые. Сидел ли кто за ними, оставалось загадкой. Впрочем, однажды он услышал вой. Едва различимый, монотонный. Похоже, женский. Так и представилась скованная цепями старуха в истлевших тряпках, давным-давно обезумевшая, уподобившаяся животному. За что ее? Может, это поварихи, приготовившая господину князю невкусный суп? Или заартачившаяся наложница? У князя наверняка ведь имеется гарем.

Возле очередной двери изумруд предупреждающе вспыхнул. Так, уже интереснее. Митька приложил ухо. Ни звука. Нащупав железную скобу, он наудачу толкнул дверь вовнутрь. Та вдруг, недовольно скрипнув, подалась. Сперва образовалась узенькая щелочка, потом, когда Митька навалился плечом — щелочка выросла до вполне приемлемой ширины.

Он шагнул внутрь. На миг сделалось страшно — а ну как дверь за его спиной захлопнется, щелкнет незаметный запор, и он останется здесь навсегда? Или, что ничуть не лучше, до прихода разносящих еду стражников.

Дверь не захлопнулась — вместо этого кто-то молча и решительно прыгнул на него из темноты. Жаркое дыхание обожгло щеку, едкая вонь ударила в нос, а в горло впились острые ногти.

Нападающий не издавал ни звука, и от этого было особенно страшно. Что делать? Сердце бухало тяжеленным маятником, мозги затопило волной липкого, тошнотворного ужаса. Не видя врага, нельзя было и понять, как сопротивляться, да и возможно ли вообще сопротивление? Может, это зомби какой-нибудь? Или вампир, жаждущий свеженькой крови?

Впрочем, чисто интуитивно Митька сделал самое разумное — крепко сжал изумруд в кулаке. Не дай Бог потерять камушек — без него обратно не выйдешь. Ну что же делать-то? Он с трудом подавил крик. Вот только не хватало сейчас звать кого-то на помощь. Стражники прибегут, помогут… и объясняйся потом с князем в пыточной, зачем сюда полез.

Будь тут кассар, он бы живо скрутил невидимого узника. С такими-то мышцами, с таким опытом боя это, наверное, несложно. А Митька барахтался на полу, со всей силы отталкивая руками нападавшего. Очень волосатого, кстати. Едва ли не как медведь. Если судить по весу, то уж точно медведь, без вопросов. Ну чего стоило взять с собой меч! Он бы сейчас оказался куда полезнее изумруда. Совершенно некстати вспомнился вдруг анекдот про грузина, чей сын обменял подаренный отцом пистолет на швейцарские часы. «Вот придет, Гиви, в твой дом враг, зарэжет твоих детей, возьмет твою жену, и что ты ему скажешь? Полшестого?».

Он непроизвольно хрюкнул, не в силах сдержать смех. Совершенно идиотский сейчас смех. Правда, чем больше было смеха, тем слабее делался страх, и мозги начинали мало-помалу отмерзать.

Митька на миг ослабил усилия, позволил врагу приблизиться почти вплотную — и резко, со всей дури врезал ему коленом. Куда пришелся удар, толком было не понять, но судя по короткому, прерывистому вздоху — место оказалось подходящим. Не теряя времени, он вскочил на ноги и опрометью метнулся к двери. Вернее, туда, где, как ему помнилось, должна была находиться дверь. Правда, там ее почему-то не обнаружилось.

А коварный невидимка, наверное, уже подбирается вновь. Такого амбала одним ударом не вырубишь. То есть кассар вырубил бы. И Синто, наверное, тоже. А восьмиклассник Самойлов — вряд ли. Даже если ему нарисовали годовые оценки и возвели в сан девятиклассника.

И что теперь? Митька наудачу разжал ладонь. Ну хотя бы посмотреть на этого злобного узника. Хотя бы узнать перед смертью, кто именно перегрызет ему горло.

Зеленый свет вырвался из пальцев, озарил пространство камеры. Первое, что увидел Митька — это гостеприимную дверную щель. А потом уже — привалившегося к стене, хрипло дышащего врага.

И вот тут уже сдержать вопль не удалось. Ужас моментально вернулся, заполнил всего его с ног до головы, и Митьки хватило лишь на то, чтобы крысой метнуться в дверной проем, вылететь в коридор — и с бешеной силой ухватиться снаружи за скобу. Удалось. Тяжеленная, окованная железными полосами дверь не спеша приняла исходное положение. Ну почему тут нет засова? Ведь узник сейчас вырвется!

Почему он не вырывался раньше, сейчас размышлять было некогда. Митька тянул дверь на себя — дрожащий, потный. Босые пятки елозили по каменному полу, ноги тряслись в коленках. Из оцарапанной шеи сочилась кровь, но нечего было и думать обтереть ее.

Странно, но почему-то узник не шебуршился с той стороны. Митька честно держал дверь несколько минут, но больше сил не было. Он отскочил в сторону и вновь посмотрел на зеленый кристалл. Тот светился ровно, не вспыхивая, не тускнея. Что, кончилась магия? А не магия ли, кстати, вообще открыла эту дверь? С чего бы это тюремщикам держать камеру незапертой?

Это было глупо, но Митька, выждав какое-то время, попробовал слегка толкнуть дверь. Бесполезно. С тем же успехом можно толкать плечом танк Т-34 или статую Петра Первого. Обошлось.

Он шумно вздохнул и поспешил убраться отсюда. Самым лучшим было бы навсегда забыть то, что видел несколько мгновений в слабом свете изумруда. Но вряд ли у него это получится. Только бы по ночам не снилось, тоскливо подумал Митька.

Наверное, лучше всего было бы повернуть обратно. Время, наверное, уже иссякло, скоро его начнут искать. Тут ведь, без часов, запросто всякий счет потеряешь. Особенно после таких вот приключений.

Но Митька все-таки не поворачивал. Как-то обидно это было, получается, что все впустую. Тем более, больше такого шанса может и не представиться. Если Синто что-то заподозрит, то ведь не отвяжется. Забьет на свои тренировки и будет ходить как прилипший.

И Митька все-таки шел вперед — медленно, осторожно, водя изумрудом вдоль стен. По-прежнему донимал холод, саднила оцарапанная шея. Надо бы заранее придумать какое-то объяснение. Ни с того ни с сего царапины не возникают.

Изумруд вел себя спокойно, никак не реагируя на очередные двери. Один раз вдалеке послышались шаги, и Митька испуганно замер, зажав камень в кулак, чтобы скрыть свет. Ноги сделались ватными, а сердце бухало так, что, казалось, его слышно на километры.

Обошлось, однако. Шаги постепенно заглохли, и Митька, досчитав для верности до двухсот, двинулся дальше. Было темно и пусто.

Изумруд вспыхнул неожиданно. И не просто вспыхнул, а, казалось, толкнулся в пальцах, завибрировал часто-часто. А ведь рядом не наблюдалось никаких дверей, мертвый, необтесанный камень.

Присев на корточки, Митька потрясенно глядел, как из этого дикого камня проступает дверь, как прорастает она сквозь холодную серую толщу. Нечеткие сперва контуры заострились, потом окрасились бурым, подобным запекшейся крови цветом. И спустя минуту в стене уже виднелась дверь, такая же, как и остальные — сбитая из толстых деревянных брусьев, окованная металлическими полосами.

Интересно, с каким новым чудовищем придется сейчас встретиться? Или не надо? Плюнуть на все, быстренько почапать назад? А потом ругать себя за трусость? Ну уж нет.

Митька осторожно толкнул дверь. Та медленно и беззвучно поддалась, поехала вовнутрь, освобождая узкий темный проход.

На полусогнутых ногах, готовый в любую секунду метнуться обратно, он медленно крался вперед. Шаг, еще, и еще, и вот уже дверь осталась за спиной. Изумруд вел себя странно — он светился ярко, но свет этот как-то быстро сворачивался, не достигая стен, и вокруг по-прежнему зияла чернота. Кто оттуда на него кинется?

— Я чувствую твой страх, — негромко раздалось откуда-то сзади. — Интересно, меня ли ты боишься?

Митьке показалось, что сердце его проткнули очень тонкой и очень острой иглой. Он дернулся, открыл было рот, готовый завопить — и замер, почувствовав, что горло его изнутри распирает ледяной ком.

— Ну-ну, не надо так волноваться, — голос был хриплый, слегка шепелявый, и Митька почему-то подумал вдруг, что у обитателя камеры не хватает зубов.

— Вы… — сумел-таки выдавить он непослушными губами, — вы кто?

— О, какие мы любопытные, — протянул невидимый. — Лучше бы рассказал, кто ты сам. А то, понимаешь, крадемся по коридору и дышим так, что за тысячу локтей услышишь, пахнем страхом и наглостью. Ну, думаю, на стражника вроде непохоже, на беглого узника тем паче. Да вдобавок и камушек у нас интересный… Ты, малой, не бойся, поближе подойди, не укушу. Трудно, понимаешь, кусаться, когда ты к стене прикован.

Митька робко двинулся на голос, выставив вперед руку с крепко зажатым изумрудом. И вскоре из мрака выступило лицо. В зеленоватом свете мало что можно было разглядеть, он заметил лишь густую грязную бороду, наверняка когда-то белую, и столь же густые брови. А вот волос совсем не оказалось — одна сплошная лысина. Зато глаза — огромные, черные, притягивали словно магниты, не отпускали взгляд.

Митька все же посмотрел вниз. Совершенно голое тело, прикованное к стене, вдобавок было опутано множеством мелких, серебристо поблескивающих цепочек. «Говорят, к стене цепями прикован, и непростые это цепи», мелькнуло в голове. Кажется, поиски увенчались успехом.

— А я про вас слышал, — сказал он, поднимая глаза. — Вы ведь Харриму-Глао, да?

— Надо же, какой образованный юноша, — усмехнулся старик. — Ну, допустим, ты прав. И что дальше?

— Да я вообще-то не знаю… — Митька вдруг обнаружил, что все нужные слова куда-то подевались, а в голове остался один мусор. — Мне просто поговорить хотелось…

— Ну что ж, говори, — кивнул Харриму-Глао. — Только первым говорить будешь ты. Рассказывай, кто, откуда, зачем. И не торопись, мне ведь тут, понимаешь, скучновато. Гости редко наведываются, да и то приносят невкусное угощение — железное или огненное.

Митька вновь попытался отвести взгляд — и понял, что не может этого сделать. Черные стариковские глаза держали его на привязи. Голый, прикованный к стене старик был тут главным, и казалось немыслимым его ослушаться.

Он начал говорить — сперва путано, глотая фразы, давясь словечками «значит», «типа» и «как бы», но потом немного освоился. К его удивлению, потребовалось не столь уж много слов, чтобы изложить главное. А бесконечные мелочи, в которых он временами начинал тонуть, решительно пресекались стариковским взглядом. Да, несладко, пожалуй, приходилось его ученикам… такому не соврешь, будто не сделал уроки из-за того, что ездил в больницу к любимой бабушке, апельсины с бананами возил…

Харриму-Глао долго молчал. Потом раздвинул губы в улыбке, и Митькина догадка подтвердилась: у него вообще не осталось ни единого зуба.

— Чего дивишься? — прошепелявил наконец старик. — Зубы мне господин наш князь вырвал. Сам постарался, честь оказал. Удивляюсь я, как это он язык мой пощадил? Впрочем, умен Диу-ла-мау-Тмер, ничего он не забывает и ничего не делает без расчета. Видно, все же надеется уговорить, да только без толку. Ишь, пакостник, костром меня пугать вздумал! Это меня, понимаешь? А, ничего ты не понимаешь. Чужой ты здесь. Уходить тебе надо, парень, вот что. Домой уходить, пока не поздно.

— Так мне же обещали, что через месяц, — обеспокоено сказал Митька. — Что этот самый меккос Хайяар вернется из своей… — он замялся. Слова «командировка» в олларском не было. — Из своей… поездки, и тогда меня сразу же обратно.

— Это ежели господину князю будет выгодно, — скривил губы Харриму-Глао. — А я вот совсем не уверен, выгодно ли ему. Господин наш князь и черный плащеносец, и с государем сношения имеет, да только не Тхарану он служит, и не державе Олларской, а одному лишь себе. Хитрые у него замыслы, тонкие расчеты. И что он замыслил о тебе, никому не ведомо. А вот поразмысли, а ну как выгодно ему умертвить меккоса Хайяара? Тогда он может тебя казнить.

— За что? — непроизвольно выдохнул Митька. — Что я ему сделал?

— Ежели в добром расположении духа будет, — беспощадно ответил старик, — то за шею. Минутку-другую в петле поболтаешься, и все дела. Поболит и перестанет, и полетишь воробушком в черные пещеры Великой Госпожи Маулу-кья-нгару. А вот коли захочет князь поразвлечься… тогда не завидую я тебе… тогда ты меня вспомнишь и позавидуешь. Зато узнаешь, откуда он живую силу качает.

Харриму-Глао помолчал, облизнул губы.

— Но может, и иначе князь наш поступит. Может, сдаст тебя государевым людям. Надо же ему с Айяру-ла-мош-Ойгру чем-то расплачиваться. А уж зачем ты государю, не ведаю. Но видать, нужен. Мыслю, это они, государевы тайные люди тебя тогда похитили и на корабле в Ойла-Иллур сплавляли. Только и в этом нельзя быть уверенным. Ежели князь Диу, владетель Тмерский, в большой силе себя ныне почуял, то пошлет он подальше и государя Айяру, и государя Айлву, и утес наш Тхаран туда же пошлет. Его покровитель-то, Господин мрака, наособицу стоит среди прочих Высоких Господ. Те-то наши, природные, а Тиура-Гьянни-Лоу пришлый, и не знаем мы, откуда он, и в том, быть может, счастье наше… если это можно назвать счастьем… — он мелко захихикал, и смех вскоре перешел в кашель.

— И что тогда? — осмелился спросить Митька.

— Тогда будет плохо, — успокоившись, сказал старик. — Даже хуже, чем единянское владычество. Те-то хоть мир перевернуть не мыслят, а нашему дай волю… Так что бежать тебе надо, это мой совет.

— Мне вот князь сперва таким симпатичным показался, — признался Митька.

— А, ну как же, как же, умеет он хвост распушить… С самого детства… Мы ж с ним вместе, с поганцем, росли. Только он ла-мау, а я просто ла, понимаешь? При его особе состоял… И в Тхаран вместе пришли, но он способнее оказался… и не только по магической части… умел кому надо подлизнуть что надо. Вот потому он и плащеносец, и Глубинное Посвящение, и все такое… Говоришь, ласков он с тобою? Ой, нехорошо это, парень. Ежели воспылал он к тебе страстью… много таких ребятишек было, видел я все это. Между прочим, он года два назад и этого твоего Синто возжелал. Хочу, сказал, комнатным слугой его сделать. Что уж там, ясней ясного. Ну, я парнишку пожалел, придрался по мелочи и так выпорол, что месяц он болезный валялся, злые духи над ним кружились, забрать хотели. Ну да ничего, оклемался, а за это время князь охладел, другую любовь нашел. Из кухонных рабов, тут уж не моя власть… Большой он охотник по этому делу, наш князь. И годы его не берут, старого козла. Тем более тебе бежать надо.

— Да как же я побегу? — только и вздохнул Митька. — Для этого же надо, чтобы этот вот Хайяар сюда пришел и назад меня отправил.

— Не обязательно, — ухмыльнулся старый маг. — Это обычный путь, а есть и другие пути, тайные. Вот глянь, камушек у тебя. Хайяаром сработан, неплохо сработан, кстати говоря. Многое этот камушек может. И магию тебе снимет, и силу даст, и врага ослабит. Только вот вернуть тебя назад, в родной твой Круг, он не вернет. Не под силу такое меккосу Хайяару, хоть и большой он искусник. А вот у князя нашего… есть у него разные камушки. Сильные камушки. Ты вот думаешь, кристалл себе и кристалл, а это средоточие силы. Такой камушек все в себя вбирает, а потом, ежели владельцу надо, отдает… Да… Знаешь, как эти камни делают? Убивают мага, совершают айнилу-гинно, ритуал такой. И все три души его, имну-тлао, имну-глонни и имну-минао, в камень переходят, на вечное жительство. Только воли своей они лишаются, и почти не сознают уже себя, а сила остается. Думаешь, почему я до сих пор жив? Господин князь и из меня такой камушек изготовить хочет. А тонкость-то вся в том, что это нельзя против согласия, не сработает тогда айнилу-гинно. Не такой уж великий я маг, и камень бы невеликий из меня вышел, но жаден князь и до всякой мелочи. Ежели он меня в камень засадит, то у кого такой камень будет, из любого боя победителем выйдет, и на оружии, и в рукопашной. А я, вредный старикашка, не даюсь никак. — Он вновь захихикал, забулькал, и тоненькая струйка слюны потекла по его губе.

— Но все это игрушки, мальчик, — спустя какое-то время заговорил он вновь. — И Хайяаров камушек, и как если бы из меня… А есть в княжеских покоях Черный камень. Древний это камень, не князем сделан, и не нашими, тхаранскими магами. Сказывают, его сам Господин мрака из Тонкого Вихря вылепил, да как это проверишь? Черный камень может перенести тебя в любой Круг, и жив останешься, твоя душа имну-глонни подстроится к тамошней пульсации. Вот что я тебе скажу, Митика. Ищи Черный камень. Трудно это и опасно, да только вот ничего не делать для тебя еще опаснее. Изумруд Хайяаров тебе поможет. Сам видишь, как он потаенные двери открывает. В княжеских покоях-то защита, конечно, посильнее, но и камень у тебя сильный. Совет: ночью не суйся, по ночам князь не спит, он по ночам волшбой занимается. А отсыпается после завтрака. Вот это лучшее время.

— Как это, интересно, я туда попаду? — Митька озадаченно взглянул на старого мага. — Кто это, интересно, меня пустит? Я что, на виду у всех стенки буду ощупывать?

— Это как раз несложно, — хмыкнул Харриму-Глао. — Княжеские покои тоже имеют выход в подземье… так что отсюда можно попасть прямо в зал для его ученых занятий. Как бы это проще, чтобы не заплутать… — он задумался. — Значит, идешь до двери в мою камеру, и дальше идешь, две развилки пропускаешь, на третьей сворачиваешь влево и все прямо, прямо, пока ход тупиком не кончится. Тогда доставай свой камушек, стена отворится, и поднимешься вверх… а дальше уже сам ищи. Не ведомо мне, где именно князь свои камни прячет. Это и никому не ведомо. Ищи… Может, и получится… А может, и помогут всякие там… сопутствующие тебе невидимые духи… — он не то засмеялся, не то закашлял.

— Скажите, — выдохнул Митька, — а зачем это вы мне все рассказали? Я же вам никто, зачем вы мне так помогаете?

— Зачем? — вновь захихикал старик. — Ты прав, мальчик, я не слишком жалостлив. Но ты подумай, как приятно мне насолить господину моему князю! Как я буду смеяться, зная, что добыча ускользнула из его потных ладошек! Как это будет весело! Даже если я к тому времени сгорю под колоколом, или, не приведи Высокие, стану заклятым камнем, все равно удовольствие того стоит! Понял, чужой? Тогда иди. Возвращайся наверх, тебе самое время.

И глаза его толкнули Митьку от себя, прочь — в черное холодное пространство.

9.

— Вот такие интересные пертурбации, ребята, — он поставил чайник и аккуратно, тонкими ломтями принялся резать ветчину. — Если хотите, можно соорудить яичницу.

— Ну дядя Костя, ну как вы не понимаете, — смутилась Аня. — Сейчас ведь Успенский пост, мне нельзя. Вы уж извините, но это никак невозможно.

— Ну а Тема? — Хайяару и в самом деле стало интересно. — Вы как, Тема, тоже эти их посты соблюдаете?

— Я, знаете ли, как-то еще не определился, — с улыбкой ответил тот, — все-таки сразу столько нового, тут у всякого голова пойдет кругом… Но, наверное, все-таки не буду. Хотя бы из солидарности с Аней, — добавил он, невзначай придвинувшись к ней плотнее. Хайяару немедленно захотелось посадить его на кол, но сие было совершенно невозможно. По крайней мере, здесь и сейчас.

— Ну что ж, остается только уважать вашу позицию. Ну а нас с Сережей эти запреты не сковывают, мы уж отдадим должное ветчине и сыру. Так вот, насчет Сережи. Сей невоспитанный юноша — мой внучатый племянник, из Воркуты. Представляете, звонят мне вчера любимые родственники и сообщают новость — мол, Леночкин младший почему-то вылетел из школы после десятого класса, какая-то там непонятная история, чуть ли не криминал какой, ну, в общем, его решили отправить в Москву, поступать в техникум электронных приборов. Чтобы подальше от местной разлагающей среды.

— Так ведь там, наверное, уже давно экзамены кончились, уже зачисление было! — всплеснула руками Аня.

— Вот именно, Анечка, вот именно! — наставительно произнес Хайяар. — О чем только думали? Тянули до последнего, а теперь вот — встречайте мальчика, дядя Костя, помогите устроиться, вы же там, в Москве, наверное, всех знаете… О, святая провинциальная простота! И вот сами судите — приехало это чудо, на календаре двадцать пятое августа, и что теперь делать? По некоторым причинам возвращаться в Воркуту ему пока не надо… Там еще и семейные дела, которых, наверное, не стоит касаться. Так что, как ни крути, придется ему какое-то время у меня пожить, посмотрим, что тут можно сделать. Может, там, в техникуме, недобор… ну или в другое какое училище…

— А может, ему работать пойти? — высказал предположение Тема. — Большой ведь уже, высокий. Тебе сколько лет, Сережа?

— Шестнадцать, — хмуро, потупясь в стол, буркнул Сиура-Минну.

— У нас в таком возрасте уже семью кормят, — согласно кивнул Тема.

— Ох уж эти мне патриархальные таджикские обычаи, — усмехнулся Хайяар. — Тема, он еще дитя! Вы не смотрите, что ноги длинные. Это непутевое создание лениво, подвержено дурным влияниям, не имеет в себе внутреннего стержня и нуждается в максимальной строгости.

— Строгость — это правильно, — прищурился Тема. — Вот в этом наши с вами позиции полностью сходятся. Сказано же: «Млад он и зелен, и помыслы его колеблемы южным ветром. Тростью же направляй заблудшего на стезю его, и благом тебе воздаст, войдя в возраст». Только и другое сказано: «Отец, милосерден будь к чаду своему, дабы не ожесточилось юное сердце, не находя за стеной твердостью древа любви».

Ну что ж, молча усмехнулся Хайяар, спасибо за откровенность. Точки, как тут принято говорить, расставлены. Прямая цитата из единянского свитка «Поучения Вестника Хирриму-Налайми». Интересно, а этот, так сказать, Тема тоже понимает, с кем разговаривает сейчас? Или хотя бы догадывается?

— Ой, а это ты откуда взял, Тема? — с интересом повернулась к нему Аня. — Это же не из Библии, хотя и похоже звучит. Может, это в Коране такое?

— Ну… — заметно смутился Тема, — я точно и не скажу. Читал где-то, вроде как древняя восточная мудрость… но авторство сейчас не вспомню. Нет, что не Коран, это точно. Но ведь не только же Коран там есть… там много чего намешалось…

— Да, — вздохнул Хайяар, — восток дело тонкое. Но истина проста, а мы все ходим рядом с ней кругами, — выделил он голосом последнее слово.

— Вот именно, — как и ожидалось, кивнул Тема. — Именно что кругами. А ведь она, Истина, недалеко от каждого из нас, лишь руку протяни и открой дверь своего сердца.

— Истина — это Христос, — немедленно уточнила Аня. — Он сам сказал: «Я есмь Путь, Истина и Жизнь». И еще — «се, стою у двери и стучу».

Хайяар поежился. В эти минуты волны исходящей от Темы силы были ему особенно неприятны. Казалось, будто сидишь рядом с жерлом вулкана, и скоро, очень скоро оттуда поползет багровыми языками огнедышащая лава.

— Анечка, — кротко попросил он, — давай в такое чудесное солнечное утро не будем устраивать богословский диспут. Ну ладно, ветчины нельзя, но яблоки-то, надеюсь, можно? Берите, они мытые. И чай не отвергайте, он у меня особый, с травами… Как папа-то себя чувствует?

— Спасибо, дядя Костя, сейчас все просто великолепно. Как вы массаж ему сделали, так весь остеохондроз как рукой сняло. Сейчас на даче трудится, урожай собирает.

— Кстати, — подал голос Тема, — я вот смотрю, у Сережи вашего такой характерный тип лица… более типичный как раз для Душанбе, а не для Воркуты…

— Чего ж тут странного, Артем? — Хайяар пожал плечами. — Сами знаете, Воркута город интернациональный, построенный на самых разных костях… В свое время моя старшая сестра, оказавшись там в командировке, познакомилась с только что реабилитированным узбеком, Саидом Фархадовым. Он был лет на десять ее старше, и возвращаться ему было решительно некуда. Вот так и привилась к нашему роду Поповых восточная лоза… Сережа — внук Саида. И видите, как гены себя проявляют…

Тема лишь кивнул удовлетворенно. А Хайяар себе отметил, что надо бы на досуге заставить Сиура-Минну вызубрить во всех подробностях эту легенду. В самом деле, кто знает, насколько все дело может затянуться? Кто знает, что делается в замке Айн-Лиуси? Ведь по сути выходит, что спасение Тхарана сейчас напрямую завязано на недоброй памяти князе Диу, владетеле Тмерском. В его руках сейчас даже два ключа к Хайяаровой жизни — и собственный его лемгну Митика, и лемгну вот этого парнишки, сын полковника. А у друзей полковника — свеженастроенное тламмо. Стоит случиться лишь одному сбою — и ладно бы его жизнь, в конце концов, все равно этим кончится, — но Тхаран! В самом ли деле верен Диу-ла-мау-Тмер своим клятвам?

— А что, дядя Костя, — напившись чая, предложила вдруг Аня, — давайте мы все сейчас сходим погуляем? Сами же говорите, какая погода чудесная. Можно недалеко, в Бибиревский парк, это же три остановке на автобусе. А на самом деле это даже не парк, это настоящий лес, и там такие красивые пруды! Ну пойдемте! Что вам тут киснуть?

— Да, как-то, знаете… — Хайяару и идти никуда не хотелось, и возражать было неловко, тем более, вчера уже пришлось огорчить Анечку отказом. — Тут и дела, и с племянничком, — кивнул он в сторону Сиура-Минну, — надо что-то решать.

— Да что вы сегодня решите? — удивилась Аня. — Сегодня же воскресенье, там, в техникуме, наверное, и нет никого. Это вам завтра с утра надо идти.

— Тоже верно, — задумчиво протянул Хайяар. — Но…

— А что, — подал вдруг голос молчавший до того Сиура-Минну, — нафиг тут париться? Пойдемте, дядя Костя, проветримся.

— А отчего бы тебе не посидеть? — мрачно зыркнул на него Хайяар. — Или не сидится? Что, свербит в одном месте? Ладно, пойдем. Только недолго, ребята, ему ведь надо готовиться… экзамены хоть и прошли, но наверняка же будет какое-то собеседование… а этот остолоп не слишком напрягал в школе голову. Вы представляете, — повернулся он к Теме, — Сергей даже квадратного уравнения решить не может!

— Ну и что? — пожал тот плечами. — Я, кстати, тоже не могу. У меня была… э… гуманитарная специализация.

— Вообще-то, — мило улыбнулась Аня, — у нас на филфаке тоже никто никаких уравнений вам не решит.

— Но никто из вас и не поступает в техникум, — возразил Хайяар, — а этот вот, — взъерошил он черные лохмы Сиура-Минну, — поступает. И мне почему-то сдается, что приемная комиссия будет к нему сурова.

Лес и в самом деле оказался неплох. Чувствовалась в нем дикая, неизгаженная человеком мощь. Огромные дубы, появившиеся еще в позапрошлом веке, шелестели звонкой, похожей на пластины боевого панциря листвой. Высоченные, локтей в пятьдесят сосны казались зажженными свечами. Из таких сосен делают корабельные мачты… вернее, когда-то делали здесь. В Олларе бы такие завести… похожие деревья растут там лишь на севере, а север уже чужой, единянский. Даже если изменника Айлву и удастся остановить на дальних рубежах, все равно с постройкой кораблей вскоре начнутся трудности… и ладно бы этим все ограничилось, корабли-то можно и у южного государя Миахили купить… за золото, само собой. Так ведь трудности поодиночке не ходят, главная беда — это единянская зараза, которую придется выжигать долго и упорно… А, пустые мечты! Оллар не удержать, это уже ясно, тут Тхаран бы успеть в Древесный переправить…

Они неторопливо гуляли по асфальтовым дорожкам (дотянулась все же рука цивилизации), смеялись, шутили. Собственно, молодежь устремилась вперед, а он тащился позади, стараясь не терять их из виду. Поначалу, когда вредный отрок Сиура-Минну пристроился к Ане с Темой, Хайяар почти собрался одернуть его — мол, нечего мешать взрослым людям наслаждаться общением. Но так нестерпимо было их единение, так больно было смотреть на их соприкасающиеся локти, на склоненные друг к другу головы, что он решил — да пускай мешает! Пускай крутится рядом и встревает в разговор. Лишнего он не сболтнет, все-таки не совсем уж дурак, тем более после воспитательного воздействия… Впрочем, все, о чем они говорили, Хайяар прекрасно слышал, пускай и отставал на сотню шагов. В принципе, можно было бы даже обойтись без заклятья «длинного уха», на глухоту он пока не жаловался. Но с заклятьем все-таки вернее, к тому же и людно тут — гомон, смех, музыка.

За мальчишкой он на всякий случай приглядывал, хотя и так действовало иннау-лзе-тумиин, заклятье дальности. Хорошее заклятье, полезное. Справиться с ним под силу лишь настоящему магу, по крайней мере Малого Посвящения. Ученику же до этого расти и расти. Хотя, надо отдать ему должное — способный ученик. Если еще вытрясти из него всю подхваченную здесь заразу — пожалуй, из мальца выйдет толк. Надо будет проследить, чтобы его включили в списки отправляемых в Древесный Круг. Ох, и большая же грызня пойдет вокруг этих списков! Собственно, она уже давно идет. Как ни крутись, а за один прием удастся переправить лишь полторы, от силы две тысячи, а потом — искать новое место, заново настраивать стихийных духов, это возни в лучшем случае на пару месяцев. Да только через пару месяцев войска отступника Айлвы будут уже в Олларе, займут Ойла-Иллур, сожгут тхаранские крепости… поздно уже будет спасать остальных. То есть кого-то, может, еще и удастся вытащить, но вряд ли многих.

Сам Хайяар уходить в Древесный Круг не собирался. Тхаран вполне может обойтись там без него, уж как-нибудь почтенные маги разберутся с местными дикарями. А он — олларец, он человек рода Гауминни и должен умереть на своей земле, под своим небом, перед лицом Высоких Господ Оллара. Или, вернее, вместе с ними. Пожалуй, это и лучше, чем от дряхлости, которая стучится уже в дверь тела.

Хорошая вещь эта иннау-лзе-тмиин! Теперь, привязанный невидимыми нитями силы, мальчишка не сможет удалиться от него более чем на тысячу локтей. Попробует дальше — его скрутит болью, и сам приползет на брюхе, виновато поскуливая. Длину поводка, кстати, можно регулировать. Можно отпустить его далеко, в пределах города, можно держать и рядом с собой. Другое дело, такие заклятья прожорливы, их постоянно надо подпитывать живой силой, а жалко, сила нужна для работы в Древесном. Впору действительно выходить на охоту, благо подходящей мрази тут более чем достаточно. Люди из Стражи воют и надоедают насчет тех выпитых юнцов, но вряд ли станут переживать из-за парочки бомжей. А с теми сопляками действительно нехорошо получилось. Он явился сюда работать, а не охотиться. Где работаешь, не натопчи — старая мудрость. Конечно, надо было бы найти иные сосуды силы, из тех, о ком никто здесь не обеспокоится. Но с другой стороны, и лемгну надо было отправлять в Оллар как можно скорее, душа имну-глонни уже разрывалась от чужих вибраций, а применить тайное заклятье подстройки означало истощить себя в лучшем случае на неделю. Недели у него не было. Вот и пришлось… Самое скверное, тем мальчишкам теперь действительно не помочь, их имну-минао пробита насквозь, сколько ни закачивай в нее чужой силы — без толку вытечет. Здесь оставалось надеяться лишь на чудо, но в чудеса Хайяар не верил. Магия — это понятно, это либо используешь неизвестные обычным людишкам силы и законы, либо тебе напрямую помогают Высокие Господа. Не за так, разумеется, но добиваться приемлемых расценок — это тоже часть магического искусства. А вот когда вдруг из ничего получается нечто — такое магии недоступно. В такое лишь единяне верят… и, самое неприятное, что-то ведь оттуда получают… непонятно откуда.

Хайяар встрепенулся. Пока он позволил себе утонуть в потоке мыслей, впереди кое-что стряслось. Кое-что, похоже, требующее вмешательства.

Аня с Темой и Сиура-Минну стояли на берегу пруда, где старый ельник круто обрывался почти у самой воды. Слева пруд, справа лес, узенькая асфальтовая дорожка бежит вперед и вниз. Красивое место, безлюдное.

Если, конечно, не считать людьми с десяток плечистых парней с бритыми головами, в одинаковых штанах из серого камуфляжа и высоких черных ботинках. Вид у стаи был угрожающий, они стояли, прижимая Хайяаровых спутников к самой кромке берега, и разговор, судя по всему, не предвещал ничего хорошего. Парни явно собирались поразвлечься. «Скинхеды» — сам собой выплыло здешнее словцо. Ему еще не приходилось сталкиваться с этим отребьем, с этими крысами, возомнившими о себе, будто они волки, но кое-что он все-таки о них слышал. Некоторые люди Магистра пришли как раз из этих кругов.

Ситуация была одновременно и чепуховая, и поганая. Да, конечно, ничего не стоит наложить на мерзавцев какое угодно заклятье. Ничего не стоит их выпить, всех разом, надолго решив проблему живой силы. Но ведь все это пришлось бы делать при Ане, и тогда не избежать крайне неприятных вопросов. А если этот молодой единянский щенок решит кое-что Ане объяснить… пока ведь оставалась надежда, пусть и призрачная, что «Тема» ни о чем не догадывается и действительно принимает его за пенсионера дядю Костю. Но уж когда увидит боевого мага в работе, сразу все поймет верно. Небось, в Олларе ему довелось побегать от тхаранских сыщиков, знает что почем. Кстати, в его присутствии магия может и не сработать. И что тогда? Придется бить их голыми руками. Это тоже легко, но вызовет не меньшее недоумение. Ну ладно еще тогда на лестнице, там было всего двое, они были пьяны, было темно… Аня поверила, что пожилой, но крепкий мужчина с некоторыми навыками рукопашного боя может справиться с двумя подонками. Но с десятком? Причем с десятком явно тренированных подонков? Это уже необъяснимо. И что тогда? Наспех лепить сказку о том, что владеет каким-то глубоко восточным единоборством? Так ведь однажды в разговоре Аня обмолвилась, что все эти ушу, каратэ, таэквандо — оккультные штучки, бесовщина… И применять сейчас дьордо-хмангу, по сравнению с которым здешние штучки — не более чем игра, смутные воспоминания об утерянном, было бы крайне глупо.

А уж если мальчишка решит пофорсить перед старшими и выкинет какой-нибудь мелкий магический финт — вот тогда будет совсем уж плохо. Как тут выражаются, «кранты». Даже если он просто даст волю своему телу — и то потом не выкрутишься. Тем более, в голове у него ветер, вот и поскачет он путями ветра… как же не порисоваться перед девушкой, особенно если она старше? Выглядеть благородным спасителем… это же, как сказал бы он сам, круто!

Что ж, придется все-таки вмешаться. Страшно, безумно страшно рисковать дружбой с Аней, но как допустить, чтобы эти грязные подонки, эти вонючие бритые крысы хоть пальцем прикоснулись к ней! Тем более, что они явно намеревались это сделать.

— Ты, блин, дешевка, с черножопыми, по ходу, таскаешься? Позоришь, блин, русскую нацию?

Хайяар легко, одним переходящим в полет прыжком преодолел расстояние в полсотни шагов. К счастью, у берега его не видели. Так что же избрать? Глаза им отвести, пускай друг друга дубасить начнут? Или заклятие неподвижности? Простое заклятие, но получится ли и оно? Хотя расстояние было еще приличным, но он уже ощущал исходившие от Темы парализующие волны. И такие же, только слабее — от крестика на груди у Ани.

Приглядевшись, Хайяар обнаружил, что на некоторых бритоголовых тоже имеются крестики. Красуются на волосатых грудях. К счастью, никакой силы от них не текло. Просто серебро на цепочке, не более.

— Юноши, мне вас очень жаль.

Голос Темы. Спокойный, слегка раскатистый баритон. Слова он произносил чуть нараспев, точно читал свои единянские молитвы.

— Вы стоите на опасном пути, и в душах ваших клубится хищная тьма, готовая пожрать тот малый свет, что еще остался у вас в сердцах. Обладай вы способностью видеть, то увидели бы, как поднимаются от каждого из вас испарения злобы и ненависти, и точно клубы черного дыма, сплетаются они друг с другом и образуют гадкое облако, готовое пролиться смертельным дождем. Подумайте, ведь жизнь ваша коротка, а затем держать ответ.

Аня потрясенно смотрела на Тему. Тот спокойно, даже чуть расслабленно стоял лицом к парням, вовсе не думая сжимать кулаки. Волны непонятной силы струились от него, захлестывая и Хайяара. Стало трудно дышать, в глазах щипало, горло перехватывало. Вот, значит, что испытывали тхаранские маги, когда впереди единянских полчищ шли в белых млоэ их Посвященные, нараспев обращаясь к своему Единому…

Волей-неволей Хайяар посочувствовал бритоголовым. Да… Это тебе не перессорить их между собой и не приморозить к земле… это даже не переломать им все кости. Тема сейчас мял их души, лепил из них что-то совсем иное, неведомое им самим. Притихшие скинхеды стояли молча, потупясь в землю, не пытаясь не то что сопротивляться, но даже и возразить что-либо.

— Но тьма боится света, а ненависть изгоняется любовью. Вы пошли путем смерти, но близок к каждому из вас путь жизни. Сверните же на него, перемените ум, и Бог Единый избавит вас от вражьего плена. Нет вины, которой не простил бы Он, нет человека, для коего невозможно спасение, так сбросьте же запирающий вас грех.

Краем глаза Хайяар посматривал на Сиура-Минну. Тот сидел на корточках, сжавшийся, напряженный, и не то с ужасом, не то с восторгом глядел на Тему. Не задохнулся бы, с неожиданной заботливостью подумал Хайяар. Парнишка ведь, похоже, весьма чувствителен к единянской силе. А сила все нарастала и нарастала, уже и воздух начинал еле слышно потрескивать, и невидимые обычному взгляду синие искры мелькали в нем. Увы, сомневаться более не приходилось. Это уже не цитаты из свитка, сейчас с Темой действительно был его Бог, тот самый Спящий, который, выходит, проснулся. Стало быть, Он властен и здесь, в Железном? И вполне возможно, что и Аня, и этот Тема поклоняются одному и тому же Богу, только называют разными именами. Тогда дело совсем плохо, тогда, быть может, и бегство в Древесный Круг без толку — этот самый Единый дотянется и туда. Остается лишь надеяться, что там Он пока еще спит достаточно крепко.

— Идите же с миром! — провозгласил Тема. — Идите и чистите ваши души!

— И обязательно с мылом! — вскакивая, выкрикнул Сиура-Минну. Нет, вот ведь какая обезьяна! Правда, бритоголовые его вроде и не услышали. Они начали медленно пятиться, потом, развернувшись, опрометью бросились в густой ельник, обдирая о ветви свои черные майки. Вскоре затих и топот их тяжелых ботинок.

— Ну вот, — слегка улыбнулся Тема, — нормальные ребята оказались. Я объяснил им, что неправы, они сделали выводы… Всегда бы так…

— Ты… — восхищенно смотрела на него Аня. — Как тебе это удалось?

— Ну не знаю, — пожал он плечами. — Я разве чего не так сказал? Вроде бы все по делу.

— Но… Разве слов достаточно? Они же отмороженные были, совсем отмороженные.

— Нет, ну конечно, еще и вера нужна. Тут, понимаешь, надо как бы подвинуться. Уступить место, чтобы Он действовал. Вот когда почувствуешь, будто тебя нет, а Он — есть, впустишь Его — тогда и получится. А от себя говорить без толку, не послушают. Но, Анечка, это как бы само собой разумеется.

Анечка! Хайяара скрутило от боли и тоски. Уже и «Анечка»! Этак дело у них далеко зайдет.

— Ох, ребята, — только и произнес он, выходя на берег, — и перенервничал же я… Знаете что, не пора ли нам домой? Честно говоря, в моем возрасте такие переживания даром для сердца не проходят.

— Что, дядя Костя, видали? — сейчас же изверг из себя очередное ехидство Сиура-Минну. — Вот как надо, а не всякие там штучки-дрючки… А вы твердили — дикари, дикари…

10.

На сей раз он спустился в подземелье при полном параде, даже куртку подвязал широким поясом из плотной точно брезент серой ткани. К поясу прицепил меч — все же как-то спокойнее, хотя и понимал, что особой пользы в случае чего не будет.

Сегодня его тоже слегка мутило от спрятавшегося внизу живота страха, но все-таки по крайней мере было ясно, чего ждать под землей. Вот чего ждать в княжеской резиденции — это уже другой вопрос. Вряд ли таинственный Черный камень выложен так вот просто, типа как в музее под стеклом, с аккуратной табличкой. Скорее, все получится как в сказке: камень в яйце, яйцо в ларце, ларец на каком-нибудь дубе и охраняется каким-нибудь двухметровым дубом в броне и с тяжеленным мечом. И что тогда делать? Ножиком махать? Наверное, его даже рубить не станут. Голыми руками поймают, железку отберут и за ухо приведут к князю Диу, под светлые, похожие на лягушачьи, очи. И князь гаденько так усмехнется…

Вчера за ужином он тоже усмехался, спрашивал, где это дорогой гость Митика оцарапался? Или кто посмел душить юного друга? Может, провести небольшое внутреннее расследование? От расследования Митька вежливо отказался, пробурчал, что какие-то мошки покусали, а он сдуру стал расчесывать. Князь подозрительно легко поверил в мошек и начал нахваливать тушеное в крови мясо птицы хланги. Мясо и впрямь оказалось вкусным, но смотреть, как владетель Тмерский с жадностью запихивает в рот кусок за куском, было не слишком приятно. Жирная подлива текла по его подбородку, и время от времени он свистом подзывал молодого раба с полотенцем. Юноша привычным движением подтирал перепачканного господина и неслышно удалялся в тень.

И это — великий маг? Это — самый страшный злодей Оллара? Как-то не верилось. Великий злодей скорее смахивал на жизнерадостного поросенка, зачем-то принятого в людское общество и наряженного в салатовые, с золотыми блестками шелка. Он не тянул не только на обаятельного Шелленберга из «Семнадцати мгновений весны», но даже и на папашу Мюллера. Так, человечек. Брюшко, пивко, футбол по телеку… До последнего, впрочем, Оллару развиваться еще века и века.

А ведь, наверное, там, в его покоях, немеряно всяких особых ловушек, магических. Справится ли с ними зеленый камень? Старик в подземелье говорил ведь, что Хайяаров камушек хоть и силен, а до Черного камня ой как не дотягивает. Впрочем, стоит ли заранее тянуть лапки кверху? Может, все вдруг сразу и получится… Должно же хоть когда-нибудь ему повезти.

Митька шел быстро, благо дорога теперь была знакомая. Конечно, когда вместо фонаря у тебя маленький камушек, едва-едва освещающий пространство на метр вперед, особо не побегаешь, но все-таки надо было торопиться. Времени, если разобраться, всего ничего — от завтрака до обеда. Плюс к тому же подозрительный Синто может забить на свою тренировку и вернуться раньше. Вчера он как-то не так смотрел на Митьку, хотя спросить напрямую и не решался. Молча принес откуда-то вонючей зеленоватой мази, показал жестом на шею — мол, лечись, пока не поздно. Митька упрямиться не стал, намазался, и не зря — к вечеру царапины уже не казались чем-то ужасным. Как знать — может, и вправду похоже на укусы вредных насекомых.

Вообще, с Синто надо было что-то решать. Вот отыщет он этот волшебный Черный камень, перенесется на Землю — а пацан останется тут, под властью князя. Ну или через месяц, если опасения старого мага окажутся пустыми и все пойдет как и обещал кассар. Так и так он вернется домой, но на Землю Синто не взять. И что тогда? Может, попросить кассара о помощи? Типа князь мне этого пацана подарил, а я тебе дарю, и увези его отсюда. Но, во-первых, князь запросто может забрать свой подарок назад, а во-вторых, просить кассара ужасно не хотелось. Никаких дел с ним не хотелось иметь, с гадом. Однако, наверное, придется. Впрочем, кассара все равно нет — слинял непонятно куда. Наверное, и к лучшему — будь он тут, никаких подземных прогулок не видать бы Митьке как своих ушей.

Так… Не прозевать бы нужную развилку. Уже начались двери камер. Вот тут вчера кричала женщина, сейчас не слышно ни звука. Успокоилась? Или померла? Вот здесь вчера камень вспыхнул и началась идиотская драка в темноте. Бр-р… не хочется и вспоминать о том ужасном лице. Чудовище… Хотя чем он виноват, если разобраться? Просто над ним поработали княжеские палачи.

А вот и камера старого мага. На миг захотелось войти, но Митька себя переборол. Некогда… Может, потом когда-нибудь… Когда он добудет Черный камень и зайдет попрощаться. Жалко все-таки старика, пускай он тоже дикий, как и все они тут. Это же надо — ставить детей к стенке, стрелять из тугого лука… и пускай стрелы чуть-чуть не долетят, но ведь страшно… Нет, нафиг! Не хотел бы он изучать здешние боевые искусства такой ценой… по сравнению с нею обычные в секциях отжимания-приседания попросту малиной кажутся.

Так… а это уже третья развилка. Ход чуть-чуть сузился, отчего-то сильнее потянуло холодом, и кто-то зашуршал там, в темноте… Только бы не летучие мыши! А ну как вцепится в волосы? Надо было какой-нибудь тряпкой обвязаться, типа банданы. Эх, не сообразил.

Впрочем, летучие мыши, если это действительно были они, вели себя прилично — не бросались с визгом, не били крыльями, вообще ничего не делали. Просто деловито шуршали. Может, и не мыши? Может, крысы? Или вообще духи усопших узников? Смех смехом, а сейчас, в плотной тишине, при свете волшебного изумруда, эта мысль вовсе не казалась идиотской.

А вот и тупик. Хорошо он сбавил скорость — а то ведь прямо лбом бы и навернулся. Стены сомкнулись внезапно, будто выскочили ему навстречу. Ну что ж, пора камушку и поработать. Он поднес изумруд к неровной, явно сделанной наспех каменной кладке, поводил справа налево. Есть! Камень на миг вспыхнул ярко-ярко, точно настоящая электрическая лампочка, затем свет его ослабел и мелко задрожал, зато впереди явственно проступили контуры двери. Не такой, как раньше, в камерах. Высокая, вся металлическая — из бронзы, что ли? Нет, судя по отливу, стальная. Сверху донизу ее украшал рифленый орнамент — многоголовые змеи и мохнатые пауки сплетались в объятиях. Света от камня вполне хватало, чтобы разглядеть. Ну, если запертая, тогда все…

Конечно же, дверь оказалась незапертой. Правда, тяжелой она была безумно. Пришлось изо всей силы навалиться плечом, чтобы сдвинуть ее хотя бы на сантиметр. Ничего, сдвинул. Тихо пошла, без скрипа. Неужели смазывают? Или сказать спасибо Хайяарову камушку?

Когда узенькая щель под его натиском превратилась-таки в приемлемой ширины проход, он постоял секунду, решаясь. Подождал, когда уймется сердце — и нырнул туда, в темноту.

А там никакой темноты и не оказалось.

Свет лился непонятно откуда. Не было здесь никаких факелов, свечей, и уж тем более электрических лампочек — но стены лучились неярким, лиловым сиянием. Казалось, миллионы крошечных светлячков облепили стены, и Митька даже на всякий случай потрогал пальцем — нет, стена как стена, каменная, прохладная.

Вверх, круто загибаясь влево, уходила лестница. Такие, вспомнилось ему, называются винтовыми. В Измайловском парке, кстати, был такой аттракцион. Вилась вокруг столба плоская, без ступенек, лестница, зимой ее поливали водой, и получалась прекрасная горка, откуда здорово было скатываться. Правда, забираться приходилось по другой лесенке, ужасно крутой, но удовольствие того стоило. Лет, наверное, до десяти Митька развлекался. Пока не повзрослел…

Ступеньки здесь были еще круче, чем в полузабытом уже парке. И с каждым шагом сердце билось все сильнее. На всякий случай он снял с пояса меч, судорожно сдавил пальцами рифленую рукоять.

Все кончается, кончилась и лестница. Когда уже, казалось, счет ступенькам перейдет на вторую сотню, впереди внезапно возникла небольшая площадка, а за ней — полукруглый проем двери. Пустой проем — заходи, не жалко.

Митька судорожно вздохнул — и зашел.

Недлинный, но прихотливо извивающийся коридорчик перетек в огромный — стены тонули во мраке — зал. Здесь было, пожалуй, потемнее, чем на лестнице, и приходилось напрягать глаза. Первым делом Митька метнулся к ближайшей стене — наверное, сказалась привычка к компьютерным стрелялкам-бродилкам. Когда ты в центре, до тебя любая сволочь достанет, а у стеночки как-то надежнее.

Стеночка оказалась мраморной — только мрамор был необычным, черновато-зеленым. И очень гладко отполированным, прямо будто в метро. А потолок — необычайно высокий, как минимум десять метров — изогнулся полусферическим куполом. Ничего нельзя было различить там, но Митьке почему-то представились маленькие внимательные глазки. И все эти глазки принадлежали князю, словно он был не человеком, а каким-то чудовищным, из видюшных ужастиков, осьминогом.

Потолок подпирали колонны — слегка расширяющиеся книзу, похожие на стволы деревьев, хотя были они сделаны все из того же черно-зеленого мрамора.

Осторожно, стараясь дышать как можно тише, Митька двигался вдоль стены. Похоже, этот зал идеально круглый. И однообразный — не встретилось ему никаких дверей, никаких уходящих во тьму проемов… Сколько же можно так красться? Похоже, он нарезает уже не первый круг. Может, бросить на пол что-то не слишком нужное — куртку, например? И когда наткнешься снова, значит, совершил полный оборот вокруг невидимой оси. Или достать камушек, просветить стены по части магии?

Куртки было жалко, значит, изумруду стоит поработать. Вытащив из кармана камень, Митька приложил его к стене. Ничего. Ни вспышки, ни дрожания. Ровный, спокойный блеск. Что ж, надо двигаться дальше. Десять шагов… двадцать…

Ой! Камень сверкнул так, как еще никогда до того не вспыхивал. Словно на миг превратился в стосвечовую лампочку. Осторожно водя изумрудом вдоль стены, Митька оторопело глядел, как истончается, тает мрамор, открывая проход — куда-то в лиловое марево. Что ж, значит, туда… Жаль, не игра это, не засейвишься предварительно. Ну и ладно! Какая-то веселая, пьянящая легкость овладела им. Страх никуда не делся, но до времени помалкивал, уступив место азарту. Посмотрим, посмотрим что там…

А там оказалось такое, что ноги сейчас же сделались ватными, а на лбу выступила испарина. Митька замер — и вжался острыми лопатками в холодную мраморную стену.

Огромный зал, такой же, как и предыдущий, только мрамор уже не черно-зеленый, а неприятного оттенка розовый. И так же слабо светится. И кажется, будто ты в чьей-то гигантской пасти, стенки — это нёбо, а вместо зубов…

Вместо зубов были дети. Множество — десятки, а то и сотни. И каждый — окружен почти прозрачной полусферой, слегка размывающей краски, но главное все-таки видно.

Дети мучились. Кто-то был привязан к деревянному столбу вниз головой, а снизу, выбиваясь из решетки в полу, тянулось к нему темно-багровое пламя, кого-то грызли здоровенные, размером с сардельку, серые черви, чьи-то пальцы сдавливали огромные деревянные тиски.

Невидимая преграда начисто глушила звуки, но Митька понимал — дети кричат. Отчаянно, безнадежно, бессмысленно. Разные дети — и младенцы, каких в колясках возят, и постарше, и совсем большие — как Хьясси. Искаженные криком рты, изломанные тела, а главное — тяжелая, одуряющая тишина…

На миг в голове плавно все провернулось, ноги отказались держать тело — и он плавно съехал по стене, упал на колени. Жаркая волна рвоты, мгновенно подкатив к горлу, выплеснулась из него — на розовый, словно язык, пол.

Когда он с трудом поднялся и обтер губы рукавом, то заметил еще одно: от каждой полусферы тянулась тонкая светящаяся струя, едва видимая глазу. И все эти струи сходились воедино в центре зала, где на небольшом возвышении сверкала всеми цветами радуги непонятная штука. Что-то вроде огромной, в три человеческих роста, стеклянной банки с завернутыми внутрь краями, и там, дрожа и переливаясь оттенками красного, плескалась то ли жидкость, то ли газовая взвесь… Сперва Митьке показалось, что это кровь, но приглядевшись, он понял — что-то иное. Что-то гораздо более подвижное, словно ртуть. И именно туда, в чудовищную банку, уходили, изгибаясь, струи.

Преодолев себя, он подошел к ближайшей полусфере. Там, на укрепленной, казалось, прямо в неподвижном воздухе дыбе корчилась девочка, лет семи, не больше. Локти ее были вывернуты за спину, волосы растрепаны, лицо сведено гримасой и совершенно бледное, это при здешней-то всеобщей смуглости. Ноги девочки чуть-чуть не доставали до пола, и между ними шмыгали какие-то юркие, черные… не то мыши, не то крысы.

Похоже, девочка не видела Митьку — ее глаза, страшно и широко открывшиеся, казалось, смотрели на что-то совсем иное, недоступное. А сверху, точно слоновий хобот, уходила в центр зала, к великаньей банке, прерывистая, голубовато-лиловая струя света.

Меч как-то сам собой оказался поднят, рука напряжена. Ну же! Ну!

Кисть едва не вырвало из сустава, когда он со всей дури рубанул по прозрачному куполу. Меч не звякнул и не сломался — попросту вывернувшись из пальцев, он шмякнулся на пол. Девочка за непонятной преградой ничего, разумеется, не заметила. А вот крысы, похоже, почуяли — одна из них, мелкая, с ладонь величиной, гадина, встала вдруг на задние лапки и как-то нехорошо, оценивающе поглядела на Митьку.

Вспомнилось, как когда-то (сейчас казалось, невыразимо давно), кассар говорил ему про Хьясси: «Продай, убей, отпусти на все четыре стороны — только не бери с собой в замок». Да, теперь все встало на свои места. Вот, значит, каков он, улыбчивый пухлый князь Диу. Вот он, великий маг и неряха… И зачем ему это?

— Ты, наверное, думаешь, зачем все это? — голос князя был вкрадчив, он струился подобно истончающемуся дымку от сигареты. Митьку точно проткнуло раскаленной иглой. Вздрогнув, он резко обернулся.

Князь Диу стоял совсем рядом, не далее как в десяти шагах. В расшитом халате, в кожаных сандалиях, без оружия… Стоял и приветливо улыбался.

Меч валялся совсем недалеко, в каком-нибудь метре, и Митька даже потянулся — но без толку. Казалось, он превратился в дерево, и миллионы жучков-древоточцев грызут его сейчас деловито и вместе с тем радостно — наконец-то они дождались своего, наконец-то им разрешили. Страх разрастался во всем теле, проникал в каждую клетку, в каждую жилку, и ни одной мысли не осталось — только одуряющий, тошнотворный ужас. Хотелось одного — провалиться в черноту беспамятства, и будь что будет. Но сознание ни в какую черноту ускользнуть не могло — его цепко держала чья-то холодная воля.

Вспомнился вдруг Измайловский парк, и приморозившее его тогда к земле колдовство старика Хайяара. Но там были еще цветочки, тот страх был вызван неизвестностью, а сейчас Митька прекрасно понимал, что его ждет.

— Да ты никак волнуешься? — усмехнулся князь и как-то вдруг сразу оказался рядом. Положил ему теплую ладонь на плечо. — Зачем же раньше времени, а? К вещам, знаешь ли, надо относиться хладнокровно.

Митька обречено молчал — привыкал к страху. Тот ничуть не уменьшился, и тело по-прежнему не действовало, но в голове все же начало что-то проворачиваться. Самое жуткое уже случилось, и все, что будет с ним дальше, лишь вытекает из той секунды, когда за спиной раздался голос.

— А между тем, здесь весьма интересно, — нарочито не видя Митькино оцепенение, продолжал князь. — Как ты думаешь, что тут у меня размещается?

Митька понял, что надо что-то сказать. Разлепив непослушные губы, он прошептал:

— Тюрьма?

— Ну что ты, мальчик? — обаятельно улыбнулся князь. — Тюрьма у меня внизу, и ты ее видел. Чуть-чуть, правда, самую малость, ну да ничего, потом я устрою тебе подробную экскурсию. А здесь не тюрьма, здесь, если можно так сказать, храм науки. Как это по-вашему? — он на секунду задумался и изрек по-русски: — «Лаборатория»! Хорошее слово, надо будет включить в олларский язык. Или, учитывая происхождение этих сопляков, можно сказать, — он быстро облизнул губы, — «раборатория». Видишь ли, Митика, человек устроен куда сложнее, чем ты, наверное, думаешь. В человеке есть бездна неведомой ему силы. Знаешь, чем отличается маг от обычного невежды? Думаешь, у мага больше силы? Глупости! Маг просто умеет ею распоряжаться. Это если простой маг. А маг великий, маг истинный умеет пользоваться и чужой силой. Например, тот камушек, с помощью которого ты уже второй день гуляешь по моему замку, вобрал в себя силу нескольких людей. Ну-ка, сейчас даже точнее скажу.

Одной рукой обнимая Митькины плечи, он запустил вторую ему за пазуху и извлек на свет изумруд. В пальцах князя тот ослепительно переливался, пульсировал, и почему-то напоминал сейчас мигалку на машине скорой помощи. Жаль, никакой помощи — ни скорой, ни медленной — нет и не предвидится. — Ого! — князь поцокал языком и прошелся взад-вперед. — Чудесный экземпляр! Заключает силу едва ли не сотни человек. Очень, очень полезный камушек. Ты мне его, конечно, подаришь? Видишь ли, я собираю… как это будет по-вашему? А! «Коллекцию»! Это ужасно интересно, я тебе после покажу, обзавидуешься.

Как он был отвратителен сейчас — гладкий, розовый, уверенно облокотившийся на прозрачную стенку, за которой хищное пламя лизало пятки совсем мелкого, лет, пожалуй, четырех, мальчишки. Даже страх отступил перед заполнившей Митьку гадливостью.

— Нет! — собрав все силы, мрачно выдохнул он. — Не подарю. Он не мой, мне одолжили!

— Ну как же так, мальчик? — укоризненно покачал головой князь. — Это не по обычаям. Видишь ли, когда ты в гостях, то хозяину дома ни в чем нельзя отказывать. Это нечто вроде платы за гостеприимство. Кроме того, я подозреваю, откуда у тебя сей камушек. Но видишь ли, даже с точки зрения закона, все, принадлежащее нашему общему другу Харту, в известном смысле мое. Так что изумруд украсит мою коллекцию, ты уж не обижайся. Но, впрочем, мы отвлеклись. Итак, на чем остановились-то? Ах да… Истинные маги умеют воплотить чужую силу в какой-нибудь предмет, чаще в камень, иногда — в оружие, бывает, что и в растение. Но только я, путем многолетних изысканий, понял, как можно извлекать из людей живую силу, ни во что ее не воплощая. Я просто выкачиваю ее и собираю воедино, вот в этот сосуд, — махнул он рукой в сторону чудовищной банки, где переливалось багровое нечто. — В любой момент можно взять силы столько, сколько нужно. Источников, как видишь, много, и они крайне дешевы…

— А мучить-то зачем? — хрипло выдохнул Митька.

— А! — князь торжествующе поднял палец. — Ты сметлив! Но в этом как раз вся и хитрость. Думаешь, это так просто — извлечь чужую силу? Она ведь обычно скрыта глубоко в недрах души имну-минао, до нее обычно и не доберешься. А вот когда человеку сделаешь больно и страшно, тогда он сам, изнутри, ломает некие особые стенки, и его сила потоком устремляется наружу. Течет, понимаешь, непрерывным потоком. Остается лишь собрать ее воедино и влить в сосуд, в мое Средоточие Силы. Приглядись, видишь такие полупрозрачные струйки тянутся? Это она и есть, сила. Здесь, понимаешь ли, пространство наполнено магией, и потому сила частично становится доступной и твоему необученному глазу. Красиво, правда?

Митька посмотрел на него с ненавистью. Как же прав был кассар! И каким же дураком был он сам, не желая верить. Маньяк, типичный маньяк, про каких в телевизоре говорят. Типа Чикатило, но едва ли не всемогущий. Ну что, дурак, убедился? Да только вот поздно. Скоро самого под такой колпак посадят, запоешь тогда…

— А почему дети? — спросил он глухо.

— Тому несколько причин, — осклабился князь. — Главная причина — у детей гораздо больше живой силы, нежели у взрослых. С возрастом внутренность человека иссыхает. Только немногие мастера магии умеют не растерять данное нам при рождении. А большинство людей, взрослея, лишаются и того немногого, что имели… сами не догадываясь о своем богатстве. Поэтому извлекать живую силу следует именно из детей. И чем моложе, тем лучше. Вот в твоем возрасте, к примеру, сила уже не та… да, не та… мутная она уже у тебя, жиденькая… То есть, конечно, лучше, чем ничего, как говорится, с высохшего дерева хоть хворостинку, но по сравнению с этими, — он плавно обвел рукой усеявшие зал полусферы, — ты слабоват. Да, и вторая причина — дети дешевы. От двух до пяти огримов, не больше.

— Это все рабы? — хмуро спросил Митька. Оцепенение понемногу проходило, сменяясь незнакомой какой-то, ледяной яростью.

— Большей частью, — кивнул князь. — Но есть и дети моих крестьян… Знаешь, что самое забавное? Родители их сами приводят, в голодное время. Очень разумно, между прочим. Лучше отдать одного и получить денег, на которые сохранишь жизнь десятерым.

— Они что, знают? — потрясенно охнул Митька. — Ну, зачем вам…

— Вот еще! — скривился князь, точно надкусил больной зуб. — Стану я вонючих мужиков в свои ученые изыскания посвящать… Ничего они не знают. Думают, верно, что я их в золото превращаю, или заезжим торговцам продаю, или ем, или еще что… Какое нам с тобой дело до мужичьих догадок?

— А они там… долго?

Князь понял с полуслова.

— Это одна из наиболее чудесных моих находок! — провозгласил он. — Видишь ли, с помощью некоего набора заклятий часть тонкой силы идет на поддержание их жалких жизней. Тела восстанавливаются, хотя и не полностью, да… Раз в месяц примерно приходится менять. Небось, в вашем мире такого не умеют, а? — самодовольно хмыкнул он.

Митька против воли кивнул.

— Ну то-то же! Одно слово, дикари! — подытожил князь, и Митька не сразу понял, кого он имеет в виду. — Впрочем, и у нас такое мало кто умеет. Этому выскочке и хаму, который перенес тебя в Оллар, старому козлу Хайяару такое уж точно не под силу. Так что одного ребенка хватает надолго. Когда подохнет, меняем.

— И как же… — Митька понимал, что говорить такое глупо, но все-таки спросил. — И как же вам не жалко? Они же… ну им же…

Князь вновь рассмеялся.

— Мальчик, как я погляжу, голова у тебя забита глупостями. При чем тут жалость? Жалость — это для убогих, слабых, для полулюдей… Жалость — это когда ты чувствуешь, что беспомощен, но признаться самому себе боишься… или стыдишься… И вот тогда, чтобы сжиться со слабостью, ты придумываешь пустое… всякую там жалость, любовь, сострадание. А цена этим словечкам — тьфу. Это обман, морок, шоры… только не для глаз, а для ума. Сильный человек в шорах не нуждается, он видит мир истинный, неискаженный нашими пристрастиями и фантазиями. Тебе предстоит многому научиться, Митика. Что ж, я умею учить… ничуть не хуже старого пердуна Харриму-Глао. Ты у меня избавишься от того хлама, коим напичкали твои мозги в вашем ржавом Круге. Ты поймешь, что в мире есть лишь одно настоящее — сила, воля и власть. Все, кто слабее — существуют лишь для тебя, используй их. Нет никакой любви, о которой талдычат смрадные единяне — есть лишь здоровое желание обладать, сделать своим. Вот как, например, я сделаю тебя своим — потому что я сильнее и потому что ты мне нужен.

Митька судорожно сглотнул.

— Да, — спокойно и как-то доверительно кивнул князь, — вот и пришла пора поговорить откровенно. А то все эти глупости про спасение Тхарана, про твое скорое возвращение домой — ну согласись, на зубах же вязнет. Во всяком случае, на моих.

Так… Сердце в который уже раз екнуло. Значит, «скорое возвращение домой» — это глупости? Его отсюда не выпустят, значит? Типа, спасибо, что не сунут под прозрачный колпак? Что же этому борову от него надо?

— Понимаешь, — как ни в чем не бывало продолжал князь, — что нам с тобой этот несчастный Тхаран? Какая от него, скажи, польза? То есть раньше-то, понятно, польза была. Собрать воедино древнее знание, развивать тайную науку, заручиться поддержкой бестелесных сил — все это правильно, все это нужно. Но Тхаран отстал от жизни, и значит, должен умереть. Таковы законы. Старое уходит, сменяясь новым… которое когда-нибудь тоже будет старым… Единяне тут весьма полезны, между нами. Это, знаешь ли, как крысы, пускай грызут падаль. А мы с тобой пойдем дальше, взяв от Тхарана все потребное…

Митька присел на корточки, прислонившись лопатками к гладко отполированному мрамору. Ну ни фига себе откровения! Может, он совсем на голову больной? С Тхараном воевать собрался, что ли? Вместе с единянами? И думает, будто они его в компанию примут?

— В этом Круге уже нечего делать, — не глядя на Митьку, негромко бормотал князь. — Тут расплодятся единяне, все напортят, порушат, пожгут, совсем никаких условий для работы… Но скоро все изменится. Они, старцы-плащеносцы, этого еще не знают. И уж подавно не знают единянские невежды, надеются на своего Спящего. Ха! И против Спящего у меня кое-что припасено. Очень хорошее, знаешь ли, сонное зелье. И потом, коллекция же… Я вот думал, что с тобой делать, — без всякого перехода произнес он вдруг. — И понял, что незачем отдавать тебя Тхарану. Зачем помогать старине Хайяару? Уйдут ли они в свой Древесный Круг, вырежут ли их здесь псы Единого, для меня без разницы. Князь помолчал, облизнул пересохшие губы и шагнул к Митьке. Крепко сдавил плечо.

— Вот какая штука, мальчик, — жарко задышал он ему в ухо, — есть у меня на тебя некие виды. Поначалу думал я поразвлечься. Это же такое удовольствие — провести юнца по всем сферам ужаса, добиваться то ярости, то собачьей покорности, то искренней любви… да-да, той самой глупости, для слабых людей. Я уверяю, это чудесно! Тебе понравится, когда попробуешь. Я научу… Откроешь бездну удовольствия, мальчик… Но потом я подумал — а чем в этом смысле ты лучше всех прочих, которые стоят мне горсточку огримов или вообще ничего не стоят? Не все ли равно, кого дрессировать, местного или пришлого? Нет, я предусмотрел о тебе нечто большее. Мне нужен ученик, Митика. Хотя мне и удастся найти снадобье бессмертия, а рано или поздно это удастся, никаких сомнений, то все равно одному-то скучно. Знания, мои бесценные знания надо же кому-то передать. И кому? Не этим же придуркам из Тхарана, не видящим дальше собственного носа! Нет, мне нужен был кто-то другой… не олларец, не варвар… кто-то из совсем другого мира. И знаешь, ты мне понравился. Ты вполне подходишь. Дурь я из тебя выбью, это просто, а зато будешь моим учеником… Если бы я собирался когда-нибудь умереть, то сказал бы — моим наследником. Но поскольку я буду жить вечно, на наследство не рассчитывай. То есть я, конечно, много всего тебе подарю — и этот замок, если хочешь, и земли, и сотни тысяч рабов… но это все такие пустяки!

Митька с ужасом глядел на него, совершенно отчетливо, до рези в глазах понимая: князь безумен. Пускай он и мудрец, и маг, и все такое — но ведь полная шиза, сюда бы санитаров и «Скорую» с мигалкой… а еще лучше взвод омоновцев… и гранатомет не помешал бы…

— Не надо мне этого ничего, — тихо и обречено прошептал он, уставясь в пол. — Я домой хочу!

— И домой пойдешь, не сомневайся, — беспечно ответил Диу-ла-мау-Тмер. — Как только я обучу тебя основам, то и отпущу. Тогда все будет просто, тогда будем ходить меж Кругами как из комнаты в комнату. Между прочим, ты мне как раз очень пригодишься в Железном Круге. У меня есть некие планы, Митика. Мне нужен там доверенный человек. Так что потерпи еще немного… несколько лет, и ты вернешься домой, вооруженный всею мудростью… ну, то есть моею мудростью.

Митька резко встал, сбросил с плеча княжескую руку. Отвращение пересилило страх.

— Не нужна мне никакая мудрость, и не собираюсь я у вас ничему учиться! По горло сыт вашими олларскими зверствами!

Князь грустно покачал головой.

— Ай, как нехорошо! Сколько все-таки внутри у тебя дури! Ничего, вытряхнем. Ты не воображай, кстати, что старичок Диу — мягкое и безвольное создание. Нет, ты у меня узнаешь по-настоящему твердую руку. Глупыш, тебя ведь никто не спрашивает, чего ты хочешь. Важно лишь чего хочу я. Потому что я сильнее. И всегда буду сильнее. А за дерзость, учти, буду наказывать. Тебя уже есть за что наказать. Сам посуди — вот уже второй день ты без всякого моего позволения бродишь по запретным местам, выведываешь мои тайны, разговариваешь со всякими жалкими предателями… Ну разве это хорошо? Ты что же, в самом деле думал, будто станешь тут волшебными камушками размахивать, а глупый князь ничего такого не заметит? Не скрою, я с интересом наблюдал за твоими прогулками. Стоило тебе лишь приложить свой изумруд к стенке — и охранные духи немедленно донесли мне все. Скажи спасибо, что не поозорничали там, в подземелье, не попугали тебя. Мне, мне скажи спасибо, это я им не велел. Гораздо интереснее посмотреть на тебя… скажем так, в естественных условиях. Я и на этого паршивца не обращал внимания… да, вон на этого, полюбуйся!

Князь махнул рукой влево, резко щелкнув при этом пальцами — и Митька увидел вдруг Синто! Непривычно бледный, натянутый как струна, он стоял в десяти шагах, сжимая тонкую, кривую саблю.

— Вот, полюбуйся на скверное поведение своего раба! Мерзкое отродье, да будет тебе известно, вчера ходило за тобой по темнице, сегодня сопровождало тебя сюда. В то время как щенок должен был посещать занятия по дьордо-хмангу!

Митьку бросило в холод. Ну ни фига себе! Значит, Синто невидимо следовал за ним, охранял… урода вчерашнего безумного, видать, он и отоварил… Клинок где-то добыл. А ведь знал же, не мог не знать, что с ним князь сделает, если поймает. Чем все и кончилось… Как это он говорил? «Понимаешь, если тебя не видят, это еще не значит, что ты невидимка». Он судорожно вздохнул. Глаза защипало, и не хватало лишь разреветься.

— Ну не отвратительно ли, а? Обманывал своего господина, обманывал своих наставников, будто господин запретил отлучаться от своей драгоценной особы… Митика, ты это дело так не оставляй. Сегодня же хорошенько накажи. Если не умеешь, я покажу, как это делается. Но никак не менее сотни розог!

Митька молча опустился к стене. На глаза попался забытый, валяющийся без толку кассарский меч. Конечно, все это глупо и бессмысленно, но вдруг? Вдруг князь сейчас и не думает о защите, вдруг он настолько упивается своим могуществом, что раскрылся? Один точный удар… лучше под ребро… ведь учил же его кассар. Не замахиваясь… легкое, скользящее движение. Нырок, поворот, отход… Пальцы медленно поползли к рукояти. Князь не замечал! Есть! Ладонь обожгло неожиданным холодом.

Так… До князя близко, хватит и одного прыжка… только вот не научился он еще прыгать из положения сидя. Что ж, придется вставать.

Ох как это не хотелось! В глубине души он даже мечтал сейчас о парализующем страхе, тогда ведь и совесть не царапалась бы… Кому под силу сладить с враждебной магией? А тут тело вполне слушалось, и страх был другим… плотным каким-то, тяжелым… как мокрый ватник. Вроде и не смирительная рубашка, а поди побегай-попрыгай… Ну же! Это как с причала головой вниз, в холодную, одновременно манящую и отпугивающую воду. Чем больше рассусоливаешь, тем слабее решимость. Значит, нечего тянуть. Старт!

Он рванулся, и даже сумел подскочить к князю вплотную… и даже рубанул… воздух. Потому что князя здесь уже не было, он приветливо скалился в пяти шагах правее.

— Ой, какие мы грозные! И какие медленные! Имей в виду, за эту выходку я накажу тебя вдвойне. Во-первых, за то, что осмелился поднять руку на меня, своего учителя и господина. А во-вторых, за то, что не сумел дотянуться. Ибо сказано древними: «не умеешь — не берись!».

И тут лицо князя вытянулось, брови удивленно поползли вверх. Митька в первую секунду не понял, что случилось — свист рассекаемого воздуха, мелькнувшая перед глазами тень — и глухой металлический лязг.

— А вот у этого получилось, — недовольно процедил князь, пиная лежащего возле его ног Синто. — Страшно даже подумать, что было бы, не надень я панцирь под эту уютную домашнюю накидку… Тогда пришлось бы тратить на поганца живую силу… а это какой-никакой, а расход… а я не люблю пустое расточительство.

Халат князя был распорот как раз там, куда метил и Митька, а сам Диу-ла-мау-Тмер держал в руках тонкую саблю и недоуменно ее разглядывал. Потом рассеянно разломал пополам, точно это была сухая ветка.

— Вот уж от кого я не ожидал, — грустно качая головой, князь вновь пнул Синто под ребро. — Ну ладно ты, несмышленыш, ничего еще не понимаешь, собой не владеешь… Но этот-то, этот. Ведь учили же, ума вкладывали… Похоже, Митика, его порка сегодня отменяется. Думаю, жить ему более незачем, так что придумаем-ка лучше подходящую казнь. Вот выбери сам: кол, костер, муравьиная яма…

Митька поглядел на князя с такой ненавистью, что превратись она в огонь, князь тут же обернулся бы кучкой пепла. Но жечь взглядом он не умел. Еще не научили…

— Ай, как скверно, — спокойно встретив его взгляд, продолжал князь. — Какая черная неблагодарность! И это при том, что у меня насчет тебя такие роскошные планы…

— Планы у тебя действительно роскошные, князь, — раздался откуда-то сзади голос. — насколько я понимаю, ты собрался продать мальчишку Тайной Палате государя Айяру? Мне лишь не удалось узнать, почем…

Сперва Митька увидел, как побелело княжеское лицо, и лишь затем резко обернулся. Невдалеке, небрежно привалившись к стене, стоял Харт-ла-Гир. В легком походном доспехе, сжимая огромный, локтя в три длиной меч.

— Пора, князь Диу, — улыбнулся кассар. — Пора ставить точку в твоей излишне затянувшейся жизни. Погляди мне в глаза, тварь. Вспомни Гир. Сейчас я тебя буду убивать.

Князь лишь снисходительно улыбнулся в ответ.

11.

Звонок в дверь был мягок, будто прикосновение кошачьей лапки. Две высокие ноты — ля и фа-диез. Настя откинула одеяло и, как была — босая, в ночной сорочке, пошла открывать. Непонятно, почему это она так легко проснулась, в полчетвертого ночи. Непонятно, почему не спросила, кто. А ведь стоявший в тусклом коридоре никак не внушал доверия. Плюгавенький мужичонка в не то чтобы грязном, но довольно помятом костюме, с рыбьими бессмысленными глазками, жиденькими волосами, с трудом маскирующими лысину. Нет чтобы недовольным тоном спросить: кто? Нет чтобы подумать о времени — она просто щелкнула затворами, приоткрыв тяжелую, поставленную еще в начале девяностых железную дверь.

От мужичка так и веяло неопределенной пакостью, такого, быть может, стоило бы ничего не выясняя, взять за шиворот и крепким пинком придать ему ускорение — но мы ведь так не можем, мы интеллигентные люди. А мужичок деловито просочился в квартиру, зыркая по сторонам и, казалось, совершенно не обращая внимания на Настю. Он не говорил ни слова, и Настя тоже молчала, только щелкнула выключателем, и прихожую залило неожиданно ярким светом. Сразу стало стыдно за старенькие, лоснящиеся обои, скособоченную вешалку — все не доходили руки ею заняться, за покарябанный паркет пола.

Ночной гость, однако, поступил более чем странно. Он хлопнул в ладоши и как-то вдруг сразу съежился, оплыл, точно под одеждой у него вместо тела были воздушные шарики, и вот сейчас их проткнули иглой. Лицо его сморщилось и растаяло в воздухе, пиджак и брюки плавно опустились вниз, и спустя мгновение ничего, кроме груды одежды, от мужичка не осталось. Но одежда, однако же, странно и неприятно колыхалась, словно под нею все-таки было что-то. И вот — что-то выползло из-под тряпок. Это оказались тараканы. Рыжие наглые твари, сотни тараканов, тысячи. Всякие — и шустрая, с маковое зернышко, молодежь, и огромные, едва ли не с вишню, ветераны. Деловито расползаясь по всем углам, они держались уверенно, как хозяева.

Настя ненавидела тараканов и боялась их, пожалуй, больше чем крыс или грабителей. Но, опять же странность, она не завизжала, не хлопнулась в обморок (что изредка с нею бывало), а спокойно и вместе с тем обречено направилась в кухню. Не зажигая света, наощупь достала из шкафчика под мойкой баллончик «Рейда» и вернулась в коридор — пшикать. Уныло и упорно, точно и не веря в действенность средства, и не позволяя себе опустить руки. А горку одежды, покрывающую поношенные ботинки сорок второго размера, она даже и не замечала.

Петрушко резко приподнялся на локте, глотнул ночного воздуха. Все исчезло — и оккупанты-тараканы, и ботинки, и печальная Настя. Приснится же такое! Поневоле скажешь «блин», хотя того же Лешку упорно отучаешь от подобного словесного мусора.

Вокруг был шатер, пропахший дымом костра, такой привычный за последние дни, такой реальный. Там, за плотной тканью, висела над землей ночь, храпели стреноженные кони, чуть слышно перекликались у костров «бдящие», это внутренняя цепь, а еще дальше, у подножья холма, затаилась внешняя, «тиал-гинтаму», проще говоря, боевое охранение. Птица не пролетит, мышь не пролезет… за таракана, правда, ручаться нельзя.

Бедная! Как же она там одна… Петрушко внезапно понял, что больше всего на свете хочет туда, чтобы прижаться к ее теплому, родному телу, прикоснуться к волосам, поцеловать ямочку под ключицей… Волна бесполезной, неизрасходованной нежности поднялась в нем — и схлынула, как и всякая волна. Утешить, обнять, гладить упругую кожу, ощущать возле своего уха ее прерывистое, жаркое дыхание… Увы, все это пока недоступно. По астралу этого не передать. Хорошо хоть вообще возможна эта связь — зыбкая, ненадежная, многоступенчатая. Миал-Тмингу, сухонький, пожилой «Посвященный», передает его слова Вестнику Аламу. Это, как он говорит, легко, если все внутри одного Круга. Вот Аламу проткнуть силой своего духа Тонкий Вихрь уже гораздо сложнее. А там, на Земле, его слова ловит Гена и звонит с мобильника Насте. Голос, возможно, слегка и искажен, но чего взять с наших телефонных линий? Много и не поговоришь, буквально несколько фраз. «Привет! Много говорить не могу, тут к автомату очередь… Да, напал на след… продвигаемся. Откуда? Из Керженца, и мне сейчас бежать на обратную электричку. У тебя все путем? Если чего, Юрику звони. Ну давай, родная! Люблю, целую, жду…» И короткие гудки — ей. А ему — волны в серебряной чаше, почти такой же, как у Гены, и расплывается бородатое лицо Алама, и массирует виски усталый Миал-Тмингу. Больше пары минут он не выдерживает. Слабенький маг… Собственно, даже и не маг, а «хаграно», ученик. «Я не волшебник, я только учусь». Конечно, уже лет тридцать Миал-Тмингу не учится, с тех пор, как сбежал из Тхарана, до глубины души потрясенный единянской проповедью. Не то что Алам, дослужившийся до Великого Посвящения. Что характерно — оба терпеть не могут вспоминать свою прежнюю, тхаранскую жизнь. Оба презирают магическое искусство, обращаясь к нему лишь по крайней необходимости. Миал-Тмингу, похоже, не верит, будто общаться Вик-Тору с женой — такая уж насущная необходимость. «Все просто, — говорит он наставительно, — благочестивый муж отправился в поход, благочестивая жена сидит в горнице и ждет, и молит Единого. Обычное дело… ни к чему вам эти разговоры. Уж не обижайся, Вик-Тору, а странные вы, люди из Железного… Может, и Единый в вашем Круге воплотился, и все знание вам дано, не то что нам, кусочками, а вот же — простых вещей не разумеете».

Он вновь лег, накрылся шерстяной накидкой. Бесполезно — сна все равно ни в одном глазу. На смену сгинувшим в подсознании тараканам явились привычные уже мысли — тяжелые, шершавые… Лешка… Легко было говорить Насте «продвигаемся» — а шут его знает, чем все на деле кончится. Ну, да, продвигаемся, с каждым днем все ближе к замку Айн-Лиуси. Может, к завтрашнему вечеру и выйдем. А потом? Сколько придется штурмовать эту твердыню? Тем более, как? Хандара — это же легкая кавалерия, ни тебе осадных орудий, ни пушек. Какие пушки… тут баллиста считается вершиной технической мысли. Может, под стенами полгода придется провести… а тем временем Лешка… а Лешку… Да, Виктор Михайлович понимал — Хайяар вовсе не собирался губить ребенка. Но то Хайяар, а то князь Диу, о котором за пять дней пути уже довелось наслушаться всяких ужасов. Крестьяне в селах, где они останавливались запастись питьевой водой и продуктами, прямо-таки серели лицами при одном лишь упоминании этого имени. Мало кто вообще отваживался говорить, но все-таки говорили… И оборотень он, князь Диу, огнедышащим змеем оборачивается, и упырь, кровь сосет… детскую кровь, между прочим. И бессмертный он, ни огнем, ни железом его не взять, и злые духи ему служат… Да, разумеется, на девяносто девять процентов это фольклор, сказки — но каким же гадом надо быть, чтобы породить подобный фольклор!

Интересно, как все-таки Илси-Тнаури собирается брать замок? Сколько вчера с ним проговорили, а ясности — ноль. Пороха тут не знают, соответственно, о саперном деле понятие начисто отсутствует. Надеяться найти подземный ход в замок — глупо. Наверняка он есть, и, возможно, даже не один, но отыскать их невозможно. Местные крестьяне, ясное дело, ничего такого не знают, и знать не могут — в противном случае князь Диу был бы полным дураком. Перебежчик из замка? Откуда он, интересно, возьмется? Или… или у воеводы Илси-Тнаури есть там, в замке, свои люди? Но ни о чем таком улыбчивый служака не говорил.

Вообще с Илси-Тнаури было легко — примерно так же, как с государем Айлва. Нормальный мужик, типичный офицер, в меру насмешлив, в меру невоздержан на язык… и неглуп, весьма неглуп. Похоже, несмотря на общую дикость, все-таки какое-то понятие о тактике и стратегии у людей тут имеется. Илси-Тнаури любил поговорить на теоретические темы. Правда, Петрушко не считал себя особым специалистом в военном деле. Пехотное училище не в счет, сразу после выпуска была беседа с обаятельным майором — и работать по полученной специальности не довелось… а в органах он занимался отнюдь не армейскими вопросами. Хотя, конечно, умные книжки читать приходилось, военные мемуары опять же… Илси-Тнаури слушал жадно и многое, видимо, мотал на ус. Однако подкрепить теорию практикой пока не довелось — путь был на удивление мирный. Видимо, весть о пятитысячной хандаре распространялась со скоростью звука, и всякая шушера — придорожные разбойники, забредающие сюда племена кочевников, отряды местных владетельных кассаров — спешили на всякий случай убраться с дороги. Оно и понятно — заурядное по земным меркам войсковое соединение здесь, видимо, понимается как вся королевская конница, вся королевская рать…

Он так погрузился в мысли, что не сразу различил шорох. Слабый, осторожный… Может, все-таки мышь? Так, интересная мышка-норушка… Вернее, наружка. Ведь снаружи суетятся… вроде бы пытаются разрезать ткань шатра. Очень, очень интересно! Рука сама потянулась к костяной рукояти кинжала. Только ведь кромешная тьма… а зажигать масляную лампу долго и сложно… Может, и зря он отказался от слуги. Но уж больно дико было наблюдать, как офицерам носили воду для омовения, подставляли спину, дабы легче вскочить в седло, и только что пяток на ночь не чесали. Виктор Михайлович очень такого не любил — еще со времен училища. Поэтому на предложение Илси-Тнаури он ответил ледяной улыбкой. Теперь вот придется надеяться лишь на себя. Ну да ничего, в свое время учили работать в темноте. И пускай сия наука помнится смутно, но все же…

Петрушко отбросил накидку и присел, готовясь встретить ночного гостя. Мысль закричать и тем поднять тревогу он тут же отмел. Уж если кому-то он потребовался, надо раскрутить это дело до логического конца. Значит, нельзя спугнуть.

Судя по дыханию, работал кто-то один. Что ж, уже легче. Может, даже и удастся скрутить, если только самбо не полностью выветрилось из отягощенных высокими думами мозгов. А магии бояться нечего, еще Алам говорил, вешая ему на грудь маленькую, с палец величиной деревянную рыбку. Знак, который носят все единяне. То есть, можно сказать, за своего приняли, хотя от предложения просветиться путем схождения в воду Петрушко на всякий случай отказался. «Дело, понимаете ли, ответственное, обмозговать бы… взвесить… не будем спешить, хорошо?» Во всяком случае, по уверениям Вестника, деревянная рыбка ослабляла любую враждебную магию.

Наконец усилия того, сопящего снаружи, увенчались успехом. Он прорезал достаточно большое прямоугольное отверстие, из которого сейчас же потянуло горьким травяным ветром, и появился даже кусочек неба — черного, но все же не настолько, как тягучая тьма в шатре. Потом на фоне неба появилась голова.

Ну-ну… Петрушко еще заранее скатал шерстяную накидку так, чтобы она изображала завернувшегося человека, видящего светлые сны о далеком доме… а сам стоял сбоку, в расслабленной позе. Этой расслабленности его в секции с большим трудом обучили. Кинжал он пока сунул за пояс — дай Бог обойтись без кровопролития.

И вот гибкая черная фигура по-кошачьи юркнула внутрь. Склонилась над накидкой, примерилась — и рука с чем-то острым резко нырнула вниз.

Петрушко, задержав дыхание, прыгнул на звук. Звуков-то все равно было достаточно. И тело, как выяснилось вскоре, неплохо помнило давние уроки. Прыжок на спину, болевой захват шеи, переворот на спину. К счастью, противник оказался отнюдь не медведеподобным. Ни с того ни в сего вспомнился контролер в троллейбусе. Того бы он не завалил… по таким бугаям лишь бомжи-Семецкие работают.

— Дернешься, зарежу, — спокойно сообщил Виктор Михайлович, левой рукой удерживая в захвате шею, а правой поднося узкое лезвие к горлу пленника.

— Режь сейчас, — отчаянно булькая, отозвался тот. Судя по голосу, совсем молодой.

— Нет уж, — сообщил Петрушко, — у нас так не принято. Сперва надо ознакомить общественность, провести дознание, чтобы все согласно закона.

И он оглушительно заорал — первое, что пришло в голову: «Рота — подъем!» От волнения даже забыв перейти на олларский.

Вскоре в шатре сделалось тесно от людей и дымно от множества факелов.

12.

— Что, прямо вот сразу? — голос князя так и лучился чем-то, только Митька не понимал, чем. Не то медом, не то ядом… или и то, и другое вместе, в одной чашке. Сам князь стоял шагах в десяти от кассара, безоружный, улыбающийся.

— А чего тянуть? — пожал плечами Харт-ла-Гир. — По-моему, пожил ты уже достаточно, пора и в нижние пещеры, змей кормить.

— Может, сперва пообедаем? Сегодня у меня как раз змеиное мясо, тушеное с овощами. Или, по старой памяти, предпочтешь заплесневелую лепешку? Наверное, у меня найдется, если хорошенько поискать. А развлечься, кстати, не желаешь? Имеется большой выбор юных и пылких…

Кассар ни слова не говоря прыгнул, на миг силуэт его расплылся — и сразу же он оказался возле князя, проткнул мечом… к несчастью, не владетеля Тмерского, а всего лишь душный воздух. Сам ла-мау, как-то вдруг очутившийся у него за спиной, снисходительно похлопал его по плечу.

— Я смотрю, мало чему тебя научили. Бездарен ты, братец. А ведь возился с тобой старина Хайяар, возился… да что с него взять, с толстолобого… Мужик он и есть мужик, никакого, понимаешь, благородства, никакой тонкости.

— Пасть захлопни, предатель! — сумрачно бросил Харт-ла-Гир, вновь оборачиваясь к князю.

— Ну вот, я же говорю: чувствуется школа. Ты вот сам посуди, разве это мыслимо: чтобы кассар в обучение к мужику пошел? Высокие, небось, животы от смеха надорвали, с небес подсматривая.

— Господин мой Хайяар благородный человек, — вскинулся кассар. — И сын благородного.

— Угу, только от навоза отмыться не успел… Его отец землю пахал, пока не подсуетился и не выпросил свободу и титул… хотя, как и любой мужик, заслуживал изрядных палок. Нет, дорогой мой, так быстро благородными не становятся… Вот посмотри на меня… Род мой известен полторы тысячи лет, упомянут в Желтых Свитках. Да хотя бы и на себя посмотри. Захудалые вы, конечно, Гиры, но лет триста, пожалуй, наскребете… наскребешь то есть.

На кассара было страшно смотреть. Вены на лбу его вздулись, к лицу прилила кровь, и он молча и резко рубанул мечом.

— Ну вот, — секундой спустя сокрушенно проворчал князь, — сговорились вы сегодня все, что ли? Халат мне весь попортили, теперь на швейника тратиться… как не стыдно?

— Кто говорит о стыде? — плюнул ему под ноги Харт-ла-Гир. — Предатель Тхарана, предатель государя? Уж не ты ли, мерзавец, собрался продать этого мальчика людям Хниа-Луаму, начальнику государевой Тайной Палаты? И ведь почти успел… кораблю-то недолго оставалось плыть, особенно если духов ветра в паруса запрячь… Уж не они ли, лазоревые воины, стоят сейчас лагерем в полудне пути от твоего замка и ждут лишь сигнала, дабы прийти и получить свое? А кто, интересно, посылал свиток изменнику Айлва-ла-мош-Кеурами, предлагая дружбу, золото и руку с мечом, лишь бы тебя не трогали его хандары? Кто клялся в любви к Единому и честил Высоких Господ наших?

— Я гляжу, ты многое унюхал, щенок… — задумчиво произнес князь. — Все такой же шустрый, все такой же глупый… Ничего-то ты не понял, да и где уж… Ну и чего ты хочешь? Чтобы я объяснял какому-то жалкому ублюдку всю глубину моих планов? Не дождешься! Давай лучше решим вот что: как именно тебе умереть? Сегодня так и так устраиваем казнь, вот этого дурня казним, — махнул он рукой в сторону тяжело дышавшего Синто. — Так объединять вас, или по отдельности? Как тебе муравьиная яма? Или лучше в кипятке сварить? Какие будут пожелания?

Кассар неожиданно расслабился, уперся острием меча в пол и задумчиво взглянул на князя.

— Я многое унюхал, — согласился он вполголоса. — И не так уж это было сложно. Ты, видимо, совсем обнаглел, князь, ты уже никого не боишься — ни Тхарана, ни государя, ни гнева Высоких Господ. Ты даже не прячешь следов. Надеешься на Господина мрака?

— Почему бы и нет? — Диу-ла-мау-Тмер с недовольным видом разглядывал дыры на халате. — Тиура-Гьянни-Лоу меня пока что не подводил. Мы, видишь ли, нужны друг другу.

— Что ж, — кивнул кассар, — очень скоро ты уже перестанешь быть ему полезным. Какая польза от тени? Ведь я и в самом деле убью тебя, и никакие прислуживающие духи не помогут. И знаешь почему? Ты слишком много суетишься, владетель Тмерский. Ты всегда пытаешься обогнать судьбу хотя бы на полшага… И тебе это удается, и ты все больше удаляешься от того единственного места, где тебе надлежит быть, чтобы оставаться в единстве с Сущим. Ты удалился уже настолько, что покинул область жизни и шагаешь теперь в долине смертной. Ты уже сошел в свои нижние пещеры, только сам не видишь этого… не желаешь видеть. Я сказал, что убью тебя, и я действительно убью, но я лишь сделаю явным то, что на самом деле давно уже случилось. Заключая завет с Господином мрака, разве ты не знал, какой будет плата?

Митька, не спуская с него глаз, подобрался поближе к Синто. Искоса взглянул на князя — но тому сейчас явно было не до Митьки. Повернувшись к кассару, он слушал его со странной, какой-то мечтательной улыбочкой.

Синто все еще лежал лицом навзничь и, хотя дышал часто и хрипло, был, похоже, без сознания. Видимо, князь ударил его сильно… и ведь непонятно, что теперь делать, как приводить в чувство. Сев рядом на корточки, он положил ему руку на затылок, под кромку ошейника. Пальцы ощутили какая-то жилку, что пульсировала быстро и неровно. И Митька неожиданно подумал — а не лучше ли, чтобы он и оставался вот так, в беспамятстве? Ведь если князь не шутил насчет казни… продолжать эту мысль ему очень не хотелось. Но ведь надежда на кассара очень хиленькая. Похоже, князь Диу непобедим.

— Кстати, — оживившись какой-то своей мысли, князь заговорил нарочито медленно, вкрадчиво. — Я вот подумал, что справедливости ради надо бы тебе дать последнюю возможность исправиться.

— С каких это пор ты уверовал в справедливость? — рассеянно спросил кассар. Он зачем-то прислонил к стене свой меч, а сам отошел подальше, почти к самому центру, где клубилась в невидимом стакане багровая масса.

— Я неверно выразился, — признал князь. — Справедливость — это для дураков, умные люди признают лишь интерес. Ну так вот мне просто стало интересно. Вот гляди, и тебя, и этого мальчишку, — палец его указал на распластанного на полу Синто, — сегодня казнят, и казнят мучительно. Я же предлагаю тебе иное. Ублажи Господина мрака, принеси ему мальчишку в жертву — и можешь убираться из моего замка. Можешь даже докладывать обо мне Собранию Старцев — теперь-то все равно. Смотри, и жизнь свою молодую спасешь, и парнишку от мук избавишь. Чик по горлу — и он уже внизу. Змей, как ты выражаешься, кормит. Хотя на самом деле там и не змеи вовсе, но куда уж тебе вместить… Решай, хаграно!

Слово это показалось Митьке смутно знакомым. Странно, вроде и ничего оно не означало по-олларски, но ведь не просто же так! Может, на этом их древнем языке? Он вдруг вспомнил, кто еще так называл кассара. Ну конечно, тот бродячий единянский проповедник, замученный в деревне… как же она называлась? А, Хилъяу-Тамга. Ну и названьице…

А может… Может, и в самом деле лучше кассару согласиться? Раз уж совсем ничего нельзя сделать, раз уж Синто ждет сегодня жуткая смерть… так хоть чтобы без мучений. Синто… Его единственный здешний друг. Если не считать Хьясси, конечно. Ну почему так получается — стоит лишь появиться другу, и тут же его убивают? И каждый раз — для этой скотины, Господина мрака. Вот уж кому Митька охотно плюнул в лицо… если, конечно, у твари оно есть. Что же тогда Единый? Куда смотрит? Если Он такой всемогущий — почему тогда не прихлопнет ядовитого паука?

К глазам вновь подкатили слезы. Ну не может же быть все так отвратительно? Хоть что-то же должно случиться? «Единый, ну сделай же хоть что-нибудь, в конце концов! Ну плевать, что Синто в Тебя не верит! Зато я верю… пускай и чуть-чуть, но все-таки… а он мой друг. Он разве виноват, что ему ничего о Тебе не сказали? Неужели его совсем уж никак нельзя спасти? Ну хоть какое-нибудь чудо, а? Молнией князя долбани, что ли… Тут, правда, неба нет, один потолок… неоткуда молнии лететь. Тогда пускай потолок обвалится! Прямо на лысину… или еще что-нибудь».

— Что ж, князь Диу, Владетель Тмерский, черного плаща носитель, я решил…

Кассар говорил негромко и даже как-то задумчиво. Пальцы его сплетались и расплетались, образуя странные фигуры. На меч свой он, казалось, и не смотрел.

— И решил я вот что…

В пальцах его правой руки вдруг сам собой засветился большой фиолетовый кристалл.

— Думаешь, Наставник не предусмотрел того, что сегодня случилось? Ты и впрямь держал меня за дурачка, надеющегося в поединке с тобой на простой меч? Тебя погубила жадность, князь. Уйди же во тьму!

— Что? — Митька с недоверием и радостью видел, как лицо князя вытянулось. Похоже, кассару удалось сбить его веселый издевательский тон. — Что ты имеешь в виду?

— То, что уже поздно метаться, князь. Все камни Наставника связаны между собой. Польстился на изумруд? Ну так вот же!

Он резко, без замаху, метнул в князя фиолетовым камнем, прокричал какое-то жуткое, режущее ухо слово — и кристалл, вспыхнув напоследок сиреневым пламенем, взорвался.

Грохот был такой, будто Единый, услышав Митькины молитвы, обрушил потолок. Но нет — потолок оставался цел, зато князь завизжал пронзительно, словно пущенный под нож поросенок. Его окутало на миг зеленоватое сияние, хлопнул воздух, а потом кровь, темная, быстрая, фонтаном выплеснулась из его левого бока. Халат мгновенно пропитался ею, тяжелые струйки упали на розовый пол, тут же растеклись маленькими черными ручейками. Казалось, ручейки эти, переплетаясь, образуют буквы непонятного алфавита.

Князь, однако, удержался на ногах. Мрачно посмотрев на кассара (а в руках у того вновь появился меч), он бросил в воздух несколько непонятных фраз, и Митька почувствовал, как сразу стало трудно дышать. Воздух в зале сделался плотным чуть ли не как вода, ослабел свет и запрыгали по стенам черные уродливые тени.

— Ловок, ничего не скажешь, — кривя губы в ухмылке, прошептал князь. — Да только ошибся ты, щенок. Этим меня не убьешь. До геллглу ты все же не достал.

— Теперь и мечом достану, — спокойно ответил кассар и двинулся на него.

— А вот попробуй, — сползая по стенке, выкашлял князь. — Тогда всем нам тут и конец. Живая сила там, — махнул он ладонью в центр зала, — на меня заклята. Умру я, лопнет сдерживающая стена, и выльется, всех сожжет. И пацана твоего, лемгну Хайяарова. Ну что, падаль? Победил? Хочешь своему Наставничку смерти, а? Тогда давай, режь меня. Ну?

Харт-ла-Гир вдруг оказался возле Митьки. Рывком поднял его, заглянул в глаза.

— Слушай внимательно. Сейчас ты уйдешь. Не знаю, куда, но беги подальше… Ищи людей Белого Старца, Иргру-Йаро. Он поможет…

— Ты чего-то глупое говоришь, мальчишка, — расслышал его шепот князь. Надо же, умирающий, с распоротым брюхом, истекая кровью — а расслышал. — Никто никуда не уйдет. Стихийные духи перекрыли все выходы, а стража скоро будет здесь. Я, пожалуй, даже не стану тебя убивать сейчас. Отложим до моего выздоровления, и потом уж, в торжественной обстановке…

— Посмотрим, — не оборачиваясь, бросил Харт-ла-Гир, и тут же на ладони его оказался еще один камень, на сей раз янтарно-желтый, со вспыхивающими в его глубине красными искрами. — Это последний из даров Наставника. Митика, сейчас я открою тебе Темную Дорогу. Не знаю, как далеко ты сможешь уйти, но постарайся как можно дальше… не сворачивай в сторону. Хотя тебя будут там всякие сманивать… Ты им не верь, это даже не призраки, а так… пустота… Не сворачивай, сколько сил хватит. Свернешь — тебя выбросит в мир. И если это случится в землях Тмер…

Он сжал камень между ладонями, нараспев произнес очередную абракадабру — и прямо напротив Митьки в воздухе возникло темное пятно. С каждой секундой оно росло, чернело, там, в открывшейся глубине, что-то протяжно дышало, хлюпало, по краям треща, вспыхивали и гасли золотистые искры. И тянуло холодом, но не снежно-ледяным, а гнилым каким-то, точно из подвала, где давно уже разлагается непогребенный труп.

— Иди, Митика! — велел кассар. — Меч, кстати, подбери, может, и пригодится.

— Без Синто никуда не пойду, — звенящим голосом ответил Митька, снизу вверх глядя в страшные, налитые кровью кассарские глаза. — Я друзей не бросаю!

— Эта Дорога не для двоих, — нависая над ним, яростно прошипел кассар. — Только один живой может ею пройти, двое — погибнут сразу.

— Тогда уж лучше здесь умереть. А спасаться одному — западло. Не забыли про Хьясси? Хватит мне этого счастья.

— Паршивец, думаешь, я буду тебя спрашивать?

Отбросив свой меч, кассар одним движением сгреб его, больно сдавил затылок, пригнул колени к подбородку — и легко, словно волейбольный мяч, зашвырнул его в темную дыру.

И уже оттуда, из обволакивающей, плотной тьмы Митька, изловчившись, сумел-таки, извернувшись, увидеть, как розовые стены зала вздулись пузырями, лопнули, и оттуда толпой повалили серые, бесформенные тени. Навалились на кассара, обволокли, прижали к полу.

И еще он услышал смех. Торжествующий, задорный смех князя Диу.

Потом тьма сомкнулась, исчезло все, но под ногами оказалось что-то твердое. Похоже на бетонные плиты. Или шершавый, потрескавшийся асфальт.

Он попробовал было двинуться назад. Бесполезно. Тьма, плотная и упругая как резина, не пускала его. Сколько ни толкайся, сколько ни стучи кулаками — ни на миллиметр не сдвинешься. Оставалось идти вперед, в холодную, бессмысленную пустоту. Непонятно куда, непонятно, зачем.

Он шел и плакал, и сам не замечал своих слез. Жалко было сразу всех — и Синто, и Хьясси, и даже кассара. Но больше всего жалел он себя.

13.

Следствие отложили до рассвета — оба они с Илси-Тнаури решили, пускай люди выспятся. Лучше на полчаса задержать выступление, чем двигаться в путь с красными глазами и клюя носом. Пленника привязали к столбу в центре лагеря, приставили охранять пятерку мрачного вида солдат — из личной охраны воеводы. Тот, матерясь сквозь зубы, извинялся перед Петрушко и клялся повесить тех, кого негласно отрядил обеспечивать безопасность дорогого гостя и коллеги. Еле-еле удалось его притормозить до утра.

Виктор Михайлович, впрочем, уже не уснул. Волны муторного забытья периодически захлестывали сознание, но все они, как и положено волнам, гасли, а на душе было сухо и как-то шершаво. Кому и зачем понадобилось его резать? Тем более так наивно, непрофессионально, словно нарочно подставляясь… Вот еще новая интрига, и, по всему видать, придется ее раскапывать… И это вместо главного…

Рассвет не замедлил явиться. Здесь, на вершине холма, он распустился прекрасным желто-розовым цветком, и лежащие в низинах тени казались прохладными, покрытыми капельками росы листьями. Солнце еще не вынырнуло из-под лесистой полоски горизонта, но вот-вот готово было проткнуть воздух своими острыми лучами.

Умывшись внизу, у бьющего из камня родничка, Петрушко поднялся обратно. Подошел к столбу, внимательно разглядывая пленника. Тому на вид было едва ли восемнадцать. Салабон, типичный салабон, из тех, что еще вчера гоняли футбол во дворе и обжимались с девчонками на школьной дискотеке… впрочем, все это из другой оперы. Тут вернее будет сказать — из тех, что пасли коз и обжимались с девчонками на сеновале. Невысокий парнишка, щуплый, хотя и по-крестьянски жилистый. Темные волосы нечесаными прядями спадают ему на глаза, одежда сорвана подчистую — чтобы, как хмуро пояснил Миал-Тмингу, не запрятал бы всяких опасных штучек, и колдовских, и не только.

— Вот, друг Вик-Тору, полюбопытствуй, — неслышно подошедший сзади Илси-Тнаури протянул ему на обеих ладонях меч. Короткий, не длиннее локтя, с симметрично расширяющимся лезвием. — Тиен-латома называется. Это не для боя, в бою таким ножичком особо не навоюешь. Именно чтобы спящего резать, или безоружного. Разбойничья штучка.

— Надо бы кого-то послать шатер зашить, — в тон ему отозвался Петрушко. — Дырища же там… — он едва удержался от неприличного сравнения.

— Уже, — коротко кивнул воевода. — Ну что, начнем? Чем быстрее мы разберемся с этим происшествием, тем раньше хандара может выступить в путь. Так что позволь, Вик-Тору, допрос поведу я.

Петрушко кивнул.

Илси-Тнаури, однако, начал допрос необычно. Отойдя в сторону, он опустился на колени и довольно мелодично пропел какие-то стихи. Что-то вроде местных псалмов, сообразил Петрушко. Слова были почти непонятны, наверняка древний язык. Затем воевода принялся шепотом молиться, попеременно воздевая руки к небу и стукаясь лбом о жесткую, выгоревшую от зноя траву. Минут через пять он поднялся и упругой походочкой приблизился к пленнику.

— Имя? — резко, отрывисто, словно щелчок кнута.

— Не скажу, — огрызнулся юноша.

— Значит, обойдемся без имени, — кивнул воевода. — Единому веруешь?

К удивлению Петрушко, парень мрачно выдохнул: «Да-а…» Илси-Тнаури если и удивился, то никак это не выказал.

— Значит, судить будем по заветам Вестника Таури. Ибо сказано: «между собой судитесь не у внешних, к судье-идолопоклоннику не прибегайте». Но тогда имя твое понадобится, ибо о ком же мы будем молиться после?

— Алликойсу, — нехотя выдавил парень.

— Что ж, Алликойсу, — деловито заговорил воевода, — времени у нас нет, решать с тобой придется быстро. Прежде всего — зачем ты пробрался в шатер почтенного Вик-Тору? Ты хотел его убить?

Парень молчал.

— Отпираться глупо, сам господин Вик-Тору видел, куда вонзил ты свой меч. Посему ответь, зачем ты пошел на это? Месть? Долг? Приказ?

Видимо, уловив что-то в его черных глазах, Илси-Тнаури кивнул.

— Значит, приказ. Итак, тебе велели убить… Кого? Было ли названо тебе имя? Была ли описана внешность? Или просто указан шатер? Отвечай быстро. Ты знаешь, что не ответив по доброй воле, все равно ответишь под пыткой.

— Мне… — прохрипел парень, — мне велели зарезать вот этого… господина. Мне показали его еще в столице, когда они с самим Вестником Аламом бок о бок ехали в государев дворец.

— И что было дальше?

— Дальше я следил… Когда понял, что господин с хандарой вашей едет, то прибился в обоз… котлы чистить, хворост собирать… за пару лепешек и миску похлебки. Я не мог решиться… Страшно, — протянул парень, и Петрушко понял вдруг, что никакие ему не восемнадцать, от силы шестнадцать будут. Совсем еще дитя. Просто здесь ведь люди южные, усы растут раньше мозгов…

— Но все-таки решился, — спокойно вел разговор Илси-Тнаури. — Решился зарезать человека, не сделавшего тебе никакого зла. Нарушил древнюю заповедь Единого: «не сотвори убийства». Рассчитывал ли ты, сделав свое злое дело, улизнуть незаметно?

Парнишка молчал, опустив голову.

— Правильно, никуда бы не улизнул. Ты, парень, неумеха в таких делах. Настоящий убийца или бы вообще не попался, или, выполнив поручение, откусил бы себе язык и захлебнулся своею же кровью. Из хандары мало кто сможет убежать, и уж явно не ты. Значит, сознательно шел на смерть. Зачем? Что тебе посулили? Золото?

Алликойсу мрачно усмехнулся.

— Правильно смеешься. Зачем деньги покойнику? Так что же? Говори. Все равно тебе нечего терять. Ты так и так умрешь. Но расскажешь правду — умрешь как мужчина, быстрой и легкой смертью от меча. Начнешь же изворачиваться — не обессудь. Выстругать кол и врыть его — минутное дело, но мучения твои продлятся довольно долго. Ты понял?

— А как мы поймем, что парень не лжет? — вполголоса спросил Петрушко.

— А вот идет сюда прочитавший утренние молитвы Миал-Тмингу, — весело ответил воевода. — Посвященный знает, когда говорят правду, а когда ложь. На то ему и дан Единым дар. Он просто посидит тут с нами, послушает.

Парнишка закашлялся, задергался, но веревки держали его крепко. Потом он вдруг заплакал — навзрыд, по-детски, не стесняясь никого и ничего.

— Что, — мягко спросил подошедший старик-посвященный, — страшно умирать?

— Нет, — подняв зареванное лицо, отозвался парень. — Стыдно.

— Единый видит сейчас тебя как прозрачное стекло, видит все твои грехи, так очисти себя перед Его лицом, — посоветовал Миал-Тмингу. — Расскажи все без утайки, и быть может, посмертие твое будет легким.

Алликойсу со свистом втянул в себя воздух, помолчал чуть-чуть — и слова полились из него мутным потоком. Петрушко едва удержался от сравнения с прорвавшейся канализацией. А все и впрямь было крайне гадко. Мальчик жил себе в предместье Кхермат-Лназу, в небогатой, но и не нищей семье кузнеца. Вместе со всеми соседями, поплакав чуть-чуть, приняли веру в Единого. Куда же против государя? Ему же виднее, какие боги Сарграму нужны. И все бы ничего, но мать с младшими детьми летом отправилась на юг, в приграничные земли, к своей родне. И повидать, и хлебом помочь — голодно там, в степи. Отец, хоть и ругался, а отпустил. Нельзя не помочь, традиции опять же. Правда, Алликойсу оставил при себе — кто-то же должен по кузне помогать.

Время шло, пора было матери и возвращаться, но… Пустота и тишина с юга. Волновались, грешили то на разбойников, то на степняков. Не знали, что и думать. А неделю назад Алликойсу пригласил в трактир человек. Серьезный человек, взрослый, одет не то чтобы роскошно, но явно при деньгах. Выпили, закусили. Алликойсу и радовался, и недоумевал — с чего бы такой серьезный дядя с ним, пацаном, так уважительно? А серьезный дядя передал привет от матери и сестричек с братишками. После чего сухо объяснил, что задержаны они сторожевым олларским отрядом и находятся в башне Аита-Нгоо, в заточении. Как единянские шпионы, прибывшие мутить воды в добром Олларе. И ждет их костер, всех — даже двухлетнюю Миут-Мгии. Правда, есть варианты… Далее серьезный дядя вывел парнишку из кабака, снабдил деньгами и указал человека, который должен умереть. Чем скорее, тем лучше, но ни в коем случае не позже, чем хандара окажется у стен замка Айн-Лиуси. Тогда родных пощадят и даже помогут вернуться в Сарграм. Вот и все.

— Да… — протянул воевода, — действительно, стыдно. Добро бы ты свою только жизнь за ближних положил, так ведь собрался и чужую… невинную.

— И не думал о Едином, — добавил посвященный. — Забыл о заповедях Его, забыл, что земная наша жизнь — лишь глоток воздуха, вот и нет ее, а есть вечность. Вечность радости или вечность муки. Уж лучше бы и мать твоя, и братья-сестры погибли в нечестивом пламени, взойдя на небо под руку Единого, чем вот такая жизнь… Отец-то хоть знает, где ты и что?

— Не-а, — мотнул головой парнишка. — Он бы меня высек и на цепь посадил. Не хватает, сказал бы, еще и последнего сына лишиться…

— Опиши того серьезного дядю, — попросил Петрушко. — Внимательно опиши… подробно…

— Мы сделаем лучше, — перебил его Миал-Тмингу. — Сейчас я, испросив извинения у Единого за то, что прибегаю к тайным искусствам, войду в его память, получу образ того негодяя и передам в столицу Вестнику Аламу. А там уж начнут искать. Ну-ка, мальчик, закрой глаза и выкини из головы все мысли. Не получается? Ну так я тебе помогу.

Он принялся плавно ходить вокруг столба, что-то негромко напевая себе под нос и шевеля пальцами. Вскоре это подействовало — голова парнишки свесилась набок, глаза остекленели, а и губы тонкой струйкой потянулась слюна.

— Ну вот и все! — торжествующе сказал посвященный. — Теперь образ я передам в столицу. Больше от парнишки пользы нет. Можете приступать к казни.

Воевода махнул рукой кому-то, стоящему в отдалении, и вскоре прямо к столбу двое здоровых мужиков выкатили тяжеленное бревно. Поднатужились, поставили «на попа». Петрушко с ужасом понял, что это — не что иное, как плаха.

— Отвязывайте, — негромко приказал Илси-Тнаури. — Кончим дело еще до завтрака — и в путь.

Петрушко грустно улыбнулся и сделал шаг вперед.

— Нет, господа мои, — сказал он, внимательно оглядывая всех, — так не будет. Эта кровь совершенно лишняя. Да, по закону, по вашему закону, мальчик должен умереть. Это справедливо. Но неужели никому из вас его не жалко?

— Ну и что? — пожал плечами воевода. — Ведь закон.

— Знаете, — сказал Виктор Михайлович, — в нашем мире был такой древний народ, которому принадлежит изречение: «пусть гибнет мир — лишь бы торжествовал закон». Это был тот самый народ, чьи воины распяли на кресте воплотившегося Бога. Того самого Бога, которого Вы почитаете, пускай и зная лишь отблески Его славы. Интересно, есть ли среди этих отблесков вот такие слова: «прощайте врагов ваших, любите ненавидящих вас… если кто ударит тебя по правой щеке, подставь и левую…»? Я, может, неточно говорю, я сам мало знаю, увы, но подумайте, что важнее: ваша кровавая справедливость или милость? Что угоднее Единому? Неужели кровь? Сколько уже пролилось крови, и сколько еще прольется! Зачем? Этот юноша совершил грех, он решился в душе своей на предательство. Не отрицаю, все так. Он едва не убил меня. Но ведь не убил. Значит, есть кому его прощать — мне. И я прощаю. Я не позволю его казнить. А чтобы слова мои не сочли пустыми — взгляните на это!

Он вынул из-за пояса тонкую золотую пластинку, по краям инкрустированную мелкими изумрудами.

— Эту вещь дал мне государь Айлва-ла-мош-Кеурами, расставаясь со мной. Это айм-тлинн, отсвет государевой власти. Видите выбитые на золоте слова? Читайте. Тот, кому дан айм-тлинн, не вправе отменять решения военачальника, но вправе миловать от лица государя. И отвергающий милость отвергается тем самым и государя. Так вот, я освобождаю мальчишку от казни. Он виноват, бесспорно, и он должен понести наказание, но не смертью. Подумайте о его матери, о малышах… У каждого из вас есть своя мать… или была… Нетрудно понять, как жизнь мамы он предпочел жизни чужого человека. Это неправильно, это противно воле Единого, но это очень понятно. Для Единого нет ближних и дальних, Он всех любит. Так, во всяком случае, говорят наши священники. И я не думаю, что Единый, о Ком сказано, что Он есть Любовь, безразличен к смерти женщины с малыми детьми. Давайте думать, как их спасти.

— А как их спасешь? — недовольно проворчал Илси-Тнаури. — Эта самая башня Аита-Нгоо в пятистах тианну, нам туда сказать две недели… совсем в другую сторону, кстати. В то время, как есть четкий государев приказ… который ты, кстати, не вправе отменить.

— Не вправе, — согласился Петрушко. — Но там, где ничего не сможешь сделать ты, попробую я. Почтенный Миал-Тмингу, давайте отойдем в сторону. Мне, увы, опять потребуется ваше искусство. Срочно свяжитесь с Вестником Аламом…

— А с этим-то что делать? — недоуменно уставился на Виктора Михайловича воевода. — Отвязывать?

— Отвязывай, Илси-Тнаури. Возьми в войско… хотя бы снова в обслугу обозную. Глядишь, и будет какая-никакая польза. А чтобы парнишка не убежал — пускай кто-нибудь приглядывает. Хотя бежать-то ему некуда. Вот к нему бы кто не прибежал… отчета требовать…

— Эх, ладно… — махнул рукой воевода. — Будь по-твоему. Излишняя твоя доброта, Вик-Тору, прямо тебе скажу. С такой добротой хорошо умные свитки писать в храме, а сражения так не выиграешь. Пускай живет парень. Только все же я его накажу. Нельзя иначе. Эй, — распорядился он, обернувшись назад, — этого отвязать и всыпать пятьдесят прутьев. Да ты не меня, — кивнул он потрясенно глядящему со столба парню, — ты господина Вик-Тора благодари. Таких странных людей мало. То ли к сожалению, то ли к счастью.

— Боюсь, что все-таки к счастью, — еле слышно вздохнул Миал-Тмингу.

14.

Чернота податливо раскрывалась, обвевая лоб легким, едва заметным ветерком, и тут же смыкалась за спиной, словно чьи-то огромные зубы. Митьке так и представлялась эта бесформенная пасть, отхватывающая один за другим куски пространства. А то еще казалось, будто идет он внутри бесконечной змеи, от хвоста к ядовитому жалу. Правда, он знал, что на самом-то деле яд в зубах, но темное, изогнутое точно сабля жало ему все равно мерещилось.

Никуда идти не хотелось. Вообще ничего не хотелось — разве что лечь прямо на холодные каменные плиты и заснуть. Он даже попробовал — без толку. Стоило остановиться — и какое-то смутное, неприятное беспокойство вползало под кожу, зудело в голове, и приходилось тупо двигаться вперед, в пустоту.

Он не знал, сколько прошло времени. Может, час, может, день. Попробовал было считать шаги — сбился после тысячи. Вернее, не сбился, просто надоело. Слезы давно высохли, мысли тоже. Пустота впереди, пустота внутри. Никого уже нет, ни Хьясси, ни Синто, ни кассара. Позади одна кровь, впереди, наверное, что-нибудь похлеще. Дом, Москва, мама казались сейчас даже не светлой сказкой, а отзвуком давнего сна. В возвращение не верилось.

— Помоги… — прохрипел кто-то справа.

Митька, погруженный в свои тусклые мысли, не сразу поднял голову. И не слишком удивился, поняв, что чернота не мешает ему видеть. Она никуда не делась, плотная, густая, но теперь по обеим сторонам открывалось необъятное пространство — какие-то луга, едва различимые холмы, кроны деревьев. Не совсем настоящие — скорее, тени или контуры.

Справа, на расстоянии нескольких шагов лежал человек. Лежал на спине, ловя раззявленным ртом воздух, и мелкие пузыри лопались у него на губах. В животе у человека была дыра, откуда по капле сочилась темная, пахучая жидкость.

Приглядевшись, Митька понял, что знает этого человека. Толстый деревенский староста Глау-Йонмо, тот самый, что казнил единянина… и еще хотел выгодно продать свои ковры. Сейчас он умирал, и умирал тяжело.

— Кто вас? — машинально спросил Митька, и тут же понял, что староста, скорее всего, его не слышит. Но ошибся: пухлые губы выдавили булькающие звуки.

— Слуги Единого… чтобы грызли их змеи в нижних пещерах… Отомстили… они всем мстят. Они и тебя когда-нибудь замучают… Помоги.

Митька растерянно глядел на него. Все это было очень странно. Откуда здесь, на Темной Дороге, как обозвал эту дыру кассар, взялся староста? И как, собственно, ему помочь? «Скорую» вызвать? Или хотя бы посидеть с ним, положить руку на лоб… чтобы тот умирал не в одиночестве. Страшно это, наверное, когда один… а секунды густыми каплями вытекают из тела.

Он уже повернулся, уже собрался шагнуть к старосте — но в последний миг остановился. Очень уж жадно мигнули у того глаза… как-то очень уж расчетливо. И сразу вспомнилось, как предупреждал кассар: «ты им не верь… это даже не призраки, а так… пустота».

— Скажи, Глау-Йонмо, — сжав на всякий случай кулаки, спросил Митька, — а как звали того старика-единянина, которого ты забросал камнями в колодце?

— Я… я не знаю его имени, — выплюнув сгусток крови, прошептал староста.

— Нет, — напряженно ответил Митька, — ты бы знал… будь ты настоящим. Тебе бы сказали… потом. Тебе бы объяснили, за чью смерть мстят. Но раз ты не знаешь — значит, знаешь только то, что и я… значит, ты — мой глюк. Пошел ты нафиг!

И не оборачиваясь, он быстро побежал вперед, рассекая грудью плотный воздух. Пускай это «даже не призрак»… пускай он сманивал, сбивал с пути… а все же западло вот так оставлять человека… хотя бы мысли о человеке.

Потом, когда в ногах растеклась ноющая боль, а дыхалка сбилась, он остановился. Поглядел по сторонам. И судорожно вздохнул.

Там, слева, был Хьясси. Совершенно живой, одетый в белое млоэ. Сидел под кустом, играл на самодельной, вырезанной из полого тростника дудочке. Кажется, это слегка походило на уличную песенку «причитание старухи», но получалось так себе… фальшиво получалось. Интересно, механически подумал Митька, а при жизни у Хьясси был музыкальный слух?

— Привет, — отстранив от губ дудочку, махнул ему Хьясси. — Иди сюда! Мне без тебя скучно.

— Но как же… — оторопело протянул Митька, — тебя же зарезали… кассар зарезал.

— Ну да, — снисходительно кивнул Хьясси, — но это было совсем не больно. Зато теперь меня никто уже не зарежет и не прибьет… и ни холода, ни жары… и есть не хочется. Красота! Давай, садись рядом, тут классно! Отдохнешь.

Что-то скользкое шевельнулось в мозгу. «Классно»… никогда бы Хьясси так не сказал. Откуда ему русский знать? Стоп! А ведь и староста тоже говорил по-русски! Олларские слова, хоть и совершенно ясные, а все-таки есть в них какой-то оттенок… Митька не раз ловил себя на том, что не уверен, до конца ли он понимает своих собеседников. Вот, к примеру, по-русски «отдых» — это просто отдых, безо всяких там вторых смыслов, а олларское «лонни» намекает еще и на награду, типа не просто отдых, а отдых за что-то… вроде как отпуск или каникулы. Сейчас же никакой разницы он не замечал, и значило это одно из двух: или те, кто встретился ему на Темной Дороге, действительно говорили по-русски, или передавали ему прямо в мозг свои мысли. Странно… это действительно Хьясси?

— Слушай, — осторожно начал Митька, — а почему ты это… почему не в раю? Ну, в этом самом… светлом царстве Единого? Помнишь, ты говорил? Ну, как это… лазоревые небесные сады… Ты с Ним не встретился?

— С кем? — непонимающе уставился на него Хьясси.

— Как с кем? С Единым, само собой. Ты же умер, значит, Он должен тебя взять к Себе, на небо. Как и родителей твоих. Тебя что, к ним не пустили?

— Понимаешь… — Хьясси слегка поморщился, — все на самом деле оказалось не совсем так. Все гораздо скучнее… Я потому и обрадовался, что тебя встретил.

— Вот, значит, как? — Митька поежился. — А скажи, как зовут мою маму?

— Елена Михайловна, — не раздумывая, сообщил Хьясси.

Ну что ж. И почему кассар всегда оказывается прав? Как здорово было бы сейчас ошибиться, но увы…

— Ты врешь, — глядя в сторону, скучным тоном произнес Митька. — Кто бы ты ни был, ты врешь. Ты не можешь знать, как зовут мою маму. Я тебе не говорил.

— Это я когда живой был, не знал, — возразил Хьясси. — А мертвые знают все.

— Да? — недоверчиво прищурился Митька. — Тогда скажи, почему мой отец бросил нас с мамой?

Хьясси замялся, настороженно глядя на Митьку.

— Ну… мало ли… может, он твою маму разлюбил? Или она его сама прогнала?

— Не знаешь? Ну вот и я не знаю. А говорил, типа мы, мертвые… Короче, ты знаешь только то, что у меня есть в мыслях. А значит, ты врешь, и нет тебя! Ты ни живой, ни мертвый! Ты никакой. Ты не Хьясси! — Почему же? — каким-то раздраженным, взрослым голосом осведомился мальчишка.

— Потому что настоящий Хьясси не стал бы на такой вопрос отвечать! Просто молча бы пожалел меня… А ты — глюк! Все, пока! Некогда мне тут с глюками трепаться!

И вновь бег, вновь холодный ветер в лицо, ноющая боль в груди. «Не сворачивай в сторону», предупреждал кассар. Хорош бы он был, вывались сейчас в мир… в какой-нибудь княжеской деревне, где стражники уже ждут-не дождутся дорогого гостя. Нет уж, нафиг! Такой радости он князю Диу не доставит.

И шаги, бесконечные шаги вперед. Взгляд только под ноги… не хватало еще с кем-нибудь встретиться… с кем-нибудь, кто живет в его памяти. Может, это будет Синто? Или, не дай Бог, мама? Нет уж, по сторонам не глазеть, ни о чем таком не думать… Шаги считать… аккуратно, четко… до завихрения мозгов.

Это сколько же получится? Если земли князя простираются ну хотя бы на двести километров… значит, двести тысяч метров… а шагов еще больше… триста тысяч, наверное. И если в секунду делать один шаг… Блин, сколько же это выходит… это же неделю, наверное, тащиться придется. А как же насчет еды? И пить? Или здесь оно без надобности? Да и вообще, шаг в этой странной темноте — чему он равен там, в обычном мире?

— Чего вам надо? Я вас что, трогал?

Голос тонкий, захлебывающийся, еще не плач, но уже близко. Как ни пытался Митька жмуриться, как ни убеждал себя прятаться от глюков, а все же не выдержал, взглянул.

Там, во тьме, был лес… Знакомый лес, несмотря на то, что и листья, и трава, и корявые стволы деревьев были угольно-черные. Не лес даже, а парк… Вот там, вдали, за кустами, это же асфальтовая дорожка! А трое парней, обступивших маленькую, тонкую фигурку, были совсем уж знакомы. Санька, Илюха, и… и он сам! Он, Митька, в джинсовой куртке, деловито выламывающий березовый прут…

Горло сдавило от омерзения… Неужели это действительно он? Ну да, конечно, глюки, кассар же объяснял… «даже не призраки, пустота». Но ведь было же это, было! Была гаденькая, тухлая радость от своей крутизны… от хоть на пять минут, а свалившейся на него безграничной власти… Блин! Тысяча раз блин!

И ничего уже нельзя было поделать. Все понимая, ругая себя идиотом, Митька резко метнулся влево — туда, в чернеющий лес, к расплывающимся фигурам. Пускай призрак, пускай глюк, сгусток памяти — но остановить, схватить того себя за ворот и крепко, что есть силы, врезать! За все! За этого беззащитного пацана, за олларские скитания, за ядовитую стрелу, за Хьясси, Синто, за «рабораторию» князя Диу.

Не схватил, конечно. Чернота вокруг него прогнулась вдруг чудовищным пузырем, зазвенела, затрещала на все лады, пошла лиловыми всполохами — и вдруг лопнула, точно воздушный шарик, который проткнули иглой. Митьку куда-то потащило, больно стукая обо что-то, в лицо шибанул душный, прелый воздух — и все кончилось.

Он приподнялся на локте. Потом отважился открыть глаза.

Не было больше никакой черноты, никакой Темной Дороги. Низкое солнце клонилось к горизонту, а вокруг, утыканная редкими кустиками точно лысина оставшимися прядями, расстилалась серо-зеленая равнина. Степь? Но почему она поблескивает зеркальными осколками? Приглядевшись, он понял — равнина дыбится кочками. Между ними — лужицы мутной воды. И еще — дышит, прогибается под ногами земля. Болото. Самое настоящее болото. И вечер, скоро солнце сядет, опустится тьма. Вот ведь его закинуло! Хорошо если тут мелко… А если бездонные топи, если шаг вправо, шаг влево — и нырнешь с головкой?

А самое главное — куда теперь идти? Выбираться на сухую землю? А где она? Всюду, до обложенного сизыми облаками горизонта, тянется одно и то же — серое, унылое… И еще — комары. Давно не виделись! Соскучились, вьются у лица, звенят, им бы поужинать…

И все равно это было лучше, чем уныло тащиться во тьме, которая смыкается у тебя за спиной и мучает призраками… которые даже и не призраки, а так… пустота.

Что ходить здесь надо с опаской, он понял сразу. Наступишь на кочку, она трясется, словно пружина на старой кровати, на такой он спал в Хвостовке, давно… теперь кажется, будто вообще это было во сне. И нельзя останавливаться — сразу же выступает бурая вода, заливает ступни, и поднимаются снизу хлюпающие пузырьки, лопаются на поверхности… чпок-чпок…

Куда же все-таки идти? Ясно, что в сторону от замка Айн-Лиуси, только где он, этот замок? С равным успехом может оказаться где угодно. Кассар говорил, надо на юг возвращаться, в Оллар, искать тамошних магов… А где гарантия, что они окажутся лучше князя Диу? Наверняка одна банда. Если даже кассар, и тот принес кровавую жертву… да ну их нафиг! И Митька решительно направился к северу. Ну, то есть направо от заката. К далекому, неровному горизонту. Там, на севере, Сарграм… единяне. И раз уж эта магическая свора так их ненавидит, значит, могут оказаться хорошими людьми.

Чем дальше, тем труднее было идти. Ноги проваливались в вонючую бурую жижу по щиколотки, назойливо вились комары, и он устал уже отмахиваться от их зудящих полчищ. Что же ночью будет! Солнце скоро опустится, и так уже над горизонтом остался только краешек, еще немного — и утонет в облаках. В темноте идти нельзя — мигом провалишься в трясину. Стоять всю ночь? Тоже долго не выстоишь, кочки ненадежные, не удержат. А кроме того, чем дальше к северу, тем реже они были, все чаще проглядывали между ними мутные лужи… здоровенные лужи, прямо-таки озера. Тут не то что широко шагать, тут скоро уже прыгать пришлось, и кочки все хуже держали его вес. Палку бы подлиннее, опираться, глубину мерить… только откуда ее взять? Ну, растут кое-где кусты, так там ветки локтя в два, не больше. Да и фиг ее выломаешь, гибкую. А ведь говорил же кассар — возьми меч, пригодится… Сейчас бы нарезать прутьев, сплести из них что-то вроде лыж… какое-то кино когда-то смотрел про такое…

Но не было меча, не было лыж — о, даже слово вспомнилось: мокроступы. И по закону подлости очередная кочка, куда он сиганул через тускло блеснувшую воду, хлюпнула и ушла вниз. Мгновение — и он увяз по колено, дернулся, и затянуло уже едва ли не по пояс. Опереться было не на что, значит, не выберешься. Вот так. Вот, значит, как все кончится. Стоило рыскать по замковым подземельям, кидаться с мечом на князя, брести Темной Дорогой — чтобы в конце концов потонуть в поганом болоте! Блин, ну что же делать-то?

Медленно, но уверенно разрастался внутри страх. Холодной пакостью плескался в желудке, поднимался по пищеводу, запускал всюду свои тонкие пальцы. И обнаглевшие комары лезли в глаза, присосались к ушам, к подбородку. А махать руками — только крепче завязнешь, уж это Митька понимал.

Что ж, умирать ему тут приходится не впервые. Были и бандиты в городском порту, и отравленная стрела, были безводная степь и палуба горящего корабля. Но ведь не в одиночку… рядом всегда оказывался кассар — сильный, уверенный, надежный. Сейчас некому было выручать, некому было даже просто посидеть рядом, помолчать. Вот отказал же издыхающему старосте, теперь сам попрыгай в его шкуре… и плевать, что никакого старосты на самом деле нет, что все это глюки…

Понемногу его засасывало вниз… медленно, может, сантиметр в минуту. Но вот уже он погрузился выше пояса. Наклонился вперед, раскинул руки, едва не касаясь лицом невысокой травы, под которой скрывалась хлюпающая бездна.

О чем полагается думать при смерти? Где-то Митька слышал, что вспоминается вся жизнь, с самого рождения, типа как ускоренный фильм. Только ничего сейчас не вспоминалось, и даже глаза были сухими, просто расплескалась в душе тоска… такая же бурая и вонючая, как болотная вода. Как же все это глупо и скучно! И еще эти гады-комары, совсем зажрали… Может, закричать? А толку? Здесь от горизонта и до горизонта пусто. Какой нормальный человек пойдет в гиблую топь? А если и пойдет, чем поможет?

— Держишься? Ну вот и прекрасно. Потерпи, я уже скоро.

Сперва Митька подумал — ну вот, еще один глюк. Тоже, вроде бы, положено перед смертью. И скучно поглядел перед собой.

К нему медленно, но уверенно шел человек. Не выискивая кочки, не прыгая — мелкими, старческими шагами, просто как если бы под ногами его была не трясина, а асфальт. В сером дорожном плаще, с толстым посохом, с высокими залысинами и загорелым, покрытым гутой сетью морщин лицом.

Митька узнал его сразу. Пускай и видел-то всего один раз, но как же забудешь… Значит, все-таки глюк. Или призрак?

— И не то, и не другое, — словно подслушав его мысли, усмехнулся человек. — Живой я, милостью Единого. Я слуга Его, Посвященный Тми-Наланси.

— А… а как же? Колодец, камни… — Митька глядел на него растерянно. Происходило что-то совершенно уже необъяснимое.

— Мы об этом тоже поговорим, — отозвался единянин, — но сейчас, кажется, стоит заняться более важным делом. Я протяну тебе посох, ухватись за него покрепче и вознеси мольбу Единому. Ибо и жизнь от Него, и спасение от Него, и ничто мы не можем творить своею лишь силой. Понял? Ну, тогда держи!

Митька ошарашено кивнул и, когда посох оказался возле его лица, судорожно схватился за толстое, темное древко. Закрыл глаза, мысленно прошептал: «Ну, значит, Ты и вправду есть. Вытащи меня, ладно? Не хочу туда, вниз».

Рывок — страшный, раздирающий все его нутро, острая молния боли проткнула ребра, мир вокруг зазвенел и повернулся, стало вдруг удивительно тихо, даже комариный писк пропал. И вот он уже стоит рядом с единянином, а тот, обхватив его левой рукой за плечи, что-то говорит ему, но слов не разобрать, потому что мир утонул в тишине, какой-то изначальной, внепроникающей тишине.

Потом звуки вернулись — осторожно, крадучись, словно впущенные в едва-едва приоткрытую дверцу.

— Ну что ж, коли так, давай поблагодарим Единого, — сказал Тми-Наланси. — Это ведь не я, слабый и грешный, это Он тебя вытащил, Он послал меня тебе навстречу. И то я едва не опоздал. Единянин поднял обе руки к небу, ладонями вверх, и негромко, но уверенно произнес:

— Слава Тебе, Бог Единый, создавший небо и землю, разделивший воды и повергший главы древних змиев! Спасаешь Ты нас, детей Своих, от бедствий земных, телесных, не лиши нас и главного спасения, убереги наши души от темной пропасти, возьми нас в бесконечные пределы Свои, где свет переходит в свет, и нет никакой тьмы. Даруй нам разумение велений Своих, не отведи от нас взгляда Своего, ибо не имеем иной надежды, иной защиты. Да пребудет Твоя любовь с нами, да разгорится наша любовь к Тебе.

Потом, помолчав, сказал:

— Ну что ж, Митика, пойдем.

Митька вздрогнул.

— Откуда вы знаете, как меня зовут?

— Знаю. Вестник Алам предупредил. И знаю я, кто ты и откуда. Не дрожи, все будет по воле Единого. То есть хорошо. Ну, пойдем же.

— Куда?

— К нашим. Хандара стоит лагерем не так уж далеко, там, — махнул он в сторону закатившегося солнца. — Дотемна дойдем.

— А не утонем? — опасливо спросил Митька.

— Нет. Просто держись за мой локоть, и пойдем. Трясина глубока, да вера удержит. Когда стоишь на камне веры, ни в какую топь не провалишься. Не думай про топь, просто шагай, и все. Придем в хандару, отмоешься, в чистое оденешься, насытишь утробу, тогда и поговорим, ладно? Ступай, не бойся. Единый нас с тобой в руке держит.

И Митька, поначалу неуверенно щупая стопой почву, пошел за единянином. Тот оказался прав — под ногами теперь было твердо, не хлюпало, не трещало, и вскоре Митька даже перестал смотреть, что там, на пути — кочки ли, тонкая ли трава, открытая ли трясина. Это было уже неважно, точно болото нарисовали разноцветными мелками на прочном, надежном асфальте.

И даже комары куда-то делись.

15.

Снилась река — неширокая, но быстрая, острыми языками лизавшая черные, выступающие из воды камни. В холодном свете луны брызги, взлетая к темному небу, казались живыми светлячками, но жизнь их длилась не более мига. Впрочем, что жалеть, если на смену одним вздымаются новые россыпи, лунные жемчужины? Он знал, это несложно — несколько Слов Силы, и капли воды действительно превратятся в округлый, пронизанный внутренним сиянием жемчуг. Горсть этих жемчужин можно было бы протянуть Ане. Просто так — держи, красиво. Сейчас, стоя рядом, в белом, до пят, платье, глядя на высящиеся в темноте скалы, на утыканный звездными гвоздиками небосвод, она была такой… такой воздушной, легкой. И не грубое желание, нет — светлое, розовое пламя билось в нем самом, просясь на свободу, желая излиться в ночное безмолвие, согреть струящуюся от луны силу. А сам он, молодой, черноволосый, еще не прошедший обряд Малого Посвящения, все никак не мог решиться, не мог дотронуться до ее руки. Даже понимая, что это сон — плохим он был бы магом, не разделяя явь и туманный мир… даже, зная, что все это ненастоящее — не решался. Ему хотелось подарить Ане не только застывший жемчугом лунный свет — всю эту ночь, горы, спешащую вниз, на равнины, реку, и сами эти равнины — зеленые, теплые, радостно ждущие. Но нельзя. То есть можно, конечно, все можно, кто же не умеет управлять снами? Только это окажется обманом, осколком бутылочного стекла вместо изумруда, тлеющим угольком вместо солнца. И тогда пропадет даже то малое, но настоящее, что последовало за ним сюда, в туманный мир. Лопнет, съежится, расползется мутной лужей. Останется только правда — скучная, сухая как пыль, поднятая конскими копытами, как песок пустыни, забивающийся тебе и в ноздри, и под веки, и в рот. Тебе седьмой десяток, и пускай тело еще не начало разрушаться, но ты все равно старик, тебе недолго уже осталось до нижних пещер, и ты чужой здесь, в Железном Круге, ты чужой для Ани, ну, пускай не совсем чужой — просто милый старик-сосед, с которым приятно поболтать, но и только. Как смутилась бы она, узнай о его чувствах, как отшвырнула бы взглядом, приняв за похотливого старого пса. И это еще мелочи по сравнению с тем, что случилось бы, узнай она наконец всю правду — об Олларе, о Тхаране, о войне. Вот тогда бы он стал для нее врагом, и ладно бы еще врагом, куда хуже, если никем. Просто черной тенью, которую лучше не замечать, дабы не загубить душу, якшаясь с богомерзким колдуном.

А ведь ее новый друг, этот так называемый Тема, вполне мог рассказать ей… Наверняка юнцу что-то известно. Пускай не все, неважно. Это единянин, и послан сюда, небось, отступником Аламом, и совершенно понятно, кто его лемгну. Вновь царапнулась изнутри привычная уже досада. Ну зачем, зачем он вздумал накинуть на полковника упряжь? А ведь ясно, зачем. Ясно, чего испугался. Нет уж, пускай будет правда, пускай пыль из-под копыт, пускай горячий песок. Тхаран, Древесный Круг, Высокие Господа — все это чепуха. Разоблачения он испугался, жгучего, презрительного Аниного взгляда. А теперь вот — мучайся, давись горькой похлебкой, которую сам же сварил. И полковник там, и сынишка его, и этот Тема здесь… не говоря уже о подарочке, шкодливом Сиура-Минну… «Сереже» этом прыщавом… Вон, сопит создание на раскладушке… сладко так сопит… Тоже небось снится что-то соблазнительное. Нетрудно, кстати, предположить, что. Лишь дураку непонятно, какими глазами мальчишка смотрит на Аню, когда они с Темой заходят «на чаек-огонек». Интересно, а Теме понятно? И хотя ясней ясного, что шансов у сопливого пацана никаких, а все же так и хочется всыпать ему ремня. Но мало ли чего хочется — наставник должен быть справедлив, наказывать следует за дело. А дела никакого и нет, одни лишь взгляды… и еще сны. При желании в эти сны можно проникнуть, даром что мальчишка поставил защиту, «стальной частокол». Пробить его частокол несложно, только… в общем, незачем. Пускай.

Натянулась в сердце какая-то жесткая ниточка, прозвенела болью. Надо бы и в самом деле встать, глотнуть таблетку. Живую силу тратить нельзя… ее почти не осталось после сегодняшнего… Дикари-то они дикари, а шаманы у них, в Древесном, сильные. Страшно и подумать, во что они разовьются через несколько тысяч лет… то есть, развились бы, не приди на их земли Тхаран. Еще не пришел, правда, но уже скоро. Облагородить дикую, стихийную мощь, направить ревущий горный поток в правильное русло… чтобы никаких брызг, замерших в лунном свете жемчужинами.

Он резко поднялся, чувствуя, как съеживаются, уползают куда-то вглубь клочья сна. Сделал несколько частых вдохов, не надевая тапки, подошел к окну. Там тоже была луна, только почти мертвая, с изъеденным оспинами лицом. И хотя сила от нее и текла, но мало ее, слишком мало, не хватит даже прогнать боль. Значит, таблетки. В ящике письменного стола упаковка, заперта хитрым заклятьем «туман на лугах». Это чтобы парнишка не подглядел. Совершенно незачем показывать слабость.

Свет зажигать Хайяар, конечно, не стал. Будь у него даже обычные глаза, все равно лунного сияния достаточно. Все видно. Надо лишь мысленно произнести несколько слов древней речи, потом сходить на кухню, плеснуть в стакан воды из пузатого графина…

Боль накатила внезапно — оранжевая, жгучая, совершенно особенная боль. Не сердце — при чем тут сердце? Ревущий костер угнездился в голове, нет, глубже — там, где все три души срастаются, скрепленные стержнем геллглу. Вспыхнул и опал страх, вместо него пришло холодное, горькое понимание: случилось! Там, в Олларе, что-то стряслось. Огненная боль была не чем иным, как заклятьем «последнего вызова». Значит, кто-то дотянулся до него сквозь Тонкий Вихрь, дотянулся без положенного обряда, без серебряной чаши и Слов Силы, сжигая себя дотла, до средоточия душ. Такое возможно, но лишь единожды. После маг перестает быть магом, гаснет в нем дар Высоких Господ, та жгучая искорка, что отличает его от обычных людей.

Будь сейчас у Хайяара больше собственной силы — наверное, не пришлось бы корчиться на коленях, цепляясь одеревеневшими пальцами за крышку стола. Но кто же знал… вызов пришел как нарочно сейчас, когда он пуст… и еще дня два будет пуст. Кто же это? Неужели…

Да, страшная догадка подтвердилась. Когда схлынула боль, зазвенели в мозгу слова, прерывистые, торопящиеся. Их было совсем немного, слов, они скоро кончились, и ватная слабость сковала тело. Чего ему стоило подняться! Добрести до кровати, сесть, привалившись к скомканной подушке. Еще раз мысленно повторить услышанное…

Итак, парнишка все же попался. Сейчас он в темнице у негодяя Диу, прикован к стене, ждет казни. Единственное, что он успел — это открыть перед лемгну Темную Дорогу, бросить его туда. Что из этого получится, куда тот сумет добрести — неизвестно. Зато известно, что будет с самим Хартом. Дакассар хоть и ранен, но, увы, несмертельно. Не дорос еще бедняга Харт, чтобы убить мага, прошедшего Глубинным Посвящением. Тем более, такого мага, как Диу-ла-мау-Тмер. Никакие заряженные силой камни тут не помогут. Еще большой вопрос, удалось бы это самому Хайяару…

Но Харт! Как же ему все-таки удалось пробиться? Обольщаться нечего — маг из парнишки получался никакой. Так, простейшие вещи, уровень ученика, не больше. Да, Хайяар оставил ему немало предметов Силы, но ведь наверняка княжьи слуги все их отобрали. Или не все? Может, он предусмотрительно вставил один из мелких камушков вместо выпавшего зуба? Так иногда делали, но тут ведь искусник нужен, самому Харту не справиться. Может, кто из тхаранских помог? Ладно, как бы то ни было, «последний вызов» сработал.

Что ж, теперь многое становится ясным. Князь Диу, черный плащеносец, предал Тхаран. У него в плену сын полковника, а значит, и ключик к его, Хайяаровой, жизни. Один ключик сбежал — лемгну Митика, зато остался другой. И пускай князь не знает, что замка к этому ключику уже нет — тем не менее в любой момент он может умертвить ребенка. И потирая пухлые ручки, ждать, когда сработает тламмо.

Оно, правда, не сработает. Здесь оно лежит, разряженное, в том же ящике стола. Странный все-таки человек этот Виктор Михайлович. Чего угодно ждал от Стражи Хайяар, только не визита бородатого Ген-Нау. Тот явился позавчера, рано утром, в квартиру заходить не стал, поговорили на лестничной площадке, около лифтов. Бородатый протянул ему тламмо — то самое, подлинное, струящееся гибельной силой тламмо, и от имени полковника попросил взамен о сущем пустяке. Связаться с Тхараном, чтобы те выпустили всех узников-единян из башни Аита-Нгоо. Дескать, полковник там, в Олларе, кому-то пообещал и готов заплатить чем есть. Мысленно усмехнувшись столь неравноценному обмену, Хайяар коротко кивнул — сделаю. С чем бородатый и нырнул в раззявившуюся пасть лифта.

Просьба и впрямь была пустяковая, в Тхаране даже удивились, предположив здесь хитрую интригу. Но Хайяар настоял — выпускайте, обещано. Наверное, выпустили. Никого из ценных там, в Аита-Нгоо, не было — сплошь мужичье, рванина. Таких при случае и не обменять, даже если бы единянские власти когда-нибудь и согласились на обмен пленных. Пока что они прут напролом, чуя силу, и ни на какие переговоры не идут. В любом случае Тхаран немного потерял. Ну, одной публичной казнью меньше, ну, государев наместник в Аита-Меел поморщит нос — только-то. В здешней игре, шахматах, к которым Хайяар когда-то давно пристрастился, такое сравнимо с обменом пары пешек на вражеского ферзя.

Да, но князь-то ни о чем таком не подозревает! И как, в случае чего, смотреть полковнику в глаза? Если, конечно, полковник вернется. А это очень хорошо, если бы вернулся. Тогда и Тема отправится восвояси, перестанет отираться возле Ани.

А самое главное все-таки — Харт. Не для того он спасал мальчишку двадцать лет назад, чтобы сейчас бросить. Это же его хаграно, это больше, чем просто ученик. Это, как ни крути, сын — пускай им, тхаранским, и запрещено иметь сыновей по крови.

Все одно к одному. Но как же не вовремя! Именно сейчас, когда в теле звенящая слабость, когда до переноса осталась всего неделя. А не идти тоже нельзя, тогда вообще все становится бессмысленным, тогда уж лучше сразу — остановить сердце и мутной тенью сойти в нижние пещеры.

Что ж, значит, идти как есть. Может, все-таки у бессердечных Высоких Господ проснется наконец совесть, помогут. Или еще что-нибудь случится…

Он встал с кровати, сунул ноги в тапки. Щелкнул выключателем, комнату затопило жидким, неприятным светом. Подошел к раскладушке, решительно растолкал пацана. Парой затрещин привел его, сонного и разлохмаченного, в чувство.

— Слушай внимательно. Времени у нас почти нет, так что препираться некогда. Случилось так, что мне надо срочно уйти в Оллар. И я даже не знаю, вернусь ли сюда.

— То есть как? — не до конца соображая, протянул Сиура-Минну. — А как же в Древесный? Вы ж, дядя Костя, говорили, уже скоро.

— А так. — «Дядю Костю» он ему простил, некогда было воспитывать. — Случилась беда с хаграно, который охранял моего лемгну. Ты, конечно, слышал о почтенном члене Совета Старцев, черном плащеносце Диу-ла-мау-Тмере. Ну так вот, предателем он оказался, ла-мау этот. Мой ученик у него в плену, и скоро его казнят. Если не помешать. Вот я туда и отправлюсь сейчас, мешать. Если успею. Чем все это кончится, не знаю. Надеюсь я, конечно, на Высоких Господ, но вот согласятся ли они выступить против Тиура-Гьянни-Лоу, Господина мрака? А ведь князь Диу — его слуга.

— Во блин! — высказался парнишка. — Значит, вы его замочить собрались?

— За языком следи! — одернул его Хайяар. — И слушай внимательно. Оповестить Тхаран я уже не успею, да и толку? Пока Старцы раскачаются, пока проверят и поверят… будет уже поздно. Имей в виду, что все это касается и тебя. Твой лемгну там, в замке князя Диу. В любой момент князь может его убить… не спрашивай, там сложная цепочка, в конечном счете это для того, чтобы сорвать перенос. А коли умрет твой напарник-лемгну, умрешь и ты. Очень быстро, но весьма мучительно. Тебя раздавит этим миром, точнее, разорвет изнутри. Так что вытаскивать нужно и Харта, и ребенка… да, твой лемгну — ребенок, лет десяти, наверное.

— А как же у вас получится? — перебил Сиура-Минну. — Кого вместо себя вы сюда перекинете?

— Еще не знаю. Найду кого-нибудь. Только перенос ведь силы требует, а я сейчас пустой. Почти пустой. Все на Древесный ушло. А ведь мне еще придется тратиться на прокол Тонкого Вихря, да и там, дома, перестраивать свою имну-глонни… На пару часов, может, меня и хватит. Ах, ты же еще не знаешь, что такое пульсация Круга… Ладно, неважно. Важно то, что сейчас я уйду, а ты останешься здесь. Поскольку одного тебя оставлять нельзя, опять к своим лохматым друзьям удерешь, придется поручить тебя заботам местной Стражи. Есть там такой Геннадий Александрович, сейчас я ему позвоню и он за тобой заедет.

— Ну вот еще! — скривился парень. — Что я, типа мелкий, что я, сам не могу?

— Не можешь! — отрезал Хайяар. — Геннадию Александровичу расскажешь все, что сейчас услышал от меня. И еще добавишь — мой лемгну, Дмитрий Самойлов, сумел уйти из замка. Харт отправил его Темной Дорогой. Что такое Темная Дорога, знаешь? А, вас этому еще не учили… Ладно, может, он сообразит. Главное, где парень сейчас и угрожает ли ему опасность — неизвестно. Но в замке его нет.

— Круто! — потрясенно протянул Сиура-Минну, слезая с раскладушки.

Хайяар уже не слушал его. Торопливо набрал номер, переждал долгую череду гудков.

— Геннадий? Узнали? Вот и хорошо. Вернее, все очень плохо. Бросайте все и приезжайте ко мне. Нет, людей брать необязательно. Плохо в Олларе, и я сейчас туда ухожу. Позаботьтесь о мальчике. Он вам расскажет подробнее. Нет, я ухожу прямо сейчас, дожидаться некогда. Поверьте, все действительно очень изменилось. Прощайте!

Он бросил трубку, неодобрительно взглянул на пацана.

— Будешь мне сейчас помогать. Я возьму немножко твоей силы. Не волнуйся, не помрешь, и даже больно не будет… вернее, будет умеренно. Геннадий Александрович приедет, снимет. Просто мне сейчас нужна каждая капля. Ох, как же это не вовремя!. Ведь чем меньше живой силы тратишь, тем медленнее идешь… сколько у меня получится? Часы? Дни? Никогда не знаешь заранее. Как бы не опоздать, парень…

— Да хоть все берите, — проворчал Сиура-Минну. — Я ж понимаю, не дурак.

— Пока еще дурак, — отмахнулся Хайяар, — но это временно. Смотри, я сейчас делаю круг и огораживаю его барьером «зеленых волн». Это для того, чтобы, раскрывшийся в Тонком Вихре канал не расширялся, а то может в себя и весь дом затянуть… Теперь давай руку и терпи, я перекачаю в себя часть твоей живой силы. Когда увидишь синие искры перед глазами, скажешь. Это значит, достаточно.

— А чего же слова Силы не говорите? — удивился парень.

— Мне это не обязательно. Все слова нужны только чтобы собрать воедино волю, сами по себе они ничто. Пройдешь Великое Посвящение — тоже так сумеешь. Ну как, терпимо?

— Типа да, — кусая губу, просипел Сиура-Минну. Он сидел на краю раскладушки, в одних лишь трусах, растрепанный, и кожа его покрылась мелкими бугорками. Все правильно, когда отдаешь силу, озноб неизбежен.

А за невидимой чертой уже сгущалось темное облако — будто из ничего, из пустоты возникали клубы тяжелого, густого дыма, накладывались друг на друга, переплетались, образуя большой, в человеческий рост, шар.

— Вот, это истончается ткань Круга, — размеренным тоном, словно ведя учебное занятие, пояснил Хайяар. — На самом деле то, что кажется дымом — это исчезновение первого слоя. И ты это видишь. Но разрывы в других слоях пока недоступны твоим глазам. Скоро уже будет готово. Голова кружится?

— Есть немного, — признался парень.

— Значит, хватит с тебя, — решил Хайяар. Он откинул его руку, безвольно упавшую на простыню, быстро оделся, рассовал во внутренние карманы куртки несколько сберегаемых на крайний случай камней. Увы, их сила была такова, что для создания канала не годилась. Вот в магическом бою от камушков, возможно, и выйдет польза.

— Ну все, проход открылся, — сказал он, внимательно разглядывая клубящееся облако. — Я ухожу. Не знаю, увидимся ли когда-нибудь… Веди себя хорошо, не позорь Тхаран. Да будут благосклонны к тебе Высокие Господа…

— Которые? — несмотря на охватившую его бледность, съязвил парнишка. — Наши, олларские, или которого Тема тогда в парке позвал?

— Вернусь — выдеру, — пообещал Хайяар и, преодолев мгновенную слабость, шагнул прямо в темное облако, которое жадно, словно пламя костра, охватило его фигуру. Свет померк, вернее, превратился в маленькое желтое пятнышко, в готовый погаснуть огонек свечи, и оттуда слабо донеслось:

— Возвращайтесь!

16.

Насколько же расширилась Темная Дорога! В прошлый раз, когда Митька пробирался неизвестно куда, шарахаясь от призраков («которые даже и не призраки»), ему казалось, достаточно раскинуть руки — и упрешься в черные стены. Теперь же под ногами было целое шоссе, и по четыре в ряду тянулась по нему техника — тупорылые БМП, ощетинившиеся стволами пулеметов, на броне — солдаты в серо-зеленом камуфляже… Блин! Он покрутил головой, и наваждение исчезло. Не броневики — кони, мохнатые, спокойные кони, и в поводу их ведут солдаты… не в камуфляже, конечно. Серые куртки из какой-то очень плотной ткани, на которую к тому же нашиты бронзовые пластины. За спиной у каждого — овальный выпуклый щит, на поясе — длинный и слегка изогнутый меч, такой был у кассара. К лошадиным седлам приторочены копья.

Идет хандара. Пять тысяч воинов, опытных, умелых рубак. То-то будет подарочек князю… если, конечно, тот еще не загнулся от волшебного камня, что, взорвавшись, разворотил ему кишки. Правда, старый Тми-Наланси сомневается. «Эх, Митика, — усмехнулся он ночью, у костра, когда, вымывшись и обсохнув, Митька сидел на конской попоне и ел только что испеченное на углях, невероятно вкусное мясо. — Это было бы слишком просто. Ведь князь Диу, дакассар — не простой человек, он маг, и не простой маг, а Глубинного Посвящения. Он столь тесными узами связан с врагом нашим, противником Бога Единого, что обычными средствами его не умертвить. Спасет его Противящийся, которого рабы идолов зовут Господином мрака. Спасет, залечит раны. Нужен ему князь, ведь врагу не дано своею лишь силою действовать, нужно через человеков… сынов погибели. Им-то он и дает могущество, дает власть. Потому и сокрушим мы негодяя не железом и не огнем, а молитвою к Единому. И вот когда растает магия, иссохнут потоки живой силы — тогда время заговорить мечу.

— А детей-то спасти получится? — Митька сразу перешел к главному. — Ну, про которых я рассказывал? Которые за невидимыми стенками…

— По милости Единого, — кивнул старик. — Стенки рухнут, ведь в замке больше не останется магии. Только удастся ли всех их исцелить? Бывают же такие раны и такие муки, что бессильно искусство любого целителя. Тут уж смотря как решил о них Единый. Будем надеяться на Его милость, на то, что явит чудо.

Митька тоже надеялся на чудо, потому что именно чудом было все, случившиеся с ним за этот бесконечно длинный день. Битва кассара с князем, ужасы Темной Дороги, потом — болото, неминуемая, казалось бы, смерть. Как говорилось еще в детском саду — «буль-буль, карасики». А вместо этого — звездное небо над головой и множество — сотни, если не тысячи костров, куда ни кинешь взгляд. Кругами стоят темные шатры, в низине пасутся стреноженные кони, черными тенями скользят по границе лагеря сторожевые. Хандара все вместе называется. Пять тысяч воинов. А всего у государя Айлва-ла-мош-Кеурами семьдесят хандар. Правда, основные силы движутся иным путем — покорять безбожный Оллар. А замок Айн-Лиуси в стороне, и брать его решено двумя хандарами. Вторая тоже движется, с другой стороны, и завтра они встретятся у стен замка. Вернее, в самом замке, если удастся план Посвященного Тми-Наланси. — Как же вы тогда спаслись? — все недоумевал Митька. — Ведь колодец же, наверное, глубокий был, а сверху камни кидали. Вся деревня кидала.

— Кидала, — согласился старик. — Знали ведь, не кинешь — самого казнят. Надо очень сильно полюбить Единого, чтобы не испугаться за свою жизнь. А они, бедняги, еще не успели полюбить. Весть только-только коснулась их умов и не успела еще проникнуть в сердца. Зерно, и то не сразу прорастает… Ну ничего, слово было сказано — и слово начало в них жить.

— Между прочим, я камень не кидал, — с некоторой гордостью сообщил он.

— Знаю, — кивнул Тми-Наланси. — Только тебе-то смерть никак не угрожала. Хаграно этот скорее сам бы десять раз умер, чем это допустил. Уж что-что, а это прочитать в его сердце было несложно.

— Зато потом мне все равно от него досталось, — зачем-то возразил Митька.

— А ты бы хотел иначе? — усмехнулся вдруг старик. — Знаешь, наверное, это было тебе полезно. За все приходится платить, за смелость, за верность, за совесть… Не будь этой платы, чего бы оно стоило, наше добро? Но как злая вода отличает истинное золото от поддельного, так и здесь… Посылает нам Единый испытания, кому легче, кому тяжелее, но всякому по силе его. Что наше земное страдание перед лицом Вечности? Миг, пылинка в столбе света. Но без него мы явились бы перед лицом Единого болтунами и хвастунами. В чем, спросил бы Он, проявилась наша любовь? В красивых словах? Но красивые слова ничего не стоят, это лишь сотрясение воздуха. В добром поведении? А чего стоит доброе поведение, если оно ничего не стоит? Нет, Митика, Вечность достигается усилиями, трудами и болью. Чтобы кирпич получился крепкий, его приходится обжигать в печи. Иначе никак.

— А все-таки? — Митька не хотел отклоняться от самого интересного. — Что с вами там было, в колодце?

— Да как обычно, — пожал плечами Тми-Наланси. — Думаешь, это случилось впервые? Меня два раза жгли на костре, пять раз били палками до смерти, кидали в муравьиную яму, сажали на кол. Все это очень больно, мальчик. Очень больно и очень страшно. И никогда не знаешь, чем кончится. Просто молишься Единому, чтобы укрепил душу и повернул все так, как нужно для спасения всех. И видишь, пока Он меня хранит. А колодец был почти сухой, лишь на дне плескалось немного воды, по колено. Потом полетели камни, я упал под их тяжестью, трещали кости… А камни всё падали, но чем дальше, тем их стук делался тише. Потом пришла тишина, белая, огромная… Она раскинулась во все стороны, до горизонта. Под ногами у меня было что-то вроде рассыпанной муки… только более рыхлое и очень холодное… холоднее воды из горного ручья. Над головой — небо, затянутое серыми облаками. И я понял — Единый вновь держит меня в Своей руке. Я вознес ему благодарение, но не знал, куда идти. А потом сквозь облака проступил солнечный блеск, и я пошел туда, где солнце, увязая когда по колено, когда по пояс. Никогда раньше не знал я такого холода. И… и не помню, что случилось дальше. Просто пришел в себя, лежа в степной траве… как быстро в мое тело возвращалось тепло! И пошел на север, уже к вечеру выйдя к городу Иохара-Кангу, это уже сарграмские земли. Почти на тысячу тианну севернее той деревни, где мы с тобой встретились.

— Здорово… — выдохнул Митька. — Вот бы мне так, чтобы сразу и домой… В мой мир…

— Будь вон в той навозной куче самоцветные каменья, так была бы то не куча — государева казна, — мягко заметил Тми-Наланси. — Единый — это тебе не магический камень, дабы желания твои выполнять. Он творит не твою, а Свою волю, и Его воля на самом-то деле для тебя куда полезней. Он привел тебя в наш Круг с какой-то целью, и выведет, когда потребуется, не раньше. Вот сам посуди — только здесь, от нас, которых в уме почитаешь дикарями, узнал ты о Едином Боге, ощутил над собою Его спасающую руку. А ведь там, в Железном Круге, ты и не задумывался о Нем. Хотя, казалось бы, там встретиться с Ним проще, чем у нас… Он ведь, согласно преданиям, сперва пришел к вам, открыл вам Себя, дал путь. Я никогда не был в вашем Круге, мальчик, я ведь не маг… но слышать приходилось. Наш Направитель, Вестник Алам, в прошлом был в Тхаране… прошел Великое Посвящение, овладевал тайными искусствами… пока не открылась ему истина. Так вот он многое знает о Железном Круге… он может даже сообщаться с кем-то оттуда. И судя по его рассказам, плохо там у вас… лишь немногие сохранили верность Единому. Большинство же отвернулось от Него и живет только этой, временной жизнью. Так что не случайно ты оказался тут — иногда приходится совершить путь в сотню тианну, чтобы узнать новость, давно известную в твоем селении.

— И что же? — насторожился Митька. — Мне, значит, надо ждать, когда этот самый Хайяар закончит у нас свои дела и вернется сюда? А может, он их никогда не закончит?

— Дела его нам известны, — пожевал губами старик, — и Единому они неугодны. Маги хотят улизнуть от положенного им воздаяния, хотят властвовать над дикими и слабыми народами, неспособными постоять за себя. Хотят накопить силу и вернуться обратно, в Оллар… чтобы мстить. Так что уж не знаю, малыш, как оно получится. Почему-то кажется мне, что никогда не закончит меккос Хайяар своей работы.

— То есть его убьют? — уточнил Митька. — Но кассар говорил, тогда и я умру.

— И это возможно, — согласился Посвященный. — Мы не можем в точности знать волю Единого. Может, и умрешь, и сразу войдешь в светлое царство… а может, он сохранит тебе жизнь, ибо есть у него насчет тебя иная воля. Вернет ли Он тебя домой? Моли Его об этом, как знать, может, твоя мольба совпадет с Его желанием. Тот путь, о котором ты знаешь от магов — он же не единственный. Захочет Господь — и без всякого лемгну перенесет тебя домой. А не захочет — никакие маги не помогут. Их сила — или от естества природного, или от содействия темных духов. Единый же превыше этого, Он, сотворивший Круги, может все. Видишь, Митика, я откровенен с тобой. Я не хочу внушать тебе ложных надежд, единственное, на что тебе стоит надеяться — это на Бога Единого. Ни на магов, ни на владык, ни на хитрые искусства не возлагай упования, неминуемо ошибешься.

Митька помрачнел. Услышанное оказалось чем-то вроде ледяного душа — когда ты моешься, и вдруг неожиданно отключат горячую воду. Раньше-то хоть какая-то определенность была, кассар говорил — месяц, от силы два… А теперь, значит, все отменяется и сидеть в этом Олларе до смерти? До, возможно, очень скорой смерти, если лысого колдуна на Земле замочат. Или не на Земле, а в этом самом Древесном Круге. Сожрет его какой-нибудь пещерный медведь или саблезубый тигр — и готово дело.

— Не расстраивайся, — старик положил ему сухую ладонь на макушку, и отчего-то стало тревожно и горячо. — Единый видит, как ты хочешь домой. Проси его, и я тоже попрошу… Я же понимаю… Есть у нас такая поговорка: в гостях хорошо, а дома лучше.

— У нас тоже она есть, — вздохнул Митька. Но все же тоска съежилась, отступила. Он, конечно, понимал, что не навсегда. На время.

Сердце сжималось от радостного возбуждения. Скоро, наверное, уже скоро Темная Дорога окончится, и господин князь будет очень поражен. Неприятно поражен, смертельно. Что не сделал кассарский камушек, сделают единянские клинки. Ну и молитвы, само собой.

Приятно было ощущать на поясе тяжесть клинка. Пускай это не настоящий боевой меч, а скорее длинный кинжал, но все-таки оружие, не хуже того, что когда-то подарил ему кассар. Того, что так и остался на полу в «раборатории».

Клинок ему выдал хмурый, неразговорчивый сотник Минсо-Йаммо. Митьке даже просить не пришлось — с утра, едва лишь спев молитвы Единому и позавтракав горячей жирной кашей, хандара начала готовиться к штурму. Всадники проверяли упряжь коней, стрелки чем-то мазали тетивы луков, иные точили клинки. На первый взгляд лагерь напоминал муравейник, в котором поворошили палкой, на самом же деле каждый знал, что и зачем делать. На рассвете натянуло готовые пролиться дождем облака, но после их раскидало ветром, солнце вырвалось на волю и жарило точно так же, как и всегда.

Командующий, Оорта-ла-Мирру, довольно молодой еще мужчина, подошел к шатру, возле которого, не зная чем заняться, сидел Митька. Складывать шатер — это в одиночку не выйдет, это целая наука, а все бегают озабоченные, про него вроде как и забыли.

Оказалось, не забыли.

— Что, отрок, маешься? — прогудел Оорта-ла-Мирру. — А на тебя вся надежда.

— Это как? — не понял Митька, но на всякий случай встал.

— Видишь ли, — появившись из-за командирского плеча, начал Тми-Наланси, — до замка Айн-Лиуси примерно десять тианну. Это если по земле. Но мы пойдем совсем не так. Мы пойдем той самой Темной Дорогой, которой ты и выбрался из замка. И ты нам ее откроешь.

— Да я же не умею, — испугался Митька.

— Уметь ничего не нужно, мы все сделаем сами. Самое главное — найти точное место, где тебя выбросило в мир. Там, на болоте. Именно там остался вход… отверстие в ткани сущего… прошло немного времени и оно до конца не затянулось. А уж открыть мы сумеем, если будет на то воля Единого. И придем в замок, без всякой осады, без лишней крови. Понял?

— Так я же не помню, где, я же долго по болоту шел… пока тонуть не стал.

— Вспомнишь, — веско произнес Оорта-ла-Мирру. — Тело само вспомнит. Да и Посвященный Тми-Наланси поможет.

— Это все просто, — вновь заговорил старик, — ты, главное, не волнуйся, а просто вспоминай. А я буду держать тебя за руку. Как только ошибешься, не туда пойдешь, я это по руке почувствую.

— Да, и вот что, — не оборачиваясь, щелкнул пальцами командующий, и из-за его спины вышел сутулый пожилой сотник. — Друг Имсо-Йаммо, выдай отроку меч… какой ему по руке. На всякий случай… Когда придем в замок, — пристально посмотрел он в глаза Митьке, — никуда не соваться. Находиться рядом с Посвященным Тми-Наланси. Нарушишь этот приказ… — он замолчал, кусая тонкие губы, и Митька ждал, что же последует дальше. Что посулят — муравьиную яму, кол или, по милосердию великому, всего лишь прутья лиу-тай-зви?

— Так вот, нарушишь этот приказ — прольется кровь. Или твоя, или чужая… тех, кто будет тебя охранять, рискуя своими жизнями. Нам это надо, Митика?

— Все понял, — прошептал Митька. Оорта-ла-Мирру умел говорить убедительно.

Никаких призраков или глюков на сей раз не обнаружилось. И справа, и слева тянулась плотным занавесом тьма, ее не разгоняли даже факелы в руках воинов-«тмаланни» — «светоносцев». Они, эти воины, шли без доспеха, без мечей — в одних лишь длинных белых плащах, босые. Несли факелы и негромко пели что-то заунывное — слов Митька, сколько ни пытался, разобрать не сумел. Но, видимо, именно их пение разогнало призраков, и оттого Темная Дорога больше не казалась страшной — вроде бы обыкновенный туннель, как в метро, только куда шире и без рельсов.

Тми-Наланси шел рядом, в таком же, как у светоносцев, плаще. Меча у него тоже не было, и Митька чувствовал — меч Посвященному попросту не нужен, как не нужны костыли спортсмену.

— А как же вы Темную Дорогу-то открыли? — негромко спросил Митька. — Сами же говорили, что не маг. Вы и заклинаний-то никаких не говорили, просто вдруг — и дыра…

— А тут не обязательно быть магом, — хлопнул его по плечу старик. — Понимаешь, ведь и маг не создает Темную Дорогу — он только находит ее и открывает. Темных Дорог на самом деле очень много, мир пронизан ими, как козий сыр дырками. Умей лишь замечать. Вот маги и умеют, но только одни из них пользуются слепыми силами естества, другим же помогают духи тьмы. А мы, люди Единого, всего лишь просим Его — и если надо, Он открывает нам пути. Сейчас, сам понимаешь, надо.

17.

В фильмах штурм бывает долгим и живописным, Митька в свое время немало такого насмотрелся. А тут все вышло как-то просто и, пожалуй, скучновато. Светлое пятно, внезапно открывшееся впереди, резануло так, что на несколько секунд он зажмурился. А когда открыл глаза — лавина пеших мечников, оставив за спиной конницу, уже деловито, словно огромная гусеница, вползала во двор замка. Вползала, впрочем, не то слово — скорее, она растекалась во все стороны, как прорвавшая плотину вода.

— Слушайте, а если бы открылось не здесь? — обернувшись к спокойно стоящему Тми-Наланси, спросил Митька. — Если бы там, в покоях князя? Как бы лошади прошли?

— Я знал, где открывать, — ответил старик, не торопившийся выходить из душного туннеля. — Даже находясь на Темной Дороге, можно видеть обычный мир. Конечно, не глазами, нет. Иначе… Это и маги умеют, и мы, Посвященные. Здесь, во внутреннем дворе, тоже есть вход… наверняка и князь Диу не раз им пользовался, ведя свои войска на соседей. Но попался в свою же яму.

— Чего мы стоим? — Митька схватился за рукоять кинжала. — Пойдемте.

— Не спеши, — удержал его за плечо Тми-Наланси. — Там и без нас справятся. Сперва снимут охрану на воротах, возьмут оружейную, оцепят казармы… Потом конница выйдет за ворота, чтобы остановить всякого, бегущего из замка, лучники засядут в башнях и на стене. Тогда уж и мы выберемся.

— А князь? — всполошился Митька. — Его же надо срочно ловить!

— Никуда не денется. Особый десяток Посвященных уже, должно быть, проник в его покои. Возьмем князя, не волнуйся. Видишь, как пригодились те планы, что ночью мы с тобой вычерчивали на свитках? Без твоей памяти все оказалось бы куда сложнее.

— Думаете, князя так легко захватить? — хмыкнул Митька. — Я же видел, как он дрался с кассаром Хартом-ла-Гиром. А кассар тоже не хлюпик…

— Мальчик, ты, видимо, все же не понимаешь, — мягко сказал Тми-Наланси. — Сейчас здесь творится воля Единого, наши люди — всего лишь клинок в Его руке, а рубит Он. Твой кассар идолопоклонник, он полагался лишь на свою силу и на магическое искусство, но Диу-ла-мау-Тмер превосходит его и в том, и в другом. Мы же отдаем себя Господу нашему, и именно Он сейчас действует. Я чую, как незримо для обычных глаз льются потоки Его воли. Сейчас во всем замке потеряли силу колдовские заклятья. Не сомневайся, это не первый тхаранский замок, который мы берем. И здесь будет то же, что и везде. Так что помолчи, и давай лучше помолимся, дабы не пролилось лишней крови.

Старик негромко затянул какое-то нескончаемое песнопение, в котором не удавалось даже разобрать отдельных слов — казалось, звуки незаметно перетекают друг в друга, ничем не разделяясь. Что это не олларский язык, Митька понял сразу. Но перебивать и спрашивать не решился. И так уже, наверное, надоел своими вопросами.

Было скучновато и немного обидно. Самое интересное творилось сейчас там, впереди, где жидким золотом расплескался дневной свет. Там ловили сейчас князя, там рубились на мечах с замковой стражей, там, наверное, брали подземную темницу… Может быть, Синто еще жив? Вот здорово, если успеют его спасти! Уж единяне-то о нем точно позаботятся! И еще хотелось заглянуть в спокойные серые глаза кассара. Впрочем, будут ли они спокойными? Да и живы ли оба? Не казнил ли их князь сразу же? Оставалось лишь надеяться, что он оттянул удовольствие на потом, сперва занявшись собственными рваными кишками. Интересно, а что с ним сделают единяне? После того, что пришлось увидеть в «раборатории», ничто не показалось бы Митьке излишним. И все равно, как бы его ни казнили, это не сравнится с сотой, нет, тысячной долей того, что творилось в розовом зале.

Он решительно дернул старика за рукав, прерывая его молитву.

— Вы простите, но… Там же дети, в покоях князя… Они же мучаются, а раз вся магия сейчас кончилась, значит, надо врачей… а то ведь перемрут все.

Тми-Наланси взглянул на него строго.

— Не считай других глупее себя. Конечно, целители у нас есть, но излечение — в руке Единого. Лучше помолчи и постарайся войти во внутреннюю тишину… чтобы там услышать Его.

Митька честно попробовал. Никакой внутренней тишины, однако, не было — билась в висках кровь, слегка звенело в голове, и нетерпение едкой кислотой жгло душу. Хотелось немедленно куда-то бежать, что-то делать, спасать кого-то… а не стоять вот так столбом, глядя на бормочущего старика. Молитвы Единому — это, конечно, правильно, но, по правде говоря, скучно. Пускай Посвященный молится, а Митьку отпустит… типа погулять.

Он осторожно, бочком, начал было двигаться вперед, но тут, едва не сбив его с ног, навстречу промчался бородатый воин с обнаженным мечом в руке.

— Ворота взяли, можно пускать конницу, — выкрикнул он, пробегая мимо. И сейчас же сзади послышался шум, лязг, глухой стук обернутых тряпками конских копыт. Сплошным потоком, не суетливо, но уверенно, двинулась к выходу конница. Митьке пришлось прижаться к черной стенке, чтобы его не зацепили. Стенка оказалась твердой, но понять, из чего она сделана, было совершенно невозможно, тем более, стало куда темнее — конные заслоняли и без того слабый свет. Митька, однако, понял, что это не камень, да и вообще вряд ли что-то такое, что можно потрогать. Что-то вроде затвердевшей тьмы.

Конница казалась нескончаемой, хотя он знал — большую часть хандары составляют пешие воины, всадников около тысячи. И вся эта тысяча сейчас тянулась мимо него, мелькали конские бока, лязгал металл, слышалось частое, возбужденное дыхание. Вспомнились Уголек и Искра. Хорошие были кони, жалко их…

Он все-таки осторожно двигался вперед вдоль стенки, поминутно оглядываясь на старика. Тот, казалось, не замечал ничего, целиком погрузившись в свое бормотание. Однако, когда последний всадник черной тенью проскользнул мимо него к выходу, Митька обнаружил вдруг, что чьи-то стальные пальцы больно сжимают его ухо.

— Ножиком помахать не терпится? — Тми-Наланси, оказывается, стоял у него за спиной. — Так не терпится, что и приказ блистательного Оорта-ла-Мирру забыл? Смотри, Митика, как бы не пришлось тебя наказывать… ибо млад ты и зелен, и помыслы твои колеблемы южным ветром. Тростью же направляют заблудшего на стезю его…

Блин, еще и эти! Обида внезапно взметнулась внутри, жгучей волной прокатилась от желудка к горлу. Уж кто только в этом дикарском мире ни грозил ему — и кассар, и люди из государевой спецслужбы, и князь… а теперь, выходит, и единяне тоже туда же? Да какое они имеют право?

— Права не имеете, — хмуро сообщил Митька. — И ухо отпустите, вы что, совсем?

Старик ухо отпустил, но уставился на Митьку удивленно.

— Что с тобой случилось, мальчик? Откуда в тебя вползла тьма? Впрочем, поговорим об этом после — сейчас нам действительно пора идти.

Солнце жгло, слепило, дышало с высоты белым огнем… оказывается, он уже немного подзабыл, каким оно бывает, олларское солнце. Точно по Темной Дороге шли не пару часов, а несколько месяцев.

Короткие и угольно-черные тени пересекали утоптанную до каменной твердости землю. Тени весело галдящих воинов-единян, тени сторожевых башен, тени врытых в отдалении столбов. Здесь, в этой части двора, Митьке еще бывать не приходилось. Синто его сюда не водил — рядом громоздилось угловатое здание темницы. Сами-то камеры внизу, но в тюрьме, понимал Митька, бывают не только камеры.

Неподалеку аккуратной горкой были уложены тела. Не так уж много, десятка два. Те княжеские воины, что не догадались или не захотели вовремя бросить оружие. Смотреть в ту сторону было неприятно, тем более что нахальные мухи уже начинали заинтересованно кружиться.

Митька сжимал рукоять своего кинжала, хотя в этом пока не было никакой необходимости. Оборона замка подавлена, немногих скрывшихся княжеских слуг ловит в поле конница, солдаты в казармах окружены тройным кольцом и, похоже, скоро сдадутся. А самое главное, виден на горизонте столб пыли. Это тянется вторая хандара, и менее чем через час будет здесь. Сам Митька, разумеется, этого не видел — ему сказал Тми-Наланси, за которым приходилось таскаться точно хвосту за собакой. Сам старик, впрочем, тоже не видел, это дозорные на башнях углядели и сообщили начальству.

Само же начальство, энергичный Оорта-ла-Мирру, мотался повсюду на гнедом жеребце, отдавал короткие распоряжения и вновь исчезал. Один раз, появившись рядом, строго погрозил Митьке пальцем и что-то на ухо сказал старику. Тот поглядел на него с сомнением, но все же кивнул.

— Вот что, Митика, — обернувшись к нему, сказал Тми-Наланси, — сейчас мы с тобой пойдем в подземелье, в темницу, людей выпускать. Ты там уже был, поэтому пригодишься. — Вдвоем пойдем? — поежился он, вспомнив того страшного немого узника.

— Ну, не совсем, — сухо улыбнулся Посвященный. — Возьмем пару десятков воинов. Мало ли… И смотри у меня, без фокусов чтобы. Ты еще успеешь совершить подвиги. И потому меч свой в ножны спрячь… не обнажают клинка без дела, знаешь ли.

Ход в подземелье долго искать не пришлось. Ни магических камней, ни молитв к Единому не потребовалось. Нашелся проводник — испуганный небритый дядька с запекшейся под губой кровью. Его нашли в темной коморке, где, поставленные одна на другую, едва ли не до потолка громоздились скамьи, висели по стенам цепи, валялись в углу мотки веревок и факелы. Задвижка, на которую сдуру понадеялся дядька, не выдержала и одного хорошего удара ногой, дверь слетела с петель, а дядька, заполошно воя, повалился на колени, тычась лбом в чисто выметенный пол. Кем он был — стражником, палачом или простым прислужником, выяснять не стали. Успеется. Запасшись факелами, двинулись вслед за ним по винтовой лестнице. Десятник Симлиу на всякий случай накинул проводнику на шею веревочную петлю — чтобы не вздумал улизнуть в какой-нибудь боковой проход.

Вскоре лестница кончилась тяжелой, окованной бронзовыми полосами дверью. Дядька виновато обернулся.

— Прошу пощады, почтенные господа, только ключей у меня нет. Я ж кто, презренный раб, принеси-отнеси и все такое, откуда у меня ключи? Не извольте гневаться…

— Подвинься, пропадающий, — небрежно заявил один из воинов, выходя вперед. — Без тебя управимся.

Он ласково ощупал пальцами замочную скважину, присел на корточки, зачем-то дунул внутрь. Непонятно откуда в руке у него появилась толстая, по-хитрому загнутая проволока, воин сунул ее в черную дырочку, осторожно повернул — и раздался тихий щелчок, вроде как ломается сухая ветка или кость.

— И всего-то, — пренебрежительно заявил воин, отходя в сторону. — Можно открывать.

— Это Имли-Лаотни, — шепнул Митьке Посвященный. — Добрый слуга Единого, а до обращения своего к вере — знаменитый сарграмский вор. Как видишь, даже злые навыки по воле Господа нашего обращаются ко благу. На самом деле, конечно, главный запор был не этот, а заклятье «преграды». Но сейчас все заклятья лопнули. Вот это, — указал он на висящую у него на шее деревянную рыбку, — силой Бога Единого разрушает магию.

Митька кивнул. Таких «рыбок» он видел и раньше — на корабле. Зарубленные тела на палубе, темные струйки крови… и единянские «рыбки» на шеях мертвецов. Рыбки, про которые Хьясси сказал, будто они ненастоящие. Не из красного дерева. Хьясси… Широкий, волнообразно изогнутый нож в руке кассара. «Не делайте этого, господин!». Пронзительный детский крик, острый запах крови…

Дверь широко распахнули, изнутри, из темного пространства, дохнуло спертым подземным воздухом. Запалили факелы, Тми-Наланси нараспев произнес:

— Услышь нас, Творитель добра и воздаяние злому. Благослови дело наше, защити от всякого коварства вражия, разрушь воздвигнутые противящимися тебе стены, стены каменные и стены в душах живых. Избави страждущих от непосильного бремени, очисти и наши сердца, дабы ничто темное не примешалось к делу воздаяния Твоего. Сопутствуй нам, Праведный… да будет так.

И, растянувшись узкой цепочкой, все двинулись во тьму, откуда тянуло зябкой сыростью. Митька шел в середине, рядом с Посвященным, который время от времени поглядывал на него — не собирается ли снова куда-то улизнуть?

Митька не собирался. Гулять в одиночку по этим гадким дырам, без факела, без волшебного изумруда — да нафига ему такое удовольствие? К тому же летучие мыши… бр-р… И зачем? Только чтобы всем им показать, что нечего за ним присматривать, что он не маленький ребенок, нуждающийся в защите? Не самое подходящее место, чтобы права качать. Потом, на солнышке… Да и Синто если искать, то никак уж не в одиночку.

Факелы светили неровно, пламя чадило и металось, но, однако, можно было все разглядеть. Не то что в прошлый раз, когда он не видел дальше собственного носа. А сейчас трескучее желтое пламя выхватило из тьмы и щербатые серые стены, сложенные из неотесанных блоков, и утоптанный земляной пол, и даже мельчайшие переливающиеся капельки на камне — то ли росу, то ли изморозь.

— Камеры еще не здесь, подальше, — суетливо заговорил проводник. — Пойдемте, я все покажу. Я знаю, где кого держат, я им, бедолагам, питание носил. Уж и натерпелись они от князя жестокосердного…

Небось, еще утром, увидев князя, целовал его тень, мрачно подумал Митька. А тут фьють — и перестроился.

— А вот здесь у нас особо опасные содержатся, — словно экскурсовод в музее, пояснил проводник. — Тута вон, за этой дверью, кассар заезжий, который на князя меч поднять осмелился. Вечером казнить его должны были… вместе с обезумевшим мальчишкой-рабом.

Митьку враз прошибло потом. Значит, вот он здесь, Харт-ла-Гир! И Синто, наверное, тоже.

— А что, мальчишка в этой же камере? — спросил он как можно спокойнее.

— Ну что вы, юный господин, — осклабился проводник, — у нас так не делается. У господина князя каждому гостю отдельные покои выделены. Дальше мальчишка, в сорок девятой…

— Все, приглохни, — заткнул его десятник. — Давай, Имли-Лаотни, потрудись во славу Единого!

Бывший взломщик потратил на дверь ровно десять секунд, Митька специально считал. Всхлипнув, тяжелая дверь ушла вовнутрь.

Двое воинов с факелами шагнули во тьму и остановились возле входа. Старик мягко подтолкнул Митьку, и они вошли.

Лохматое рыжее пламя, треща и чадя, осветило неровные, сужающиеся кверху стены, слой гнилой соломы на земляном полу. В нос шибануло застоявшейся вонью. Маленькая и вытянутая камера — пяток шагов в длину, два-три в ширину — напоминала внутренность гроба. Понятное дело, камера смертника.

Сам смертник спокойно смотрел на них, лежа у дальней стены. Приглядевшись, Митька заметил тонкие, но, наверное, очень прочные цепи, тянущиеся со стены к ногам узника. Руки у него были завернуты за спину и, видимо, чем-то связаны.

— Здравствуй, Митика, — откашлявшись, произнес кассар. — И вам, любезные, тоже здоровья. Надо полагать, раз уж вы здесь, — взгляд его уперся в деревянную рыбку Тми-Наланси, — то здоровье Диу-ла-мау-Тмера явно оставляет желать лучшего. Я прав?

— Ищем, — сурово ответил старик.

— А что замок?

— Замок наш. Но что тебе до того, хаграно? Мы здесь не для пустых разговоров. Все просто, Харт из некогда цветущего края Гир… Мы — слуги Единого Бога, ты — идолопоклонник, слуга Тхарана. Что общего может быть у света и мрака? Что общего у твоих Высоких Господ и у Господа нашего Единого? Мы несем в Оллар спасение, ты служишь делам тьмы. Но душа твоя все же способна принять в себя свет. Потому решай. Если в сердце своем откроешь дверь Единому, признаешь Его своим господином и примешь Водное Просвещение — останешься жить. Если же тебе милее тьма, — он развел руками. — Тогда и уйдешь во тьму.

— Интересно, это вы каждому так? — хрипло спросил кассар. — Каждому, кто вашу веру отвергнет, голову откусите? Тогда, боюсь, в Олларе скоро сделается пусто… и по улицам городов будут бегать дикие звери.

— Не каждому, — Тми-Наланси глядел на него, сложив руки на груди. — Но ты не «каждый». Ты особенный. У тебя не только тьма под сердцем. У тебя еще и руки в крови. Митика, — обернулся он, — ты уже рассказывал мне про мальчика Хьясси. Скажи теперь вновь, было ли это? Скажи и помни, что тебя слышим не только мы, но и Единый невидимо стоит здесь, внимая твоим словам.

Митька почувствовал вдруг, что горло у него пересохло, а сердце колотится с бешеной скоростью. Это был даже не страх, а что-то иное — непонятное, странное, но оттого он лишь сильнее ощущал свою беспомощность. Будто исполинские пальцы взяли его за ухо и подняли в воздух, голого, беззащитного, и миллионы глаз смотрят на него — строго, недоверчиво. Стало ужасно холодно, и вместе с тем его прошибло потом. Казалось невозможным открыть рот, но молчание затягивалось как петля на шее. Тогда он вздохнул поглубже и, стараясь смотреть лишь на свои ступни, отрывисто заговорил:

— Да, это правда. Он… кассар Харт-ла-Гир… он зарезал Хьясси. Ножом, широкий такой, изогнутый… Он не просто зарезал, а в жертву… этому… Господину мрака… которому князь Диу служит. Чтобы меня спасти… Но я не хотел… я бы лучше в огне… только он меня как-то так заколдовал, что я двинуться не мог… и Хьясси тоже не хотел… он кричал: «Господин, не надо! Не делайте». А он все равно. И он еще потом к этому гаду… к Господину мрака всякие слова говорил… Типа, вот тебе жертва, а за это нас вытащи. И тот вытащил. Эта самая открылась… воронка. Ну, типа как Темная Дорога. И он меня туда понес, а больше я не помню… потом сразу здесь, в замке. Солнышко, птички чирикают… а Хьясси уже нет.

Глаза затянуло жгучей влагой, плечи сами собой затряслись. Он понимал, что плакать нельзя, стыдно, тем более в его возрасте, тем более на людях, но ничего не мог с собой поделать. Слезы хлынули сами, оставалось лишь размазывать их по щекам. Но слезы все-таки растворили, размыли то странное и тяжелое, что медленно душило его изнутри.

Чьи-то сильные руки поддерживали его, кто-то пробормотал сзади что-то неразборчивое, но явно успокоительное.

— Вот видишь, хаграно, ты оказался не простым идолопоклонником, — вновь заговорил Тми-Наланси. — Ты иное, чем невежественные землепашцы… ты все знал. И, тем не менее, убил беззащитного ребенка… принес в жертву тому, чье имя поганит человеческие уста. Тому, кого ненавидят даже ваши собственные идолы. А ведь тебе было жалко малыша… сердце твое кричало в тебе те самые слова: «не надо, не делай!» Но пропитанный заблуждением разум не слышал голос сердца. Ты скрутил свою жалость, ты взял жертвенный нож, ты произнес слова ритуала. Имеешь ли ты нечто в свое оправдание?

Кассар вздохнул — устало, медленно.

— Ты, видать, Посвященный, старик. Я помню тебя… Уцелел, значит, в колодце? Спас тебя твой Единый? Вот и я тоже спасал… его, — мотнул он головой в Митькину сторону. Тот сейчас же опустил голову, встречаться взглядом с кассаром было совершенно невозможно. — Я спасал одного, жертвуя другим. Что, ваши так не делают? Я мог бы рассказать тебе немало неприятных примеров, старик… но думаю, ты не захочешь слушать. Я убил ребенка, все так. Я принес его в жертву тому, кого ненавижу… кого ненавидят почти все… кроме людей вроде князя Диу, если их еще можно называть людьми. Но это был единственный способ спасти другого ребенка… Митику.

— Ты спасал его, да, — согласился Тми-Наланси. — Но ради чего? Ради ваших тхаранских дел, ради того, чтобы ваши избежали возмездия, ускользнули в далекий Круг. Не на жизнь Митики ты обменял жизнь мальчика, а на спасение вашего Тхарана. Будь для этого потребна смерть Митики, ты, не колеблясь, зарезал бы и его.

— Старик, ты говоришь много слов, — прикрыл глаза кассар. — И в этих словах правда перемешана с твоими домыслами. Но спорить я не хочу. Я устал. Ты обещал мне смерть? Чем, по-твоему, был я занят, пока вы не вошли сюда? Я звал ее, мне невтерпеж видеть торжествующее в этом замке зло, мне невтерпеж видеть кровь на своих руках… я слабый маг, но уж такое и ученику доступно. И потому не грози, я уже ничего не боюсь. Я спасал Митику ради спасения Тхарана, ты прав. Но есть и другая правда… Я спасал его ради спасения своего Наставника, меккоса Хайяара. Он мне как отец, понимаешь, старик? Да что ты можешь понимать, ты не был в моей шкуре. Он мне больше чем отец, больше чем учитель… он для меня все. Он не просто двадцать лет назад спас меня от смерти… он сделал так, что мне захотелось жить, я вновь научился радоваться, дивиться красоте восходящего солнца и очертаниям молодого листа, он внес свет в мой угасавший тогда разум, и я увидел, как мудро и сообразно устроен мир… я захотел жить и понял, для чего жить. О, сколько раз мне хотелось ради Наставника отдать свою жизнь, свою кровь, свою живую силу… Но отдавать пришлось не свое, а чужое. Ты думаешь, это легче? Вот она, моя другая правда. Ты говоришь, ради Тхарана я зарезал бы Митику? Лжешь, Посвященный. Митика… я был суров с ним, но суров для его же блага… никогда я не отнял бы его жизнь… вот защищать, рискуя своей — это пожалуйста, это сколько угодно… Ты ведь знаешь, старик, у нас, людей Тхарана, не должно быть своих детей… но мы ведь люди, а не стихийные духи… Так что есть у меня и третья правда, старик. Но о ней незачем уже говорить. И вообще говорить больше незачем, все слова уже сказаны, и много среди них было лишних.

— Что ж, — пожал плечами Тми-Наланси, — ты действительно все сказал. Почти все. Не сказал лишь главного — согласен ли ты отвергнуть свои заблуждения и принять сердцем Бога Единого, Господа неба и земли?

— Разве я не ответил? — усмехнулся кассар. — Ладно, скажу вновь. Не согласен. Я никогда и никому в своей жизни не изменял. Я давал клятву верности Высоким Господам, лил свою кровь на курящийся жертвенник. Честно скажу, мало кого из них я впустил бы на порог своего дома, утрать они свою силу и сделавшись простыми людьми… но клятва есть клятва, верность есть верность… пускай и нет любви. Если бы твой Единый встретился мне раньше, до той клятвы, то как знать… но все, что Он принес в мою жизнь — это боль, тоску и одиночество. Я не виню Его… и не оправдываю. Так что командуй своим воинам, слуга Единого.

— Есть в твоих словах некоторая правда, — помедлив, отозвался Тми-Наланси. — Кто я такой, чтобы судить тебя? Я не был в твоей шкуре… ты не спасал меня и не предавал. Судить тебя будет Единый, но не здесь, а за той гранью, что отделяет время от Вечности. Но и здесь, в Круге, тоже должен быть суд. Тебя легко осудить на смерть, хаграно. И по законам государя Айлва-ла-мош-Кеурами, и по божественным установлениям ты преступник и подлежишь казни. Но суд был бы ложным, не будь на нем того, кто может и простить. А кто может тебя простить, кассар Харт? Я не могу, наши жизни не переплелись. Может быть, вот он, — ладонь старика указала на съежившегося Митьку. — Давай, мальчик, скажи и ты. Бок о бок с этим человеком вы прошли долгий и опасный путь, он не раз спасал тебе жизнь, ты знаешь его свет, знаешь его тьму. Что решил бы ты?

Больше всего на свете Митьке хотелось сейчас оказаться где угодно, только не здесь. Пускай даже на болоте, по пояс в хлюпающей трясине… или в темноте на дыбе… а то и под прозрачным куполом в княжеской «раборатории»… Только бы не говорить. Любое слово, что он произнесет, будет как расплавленный свинец.

— Ну же? Чего молчишь, Митика? Пора, мальчик. Взрослей.

— Я… — перехваченным горлом просипел Митька… — я не знаю, что говорить. Он хороший человек, кассар Харт-ла-Гир. Я на него не злюсь… за себя. Он наказывал меня, больно наказывал, но по делу… тут чего прощать? Тут даже нечего прощать… Может, если бы он даже убил меня, я бы на него не обиделся… Но он убил не меня. Он убил Хьясси. Как я могу прощать за него? Пускай прощает Хьясси. Только его больше нет, и тогда, получается, некому…

Он вновь затрясся в рыданиях, уже совершенно не думая, как на него смотрят. Сейчас, вот только что, секунду назад, он предал кассара. Кассара, который лечил его, защищал, учил… которому он рассказывал «Песнь о вещем Олеге» и о космических кораблях. Всего несколько слов — и предал. А не скажи он их — предал бы Хьясси.

— Что ж, — помолчав, сказал Посвященный Тми-Наланси, — значит, так и будет. Я думаю, Хьясси его простит там, у престола Единого. А здесь мы простить не можем. Освободите его от пут и цепей, — приказал он воинам. — И ведите наверх. Вернее, несите, вряд ли он способен сейчас ходить самостоятельно. И сделайте все быстро, не надо, чтобы он мучился.

— Вы что же, — вытирая слезы, повернулся к нему Митька, — прямо сейчас его хотите?

— Да, — жестко ответил старик. — Чем дольше протянем, тем тяжелее будет ему самому. Пойдем отсюда, малыш. Тебе вовсе незачем это видеть.

— Почему же? — рассмеялся в дальнем углу кассар. — Я бы на твоем месте, Посвященный, все ему показал. Пускай знает цену словам. Что ж, прощай, Митика. Не думаю, чтобы мы когда либо встретились там… Что мне тебе такого сказать? Ты слышал, как я говорил этому старику про третью правду. Так вот, это — правда.

Он замолчал, и двое стражников деловито подошли к нему, нагнулись, принялись возиться с цепями. А Тми-Наланси, крепко обхватив Митькины плечи, повел его из камеры. Митька не сопротивлялся, механически переставлял ноги и старался ни о чем не думать. И это ему удалось — мыслей действительно не было, ни одной. Просто тяжесть, слепая и глухая тяжесть внутри, и каждый шаг, казалось, прибавлял ей весу.

18.

Никого не хотелось видеть. Бодрые слова, что не все потеряно, он и сам говорить умел. Толку-то от них? Уже несколько часов, как сбылась мечта — он домчался-таки, добрался до вожделенного замка Айн-Лиуси. Поднесли, можно сказать, на блюдечке с голубой каемочкой. Вот, высокие серые стены, круглые, похожие на шахматные ладьи, башни, можешь сколько угодно щупать руками. Но, как в тех же шахматах, что толку от сильных фигур, когда ходить нечем? Вернее, некуда.

Лешку отыскать не удалось. Замок, понятное дело, огромен, но и народу в обеих хандарах тоже немало. И уж, казалось бы, все облазили, в каждую щелочку потыкались, каждую стенку простучали. И нашли, много чего интересного нашли, только вот Лешки — ни следа. И здешнего хозяина, князя Диу, тоже ни следа. Магия? Но все Посвященные дружно уверяли, что никакой магии в замке не осталось, вся развеялась по молитве к Единому. Виктор Михайлович не спорил — им, наверное, виднее, что там развеялось, что нет. Только ведь и сына нет, и что тогда выходит? Или они изначально шли не туда, то есть тхаранские маги спрятали Лешку где-то совсем в другом месте, а Айн-Лиуси — камушек в кусты, или, что не менее скверно, князь, удирая отсюда, взял ребенка с собой. Ищи теперь ветра в поле.

А как мчались, как понукали и без того взмыленных коней, когда на горизонте показались угрюмые серые стены! Собственно, можно было и не гнать, все равно ведь предполагалась осада. Кто же знал, что хандара Оорта-ла-Мирру сумеет ворваться внутрь? Илси-Тнаури, кстати, едва заметно хмурился, видно, очень уж ему хотелось быть первым. Ничего, перетерпит, не гонки на кубок Европы.

Фактически, хандара Илси-Тнаури оказалась лишней. Все уже сделано — ключевые пункты заняты, княжеские войска обезоружены и заперты в казармах, подземные темницы обследованы. С военной точки зрения все уже было закончено. Достаточно оставить здесь гарнизон до подхода регулярных войск государя Айлвы, и можно бы возвращаться. Только вот Лешка… и князь. Упускать этакую змею никак нельзя.

Упускать никто и не собирался. Высланные в степь конные разъезды стрелами разлетелись во все стороны, сотники Аун-Минна и Хъярри-Гломму вели сейчас допросы. Пока результатов ноль. Никто ничего не слыхал про Лешку, не было такого, говорят. Впрочем, воины и слуги мало что знали. Мало кого из них допускали в княжеские покои, а те, кого допускали, видели доступное лишь обычному, человеческому глазу. И теперь, когда магия вроде бы отключена, становится ясно, сколько же здесь такого, о чем никто никогда и не подозревал. Чего стоит один лишь колодец, доверху заполненный детскими скелетами! А бесконечная череда залов, галерей, тайных хранилищ… По-хорошему, сюда бы весь УКОС командировать на полгода — и это только чтобы разобраться, что к чему.

Многое, конечно, мог бы рассказать Дима Самойлов. Как удачно вышло, что его нашла хандара Оорта-ла-Мирру! Казалось бы, одной головной болью меньше. Но именно что казалось — парень вскоре куда-то исчез. Вот уже несколько часов никто не знает, где он. То ли обиделся на излишне опекавших его единян и забился в какой-то глухой угол, то ли захотелось приключений… Ясно только, что за ворота замка он не выходил, а больше отсюда никак. Обычные пути перекрыты, а магических, надо полагать, больше нет.

По словам Посвященного Тми-Наланси, мальчишку упустили, уже выйдя из подземелья. Стоило старику на минуту отвлечься — и на тебе. Впрочем, Посвященный не слишком по этому поводу дергался. «Да не переживай ты, Вик-Тору, — говорил он слегка усталым голосом, — найдется отрок, никуда не денется. Нелегко ему сейчас на сердце, вот и носит его где-то». Тми-Наланси вкратце рассказал и о том, чем именно отягощено отроческое сердце.

— А что, никак нельзя было оставить этого Харта в живых? — раздраженно поинтересовался Петрушко, в упор глядя на Посвященного. — Обязательно нужна кровь?

Тми-Наланси спокойно выдержал его взгляд, не моргнул.

— Кассар Харт из рода Гиров убил беззащитного ребенка, и хуже того — принес его в жертву темному демону. По нашим установлением сие подлежит смерти, — строго разъяснил он. — Никаких скидок и уверток тут не предусмотрено. Закон Единого прям как стрела, отступить от него в малом означает отступиться и от всего упования нашего.

— Этак вы, ребята, далеко пойдете, — бросил в душный воздух Петрушко. — Если уже сейчас, едва лишь получив государево покровительство, вы наладились кровь лить, так посмотрел бы я, что из вас получится через пару сотен лет. Запылают, боюсь, костры, полетят клочки по закоулочкам. У нас так было, кстати, и ничем хорошим не кончилось. В рай, как говорится, на аркане не тянут. — Рука Единого убережет нас от пути зла, — убежденно заявил старик, и Виктор Михайлович понял, что спорить тут бессмысленно. Фанатик есть фанатик, да и некогда богословские диспуты разводить. Умен Посвященный и по-человечески симпатичен, но если уж на чем-то его заклинит… остается лишь умыть руки.

— А друга его так и не нашли? — помолчав, спросил он.

— Нет, — вздохнул Тми-Наланси. — Тоже как в воздухе растворился. Камера его пуста, цепи валяются, ошейник бронзовый пополам разломан… Похоже, это еще до нас, ибо пахнет магией… Ну да будет воля Единого, сыщется.

Гораздо интереснее оказался разговор с освобожденным узником, стариком Харриму-Глао. Правда, освобождать старика солдатам не пришлось — он вышел им навстречу сам. Жуткий вид, струпья, раны, грива волос — но ведь сумел же как-то освободиться от цепей, открыл как-то дверь камеры. Это при отключенной-то магии! Впрочем, как он сам утверждал, прямого отношения к магии его искусство «дьордо-хмангу» не имеет. Просто проникание в суть вещей. «Суть вещей», конечно, вызвала у полковника Петрушко профессиональную настороженность, но опять же, не время было отвлекаться.

Старика он допрашивал сам, не доверил сотникам. И правильно сделал — полезный и знающий оказался старик. Отмытый и накормленный, с перевязанными ранами, Харриму-Глао охотно пошел на контакт. Какой там допрос — так, беседа двух умных людей с параллельными целями. А что за дверями горницы подпирают стенку двое солдат с копьями — так это ничего, это для проформы.

Полагалось, конечно, все вызнать про этого старика, все-таки наставник княжеских боевиков — фигура ценная. Только не стал Виктор Михайлович ни о чем выспрашивать, слишком муторно было внутри и глупыми казались все эти игры в «психологические типы», «эмоциональные подстройки» и «ментальные привязки». Да и не УКОС тут — совсем иной, странный и страшный мир. Обманчиво похожий на Землю, но иной, совсем иной… Он просто рассказал старику главное — скупо и четко, словно делая доклад в кабинете Вязника. То, что Харриму-Глао оказался магом, сильно упрощало дело. О переходах между Кругами объяснять не пришлось.

Старик сидел на плетеной из каких-то местных зеленых прутьев циновке, молча слушал, время от времени кивая головой, отчего его густая борода опускалась ниже пояса. Возможно, при иных обстоятельствах это выглядело бы и комично… но сейчас горечь и досада начисто лишили его даже тени юмора.

— Что ж, — пожевал губами Харриму-Глао, выслушав «отчет», — дело-то еще хуже, чем думалось мне. Князь наш не таков, чтобы вот так просто сбежать. Стало быть, замыслил он некую хитрую пакость. Здесь он где-то, поганец Диу, неподалеку. Прячется, выжидает.

— Как это здесь? Как прячется? — не поверил Петрушко. — Ведь единяне сняли всю здешнюю магию, о чем ты говоришь?

— Дело я говорю, чужак! Дело! — с неудовольствием посмотрел на него старик и вновь тряхнул бородой. — Магию они, понимаешь, сняли… Ага, ну как же, как же… Так просто княжескую магию не снимешь… это они, друзья твои единяне, только внешние барьеры убрали… те, что силою стихийных духов выставлены. Да и то, мнится мне, ненадолго. Духи эти, понимаешь, точно крысы. Ногой на них топнешь, они шмыг по углам, затаились вроде как, а после опять… Но не то главное, чужак. Есть много чего, духам неподвластного… Князь-то хоть сердцем и гриб поганый, а зато разумом велик. Глубоко он проник в тайны естества, освоил мертвые, слепые силы. Не по зубам твоим выскочкам-единянам законы естества отменять. Духов припугнули, да и только. Хотя тоже дело, конечно… Я ведь потому из камеры-то и вышел, что воздушные духи, коих к моим цепям приставили, в оммо-тло сбежали. А уж от простых-то цепей избавиться — дело плевое, чужак.

— Значит, думаешь, здесь прячется?

— То и думаю, — оскалился старик. — Только не думаю, что хватит у вас силенок отыскать его. Ты ведь и дитя свое найти не можешь, хоть людишки все облазили да обнюхали. А мальчонка-то здесь. Не такой человек князь, чтобы спесивым старцам тхаранским такой вкусный кусок отдать. Догадываюсь я даже, для чего дитя ему нужно. Нет, не убить, и не думай, — поспешно добавил он, увидев Петрушкины глаза. — Ключик он, твой сын. К тебе ключик, к твоему Кругу, к твоей службе. И потому не отдаст он тебе его ни за что… пока ты ему нужен, все будет тянуть да обещать… а как сделаешься бесполезен, так обоих того… вроде как меня, на цепь заговоренную. Или еще проще, выпить живую силу и забыть. Только это нескоро. У князя-то, видать, большие расчеты имеются на твой Железный Круг. Потому и земляка твоего, парнишку этого, обхаживал. А ведь силен парнишка оказался, — неожиданно рассмеялся Харриму-Глао, обнажая черные осколки зубов. — Утек от дакассара нашего, и от единян утек. Говоришь, тут он где-то бродит? Ну-ну… Ох, чувствую, найдет он таки Черный Камень. Только хватит ли духу воспользоваться?

— Какой-какой камень? Ты о чем, почтенный Харриму-Глао? — не понял Петрушко.

— Ох, — вздохнул старик, — неужели тебе друзья-единяне ни о чем не рассказали? Хотя оно и понятно, демонские штучки это по их понятиям, а стало быть, незачем и язык поганить. Ну, слушай, у тебя, я гляжу, в ушах пробок нету… Магическую силу из человека можно в камень перелить, и камень такой многое способен. Как это делается, разговор долгий и неприятный, да не о том мы сейчас. Любит наш князь такие камушки, собирает их… Которые сам сделал, которые купил, которые и отобрал. Много у него камней… Целый зал на то отведен, все стены переливаются, от камушков-то. И все как на подбор в себе силу хранят. Но есть у князя и особенные камни, могучие. Их всего-то три, и вся сила их только на один раз… зато и огромная сила. Черный камень, к примеру, может человека куда угодно перенести, хотя бы и в другой Круг.

— Это как же? — заинтересовался Петрушко. — А теория трех душ? Колебания этой самой имну-глонни как же? Не разорвет человека в чужом-то мире?

— Ничуть, — старик поерзал, принимая позу поудобнее. Видимо, болели все-таки раны.

— А почему?

— Почему, знает лишь князь, который сей камень и сотворил, — отрезал старик. — Мнится мне, однако, что-то такое случается с имну-глонни, какое-то превращение, и не страшны ей уже никакая дрожь Кругов. Вот я парнишке про камень-то и рассказал. Какой-никакой, а единственный для него выход. Чем при князе оставаться, лучше уж сразу в петлю… да только хитер князь, и такого не допустит.

— Значит, уважаемый, ты полагаешь, мальчик сейчас по замку шастает, волшебный камень ищет?

— Видать, так, — подтвердил Харриму-Глао. — Ежели бы он просто поплакать убежал, так и нашли бы его давно уже. А он, постреленок, видать, в княжеские покои прямиком. Там колдовская защита особая, не от духов, ее твоим единянам не снять… вот и не находите его. Другое странно, как это ему удалось… при том, что даже малой искорки магического дара у него нет. Разве что сразу ему удалось камень найти, пока еще не хватились его? А уж с камнем-то нипочем не найдете, камень его такой завесью покроет, что и сильный маг не справится… Разве что ежели кто Великого Посвящения.

— Алама, что ли, сюда вызвать? — вслух задумался Петрушко. — Он вроде говорил, у него великое…

— Как же, как же, — ехидно заметил старик, — побежит сюда Алам… Он ведь отступник, проклял он и посвящение свое, и дар свой магический. Целиком все выкинул, отдался Единому. Не пойдет он вспять, не из таковских… Я ведь его, Алама, видал… Ох, давно это было… — на старческих глазах блеснула слеза, и Петрушко опасливо подумал, не начнется ли сейчас вечер воспоминаний. Но нет — старик дернул головой и внимательно взглянул на него.

— А еще у князя Диу есть Белый камень, — проговорил он негромко и со значением.

— И что из этого следует? — в тон ему протянул Виктор Михайлович.

— Тебе бы сей камень пригодился, Вик-Тору, — пояснил старый маг. — Белый камень многое может, к примеру, перенести к тебе человека, которого больше всего хочешь видеть. Откуда угодно — из дальней страны, из другого Круга… Может, даже и из нижних пещер, из страны тьмы смертной, да только правда ли, никому неведомо. Не проверяли. Так что гляди, найдешь камень — он тебе и сына вернет. А уж как потом в свой Круг вернуться, сам решай, камень на том силу свою утратит.

— Да дальше-то как раз понятно, — нетерпеливо отмахнулся Петрушко, — дадим домой Хайяару знать, обменяет Лешку на здешнего юношу, лемгну его. Ты лучше скажи, как мне этот Белый камень найти?

— Ну что я тебе отвечу? — прикрыл глаза старик. — Где князь свои особенные камни прячет, никому не ведомо. Думаю, однако, что у себя в покоях. Вряд ли на виду, и вряд ли без охраны.

— Какая еще охрана? — перебил Петрушко. — Вся охрана у нас в казармах под замком сидит. Пуст замок, ни одного стражника.

— Да не такая охрана, — усмехнулся Харриму-Глао. — Магическая, и единянским молениям, думаю, неподвластная. Да вот только такие камни не очень-то любят лежать в тайнике… есть у них некое подобие воли… Так что, быть может, камень и сам к тебе потянется. Ты, главное, думай о нем неотступно… Вот и все, что могу сказать.

— Что ж, благодарю и за это, — поднялся он с кресла. — Что сделать для тебя, почтенный Харриму-Глао? Я, конечно, не командую хандарами, но думаю, к слову моему тут прислушаются.

— А ничего не надо, — просто ответил старик. — Что нужно тому, кто очень скоро помрет? Тишина. Здесь тихо.

— Это ты брось? Зачем помирать, тут, как мне сказали, есть искусные целители, ты еще не дряхл… зачем ты так, куда торопишься?

— Не тороплюсь я, просто знаю. Мне бы давно уже полагалось спуститься в нижние пещеры, видишь следы пыток? Смертные это пытки, чужак. Да только сие неинтересно князю, нужен я ему был… вот он и приставил ко мне духов земли, воздуха и камня, дабы удерживали они во мне жизнь, а заодно и стерегли. Теперь единяне их прогнали, и все пойдет по естеству… Сегодня я еще увижу закат, а вот будет ли мне завтрашний, сомневаюсь. Это нестрашно, поверь. Это грустно, но истинный человек сильнее своей грусти. Прощай, Вик-Тору. Если ты в кого-то все-таки веришь, пускай тот и поможет тебе. А я устал, я сейчас буду спать… в тепле, в сухости…

И повернувшись к стене, старик замер.

Виктор Михайлович осторожно вышел, тихо прикрыл за собой дверь. Подозвал стражников, отдал несколько коротких распоряжений. И пошел по винтовой лестнице вниз… Вход в княжеские покои был в другой башне.

Он и сам удивлялся своей прыти. Взрослый человек, полковник, муж, отец — а точно мальчишка поверил сказке доброго дедушки… или не очень доброго… очень добрых здесь не бывает по определению. Зверский мир, жестокость у всех в крови. Даже эти слуги Единого, без пяти минут христиане — и то заражены все тем же неистребимым зверством. Пускай трупов во дворе замка немного, но ведь есть они, есть. И ладно бы только княжеские воины, до последнего защищавшие своего господина… кстати, хладнокровно предавшего их господина. Так нет же — к телам воинов добавились и прочие. Старик-управляющий, правая рука князя, самодержец во всем, что касается здешнего хозяйства. Его выдали обозленные рабы, притащили избитого к воеводе, бросили к ногам. И готово дело — вывели старичка во двор, предложили отречься от идолов, а когда тот сухо отказался, поставили на колени и деловито, умело отсекли голову. Потом еще и кассар этот, Харт-ла-Гир. То же самое… ему, говорят, прострелили голову из тяжелого боевого лука, такие на полкилометра бьют… только здесь едва ли десяток метров был… а наконечник стрелы здоровый, пальца в два шириной. Небось, полголовы снесло… Лежит сейчас кассар Харт, накрытый какой-то грубой тканью, и вьются над ним мухи. И все, разумеется, во славу Единого… В самом деле, что же дальше-то здесь будет? Можно понять злосчастных магов, намылившихся в Древесный Круг. Нет, рано, слишком рано принесли этим дикарям монотеизм. Не доросли, не успели еще сами ужаснуться своей жестокости… Впрочем, если допустить на минуту, что Бог действительно есть и действительно достучался до этого мира, то кто он такой, Виктор Михайлович Петрушко, чтобы судить Бога, чтобы чертить Ему график работ? С собой бы разобраться, Лешку бы найти… или хотя бы тот самый сказочный камушек.

Суета за несколько часов уже рассосалась, жизнь входила в новую колею. Разместили воинов, приставили к обычной своей работе слуг — прежде всего поваров и конюхов. Все-таки лишних десять тысяч человек даже для такого огромного замка многовато. Караулы, дозоры, все как положено. И подземная темница тоже не пустует — одних узников выпустили, других посадили. Всех княжеских телохранителей, всех командиров как из личной княжеской дружины, так и размещенного тут тхаранского гарнизона… Потом, видимо, кого-то и выпустят, но пока, из соображений бдительности…

Он прошел через двор, радуясь, что никто из знакомых не попался на пути. Не хватало еще объяснять, куда и зачем идешь. Впрочем, у дверей в княжеские покои стояло двое копьеносцев, но Петрушко, не снисходя до каких-либо объяснений, молча прошел мимо них. Воины, видать, были себе на уме, препятствовать не стали. Небось, все знают, что с загадочным Вик-Тору, другом самого государя, лучше базар не затевать.

Винтовая лестница казалась бесконечной, хотя со двора княжеская башня выглядела не столь уж высокой. Наверное, это нетерпение заставляло его принимать минуты за часы. Он сам понимал, что это глупо — впереди долгие поиски, что толку экономить на мелочах? Но, перескакивая через две ступени, упрямо рвался наверх, искать иголку в стогу сена.

Внутри оказалось пусто. Видимо, наскоро пробежавшись по княжеским покоям и не найдя ничего интересного, единяне решили отложить детальное обследование до завтра. Да, видать, все-таки прокололись они, прав старик Харриму-Глао. Не всю магию сняли, вот ведь и Диму Самойлова до сих пор не нашли, и детей этих несчастных, о которых тот рассказывал Посвященному Тми-Наланси.

Виктор Михайлович скоро по-настоящему заблудился. Комнаты и коридоры все были похожи друг на друга, и не чувствовалось тут никакой системы. Хорошо хоть догадался взять с собой несколько факелов. Солнце уже клонится к закату, а поиски грозят затянуться надолго… Поиски… Можно ли так назвать бессмысленное блуждание из комнаты в комнату, беглые, оценивающие взгляды? Толку-то? Камень если спрятан, так уж действительно спрятан, не такой же князь дурак, чтобы держать его на туалетном столике. Скорее всего, камушки он вообще прихватил с собой. Не золото же ему брать. Золота, кстати, нашли немало, и немало монет успело перекочевать в солдатские походные мешки, пока яростный Оорт-ла-Мирру не прекратил это безобразие, пригрозив отрубить несколько наиболее загребущих рук. Подействовало — слово воеводы, по всему видать, не расходилось с делом. У дверей сокровищницы поставили стражу, завтра как положено произведут опись…

Думать о камне, думать непрерывно… Лучше бы старик велел не думать, тогда, по известному психологическому закону, все мысли вертелись бы только вокруг запретного. А тут… Что только ни лезло в голову — и Настя, которой скоро надо бы снова «позвонить», и всякие ужасы, которые вполне могли приключиться с Лешкой, и навязчивое желание набить Хайяару морду… И уж совсем несуразное, неуместное сейчас — есть хотелось. В суете да горячке поисков об этом как-то не подумалось, а теперь вот слабая плоть брала свое. Ощутимо булькало в животе, и думалось о жареной баранине, о жирной каше и пахучем хлебе.

Камень… Белый камень, мгновенно переносящий из дальней дали того, кого любишь… Как им пользоваться, интересно? Надо было старика спросить, да вряд ли знает. Знал бы — сказал. Ладно, главное найти. Ну где же ты, чертов камень?

…То ли слабое движение воздуха, то ли звук на пределе слышимости. Нет, показалось, наверное. Зря рука потянулась к поясу — не с кем тут, похоже, сражаться, и железки тут без толку. Или?.. Дыхание, скрип двери… наверное, все-таки это крик. Едва различимый, сдавленный. Где?

Рукоять сама прыгнула в, откровенно говоря, не слишком привычную к ней ладонь. Похоже, кричали в конце коридора. Осторожно выглянув, он не обнаружил никого. Пыльный воздух, подсвеченный заходящим солнцем. Так… Коридор, оказывается, изменился, пока он шарил в богато обставленной комнате. Теперь стены с обеих сторон стали стеклянными. Самое настоящее стекло — толстое, слегка зеленоватое, и солнечный свет, проникая в его толщу, разливался жидким изумрудом. Красиво, ничего не скажешь, только некогда красоту оценивать — там, вдали, кто-то отчетливо стонет. И голос, похоже, детский.

Длиннющий коридор он преодолел несколькими прыжками — и замер перед внушительного вида дверью. Звук доносился оттуда. Тонкий, дрожащий плач — и изредка густое рычание. Впрочем, скорее все же это речь — но бас такой низкий, почти на границе инфразвука.

Он подергал дверь — без толку. Казалось, намертво вделана в розовую мраморную стену. Навалился плечом… Будь он танком или на худой конец бульдозером… Но если твой вес — пятьдесят пять кило, изображать бульдозер глупо. Надо как-то иначе. Интересно, дверь просто так заперта, на обычный замок, или тут какая-то особая магия? Интерес, конечно, сугубо теоретический — ни мастерством взломщика, ни мага Виктор Михайлович не владел. Значит, надо зайти с другого конца. Так… Если невозможно открыть отсюда, пускай открывают оттуда. Ради веской причины.

Вескую причину необходимо было сделать. Чертыхнувшись, он с третьей попытки зажег факел, подождал, пока пламя охватит промасленную древесину — и сунул под дверь, к узкой, пальцу не пройти, щелочке. Дверь хоть и мощная, а тоже деревянная. И горит дымно. Очень заметно горит.

Расчет оправдался — спустя пару минут с той стороны раздалось лязганье засова, дверь утянулась внутрь. На самую малость — но худенькому Петрушко много было и не надо. Скользящее движение — и вот он, в месте своего назначения.

Темный и грязный чулан, маленькое окошко под самым потолком. И — пусто. Ни загадочной жертвы, ни мучителя. Кто же тогда отодвинул здоровенный, в руку толщиной, засов? По коже пробежали мурашки. Может, невидимый Диу-ла-мау-Тмер стоит в метре от него и усмехается? Ладно, пускай, сейчас с дверью разобраться бы. Настоящий пожар нам не нужен…

Полковник вздохнул и применил пионерский метод. Тем более, жидкость и так просилась наружу. Да, неприлично, но гореть тоже неприлично. Да и кого стесняться? Невидимого врага? Так далеко интеллигентность Виктора Михайловича не простиралась.

Отчего-то стало заметно светлее, сумерки, царящие в чулане, уже не казались столь мрачными. Что такое?

Он резко обернулся — и столь же резко замер. В дальнем углу, на грубо сколоченном табурете, мягким снежным сиянием мерцал он — Белый камень. Почему-то Петрушко сразу понял, что ничем иным эта огромная светящаяся жемчужина быть не может. Размером с большое яблоко, гладкий и матовый, камень лучился изнутри светом.

Вздрогнув, он сглотнул слюну, непривычной рукой перекрестился и осторожно поднял камень. Тот оказался теплым на ощупь, словно это и не камень, а чье-то маленькое тело.

— Вот ты, значит, какой, братец, — шепнул полковник. — И как же с тобой положено управляться?

— Легко, — раздался голос, и ноги у Виктора Михайловича сразу сделались ватными. На всякий случай он опустился на тот самый табурет.

Голос был явно детский. И что добавляло жути — звучал он внутри полковничьей головы. Так, словно на грани яви и сна ты уже не в силах различить, действительно ли это чужие голоса, или твои выплывшие из подсознания мысли.

— Кто? Кто говорит? — прошептал Петрушко, уже заранее зная ответ.

— Я это… ты меня держишь.

— Так… понятно… — полковнику, конечно, ничего еще не было понятно, но привычка сдерживаться брала свое. — Камень, значит. А кто здесь плакал? И кто рычал?

Несколько секунд было тихо. Потом камень отозвался:

— Я плакал… На волю просился. А рычал страж-держатель.

— Ну, дела… — Петрушко хрустнул пальцами левой руки. — И где же он, держатель этот?

— Ты его спугнул… и он вернулся в оммо-тло… где меня спрятал господин…

— Что еще за оммо-тло? Я ваших дел не знаю, я не отсюда.

— Да я понял, — снова раздался детский голос. — У тебя чужая имну-глонни, я вижу. Она сидит на тебе… — в голосе проявился едва заметный смешок, — точно взрослое млоэ на мальчишке. А оммо-тло — это внутренний слой… тебе не понять. Я бы и сам не понял… когда был живой.

— А сейчас?

— Сейчас я камень. Белый камень. И господин спрятал меня в оммо-тло, и приставил удерживающего духа… такой злобный… как бешеный пес.

Ай да единяне, ай да молодцы, усмехнулся Виктор Михайлович. Сняли, называется, магию, изгнали, значит, стихийных духов. Работнички…

— Так где же это самое оммо-тло? — ровным голосом спросил он.

— Ну… — свет камня чуть дрогнул, — оно везде… и нигде. Это же не слева и не справа, ни вверху, ни внизу. Говорю же — внутри. Сейчас вот мы с тобой на внешней стороне Круга, тут солнышко, звезды… а оммо-тло — это внутренняя сторона. Холодно там, и туман… липкий такой, тяжелый. И этот держатель сидит… зубастый. Может укусить…

— Значит, ты плакал из этой самой внутренней стороны… — протянул Петрушко. — Как же я тебя услышал?

— Да я почти выбрался… только этот учуял, за мной бросился. И тут ты дыму напустил, а факел-то у тебя особый… маслом хмоули-травы пропитан. Не любят духи этого дыма, бегут… Он сейчас там сидит, внутри… злится. Только ничего поделать не может. Пока ты меня из руки не выпустишь, я твой. Теперь ты — господин. Так чего тебе надо?

— Погоди, — хмуро обронил Петрушко, — давай сперва разберемся. Значит, ты и есть тот самый легендарный Белый камень, сделанный князем Диу? И князь тебя прячет в тайнике… в оммо-тло… Старик Харриму-Глао что-то говорил о подобии воли… то есть ты стремишься убежать. Но почему? Кто ты, в конце концов, такой?

Камень вновь затих. Потом неуверенно произнес:

— Я могу… на секунду показаться… ну, то есть каким я был… раньше. Сожми меня покрепче.

Петрушко послушно стиснул пальцы.

Воздух впереди задрожал, сгустился молочным туманом, тот переливался, клубился, что-то внутри его вращалось — и вот уже белое сияние вылилось в фигуру.

Мальчишка, тоненький и щуплый, на вид чуть старше Лешки. Из одежды на нем было лишь какое-то ветхое, расползающееся рубище, вроде мешка с прорезанными дырками для рук и головы. И он был прозрачный — сквозь его тело проступал розовый мрамор стены.

Все это длилось и впрямь недолго. Стоило Виктору Михайловичу моргнуть — и детская фигурка расплылась в тумане, а затем и сам туман растаял в мрачном воздухе.

— Вот… — вновь раздался внутренний голос. — Я больше не могу, тяжело.

— Так… — хмуро кивнул полковник. — А имя-то у тебя есть? Не называть же тебя камнем.

— У меня больше нет имени. Имена бывают у живых. А я мертвый. — И как звали, когда был живым? И сколько тебе лет?

— Ланги-Тиалу, — отозвался камень. — Мне было двенадцать зим… когда господин произвел надо мною ритуал.

— Так, — вновь сказал Петрушко, сглотнув слюну. — Продолжай. Что еще за ритуал?

— Камни желаний не рождаются сами собой, — помолчав, ответил его невидимый собеседник. — Великие маги их делают… из других магов. Есть такой древний ритуал, айнилу-гинно, «извлечение душ». Кладут на черное ложе… нет… не надо тебе этого знать. А когда наконец умрешь, великий маг не одну только имну-тлао, а все три души переносит в предмет… чаще в камень, иногда — в клинок. И тогда можешь многое… тогда вся твоя прошлая сила умножается в сотни сотен раз. Только ты почти ничего не можешь… для себя. Ты служишь господину… тому, кто тебя берет в руку, согревая своей живой силой, удерживая на границе слоев…

— И сколько времени, Ланги-Тиалу, ты провел внутри этого камня? — стараясь говорить ровно, спросил Виктор Михайлович. И мурашки бегали по его лысине.

— Я не знаю… Время — оно для живых, а потом — ни имени, ни времени. Только когда тебя держат, ты вновь чувствуешь время. А там, в оммо-тло, только туман и страх… и этот кусается… больнее, чем когда тело кусают. Хорошо тем, кто правильно, по-людски умер, те сходят в нижние пещеры… и уже не мучаются. Не то, что мы…

— Ты сказал, Ланги-Тиалу, что ритуал проводят над магом, — хмыкнул полковник. — Выходит, ты был магом? В двенадцать-то лет?

— Я был учеником… — камень вновь мигнул, потом засветился ровно. — Я не успел пройти никакого Посвящения, и не было у меня посоха и кремневого ножа… Хиу-ла-Менси, мой Наставник, погиб, когда мне было одиннадцать… и тогда Старцы-Плащеносцы определили меня в учение к Диу-ла-мау-Тмеру… Я слышал про князя Диу разное… но ученик должен повиноваться приказу тхаранского начальства. Сперва я радовался, князь меня не бил, занимался со мной… говорил, дана тебе Высокими Господами великая сила, такой случай раз в сто лет бывает… надо бы эту силу на пользу обратить… вот… А потом меня подняли ночью, привели в башню, обездвижили и растянули на черном ложе… И господин спросил, хочу ли я подвергнуться одному маленькому опыту… и объяснил, что сделает со мной, если откажусь… А я ведь знал, что он не шутит… Я видел, как у него казнят… Ну и согласился, дурак. Лучше бы в кипятке сварили… это хоть не так долго… Вот и все, господин. И я не знаю, сколько лет… когда это случилось, нами правил добрый государь Аолми-ла-мош-Киарру, да продлят боги его земное существование и введут в свой светлый чертог после… нет, теперь, наверное, уже «да не изгонят боги его из своих светлых чертогов». Это сколько же лет получается, господин?

— Я не силен в здешней истории, мальчик, — вздохнул полковник. — Знаю лишь, что на юге, в Олларе, правит государь Айяру-ла-мош-Ойгру, в Сарграме же — Айлва-ла-мош-Кеурами. Наверное, времени прошло немало… Вот же мерзавец…

— Господин… — напомнил камень. — Что вы хотите от меня? Скажите, и я сделаю… — Слушай, — невпопад пробормотал Петрушко, — а засов-то кто отодвинул? — Я… — вздохнул камень. — Я вас почуял… Так что вам угодно?

Петрушко замолчал. И что он, собственно, мог ответить этому несчастному ребенку, заключенному в исполинскую жемчужину? Употребить его как упаковку чипсов?

— Ты вот что скажи, малыш, — задумчиво произнес он, — что с тобой случится после того, как ты выполнишь желание? Мое или чье-то еще, неважно?

— Я могу только одно выполнить… А потом все, потом меня уже не будет… совсем… это так страшно… в нижних пещерах лучше… Говорят, кто не сотворил в жизни особого зла, тот не терпит там, внизу, великих печалей… и еще говорят… только это запретные слова, за них казнят… говорят, когда-нибудь, очень нескоро, но когда-нибудь, кто-то разрушит нижние пещеры и выведет оттуда всех на волю… и будет только жизнь, а смерти уже не будет… Так говорили люди, проходившие через нашу деревню… я тогда маленький был, но запомнил… Это потом меня заметили и в Тхаран увезли…

— А можно как-то разрушить созданное ритуалом? — вслух задумался Петрушко. — Освободить твои души?

На сей раз камень молчал долго. Так долго, что полковник забеспокоился — уж не навсегда ли?

— Это просто, — наконец раздался детский голос, — только никогда этого не будет. Кто же разобьет камень, отказавшись от своего самого сильного желания?

— Так-так… уже теплее. И что же получится, если разбить?

— Тогда заклятие великого мага лопнет… и я уйду в нижние пещеры, где участь мою определит Великая Госпожа Маулу-кья-нгару. Только вдруг все-таки правы те прохожие, и когда-нибудь за нами придет Он… о Котором никто пока не знает?

— Знаешь, — закусив губу, отозвался полковник, — я думаю, те прохожие были правы. У меня есть некоторые основания так говорить.

Ну что ж… Больше тянуть кота за хвост нечего, надо решать. Решаться… Лешка… Такой ведь шанс! Такой замечательный шанс! Задействовал камушек, пролепетал имя — и пожалуйста, вот он, твой сын, теплый, живой… а этого не будет… совсем не будет, без вариантов… Тут даже смешно сравнивать. Живой против мертвого! Родной сын, ближе которого никого нет — и совершенно чужой здешний мальчишка… да и не сам мальчишка, а только его душа… так какие, к лешему, сомнения? Надо решаться. И это несложно, надо просто взять себя в руки и поступить рационально, взвешенно, по-взрослому…

Петрушко резко размахнулся и, точно учебную гранату, швырнул камнем в мраморную стенку. Звук был такой, будто и впрямь что-то взорвалось, вразлет брызнули острые осколки, вздрогнуло и осело пространство, в ослепительном снежном свете растаяла стена. За ней открылся мерцающий простор, и Виктору Михайловичу показалось, будто чья-то мягкая ладонь подталкивает его туда.

Он задержал на миг дыхание — и послушно шагнул вперед.

19.

Крыса пискнула под ногами — и серой молнией метнулась в клубящуюся впереди черноту. Рыжее пламя факела освещало пространство на расстоянии десятка шагов, а дальше царствовала тьма, тяжелая, наглая. Впрочем, Митьке было не привыкать — которая это по счету тьма? И с кассаром они шли опасным подземным путем, и захватившие его люди из государевой Тайной Палаты допрашивали без света, потом замковая темница, и уж тем более Темная Дорога… Пожалуй, блуждания в кромешной черноте становятся обычным делом. Если еще знать, куда идти…

Митька не знал и шел просто так, наугад. Оказывается, княжеские покои куда больше, чем можно было представить, глядя извне. Точно внутри маленького дачного домика размещается американский небоскреб в сто этажей. И как такое может быть? Бесконечные коридоры, анфилады комнат, странные лестницы, ведущие, казалось бы, вверх, а на самом деле — вниз. Стены, затянутые седой паутиной, толстый слой пыли на каменном полу… Как же это князь допустил такой беспорядок? На лентяйство слуг не спишешь — при таком-то господине они будут убираться сутки напролет, лишь бы не навлечь на себя высочайший гнев… Значит, здесь, в этой части покоев, давным-давно никто не появлялся. Может, десятки лет, а то и сотни. Пустые коридоры, пустые комнаты… Впрочем, не то чтобы совсем пустые — всякого добра тут было с избытком. Стены завешаны драгоценными тканями, резная мебель из черного, даже с каким-то синим отливом дерева. Огромные кровати, которые иначе как «сексодром» и не назовешь. Шкафы, уставленные прекрасной фарфоровой и стеклянной посудой… Пол, выложенный из кусков разноцветного мрамора, и не просто абы как выложен — если приглядеться, заметишь морды чудовищ, картины битв, непонятные геометрические узоры. На низеньких столиках навалены пожелтевшие свитки. Митька не рассматривал их, незачем. Да и все равно он не знал здешней письменности.

Ни одного человека ему не встретилось, и это было странно. Куда же делись все воины, рассыпавшиеся по замку? Почему не слышны их голоса? Почему, в конце концов, сколько он тут ни бродил, ни разу не попалось ни одного окна? Нет, одно все же попалось, только было оно в потолке здоровенной, прямо как дачный участок комнаты. Вернее, зала. Ничего кроме вечернего неба, разглядеть не удалось, даже солнце, видимо, опустилось слишком низко. Вот ночью, наверное, отсюда видны звезды и, если ночь лунная, то луна. Луна здесь такая же, как и дома, на Земле. Ну, может, чуточку желтее, и пятна на ней иначе расположены. Хотя это только если приглядеться.

Только сейчас, шагая по темным коридорам, шагая в никуда, без цели и без смысла, он понял, насколько же хочется домой. До дрожи в коленках, до боли в глазах, до рождающегося в нем пронзительного, но недоступного уху крика. Раньше или некогда было грустить, все время что-то случалось, а кроме того, жила в нем куцая надежда… Теперь рухнуло все. Никто не поможет — единяне думают, что Единый привел сюда Митьку насовсем, князю Диу он нужен здесь — то ли как наследник, то ли как игрушка… для темных и жестоких игр. Кассар… Нет больше кассара, убит. А убил его Митька. Одним лишь словом. Единяне что — дикари они и в Олларе дикари, им только скажи — зарежут и глазом не моргнут… Только скажи… Вот он и сказал. И сейчас же плечистые стражники уволокли кассара наверх, а там… Посвященный хоть и велел, чтобы не мучили, а все же кто их знает? Может, на кол посадили или в муравьиную яму кинули?

Он вспомнил, как давным-давно, в первые дни, мечтал о муравьиной яме для кассара. И всего-то за умеренное наказание прутом… чепуха, которую сейчас смешно вспоминать… Нет, даже не смешно… ведь та отчаянная мечта сбылась… и оттого таким холодом тянет изнутри, из того места, где еще утром у него была душа. Если бы можно было повернуть время! Ну хоть один раз в жизни! Только чтобы не говорить тех слов… А какие сказать слова? Простить кассара может лишь Хьясси, все так. Нельзя простить за другого, тоже верно. Но почему не простить — значит убить? Хьясси… Неужели ему было бы приятно видеть, как казнят кассара? Что сказал бы Хьясси? Что сказал бы малыш, в свои десять лет видевший крови больше, чем иные дядьки за всю свою спокойную жизнь? Наверняка ведь сказал бы: «Вы что, совсем там с ума посходили? Хватит крови, хватит убивать! Отпустите его!».

А ведь, может, и сказал… Оттуда, из другого мира, куда ушел. Из этого самого… светлого небесного царства, или как оно у них называется? Чего-то такое лазоревое… В общем, из здешнего рая… Если только рай тоже разделен на Круги. Хотя, может, все эти земные заморочки — границы, Круги, барьеры — до рая не достают? Конечно, если он, рай, есть. Может, и нету, и вообще ничего нету — ни Единого, ни души, ни рая, ни ада… Одна лишь пустая чернота, без начала и конца, чернота, в которой раньше ли, позже растворятся все… а значит, и он. Чернота, в которой ничего нет, вообще ничего… не бесконечно капающие одна за другой секунды, а совсем ничего, полный нуль.

Он представил себе этот полный нуль… даже не черный, а серый такой, туманный, вроде буквы «О». А внутри туманных клочьев — зияющая пустота, и люди стоят в огромной унылой очереди, и чья очередь подходит — тот разбегается и прыгает головой вперед в эту серую дыру. И не вываливается с обратной стороны, а исчезает. Типа был — и уже нет.

И это оказалось настолько страшно, что у Митьки даже зубы свело нервной болью. Ну не надо так, не надо! Если таково устройство мира, если все кончается серым нулем — значит, нафиг такой мир и нафиг такой нуль? Ну не нравится это, до печенок-селезенок не нравится! «Не нравится — не кушай», всплыла в памяти мамина фраза. Что ж, пускай так. Не жри гадость. А как же тогда? Если нет нуля, что тогда есть? Единый? Митька не раз уже говорил с Ним — робко, опасливо, не слишком веря, что его услышат… Но ведь все, чего он по-настоящему хотел, все, чего просил от сердца — оно же сбывалось… Все — кроме Хьясси. Широкое лезвие перечеркнуло дрожащее горло, брызнула темная кровь… и Хьясси остался там, на палубе. Или часть его там осталась? А другую часть, главную, наверное, унесли ввысь по невидимой лестнице. Туда, где ждут его мама с отцом.

Так что же надо было делать там, в подземной камере? Митька с досадой врезал кулаком по ближайшей стенке. Нет, до каратиста ему далеко, острая боль потекла от пальцев дальше в руку. И морщась от этой боли, он понял — не надо было вообще ничего там говорить. Молчать надо было и молча спрашивать Хьясси — может, сумеет какой-нибудь знак подать? Мало ли что все эти — Тми-Наланси, воины — ждали от него слова. Перетоптались бы, подождали бы еще… И глядишь, сейчас кассар стоял бы рядом с ним, положив на плечо свою крепкую, теплую ладонь. «Третья правда» — последнее, что сказал ему Харт-ла-Гир. И Митька понимал сейчас, кристально понимал, что это значит. Сейчас отлетела мишура, обвалилась черепками глупая маскировка. Кассар, который дрался за него и лил кровь… и свою тоже… который лечил его и учил… который говорил сурово и насмешливо, но за этим первым слоем речи пряталось совсем другое… Такой не бросил бы, уйдя неизвестно куда и не оставив ни адреса, ни телефона… не вычеркнул бы десять лет жизни… «…у нас, слуг Тхарана, не должно быть своих детей… но мы ведь люди…» А Митька предал его, отправил на смерть, и ничего уже не изменишь.

К несчастью, больше он не мог плакать. Слез внутри не осталось — только выжженная пустота. Кончились слезы, когда он во дворе замка просто шагнул в сторону от заботливого старика-Посвященного. В сторону — а в стороне той обнаружилась маленькая, ниже его роста, дверца в каменной стене. Странно, почему старик, хватившись, не побежал за ним вслед? Не увидел этой дверцы? Но магия-то кончилась, никаких тайных дверей быть не должно. Может, решил оставить на время в покое? Мол, пускай побродит в одиночестве, повоет да и утешится. Тем более, есть от чего выть. Кассара казнили, Синто — единственного оставшегося здесь друга — не нашли. Суетливый проводник сразу после кассара потащил всю их толпу в камеру, куда мальчишку бросили перед образцово-показательной казнью. И что же? Камера оказалась пуста, цепи валялись на вонючей соломе, и там же, на полу, валялся разломанный рабский ошейник. Тми-Наланси ничего не мог понять, только качал лысой головой. Никакое искусство дьордо-хмангу не позволяет освободиться от подобных цепей… и даже когда магия выключилась, цепи все равно не должны были опасть. Но если и от цепей он избавился, то дверь-то как открыл? Невозможно это, покачал головой старик. Никак невозможно. И вывод лишь один — сбежав, князь утащил Синто с собой. И где их обоих искать? Может, открыв Темную Дорогу, князь сейчас уже веселится в каком-нибудь из своих владений в Южном Олларе, велит подготовить для Синто костер или муравьиную яму? Нет, этого мудрый Тми-Наланси, конечно, не сказал, но Митька и сам не столь глуп, чтобы не сложить два и два. Ежику понятно — освободись Синто самостоятельно, не стал бы он прятаться. Наоборот, искал бы Митьку повсюду, потому что Митька — его единственный друг.

Оставался еще старый маг Харриму-Глао, но Тми-Наланси, внимательно взглянув на бледного Митьку, почел за лучшее увести его наверх, на солнышко. Харриму-Глао освобождали без него. Да и что он сказал бы старику? И что сказал бы тот? «Прикончил, значит, кассара своего? Ох, и ловок ты, парнишка… А он ведь тебя любил… заместо отца тебе тут был… спасал, учил… Да уж, ловок и шустер… Ищи же свой Черный камень, авось повезет…».

Вот потому-то, боясь услышать что-то вроде этих вспыхнувших в голове едких слов, он и позволил увести себя наверх. Шел послушной тенью. Шел и понимал, что все кончено, совсем все.

Зачем он вот уже несколько часов бродит здесь? Поиски Черного камня — это же предлог, а правда — он бежит, он скрывается… только от себя не убежишь. По хорошему, надо бы уже и вернуться. Те, в замке, наверное, волнуются за него. Кассара убили, а за него — волнуются. Вот смешно… Только куда возвращаться? Он давно уже заблудился в бесконечной паутине переходов, лестниц, кривых коридоров… Это еще здорово, что в одной комнатке, судя по всему, кладовке, обнаружился запас факелов и трут с кресалом. Еще бы жратву какую-нибудь обнаружить… Это было стыдно, низко — но несмотря на смерть кассара, несмотря на исчезновение Синто, на горечь и тоску — ему все равно хотелось есть. И не только есть… Но остальное он, и глазом не моргнув, сделал в одной из роскошных комнат. Перед кем стыдиться? Уж не перед князем ли?

Впереди, там, куда ушмыгнула крыса, вскоре обнаружилась дверь. Низкая, закругляющаяся сверху, обитая бронзовыми полосами. Наверняка запертая. Обиднее всего, если там хранится что-нибудь съедобное. Ну, к примеру, хлебные лепешки, они-то не портятся от времени, только каменеют.

Без всякой надежды, просто так он толкнул дверь, и та — вот уж чудо так чудо — с неохотой поддалась. Митька, ощутив неуместное в его горестных обстоятельствах любопытство, протиснулся в открывшуюся темную щель. Высоко поднял факел.

Никаких окаменевших лепешек тут, конечно же, не было. Зато было такое, отчего он охнул и едва не шлепнулся на устланный циновками пол.

В центре комнаты, на деревянном топчане, лежал мальчишка. Лежал, свернувшись калачиком. То ли он спал, то ли… Здесь, в логовище князя Диу, Митька уже ничему не удивлялся.

Его мгновенно прошибло потом — почудилось вдруг, что это Хьясси. И ростом, и возрастом мальчишка подходил. Но, шагнув поближе, Митька понял свою ошибку.

Да, такой же худенький, такой же черноволосый… Но все-таки не Хьясси. Другое, хотя тоже знакомое лицо. Вглядевшись, Митька слегка присвистнул. И лишь тут наконец заметил немыслимое, невозможное здесь. Одежда. Пацан был одет в светло-зеленую, измазанную то ли кровью, то ли ягодным соком майку и синие джинсовые шортики. А на ногах — самые настоящие, самые что ни на есть земные кроссовки.

Да, сомнений не осталось — это тот самый мальчишка, которого они тормознули в парке, с которого все и началось. Но как он оказался здесь? Почему, зачем?

Митька слегка опомнился. Глупый вопрос «почему». А сам он почему тут? Тоже, небось, проделки какого-нибудь мага. И, скорее всего — не какого-нибудь, а той самой лысой скотины Хайяара, который и его сюда зафутболил.

Вопросы плескались в мозгу, точно волны в шторм. Когда его сюда кинули? Почему в замок Айн-Лиуси? Каким боком тут князь Диу замешан? Что без князя не обошлось, и ежику было понятно.

Самое простое, конечно — это разбудить мальчишку и поговорить.

Не без робости — всколыхнулся в душе стыд за случившееся в парке — он осторожно потрогал пацана за плечо.

— Эй… слушай, ты проснись…

Ноль эмоций. Точно резиновую куклу будить. Мальчик спал, редкое дыхание вырывалось из губ, сердце тоже билось — Митька даже сосчитал пульс. Двадцать три удара в минуту. Наверное, это неправильно, так ведь не бывает.

Присев на корточки, Митька заглянул ему в глаза. Глаза были открыты, а зрачки неестественно увеличены, точно в них атропину накапали. Митьке тоже капали — в прошлом году, на диспансеризации. Кайф — неделю все расплывалось перед глазами и на полном законном основании можно не писать на уроках, не делать домашние задания…

Только вряд ли здесь атропин. Что-то другое тут, нехорошее. Не выключи единяне в замке всякую магию, Митька заложил бы зуб, что мальчишка заколдован, и сон его — вовсе не обычный человеческий сон. Но ведь магия кончилась, отпираются заклятые двери, не действуют разные хитрые ловушки, иначе он давно бы уже попался… Странно.

И что же делать? Конечно, правильнее всего было бы схватить пацана в охапку и принести единянам — пускай им займутся их врачи. Но что толку мечтать — он капитально заблудился и вообще непонятно, выберется ли из каменного лабиринта.

Митька сделал еще несколько попыток — кричал в ухо, хлопал в ладони, тряс что есть силы за плечи. Все без толку — мальчишка вообще никак не реагировал.

Ясное дело, оставлять его тут нельзя. В охапку и вперед, искать выход. Не могут же эти княжеские покои быть бесконечными? Раз есть вход — должен быть и выход, и рано или поздно выход отыщется. Лишь бы только не слишком поздно. Как бы от голода и жажды не загнуться… причем от жажды — опыт уже есть. Тогда помогло чудо, вдруг и сейчас поможет? Правда, в тот раз чудо не само случилось, в тот раз был Хьясси, и уж его-то Единый послушал. А Митька? Ему ли просить Бога — с его куцей, малюсенькой верой, с его трусостью, тупостью и ленью? В конце концов, с убитым кассаром… по его вине убитым. Станет ли этот бесконечно высокий и далекий Единый прислушиваться к такому вот просителю?

— Ты все-таки помоги, — уже не мысленно, а вслух прошептал Митька. — Ну ладно, я понимаю, какое я дерьмо, таких Тебе, наверное, и слушать противно… И Ты, наверное, думаешь сейчас — вот он просит, потому что боится и жрать хочет. А я и по правде боюсь, Тебе-то уж это сказать можно… я не хочу вот так умереть без воды, без еды… Глупо ведь так, зачем тогда было все? Но я ведь не только за себя прошу, тут же этот мальчик, его же надо спасать… его же надо к врачам тащить, это же ненормально вот так спать… он же помрет, наверное, от этого. А где я ему врачей возьму, если заблудился? Ты уж помоги все-таки, выведи к людям… ну я понимаю, что не заслужил… но Ты это как бы авансом… а я обещаю, что исправлюсь, Ты только мне покажи в чем… Ну вот ради этого пацана помоги.

Он замолчал, шумно втянул воздух. Ровным счетом ничего не изменилось. Чуда не произошло, не сверкнула молния, прорубая в стенах выход наружу, не послышались взволнованные людские голоса.

Что ж, значит, придется все-таки своими силами. Сунув факел в кстати оказавшееся настенное кольцо, он обхватил мальчишку, приподнял — тот оказался на удивление легким. Однако это сейчас легко, понимал Митька, а дальше будет все тяжелее и тяжелее. Если бы тот не спал, можно было бы взять его на закорки, он бы держался за шею, и получилось бы что-то вроде рюкзака. А так придется тащить на руках, но ведь и факел надо нести. Ну и как быть? Хоть бы какую светлую мысль родить.

Светлая мысль, впрочем, не заставила себя ждать. Здесь же полно комнат, где всякие ткани, занавески там, покрывала… И кинжал единянский есть. Значит, нарезать лент, скрутить в веревку и сделать обвязку. Тогда пацана можно и впрямь укрепить за спиной, а руки останутся свободными.

Но до комнат с тканями надо еще добраться, и очень не хотелось оставлять здесь ребенка одного. Веяло в здешнем пыльном воздухе возможностью какой-то пакости. Например, он вернется сюда с самодельными веревками, а пацана и нет… Или опять заблудится и не найдет дороги в эту комнату. Или еще что-то.

Поэтому он, напрягшись, перекинул мальчишку животом через плечо. Медленно и отдыхая, но все-таки можно будет идти.

Вынув факел из кольца, он шагнул к двери, споткнулся, и… Нет, в последнюю секунду ему все же удалось удержать равновесие, только вывалилось что-то у мальчишки из-под майки и со стуком запрыгало по полу.

Ну ни фига себе!

Суетливо сняв пацана и положив обратно на топчан, Митька нагнулся за своей находкой. Поднял, поднес к глазам.

Небольшой, запросто в кулаке спрячешь, с удивительно ровными гранями камень. Черный камень. Сердце дернулось и провалилось куда-то вниз. Ни малейших сомнений не осталось — это же тот самый камень, о котором говорил старик Харриму-Глао. Магический камень, способный как нечего делать вернуть его домой!

Никаких доказательств уже не требовалось. Вот оно, доказательство, лежит в ладонях и слегка покалывает их, точно слабым электричеством бьет. И исходят от камня волны спокойной, ясной уверенности: это не ошибка, это он, гауладо-тхиммау. Слово древнего языка точно фонарик зажглось у него в голове, и сам собою родился перевод: «ключ-ко-многому».

— Сожми меня крепче, — послышался странный, шелестящий голос. — Тогда сможешь говорить со мной.

Голос доносился ниоткуда. Тихие слова сами собой появлялись у Митьки в сознании, и на какую-то секунду он даже решил, что все это снится, но ничего подобного — все было реальным, и камень, и неподвижный мальчишка, и каким-то чудом снова оказавшийся в стенном кольце факел.

— Ты кто? — ошалело протянул Митька.

— Сам знаешь, — в бесцветном голосе проскользнула язвительная нотка. — Гауладо-тхимау, Черный камень, ключ-ко-многому. Ты ведь, кажется, долго и безуспешно искал меня, мальчик? Что ж, радуйся, теперь мы вместе. Как я понимаю, у тебя есть какое-то сильное желание?

— Ага, — Митька непроизвольно икнул. Казалось, в комнате ощутимо похолодало, и свет факела сделался каким-то жидким.

— Желание — это хорошо, — отозвался камень. — Желание — это наконечник копья, имя коему — воля. Но только учти, юноша, я выполню лишь одно желание. Хорошенько подумай, дабы потом не исходить черной желчью. Не торопись, у тебя есть время. Сколько угодно времени… целая вечность…

И вновь Митьке послышалось, будто звучавший в его мыслях голос усмехнулся.

— Да чего тут думать… — тоже отчего-то шепотом произнес Митька. — Я домой хочу… на Землю, в Москву… Вы это можете?

— Я-то могу, — подтвердил камень, — только ничего другого уже не выполню. Ты свое слово сказал и назад его взять уже не можешь. Тут как в игре «миангу-олсу», назад не ходят. Сейчас слушай внимательно, я объясню, что надлежит тебе сделать, дабы вернуться в свой Круг.

— А скажите… — перебил его Митька, — а можно мне будет взять с собой вот этого мальчика? — он кивнул на спящего, будто камень мог видеть. Впрочем, может, и мог… Во всяком случае, тот ничуть не удивился.

— Я ведь предупреждал: подумай хорошенько. Но ты уже сказал, и в словах твоих не прозвучало никакое иное имя. Так что отправишься один.

— Но почему все-таки нельзя его взять? — не сдавался Митька. — Вам трудно, что ли?

— Ты еще будешь со мной спорить? — прошелестело у него в голове, точно осенний ветер сметал опавшую листву. — Ты, кажется, забыл, кто я?

Митька промолчал. Меньше всего сейчас ему хотелось ругаться с камнем. Рассердится еще и откажется действовать… И что тогда?

— Так вот, — продолжал камень, — перенести тебя в Железный Круг несложно. Только ты погибнешь там, в тебе ведь сейчас заемная душа, олларская, ее там мигом разорвет. Но ты не пугайся, есть средство. Тот, кто создал меня, силен изменить вибрацию твоей имну-глонни, приспособив ее к вибрациям Круга. Поэтому попроси его, и тогда уж я тебя отправлю.

— Его — это кого? — напряженно спросил Митька.

Камень в его ладони, казалось, вырос, исходящие от него колкие разряды стали заметно сильнее. Если и дальше пойдет по нарастающей, подумал Митька, скоро он долбанет током в двести двадцать вольт.

— Имя создавшего меня велико и непостижимо твоему незрелому уму. Но он знает твое имя, он уже однажды спас тебе жизнь…

Неужели Единый? — содрогнулся Митька. Как-то совсем иначе ему представлялся Бог. И вообще, зачем Богу делать из людей камни? Но ведь жизнь-то Он спасал, и, между прочим, не однажды.

— Его высокое имя — Тиура-Гьянни-Лоу, Господин мрака! — отрывисто, подобно собачьему лаю, прозвучали слова. И сейчас же тени надвинулись изо всех углов, воздух сгустился, а пламя факела притухло, свет его как-то съежился, сделался ломким, словно льдинка.

Митька сглотнул. Ничего себе! Значит, вот откуда камешек! Значит, надо просить эту скотину, идола, которому служит князь Диу? Идолу, который насытился смертью Хьясси?

— Слушай внимательно, мальчик, повторять не буду, — поучал меж тем камень. — Чтобы Тиура-Гьянни-Лоу помог тебе, он должен взять тебя под свою руку, и ты сейчас принесешь ему клятву верности. Опустись на колени, прижмись лбом к полу и повторяй за мной слова.

Еще чего? Нет уж, в такие игры он играть не будет! Кланяться гнусному демону, наверняка в тысячу раз гнуснее князя Диу — хотя, уж казалось бы, что может быть отвратительнее князя? А с другой стороны — домой. В Москву. К маме… И значит, плевать, что брызнула кровь Хьясси, заливая палубу, плевать на истязаемых детей за прозрачными стенками (нашли ли их единяне?). На вот этого пацана, которого придется бросить тут — на него тоже наплевать. И уж без всякого сомнения — наплевать на Единого, в Которого он только-только поверил, Которому только что молился и обещал… И ведь никому об этом дома не расскажешь — попросту сгоришь от стыда. А что если сволочной Господин мрака и до Земли дотянется, и напомнит там о клятве? И заставит служить себе, точно Диу-ла-мау-Тмера…

Так что же, оставаться тут? Оставаться, быть может, навсегда? Шансов-то почти нет. Может, лысый колдун Хайяар погибнет, не успев вернуться сюда. Может, вернувшись, обманет и не отправит обратно… Может… да все что угодно может быть… А тут такая классная возможность… всего лишь встать на колени, униженно признать себя рабом… рабом темной безжалостной силы…

Нет! В желудке все переворачивается от одной лишь мысли об этом.

— Ну? Чего же ты тянешь? — у камня прорезалась вдруг какая-то суетливая интонация, казалось, он чего-то очень напряженно ждет. — Господин может разгневаться за твою медлительность.

Митька усмехнулся.

— Это, булыжник, он тебе господин. А мне он никто. Дерьмо он, твой Тиура-Гьянни-Лоу, и сдохнет в дерьме! Чтобы я его просил? Да пускай обломится! Я верю не ему, а Единому.

Камень внезапно налился такой тяжестью, что Митькина рука непроизвольно опустилась. Факел зашипел и погас, и сейчас же со всех сторон метнулись к Митьке тени — огромные, хищные, чье-то тошнотворное дыхание растеклось в воздухе.

Странно — света не было, густая чернота затопила пространство, но тем не менее Митька видел. Это было как на Темной Дороге — сейчас уже не глазами, а каким-то непонятным внутренним зрением Митька видел, как впереди выступает из мрака исполинская оскаленная морда… Каждый клык был такой, что на него можно насадить десять таких Митек. А между клыками жадно шевелился узкий, похожий на наконечник копья язык. И тяжело, пристально уставились на Митьку четыре круглых немигающих глаза.

— Пошел нафиг, червяк… — обессилено прошептал Митька, понимая, что сейчас все действительно кончилось. — Тварь, животное… Подавись!

Он с трудом поднял вверх ладонь с тяжеленным камнем, перехватил свободной рукой и, поднатужившись, отчаянно метнул Черный камень прямо в змеиную морду.

Гром расколол душную тишину, и отовсюду хлынул свет — ослепительный, словно миллион молний слились воедино и растворили в себе все — и мраморные стены, и низкий потолок, и тяжелую дверь. Ничего этого уже не осталось — только деревянный топчан, на котором, скрючившись, спал мальчишка.

Митька точно в бреду подошел к нему, поднял на руки — и шагнул вперед, туда, где в расступившемся белом сиянии открылось ему какое-то огромное пространство.

Мальчик у него на руках вздохнул и прошептал во сне: «мама…».

20.

Секунды мчались словно юркие мальки, которых речное течение несет мимо скучного, обросшего тиной подводного камня. Огибали его — сутулого, неподвижного. Не было ему сейчас никакого дела ни до пылающего солнца, ни до суетящихся во дворе людишек. И плотная ткань, накрывавшая тела убитых, ничуть не мешала ему видеть. Верхнее зрение — невеликая хитрость, ему никакая единянская сила не помеха. Деловито кружились над тканью мухи, отогнать их простеньким заклятьем — как нечего делать, но тогда всполошатся эти… Они и так скоро заметят его, дьордо-хмангу, укрывающее от взоров тупого мужичья, недейственно против опытных людей, а таких среди единян найдется немало.

Но пока было время, он стоял и смотрел на нетронутое еще разложением тело. Затвердевшие мышцы, пустой взгляд серых глаз, черная дыра во лбу — туда вошла стрела. Надо же, проявили милость, не в костер, не на кол — просто пробили голову. Добрые люди единяне… И будут ведь молиться своему владыке, дабы сделал он их еще добрее.

Губы скривило от омерзения. И не только к хладнокровным убийцам мальчика — к себе. Опоздал, старый дурень. Опоздал всего на несколько минут, но это значит — навсегда. Из нижних пещер никого не вернешь, какие бы жертвы ни возносить Великой Госпоже… Нет, конечно, можно на время вызвать тень, расспросить — а толку? Все и так ясно, все и так безнадежно. Беги он сквозь Тонкий Вихрь быстрее… Но попробуй побегай сквозь плотный серый кисель, обволакивающий не только твое тело, но и мысли… особенно когда почти не осталось силы, ни своей, природной, ни заемной… А ведь каждая лишняя секунда в этом разделяющем Круги киселе оборачивается минутами, а то и часами настоящего времени. К тому же еще и пришлось потратиться на перенос лемгну… Это еще здорово повезло, что тот нашелся так быстро.

Хайяар вновь вспомнил ту мучительную, липкую и одуряющую боль, что накинулась на него при выходе в Круг. Чужая имну-глонни есть чужая имну-глонни, ее разрывает на части, и хотя это можно замедлить магией, но от боли никуда не деться. Ничуть не лучше, чем на дыбе. Такую боль можно терпеть минуты, изредка — часы, но потом даже у великих магов истощаются силы… Так что повезло, ничего не скажешь. Выход мог открыться где угодно, в самых безлюдных дебрях, и что бы он делал тогда? Но выбросило его в сырую тьму, где шастали летучие мыши и ползали черви… Подземелье, замковое подземелье. И как раз рядом дверь какой-то камеры, и там, за дверью, явно был кто-то живой.

Следы заклятья на двери еще чувствовались, но самого заклятья больше не было, и Хайяар прекрасно понимал, почему. Единяне, проклятые единяне своими призывами к Спящему спугнули духов-охранников, и те сочли за лучшее нырнуть в оммо-тло. Но запах их, недоступный обычным человеческим ноздрям, все же еще чувствовался, даже несмотря на сверлящую виски боль.

Что ж, тем лучше — не надо возиться с замком. То есть, конечно, есть тут и обычные человеческие уловки, хитрая система рычажков и бронзовых штырей, но пальцем ковырни, и довольно. Обученным пальцем, ясное дело.

Дверь, всхлипнув, повернулась в петлях, и Хайяар вошел в камеру.

Узник и впрямь имелся — небольшая, скованная цепями фигурка, лежавшая точно тряпичный мешок на гнилой соломе. Но, по счастью, вполне живая, пар поднимался от ноздрей, а глаза изумленно мигнули, почуяв Хайяара. Это в темноте-то кромешной! Интересный парнишка… Да, именно парнишка, на вид лет четырнадцати-пятнадцати. Полностью обнаженный, покрытый свежими рубцами от плети, но на вид вполне крепкий.

— Говорить можешь? — деловито осведомился Хайяар.

— Да, — голос мальчишки был хриплым и напряженным. — А вы кто, господин?

— Неважно.

— Вас послал князь, да? Снова бить?

— Слушай внимательно, — с трудом пробиваясь через багровое облако усилившейся боли, заговорил Хайяар. — Сейчас я тебя отправлю отсюда… очень далеко. В совсем другое место… Это временно, не бойся.

— А нельзя насовсем? — спросил парнишка. — А то ведь казнить меня должны…

— Насовсем не выйдет. Но, возможно, когда вернешься, здесь уже некому будет казнить. Ты, я гляжу, из княжеских рабов? Впрочем, неважно. Смотри на меня… сперва будет страшно, потом все кончится, очнешься там… и мой ученик о тебе позаботится. Ах, да… — взгляд его упал на тянущиеся со стены цепи. — Сейчас ты станешь свободен.

Цепи, хоть и лишенные магической подпитки, оказались посложнее замка в двери, и Хайяару пришлось изрядно помучиться, выдергивая их из стены, разнимая толстые кольца, снимая с мальчишки бронзовый ошейник раба… Времени ушло немало, и это когда каждое мгновение дорого.

— Ну все, пора! Не бойся, лемгну, хоть ты и раб, но сейчас мы с тобой в паре… и жизнь каждого принадлежит другому. Обещаю, что вернувшись, ты будешь избавлен от этого, — его палец брезгливо уставился на груду цепей, поверх которой валялся разломанный надвое ошейник.

Перенос мальчишки отнял последние силы. Боль хоть и кончилась, но ему пришлось долго сидеть, прислонясь к сырой стене, успокаивать колотящееся сердце. Сейчас — Хайяар понимал это пронзительно — он был не великим магом, меккосом и прочая, а самым обыкновенным больным стариком. И что, интересно, он такой сможет сделать, как спасет своего хаграно? Конечно, следовало бы изловить какого-нибудь стражника и выпить его живую силу, только ведь стражника сперва еще скрутить надо, а его пока что и на дьордо-хмангу не хватит, весь потратился на перенос. Да и, вспомнил он неприятную деталь, не сработает ничего — единяне же тут, намолили воздух.

Правда, здесь, в тишине и мраке, он не ощущал их тяжелой, давящей силы, но ведь стоит подняться наверх… А, ладно! Кряхтя, он поднялся и вышел из камеры. Искать выход? Что может быть проще? Никакой магии тут не требуется, лишь слушай тишину и лови губами мельчайшие признаки сквозняка.

Только это, увы, тоже заняло немало времени. Да еще пришлось прятаться от шумной толпы единянских воинов, уклоняться от света факелов. Правда, понял он с радостью, войти в сознание дьордо-хмангу все же удалось. И незамеченным он проскользнул к выходу, к ведущей наверх винтовой лестнице.

А теперь вот стоял перед кучей наваленных друг на друга тел. И не было слез, совсем не было — только едкая желчь разливалась в сердце, кипела и дышала парами ярости. Харт ведь еще не успел остыть… всего несколько минут.

Что ж, тут больше незачем стоять. Он знал, что сейчас надо делать и куда идти. И следовало поторопиться.

В покои князя он вошел беспрепятственно. На входе, конечно, имелась охрана — четверо копьеносцев весьма сурового вида. Он прошел мимо них, едва не задев — и ничего, не заметили. Поначалу это даже насторожило Хайяара, уж больно было похоже на ловушку. На такой пост кого попало не поставят, наверняка бойцы опытные. Не увидят — так движение воздуха учуют, запах уловят… Все-таки дьордо-хмангу — это не настоящая магия, и жалок тот ученик, что возомнит себя всемогущим бойцом. Но сейчас, однако же, сработало, и уже поднимаясь по винтовой лестнице, Хайяар внезапно почувствовал: что-то изменилось. По-прежнему лился сквозь верхние окна скупой свет, по-прежнему стелилась под ногами тень, но изменения и не касались видимого. Что-то уходило отсюда, таяло, и легче, ощутимо легче становилось дышать.

А ведь это единянская сила, понял он неожиданно. Она почему-то гасла с каждым мгновением, словно до конца догоревший факел. А магии по-прежнему не было, стихийные духи не рисковали высунуться из оммо-тло, и всей кожей ощущал Хайяар зыбкое, ненадежное равновесие.

Он не удержался и попробовал. В любом случае расход сил незначительный, зато если получится… Получилось. Крохотный, с ноготь, синий огненный шарик, сорвавшись с его ладони, поплыл впереди. Бесполезный, в общем-то, шарик, света от него немного, но и не надо. Главное — заработала магия! Значит, что-то не заладилось у этих убийц, которые точно безжалостные муравьи заполонили замок и думают, будто нет на них управы.

А управа-то есть, найти бы только. Где-то же он у князя Диу хранился… Если только тот, скрывшись, не прихватил с собой. В любом случае, Диу не из тех, чтобы прятаться далеко. Да и не уйти ему Темными Дорогами, тут уж единяне наверняка поработали. Значит, вполне возможна и встреча. Эх, как все глупо складывается — именно сейчас, когда силы не осталось ни на ломаный огрим, его ждет весьма вероятная схватка. Может, вернуться и высосать тех стражников? Но не стоит их живая сила всеобщей тревоги… Да и надолго ли открылись тонкие потоки?

Оставалось надеяться, что князь бежал внезапно и до Красного камня не добрался. Да и что ему это дало бы? Ну, воспользовался, а дальше как? Камень-то одноразовый, а у изменника-государя хандар много, обложат как волка… Нет, на его месте сам Хайяар не стал бы прибегать к камню. Вся соль, однако, заключалась в том, что сейчас он был не на княжеском, а на своем месте. А уж у него-то рука не дрогнет.

Хайяару не приходилось ранее бывать в Айн-Лиуси, но разобраться несложно. Ясно, что хранить камни князь будет в оммо-тло, приставив к ним духов помощнее, но точка входа должна быть у него поблизости. В спальне, наверное, или в покоях для ученых занятий… он поморщился, вспомнив кое-какие слухи об этих самых занятиях. Конечно, простому человеку ни за что бы туда, в спальню и в покои не попасть, князь хитро закрутил здешнее пространство, соединив дальнее с близким, а внутреннее с внешним. Но ничего особо сложного тут нет, он и сам творил нечто подобное в Железном Круге, закрывая кое-что от посторонних глаз в той подмосковной пещере.

Ага, вот этот коридор должен лишь казаться прямым, на самом деле он замыкается двойной петлей и никуда, по сути, не ведет. Пока все просто, достаточно верхнего зрения. Дальше, однако, будет потруднее, он чувствовал. Линии пространства, подсвеченные заклятьем «синего мерцания», чем дальше, тем больше искривлялись, Длительность мгновений тоже изменилась, растянулась только что снятой звериной шкурой. Значит, неподалеку замыкание, которое придется отпирать осторожно, но вместе с тем и быстро. Охранные заклятья у Диу наверняка завязаны на поток времени, он такое любит… любил, во всяком случае.

Не желая попусту блуждать обычными путями, Хайяар несколько раз напрямую шагнул сквозь мраморные стены, благо они пока были обычными, без силовой зашиты. Конечно, большой расход, конечно, тупой болью сдавило затылок, но что поделаешь, надо спешить. Замыкание уже близко. Настоящее замыкание, созданное лишь силами естества, без использования духов. Потому, кстати, и уцелело от единянской волны.

Ложных коридоров прибавилось. Образуя переплетающиеся кольца, они, по замыслу своего создателя, должны были создать у блуждающего путника ощущение бесконечных, не поддающихся исчислению ума просторов. На деле же достаточно разомкнуть подпитывающие их потоки силы — и идти напрямик, туда, где воздух с каждым шагом становится все плотнее, где тонкие синие линии пространства образуют причудливый узор, завиваясь не то волосами древних чудовищ, не то буквами забытых языков — столь же древних, как и те самые чудовища, чьи кости подчас находят в скалах после землетрясений… Долго идти не пришлось. И тьма ничуть не мешала — верхнее зрение послушно указывало исчерченный синими линиями путь. А вот каждый шаг давался с трудом, воздух уплотнился точно вода, и Хайяару временами казалось, что он идет по морскому дну. Такое, впрочем, приходилось делать, во времена ученичества… тогда еще и тяжелее было.

Ну, вот она, черно-зеленая мраморная стена. Врата в замыкание… Открывать придется аккуратно. Страж из числа стихийных духов — это далеко не самое худшее, что способен придумать Диу. Да и вообще, вряд ли страж — все-таки единяне их здорово спугнули. Стихийные духи — это ведь всего лишь неразумные животные, хоть и принадлежащие к иному слою. Иное дело — Высокие Господа. Но почему-то не верилось сейчас в их поддержку. Если говорить правду — а сейчас, Хайяар понимал, пришло время едкой правды — трусоваты они, Высокие. С Господином мрака вряд ли станут связываться, тем более, когда Спящий наступает с севера. Что ж, придется полагаться лишь на свои силы, которые на исходе.

Ему не нужен был обычный свет, чтобы начертить на полу круги и фигуры, положенные для ритуала раскрытия. Раньше он вообще обошелся бы без этих искусственных подпорок, разорвал бы сдерживающее заклятье волной собственной силы. Теперь же пришлось унизиться до возни с предметами и знаками, будто он снова ученик, будто не проходил Великого Посвящения. Ну и ладно. Так даже вернее.

Нож был хороший, наточенный на совесть. Таким ножом и побриться при случае можно. Он вытащил его из-за пояса у одного из единянских стражей, когда входил в покои князя. Не удержался, хотя особой пользы от клинка не ждал. Если и придется сразиться с поганцем Диу, то никак уж не на человечьем оружии.

Однако сейчас нож пригодился — не пальцем же знаки и слова чертить. Да и кровь, потребную для напитания знаков, лучше добыть культурным способом… Вот и хорошо, знаки ожили, засветившись слабым зеленоватым огнем. Пространство дрогнуло, словно вдалеке ударил неслышимый пока что гром. Теперь прочесть нужные места из Желтых Свитков — из настоящих, потаенных, а не тех, знанием коих кичатся невежды в расшитых золотом придворных мантиях… где государев род возводится к орлам и львам, а звезды объявляются шляпками серебряных гвоздей, вбитых в небесный свод.

Все получилось очень легко — он даже не ожидал такого. Всхлипнув, мраморная стена растаяла, на миг дохнуло чудовищным, небывалым в Олларе холодом, синие лучики треснувшего пространства побежали во все стороны, угасая тонкими свечками.

Никакого замыкания больше не было, а была большая, с высокими потолками, комната, почти совершенно пустая — если не считать догорающего факела в стенном кольце да огромного — человек поместится — железного сундука в центре.

Сундук вдобавок еще и охранялся. Здоровенный дядька в боевом панцире, с мечом не менее трех локтей длиной, с маленькими недобрыми глазками на заросшем рыжей щетиной лице. И ведь, пожалуй, не дух — не чувствовалась в нем ведущая в оммо-тло ниточка. Обычный человек, грубый и решительный. Эвон как меч поднимает, готовясь настругать ломтями нежданного гостя.

— Что, служивый, охраняешь? — участливо спросил Хайяар и для верности выбросил из пальцев мелкую струйку силы. Заклятие неподвижности — самое что ни на есть простое. Годится против сопляков…

Противник, однако, сопляком не оказался. Ни слова не говоря, рубанул мечом, да столь быстро, что лишь многолетний опыт позволил Хайяару уклониться. Уклониться — и приглядеться к стражу внимательнее. Вернее, вслушаться.

Ага, так оно и есть! Чувствуется камушек, из мелких, но простые заклятья отводит неплохо. Несколько таких камней он в свое время дал и Харту, хотя они и условились, чтобы использовать их лишь в самом крайнем, отчаянном случае. Ибо магическую силу проявлять ему запрещалось. Мальчик поверил в единянских шпионов из числа бывших магов, но на деле Хайяар опасался вовсе не их. Ну откуда таковые в Олларе? В Сарграме они, бывшие, лижут подножие трона изменника Айлвы… Но вот чуяло сердце, что не все так просто… что именно свои, тхаранские… и ведь, в чем самая пакость, не из-за какого-то Единого… проще все, проще… власть, деньги, старые обиды… а спасение Тхарана, бегство в Древесный Круг — это как-нибудь… как-нибудь само… это еще нескоро… а тут такие интересные открываются возможности… Чему, собственно, подтверждением — предатель Диу, черный плащеносец.

Что ж, в лучшие времена он быстренько сжег бы этот камень, темницу души какого-нибудь тхаранского ученика, а то и простого деревенского колдуна. Сейчас, однако, это было слишком расточительным. Пришлось действовать руками.

Хоть и меч у стража был устрашающий (а к тому же сиреневой дымкой струилось по клинку малое заклятие крепости), и сам он весил, пожалуй, как трое таких вот Хайяаров, а все же благородным искусством дьордо-хмангу не владел. Это выяснилось сразу же, едва Хайяар взглядом потушил факел и, нырнув под рассекающее воздух лезвие, нанес воину несколько легких, расслабляющих ударов. Действие их скажется не сразу, а при этакой туше — очень даже не сразу, но пока и сего довольно.

Конечно, убить стража ничего не стоило — видеть во тьме он явно не умел, слишком надеялся на свой клинок и вообще был не так уж поворотлив. Ладно, обшитый толстыми стальными пластинами панцирь не пробить, но ведь и шея, и голова открыты. Ткнуть умелым пальцем в какие-нибудь из многочисленных врат жизни, и одним воином у князя будет меньше.

Но убивать не хотелось. Во-первых, очень надо бы расспросить охранника кое о чем, уж больно подозрительно это — ставить в замыкание обыкновенного бойца. Похоже на ловушку. Во-вторых, убив, уже не выпьешь его живую силу, она бесполезно утечет в нижние слои — а подзарядиться сейчас очень даже следовало.

Поэтому и пришлось кружить возле свирепо машущего клинком дурака, выжидая неизбежной ошибки и незаметно пробуя то одно, то другое слабое заклятье. По тому, как гасли они, можно было сделать предварительные выводы о защитном камне. Никакого камня не хватает надолго, время от времени их необходимо опускать в оммо-тло, это все равно как коня кормить. И, удовлетворенно отметил Хайяар, камушек воина постепенно начинал слабеть. В отличие от самого воина, способного, видимо, крутить мечом часами.

Впрочем, долгожданная ошибка наконец случилась.

То ли охранник слишком уж понадеялся на заменяющий ему сейчас зрение слух, то ли у него сдали нервы, но вместо того, чтобы как и раньше крутить вокруг себя мечом, он вздумал атаковать — и азартно ухнув, рубанул туда, где еще мгновенье назад стоял враг.

А за это мгновенье случилось многое. Одним легким прыжком очутившись у воина за спиной, Хайяар точно струйка дыма взвился в воздух, ударил сразу обеими руками под уши, где располагаются «седьмые врата» души имну-минао. Дальше оставалось лишь стоять у стены и смотреть на затихающего стража. Тот как-то сразу оплыл, мышцы его теперь стали подобны жидкому киселю, ладони разжались, и меч с глухим стуком шмякнулся на пол. Вслед за мечом рухнул и сам воин. Впрочем, уже не воин — просто куча мяса и костей. Живая куча, но в ближайшие полдня ни о чем ее, конечно, не расспросишь. Да, это он не рассчитал… Надо было бить в «четвертые врата», чуть повыше.

Присев на корточки возле бесчувственного тела, Хайяар деловито обыскал его. Камешек обнаружился быстро — висел на шее, с ноготь величиной прозрачный кристалл с мерцающими в глубине зелеными искорками. Интересный камень, надо будет на досуге им заняться… Только вот дожить бы еще до этого досуга… Тем более, что нашлось нечто еще более интересное — единянская деревянная рыбка, какую они носят как знак союза со своим заоблачным господином… Рыбка была пришита к внутренней стороне панциря, как раз напротив сердца. Вот это уже не умещалось у Хайяара в голове. Чтобы князь Диу единянина на службу взял — да скорее небо расколется и проткнет земную твердь. А тайно от князя такую вещицу в замок не пронесешь. Пускай от рыбки сейчас не исходила сила, пускай сейчас она была всего лишь мертвым куском дерева — но ведь когда-то единянские Посвященные творили над ней свой обряд, наполняя ее мощью… и ведь, если хорошенько приглядеться, можно уловить какие-то остаточные отблески…

Впрочем, некогда ломать голову над второстепенным. Куда важнее другое — железный сундук. Хайяар вдруг почувствовал, как суматошно колотится сердце. С чего бы? Усталость от боя или… или страх? Страх перед тем, что кроется в сундуке… или что сундук пуст?

А ведь пришлось еще повозиться — хотя сундук и не был заперт на заклятье, но и обычный замок оказался донельзя хитрым. Мысленно призвав Высоких Господ, Хайяар рискнул все-таки раздробить неподатливую сталь словом силы — и вскоре замок, натужно щелкнув, отвалился.

Из сундука поднялось густое багровое облачко, сжалось, уплотнилось — и спустя миг на ладони Хайяара лежал красный, размером с куриное яйцо, кристалл.

Красный камень. Тот самый, ошибка исключена. Эти потоки обжигающей силы невозможно подделать. Сердце взметнулось отпущенной на свободу птицей, сознание затопило хмельной, нерассуждающей радостью, и прошло, должно быть, немало времени, прежде чем Хайяар обнаружил себя сидящим на полу, привалившимся спиной к раскрытому сундуку и глупо улыбающимся.

Что ж, настала пора действовать. И очень кстати оказалась деревянная единянская рыбка.

Ничего такого уж сложного в камне не было. Силу ему дал Великий маг из древних, имя коего не сохранилось в тхаранских свитках, но молва об этом рубине шла давно, и любой, имеющий хотя бы Малое Посвящение, знал, как действовать.

Для начала начертить семилучевую звезду, поставить на остриях лучей нужный знаки. В центр звезды опустить сам камень, затем произнести пробуждающие слова. После этого можно класть между нижними лучами единянскую рыбку — она будет прообразом цели. И дальше просто выплеснуть струю силы в огненную мысль.

Мгновенно охватит пламя грубо вырезанную из дерева фигурку — а камень соединит ее со всеми такими же рыбками на протяжении, пожалуй, двухсот тианну. Если повезет, то и трехсот. И каждая такая рыбка вместе с тем, у кого она доселе безмятежно болталась на шее, вспыхнет лиловым факелом. Ни вода, ни земля, ни духи стихий — ничто не справится с огнем Красного камня. Да жалкие единяне и понять ничего не успеют — в считанные мгновения они превратятся в мерзко шипящие уголья. Вот такая им будет память о Харте, несчастном ребенке из разоренного Гира. Сейчас ему вспоминался именно тогдашний Харт — тощий, измученный мальчонка с огромными, полными боли и ужаса глазами. Почти три луны ушло на то, чтобы исцелить его тело, а с душами пришлось возиться куда больше. Двадцати лет как не бывало, и старая, никуда, оказывается, не девшаяся ярость клокотала сейчас в горле. И если невозможно дотянуться до главного виновника, то пускай ответят хотя бы эти презренные людишки, несущие смерть во имя своего Спящего. Не Диу, а они, именно они прострелили мальчишке голову. Стоя под жгучим солнцем возле груды тел, он вслушивался в отзвуки только что случившихся событий. Для этого и силы не надо было расходовать, достаточно лишь опыта. Хаграно отказался поклониться их Богу, остался верен Высоким… которые равнодушно приняли его гибель. Высокие… но клятва есть клятва…

Он медленно, аккуратно начертил звезду. Куда теперь торопиться? Единяне от расплаты не уйдут. Надо бы еще запастись живой силой из валяющегося в беспамятстве стража, но это Хайяар оставил на потом. Теперь-то уже все равно… не этот, так иной… скоро в замке не останется никого, кроме перепуганных слуг, еще не успевших нацепить на шею знак своего предательства. Тогда уж, напитавшись под завязку, можно будет спокойно возвращаться в Железный Круг. Как бы ни хотелось отловить поганца Диу, а долг перед Тхараном важнее. Сперва перенос, потом уже… собственно, это останется единственной ниточкой, привязывающей его к жизни. Великий кассар, Диу-ла-мау-Тмер, черный плащеносец и прочая — должен умереть. Желательно, очень медленно и в полном сознании.

А громкая же слава пойдет об огненном наказании отступников-единян! И в Сарграме, и в Олларе многие призадумаются — а стоит ли кланяться новому богу, предавая старые клятвы? Случившееся единожды может повториться, и не раз… Откуда единянам знать, что Красный камень, выполнив положенное, растает в оммо-тло, а больше камней с таким могуществом нет? Глядишь, и война повернется иначе… Сарграм, конечно, уже не вернуть, а вот южные земли Оллара — почему бы и нет?

Да, слава пойдет громкая. А уж кого благодарить, в скором времени узнают все. Как ни скрывайся, а в Тхаране о его внезапном возвращении наверняка уже известно. Наверняка Старцы-плащеносцы наблюдают за ним… тонкими, даже ему недоступными средствами. Но что знают в Тхаране, вскорости узнают и остальные. В Сарграме так уж точно узнают. И вполне может статься, сообщат сквозь Тонкий Вихрь в Железный Круг — в тамошнюю Стражу, или этому своему соглядатаю Теме… А уж тот не замедлит рассказать все Ане…

Воздуху внезапно не хватило и он мучительно раззявил рот — словно выброшенная на берег рыба. Деревянная, обреченная на сожжение рыба. Аня узнает все. Узнает, кто такой на самом деле Константин Сергеевич… как страшно отомстил он за смерть ученика… отомстил тем, с кем у Ани, по сути дела, одна и та же вера. И тогда… Он еще смог бы вынести ее равнодушие — но острый, презрительный блеск всегда таких теплых, лучащихся лаской глаз… С каким отвращением произнесет она его имя… Аня, с которой стояли они на берегу лунной реки… пускай всего лишь во сне.

Конечно, все это она узнает не сразу. Скорее всего, Тхаран к тому времени уже начнет новую жизнь в Древесном Круге, а сам он вернется сюда, в затянутый кровавым дымом Оллар. Только никуда, ни в какой Круг, ни в какой слой не убежать не то чтобы даже от памяти — от холодного, удушающего знания.

Да что же это такое получается, Высокие? Из-за одной лишь девчонки отказаться от праведного возмездия? Выставить себя, Великого Мага, на посмешище? У тебя убили хаграно, и ты не покарал убийц? Как посмотрят на него старые друзья в Тхаране?

А собственно, какая разница, как они посмотрят? Да, скажи наконец себе правду — чистую как хрусталь, острую как меч правду. Эта самая чужая девчонка дороже ему, чем клятва Высоким, чем месть низким… чем хаграно? Чем хаграно, который не просто ученик… это как сын… нет, больше чем сын… Ну как тут ответишь, разве есть такие весы, чтобы сравнить? Разве измеришь разрывающееся на кровавые куски сердце? Одно лишь ясно — Харт мертв и его не вернуть. А Аня жива. И можно сделать так, чтобы ее взгляд оставался светлым… хотя бы она никогда больше не увидела доброго старика дядю Костю… Пускай будет счастлива со своим Темой… куда уйдешь от судьбы… судьба сильнее и Высоких… Но если счастье ее омрачится ненавистью к старику-соседу, оказавшемуся предателем… слугой, как они выражаются, врага человеческого рода… так по-своему называя Господина мрака… которого, кстати, очень даже порадуют тысячи поджаренных единян… Нет, ну что же делать, что? И спросить не у кого. Высокие не ответят, да и нужен ли ему ответ тех, кто позволил казнить его мальчика? А сам ты, прошедший Высокое Посвящение, знаток древних свитков, страшных тайн естества и человеческих немощей… что можешь ты решить сам, здесь, где бесполезны речения мудрецов, где смешной становится магия, где кровью дышит камень… ждет приказа.

Больше тянуть он уже не мог. Все надо сделать быстро… иначе он не выдержит этой пытки, по сравнению с которой раскаленное железо кажется наивными варварскими забавами…

Хайяар поднял рубин, сжал в кулаке пульсирующий многогранник — и со всей силы, не магической, а обычной человеческой силы швырнул его в стену.

Откуда взялся ослепительный свет, думать не хотелось. Ни о чем вообще не хотелось думать, было грустно и легко, и только покалывало сердце — будто там, внутри у него открылись какие-то огромные, запечатанные ранее пространства, и слабая плоть сейчас привыкает к ним, отвечая болью неведомому.

Отчего-то он знал, что надо идти. И медленно, по-стариковски двинулся между двумя стенами белого огня, сотканного, должно быть, из острых молний. Там, впереди, что-то ждало его. Что-то, наверное, очень важное.

21.

Зал, огромный словно площадь, был наполнен мягким, лимонного оттенка светом, хотя никаких ламп не обнаружилось — ни на мраморных, беловато-розовых стенах, ни на образующем полукруглый свод потолке. Петрушко назвал бы этот свет электрическим, но в Олларе такое невозможно.

Он еще какое-то время растерянно крутил головой, пытаясь понять, куда же делся приведший его сюда туннель. Без толку — гладкие стены, полированный камень, белые разводы на розовом, точно срез ветчины. И никаких окон, никаких дверей. Ловушка?

Он лишился Белого камня… лишился такого верного шанса… но вместе с горечью плескалась внутри спокойная, уверенная ясность: нельзя было иначе. Кто-то другой, наверное, смог бы… а он не смог… Видимо, плохой он все-таки отец… но кто сказал, что Белый камень был единственной возможностью? Надо действовать… надо что-то делать… поначалу отыскать выход… затем связаться с Аламом, пускай поднимает всех своих на ноги… в конце концов, пускай садится на коня и скачет сюда сам… или, что еще лучше, откроет какую-нибудь Темную Дорогу, чтобы не терять времени… пускай применяет молитвы, магию, шаманские пляски при луне… да что угодно, лишь бы вытянуть Лешку из лап… да хоть бы чьих лап… главное — вытянуть. Только все это потом, сперва — выбраться отсюда. А как выбраться из круглого зала, где и намека нет на выход? Зато в центре… О, это уже действительно интересно.

На круглом возвышении располагалось нечто… Более всего это напоминало огромную стеклянную банку, высотой, пожалуй, метров пять, и примерно такую же в диаметре. Почти весь объем банки занимало крутящееся марево. Поначалу ему показалось, что это подсвеченные багровым фонарем клубы дыма, но, подойдя ближе, Петрушко понял — субстанция слишком плотна, скорее она напоминала кипящую жидкость… кирпично-красная, булькающая, надувались и лопались в ней исполинские пузыри, взлетали вверх и звучно шлепались обратно тяжелые брызги. Это не могло быть кровью, слишком уж отличался цвет, но почему-то именно о крови подумалось ему, когда он подошел к банке вплотную. Потрогал пальцами прозрачное стекло — на ощупь оно казалось теплым, точно человеческая кожа, но слегка кололось иголочками слабых разрядов. Неужели все-таки электричество?

Воздух внезапно напрягся и лопнул, точно громыхнула гроза. А может, и громыхнула — во всяком случае, вспышку синевато-белого света Виктор Михайлович принял было за молнию. Резко обернувшись, он увидел вдалеке у стены человека в сером, до пят, плаще. Среднего роста, лысый, с загорелым морщинистым лицом… Очень, очень знакомым лицом…

— Ну вот и встретились, меккос Хайяар, — Петрушко облизнул губы и упругой походкой двинулся в его сторону.

— Хм… Для меня это тоже неожиданно, полковник, — отозвался старый маг. Его голос звучал тускло, а пальцы непроизвольно сплетались и расплетались.

— Вот что, Хайяар, где мой сын, хотел бы я знать? — Виктор Михайлович подошел к нему вплотную и, не церемонясь, сгреб за ворот плаща. — Ты, скотина, его украл, ты и возвращай! Я из тебя всю душу вытрясу.

— Думаете, там что-то еще осталось? — бесцветные глаза Хайяара скользнули по его лицу, и Петрушко непроизвольно разжал пальцы.

— Где мой Лешка? — тихо повторил он.

— Полковник, я действительно не знаю, — усталым тоном ответил Хайяар. — Сам бы очень хотел знать. Да, виноват перед вами. Сильно виноват. Но, по-моему, сейчас не лучшее время ругаться. Думаю, вашего мальчика где-то прячет князь Диу. И думаю, относительно князя у нас с вами намерения совпадают.

— Зарежу без суда и следствия, — кивнул полковник.

— И только-то? У меня, признаться, планы поинтереснее… Только все это, как у вас говорят, лирика. Князя сперва найти надо.

— Как вы сюда попали? — перебил его Петрушко. — Почему вернулись в Оллар?

— Я получил известие от своего ученика… Ему грозила смерть. Вот и пошел… К сожалению, опоздал всего на несколько минут.

— Кассар Харт?

— Да, разумеется. Мой хаграно… Вы знаете, кто такой хаграно, полковник? В вашем языке нет точного соответствия. Это ученик… но это и сын, и тот, с кем связывает клятва на крови, и… Да что я объясняю… Мы с вами в схожем положении… только у вас есть шансы, а у меня уже… уже все.

— Как же вы вернулись? А Дмитрий Самойлов, ваш партнер по переносу? С ним-то что?

— Не знаю, — пожал плечами маг. — Надеюсь, с ним все в порядке. Моя имну-глонни по-прежнему в нем. А я пришел сюда с его душой… на некоторое время мы умеем подстраивать пульсации под Круг… и этого времени хватило, чтобы найти здесь нового лемгну, обменяться с ним имну-глонни и отправить его в Железный Круг. Так что ничего этому вашему отроку не грозит — просто при возвращении обменяется не со мной, а с ним… Какая разница? Полковник, не об этом думать надо сейчас. Вы хоть представляете, куда мы с вами попали? Есть у меня на сей счет самые неприятные догадки…

Петрушко не успел ответить. Вновь полыхнуло белым пламенем, затрещал раздираемый воздух — и в десяти шагах от них появились двое. Вернее, один, держащий второго на руках.

Осознав, кто этот второй, Виктор Михайлович закричал.

— Да все в порядке с ним, полковник, — поднявшись с колен, усмехнулся Хайяар. — Сонное заклятье, ничего страшного. Это легко снять… только, по-моему, сейчас не самый подходящий момент. Сперва выбраться надо, а уж после, в спокойном и безопасном месте…

— Что ж, разумно, — согласился Виктор Михайлович и повернулся к закаменевшему словно пещерный сталактит подростку:

— Дмитрий Самойлов, насколько я понимаю?

— Ага, — выдохнул тот по-русски.

— Ну, тогда вон этого господина ты вроде должен помнить, — Петрушко указал на ссутулившегося Хайяара. — Это и есть знаменитый боевой маг Тхарана, меккос Хайяар, который и перенес тебя в Оллар. Ругаться с ним мы будем, но после. А я — Виктор Михайлович, полковник. Спецподразделение ФСБ. И по совместительству — отец мальчика, которого ты, как я понимаю, спас.

— Это называется: «люди встретились», — подал голос Хайяар. — Но вот что, почтенные. Нам, конечно, много чего есть друг другу рассказать, но не сейчас. Видимо, я лучше вас обоих понимаю, где мы. Вон, глядите, — указал он на переливающуюся оттенками красного банку. — До меня давно уже доходили слухи. Тайные опыты князя Диу, знаете ли. Князь безумен, но в безумии своем последователен. И я догадываюсь, что варится в этом сосуде.

— Блин! — вскричал вдруг мальчишка. — Это же здесь! Это же Розовый Зал! Ну точно! Ну как я сразу не понял? Банка та же самая… только сейчас почти полная… А где же дети?

— Какие дети? — быстро спросил Петрушко, хотя тут же и сообразил, о чем речь.

Мальчишка, запинаясь и мучительно подбирая слова, начал объяснять. Говорил он не так уж и долго, но к концу его рассказа Виктору Михайловичу показалось, будто чьи-то холодные пальцы сдавливают его сердце… А вот Хайяар, напротив, казался спокойным и даже безучастным. Однако именно он откликнулся первым:

— Митика… Ты разрешишь называть тебя так, как мы привыкли с Хартом? Митика… Я полагаю, этих детей больше нет. Совсем нет. Неужели ты думаешь, будто твои друзья-единяне застали князя врасплох? У него было некоторое время, дабы замести следы… и завершить некоторые дела. К тому же время сложнее и податливее, чем думают в вашем Круге. Видимо, мерзавец Диу спешно выкачал из детей остатки их живой силы, после чего выбросил тела… а выбросить можно туда, где нипочем никому не найти. Поэтому здесь уже нет ни тех невидимых клеток, ни каналов, по которым текла сила. Князь получил, чего хотел.

— Но как же… — плечи у мальчишки дрогнули и он, не стесняясь старших, заплакал. — Как же… Мы же так спешили… у единян же самые лучшие целители… И вот… И все зря…

Петрушко осторожно обнял его за плечи.

— Что ж делать, Митя… Не все получается, как мы хотим. Но, во всяком случае, эти дети оказались последними… других замученных не будет, и уж об этом-то мы позаботимся. Тут, видишь, сходятся все — и государь Айлва, и наше Управление, и даже вот господин Хайяар, несмотря на все свои… гм… недостатки. Князь ответит за все.

Наступившую тишину разорвал резкий, булькающий смех.

Они рванулись к нему одновременно, с трех сторон — и тут же наткнулись на невидимую стенку. Та слегка пружинила, позволяя прогнуть себя на сантиметр, на два, но никак не больше. А мужчина за стенкой снисходительно улыбался. Был он невысок ростом, плотен и лыс, одет в синий, расшитый серебристыми молниями халат. Стоял, прислонившись к исполинской банке с клубящейся багровой мутью.

— Должен вас огорчить, дорогие мои, — его мягкий голос так и лучился нервной радостью. — Планы священной мести вам придется оставить. Знали бы вы, как забавно наблюдать совещание мертвецов… Разве еще не поняли? Вы, почтенные, уже несколько минут как мертвецы… ибо сами пробудили свою смерть.

— Это он, князь! — шепнул Виктору Михайловичу Митька.

— Да, почтенный Вик-Тору, это я, — осклабился незнакомец. — Дакассар Диу, владетель Тмерский, прошу, как говорится, любить и жаловать. Чувствуйте себя как дома.

— Любить не будем и жаловать тоже, — Петрушко прислонился лицом к невидимой стенке. — Такая тварь как ты, Диу, недостойна ни того, ни другого. Ты умрешь, князь.

— Ну, тоже скажете, — расхохотался стоявший по ту сторону. — Я никогда не умру, ибо заранее о сем позаботился. А вот вы, неблагодарные, умрете очень скоро, я и так ее, между прочим, оттягиваю… трачу силу… а вы не цените.

— Интересно, князь, а часто ли тебе говорили, что ты — мелкое трусливое дерьмо? — начальственным тоном осведомился Петрушко. Притворяться уверенным и сильным было не так уж трудно. Привык он, что ли, на службе? Сейчас, когда нет уже никакой надежды, когда они, судя по всему, в полной зависимости от безумного мага, что еще оставалось? Только изображать спокойствие.

— Вот она, людская благодарность, — горестно закатил глаза князь. — А я ведь такой подарок каждому давал, такой подарок…

— Ты это о чем, Диу? — подал голос Хайяар. — Что умом ты повредился, я давно знал, но не настолько же! Какие еще подарки?

— Какие-какие, — нервно откликнулся князь. — А такие! Будто вы не знаете! Вот ты, к примеру, мог отомстить убийцам своего щенка, презренным единянам. Какой костерчик бы получился, а! Было б что вспомнить. Покрыл бы имя свое славой. А эти дураки, из Железного… Один мог вернуть своего сына, живого и здорового, и оба отправились бы домой. Пользы-то здесь от них нет… — слово «здесь» он почему-то выделил голосом. — А второй уже сейчас радовался бы в объятиях мамочки… Черный камень свое дело знает, разом бы проткнул Тонкий Вихрь и перенес куда надо… и с имну-глонни все бы устроил.

— Хм… — покачал головой Хайяар. — Я даже подозреваю, как именно.

— Ну а что? — скривился князь. — Ну, вынул бы из кого-нибудь… да хоть из первого попавшегося… и вставил бы парнишке. Трупом больше, какая разница? Сам-то ведь жив будет. То есть был бы, — поправился он, облизнув тонкие губы.

— Так-так, — прищурился Хайяар, — у меня, значит, Красный, у них — Белый и Черный, выходит? Так вы, — повернулся он к Петрушко с Митькой, — тоже, значит, разбили? Весело получается, князь.

— Получается очень грустно, — сухо возразил Диу-ла-мау-Тмер. — Вы слепцы, все трое, вы даже сами не понимаете, что натворили.

— Ну вот и объясни слепцам, — Хайяар неожиданно хлопнул по плечу Виктора Михайловича, да так, что того пронзило горячей искрой. А ведь старик, похоже, не собирается сдаваться! Похоже, есть у него какие-то расклады…

— А с какой стати я буду объяснять? — хмыкнул князь Диу. — Вы и так мне все испортили, жалкие людишки… Тупые, слепые, неспособные воспарить мыслью… Такое сорвали… И главное, почему?

— Ты про это? — Хайяар указал ладонью на чудовищную красную банку. — И что же такое ты собрался учудить, бывший Старец, опозоривший цвет своего плаща? До меня доходили обрывочки слухов, и кое-что сложить из них удалось, но не все…

— Да уж, — князь саркастически поджал губы, — где уж тебе, скудоумный и худородный Хайяар, подняться до моих высоких замыслов? Да все вы в своем Тхаране глупы как лягушки в вонючей луже. Не надоело вам мучиться с этими переходами, пользоваться лемгну, зависеть от них? Не надоело подлаживаться к внутренней страже Кругов? А ведь все просто, все настолько просто… Но лишь я один зрячий, вы же все слепцы. Вы так и будете корячиться на плоскодонке с веслами, в то время как можно поднять парус…

Тон его изменился, он, похоже, увлекся. Петрушко понял — старому магу удалось зацепить в нем какую-то ниточку. Но что это даст? Выигрыш во времени? А как им воспользоваться? Может, старику удастся своей магией разрушить заграждающую стену? Пока из князя будет литься словесный понос, он что-то готовит? Угадать бы только момент.

Все его тело сейчас переполняла энергия. Секунды проплывали точно сонные рыбы, и проскочить сквозь них, одним прыжком добраться до князя — казалось вполне реальным. Если бы не стенка… Пальцы невзначай легли на рукоятку. Внезапно до него дошло: а ведь Хайяар не просто так хлопнул. Видимо, снова магия. То ли часть силы своей передал, то ли активировал какие-то внутренние резервы. Значит, есть шанс, есть… Только бы ребятишек не зацепило, когда начнется…

— Долгие раздумья и хитрые опыты… — доносился булькающий голос князя. — Сомнения и озарения… И я понял, понял! Только вы же все, тупые прислужники Высоких, никогда бы не одобрили… О, как бы вы все взвились, как бы изошли желчью… «Нельзя! Нарушение древних установлений… посягательство…» Знаю, знаю, на какие вы способны вопли! А ведь переходы между Кругами окажутся легче, чем странствия из одной деревни в другую! Ты смотри, Хайяар, что нам мешает… мешало… Круги колеблются, да? И наши имну-глонни колеблются в такт Кругам, и в ином Круге, по-иному пульсирующем, их разорвет, не правда ли? А скажи на милость, почему это нельзя подстроить колебания имну-глонни к чужому Кругу? Нет, ну ты скажешь — можно, ценой величайших усилий, безумного расточительства магии, и то даже самого великого из нас хватило бы на пару часов, не более…

— Но так что же ты хочешь? — озадаченно протянул Хайяар. — В каждом Круге есть внутренняя стража, которая сейчас же ополчится на чужую имну-глонни… а что она чужая, ясно по тому, что иначе колеблется… Да, стражу можно какое-то время удержать… пока не найдешь лемгну и не поменяешься… Это всем известные вещи, Диу. Ты, похоже, вновь поймал луну в лохани с водой.

— Вот потому-то вы и не видите дальше собственного сопливого носа! — радостно вскричал князь. — «Всем известные вещи»… Вы поклоняетесь известному и боитесь заступить за черту… А познание не терпит никакой запретной черты! Познание — это сомнение, Хайяар! Сомнение в известном, в незыблемом, в очевидном! Для сомнения нужна сила, нужна дерзость, и все это есть у меня. А у вас нет, вы поклоняетесь вашим древним свиткам, вы не привнесли за тысячу лет ничего нового! Так слушай же, жалкий раб тухлого знания! Внутренняя стража, говоришь? А понимаешь ли ты, что такое внутренняя стража? Вы, глупцы, небось полагаете, будто это сильные духи из высоких слоев… или из низких, какая разница? Чушь! Какие там духи — это всего лишь волны существования и небытия, возникающие на границе Круга с Тонким Вихрем! И если мы не в силах поменять изнутри природу Круга — то достанем ее снаружи, через Тонкий Вихрь! Тонкий Вихрь, к твоему сведению, устроен сложно… и на него можно воздействовать нужным образом. Вот это, — возбужденно ткнул он в красную муть, — снадобье, которое изменит кое-что внутри Тонкого Вихря… Вихрь как бы уснет, и сны его коснутся всех плавающих в нем Кругов. Волны исчезнут, понимаешь ли, волны! То есть не исчезнут, а изменятся… Теперь они будут работать наоборот! Встретив чужую имну-глонни, они не станут выталкивать ее, наоборот — подстроят под Круг, заставят ее колебаться как надо. И никаких лемгну не потребуется. Жестокие стражники превратятся в гостеприимных содержателей постоялого двора, понимаешь!

Он расхохотался и ткнул пальцем в Хайяара.

— Ну разве это не потрясающе? Но ведь это еще не все, дурачок, еще не все… Вспомни, сколько силы сейчас приходится нам тратить на пробой Тонкого Вихря… а почему? Все волны, мой лысый дурачок, все волны…

— Сам, можно подумать, волосатый… — совсем по-детски обиделся Хайяар.

— Это все мелочи! Сперва я подчиню себе Круги, а потом… потом… Знаешь ли ты, что есть среди моих камней бриллиант размером с голову грудного ребенка? Прекрасный камень, редкостной чистоты…

— Постой-постой… — Хайяар наморщил лоб. — Это случаем не «Океан света», похищенный полвека назад из сокровищницы государя Миуна-ла-мош-Дагиму? Так он у тебя?

— Соображаешь! — чмокнул губами князь. — Я его весьма дальновидно позаимствовал… ибо уже тогда зрела у меня одна идея… камушек пока пустой, но придет час, когда я, совершив ритуал айнилу-гинно, кое-кого туда вселю. Догадываешься, кого?

— Никак на меня намекаешь, безумец? — сморщился Хайяар.

— Да кому ты нужен, жалкий? — расхохотался князь. — Выше бери, куда выше. Так высоко, что ты и помыслить не можешь. — Что, неужели собираешься засадить в камень кого-то из Собрания Старцев?

Диу посмотрел на старика как на котенка, нагадившего в неположенном месте.

— Бескрылое у тебя воображение, меккос. Старцы… Да я уже сильнее любого из них, я на такие мелочи и не размениваюсь. Для этого алмаза мне понадобятся отнюдь не люди.

Хайяар присвистнул.

— Что, неужели ты осмелишься овладеть кем-то из Высоких?

— Уже теплее, — довольно хохотнул князь. — Но все равно где уж тебе угнаться за моими замыслами? Высокие, говоришь? Нет, старичок, выше, гораздо выше. Ибо есть кое-кто посильнее, кого вы, слуги Тхарана, ужасно боитесь, от кого вздумали прятаться. А между тем, когда я заключу его в камень…

— Диу, у тебя мозги прогнили, ты несешь нечто совсем уж несуразное, — тихо сказал Хайяар. — Уж лучше давай вернемся к разговору о Тонком Вихре. Про какие там волны ты говорил?

— Ах да, волны! — спохватился князь. — Волны! Ты пытаешься уплыть, а они гонят тебя к родному берегу. Не пускает внутренняя стража, приходится усыплять ее, расходовать драгоценную живую силу. А после того, как я впрысну вон это в тело Тонкого Вихря — новые, исправленные волны ничуть не помешают нам покинуть Круг. Наоборот, уйдешь сильнее, чем был тут. А в новом Круге сразу же, быстро, безболезненно и безо всяких собственных усилий подстроишься под тамошние колебания. То, что раньше казалось нам безбрежным морем, теперь станет жалкой лужицей, которую переходят, не замочив и колен. Все изменится, все! Во всех Кругах, во всем Сущем. И это сделаю я, Диу Великий, хозяин всесильного бриллианта, Первый и Вечный повелитель Кругов!

— И кто же тебе такое нашептал? — скептически протянул Хайяар. — Уж не твой ли Господин мрака? То есть идея, конечно, интересная, но ты не подумал, что невзначай можешь вообще уничтожить Сущее? Древние запреты, они ведь не на пустом месте выросли.

— Ну, я же говорю — все вы тупы и трусливы, — покачал головой князь. — Где уж вам проникнуться величием замысла! И мало того, вы же, гады, все мне испортили! И мне, и себе. Смерть грянет с минуты на минуту, я-то, положим, спасусь и начну все заново, меня Тиура-Гьянни-Лоу к себе возьмет, ибо нужен я ему, ох как нужен… А вот что будет с вами… пожалуй, милосерднее будет прикончить вас прямо сейчас, не дожидаясь взрыва… Как предпочитаете? Удушить, разорвать изнутри, поджарить?

— Так что случилось-то? — недоуменно поднял бровь Хайяар. — Чем же мы тебе все-таки насолили, Диу?

Князь мрачно посмотрел на него.

— Видишь ли, оно, — ткнул он пальцем за свою спину, — еще не совсем готово. Снадобье должно уйти в Тонкий Вихрь не раньше, чем положено. Как ты думаешь, что удерживает его здесь, в теле Круга? Уж никак не заграждающая стена. Стена — это просто чтобы оно форму не потеряло, а то растечется еще по всему замку, собирай потом… А главное, что держит… что держало — это камни. Три великих камня, Белый, Красный и Черный — они суть цепи, не дающие снадобью преждевременно уйти из Круга вовне… Но это не просто цепи… Каждый камень, выполнив свое назначение, выплеснул бы потрясающую струю силы… и все эти три струи, влившись в мое снадобье, оплодотворили бы его, и тогда, совершенно готовое, оно и утекло бы в Тонкий Вихрь. А вы, болваны… — он махнул рукой. — Вы же разбили камни, разбили точно глиняный кувшин… Камни пропали, утратили свою силу, а значит, разорваны цепи… Это, — кивнул он в сторону банки, где клубилась багровая муть, — скоро утечет… оно уже начало вытекать туда… Но оно же не оплодотворено! Камни же не сработали! И никому неведомо, что теперь будет! Как неготовое снадобье подействует на Тонкий Вихрь? Может, и впрямь оно уничтожит все Круги, и виноваты будете именно вы, все трое придурков! Вам же дали камни, у вас же были желания… Эх, — горестно махнул он рукой.

— Я чего-то в толк не возьму, Диу, — кашлянул Хайяар, — а мы-то вообще с какого тут боку? Почему ты свои камушки именно нам подсовывал? Сам, что ли, не мог ими воспользоваться?

— Да! — взревел князь, и теперь ничего не осталось в нем от прежней язвительности. — Не мог! Ты что, не знаешь? Ты, невежа, ничего не знаешь о великих камнях? Ты не знаешь, что ими можно воспользоваться лишь один-единственный раз в жизни? Что толку мне применять один из камней, а два других как же? А ведь камни должны были сработать сразу же один за другим… а лучше всего одновременно.

— Ну, слугам бы поручил, — усмехнулся Хайяар. — Слуги у тебя послушные, вышколенные. В точности бы и воспользовались камушками. В строго отведенный момент…

— Слуги! — скривился Диу. — Да ты что, не соображаешь, как именно они бы применили камни? Что я, рабов своих не знаю? Что я, не понимаю, какую мучительную смерть выпросили бы они для меня?

— Так ты ж у нас бессмертный, — подал голос доселе молчавший Петрушко.

— Заткнись, дурак, что ты можешь понимать? — рыкнул на него князь. — Даже Тиура-Гьянни-Лоу не в силах отменить действие камней… ибо не чья-нибудь, а его рука причастна к Черному и Красному. Я сам только Белый сделал.

— То есть, Диу, тебе нужны были люди, которые заведомо пожелают нечто безопасное для тебя? — уточнил Хайяар. — И потому ты следил за нами и подсунул нам камни, так?

— Да, — согласился князь, — именно так. Заметь, как это было благородно! Каждому свое. Вы получили бы свою награду, все честью по чести. Ну почему, почему вы оказались такими глупцами? Не понимаю…

— Ты и не поймешь, дрянь, — улыбнулся ему Петрушко. — Ты ведь судишь о людях по себе… а мы другие… Ты готов переступить любую черту, лишь бы оно тебе было нужно… ты неспособен и представить, как можно в здравом уме остановиться перед той чертой, за которой перестаешь быть собой… Как тонко и красиво ты все задумал, князь… и не учел лишь малости. Не учел совести… ведь она же у тебя отсутствует, бедняга?

— То, что ты называешь совестью, я называю дурью, — Диу-ла-мау-Тмер обеими ладонями оперся на невидимую стенку и вздохнул. — Вот дурь вашу я недооценил. Насчет тебя, Вик-Тору, у меня были определенные сомнения… я ведь устроил тебе проверочку… и ты показал себя отъявленным глупцом… проявить такую дурацкую мягкость… ведь даже единяне потешались у тебя за спиной.

— А, вот ты о чем! — вспомнил Петрушко. — Понимаете, — повернулся он к Хайяару с Митькой, — недавно меня пытались прирезать. Глупо, неумело. Какой-то молодой парнишка-пастух, которого заставили… шантажировали казнью родных. Это ведь за них вы, меккос, хлопотали по моей просьбе. Я-то все ломал голову, кому это надо? Непохоже ни на реальное покушение, ни на попытку запугать… вообще ни в какие ворота не лезло. А теперь все встало на свои места. Что, князь, хотел на всякий случай кровью меня повязать? Ну а если бы дал я добро на казнь, что тогда?

— Ох… — князь Диу смачно сплюнул на мраморный пол. — Что уж теперь… Ошибся, не сделал выводов… Да какая теперь разница, почтенные? Пришло время вам умирать, потому что дальше оттягивать у меня нет ни желания, ни сил. Не думайте обо мне слишком плохо — я, если попросите, готов даровать вам легкую смерть. Но только хорошенько попросите…

— Еще чего! — ломающимся голосом внезапно произнес мальчишка. — Тебя просить? Гада, садюгу? Не дождешься! Да пошел ты на фиг!

И он, подскочив как можно ближе к князю, смачно плюнул ему в лицо. Увы, плевок мутной кляксой растекся по невидимой стенке.

— Эх, молодежь, — потрепал его по соломенным волосам Хайяар. — Ничего-то вы не умеете, всему-то вас учить… Смотри, как надо!

Старый маг плюнул. Вернее, из губ его вылетела серебристая капля и устремилась к цели. Ничуть не остановленная стенкой, она угодила князю в левую щеку — и тот, подпрыгнув, истошно завопил, словно кот, которому наступили на хвост. На щеке его расплывалось багровое пятно, шипело мелкими пузырьками, и поднимался от него желтоватый пар.

— Вперед! — крикнул старик и одним прыжком преодолел расстояние между собой и князем. Виктору Михайловичу даже показалось, что это был не прыжок, а полет. Ай да старик, восхитился он на бегу. Воистину меккос!

Никакой стенке больше не было, но что делать дальше, он не понимал. В этом бешено вращающемся клубке сцепившихся тел невозможно было различить никого. Куда бить? Пришлось придержать и рвавшегося в драку Митьку, отобрав у сорванца кинжал.

Потом клубок распался — и оказалось, что Хайяар лежит на спине с искаженным от боли лицом, а дакассар Диу, кривясь от боли в обожженной щеке, глядит на них с улыбкой.

— Ну, почтенные? Кто следующий? Что еще можете предложить?

Митька предложил плевок — на сей раз он долетел до князя, растекся по гладкому подбородку, но тот, казалось, и не заметил этого.

— Теперь твоя очередь, Вик-Тору, — издевательски осклабился он, демонстрируя удивительно белые зубы. Мечта стоматолога.

Петрушко вытянул руку. Вороненый ствол пистолета уставился князю в брюхо.

Князь удивленно взглянул.

— Ох, и глуп же ты, братец! В нашем Круге эти железки не действуют.

Виктор Михайлович, строго посмотрев на него, произнес:

— В небе полная луна, — и разрывая ватную тишину, грянул выстрел. Князя отбросило на полметра, но, прижимая руки к животу, он оставался на ногах.

— Красоты она полна, — следующий выстрел пробил князю бедро, и тот грузно повалился на пол.

— И висит над головой, Свет бросая пред собой, — следующие два выстрела слились воедино. Петрушко толком не понял, куда попал, потому что князь вдруг вскочил на ноги, — немыслимо, невозможно! — и рассмеялся каким-то козлиным фальцетом.

— Не знаю, как тебе это удалось, но сейчас вы все умрете! Я отпускаю нить, отпускаю!

И тут распластанный на полу Хайяар оказался на ногах. Две синие огненные струи вылетели из его пальцев и, достигнув князя, обвили его точно змеи. Зашипела, затрещала ткань роскошного халата.

В следующую секунду Хайяар метнулся назад. Оранжевая вспышка, точно разлетевшийся на дольки апельсин, оплавила мрамор пола, где только что стоял маг. А тот, подхватив на руки мирно спящего Лешку, стремглав бросился в противоположный конец зала. Не сговариваясь, Виктор Михайлович с Митькой рванулись за ним.

И вовремя — с оглушительным треском лопнула багровая банка, ее содержимое, точно язык смрадного пламени, вырвалось на волю, ударило в сводчатый потолок. Дохнуло нестерпимым жаром, воздух вздыбился и ударил мягкой лапой, бросив всех четверых на полированные квадраты пола. Багровая субстанция между тем буквально за пару секунд съежилась, побледнела, сквозь нее сделалась видной противоположная стена.

— Где князь? — шепнул Виктор Михайлович Хайяару, который, лежа рядом, закрывал своим телом Лешку.

— Понятия не имею, — отозвался тот. — Только я думаю, сейчас нам будет не до этого.

И действительно, свет в зале ощутимо померк, а там, где еще недавно плескалось княжеское «снадобье», возникла темная воронка. Воздух вблизи от нее трещал, и проскакивали в нем голубые искры. Воронка с бешеной скоростью росла, превращаясь в самый настоящий смерч. И скрыться от него было некуда.

— Единый, помоги нам! — тихо выдохнул мальчишка, когда безумная крутящаяся тьма подобралась к ним вплотную.

— Неплохо бы, — заметил Виктор Михайлович, а вот Хайяар уже ничего не успел сказать — черное облако упало на них сверху, точно исполинский мешок, и разом исчезло все — свет, звуки, тепло и холод. Оставалось лишь одно ощущение — немыслимая скорость, с которой их тащило вниз, хотя чем этот низ отличается от верха, Петрушко так и не смог понять. Просто что-то неописуемое сомкнулось вокруг — и все перестало быть.

Эпилог.

1.

Совсем некстати зарядил дождик — серенький, скучный. Собирать грибы, когда тебе капает за шиворот — удовольствие невеликое. Да и грибов попадалось немного, видимо, настоящие охотники за опятами встали еще затемно и обчистили весь лес. Бывает же у людей сильная воля, не то что у Митьки, которого будили всей толпой, а он отнекивался и отругивался, натягивал на глаза одеяло и посылал куда-то очень далеко и это утро, и эту дачу, и уж тем более того, кто прыснул ему в ухо из водяного пистолетика.

Лешка (а кто ж еще способен на подобную пакость?) проворно отскочил в сторону, предоставив действовать Синто. Тот не стал разводить церемоний, а просто легонько надавил куда-то возле носа, а после за ухом — и сна как не бывало.

— Опять это ваше дьордо-хмангу? — осведомился Митька, натягивая штаны.

— А то, — широко улыбнулся Синто. — Это ж просто, сперва касаешься «лунных врат», потом солнечных, и твоя сила туда перетекает, и спать больше не хочется. Ну так мы идем в лес, или что?

Уж непонятно, как именно Лешка ему разрекламировал радости сбора грибов, но Синто загорелся. В самом деле, ничего подобного в Олларе не водилось, разве что в северных землях, но Синто ничего кроме княжеского замка и не видел. Вот и впитывал новое словно губка, и все ему было мало, и все время ему хотелось больше, дальше, выше… За пару недель он одолел уже кучу учебников, этакими темпами он скоро осилит программу восьми классов и сравняется с Митькой.

Хорошо бы оказаться с ним в одном классе… Только это невозможно, Синто в Мытищах будет учиться, потому что опеку над ним оформил здоровенный бородатый дядька Геннадий Александрович, сослуживец Виктора Михайловича. Хорошо что хоть так устроилось. Митька ведь не маленький, соображает, каково очутиться в России без документов, ничего, кроме языка, не зная и не понимая… С Синто ведь получилось примерно так же, как и с ним самим в Олларе. И хотя Россия не Оллар, а если бы не контора Виктора Михайловича, быть бы Митькиному другу бомжом, каких пруд пруди. Сидят в переходах метро, грязные, вонючие, молча просят денег… И кто их знает, из каких они Кругов…

Мама… Митька уже усвоил выражение «смотреть на вещи трезво». Усыновлять какого-то непонятно откуда свалившегося на ее голову мальчишку она бы не стала, уговаривать ее бесполезно. Да, первые дни она сама не своя была от счастья, то дико смеялась, то начинала рыдать, все время обнимала Митьку, боялась отпустить его от себя даже на пять минут. А он молча гладил ее по голове, в которой изрядно добавилось седых волос.

Ни про какой Оллар, ни про каких магов и кассаров ей, понятное дело, рассказывать не стали. Государственная тайна, грустно заметил Виктор Михайлович. Но не только в этом дело — мама все равно бы не поверила, решила бы, что сын повредился умом. Хватило и того, что сообщил ей милицейский майор Николай Викторович. По его версии, Митьку похитили обычные кавказские бандиты и держали в горном селе, где-то севернее Урус-Мартана. Может, надеялись на выкуп, а скорее всего, хотели обменять на кого-нибудь из своих.

— Господи, да что же это такое творится? — похожая в тот момент на старушку, охала мама. — Ну ладно там, на югах, но чтобы в Москве среди бела дня хватать людей… да что там людей — детей!

— Увы, Наталья Александровна, увы, — мрачно кивнул майор. — Наглость беспредельная… так ведь у нас вообще все сами видите как. Дети в качестве заложников для этой мрази в порядке вещей… Но все-таки что-то мы делаем… Вот и сына вам вернули… в результате совместной операции ФСБ и органов правопорядка… И поверьте, Наталья Александровна, это не будет продолжаться вечно… Этот кошмар обязательно закончится… все смуты рано или поздно кончаются.

— Да, только для меня это чуть было не кончилось слишком поздно, — всхлипнула мама, и Митька бросился на кухню, капать в воду валерианку.

Он ничего не рассказывал — ни маме, ни заявившимся вскоре одноклассникам. Сухо говорил, что помнит лишь, как сильно били и держали взаперти.

— А чего же ты так загорел тогда? — ехидно спросила Ленка Балабанова. Она вообще отличалась ехидством. — Словно с Канарских островов приехал.

— Значит, водили загорать, — отрезал Митька столь мрачно, будто сообщал о неизлечимой и крайне заразной болезни. Вопросы постепенно угасли, как пламя в костре, если не подкидывать веток. Он старался не подкидывать.

Хорошо хоть, Виктор Михайлович маме понравился. Они пришли вместе с майором, и тот представил его как работника ФСБ, занимавшегося Митькиными поисками. Виктор Михайлович, одетый в штатское, был обаятелен, восхищался мамиными кулинарными талантами… Как-то между делом он заметил, что хотя мальчика удалось вырвать из лап преступников, но следствие все еще продолжается, и потому с Митей будет еще проводиться работа, но ничего страшного, просто память после такого шока возвращается медленно, а каждая деталь здесь невероятно важна, так что он просит разрешения периодически общаться с ее сыном. Если, конечно, милейшая Наталья Александровна не возражает…

Ну разумеется, мама не возражала. Полковнику Петрушко (ну и смешная же все-таки фамилия!) она поверила сразу и безгранично. Настолько, что даже отпустила на эти выходные к Виктору Михайловичу на дачу. Звали и ее, но мама застеснялась, сослалась на день рождения институтской подруги… хотя у этой самой подруги, насколько помнилось Митьке, день рождения был аж в январе…

Синто несколько раз бывал у Митьки дома, его привозил Геннадий Александрович. Маме сказали, что этот мальчик вместе с Митькой был в заложниках у бандитов и их освободили вместе. Но, увы, от перенесенных физических и психических травм он практически потерял память и сейчас медики ведут с ним работу. Общение с Митькой — единственным, кого Семен узнает — должно сыграть позитивную роль.

Мама слегка поджала губы — она побаивалась всего, что связано с болезнями, особенно психическими. Но возражать, конечно, не стала — во-первых, действительно жаль несчастного мальчика, а во-вторых, все-таки не дядя с улицы его привел, а работник ФСБ, предъявивший вполне убедительную корочку…

Синто (привыкший уже откликаться на имя Семен) поразил маму своей необыкновенной вежливостью и аккуратностью. Он даже когда сахар в стакане чая размешивал, то ложечкой не звенел. И без конца спрашивал: «А можно?», «а нельзя ли?».

— Какой воспитанный ребенок, — вздыхала после мама. — Не то что ты. Сразу чувствуется врожденная интеллигентность. Ох, несчастные родители… ищут его, мучаются… ну да ничего, Бог даст, вспомнит он свой адрес…

Митьке ничего не оставалось, как промолчать. Ох, не вспомнит Синто своих родителей… которых продали, когда тот еще младенцем был. Но маме такое лучше бы не знать.

Он вообще постоянно ловил себя на мысли, что рассказывать об олларских приключениях здесь некому. И даже не в тайне дело, и не в том, что его сочтут выдумщиком. Просто есть вещи, которые большинству лучше не знать. О том, как корчишься на дыбе и невидимый, но раскаленный металл жжет твои пятки… о том, как горит село, бушуют огненные стены, бессмысленно мечутся обреченные крестьяне… о том, как стекает по лезвию ножа жертвенная кровь… человеческая кровь… детская… Нет уж, пускай лучше смотрят телешоу, собирают крышки от пепси-колы, слушают Децла… Здоровее будут. А темные провалы жизни, куда его угораздило свалиться… хорошо хоть, что они не для всех.

Когда две недели назад они оказались в ночном лесу, лил такой же вот мелкий, нудный дождь. Удивительно, но все четверо оказались рядом, в густом ельнике. Остро пахло мокрой хвоей, грибами и еще чем-то неуловимо знакомым. Первым озвучил догадку полковник.

— Слушайте, братцы, а уж не на Земле ли мы? — задумчиво протянул он, отряхивая одежду от налипшего сора.

— Это по звездам бы посмотреть, — подал ценную идею Митька. — В Олларе созвездия совсем другие. Только какие сейчас звезды — одни облака.

— Обойдемся и без звезд, — буркнул Хайяар, заворачивая спящего Лешку в свой плащ. — Он это, Железный Круг. Так вонять бензином может только у вас… Ну, чего вылупился? — снисходительно прищурился он на Митьку. — Лучше бы прислушался. Да, слева. Шоссе километрах в двух.

— Все целы? — осведомился полковник Виктор Михайлович. — Никто не расшибся?

Митька лишь передернул плечами. Действительно, в первый миг, когда вернулось сознание, почудилось, будто он падает с огромной высоты. Никакой воронки больше не было, но внизу по-прежнему клубилась тьма. Хорошо хоть, вновь стало понятно, где верх, где низ.

Однако он всего лишь расшиб коленку о некстати подвернувшийся еловый корень.

— Что ж, тогда пошли, — заявил полковник. — Ведите, меккос. Вы, по-моему, лучше ориентируетесь на местности. Даже в чужом Круге. Давайте Лешку мне, и вперед.

— Пожалуйста, — хмыкнул старый маг. — Как устанете, скажите, сменю.

— А мы что, в таком виде пойдем? — подал голос Митька. — Ну, в олларской одежде? Нас ведь за психов примут, которые из больницы сбежали.

— Предлагаешь пойти без одежды? — невидимо усмехнулся в темноте Виктор Михайлович. — Ничего, уж как-нибудь косые взгляды перетерпишь. Я уж не говорю о том, что в кармане олларского баугла-тхау у меня лежит вполне земное служебное удостоверение. И денег на попутку до города тоже хватит.

— Экий запасливый, — обернулся к нему Хайяар. — И корочка, и деньги, и даже служебный пистолет… Самое удивительное, отчего он все-таки стрелял?

— После расскажу, — отмахнулся полковник. — А здесь для этого слишком темно и сыро. И, я бы сказал, нежарко. Вы, кажется, нашли какую-то тропку? Ну так чего мы ждем?

— Ну, грибники? И это вы называете добычей? — Анастасия Аркадьевна скептически оглядела их корзинки. — Дурачились небось, вместо того чтоб собирать. Ладно, вместо опят будете есть котлеты. Разувайтесь, мойте руки и живо за стол!

Анастасия Аркадьевна, в точности как и Митькина мама, ничего не знала. Ей выдали ту же самую версию о заложниках и кавказских бандитах. Типа, Лешку тоже похитили для обмена, только держали почему-то в Нижегородской области. Виктор Михайлович строго предупредил Митьку, что жене его ни о чем таком знать не надо. От Лешки, увы, скрыться не удалось — оказалось, кое-что он об Олларе все же помнит, не все время там спал. Помнит, как хмурые неразговорчивые люди везли его куда-то несколько дней, и кормили невкусными вареными овощами, зато везли в самой настоящей телеге и были весьма странно одеты. Потом еще запомнился ему добрый пухленький дяденька, угощавший фруктами и задававший множество вопросов — иногда странных, иногда и вовсе дурацких. Зато дяденька сказал абсолютную правду: «Ты сейчас уснешь, а проснешься уже дома, в родной постели…».

И ведь именно так и получилось — Хайяар снял с Лешки заклятье сна лишь когда они под утро вернулись в Москву и сразу, за немерянные деньги поймав машину, поехали на квартиру к Виктору Михайловичу. Оказалось, кстати, это совсем недалеко от Митькиного дома. Водитель, усатый пожилой мужик, настороженно косился на олларские одежды, но три сотенных бумажки перевесили все его сомнения.

Потом было много всякого шуму, слез, смеха, долгих телефонных звонков, понаехало куча народу — и в том числе Геннадий Александрович вместе с Синто. Оказалось, именно его колдун Хайяар отправил вместо себя на Землю, когда прибежал в замок спасать кассара. И Синто благополучно очутился в однокомнатной квартирке в Бибирево, где едва не сошел с ума — на полную громкость звучал «Раммштайн», а ученик Хайяара Сиура-Минну первым делом предложил ему пива «Балтика». Лешкин партнер по переносу, оказывается, круто вписался в московскую жизнь. Даже строгого и тяжелого на руку Хайяара (называвшегося здесь дядя Костя) он не слишком опасался. Единственное, что вызывало у него настоящий страх — это перспектива возвращения в родной Круг.

После обеда Синто с Лешкой затеяли играть в шахматы. Синто («ну чего ты опять, я же просил, чтобы по-здешнему, Семой, мне же привыкать надо…») моментально втянулся, оказывается, какая-то похожая игра была и в Олларе, только вместо фигур — разноцветные камушки… А Митька к шахматам был глубоко равнодушен, смотреть на перемещение пешек и ферзей ему вскоре сделалось скучно, на улице лил дождик, и оставалось одно — поспать на террасе, на старой продавленной раскладушке.

Снилось непонятно что — серое, мутное, не то слон, не то надоедливый дождь. В конце концов эта мрачная сонная одурь истончилась, ослабла, и он отшвырнул ее, точно сиреневое шерстяное одеяло, которым накрылся с головой. В соседней комнате слышались знакомые голоса — Виктор Михайлович с Геннадием Александровичем, и, кажется, еще кто-то. Уж не меккос ли Хайяар? Точно, он. Слова просачивались сквозь тонкую, едва ли не фанерную стену точно вода через салфетку. Получилось неловко — вроде как он подслушивает. А что поделать? На улицу не выберешься, там лупит разгулявшийся дождь, а иначе как через ту самую комнату никуда не выйти. Вот и пришлось подслушивать — не нарочно.

— В конце концов, наше дело только установить факты, — раздумчиво говорил Геннадий Александрович, — мы не физики и не должны разрабатывать теорий. Факт вроде бы установлен — переходы закрыты, миры, очевидно, замкнулись.

— Да не замкнулись они, — раздраженно возразил Хайяар, — но с Тонким Вихрем и впрямь случилось нечто непонятное. Наглец Диу частично все-таки своего добился… Хоть он и безумец, а вот, оказывается, не все его слова были бредом. Внутренняя стража Кругов действительно изменилась. Теперь она попросту не выпускает нас, то есть открыть в Тонком Вихре канал в другие Круги можно, только вот пройти им нельзя. Я уже сколько раз пробовал. Не пускает, и шагу сделать не удается.

— Знаете, Хайяар, — заметил Геннадий Александрович, — то, что вы называете внутренней стражей, мне больше напоминает иммунную систему организма… антитела, уничтожающие чужеродные клетки… в определенном смысле слова мир, или, по-вашему, Круг можно, наверное, трактовать как живой организм. Конечно, это не более чем модель…

— Ничего нового вы не придумали, Ген-Нау, — хмыкнул старый маг. — Это азы, известные любому, прошедшему Малое Посвящение. Люди живые, Круги живые, Тонкий Вихрь живой… и у каждого есть своя имну-тлао, имну-минао и имну-глонни.

— Ну хорошо, пускай будет ваша терминология… хотя я говорил бы о структурированных полях. Как-то нам оно привычнее. В любом случае, иммунная система перестроилась. Как я понимаю, теперь появился некий фактор, удерживающий в пределах мира то, что вы называете имну-глонни. Видимо, в результате действия этого самого магического снадобья…

— Да, своей пакостью Диу отравил и Тонкий Вихрь, а через него и Круги, — отозвался Хайяар. — Теперь получается, что внутренняя стража изменяет имну-глонни того, кто пришел в Круг. С одной стороны, подстраивает ее колебания соответственно вибрациям Круга, и лишь потому мы живы. С другой стороны, измененную имну-глонни уже нельзя никому передать, она, получается, намертво привязана к двум другим душам.

— Или к данному миру, — подал голос Виктор Михайлович. — Тут ведь много гипотез можно строить, но все они в любом случае оказываются умозрительными.

— К душам ли, к миру ли, неважно, — согласился Геннадий Александрович. — Для нас ведь что главное: старый механизм перехода уже не работает, никакие партнеры по переносу теперь не нужны. Потому что самого переноса больше нет.

— Разочарую вас, господа стражники, — ядовито протянул Хайяар. — Не далее как вчера вечером мне пришлось провести невольный… гм… эксперимент. Перенос все-таки возможен. К несчастью, не для всех. Те, кто ранее не перемещался, те могут… но, как я понимаю, только в один конец. Вот вы, например, Ген-Нау, можете. А мы с полковником, или ребятишки — увы. Можно сказать, Железный Круг посадил нас на цепь.

— Так что же за эксперимент, меккос? — перебил его Виктор Михайлович.

— Незапланированный эксперимент, полковник. Но вынужденный. Вчера, уже ближе к ночи, ко мне явилась одна важная особа… сам господин Магистр, Юрий Иванович. Явился он за объяснениями. Сами понимаете, безобразие, нарушаются договоренности, срываются сроки… люди готовы к переносу, ждут… и сам Юрий Иванович ждет обещанных долларов.

— По тысяче с носа? — сухо уточнил Виктор Михайлович.

— Представьте себе, тысяча двести… Магистр включил счетчик… Уже две недели просрочки, он полагает, полтора процента в день вполне допустимы. Короче говоря, сей неприятный господин позволил себе угрозы… Понимаете, он вздумал угрожать мне! Какие-то серьезные люди, не понимающие шуток… какие-то юридические неприятности… проблемы со здоровьем… внезапные проблемы… потом, говорит, у вас тут племянник Сережа завелся… ничего себе мальчик, смазливый… всякие тут возможны мнения, понимаете… внимание различных органов уж во всяком случае… плюс к тому же разговоры… возможно, с квартирки придется съехать… а найти другое жилье будет проблематично, ибо… в общем, не помню, в чем заключалось его «ибо». И это, заметьте, человек, претендующий на обладание неким сокрытым знанием… указатель заблудшему человечеству целого веера светлых путей… Ему так хотелось денег и он так боялся уже упомянутых «серьезных людей», что забыл, к кому пришел. Хорошо хоть, мальчишки дома не было, умотал куда-то в гости… а то при нем, право слово, неудобно. Короче говоря, я выслушал Юрия Ивановича и попросил извинения. Перенос, несомненно, состоится… Вот прямо сейчас и состоится… Он, кажется, что-то понял, попытался даже заграждающую стену выставить… бездарь… Я лишил его члены движения, потом, позаимствовав толику его живой силы, открыл в Тонком Вихре канал… поверьте, это стало даже проще, чем раньше.

— И куда же вы направили этот канал? — заинтересовался Геннадий Александрович. — Как вообще выбирается направление?

— Ну… — протянул Хайяар, — тут есть разные методы. Все они достаточно условны… но в данном случае я всего лишь распределил волны силы так, как делал это, переходя в Древесный Круг. И напутствуя Юрия Ивановича легким пинком, отправил его туда… Надеюсь, он все же дойдет… если, конечно, я и впрямь не ошибся в направлении. Иначе путь его окажется вечным… Но все-таки раньше я не ошибался. Думаю, Юрий Иванович уже там… воздух в Древесном, во всяком случае, свежий, для здоровья полезный…

— А флора и особенно фауна там тоже полезная? — уточнил Виктор Михайлович.

— Ну, это уж как получится, — Хайяар сделал паузу. — Возможно, прибьется к какому-нибудь племени… и если его не съедят… шаманом, конечно, не станет, духом слабоват, но какую-нибудь пользу обществу, может, и принесет. Вдруг у него получится выделывать кремневые наконечники копий, или, скажем, костяные иглы…

— Это жестоко, — задумчиво сказал Геннадий Александрович.

— Это необходимо, — ледяным тоном возразил Хайяар. — Заметьте, и вашей Страже станет заметно легче. Слишком вы тут обременены предрассудками и обессиливающей жалостью, именуемой здесь законностью.

— Надо полагать, себя вы ставите выше закона? — мрачно осведомился Виктор Михайлович. — Очень неправильная позиция, меккос Хайяар. Вернее, Константин Сергеевич. Ведь именно под этим именем вам и придется тут жить. А значит, извольте быть законопослушным гражданином. Это я вам совершенно официально заявляю.

— Да понимаю я все, полковник, не кипятитесь. Только ведь некоторые узелки иначе как мечом не развяжешь. Ну не будете же вы устраивать следствие по делу об исчезновении гражданина Сухорукова?

— Мы не будем. Будет милиция. Как же так, был гражданин — и нету. Объявят розыск.

— Мне почему-то кажется, что это случится нескоро, — ответил Хайяар. — Ибо никто ведь не подаст заявления. Юрий Иванович был одинок, а любовницы тут не проходят… Если кто и будет его искать, то разве что его бандитская крыша. Но они предпочтут сделать это неофициально.

— Вы понимаете, в какую историю можете влипнуть, Константин Сергеевич? — вздохнул полковник Петрушко. — Бандиты — это очень серьезно, и надеяться на магию тут я бы не стал. Не хватит у вас на всех наших бандитов магии.

— А я бы все-таки стал… — заявил Хайяар. — Впрочем, с этой квартиры и впрямь лучше бы съехать. Согласитесь, все-таки неудобно, одна комната… а не пройдет и нескольких лет, как этот несносный мальчишка приведет жену… словом, вы понимаете. Короче говоря, я надеюсь на ваше содействие… не магией же доллары плодить, правда?

— Ну вы и наглец, Хайяар, — крякнул Виктор Михайлович. — Ладно, к этому вопросу мы еще вернемся… в рабочем порядке. Сейчас все-таки надо понять другое.

— Вот именно, — подтвердил Геннадий Александрович. — Я лично понял следующее: переход в сопредельный мир возможен лишь для человека, так сказать, ранее не выезжавшего. И оказавшись в том мире, путешественник автоматически становится невыездным, остается там навсегда. Следовательно, все-таки кое-какое взаимодействие миров возможно. Хотя бы передача информации. Астральная связь до сих пор не работает, наверняка из-за повреждения межмировой среды… то есть, по-олларски, Тонкого Вихря. Но передавать сообщения с гонцами все-таки реально.

— Немного же найдется дураков, готовых навсегда оказаться в чужом мире, — заметил Хайяар.

— Зря вы так думаете, — задумчиво протянул Виктор Михайлович. — Уж чего-чего, а дураков у нас всегда хватает… полагаю, и у вас в Олларе тоже. Дураков, которым посулят райскую жизнь… или хотя бы приличное вознаграждение семье… или, как вариант, скрывающиеся от правосудия… Ох, чувствую я, что нашему Управлению придется над этим поработать.

— А может, все это временно? — подал голос Геннадий Александрович. — С чего мы вообще взяли, что произошедшие изменения необратимы? В конце концов, прошло всего шестнадцать дней. Может, Тонкий Вихрь все же самовосстановится?

— Хотелось бы верить, — вздохнул Хайяар. — Но верится с трудом. Поймите, в Тонком Вихре вообще нет времени… в обычном смысле слова.

— Что же это, вечность? — присвистнул Петрушко.

— Нет, поскольку изменяться он все же способен. Но заметьте, эти изменения если и случаются, то раз и навсегда. Поджаренную яичницу не превратить обратно в сырые яйца. Негодяй Диу знал, что делал. Неужели вы думаете, он не предусмотрел бы такой возможности? Эх, знать бы, где он обретается сейчас…

— А что, разве он не погиб в момент катаклизма? — хмыкнул Геннадий Александрович.

— Может, и погиб, — невесело откликнулся Хайяар. — Хорошо бы оно было так. Но от этой сволочи, Ген-Нау, можно всего ожидать… надейся на лучшее, но готовься к худшему.

— Что ж, — протянул Виктор Михайлович. — Давайте, в конце концов, сформулируем «сухой остаток». Во-первых, все, побывавшие в иных Кругах, больше уже не смогут покинуть Землю. Все мы, путешественники, теперь привязаны к ней. Во-вторых, односторонние переходы все-таки возможны и должны быть взяты под контроль. В-третьих, надо решить несколько практических вопросов, насчет обустройства олларцев. К счастью, это как раз не очень сложно… хотя товарищ Вязник, по своему обыкновению, начнет ныть на нехватку фондов и сопутствующие проблемы… но никуда не денется. Меня больше беспокоит адаптация ребят… давайте уж называть их по-новому, Сережа и Семен. Все-таки психологический шок серьезный…

— Интересно, а об адаптации так называемого Темы что вы думаете? — фыркнул Хайяар.

— Хья-Тинау? Вот уж за кого я спокоен, — отозвался полковник. — Взрослый, умный, уравновешенный человек. Устроился, между прочим, работать при православном храме… кстати говоря, в приходе Ани Чердынцевой… пока на строительном поприще, но я думаю, это лишь начало.

— Да, — сумрачно согласился Хайяар, — это лишь начало. Этот далеко пойдет. Кстати, он из простых единян, или как?

— Посвященный, — ответил Виктор Михайлович. — Вдобавок из древнего кассарского рода… только упоминаний об этом он не любит. По словам Вестника Алама, он пятнадцатилетним мальчишкой сбежал из дома к единянам… Так что, несмотря на молодость, приличный жизненный опыт. Да, Алам знал, кого посылать за сведениями… Жаль только, что сведений этих он так и не получит.

— Меня это нисколько не огорчает, — сейчас же заявил Хайяар.

— А зря, — наставительно заметил Геннадий Александрович. — Глядишь, обогащенные земным опытом, ваши единяне стали бы помягче… в конце концов, умные люди учатся на чужих ошибках, а Вестник Алам, по-моему, весьма неглуп.

— Кстати говоря, — добавил полковник, — мы тут недавно с Артемом… ну, то есть с Хья-Тинау обсуждали случившееся в замке. Помните, все мы ломали голову, отчего снятая единянами магия так быстро восстановилась? Тема считает, это все из-за того, что они казнили вашего Харта. Сила Единого, сказал он, несовместима с пролитием крови. Вот и отошла она от единян… на время… и времени этого хватило, чтобы произошло все, что с нами и произошло. По-моему, весьма трезвый взгляд.

— Вот только обсуждать единянские верования мне не хватало, — Хайяар медленно, со скукой, цедил слова. — Замечу лишь, что в бою впереди сарграмского войска идут Посвященные, поют свои заунывные молитвы… и наша магия гаснет, но при том сарграмцы льют целые реки крови… сражаться они мастера… Так что прекрасно у них этот самый Единый с кровью сочетается.

— Ну, может, это на войне, — помолчав, неуверенно предположил полковник, — когда сила на силу, значит, просто уравниваются шансы, отсекая… гм… потусторонние факторы. А вот когда они застрелили безоружного, измученного… не представлявшего более никакой опасности… увы, наша хандара в тот момент как раз к стенам замка подъезжала… а то бы я остановил, есть у меня от государя Айлвы такие полномочия… Хья-Тинау, кстати говоря, сказал, что ему стыдно за собратьев… не ожидал он такого падения от Тми-Наланси…

— Вот и шел бы лучше с хандарой, чем в Железном Круге околачиваться, — проворчал Хайяар. — А сюда бы вместо него того старика… Во всех отношениях меньше было бы трудностей.

— Понимаю, — в голосе полковника отчетливо слышалась усмешка, но чему тут улыбаться, Митька не понял.

— А раз понимаете, — сейчас же перебил его маг, — так объяснили бы хоть, Виктор Михайлович, как это ваш пистолет в Олларе стрелял?

— Какой пистолет? — протянул полковник. — Этот, что ли? Вот, гляньте.

— Хм… — послышалось парой секунд позже. — Так он же игрушечный! То есть похож, разумеется, на настоящий, но…

— Все очень просто, меккос, — включился Геннадий Александрович. — Отправляя Виктора в экспедицию, надо же было предусмотреть некоторые… средства защиты… Разумеется, боевое огнестрельное оружие в Олларе не подействует, тут вы правы. Поэтому пришлось на скорую руку сообразить нечто магическое… но так, чтобы не напоминало никакой талисман из вашего волшебного хозяйства. Поэтому взяли мы с Витей игрушку, зарядил я ее своей живой силой, настроил на Витины биополя… В качестве спускового крючка — Лешины стихи. Уж их-то Виктор не забыл бы… И как видите, пригодилось. Этот самый князь, увидав пистолет, изволил лишь посмеяться… то есть наш расчет оправдался. Маскировка… вот как вы с Хартом маскировали Дмитрия, так и мы скрыли магию под видом техники.

— Действительно, просто… — медленно протянул Хайяар. — Вас, Ген-нау, оценили бы в Тхаране… Надо будет перенять… если все же каким-то чудом вернусь домой.

2.

После ужина Хайяар, которого полагалось называть Константином Сергеевичем, тихо подошел к Митьке, тронул за плечо.

— Ты не занят, Дмитрий? — в голосе его чувствовалась какая-то натянувшаяся струнка. — Мне бы хотелось кое о чем поговорить с тобой… Спросить… Дождь кончился, может, выйдем в сад?

Митька, устроившийся было возле телевизора, недовольно вздохнул. У него сразу заныло в животе. Ничего хорошего от разговора он не ждал, но ведь меккос Хайяар не из тех, кому можно отказать.

— Ну ладно, пойдемте.

— Куртку надень, там уже холодно, — проворчал Хайяар.

Там, на улице, и впрямь было холодно. Дождь кончился, но ветер все не унимался, гудел и свистел, гнул ветви яблонь, на которых уже немного осталось листвы. Ранняя в этом году выдалась осень, мокрая и скучная. Под ногами хлюпало, пожухлая трава мутно поблескивала в желтом свете фонаря. «Люблю я пышное природы увяданье», всплыли в памяти строчки. Правда, никакой пышности тут не было — раскоряченные кусты смородины, черные силуэты яблонь, раскисшая дорожка. По светло-бурому небу ползли темные, похожие на чернильные кляксы облака.

— В Олларе тоже так бывает? — Митька первым нарушил молчание. Он догадывался, о чем хочет говорить Хайяар, и пытался если не перевести стрелки, то хотя бы оттянуть неизбежное.

— В самом Олларе нет. Только на севере Сарграма, — вздохнул старик. — Как написано у древнего мудреца Илми-Тманни:

Небо свернулось промокшим плащом, Ветер ночами кричит ни о чем, Скучно скрипят под ногою обломки Наших бесцельно растраченных дней. Близится та, что окликнет негромко… Только не любим мы думать о ней.

Хайяар прочел стихи по-олларски, и Митька судорожно вздохнул. Впервые за эти две недели он услышал олларскую речь. С Синто (с Семеном, привычно уже одернул он себя) они говорили только по-русски, чтобы тот быстрее привыкал. Понемногу олларские события не то чтобы забывались, но как-то потускнели в нахлынувшей пестрой суете, где было все — и мама, и школа (разумеется, его перевели в девятый класс, куда же они денутся!), и новые друзья… тем более что о старых было тоскливо думать.

— Митя, — сказал Хайяар, — я хочу знать, как именно умер мой ученик, Харт. Уже поздно и бесполезно кому-то мстить… тем более, ты ведь слышал наш сегодняшний разговор… да не смущайся, я ведь видел сквозь стенку… впрочем, достаточно было слышать твое дыхание… в общем-то, никакой тайны здесь нет, да и болтать ты не станешь, попросту незачем. Ладно, не о том речь… Расскажи, что тебе известно о казни Харта? Ты был с ним в замке, ты мог еще застать его, вернувшись с единянскими войсками…

В горле у Митьки вырос плотный ком, и стало вдруг очень зябко. Он передернул плечами. Как рассказать о последних минутах кассара… о том, как вершился скорый суд? И кто его вершил? И что с ним сделает этот безжалостный маг? Как-то слабо верилось в его «мстить поздно и бесполезно». Убьет? Наложит какое-нибудь страшное заклятье? Или всего лишь выдерет как сидорову козу… как драл его кассар?

Но и молчать было невозможно. Холодное и скользкое шевелилось где-то внутри — то ли в животе, то ли в душе… в какой-нибудь из трех… Шевелилось и разрасталось… и был лишь один выход… все равно как прыгнуть в темную воду с высокого причала.

Сперва он говорил глухо, комкал слова, потом речь полилась свободно, будто из горла вынули затычку. Всхлипывая, шмыгая носом и избегая смотреть Хайяару в глаза, он тем не менее выложил все.

Старик не перебивал. И лишь после долгого молчания хмыкнул:

— Что ж… по крайней мере ты не стал лгать…

Митька помолчал в ответ. Затем отрывисто произнес:

— Зато вы тоже… Вы убили моих друзей, Илюху и Саньку… Ну, почти убили… Виктор Михайлович сказал, что они до сих пор без сознания, и врачи не знают, как быть… и сколько им вообще осталось… Думаете, я не понимаю, что у них за болезнь случилась? Вы из них тогда высосали эту, как ее… жизненную силу.

— Да, — согласился маг. — Я воспользовался ими, потому что их жизни для меня ничто… вернее, на тот момент были ничем. Ради спасения Тхарана… да… Но скажи, при чем здесь ты и Харт? Уж мой Харт, как я понимаю, вовсе не был для тебя никем… Скажи, зачем ты вообще ищешь оправдания? Думаешь, одна кровь смывает другую?

Митька уставился на вымощенную гравием дорожку. Сейчас, в луче фонаря, она поблескивала тысячами мелких желтых лужиц — словно накидали золотых монет, бери не хочу.

— И что же вы теперь со мной сделаете? — отважился он наконец спросить о главном.

— Что сделаю? — глухо переспросил Хайяар. — Я расскажу тебе одну историю.

Влажный ветер хлестнул прямо по глазам, и Митька отвернулся.

— Жил-был мальчик, — голос мага слышался словно бы издалека. — Он родился в благородной семье, отец его, владетель небольшого, но старинного города Гира и окрестных земель, был богат, его уважали, даже сам государь Ллеу-ла-мош-Айл-Гьороно, отец нынешнего, знал и отличал Дмау-ла-Гира. Мальчик же рос, как и подобает юному кассару. У него были игрушки, собаки, рабы… с пяти лет его начали учить верховой езде и обращению с оружием. Отец, надо сказать, баловал его и применял розгу реже, чем следовало. Но мальчик все равно рос достойным отпрыском своего семейства.

Все кончилось, когда мальчику исполнилось десять лет. В тот год, год Великой Ящерицы, случилась большая засуха, урожай пропал, и начался голод. Государевы жрецы спросили Высоких Господ, кто же виновник беды? Они, совершив положенный ритуал, гадали и на летящих птицах, и на внутренностях овец, и на застывающем воске. Каждый раз ответ был один — всему причиной зломерзкое учение единян, отвергающих наших древних богов и вещающих о каком-то новом, никому неизвестном Боге, который — вот уж поистине глупость! — сотворил миры из ничего, сотворил и Высоких Господ, которые, дескать, возгордились и отпали от Него. Не время сейчас пересказывать все их бредни, главное же в том, что старый государь воздвиг строгие гонения на единян. Их полагалось выслеживать и хватать, и этим должны были заниматься равно как государевы чиновники, так и владетели земель. В том числе обязанность эту должен был исполнять и Дмау-ла-Гир. И люди кассара действительно захватили небольшую единянскую общину, несколько семей и старца-Посвященного.

И вот тут кассар допустил страшную ошибку — вместо того, чтобы немедля казнить отступников либо препроводить их в городскую Палату Наказаний, он начал выспрашивать у них, в чем же состоит их вера? Может быть, ему показалось занятным их безумие, может быть, в тот момент он просто скучал… однако вступил с единянами в споры и собеседования. И в итоге сам подхватил заразу зловерия. Он скрыл единян в своем доме, кормил их и даже готовил им побег на север, где в лесах несложно укрыться от государевых воинов. Неизвестно, успел ли сам он принять «водное просвещение», но это и неважно. Предательство Дмау-ла-Гира вскрылось, один из его рабов, то ли из благочестивых соображений, то ли надеясь на награду, донес в Тайную Палату. Дело дошло до самого государя, и тот, разгневавшись, повелел примерно наказать предателя. Поручил он это не кому иному, как дакассару Диу-ла-мау-Тмеру, чьи земли соседствовали с землями Гиров. Князь Диу за это получал в собственность все имущество отступника-соседа, включая его семью.

И вот войска князя пришли к городу Гир и легко взяли его. Обороняться было бесполезно, хотя Дмау-ла-Гир и дрался до последнего. Но что он мог сделать против князя, когда у того войска было в пять раз больше, а к тому же князь, как хорошо тебе известно, великий маг? Стены города пали не от осадных орудий, а от заклинаний, коими князь разбудил духов земли. И вот наступил час расплаты. Дмау-ла-Гира сожгли на городской площади под огромным бронзовым колоколом, это медленная и страшная казнь. А всех жителей города и всю его семью кассара Дмау обратили в рабство. Жену и старуху-мать продали куда-то на запад, а сына, маленького Харта, князь взял себе.

Ты сам общался с князем, кое-что видел своими глазами, кое-что слышал о нем от своего друга Синто. Но это лишь малая доля… а мальчику пришлось испытать на себе все. Представь себе гордого юного кассара, внезапно оказавшегося рабом, и рабом того, кто убил его отца, погубил мать, разрушил всю его дотоле счастливую жизнь. Конечно, Харт поначалу ерепенился, он готов был скорее умереть, чем подчиниться князю. Но князь не дал ему умереть… В первый же день он учинил над мальчишкой насилие… и это длилось три года… Три года он удовлетворял свою похоть, попутно терзая и тело, и душу ребенка. Обычный мальчик-раб, попавший к жестокому хозяину, думает, что хуже не бывает, хотя в большинстве случаев все его неприятности сводятся всего лишь к порке и голоду. Но Харт не был обычным мальчишкой, а князь не был обычным хозяином. Харт потом рассказывал мне, что радовался, когда князь обходился прутом или плетью. Потому как обычно этим начиналось, но заканчивалось гораздо хуже. У князя множество пыточных приспособлений, и он все их испробовал на теле Харта… И не забывай, что князь великий маг. Он мучил ребенка, доводя его почти до смерти — и тут же исцелял снадобьями и заклинаниями. Вспомни, как ты сам только что рассказывал про свою обожженную ногу. Сам обжег, сам и вылечил…

— То есть как? — задохнулся Митька. — Значит, тогда, в темноте… ну, когда меня похитили… Так это был он?

— Разумеется, — сухо ответил Хайяар. — Все, что я от тебя услышал, складывается в стройную картину. Князь похитил тебя, выполняя задание государевой Тайной Палаты. Видимо, сперва он и впрямь намеревался отправить тебя в Столицу… но потом решил присмотреться к тебе. Для этого и устроил этот допрос. Окутавшая тебя тьма — это заклятье слепоты, простейшая вещица, такое даже мой разгильдяй Сиура-Минну умеет. Оба голоса принадлежали самому князю, это еще проще. Он, конечно, и не собирался тебя калечить и пытать по-настоящему, да и что было у тебя выпытывать? Скорее, его заинтересовал ты сам… и потому он задумался… Во всяком случае, когда вы с Хартом оказались в Айн-Лиуси, он решил переменить свои планы. Наверное, к тому времени он считал свои опыты над Тонким Вихрем почти законченными, и государь его больше не интересовал, равно как и Тхаран. Трудно сказать, сколько было правды в том, что он предлагал тебе… но не думаю, что это ложь от первого и до последнего слова.

— Ни фига себе… — присвистнул Митька.

— Вот именно, — кивнул Хайяар. — Но вернемся к нашей истории. Итак, три года продолжались мучения Харта… мучения телесные, но не только. Порой князь напускал на него особо натасканных стихийных духов, и те пугали мальчика… пугали так, как ты и вообразить не можешь. Все, что случилось с тобой в Олларе, и в сравнение не идет с такими страхами. Эти духи — они как злобные псы, только кусают не тело, а души имну-тлао и имну-минао. Ты, кстати, как-нибудь расспроси того мальчика, Синто. Наверняка и ему приходилось подвергаться подобному.

— Приходилось, — вспомнил Митька. — Он еще там рассказывал, как однажды попытался сбежать, и его поймали. Но не пороли, а устроили что-то такое, о чем он не захотел говорить.

— Вот и Харт, когда ему было тринадцать лет, решил бежать. Но в отличие от твоего друга, у него получилось. Я не стану рассказывать подробности, это слишком долго… Конечно, своими силами он никогда бы не выбрался, но ему помогли… и знаешь, Митика, он даже мне не назвал имен. Даже мне…

Полгода он скитался по южному Оллару, побывал и у нищих, и у разбойников, едва не помер от лихорадки… Именно тогда я и встретил его, в Аулма-Тнау. Харт залез в дом, где я тогда остановился… Разумеется, воришку поймали. Крепко отлупили и совсем уже собрались сдать городской страже, но я вмешался. В конце концов, именно меня он пытался обокрасть, мне и решать… а к тому же с магом, имеющим Малое Посвящение, обыватели не спорят. Великое я прошел пятью годами позже… Ну вот… Мне пришлось много потрудиться, прежде чем я отогнал от его тела смерть… а смерть вилась возле, потому что князь Диу неглуп… на всякий случай он наложил на мальчишку удерживающее заклятье… чем дальше тот оказывается от замка, тем больше хворей набрасывается на него. Снимать заклятья дакассара — задача не из простых… Я возился неделю. Но гораздо дольше пришлось возиться с душами Харта. То, что он перенес… Сотой доли этого достаточно, чтобы навсегда повредиться умом. Но, очевидно, такой исход неинтересен был князю, ему хотелось мучить не огрызок человека, а того, кто все чувствует и понимает. И потому он магическими средствами оберегал сознание мальчика от распада. Но вот видишь, как бывает в жизни — с прекращением телесных страданий сошли на нет и заклятья, исцеляющие души. К моменту нашей встречи Харт был в одном шаге от окончательного безумия. Он боялся меня и не верил ни единому слову. Впрочем, тогда он боялся всех. Он вел себя подобно дикому зверьку, он по ночам, ты не поверишь, выл на луну… И лишь спустя полгода он впервые рассмеялся. Поверишь ли, этот день я запомнил как самую большую свою победу. А кроме того, у мальчика оказался магический дар, хоть и очень слабенький, но все-таки… Это давало мне право оставить его при себе в качестве ученика, хаграно. Наш Тхаран следит за детьми, наделенными даром, они ценятся… А впереди было еще объяснение с князем Диу. Тогда он еще не прошел Глубинное Посвящение и не носил черный плащ, то есть не заседал в Собрании Старцев, но все-таки занимал видное место в Тхаране… К счастью, был еще жив мой наставник, обладатель зеленого плаща Имлати-Таанагу. Он тогда здорово помог, он был вхож и к государю… а государь тогда несколько охладел к Диу… короче говоря, я получил подписанный государем свиток, в котором Харт изымался из-под руки Диу-ла-мау-Тмера и передавался в собственность Тхарана… а поскольку к тому времени я уже произвел над Хартом обряд поставления в ученики, то князь уже ни на что не мог претендовать. Хотя он и пытался, и однажды мы с ним крепко сцепились… Жаль, я не удушил тогда негодяя, хотя ничем хорошим это ни для меня, ни для Харта не кончилось бы…

Харт оказался хорошим учеником, правда, не слишком способным к магии. Его крохотную искорку можно было слегка раздуть, не превратить ее в костер мне не удалось. Зато по части боевых искусств он пошел далеко… да что я говорю, ты сам видел. Тхарану нужны и такие бойцы. И еще Харт оказался жаден до старинных свитков… правда, его интересовала не столько премудрость древних, сколько сказания и притчи… то, что здесь, в вашем Круге, называется «литературой»… Я недавно прочел тебе стихи великого Илми-Тманни. Это был его любимый поэт… из древних… Вот, собственно, и вся история, Митя. Был мальчик Харт… и не стало его. Вот и все…

Хайяар отвернулся, ловя лицом ветер. Снова начал накрапывать дождь, и темными облаками заволокло уже полнеба. Осень наступала отовсюду.

3.

Снежные хлопья с размаху лупили в окно, казалось, еще немного — и шустрыми змейками разбегутся по стеклу трещины, полетят острые осколки на зеленый линолеум, ничуть не напоминающий траву. Но все это лишь казалось, Хайяар знал: стекло выдержит. Здесь ветер только притворяется ураганом, точно так же, как здешние «экстрасенсы» притворяются магами. Слабенькие колдунишки, они величают себя адептами и хранителями тайн… хотя какие уж у них тайны…

А ведь как-то о нем проведали. Пускай и Магистра уже нет, а все же, видимо, успел Юрий Иванович кому-то из ближнего круга шепнуть… Приходили, уговаривали, деньги сулили… Одни набивались в ученики, другие сулили коммерческое партнерство, третьи, самые наглые, предлагали заказы — снять сглаз, «присушить», извести «нехорошего человека». Еще полгода назад Хайяар не стал бы церемониться с этой публикой. Кому заклятье беспамятства, кому просто по зубам, а из кого и живую силу покачать. Теперь же приходилось быть вежливым. Вы ошиблись, уважаемый, я не понимаю, о чем вы говорите, я обычный пенсионер, какая еще магия? Экстрасенсорика? Извините, таких слов не знаю и не хочу узнавать. Всю жизнь честно отработал врачом, дайте же человеку на склоне лет отдохнуть… за полторы тысячи пенсии. Что-что? Представьте себе, хватает. Нет, не интересует. Вот дверь, почтенный. И больше не надо беспокоить, хорошо? А то ведь у милиции телефон простой…

Это действовало, хотя никакой магией Хайяар свои слова не подкреплял. Зачем? Достаточно голоса, взгляда, жеста. И вот уже месяц, как визиты и звонки прекратились. Врал он, конечно. Не хватало пенсии, хорошо хоть платили исправно. Эту самую пенсию ему еще летом организовал Магистр. Не ради денег, понятно, а, как он выразился, «для конспирации, батенька Константин Сергеевич». И вот нет уже Магистра, сгинул в Древесном Круге, а пенсию все перечисляют… Наверняка тут не обошлось и без полковника. Заботливый он, Виктор Михайлович. Впрочем, и свой интерес у него есть, время от времени позванивает, предлагает. Каждый раз Хайяар молча выслушивал его и коротко говорил: «Нет».

Да, пенсии не хватало, но деньги были. Сережа (вот привязалось же имечко, скоро и забудешь, как его звать на самом деле) неожиданно проявил сознательность. Ни в какой техникум, ясное дело, идти ему было нельзя — за пару недель здешний школьный курс не выучишь, будь у тебя за плечами даже тхаранская закалка и прекрасная голова. Слишком уж все тут иное. Кончилось тем, что парнишка устроился торговать газетами, посодействовали ему свежеобретенные приятели. Не столь уж большие деньги, но на скромное существование обоим хватит.

Именно существование — ибо жизнь была лишь там, в прожаренном солнечным огнем Олларе. А теперь что? Тхаран уже не спасти, обратно не вернуться. Он ведь пробовал, поначалу едва ли не каждый день, потом все реже и реже. Совершал положенные ритуалы, произносил слова, чертил знаки. И ведь открывался путь в Тонкий Вихрь, только нырнуть в темную воронку было невозможно. Какая-то непонятная сила всякий раз отталкивала его, мягко и небрежно, и бороться с ней — все равно что бить лбом о резиновую стенку. Он и Сиура-Минну пытался отправить, с тем же успехом. Внутренняя стража… С ней не сладит даже великий маг, а себя Хайяар великим не считал. Вот наставник Имлати-Таанагу — тот другое дело, тот великий. Был… Однажды Хайяар, не выдержав, попытался вызвать его тень из нижних пещер. Без толку. Не явился наставник, видать, не отпустила его Высокая Госпожа. Что ж, в этом тоже есть знак. Прежнее кончилось, а новое…

Не было нового. Сопливая грязная осень, суетливые люди, клубящаяся в сыром воздухе злоба… Тхарана нет, и не только здесь — наверняка и в Олларе всех перебили безжалостные единяне. А кого не перебили, тот прячется… и не подозревает, что лучше уж вот так скрываться от огня и петли в родном Круге, чем прозябать в сытости и тепле на чужбине. Выжить здесь легко. Жить — невозможно. Жить надо зачем-то, это он еще ребенком понимал. Высокие Господа, коим он верно служил? Они остались за чертой, они там, в Олларе… а может, и их уже нет. И мальчика нет, Харта. И никому он тут не нужен. Сиура-Минну, по-здешнему, Сережа? Вот уж кто счастлив, что остался в Железном Круге. Вот уж кто не тоскует ни по Тхарану, ни по Высоким Господам… Как он сам выражается, «вписался». Да, конечно, он ценит заботу и участие меккоса Хайяара… которого все чаще называет дядей Костей. Да, он с ворчанием и колкостями признает его взрослые права — но и без дяди Кости прекрасно бы этот Сережа выжил. В крайнем случае полковник бы помог. Это полковник любит и умеет. В конце концов, и документы мальчику он сделал, и бумаги на опекунство за Хайяара оформил. Что поделать, в этом ржавеющем Круге бумаги заменили собою Высоких Господ, и не приносить им жертв нельзя, покарают.

Нет, по большому счету не нужен он парнишке. Совсем скоро у того будет своя, совершенно отдельная жизнь. Кто еще остается? Аня? Милая, тонкая, лунным светом сияющая Аня. Только вот зачем он ей, чужой старик? Сосед… Пока еще сосед. А что будет дальше? Пройдет совсем немного времени — и у девочки будет другой дом. Уж этот так называемый Тема, а проще говоря, единянский выскочка Хья-Тинау своего не упустит. Аня без него теперь и не появляется. И родителям ее он понравился. Одно хорошо — все-таки благородной крови, не то что недотепа Владька…

Будет ли Аня не то что навещать, а хотя бы и вспоминать своего старого соседа?

Он поднялся с дивана, сунул ноги в тапки и потащился на кухню. Хоть чаю выпить, отвлечься… Тоскливые тут зимы, дома таких не бывает. Чтобы снег сугробами лежал — да где ж это видано? Чтобы реки замерзали и по льду можно было ходить, не боясь? И занесло же его… Сколько раз бывал тут, в Железном Круге, но никогда — зимой. И вот теперь — остался тут в плену. Навсегда. Как рыбка, замороженная в глыбе льда… Рыбка… Рыбка из красного дерева… Может, все-таки зря он тогда пожалел единян?

На кухне Сиура-Минну занимался полезным делом — чистил картошку, громко напевая при этом:

У дядя Кости левых нет доходов, Зато есть бак для пищевых отходов…

В последнее время он неожиданно стал крутить здешних бардов, что было весьма неплохо, все-таки не настолько шумно, как остальные его музыкальные пристрастия.

Молча поставив чайник на огонь (хотя какой там огонь — электроплита!), Хайяар отвернулся к окну. Здесь, с подветренной стороны, хоть не так лупил снег, хотя ветер выл столь же уныло, и тускло светились огоньки окон напротив — точно злые волчьи глаза.

— Дядь Костя, а у вас случайно нет левых доходов? — не преминул съехидничать Сиура-Минну. Раньше бы за такое он заработал скорую и хлесткую затрещину, но давно уже у Хайяара опустились руки. Кто ему этот длинноволосый юноша? Не сын, не хаграно, не раб… До катастрофы все было понятно, оба они служили Тхарану, парнишка был учеником, его наставника Тауру-Лихья он неплохо знал. Теперь все прошлое утекло в пустоту, теперь — ветер и снег, равнодушное тепло чужих стен, и нет ни смысла, ни долга, ни чести… Да, за парнишкой надо все же приглядывать, помогать… но воспитывать его совершенно не хотелось. Пускай язвит…

— Есть только бак для пищевых отходов, — хмуро отозвался он, искоса взглянув на Сиура-Минну. Он не одобрял этой одежды — специально прорезанных на коленях джинсов, майки с изображением малоприличной девицы. Но ругаться уже не хотелось. Достаточно того, что в главном мальчик ему подчинился. Уж тут Хайяар давил жестко, вынуждая того дать слово — никогда, кроме разве что несомненной и смертельной опасности, не использовать в этом мире магию. Забыть все, чему научился в Олларе. Жить как здешние, полагаясь лишь на механическую силу искусственных вещей. Впрочем, особенно давить и не пришлось, мальчик ведь и сам все понимал. В этом мире маг может высоко подняться, но только ему неминуемо придется падать, расшибаясь насмерть. Нельзя показывать свою силу, сам не заметишь, как станешь куклой на ниточках, и дергать за ниточки будут отъявленные мерзавцы. Как знать, может, выкинув Магистра в Древесный Круг, он тем самым спас подлецу жизнь? Здесь рано или поздно Юрия Ивановича придушили бы… уж очень серьезные деньги стояли за всеми его делишками… а серьезные деньги — они совсем как Высокие Господа, время от времени меняют рабов, ибо узнавший слишком многое раб становится опасен.

Деньги… пожалуй, именно они, а не бумаги, стали здесь истинными Высокими Господами. Бумаги у денег на подхвате, что-то вроде стихийных духов.

— Может, собаку заведем, дядя Костя? — снова нарушил молчание Сиура-Минну. — Будем ей кости кидать… из бака…

— Зачем собаку? Мне и тебя вполне достаточно, — сообщил Хайяар, глядя на не торопящийся закипать чайник. Так и подмывало послать слабенькую волну силы, помочь медленному электричеству, но это нехорошо. Тратить высокое искусство на хозяйственные мелочи — попросту унизительно. Все равно что драгоценным камнем забивать гвоздь. Уж лучше швырнуть им об стенку…

Заливисто затрещал дверной звонок. Ну вот, кого на ночь глядя принесло? Хорошо если бы Анечка… пускай даже вместе с Темой. Но если опять магистровы людишки… пожалуй, можно позволить себе хотя бы маленькое рукоприкладство. Ну совсем мелкое.

— Дядь Кость, откройте, — не моргнув глазом, заявил Сиура-Минну. — У меня руки мокрые и грязные.

— Ремня получишь, — уныло пообещал Хайяар и не спеша потащился открывать дверь.

…Нет, к несчастью, не Аня. Но зато и не людские мухи, слетевшиеся на запах магии. Полковник Петрушко заявился, покрасневший от мороза, с изрядным сугробом на меховой шапке.

— Вы извините, меккос, что без звонка, — сообщил он с порога. — Так уж одно к одному слепилось, а помимо этого, — вынул он из портфеля пузатую бутылку коньяка, — у меня к вам серьезное дело, и лучше бы не откладывать.

— Знаю я ваши дела, — проворчал Хайяар. — Как тут у вас выражаются, баллада про белого бычка. Ладно, идемте на кухню. Да не снимайте вы ботинки, мальчишка подотрет потом. Ему полезно… а там, надеюсь, и чай уже закипел.

— Здорово, дядя Витя, — небрежно кивнул гостю Сиура-Минну. — Ужинать будете?

— Буду, — согласился полковник. — Как сам-то, Серега? Грызешь учебники?

— Угу, как крыса, — откликнулся парнишка. — Но сыр вкуснее.

— Горек учения корень, несносен порою для тела, но неизменно плоды сочны его и сладки, — зачем-то гекзаметром сообщил Петрушко. — Ты, кстати, не хочешь отдохнуть от этого? — кивнул он на картофельные очистки. — Пойди, музыку что ли какую вруби… Раммштайн хотя бы, он зато громкий. А нам тут с Константином Сергеевичем кое о чем поболтать надо. Без обидок, оки?

— Понял, не дурак, — покладисто отозвался Сиура-Минну. — Тогда картошку сами дочистите, лады?

И он уплелся в комнату, откуда вскоре донеслись раскатистые, похожие на гром басы.

— Каков наглец, а? — прищурился Хайяар. — А ведь был таким способным учеником, со временем прошел бы и Малое, а глядишь, и Великое Посвящение…

— Думаю, Сережа об этом не жалеет, — улыбнулся полковник и, взяв нож, принялся аккуратно свежевать картофелину.

— Ну, и что у вас на этот раз? — усмехнулся Хайяар. — Если опять начнете предлагать, я отвечу по-прежнему. Мне и пенсии хватает, и не надо уговаривать. Не пойду я.

— Меккос, вы проницательны, — вздохнул полковник. — Да, я опять хочу об этом. Но не торопитесь меня прерывать. Понимаете, не так давно открылись новые обстоятельства. Невеселые, прямо скажу, обстоятельства. Детали потом опишу, если, конечно, захотите, а пока — суть. Чем занимается наше Управление, вы в общих чертах знаете. Так вот, сейчас мы работаем по делу об исчезновении детей. Профиль, в общем-то, не наш, это для милиции. Дети исчезали всегда. Кто-то бежит из дома, с кем-то происходит несчастный случай, криминальные опять же дела… маньяки еще, хотя последние случаются реже, чем об этом пишут в газетах… Чаще всего пропадают дети из неблагополучных семей, но не только они. Иногда их находят, иногда — увы. Плохо ищут, а зачастую и вообще не ищут… Говорить об этом мне, офицеру, стыдно, но сами видите, что сейчас у нас в стране делается. Так вот, недавно обнаружилось несколько странных случаев, информация частично просочилась в прессу, было несколько нервных публикаций… почему, собственно, нашему Управлению и поручено заниматься следствием, наряду, конечно, с милицией. Так вот, меккос. Найдены тела пятерых детей в возрасте от семи до двенадцати лет, личности не установлены… из бомжат, скорее всего. Тела полностью обескровлены. Понимаете, полностью. Не представляю, как это вообще технически возможно. Далее, найдены тела троих детей, пяти, восьми и десяти лет, десятилетний — Вадик Птицын, воспитанник интерната № 56, сбежавший осенью, младших пока опознать не удалось… там трудно вообще опознать… тела страшно изуродованы. Детей зверски пытали… и заметьте, это не беспорядочные ножевые удары… тут чувствуется рука профессионала.

Следующий факт. Один из задержанных нашими коллегами по совсем другому делу, мелкий подмосковный бандит Кубанов по кличке «Куб», между прочим обмолвился на допросе, что недавно его группировка получила заказ на детей. Заказ не в смысле убить, а выследить и выловить тех, кого гарантированно не станут искать… и доставить в некое место за весьма приличное вознаграждение. Заказчик Кубу неизвестен, Куб — мелочь, на подхвате, а вот шеф его — некий вполне респектабельный господин, который вроде перед законом чист… и никаких формальных оснований задержать его нет. Серьезный господин, местная милиция у него в доле… Так вот, Куб случайно услышал — сообщения по детям надо слать на пейджер, абонент «Колдун». Самого Куба взяли за убийство, у него как раз решается между пожизненным и десяткой, так что вытрясти из него все что знает — не проблема. Только он мало знает. Во всяком случае, несколько детей было поймано и куда-то переправлено, и деньги получены.

Первые мысли, конечно, об очередной секте сатанистов. Человеческие жертвоприношения у некоторых из них практикуются, хотя доказать это бывает очень сложно. Во всяком случае, практически ничего до суда довести не удалось. Когда это технически возможно и факты для нас очевидны, мы действуем иначе… Точнее, уже не мы, этим занимаются другие люди… внутри Службы, разумеется. Но среди известных нам сатанистских группировок никаких следов не нашлось. Да и деньги тут закручены немалые… Это ведь очень дорогие заказы. Да и не пользуются сатанисты услугами наемных бандитов, конспирацию блюдут.

Дальше поехали. Довольно известный криминальный авторитет Комбат в последний год практически отошел от дел — неоперабельный рак. Врачи, несмотря ни на какие деньги и угрозы, за лечение уже не брались. И представьте себе — уже месяц как наш Комбат бодр и крепок, болезнь как рукой сняло. И ведь врачи его посмотрели и вновь развели руками — не можем, де, объяснить. Рассосалась опухоль. Чудо. И, естественно, среди братвы пошли слухи о чудесном целителе. Мы все такие слухи собираем, вы же знаете. Собираем и проверяем. Никто из известных нам экстрасенсов к этому делу непричастен. Комбат никому ничего не рассказывает, но сразу после исцеления, как нам сообщили, он кому-то передал крупную сумму… кому неизвестно, но там деньги такие, что не только такую вот квартирку можно купить, — полковник неопределенно повел рукой, — а, пожалуй, что и весь дом. Заметьте, Комбат дружен с тем самым солидным господином, шефом нашего Кубика… И заказ на детей поступил вскоре после исцеления.

И, наконец, — Петрушко выдержал долгую паузу, — есть ребенок… относительно живой. Тоже из беспризорников. Его нашли сегодня утром на пятнадцатом километре Ярославского шоссе, истекающего кровью. Лежал на обочине, замерзал. Все, разумеется, проезжали мимо, но вот нашелся же добрый человек, остановился, взял в машину, довез до ближайшей больницы. А ближайшая больница — в Мытищах, и заведует реанимационным отделением там сосед известного вам Геннадия Александровича, двери друг напротив друга. Встретились после работы у подъезда, поговорили, и Вяткин, хирург этот, рассказал про сегодняшнего мальчишку. В сознании, но, похоже, бред… какие-то синие огненные круги, светящиеся камни… А Гена — человек проницательный и, когда надо, решительный. Поворачивай, говорит, поехали посмотрим. И как ни хотелось Вяткину расслабиться после тяжелого дня, но Гена — это же Гена. Может, и мелкую магию применил, хотя вряд ли — он и так внушает окружающим… уважение, доверие, что ли… ну, в общем, внушает. Поехали они, поглядели на ребенка. Мальчик тринадцати лет, Георгий Алимов, из Нижнего Новгорода, осенью сбежал из дома… бомжевал в Москве. Банальная история, да? А вот дальше будет небанально.

Он помнит очень немного… все-таки большая кровопотеря, обморожение средней тяжести, ну и общий шок, разумеется. Помнит какой-то показавшийся ему огромным подвал, светящиеся концентрические круги на полу, помнит, как колотился о невидимую, но твердую стенку. Как его пытали, не помнит, только общее ощущение ужасной боли. И еще запомнил человека. Вот слушайте внимательно. Среднего роста, скорее старый, чем молодой, полный, лысый, розовая кожа… Смеялся все время. Вам это никого не напоминает, меккос?

Хайяар ответил не сразу. Гремела из комнаты тяжелая музыка, в темном провале окна летел едва подсвеченный чужими окнами снег, назойливо свистел ветер. Почти в унисон чайнику, который наконец закипел, но на который никто уже не обращал внимания.

— Вот, значит, как… Честно сказать, я не слишком удивлен. Мерзавец не из тех, кто легко гибнет. Значит, все-таки пробрался сюда?

— Это версия, Константин Сергеевич, — сухо кивнул полковник. — Версия, а не стопроцентная истина. Может быть, мы ошибаемся, может, какой-нибудь местный умелец…

— Синие круги, говорите? — переспросил Хайяар. — Это, знаете ли, плохо… Это хуже, чем вы, должно быть, думаете. Синие круги, семь штук, один в другом… Знаки Тиура-Гьянни-Лоу, если вы еще помните, кому принадлежит сие имя. Выходит, и этот сюда дотянулся… Как же мальчик-то спасся?

— Это еще предстоит выяснить, — полковник выключил конфорку под чайником и занялся заваркой. Похоже, механические движения успокаивали его. — Он сам не помнит… только твердит, мол, Господь вывел. А конкретнее… тут надо вводить в гипнотический транс, но пока это нельзя, мальчик слишком плох. Вяткин вообще не дает безусловного положительного прогноза. Согласитесь, рисковать здоровьем ребенка мы не можем.

— Намекаете, да? — тоскливо вздохнул Хайяар. — Ну и дальше-то что?

— Ничего, — отозвался Петрушко, заливая кипятком заварочный чайник. — Я вам вкратце рассказал, решайте сами. То, что ваше содействие трудно переоценить, говорить не стану, и так понятно. Остальное — дело вашего выбора и вашей совести.

Хайяар молча залил почищенную картошку водой, поставил кастрюлю на горячую конфорку. Вот, значит, как. Диу, поганый князь… Диу, черный плащеносец… Диу… мучитель малыша Харта… не говоря уж о тысячах других малышей… Слуга Господина мрака… а это серьезный господин, он способен превратить в кошмар и остаток жизни, и посмертие… только безумец согласится идти против него, или, что то же самое, против его раба.

— Зарплата хоть приличная будет? — скривился он, точно от зубной боли, хотя болели сейчас вовсе не зубы.

— Зарплата неприличная, — грустно поведал полковник. — Но на скромную жизнь, пожалуй, хватит. Мне же хватает.

— И что, у дяди Вити левых нет доходов? — усмехнулся Хайяар.

— Есть, — признался полковник. — Дипломы пишу для нерадивых студентов, переводы беру. Выкручиваемся… Ну что, будем пить чай с коньяком или коньяк с чаем?

— Мы не будем пить ни чай, ни тем более коньяк, — доходчиво объяснил Хайяар. — Картошку Сергей доварит. А мы сейчас поедем в Мытищи, в ту больницу.

И внезапно понял: только что он вновь разбил заколдованный камень.

Примечания.

1.

Стихи московского школьника Саши Плетнева.