Короли в изгнании.

Любовь, страданья, бури и война, И блеск мечей, и тяжкий лязг вериг, Вождей, князей, героев имена, Пейзажи ада, замыслы владык: Все без обмана, в самом лучшем стиле, Как нас Гомер с Вергилием учили. Дж. Байрон. Дон Жуан

ОТ АВТОРА.

Автор обращает внимание читателей на тот факт, что в целях сокращения количества сущностей, с которыми приходится иметь дело, везде, где это возможно, используются земные аналоги представителей животного и растительного царств, а также социальных, культурных, религиозных и экономических явлений и понятий в применении к иным мирам и народам, их населяющим.

Отдельно следует сказать несколько слов относительно личных имен и части географических названий. Как часто случается и в земных языках, перевод имен собственных невозможен в принципе. Но и то, как произносится имя на том или ином языке и как оно звучит, скажем, по-русски, «две большие разницы». Так, например, следует иметь в виду, что верхнеаханский – так называемый блистательный – диалект общеаханского литературного языка включает 18 йотированных дифтонгов – гласных звуков (типа я, ё, ю). Кроме того, имеются три варианта звука й и 23 гласных звука (типа а, о, у), различающихся по длительности (короткий, средний, длинный, очень длинный). Соответственно, то, что мы, к примеру, можем записать и произнести по-русски, как личное имя Йя, есть запись целой группы различных имен. В данном случае это четыре личных имени, три из которых женские, а одно – мужское, и еще два слова, одно из которых существительное, обозначающее местный кисломолочный продукт на северо-западе Аханского нагорья, а второе – глагол, относящийся к бранной лексике. Соответственно запись имен и географических названий, данная в тексте, есть определенная форма графической и фонетической (звуковой) условности.

Другая трудноразрешимая проблема касается отдельных религиозных, исторических и литературных реалий миров империи. Автор решает ее некоторым количеством сносок в тексте.

Часть I. ИМПЕРИИ МИНУТЫ РОКОВЫЕ.

Опять война? Мудрец не любит смут. Гете. Фауст

Прелюдия. ЕСЛИ ЗАВТРА ВОЙНА…

Все лотерея, рассуждая здраво, - И почести, и слава, и война! Дж. Байрон. Дон Жуан Солдат – такой, солдат – сякой, и грош ему цена. Но он – надежда всей страны, когда идет война. Редьярд Киплинг

Глава 1. ВОЙНА.

Пятый день второй декады месяца птиц, планета тхолан

«Киев бомбили, – вспомнилось вдруг Виктору. – Нам объявили…».

Все правильно, бомбили и объявили. С угрюмым интересом он наблюдал сейчас то, что еще вчера являлось всего лишь планом штабной игры на тему «Если завтра война». Сценарий «Гнев богов» 44Бис. Очень пессимистический, как полагали реалисты, сценарий. Оптимисты не желали его рассматривать вовсе. Но вот, случилось.

Небо над Тхоланом[1] было раскрашено всеми цветами радуги в самых немыслимых сочетаниях. Ни дать ни взять опус («Или как там это у них называлось?») какого-нибудь модного в шестидесятые годы художника-абстракциониста. Феерия света и цвета, расчерченная белесыми линиями инверсионных следов и черными дымными штрихами стартовых шлейфов. Очень красиво, особенно если не знать, что означают эти быстрые мазки разухабистой кисти. Однако Виктор знал. Он свободно читал этот текст.

Высоко в небе трепетали переливчатые полотнища невиданного в этих широтах «северного сияния». Это были поставленные ратай[2] на границе стратосферы самоподдерживающиеся эмиссионные поля – местный аналог ЭМИ-устройств, – напрочь отсекшие планету от дерущегося за пределами атмосферы Флота Метрополии. Многоцветные всполохи «северного сияния» маскировали, но не полностью, пронзительные оранжево-желтые и фиолетовые – цвета вольтовой дуги – вспышки.

Поля-то были самоподдерживающиеся, вот они и самоподдерживались взрывами микроскопических сверхновых. Не то чтобы жить, даже летать на тех высотах могли теперь только патентованные самоубийцы, но, как оказалось, и герои в империи еще не перевелись, хотя основная масса боевых машин сил планетарной обороны оперировала все-таки ниже. Истребители ПВО, перехватчики и разведчики наземных сил флота летали много ниже этой геенны огненной, лавируя между медленно всплывающими голубыми и ультрамариновыми медузами локальных полей ПРО, малиновыми змеями контрполевых разрядов, веерными ракетными залпами батарей ПКО[3] и опаловыми полотнищами маскировочных постановок. И все это великолепие было щедро сдобрено множественными разрывами, залпами лазерных кластеров, ослепительными белыми вспышками пробойных разрядов, запятнано дымными кляксами и шлейфами, облаками пара и заполнено хаотично – так, во всяком случае, казалось – мечущимися, роящимися, летящими под всеми углами и со всех направлений ракетами и боевыми машинами неясной принадлежности. Ад!

«Нет, – поправил себя Виктор с горькой усмешкой. – Это еще не ад. Это его преддверие. Ад начнется, когда взорвутся первые термоядерные боеголовки…

Идиот! – с ужасом понял он вдруг. – Как же я?!».

Он осознал внезапно, что ядерного удара не будет.

– Передать в ЦПО,[4] – сказал он ровным, ничего не выражающим голосом. – Ратай высаживают десант.

Теперь лозунгом момента стало «Успеть!».

«Кто не успел, тот опоздал», – написала война огромными кровавыми буквами на внутренней поверхности черепной коробки, в которой, как в бункере ПКО, сражался сейчас с быстротекущим временем его слабый человеческий мозг…

Война пришла в Тхолан три часа назад. В Счё – императорской резиденции на Сладких Водах, куда Виктор приехал в вечерних сумерках, было три часа пополуночи, и обе луны – Че и Аче[5] – начали уже заметно склоняться к западу.

Они сидели на веранде дома генерал-квартирмейстера императорской ставки графа Жейчша – сам граф, Виктор и его второй заместитель, начальник штаба морской пехоты вице-адмирал Йич – и играли в кости. Кости были выточены из снежно-белого рога сахарного козла и на темно-коричневой поверхности столешницы из мореного дуба сверкали, как зубы в широкой улыбке Девы-Удачи. Стучали о дерево выброшенные уверенной рукой кости, бесшумные слуги услужливо подливали в чашечки игроков медовую иссинскую водку, струился дым над двумя трубками и сигарой графа Жейчша, и под тихий неторопливый разговор проплывала над играющими последняя ночь мира. Впрочем, об этом они еще не знали, и, как вскоре выяснилось, знать не могли.

А пока… пока длилась волшебная ночь на Сладких Водах, о которой поэт сказал когда-то: «Нежна, как юная жена; полна жаркой неги, как одалиска; таинственна и притягательна, как сама любовь». В нескольких метрах от их стола лениво накатывались на песчаный берег медленные ласковые волны Розового озера. В ночной тишине, напоенной сладким ароматом цветущих абрикосов, далеко разносились томительно-печальные песни сумеречного певца – крошечной невзрачной пичужки, обладавшей незаурядным певческим даром.

Игра была в самом разгаре. Они как раз начали записывать седьмой уровень большой спирали, когда с Виктором связался оперативный дежурный штаба Флота Метрополии.

Тоненько пискнул зуммер вызова в ушном телефоне, прошла троекратная рулада кодов опознавания, и безжизненный, напрочь лишенный системами кодирования любых индивидуальных черт голос вошел, казалось, прямо в мозг Виктора, четко артикулируя для него одного сообщение чрезвычайной важности.

– Гриф Комета, – раздалось в трубке. – Говорит Форт Б. Тхоланское время 06:11 после полуночи. Оперативный дежурный капитан Цаай. Сообщение. Срочно. Секретно. Лично черному бригадному генералу Гвардейского корпуса,[6] адмиралу Яагшу. Золотая труба, семь – три – секира – двенадцать – ладонь. Сигнал «Камнепад». Повторяю. Сигнал «Камнепад». Приказом командующего имперским флотом генерал-адмирала Чойя в 06:08 введен в действие план «Мечи императора».

В соответствии с «Уложением о чинах и званиях воинских», командиром Гвардейского корпуса является сам император, имеющий звание гвардии генерал-майора. Первому его заместителю присваивается звание гвардии бригадного генерала, а второму – звание черного бригадного генерала (в личном обращении допускается именование этих званий «бригадир»).

На первого заместителя по должности возлагается командование имперским флотом и непосредственное командование Флотом Метрополии. Поэтому одновременно со званием гвардии бригадного генерала ему присваивается высшее флотское звание – генерал-адмирал, соответствующее армейскому званию генерал-фельдмаршала.

На второго заместителя возлагается командование имперской морской пехотой и непосредственное командование морской пехотой Метрополии. Ему одновременно со званием черного бригадного генерала присваивается флотское звание адмирал, соответствующее званию генерала армии.

Поскольку все гвардейские офицеры имеют преимущество в два чина перед офицерами армейскими, полковники гвардии являются частью генералитета. Звание «гвардии полковник» приравнивается к званию армейского генерал-лейтенанта и вице-адмирала флота, а звания «черный полковник» и «белый полковник» – к званиям генерал-майора (контр-адмирала) и бригадного генерала (капитан-командора) соответственно.

– Война, – сказал Виктор вслух, обращаясь к замершим в ожидании собеседникам. – Ратай в системе Тхолана.

При этих словах генерал-квартирмейстер побледнел, как смерть, а глаза его начали вылезать из орбит.

«Ничем не могу помочь, на окулиста не учился», – брезгливо подумал Виктор, и уже не обращая внимания на стремительно впадающего в прострацию графа, сосредоточился на Йиче.

– Барон Йич, – быстро сказал Виктор. – Свяжитесь с Гарретскими Стрелками. Код Секира, план «Гвардия умирает, но не сдается». Передать от моего имени. Первую и вторую роты третьего батальона в мое распоряжение. Действуйте!

С этого момента Виктора более не интересовали ни барон Йич, с ходу начавший надиктовывать приказы прямо с «внутреннего голоса», активно помогая себе, по привычке многих штабных офицеров, модулированным мычанием и беглой игрой пальцев; ни генерал-квартирмейстер, выражение лица которого указывало на желание вывернуть прямо на стол все немалое содержимое своего желудка; ни песня сумеречного певца. Все это было уже за гранью его нынешних интересов. А интересы его, если грубо, определялись теперь всего двумя словами: война и любовь. В широком значении, разумеется; можно даже сказать, в расширительном, но смысл, который он подсознательно вкладывал в эти важные для него слова, было бы непросто выразить и целым трактатом.

Первым делом Виктор вызвал дежурный штурмовик. В сложившихся обстоятельствах это был самый надежный и быстрый способ добраться до бункера полевого КП в Оленьем урочище. По плану «Мечи императора» командующий морской пехотой оставался на поверхности. В космосе ему сейчас делать действительно было нечего; зато, как четвертое лицо в иерархии командования силами планетарной обороны, он мог пригодиться именно здесь. Соответственно он должен был находиться на своем КП, командуя оттуда двенадцатью дивизиями морской пехоты и шестью гвардейскими полками.

Дежурный по штабу гвардии подтвердил получение приказа от бригадира Чойя и заверил, что штурмовик заберет господина черного бригадира не позже чем через двенадцать минут. Оставшееся время Виктор потратил на приватные разговоры.

– Сенатор! – сказал он, вызвав Макса по личной линии. – У меня плохие новости: ратай в системе Тхолана. У вас не более получаса на все про все.

– Я вас услышал, князь, – холодно ответил из далекого далека Макс. – Вероятно, мне следует забрать наших дам в Тигровую падь.

И добавил, завершая, вполне возможно, последний в их жизни разговор:

– Счастливой охоты, Стрелок!

– Моя госпожа, – сказал Виктор, как только Ди ответила на его вызов. – Я люблю вас, как прежде, и даже сильнее прежнего.

Ди поняла, что дела плохи, и спросила о главном:

– Что я должна делать?

– Сенатор Ё заберет вас в Тигровую падь. Дальше по обстоятельствам. Ратай в системе.

– Я люблю вас, аназдар,[7] – ответила Ди, заканчивая разговор.

– Герцог, – без предисловий сказал Виктор. – Уносите ноги, ратай уже здесь.

– Спасибо, князь, – спокойно ответил Йёю. – Я ваш должник.

– Командир, – рокотнул в телефоне знакомый бас. – Я над вами. Выходите к озеру.

Электронная проекция сообщила Виктору, что капрал Даэйн обогнал время на полторы минуты.

«А вместо сердца пламенный мотор», – не без гордости отметил Виктор и, перепрыгнув через перила веранды, в три шага достиг обреза воды. Легкий планетарный штурмовик «Сапсан» уже плавно опускался сверху, попутно раскрывая нижний люк и выбрасывая платформу эвакуационной системы.

Виктор прыгнул вперед и вверх, пролетел метра четыре над водой и вскочил на платформу, которая, среагировав на тяжесть, моментально взметнула его через люк, внутрь «Сапсана». Заняв кресло рядом с пилотом, Виктор бросил ему коротко: «Оленье урочище», – и, надев на голову шлем, вызвал адмирала Чойю. Даже с его кодом приоритета добраться до Чойи удалось только через одиннадцать минут. За это время Виктор успел выяснить, что император уже покинул столицу и что Тхоланское Городское Ополчение выведено из подчинения князя Яагша и будет охранять ставку императора.

«Одним полком меньше, – констатировал Виктор. – Но с другой стороны…».

С другой стороны, с него снималась ответственность за оборону ставки.

– Привет, Гек![8] – сказал Чойя, прерывая разговор Виктора с верком Мясников Лабруха. – Ты уже на крыле или как?

– Привет! – ответил Виктор. – На крыле. Ты как?

– Великолепно, – сообщил Чойя, в искренности которого сейчас усомнился бы и ребенок. – Через двадцать минут буду на флагмане.

– Ты можешь мне хоть в общих чертах… – начал Виктор, но адмирал его перебил:

– У ратай двукратное превосходство. Правда, у нас есть форты… Они идут тремя колоннами, так что и нам придется, что не есть хорошо. Как прошли незамеченными, не знаю. Что будет, посмотрим. Сейчас они уничтожают ретрансляторы, но мы успели запустить автоматы связи. Связи с империей уже нет, но помощь придет. Вопрос – когда? И что происходит в других секторах? Сие неизвестно. А теперь мне пора, прости.

– Удачи, Чук! – искренне пожелал Виктор, представлявший себе в общих чертах, с какими проблемами придется иметь дело Чойе. – И да пребудет с тобой благословение Самца.[9].

– Спасибо, Гек, – усмехнулся откуда-то из заоблачных высей Чойя. – Удача понадобится нам всем. Держись, верк, и пусть Айна-Ши-На[10] продлит твои годы за пределы, отпущенные нам Медведем. Живи, Гек!

Связь прервалась, и на душе у Виктора стало тягостно от ощущения катастрофы.

«Ну почему так? – с печалью и гневом спросил он кого-то, кто, может быть, знал ответ. – Ну почему? Ведь готовились! И как готовились! Хоть волком вой!».

Но на тоску времени уже не было. Тяжелый маховик военной машины раскручивался, постепенно набирая обороты, и к тому времени, когда «Сапсан» Виктора приземлился на крохотной, ничем не примечательной каменистой площадке над бункером, в небе Тхолана не осталось уже ни одной гражданской машины. Зато видны были могучие колонны черного дыма, отмечавшие экстренные групповые старты разведчиков и истребителей планетарных сил обороны. Впрочем, как догадывался Виктор, стартовали сейчас и минные заградители, и ракетоносцы флотского арьергарда. А перед тем как лифтовый механизм проглотил «Сапсан» и увлек его в недра гранитного массива, он успел увидеть еще более впечатляющее зрелище. У западного горизонта возникло мощное желтовато-бордовое сияние, пронизанное фиолетовыми молниями, и начало медленно всплывать вверх, в прозрачное светло-голубое небо. Это из глубин океана поднимались резервные форты орбитальной обороны. Было их всего около полутора сотен – если все исправны, конечно, – и сейчас Виктор видел старт одного из них.

В следующую секунду «Сапсан» ухнул в двухсотметровую шахту лифта, и Виктор снова переключился на переговоры со своим штабом и с координатором из оперативного командования СПО…[11].

– Первый! – прорезалось в ухе.

– Здесь! – откликнулся Виктор.

Перед ним разворачивалась сейчас панорама горящего Тхолана. Объектив смотрел на столицу откуда-то с северо-востока, и было хорошо видно, как ратайские штурмовики, словно стрелы, группами проносящиеся вдоль склона Малого Медведя, ведут ракетные пуски и лазерный обстрел. В городе было уже несколько десятков очагов мощных пожаров. Легкий ветерок медленно сносил клубы дыма в сторону Серебряной, в которой отражались высокие языки пламени, взметнувшегося над горевшим комплексом военной академии.

– Ставка императора? – внутренне холодея, спросил Виктор.

– Нет связи, – сообщил офицер и, нарушая субординацию и устав, опередил следующие, вполне предсказуемые, вопросы своего командира:

– Нет связи с центром ПКО Тсач, базой флота в Ана-ти, штабом восьмого корпуса, штабом тылового командования…

Но Виктор уже не слушал, время опять уходило, как песок сквозь пальцы.

– Эвакуация! – скомандовал он. – Третий резервный план. Первый батальон Стрелков туда же! Сюда спецназ пятой дивизии и штурмовики.

Он поднялся из кресла и, коротко бросив адъютанту: – «Все в броню!» – продолжил отдавать приказы, одновременно натягивая на себя – он с раздражением отмахнулся от помощи денщика – комплект гвардейского штурмового комбинезона.

– Разведку и всех, кто под рукой, к императору и в ЦПО!

Зал оперативного центра залил вдруг тревожный красный свет.

– В бой не ввязываться! – рявкнул Виктор. – Уходим! Мне нужна связь с орбитой!

Между тем в полу открылся черный зев эвакуационной шахты, а из бокового туннеля выскочили телохранители Виктора, на броне которых голубели шевроны Гарретских Стрелков.

«Вот балбесы! – подумал он мимолетно. – Хоть война, хоть мор и глад, а форс прежде всего!».

– Ратай заняли первый уровень, – доложил бесстрастный голос офицера службы безопасности.

– Господин бригадир! – шагнул к Виктору гвардейский капитан, командовавший его охраной. – Пожалуйста!

Где-то над головой прокатилась череда глухих, но сильных ударов. Под ногами слабо дрогнул пол.

– Связь с третьей и пятой дивизиями потеряна. Нет связи с ополченцами.

– Пожалуйста! – повторил капитан.

«Ты прав, парень», – мысленно согласился с ним Виктор и без лишних разговоров сиганул в подсвеченную зеленоватым светом аварийного освещения мглу шахты. Он почувствовал, как поле подхватило его, затормозило падение и через несколько секунд опустило на дно керамитовой трубы выводящей галереи. В нескольких метрах впереди начиналась линия «Последнего экспресса».

– Второй уровень захвачен, – сообщили из СБ. – Штурмовики – предположительно пятая дивизия – атакуют их сверху.

«Не поможет, – решил Виктор, залезая в капсулу «экспресса». – Но пыл кое-кому поостудят».

– Потеряна связь с Мясниками и с шестым полком.

– Третий уровень захвачен.

– Обрыв связи с Башней.[12].

«Что-то слишком быстро они продвигаются, – наконец признал очевидное Виктор. – Неужели у нас действительно сидела их агентура?».

«Экспресс» рванул вперед, и сила инерции прижала Виктора к спинке сиденья. Здесь, в недрах горы, все было сделано надежно, эффективно, но просто. Никаких излишеств. Зато через семнадцать минут бешеного полета внутри темной, как ночь, трубы они оказались в ста сорока километрах от покинутого бункера и на тридцать девять градусов южнее первоначальной линии движения. Теперь над ними простирались искусственные болота фермерских хозяйств округа Бра, на которых выращивали болотную ягоду, и в них же, в выгороженных садках, разводили водяных змей, цуя, мясо которых было нежнее птичьего.

– Есть связь с пятой дивизией, – доложил оператор в ту самую минуту, когда Виктор вылезал из капсулы на перрон бункера «Резерв-Д».

– Эвакуация завершена, – сообщил начальник штаба.

– Ратай достигли седьмого уровня, – уточнили из СБ. – Произведен самоподрыв бункера.

– Молодцы! – похвалил Виктор, направляясь к лифту.

– Есть связь с точкой «Ладонь»!

«О!» – возликовал Виктор.

– «Каравану» старт! – гаркнул он, впервые за последние часы дав волю напряженным нервам.

«Караван» – пакетный запуск большой группы зондов-разведчиков – был их единственной надеждой «высунуть голову за облака», так как и был создан для силового прорыва блокады атмосферы.

– Есть старт! – отрапортовал оператор связи, а Виктор уже несся в диагональном лифте, спускаясь под ложе Обильной – последнего равнинного притока Ледяной.

Следующие полчаса Виктор пытался руководить боем, вернее – множеством изолированных боев, происходивших в самых разных местах планеты, но прежде всего на полумиллионе квадратных километров столичного округа. На самом деле ключевым здесь было слово «пытался». Оно определяло все его действия и всю активность его штаба. Оно стало сейчас лозунгом момента, как бы грустно это ни было. Виктор пытался руководить сражением. Он пытался восстановить связь с частями морской пехоты, гвардейскими полками и другими, оставшимися без центрального руководства, соединениями планетарных сил обороны. Из разрозненных, по большей части противоречивых сообщений его разведотдел лихорадочно пытался выстроить какую-нибудь, хотя бы приблизительную, картину стремительно меняющихся событий. И точно так же штаб Виктора силился понять, что же, черт побери, происходит, и что им предпринять в предложенных обстоятельствах, потому что до сих пор действия Виктора и его штаба были до омерзения похожи на глупую суету женщин на деревенском пожаре. Они лили воду на рдеющие угли, которые попадались им на глаза, но, вполне возможно, за их спиной уже вставало нешуточное пламя.

В 11:18 по тхоланскому времени совместными усилиями 3-го полка 5-й дивизии, жандармского батальона – вернее, того, что от него оставалось после двух часов непрерывного боя – и батальона спецназа Железной Башни, прошедшего по коммуникационным тоннелям промышленной зоны Е, удалось отбить у ратай резервную императорскую ставку. Впрочем, о том, что они там нашли, Виктор узнал только в половине первого.

В 11:20 наконец поступили «вести с полей». Одному из четырехсот зондов-разведчиков все-таки удалось выброситься на высокую орбиту, продержаться там три минуты и снова нырнуть в атмосферу, притом достаточно глубоко, чтобы передать информацию в штаб. Информации было много, и вычислителям в ближайшие полчаса-час предстояло немало потрудиться, чтобы ее расшифровать, понять и оценить. Но кое-что стало известно сразу же по получении импульсного пакета.

Сражение в системе Тхолан продолжалось и, судя по некоторым признакам, вступило в критическую фазу. Флот нес огромные потери, буквально истекал кровью, однако не только продолжал сражаться и наносить ратай болезненные удары, но и изо всех сил пытался – снова это дурацкое слово «пытался» – зашитить планету. И как раз здесь – в битве за орбиту Тхолана – обе стороны несли самые большие потери.

Далее, флагман генерал-адмирала Чойя при беглом поиске обнаружен не был, но был перехвачен обрывок приказа за его, командующего, подписью. Как первое, так и второе ни о чем не говорило, но намек на то, что командующий все-таки жив, «вселял осторожный оптимизм». Впрочем, было очевидно, что, хотя зонд передал призыв о помощи, и, вероятно, его даже услышали на кораблях сражающегося флота, ожидать многого не приходилось. Флот и так делал все, что мог. Но взгляд с орбиты показал и то, что ратай тоже почти истощили свои возможности, а разгромленная, разорванная на части, лишенная связи и единого командования тхоланская ПРО, несмотря ни на что, продолжает действовать.

В 11:43 поступило сообщение о полном разгроме 9-й дивизии морской пехоты, но чиновник департамента таможенных сборов, запертый разрушениями на сорок втором этаже чудом устоявшей после нескольких прямых попаданий башни Главного Казначейства, утверждал, что видит признаки боя практически по всей территории Дубовой Рощи – района вилл в северо-западной части столицы, – то есть именно там, где и оперировала совсем недавно 9-я дивизия. Связь с этим отважным человеком установили жандармы через городскую инфосеть, которая, как оказалось, все еще действовала, несмотря на мощные электромагнитные импульсы, гулявшие уже несколько часов в атмосфере Тхолана. С самими жандармами связь сначала установили флотские разведчики, а позже, уже через них, разведотдел морской пехоты.

В 11:57 ратай нащупали КП Виктора и сбросили на болота, под которыми он прятался, несколько термических и противобункерных бомб. Обильная испарилась точно так же, как испарилось и несколько сот квадратных километров искусственных болот, а люди, находившиеся в бункере, пережили десятибалльное землетрясение, и уходить им пришлось, опустив забрала, потому что система жизнеобеспечения в КП сразу же отказала, и помещения бункера наполнили разогретые до ста градусов – а, возможно, и выше – ядовитые газы.

«Почему они не воспользовались ядерными зарядами?» – спросил себя Виктор, бегущий в окружении охраны по коридору эвакуационного туннеля.

Не то чтобы он был недоволен. Как раз напротив, он был неимоверно счастлив, но как специалиста его уже несколько часов занимал этот, отнюдь не праздный и вполне уместный вопрос: «Почему ратай не используют ядерные боеприпасы?».

«Почему?».

12:09. Взорвав за собой эвакуационный тоннель, они спустились еще на тридцать метров в глубь земли и проникли в главное русло древнего водовода, построенного еще при четвертом императоре и давно уже не используемого. Впрочем, воды, как ни странно, здесь было много больше, чем хотелось бы. Виктор и его люди двигались в темноте, по горло в воде, временами погружаясь с головой, но связь работала, и значит, штаб продолжал функционировать.

Поскользнувшись, Виктор опрокинулся на спину и уже под водой принял вызов от оперативного дежурного.

– Что? – Виктор не поверил своим ушам.

– С вами хочет говорить герцог Рекеша.

– Соединяй, – бросил Виктор, пытаясь снова встать на ноги.

– Добрый день, князь. – Лишенный нормальных интонаций голос герцога достиг его слуха как раз тогда, когда голова Виктора поднялась над водой.

– Вы в своем уме, герцог? – зло спросил Виктор. – Вы бы еще поинтересовались моим здоровьем!

– Вы плохо себя чувствуете?

– Я?

– Хорошо, князь, перейдем к делу.

– Ну?

– Нас атакуют ратай.

– Сматывайтесь, герцог, и побыстрее. С этими ребятами ваши штучки не пройдут.

– Пришлите подмогу.

– У меня нет лишних бойцов, герцог. Мы обороняем только стратегические объекты.

– Черная Гора[13] – стратегический объект.

– С каких это пор?

– С основания империи. Князь! – Голос настоятеля Черной Горы стал повелительным. – Я не шучу. Черная Гора – вот истинная цель ратай. Я не могу вам всего объяснить.

– Но придется – Виктор тоже умел быть жестким.

– Нас могут услышать.

– Время уходит, герцог.

– Князь, вы ведь мой должник.

– С каких это пор?

– Нас могут услышать, – тихо сказал герцог. – Скажем так, речь идет о другой жизни. Вы меня поняли?

– Возможно, – осторожно сказал Виктор, почувствовавший, что мир переворачивается с ног на голову. – Но в этом случае вам тем более придется объясниться.

– Что с императором? – неожиданно спросил герцог.

– Еще не знаю, но испытываю сильнейшие опасения за его судьбу. Ставка находилась в руках ратай почти полтора часа.

– Понятно, – сказал герцог. – Я обещаю вам, что, как только все закончится, мы поговорим. Один на один.

– Хорошо, – согласился Виктор. – Высылаю помощь. Дежурный! – крикнул он, переключаясь на внутреннюю связь. – Передайте командованию второй дивизии морской пехоты скрепленный моим личным кодом приказ: «Занять и любой ценой держать оборону на подступах к Черной Горе». Все!

Земля под ногами дрогнула, и Виктор, потеряв равновесие, снова с головой погрузился в темную воду.

«Надо было надеть тяжелую броню, – досадливо подумал он, барахтаясь на дне. – Без экзоскелета…».

Додумать он не успел. Тьму взорвал ослепительный свет, и тут же истошно заверещал температурный датчик. Волна жидкого пламени, прошедшая поверху, вскипятила воду в тоннеле, так что Виктор и его люди – живые и мертвые – разом оказались в крутом кипятке.

Защитный комбинезон пока держал, но внутри стало жарко, как в сауне.

«Да, надо было…» – снова промелькнуло в голове.

– Живые есть? – позвал он, выныривая из кипящей воды во тьму тоннеля, наполненную горячим паром и дикой химией.

– Юурш, – откликнулся его первый заместитель, начштаба гвардии.

– Седьмой, – сообщил командир группы прикрытия.

– Уходим в подземку, – приказал Виктор, не дожидаясь конца переклички. – Режим молчания. Нас нет.

– Возвращаемся на триста метров назад, – после секундной паузы приказал Седьмой, и Виктор без колебаний развернулся назад.

Температура внутри комба поднялась до 42°, и осмотические фильтры с трудом тянули кислород из воды, потому что над водой его сейчас было гораздо меньше.

«Еще немного, и яйца вкрутую», – констатировал Виктор и неожиданно подумал, что Ди, как всегда, оказалась права. Если он не переживет этот день, то все же что-то от него останется. Останется Яна. Ди.

Воспоминание о Ди направило его мысли в совершенно неожиданном направлении.

– У нас тридцать семь процентов потерь, – сообщил Юурш. – На поверхности бой. Вторая бригада тылового командования атакует ратай…

– Прямую линию к Скиршаксу, – сказал Виктор, перебивая своего начштаба. – Выделить группу имитации. Имитаторов в точку «Клоака». Треть приказов в следующие тридцать минут передавать через них. Мы идем в «Парадиз».

– «Парадиз»? – ошалело переспросил Юурш.

– «Парадиз», – подтвердил Виктор. – Никому не сообщать. Никому! Будем работать через дворцовый узел.

– А коды?

– Это не ваши проблемы, господин гвардии полковник. Действуйте!

Время работало против них.

– Связь! – проклюнулся оператор связи, и в ту же секунду в разговор встрял аналитик (единственный аналитик, оставшийся в живых).

– Я нашел флагман! – завопил он. – Флагман в строю! «Ну хоть что-то хорошее», – устало отметил Виктор.

– Чу! – позвал он. – Вы там как?

– Тихо, – ответил командир Гарретских Стрелков полковник Скиршакс.

– Это хорошо, что тихо. У тебя есть связь с «Клоповником»? – задав вопрос, Виктор едва не затаил дыхание, напряженно ожидая ответа, от которого зависело сейчас очень многое, и не только исход данного конкретного сражения. «Клоповник» – Информационно-Аналитическое Бюро Дворцового Управления – являлся личной собственностью императора и его личным секретом. Даже о существовании «Клоповника» знали немногие. О его местоположении – теперь, вероятно, никто. Кроме самих служащих бюро, разумеется. Но именно анонимность бюро, по замыслу Виктора, могла оказаться решающим фактором в сложившейся ситуации.

– Да. Но…

– Без «но», – отрезал Виктор. – Перебрось им это.

Виктор сбросил Скиршаксу пакет из своего контроллера, содержащий адреса его контактов, протоколы связи… ну, в общем все, за что вражеская разведка не пожалела бы никаких денег, даже при том, что это были уже устаревшие данные, и даже если бы у них не было дешифрующего ключа. Но и ключ он послал тоже.

«Ну, снявши голову, по волосам не плачут, – сказал он себе. – А скупой платит дважды».

– Есть, – сказал ему в ухо Скиршакс.

– Попроси их посмотреть, что здесь не так, – приказал Виктор.

– Вы считаете?..

– Да, Чу, у нас протечка. И я хочу («46°», – провопил ему в ухо температурный датчик) иметь этого инкогнито как можно быстрее («47°» – пот тек по лицу, заливая глаза, мешая видеть данные на тактическом дисплее) и живого.

– Но тогда… – Скиршакс был явно дезориентирован и не знал, что и думать.

«48°».

Сзади грохнуло. Это спецназовцы из группы сопровождения взорвали пробойником перемычку между старым водоводом и тоннелем центральной энергосети. Виктор развернулся и бросился к открывшемуся пролому. Теперь двигаться было легче, вода, хлынувшая в пролом, сама тащила его вперед.

– Слушай, поймешь! – перебил он Скиршакса, поскальзываясь в очередной раз и продолжая разговор уже лежа на спине и двигаясь внутри кипящей реки ногами вперед. – Я запустил имитатор. Учти. Об этом… ооох!

– Ооох! – вырвалось у Виктора, когда с потоком грязной горячей воды он влетел в пятигранный в сечении тоннель энергосистемы и ударился о противоположную стену.

– Что? – не понял Скиршакс.

– Ничего! – обрезал его Виктор. – Учти. Об этом знаешь только ты.

Он поднялся на ноги и сопровождаемый двумя стрелками, норовившими поддержать его «под локоток», рванул туда, куда звали его мечущиеся по стенам тоннеля лучи фонарей группы сопровождения.

– Полагаю, – продолжал объяснять на бегу Виктор, – имитатор продержится максимум тридцать минут, но «Клоповнику» этого должно хватить. Как только группу накроют, объявишь, что с командующим нет связи и что ты, как старший из выживших по званию, на основании инструкции 7/19 пере даешь мои полномочия Тени. Тенью буду опять же я, но вся связь пойдет только через тебя.

Впереди с потолка вдруг упал столб зеленоватого света. Это спецназовцы вскрыли люк транспортной шахты, в которой оказалась включена аварийная система освещения.

– Чу, – сказал Виктор, вбегая в освещенное пространство. – Времени у тебя чуть. Как только они атакуют имитатор, ты должен быть уже готов. Так что делись на группы и уходи. На связи только ты, о передислокации никому ни слова. Имей в виду, гад знает, где искать. Все!

Он начал карабкаться по сброшенной сверху лесенке, когда снова подключился Юурш.

– Сообщение из Железной Башни, – сказал он медленно. – Император и фамилия…

– Понял, – кратко ответил Виктор, пролезая в люк и протискиваясь мимо страхующего лестницу спецназовца. – Ополченцы?

– Все, – так же кратко ответил Юурш. – Там был очень тяжелый бой. Все сожжено.

– Понятно. – Виктор начал подъем по впаянным в стену шахты скобам.

Через одиннадцать минут они поднялись на уровень «экспрессов». Здесь в тоннелях было полно испуганного и деморализованного неизвестностью народа. Вид вылезших из-под земли грязных, но вооруженных людей, в броне без знаков различия напугал прятавшихся здесь от ужасов войны горожан не меньше, чем явление демонов нижнего мира. Но нет худа без добра. Напуганные обыватели шарахнулись в стороны, освобождая отряду Виктора дорогу к лежащим в глубине терминала линиям болидов.

Все это время информация от Виктора и к Виктору на две трети шла через расползавшиеся, как тараканы по тайным щелям, группы Стрелков и на одну треть – через имитаторов, которые все еще были живы. Судя по обрывочным сообщениям, за прошедшее время сражение на планете и в ее атмосфере ничуть не ослабло. Напротив, как это ни странно, к настоящему моменту оно приобрело еще более ожесточенный характер, так как командование тыла ввело в бой свои резервы. Не утихал бой и вокруг Черной Горы, и Виктор, вспомнив странный разговор с настоятелем, приказал перебросить туда очень кстати ожившую неподалеку 117-ю бригаду резервистов.

Этот приказ он передал, уже вбегая через сдвинутую в сторону стенную панель на пустую платформу болидов. Как и ожидалось, болиды были заблокированы, а их тоннели обесточены. Но резервные генераторы сети оставались в рабочем состоянии, и, следовательно, поднять поле можно было в считаные секунды. Намного труднее было это поле ослабить.

Такой вариант эвакуации, вернее, штурма при чрезвычайных обстоятельствах, проигрывался на памяти Виктора лишь однажды – еще при старом императоре, 85 лет назад, – на учениях гвардейских полков. Вариант предусматривал свободный полет в трубе болида на ослабленном в 13 раз поле. Этот аттракцион следовало выполнять под барабанную дробь. Расчетные потери, по прикидкам тех давних учений, приближались к 15 процентам, но расчеты строились под гвардейцев в тяжелой броне, имевших спецоборудование, позволявшее эффективно снижать напряжение поля. Сейчас у них не было ни того оборудования, ни тяжелых доспехов, да и личный состав штаба – это не головорезы элитного гвардейского полка. Но выбора у Виктора не было. Попасть туда, куда ему нужно было попасть, быстро и незаметно, другим способом они не могли.

Летели они несколько быстрее, чем хотелось бы – около 600 километров в час, и 50 километров, проделанные за пять минут, стоили им очень дорого. Виктор потерял в трубе 49 процентов людей, включая Юурша и единственного аналитика, но он добрался до Заслонки и, следовательно, мог продолжать игру.

Сейчас они находились почти прямо под императорским дворцом. Этот терминал назывался Медвежий-Центральный и обслуживал преимущественно правительственные ведомства, находившиеся выше по склону горы. К ним вели шахты лифтов и наклонные тоннели, но эти, скорее всего перекрытые по тревоге коммуникации, Виктора не интересовали. Более того, он вообще не собирался появляться в залах терминала, где, по всей видимости, скопилось сейчас множество чиновников и служащих из трех или четырех министерств и полутора десятков ведомств и где наверняка присутствовала охрана – жандармы и контрразведчики. Виктора же интересовала дальняя часть технической зоны терминала, а именно обводная галерея за батареями охладителей. Здесь никого не было, а систему наблюдения его люди отключили первым делом.

За внешней стеной галереи находилась Заслонка – базальтовый язык двадцатиметровой толщины, за которым лежало основание четырехсотметровой металкерамитовой башни – Колонны, встроенной в пористую породу Малого Медведя и держащей на себе императорский дворец.

Колонна была создана, прежде всего, именно для этого – держать на себе колоссальную тяжесть центрального здания дворцового комплекса. Дело в том, что великолепный монументальный дворец-крепость, выстроенный в незапамятные времена еще Первым императором, начал проседать уже через полстолетия после завершения строительства. Все следующее столетие вопрос устойчивости здания не сходил с повестки дня дворцовых инженеров и решался преимущественно путем расширения и углубления фундамента. Действия эти, однако, вполне эффективными не были, и в конце концов проблему решили кардинально, встроив в сердце горы металкерамитовый столб, имевший в сечении почти шестьдесят метров и стоявший на гранитной подложке горы. Сама Колонна и ее щупальца-отростки, глубоко проникавшие в рыхлое тело горы и соответственно повышавшие прочностные характеристики конструкции, кроме всего, предоставили дворцовой администрации массу дармового служебного пространства. Насколько знал Виктор, в стволе Колонны был спрятан и «Парадиз» – резервный автоматический узел связи дворцового комплекса. Сам дворец, судя по тому, что успел увидеть Виктор еще час-полтора назад, был в значительной степени разрушен, и сейчас, вероятно, горел. Император, покойный император, фамилия и двор покинули дворец еще рано утром. Обслуга и охрана – разумеется, те, кто выжил после бомбардировки, или покинули комплекс, или сидели в бомбоубежище на глубине не более ста метров. Глубже в Колонну они спуститься не могли, потому что там проходила перемычка, ниже которой и должен был располагаться «Парадиз», всеми покинутый, никому не нужный и всеми забытый, а также резервные генераторы и прочая машинерия. Лучшего места, чтобы спрятать свой штаб – вернее, то, что от него осталось, – было не придумать. Все упиралось только в вопрос, можно ли проникнуть в Колонну снизу. Считалось, что сделать это невозможно, так как Колонна изолирована от внешнего мира. На самом деле нижний вход существовал, точно так же, как существовал проход через Заслонку. Виктор узнал этот секрет давно, 85 лет назад, во время учений Гвардейского корпуса. Теперь дело стояло за малым – сможет ли он добыть коды доступа.

Но прежде чем он смог заняться этим в высшей степени важным делом, даже прежде чем успел отдышаться после малоприятного путешествия сквозь трубу болида – «оседлав ураган», так сказать, – с ним связался Скиршакс. Полковник был лаконичен.

– По данным разведки, семьдесят три секунды назад штаб князя перестал существовать, – сообщил он. В связи с чем он, полковник Скиршакс, согласно полученным им ранее инструкциям, передает управление войсками Тени.

Виктор сел прямо на пыльный пол обводной галереи, привалился спиной к стене и, откинув крышку резервного прибора связи на левом запястье, быстро отстучал серию кодов доступа и идентификации.

– Я Тень, – отпечатал он на восьмикнопочной клавиатуре. Клавиатура была специальная, сжатая, но при известной тренировке на ней можно было работать достаточно быстро. – Код: дерево – семь – двенадцать – молния – плуг – звезда. Принимаю командование на себя. Я Тень.

«Станьте тенью, дети… кого-то там, – вспомнилась ему цитата из читанной еще в двадцатые годы книжки. – Ну где-то так».

На самом деле «Тень» было кодовым обозначением анонимного командующего обороной, формой управления войсками, предусмотренной для острых, нестандартных ситуаций. Ситуации предполагались самые разные, в том числе и такие, когда управление брал на себя офицер в невысоком звании. В этом случае анонимность позволяла ему командовать генералами.

«Ну что ж, поиграем в прятки», – сказал себе Виктор невесело, набирая вручную адрес Йёю. Одному Йёю да еще, может быть, демонам нижнего мира было известно, через какие коммутаторы и линии связи, через какие фильтры и ловушки прошел сейчас сигнал вызова. Во всяком случае, в ухе Виктора шипение, взвизги, рулады и треньканья не прекращались добрых двадцать секунд.

– Да, – сказал наконец мертвый механический голос.

– Говорит Шутник, – сказал Виктор в ответ.

– Слушаю.

– Вы в порядке?

– Вполне. А вы?

– Не очень.

– Чем могу?

– Код к Заслонке и нижние коды к Колонне.

– Ждите! – сказал Йёю.

– Жду, – не без надежды согласился Виктор.

Прошло не менее минуты, прежде чем нарочито грубо синтезированный голос сказал:

– Держите.

В то же мгновение тренькнул индикатор получения сообщений.

– Учтите, – сказал Йёю напоследок. – Кое-что могло измениться.

– Я понимаю, – согласился Виктор.

– Если да, – сказал Йёю, – ищите в диапазоне сто семнадцать – двести тридцать три. У этих людей слабое воображение. Мне кажется, они сделали бы что-то в этом роде.

– Спасибо, – от души сказал Виктор и отключился.

Коды не изменились. Йёю, как человек, не терпящий случайностей, просто подстраховался. Все «двери открылись», и остатки штаба Виктора проникли в основание Колонны и начали неспешный – а спешить они просто уже не могли – пеший подъем на отметку 210, где их ждал «Парадиз». Впрочем, на отметке 88 выяснилось, что ждал их не только «Парадиз».

Лестничную шахту залил яркий свет, на который моментально среагировали светофильтры в лобовом стекле шлема, и громкий голос, продублированный сообщением на всех основных каналах связи, потребовал:

– Сложить оружие, поднять забрала, подниматься по одному.

Глава 2. ВУЛКАН.

Шестой день второй декады месяца птиц, система звезды Кшай

Она проснулась сама и сразу – толчком – и так же сразу поняла, что спать больше не хочет и не будет. Она встала с постели, секунду постояла, как была, нагая, прислушиваясь к себе, но никакого особого беспокойства или иной причины, которая объяснила бы ее внезапное пробуждение, не нашла. Тогда она бросила взгляд на проекцию. 03:27. На борту было время второй ночной вахты.

«Сова Сци заглянула в мой сон», – решила она и, пройдя в душевую, сказала:

– Контрастный душ – пять минут, гигиенический душ – три минуты, массаж – пять минут, ветер пустынь и солнечный загар – три минуты.

И тотчас тугие струи горячей воды обрушились на нее сверху, ударили снизу и, наконец, со всех сторон. По привычке, выработанной еще в кадетские годы, графиня Йффай, стоя под душем, ни о чем не думала. Мозг ее был занят сейчас простой, но действенной процедурой мобилизации: она читала про себя поэму Гзинтса «Степной волк», причем читала именно так, как научил ее когда-то, на подготовительном курсе Академии Флота, психолог-методист, то есть считывая текст с древнего манускрипта, хранящегося в Сияющем Чертоге. На исходе шестнадцатой минуты она пропела вслух:

– Сердце волка остановилось в прыжке. Он умер, но его тень продолжала охотиться в бескрайней степи Сойжа. Вспомни об этом, когда Сча Кшачшаан улыбнется тебе в глаза.

С последним произнесенным словом закончилась и инициированная шестнадцатью минутами раньше программа, и капитан-командор графиня Йффай вышла из душевой кабины.

По-прежнему не одеваясь, она прошла в салон и села в глубокое кресло около низенького столика для напитков. Сейчас на столешнице неправильной формы, сделанной из черного полированного дерева с серебряными инкрустациями, стояли только один высокий кувшин из яшмы, семь крохотных серебряных чашечек и резная сигаретница из потемневшего от времени розового дерева. Не вызывая рабыню-служанку, Йфф сама налила в одну из чашечек немного кристально прозрачной жидкости – это была гегхская сахарная водка с Ойг,[15] обладавшая изысканным ароматом и традиционной крепостью в 57 градусов, – и сделала первый маленький глоток.

После этого она достала из сигаретницы длинную темно-красную сигарету и, прикурив от хранившейся здесь же зажигалки, вызвала проекцию.

Она долго – две или три минуты – любовалась своей дочерью Йаан, играющей в мяч, затем внимательно посмотрела в глаза жемчужной госпоже первой Э и, наконец, вернула улыбку своему мужу. Черный бригадир Яагш принял ее улыбку точно так же, как принял ее девять лет назад, в момент рождения Йаан Шу, с любовью и благодарностью, отразившимися на его мужественном лице, с которого еще не сошло выражение напряженного сопереживания. Она любила эту улыбку и хранила ее в накопителе своего личного вычислителя вместе с самыми дорогими образами прошлого и настоящего.

«Я люблю вас, полковник», – подумала она и убрала проекцию.

Она допила водку, выбросила окурок сигареты в утилизатор и вызвала служанку.

Одевшись, она вышла в галерею жилой зоны А и направилась к лифту, сопровождаемая неслышно пристроившимся за спиной телохранителем. Она не думала ни о чем конкретном, но была готова ко всему. Что-то должно было случиться, но боги даровали ей редкую возможность попрощаться с близкими и подготовить душу к подвигу и смерти.

Сигнал боевой тревоги застал ее перед бронированной дверью центрального поста. Стремительно пройдя сквозь обширное чечевицеобразное помещение, где на своих местах находились сейчас семь офицеров второй ночной вахты, она упала в командирское кресло и ударом по клавише опознавателя вывела всю оперативную информацию на свой экран.

В сущности, вычислитель уже выполнил за нее всю работу. Теперь ей оставалось лишь принять к сведению, что бой с тремя неприятельскими кораблями, который мог начаться через 673 секунды, начнется максимум на 195 секунд позже, если она проявит малодушие, или точно в расчетное время, если она будет действовать так, как положено имперскому офицеру в безвыходных обстоятельствах. Однако при любом сценарии смерть или плен были неизбежны. Ее крейсер, сопровождаемый лишь двумя почти игрушечными фрегатами, вошел в систему звезды Кшай семь минут назад и, следовательно, не успел еще выйти на режим мощности, позволявший мгновенный прыжок. Более того, их скорость была недостаточна и для боевого маневрирования, тогда как противники – линейный корабль ратай, примерно равный по классу имперскому крейсеру «Атр»,[16] и два их тяжелых крейсера классом не ниже «Леопарда» – уже вышли на боевой режим и шли – так распорядилась судьба – встречным курсом. В том, что перед ней враги, не могло быть и тени сомнения, потому что трем тяжелым кораблям ратай просто нечего было делать в глубине аханского пространства. В сложившихся обстоятельствах бой был неизбежен, а учитывая репутацию ратай, смерть была предпочтительнее плена, так что вычислитель, как могло показаться, уже решил за графиню Йффай и этот вопрос.

Но вычислитель всего лишь машина. Ему не дано мыслить человеческими категориями, даже если те алгоритмы, которыми он оперирует, были изначально вложены в него именно людьми. Вот поэтому он, вычислитель, только предполагает, а располагает все-таки человек, который есть творение Вечносущих и обладает свободой воли.

– Выполняем «Вулкан»! Боевое расписание «два плюс один», – скомандовала Йфф и начала быстро набирать на ручном пульте коды доступа к святая святых корабля – системе выживания.

То, что она собиралась сделать, лежало за гранью простого риска. Этот вариант назывался «Вулкан», но настоящее – полное – его название было «Прыжок в кратер вулкана». Расчетные потери при выполнении данного боевого приема были выше семидесяти процентов, шансы на выживание корабля были ниже 25 процентов, и при всем этом выполнить маневр мог только офицер, имеющий соответствующую подготовку. И таким офицером, так уж случилось, на борту крейсера была сейчас одна Йфф. Необходимую подготовку графиня проходила дважды – на последнем курсе академии и на Курсах Адмиралтейства для высшего командного состава флота непосредственно перед назначением на должность командира тяжелого крейсера.

Ей тогда удалось войти в число немногих (семнадцать процентов от общего списка), относительно которых медики не смогли прийти к однозначному заключению, что они НЕ СМОГУТ выполнить «Вулкан», оставаясь в сознании. Так что риск оставался запредельным. А ведь кроме РИСКА были еще БОЛЬ и ОТВЕТСТВЕННОСТЬ. Другим членам экипажа будет легче: они или умрут сразу, или потеряют сознание, или выдержат и смогут подключиться на последнем этапе. Именно поэтому все посты занимали сейчас сдвоенные вахты, и третья – резервная – ожидала своей участи у дублирующих пультов. Но первый пилот – кем бы он ни был по штатному расписанию крейсера – должен быть в сознании все время. И именно от него все в конечном счете и зависело. Если будет кому предъявлять счет. «Так, наверное», как изволит выражаться князь Яагш.

На этот раз первым пилотом будет она, капитан-командор графиня Йффай.

Добравшись до реестра запретов и регламентации, она недрогнувшей рукой впечатала в него приказ отмены. Приказ, согласно процедуре, предусмотренной для таких – крайних по своей сути – случаев, пришлось повторять три раза. Таков был порядок, и Йфф следовала ему неукоснительно. Смирившись с неизбежным, внутренний контроллер отменил весь список и отключился, после чего в левом верхнем углу главного экрана зажглась и запульсировала, как маленькое гневное сердце, рубиновая пятиконечная звезда.

Все.

Теперь уже в голосовом режиме Йфф отдала последние приказы, одновременно надевая гарнитуру ментального декодера. Читать мысли, хотя он и назывался ментальным, декодер не мог, но четко – или близко к тому – сформулированные приказы он считывал прямо с «внутренней речи», одновременно передавая наиболее важные сигналы и данные в слуховую и зрительную кору головного мозга пилота. Так было быстрее и, значит, эффективнее.

– Фрегатам, отстать! – скомандовала командир тяжелого крейсера «Гепард 47» графиня Йффай и далее обращалась уже только к экипажу своего корабля.

– Принимаю управление на себя. Порядок подчинения стандартный, – сказала она. – Энергетики!

– Здесь, – откликнулся пост энергетиков.

– Аварийный выход на максимальную мощность через шестьдесят две секунды.

– Есть, максимум. Время пошло.

– Навигатор!

– Здесь.

– Курс на ратай.

– Есть, курс на ратай.

– Врач!

– Здесь.

– Комплекс «Нирвана» всем, Зет Аш в варианте «минус один» всем первым номерам, готовность ноль для вторых и третьих. Мне – «Змеиное Молоко».

Между тем ратай уже отреагировали на появление аханских кораблей и начали производить боевое перестроение. Их маневр был однозначен и прост, потому что их вычислители, которые были не лучше и не хуже аханских, по-видимому, поведали ратай ту же печальную для аханков и оптимистическую для их врагов версию событий, что рассказал и ей вычислитель ее собственного крейсера. Однако Йфф знала то, чего не знал и, как она надеялась, не мог знать противник. У нее, а значит, и у ее крейсера был шанс. И если у нее получится то, что она задумала, тогда уже ратай ожидает очень неприятный сюрприз, который они, ратай, навряд ли переживут.

Йфф зло усмехнулась, наблюдая маневры врага. Сейчас она чувствовала себя охотником, которого зверь по ошибке принял за жертву.

«Животные голодны, – подумала она в привычной для флотских офицеров манере думать о ратай, как о животных – умных, коварных, опасных, но всего лишь животных. – Они почувствовали запах аханков и пустили слюну, но они еще не знают, что охотник тоже голоден!».

Ее размышления прервал нарастающий гул, вскоре переросший в пронзительный визг. Никакие изоляторы и компенсаторы не могли справиться с этим явлением, потому что просто не были рассчитаны на такой режим работы генераторов поля, какой задали сейчас – по ее приказу – энергетики. Если бы регуляторы центрального контроллера не были отключены, главный вычислитель никогда не позволил бы совершиться такому грубому нарушению регламента, но даже теперь он делал все, что мог – изумрудно-зеленый свет максимальной тревоги залил центральный пульт.

«Пусть, – согласилась с ним Йфф, закрывая глаза. – Ты прав, друг, а мы все кругом не правы. Но это наш выбор».

Перед ее внутренним взором открылся великий космос, сквозь который мчались на встречу с судьбой ратайские корабли. Крохотные оранжевые цифры и символы, малиновые стрелы и дуги обозначали курсы, векторы движения и векторы внутренней ориентации полей, скорости и дистанции эффективного поражения. Свое собственное оружие Йфф чувствовала как бы краем сознания: подстраивающиеся под меняющиеся углы атаки лазерные кластеры, наводящиеся на пойманные комплексами наведения корабли противника ракеты, подрагивающие от напряженного поиска еще не обнаруженных целей плазменные пушки систем ПРО.

Визг генераторов поднялся еще на октаву, превращаясь в непереносимый свист. Заныли зубы, побежали по коже многотысячные отряды муравьев, боль твердыми пальцами вонзилась в уши. Но почти тотчас на голову Йфф, отсекая звуки внешнего мира, опустился шлем боевого комплекса. Одновременно кресло окутало ее системой принудительной демобилизации и подключило систему жизнеобеспечения. Она почувствовала укол в руку, и ледяной холод, расползшийся от локтя и ниже, сказал ей, что дороги назад нет: «Змеиное Молоко» уже неслось с потоком крови, растекаясь по ее телу.

– Вычислитель! – скомандовала она. – Марш Гарретских Стрелков!

И почти мгновенно в ее уши вошел грозный мотив, в котором слышался шум сражений, лязг стали и мерная поступь штурмовых колонн, вопли умирающих и стоны раненых, проклятия и брань, и стук крови в висках на гребне боевого безумия. Но надо всем этим звучали ноты торжествующей гордости и чести, с которыми идут в бой настоящие бойцы, чтобы победить или умереть. Под этот марш не раз шел в бой ее муж; вероятно, и сейчас он тоже уже в бою, потому что если ратай здесь, значит, это война. Под этот марш пойдет сегодня в свой первый и, возможно, последний бой и она – капитан-командор графиня Йффай, княгиня Яагш.

«Я люблю вас, полковник», – подумала она, и сразу вслед за этим пришла первая волна.

Ей показалось, что ее всю – с головы до ног – окатило крутым кипятком. Боль была мгновенной и оглушительной, но продолжалась недолго.

«Волна пришла, волна ушла, – говорил ей инструктор. – И так от трех до пяти раз. Но настоящая боль, как я понимаю, приходит потом».

Йфф не очень хорошо разбиралась в физике процесса, инициированного ее приказом. В конце концов, она была не физиком, а пилотом, и знать должна была, прежде всего, то, что имело непосредственное отношение к пилотированию. Она не знала точно, что теперь происходит, вернее, знала только то, что ей сочли нужным сказать, но, если честно, не была уверена и в этом. Сказать можно все, а насколько сказанное соответствует истине, она не могла оценить ни тогда, когда ее этому учили, ни тем более теперь, когда времени на размышление уже просто не было. Однако если исходить из рассказанного лектором во время подготовки, то картина происходящего выглядела следующим образом. В нормальных условиях генераторы поля работали в строгом и неразрывном взаимодействии с пси-креативными процессорами, которые, собственно, и формировали тело поля. Таким образом, каким бы мощным ни было поле в данный момент времени, его структура всегда соответствовала физическим характеристикам пространства, в котором находился корабль, и тактическим задачам момента, сформулированным экипажем. В свою очередь, регуляторы центрального контроллера не позволяли процессам генерации поля развиваться стихийно. Именно поэтому положение ее крейсера и оказалось столь плачевным при неожиданной встрече с ратай. Выйдя из прыжка, аханки не успели вывести пси-креативные процессоры на оптимум, что, в свою очередь, определяло сопоставимо низкий уровень мощности поля и, следовательно, накладывало непреодолимые ограничения на увеличение скорости и свободу маневра.

Но сейчас все происходило по-другому, вразрез со всеми веками вырабатывавшимися правилами и регламентами. На пике мощности генераторов фоновое поле, выведенное на максимум, но не структурированное не успевшими его адаптировать пси-креативными процессорами, вывод которых на продуктивный максимум был просто невозможен за столь короткое время, развивалось именно стихийно. Бурно формирующееся тело поля начинало самопроизвольно закручиваться вокруг оси движения крейсера, приобретая веретенообразную форму. При этом авторотация поля имела несколько существенных следствий. Во-первых, скорость корабля стремительно нарастала, причем на высоких оборотах относительная скорость корабля росла скачками, которые уже не ощущались внутри корпуса в виде вполне ожидаемых при таких ускорениях перегрузок. Во-вторых, тело поля защищало корабль от любых внешних воздействий. Оружие противника становилось просто бесполезным. Если бы дело ограничивалось только этим, то лучшего боевого приема, чем десинхронизация генераторов поля и пси-креативных процессоров и придумать было бы нельзя.

Увы, у «Вулкана» имелись и другие следствия. Раскручивание тела поля вызывало к жизни так называемые ротационные вихри, или просто ротационные поля, которые начинали хаотично гулять в корпусе корабля. Они нарушали работу многих приборов, но как минимум часть из них от воздействия ротационных вихрей можно было защитить. Защитить корпус было невозможно в принципе, как невозможно было угадать, а тем более рассчитать, какой из узлов корабля будет разрушен или поврежден. Здесь, судя по накопленному опыту, могло случиться (или не случиться) все что угодно. То есть следствия эффектов ротационного поля лежали в области полной неопределенности.

Еще хуже дело обстояло с воздействием вихревых полей на организм человека. Некоторые люди умирали сразу, как только оказывались под их воздействием. Другие – в разные моменты времени до полного прекращения процесса. Но все оставшиеся в живых испытывали невыносимые боли, вызванные воздействием полей на нервную систему, и в большинстве случаев теряли всякую способность осмысленно действовать, что сводило на нет все положительные следствия «Вулкана».

Несмотря на усиленные исследования в этой области, продолжавшиеся уже без малого 200 лет, до сих пор не было найдено никакого эффективного средства защиты человека от воздействия вихревых полей. Препарат «Нирвана» был лучшим, что смогли предложить аханские ученые, хотя и он не гарантировал даже девяностопроцентной выживаемости; к тому же следствием его приема была полная потеря сознания. Но в том-то и дело, что лететь бесконечно долго в таком режиме было невозможно. Максимальное расчетное время использования эффекта десинхронизации генераторов и ПК процессоров колебалось в пределах 600 секунд. И все это время кто-то – хотя бы один человек – должен был оставаться в сознании, чтобы решить, когда прекратить процесс аварийной остановкой трех из четырех генераторов, и какие маневры – из небогатого списка возможностей – провести до, в ходе и сразу после прекращения процесса. А на завершающей стадии броска надо было ведь еще и воевать, так что кто-то из команды должен был быстро проснуться. Стимулятор Зет Аш был самым лучшим средством для этих целей, но, не считая умерших и сильно пострадавших, он был способен разбудить сразу лишь каждого пятого. Иногда чуть больше, но иногда и меньше. Вот поэтому для «Вулкана» и использовалось боевое расписание два плюс один. Кто-нибудь да выживет, если, конечно, выживет капитан Йффай и ее крейсер.

– Время Ноль, – объявила Йфф, и в правом верхнем углу поля зрения начался отсчет времени.

00:00:01.

Скорость: максимум минус 63 %.

Отклонение от курса: 0,3 секунды.

«Коррекция!» – подумала она, и следивший за ее взглядом шлем обозначил скорректированный курс крейсера рубиновым пунктиром. Рубиновая стрела упиралась в воображаемый центр ратайского построения.

«Е………………………..сть!».

Вторая волна сбила дыхание и на мгновение застлала глаза кровавой пеленой, но Йфф справилась.

00:00:19.

Скорость: максимум минус 13,2 %.

«Был скачок?» – подумала она, подавляя рвотный позыв.

Шлем среагировал мгновенно: в лицо ударил поток холодного кислорода, и тут же последовал новый укол, на этот раз в левую руку. Система жизнеобеспечения боролась с тем, с чем могла справиться она, предоставляя капитану Йффай справляться с тем, с чем человеку справиться, как считалось, не дано.

00:00:21.

В ушах гремели литавры сводного оркестра Его Императорского Величества Отдельного Гвардейского корпуса. Оркестр исполнял вариации на тему Песен Гордости.

Это была запись, которую подарил ей Вараба три года назад, после смотра гвардейских полков. Он ничего не сказал тогда, только с молчаливым пониманием посмотрел ей в глаза и вложил в ладонь маленький блок-накопитель с песнями и маршами гвардейских полков. Для флотского офицера такой интерес к гвардейским символам был более чем странен. Впрочем, ее извиняло то, что она была женой бригадира. А он умел замечать даже такие мимолетные вещи, как блеск в глазах или тень, прошедшая по ее лицу. Вероятно, он заметил что-то во время церемонии и преподнес ей маленький презент, который многое мог сказать о ней и о нем. Он вложил блок-накопитель ей в ладонь, сжал пальцы ее руки, заставляя их собраться в кулак, и поднеся быстрым и сильным движением ее кулак к своим губам, поцеловал.

Бригадир аназдар Вараба, князь Яагш умел быть галантным кавалером. Даже через десять лет после свадьбы.

00:00:36.

Скорость: максимум минус 0,9 %.

Курс после коррекции: оптимум (погрешность 0,2 %).

Продольное вращение: скорость 0,2 оборота в минуту.

Вращение поля: нет данных.

Третья волна пришла вместе с мощной вибрацией. Кресло под Йфф изо всех сил пыталось погасить частые хаотичные колебания, но полностью справиться с ними не могло. Впрочем, капитану Йфф было сейчас не до вибрации – позвоночник скрутило невыносимой болью, и легкие наполнились огнем, которым невозможно было дышать.

00:00:42.

Боль не проходила.

«Уже?» – удивилась она, и в этот момент внутренний взор затопила тьма.

Она не испугалась, на страх не было ни сил, ни времени. Она открыла глаза. Центральный экран был мертв, на боковых – дополнительных – экранах шли ливни помех. По центральному пульту пробегали всполохи электрических разрядов.

«Проекция на забрало», – приказала она, не раскрывая сведенного судорогой рта.

Перед глазами появилось нечеткое колеблющееся изображение, но одновременно она почувствовала, что декодер снова готов подавать информацию прямо в мозг, и опустила веки.

00:00:58.

Боль оставила ее измученное тело так же стремительно, как и атаковала его двадцатью двумя секундами раньше.

00:01:02.

Скорость: максимум плюс 0,1 %.

Курс после коррекции: оптимум (погрешность 0,4 %).

Продольное вращение: скорость 1,7 оборота в минуту.

Вращение поля: нет данных.

Список неисправностей:…

«Пропустить!».

Она могла быть спокойна: если бы разрушилось что-то по-настоящему важное, вычислитель не стал бы вносить это в список, а вывел бы поверх главного изображения.

Список потерь:…

«Пропустить!».

Она уже знала главное – об этом сообщала диаграмма в правой нижней части зрительного поля, – крейсер потерял 1,5 процента первых номеров, 2,3 процента – вторых, и 0,8 процента – третьих.

00:01:22.

«Четвертая? Нет!!!!!!!!!!!».

На этот раз боль вошла раскаленной иглой в каждое нервное окончание ее несчастного тела, ее «божественного тела», которое так любил бригадир Яагш; ее великолепного, сильного и здорового тела, которое никогда не обременяло ее необходимостью принимать себя в расчет. Сейчас волны боли терзали ее плоть с неистовством демонов нижнего мира, но она не могла даже кричать, потому что челюсти были сведены мгновенной судорогой, так же как и голосовые связки. Боль затопила сознание, и капитан-командор Йффай едва не рухнула в пропасть беспамятства, потому что по всем законам божеским и человеческим она должна была сейчас если не умереть от болевого шока, то хотя бы потерять сознание. Милосердия ради. Но «Змеиное Молоко» уже действовало, и сознание Йфф решительно прорвалось сквозь затопившую разум боль, как раз вовремя, чтобы увидеть первые – пристрелочные – пуски ратай.

Завопили сигналы громкого боя, но Йфф блокировала бессмысленную суету систем ПРО. Бесполезно и не нужно. Из кокона не выстрелишь, точно также, как кокон не пробить извне.

«Вперед!».

00:02:15.

Боль украла у нее почти минуту жизни.

00:02:25.

Крейсер вышел на нормальный максимум скорости, но продолжал ускоряться. Под надрывный вой тревожных сирен, под дикий визг работающих на пределе генераторов поля и гордый марш Гарретских Стрелков «Гепард 47» несся на врага, содрогаясь от волн вибрации, беспорядочно прокатывавшихся по его корпусу.

«Идут, идут стальные батальоны…»

00:02:37.

Скорость: максимум плюс 8,9 %.

Курс: оптимум (погрешность 0,3 %).

Продольное вращение: скорость 4,2 оборота в минуту.

Вращение поля: нет данных.

Список неисправностей:…

«Плевать!».

Список потерь:…

«Прости… иииииии!».

«Сомкните шеренги! Мечи обнажите…»

00:03:01.

Боль, боль, боль, одна только боль, и три тяжелых корабля ратай, производящие пуски с бешеной скоростью, определяемой стремительно сокращающейся дистанцией.

Список потерь:…

«Сколько это 22 % от 863?».

00:03:12.

Скорость: максимум плюс 17 %.

«Еще один скачок?».

Диаграмма потерь в правом нижнем углу поля зрения окрасилась в бирюзовый цвет.

34%

«Эти люди…».

«Кровавое солнце восходит…»

Литавры.

00:03:27.

Ратай начали маневр уклонения.

«Коррекция курса!».

Воздух перестал поступать в легкие. Не как будто. На самом деле. Что делала система жизнеобеспечения, она не знала, потому что почувствовать комариные укусы инъекций сквозь стену запредельной боли она не могла. Но «Змеиное Молоко» держало ее разум, не давая ей сойти с ума или уйти в забвение каким-либо другим способом.

Перед внутренним взором возникли огромные, пылающие оранжевым огнем, буквы:

«ВНИМАНИЕ! ОСТАНОВКА ДЫХАНИЯ! ВНИМАНИЕ! ОСТА…».

«Убрать!» – приказала она.

00:03:29.

У нее есть еще как минимум 200 секунд.

«Вперед!».

00:03:42.

Скорость: максимум плюс 19 %.

Курс после коррекции: оптимум (погрешность 0,01 %).

Продольное вращение: скорость 12,9 оборота в минуту.

Вращение поля: нет данных.

Список неисправностей:…

«Пропустить!».

Список потерь:…

«Не зря!».

На иллюзорных обводах веретена начали возникать вспышки ядерных взрывов. Это добрались до цели боеголовки ратай.

Без воздуха жить нельзя.

«И в грозный час…»

00:03:46.

Ратай пытались уйти, продолжая тем не менее стрелять без остановок, и еще больше – хотя куда больше-то? – взвинтив темп пусков.

00:03:51.

«Куда пропали 5 секунд? Или 6?».

00:04:03.

Скорость: максимум плюс 23 %.

Дистанция: плюс 12 секунд.

«Мне хватит…».

00:04:09.

«Куда девается время?».

«Коррекция курса!».

00:04:11.

«Так держать!».

ВНИМАНИЕ! ПАДЕНИЕ СЕРДЕЧНОГО РИТМА! ВНИМАНИЕ! ПА…

«Всего 20 секунд, пожа… ааааааааааа!».

00:04:18.

«Боги!».

00:04:19.

Ратай перестали стрелять.

00:04:21.

«Йаан, девочка моя…».

ВНИМАНИЕ! ПАДЕНИЕ СЕРДЕЧ…

00:04:22.

«Но мы пройдем…»

00:04:25.

ДИСТАНЦИЯ!

«Зет Аш всем! Повторяю, Зет Аш всем!».

00:04:31.

«Всем… цели!».

00:04:33.

«Аварийная остановка первого… – она бросила взгляд на индикатор работы генераторов (третий только что отключился сам), – и четвертого генераторов».

ВНИМАНИЕ…

«Неважно. Уже не…».

Корабль тряхнуло, еще раз, и еще. Где-то с грохотом рушились металлокерамитовые переборки. Она не могла это слышать сквозь шлем боевого комплекса, но ощущала всем телом.

«Атака!» – скомандовала она сквозь мрак, затопивший поле зрения. – «Пли!».

«ОСТАНОВКА СЕРДЦА», – сказал ей декодер, впихнув сообщение так глубоко в поглотивший ее мрак, что она смогла его услышать.

«Готовность?» – спросила она, умирая.

Декодер не понял ее и не ответил.

«Неужели зря?..».

– Неужели зря? – выдохнула она вместе с мокротой и, как ей показалось, с кусками легких. Так это ощущалось после долгого приступа удушливого кашля, настигшего ее сразу вслед за первым самостоятельным вздохом.

– Успокойтесь, командир! – сказал где-то далеко в жарком кровавом тумане уверенный голос. – Все в порядке. Вы их сделали!

«Сделали? Боги! Мы их сделали!».

– По… потери? – Говорить было трудно, слова застревали в пересохшем горле.

– Потом, командир, – попытался успокоить ее тот же голос.

– Кто это? – спросила она, пытаясь хоть что-то рассмотреть в застилавшем глаза тумане. – Кто? – спросила она и попыталась сесть, но оказалось, что тело ее не слушается.

– Лейтенант Оор, командир.

– Сколько? – спросила она.

– Четыреста сорок шесть, – смирившись с неизбежным, ответил лейтенант Оор.

«Больше пятидесяти процентов, но меньше семидесяти».

– Кто?

Он ее понял:

– Капитан второго ранга Шуиш.

– Крейсер?

– Могло быть хуже, – уклончиво ответил Оор. – Но мы «на плаву», и к нам идет помощь.

– Кто?

Он снова понял ее вопрос:

– В систему только что вошел наш линейный крейсер.

«Слава богам!».

– Сколько я?..

– Восемнадцать часов.

– И?..

– Теперь все в порядке. Клинический комплекс справился. Но мы едва успели.

– Спасибо.

– Рад служить под вашим командованием, графиня.

Это было последнее, что она услышала. Силы оставили ее, и она уснула.

Глава 3. КОРОЛЕВА.

Седьмой день второй декады месяца птиц, планета Ойг

Снежная равнина казалась бесконечной, хотя на самом деле ни бесконечной, ни даже очень большой не была. Просто с той точки, откуда смотрела на нее Лика, не были видны ни горы, ни леса, ограничивающие Низкий Каэр. А еще, если смотреть с высоты голого скального выступа, на котором, собственно, и стояла сейчас Лика, Низкий Каэр представал овеществленным смыслом слова «ровный». Равнина выглядела, как туго натянутое белое полотно, ровная, как стол – «как столешница, конечно», – гладкая и безграничная. И это тоже было ошибочным впечатлением. За спиной Лики редкие каменные зубы, без всякого порядка торчащие из глубокого снега, сменялись скалистыми сопками, которые чем дальше на север, тем больше походили на горы, пока горами и не становились километрах в ста за ее спиной. Но и на юге, даже на том пространстве, которое охватывал глаз, насколько знала Лика, имелись как минимум три мелкие речушки, скованные сейчас льдом и присыпанные сверху снегом, и множество мелких, и не таких уж мелких, оврагов. Были здесь и пологие подъемы, и такие же плавные спуски, то есть местность ровной отнюдь не была. Но отсутствие деревьев и снег, упавший на Восточный Каэр полтора месяца назад, скрывали эти топографические излишества, лаская глаз фантастическим зрелищем бескрайней снежной равнины. А леса юга, востока и запада прятались за обрезом близкого горизонта.

«Все сплошной обман, – усмехнулась про себя Лика. – Фикция и надувательство, но псы-то настоящие!».

Она прищурилась, вглядываясь в сверкающую под солнцем снежную гладь. Километрах в пяти к югу однородную белизну равнины нарушали движущиеся темные пятна. Это была ватага больших псов: вожак, три самки и пять подросших за осень щенков. Большие псы, впрочем, на собак похожи не были, на волков соответственно тоже. Скорее они напоминали овец размером со взрослого медведя, снаряженных клыкастой пастью и когтистыми лапами. Были они по-волчьи неутомимы в беге и так же опасны. Кроме того, они ходили ватагами.

Эта ватага шла с запада. Псы были, скорее всего, сыты, поохотившись вволю в редколесье Золотой долины, где жизнь не замирала и с наступлением зимы. Было неясно, что погнало их на восток, но для Лики это было не суть важно. Псы предоставляли ей великолепную возможность охоты на крупного зверя, и не только. Хотя природа или боги и сотворили псов охотниками, сегодня дичью будут именно они. Для нее, для королевы Нор.

Она легко слетела со скалы – высота была детская, всего одиннадцать метров, – пробила плотный наст, провалившись почти по пояс, тотчас выбросила свое тело на поверхность и стремительно понеслась по снегу, догоняя бегущих псов. Слабый восточный ветер задувал сбоку, относя ее запах в сторону, а слух у псов был не так, чтоб очень, поэтому «услышали» они ее только тогда, когда, отмахав добрых четыре с четвертью километра, она приблизилась к ним метров на двести. Животные сразу насторожились и закрутились на месте, отыскивая врага. Заметить темную фигуру, несущуюся по белому сияющему снегу, было делом секунд, но за эти краткие мгновения Лика сократила дистанцию почти вдвое. С душераздирающим визгом, служившим псам сигналом опасности, ватага качнулась от нее, стремительно развернулась к югу и ударилась в бег. Впрочем, шансов у них не было никаких – Лика бежала намного быстрее и очень быстро сокращала дистанцию – интереснее было другое, почему они бросились бежать, а не атаковали ее сами? Ведь хищники как-никак… да еще и ватага, а она одна. Но, вероятно, звериный инстинкт подсказал им, что на этот раз сила не на их стороне, и существо, которое их преследует, опаснее любого другого, опаснее лесного тигра, и уж точно опаснее человека, хотя человеком и является.

Так оно и было, и боялись они ее не зря. Лика была не вооружена, вернее, за поясом на спине у нее был заткнут короткий кинжал, но предназначался он для другого. Стоило ли выбираться на охоту в одиночестве, в дикие безлюдные просторы Каэра, чтобы убивать зверей сталью. Однако ее руки и ноги могли быть смертоноснее кинжалов и мечей, вот только почувствовать их силу, дать волю своим могучим возможностям Лика могла не часто. Королевы и вообще-то редко остаются одни, а так, чтобы остаться совсем-совсем одной – об этом, как правило, и мечтать не приходится.

Когда расстояние до замыкающей группу самки сократилось метров до двадцати, на одну короткую решительную секунду Лика резко ускорилась – так, что морозный воздух, сдобренный тяжелым звериным запахом, с силой ударил ее в лицо – и еще больше сократив дистанцию, прыгнула вперед. Она взлетела над снегом невысоко, всего метра на два, не больше, и, как выпущенная из лука стрела, полетела вдогон псам, медленно, по чуть-чуть – так ей казалось – сокращая и без того мизерное расстояние, отделявшее ее от ватаги. Перевернувшись на лету, она ударила суку ногами в спину, почувствовав, как ломается под ее ступнями позвоночник животного, оттолкнулась, и пролетев еще метров восемь, настигла вожака. Лика упала ему на спину, одновременно захватывая руками голову животного. Самец не остановился, только присел было под неожиданно свалившейся на него тяжестью и снова рванул вперед, но было уже поздно. Быстрым и мощным движением рук Лика сломала ему шею и соскочила на снег раньше, чем рухнуло безжизненное тело пса. Крутнувшись на месте, она выцелила вторую суку, и в два коротких прыжка догнав ее, ударила сжатыми в щепоть пальцами в висок. Кости черепа хрустнули под ее пальцами, и псина, с коротким визгом отлетев на несколько метров в сторону, упала замертво.

«Достаточно, – сказала себе Лика, останавливаясь и провожая взглядом удиравших без оглядки щенков и единственную оставшуюся в живых взрослую самку. – Не пропадут, а мне уже хватит».

Она посмотрела на лежащих на снегу зверей. У них был удивительно красивый мех цвета старого потемневшего серебра. Собственно, из-за этого меха она и напала на «бедных животин». Трех больших шкур должно было вполне хватить на ковер, который она решила подарить Максу на день рождения. Скорняки-той'йтши обработают мех, скроят и сошьют полотнище ковра, а ювелир Шен Hoop отделает края плетенным из серебряных и золотых нитей шнуром, но – главное! – в центре ковра из меха черно-бурых лис – на них она тоже охотилась сама – будет выложен иероглиф Ё.

Лика улыбнулась, представив лицо Макса, когда он увидит ее подарок. Конечно, немного отдает мещанством, но не полный моветон. И потом, кто бы что ни говорил – «Пусть только попробуют!» – но ей самой идея нравилась, и отступаться от задуманного она не привыкла.

«Заодно и проветрилась», – снова, с чувством полного довольства, улыбнулась она и «свистнула» флаер. Машину (борт 01 – личный флаер королевы Нор), высадившись на рассвете километрах в сорока отсюда, она отослала в горы Северной Гряды, так что ждать пришлось минут восемь, не меньше. Во всяком случае, она успела не только сделать несколько глотков чудного местного виски – «Ну да, да! Солодовой водки, конечно!» – но и выкурить непременную пахитоску, пока флаер разыскивал ее на равнине Каэр. Потом она быстро, хоть и не без натуги, забросила в нижний, грузовой, отсек флаера тяжеленные – даже для нее – туши псов и, забравшись в салон, потребовала у вычислителя кофе, бренди и приятную музыку. Лететь до дома, даже на максимальной скорости, было долго. Как минимум час.

Лика задала вычислителю курс, откинулась на спинку пилотского кресла, и сделав первый глоток горячего – несколько более горького, чем его земной аналог, – кофе, закурила новую пахитоску. Внизу мелькали заснеженные леса Каэра, а в салоне флаера было тепло и уютно, и звучала полная версия «Фантазий» сумасшедшего герцога Зуайи, которая могла создать хорошее настроение даже у закоренелого пессимиста и ипохондрика. Лика не была ни пессимисткой – больше не была, – ни ипохондрической особой – с ее-то Маской! А герцог Зуайя действительно был гениальным – пусть и сумасшедшим – композитором, и сумасшествие его было веселым, пряным и пьяным, а не мрачным и темным, как обычно случается с гениями. От его музыки даже кровь, казалось, начинала бежать быстрее, и хотелось гулять и куролесить, и делать веселые легкие глупости, и петь, и пить, и любить.

Лика улыбнулась («Жизнь прекрасна!») – и сделала глоток бренди. Песни Зуайи не просто создавали ей хорошее настроение, они, если честно, стали для нее чем-то вроде личного гимна, мелодией ее жизни, с тех пор как лет девять назад она впервые услышала их в доме Йёю. Лауреат не только знал толк в радостях жизни, в ее вкусностях и редкостях, но и великолепно ориентировался в культурном пространстве империи. А песни, написанные, между прочим, его двоюродным («Или троюродным?») дядей, удивительно точно отражали суть и ритм жизни Лики, теперешней Лики, разумеется; являлись музыкальным образом существования в мире империи блистательной королевы Нор.

Быть королевой ей нравилось. Еще больше ей нравилось быть такой королевой. Она буквально упивалась своей новой ролью, своим новым образом, в котором переплелись, слились и сформулировались заново ждущая счастья мечтательная питерская девушка Лика, и сумасшедшая охотница – графиня Ай Гель Нор, и веселая императрица Катя Вторая, и создавшийся в голове Лики фантастический образ волевой и деловой женщины, какой-нибудь железной леди Маргарет или «единственного мужика в правительстве» Голды Меир. Ей нравилось самой принимать решения, строить с нуля свое собственное – гегхское – королевство, крутить интриги, повелевать и жаловать, не меньше, чем танцевать и гулять сутками напролет на пьяных и гламурных «вечеринках» имперской знати. При всем при том Лика оставалась сама собой и не была готова – не хотела просто – перенимать то, что ей было чуждо и неприятно. Вот, например, как не была она карьеристкой (если здесь уместно, конечно, такое определение) в прошлой своей жизни, так не стала ею и в жизни нынешней. Правильно говорит Макс, ее Макс, человек лишь то, что он есть, все остальное пустяки. Ничего шибко умного, но ведь верно! А карьеризм… Что ж, будь она не сама собой, а чем-то иным – кем-то другим – могла быть уже и императрицей!

Она вспомнила Вашума, как он стоял перед ней в ночь после коронации и большого приема. Он стоял перед ней и тоже был в тот момент лишь тем, чем он был: не императором, облеченным нечеловеческой властью, а именно человеком. Мужчина стоял перед женщиной и объяснялся ей в любви…

– Я буду ждать, – сказал он ровным голосом, когда она отказалась стать его женой. – Я буду ждать. Возможно, когда-нибудь вы измените свое решение.

С тех пор он повторял свое предложение трижды, и трижды она отказывалась стать императрицей. К чести императора, он ни разу не дал воли своему божественному гневу. А ведь мог.

«О да! – согласилась она. – Вашум может! Но…».

– Я буду ждать, – говорил он, и они расставались друзьями.

Последнее по времени предложение он сделал ей месяц назад.

От мыслей о Вашуме ее отвлек экстренный вызов из дворца.

«Что они, совсем с ума посходили? – недовольно поморщилась Лика. – Я же сказала, не беспокоить! Сошлю в… к чертовой матери сошлю! Всех!».

– Слушаю! – сказала она, предвкушая волну чистого и праведного гнева, которую обрушит на того стервеца – «или стерву», который осмелился нарушить ее «приключение».

– Моя королева, – сказал ей в ухо граф Саар, ее министр безопасности, и голос его, вернее интонация Саара, сразу насторожили ее и настроили на худшее. – Война!

– Война, – сказал Саар, и Лика почувствовала, как напрягается в ней Маска. – Полчаса назад прибыл крейсер «Адмирал Иййш» с посланием от адмирала Стаййса. Война! Ратай атаковали наши линии в семи секторах, предпринята атака на Тхолан. Восемнадцатая флотилия отзывается в распоряжение адмирала, а вас – по распоряжению императора – приказано срочно эвакуировать в Тхолан.

«Итак, они решились, – сказала она себе. – Вашум был прав. Прошло десять лет, и они начали. А он? Он решил не рисковать и вытащить меня в Тхолан?».

Перед ней возникло лицо императора, его глаза смотрели в ее глаза, смотрелись в них.

«Рыцарь, – согласилась она. – Он рыцарь, и мысль обо мне была, вероятно, одной из первых его мыслей, когда началась война. Или первой. Возможно, что и так, а возможно…».

«Да, – призналась она себе. – Он умеет любить, и любит меня, как герои средневековых легенд. И он джентльмен. Но на его беду, у меня есть Макс. Но если бы не Макс…».

«Дура! – с ужасом поняла вдруг она. – Я безмозглая дура!».

Лика молчала несколько секунд, как бы переваривая сообщение. Саар, по-видимому, полагавший, что она все услышала, так же молча ждал.

– Мобилизация, – сказала она наконец. – Военное положение по всей системе. Я буду через три часа примерно. Приготовьте приказы. Узнайте, кто остается защищать систему и почему принято решение о моей эвакуации?

Она уже разворачивала флаер на север, действуя, впрочем, только одной рукой. Левой. Правой она достала из кармана рядом с сиденьем ментальный декодер и начала натягивать гарнитуру на голову. Задача была не из простых, мешали пышные волосы, да и «сетка» декодера не была приспособлена для действий одной рукой.

– Будет исполнено, – спокойно сказал Саар. – Княгиня Рэй интересуется, нельзя ли выслать эскорт?

– Это лишнее, – коротко ответила Лика и прервала связь.

– Фата! – позвала она, и перед ней появилась проекция.

Княгиня Рэй сидела за столом в своем кабинете, в западном крыле дворца.

– Фата, – сказала Лика. – Не блажи! Ратай еще далеко. Срочный вызов!

– Я слышу, – сразу ответила Фата.

– Я объявила мобилизацию, – сообщила Лика командиру своих гвардейцев. – Запускай «болотных духов»! Император желает, чтобы я срочно вернулась в столицу. Сформируй, пожалуйста, группу сопровождения: малая свита, десять мечей и шесть телохранителей.

– Будет исполнено, – откликнулась Фата, прищуриваясь. – Я…

– Ты остаешься на планете. Уходи в Тень и вытащи всех, кого сможешь! Не возражай! – приказала Лика. – Ты, Саар, князь Эйв и граф Тэй остаетесь на хозяйстве. Со мной пошлешь Кюэ.

– Есть! Я поняла. Где вы?

– Рудные горы. Северный кряж. Иду к Песочнице. Действуй!

– Будет исполнено, ваше величество, – улыбнулась княгиня Рэй.

Лика оборвала связь и вызвала своего главкома. Флаер летел уже над Рудными горами.

– Эйк, – спросила она, не здороваясь. – Ты уже знаешь? Вызов!

– Да, ваше величество. Я приказал дать сигнал сбора резервистам первой волны. Слышу.

– Ты правильно сделал. Когда собирался вернуться Меш? Я объявила мобилизацию и военное положение.

Между тем флаер забирал все больше и больше к северу. Здесь невысокие Рудные горы, почти до самых вершин заросшие густыми хвойными лесами, как партизан бородой, казались абсолютно дикими – такими они на самом деле и были – и утопали сейчас в снегах. Впрочем, на пределе дальности, у южного горизонта, виднелись темные кубы Нового города, но в «Новгород» ей было сейчас не надо.

– Ваше величество желает перенести ставку в бункер? Не ранее, чем через месяц, – ответил князь Рэй. – Что случилось?

– Это лишнее. Ратай далеко, и (Не знаю, но случилось. Свяжись с Ф'Ксаишем, пусть сформирует отряд – человек сто-сто двадцать – из своих головорезов, выдай им оружие и снаряжение морской пехоты и добавь человек сорок из Штурмового полка, технических специалистов, прежде всего.), кроме того, я улетаю в Тхолан. Дай им один из кораблей-спасателей с хорошим экипажем, и пусть летят на Той'йт.[17] Подстрахуют.

– Надеюсь, княгиня Рэй будет вас сопровождать? Будет сделано. – Эйк был невозмутим.

– Нет, – коротко бросила Лика. – Я буду через пару часов, тогда и поговорим. Уходи в Тень!

Она вела флаер, держа курс на Чертову Песочницу, разговаривала с Фатой и Эйком, ведя разговор на двух уровнях, и думала о том, что терпеть не может, когда приходится действовать вслепую и импровизировать на ходу.

«Что происходит?» – спросила она себя.

Вопрос был исключительно риторический. Саар передал сигнал, воспользовавшись личным кодом. Никаких подробностей. Он даже намека не дал на то, почему объявил тревогу. Да и сама тревога была настолько неожиданна, что Лика чуть не пропустила сигнал. А он? Почему такая конспирация?

«Он под контролем? – предположила Лика. – Возможно».

Ратай?

«Сомнительно, – решила она. – Почти наверняка нет. Но тогда кто? И почему Саар ограничился общей тревогой?».

«Вероятно, он не знает этого и сам, – поняла Лика. – Что-то почувствовал, уловил, не более. И контроль… Скорее всего, он лишь предполагает его наличие, но не знает наверняка. Но тогда что? Вернее, кто?».

Она стремительно приближалась к Чертовой Песочнице, наиболее широкому участку Северного кряжа и лучшему укрытию в близлежащей местности. В Песочнице, которая представляла собой 2800 квадратных километров дикого, заросшего дремучим лесом лабиринта, она могла спрятаться так, что найти ее будет непросто, даже используя самую современную технику. Дистанционные методы в Песочнице были почти бесполезны, потому что, с одной стороны, формирующие ее горы скрывали в себе богатейшие месторождения железа и других металлов, а с другой стороны, местные леса буквально кишели жизнью. Климат здесь был довольно мягкий, большинство рек и речек на зиму не замерзали; и подножного корма в лесу и долинах было достаточно. Олени, косули, большие псы, местные медведи, которые не впадают в зимнюю спячку, кабаны – все это ведь крупные теплокровные животные, и найти среди них спрятавшегося человека непросто, если вообще возможно. А ведь были еще и помехи от рудных жил, и радиационный фон от залежей редкоземельных элементов, и разбросанные на десятках тысяч квадратных километров антенны-ретрансляторы, работающие в автономном режиме. Лика была уверена, что если враги – кто бы они ни были – и ведут ее флаер, даже если они могут контролировать основные каналы связи, переговоры по закрытой сети перехватить не могут. Каждая из антенн, получая сигнал от ее передатчика, тут же транслировала его на одну из 10–15 соседних – по случайному выбору – узконаправленным сверхсжатым коротким импульсом. Побегав над горами, в ущельях и долинах Северного кряжа, «пакет», не выходя на орбиту, перекидывался на одну из кабельных линий и уже оттуда снова попадал на антенны автономной сети. Сложно, но эффективно и надежно.

«И все-таки кто бы это мог быть?».

«Или у меня паранойя? – спросила она себя. – И у Саара, который не знает, что такое нервы, тоже?».

«Не похоже, – возражала она себе самой. – Саар со мной десять лет. Возможно, он не хватает звезд с неба, но он надежен, как каменная стена, и ему не свойственна мнительность».

Все это было как-то связано с войной. А в том, что война началась, Лика не сомневалась. Во всяком случае, это звучало как правда. К войне все шло уже добрых двадцать лет. Так почему бы и не сейчас? Вполне вероятный исход. Тогда что тут не так? Вызов в Тхолан?

«Нет, – решила она. – Это как раз вполне в духе Вашума».

Началась война, и первая его мысль была о ней.

«Приятно, черт возьми!».

Конечно, Ойг находится буквально на другой стороне империи, и ратай скорее доберутся до Тхолана («Саар сказал, атаковали Тхолан!»), чем до нее, но… Вот именно, что НО. Но столица защищена, а Ойг – нет. И потом, любому мужчине – и император в этом смысле не исключение – просто легче знать, что любимая женщина находится рядом, а не за тридевять земель.

«Вот! – Лика даже не поверила, как легко раскрывался секрет. – Начинается война… И самая близкая к столице база, которая может быть атакована, это «Редут 9». Сигнал оттуда, если через ретрансляторы, идет до Тхолана пять дней, если посыльным судном – двое суток. ОК. Двое суток. Император тут же принимает решение о ее эвакуации и… адмирал Стаййс!».

Она не помнила точно, каким флотом командует Стаййс – 5-м или 11-м, но в любом случае, если он отзывает 18-ю флотилию, он должен находиться в одном из срединных секторов, равно удаленных от Ойг, Тхолана и одной из передовых линий. А из этого следует, что, даже не учитывая те два дня, которые разделяют Тхолан и «Редут 9», прохождение повеления по линии император – адмирал – Лика должно было занять от восьми до девяти дней по минимуму.

Посыльное судно из столицы прибыло бы гораздо быстрее. И судно действительно прибыло. Правда, оно было не посыльное, но это ничего не меняло. Два дня назад из Тхолана пришел транспорт со строительной техникой и грузами для местных фирм. Он же доставил и почту, и среди прочего были там новостные блоки… пятидневной давности. Пять и два, это семь, а не восемь («Я, ребята, училась в советской школе!») – даже при том, что восемь – это минимум, а нормально должно быть девять – одиннадцать.

«Если это крейсер, то меня уже вычислили и ведут, – решила она. – Надо спешить!».

Судя по всему, она не ошиблась. Ровно через три минуты и двадцать шесть секунд – флаер как раз пересек западную границу Песочницы – заверещал сигнал тревоги. Это станция ПКО на пике Ночь передала ей предупреждение о появлении трех неопознанных штурмовиков, явно идущих курсом на перехват.

«Предупрежден, значит, вооружен. Так, кажется?» – зло усмехнулась Лика, бросая флаер вниз, в темные теснины Чертовой Песочницы.

И в то же мгновение на тактическом дисплее появилось уведомление:

«Борт 01, уходите вниз. Мы вас прикроем».

«Молодец, Эйк!» – с благодарностью подумала она.

Эйк оказался куда как более предусмотрительным и – главное! – оперативным, чем можно было ожидать от него в таком цейтноте. За считаные минуты, прошедшие с окончания их разговора, он успел поднять с базы ПКО «Столица-Центр» и выслать на Северный кряж гиперзвуковые перехватчики.

Лика вела уже свой флаер через лабиринт глубоких и узких ущелий Песочницы, а радар ПКО с методичностью машины сообщал ей о драме, которая разыгрывалась в темнеющих – приближалась ночь – небесах планеты Ойг. Перехватчики свалили ракетами два из трех штурмовиков, но были уничтожены огнем лазерных батарей с орбиты.

«Значит, все-таки крейсер!» – констатировала без особого удивления Лика. Она уже примирилась с мыслью, что происходит что-то экстраординарное, гадкое и непредсказуемое, но тем не менее до ужаса реальное, с чем надо бороться, чему надо противостоять здесь и сейчас, а размышления по поводу, кто, как и зачем, оставить на потом.

«Не до жиру!».

Между тем последний штурмовик снизился до минимума и несся теперь над вершинами гор, разыскивая ее флаер. Через 12 секунд радар ПКО «Ночь» перестал выдавать информацию. По-видимому, он был уничтожен. Теперь Лика могла опираться в своих решениях только на долетавшие до нее обрывочные сообщения с дальних радарных точек. Она была уже в сердце гор, внутри дикого переплетения узких долин и еще более узких ущелий, но чутье подсказывало ей, что охота на нее только начинается и спрятаться вместе с флаером удастся вряд ли.

Как будто в подтверждение ее мыслей радар на полуострове Тукан засек еще две цели, появившиеся в атмосфере Ойг. Их курс был однозначен, а выявленные признаки с достаточной определенностью позволяли идентифицировать их как большие десантные боты. Вероятно, до сих пор они болтались в верхних слоях атмосферы, и меры маскировки, принятые ими, не позволили их обнаружить. Однако теперь, когда карты были сброшены и когда были задействованы уже все мощности ПКО планеты, прятаться нападавшим стало не нужно, да и не с руки.

Лика решила, что тянуть больше нельзя, ведь не факт, что крейсер ее потерял, и, не откладывая дела в долгий ящик, воспользовалась первой же открывшейся перед ней как раз в этот момент возможностью. Флаер королевы влетел в узкое и глубокое ущелье, идущее с севера на юг с заметным уклоном вправо, то есть к западу. Сбросив скорость, она камнем упала почти до дна ущелья, где в сгустившейся тьме бежала среди хаотичного нагромождения камней горная речка, и, пролетев с километр вверх по ее течению, обнаружила не идеальное, но вполне приемлемое место для укрытия. К сожалению, это была не пещера, но скальный козырек мог тем не менее достаточно эффективно спрятать флаер от чужих глаз, пусть даже и вооруженных современной техникой. Втиснув машину под каменный навес, Лика, не мешкая, откинула второе переднее сиденье назад, выхватила из открывшегося углубления ранец с аварийной укладкой, достала из-под приборной панели офицерский разрядник и выскочила наружу.

В ущелье было холодно и темно. Солнце, вероятно, и днем с трудом протискивало свои лучи в эту узкую расщелину меж двух вертикально уходящих к далекому небу скал. Сейчас же, в первых вечерних сумерках, наползавших на горные склоны, здесь, в глубине ущелья, уже вовсю царствовала ночь. Температура воздуха, если судить по ощущениям, была близка к нулю, и датчик, спрятанный вкупе с другими важными приборами в браслете на ее левой руке, подтвердил это предположение со всей положенной ему точностью и объективностью: плюс один.

«Не жарко, – отметила Лика, пробираясь меж больших камней. – Но не страшно».

Ни темнота, ни холод проблемой для нее не являлись. В темноте она видела вполне сносно, а температура воздуха могла стать критичной – во всяком случае, в ближайшие тридцать часов, только если охотники на королеву Нор начнут палить по всем «горячим» объектам в холодных горах. Впрочем, и в этом случае у нее в запасе был один из фокусов Маски: на непродолжительное время – час-полтора от силы – она могла снизить температуру своего тела градусов до 25. Так что в критический момент у нее будет в запасе козырь, о котором, возможно, никто, кроме нее, не знает.

А пока не дошло до крайностей, ей следовало убраться от флаера как можно дальше и еще до конца ночи найти себе норку поглубже. Лика миновала «противотанковые» надолбы речного русла и вышла к противоположной стене ущелья. Стена была голая, но, если Лика запомнила правильно, метрах в сорока над ней начинался пологий склон, заросший хвойным лесом.

Сорок метров по отвесной стене, испещренной трещинами и имевшей иные неровности, она прошла за двадцать две минуты. Время было не рекордное, но тому имелась объективная причина. Уже на середине подъема она поняла, что каким-то неведомым ей образом преследователи смогли засечь место ее приземления. Их машины кружили теперь прямо над ее головой. Ну почти прямо, но ведь они ходили кругами и постепенно снижались! Учитывая этот неожиданный и неприятный факт, Лика запустила свой трюк со снижением температуры тела. Конечно, 25 градусов это отнюдь не температура холодного камня, но излучать она теперь должна была много меньше, чем искали приборы «охотников», и ее могли просто не заметить или принять за артефакт. Однако снижение температуры сказалось на метаболизме, и Лика вполне и достаточно быстро ощутила последствия этого на практике. Скалолазание требовало больших затрат энергии, а энергии-то как раз и стало меньше. Впрочем, Маска продолжала действовать, и Лика, хоть и сбавив скорость, продолжала ползти по скальной стене.

Сейчас она напоминала сама себе куклу Машу, которую она «водила» в детстве, переставляя куклины ноги и двигая куклиными руками. Если в обычных обстоятельствах Лика Маску уже практически не ощущала, слившись с ней воедино, то сейчас она чувствовала, что это не она, Лика, а именно Маска карабкается по скале, взбирается вверх и тянет на себе отяжелевшее и остывшее Ликино тело. К тому же как только она «похолодела», холод окружающего воздуха и стынь промерзшего камня тут же вцепились в ее ослабевшее тело и начали безжалостно терзать его своими ледяными когтями.

Когда она наконец добралась до конца подъема, ее бил озноб, у нее непривычно кружилась голова, и перед глазами плыли красные круги. Но хуже было другое. Ее враги – кто бы они ни были – уже высаживались выше по склону.

Увы, в данной ситуации выбирать уже было, в сущности, не из чего. Ей оставалось только принять бой и драться, рассчитывая на свою огромную силу и нечеловеческую скорость. Маска моментально ухватила эту простую идею и рывком взбросила Ликин обмен веществ на верхнюю ступень, стремительно мобилизуя резервы организма для неминуемой схватки. Скачок оказался настолько резким, что Лику буквально качнуло («Не хватает только загреметь вниз!»), на спине и ладонях выступил горячий пот, и пересохло в горле. Но пот быстро высушила внутренняя подкладка зимнего костюма; жажду Лика утолила несколькими пригоршнями холодного сухого снега, а внутренний огонь уже полыхал в ней в полную силу, согревая тело, разгоняя кровь и раскручивая маховик боевого транса.

Сероватая полумгла ее обычного ночного видения – на горы уже опустилась ночь – сменилась контрастной, окрашенной в зеленоватые и красные тона четкой «картинкой» охотничьего зрения. Все чувства обострились, мускулы снова налились силой, а сознание втиснулось в ледяное ложе «схемы эффективного реагирования».

Припав к земле, она быстро и бесшумно преодолела редколесье, на ходу доставая из ранца блок разовых антенн. Теперь, двигаясь через достаточно густой лес, Лика выщелкивала дротики антенн и забрасывала их на деревья. Через минуту она получила не то чтобы исчерпывающую, но все-таки вполне достаточную информацию, позволяющую определиться и наметить план действий.

Штурмовик находился сейчас в полукилометре за ее спиной и метров на триста выше, а оба десантных бота, наоборот, находились метрах в двухстах перед ней; слева и справа, образуя вместе со штурмовиком нечто напоминающее равнобедренный треугольник. Это было плохо и само по себе, но много хуже было то, что преследователи со всей очевидностью знали ее местоположение. Как им удавалось следить за ней, Лика не представляла, но сейчас это и не было для нее важно. Важно было то, что противник ее вел. При этом если с морпехами она еще могла мериться силами, то со штурмовиком и ботами – нет. Они просто находились в разных весовых категориях. Ее разрядник и по мощности и по дальности боя был бессилен против этих бронированных монстров. Впрочем, не совсем.

Лика выскочила на прогалину – скальную площадку, едва прикрытую тонким слоем мха, и уже сделала первый быстрый шаг, намереваясь как можно быстрее преодолеть открытое пространство, когда увидела, что метрах в двухстах впереди и справа поднимается над деревьями тяжелая туша десантного бота. Он был развернут к ней боком, и его передний люк был открыт.

Не раздумывая, она вскинула левую руку, в которой был зажат разрядник, и трижды нажала на спуск. Три стремительные молнии, выпущенные на волю так быстро, что почти слились в одну, ударили в темный зев люка, и внутри бота на мгновение вспыхнуло крохотное рукотворное солнце. Лика успела преодолеть уже почти всю пустошь – три длинных прыжка – когда из люка ударил наружу фонтан огня и вслед за тем донесся грохот взрыва.

«Учат вас, учат, а все равно умираете придурками», – зло усмехнулась Лика, прыгая вперед.

Она не знала, во что ей удалось попасть, но вероятно, ее рукой двигало само Провидение. Бот клюнул носом и с оглушительным грохотом и треском ломаемых деревьев рухнул на землю. Через несколько секунд – она была снова в лесу и бежала в сторону рухнувшего бота – над деревьями взметнулось пламя («Будет пожар!»), но взрыва, как она, впрочем, и ожидала, не последовало. Системы безопасности на военных транспортах выше всяческих похвал.

И в то же мгновение декодер тихо шепнул ей прямо в мозг:

– Держитесь! Мы здесь!

Над головой Лики замелькали молнии разрядов, и отсветы лазерных вспышек заметались среди погруженных во тьму деревьев. Разбросанные Ликой антенны – как бы ни были они слабы – фиксировали появление на поле новых игроков, к сожалению, не только желанных, но и нежелательных тоже. С юга примчались четыре флаера, опознанных ее тактическим вычислителем как «Рыцари» – это конечно же были гвардейцы Фаты, – а с юго-запада приближались два гиперзвуковых перехватчика, о которых доложил центр ПКО «Тукан». Но «Тукан» сообщил также, что с орбиты к месту боя спешат еще несколько штурмовиков и десантных бортов.

«В чьих же руках крейсер?» – ужаснулась Лика, предчувствуя, что резня будет не слабая: ведь линейный крейсер это огромная сила, особенно в умелых руках.

Предчувствие, а вернее правильное понимание ситуации, ее не обмануло. В следующие секунды – она как раз преодолела расстояние, отделявшее ее от рухнувшего бота, и огибала вспыхнувший вокруг него пожар – Лика столкнулась наконец с «охотниками» лицом к лицу и приняла бой, одновременно узнавая из хаотично поступающих сообщений о том, что происходило в это время в небе над ней и в лесу вокруг нее.

Первого встреченного ею морского пехотинца Лика убила своим кинжалом. Это было необычное оружие, его клинок был сделан из металкерамита. Обычным кинжалам такие клинки не нужны, но для ее руки требовался материал прочнее закаленной стали, потому что сталь не способна пробить штурмовую броню – она ломается, а вот металкерамит может. Морпех не увидел ее и не узнал о ее присутствии каким-то другим способом, и подобравшись к нему так близко, как могла, Лика прыгнула. Бесшумно пролетев среди стволов деревьев, она упала на «охотника» сбоку, и не дав ему опомниться, ударила кинжалом в горло, защищенное броневыми кольцами. Клинок пробил броню и разорвал горло. Но все-таки убить бесшумно человека в броне практически невозможно, так что свое инкогнито она раскрыла. Впрочем, ее врагам было сейчас не до нее.

Перехватчики сцепились со штурмовиками, идущими с орбиты, и сбили несколько из них, но так же, как и их товарищи, часом раньше, были уничтожены огнем крейсера. Крейсер попытался достать – правда, безуспешно – и флаеры гвардейцев, которые с ходу атаковали тех, кто уже охотился на Лику на горном склоне. Гвардейцы успели свалить ракетами штурмовик и повредить десантный бот, и сразу же приземлились на «пятачке», где оперировал противник; так что крейсер, по-видимому, не желавший губить понапрасну своих людей, вмешаться в бой, вспыхнувший во тьме среди деревьев и острых скал, теперь не мог. Зато к месту схватки подоспели два оставшихся целыми штурмовика и закружились над полем боя, выцеливая в темном лесу гвардейцев королевы Нор.

Лика застрелила из разрядника еще одного морпеха, увидела, как погиб ее гвардеец, сожженный лазерным огнем со штурмовика, и выстрелила по штурмовику из захваченного ею минутой раньше тяжелого бластера. Даже тяжелый бластер бессилен перед броней штурмовика типа «Коршун», но штурмовик находился слишком близко к ней, и вспышка бластера, по-видимому, испугала пилота, и тот, забыв, что надежно защищен сверхпрочной многослойной броней, резко бросил машину в сторону. Происходи это в обычной, не боевой, обстановке, вычислитель «Коршуна» среагировал бы на стремительно приближающуюся сзади сбоку скалу и увел бы штурмовик вверх, но сейчас системы принудительной безопасности полетов были, по-видимому, отключены, чтобы не мешать пилоту, и «Коршун» с грохотом врезался в некстати оказавшийся на его пути камень.

К сожалению, времени, чтобы любоваться зрелищем рушащегося на землю штурмовика, у Лики не было. Она неожиданно оказалась в гуще боя, развернувшегося между морпехами и гвардейцами. Впрочем, ничего удивительного в этом не было: и «охотники» и гвардейцы искали именно ее – одни, чтобы убить, другие, чтобы спасти. Так что рано или поздно, но все они должны были собраться вместе, вокруг нее. Вот они и собрались.

Ночную тьму разорвали десятки вспышек и рукотворных молний. Стреляли и из разрядников, и из ручных лазеров, и из бластеров. Лика стремительно перемещалась среди деревьев, стремясь держаться в темноте, и наносила редкие, но всегда смертельные удары. Она снова переживала сладостное и страшное ощущение безграничной мощи и скорости, она снова – пусть и на краткий миг («Ничего себе миг! Три минуты сорок семь секунд, однако!») стала тем монстром, которого и сама боялась, но которого в глубине души больше монстром не считала. Перестала считать. Она была валькирией, а валькирии… Но додумать мысль она не успела.

Внезапно железная тяжесть навалилась на нее, сковывая тело, как если бы оно оказалось сделано из быстро застывающей раскаленной стали. Последним инстинктивным движением Лика вскинула голову, взгляд ее охватил кипящий вокруг нее бой, и все кончилось. В ее сознание вошла великая Ночь.

История первая. ХРОНИКА ПОРАЖЕНИЯ.

Великие вещи, две, как одна: Во-первых – Любовь, во-вторых – Война, Но конец Войны затерялся в крови - Мое сердце, давай говорить о Любви! Редьярд Киплинг В сравненье с этой битвою война. Забавой показалась бы. Джон Мильтон. Потерянный рай Чтоб знал беглец, о ком ему вздохнуть. Дж. Байрон. Паломничество Чайльд-Гарольда

Глава 4. КЛОПОВНИК.

Шестой день второй декады месяца птиц

В 00:03 его неожиданно вызвал Йёю. Хотя как сказать. Возможно, что этот вызов был вполне ожидаем.

– Да, – сказал Виктор.

– Это…

– Я узнал ваш код, Рыбак. Что-то случилось?

– Да, пожалуй. У меня возникло нехорошее ощущение.

Механический голос не передавал интонаций Йёю, но Виктор, казалось, слышал эти интонации герцога, как если бы Йёю находился сейчас прямо перед ним.

– Рад за вас, – раздраженно бросил он, зная, что Йёю о его выходке все равно не узнает. – У меня такое ощущение с утра. – Виктор посмотрел на проекцию и добавил: – Вчерашнего.

– У меня возникли подозрения, – уточнил Йёю.

– А у меня уже есть доказательства, – печально ответил Виктор.

– Позвонки,[18] – предположил Йёю.

– Наверняка, – подтвердил Виктор.

– Мы можем что-то предпринять? – спросил Йёю.

– Сейчас и здесь практически ничего, – честно ответил Виктор, лучше кого-нибудь другого представлявший, что сейчас творилось на планете. – Комбинация примитивная, но эффективная до крайности. Сидеть на горе и смотреть на схватку двух тигров в долине…

– Красивый образ, – отметил Йёю. – Это ваше?

– Нет, но вы его не знаете, – усмехнулся Виктор, мимолетно подумав, что афористичный стиль Председателя Мао мог бы быть вполне оценен именно герцогом Йёю. – Я только не понимаю, как на это клюнули ратай. Собственно, из-за ратай мы и проиграли.

– Да, это интересный вопрос, – согласился Йёю. – Что будем делать?

– Вот что, Рыбак. – Виктор уже знал, что делать. Уже несколько часов знал. – Я, как вы понимаете, отвлекаться сейчас не могу.

– Понимаю.

– Вот и славно. Свяжитесь с нашим общим другом – вы понимаете? – и поставьте его в известность. И вот еще что, найдите нам борт. Что-нибудь неброское, в тихом месте. Ну вы сами понимаете. Завтра к вечеру или послезавтра утром, я полагаю, можно будет прорваться. Надо только пересидеть первый шквал.

– Я вас понял, – ответил Йёю. – Только смотрите не затягивайте. Геройствовать уже практически незачем.

– Не беспокойтесь, Рыбак, не затяну.

– У вас, конечно, не было вестей от…

Виктор очень ясно представил сейчас Йёю и мысленно покачал головой.

«Вот же змеюка подколодная, – почти с восхищением подумал он. – Крутит мужиком, как… А он ее любит».

– Увы, – сказал Виктор вслух. Настроение у него разом упало ниже нуля, потому что вопрос Йёю заставил его вспомнить о том, о чем Виктор запрещал себе думать весь вчерашний день. – Но я надеюсь, что мы опередим события.

– Я тоже, – ответил из своей берлоги Йёю и отключился.

«Йфф! – Виктор едва не застонал от сжавшей сердце тоски. – Йфф, девочка моя! Где же тебя носит, б… флотская?!».

Он с трудом сдержался, чтобы не заскрежетать зубами от бессилия, от неспособности вмешаться в события, которые происходили сейчас, или произошли вчера, или еще только произойдут где-то там, вне атмосферы Тхолана, в черной бездне Великого Ничто, которое меряет великанскими прыжками крошечная мушка тяжелого крейсера «Гепард 47». Ему стоило немалых усилий подавить приступ черной тоски, обрушившейся на него вместе с вопросом Йёю, но он справился, как справлялся всегда и со всем. Он тяжело посмотрел на проекции, висевшие перед ним, вздохнул глубоко и вернулся к делам.

Последние десять часов – или около того – Виктор провел в Колонне, в которой его и его измученных людей ожидало нечто большее, чем резервный узел связи. Он ведь хотел всего лишь спрятаться в надежном и неожиданном месте. И в этом смысле Колонна представлялась совершенно роскошным решением для всех назревших проблем, в особенности учитывая то, что в ней размещался «Парадиз» со всеми его чудесами науки и техники. Потому и прорывался Виктор к Колонне, не жалея людей и рискуя так, как можно рисковать только во время войны, когда не рисковать – непозволительная роскошь. Однако действительность превзошла любые ожидания, любые предположения, даже самые смелые из них, потому что, как оказалось, именно в Колонне и прятался полумифический «Клоповник», о местоположении которого не знал никто. А Бюро – вот ведь как! – находилось в прямом смысле под задом у императора. Оно затаилось в одном из боковых ответвлений центрального столба, и именно охрана Бюро так качественно взяла в оборот людей Виктора, когда те все же проникли внутрь Колонны. Впрочем, обнаружить Бюро было недостаточно. Это было, если хотите, только полдела. А дело заключалось в том, что «Клоповник» имел совершенно особый статус, и здесь сотрудников штаба Виктора, вне зависимости от того, какие звания они носили, могли ожидать любые неожиданности, вплоть до очень больших неприятностей, потому что, как ни крути, а Бюро являлось личной собственностью императора. И вот это последнее обстоятельство определяло все остальное. Но снова, как случилось уже пару раз в течение этого гадкого дня, не было бы счастья, да несчастье помогло. Смерть императора, о которой в «Клоповнике» уже знали, и то, что Виктор был зятем премьер-министра, по всей видимости, тоже уже покойного, и то, что, как выяснилось, Виктор был лично знаком с главой Бюро, бароном Счёо, сыграло большую роль, чем все коды доступа и права главкома. Блат сильнее Совнаркома, как говаривали в далекие уже годы в одной отдельно взятой стране. Ну а в империи, где все типы отношений давно и скрупулезно кодифицированы – три тысячи лет не шутка, а факт истории, – так вот, в империи личные связи были силой не меньшей, а большей, чем в иных местах.

Так что все опять-таки решалось на личном уровне. Виктор посмотрел в глаза барону. Счёо ответно вгляделся в глаза Виктора, затем улыбнулся улыбкой, обозначавшей уважение и понимание, пригласил Виктора в свой кабинет и предложил сигару и бренди. Ни от того, ни от другого Виктор не отказался. Последний раз он курил в первые минуты войны, а пил – ночью накануне ее начала. Еще в довоенное, можно сказать, время.

Они переговорили коротко и поняли друг друга правильно. Если без фанаберии и павлиньих боев, деваться им обоим было некуда, а империя, как ни крути, зависла в прыжке над пропастью. Барон Счёо согласился, что в данных обстоятельствах будет правильным, если Бюро станет работать вместе со штабом Виктора. В сущности, барон был готов воссоздать Виктору его повыбитый в боях штаб за счет своих людей и ресурсов, но, в свою очередь, категорически потребовал, чтобы до окончания сражения – чем бы оно ни закончилось – никто из людей Виктора не покидал Колонны. Требование было справедливым, и Виктор согласился с ним безоговорочно. Во-первых, потому, что сила была на стороне Бюро – какой-то неведомый спецназ («Управление таможенных сборов?! – удивился Виктор. – Кто бы мог подумать?!»); и, во-вторых, потому еще, что причин вылезать из Колонны ни у кого просто не было, во всяком случае, у Виктора их не было точно.

Итак, с 14:07 у Виктора снова были работоспособный штаб и связь, и, следовательно, он мог, как это и предполагалось довоенными планами, руководить сражением за Тхолан в режиме реального времени. Однако, оказавшись в привычной обстановке, в хорошо оборудованном и эффективно работающем командном центре, Виктор сразу почувствовал всю меру усталости, вызванной не только и не столько физическими нагрузками, выпавшими на его долю в первые часы войны, сколько огромным нервным напряжением, боевым стрессом, если хотите. Но, с другой стороны, опустив свой зад в удобное кресло перед командно-аналитическим пультом, Виктор почувствовал и вполне закономерный прилив сил.

«Ничего, еще не вечер! – сказал он себе твердо. – Игра только начинается, и мы еще поглядим, кто из нас родился в Сочи!».

Вестовой подал ему большую чашку крепкого и очень сладкого кофе, то есть того, что в империи сходило за кофе, и, закурив любезно предложенную ему бароном Счёо сигару, Виктор углубился в изучение ситуации, какой она представлялась отсюда, из «Клоповника», методично собиравшего всю доступную информацию в течение всего прошедшего дня. Естественно, он не вдавался в подробности – некогда было, но кое-какие выводы из беглого обзора накопленного массива данных все-таки сделал.

Ситуация на 14:30 отражала положение тактического пата, достигнутого к этому моменту аханками и ратай. С одной стороны, ратай смогли удивить и упредить аханков. В известной мере, разумеется, но все-таки. Впрочем, и аханки проявили и незаурядное упорство, и характер при отражении внезапной атаки. Кроме того, аханки были дома, а ресурсы империи были колоссальны.

Итак, на первом этапе, то есть в первые утренние часы, ратай, совершив, казалось бы, невозможное, смогли прорваться к Тхолану. Связав Флот Метрополии боем, они одновременно начали высадку десанта, и в целом преуспели, преодолев сопротивление планетарных сил обороны. При этом, как и следовало ожидать, ратай понесли чудовищные потери, однако и их удары по аханским штабам, базам ПКО и центрам дислокации были поразительно эффективны. И эта эффективность, вкупе с самим фактом прорыва в сердце империи, заставляла заподозрить неладное.

«Да, без предательства здесь не обошлось», – не в первый раз за этот длинный день признал Виктор.

Сомнений у него уже не было, были вопросы, на которые стоило – он чувствовал, что это критически важно, – найти ответы. Однако с ответами дело обстояло гораздо хуже, чем с вопросами. Как всегда, впрочем. Как обычно.

Всего ратай высадили четыре десантные армии и, ведя непрерывный бой с аханками, нуждались, что естественно, в постоянных подкреплениях. Последние подкрепления, однако, прибыли к ним в 11:10. С тех пор с орбиты осуществлялась лишь спорадическая огневая поддержка, но новых десантов не было. Объяснений этому могло быть два. Или ратай не смогли пропихнуть резервы через нежданно-негаданно для них захлопнувшуюся «дверцу», или они с самого начала знали, что им будет предоставлен шанс лишь на один-единственный удар. Второе предположение казалось невероятным. Не самоубийцы же они на самом-то деле? И не полные идиоты, насколько смог убедиться Виктор на собственном опыте. Тем не менее и такой вариант сбрасывать со счетов полностью не следовало. Гибель правящей династии и огромные потери в командной цепочке империи кое-чего стоили. Но тогда непонятно было, почему ратай не применили ядерного оружия. Вот уж что могло полностью решить поставленную задачу – если, конечно, планы ратай были именно таковы – так это хороший и решительный Армагеддон. Но противник на это не пошел. Почему? И что – черт их всех подери! – им нужно в Черной Горе?

«Или, – размышлял он, – они просчитались. Надеялись подбросить подкрепления, но не смогли реализовать свой план».

К сожалению, он не знал, каким маршрутом они достигли Тхолана, но догадывался, что хитрость ратай, пусть и с опозданием, была раскрыта, и какой-то из флотов империи перерезал их коммуникации. Следствий из этого предположения было опять же два. Первое, ему предстоит теперь иметь дело только с теми силами ратай, которые успели высадиться на планету, и второе – помощь придет, но не к противнику, а к аханкам, то есть к нему. Вот такие следствия ему нравились гораздо больше. Оба нравились.

Теперь, решив для себя главные на данный момент вопросы, он мог действовать не только в тактической плоскости, но и в стратегической. Стратегия же, как он понимал ее сейчас, у него могла быть одна: изматывать ратай, сохраняя при этом все, что еще можно было сохранить из инфраструктуры имперской столицы.

К 15:00, вчерне разобравшись в ситуации, он наметил несколько ключевых пунктов, в которых ратай нельзя было оставить ни единого шанса. Туда Виктор и начал стягивать подкрепления – развертывающиеся на ходу части резервистов, одновременно начав формировать и штурмовые колонны, которые, по его замыслу, должны были ближе к ночи начать решительное контрнаступление с целью блокировать и уничтожить наиболее крупные группировки врага. И все это приходилось делать в условиях ни на секунду не ослабевавшего сражения, кипевшего кровью как минимум в двух десятках наиболее важных районов планеты. Столичная область была лишь одним из таких мест, и практически вся превратилась в поле боя уже несколько часов назад.

Смотреть на Тхолан без содрогания было нельзя. Сейчас, казалось, уже вся столица была охвачена огнем, и небо над ней стало черным от плотных клубов дыма. Бой шел везде – на земле и в воздухе, в подземных коммуникациях и в верхних слоях атмосферы. Тут и там вспухали шапки колоссальных разрывов. Рушились здания, стены пламени поглощали великолепные парки и священные рощи, боевые машины кружили над корчащимся в агонии городом, как духи мести, нанося ракетные удары и погибая в безумных атаках. И где-то в этой огненной купели сражались живые, во всяком случае, пока еще живые люди: аханки и ратай.

В довершение всех бед с северо-востока на город надвигалось радиоактивное облако, возникшее после падения сбитого ракетами ПКО ратайского крейсера. Какой ад случился на месте падения – на океанском побережье в районе города Же – можно было только догадываться. А смотреть на это безобразие Виктор решительно не желал, хотя и имел возможность. Там, в непосредственной близости от апокалипсиса местного значения, оперировала спецгруппа Тылового Командования, проводившая радиационную и прочую разведку.

В общем, с трех часов дня Виктор снова стал диспетчером конца света. По крайней мере, со стороны аханков главным в этой дикой бойне, охватившей оба полушария столичной планеты Тхолан, был именно он, черный бригадир, адмирал, князь Яагш, Абель Вараба.

В 18:53 к Виктору подошел барон Счёо, лично, и тихим невыразительным голосом спросил, не сможет ли князь уделить ему полчаса «своего драгоценного времени». Князь, естественно, мог, потому что было понятно, барон не стал бы отрывать его по пустякам. Вдобавок к этому времени Виктор уже в целом реализовал свои планы, и в сражении наметился очевидный перелом. Наступление ратай захлебнулось на всех направлениях, и они уже не навязывали аханкам свою игру, а играли, нравилось им это или нет, в чужую. Они лишь злобно огрызались, не имея сил для чего-нибудь более существенного. Приближался финал. Конец десанта из вероятности постепенно становился медицинским фактом, а часа через два – максимум три, по прикидкам Виктора, можно было бы приступить и к завершающей фазе операции. Во всяком случае, в условиях ощутимо снизившейся активности противника в верхних слоях атмосферы формирование ударных группировок аханской армии проходило гораздо быстрее, чем он планировал днем, и у Виктора появилась уверенность, что в своих прогнозах он не ошибся. Все-таки в Сочи родился именно он, хотя запись о его рождении и была…

«А нету уже ни той книги, ни той церкви, – подумал он вдруг с грустью. – И имения того тоже нет».

– Я в вашем распоряжении, барон, – сказал Виктор, передавая управление войсками новому начальнику штаба и вставая из-за пульта.

Они прошли в кабинет Счёо, дверь закрылась, отсекая их от деловитого гомона командного центра, и барон тут же вызвал проекцию. Над круглым столом для штабных разборов появилась трехмерная многоцветная схема сражения. Виктор без пояснений понял, что модель отображает в динамике события утра, вернее, первых часов ратайского вторжения.

– Обратите внимание, князь, – сказал Счёо, – на пункты высадки и направления главных ударов.

– Они знали, что делают, – без удивления констатировал Виктор. Это он уже понял и сам.

– Совершенно верно, – кивнул глава Бюро, запуская обе руки внутрь схемы. – А это обобщение их усилий на протяжении следующих десяти часов.

Он вытянул из проекции и повесил рядом с главной схемой схему меньших размеров.

И снова Виктор не был удивлен тем, что, если отбросить тактическую мишуру, главными целями ратай были Черная Гора и три императорские ставки.

– Чего же они добивались, по вашему мнению? – спросил он, беря без спроса сигару из инкрустированного яшмой серебряного сигарного ящичка барона. – У вас есть какое-то объяснение?

– И да и нет, – ответил Счёо. – По Черной Горе у меня, естественно, никаких данных нет.

Он остановился, видимо, взвешивая степень искренности, на которую мог и желал пойти в разговоре с Виктором.

– Скажем так, у меня недостаточно информации по Ордену, но по косвенным данным, монастырь нечто большее, чем просто религиозный центр или храм. Нечто гораздо большее, вы понимаете? – Счёо не смотрел на Виктора, он, казалось, сосредоточенно изучал сейчас им же самим и построенную модель. – Контакты с Горой всегда были личной прерогативой императора. Что и откуда знают об Ордене ратай, мне неизвестно, но сам факт их интереса многозначителен, не правда ли?

– Пожалуй, – сказал Виктор, закуривая и вспоминая свой разговор с герцогом Рекешей. – Пожалуй, вы правы. Ну а со ставками императора ясно и так.

– Совершенно верно, – согласился Счёо, в свою очередь выбирая сигару. У него были тонкие нервные пальцы скрипача, впрочем, он и в самом деле недурно играл на гамбе.[19] – Теперь главное. Вот.

Барон вытащил из проекции новую схему и расположил ее прямо перед Виктором, сдвинув в сторону модель действий ратай.

– Они знали много, слишком много, чтобы полагать это результатом их собственной разведывательной активности, но при этом – обратите внимание, князь, – их информированность была странным образом однобока. Они много чего знали про армию, гвардию и Флот Метрополии, но…

Барон был прав. Что-то в этом роде уже вертелось в голове Виктора, но у него не нашлось ни времени, ни возможности проанализировать ситуацию с этой точки зрения. А вот у шефа Бюро были и информация, и аналитики, и, главное, время, чтобы увидеть очевидное: кто-то сдал противнику оборону Тхолана, но не полностью, а только, и почти исключительно, в той части, которая касалась триады: флот – гвардия – армия. А вот ПКО, тыловое командование с его резервами и наземные службы флота остались как бы за кадром, и это определило в конечном счете провал ратайской операции. Кто-то умело и жестко вел свою игру, желая уничтожить руками ратай императора и наиболее тесно связанные с императором силовые структуры, но при этом не дать ратай победить.

– Ну и кто же это у нас такой умный? – спросил Виктор, предполагая, впрочем, что ответ барона его не удивит.

– Еще минута, – остановил его Счёо. – Вот смотрите, мы проанализировали данные, которые вы передали нам через полковника Скиршакса. Информация к ратай уходила со станции Топографической службы флота и из… Адмиралтейства.

– Даже так? – Виктор был неприятно поражен. Дело было гнусное, и он с сожалением должен был признать, что недооценил противника. Не он один, конечно, но от этого ему было не легче.

– Значит, тот, кто придет на помощь… – сказал он.

– И есть главное заинтересованное лицо, – закончил за него Счёо. – Думаю, что могу назвать вам и имя нашего благодетеля.

– Стаййс, – предположил Виктор.

– Да, Стаййс и, вероятно, Тчуёш, – кивнул Счёо. – Мои аналитики сошлись во мнении, что операцию такого уровня могли спланировать только они. К тому же оба так или иначе связаны со «Становым Хребтом», а это и многое объясняет, и дает им в руки немалый организационный ресурс.

– Но не сразу, – уточнил Виктор.

– Разумеется, – согласился с ним глава Бюро. – Сейчас Позвонки или задействованы вслепую, или вообще вне игры, иначе им было бы не избежать утечки. Но позже… позже они, конечно, будут играть первую скрипку.

«О да! – подумал с неприязнью Виктор. – Эти будут».

Тут ведь и гадать не надо, они свое кредо вполне ясно озвучивали, и не раз. За долгие века своего существования – две тысячи лет, это вам не абы как! – «Становой Хребет» успел многократно сменить форму организационного устройства, побывав и союзом, и партией, и чуть ли не местным аналогом опричников. Но суть его при этом практически не менялась. Это был союз национально ориентированных, как они изволили изящно выражаться, аханских патриотов. А попросту говоря, союз родовитых, но не титулованных аханских националистов, одинаково презиравших как собственный аханский плебс, так и всех прочих граждан империи, не имевших счастья родиться аханками. Впрочем, до сих пор они всегда были лояльны, если не преданы, императорам, а врагами своими считали аристократов, которые, по мнению Позвонков – прозвище прилипло к ним много веков тому назад и сразу навсегда, – недостаточно любили императора, родину и народ. Вот аристократов Позвонки действительно и боялись и ненавидели.

– Логично, но на что все-таки купились ратай? – Этот вопрос не давал Виктору покоя, хотя, казалось бы, до таких ли мелочей, когда в империи война и переворот в одном флаконе?

– Не знаю, – пожал плечами Счёо. – Но случившееся им на руку.

– Да, на руку, а эти жадные идиоты… – Виктор не мог скрыть раздражения.

– Между нами, князь, – барон тоже не был спокоен, а теперь спокойным перестал и казаться, – мы сами показали им дорогу. У императора были резоны, вы понимаете? Но однажды нарушив традицию, ты попадаешь в бурные воды неопределенности.

«Это ты мне говоришь, барон? – мысленно покачал головой Виктор. – Дорогу вы им показали? Нет, милый, вы открыли ворота ада. Убив старого императора, вы отменили табу, а теперь что ж? Снявши голову, по волосам не плачут!».

– Увы, – согласился с ним Виктор, которому было что сказать о покойнике и помимо сказанного. Но говорить этого он, естественно, не стал.

– Давайте выпьем, – предложил он.

– Давайте, – согласился Счёо.

Он не стал звать вестового, а сам достал из бара кувшинчик чеканного серебра и разлил бренди по таким же серебряным чеканным чашечкам.

– Это все или есть и другие новости? – спросил Виктор, сделав первый глоток.

– Есть – барон вдохнул аромат напитка и прищурил глаза от удовольствия. – Восемнадцать минут назад мы приняли сигнал с орбиты. Вернее, не мы, а Служба Дальней Связи, но мы негласно сняли информацию с их антенны. Бой в системе продолжается, но сместился к дальним орбитам. Такое впечатление, что ратай пытаются уйти. На орбите Тхолана – игра в кошки-мышки. Ратай, у которых здесь уже почти ничего не осталось, пытаются время от времени прорваться в атмосферу, а наши их туда не пускают. Два часа назад в системе появились семнадцать новых кораблей. Наших кораблей, князь. И пришли они, скорее всего, из сектора А7 или А11.

– Значит, все-таки Стаййс. – Виктор допил бренди и не раздумывая – порция была смешная, ей-богу! – налил себе еще. – Когда они доберутся до Тхолана?

– Часа в три ночи. – Барон отпил из чашечки. – Я правильно понимаю, что нам нечего им противопоставить?

– Абсолютно, – сказал Виктор. – Да и что мы могли бы сделать, даже имей мы силы? Объявить их мятежниками?

– Да, – согласился Счёо. – Они все рассчитали верно. Безукоризненный план и элегантное исполнение.

– Стаййс не дурак. – Виктор чуть улыбнулся, признание очевидного и согласие с миром. – Самый молодой из самых талантливых адмиралов.

– Его брат второй человек в «Становом Хребте», – добавил Счёо.

– Вот как? – Этого Виктор не знал. – Тем более. А виноватыми назначат нас.

Виктор представил себе, как будут разворачиваться события, и на душе стало еще более скверно, хотя куда, казалось бы, больше. Не то чтобы он так уж любил аханскую аристократию, но с другой стороны… С другой стороны, и сам он, и главное, близкие ему люди – самые близкие и самые дорогие – принадлежали именно к аристократии, и резня, которая начнется сразу после высадки Стаййса, не могла оставить его равнодушным. Он уже проходил все это один раз – в тридцатых, в СССР, – но тогда он был «молод» и находился как бы под наркозом – декондиционирование, реабилитация, омоложение. И даже так ему было очень нелегко видеть, как уходит в небытие круг людей, с которыми он был связан самим фактом своего рождения. Как бы он поступил тогда, будь он хоть вполовину настолько адекватен, как сейчас, Виктор не знал. Но догадывался, что если бы он" вспомнил тогда, в двадцать девятом, кто он и что он на самом деле, события могли бы начать развиваться в совсем другом направлении. Он ведь и в России принадлежал к самой что ни на есть родовитой знати. Голубая кровь! Гедиминовичи, это не кот насрал! И вот снова. Но и он другой, и места не те, и не комиссары в пыльных шлемах с горящими от исторического нетерпения глазами, а холодноглазые ублюдки, сами желающие стать новой аристократией, занесли не меч революционной необходимости, а кривой бандитский нож над старой элитой, чтобы стать элитой новой. Это многое меняло, и многое виделось ему теперь по-другому.

– У вас ведь есть семья… – осторожно сказал Виктор.

– Как и у вас, – усмехнулся Счёо. Ни веселья, ни иронии, ни даже намека на цинизм в этой улыбке не было. Он тоже «пробовал ногой лед».

«По тонкому льду». Так назывался старый советский фильм. Вот именно, по тонкому льду.

– В принципе можно найти пару мест… – сказал Виктор, как бы раздумывая над такой возможностью.

– Да, – согласился Счёо. – Например, здесь, в Колонне. Здесь нас никто искать не будет.

Он вопросительно посмотрел Виктору в глаза.

– Да, – повторил за бароном Виктор. – Как временное убежище на первый случай неплохо. Но согласитесь, барон, это паллиатив. Вероятно, следует искать более эффективное решение. Я бы сказал, кардинальное.

– Вы не собираетесь отказываться от обеда, – озвучил свое понимание Счёо. – Я правильно понял?

– Допустим, – пошел ему навстречу Виктор. – А вы?

– Если мне предлагают мясо, я его ем, – твердо сказал Счёо, глядя прямо в глаза Виктора.

– Иногда приходится долго охотиться, – оскалился Виктор, переходя к своему фирменному гарретскому стилю. – Чтобы добыть кусок мяса на обед. Особенно если у мяса есть клыки и когти.

– Вы приглашаете меня на охоту? – Глава Бюро был безукоризненно вежлив. Его интонации были выверены, тембр голоса соответствовал светской беседе, глаза выражали вежливый интерес.

«Ничто не ново под луной, – усмехнулся в душе Виктор, вспомнив, как десять лет назад Макс и Лика вербовали герцога Йёю. – И ведь что характерно, похоже, что наш подельник Йёю дождался-таки торжества справедливости. Его главный враг мертв, а остальные умрут в ближайшее время».

– Я приглашаю вас на охоту, барон, – сказал он вслух, с приличествующей случаю интонацией дружеского доверия. – Поохотимся?

– Поохотимся, – согласился Счёо. – У вас есть какой-то план?

– Только общие соображения.

– Например?

– Ваши люди? – ответил вопросом на вопрос Виктор.

– Абсолютно надежны, – заверил его Счёо. – Чего нельзя сказать о ваших, не правда ли?

– Да, – согласился Виктор. – Кроме двух офицеров штаба и Гарретских Стрелков из охраны.

– Значит, ближе к утру с остальными придется расстаться, – спокойно констатировал глава Бюро.

Это был, без преувеличения, самый неприятный пункт их выстраивающегося на ходу плана, и Виктор был благодарен Счёо за то, что тот использовал эвфемизм, а не сказал по-солдатски прямо, что именно он предлагает сделать с остальными товарищами по оружию. Но он был прав, и Виктор знал это не хуже барона. Люди из его штаба – его люди только до того момента, как им крикнут: «Ату!» Возможно, среди них есть и порядочные люди, но проверить это, не рискуя жизнями близких ему людей, Виктор не мог. Приходилось не только согласиться с бароном Счёо, но и поблагодарить его за то, что он брал на себя – на себя и своих людей – задачу перевести свой эвфемизм на грубый и кровавый язык физических действий.

– Да, – согласился Виктор вслух. – Я полагаю, ваши люди?..

– Не беспокойтесь, князь.

– Благодарю вас, – кивнул Виктор. – А ваша семья?

– Они здесь. – Барон указал большим пальцем вверх. – Этажом выше. Их семеро. А ваши?

– Мои в горах Западного Ахана, – ответил Виктор. – Десять человек.

Он не стал вдаваться в подробности, включив в члены своей семьи и Макса и Йёю. Счёо кивнул.

– Нам надо будет уходить с планеты, – сказал он после секундной паузы.

– Непременно, – подтвердил Виктор. – У вас что-нибудь есть?

– Нет, но я думаю, мы сможем что-нибудь найти. – Счёо выпустил изо рта сигарный дым вместе с произнесенными им словами. Это было нарушением этикета, но Виктор понимал, что вызвано оно не желанием обидеть его, или, не допустите боги, оскорбить, а тем, что барон думал о чем-то другом. О чем-то очень серьезном.

– Вас что-то тревожит? – спросил он.

– Да, – подтвердил Счёо. – Что потом?

– Ах это! – Широко улыбнулся Виктор. – Об этом не волнуйтесь. У меня имеется в запасе ударный крейсер и уютная планета вне границ империи. Отдохнем, наберемся сил и вернемся.

– Кажется, боги даровали нам эту встречу не зря. – Счёо был явным образом удовлетворен состоявшимся обменом мнениями, но лишних вопросов не задавал, проявляя должный такт.

Они расстались довольные друг другом и вернулись к исполнению своих обязанностей. Дела между тем шли, как и предполагал Виктор, совсем не плохо. С 22:03 поддержка ратай с орбиты прекратилась полностью, но зато восстановилась связь с Флотом Метрополии – никудышная связь, но все-таки связь. Из сообщения, полученного с линкора «Князь Вья», который в связи с серьезными повреждениями не мог более участвовать в битве, стало ясно, что помощь пришла вовремя, и ратай уже практически разбиты. Это была хорошая новость. Остальные новости были много хуже.

Во-первых, Флот Метрополии, по большому счету, перестал существовать. В строю оставалось от 12 до 15 кораблей, – более точных данных на линкоре не было, – имеющих, все, как один, повреждения различной тяжести. Командующий погиб («Светлая тебе память, Чук!»), и добивает ратай адмирал Саййяс, который ввел в систему уже 67 кораблей своего флота. При этом адмирал передавал командованию планетарных сил обороны, что реальную помощь он сможет оказать не ранее шести часов утра по тхоланскому времени.

«Не глупо, – констатировал Виктор со злой усмешкой, появившейся, как он знал, на его губах. – И даже где-то благородно. Адмирал оставляет нам возможность умереть в бою. Ну-ну, голубь! Тут ведь тоже не дети собрались».

Умирать Виктор не собирался. Он вообще не собирался играть в предложенную ему Саййясом игру да конца. Тем не менее и оставлять ратай шанс напакостить на планете еще больше он не мог и не хотел и, предоставив своим войскам еще два часа на подготовку, назначил начало операции на 00:30. Связаться с Максом, Йёю и остальными Виктор решил сразу после начала атаки, но Йёю объявился первым.

«Ну что ж, – решил Виктор, закончив разговор с Лауреатом. – Так, значит, так. Оно и к лучшему. Пусть Йёю займется делом. Один из них – или Йёю, или Счёо – найдет нам корабль. А потом? Потом домой, на Землю».

В следующие 6–8 часов ему предстояло, реализовав созданное с таким трудом преимущество, разгромить семь группировок противника, в которых сосредотачивались основные силы ратай на Тхолане. Дело не простое, но вполне реальное. А там можно было и в бега удариться.

Таковы были его планы, но жизнь быстро и решительно их изменила.

В 02:03 он услышал сигнал высшего приоритета – три первые ноты «Черного Ворона», повторенные трижды со скачкообразным повышением высоты звука. Это был позывной личной связи, которым могли воспользоваться только те, кто был для него дороже всего остального и всех остальных. Виктор бросил все дела и обратился в слух. В следующее мгновение он получил пакет, содержащий краткое послание.

– Сообщение, – сказал ровный, механический голос. – Жезл. В империи заговор. Вероятно, Позвонки. Замешан флот. Мы атакованы. Уходи. Удачи. 02:02. Конец сообщения.

У Виктора пересохло во рту, и холодные пальцы ужаса сжали сердце, но времени на ужас у него не было. У него не оставалось времени ни на что вообще.

– Чу, – сказал он, вызвав «группу Е». – Срочно, секретно.

– Я здесь, – ответил Скиршакс.

– Взвод разведчиков в топографическую точку «Трезубец 27/94 Бис». Спасти сенатора Ё и его гостей. Любой ценой!

– Будет исполнено.

Скиршакс отключился, а Виктор посидел секунду, глядя невидящими глазами на проекцию, затем встряхнулся и вызвал Йёю.

– Будьте осторожны, Рыбак, – сказал он. – Они начали.

– Значит, вот в чем дело! – сказал Йёю.

– Вы что-то знаете? – быстро спросил Виктор.

– Я говорил со Смарагдом сорок минут назад. Коротко. Семь минут назад связался снова, но связи не было. Похоже на глушение.

– Спасибо, Рыбак. Держите меня в курсе событий. Отбой.

Итак, они начали. Как? Какая разница! Возможно, втихую высадили звенья тактической разведки. А может быть, опергруппы были уже здесь и только ждали сигнала. Или это Позвонки активизировали своих боевиков, которые еще вчера не подозревали, что «их время пришло»? В любом случае они начали действовать и опять опередили его на полшага. Это было неприятно. Виктор терпеть не мог таких ситуаций, но умел принимать объективную реальность такой, какая она есть, и не жалеть о том, что она не соответствует его желаниям. Как говорят местные аристократы, есть только то, что есть. Но в Тигровой пади Яна, и Ци Ё, и Ди, и Макс, и…

1100 километров по прямой.

«Я буду убивать Позвонков одного за другим, пока они не кончатся!» – сказал он себе, поднимаясь из-за пульта.

Барона он нашел в студии аналитического моделирования. Счёо и несколько его сотрудников строили какую-то замысловатую схему, занимавшую уже треть объема немаленького размерами зала.

– Барон!

– К вашим услугам, князь.

– Мне надо уйти, – тихо сказал Виктор.

– Что-то случилось. – Счёо не спрашивал.

– Да, – кивнул Виктор. – Они напали на мою семью.

– Понимаю. – Барон не раздумывал. Когда это требовалось, он умел быть быстрым. – Идите.

Он вопросительно посмотрел на Виктора.

– Да, – ответил Виктор на незаданный вопрос. – Наше соглашение остается в силе. Ждите меня здесь. Своих людей я сейчас предупрежу, они переходят под вашу команду. Управление я передаю начштаба, а в шесть утра бросьте сообщение, что Тень передает управление флоту, и ждите.

Он помолчал секунду и добавил:

– Два дня.

– Хорошо, – согласился Счёо. – Дать вам людей?

– Не надо. Я возьму только одного. И еще мне нужна машина, если у вас есть, конечно. – Он вопросительно взглянул на Счёо.

– Представьте себе, есть, – усмехнулся барон. – Знаете Мемориальные Конюшни?

– Знаю.

– Старый каретный двор переделан в депо. Берите, что понравится. Там много чего есть.

– Спасибо, а как я туда попаду?

– Туда ведет тоннель из-под самой перемычки. Я пошлю провожатого. Успеха!

– Взаимно!

На этом они расстались, надеясь на то, что расставание не будет долгим, что встреча состоится и что она, встреча, не будет омрачена печальными известиями.

Глава 5. И ОДИН В ПОЛЕ ВОИН.

Седьмой день второй декады месяца птиц

Трансвааль, Трансвааль, страна моя, Ты вся горишь в огне!

Да, что-то в этом роде, но в данном случае более уместными Виктору показались слова из «Последнего батальона» – старой аханской военной песни, которую традиционно любили петь и старики ветераны и юные новобранцы:

Нас выкосил напрочь прошедший бой, Но есть командиры и здесь. Грозно командует Смерть: «Отбой!» «В атаку!» – командует Честь. И в строй тогда встал каждый из нас. И каждый непобедим. Ведь «Выстоять!» – такой был приказ, И мы до сих пор стоим…[20]

Полчаса назад «Сапсан», совсем такой же, как и тот, на котором Виктор улетал на войну, тенью выскользнул через замаскированный под декоративную стену портал официально не существующего Депо – слева от главного входа в Мемориальные Конюшни – и устремился к своей далекой цели. И «за рулем» был все тот же чудом выживший в мясорубке вчерашнего дня капрал Даэйн. На капрале была новая, со складов «Клоповника», флотская броня, но свою «фирменную» налобную повязку чижик-пыжик Даэйн сохранил. «Чижик-пыжик, где ты был? Где ты голову сложил? – хмуро пошутил Виктор. – Не аутентично, зато верно по смыслу». Все жью[21] были сумасшедшими сукиными детьми, отморозками и психопатами, но, возможно, именно поэтому они бестрепетно шли на самые отчаянные авантюры, сражались до конца в самых безвыходных ситуациях и были – чего уж там! – первоклассными мастерами пилотирования. При этом побеждали они намного чаще, чем проигрывали, но ценой поражения многократно превосходящего противника чаще всего была их собственная жизнь. Впрочем, умирая, они успевали обычно – пусть и в самое последнее мгновение своей безумной жизни – «вырвать венок из руки Эйя[22]». И действительно, желто-зеленые памятные столбики над пустыми могилами жью на военных кладбищах всегда были усыпаны лепестками алых роз, точно так же, как ложились они сплошным ковром под ноги пилотов, когда те были еще живы. «Миллион, миллион, миллион алых роз…».

Веселая жизнь, достойная смерть. Но умирать, тем более сейчас, Виктор не собирался. Более того, умирать он просто не имел права.

На востоке уже светлело небо, но увидеть это было не просто. Почти весь восточный горизонт был затянут плотными клубами дыма, сквозь который здесь и там пробивались языки пламени, иногда просто ужасающих размеров, и всполохи перестрелок. Впрочем, такая же точно картина имела место практически на всех направлениях, потому что путь «Сапсана», во всяком случае, в первой трети маршрута, лежал через столичный округ, превратившийся в одно огромное поле битвы. Аханские и ратайские части были перемешаны здесь, как нигде более, и весь этот слоеный пирог из атакующих, атакуемых и контратакующих кипел кровью и огнем, запекаясь на раскаленных углях тотальной войны. Итак, Даэйн, как новый Вергилий, тащил Виктора через круги новосозданного Ада, и последнему оставалось только надеяться на мастерство и удачу капрала.

Они шли на максимально возможной скорости, до предела прижавшись к земле, и, несмотря на то, что задействовали все возможные системы маскировки, уже дважды подвергались обстрелу с земли. И еще их обстрелял из лазера какой-то сумасшедший пилот – свой или ратайский, имевший дерзость оперировать на километровых высотах. К счастью, во всех случаях у стрелявших, кем бы они ни были, не хватило времени и класса, чтобы приложить их по-настоящему, но Виктор знал, что статистика иногда сильнее мастерства, и закон больших чисел никто пока не отменял.

«Сапсан» сделал скачок, перемахивая через какие-то невнятные руины, и камнем упал вниз к самой поверхности воды. Серебряная. Теперь, развернув машину вправо, Даэйн гнал ее над самой рекой, едва не касаясь брюхом черной воды, в которой отражались мрачные огни войны. Две высокие волны поднялись по обоим бортам штурмовика, и было уже неясно, то ли они летят над водой, то ли несутся по водной глади как какой-нибудь взбесившийся глиссер. Несколько секунд Виктор искренне наслаждался этим феерическим полетом, тем более что не он вел «Сапсан» и не ему выпало сейчас жечь нервы за штурвалом рвущегося к цели штурмовика. Но, увы, на игровом поле они были не одни.

Тряхнуло. И еще раз. И еще. Истошно завопил температурный датчик, но, слава богам и добрым духам, экраны и броня корпуса выдержали. А между тем были на краю, иначе не скажешь. Какая-то сволочь стреляла по ним с левого берега, считай, в упор, и спасло их только то, что водяная волна погасила удар.

Даэйн прибавил скорость – хотя, казалось бы, куда уж больше? – и разбавленная злыми огнями ночь превратилась для Виктора в лишенный даже намека на смысл абстрактный образ.

«Ничего! – повторял он, как заклинание, как краткую молитву семейному божеству. – Ничего! Живы будем, не помрем. Вы у меня все, срань болотная, в распыл пойдете! Поперек хребта вашего вонючего – в трех местах – ломом!».

Он даже начал прикидывать, как именно он будет их убивать. Их. Всех. Без жалости, но зато с чувством огромного морального удовлетворения. Однако на самом деле это он просто заговаривал себе зубы. Тут ведь вот какое дело. Он все про себя знал. Ну почти все. И цену себе знал, и возможности свои представлял трезво, не переоценивая, но и не стесняясь. И он знал доподлинно, что по большому счету вывести его из себя было трудно и напугать тоже, кто бы и чем бы не вздумал его пугать. И быть он мог кем угодно, хоть маршалом, хоть рядовым. Потому что когда он говорил быть, он имел в виду именно БЫТЬ, то есть органично существовать в этой роли, в этом образе и действовать максимально эффективно. Два дня он фактически пробыл главкомом, а теперь летит в «Сапсане», рассчитывая, конечно, и на Скиршакса с его головорезами, и на других прочих, но, прежде всего, на себя. Сейчас он – так вышло – один, но он и так умел. И так тоже. Ведь он был такой ОДИН, который не просто в поле воин, а сам по себе и главнокомандующий, и ставка с Генштабом и все вообще вооруженные силы. В одном лице, что называется. Но все это было неважно. Неважно. Не имело значения, кто он или что. Потому что страшный… то есть устрашенный, Виктор летел сейчас сквозь огонь ночного сражения. Его снедал страх. Дикий, животный страх. Вот ведь какое дело.

О нет! Не за себя, любимого, он боялся. Ему-то что! Жить, конечно, хорошо! Здорово жить! И подраться за жизнь всегда имело смысл, и более того, Виктор прекрасно знал, что будет драться за жизнь до последнего. До самой крайности. Но если уж так сложится, что надо будет помирать, то этого вот он бояться не собирался. Не на такого напали. И смерть Макса – как ни горько – принял бы и пережил. Выпил бы за помин души и пошел сводить счеты. И Йфф… «Прости меня, девочка, – подумал он с привычной тоской. – Прости, но ты сама выбрала такой путь». Солдатами не рождаются? Еще как рождаются! И Йфф, красавица его Йфф, нежная и ласковая Йфф родилась солдатом, и еще каким! И ведь действительно есть такая профессия – родину защищать. Виктор не тешил себя иллюзиями. Война есть война, и то, что княгиня уже в бою, он не сомневался. А там как сложится. А ля гер ком а ля гер. На войне как на войне. И значит… Но вот Яна и Ди… Если с ними… Нет, он, конечно, самоубиваться не станет. Не сразу то есть. Сначала он спасет всех своих, кого спасти еще можно, потом убьет врагов – сколько сможет, и вот тогда, если, конечно, уцелеет, вот тогда можно. Потому что жить без них он не сможет никогда и не будет. Просто не захочет. Это он, к счастью, тоже знал.

И сейчас он держал себя в руках только потому, что истерикой делу не поможешь. Дров наломать – сколько угодно. А ему надо было дело делать, потому что похоронка пока не пришла, и достоверных известий не имелось, а значит, был шанс их спасти. А спасать должен был холодный и спокойный до бесчувствия сукин сын, а не трясущийся от праведного гнева герой. Это ведь проза жизни, а не эпическая поэзия.

Между тем «Сапсан» лег на левый борт, стремительно уходя с реки к неожиданно возникшим в предрассветных сумерках изрезанным ущельями горам. «Гребень Дракона, – прикинул Виктор, знавший эти места, как свое лицо. – Еще триста километров, и все». Далеко справа мелькнули и пропали яркие всполохи, означавшие, что там, у Черной Горы, все еще идет бой. И это было скорее хорошо, чем плохо, потому что раз дерутся, значит, живы. Но с другой стороны, выходило, что герцог не соврал. «И что они там потеряли?» – подумал он мимолетно, но «Сапсан» уже несся сквозь торные теснины, и думать на отвлеченные темы стало трудно. Даже Виктору.

Даэйн сбросил скорость. Даже он не мог совершать чудес, но все-таки полет сквозь извилистые ветвящиеся ущелья Гребня был головокружительным аттракционом, особенно для незанятого никаким полезным делом Виктора. «Такова жизнь, – устало усмехнулся он. – Капрал везет меня туда, где работать буду я. Так что отдыхайте, ваше высокопревосходительство, и берегите силы, они вам еще понадобятся».

Последние полторы сотни километров оказались самыми легкими. Просто приятная прогулка под наливающимся рассветной голубизной задымленным небом. На летающем танке, на скорости под семьсот километров в час, едва не задевая бронированным брюхом «Сапсана» за острые скалы и верхушки деревьев. Но все равно, все равно, после всего, что было, после кипящего огнем и кровью столичного округа, полет над заповедными лесами Западного Ахана мог показаться круизом в рай. Да и небо здесь, если по совести, было почти чистым, и редкие дымы далеких пожарищ можно было со спокойной совестью считать за переменную облачность. Но главное счастье ожидало Виктора в Тигровой пади.

Как выглядит счастье? У него много обличий. У каждого человека оно свое, строго индивидуальное и часто разное в разные моменты жизни. Счастье Виктора, здесь и сейчас, выглядело ужасно. Усадьба жемчужного Ё была испоганена взрывами и опалена жестоким огнем. Прошло всего чуть больше двух часов, как здесь закончился бой. Стрелки, которыми командовал друг Скиршакса капитан Шця, положили на развалинах замка Ё пятьдесят семь морских пехотинцев, потеряв при этом тридцать шесть своих. Бой, как понял Виктор, был коротким, но зато резались гвардейцы и морпехи с ожесточением едва ли не большим, чем те и другие – с ратай. Люто бились, но сила – хвала богам! – была за его людьми, и они не сплоховали. Даже пленных взяли и, что неудивительно, успели их допросить, а как умели развязывать языки – да еще в полевых условиях, да после такого боя – душегубы Скиршакса, Виктор знал не понаслышке. Умели. Но от доклада капитана в обгоревшей броне Виктор отмахнулся: «Потом! Потом!» – и подгоняемый нетерпением сам бросился «смотреть и щупать», потому что главное, самое главное, он узнал десять минут назад. Их здесь нет. НЕТ. И значит, похоронка снова не пришла.

Он метеором пронесся по выгоревшим, изгаженным боем, разрушенным, кое-где до основания, залитым кровью и забрызганным мозгами убитых бойцов залам и коридорам замка, и счастье упало на него, как волна жаркого кипящего света. Живы! Запела душа, глаза затуманились, но он быстро взял себя в руки и заставил остановиться и подумать. Того, что он увидел, было достаточно, чтобы понять – они успели среагировать! Вика или, быть может, Риан – какая разница кто, – но кто-то из них почувствовал опасность. В этом у Виктора сомнений не было. Никаких. Они успели среагировать. Они были готовы, и это их спасло. Они вырвались. Это было главное. Правда, вырываясь, уходя, отрываясь от преследователей, они какое-то время находились в прямом контакте с морской пехотой. И не менее полудюжины морпехов умерло раньше, чем за них взялись гвардейцы. Тут, однако, имелась одна странность. Создавалось впечатление, что морские пехотинцы не хотели их убивать, а стремились лишь захватить. В чем тут было дело, Виктор не знал, но вопрос запомнил до лучших времен, отметив пока, что это симптом скорее положительный, чем нет, но симптом странный, намекающий на существование каких-то темных игр, о которых он ничего не знал, целей, противоречащих, казалось, самой сути переворота. «Ладно, – решил он. – Разберемся. А пока…».

– Коротко! – приказал он капитану Шця, следовавшему за ним как тень. – Время!

– Есть, – откликнулся тот. – Посланы с задачей захватить гостей его светлости Ё. Фактор внезапности упустили по неизвестным причинам. Потеряли девять человек. Ё и его спутники вырвались и ушли в направлении север-северо-восток. Преследователи отставали от них на сорок минут, но в деле три аэромобиля. Я послал…

– Достаточно, – бросил Виктор. – Сколько у тебя людей, капитан?

– Восемнадцать.

– Все со мной, двое здесь с капралом. Время пошло!

Он шел по их следу почти девять километров. Ничего себе бросок, и спецназовцы попотели бы на таком маршруте – Черный Лес ведь не просто девственный лес. Это горы, поросшие дремучим лесом. Впрочем, если бы здесь шли только Макс и Вика, они бы следов не оставили. Но с ними были дети. В нескольких местах Виктор приметил следы неосторожных детских ног. «Немного, – отметил он с гордостью. – И совсем слабые, но для опытного следопыта…» Лоскуток дорогой белой ткани, оставшийся в колючем кустарнике, через который беглецы умудрились просочиться. Трупы морпехов. Целых два. Причем, что характерно, одного валили всем колхозом – у Виктора сжалось сердце, когда он представил, как прыгали на штурмовика с деревьев его девочки. А второму чьи-то руки («И кто бы это мог быть?») в буквальном смысле свернули башку, сломав вместе с шеей бронированные кольца, ее защищающие. Впрочем, то, что Вика успела надеть Маску, он понял еще в замке.

«А где же в это время был наш жемчужный Ё?» – удивился Виктор, но ответ на этот вопрос находился всего в полукилометре к востоку. Здесь на камнях среди ободранных и сломанных деревьев валялся сбитый аэромобиль морской пехоты. Тут и гадать было нечего. Так вскрыть бронированную машину можно было только тяжелым армейским лазером, следовательно, кто-то из беглецов пер на себе через лес сорок три килограмма оружейной стали, не снижая темпа и не задерживая остальных, и даже умудрившись их обогнать. И Виктор хорошо знал этого неизвестного. Хотя тащить лучемет могла, конечно, и Вика. Только это навряд ли. Не такой Макс мужик, чтобы женщину эксплуатировать.

И так все девять километров. То да се, тут и там, но потом следы обрывались. Беглецы добрались до входа в древние каменоломни, вернее, рудники, где когда-то давным-давно добывали медь, сняли заглушку и ушли в недра горы. Морпехи, вероятно, попытались их там преследовать, но сделали они это напрасно. Макс или Вика, в общем, тот, кто шел замыкающим, преследователям такого шанса не предоставил, взорвав к чертовой матери входной тоннель и закрыв вопрос самым что ни на есть радикальным способом.

Виктор постоял несколько мгновений около заваленного камнями зева тоннеля и решил, что искать другой вход в лабиринт заброшенных рудников не будет. Не имело смысла, хотя именно этим путем и пошли, вероятно, преследователи. Но пытаться теперь поймать беглецов под землей было глупо.

«Мартышкин труд», – резюмировал Виктор свои расчеты.

Расчеты с очевидностью показывали, что время безвозвратно упущено. Пока найдут другой вход, пока сориентируются под землей и доберутся туда, куда надо, Макс успеет увести девочек очень далеко. Вопрос – куда? Преследователи этого знать не могли, поэтому и шансы их на успех были минимальны. А вот Виктор ход рассуждений друга представить себе мог. И именно это он сейчас и пытался сделать.

«Нет, – решил он наконец. – В лабиринте Макс не задержится ни одной лишней минуты. Нечего ему там делать».

И то правда. Из лабиринта можно было попасть – если знать как, разумеется, – в старый имперский водовод, такой же, как и тот, по которому сутки назад отступал сам Виктор. Он представил себе карту местности, ситуацию, в которую угодили Макс и Вика, поставил себя на их место и понял, что первое место, где их следует искать, – это нижние ярусы очистных сооружений в Шьиэй, маленьком городке, расположенном в двадцати километрах отсюда. По прямой. На северо-запад.

«Часа через три, – решил он, взглянув на счетчик времени. – Раньше они не успеют, даже учитывая полученную фору».

– Пойдем, капитан, – сказал он командиру стрелков. – Поговорим.

Они отошли в сторону и присели под кривым деревцем, каким-то чудом выросшим на голом камне. Впрочем, у дерева – названия его Виктор так и не вспомнил – имелась широкая плоская крона («зонтичный кто-то»), которая хорошо защищает от прямых лучей жаркого солнца.

Виктор достал трубку, а капитан коротенькую пузатую сигару, и они закурили.

– Ты герцогу Ця кем приходишься? – спросил Виктор, отстегивая от пояса фляжку с бренди. – Будешь?

– Спасибо, господин бригадир, буду, – кивнул капитан. – Герцог мой дядя.

– Тогда слушай. – Виктор сделал большой глоток и передал фляжку капитану Шця. – Если ты еще не в курсе, у нас тут переворот случился.

Рука Шця, державшая флягу, замерла, и капитан взбросил на Виктора удивленный взгляд, но от вопросов и комментариев воздержался.

«Наш человек», – отметил с удовлетворением Виктор и продолжил вслух:

– Подробности мне неизвестны. Но факты таковы. Это мятеж Позвонков. Во главе стоят флотские в немалых чинах. Император убит. Спокойней, капитан! И из фамилии тоже вряд ли кто уцелел.

– Ну ты как, слушать дальше можешь? – спросил он участливо, видя, какое впечатление произвели на стрелка его откровения.

– Извините, господин бригадир, – сдавленным голосом сказал капитан. – Прошу вас, продолжайте.

– Как скажешь, – невесело усмехнулся Виктор. – Это ратай, конечно, сделали, но обеспечили им такую возможность Позвонки. Что это означает, понимаешь?

– Понимаю. – Капитан уже взял себя в руки.

– Резать нас начнут уже сегодня, – кивнул капитану Виктор. – Так что предупреди всех, кого сможешь, и переходи на нелегальное положение.

– Спасибо, го…

– Хватит, капитан, – нетерпеливо оборвал его Виктор. – Да и не за что. Теперь о деле. Твои люди?

– Они Стрелки. – Шця даже обсуждать вопрос лояльности своих людей считал излишним.

– Это хорошо, – снова кивнул Виктор. – Тогда так, кавалер. Первое. Свяжись со Скиршаксом и передай ему наш разговор. Предупредить всех, кого возможно. Пусть люди хотя бы попытаются скрыться. Всех сразу не найдешь, тем более в таком бардаке. Это понятно?

– Да, – твердо ответил кавалер Шця. Он уже был в деле.

– Хорошо. Двигаемся дальше. Пусть Скиршакс попробует создать что-то вроде нелегального штаба. Люди, связь, деньги, оружие. Ну не ребенок, поймет. И ресурсы пока еще в наших руках, ведь так?

– Совершенно верно, – сразу же откликнулся Шця.

– Ну вот. Только времени в обрез, так что надо спешить. Третье. – Виктор сделал короткую паузу, чтобы глотнуть бренди и сделать затяжку. – Сам Скиршакс будет мне нужен в другом месте. И ты тоже.

Он дождался кивка и продолжил:

– Как только выручим господина Ё и его гостей… – Виктор чуть не запнулся, но слабость подавил коротким усилием воли. Выручим! – Уйдем с планеты куда подальше и до времени затаимся. Поэтому ты и твои люди остаетесь пока со мной, а Скиршакс пусть отберет сотню-две людей и ждет где-нибудь моего приказа.

– Есть! – коротко ответил Шця и даже как бы вытянулся, хотя продолжал сидеть.

– У тебя какие печати стоят? – спросил Виктор.

– Желтая роза, господин бригадир.

– Тогда внимание! Полномочия: серп – девять – ладонь – кувшин – восемь – один – три.

– Трезубец – роза – ладонь – тринадцать – семь, – быстро ответил капитан.

– Тогда держи, капитан, – сказал Виктор и начал надиктовывать шифры и ключи. Как оно там все сложится, неизвестно. Так что доверенный канал связи не помешает.

Закончив, он сделал еще один глоток из заветной фляжки и, с сожалением вернув ее на место, встал.

– Ну что, капитан, поиграем с Хозяйкой Покоя? – спросил он, оскаливая зубы в «фирменной» улыбке, от которой не только молоко скисало.

– Я Стрелок, – пожал плечами Шця.

– И это правильно, – без тени иронии сказал Виктор, вызывая «Сапсан».

В Шьиэй они прибыли вовремя. Морской пехоты здесь не оказалось, но береженого Бог бережет, и Виктор свой визит в город не афишировал. Напротив, они просочились в Шьиэй, как бесплотные духи, и как духи, бесшумно и практически неощутимо для аборигенов заняли башню контроля погоды, из основания которой можно было попасть в водовод – новый, естественно, и в коллектор. Здесь гвардейцы заняли круговую оборону, а трое – наиболее опытные разведчики – полезли вместе с Виктором вниз.

Лифт бесшумно опустил их на дно вспомогательного колодца обслуживания, где, судя по данным телеметрии, никого живого не было и где, собственно, и начиналась их дорога. Здесь они задержались ненадолго, отключая системы слежения за техническими коридорами, и отжав плиту, закрывавшую выход из лифтового стакана, проникли в коридор, спирально уходящий вниз, к блоку резервных генераторов. Место это поганое – широкий трапецеидальный в сечении коридор с гладкими керамитовыми стенами, освещенный неярким голубоватым светом – но другой дороги вниз не было. Оставалось только надеяться, что флотские бесы сюда добраться не могли, потому что не знали куда или не успели, если все-таки догадались. Двигались осторожно, «держа глаза открытыми», то есть задействовав приборы раннего обнаружения и страхуя друг друга от неожиданностей, хотя случись что, в таком месте их положили бы всех. Однако пронесло, и они без помех добрались до генераторов. Здесь было прохладно, помещение освещалось неприятным оранжевым светом, в нем пахло озоном, а работающий на минимуме дежурный генератор наполнял его едва уловимым низким гулом. В боксе контрольной аппаратуры Стрелки сноровисто вскрыли пол, выложенный большими – метр на метр примерно – белыми плитами, и добрались наконец до люка в преисподнюю. С люком этим пришлось, однако, повозиться. Металкерамитовая крышка-заглушка была зафиксирована распирающим замком, на котором стояли коды Железной Башни. Сломать коды было невозможно, но можно было попробовать их подавить, что тоже было сложно, хотя и возможно. Ставили эти коды еще в мирное время, а нынче на дворе была война, и гвардейские ключи доступа, предусмотренные для таких именно чрезвычайных ситуаций, имели теперь приоритет практически над любыми другими ключами, пусть даже и принадлежащими всесильной тайной полиции. Виктору и сержанту-разведчику, занимавшимся взломом, пришлось-таки попотеть, но через шестнадцать с четвертью минут они «удавили гадюку», щелкнул автомат блокировки, и распирающие клинья убрались в свои гнезда. Путь в местный филиал ада был открыт.

Под люком обнаружился новый колодец, глубокий, темный и узкий. В его стенку были вделаны скобы, и, не включая света, группа проследовала вниз, где их, однако, ожидало новое препятствие. В стены круглого, как барабан, зала были врезаны выпуклые овальные двери, наподобие тех, что герметизируют отсеки на космических кораблях. Двери были обозначены иероглифами и, по всей видимости, открывали доступ в разные части многоуровневого лабиринта, возникшего вследствие почти двухтысячелетней технической активности аханков в этом регионе. Ребус с семью дверями Виктор разгадал довольно легко, но и те, кто шифровал двери, не имели цели никого запутывать. Те, кто смог сюда добраться, по определению, имели право делать здесь что хотят. И коды, стоявшие на запорных механизмах, тоже ставились скорее для проформы, чем из необходимости оберегать страшные секреты империи. Так что не прошло и пяти минут, как группа проникла наконец в коридоры, ведущие к очистным сооружениям. Система подземных галерей, колодцев и тоннелей была старая и путаная. Строилась она не одно столетие, и подземные ходы прокладывались с самыми разными целями и на разной глубине. В результате возник сложный многоярусный лабиринт, разобраться в котором без карты и специального оборудования было не просто. Следующие пятнадцать минут Виктор и его люди двигались по этому лабиринту в общем направлении на юг-юго-восток, постепенно спускаясь с уровня на уровень. Чем ниже располагались галереи, тем хуже было их техническое состояние. В конце концов разведчики спустились на уровень минус 12, и здесь, в настоящем аду, созданном химией и временем, лицом к лицу столкнулись с группой настырных морпехов, которые умудрились-таки, пройдя весь путь под землей, добраться аж сюда. Впрочем, встречного боя не вышло, и за одно это можно было благодарить всех местных богов и сонмища добрых духов, расплодившихся за долгую историю Ахана в благородных и совсем не благородных семьях.

Никто морпехов не услышал. На минус двенадцатом уровне было достаточно шумно, вода капала и лилась, какие-то бог весть где находившиеся машины трудились, распространяя по лабиринту волны вибрации и наполняя его глухим гулом, чавкающим ритмом и прочими техногенными звуками. И приборы сплоховали – не засекли людей, идущих по параллельному проходу к той же площадке, куда нацелились и Гарретские Стрелки. Но вот какая штука, Виктор «учуял» чужих – не иначе как шестое чувство прорезалось, насторожился вдруг, хотя и сам не знал еще почему, и придержал своих людей буквально на пару-другую секунд. Он в принципе ничего эдакого не предполагал, просто возникло странное ощущение, тревога какая-то смутная, в общем, что-то такое, и он захотел в своих ощущениях разобраться раньше, чем двигаться дальше. Мистика какая-то, но получилось, как если бы опасность предусмотрел. Морские пехотинцы вышли на площадку всего-то в трех-четырех метрах впереди. И хотя в лабиринте стоял вечный сумрак, разбавленный лишь зеленоватым светом редких плафонов дежурного освещения, не столько освещавших коридоры, сколько их обозначавших, не заметить чужих стрелки просто не могли. Виктор, стоявший лицом к выходу, ощутил движение, и тут же, инстинктивно, взбросил бластер, одновременно начиная уже различать с помощью оптических линз штурмового комплекса все новые и новые детали. Его разведчики тоже среагировали мгновенно, но стрелять не спешили, пытаясь удостовериться, что это не те, кого они ищут, а как раз наоборот, те, кто тоже пришел за жемчужным Ё. Только с другой целью. А потом ядовитую тьму вонючего лабиринта разорвали рукотворные молнии энергетических импульсов, и все было кончено раньше, чем морпехи смогли сообразить, что им пришел конец.

Быстро, но тщательно проверив галерею, из которой пришли флотские, стрелки продолжили свой путь, оставив на площадке три обгорелых трупа, которые так и будут здесь лежать, пока их не съест разложение, помноженное на сумасшедшую химию. Живности, даже мутировавшей, на этом горизонте не водилось. А еще через двадцать минут они наконец нашли беглецов.

Макс, как и предполагал Виктор, привел всех в шестой очистной стакан. В огромном керамитовом цилиндре стакана стоял неумолкаемый грохот и рев, порождаемый рушащимся с двадцатиметровой высоты потоком, но и воздух и вода здесь были настоящими, прошедшими уже все этапы очистки. Макс и «девочки» сидели на ажурной, сплетенной из тонких керамитовых шестов площадке, скрытые от чужих глаз не только тьмой, но и телом потока. Так что место Макс выбрал удачное во всех смыслах и, как выяснилось из краткого, на ходу, «разбора полетов», собирался, если не появится Виктор, отсидеться здесь сутки-двое, пока не схлынет первая волна террора, а потом пробираться в Диш, где находился большой торговый терминал, и уходить в космос по плану Зеро.

Вообще говоря, план Зеро был придуман не просто на всякий случай, а на самый крайний, немыслимый, невероятный и труднопредставимый девять лет назад случай. На случай, если – непонятно, правда, с чего вдруг – все полетит в тартарары. Было решено всем вместе или порознь, это уж как сложится, прорываться в космос и уходить обратно на Землю. То ли навсегда, то ли на время, но лететь на Землю, а там видно будет. Когда все это придумывалось, они и сами шутили над своей паранойей, а вот и пригодились планы, и вышло, что ничего из сделанного втуне не пропадает, и никакая предусмотрительность не бывает лишней.

– Значит, уходим, – подытожила Вика быстрый, на скорую руку обмен мнениями.

– А что, есть другие варианты? – спросил Виктор, пытаясь рассмотреть во мгле подземелья Яну, оставшуюся вместе с другими девочками стоять в стороне под присмотром дамы Ё.

– На данный момент нет, – кивнул Макс. – Но мне от империи отказываться не хочется.

– Мне тоже, – согласился с ним Виктор. – Но делать нечего. Снявши голову, по волосам не плачут. Не так ли? Если никто не против, играем Зеро.

– Играем, – грустно улыбнулась Вика.

– Тогда так, – продолжил свою мысль Виктор. – Сейчас вылезем, и я сразу свяжусь с Йёю и бароном. Может быть, они уже что-нибудь нашли.

– В принципе у меня есть подходящий борт, – неожиданно сообщил Макс.

– Вот как! Что за борт? – сразу же встал в стойку Виктор.

– В группе Ярша есть такой тип – капитан Зуярша, – объяснил Макс. – Он аханк, но много лет работал с Яршем, все проверки прошел, печати легионерские у него стоят. Он Торговец. Борт у него зарегистрированный, «Жасмин» называется. И он сейчас на Тхолане должен быть. Если уцелел, конечно.

– Да, это было бы очень кстати, – задумчиво протянул Виктор. – Если уцелел.

Упоминание имени Ярша ему было неприятно. Темная эта история, не разгаданная полностью и по сей день, смущала разум и тревожила душу Виктора. Остальные, насколько он знал, тоже чувствовали себя неуютно, но, в конце концов, чем виноват капитан Зуярша? Тем, что когда-то, давным-давно, когда все они – ну, кроме Лики, конечно – тихо доживали свои искусственные жизни на Земле, здесь в Ахане его вербанул Рыжий Ярш? Так он много кого завербовал, и все эти люди вполне исправно служили компаньонам, даже не догадываясь, какой сукой был их прежний шеф и от чего он на самом деле подох. Так что ничем капитан перед ними не провинился и даже, напротив, мог сослужить сейчас службу, в которой все они нуждались. А значит…

– Хорошо, – сказал он, закрывая тему. – Вылезем наверх, и свяжешься с этим твоим торговцем. Пошли.

И они пошли.

Глава 6. ЛАУРЕАТ.

За спиной тихо клацнули запоры тяжелой броневой двери, и Йёю остался один. Перед ним лежал просторный погруженный в полумрак операционный зал. 360 кубических метров пространства, украденного у горы и закованного в полуметровой толщины металкерамитовый кожух. Здесь царили мертвая тишина и кладбищенский покой годами никем не потревоженного мира. Мира взаймы. Йёю огляделся, припоминая, где здесь что, и не торопясь, прошел к письменному столу, стоявшему справа от входной двери. Как только он приблизился к столу, с потолка упал луч желтого «солнечного» света, и полумрак вокруг стола превратился во мглу, испуганно отпрянувшую от Йёю. Йёю невесело усмехнулся и, поставив на стол дорожную сумку, стал медленно вынимать из нее и выкладывать на стол вещи, которые неожиданно для самих себя превратились в последний привет утраченного мира.

Первой встала на стол тяжелая окованная золотом малахитовая шкатулка. Йёю щелкнул замком и откинул крышку. Внутри ларца лежали фамильные драгоценности герцогов Йёю. Сейчас в нарушение традиции здесь вместе лежали мужские и женские украшения. Их было мало, но зато это были подлинные сокровища, ценность которых определялась не столько величиной и количеством драгоценных камней или талантом и именем мастера, их создавшего, сколько временем, в течение которого они украшали герцогов и герцогинь Йёю. Вот это кольцо, например, узкую полоску невзрачной платины с одним-единственным среднего размера бриллиантом, его первый предок подарил своей невесте, отправляясь на Легатовы поля.[23] Во всяком случае, так гласило семейное предание. Откуда на самом деле взялось это кольцо, сказать было трудно, но когда 2487 лет назад был составлен первый из сохранившихся реестров сокровищницы, в нем уже было записано и оно. Под номером три. Йёю взял кольцо в руку и поднес к глазам. На внутренней поверхности кольца была выгравирована надпись. Только одно слово: «Люблю», и все. Традиция, помноженная на время своего существования, – сильнее разума, разрушительнее чувств.

Йёю бережно опустил кольцо на место, закрыл шкатулку и продолжил свой малый труд. Вещь за вещью появлялись из недр сумки и занимали место на тщательно оструганной поверхности деревянной столешницы. Последней он извлек из сумки кожаную папку малого формата, закрытую на нефритовые застежки. Взяв ее в руку, Йёю прошел к рабочему столу, сопровождаемый все тем же «солнечным» лучом. Не садясь, он положил папку с края стола и вызвал проекцию, запустив поисковую систему, настроенную на системы флотского информационного поля. Пока поисковики вскрывали внешние защитные оболочки коммуникационных систем Адмиралтейства, полевого штаба и других доступных ему источников, Йёю открыл встроенный в тумбу стола холодильник и достал оттуда керамитовый термос долговременного хранения. Широкий массивный цилиндр был маркирован датой, которая наступит только через шесть лет. Йёю удовлетворенно кивнул и вскрыл пломбы. Когда, сняв герметизирующую крышку, Йёю вынул из узкого горлышка плотно притертую пробку, над столом поплыл дивный аромат «Спокойствия Снегов». Долгую минуту Йёю стоял неподвижно, с наслаждением вдыхая изысканный аромат крепкой можжевеловой водки, потом налил себе немного в костяную чашечку и пригубил. Водка была превосходна. Даже крошечный глоток ее подарил ему тепло и каплю радости посреди бедствий, обрушившихся на него и на империю. Теперь Йёю мог сесть. Он неторопливо раскурил трубку, просматривая между делом каналы связи флота; сделал еще один глоток и, разделив проекцию на три независимые зоны, определил центральную под передаваемые связистами флота в режиме реального времени сводки для оперативного штаба генерал-губернатора Метрополии. Боковые же поля были замкнуты на необработанные потоки информации, идущие в аналитический центр Академии и в штаб Главного квартирмейстера. Оставшись доволен результатами, он сделал еще один маленький глоток, долил в чашку водку из термоса и взял наконец терпеливо дожидающуюся его внимания папку. Йёю расстегнул застежки, раскрыл папку и извлек из нее плоский керамитовый футляр, запечатанный его личными кодами. Раскрыв футляр, он вынул из него небольшой пакет, завернутый в алый шелковый платок. Перед тем как развернуть платок, он снова отпил из чашечки и только после этого извлек из шелка простой, без надписей, белый бумажный пакет, а из него – тонкую книжечку в кожаном выцветшем переплете. Бережно раскрыв книгу – а это был подлинник «Малого Послания», – он с чувством восхищения и трепета пробежал глазами по написанным от руки мелким, но четким почерком строчкам. Йёю знал эту книгу наизусть, но перечитывал множество раз в течение всей жизни, каждый раз находя в ней что-нибудь новое, созвучное его нынешнему настроению или обстоятельствам своей жизни в этот конкретный отрезок времени.

«Война – это зеркало, в которое смотрится поколение».

Эти слова принадлежали герцогу Йёю-Ян, деду его деда. Эссе, написанное 487 лет назад, называлось «Сущность Отражения», и Йёю полагал, что это было лучшее, что написал за свою долгую жизнь адмирал Ян. Не безупречное с точки зрения стилистики, концептуально оно породило бурю и положило начало крайне интересной дискуссии. Даже теперь, когда иное поколение отпевало последние песни другой эпохи, ищущий ум был способен отыскать в «Малом Послании» Йёю-Яна немало золотых нитей, сшиваюших пространство имперского дискурса.

«Так что же отразило зеркало новой войны? – Вопрос был не праздный, как могло бы показаться поверхностному человеку, и Йёю, которого не могли назвать поверхностным даже его враги, не зря тратил быстротекущее время, рассматривая концепцию Отражения в перспективе обрушившихся на империю несчастий. – Каким предстанет мое поколение в беспристрастном зеркале тотального конфликта?».

Сейчас Йёю снова находился в изгнании. Добровольность изгнания ничего не меняла в сути произошедших событий. На бытийном уровне не было никакой разницы между волей императора и волей обстоятельств. В любом случае Йёю находился сейчас не в своем городском замке, а прятался от ужасов войны в жалкой пастушьей хибаре, крохотном домике, сложенном из дикого желтовато-коричневого камня. Это была самая глубокая щель, в которую он мог забиться. Самое надежное убежище, которое у него было. Когда с ним связался аназдар Вараба, Йёю предавался смертному греху, вернее, двум смертным грехам сразу. Он проявлял слабость, недостойную мужчины и воина, и пытался врачевать тоску средствами, предназначенными для радостного служения богам. Он ласкал новую игрушку, взятую накануне в качестве приза за поединок с графом Йшцайей, и пил травницу, горькую водку, сваренную из сахаристых трав восточной пустыни. У игрушки была нежная податливая грудь и полыхающее жаром лоно, но Йёю не мог перестать думать о Цо. Водка наполняла его рот горечью, но чем была эта горечь по сравнению с ядом разлуки? Он упивался своим несчастьем, которое не было несчастьем и которому не следовало позволять прорасти в своей душе. От окончательного падения его спас Вараба.

– Герцог, – без предисловий сказал князь Яагш. – Уносите ноги, ратай уже здесь.

Слова бригадира отрезвили Йёю, определив меру и его эгоизму и мелким неприятностям, случившимся с ним в мирное время. Зеркало войны исправило искажения, привнесенные днями мира и довольства, и перед глазами Йёю предстала холодная и жестокая в своей объективности реальность. Цо находилась на другом конце галактики, и помочь ей сейчас он ничем не мог. Он даже не мог знать, что теперь происходит на забытой богами Ойг и происходит ли там что-нибудь вообще. Зато он доподлинно знал, что в ближайшее время произойдет на Тхолане. Что может на нем произойти.

Еще через две минуты сигнал тревоги передал его агент в Адмиралтействе, и Йёю побежал. Естественно, он не сорвался с места нагим, каким явил его испытующим богам случай. Он оделся и вызвал слуг. Их было четверо, тех, с кем он решил разделить свое изгнание. Он потратил еще семь минут драгоценного времени, чтобы бросить в дорожный мешок самое ценное из своего архива и сокровищницы и послать по почте несколько неотложных сообщений. И все. Он уже летел на своем флаере на север, стараясь успеть долететь раньше, чем служба тыла очистит тхоланские небеса от мешающих ей гражданских бортов. Он не успел, конечно, но его подлинные пропуска герцога и Лауреата добавили ему еще 20 минут, а поддельные – генерал-квартирмейстера 7-й армии – украли для него еще 30. И все-таки время было уже на исходе – на западе и северо-востоке видны были всполохи мощных взрывов, когда Йёю добрался наконец до своего убежища. Этот домик он присмотрел и выкупил еще в прошлой жизни, при старом императоре. На самом деле через подставных лиц удалось скупить тогда все земли в долине, а домик, стоявший у самого входа в узкое темное ущелье, перпендикулярное долине, – оно называлось просто и бесхитростно… Стилет, – был всего лишь удобным прикрытием для настоящего убежища. «На войне как на войне». Это изречение подарил ему все тот же Вараба. Очень верно сказано, между прочим. Достигнув места, все, и слуги и Йёю, работали вместе и на равных, не чинясь и не тратя времени на субординацию. Флаер задвинули в узость ущелья и спрятали в специально углубленной и расширенной для этих целей пещере. В домике разожгли очаг и разбросали мелкие вещи так, чтобы было видно, люди покинули дом впопыхах и спешке. Активировали антенны на горных склонах и охранный периметр, который являлся подлинным шедевром контрразведывательной техники, так как опознать в отдельных его деталях целое было практически невозможно. И только после этого, под все еще голубыми небесами, стремительно превратившимися в ворота Страха, они спустились под землю и ушли в бункер, встроенный в тело горы. Здесь, в своих рукотворных пещерах, Йёю и провел весь этот день. Первый день войны.

Йёю сидел за пультом вычислителя, и перед ним во мгле операционного зала разворачивались яркие многоцветные проекции. Иногда много – семь или даже восемь, иногда мало, но никогда меньше трех. Он следил за ходом сражения, насколько позволяла украденная где только возможно информация, и думал.

Итак, каким предстанет его поколение в зеркале этой войны?

Сейчас, ночью, после всего, что он видел, и всего, что удалось узнать, Йёю начал опасаться, что когда эта бойня завершится, люди его круга не найдут своего отражения в зеркале последней ратайской войны.

«Мы выкурили свою трубку до конца, – решил Йёю. – Нас нет в комнате, и дверь не ожидает нашего возвращения».

Сожаление. Печаль. Холодные угли воспоминаний.

«Вот все, что осталось от нашего поколения».

Новый разговор с бригадиром окончательно прояснил ситуацию, и Йёю понял, что теперь снова придется выживать там, где выжить невозможно по определению.

Гнев.

«О да, – решил Йёю. – Если я открою сердце гневу, разум мой ослабеет, но силы возрастут. Пусть так. Мне понадобится много сил, потому что…

Мужчина может увидеть себя только в глазах женщины и в стали клинка. И там и там отражение будет нечетким, но суть человека эти два отражения передают с безупречной точностью».

Он увидел черные бездонные глаза Цо, и рука Взвешивающего Долю легла на его сердце.

«Я должен увидеть ее еще хотя бы один раз, – решил он. – Я должен посмотреться в ее глаза». Но для того чтобы это случилось, ему предстояло сначала посмотреться в сталь клинка. Что он увидит там? Йёю ощутил секундную неуверенность, даже опасение и страх, но гнев уже сжигал его сердце в своем яростном пламени.

Идущий по лезвию меча не должен смотреть под ноги.

«Я дойду, Цо! – поклялся он. – Мы встретимся, даже если мне придется утопить в крови этих ублюдков саму империю! Я знаю, мне не будет стыдно, когда я увижу себя в твоих глазах».

Так он решил, но боги продолжали испытывать его, как если бы они не знали его так давно и так хорошо, как могли узнать за долгие годы его жизни. Сначала пропала связь с сенатором Ё, потом ушел в безумный поиск бригадир Вараба, а Йёю выпал жребий ждать. Ожидание непомерной тяжестью легло на его плечи, и Йёю остался один. Это было непросто, но он справился и с этим, хотя терпение и не входило в число Одиннадцати Добродетелей людей из Ближнего Круга. Йёю заставил себя работать. Искать информацию и думать. Думать, думать, думать.

К утру он уже знал о семи нападениях. Ё не были единственной семьей, удостоившейся особого внимания заговорщиков. Они были одними из. Но все семьи принадлежали к Первой Дюжине. Судя по некоторым признакам, во всех случаях действовали звенья тактической разведки флота, тайно высадившиеся на планету этой же ночью или засевшие на Тхолане заранее. Однако вопрос, откуда они взялись, был второстепенным. Гораздо важнее было понять, зачем они это делают? В самом деле, переворот, как начал понимать Йёю, был задуман и выполнен безупречно. В сущности, первый его этап уже завершался, а заговорщики еще даже не обозначили себя, не вышли из тени, и формально о перевороте даже не было речи. Вероятно, это слово и не прозвучит никогда. Тем, кто стоял за произошедшим, кто сделал его возможным, – а это, скорее всего, была достаточно компактная группа старших офицеров флота, – было невыгодно афишировать свою роль в ратайском вторжении. Сыграв на желании ратай любой ценой нанести империи как можно более тяжелый урон, адмиралы добились главного. Император убит. Династия пресеклась. Флот Метрополии и верные династии войска и спецслужбы уничтожены или обескровлены вместе с вторгшимся в систему врагом. Теперь, разгромив ратай, адмиралы сойдут с небес на Тхолан, как боги-триумфаторы, и, естественно, обнаружат заговор аристократов. Вот тогда случится третий и последний акт драмы. Начнется охота за головами врагов, а захват власти будет объявлен вынужденной мерой. Тогда на танец пригласят и «Становой Хребет», и, возможно, кого-нибудь из мелких аханских аристократов, которые променяют лояльность на жизнь. Хорошо задумано, элегантно выполнено. Во всяком случае, на тактическом уровне. О стратегических осложнениях, связанных с тотальной войной, которую они развязали, заговорщики или не задумывались, или полагали ее приемлемой ценой за успех. Впрочем, и Йёю думать об этом не стоило. К сожалению, это была уже не его забота. Во всяком случае, пока и, судя по всему, надолго.

Но если все обстоит именно так, как он предположил, то зачем нужны были эти нападения? Ведь все это можно было сделать и потом, не так ли? Йёю еще раз просмотрел данные, имевшиеся в его распоряжении. И понял. Вернее, ему показалось, что он догадывается, почему они напали именно сейчас, и почему они напали именно на эти семь семей. Женщины! Молодые женщины. Вот в чем было дело. Они же не республику утвердить решили. Наверняка империя останется империей, и значит, будут в ней и император и аристократы. И значит, кто-то из них, возможно, Стаййс, претендует на императорскую корону, а другие… Кем станут другие? Просто добавят к своим плебейским именам громкие титулы вырезанных смарагдов империи? Но ведь это смешно! Это моветон. Этого они не знать не могут.

«Да, – решил Йёю. – Они это знают. Они понимают это даже лучше, чем мы, потому что долго смотрели на нас со стороны».

«Снизу, – поправил он себя. – Снизу видны некоторые подробности, которые перестали быть для нас актуальны столетия назад».

Следовательно, снова Ю, Э, Ё? По-прежнему Йёю и Яагши? Но с какой стати? Такого безобразия не примет даже плебс, которым они предполагают помыкать.

«Женщины, – решил Йёю. – Это лучшее решение, потому что самое простое. Передача титула через брак – древнейший закон империи».

Цо! Смутное беспокойство начало перерастать в панику, и ему стоило немалых усилий взять себя в руки.

«Она далеко, – сказал он себе. – И она под защитой королевы».

«Боги! – Перед внутренним взором Йёю снова возникли зеленые глаза и волосы цвета меда с вином. – Королева – правая рука императора!».

Но при живом императоре, в присутствии императорской фамилии, королева Нор являлась всего лишь первой среди равных, однако теперь все изменилось.

Светлая богиня свидетель, Йёю был не в восторге от идеи уравнять гегх в правах с аханками, поднять гегхских дворян, которые и без того не были обижены, до уровня древней аханской аристократии. Он не любил гегх, как не любил и иссинцев, потому что быть аханком для него значило гораздо больше, чем знать, что ты родился аханком. Но королеву Нор он любил. Вожделение, безумие Йцзо-Шцай,[24] охватившее его после первой встречи, прошло. Цо вытеснила королеву из его сердца. Но любовь осталась. Симпатия. Восхищение. Да, он любил бы королеву, даже если бы она не была компаньоном в их предприятии. Он восхищался бы ею, даже будь она женщиной из того по-прежнему неизвестного ему мира, из которого пришел жемчужный Ё. Но она-то как раз была настоящая. Цшайя.[25] Такое не подделаешь. Графиня Ай Гель Нор, из тех самых Норов – Йёю специально изучил этот вопрос, – которые были настоящими непримиримыми врагами аханков еще в те времена, когда первые Йёю постигали искусство власти.

«Вот! – сказал он себе. – Вот! Она Цшайя, она королева. У нее множество преданных людей и целая планета с пусть и небольшой, но собственной гвардией, контрразведкой и всем, что должно быть у настоящей королевы. Она отобьется, и Цо будет с ней. У заговорщиков не может быть там много сил, а когда будут, королева уже все будет знать. Утаить такое невозможно».

Потом 8-й флот закончил разгром ратайского флота вторжения и начал высаживать части 23-й армии морской пехоты на поверхность Тхолана. Стаййс, – а он уже лично присутствовал в системе, о чем сообщил официально по всем доступным каналам связи, – Стаййс все рассчитал верно. Он пришел на помощь столичной планете вовремя, но в то же время не раньше и не позже, чем это было нужно ему. К этому времени сражение на планете практически прекратилось, хотя деморализованное катастрофой и отрезанное от источников информации население знать об этом не могло. Силы планетарной обороны были обескровлены и сами находились в состоянии глубокого шока. Элитные части, прежде всего, конечно, гвардейские полки, как самостоятельные боевые единицы уже не существовали. А звенья тактической разведки 8-го флота, якобы высадившиеся прямо в пекло сражения за Тхолан на рассвете, уже сообщали по инстанциям об ужасающих фактах предательства. Йёю вполне представлял ужас и омерзение, охватывавшие флотских и армейских командиров, читавших эти сводки, их растерянность, их гнев.

«Великолепно, – честно признал он. – Можно даже сказать, изысканно. Стаййс талантливый человек».

Раскрыть такой заговор было крайне трудно. В нем изначально, как предположил Йёю, участвовали очень немногие. Скорее всего, сам Стаййс, его брат и, возможно, командующий 5-м флотом Тчуёш. И очень ограниченное число людей, лично преданных этим троим. Прежде всего, конечно, узел тактической разведки 8-го флота и собственная флотская контрразведка.

«Разумно, – решил Йёю. – И достаточно».

На этапе подготовки заговорщиков защищала Концепция Незыблемости Империи и Божественной Сущности Императора. Железная Башня, находившаяся в плену этой концепции, искала заговорщиков, бунтарей и шпионов везде и всюду, но даже представить себе не могла, что кто-то может покуситься на основу основ, на династию. Их ничему не научил предыдущий переворот.

«Меня тоже», – честно признал он.

Возможно, это случилось, потому что предыдущий переворот был, в сущности, семейным делом фамилии. Представить, что кто-то решится сломать традицию, было трудно. Даже Позвонки никогда не позволяли себе поднимать взгляд выше основания трона, и хотя они-то как раз были под колпаком политической полиции, но и здесь Башня ничего найти не могла, потому что ничего и не было. «Становой Хребет», как организация, в заговоре не участвовал. Красиво.

К полудню идея заговора аристократии начала обретать завершенную форму и завоевывать умы. Но были и хорошие новости. Слава богам, Ё уцелел, и Вараба – Йёю так и не привык думать о нем, как о князе Яагше, – сообщил о плане эвакуации.

И снова потянулось время ожидания. Все, что было необходимо сделать, Йёю сделал очень быстро. Он сообщил по сети о переходе в состояние Сна, вызвал тех немногих, кого предполагал взять с собой в долгое изгнание, сложил веши, мимолетно порадовавшись, что никогда не держал у себя в доме ничего по-настоящему ценного, и стал ждать. Его собственный замок был разрушен в ходе боев в столице, и на данный момент он, герцог Йёю, хотя и находился в списке разыскиваемых, но рядом с его именем стояла пометка «вероятно, мертв». Узнав об этом, Йёю грустно усмехнулся и приказал своим людям кинуть флотским дознавателям кость. Подбросить несколько бесспорных доказательств своей весьма своевременной кончины. Немного генного материала в остатках кожных покровов, комочек спекшейся крови… вполне достаточно, чтобы быть изъятым из списков находящихся в бегах мятежников.

Остальное время он провел, отслеживая будни переворота. На будущее.

Он ждал. Наблюдал, запоминал и ждал. Проходили минуты и часы, но Йёю старался быть терпеливым. Он ждал. И думал. Он думал о прошлом, в которое нет возврата. О настоящем, где ему теперь нет места. О будущем, которое предстоит построить. И еще он думал о Цо, которая так неожиданно вошла в реку его жизни и превратила усталые воды в бурный поток. «Сладкая моя Цо, змея желания, яд страсти. Моя доля». Думая о Цо, размышляя о превратностях судьбы и судеб, Йёю неожиданно осознал, что он умер вместе со старым императором одиннадцать лет назад. Все остальное являлось посмертием. Являлось бы. Потому что ни месть, которая была лишь отражением привычки жить, ни любое другое чувство или действие не были признаками жизни, как могут думать те, кто не умеет смотреть и видеть. Все это было не более чем эманацией Тени, имитирующей жизнь человека. Его жизнь. Если бы не Цо, все так и осталось бы. Никак. И то, что он все еще жив, то, что он жив в полном смысле этого слова, было чудом. Дар этот принесла ему Цо. Без нее все теряло смысл, с ней многое становилось возможным.

Йёю не стал передумывать эту мысль. Этот камень не следовало шлифовать. Его прелесть была не в огранке, а в сути. Суть. Смысл. Это главное. А форма… Эта мысль не будет записана. Никто и никогда ее не прочтет. Эта мысль останется в его сердце.

Через двадцать семь часов началась эвакуация. Человек Йёю в Управлении Резервистов Флота сумел добыть транспорт и коды, что было несложно в том бардаке, в который превратилась столичная планета за сутки боев с ратай и еще одни сутки, сутки набирающего силу переворота. И никого, естественно, не заинтересовал курс санитарного транспорта, приписанного к несуществующему полевому госпиталю 23-й армии, якобы развернутому как раз вблизи стартового комплекса грузопассажирского порта Тхолан-Десница. И то, что транспорт, зависнув на минуту над обожженным бесчисленными стартами керамитовым полем, оставил на нем три стандартных грузовых контейнера, тоже никого не заинтересовало, потому что этого никто не увидел. Контейнеры забрал через час погрузочный робот с торговца «Жасмин», и Йёю со всеми своими людьми оказался наконец на борту. Первый этап эвакуации прошел гладко, но теперь предстояло уйти с планеты.

Вообще, момент был крайне неприятный. Переворот уже вызрел, и по всему Тхолану развернулась азартная охота на всех, кто был объявлен предателем. А здесь, за тонкой броней старого торговца, сидели, стояли, лежали и бродили в узостях не предназначенного для перевозки людей корабля восемь сотен людей, половина из которых числилась в розыскных списках первой категории. И вновь уделом Йёю было ожидание. Он сидел в кресле офицера резервной вахты в небольшом отсеке, служившем комнатой для совещаний. Вместе с ним ожидали развития событий смарагдовая Э и жемчужная Ё, семьи которых уже перестали существовать. Впрочем, в каюте капитана спали сейчас младшая Ё и юная княгиня Яагш, что все-таки намекало на некое вероятное будущее старых династий. Йёю мысленно поморщился, вспомнив, кто делит с принцессами жилой отсек. Конечно, он не был настолько же нетерпим к чужакам, как Позвонки, но по-прежнему испытывал род неудобства, думая о дочери князя Нош. Нош был первым той'йтши, получившим дворянский меч империи Ахан. Даже спустя десять лет и даже зная, что князь Меш такой же пайщик их совместного предприятия, как и он сам, Йёю испытывал раздражение, если не отвращение, встречаясь с ним или его людьми…

Они ждали. Теперь они вместе ждали возвращения сенатора Ё и князя Яагша. Что заставило этих двоих рисковать головами своих близких, откладывая вылет еще на три часа, Йёю не знал. Он мог только догадываться, что они не стали бы задерживаться из-за ерунды. Имелось, вероятно, некое дело, которое следовало сделать до отлета, вот они и вышли «прогуляться» по Тхолану, который за эти несколько дней перестал быть для Йёю столицей, а стал враждебной землей. Для них всех.

Вместе с Йёю и дамами в совещательной комнате находились черный полковник Скиршакс и барон Счёо, который пока не догадывался, что Йёю знает, кто он такой. Для покойного Вашума – странно, но Йёю не испытал ожидаемого удовлетворения при известии о его смерти – барон был тем же, чем был когда-то Йёю для старого императора.

«Грустно, – подумал Йёю, рассматривая из-под ресниц барона Счёо. – И смешно. Два бывших доверенных лица двух бывших императоров. Блистательные мертвы, убиты своими же подданными, а мы живы и еще на что-то надеемся».

Он едва успел додумать эту вполне тривиальную мысль, когда с дамой Э связался бригадир Вараба. По репликам женщины Йёю понял, что случилось нечто непредвиденное. Хотя что можно предвидеть в такой обстановке, кроме того, что случиться может все что угодно? Вот и случилось. Разговор был коротким, но приказ князя был очевиден для всех собравшихся. Уходить! Немедленно. Не дожидаясь князя и жемчужного Ё.

«Уходим!» – коротко сообщил Скиршакс, переговоривший с князем после дамы Э.

«Уходим?» – Йёю испытывал смешанные чувства. Облегчение. Опасение. Горечь. Он понимал, как они рискуют, собравшись все вместе и бесконечно долго оставаясь на одном месте. Если их обнаружат, будет бой, из которого они живыми уже не выйдут. Так что отлет создавал иллюзию разрешения кризиса. Однако на самом деле это было не так, и Йёю это прекрасно понимал. Поэтому к облегчению примешивались опасения. «Уходим куда?» Ему никто пока не сообщил, где находится обещанное укрытие и что оно, вообще, такое. Планета Ё и Варабы? Возможно. Но как до нее добраться? Как вырваться из пространства империи? Какие опасности ожидают их на пути к этому неизвестному миру? И что ожидает их там? Так что его опасения были не напрасны. Однако его самого удивило чувство горечи, поднявшееся в его душе в тот момент, когда Скиршакс сказал «Уходим!». Йёю неожиданно обнаружил, что у него появились друзья. Могло ли такое с ним случиться? Ранее он полагал, что нет. Единственным его другом был старый император, и никаких других друзей он встретить уже не ожидал. Впрочем, он многого не ожидал. Не ожидал любви, не ожидал и дружбы.

Это оказалось для Йёю неожиданным открытием. Вдруг выяснилось, что за краткие десять лет он незаметно для самого себя обрел две ранее неведомые ему способности: любить и дружить. И если первое, по-видимому, созрело в его собственном сердце, то второе, как это ни странно, внедрили – судя по всему, не намеренно, а случайно – его деловые партнеры.

Новое знание, как и новый опыт, имели собственную немалую ценность. Во всяком случае, прежний Йёю отнесся бы к этому именно так. Однако с нынешним Йёю все обстояло не так просто. С удивлением, достойным начинающего торить тропу жизни, Йёю обнаружил, что и сам он изменился за эти десять лет, и относится к своему открытию совершенно иначе, чем можно было от него ожидать, чем он сам мог от себя ожидать. Он понял вдруг, что потеря душевного комфорта – приемлемая цена за обретенное счастье существовать в двух новых для него плоскостях бытия. И если Любовь даровала ему повод Быть и мир, в котором имело смысл Быть, то Дружба организовала этот бытийный мир самым приемлемым для нового Йёю образом. Этот мир не был похож на его прежний мир. Здесь царили совершенно иные эстетика и этика, однако попытка беспристрастно их рассмотреть едва не привела Йёю к интеллектуальной катастрофе. Его инструменты анализа оказались непригодными, его разум не справился с синтезом чувств и интеллекта. Горячее и холодное не совмещались, взаимоуничтожаясь в попытке слияния. Безумие уже выглядывало из-за его правого плеча, но Добрая Богиня, вероятно, вымолила у Эйи еще один шанс для несчастного герцога Йёю. Он получил двенадцать дней отсрочки. Двенадцать дней относительного покоя для того, чтобы открыто принять свершившиеся в нем изменения.

«Удача сопутствовала нам, не так ли?» – сказал он себе, переходя с «Жасмина» на огромный боевой корабль, дрейфовавший в тени циклопической глыбы безымянного астероида.

– «Шаис»![26] – Скиршакс, шедший рядом с Йёю, не смог сдержать своего законного удивления.

«Шаис»? – Реплика черного полковника прервала ход его размышлений. Йёю был далек от мира техники, но не настолько, чтобы не понять, что означает слово, произнесенное Скиршаксом. – Это действительно невероятно!».

Ё снова смог его удивить. Его ресурсы были огромны, Йёю убеждался в этом не первый раз, но ударный крейсер последнего поколения? Интересно, чем еще владеет господин Ё?

Этот вопрос вернул Йёю к его мыслям об этике нового бытийного мира, в котором он теперь существовал. Любой, даже самый простой, вопрос получал в новой системе ценностей отнюдь не однозначный ответ.

«Итак, все хорошо?» – спросил он себя, поднимаясь в диагональном лифте на 53-ю жилую палубу.

Объективно говоря, ответ должен был быть положительным. «Жасмин» без осложнений стартовал с Тхолана, рутинно пересек кишащие кораблями 8-го флота зоны ближнего и дальнего контроля и беспрепятственно ушел в прыжок. Торговец был старый, и дальние прыжки ему были не по силам. Поэтому до цели добирались в семь прыжков – двенадцать дней. Двенадцать дней неведения, непрошеных мыслей о прошлом, гнева, перекипающего в сердце и превращающегося в яд, тоски, ожидания и тесноты в маленьком, до отказа набитом людьми корабле. И все-таки они выбрались. Они прошли сквозь четыре обитаемые системы и два прифронтовых района, но нигде не вызвали и тени недоверия к своей легенде. Насколько знал Йёю, сейчас они находились на дальней периферии империи, в необитаемой и редко посещаемой системе, равно удаленной от главных операционных линий ратай и аханков. И вместо беспомощного и невооруженного «Жасмина» в их распоряжении теперь могучий боевой корабль. Значит, все хорошо?

Нет, не все. Его отдельная жизнь перестала быть самодостаточной ценностью, оказавшись включена в систему отношений с другими людьми, которые не были ни слугами, ни контрагентами. Они не были даже простыми партнерами. Вот ведь какое дело.

– Господин Йёю!

Йёю, так и не добравшийся до выделенной ему каюты, присел в низкое кресло у широкого окна, открывающегося в зимний сад, и неторопливо раскуривал трубку, по обыкновению раскладывая впечатления дня по полочкам своей памяти. Но если основательное отношение к новой информации было его неотъемлемой чертой, сформировавшейся годы и годы назад, в пору его ученичества, то рассеянность, которую Йёю всегда и не без оснований считал проявлением небрежности и неорганизованности, появилась у него совсем недавно. В дни полета на «Жасмине».

– Господин Йёю, – к нему обращалась жемчужная Ё, а он даже не заметил, когда и как она к нему подошла. – Ее светлость первая Э желает незамедлительно провести краткое совещание.

Она улыбнулась Йёю, замечательно передав степень важности сообщения и одновременно легкую иронию по поводу проявляемой смарагдовой Э спешки.

– У нас есть четверть часа, чтобы найти Кедровую гостиную, в которой дама Э хочет видеть нас и остальных. – Под остальными супруга его друга Ё, по-видимому, имела в виду Скиршакса, Счёо и графа Тци – близкого родственника жемчужных Ё и третьего лорда Адмиралтейства по совместительству.

– Я думаю, с этим мы справимся, – ответно улыбнулся Йёю, вставая. Он огляделся и, найдя взглядом то, что было сейчас нужно, подошел к терминалу бортового коммуникатора, укрепленному в стенной нише. Коммуникатор не обманул его ожиданий, мгновенно развернув перед ними проекцию со схемой помещений крейсера, обозначив на ней изумрудной линией кратчайший маршрут движения.

– Четыре минуты, – удовлетворенно констатировал Йёю, изучив предложенную схему. – Пойдемте, ваша светлость, я думаю, мы даже успеем что-нибудь выпить. Я полагаю, на борту есть припасы?

– Не знаю, – почти равнодушно ответила Ё и легкой скользящей походкой направилась к лифтам.

«А ведь это может стать проблемой, – озабоченно подумал Йёю, догоняя ушедшую вперед Ё. – Впрочем, что-то наверняка еще осталось на «Жасмине». А остальное найдем, если поищем».

Кедровая гостиная, по всей видимости получившая свое название из-за карликового кедра, росшего под стеклянной сферой прямо посередине отсека, оказалась стандартно обставленным и не менее стандартно оформленным помещением. Впрочем, этого и следовало ожидать. Ударный крейсер – это ведь не родовой замок, и изысканность интерьеров не входит в его спецификацию. Зато гостиная была просторна и вполне подходила для проведения совещаний даже в присутствии значительно большего числа участников, чем в их случае.

Когда пришли Йёю и Ё, все были уже в сборе, ждали только созвавшую совещание даму Э. Судя по тому, что увидел Йёю, входя, ни голодать, ни испытывать жажду им не грозило. Рабочая панель автоматического буфета была гостеприимно подсвечена нежно-розовым светом индикаторов наполнения и готовности, и собравшиеся на совещание уже выпивали и закусывали – последний раз все они ели шесть часов назад, сразу после прыжка. Йёю подошел к буфету и вызвал проекцию меню. По-видимому, жемчужный Ё и аназдар Вараба были даже более предусмотрительными людьми, чем он мог предположить. Они не только спрятали здесь крейсер, который наверняка не числился ни в одном реестре империи, не только предусмотрительно включили в число «эвакуируемых» 8-ю отдельную роту Стрелков – Ряженых барона Шва, специальностью которых был захват мятежных кораблей флота, что подразумевало их умение эти корабли пилотировать, и людей старого адмирала Тци, но и заполнили – когда? – склады корабля первоклассной выпивкой и едой.

Покачав в знак восхищения головой, Йёю наполнил чашечку чеканного серебра темным тхоланским бренди и вернулся к столу. Он как раз собирался обсудить с графом Тци их возможности в плане управления крейсером в различных предполагаемых обстоятельствах, когда входной люк плавно сдвинулся в сторону и в открывшийся проем вошла дама Э. Она была не одна. Сразу вслед за ней в гостиную стремительно проникли три маленькие девочки, уже через секунду оказавшиеся в разных углах помещения. У Йёю мгновенно сработал инстинкт опасности, но суетиться было уже поздно. Это понял не только Йёю. Все остальные тоже были не новичками, и верно оценив диспозицию, остались стоять, там где стояли.

Ну что тут скажешь? И что поделаешь? Все они были крепкими мужчинами и опытными бойцами. У всех с собой было оружие. Но воспользоваться этим оружием было невозможно.

– Я в Серебре, – тихо сказала дама Э, и люк за ее спиной закрылся, отсекая их маленькую компанию от остальных отсеков крейсера и людей, в них находившихся.

«Да, суетиться поздно», – меланхолично констатировал Йёю.

Испуг уже прошел. Он трезво оценил шансы на сопротивление и понял, что, во-первых, их нет, а, во-вторых, ничего ужасного не происходит. Напротив, все было верно, и более того, если бы он не был так занят своими неожиданными рефлексиями, он должен был что-то в этом роде предположить заранее. Именно он, единственный из присутствующих здесь мужчин, являвшийся участником давнего и тайного союза. Ведь он же и думал – мимолетно, правда, – о следующем этапе. Вот он и наступил, следующий этап.

– Прошу вас соблюдать спокойствие, – попросила Э, делая один короткий шаг вперед. – Вам не будет причинено ни какого ущерба. Однако обстоятельства требуют определенности в наших отношениях, и я думаю, сейчас самое время разрешить все возможные в будущем недоразумения.

Жемчужная Ё стояла сейчас за его спиной, но Йёю видел ее слабое отражение в изогнутой поверхности стеклянной полусферы. Дама Ё держала в обеих руках длинные кривые ножи – сайцшай, – и Йёю хорошо представлял себе, что может сделать с их помощью настоящая Чьёр. А вот ее дочь стояла у противоположной стены, прямо напротив него, и Йёю, наконец, ее рассмотрел. Ци Ё была высокой для своего возраста и такой же, как ее мать, черноволосой и синеглазой красавицей. Черты Чьёр в ней, однако, были даже более заметны, чем в старшей Ё.

«Теперь уже, по-видимому, первой Ё», – уточнил пунктуальный Йёю.

Девочка тоже держала в руках клинки. Только ее кинжалы были прямыми и обоюдоострыми. Точно такая же пара была и в руках стоявшей слева Йаан Шу – юной княгини Яагш. Но Йёю заинтересовала дочь князя Ноша Риан. Она не была вооружена и держалась в отдалении. Собственно, его заинтересовала не столько она, сколько рюкзачок средних размеров, который висел у нее за спиной. Сейчас Риан как раз начала его снимать. Она действовала быстро, но без спешки.

«Хорошие у них дети, – подумал Йёю с неожиданной для него самого завистью. – И ведь у нас…».

– Господа, – голос Э звучал ровно, не передавая абсолютно никаких эмоций.

«Она уже в боевом трансе», – достаточно спокойно отметил Йёю.

– Господа, будьте любезны сдать оружие.

Секунду ничего не происходило, но потом сначала Скиршакс, а затем и все остальные выложили имевшееся у них оружие на стол. Две Чьёр и умелый боец в Серебряной Маске – вполне достаточная причина, чтобы не делать резких движений.

– Благодарю вас за сотрудничество, господа. – Э сделала еще несколько скользящих шагов и оказалась около стола. – Три шага назад, и мы сможем говорить.

Йёю послушно сделал три шага назад и остановился, ожидая продолжения.

– Через двадцать часов крейсер выйдет на рабочую мощность, и мы сможем продолжить наше путешествие. – Плавным, но стремительным движением дама Э собрала лежащее на столешнице оружие и сдвинула его в сторону. – Целью нашего полета является планета, на которой мы сможем комфортно существовать и готовиться к возвращению. Наша проблема, господа, однако, заключается в том, что сама планета и все, что с ней связано, является тайной империи и императора.

«Хороший ход, – согласился Йёю. – Просто великолепный».

– Все вы люди опытные и понимаете, что тайны высшего приоритета не могут быть открыты кому-либо без соответствующих процедур. Даже в критической ситуации, наподобие нашей.

Риан поставила рюкзак на маленький столик, откинула клапан и бережно достала из него нечто напоминающее раковину улитки, сделанную из белого искристого материала.

«Улитка? – не поверил своим глазам Йёю. – Так вот о каких Камнях[27] говорил тогда, десять лет назад, Ё. Улитка. А барышня, значит, обученный оператор? Просто великолепно!».

– Поэтому вам придется принести присягу, дать положенные клятвы и принять неснимаемые печати. Все это ультимативное условие для продолжения нашего сотрудничества, господа. – Э сделала легкое движение в сторону Риан. – Для этого у нас есть все необходимое: Камень и оператор.

Она сделала короткую паузу, предоставляя им всем время, чтобы посмотреть и подумать.

– Я слушаю вас, господа.

– Я готов, – сказал Йёю, не задумываясь. Он и в самом деле был готов. Тайна, которая откроется им вскоре, того стоила. А на роль первого лица в этом приключении он не претендовал.

– Я тоже. – Счёо тонко улыбнулся даме Э и сделал аккуратный полупоклон.

– Готов, – кивнул Тци.

Последним выразил свое согласие Скиршакс. А Камень лежал уже на столике, и Риан стояла рядом с ним, закрыв глаза и положив на него ладони.

– Благодарю вас, господа, – вежливо улыбнулась дама Э. – Сейчас я произнесу формулу клятвы, и каждый из вас по очереди примет ее, подойдя к Камню на расстояние двух метров. После этого мы все вместе организуем сбор восьмой роты и приведем к присяге ее бойцов. Затем общее построение и клятвы остальных членов экспедиции. Таковы наши ближайшие планы. Я ясно выразилась?

– Вполне, – улыбнулся Йёю.

– Да, – сумрачно кивнул Скиршакс.

– Ясно. – Счёо улыбнулся тоже и медленно приподнял все еще зажатую в его руке чашечку. – Я могу пока выпить?

– Да, – кивнула Э.

– Пожалуйста, продолжайте. – Лицо графа Тци ничего не выражало.

Но сразу продолжить дама Э не смогла. Ей помешала неожиданно вскрикнувшая Риан. Все посмотрели на девочку, впрочем, Йёю успел заметить, что Э и Ё даже не пошевелились.

Риан стояла у Камня, по-прежнему держа на нем ладони. Голубые глаза ее были сейчас открыты, и по щекам текли слезы. Каково было выражение ее «лица» Йёю сказать не мог, потому что вместо лица у нее была волчья морда, но он предположил, что девчушка находится в состоянии, близком к шоку.

– Возьми себя в руки, Риан, – холодно и властно приказала дама Э, не оборачиваясь. – Йаан, помоги Риан, если надо. Всем остальным не двигаться.

– Не надо, – сквозь слезы прошептала Риан. – Все в порядке. Я… Я «держу» Камень.

– Что-то случилось?

– Да. Я… Я не знаю, как это объяснить… Я…

– Что? – Голос Э был сейчас суров и холоден.

– Я получила… не знаю, как сказать… Это… Я получила известие!

Последние слова она буквально выкрикнула.

– Можешь ли ты сообщить нам его содержание? – Э великолепно интонировала вопрос. Девочка не могла не понять двух разных смыслов, вложенных в слово «можешь».

– Могу.

– Говори!

– Королева жива и невредима. Она только что прибыла на Той'йт. Мама и папа присоединятся к ней. Князь нашел то, что искал. Княгиня Яагш и герцогиня Йёю с королевой.

– Откуда ты это узнала?

Йёю и сам был потрясен («Цо уцелела!» – гремело у него в голове), но он видел, насколько потрясена Э. Она едва удержалась от движения, но все-таки справилась с собой.

– Откуда ты это узнала? – спросила она, и голос ее явственно дрожал.

– Не знаю. – В голосе девочки звучала растерянность. – Не знаю. Это просто пришло. Вдруг. Это… Камень.

– Камень, – тихо повторила за ней Э.

«Камень? – Йёю был удивлен. О таком он никогда не слышал. – Камень? Но как это возможно?».

– Ё… – сказала девочка.

– Что?! – голос первой Ё был холоден, как сталь.

– Ё и князь в Черной Горе.

«Боги! Что происходит? – Йёю показалось, что он сходит с ума. – Они в Черной Горе?».

– Это все? – Э уже взяла себя в руки. – Это все или еще что-нибудь?

– Это все, что я успела принять… Он… Это было очень быстро… И все сразу…

– Спасибо, милая, ты можешь продолжать?

– Да.

– Великолепно. Господа, – Э снова вела партию. – По рядок субординации. Королева, сенатор Ё, князь Яагш и я – первый уровень. Дама Ё, княгиня Яагш, герцогиня Йёю, князь Нош – второй уровень. Вы все, княгиня Нош и девочки – она сделала плавный жест, охватывающий всю гостиную, – третий уровень. Тайны планеты, на которую мы прибудем, и тайны лиц, относящихся к первому и второму уровню субординации, являются тайной с высшим приоритетом. Планета должна рассматриваться как союзная империи территория, а ее население как равное аханскому по статусу. Я ясно выразилась?

Вопрос был, по всей видимости, риторическим, и никто из присутствующих ничего на него не ответил.

– Тогда мы можем приступить к присяге. Герцог, – она смотрела на Йёю, – вы готовы?

«О да! Теперь я готов на все. Я даже готов полюбить эту маленькую той'йтши и всех остальных той'йтши заодно».

– Я готов, ваша светлость, – сказал он вслух, поклонился и сделал осторожный шаг навстречу судьбе.

Глава 7. СЛУЖИЛИ ДВА ДРУГА…

– А представляешь, твоя светлость, если без маски? – спросил Виктор. Они пробирались на север, в порт Скво, и, на их счастье, как минимум часть пути могли пройти под землей через паутину канализационных коллекторов округа Си. Обстановка в каналах коллектора приятному времяпрепровождению не способствовала, но, слава богам, они оба были в полевой форме морской пехоты. Так что, проникнув в нижние, самые загаженные, но зато и самые безопасные ярусы, они сразу же опустили забрала боевых шлемов и дышали исключительно фильтрованным воздухом. Правда, говорить сквозь маску шлема было трудно, но коммуникаторы были отключены. Они и так уже наследили дальше некуда. Не хватало еще вызвать по радио комитет по достойной встрече.

– А представляешь, твоя светлость, если без маски? – спросил Виктор.

– Представляю, – ответил Макс. Виктору показалось, что голос у того звучит глухо совсем не из-за маски. – Я несколько раз ходил через варшавскую канализацию.

– А! – сказал Виктор. – Тогда да.

«Это да, это мы тоже проходили. Не в Варшаве, а в Ковно, но дерьмо везде пахнет одинаково».

Он сделал шаг вперед и вдруг почувствовал, что что-то случилось. Именно так. Почувствовал. Не услышал что-то подозрительное, не увидел… Почувствовал. Как будто дуновение ветра. Слабого, на излете. Или вибрация, почти не воспринимаемая органами чувств, как бывает рядом с большими и сложными машинами, работающими бесшумно, но так, что ты всегда и наверняка знаешь, жива она или нет. Или еще как, но только Виктор даже вздрогнул, что случалось с ним крайне редко. А вот потом пришел звук. Это Макс с мучительным хрипом втягивал в себя воздух, прошедший через фильтры шлема, и было очевидно по звуку этому, что дело плохо. Виктор крутанулся на месте, поворачиваясь к шедшему за ним Максу, и сразу увидел, насколько плохо обстояли дела. Макс стоял на коленях, согнувшись и опираясь на погруженные в вонючую жижу до запястий руки, бессмысленно мотал головой и судорожно пытался вздохнуть. И не мог. Сначала Виктору показалось, что отказали фильтры, хотя быть этого не могло, но, в конце концов, все когда-нибудь случается впервые. Но потом почти сразу он понял, что дело гораздо хуже. Похоже… Он, не раздумывая больше, немедля подскочил к Максу, сорвал с пояса аптечку, сдернул защитный экран, переключил на ПВБ, увидел, как налился изумрудным огнем индикатор, и, перехватив друга одной рукой под грудь, другой с силой ударил аптечкой в шею, защищенную лишь тонким слоем ткани. Аптечка вжикнула, вонзая в Макса сразу три иглы, и Макс дернулся, и еще раз, и еще, но тут же втянул-таки в себя воздух и закашлялся, но все же это было уже не так страшно. Не страшно, потому что дышал. Дышал.

Виктор выждал чуть – вполне достаточно для ПВБ, если, конечно, пациент более жив, чем мертв, – выждал и спросил, скрывая за небрежным тоном охватившее его беспокойство:

– Ну ты как, Терминатор? Живой или помереть вздумал? Так ты, дружок, не надейся, от наших органов еще никто не уходил.

– И я не уйду, – задушенно сказал Макс, которому все еще было плохо, хотя вполне возможно, что теперь уже совсем по другой причине. ПВБ скверная вещь, хотя в некоторых случаях и незаменимая.

– Ну-ну, – поддержал разговор Виктор. – Так-то лучше, а то устроил тут!

– Что ты мне вколол? – спросил Макс, разгибаясь и садясь прямо в поганую жижу, покрывавшую дно трубы.

– Э… – замялся Виктор.

– Ты кого имеешь в виду? Вику или ее покойного мужа?

– Я…

– Так что ты мне вколол? – с усилием выдавил из себя Макс и снова зашелся в кашле, забрызгивая слюной забрало. Впрочем, со слюной на броневом стекле вентилятор, включенный на максимум, справился, а вот кашель, продолжавшийся чуть ли не минуту, Виктора встревожил не на шутку.

– А что мне было делать? – угрюмо спросил он.

– Федя… еврей… у… нас… я… – Макс начал говорить, еще не полностью подавив приступ. – Это… ох!.. это моя привилегия…отвечать вопросом на вопрос. – Он, не вставая, отполз к стене и с видимым облегчением оперся на нее спиной.

– ПВБ.

– Что это такое?

– «Пожар в бардаке», – нехотя объяснил Виктор. – Комплексный стимулятор основных функций организма и букет других подобных гадостей в придачу. В бою ведь как? Бывает… Ну что тебе объяснять? На диагноз времени нет, клиент загибается. От чего да почему, неизвестно. Вот и колем ПВБ, чтобы было время потом разобраться.

– Понятно, – приступ прошел, но дышал Макс по-прежнему тяжело. – Может быть, ты и прав.

В свете фонаря было видно, что Макс закрыл глаза, а по его аристократическому лицу, несмотря на все усилия вентилятора, стекают крупные капли пота.

«Что за хрень! – думал Виктор, едва ли не с ужасом глядя на враз осунувшееся, почерневшее лицо друга. – Что могло случиться? Что?».

И в самом деле, что за хворь могла ударить так неожиданно и так опасно модифицированный сложнейшими биомедицинскими процедурами, доведенный до совершенства годами жестокого, беспощадного тренинга организм Макса? Это было немыслимо само по себе. Невозможно ни теоретически, ни практически – и все-таки случилось. Отчего, как и почему, было неясно совершенно. Но ведь факт!

«Ладно, – решил Виктор. – Гадай не гадай, а случившегося не изменишь. В любом случае идти Макс сейчас не может. Ему нужно время, пока зелье ПВБ и его мощный без преувеличения организм не справится с неизвестной и совершенно непонятной проблемой, а потом еще и отраву ПВБ нейтрализовать надо». Он постоял несколько секунд в раздумье, а потом, плюнув на брезгливость, уселся в жидкое дерьмо рядом с Максом и тоже прислонился к осклизлой стенке огромной трубы. Он специально сел так, чтобы касаться плечом бессильно опущенной руки Макса и чувствовал, а не только слышал, как дышит жемчужный Ё. Дышал тот все еще неважно, с усилием и так громко, что Виктор слышал его даже через шлем. Впрочем, наружный микрофон он вывел на всякий случай на максимум.

«Скверно! – думал Виктор. – Скверно. Как не заладилось в начале, так и дальше пошло. – Ни в п…, ни в Красную армию!».

То есть, откуда посмотреть, конечно. Откуда отсчет начинать. В начале, если по-другому считать, все как раз прекрасно сложилось. И корабль на месте оказался. И экипаж собрали быстро. И, что было вершиной эквилибристики в области логистики и разведки, эвакуацию произвели в рекордно короткие сроки и без единой накладки. А ведь это не десять человек вывезти. Семьсот восемьдесят лбов из десяти разных точек, за 18 часов и 53 минуты, на планете, где еще не вовсе прекратились бои, но где уже вовсю действовали мятежники. Да за такие операции в иные времена Алмазных Беркутов давали, и звания с титулами падали на счастливцев, как дождевые капли в грозу. То есть без счета. И оставалась самая малость: притвориться кучей жратвы и боеприпасов, напиханных в трюмы купца в связи со спешностью и нехваткой военных транспортов, и тихо смыться из системы Тхолана на все четыре стороны. Тем более что специалисты из «Клоповника» успели расколоть флотские коды и выяснили пароли мятежников, а бардак, имевший место на планете и в ближнем космосе и который не мог длиться слишком долго, теперь им в этом деле весьма благоприятствовал. Но тут выяснилось, что у его светлости сенатора Ё осталось на планете еще одно маленькое дельце. Пустяк, но перед тем как покинуть планету на неопределенное время, Ё был просто обязан это дело сделать. И сделал.

…Несмотря на расстояние, Виктор хорошо видел всю сцену. «Ах, как некстати, – подумал он, настраиваясь на рывок. – И так будет со всеми, кто крутит операции без подготовки». Импровизация хорошо, а детальный план и тренировки до седьмого пота и умопомрачения – лучше!

Почему патруль пристал к высокому флотскому сержанту, неторопливо вылезшему из развалин дома Ю? Сержант как сержант. Высокий. Ну так Макс не единственный богатырь в империи. И среди плебса попадаются порой такие экземпляры, что диву даешься. Дом Ю? Так и это не криминал, потому что…

«Ах ты ж…!» Виктор увидел снижающиеся у дома аэромобили и понял, что Макс просто-напросто перешел кому-то дорогу. Только и всего, но теперь патруль от сержанта не отстанет, пока не выяснит, что понадобилось морпеху в развалинах и не взял ли он, часом, там чего-нибудь хорошенького, такого, что и господам офицерам может пригодиться или еще кому, кто выше сидит и дальше видит. Обычная накладка. Всего ведь не предусмотришь. Потому такие форс-мажорные обстоятельства и в хорошие планы закладываются, как непредусмотренный и практически не поддающийся предусмотрению фактор.

«Ах, как некстати!».

Но дело было сделано, вернее, оно делалось сейчас на его глазах, и отыгрывать назад было поздно. Макс тоже увидел аэромобили и решил новых персонажей не дожидаться. На сцене и так было тесно. Поэтому морпехов он убил – молниеносное движение, казалось, действующих совершенно самостоятельно и несинхронно рук и ног – и кинулся в бега, нацеливаясь на зону сплошных разрушений, лежавшую всего в полукилометре на запад. Но и те, кто прилетел пограбить добро клана Ю, были не дилетанты и среагировали раньше, чем бегущий с огромной скоростью Макс успел добраться до лучшего в округе укрытия.

– Прогулка затягивается, – прорезался в наушнике голос Макса. Ни одышки, ни волнения Виктор в нем не услышал, зато увидел, как, не прекращая говорить и бежать, гигант вскинул руку с бластером и дал короткую очередь по ближайшей машине. Будь он обычным человеком, он бы стрелял сейчас из легкого офицерского бластера, импульсы которого бронированному аэромобилю, как слону дробинка. Но, на беду флотских, этот громадный сержант разгуливал со станковым лучеметом – правда, без станка, – повещенным на плечо, как обычная пукалка. Этого засранцы в аэромобиле разглядеть не успели, или глазам своим не поверили, или не знали, что человек может стрелять из такой штуки на бегу. Одной рукой.

– Не вмешивайся. Уходи! – сказал Макс, разворачиваясь лицом ко второй машине. А первая – у нее лопнул фонарь и отлетел левый стабилизатор, – опасно накренившись и подозрительно дымя, уходила куда-то за ближайшие дома.

– Уходите!

– Ты не разговаривай, – отрезал Виктор. – Беги! Встретимся у розария. Или мне вмешаться?

Последний вопрос был задан для проформы. Мало ли что! Вдруг есть что-то, чего Виктор издалека не видит?

– Не надо. – Макс пальнул по аэромобилю и швырнул свое тело в сторону, уходя с линии огня. По-видимому, там была какая-то выемка или воронка, но на пару секунд Макс исчез из поля зрения, а на том месте, где он только что стоял, брызнули во все стороны раскаленные осколки камней. А через секунду полыхнуло и там, где он исчез, но возник «дрожащий», как марево над горячим асфальтом, плывущий силуэт Макса не там, где ожидалось, а метрах в пятнадцати от этого места. Макс бросил серию импульсов в лоб налетающего на него аэромобиля и снова прыгнул.

– Не надо, – повторил Макс, уходя в следующий прыжок. – Сам выкручусь. – Он снова исчез из виду. – Уходите!

– Уйдут! – отрезал Виктор. – Не беспокойся, все уйдут. А мы встречаемся у розария. Через час.

– Через два, – ответил Макс, у которого, вероятно, имелся план. – Через два. Розарий. Отбой.

– Отбой, – согласился Виктор, прикидывая, сколько времени останется не запеленгованной его линия. Выходило, что времени хватит.

Виктор вызвал Вику и начал потихоньку, неторопливо, а значит, и не привлекая внимания резкими движениями, смешаться в сторону, уходя от эпицентра событий.

– Моя госпожа… – Обращение далось ему легко, хотя мутный осадок, поднятый в его душе неожиданным поворотом событий, еще не осел и ощущался, как смутная, не сформированная еще тоска, которой только предстояло и сформироваться, и вызреть, и наполнить его сердце на долгие, долгие дни.

– Моя госпожа, – сказал Виктор, отслеживая глазами, как вскипает мгновенная паника на маршруте отхода Макса. – Я вас люблю.

– Князь, – голос Вики был нежен и ласков, – что-то случилось?

Хотя Виктория и обозначила интонацией вопрос, ему было ясно, что она все уже поняла, и ее вопрос на самом деле вопросом не являлся, а был простой констатацией факта.

– Уходите, – переходя на английский язык, сказал Виктор. Он уловил взглядом несколько вспышек за развалинами какого-то общественного здания. Там стреляли из бластеров. – Уходите сейчас же! – приказал он решительно. – Уходите к «Шаису» и дальше по плану Зеро.

– А вы? – спросила Вика, не выказывая беспокойства, но уточняя детали. Голос ее был ровен. И прекрасен.

– Не дети, – коротко ответил он. – Выкрутимся. Маршрут у нас есть, лайбу найдем. Доберемся, – пообещал он. – Уходите! И… у тебя на борту всякой твари по паре.

– Я знаю, – перебила его Вика. – Не волнуйся.

– Будь осторожна, – все-таки добавил он.

Макс уводил погоню на север. Последние всполохи суеты и паники, отмечавшие его путь, были уже едва различимы за выгоревшей священной рощей у руин храма Трех Душ.

– На «Шаисе» есть Улитка, – сказал он, отворачиваясь и направляясь на запад к уцелевшему комплексу Большого Дуэльного поля. – Риан по идее должна с ней справиться.

– О нас не волнуйся, – остановила его Вика. – А как же Йфф?

– И где ты собираешься ее искать? – устало ответил Виктор.

– А ты ее не собираешься искать?

– Собираюсь. Уходите!

– А королева?

– Я же сказал, – почти зло бросил Виктор, забираясь в тень арены. – План Зеро. Лика не дура и не маленький ребенок. У нее полно помощников, да и Цо с ней. Маршрут у них есть, сообразят, что делать. Уходите!

– Я люблю вас, аназдар, – ответила Вика, переходя на Ахан-Гал-ши.[28] – Счастливой охоты!

– Спасибо, жемчужная госпожа, – улыбнулся он. – Дай-ка мне Скиршакса.

– Полковник, – сказал он своим самым поганым гарретским голосом. – Слушай мой приказ. Уходите сейчас же! Нас не ждите. Жемчужная Э знает куда и как. Она главная. Ты понял?

– Так точно, господин бригадир!

– Отлично. Она, сенаторша Ё и герцог Йёю, – перечислил Виктор. – Слушай их, они знают, что делают. Но дама Э – первая.

– Есть.

– Ты отвечаешь за них и детей головой, полковник. Ты понял?

– Так точно!

– Храни вас боги! Отбой.

Этот разговор произошел девять часов назад, и Виктор хотел верить, что «Жасмин» уже успел покинуть систему Тхолан.

– Оно того стоило? – спросил Виктор через несколько минут, когда дыхание Макса несколько выровнялось.

Виктор спросил тем небрежным тоном, каким обычно спрашивают «Как поживаешь?» у случайно встреченного знакомца. Что бы ни ответил Макс, а тот не мог не понять, о чем на самом деле спрашивает его Виктор, так вот, каким бы ни был ответ, большого значения это не имело. Все равно Виктор не смог бы упрекнуть Макса. И не должен был. Все сложилось как сложилось. И не имело смысла пенять теперь на кого-то или на что-то, и каяться никому из них тоже было не в чем. Ничьей вины в том, что случилось, не было. Просто так сложилось. И бог с ним, как говорится. Ведь не все так плохо. Живы? Живы. За тыл спокойны? Ну тут как посмотреть, но в целом положение сейчас было много лучше, чем 30 часов назад. Но с другой стороны, просто интересно, за чем таким ценным поперся Макс в дом Ю и почему.

– Оно того стоило? – спросил он.

– Возможно, – лаконично ответил Макс.

– Что именно возможно, мон шер?

– Возможно, стоило, а возможно, я тебя из-за пустяка подставил.

– За меня не говори, – возразил Виктор. – Не девушка чай, сама пришла. Ты как, кстати?

– Лучше.

– Ну, тебе виднее. Так что там у нас с пустяками?

Макс помолчал секунду. То ли решал, стоит ли, то ли с силами собирался.

– Ты «Триаду» читал когда-нибудь? – наконец спросил он.

– Три… что?! – опешил Виктор. – Ты хочешь сказать, что «Триада» сохранилась?

– Сохранилась, – ответил Макс. У него была странная интонация. Как бы ироничная, но на самом деле…

– Я желаю знать все грязные подробности! – решительно потребовал Виктор.

– Извольте, адмирал, – по-французски ответил Макс и явственно усмехнулся. Хотя черт его знает! Через шлем и не такое может примерещиться.

– Сохранилось два списка, – объяснил Макс. – Императорский экземпляр более полный.

– В Сияющем Чертоге «Триады» нет! – возразил Виктор. – Я проверял.

– В Сияющем Чертоге, Федя, есть много такого, чего там вроде бы нет, – спокойно объяснил Макс. – Существует закрытый зал – Белая Комната. Спецхран. Знакомо вам, товарищ, такое слово?

Теперь он говорил по-русски, как обычно случалось, когда они разговаривали о своих личных делах.

– Вот оно как! – восхитился Виктор. – Впрочем, почему бы и нет? Продолжай.

– Итак. – Макс коротко кашлянул, но нового приступа не случилось. Хороший знак. Да и говорил он сейчас гладко, почти без запинок.

«Глядишь, и оклемается», – с возрастающим оптимизмом подумал Виктор.

– У императора был более полный список, то есть он, по-видимому, и теперь есть, но…

– Но не у императора, – снова перебил Макса Виктор.

– Ты можешь помолчать?

– Не могу, но попробую. Продолжай.

– У Ю тоже был список. Короткий, но зато, на мой взгляд, аутентичный, написанный рукой самого Ю, того Ю, который вернулся с Легатовых полей.

– Извини, Макс, что перебиваю, – сказал Виктор с сожалением в голосе. – Но я все эти родословные не очень хорошо знаю. Или это неважно?

– Важно, – подтвердил его догадку Макс. – Важно, но я тебе сейчас все объясню.

Он сделал новую паузу, видимо, собираясь с мыслями, и неожиданно спросил:

– Ты тропу Девяносто Девяти Спутников хорошо помнишь?

«Такое забудешь, как же!» – мрачно подумал Виктор. И снова с тоской вспомнил Йфф.

– Ну? – коротко бросил он, боясь, что голос его выдаст.

– Одиннадцатое безумство, – ровным голосом сказал Макс. Виктор готов был поспорить, что и Максу есть что вспомнить.

«Да, браток, – подумал он с грустью. – Мы с тобой в этом всем по уши утопли».

– Принцесса и Юрш Каменное Сердце, – между тем продолжил Макс.

– Это где она на нем верхом? – уточнил Виктор, который тогда, на Тропе, не всегда был внимателен к деталям. – Или там как-то иначе было?

– Наоборот там было.

– Помню, – наконец вспомнил Виктор. – У меня, кстати, начштаба был Юурш.

– Погиб?

– Погиб. В тоннеле болидов. Чуть-чуть не дошел. Стоящий мужик был, царство ему небесное.

Он вспомнил Юурша и других. Сколько их было, тех, кто шел с ним и отстал по пути? В эти треклятые дни и в дни иные. Здесь и в Вене, в Испании, в России, которая тогда была Союзом ССР, и далее везде.

– Жаль. – Макс его понял. У него, верно, и у самого синодик не из коротких будет. – Жаль. Но спутника звали Юрш. Он был один из немногих спутников Сцлафш,[29] кто дожил до Легатовых полей. Там он и погиб. Это, Федя, был Первый Ю. Самый первый.

Что-то было в словах Макса, что-то такое, на что Макс, по-видимому, хотел обратить его внимание, но чего Виктор не понял, потому что не знал подробностей. Дело было в уровне информированности. Макс ведь по жизни обязан был знать историю империи много лучше, чем Виктор. Он же, по сути, в ней, в истории Ахана, и жил.

– Макс, – сказал Виктор осторожно. – Я чувствую, что тут что-то есть, только ты уж прости, но я не знаю что. Ты имеешь в виду, что он уцелел в гражданской войне и в войнах Сцлафш? Или его возраст? Так там вроде всего восемнадцать лет прошло до Легатовых полей. Это срок, конечно, но даже по тем временам не так чтоб уж очень много времени. Сколько ему, Юршу этому, было, когда он с принцессой кувыркался? Лет двадцать пять? Тридцать?

– По всей видимости, около тридцати, – кивнул Макс. – Но ты правильно почувствовал. Именно в возрасте все дело. Эх, сейчас бы закурить!

– Как же, – хмыкнул Виктор. – Закуришь тут! Но может быть, оно и к лучшему. Тебе после приступа испытывать судьбу ни к чему. Ты лучше излагай давай!

– Есть четыре книги, Федя, – сказал Макс. – Считается, что их нет, что все они утрачены много веков назад. Но они есть и лежат в Белой Комнате, и еще кое у кого из высшей знати есть копии, хотя и мало. «Триада», «Хроники герцога Шайя», «Записки Ёйжа Охотника» и «Беседы с принцессой», записанные настоятелем Агойей.

– Ёйж – это первый Ё? – уточнил Виктор.

– Да, – подтвердил Макс. – Самый первый Ё, с его записок я и начал. У Ё тоже есть экземпляр. Так вот, Федя, во всех четырех источниках, и только в них, четко прописано: не восемнадцать, а шестьдесят четыре года.

– Ты серьезно?

– Вполне.

– Так ему, выходит, больше девяноста было, этому Ю?

– Именно! – усмехнулся Макс. – И он – заметь! – в свои девяносто четыре или пять два дня бился на Легатовых полях, о чем его сын в «Триаде» пишет совершенно определенно. Ю повел в последнюю отчаянную атаку рыцарский бивень.[30] И Ёйж там был. Он сам все описал. Ему, Федя, было восемьдесят девять. Это я знаю не только из его записок.

– Тогда столько не жили, – невесело подытожил Виктор.

– Верно, не жили… Но принцесса, Ю, Ё, Э, Ий, Йя и остальные из Первой Дюжины – все они были старыми… Йя, на пример, было сто семь лет, Федя, и он командовал золотой сотней принцессы и погиб вместе с ней.

– Начинаю понимать.

– Тогда идем дальше, – сказал Макс. – Первый Ю погиб, но его сын вернулся и написал «Триаду». Копию книги его внук подарил Первому императору, но к тому времени «Триада» уже ходила по рукам и имелись и другие копии. Семь императоров последовательно уничтожали эти копии и распространяли дезинформацию как по поводу «Триады», так и по поводу событий, в ней описанных. То же и с другими книгами, хрониками, личными записками. Ну ты понимаешь.

– Понимаю, – согласился Виктор. – Любопытная книжка, по-видимому.

– О да, Федя. Там много чего есть, во что императоры не желали посвящать не только плебс, но и свое окружение. Я тебе при случае дам почитать, ты сильно удивишься.

– Так ты за книжкой поперся? – понял Виктор.

– И за книжкой тоже. Хотя тащить с собой десять килограммов старого пергамента и деревянного переплета… Я сделал копию, а книга… Пусть лежит, может быть и уцелеет.

– Так, – сказал Виктор, начиная понимать, что не в книге дело. – Что еще было у Ю? Камень?

– Верно. – Макс был серьезен, а дышал уже и вовсе свободно.

«Быстро он оклемался, – удивился Виктор. – Что за приступ я, конечно, не знаю, но ПВБ не та отрава, чтобы от нее так легко отойти. Железный он, что ли?».

– Видишь ли, Федя, я в свое время занимался инвентаризацией Камней империи. Для Легиона, разумеется. В общем, какие, сколько и у кого. Ты, наверное, знаешь, что в империи очень много Камней, хотя многие из них совершенно бесполезны. Но некоторые, и часто самые интересные, мелькнув раз-другой в истории, исчезли и более нигде не фигурировали. Уничтожить Камень трудно, но можно, и все-таки, как ты понимаешь, в большинстве случаев это не так. Просто хозяевам таких Камней нет смысла афишировать свои сокровища. Напротив, я подозреваю, что как минимум в половине случаев именно хозяева и были авторами слухов о том, что Камень утрачен в давние времена. Был, например, такой Камень – «Сокровище Кья». По легенде, он создавал Золотые Маски. Редко, раз в несколько сот лет, но зато стабильно. В «Триаде» есть запись о том, что «Сокровище Кья» четыреста лет было достоянием аханских королей, но Камень исчез во время Мятежа Львов и с тех пор считается утерянным. Но я точно знаю, что он уже пятьсот лет находится на Курорте. То есть находился, конечно. Теперь вот опять пропал, но кто знает, кто знает… А еще был такой Камень – «Пленитель Душ». С ним вообще темная история. Что он такое делал и у кого находится теперь, если находится, не известно, но, по сообщениям, это был очень ценный Камень.

– У Ю был Камень, продлевающий жизнь? – спросил Виктор.

– Да, Федя, и не только у него. Это ведь несложно вычислить, если знать, сколько они на самом деле прожили и то, что некоторые из известных Камней – например, «Белыш» герцогов Рийж – действительно способны оптимизировать жизнедеятельность человеческого организма. И у Ю был именно такой Камень. «Медуза». Он нашел его во время войн Сцлафш и носил на шее как амулет. Его сын, забравший Камень у погибшего отца, тоже носил его на шее. Они знали, что Камень продлевает жизнь. Потом это стало не актуально, медицина справилась с проблемой своими методами, и Камень переместился в сокровищницу семьи Ю.

– И что же еще умеет делать этот Камень? – Смысл рассказа был теперь Виктору ясен.

– Не знаю, – пожал широкими плечами Макс. – Ю так и не смогли выяснить, но в «Триаде» есть запись о том, в древности «Медузу» называли «Проводником» или «Открывателем Проходов». Тебе это ни о чем не говорит?

– Ты думаешь? – Виктор представил себе перспективы, и у него захватило дух от открывающихся перед обладателем Камня возможностей.

– Возможно. – Макс снова пожал плечами. – Не знаю. Но и оставить его лежать в сокровищнице Ю я не мог, тем более что коды доступа я знал.

– Так он у тебя? – Виктор начал понимать, как Максу удалось так быстро переварить ПВБ. – И ты надел его на шею?

– Угадал.

– Э! – вдруг сообразил Виктор. – Тебе же плохо стало! Может, он на разных людей по-разному действует или к нему привыкнуть надо?

– Это не из-за Камня, – глухо ответил Макс.

Виктор уже хотел было спросить, а из-за чего? Но удержался. Он понял, что Макс знает, почему ему стало плохо, но говорить на эту тему не хочет.

– Ладно, – сказал Виктор. – Спасибо за рассказ. Очень, я бы сказал, познавательная повесть, но нам надо идти. Можешь идти? Или еще погодить?

– Да нет. Нечего ждать. Я уже в норме.

Макс встал и обернулся к Виктору.

– Только знаешь, Федя, – сказал он медленно. – Нам не надо идти в Чуян.

В Чуян находилась вспомогательная база флота, и, судя по последней сводке, которую видел Виктор, база во время сражения за Тхолан совсем не пострадала. Ратай, по-видимому, о ней ничего не знали, и это наводило на вполне определенные мысли. На базе должны были быть корабли или по крайней мере челноки. При известной сноровке, к тому же зная флотские коды и пароли, можно было туда проникнуть и что-нибудь угнать. Таков был их план. В Чуян они и шли, когда Макса неожиданно прихватила неведомая хворь. И услышав теперь заявление Макса, Виктор испытал если не шок, то уж удивление нешуточное, это точно.

– А куда же мы пойдем? – спросил он, все еще переваривая слова Макса, и услышал в ответ такое, от чего уж точно оторопел.

– В Черную Гору, – ответил Макс, не задумываясь.

– Куда? – переспросил донельзя удивленный Виктор.

– В Черную Гору, – повторил Макс уверенно.

– То есть к волку в зубы, – автоматически бросил еще не пришедший в себя Виктор.

– Отчего же? – возразил Макс. – Мы с ними теперь в одной лодке.

– Ну это как сказать, – не согласился Виктор. – У Ордена могут быть свои резоны по любому поводу.

– Могут, – не стал спорить Макс. – Но нам следует к ним сходить. И потом, что ты так расстраиваешься? Ну что еще плохого может случиться с рыбой? – грустно спросил Макс.

– С какой рыбой? – Иногда Виктор совершенно не понимал Макса. Такое случалось не часто. В последнее время все реже, но все равно очень разный у них был культурный контекст. Что там, что здесь они жили, как ни крути, в разных обществах.

– Ты о чем?

– Федя, – теперь, кажется, удивился Макс. – Ты что, Чехова не читал?

– Чехова?

«Час от часу не легче! – возмутился про себя Виктор. – У него что, крыша поехала? При чем здесь Чехов?!».

– Чехова? – переспросил он обиженно. – Почему не читал? Читал. «Толстый и тонкий», «Три сестры», «Вишневый сад».

«Трех сестер» он, говоря по совести, не читал. Смотрел в Художественном театре, в 30-м, что ли, году, а «Вишневый сад»… «Вишневый сад», кажется, в Бургтеатре, в Вене, но не читал тоже. Он вообще Чехова не любил и не читал, но рассказывать об этом Максу ему не хотелось. В конце концов, из них двоих русским дворянином был именно он. В этом роде, в общем.

– Ладно, Федя, не мучайся, – усмехнулся Макс. Впрочем, усмешка у него, насколько Виктор мог видеть сквозь забрало, была сейчас какая-то не такая. Не привычная Максова усмешка это была. Чужая какая-то.

– Я тоже не помню точно, – сказал Макс примирительно. – Но у Чехова в котором-то из его рассказов есть фраза. Не дословно, но смысл такой: что еще плохого может случиться с рыбой, после того как ее поймали, выпотрошили, зажарили и подали на стол?

Виктор понял, на что намекает Макс, но высказанная другом философия ему решительно не понравилась. Решительно и бесповоротно.

– Выбросить ее можно, – сказал он зло. – Или сблевать. Так что не разводите пессимизм, товарищ оппортунист. Если захотеть, много еще чего можно сделать. Было бы воображение.

Макс только хмыкнул в ответ, но Виктор разошелся не на шутку. Очень ему не нравились такие настроения.

– И это ты мне такое говоришь? – спросил он с неподдельным возмущением. – Ты? Мне?

– Я. Тебе, – в тон ему, – но не без иронии ответил Макс.

– На тебя не похоже!

– А что на меня похоже?

Виктор поискал в памяти что-нибудь эдакое и, что неудивительно, нашел почти сразу. Уж такие они были с Максом люди, что долго примеров искать не требовалось.

– Ну вот, например, ты знаешь, – вкрадчиво спросил Виктор, начавший уже успокаиваться, – что ты до сих пор числишься во всесоюзном розыске? Последние лет двадцать пять чисто теоретически, конечно, но с учета, я думаю, тебя никто не снял.

– Это за что же? – Чувствовалось, что Макс заинтригован.

– А за то! – с видом и чувством победителя заявил Виктор. – Ты, Макс, уж извини, но в пятьдесят третьем ты сработал поганенько. Пальчики оставил кое-где. Спешил, вероятно, вот и лопухнулся. Оно, конечно, с каждым может случиться, но все-таки аккуратнее следует работать, тщательнее детали прорабатывать.

– Ах это?! – Макс даже поморщился. – Так ты что же, все время знал, что это был я?

– Тебя не узнаешь, как же! – Виктора начал разбирать смех, так комично это все выглядело, если посмотреть со стороны, конечно. Спустя 60 лет, на чужой планете, в грязной клоаке стоят двое и вспоминают, кто, где и когда пальчики оставил. Ну не идиотизм?

– Тебя не узнаешь! – повторил он, беря себя в руки. – Вы на афганской границе семь погранцов положили, между прочим, или даже восемь. Но кое-кто, Макс, все же выжил и по инстанции доложил. Я понимаю, конечно, что бывают всякие совпадения, но чтоб до такой степени? Ты уж прости меня, грешного, но двухметровый басмач, который двигается, словно кошка, и дерется, что твой ниндзя, это, Макс, перебор. Ты уж поверь! Видел я этих басмачей, и не раз. Так себе людишки. Не супермены какие-нибудь.

Но если тебе мало, изволь. Был же еще чешский коммунист, нечеловеческих габаритов, который как раз до описываемых событий гулял по Москве. Ну ты представляешь, наверное? В общем, я понял, а остальные только описали тебя и наверх представили. Лаврентий Павлович, понятное дело, все это под сукно положил. Ему тебя ловить не с руки было. Но не такой человек был Лаврентий, чтобы о будущем не задумываться. Он, понимаешь ли, стратегически мыслил, не этим пацанам чета. Но и он ошибся. И вот когда его стрельнули, материалы-то и вылезли на свет. И многих эта странная история озадачила. К делу решили не подшивать, там и без тебя богато было, но в розыск поставили. Кликуха у тебя неоригинальная – Маленьким тебя окрестили, но искали везде и со всем тщанием. Лет десять искали, но тут уже я подсуетился, так что в Израиле Маленького не искали и не нашли.

– Спасибо, Федя, не знал, – сказал Макс и протянул Виктору руку.

– Да не за что, – отмахнулся Виктор, но руку, естественно, подал. – Ты же меня тоже выпустил.

– Выпустил, – пожал плечами Макс, а Виктор вспомнил мимолетно осень 68-го, Тель-Авив, накрытый хамсином, пришедшим из аравийских пустынь, пот, текущий, кажется, непрерывно, и физическое ощущение сжимающегося стального кольца. Макс тогда на контакт не вышел, да Виктор его и не позвал. Гордость не позволила. Но в какой-то момент Виктор почувствовал вдруг, как открывается коридор, и, не раздумывая, пошел по заботливо проложенной чьими-то умелыми руками тропе, и вышел в Каире, и никогда, ни тогда, ни теперь, не сомневался в том, кто и почему организовал ему отход.

– Ладно, погуторили и хватит, – сказал он наконец. – Про Черную Гору ты серьезно?

– Да.

– Уверен?

– Я уже сказал.

– Чем чревато, понимаешь?

– Не маленький.

– И все-таки настаиваешь?

– Федя, это все? Или у тебя еще есть вопросы?

– Есть. Причину объяснишь, или это военная тайна?

– Не могу, – устало ответил Макс. – Не сейчас.

– А если я попрошу?

Виктору показалось, что Макс смотрит на него совершенно больными глазами.

– А ты поверишь? – тихо спросил Макс. Так тихо, что Виктор едва разобрал вопрос.

– Ладно, – сказал он. – Пойдем в Черную Гору. И ведь Рекеша мне кое-что обещал.

Макс еще посмотрел на Виктора этим своим «больным» взглядом и вдруг заговорил:

– Ко мне пришла Лика. Прощаться, я думаю Там что-то… Не знаю. Я не знаю, как она это сделала. Она далеко, Федя. Очень далеко.

Виктор физически ощутил, как трудно дается это Максу, и будь его воля, остановил бы. Он уже жалел, что настаивал, но теперь было поздно, и он стоял и слушал.

– Она… не знаю… Я сейчас только понял, что не все так однозначно. Ну как тебе объяснить? Она как будто обняла меня. Это и продолжалось-то мгновение или еще меньше. И первая мысль была, это все! Конец. Попрощалась и… Как она это сделала, Федя? Это было… не объяснить… тепло, счастье и смерть. Я вроде бы вместе с ней начал уходить, так что ты мне вовремя свою гадость вколол, потому что не все так просто. Я потом, когда сидел тут, отходил… Это как свернутая информация. Не знаю, как и объяснить, но… смыслы, знание… неоткуда ему взяться. В общем, теперь я думаю, она перерешила. Не будет она умирать. Выберется. И Йфф поможет.

– Йфф? – У Виктора перехватило дыхание. – Йфф?!

– Вот видишь, – грустно сказал Макс. – Там было что-то, а что, я не знаю. Вроде бы Йфф тоже была с ней, и ей тоже плохо… Но мне кажется, Лика что-то придумала. В последний момент… И еще что-то… про три сердца? Не знаю. Но одно я знаю точно. Надо идти в Черную Гору, а зачем, хоть убей, не знаю. Но я ей верю!

– Не ори! – сказал в ответ Виктор. – Зачем орать. Я ей тоже верю. И тебе верю. Пойдем в Черную Гору.

Глава 8. ЧЕРНАЯ ГОРА.

Келья была выбита в скале. Каменное помещение, узкое, с низким потолком, где не только Максу, но и Виктору сподручнее было сидеть или лежать, чем стоять. Про себя Виктор называл келью по-русски – купе, имея в виду именно то, что означало это слово в привычном ему русском языке. И в самом деле, своими размерами и планировкой их нынешнее жилье напоминало стандартное купе в поезде дальнего следования. Тут тоже имелись две полки-кровати, которые иначе как койками не назовешь, и столик, деревянный, между ними, расположенный у стены, в которой, если бы это был поезд, должно было быть прорезано окно. Но окна здесь не было. Была только плотно закрывающаяся дверь напротив, тоже деревянная, сколоченная из толстых, хорошо оструганных досок. В дверь с внутренней стороны вбиты были крючки, на которых висели сейчас их штурмовые комбинезоны, шлемы и оружие. Вот и все хозяйство.

Если бы не бластеры и прочая высокотехнологичная амуниция, развешенная на двери, впору задуматься, какое, милый, у нас столетие на дворе? Тем более что и поздний обед, принесенный полчаса назад молчаливым служкой, тоже был сервирован в лучших традициях седой старины: отварное мясо, сырые овощи и хлеб из муки грубого помола – на деревянных тарелках; красное вино, вполне, надо заметить, приличное, в глиняном кувшине; столовых приборов, кроме ножа, не было в помине, а пить предлагалось из глиняных же кружек. Средневековье какое-то, честное слово! Той'йт какой-нибудь гребаный или что-нибудь в этом роде. И две горящие свечи на столе, чтобы уж полностью соблюсти антураж, наверное. В бронзовых подсвечниках. Вот так.

В прежние времена ни Виктору, ни Максу бывать в Черной Горе не приходилось. И абсолютному большинству их знакомых тоже. Орден вел довольно закрытый образ жизни. Могущество свое и близость к короне не афишировал, если не считать, конечно, короткий промежуток времени сразу после гвардейского переворота. Униформы специальной не имел, так что монахи ничем, собственно, от прочих граждан не отличались. Но и к себе в немногочисленные храмы-крепости, разбросанные по всей империи, и, естественно, в главную цитадель никого не приглашал и не пускал. До известных событий о Черной Горе и вообще-то мало что было известно, и мало кто в империи о ней думал. Но вот привелось.

Они добрались до Горы в сумерках. Вылезли из-под земли и шесть километров пробирались сквозь полосу сплошных разрушений. Сражение за Черную Гору было жестоким и долгим, а ведь пустынным этот район Ахана перестал быть еще тысячу лет назад. Больших городов здесь, правда, не было, но зато маленьких и даже совсем крошечных – много. А еще здесь стояли раньше две сотни разных храмов, росли священные рощи, и остатки Дикого леса подбирались с севера к самому подножию Горы. Теперь все, что могло быть уничтожено, было буквально сметено с лица земли, руины и пожарища были густо засеяны разбитой и сожженной техникой, и над всем этим страшным пепелищем стоял тяжелый смрад разложения, смешанный с сильным запахом гари. Однако с точки зрения скрытого проникновения местность была идеальна. Вот уж где их не стали бы искать, так это здесь. Да и пойди найди двух хорошо подготовленных людей в этом рукотворном хаосе, особенно если люди эти быть найденными не желают.

Добрались без осложнений, хотя легкой дорога не показалась даже им. А вот Гора, стоявшая все время перед их глазами и являвшаяся превосходным ориентиром на всем этом пути, как и помнилось, была действительно черной. В сумерках особенно, но она такой и была. Вечернее освещение и густые тени, казавшиеся еще более плотными на черном теле Горы, приукрасили Цитадель Ордена, скрыв от взглядов следы отчаянного боя, кипевшего, судя по всему, не только у подножия Горы, но и на ее склонах. Виктор предположил, так как разглядеть что-нибудь было невозможно, что орденские постройки, террасами поднимавшиеся до самой вершины, тоже пострадали, а скорее всего были полностью разрушены. Но, к немалому своему удивлению, некое наскоро приведенное в порядок подобие привратницкой они все-таки нашли. У самого подножия Горы действительно ничего не сохранилось, но расчищенная в завалах тропка вела наверх, и там, на втором ярусе, обнаружилась побитая прямыми попаданиями и обожженная огнем стена, сложенная из циклопических камней, а в ней пролом, который когда-то был воротами, а теперь был наспех заложен керамитовымй блоками. Нескольких блоков, однако, не хватало. На их месте висела неизвестно на чем плита из толстого пластика, на которой светящейся краской был выведен иероглиф «Проход».

– Нам сюда, – уверенно сказал Макс и ударил в плиту кулаком.

Долго стучать не пришлось. Неожиданно плита сдвинулась, и в проходе появился высокий монах, одетый, что было странно, в древний черный балахон Ордена, но тем не менее в броне и с лучеметом в руках. Он молча посмотрел на Макса, перевел взгляд на Виктора, рыскнул глазами по сторонам, определяя, одни они пришли или нет, и только после этого вежливо осведомился, за каким гребаным делом они притащились в Черную Гору в такое время? Ничуть не обескураженный таким приемом, голосом Жирного Кота, которому все нипочем, потому что мелко по определению, Макс сообщил монаху, что они хотят видеть герцога Рекешу.

– Передай там, дружок, – высокомерно сказал Макс, вы глядевший, надо признать, страшновато в испоганенном нечистотами комбинезоне, – что его светлость сенатор Ё и его превосходительство адмирал князь Яагш устали с дороги и не собираются торчать здесь всю ночь.

Монах от комментариев воздержался, кивнул Максу, еще раз смерив его оценивающим взглядом, и снова скрылся за дверью. По-видимому, у него там была линия связи, потому что не прошло и пяти минут, как он вернулся и пригласил их войти. За плитой открылся проход, образованный такими же керамитовымй блоками, какими был заделан пролом в стене, а за проходом – обширная пещера, все еще носившая очевидные следы недавно случившегося здесь боя. В пещере их ждал другой монах, одетый, впрочем, так же, как и первый. Он молча сделал им знак следовать за ним и быстро пошел прочь. Макс и Виктор не заставили себя просить дважды, резонно полагая, что никто их дважды и не попросит. В глубине пещеры обнаружилась металкерамитовая заслонка с дверью-люком в ней. Они постояли перед дверью, освещенные светом двух ярких ламп, пока невидимые охранники изучали их через свою оптику. Затем люк бесшумно открылся, и монах повел их дальше. Они миновали несколько коротких коридоров, имевших восьмигранное сечение и отделенных один от другого такими же, как и первая, дверями-люками. Минут через десять неспешного путешествия через периметр безопасности они достигли лифтовой площадки, находившейся, по всей видимости, уже достаточно глубоко в теле Горы. Отсюда они поднялись на несколько – пять или шесть, точнее было не определить – этажей вверх и оказались в длинном, загибавшемся влево коридоре. Этот коридор имел самое примитивное происхождение, какое только мог представить себе современный житель империи. Он был просто-напросто вырублен в девственной скале. В его стенах были прорезаны узкие проходы, закрытые деревянными дверями, а освещался коридор факелами. Увидеть такое в Черной Горе Виктор никак не ожидал. Макс, по всей видимости, тоже. О таком они даже не слышали никогда. Единственными признаками цивилизации здесь были лифты и чистый, наверняка кондиционированный воздух. Между тем монах уже отправился дальше, и им пришлось поспешить, чтобы от него не отстать. Пройдя метров сто пятьдесят – кривизна коридора уже скрыла от них лифтовые шахты, – они подошли к одной из безликих дверей, обозначенной иероглифами «Рыба» и «Дева». Открыв ее, монах пригласил их войти. Это и была та самая келья, в которой они коротали время уже третьи сутки.

Оружие у них не отобрали. Кормили просто, но сытно и регулярно. Одежду почистили, выдали набор костей для игры, и все. Рекеша не проявлялся. На все вопросы, задаваемые изредка появлявшимся в их келье монахам, ответ был один – ждите, настоятель позовет вас. Время шло, но ничего интересного не происходило. Совсем ничего.

Свободу их никто специально не стеснял. Дверь в келью не запиралась, но бродить по Горе им было не рекомендовано. Очень вежливо. Очень мягко, но по сути категорично. Книг не было. Коммуникаторы пробиться сквозь сферу глушения не могли, так что никаких новостей извне не было тоже. Оставалось спать, жрать и играть в кости. Можно было еще сходить в сортир, помещавшийся в восьми дверях от них вправо по ходу коридора, или в душ – три двери налево. Можно было курить – табак им принесли – и вести неспешные и строго контролируемые обоими разговоры. Кто их знает, этих монахов, может, у них здесь полно жучков! Но вот проверять это предположение с помощью имевшегося у них детектора или глушить прослушку с помощью также оставленного им специального прибора, они не стали. Ни к чему.

«С другой стороны, – лениво, попробуй не облениться в такой обстановке! – подумал Виктор, отпивая из кружки, – не убили, в узилище не ввергли, и на… все четыре стороны не послали. Обнадеживает!».

Макс, встряхнув кости в своей огромной руке, метнул их на столешницу. Веер. И так третий раз.

«Верите ли вы в приметы?» – усмехнулся в душе Виктор.

«Верю», – не без удовольствия признал он, услышав деликатный стук в дверь.

– Войдите! – раздраженным тоном разрешил его светлость Ё, собирая со стола кости. На дверь он принципиально не смотрел. Виктор тоже.

Между тем дверь скрипнула, открываясь, и тихий ровный голос произнес с вежливыми интонациями:

– Господа, прошу вас следовать за мной. Гроссмейстер ждет вас.

«Однако! – мысленно усмехнулся Виктор, неторопливо поворачиваясь к говорившему. – Гроссмейстер? Первый раз слышу, чтобы его так называли. Век живи, век учись».

В дверях стоял незнакомый монах, для разнообразия, очевидно, одетый не в черную хламиду, а во вполне цивильные розовые шаровары и нежно-голубую тунику. Разумеется, ни вышивок, ни драгоценностей на нем не было.

– Не будем заставлять герцога ждать, – сказал Ё, но с места не встал. – Князь, вы не запомнили случайно, что там у меня выпало? Я, видите ли, задумался как раз, а тут постучали.

– У вас был Веер, – процедил сквозь зубы Виктор, вставая. – Пойдемте, Ё, послушаем умного человека.

– Пойдемте, адмирал. – Макс наконец соизволил встать. Впрочем, это громко сказано – встать. Ему пришлось согнуться, вставая, иначе он разбил бы голову о низкий потолок.

И снова перед ними был коридор, тот самый, по которому они пришли сюда три дня назад, и знакомый уже лифт, поднявший их теперь куда-то уж вовсе высоко («Наверх, – подумал Виктор. – На самый верх!»), и новый коридор, мало чем отличающийся от предыдущего. Впрочем, нет. Здесь было совсем мало дверей – не то что внизу, но зато та, к которой они в конце концов подошли, была именно той дверью, ради которой Виктор и Макс пробирались в Черную Гору. На двери, снова простой деревянной двери, был начертан иероглиф «Всё», и это «Всё» позабавило Виктора, хотя, если подумать, ничего забавного во всем этом не было.

«К черту в зубы идем», – отстраненно подумал он, наблюдая, как предупредительный монах открывает перед ними дверь, и входя вслед за недвусмысленным приглашающим жестом в просторную, но скудно, просто поразительно скудно, обставленную комнату. Все здесь было подчеркнуто аскетично: голый каменный пол и каменный потолок, каменные стены без окон, низкий деревянный столик и три табурета рядом с ним. Сам герцог Рекеша, одетый в знакомый многим в Тхолане лиловый костюм, стоял лицом к двери, по всей видимости, ожидая их прихода. В дальнем углу, на таком же табурете, как и те, что были расставлены вокруг столика, сидел незнакомый Виктору крепкий молодой мужчина, одетый в лазоревую пару. Его черные волосы были заплетены в две длинные косы, спускавшиеся на грудь. Глаз его в полумгле, затопившей углы комнаты, было не видно.

– Доброй ночи, господа, – сказал герцог шелестящим мертвым голосом.

– О! – сразу же откликнулся Виктор, не разжимая зубов, от чего его «О» превратилось в гнусавое «Ё». – Так на дворе ночь? Браво! Темные дела должны твориться под покровом ночи.

– Я был занят, – коротко ответил на не высказанные явно упреки Рекеша. Не извинение. Просто констатация факта. Не было времени. Случается.

– Доброй ночи, – выдержав уместную паузу, поздоровался Макс.

– Проходите, господа. – Герцог сделал легкое движение рукой в сторону стола. – Садитесь. Будем говорить.

Выглядел он неважно. Лицо осунулось. Под сухой тонкой кожей четко, как на проникающей проекции, проступили кости черепа. Глаза запали и окончательно поблекли.

«Болеет он, что ли? – удивленно подумал Виктор, подходя к столу и занимая один из трехногих табуретов.

– Я ухожу. – Равнодушный, безжизненный голос Рекеши тревожил душу, заставлял сжиматься сердце.

«Мысли читает?».

– Нет, князь, я не читаю мыслей. – Рекеша неспешно подошел к столу и тоже сел. – Сейчас нет. Но я вижу в зеркале то же, что и вы сейчас.

На мгновение в его голосе прорезалась интонация, напомнившая Виктору памятный разговор, состоявшийся в первый день войны. Появилась, как солнечный проблеск на плотно обложенном тучами небе, и пропала.

Рекеша снова сделал легкое движение рукой, обозначил движение – на этот раз в сторону незнакомца:

– Граф Йааш, моя тень. – Граф остался неподвижен и невозмутим, никак не показав, что услышал сказанное о нем. – Когда я уйду, говорить с вами станет он.

За их спинами снова открылась дверь, и бесшумный служка быстро расставил на столе кувшин с вином и три кружки.

– Пейте, – сказал герцог. – Это хорошее вино. Курите.

Он говорил негромко. Его речь была лишена интонаций и цвета, но при этом не воспринималась, как речь иностранца, плохо говорящего на Ахан-Гал-ши, а была чем-то совсем другим. Если это и был акцент, то акцент смерти, мертвого камня, холодного космоса. В голосе Рекеши не было жизни.

– «Жасмин» улетел, – сказал он, и Виктор почувствовал, как мороз прошелся железными пальцами по его позвоночнику. – Это мудрое решение. Здесь страшно. Сейчас. Будет еще хуже. Может быть, пришло время ратай. Если так, то все было зря. Три тысячи лет. Это много. Долго. Будет жаль.

Рекеша посмотрел в глаза Виктора, перевел взгляд на Макса, как бы проверяя, поняли ли они то, что он сказал, и наконец уперся взглядом в кувшин.

– Забыл, – сказал он вдруг. – Вы не любите вино. Я тоже.

– Тень, – позвал он, хотя в его голосе и не было интонации обращения. – Принеси виноградной водки.

Граф встал и, не произнеся ни единого звука, не сделав какого-либо жеста, тихо покинул комнату.

Рекеша снова поднял взгляд. Теперь он смотрел на Макса.

– Когда Йёю шел по твоему следу, Ё, – сказал герцог, – я слушал его дыхание. Я был счастлив тогда. Потом я горевал о твоей смерти, хотя она и оказалась полезна. Открылись глаза, и я увидел то, чего не видел прежде. Но я был печален.

– Счастлив, – повторил он, казалось, забыв вдруг о собеседниках. – Горевал… Печалился… Чувства…

Он помолчал секунду, как будто обдумывал сказанное. Манера говорить у Рекеши была неприятная, рваная. Он заставлял собеседника быть в постоянном напряжении, искать смысл, восполнять недосказанное.

– Это цена, – сказал он наконец. – Всему есть цена… Потом вы вернулись. Это было загадочно, но хорошо. В этом была заложена надежда. Вы вернулись вовремя, и ваши мысли были… Я оказался прав. Это главное.

– Поймете, – сказал он, почувствовав их смятение. Во всяком случае, Виктор был точно обескуражен. Если он правильно понял Рекешу, то выходило, что тот все знал. Давно знал.

«Но этого не может быть!».

– Я не могу считывать информацию, если она защищена печатями. – Рекеша, по-видимому, счел необходимым закрыть все щели в лодке. – Я могу читать намерения, характер… Вы мне понравились. Я сказал слово. Император его услышал, но Вашум не знал.

«А ты, значит, знал?!».

Они молчали, отдавая себе отчет в том, что слышат и какова цена услышанному. Воистину всему на свете есть цена, и слова Рекеши стоили очень дорого.

Вернулся граф. Молча поставил на стол кувшинчик из оникса и три крошечные чашечки из тончайшего фарфора и, по-прежнему не произнеся ни единого слова, вернулся в свой угол.

– Я говорил со Стаййсом, – неожиданно сменил тему герцог. – Адмирал умен, но он совершил ошибку. Теперь он уже начал понимать. Но сегодня поздно разбавлять вино. Стаййс хотел власти. Он получил власть. Что будет дальше? Он думает, что знает. Я думаю, он ошибается. Но я тоже когда-то ошибся. Значит, все возможно? Он не знает. И я не знаю. Что-то будет. Но что?

– Вы останетесь здесь столько, сколько захотите. – Герцог взял в руку кувшинчик, подержал, как бы взвешивая, и начал разливать водку по чашечкам. – Что-то случится или не случится. Он у тебя?

Удивительно, но они оба – и Макс и Виктор – поняли неожиданный вопрос правильно. И сразу.

– Да, – коротко ответил Макс.

– Если Гора решит, она позовет. – Герцог взял свою чашечку и отпил немного водки. – Тогда нельзя колебаться. Идите. – Он сделал еще один глоток, никак не показывая того, что чувствует. – Сразу. Надо идти. Ты узнаешь, Ё. Если Гора решит, ты узнаешь. И храни свою мысль. Она правильная. От империи отказываться нельзя.

Потрясенный услышанным, Виктор взял со стола чашечку и выпил. Это была какая-то незнакомая ему водка, но была она просто восхитительна.

«Напиток богов», – подумал он.

– Да, – подтвердил Рекеша. – «Сладость богов». Орден производит ее семьсот лет.

– Королева, – неожиданно добавил он. – Сбереги королеву, Ё.

– Я люблю ее, – тихо ответил Макс.

– Я знаю. – Рекеша снова наполнил чашечки. – Но Гора сказала слово. Это слово – Нор. Что это значит, Ё? Это узнаешь ты, Ё. И ты. – Он медленно перевел взгляд на Виктора. – И граф. Но не сейчас.

Поколебавшись, Виктор все-таки достал из кармана трубку и вдруг, казалось бы, не к месту и не ко времени, вспомнил о своей коллекции. Собрание трубок пропало, в этом не могло быть и тени сомнения. Если его замок и не пострадал во время боев с ратай, сейчас он уже наверняка разграблен дочиста. Впрочем…

– Мы вне закона? – спросил он, все еще держа пустую трубку в руке.

– Ты – нет, а Ё – да, – ответил герцог.

– И за что же мне такая честь? – оскалил зубы Виктор.

– Покойников вне закона не объявляют, – объяснил Рекеша. – Ты герой, князь. Ты и адмирал Чойя. Оба покойные. Вы дрались, как львы, но предатели не оставили вам шанса.

– Спасибо, – кивнул Виктор. – Я понял. Это был заговор аристократии?

– Да. Вы хотели больше власти, Ё. Больше самостоятельности. Вы хотели заменить империю олигархией.

– Логично, – усмехнулся Макс и тоже достал трубку. Увидев это, Виктор вспомнил о своей трубке и, вынув из внутреннего кармана кисет, стал ее набивать.

«Ну что ж, – решил он, утрамбовывая табак большим пальцем. – Кажется, наступило время узнать, почему случилось то, что случилось. Что на самом деле хотели получить ратай».

– Что нужно было ратай в Черной Горе? – спросил он и стал раскуривать трубку.

Почему-то его не удивило повисшее в комнате молчание. Молчал граф. По-видимому, это было частью игры в Тень. Молчали они с Максом. А что им было разговаривать, а главное, о чем? Но молчал и герцог.

«Какая-нибудь гадость, – решил Виктор, слушая тишину. – Такая гадость, что даже Гроссмейстеру говорить об этом не хочется. Но ведь он обещал, а Рекеша словами не бросается».

– Я обещал, – подтвердил герцог. – Но это длинная история. Терпение. Вам потребуется терпение…

«И печати, – догадался Виктор. – Сейчас этот сукин сын вывалит на нас что-нибудь эдакое». Закончить мысль он не успел.

– Мы будем говорить о тайнах империи, – сказал герцог, проигнорировав брошенный Виктором в раздражении эпитет.

«А может быть, он все-таки не читает мысли, а только угадывает?» – прикинул Виктор, искоса наблюдая за Максом. О чем думал Макс, можно было попробовать угадать, определить же по выражению его лица и положению тела невозможно.

– Даже император не знал всего, – продолжил между тем Рекеша. – Но новые печати мы ставить не будем. Ключи: Беркут – шесть – меч – одиннадцать – река – два – гора – кувшин – рука.

– Корона, – отозвался Виктор автоматически. Это были императорские печати. Неснимаемые.

– Корона, – неожиданным эхом прозвучал в комнате голос Макса.

«А я считал, что это гвардейские печати. Надо же! – Виктор задумчиво смерил друга взглядом. Макс был непоколебимо спокоен. – Вашум был предусмотрителен, хотя ему это и не помогло».

– Ты прав, князь. – Рекеша снова отпил из своей чашечки. – Но это неважно уже… Луна. Все, что будет рассказано вам, является государственной тайной Аханской империи. Трезубец.

Он взял кувшинчик и наполнил свою опустевшую чашечку. Выпитая водка, казалось, не произвела на него никакого эффекта. Во всяком случае, никаких видимых эффектов не наблюдалось.

– Начнем, – Рекеша сделал паузу и начал рассказывать самую захватывающую историю из тех, что когда-либо слышал Виктор. А ведь он слышал немало весьма интересных рассказов и сам мог по случаю и под неснимаемые печати рассказать пару-другую любопытных историй. Впрочем, если подумать, Рекеша рассказывал им не что иное, как тайную историю империи. Те детали и подробности этой истории, о которых не только не слышали никогда, но о существовании которых даже не догадывались обитатели Империума. Весьма вероятно, Рекеша не соврал, и о некоторых вещах не знал даже император. Покойный император. И соответственно в дополнение к интересу, который он испытывал к тому, о чем говорил Рекеша, Виктора тревожил вопрос о том, почему им? Почему герцог решил рассказать об этом ему и Максу? Но и ответ на этот вопрос содержался в рассказе Рекеши.

– Империя была провозглашена две тысячи семьсот семьдесят три года назад, – сказал Рекеша своим мертвым голосом. – О датах следует забыть. История империи пересматривалась четыре раза. Известные события сдвигались по оси времени. Но причины и следствия этих редакций нам сейчас не интересны. Йаар короновался две тысячи семьсот семьдесят три года назад. Это факт истории. Йаар стал первым императором, но империю построил не он, а его бабка Сцлафш. Сцлафш – Первый император, которого никогда не было. Это тоже неважно, хотя и связано с остальным.

Герцог отпил из чашечки и приказал:

– Трубку, тень.

И снова граф как ни в чем не бывало выполнил приказ Гроссмейстера, ничем не показав свое отношение к происходящему.

«Играют». – Теперь Виктор в этом не сомневался.

– Ритуал – это игра, – согласился с ним Рекеша, раскуривая трубку. – Но не только.

Он выпустил изо рта дым и молча следил глазами за сизым облачком, пока оно не растаяло в воздухе над столом.

– До империи существовало Аханское королевство, – наконец сказал он. – Четыреста пятьдесят лет. Или пятьсот. Точнее не известно. Но известно, что до этого существовал союз племен. Археологи говорят о тысяче лет. Может быть, несколько больше. Будем щедрыми, добавим еще пятьсот лет. Пять тысяч лет.

– А вуспсу?[31] – не удержался Виктор. – Вуспсу мы что же, выдумали?

– Нет. – Герцог воспринял реплику Виктора как нечто само собой разумеющееся. – Они были, конечно. Их знали наши предки. – Мы видели их, рассказывали о них, пели о них песни. Это было тогда, когда союз племен только добрался до земель, которые мы называем Ахан. Исторический Ахан. Скажи, Ё, ты когда-нибудь слышал о «Сказаниях Смутных Дней»?

– Не только слышал, но и читал о них, – ответил Макс так, как если бы ожидал вопроса. – Если память мне не изменяет, Арайя утверждает, что такая книга хранилась во дворце королей династии Фар, но была утрачена после поражения гегх и уничтожения их королевства.

– Ты молодец, Е. – Было непонятно, доволен герцог ответом или нет. – Ты взял в Белой Комнате все, что можно взять. Как тебя зовут, Ё?

– Мозес, – голос Макса звучал ровно. – Но правильно Моше, с ударением на второй слог.

– А тебя, князь?

– Виктор.

– Благодарю вас, господа. Это тоже останется здесь, как и список Сказаний.

«Да, – подумал Виктор с уважением. – Мы тебя, герцог, недооценили. Вы настоящие хранители секретов империи. Не император, а вы».

– Ревнители, – произнес герцог. – Нас называли ревнителями Стола. Мы были рядом с аханскими королями тогда, когда никто еще не знал ни об империи, ни о Черной Горе.

– Так ревнители существуют? – Это спросил Макс.

– Существуют. Но это другое. Совсем другое. Вы встречались.

– Только говорили.

– Значит, они долетели. Но вы здесь, а их нет. Я не жалею.

– Да, – сказал он через секунду, возвращаясь к рассказу. – Ты прав, князь, мы храним многое из того, что давным-давно утрачено. Знание ценно само по себе. Но дело в другом. Никто не знает, что будет нужно ему завтра из того, что выброшено вчера. Вуспсу были. Аханки, и не только аханки, называли их Хозяевами, Небесными Королями… Кости одного вуспсу лежат в нашем хранилище. Они были похожи на нас. К сожалению, череп не сохранился. От них мало что осталось. Эти кости, немного техники и исчезающая память. Но они были. Их вещи и их идеи, сохранившиеся случайно и в разных местах, позволили нам сделать рывок. Нам и ратай.

Герцог замолчал. Две неторопливые затяжки и глоток водки. О чем он думал? Думал ли о чем-нибудь вообще?

– Пять тысяч лет, – сказал он наконец. – И ничего больше. Мы чужие в этом мире. Пришельцы. Археологи не нашли ничего. Три тысячи лет. Мы перекопали всю планету. У всех животных на планете есть предки. История. Эволюция. Почти у всех. Но не у нас. Мы появились здесь пять тысяч лет назад. Древние это знали. Они рассказывали о земле предков. О Другой Земле. Мы стерли эту память, как иней со стекла. Ученые прошлого искали ответ на вопрос, кто мы? Эти книги уничтожены много веков назад. Пятый император, и Шестой император. Это заняло много времени, но при Седьмом императоре Модель Эволюции Живого на планете Тхолан была завершена и тема закрыта навсегда. Совет жрецов запретил дальнейшие исследования на Тхолане. Все, что нужно, давно лежит в музеях. Все, что следует, записано в книгах. Все это неправда. Но мы решили, что так будет лучше.

Виктор не верил своим ушам. О нет, он не был наивным. Куда уж нам после всего, что пришлось узнать и испытать в трех жизнях! Он знал конечно же, что ни одно государство, ни один народ во вселенной не может сказать с уверенностью, что та история, которая считается официальной, правдива или, лучше сказать, истинна. Врут все. Все переписывали и продолжают переписывать свою историю. Но чтобы так? До такой степени? Такое трудно было вообразить, а уж исполнить тем более. Но ведь сделали? Внушили целой империи, что было так, как никогда не было. Не частность. Основы. Это ж какой труд! Какая воля нужна, чтобы такое проделать? Какие усилия затратить? Вот уж воистину чудны дела твои… ваши, боги Ахана!

– Мы полагаем, что это были вуспсу. – Рекеша опять смотрел в вечность. – Вуспсу привели нас сюда. Откуда? Зачем? Кто знает, какие у них были планы. Они привели нас сюда и оставили жить, как нам хочется. Возможно, они ждали, когда мы будем готовы? Во времена Сцлафш жил ученый жрец. Его звали Жезж. В те времена ещё можно было найти книги црой и вообще старые книги. Он их читал. А еще он бродил по дальним деревням, где можно было услышать древние песни. Он обошел весь мир. Мир был велик в то время. Вся жизнь Жезжа прошла в пути. Он нашел интересное знание. Ценное. Важное. В основе всех тхоланских наречий, говорил он, в основе которых лежат всего три языка. Очень разных. Особых. Это логично, хотя непонятно, почему только три? Жезж утверждал, что был и четвертый язык. Тот, который наложился на три исходных. Остальное сделали время и повседневная жизнь людей. Может быть, этот четвертый язык нам дали вуспсу? Жезж нашел, что все люди относятся к трем расовым типам. Склонность к мистике чисел и упрощениям во имя Логики были тогда в моде. Возможно, он видел то, что хотел видеть? Но в те времена, когда такие исследования были еще разрешены, наши ученые пришли к такому же выводу. Три расы. Три. Аханки, црой, гегх. И последнее. Жезж утверждал, что видит сходство в религиозных культах, как если бы кто-то наложил на исходные верования людей свою веру, трансформировавшуюся затем в то, что есть сейчас. Снова вуспсу? Возможно. Значит, у них все же были планы относительно нас? Возможно. Но вуспсу исчезли. И вуспсу, и их планы. Однажды их не стало. Совсем. Нигде. Потом, когда мы вышли в космос, мы нашли несколько планет, где остались их следы. Только следы. Они не жили там. Они там бывали. На Тхолане они бывали чаще. Поэтому на Тхолане осталась их техника. Не много. Но нам этого хватило. Нам и црой.

Рекеша посмотрел на кувшинчик, как бы решая, выпить еще или нет, и, видимо, решил этот вопрос положительно. Он налил себе и долил водку в чашечки гостей. Иногда он об этом не забывал.

– Црой, – сказал он после того, как сделал крошечный глоток и отставил чашечку. – У црой была легенда про две Горы. Белую и Черную. Црой говорили, что в давние времена великий колдун-црой вошел в Белую Гору и обрел невиданную мощь. Сила его была так велика, что он бросил вызов богам. Боги вызова не приняли, но приказали своим детям – Первородным – уничтожить наглеца. Он бился с Первородными в Белой Горе три дня и три ночи. Силы их были равны. Победить не могла ни одна из сторон. Но напряжение поединка воль взорвало Гору, и все погибли. Колдун и Первородные. Все.

Примерно три тысячи семьсот лет назад вуспсу появились здесь в последний раз. Три тысячи семьсот восемьдесят лет назад на Тхолане произошел природный катаклизм небывалой силы. Землетрясения, наводнения, извержения вулканов. Буря, которую запомнили многие народы и племена. А в западном Ахане, в Первой Волне, есть Белая пустошь… Три тысячи семьсот восемьдесят лет назад там стояла гора из белого камня. Ее нет. А Черная Гора, о которой пели црой, есть. Црой боготворили Гору. Она была центром их культа, их культуры. Црой были сильными колдунами. Они, как и мы, быстро учились. Они, как и мы, рано узнали сущность Камней.

И опять повисло молчание. Тяжелое, тяжкое молчание. Рекеша протянул руку с потухшей трубкой в сторону, и послушный его воле, безгласный и бесшумный, как настоящая тень, граф Йааш принял у герцога трубку, быстро и споро выбил над бронзовой пепельницей и набил снова. Рекеша взял трубку, прикурил от поданного графом живого огня, сделал затяжку и только после этого заговорил снова.

– Война с црой была неизбежна, – сказал он. – Это была тяжелая и долгая война. Мы потеряли треть населения. Может быть, половину. Никто не считал. Мы потеряли почти все боевые Камни – главное достояние Племени. И в результате чуть не проиграли гегх. Но црой мы победили. И Черную Гору мы получили, и все, что в ней, – тоже. Когда црой поняли, что битва проиграна, они ушли в Гору. Когда мы вошли в Гору, их здесь не было. Через пятьсот пятьдесят лет они вернулись. На этот раз из космоса. Первая Ратайская Атака. Первая война с ратай. Имя црой было уже стерто из памяти людей. Последние црой на Тхолане исчезли во времена Сцлафш. Их память была предана забвению. Теперь мы называем их ратай.

«Если все это правда, – подумал Виктор, преодолевая потрясение, – то… Это правда. Ему незачем нас обманывать».

– Мне незачем вас обманывать, – тихо сказал Рекеша. – Там, внизу, – он указал пальцем в пол, – есть пещеры. Это не пещеры в скале. Это пещеры в Камне. Основание Горы – Камень. Один большой Камень. Камни – это не наша история. И это не история вуспсу. Это другая, очень древняя история. Все, что вы знаете о Камнях, – правда. Я знаю больше, но это не существенно. Важно, что црой ушли через Гору, но вернуться тем же путем не смогли. Первый Гроссмейстер наложил на проход замки. Я не знаю, что он сделал и как. Открыть их мы не можем до сих пор. Но, возможно, ратай думают иначе.

«Поэтому они штурмовали Гору, – Виктор одним глотком выпил все, что оставалось в его чашечке, и налил себе еще. – Им нужна была Гора, поэтому они пошли на соглашение с Позвонками, а те – дурни, дурни! – не подумали, с чего бы это ратай вдруг настолько поглупели. Мразь!».

– Им нужна была Гора, – сказал герцог. – Но сейчас это неважно. Гору они не получили. Вопрос. А мы все? Возможно, и мы все пришли когда-то из Горы. Такие песни тоже пели древние. Я думаю, они знали, о чем поют.

Он снова сделал короткую паузу, чтобы сделать глоток водки, и продолжил говорить:

– Мы искали в космосе Родину две тысячи пятьсот лет. Мы ее не нашли. Ратай тоже ищут. Я знаю. А потом появился ты, Ё. Ты не аханк, но генетическая экспертиза утверждает обратное. Как это возможно? У нас были данные, что Легион нашел какую-то планету, где вербует наемников. Смутные данные. Не важные до времени. Мы не думали о Родине. Мы слушали дыхание Легиона. На всякий случай. И вдруг появился ты, Ё. Совпадение? Я думал иначе. Я связал одно с другим.

Это было очень вовремя. Уже было ясно – мне ясно, – что империя подошла к краю. Кризис. Самый тяжелый за двадцать пять столетий. Стагнация. Инертность мышления. Разжиревшие Первые ничего не хотели видеть. Император… Старый император полагал, что все нормально. А между тем, ратай набирали силу. Равновесие исчезло. Сила перетекала к ним. Тогда я начал строить планы. И нашел тебя, Ё. Я был счастлив. Свежая кровь должна была возродить империю. Своя кровь. Родная. Но ты погиб, и нить оборвалась. Я сожалел, но несчастье открыло мне глаза, и я посмотрел на Легион. Это был заговор. Они решили не довольствоваться тем, что получили, а взять все. Нам потребовалось семьдесят лет. Мне, Черной Горе, Вашуму… Мы готовили империю к испытаниям, и мы слушали дыхание Легиона.

Герцог остановился, снова уйдя в себя. Возможно, он вспоминал те дни, а возможно, и нет. Его мертвое лицо было непроницаемо, а глаза смотрели внутрь. Но вот чего Виктор делать не собирался, так это торопить Рекешу. Все, что герцог сказал, все, что он еще скажет, любое его слово… Какова цена того, что не имеет цены? Герцог раскрывал перед ними такие тайны, о существовании которых они даже не подозревали.

– Когда ушли црой, мы нашли Гору, изрытую ходами. Здесь были галереи, построенные црой, и галереи, построенные задолго до того, как црой захватили Гору. Вуспсу? Возможно. Возможно, что и до црой здесь поработали наши соплеменники, и до вуспсу кто-то тоже копался в Горе. Неважно. Здесь есть Камни, которые встроены в Гору. Их не достать. Не вынуть. Они разные… Слушать дыхание Легиона было не просто. Легион был закрыт так, что нам туда хода не было. Вы знаете. И тогда мы вернули ревнителей. Здесь есть Камень… Все Гроссмейстеры проходят посвящение. Камень наделяет нас силой, но отнимает жизнь. Медленно. По капле. Жизнь уходит из нас, и остается только сила. Когда это случается, мы уходим, и на смену приходит новый Гроссмейстер. Никто не знает, когда это случится, поэтому Тень всегда рядом. Кто-то должен быть готов. Всегда. Ревнители – Измененные. Они меняются сильнее, их изменения глубже. Их век короток, но сила велика. Они не люди уже. Может быть, такими были Древние? Но выбора не было. Мы вернули ревнителей и успели в последний момент. Легион был уже готов к рывку. И тогда мы совершили переворот. Я полагал, что знаю, что делаю. Возможно, я ошибся. Но дело сделано. Тогда… Тогда мы очень торопились. Мы не успели узнать всего, хотя знали достаточно, чтобы торопиться. Легион выжигали. Так, чтобы не осталось ничего. Ничего и не осталось. И все тайны Легиона умерли вместе с ним. Такова цена. А потом вернулись вы.

Вас слушали ревнители. И я слушал вас. Вы не были уже Легионом, но вы были оттуда, где живут люди, похожие на нас. Вашум этого не знал. Знал я. Я решил, что не буду вам мешать. Вы не были опасны, но могли стать ключом к будущему. Мы начали с гегх и той'йтши. Аханки должны были привыкнуть к мысли, что слияние возможно. Когда-нибудь пришла бы ваша очередь.

– Как вы себя называете? – неожиданно спросил герцог.

– Люди, – по-русски ответил Виктор. – Но есть и другие слова. На Ахан-Гал-ши, просто люди.

– Не сложилось, – сказал герцог. Сожаления в его голосе не было, но он подразумевал именно сожаление. Сомнения в этом у Виктора не было. – Возможно, получится у вас. Попытайтесь.

Он секунду помолчал.

– Это все. Идите. Гора решит наше будущее. Идите и помните: мы союзники. Черная Гора вам не враг.

«И не друг», – устало подумал Виктор, вставая.

– И не друг, – сказал вслух Рекеша. – Союзник.

История вторая. ЗА КРАЕМ НОЧИ.

Мне снятся черти, призраки, война… Дж. Байрон. Дон Жуан Жди меня, и я вернусь. Только очень жди, Жди, когда наводят грусть. Желтые дожди, Жди, когда снега метут, Жди, когда жара, Жди, когда других не ждут, Позабыв вчера. Константин Симонов

Глава 9. ДУША В ПОТЕМКАХ.

Лика проснулась в темноте. Она чувствовала себя маленькой и одинокой. И еще несчастной. Такой маленькой, одинокой и несчастной, такой беспомощной и потерянной во всех смыслах, но главное, затерянной и потерянной в этой необъятной овеществленной тьме, что хотелось плакать. Она хотела закричать, позвать на помощь, окликнуть кого-нибудь, кто возьмет ее за руку или на руки и скажет ей, где она находится и почему так темно вокруг, но поняла, что голоса у нее нет, и нет ничего вообще. Это открытие ужаснуло Лику, и чуть было не опрокинуло в бездну безвозвратного отчаяния, но ей удалось взять себя в руки, хотя это было не просто, ведь и рук своих она не ощущала тоже.

«Успокойся! – сказала она себе строго. – Дыши ровнее! (Интересно чем?) Обдумай, попробуй понять».

Но понимать, в сущности, было нечего. Что понимать, если не было ни прошлого, ни будущего, а имелось одно только настоящее – сейчас, – и в нем, в длящемся сейчас, во тьме и непостижимом, но, кажется, безмерном пространстве, заполненном плотной непроницаемой тьмой, существовала только она одна. Маленькая, несчастная Лика.

«Так не бывает! – сказал кто-то чужой и властный в ней самой. – Какие-то ощущения есть всегда. Ищи!».

И она стала искать. Честно, прилежно. И довольно быстро нашла, что окружающая ее тьма не однородна, а имеет какую-то не вполне понятную, но все же структуру. Структура эта обнаруживалась в разнице температур. Впрочем, даже найдя этот феномен, Лика не была до конца уверена, что правильно определила тот единственный качественный признак, который смогла «ощутить». Была ли это и в самом деле температура – измерение на шкале тепло/холодно – или это было что-то другое, что она лишь восприняла, возможно, по ошибке, как температуру? Ответа на этот вопрос у нее не было, но и вопрос, если подумать, был пока неактуален. Однако ухватив идею, Лика ее уже не отпустила.

«Прислушиваясь» к своим ощущениям, она вдруг поняла, что, сама того не замечая, уже построила для себя модель своего пространства и своего времени. Она интуитивно поместила себя в центре некоторой карты «мира во тьме», где соответственно возникли верх и низ, где Тьма разделилась на левую и правую части, а также на ту Тьму, что лежала перед Ликой, и ту Тьму, которая оставалась позади нее. И, как только она определилась в пространстве, она поняла, что задача эта заняла у нее очень много времени, но сколько именно, и чего – минут, дней или лет? – Лика сказать пока не могла. Зато она «учуяла» несколько самостоятельных источников тепла, которые и стали новыми ориентирами в исследуемом ею мире. Один из этих источников, находившийся впереди и слева от нее, был особенно силен. Он буквально «освещал» тьму своим теплом. И Лика потянулась к нему, интуитивно чувствуя, что все это неспроста. И сразу же оказалась рядом с источником, что, между прочим, указывало на то, что в этом мире возможно было и движение.

Пятно невероятного жара, заставившего корчиться от невыносимой боли ее несуществующее тело, неожиданно заняло все пространство перед Ликой. Ей было очень больно, но она заставила себя терпеть, потому что это было все-таки что-то, после того как не было ничего, и еще потому, что она поняла – а как и почему, она не знала, – что этот жар может быть важен для нее и в других – «знать бы еще каких» – отношениях.

Удивительно, но боль вернула Лике ее тело. Ненадолго, как выяснилось, но пока Лика приближалась к пышущей жаром стене – а как, кстати? Ведь она не шла и не ползла, – и потом, когда она «проходила» сквозь стену черного пламени, сквозь жар, подобный дыханию огнедышащей печи, захлебываясь немым воплем, она чувствовала свое страдающее тело.

Затем все кончилось. Исчезла боль. Исчезло ощущение тела, но зато пришел свет. Лика оказалась внутри наполненного жидким светом – квинтэссенцией света, если точнее, – подобия трубы или чего-то очень на трубу похожего. Свет подхватил Лику, невесомую, снова бестелесную, но тем не менее существующую, ощущающую себя, и понес вперед, туда, где…

Это была дверь. Обыкновенная оббитая черным дерматином дверь, каких было множество в Ленинграде ее детства.

«Как же я ее открою? – отстраненно подумала Лика, рассматривая (чем?) эту дверь. – Ведь у меня нет рук».

Но, как оказалось, она беспокоилась напрасно. Дверь открылась сама, и поток света, как морская волна, вынес Лику в новое неведомое пространство, которое, впрочем, трудно было рассмотреть, так как жидкий, овеществленный свет заполнял его полностью. Наличие какого-то объема лишь угадывалось где-то за пределом нестерпимого сияния. Но неожиданно волна света схлынула, и Лика осталась стоять в длинном плохо освещенном и сильно захламленном коридоре большой, и по всей видимости, коммунальной квартиры. По обе стороны коридора имелись двери, а свет теперь шел только от тусклого плафона под высоким потолком. Лика сделала осторожный шаг вперед и поняла, что у нее снова есть ноги. Она посмотрела на них, и вид своих собственных ног чрезвычайно ее удивил, хотя она и не могла бы с определенностью сказать, что именно она ожидала увидеть, и почему то, что она увидела, так ее удивило. А увидела она две тощие ножки в белых облупленных на носках детских туфельках, торчащие из-под голубого, в белый горошек, платьица до колен.

Пожав плечами, Лика подошла к первой из дверей – это была рассохшаяся щелястая дверь по левой стороне коридора – и потянула за ручку. Ручка двери – на самом деле это была простая железная скоба – находилась почти на уровне ее глаз, и, хотя дверь была не заперта. Лике пришлось приложить немалое усилие, чтобы ее открыть. За дверью открылась огромная комната, стены которой были сплошь покрыты телевизионными экранами, на каждом из которых отображалась своя картинка. Войдя в комнату и встав посередине, Лика с интересом стала рассматривать эти «телевизоры», пытаясь понять, что за фильмы по ним идут. Очень скоро она обнаружила, что когда сосредотачиваешься на каком-то из экранов, то не только что-то видишь, но и начинаешь слышать сопутствующие изображению звуки.

Посмотрев немного это странное кино, Лика поняла, что все без исключения экраны «передают изображение», поступающее в реальном времени с камер системы внутреннего контроля большого космического корабля, крейсера или даже линкора.

«Линейный крейсер класса «Атр»,[32] «Адмирал Иййш» – поняла Лика».

В ее памяти неведомо откуда всплыли чертежи-схемы «Атров», огромных боевых кораблей, составлявших ядро ударных сил флота империи.

«Какой империи?» – удивилась Лика, но ответа не было. Вернее, был, но такой ответ – все равно что его отсутствие.

«Аханской».

В рубке крейсера находилась только ночная вахта, потому что бортовое время было 00:12. В коридорах и отсеках было пусто, зато в каютах и кубриках было довольно много людей. Некоторые спали, другие еще нет. А в одной из кают третьей жилой палубы – «Помещение 3/18 А. И что это значит?» – на узкой койке неподвижно лежала женщина, которую звали королева Нор («Это такая сказка?»). Глаза женщины были открыты, но они ничего не видели и никуда не смотрели. Рядом с постелью на металлическом треножнике лежал каменный шар, а в кресле рядом с треножником сидел человек в военной форме и дремал.

«Капитан второго ранга, – поняла Лика. – Значит, флотский».

Все это что-то означало, было как-то связано именно с нею, но как, и почему, и в чем тут дело, Лике было совершенно непонятно. Она долго рассматривала королеву Нор, которая казалась мертвой, но мертвой, как решила Лика, все-таки не была. Она посмотрела на шар, вставленный в узкий стальной обруч, и на капитана второго ранга, спавшего, сидя в кресле, но так ничего и не поняла. Королева была красива и несчастна; шар был сделан из невзрачного серого камня. «Песчаник, как в Саблино, – подумала Лика. – А где это Саблино? Это где пещеры?». Офицер был уставший, небритый и потный. Это все, что она смогла понять. Подполковнику надо было бы принять душ и лечь в нормальную постель, а не сидеть здесь, в кресле; но, вероятно, у него были веские причины делать не то, что правильно, а то, что должно.

«Что значит должно?» – спросила она себя, но смысл этого слова так и остался для Лики неясным.

От этих мыслей ее отвлекло какое-то шевеление, возникшее на многих экранах сразу и, значит, в нескольких отсеках крейсера. Но Лику это не смутило, и она безошибочно выбрала экран, на который почему-то не обратила внимания раньше. За ним не было отсека, а как за окном в иной мир, сияли звездные узоры. Звезды… космос.

«Шестой сектор, – поняла Лика. – Крейсер совершил один среднедальний прыжок из системы Богомола и сейчас находится в окрестностях звезды Сайяс. Система необитаема».

Одна из звезд, не родная для узора местных созвездий, привлекла ее внимание.

«Тяжелый крейсер класса «Гепард» и два фрегата сопровождения», – узнала она.

– Вы знаете, чей это борт? – спросил на одном из экранов высокий черноволосый контр-адмирал у краснолицего капитана первого ранга.

– Знаю. И опасаюсь. Она может перехватить нас в разгонной фазе и…

– Может, – согласился контр-адмирал. – Если уже знает, но как раз в этом я не уверен.

– В чем именно вы не уверены, адмирал?

– В том, что она знает.

– Тогда…

– Тогда я могу попробовать переподчинить ее себе.

– Это ценный приз.

– Весьма. Завидуете?

– Не то чтобы да. Я ведь знаю свое место, но надеюсь, что и я не буду обделен при разделе имущества.

– Не волнуйтесь, капитан, – усмехнулся контр-адмирал. – Империя богата. На всех хватит.

Лика пожала плечами и отвернулась. Разговор двух военных был ей совершенно неинтересен. Она даже не поняла, о чем они говорят, и почему именно их разговор – один из многих, протекавших сейчас во множестве помещений крейсера, – привлек ее внимание.

«Я маленькая девочка, – сказала она себе. – Играю и пою».

Стишок показался ей смутно знакомым. Кто-то очень давно напевал его. Кто? Где? Когда?

«Там еще стреляли, мне кажется, – припомнила она. – Но кто этот Сталин, которого я не видела, но люблю?».

«У Феди странный юмор, – решила она и задумалась. – А кто такой Федя? И что такое…».

Лика вышла из зала с телевизорами, и дверь за ней захлопнулась. В коридоре ничего не изменилось. «А что должно было измениться?» Только жужжала где-то у пыльного потолочного плафона потерявшая свой путь муха. Лика по диагонали пересекла коридор, обойдя заодно какой-то темный тяжелый предмет, стоящий у стены, – «Комод? Это называется комод?» – и подошла ко второй двери.

Оббитая лопнувшим коричневым дерматином, с торчащей из прорех серой ватой, дверь легко подалась и распахнулась в открытый космос.

«А мама говорила, что здесь нельзя дышать, – удивилась Лика, вываливаясь в пронизанное светом звезд ничто. – Без-воз-душ-ное пространство».

Космос был неохватно огромен и сказочно красив. Он окружал Лику со всех сторон, бесконечный, равнодушный и невообразимо прекрасный. Звезды – холодные елочные игрушки всех цветов и всех размеров – образовывали фантастические узоры, в которых ищущий глаз мог найти все что угодно, любую фигуру и любой образ. Все, что могло подсказать человеку его воображение, уже существовало, спрятанное в Рисунках созвездий. Лика увидела кукол и зверей, людей и цветы, а еще она увидела маленькую далекую звездочку, пульсирующую, как доброе желтое сердечко, зовущую ее, приглашающую, ждущую.

Лика потянулась к звезде – «Это ведь солнышко, да?» – и сразу же оказалась рядом с ней. Ну почти рядом.

Там, где парила Лика, вполне ощущалось теплое живое дыхание огромного и неслыханно красивого огненного цветка. Но жарко не было. Лика осмотрелась, легко перемещаясь из стороны в сторону, и нашла, что все это похоже на картинку из книжки «Астрономия для детей», которую подарил ей папа. Ну, один из пап. Возможно, что даже настоящий.

«Солнце и планеты Солнечной системы». Так, по-моему».

Впрочем, приглядевшись внимательнее, она увидела, что здесь все это выглядело гораздо красивее. Просто дух захватывало от зрелища несущихся сквозь космос планет, освещенных мощным потоком света, изливающимся из пылающего косматого шара.

«Солнце!» – сказала она себе, и в голосе ее, если бы он у нее, конечно, был, звучало сейчас восхищение, граничащее с потрясением.

Но на восторги не оказалось времени, потому что она увидела кое-что еще. Что-то, чего не было в ее замечательной книжке с картинками. Оказывается, каждая из планет, вращающихся вокруг солнца, – они были похожи на шары, окрашенные в разные, но неяркие цвета, – существовала в нескольких экземплярах. «Так, кажется. Я правильно говорю? Экземплярах?» – Так, что Солнечная система предстала перед Ликой чем-то вроде прозрачной матрешки, все вставленные друг в друга части которой тоже имели разную окраску. Не то чтобы цвета голубой, фиолетовый, красный или зеленый были отчетливыми. Они были мягкими и даже как бы прозрачными, или, вернее, призрачными, но все равно их можно было уловить, а, уловив, и отделить с их помощью один «слой» от другого. Одну сферу от другой, в которую вставлена первая, и от еще другой, которая вставлена в нее. Примерно так. Но что это должно было означать, Лика не знала и не понимала. Она была восхищена и озадачена, но чувства ее были сейчас слабыми, мысли легкими и короткими, как у Буратино, и внимание Лики не могло ни на чем сосредоточиться на достаточно продолжительное время.

Ну что, в самом-то деле! Матрешка как матрешка. Что она, матрешек не видела? Видела. Просто эта была очень красивой и необычной. Но вокруг было множество других, не менее интересных вещей, и Лика уже переключилась на «тропинки». Она даже не задумалась о том, откуда взялось это странное слово, но слово пришло и встало на свое место. «Как влитое». Тропинки тянулись через весь невообразимо огромный, непостижимый и не поддающийся измерению космос. Они приходили откуда-то из полной неизвестности или, напротив, из каких-то вполне известных мест, со Сче например, – «Сче? Это где?» – или с Тхолана – «Что такое Черная Гора?» – и куда-то уходили, на Ча Ратай например.

«Ратай?» – воспоминание было легким, почти неощутимым, и не задержалось в ее сознании, только коснулось его, как перышком пощекотало, и исчезло. А Лика уже думала о другом. Снова возвратившись взглядом к размножившимся ни с того ни с сего планетам.

«А которая из них Земля?» – спросила она себя и поняла, что не помнит, третьей или четвертой стоит Земля после Солнца. Впрочем, кто-то, кто знал и понимал больше ее, хотя и находился внутри нее самой – ведь больше-то никого здесь не было, – сразу же указал ей на тот голубой шарик внутри розовой – пятой или шестой сферы сверху, – который, должно быть, и был Землей. Лике сразу же захотелось на Землю. «Домой!» И она уже привычно потянулась к облюбованному ею шарику. И шарик двинулся ей навстречу, вырастая в шар, стремительно превращающийся в планету, закрывающую собой наконец весь звездный простор. И несясь навстречу Земле, – или это Земля неслась навстречу Лике? – Лика отметила краем сознания, без осознания, впрочем, и без понимания, огромное множество разнообразных «вещей» и подробностей, которые появились или, может быть, проявились по пути и исчезли, канув в ее память, как в черный провал. Без следа. Но и это лежало уже вне ее интересов.

Удивление, испытанное Ликой по пути «домой», пошло ей на пользу. Настроение быстро улучшалось, а приключение становилось все более интересным, и Лика начала чувствовать себя Алисой, провалившейся в кроличью нору. С радостным визгом и замиранием сердца, как на американских горках, она ухнула вниз и понеслась сквозь «плотные слои атмосферы».

«А это что еще такое? – спросила она себя. – И почему они плотные?».

Она метеором пронеслась сквозь облака, и перед ней на мгновение открылся захватывающий вид сверху. Это мгновение, как и положено мгновению, было кратким мигом, но, с другой стороны, оно было Длинным Мгновением. Вид сверху, с высоты птичьего полета, был потрясающим, но имелось в нем нечто странное, на что, однако, Лика внимания не обратила. Вернее, она приняла это как нечто само собой разумеющееся. Ей и в голову не пришло, что видеть Землю, и, похоже, не одну Землю, а несколько Земель сразу со всех сторон невозможно. Но это были такие мелочи, которые ею совершенно игнорировались. Гораздо интереснее были яркие переливчатые звезды, пульсировавшие, как маленькие и большие сердца, в самых невероятных и неожиданных местах. «Живой» изумруд плоского неясных очертаний Камня сиял сквозь толщу земли и песка в лесу у Порога, и в его лучах нежился маленький причудливый замок Домика в Нигде.

«Макс… Макс? Макс!» – сознание Лики силилось прорваться сквозь затопившее его неведение, беспамятство, отрешенность от мира и себя. И сердце сжималось, рвалось подсказать, напомнить, удержать имя и все с ним связанное. Но скользнув взглядом, снова равнодушным, чужим, по знакомой лесной опушке, – кому знакомой? Откуда? – мазнув взглядом по лесной опушке и вееру Дверей, как игральные карты зажатых в «руке» Камня, Лика уже любовалась другим чудом. Огромный столб торжествующего сияния, пронзая сразу все слои призрачной матрешки, уходил в великий космос, освещая, как мощным прожектором, Тропинку, соединяющую древний город, представший перед ней сейчас в многообразии своих обличий и воплощений, и что-то до боли знакомое Лике, но никак ею не припоминаемое, узнанное, но не опознанное. Вероятно, так. Но и это чудо заняло ее внимание на краткое мгновение все еще длившегося мгновения длинного. И снова взгляд Лики метался по многообразному и сказочно прекрасному миру, от Камня – «Но что такое Камень и почему с большой буквы?» – к Камню, от одного чудесного видения к другому, пока и это не пресытило ее утомленного чудесами сознания.

И длинное мгновение завершилось, движение вернулось в Мир, и Лика птицей сапсаном ринулась к земле.

«Сапсан»?» – что-то опять шевельнулось в ее душе, слабое, как тень тени.

Стремительный полет сквозь прозрачный воздух; теплый воздух летнего дня, и морозный воздух северной зимы, прохладный, наполненный золотым сиянием воздух осени, и сладкий воздух весны. Она летела сквозь день и ночь, сквозь грозы и мелкий дождь, под ней и перед ней, как видения ночных грез, открывались понятные и непонятные картины жизни, прошлой и настоящей, и, возможно, предвосхищение будущего тоже имело место быть. Вот только для нее, маленькой девочки Лики, затерянной и потерянной в этом странном и страшно сложном мире-лабиринте, многое, если не все, было непонятно и вызывало интерес ровно на то время, пока ее неустойчивое внимание было направлено на объект интереса.

В конце концов затянувшаяся прогулка «нигде и везде» утомила ее, хотя слово «утомила» и не вполне верно отражало ее нынешнее состояние. Лика утолила свое любопытство, которое то вспыхивало ярко, освещая все вокруг ослепительным светом страстного желания знать, то угасало, как гаснут угли в печке, превращаясь в черные невзрачные камешки. Она пресытилась впечатлениями и захотела назад, туда, где у нее было тело и где ей еще предстояло что-то сделать. Что-то важное, обязательное, неотменимое. Она не знала, что именно, как не знала и того, откуда вообще взялась эта уверенность, но дело было сделано. Она захотела назад и, как по мановению волшебной палочки – как в сказке! Ну это ведь и была сказка, не правда ли? – снова оказалась в знакомом коридоре. Ощущение было такое, как будто она бежала изо всех сил куда-то или откуда-то, бежала, не замечая ничего вокруг, а потом вдруг взяла и остановилась. И, «здрасьте вам», оказывается, она уже стоит в том самом коридоре.

Лика остановилась и окинула коридор любопытствующим взглядом.

«Куда теперь?» – спросила она себя.

«Куда угодно», – ответила она себе.

А коридор… Коридор уходил вдаль. Было совершенно очевидно, что он невероятно длинный.

«Разве так может быть? – удивилась она, осознав этот факт. – Там же в конце должен быть туалет, мне кажется».

Но туалета на месте не оказалось. Не было в торце коридора белой с потрескавшейся краской двери, на которой была укреплена овальная «штучка» с золотым писающим мальчиком на черном фоне. Не было и самого торца. Но был коридор и двери по обеим его сторонам.

Теперь здесь было много дверей, много больше, чем раньше, – или она просто не замечала этого раньше, или коридор на самом деле изменился за время ее отсутствия.

«Нет, – решила Лика. – Тут что-то не так».

В этом коридоре не могло быть столько дверей, их просто не должно было быть так много, потому что у тети Люси не было столько соседей. Лика вспомнила их всех, но их никак не могло набраться достаточно, чтобы заселить все эти комнаты. И еще. Лика вдруг поняла, что двери были разными и по-разному себя «вели». Знакомые и незнакомые, никакие и отвратительно чужие, приглашающие и воспрещающие, даже отталкивающие – эти двери были чем-то большим, чем входом и выходом.

«Это все неспроста, – сказала она себе. – Дверь это же дверь и есть. И я ведь решила уже, что могу идти куда захочу. Зачем же они меня пугают?».

Лика топнула ножкой и сделала «назло».

«Назло маме отрежу уши», – орал в окно соседский мальчик Лева, ну вот и она сейчас «отрежет уши».

Лика быстро подошла к одной из дверей, как раз такой, которая пугала ее, кажется, больше других – дверь была обтянута красивой матовой кожей, – и с силой толкнула ее внутрь. Та легко поддалась, и напрягшаяся Лика одним махом влетела вслед за открывающейся дверью в какое-то наполненное ярким солнечным светом пространство, сделала по инерции несколько быстрых шагов, споткнулась обо что-то и с воплем рухнула лицом вниз. Хорошо еще, что она успела выставить вперед руки, а то разбила бы нос, а так ничего, только ее ладони больно ударились об пол, а, кроме того, здесь было грязно, и она угодила руками во что-то липкое.

«Что такое не везет, и как с ним бороться», – расстроенно подумала Лика и начала вставать с пола. В ликующем солнечном свете, изливавшемся откуда-то справа, по-видимому, из больших окон («Ну, они должны быть очень большими, я думаю»), она увидела прямо перед собой пол, небольшие плитки черного и алого мрамора, выложенные в шахматном порядке, и то, во что угодили ее ладони. Плиты пола были залиты какой-то густой бурой жидкостью, а еще в поле ее зрения попала чья-то рука, сжимавшая длинное черное древко. Еще не осознавшая увиденного, но уже ошеломленная, Лика проследила древко до конца. Там был очень странный наконечник, выкованный из черного железа: длинное и тонкое острие, похожее на иглу, и широкий полумесяц, обращенный рогами вверх, у его основания.

«Похоже на бургундский корсек, – подумала Лика. – А что такое корсек? Или правильнее корсеск?».

Лика недоуменно посмотрела дальше. Копье («Ну да! Корсек это ведь род копья!») сжимала мертвая рука, принадлежащая лежавшему навзничь человеку в каком-то пестром и сложном наряде. Лике пришлось приподняться, чтобы увидеть, что череп его развален пополам и по ту сторону тела натекла уже большая лужа вроде той, в которую вляпалась она. Только там были еще какие-то белые ошметки… «Мозговая ткань?».

«Ну ничего себе! – удивилась Лика. – Это кино для взрослых!».

Это и в самом деле было кино для взрослых. Когда Лика встала на ноги, перед ней открылась страшная картина. Широкий и длинный коридор, по одну сторону которого шли высокие и достаточно широкие стрельчатые окна, а по другую стояли беломраморные статуи и висели гобелены, был усеян мертвыми телами. Почему-то Лика ни на секунду не усомнилась в том, что все эти люди мертвы.

«Я сейчас заору», – отстраненно подумала она, но не закричала и даже не заплакала. Секунду она стояла на месте, рассматривая коридор. Сам по себе он был очень красивый («Как в сказке»), высокий и длинный, залитый ярким светом, в котором замечательно смотрелись все его чудеса: и статуи, и картины, и высокие бронзовые подставки для канделябров, и многое другое, что создавало атмосферу настоящего королевского дворца.

«Ну где-то так».

Но весь ужас заключался в том, что нигде – ни рядом с Ликой, ни вдалеке от нее – не наблюдалось никакого движения, ни единого признака жизни. Приглядевшись, она увидела, что многие мужчины облачены в кольчуги или кирасы и вооружены, но и они и те, кто вооружен не был, женщины например, все они были убиты. Зарублены, заколоты, зарезаны…

«Максимум час назад, – решила Лика. – Хотя если учитывать время свертываемости крови…».

«О чем это я?» – удивилась она и, выбросив из головы не поддающиеся пониманию мысли, отправилась искать кого-нибудь живого. Но живых, как она сразу поняла, здесь не было.

Она шла по коридору («Кажется, это называется лоджии, как в Эрмитаже, только здесь просторнее») и с любопытством рассматривала все вокруг. Вокруг нее действительно было много интересного, любопытного и поучительного.

«Здесь был бой, и, кажется, нападающие застали этих несчастных со спущенными штанами», – холодно отметил кто-то опытный и циничный в ее сознании.

Между тем это было верное замечание. Многие погибшие были одеты весьма своеобразно. Вот этот рыцарь, например, которому разбили голову чем-то тяжелым («Скорее всего, чем-нибудь вроде гупилона[33]»), он был в кольчуге на голое тело, в подштанниках и босиком. В руке он все еще сжимал длинный полутораручный меч. Лика присела около него на корточки – «Зачем?» – и пару секунд рассматривала клинок. Клинок был выкован из отличной стали с фиолетовым отливом. – «Зазар?[34]» – удивилась она. Но дело было не в этом, а в том, что сталь была покрыта пятнами подсохшей крови.

«Кому-то не повезло, и я даже знаю кому», – зло усмехнулась Лика.

Мертвый воин в полном доспехе, лежащий метрах в трех, в стороне, у самого окна, имел как раз такие повреждения левого плеча и груди, какие мог нанести тяжелый и длинный меч в сильных и умелых руках. Удар пришелся между наручем и подбородником, так, что клинок рассек буф[35] и разрубил плечо и грудь воина, попутно разрезав прочную сталь панциря вместе с вытравленным на нем гербом. Вставший на дыбы лев – с булавой в левой лапе и мечом в правой – лишился своих задних лап.

«Маяна? – удивился кто-то в душе Лики, которая уже отвлеклась от убитого и теперь с воодушевлением рассматривала даму в парадном платье, изображенную на гобелене. – Маяна? Но их же упразднили черт знает когда! Их же еще Первый император всех выслал, или нет?».

Сразу за гобеленом с дамой в стене обнаружились высокие двери. Створки, сделанные из позолоченного резного дерева, были распахнуты, в проеме дверей, прямо на пороге лежала лицом вниз золотоволосая женщина. Она была совершенно раздета и мертва. Стрела с темно-серым оперением пробила ей основание черепа.

«Но она же не солдат! – возмутилась Лика. – Почему же ее убили?».

Ответа не было, но и эмоции Лики были слабы. Ее хватило только на легкий всплеск возмущения, и в следующую секунду, отвернувшись от мертвой женщины, Лика уже шла дальше, с любопытством рассматривая то златотканый гобелен (золото на темно-синем фоне), то изящное серебряное литье дверных ручек или тонкую гравировку на пробитой копьем кирасе. В конце концов прямой, как стрела, коридор, усеянный телами погибших в скоротечной жестокой схватке («Резне!» – уточнил кто-то, кто все понимал правильно) и обломками мебели, вывел ее к широко распахнутым парадным дверям. Высокие и широкие, едва ли не во всю ширину коридора, двери эти впечатляли и размером, и виртуозной резьбой по золотисто-коричневому дереву, покрытому прозрачным, как бы светящимся лаком. За дверями находилась небольшая, но высокая, с купольным беломраморным потолком круглая комната, в которой тоже обнаружилось несколько убитых. А прямо напротив первых дверей находились другие, не менее роскошные. Они тоже были раскрыты, и там, в створе этих величественных, инкрустированных серебром и опалами дверей-врат, перед Ликой открылся огромный зал, залитый мягким многоцветным сиянием. Это волшебное сияние порождал солнечный свет позднего утра, проходящий сквозь огромные витражные окна.

«Это ведь тронный зал Йёйж!» – потрясенно поняла Лика.

Он был совсем таким, как на старинных гравюрах, хранившихся в Сияющем Чертоге большого императорского дворца в Тхолане, но он был и другим, потому что сейчас перед Ликой предстало не черно-белое изображение на выцветших от времени гравюрах, а зал, каким он был на самом деле, в ликующей роскоши своего исторического существования. Декор этого прославленного в веках архитектурного чуда был богат и изыскан. Современники не напрасно восторгались как роскошью отделки тронного зала, так и талантом архитекторов («Их было, кажется, трое?»), сумевших создать для аханских королей впечатляющий и при этом сугубо материальный символ величия и богатства. Мрамор – двадцати трех цветов и оттенков, черный базальт, граниты семи цветов и розовый туф, золоченая бронза, драгоценные и полудрагоценные камни, янтарь и нефрит, малахит и горный хрусталь, и все это не считая широко использованных в отделке резных кости и дерева, литого и чеканенного серебра и золота.

Лика замерла на месте, потрясенная открывшимся перед ней сказочным, не иначе, как из сказки пришедшим, видением. Это было как сон, как греза, как овеществленная детская мечта, и Лика утонула, растворилась в этом невероятном великолепии. Она была настолько увлечена бесчисленными чудесами, привлекавшими внимание каждое в отдельности и все вместе, что долго не замечала того, что в буквальном смысле лежало прямо перед ней. Вернее, под ее ногами. Лика стояла метра на два выше уровня тронного зала. Только сам королевский трон – изящное сооружение из слоновой кости, золота и топазов, вознесенный на пятиметровый ступенчатый постамент из пурпурного камня и находившийся на противоположном полюсе огромного вытянутого в длину овального зала, возвышался и над ней и над многоцветными мозаиками пола. От порога, где стояла Лика, вниз вела широкая пологая лестница из голубого мрамора, и там, у основания лестницы, как и в коридоре, по которому она прошла прежде, лежали тела. В сущности, весь зал был буквально завален трупами и залит кровью. Это она сейчас внезапно почувствовала запах крови, хотя прежде его совершенно не замечала. Он был густым и тяжелым, и воздух над лужами еще не высохшей крови, казалось, дрожал, как дрожит летом, в жаркий солнечный день, воздух над разогретым асфальтом. У Лики мороз по коже прошел, когда она увидела, наконец, весь этот ужас. Моментальное ощущение потрясения, страха, омерзения оказалось очень сильным. Возможно, потому что здесь, в тронном зале аханских королей, все закончилось совсем недавно. Может быть, всего несколько минут назад. И еще потому, что здесь все выглядело совсем иначе, чем в лоджиях, оставшихся за спиной Лики. Это и в самом деле была резня. Жуткое и жестокое истребление беззащитных людей. Здесь, в зале, почти не было вооруженных рыцарей, и вообще было очень мало мужчин. Большинство убитых составляли полуодетые или вовсе нагие женщины, и у Лики создалось стойкое впечатление, что всех их сначала согнали сюда со всего дворца и лишь затем убили.

Прямо около нижней ступени лицом вверх лежала женщина с необычными пепельного цвета волосами. Она была обнажена, прекрасное некогда тело покрывали резаные и колотые раны, лицо было искажено маской смертельного ужаса и непомерного страдания. Впрочем, увидеть это было не просто, потому что и лицо женщины было сплошь изрезано.

«У кого я видела такие волосы? – подумала ошеломленная Лика. – Дама Виктория… Кто такая дама Виктория?».

«Они мертвые, – констатировала она. – Они все умерли, то есть их убили».

«Наверное, это сделали фашисты», – решила она затем, вспомнив непонятные, но интересные взрослые фильмы, в которых мужчины в красивой черной форме – фашисты – убивали всех хороших людей.

Лика медленно и неуверенно спустилась по лестнице. Переступила сначала через одну, а потом и через другую ногу мертвой женщины – та лежала, почему-то широко раздвинув изрезанные ноги. Обогнула одного из немногих вооруженных мужчин – в руке тот сжимал меч наподобие коры[36] или турецкого ятагана, а из груди его торчал толстый веритон,[37] и пошла дальше в глубь зала, лавируя среди тел и стараясь не ступать в кровь.

Смотреть на мертвых оказалось страшно, хотя прежде, в лоджии, она на это внимания не обратила. Но с другой стороны, лежащие вокруг тела притягивали ее взгляд, и Лика смотрела. Она даже специально рассматривала какие-то детали, которые почему-либо привлекали ее внимание, и все шла и шла между разбросанными как попало телами вперед. Куда? Зачем? Об этом она не думала.

В голове было пусто, только мелькали, по временам, какие-то непонятные ей самой слова, типа «барбилон»[38] или «скорпион»,[39] да звучавшие наподобие птичьего языка обрывки медицинских диагнозов по поводу полученных этими несчастными травм и увечий.

Незаметно для себя Лика дошла почти до самого трона и здесь впервые увидела живых людей. Первым оказался человек в черной кольчуге и железном островерхом шлеме. «Шишак, как у русских богатырей», – привычно отметил кто-то спокойный, рассудительный и все знающий внутри нее. Воин сидел прямо на верхней ступени тронного возвышения и держал на коленях небольшой каменный шар. «Где-то я его уже видела», – отстраненно подумала она, рассматривая серый, будто из песчаника выточенный шар. Мужчина был неподвижен, его голые ладони лежали на шаре, на шар смотрели его опущенные вниз глаза. Лика сначала даже подумала, что это статуя, но по лицу мужчины стекали крупные капли пота.

На Лику он внимания не обратил, хотя она давно уже торчала в зале и долго шла через него, пробираясь к трону. Однако воин на Лику не смотрел.

«И не посмотрит, – поняла она. – Меня здесь нет».

Она подошла ближе и увидела наконец еще одного живого человека. У основания трона, прямо под ногами сидящего, сгорбился стоящий на четвереньках седой человек. Вернее, он не стоял, а что-то непонятное там делал, но Лика не могла рассмотреть что. Сверху до пояса он был облачен в рыцарский доспех – Лика видела спинные пластины стального панциря, наплечники, буфы и наручи, налокотники и другие железки, скрепленные кожаными ремешками, но ниже пояса рыцарь был голым. Его длинные седые волосы белой волной лежали на отполированной до зеркального блеска броне, и Лика была удивлена и даже поражена тем, что такой «солидный мужчина», рыцарь, как Айвенго или король Артур, появился на людях «с голой попой» и еще дурачится самым неумным образом и тоже на глазах у посторонних. Во всем этом было что-то стыдное и нехорошее, такое, на что Лике, наверное, смотреть не следовало, и, постояв секунду в нерешительности, она отвернулась. Однако отвернувшись от седого рыцаря, она снова увидела весь тронный зал и поняла, что и сюда смотреть она не хочет тоже. Но куда-то же смотреть она была должна? Еще хуже было то, что Лика вдруг услышала множество разнообразных звуков, которые почему-то не слышала раньше и которые неожиданно ворвались ей в уши с невероятной силой. «Как будто включили звук». И среди этих звуков оказались два, от которых ее сразу затошнило. Она услышала остервенелое жирное жужжание множества мух («Навозные мухи!») и сразу же живо представила себе, как рои толстых отвратительных насекомых вьются над лужами теплой крови. А еще она услышала хриплое дыхание старого рыцаря, частое, с низким, похожим на львиное рычанием, рвущимся из его горла, и подумала, что он животное.

«Животное и есть!» – решила она, продолжая отчаянно бороться с подступившей к горлу тошнотой.

«Только моей блевотины здесь и не хватает, – сказала она себе грустно. – Все остальное уже есть».

И в этот самый момент старик за ее спиной коротко взревел. Это был какой-то ужасный звук, и не только потому, что был похож на рычание медведя или льва. Это был нехороший, противный звук, и Лика вздрогнула даже от неожиданности, а потом ее передернуло от отвращения. А старик выплюнул какое-то короткое слово, которое Лика услышала, но не поняла, вернее, не разобрала, и наступила тишина. Ну почти тишина, и Лике ужасно захотелось повернуться и посмотреть, что там, за ее спиной, происходит, но повернулась она не сразу – ей было страшно и противно, – а только тогда, когда рыцарь заговорил.

– Надеюсь, тебе это понравилось, дорогая, – произнес прямо над ухом Лики сильный низкий голос.

Лика снова вздрогнула и оглянулась. Рыцарь уже поднялся на ноги и стоял совсем близко к ней, но смотрел не на Лику и говорил не с ней. Теперь Лика смогла его наконец рассмотреть. Он был высок и широк в плечах, если, конечно, наплечники и буфы не слишком приукрашивали его истинное телосложение. У него оказалось властное и жестокое лицо, и он был совсем не так стар, как подумалось ей вначале. Но все это Лика увидела лишь мельком и отметила лишь краем сознания, потому что все ее внимание практически сразу сосредоточилось на той, к кому рыцарь обращался. Оказалось, что здесь есть еще один человек, женщина, присутствия которой Лика прежде не заметила, наверное, потому, что рыцарь закрывал ее своим телом. Женщина лежала на мозаичном полу у самого основания трона. Она казалась мертвой, как и другие женщины в зале, не шевелилась и если и дышала, то так тихо, что Лика этого не видела и не слышала. Но глаза ее были открыты, и они смотрели на Лику. И Лика утонула в этих полных боли, муки и безысходности глазах. Все остальное перестало ее интересовать, перестало что-либо значить, и, кажется, рухни тут все с грохотом, она все равно не обратила бы на это внимания. Она смотрела в глаза женщины, она…

«Кто ты?» – спросили глаза.

«Я…» – Лика запнулась, пытаясь понять, кто же она такая, потому что этот простой вопрос застал ее врасплох. Как оказалось, она не знала на него ответа.

«Я королева Нор», – сказала она, наконец, недоумевая, откуда взялись эти странные слова и что они должны означать.

«Смотри и слушай, королева Нор, – сказали глаза. – Запоминай!»

– Мне понравилось, – сказал над Ликиным ухом рыцарь. – А тебе? Молчишь? И правильно. Теперь твой удел – молчать.

Он коротко хохотнул и заорал во всю мощь своего голоса:

– Тза, сукин сын! Где ты прячешься, подлая тварь?!

– Я здесь, ваша милость! – раздался откуда-то из-за трона робкий голос, и из-за угла тронного возвышения показался здоровый парень, одетый в черную кольчугу наподобие хаумбергона[40] и кольчужные же штаны до колен. Из-за его левого плеча торчала рукоять меча.

– Найди мою одежду и принеси наверх, – приказал рыцарь. – Я буду в Бирюзовых покоях.

– Шаш, – сказал он, обращаясь к воину с шаром, – держи ее в сознании! Сможешь?

– Смогу, ваша милость, – напряженным голосом ответил сверху человек, которого, по-видимому, и звали Шаш.

– Вот видишь, принцесса, – сказал тогда рыцарь, переводя взгляд на женщину. – Мой колдун не хуже твоего грязного црой. Кстати, о нем.

Рыцарь зло усмехнулся прямо в глаза беспомощной женщине.

– Я прикажу перерезать ему глотку на твоих глазах, милая. – Рыцарь осклабился, показав крупные желтые зубы. – Он посмотрит на то, чем стала ты, а ты увидишь, чем станет он. Конечно, ты уже видела сегодня и не такое, но пусть это будет последним ударом колокола.

Он повернулся и пошел прочь, переступая через мертвые тела. Было очевидно, что трупы его нисколько не волнуют. Уже отдалившись метров на десять, рыцарь остановился и оглянулся через плечо.

– Тебе лучше было оставаться калекой, принцесса, – сказал он громко. – Не правда ли? Но твой отец захотел невозможного. Игры с колдунами – опасные игры. Теперь ты знаешь.

Вероятно, после этих слов старого рыцаря («Это был Седой Лев, ведь так?») Лика впала в ступор. Иначе как объяснить, что какой-то отрезок времени – судя по солнцу, часа два, не меньше – просто выпал из ее сознания, и в памяти не осталось ровным счетом ничего из того, что происходило в это время в зале. Получалось так, что вот Седой Лев говорит свои жестокие злые слова, смысла которых Лика так и не поняла, и вот уже она снова стоит рядом с нагой женщиной, распростертой у подножия трона, а солнце уже перевалило за полдень и феерическое сияние, наполняющее зал, утратило часть своей силы.

За спиной раздались голоса. Послышались брань и смех, и Лика оглянулась. По направлению к ней неспешно шагали несколько солдат в кожаных панцирях, вооруженные алебардами и копьями, а между ними шел высокий старый негр с руками, связанными за спиной. Это был первый негр, увиденный Ликой здесь, и она искренне удивилась, потому что подсознательно считала, что в этой сказке негров нет. Оказалось, есть. Кожа у старика была совершенно черная («Как эбеновое дерево»), а длинные седые волосы были заплетены в две толстые косы, спускавшиеся вдоль висков по обеим сторонам лица. Впрочем, сейчас они почта расплелись, одежда на нем – лиловые штаны и туника – была разорвана, а на лице были видны следы побоев. Но шел старик, горделиво выпрямившись во весь свой немалый рост, и смотрел прямо перед собой, игнорируя как своих сторожей, так и ужасные картины резни, учиненной захватчиками в тронном зале.

Они подошли вплотную к Лике, так что и женщина, лежавшая по-прежнему без движения, могла их видеть, и один солдат – на плече у него была синяя с красным повязка десятника – громко сказал, обращаясь к старому негру:

– Ну что, колдун? Что скажешь?

«Колдун? Ах да, колдун. Лев сказал… црой? Црой?» – удивилась Лика, и откуда-то из далекого далека, из неведомой другой жизни пришел тихий ровный голос.

«Црой, – сказал кто-то. – Были врагами аханков тогда, когда мы еще не встретили вас, гегх. Црой были полностью истреблены, их культ уничтожен и предан забвению вместе с памятью о црой. Но слово «Цшайя» еще какое-то время использовалось».

Лика вздрогнула.

«Гегх? Цшайя?».

В голове зашумело, как будто и там завозились жирно жужжащие мухи, сдавило грудь.

Что-то нарастало в ней, или вырастало, или правильнее, быть может, возвращалось? Но только она чувствовала, что в ней происходит нечто очень серьезное. Однако и события вокруг нее на месте не стояли.

Колдун молчал. Его глаза ничего не выражали. Ровным счетом ничего.

– А ты, принцесса, тоже ничего не хочешь сказать? – спросил десятник, ухмыляясь. – А! Я и забыл. Ты же не можешь!

И он радостно засмеялся. Остальные солдаты тоже заржали, хотя, по мнению Лики, ничего смешного сказано не было.

– Ну ладно, – отсмеявшись, сказал десятник. – Поговорили и будет. Тебя как, црой, проткнуть или зарубить? Я добрый сегодня, выбирай!

– Я хотел бы сделать это сам. – Голос у старика был неожиданно высокий, почти тенор.

– Сам? – удивился десятник. – Это как?

– Развяжите меня и дайте нож. Я перережу себе горло. – Старик говорил ровным, ничего не выражающим голосом.

– А что! – обрадовался десятник. – Тоже хорошая идея. Только смотри, без шуток! Мы за тобой будем следить.

– Следите, – согласился старик, а десятник кивнул одному из солдат, и тот, проворно выхватив из-за пояса кинжал с широким выпуклым лезвием – «бычий язык, кажется», – рассек узлы связывавших пленника веревок и с опаской передал тому кинжал.

Солдаты поспешно разошлись в стороны и изготовили оружие: приподняли алебарды, готовясь нанести рубящие удары, и опустили копья, направляя их на старика. Тот постоял секунду, рассматривая кинжал в своей руке, потом посмотрел на принцессу и громко произнес:

– Это последнее, что я могу для тебя сделать, Цшайя! И да свершится правосудие.

Лика как зачарованная смотрела на то, как старик поднимает руку и коротким точным движением рассекает свое собственное горло. Кровь из ужасной раны хлынула почти мгновенно, но за миг до этого старик неожиданно бросил свое тело вперед. Никто не успел среагировать на его движение, так что он оказался около принцессы, распростертой на мозаичном полу, раньше, чем кто-нибудь из солдат успел нанести ему удар или помешать каким-либо другим способом. Струя крови окатила лежащую без движения женщину, ее глаза отразили рвущийся наружу из темницы тела и не находящий выхода ужас, а старик уже зашатался, извергая из разверстой раны все новые и новые потоки крови, и наконец рухнул лицом вниз, погребая под собой тело принцессы.

Обескураженные солдаты застыли в тех же позах, в которых находились в момент броска колдуна, они только повернули головы и теперь с удивлением смотрели на тело старика црой, лежащее поверх облитой его кровью женщины.

– Чего это он? – протяжно выдохнул десятник, делая шаг к принцессе.

Другие солдаты тоже зашевелились, издавая какие-то нечленораздельные звуки, шумно вздыхая, лупая глазами, удивленно покачивая головами. А Лика, напротив, замерла, потому что отчетливо поняла – что-то случится! Колдун ничего этого не сделал бы, если бы в этом не было смысла.

«Но что?» – спросила она себя.

И ответ пришел.

Солдаты успели сделать всего, быть может, шаг-два, когда тело коддуна-црой отлетело в сторону, как тряпичная кукла, и им навстречу метнулась с пола залитая кровью женская фигура. Прыжок был выполнен из абсолютно невозможного положения и с силой, которую едва ли можно было предполагать. В следующее мгновение время для Лики остановилось, и внутри этого замершего и бесконечно длящегося мгновения двигалась только неожиданно ожившая принцесса. О! Она была великолепна в своей смертоносной ярости, ее движения были грациозны и естественны, и каждое ее движение несло смерть. Лика увидела, как принцесса изогнулась в запредельно сложном и упоительно прекрасном па, как будто принадлежавшем изысканному ритуальному танцу, и как походя, без усилия и напряжения, пальцы ее левой руки пробили висок одного солдата, а правая рука перебила горло другому, тогда как левая нога женщины ударила в грудь третьего. От удара солдат улетел метров на десять – его полет был долгим, завязшим в сгустившемся времени, – и упал замертво.

Колдовское мгновение завершилось, и время вернуло себе власть над восприятием. Мертвые солдаты лежали среди убитых ими людей, и страшно кричал десятник, корчась в луже собственной и чужой крови. Принцесса вырвала ему живот, предварительно разорвав голыми руками панцирь из толстой кожи с нашитыми на нем стальными бляшками.

«Вот, королева», – сказала принцесса Сцлафш, не раскрывая рта. Она стояла рядом с воином, державшим шар. Сейчас одна ее рука сжимала горло воина, а другая лежала на сером каменном шаре.

«Вот, – сказала она. – Этот Камень называют «Пленителем Душ».

Она резко сжала пальцы правой руки и легко перехватила шар, выпавший из мертвых рук.

«Цшайя может творить с ним чудеса, королева, но сама беззащитна перед его властью».

«Кровь, королева! – сказала принцесса. – Запомните, ваше величество, кровь!»

И в этот момент с оглушительным грохотом лопнули великолепные витражи тронного зала аханских королей. Град битого цветного стекла и обломков свинцовых переплетов обрушился на выложенные бесценным мрамором полы, и порыв сильного ветра, ворвавшегося в открывшиеся проемы окон, донес до Лики тошнотворный запах гари. И сразу же, как будто они только того и дожидались, за окнами взметнулись высокие языки пламени.

«Это горит Тхолан. – Принцесса подняла с пола чей-то оброненный плащ и накинула себе на плечи. – Тхолан большой город, королева, он будет гореть долго».

Принцесса отвернулась от Лики и сделала шаг по направлению к выходу. А Лика замешкалась, соображая, что же ей теперь, собственно, делать, и, как сразу же выяснилось, опоздала с решением, потому что эта история уже завершилась. Закончилась для нее.

Заваленный трупами зал и пламя горящего города за проемами разбитых окон, все это потускнело вдруг, выцвело, потеряв убедительность существующего на самом деле, и стало стремительно терять материальность, присущую даже бездарным декорациям. Мир вокруг Лики стал неверной фата-морганой, а сквозь него уже прорастала новая реальность, сначала едва различимая, как бы просвечивавшая через теряющий вещность мир, а затем набравшая силу и заместившая прежний мир с решительностью Имеющего Право. И Лика оказалась в горном лесу. О том, что исполинские деревья, среди которых она теперь стояла, принадлежат лесу и что лес этот покрывает бесконечным ковром невысокие горные цепи Западного Ахана, никто Лике не сказал, но она об этом откуда-то знала. Просто знала, и все.

Она стояла у подножия одного из великанов Черного Леса, потерявшись между его огромными корнями, и рассматривала сквозь зеленую полумглу титанические стволы – она и видела-то, самое большее, три дерева, – кустарник подлеска, мхи, усыпанные опавшей хвоей, и ни о чем не думала. Ее охватило чувство полного и окончательного покоя. К ней нежданно пришло понимание вечности, с которым ей совершенно нечего было делать. «Вечность, это как?» – спросила она себя, но вопрос был неважный, заданный по привычке, и отсутствие ответа Лику не смутило. А между тем она узнала вдруг, что такое Медленное Время. И как только ощущение этого неспешного плавного потока, устремленного из ниоткуда в никуда, пришло к ней; как только Лика осознала себя внутри Великой Реки, себя, двигающуюся с этой рекой, в ней и сквозь нее; как только знание это переполнило Лику настолько, что, казалось, еще чуть-чуть и непостижимо огромное знание просто разорвет маленькую несчастную девочку Лику – она увидела. Нет, не так. Сказать увидела, значит, ничего не сказать.

Перед ее глазами возник вдруг калейдоскоп видений, настолько стремительных, что она не всегда успевала их рассмотреть, или осознать увиденное, или его запомнить, и настолько отрывочных, казалось, совершенно не связанных между собой, что Лика зачастую просто не понимала, что же такое она видит. А может быть, дело было в том, что в силу ограниченности своего знания Лика просто не все из увиденного могла понять. И все же некоторые из мгновенных образов пробуждали в ней непосредственный отклик. Не разум, оглушенный водопадом впечатлений, но ее душа откликалась на что-то, что не успевало войти в ее сознание, закрепиться там, остаться, чтобы быть осмыслено и понято. Отдельные видения вызывали в ней чувство протеста, другие будили неясные воспоминания, принадлежащие ей и не принадлежавшие ей, заставляли ее гневаться и ликовать, сжимали сердце в тисках тоски или погружали его в негу чистой радости, в счастье, в сияние.

…Закат, отразившийся в клинке меча. Боль. Потеря. Тоска. Горящий лес. «Павшие не возвращаются, королева, но живые…» Весна. Счастье в крови и в пузырьках светлого пенного вина, и в веселой песне ручья, и в ликующей синеве небес… Война, огонь, и сталь, и кровь, заливающая глаза, и агония умирающих легких, не способных сделать еще одно, пусть последнее, усилие… Боль… Снова боль, когда болит душа, умирающая в продолжающем жить теле. Сплетенные в яростном порыве тела. Не борьба, но… Любовь? Макс? Макс, сердце мое! Печаль. Смерть, и кровь, и новая боль. И лица, тысячи лиц, миллионы жизней, бесконечная череда людей и не людей, и… Тишина. Великая Тишина.

Глава 10. СМЕРТНЫЕ ПОЛЯ.

Лика снова стояла в коридоре. Как она сюда попала, она не помнила, но, видимо, это было неважно, и Лика об этом даже не задумалась. Просто промелькнула где-то по краю сознания какая-то необязательная мысль и растаяла, как снежинка на ладони. Нет, не так. От снежинки остается мокрое пятнышко, а от этой мысли вскоре не осталось ничего. Была и нет.

Она пересекла коридор по диагонали и толкнула следующую дверь, дощатую, окрашенную охрой. Внутреннее ощущение было такое, что идти следует именно сюда. Шаг, еще один, и Лика оказалась внутри большого шатра. Снаружи, за стенками из толстой грубой ткани, по-видимому, была ночь, но здесь в высоких бронзовых подсвечниках горели несколько свечей, и малиновое сияние стояло над углями, рдевшими в железной жаровне.

Лика огляделась. В деревянном походном кресле, стоявшем у центрального столба, дремал человек, одетый в богато изукрашенные доспехи. Конический шлем с поднятым золотым забралом в виде улыбающегося лица, стоял на раздвижном столике рядом со спящим. У мужчины были короткие седые волосы, ничем не примечательное мягкое лицо, струйка слюны, тянущаяся из полуоткрытого рта по нижней оттопыренной толстой губе и стекающая на раззолоченный панцирь. Больше здесь никого не было. Лика уже собиралась выйти из шатра, чтобы посмотреть на других людей, чье присутствие угадывалось по разнообразным приглушенным шумам, доносящимся снаружи, но как раз в этот момент полог над входом качнулся вбок, и в шатер вошел высокий – ему пришлось пригнуться – грузный мужчина в меховом плаще, под которым виднелась стальная кираса. На голове у него был красный шерстяной берет с белым пером, пристегнутым заколкой с изумрудами.

– Ваше величество! – сказал человек хриплым простуженным голосом. – Ваше величество!

Мужчина в кресле что-то буркнул со сна, от чего на губах его запузырилась слюна, и открыл глаза. Он посмотрел на вошедшего мутным взглядом и хотел что-то сказать, но голос изменил ему, и из горла раздалось только какое-то шипение. Тогда он откашлялся, одновременно удобнее устраиваясь в кресле, и зло посмотрев на вошедшего, по-прежнему стоявшего перед ним сгорбившись, чтобы не задевать головой полотняный потолок, спросил:

– Что вам угодно, граф?

Теперь выяснилось, что голос у него высокий и тонкий, и раздражение, отчетливо слышавшееся в этом голосе, звучало несколько комично, как у смешных королей в мультиках. Настолько комично, что Лика хихикнула и тут же испуганно прикрыла рот ладошкой. Но внимания на нее никто не обратил.

– Ваше величество, – хрипло сказал граф. – Пришли кагой – вожди Круга воев. Они хотят с вами говорить.

– Что?! – возмущенно воскликнул король. («Ведь он король, раз ему говорят ваше величество», – подумала Лика.) – В такое время? Который час?

– Два часа после полуночи, – ответил граф. – Сожалею, ваше величество, но вам необходимо с ними говорить. Это Старшие кагой.[41].

– Да? – Король провел ладонью правой руки по лицу, как бы стирая сон. – Ну тогда… Ладно, пусть войдут.

В голосе его по-прежнему слышались раздражение и недовольство, но теперь к ним добавилась еще и капля смирения. Согласия с необходимостью, так, наверное.

Грузный мужчина кивнул, коротко поклонился и исчез за входным клапаном.

Король хлопнул в ладоши, и из-за тканого занавеса, делившего шатер надвое, поспешно появился молодой мужчина в цветастой одежде – что-то сложное, желтое с зеленым и красным, – держащий в одной руке серебряный тазик, а в другой золотой кубок. Через руку, держащую тазик, был перекинут платок из тонкого полотна. Слуга («а кем бы ему еще быть?») подскочил к королю. Тот, поморщившись, взял из тазика мокрую тряпицу и отер лицо и руки. Бросив тряпицу обратно в тазик, король взял с протянутой к нему руки платок и вытер лицо и руки уже насухо. Наконец слуга подал ему кубок, и именно в этот момент чей-то сильный молодой голос возгласил за пологом:

– Кагой Круга воев к его королевскому величеству!

Снова сдвинулся полог, и в шатер один за другим вошли пятеро мужчин, снаряженных к бою, – они были в кольчугах и панцирях, но без оружия. Четверо остановились у самого входа, лишь разойдясь в стороны, чтобы не тесниться, а пятый шагнул вперед и, быстро преклонив колено перед королем, выпрямился во весь рост.

Мужчина был невысок, но в нем чувствовалась огромная физическая сила. В рыжих вьющихся волосах пробивалась седина, а лицо, казалось, было вырублено грубо, но добротно из твердой светлой древесины; его серые глаза смотрели спокойно и уверенно. Как и другие кагой, он был одет для битвы, и Лика отметила для себя, что кем бы он ни являлся в обычной жизни, но его светлые доспехи, украшенные чернью, должны были стоить целого состояния. Впрочем, на его широкие плечи был наброшен простой коричневый плащ из плотной шерстяной ткани, служивший контрастом богатому снаряжению.

– Я кагой Иэр Коон, – сказал мужчина со сдержанным поклоном.

Голос у него был низкий и звучный, и от него исходила аура силы и власти.

– Король, я пришел к тебе говорить от имени Великого Круга. Мои уста – уста Совета.

– Говори! – приказал король. В его голосе не чувствовалось уверенности.

– Так случилось, – медленно сказал мужчина, глядя прямо в глаза королю, – что король гегх заболел.

При этих словах король вздрогнул и непроизвольно подался вперед.

– Сейчас, – продолжал Коон, – он лежит в горячке. Такая беда.

Он помолчал секунду, давая королю возможность осмыслить сказанное.

– Поэтому, – мужчина чуть усилил свой мощный бас, отмечая произнесенное им слово, – в своей милости и заботе о народе гегх король приказал, чтобы на рассвете гегх пошли в бой под водительством князя Вера – Ойна Великого Круга.

Он закончил, и в шатре наступила тишина. Слышалось только частое дыхание короля. Пауза длилась долго – пожалуй, слишком долго.

– Да будет так, – сказал наконец король устало, откидываясь на спинку кресла. – Идите.

Кагой поклонились и один за другим покинули шатер. Последним вышел Коон.

Подчиняясь мгновенному порыву, следом за ними вышла и Лика, оставив короля дремать в своем совсем не королевском шатре. Снаружи было темно и знобко. Вокруг, в неверном свете лун и всполохах многочисленных костров, скорее угадывался, чем виделся, огромный военный лагерь: шатры и палатки, воины, сидящие и лежащие у костров или идущие из неизвестных Лике мест в другие неизвестные ей места, по своим непонятным делам. Где-то справа, судя по всхрапыванию лошадей, находились коновязи, и именно туда шли сейчас пятеро кагой. Пошла за ними и Лика.

В полном молчании кагой дошли до коновязи, она действительно находилась недалеко, и слуги сразу же подвели им оседланных лошадей. По-прежнему не произнеся ни одного слова, кагой поднялись в седла и тронулись на запад, если судить по положению лун. Лика не знала, что ей теперь делать: ведь пешком она верховых догнать не могла ни за что, какой бы тихой рысцой ни бежали их кони. Но, кажется, кто-то решал за нее такие вопросы с необыкновенной и внушающей страх легкостью. Только что Лика стояла у коновязи, провожая взглядом растворяющихся во мгле всадников, и вот она уже стоит на просторной лесной поляне, среди догорающих костров, образующих правильный круг, и слышит приближающийся, но еще далекий стук копыт по подмерзшей земле.

Вокруг стояла холодная осенняя ночь – Лика откуда-то точно знала, что теперь осень, – и в прозрачном морозном воздухе хорошо видны были бесчисленные звезды Западного Тхолана. Одета она была легко, и, по идее, ей должно было быть холодно, но от холода она не страдала, хотя и ощущала знобкое дыхание ночи. Впрочем, она ведь побывала уже и в открытом космосе – хотя и бестелесная, но все же, – так что удивляться своему новому состоянию Лика не стала. Приняла как должное. «То ли еще будет!» – радостно пропел в душе чей-то звонкий голос, и Лика, пожав плечами, вернулась к «злобе дня».

«Почему злобе?» – подумала она, привычно уже отмечая всплывающие в голове обрывки каких-то не ее слов.

Оглядевшись вокруг, Лика поняла, что где-то когда-то она уже видела нечто похожее: поляна в лесу, костры, большой камень посередине с приличных размеров деревянной чашей, установленной на нем. Казалось, она даже знает, что все это значит, но окончательно вспомнить у нее никак не получалось.

– Кто ты? – раздался голос за ее спиной, и Лика резко обернулась, наверное, от испуга.

Перед ней стоял высокий статный мужчина. Несмотря на холод, он был голым до пояса – темные узкие штаны обтягивали его длинные сильные ноги, – и лунный свет превратил его мускулистое тело в подобие скульптуры.

– Кто ты, красавица? – спросил мужчина.

«Это я красавица?» – удивилась Лика и ответила так, как ответила недавно на вопрос принцессы Сцлафш:

– Я королева Нор.

– Мое почтение, ваше величество! – кажется, совершенно не удивившись, произнес мужчина и отвесил приличествующий случаю поклон. Как в кино. – Но я чувствую в вас сестру, как это возможно?

«Сестра? – еще больше удивилась Лика и вдруг поняла: – Ну да, сестра. Ведь он же Ойн».

То, что никак не припоминалось еще минуту назад, теперь проявилось, как фотография в проявителе.

– Ты Вер, Зовущий Зарю, – сказала она. – А я Нор, Зовущая Зарю.

– Но, – возразил он, пристально вглядываясь в Лику – она видела темные провалы его глаз, устремленных на нее, – по обычаю, короли не могут быть Ойн.

– Обычай соблюден, – сухо ответила она. – Сначала меня избрал Круг воев, и только потом я стала королевой.

– Значит, страхи королей Фар были не напрасны, – задумчиво произнес князь Вер, все так же глядя на нее. – Однажды это случилось.

И добавил секунду погодя, не дав Лике возразить и объяснить, что династия Фар пресеклась за много столетий до того, как император короновал ее во время Праздника Вод:

– Ты красива. Ты удивительно красива, королева Нор. И ты… – он усмехнулся, и в его голосе зазвучала печаль, – ты как две капли воды похожа на графиню Ай Гель Нор. Ты знаешь, я… Она трижды отвергла предложение стать моей женой. Не судьба.

– Где она теперь? – неожиданно для себя спросила Лика.

– Где-то там. – Он махнул рукой на север. – На рассвете она поведет в бой рейтаров своего графства. Она отчаянная женщина, ты знаешь? Как и ты.

– У вас есть шанс? – спросила она.

– Ты должна знать это лучше меня, – возразил он. – Ведь так?

– Но ведь ничего еще не случилось, – сказала Лика.

– Да, для меня, – согласился он. – А для тебя?

Она хотела ответить, но, видимо, тот, кто распоряжался ею в этом странном квесте, решил иначе.

Солнце еще не встало, но серый призрачный свет уже освещал неровное обширное пространство между лесами Королевской Десятины и цепью холмов, отмечавших начало подъема к западноаханскому нагорью. Легатовы поля были затянуты низовым туманом, но с Плавника Большой Рыбы – скалы, торчащей из быстрых вод Ледяной ближе к правому ее берегу, на котором и должно было произойти решающее сражение, – уже можно было рассмотреть обе армии, начавшие свое неторопливое движение к смерти. Лика стояла на скале. Здесь было ветрено и сыро, но она по-прежнему была невосприимчива к крайностям местного климата. Скала – вернее, один из ее «горбов» – вздымалась на добрые двадцать метров, так что перед Ликой открывался захватывающий вид во всех направлениях, но видела она не только далеко, но и отчетливо, как в стереотрубу или на проекции.

Она хорошо видела левый фланг аханской армии и, приглядевшись, могла во всех деталях рассмотреть выдвигавшуюся вдоль берега реки легкую иссинскую кавалерию. Глубже к югу медленно шли пикинеры, и лес длинных тонких пик, казалось, качался на ветру. За ними двигались отряды лучников и арбалетчиков, отряды иррегулярной пехоты и роты пехоты регулярной, что-то вроде немецких ландскнехтов или ордонансных рот французского короля. Впрочем, все это было до крайности условно, и наконечники копий лишь отдаленно напоминали игловидные острия копий викингов или длинные лезвия японских нагинат, и флейты в музыкантских командах были длиннее и толще их земных аналогов, но Лика воспринимала то, что видит, именно так.

Она хотела, посмотреть на гегх, чтобы увидеть наконец своих собственных людей – вернее, их предков, готовящихся к самому драматическому сражению в их истории. Но опять произошел странный провал во времени, как будто незримый монтажер вырезал кусок фильма, и она, перескочив через него, оказалась сразу в центре совершенно другого действия. На самом деле у нее украли не только начальную фазу боя, но и здоровый кусок в его продолжении. Солнце стояло теперь высоко, едва ли не в зените. Туман рассеялся, и прохладный воздух стал кристально прозрачен. Сражение уже вызрело и вовсю кипело по всему пространству Легатовых полей.

Все дрались со всеми, все больше перемешиваясь и, ломая и без того уже искореженные линии. Дрались в основном пешие воины. В той тесной свалке, в которую выродилось сражение, не было места ни кавалерии, ни длинным пикам и лукам пехотинцев. Лика увидела, как далеко, почти на другом конце поля, гегхские алебардщики добивают жалкую кучку тяжеловооруженных аханских рыцарей, потерявших уже или бросивших свои длинные копья и дерущихся мечами и боевыми цепами. Аханки и гегх дрались с жестоким упорством, не знающим жалости и пощады, не ведающим страха перед смертью. Людей охватило боевое безумие, и решительная воля одних встречала отпор непоколебимой стойкости других. Мелькало оружие, падали и вставали люди, лилась кровь, и над всем этим воплощенным ужасом смерти и разрушения стоял глухой мощный гул, в который сливались отдельные вопли, стоны, брань, выкрики и проклятия, и слитный звон стали, ударяющейся о сталь.

Теперь Лика вспомнила, что и сама она немало сражалась, что и ей приходилось лить кровь и превращать живых людей в мертвые тела, и все-таки ТАКОГО ей видеть еще не приходилось. Казалось, она наяву видит демонов войны, кружащихся над Смертным полем, казалось…

«А пожалуй что и так», – с ужасом и удивлением сказала она себе, не увидев, но ощутив мощные силы, столкнувшиеся над головами сражающихся людей, в своей собственной, такой же, как и внизу, бескомпромиссной схватке. Лика почти улавливала конфигурацию напряжений, едва ли не физически ощущала поединок Воль, противоборствующих в наполненном прозрачным светом осени небе над полем битвы. Лика напряглась, отыскивая источники Силы, и почти сразу увидела два полюса ужасной борьбы, вскипавшей сейчас на ее глазах кровью и ужасом.

Почти в центре сражения, словно Вестник Смерти, двигался князь Вер. Он был вооружен двумя мечами и буквально выкашивал ими всех, кто пытался заступить ему путь. За его спиной, разойдясь широкой выгнутой вперед дугой, шагали несколько мастеров меча и алебардщиков, чьи длинные клинки беспощадно крушили врагов, защищая спину Ойна.

Лику поразило, что гегх дрались молча. Откуда-то она доподлинно знала, что ни звука не вылетает из их плотно сжатых ртов, кроме, может быть, тяжелого дыхания. Все остальные воины-гегх, оказавшиеся рядом, казалось, втягивались в это упорное безостановочное движение – вперед! – присоединялись к князю и, выстраиваясь в стихийно формирующийся треугольник с Ойном на острие, шли вместе с ним, так же молча, как и их вождь. Лика проследила траекторию их движения и не удивилась, увидев там, в тылу аханской армии, другую впечатляющую группу, медленно двигающуюся навстречу гегх. Восемь крепких воинов несли на плечах носилки, на которых стояло кресло. В кресле сидел человек, облаченный в черные одежды, и держал на коленях небольшой каменный шар. Человек был всецело сосредоточен на шаре и не обращал внимания ни на что, кроме него. С двух сторон от носилок шли люди в таких же черных одеждах, похожие на монахов, и, как монахи, тянувшие какой-то заунывный, дерущий за сердце напев, как будто молились или читали псалмы. Всю группу окружали рыцари на мощных боевых конях, вооруженные мечами и боевыми молотами. Медленно двигались носилки, не отставая и не обгоняя их, шли «песнопевцы», медленно переступали ноги лошадей.

Но взгляд Лики метнулся дальше. Дальше. Туда, где ожидали своего часа резервы – мелькнули в стороне оранжевые с черным флажки Тхоланского Городского Ополчения и голубые вымпелы Гарретских Стрелков – туда, где приводила себя в порядок обескровленная в утренних атаках кавалерия, и еще дальше. Здесь, на склоне Заячьего Лба, за железной стеной рыцарей эскорта, располагалась ставка аханского короля. Король Ийаара, будущий Первый император, стоял в окружении свиты и наблюдал за ходом сражения. Поднявшийся ветер играл его лиловым плащом, а солнечные лучи высекали искры из золотой насечки драгоценных доспехов. Он был высок и необычайно похож на Седого Льва, только моложе.

«Сколько ему сейчас?» – задумалась Лика. «Сцлафш правила восемнадцать лет, а сражение на Смертных полях произошло во вторую декаду его царствования, значит, где-то около тридцати».

Но выглядел король максимум на двадцать.

«И в чем тут цимес?» – спросила себя Лика.

«О чем ты спрашиваешь?» – пришел вопрос, и Лика сразу же увидела вопрошающего.

«Интересно», – мимолетно удивилась она, рассматривая женщину, сидевшую в роскошном походном кресле под навесом из толстой, шитой золотом и серебром алой ткани. Навес был укреплен на четырех золоченых витых столбах. У каждого из столбов с обнаженным шиисом[42] в одной руке и ромбовидным щитом юкой – в другой стояли телохранители в золоченых кольчугах. За спиной женщины толпились слуги и рабы, а по обеим сторонам кресла застыли две примечательные фигуры. Справа стояла невысокая смуглая женщина в малиновой хламиде. Даже если бы цвет и покрой ее одеяния и изменился за следующие три тысячи лет, стальной обруч, надетый на ее голову, недвусмысленно указывал на главную жрицу культа Айна-Ши-На. А слева, вероятно, стоял настоятель Черной Горы. Эти давно уже перестали носить черные одежды, но тогда, вернее теперь, они их все еще носили. Однако главное заключалось в другом, в том, что они стояли! Даже наделенный полубожественной властью император Ахана не позволял себе держать высших иерархов национальных культов на ногах, если сидел сам.

Сцлафш почти не изменилась и уж точно не постарела. Во всяком случае, ее лицо по-прежнему оставалось выразительным и даже красивым, особой, исполненной огромной внутренней силы красотой. Она не была похожа на свои изваяния, она была другой, менее соблазнительной, если объективно, но более интересной. Несмотря на окружающую ее роскошь, сама она была закована в простые черные доспехи без каких-либо украшений. Только голова ее была обнажена, и ветер играл длинными прядями черных шелковистых волос.

«О чем ты спрашиваешь?» – спросила Сцлафш.

«Я удивилась тому, что твой сын выглядит таким молодым», – объяснила Лика, вглядываясь в принцессу.

«Сын?» – удивилась та.

«А разве король не твой сын?» – в свою очередь удивилась Лика.

«Ах, вот ты о чем! – На лице принцессы не дрогнул ни один мускул, она даже не смотрела в сторону Лики, кажется, всецело поглощенная бушующим под холмом сражением. – Это мой внук Йаар. Он правит меньше трех лет».

«Но как же?..» – Лика не знала даже, что спросить. То, что сказала принцесса, шло вразрез со всей писаной историей Ахана.

«С нашей встречи… – принцесса замолчала на секунду, вероятно, вспоминая события того уже далекого времени. – С нашей встречи прошло шестьдесят четыре года».

«Шестьдесят четыре года? – не поверила своим ушам Лика. – А впрочем, что странного? У нее же Маска!».

«И ты…» – начала было Лика.

«И я это я, кто бы ни сидел на троне», – жестко ответила принцесса и добавила после еще одной секундной паузы: «Если гегх победят, на этот трон уже не воссядет ни один аханк».

– Ваше высочество! – К принцессе бежал какой-то воин. Слуги уводили брошенного им ниже по склону коня. – Ваше высочество!

И тут Лика поняла, что как бы мало они друг другу ни сказали, их «разговор» занял гораздо больше времени, чем она предполагала. Солнце, еще недавно едва перевалившее через полуденный час, клонилось к закату. Оно уже скрылось, заслоненное вершиной Заячьего Лба, хотя света пока еще хватало.

– Ваше высочество! – Свита короля и сам король обернулись и смотрели на гонца, бегущего к принцессе. – Они оправились и контратакуют! Жемчужный господин Ю просил передать, что Сила ломит, но не ломает.

– Ломит, но не ломает, – задумчиво повторила за ним Сцлафш. – Ломит… Да, этого следовало ожидать.

Она говорила не с гонцом, а сама с собой:

– Он в Серебре, а не в Золоте, это очевидно. И потом, вокруг него слишком много крови.

– Ваше величество! – обернулась она к королю. – Прикажите бросить в бой подкрепления. Сегодня нам остается только держаться. Если продержимся, то возможно, завтра…

Она не договорила, целиком уйдя в свои мысли.

– Князь! – сказал король, вероятно, знавший за своей бабкой такую манеру разговора и ничему не удивлявшийся: – Будьте любезны вывести резервную дивизию.

– Благодарю за честь, ваше величество! – поклонился королю рыцарь в доспехах, украшенных красной эмалью и золотом…

Ночь наступила только через два часа, и все эти два часа две армии продолжали истекать кровью, упорно не желая сдать Легатовы поля противнику. Гремела битва, военачальники волна за волной слали в бой подкрепления, таяли резервы, склоняя военное счастье то в одну, то в другую сторону, но решительного перевеса никому добиться не удавалось. Волны атак накатывались и отступали, оставляя за собой горы трупов и кровавую пену, пока тьма, упавшая на землю, не поставила точку в людском безумии.

Наступила ночь. Она была черна как могила. Плотные тучи обложили небо, и лунный свет не достигал земли. Ветер стих, но стало заметно холоднее, и мелкий ледяной дождь то и дело падал с мертвых небес на костры бивуаков и на измученных людей, пытавшихся согреться их теплом. В переполненных лазаретах кричали и стонали раненые, для них сражение продолжалось. Теперь это было сражение за жизнь, но очень многим из них не было суждено пережить эту холодную ночь. В аханском лагере, на Заячьем Лбу, военачальники, собравшиеся в обтянутом шелками и завешанном коврами королевском шатре, держали совет. Молодой король был мрачен, военачальники нервничали. А метрах в двадцати от них, в другом, еще более роскошном шатре, лежала на брошенных на ворсистый ковер подушках принцесса Сцлафш. Лицо ее было холодно и не выражало никаких эмоций, но Лику это обмануть не могло. Она знала, что такое быть Цшайя, потому что и сама была ею. Лика не могла знать, о чем думает принцесса – они больше не вели свой молчаливый диалог, но она понимала, что Сцлафш одолевают сейчас тяжелые мысли и душа ее болит, как открытая рана.

А в нескольких километрах от Заячьего Лба, по другую сторону Легатовых полей, за жидкими цепями передового охранения, за огромным военным лагерем спал в своей палатке князь Вер. Он бился весь день с максимальным напряжением сил, и это было непросто даже для него. Даже волшебное Серебро не делает человека богом, как не делает его богом и волшебное Золото.

Лика по-прежнему стояла на высокой скале, торчащей из стылых вод Ледяной. Она не устала и не ощущала ни холода, ни неудобства, как не ощущала и голода и самого хода времени, лишь отмечая его равнодушным сознанием. Здесь, на скале, она провела почти весь прошедший день и всю ночь, встретив мрачный туманный рассвет. Перед ней на равнине медленно и тяжело просыпались обе измученные и обескровленные армии. Солдаты совершали свои обычные, необходимые в этот ранний час дела: умывались (те, кто умывался), облегчались (практически все), что-то ели (кто жадно, а кто нехотя) и что-то пили, поправляли снаряжение, проверяли оружие. Но, в конце концов, подчиняясь неумолимой воле рока («Ветры Шацсайи[43] дули им в спину»), все равно двигались к полю смерти (они уже начали называть Легатовы поля Смертными), чтобы продолжить сегодня то, что не завершили вчера. Начинался второй день великой битвы аханков и гегх.

Солнце едва показалось над верхушками деревьев Королевской Десятины, и сизый туман еще стелился над стылой землей Легатовых полей, когда аханки атаковали, бросив в бой всех еще остававшихся в строю рыцарей. Ощетинившийся опущенными копьями рыцарский бивень был направлен прямо в сердце гегхского построения. За ним, оставаясь до времени позади, но все больше смещаясь вправо по мере приближения к гегх, двигалась легкая кавалерия – восемнадцать регулярных сабельных рот, не участвовавших в сражении, бушевавшем накануне. Замысел пославшего их в бой был очевиден. Таранный удар рыцарей должен был опрокинуть гегхское каре, а легкая кавалерия – атаковать гегх во фланг. Ответ Круга воев был прямолинейно прост и вполне ожидаем, если учитывать их традиции. Они встретили аханков в плотном строю, твердо стоя на занятой позиции.

Расстояние между армиями было значительным, а поле боя за вечер и ночь освободилось трудами похоронных и лекарских команд от убитых и раненых накануне, так что аханки успели набрать скорость и сомкнуть строй. Неумолимое и все более ускоряющееся движение бивня, идущего в атаку навстречу встающему над гегхским каре солнцу, было исполнено грозной мощи и мрачного величия. Казалось, ничто не способно остановить этот железный поток, но вои гегх, не дрогнув, приняли удар тяжелой кавалерии на длинные пики. Три залпа вейгов[44] – кое-кто из лучников успел послать даже четыре стрелы – и длинные (до пяти метров) пики ополченцев Северного Ожерелья[45] сломали острие бивня, однако не смогли полностью остановить набравшую скорость бронированную лавину.

Рыцарские кулаки[46] вломились в центр гегхского фронта и увязли в нем, прорезав его почти до середины. Теперь тяжелые прямые мечи, булавы и выставившие наружу стальные острия скорпионы бросивших копья рыцарей противостояли алебардам, глефам[47] и пружинным вилам горожан и рыбаков с океанского побережья.

Начался яростный и кровавый поединок всадников и пеших воинов. Здесь не было и не могло быть жалости и пощады, и древние правила войны уступили место жестокой необходимости и вызревшей до конца ненависти. Пленных не брали. Одни, потому что не могли сделать этого в принципе, даже если бы захотели, другие – потому что изначально не имели такого намерения. Рыцари отчаянно рубили гегх, раздавая смертельные удары во все стороны, давя воев массой своих могучих боевых коней, но и ополченцы, имевшие численное превосходство, не оставались в долгу, медленно, но неумолимо обтекая рыцарский строй и как бы втягивая его в себя, переваривая по одному – по два.

Между тем, пока гегхские пехотинцы вырезали цвет аханского рыцарства, сабельные роты вышли им во фланг, готовые поставить печать на смертном приговоре, вынесенном богами гегхскому королевству. Но, как оказалось, гегх были к этому готовы. И к этому тоже. В самый решительный момент, когда аханская кавалерия, совершив перестроение, уже изготовилась нанести последний удар, который должен был стать отнюдь не ударом милосердия, хотя и с тем же результатом, жестокая рука войны бросила на чашу весов рейтаров графства Нор. Вороные кони вынесли облаченных в светлые кирасы рейтаров из-за спины дерущегося не на жизнь, а на смерть и утратившего уже форму гегхского каре, и отчаянные всадники с ходу ударили по идущим в атаку аханским регулярам. Как рубанок, срезающий слой дерева с заготовки, они прошли вдоль развернувшегося фронта аханской лавы, ряд за рядом вскидывая левую, удлиненную пистолетом руку, как будто в дружеском приветствии. Но это было приветствие, шлющее смерть. Гром слитных залпов заглушил на время тяжелый гул боя, и облака порохового дыма скрыли от Лики продолжение этого страшного и красивого действа. Впрочем, она знала, что происходит сейчас под пологом белого с серыми пятнами облака, накрывшего столкнувшихся противников. Выстрелив, рейтары, не имевшие времени, чтобы перезарядить свое смертоносное оружие, брались за прямые обоюдоострые мечи и бросались на аханков. Сабельная атака на гегхское каре захлебнулась, и вместо этого рядом с первым возник второй очаг жестокой резни.

И снова, как уже случалось с ней накануне, Лика нечувствительно перешла из одного мгновения далекого прошлого в другое, потеряв по пути почти семь часов быстротекущего времени. На Легатовых полях снова бушевало яростное сражение. Массы пеших воинов двух противоборствующих армий опять сражались без планов и сколько-нибудь эффективного руководства, повинуясь чувствам, если не инстинктам, более, чем разуму или воле своих командиров. Кое-где были видны отдельные схватки, в которых участвовали всадники, но в целом, если отвлечься от подробностей, если не видеть отдельных страдающих, сражающихся и умирающих людей, впечатление было такое, как будто в огромном котле перекипает какое-то жуткое ведьмовское варево.

Но время пришло. Взгляд Лики безошибочно выделил главное. В куче изрубленных тел лежали сломанные носилки, и человек в черных изодранных одеждах тянул мертвую руку к откатившемуся в сторону серому невзрачному шару. А вокруг лежали вповалку, там, где их настигла остроклювая с алым оперением смерть, рыцари эскорта и «монахи». Но зато в бой вступила сама принцесса Сцлафш.

Рыцари конвойной сотни сомкнули строй и врезались в гущу сражающихся. Они не разбирали своих и чужих, они рвались вперед. Их движение, как это виделось Лике с ее скалы, было похоже на полет золотой пули в густом, как патока, воздухе. Медленно, но неумолимо «пуля» малого бивня прожимала себя сквозь кипящий вокруг нее яростный бой. Присмотревшись, Лика увидела, как сражаются рыцари в золотых кольчугах. Они бились каждый сам по себе и все вместе, поддерживая один другого и защищая идущую вместе с ними Сцлафш. Они были великолепны. Сильные и зрелые бойцы, они яростно рвались к единственной цели, к идущему им навстречу Ойну Круга воев.

В центре конвойного бивня, положив на плечо тяжелый полутораручный меч, легко шагала принцесса Сцлафш. Она по-прежнему была в своей простой черной броне, голова ее была обнажена, а шла она так, как если бы вокруг нее не происходило ничего, заслуживающего внимания. И от нее веяло таким запредельным холодом, что Лику, впервые за все это время, пробрал самый настоящий озноб.

Потеряв по пути всего несколько бойцов, бивень продвинулся уже на треть расстояния, которое ему предстояло пройти. Однако теперь отряд Сцлафш атаковали многочисленные и сильные враги. Полурота гвардейцев гегхского короля, вооруженных мечами и боевыми топорами, набросилась на конвой принцессы, и бой между ними быстро превратился в кровавую свалку.

Лика метнула быстрый взгляд на князя Вера. Он приближался с другой стороны. Его путь был усеян телами мертвых и умирающих. Создавалось впечатление, что тяжелый крестьянский плуг прошел через размокшее после обильных дождей поле. Сражающиеся люди медленно и как бы нехотя занимали образовавшуюся борозду – след движения Ойна. Как и накануне, он двигался на острие атаки, и мечей в его руках не было видно, как не видно крыльев мельницы, раскрученных ураганным ветром. Мечи его были великолепно стремительны и ужасающе смертоносны. За плечами Вера шли мечники и алебардщики. Кровь лилась рекой, куски тел и ошметки стальной брони разлетались вокруг.

Сейчас Ойн и его люди ударили в заслонивших им путь Гарретских Стрелков. Стрелки, обескровленные еще в утренние часы, выставили перед собой копья и, встав плечом к плечу, – их оставалось уже совсем немного, – бестрепетно встретили гегхский удар. Сражение на Легатовых полях достигло кульминации. Взаимная ненависть и жажда убийства были столь высоки, что, если бы не смертельная усталость измотанных многочасовым боем людей, все могло бы закончиться в считаные секунды. Но в том-то и дело, что обе армии были истощены и обескровлены, солдаты едва имели силы, чтобы поднимать свое оружие, рубить, колоть, наносить удары и удерживать шиты в ослабевших руках. Считаные бойцы сохранили еще силы для чего-то большего, чем безнадежное «бодание» на истоптанной, раскисшей от крови, заваленной телами и оружием земле. Вот они-то, сильные и выносливые воины, и должны были решить исход сражения.

Гарретские Стрелки были вырезаны все до единого, хотя это и стоило отряду Вера половины бойцов. И бивень конвойной сотни – от сотни осталась в строю едва ли треть рыцарей – прошел наконец сквозь гегхских гвардейцев. Сцлафш теперь уже не скрывалась за спинами своих телохранителей, а шла впереди, и ее меч был быстр, как молния, и страшен, как удар грома.

«Ну вот и все, – поняла Лика. – Теперь все! Эти двое решат все между собой».

По-видимому, все обстояло именно так. Не случайно Сцлафш и Вер вступили в бой в этот час, не просто так рвались навстречу друг другу сквозь ад кровавого сражения. Они назначили друг другу рандеву, и их встреча уже не могла не состояться. Сама смерть опасалась приблизиться к ним, понимая, очевидно, что их время еще не пришло.

Сцлафш, стремительная и грациозная Сцлафш, похожая на черную пантеру в своих вороненых доспехах и как будто не чувствующая их на своих плечах, шла вперед быстрым легким шагом, и меч в ее руках, казалось, жил своею собственной жизнью. Она теряла своих людей – бивень уже распался и ее сопровождали последние выжившие рыцари, – но по-прежнему целеустремленно двигалась вперед, сметая все и вся со своего пути. Остановить ее, кажется, не мог никто.

И так же стремился на встречу с ней Ойн Вер. Его бойцы гибли и падали в кровавую грязь за спиной князя, но Вер все еще был невредим, и мечи в его руках, как и прежде, собирали страшную жатву с неумолимостью серпа Цаай.[48].

Время привычно замедлило свой ход, и огромное пространство, охваченное сражением, сузилось в глазах Лики до крошечного пятачка, на котором она видела теперь только двоих, Сцлафш и Вера, стремящихся друг к другу с неистовством любовников, опьяненных сладким вином Йцзо-Шцай. И вот последние препятствия были сметены, и час настал. Они встретились в самом центре Легатовых полей, посреди кровавого хаоса величайшей битвы в истории двух народов. Они встретились, сойдясь наконец лицом к лицу, и время остановилось окончательно.

Мгновение они стояли, оставшись один на один, в мертвой тишине и неподвижности безвременья их личного поединка. И Лика знала, что сейчас Вер посмотрел в глаза Сцлафш и увидел в них свою смерть. Он улыбнулся печально, выпрямился во весь рост и расправил плечи, принимая из рук Всеблагих свою Долю и Участь, но сохраняя за собой право умереть в бою. И принцесса посмотрела в глаза князя и узнала свою судьбу. Но и для нее, как и для него, существовали в жизни вещи более важные, чем их собственная жизнь. И она тоже улыбнулась судьбе.

Два бестрепетных сердца бились ровно и мощно, выводя торжественный ритм мужества и чести. Он улыбнулся ей, и она вернула ему чарующую улыбку самой желанной женщины поколения. Все было решено. Он был в Серебре, она – в волшебном Золоте. Его шансы были ничтожны, но для того чтобы убить Ойна Круга воев, принцесса должна была сделать мощное усилие, и она его сделала. Ее тяжелый меч буквально исчез из пространства и времени, и все-таки Вер отреагировал на удар. Он не мог парировать его, но он заставил Сцлафш сосредоточиться на этом последнем ударе чуть больше, чем она могла себе позволить. Ее меч обрушился на князя, и три мастера меча – последние из людей Ойна – атаковали ее с трех сторон. У нее хватило времени, чтобы убить двоих, но с третьим она не успевала никак. Он тоже умер, пронзенный ее мечом насквозь вместе с кольчугой и нагрудником, но это случилось уже тогда, когда его набравший скорость меч коснулся ее шеи. Голова принцессы Сцлафш упала в кровавую грязь под ногами дерущихся воинов, и время вернуло себе свою суть. Лика оглохла от ворвавшегося в ее уши грома сражения, ее чувства напряглись до предела и…

Воспоминания обрушились на нее, как удар грома, как мощный речной поток, прорвавший плотину и с ревом и нетерпением заполняющий высохшую низину ее памяти. Сразу и вдруг вошло в Лику настолько сильное многогранное и болезненное знание многого о многом, что она содрогнулась под его неистовым напором, и ее проснувшееся окончательно сознание едва устояло под этим тяжким бременем.

Картина мира приобрела наконец четкость и ясность, барьеры рухнули, исчезли недоговоренности, и все, что дремало до времени в темных глубинах ее памяти, стало вдруг понятно и доступно. К Лике вернулись ее собственная сущность и суть, и значит, пришло время увидеть то, что она должна была увидеть, и узнать то, что она всем сердцем хотела знать.

И она увидела… В металкерамитовом контейнере, который несли шесть адмиралов, находилось то, что осталось от императора. За ними старшие офицеры флота и морской пехоты – все не ниже капитана первого ранга – несли контейнеры с останками членов императорской фамилии. Процессия растянулась едва ли не на полмили, от руин замка Тсач, по разбитой и наскоро приведенной в порядок дороге, мимо руин храма Айна-Ши-На до чудом уцелевшего некрополя. Было солнечно и тепло. Воздух был прозрачен, но вместо запаха кедровой хвои и аромата множества дивных цветов, еще недавно украшавших клумбы храмового комплекса, он был наполнен запахом гари. Лица присутствующих были сумрачны, они выражали не столько уместную в данном случае печаль, сколько потрясение, общее в эти дни для всех граждан империи. Ну почти для всех.

Звучали имперские гимны, наспех собранные откуда только возможно плакальщицы разрывали на себе синие траурные одежды, гремел салют.

Всеми забытый Камень, вмурованный по прихоти Первого императора в надгробие его бабки, обеспечивал Лике потрясающую яркость восприятия, можно было бы сказать, эффект присутствия, если бы ее видение не было чем-то гораздо большим. Лика могла даже заглянуть внутрь герметически закрытого контейнера – «на вечные времена, пока боги не укажут срок и причину», – но делать этого не стала, потому что Камень дал ей Знание. Она знала, что найдет, что увидит, что может увидеть в контейнере. Это уже не было Вашумом. Это были всего лишь спекшиеся от страшного жара биологические ткани, которые еще недавно являлись живой плотью императора. Нет, Лика не стала заглядывать туда. Вместо этого она обратила время вспять. Шифровальный Камень, маленький, как бы оплывший кубик из ноздреватого коричневого минерала, находился при императоре все время. Он был с ним до конца.

– У нас есть шансы? – спросил Вашум своим неизменно тихим ровным голосом. Гул боя почти заглушал его слова, но граф Зъя, командир конвойной роты, его услышал и понял.

– Нет, ваше величество. – Зъя не стал ничего добавлять, он всегда говорил императору только правду. «Правду, правду, и ничего, кроме правды». Впрочем, Вашум и сам все знал. Его вопрос был продиктован скорее психологией и традицией, чем практической необходимостью.

– Благодарю вас, граф. – Вашум отвернулся и посмотрел в пространство. Броневая стена бункера и сотня метров дикого камня преградой для него не были, как не стали преградой несчетные звездные мили и само всесильное время. Нет, не сейчас.

Их глаза встретились. Через пространство и время, через уже случившуюся смерть, его глаза сказали ей последнее, что хотел и мог сказать Вашум тогда и там, когда и где он находился:

«Я люблю вас, моя королева».

«Я…» – Лика ничего не успела ответить. Сжало сердце, и кровь ударила в виски, и из глубины души пришли слова, но было уже поздно. Магическая связь истаяла, и нить, соединяющая их, разорвалась. Навсегда.

Через наблюдательный контур линейного крейсера «Йяфт», зависшего на геостационарной орбите Тхолана, Лика увидела столицу. Над развалинами дивного города, о котором еще недавно говорили, что он рожден грезами богов, западный ветер гнал тучи пыли и пепла. Что-то там внизу продолжало еще гореть и чадить, и дымы тянулись из разверстых клоак взорванных подземных сооружений. Взгляд Лики почти равнодушно скользнул по пепелищу, не задерживаясь, миновал сожженные леса за Серебряной и выжженное Плоскогорье Исполинов, заваленное остовами разбитой техники, и остановился на миг в отрогах северного хребта. Линия невысоких гор, составлявшая Малую Волну, была разрезана широким и длинным языком безжизненных каменных осыпей. Разбитый в мелкую щебенку белый камень – все что осталось от Белой Горы. Здесь она стояла. Здесь на руинах империи Тех, кто был раньше, начиналась Аханская империя. Здесь… Но взгляд Лики уже метнулся дальше к востоку, туда, где в тысяче километров от россыпей белых камней по-прежнему непоколебимо стояла Черная Гора.

«Бог с ней, – мелькнула быстрая мысль. – Не сейчас».

Не сейчас.

Лика увидела систему Тхолана, звезду и планеты, спутники, астероиды, кометы и сотни военных и гражданских кораблей, лежащих в дрейфе, идущих откуда-то и куда-то, входящих в прыжок и выходящих из него. Неказистый купец завершал последнюю эволюцию перед прыжком. Никому не было до него дела, кроме, быть может, автоматических станций контроля движения, но и они, вполне удовлетворенные полученными от него кодами и пропусками, лишь равнодушно отслеживали его движение, ожидая, когда он покинет систему, чтобы освободить мощности для других субъектов космического трафика.

Три Камня на его борту звучали сейчас в унисон с бесчисленными Камнями, затерянными во вселенной. И Лика провожала корабль в недолгий путь до убежища «Шаиса» и в долгую дорогу до скрытой в неведомых далях Земли, но все, что она могла, это обласкать взглядом Вику и Ё, и девочек, и…попрощаться? Скорее всего, да. Беззвучное прощание, о котором они не узнают никогда.

Корабль ушел в прыжок, и у Лики осталось последнее в этом мире дело. Она еще не попрощалась с Ним. Ну что ж, вот и этому, последнему, делу настал черед.

Два человека шли сквозь зловоние канализационного коллектора на север.

– А представляешь, твоя светлость, если без маски? – спросил один. Голос его глухо звучал из-под опущенного забрала боевого шлема. Коммуникатор был отключен.

– Представляю, – ответил второй, гораздо более крупный мужчина. – Я через варшавский коллектор ходил пару раз.

– А! – сказал первый. – Тогда да.

Они говорили на Ахан-Гал-ши, и слово «варшавский» прозвучало у Макса, как «въяаршсийк», но Лика его поняла.

«Макс! Макс! Мой Макс… И Федя с тобой…».

Она потянулась к Максу, отчаянно, безнадежно, стремясь достичь, обнять, прижаться к нему, чтобы почувствовать хотя бы на краткий миг, пусть в последний раз его тепло, его любовь… Ей почти удалось совершить невероятное. Или удалось?

Макс вздрогнул. На секунду, на мгновение, более краткое, чем один удар сердца, на исчезающе малый отрезок времени, два сознания соприкоснулись, и Лика задохнулась от счастья и поняла, что она сделает все, пройдет через все, но победит, потому что…

Она стояла на холодной скале, возвышающейся над ледяными водами реки. На Смертных полях вершился последний акт трагедии, которую навсегда запомнят оба народа. Нет, не акт. Пьеса уже закончилась. И это был всего лишь эпилог. Но кровь по-прежнему лилась на холодную землю. Лика стояла на скале, и три сердца бились в унисон. Большое задавало ритм и два маленьких старательно выводили ритм жизни и любви.

«И ведь есть ради чего!» – сказала она себе жестко.

«Ради кого», – поправилась она, продолжая между тем смотреть на сражающихся людей.

«Пора, – решила она наконец. – Чего тянуть? И ведь шанс есть?».

Глава 11. ФУРИЯ.

В маленькой каюте, на койке, скованная ручными и ножными кандалами, лежала бледная и гневная Йфф. Мундир на ней был разорван, губы разбиты, а левый глаз заплыл. Напротив Йфф, у люка в металкерамитовой переборке стоял отдаленно знакомый Лике контр-адмирал и пытался изображать из себя крутого парня. Это Лика так поняла, что он изображает, и она знала наверняка, что это так и есть, потому что на самом деле контр-адмирал ничего особенного собой не представлял. Обычный мужик. Средний. Посредственный.

– Злитесь, княгиня, – сказал он, окидывая Йфф демонстративно ироничным взглядом. – Злитесь. Это единственное, что вам остается.

«Он хочет произвести впечатление, – поняла Лика. – И… Нет, он не ироничен, он полон страха и похоти».

– Пшел прочь, мерзавец! – процедила сквозь зубы Йфф, очень похоже сымитировав холодную брезгливость аназдара Варабы.

– Зря вы так, княгиня, – усмехнулся контр-адмирал, а глаза его, полные бешеного желания, уперлись между тем в бедра лежащей перед ним женщины, как если бы он уже раздвигал ее ноги, обтянутые сейчас черными форменными бриджами.

«Сейчас слюну пустит», – констатировала наблюдавшая совершенно непонятную ей сцену Лика.

– Зря, – сказал контр-адмирал. – Я же предложил вам злиться, а не портить отношения со своим будущим мужем.

«Даже так?» – удивилась Лика.

– Ты шэйпс,[49] дерьмо! – ответила Йфф, голубые глаза которой были полны холодного бешенства. – Ты смеешь говорить это мне, смерд?

Было видно, каких усилий ей стоит взять себя в руки, но Йфф была сделана из замечательно прочного материала, – красивого и прочного, как оружейная сталь. Ей удалось.

– Ты знаешь, во что ты ввязался, маленький человек? – спросила она ставшим вдруг спокойным голосом. – Я убью тебя, маленький человек, но, если даже мне не удастся этого сделать, тебя убьет князь. Ты просто не можешь представить, с кем ты связался. Бедный.

Произнеся последнее слово, она улыбнулась и закрыла глаза.

«Аудиенция закончена», – усмехнулась Лика.

Контр-адмирал тоже понял, что разговор окончен, и больше он ничего от княгини не добьется. Во всяком случае, сейчас. Он был взбешен и растерян и, судя по всему, совершенно не знал, что ему теперь делать. Контр-адмирал потоптался на месте, злобно глядя на Йфф, – похоть из его взгляда пропала вместе с уверенностью, потом сплюнул, повернулся и вышел, закрыв за собой люк. Йфф осталась одна.

«И что это должно означать? – спросила себя Лика. – Что-то же все это означает? Ведь так?».

«Ну ничего, – сказала она себе затем. – Скоро я все узнаю… Или не узнаю».

Лика не была уверена в том, что возникшая у нее идея адекватна, но не испытав ее, как узнаешь – правильна она или нет? Следовало попробовать. И она, не раздумывая, метнула свое тело в экран монитора. Мгновенный прыжок из одного состояния в другое, и вместе со звуком лопнувшего под колесом грузовика мяча пришла обжигающая боль. Лика стремительно неслась вперед в потоке жидкого пламени, горя вместе с потоком, закручиваясь вместе с ним в изгибах и петлях запутанного лабиринта, умирая в пламени и живя в нем. Затем она достигла пункта назначения. Никто ей этого, конечно, не сказал и сказать не мог, но так она это поняла. Поток вынес ее в холодную тьму, подобную той, в которой она когда-то – когда? – очнулась в первый раз. С той разницей, однако, что здесь было очень холодно, и структура тьмы, которая сразу же – привычно уже – начала проявляться в пространстве вокруг Лики, была градуирована на другой части температурной шкалы. Здесь царствовала стужа, а не жар.

«И что теперь?» – спросила она себя, устраиваясь в новом мире.

Ответа не было. Впрочем, она его и не ждала. Если в ее идее жил хотя бы отблеск истины, ответ ей предстояло обнаружить самой.

Исследование холодного мира заняло у нее много времени – или это ей только показалось? – но в конце концов она нашла что-то, что могло оказаться именно тем, что она искала, хотя могло и не оказаться. Это было похоже на гул, если, конечно, предположить, что в этом мире Лика могла слышать. Лика потянулась туда, откуда, как ей представлялось, исходил гул, и оказалась около огромного пятна лютого холода – местного аналога тех пятен испепеляющего жара, через которые она уже проходила. Здесь гул воспринимался, как рев водопада, но «прислушавшись», она поняла, что за слитным шумом угадывается какой-то вполне определенный ритм. И, как только она осознала это, ритм стал реальностью, и ей оставалось только понять, что это такое.

«Если это похоже на пульс, – сказала она себе, – почему бы этому пульсом и не быть?».

«Допустим, – согласилась Лика со своим предположением. – Но тогда… Тогда, – решила она, – я должна попробовать».

И она потянулась в глубь ледяного ада. Это тоже была боль, только теперь ее плоть не сжигало пламя, а рвали стальные пальцы холода. Ледяной поток принял ее и закрутил в своем вихре. Стремительное движение, сопровождаемое ужасной болью, прерывалось только на краткие мгновения, когда поток, беснующийся в замкнутом пространстве своего собственного лабиринта, ударял ее о стены узилища, за которыми настойчиво гремел ритм чужого сердца.

«Флотский семафор», – решила Лика, и огромным усилием – чего? – оседлала – как? – несущий ее поток.

«Ну, с Богом!» Она заставила поток с грохотом обрушить свое тело на ближайшую из стен. Казалось, что боли сильнее той, что она испытывала до сих пор, быть не может. Она ошибалась. Могла быть такая боль. Такая! Боль!

Она закричала, вернее, закричало все ее несчастное страдающее тело, но, не давая себе пощады и отдыха, она снова бросила свое тело на преграду. И еще раз. И еще. Еще!

– [ВНИМАНИЕ] [!]– просигналила она. – [ТРЕВОГА] [СЛУШАТЬ ВСЕМ].

Ответом ей был удар цунами. Хаотично идущие волны огромной разрушительной силы, сломав ровный ритм пульса, обрушивались одна за другой на стену, о которую билась Лика. С другой стороны.

– П-У-Л-Ь-С[!].

Хаос. Удары все более сильные и такие же бессмысленные.

– П-У-Л-Ь-С[!].

Пауза. Сбой.

– П [!].

Пауза. Удар, удар, пауза, сбой, пауза…

«Ну же! Давай! Мне же больно!».

Пауза, удар, удар, удар… Пауза, короткий удар, длящийся удар, еще один и еще… «Молодец! Ну же!».

– [КТО] [?].

– Н-О-Р.

– Т – Ы [?].

– [ОТСТАВИТЬ].

– [КАК] [?].

– [ОТСТАВИТЬ].

– [ЕСТЬ].

– [СЛУШАЙ МОЮ КОМАНДУ] [!].

– [ЕСТЬ].

– П – О – М [3] [Дробь] [18] [А].

– К – А – Ю – Т – A [N] – [3] – [Дробь] [18] [А] [?].

– [ПОДТВЕРЖДЕНИЕ].

– [КАК] [?] [Я].

– [ИЗВЕСТНО] [ПОСЛЕ] [ОХРАНЯЕМЫЙ ОБЪЕКТ] [ОДИН] [ЛИКВИДИРОВАТЬ].

– [ПОДТВЕРЖДЕНИЕ].

«Она может не понять!».

– [ЛИКВИДИРОВАТЬ] [ОДИН] У – Б – И – Т – Ь.

– [ПОДТВЕРЖДЕНИЕ] [ЛИКВИДИРОВАТЬ] У – Б.

– [ПОДТВЕРЖДЕНИЕ] [НУЖДАЮСЬ В] К – Р – О – В – Ь.

– [РАНЕН] [ПОМОЩЬ] [?].

– [РАНЕН] [ОТРИЦАНИЕ] [НУЖДАЮСЬ В] [ПОМОЩЬ] [НУЖДАЮСЬ В] К – Р – О – В – Ь [МНОГО] [НУЖДАЮСЬ В] [ВЫСШИЙ ПРИОРИТЕТ] [МНОГО] Л – И – Т – Ь – Н – А [Я].

– [ПОДТВЕРЖДЕНИЕ] [ГОТОВ] [КАК] [?].

– [ЖДАТЬ] [ГОТОВНОСТЬ 0] [СРАЗУ ВСЕ] [!].

Она напряглась, совершая что-то, что и сама представляла себе скорее как смутное намерение, потребность, вдохновение и усилие, чем как план и поступок. Но ее интуиция творила чудеса, или это Маска вмешалась, внедрив в нее, Лику, тайное знание? Тайное от нее самой. Так или иначе, мир вокруг нее взорвался, и она поняла, что должна вернуться.

Обратная дорога почти не запомнилась. Ее вел инстинкт. Ничего больше от человека, которого звали Лика, уже не оставалось. Все сожгла боль. И все-таки она добралась. Она снова стояла в зале с мониторами, и перед ней был тот же самый экран, который она как будто бы разрушила некоторое время назад. Или нет?

Сейчас все виделось, как в тумане, как сквозь слезы или как через запотевшее стекло. И мысли были медленными и вязкими, как смола, текущая по коре раненого дерева. Лика напряглась, пытаясь рассмотреть то, что происходило по ту сторону экрана, но скорее угадывала, чем видела, как раскрываются электронные замки кандалов и Йфф вскакивает с койки и бросается к люку, замок которого раскрылся с легким щелчком секунду назад вместе с замками кандалов. Йфф сдвинула плиту люка, выглянула в коридор и, вероятно, не обнаружив там никакой опасности, исчезла за ним.

Лика качнулась в сторону, безошибочно, хотя и по наитию, почти вслепую, отыскивая следующий монитор, и следующий, и другой… Она угадывала путь Йфф по отсекам и переходам крейсера, но у нее уже не было сил вмешаться, и возможности такой не было, как не было уже почти ничего. Даже воля ее ослабела, и замутненный взгляд становился все более равнодушным, пока интерес к путешествию какой-то женщины – смутной, плохо различимой фигуры – по лабиринту огромного боевого корабля не пропал вовсе и Лика не ушла обратно в сон без сновидений, в вечное спокойствие, лежащее по ту сторону Ночи…

Внезапно железная тяжесть навалилась на нее, сковывая тело, как если бы оно оказалось вдруг сделано из быстро застывающей раскаленной стали. Последним – инстинктивным – движением Лика вскинула голову, взгляд ее охватил кипящий вокруг нее бой, и… все кончилось. В ее сознание вошла великая Ночь.

Из небытия ее вырвал яркий свет и грохот, подобный тому, что порождает обрушивающаяся на берег штормовая волна. Девятый вал какой-нибудь. И как волна, исполненная грозной мощи, смывает с берега все, что оказывается на ее пути, камни и песок, деревья и людей, так и эта волна, волна чистого ликующего света, обрушилась на Лику и унеслась прочь, забрав с собой тьму и боль, слабость и беспомощность. Вот только одиночество осталось с ней, остались печаль и гнев, но это, как тут же поняла Лика, было то, с чем ей теперь предстояло жить. Но все-таки жить. Вот в чем дело.

Лика очнулась сразу и вдруг, ощущая себя во времени и месте, в цельности своего бытия: Нападение, Бой, Небытие, исполненное странных снов, Жизнь женщины, которую зовут Лика и которую зовут королева Нор. Жизнь вернулась к ней, или это она вернулась к жизни, вынырнув из темных вод Забвения. Какая разница! Жизнь ворвалась в нее стремительно и беспощадно, словно ураган, заставив отозваться на властный призыв каждую клеточку ее вновь обретенного тела. Она проснулась. Родилась. Воскресла. Она возвратилась оттуда, куда заказана дорога прочим смертным, откуда нет возврата. Она вернулась из-за Края Ночи.

И хотя она знала, что прежней Лики уже не будет, – жалей не жалей, а случившегося не изменить, но и такое с ней уже было. Ничто не ново под луной, не так ли? Она менялась уже, и не раз. И раз навсегда решила – давным-давно, ночью на лесной поляне, став Зовущей Зарю, – что бы ни было и как бы ни было, но она – Лика. А остальное… остальное.

Силы вернулись к ней так, как если бы и не оставляли ее. Вернулась жизнь, и Лика ощутила себя сразу всю, во всем множестве простых и сложных ощущений и чувств, в полноте знания и осознания себя и мира вокруг. Она лежала на койке в помещении 3/18А на линейном крейсере «Адмирал Иййш» – бортовые символы Волна/Кулак Ж785. Она была по-прежнему одета в охотничий костюм из тонкой замши, в котором 43 часа назад приняла бой в Рудных горах на планете Ойг. Сейчас ее штаны и куртка были мокрыми от крови. Кровь заливала лицо, и шею, и кисти рук, вызывая не отвращение и брезгливость, как можно было бы ожидать, но наполняя ее всю легким и пряным ощущением ликующего всевластия, ощущением, знакомым ей по той давней уже ночи, ночи Кровавого Обета. Только вместо боли, которую все еще помнило ее тело, в Лике бурлила сейчас светлая и пьянящая сила, рвущаяся наружу, требующая немедленного действия, обещающая победу во всем, чего бы ни пожелало ее сердце, бьющееся ровно и мощно, как пульс вселенной. Но Лика не спешила. Она укротила рвущуюся наружу мощь и «прислушалась» к МИРУ ВОКРУГ. В каюте она была не одна. У выходного люка, прислонившись спиной к переборке, стояла женщина, казалось, находившаяся на пределе нервного напряжения. Знакомая Лике женщина. Женщина, на которую она могла положиться. Друг. Вот именно, друг.

А на полу, рядом с койкой, на которой все еще лежала без движения и видимых признаков жизни Лика, валялись… валялось… «Как об этом сказать?» Уже не жизнь, а последние капли биологической энергии, отличающей живое от неживого, покидали то, что еще несколько минут назад было флотским офицером. Капитаном второго ранга.

«Ну что ж, приятель, – мелькнула холодная мысль. – Ты сам выбрал свой путь».

«Пора», – решила она, выждав еще одно томительное мгновение, и сразу ожила, перетекая из положения лежа навстречу терпеливо ожидающей обещанного чуда подруге.

– Здравствуй, Йфф, – сказала она, улыбнувшись, и увидела свое отражение в голубых глазах княгини Яагш. – Спасибо.

Йфф была бледна, и белизна ее кожи находилась в резком контрасте с угольной чернотой ее разорванного в нескольких местах мундира. «Ты дралась, княгиня. Ты отчаянно дралась». Лика знала, что пришлось пережить жене Виктора. Она могла представить себе, как убивала та голыми руками дежурившего у «Пленителя Душ» офицера, как рвала его плоть, чтобы пролить на Лику спасительный поток крови, и Лика чувствовала, что, хотя княгиня и измучена выпавшими на ее долю испытаниями, хотя нервы ее и напряжены до последнего предела, силы не оставили Йфф. Более того, Лика узнала сейчас, что несколько дней назад с Йфф случилось что-то настолько ужасное, что-то, выходящее за пределы человеческих возможностей, что-то такое, от чего железная Йфф, которую она знала прежде, исчезла навсегда, став совсем другим человеком – стальной Йфф. «Такая процедура или убивает, или закаляет. Этот меч…».

«Мы все меняемся», – философски подумала она, вспомнив, что и сама вернулась из своего Квеста другой.

– Ты как, красавица? – спросила Лика, имитируя свой прежний стиль.

– Я в норме, – спокойно ответила Йфф.

– Это хорошо, – кивнула Лика, стараясь не обращать внимания на лютую стужу, поселившуюся в глубине глаз капитана. – Скажи, ты сможешь пилотировать крейсер в одиночку?

– Смотря что ты имеешь в виду, – рассудительно ответила женщина.

– Вернуться на Ойг.

– Ойг?

– Крейсер два дня назад стартовал с Ойг, – объяснила Лика. – Сейчас мы в шестом секторе.

– Если «Иййш» стартовал с Ойг, значит, весь маршрут находится в памяти вычислителя. Смогу.

– Это хорошо, – улыбнувшись, повторила Лика, которой на самом деле улыбаться не хотелось. – Потому что сейчас я буду их убивать. Мне не хотелось бы сдерживаться…

Она посмотрела на Йфф и получила наконец ответную улыбку. Бледную тень солнечной улыбки графини Йффай.

– Не могу гарантировать, что нужные для пилотирования люди переживут ближайшие полчаса, но если тебе кто-нибудь нужен…

– Мне никто не нужен, – ответила Йфф, нагибаясь и подбирая с пола разрядник убитого капитана второго ранга.

– Тем лучше, – усмехнулась Лика, направляясь к люку. – Держись за моей спиной…

Упавшую на Дворцовую площадь тишину разорвал сухой речитатив барабанной дроби. Звуки, рождаемые узкими и длинными гегхскими барабанами, напоминавшие треск ломаемых сучьев, резко и нервно звучали в сухом морозном воздухе. Через секунду к барабанам присоединились флейты, и Лика почувствовала, как шевельнулась в ней Маска, вознося ее ввысь, в мир резких и точных деталей, холодного расчета и одиночества. Здесь, на уровне сухой бухгалтерской прозы существования, Лика остановила свое нервное Золото властным усилием воли, как будто взяла под уздцы норовистую пугливую кобылу. Безумная поэзия нечеловеческих скоростей и грозной боевой мощи манила, звала ее вверх, но Лика чувствовала, что сейчас не время для сказки. Суд, тем более такой суд, не приемлет эмоций.

Между тем, ритм гремящих барабанов ускорился, взвизгнули догоняющие их флейты, и гвардейское каре – сомкнутый строй, окрашенный в синее с золотом, выстроившийся вдоль восточной колоннады, совершил перестроение. Слаженным движением шестнадцать рядов гвардейцев сделали по три шага влево или вправо от центральной линии. Каре раскололось надвое, и в нем открылся узкий проход, «последняя дорога» для тех, кому барабаны и флейты выпевали сейчас «Проклятие в спину» – древний приговорный марш, не звучавший под аханскими небесами уже много веков, с тех давних пор, когда в крови и огне исчезло королевство Гегх.

Первым в проход вступил королевский нотариус виконт Шиэр. Он был одет в черный муаровый плащ, олицетворявший истину. В руках он нес свернутый в трубочку пергаментный свиток с прикрепленным к нему на алом шнуре блоком-накопителем. На пергаменте коротко, а в памяти накопителя длинно и подробно, со всеми возможными деталями, были изложены свидетельские показания и личные признания преступников, выбитые из них за короткие два дня костоломами графа Саара. Впрочем, преступникам, вины которых изобличали эти документы, прошедшие 46 часов короткими показаться не могли.

За Шиэром медленно двигался одетый во все белое глава королевского трибунала. В левой руке старый барон Цэй нес приговор. Этот свиток отличался от уголовного дела только цветом шнура, по традиции, темно-желтого. В правой руке судьи лежало «Милосердие короля» – длинный трехгранный кинжал, дарующий осужденному легкую смерть. Следом за Шиэром и Цэем плечом к плечу вышагивали два меча королевы, за спинами которых тащился первый из преступников – контр-адмирал Сурайша. Выглядел Сурайша неважно, но упасть или сгорбиться ему не давал натянутый стальной поводок, захлестнувший шею и заставлявший тянуть голову вверх, к плывущей над ним гравитационной платформе.

За Сурайшей шли остальные, длинная цепь виновных – 47 офицеров и 132 нижних чина, – приговоры которых заканчивались словом «смерть». При появлении каждого из них на площади публика, стоявшая на временных трибунах, установленных вдоль западной колоннады, испускала гневный выдох, звучавший, как грозный неясный гул, сливавшийся с боем барабанов и высокими голосами флейт.

Лика слышала приговорный марш и гневное дыхание толпы, смотрела на осужденных, выходивших на середину Дворцовой площади, но думала не о них. Медленно поглаживая ладонью правой руки серый шар, лежащий в ее левой руке, и ощущая иглистое морозное покалывание, идущее к ней от «Пленителя Душ», слушая и не слыша, видя и не различая деталей, она думала сейчас о другом. В сущности, это была даже не мысль, а сожаление. Она обвела взглядом широкую торжественную площадь, зажатую между дворцом – великолепной фантазией на тему гегхских крепостей, – двумя сдвоенными колоннадами и набережной, и окончательно поняла, вернее, приняла то, что, возможно, и даже скорее всего, видит все это в последний раз. До этого момента ей было как-то недосуг ни подумать о жестоких последствиях войны и предательства, ни попечалиться о потерях, случившихся и предстоящих. Не до того было, довлела над ней и ее поступками постылая злоба дня. Но теперь, когда в окружении свиты Лика стояла на балконе своего дворца, законченного постройкой всего лишь четыре года назад, она наконец нашла время и место, чтобы посмотреть на события последних дней как бы со стороны. Увы, ничего нового она не увидела – как, впрочем, и следовало ожидать, – но зато оценила случившееся с той степенью определенности, которую за годы жизни в империи не только научилась видеть за внешними фактами, но и привыкла ценить и искать. Потому что вино отдельно, и вода отдельно. Желаемое и действительное зачастую не одно и то же, и тот, кто их путает, обычно долго не живет или недалеко уходит.

Барабаны и флейты смолкли, и над площадью снова повисла тишина, нарушаемая только плеском невысоких пологих волн, накатывающихся на гранитные плиты набережной, да криками чаек. В этой тишине нотариус и глава трибунала с торжественной медлительностью подошли к подножию балкона и, поклонившись королеве, поочередно передали свитки, которые принесли с собой, двум лейтенантам гвардии, ожидавшим их внизу. Мечи низко поклонились, приняли свитки и, не мешкая, скрылись за маленькой золоченой дверцей, врезанной в стену дворца прямо под балконом. Быстро поднявшись по внутренней винтовой лестнице, они появились за спиной Лики и, обойдя свиту по кругу, подошли к ней сбоку. Секунду помедлив, Лика передала шар стоявшей слева от нее Цо Йёю и повернулась лицом к гвардейцам. Последовали ритуальные салюты, после чего Лика приняла из рук своих флигель-адъютантов два свитка с висящими на них блоками-накопителями и передала их королевскому секретарю.

– Читайте, – приказала она, и секретарь, задействовав коммуникатор, начал читать обвинительное заключение и приговор верховного суда. Его голос, усиленный динамиками, во множестве размещенными вокруг, заполнил площадь.

– По слову королевы, по неотъемлемому праву правой руки Блистающего… – Преамбула будет звучать полторы минуты, затем последует перечисление проступков, преступлений и непрощаемых грехов. Тяжких грехов, страшных преступлений, закованных в сталь имперских законодательных форм. Пройдет не менее получаса, прежде чем секретарь дойдет до приговоров, которые она же сама и продиктовала прошедшей ночью, ознакомившись с «допросными листами».

«Мало не покажется», – подумала она, равнодушно рассматривая преступников, сгрудившихся на середине мощенной гранитом площади. Их было много, преступников. Много больше, чем полагала она тогда, когда очнулась на борту крейсера от «очарованного сна». При воспоминании об этом, снова напряглись мускулы и Маска начала взлет, но Лика ее остановила.

«Расслабься, милая, все позади», – сказала Лика то ли себе, то ли Маске, то ли обеим всеете, и Маска подчинилась, сбрасывая напряжение.

Естественно, Лика погорячилась, когда сказала Йфф, что той придется вести крейсер в одиночку. Вернее, когда сказала, что не собирается брать пленных. Ею управляли эмоции, что было понятно, хотя и непростительно. «Головой думать надо, – не уставал говорить Федя. – Головой!» А она чем думала, если думала вообще?

Ей потребовалось 12 секунд – спасибо, хватило ума отдышаться, остановившись перед броском, – чтобы понять, не все так просто. Ведь как бы много ни узнала она в своем путешествии в Зазеркалье, истинное положение дел в империи оставалось для нее неясным. А значит, нужны были пленные, и прежде всего, конечно, старшие офицеры крейсера, которые должны были, просто обязаны были знать, что, черт возьми, происходит на самом деле. И пусть даже эти офицеры знали немного, но этого немногого должно было хватить, чтобы ответить на самые простые, насущные вопросы, типа, кто, что и почему? Ведь неспроста они охотились за ней, как за дичью, и не убили ее не просто так, из жалости или по случаю, и «Пленитель Душ» оказался в их руках не случайно. А вот печати на их памяти не могли быть такими уж серьезными, чтобы ее, Лики, дознаватели не смогли их взломать. Не те это были люди, и возможности их были наверняка скромнее, чем у императорской гвардии или у Легиона. А если и этого мало, то и другие резоны имелись, чтобы не рубить сплеча. Она могла, конечно, захватить рубку. О да! Она могла. И вряд ли нашлась бы сейчас на крейсере сила, способная остановить ее кровавый рейд. Но захват рубки не гарантировал Лике того, что экипаж «Адмирала Иййша» будет выполнять распоряжения, оттуда приходящие, но ведь и она не могла одновременно находиться во многих местах, а потенциально опасных для их с Йфф плана мест было на крейсере хоть отбавляй. В конце концов, прижатые к стенке путчисты могли и покончить с собой от отчаяния и ужаса, прихватив и весь корабль с находящимися на борту правыми и виноватыми. Но с другой стороны, пораскинув мозгами, Лика пришла к выводу, что сделать все можно гораздо лучше. И она это сделала.

«Отдышавшись», Лика подумала немного, прокрутила проблему так и эдак, перебрав за считаные секунды сотни, если не тысячи, вариантов, и начала действовать. Первым делом она соорудила из ошметок форменных брюк убитого нечто вроде рюкзачка или сидора, в который и запихала серый каменный шар, оказавшийся на поверку гораздо более легким, чем должен был быть шар такого объема, сделанный из камня. Из любого настоящего камня. Закрепив добычу на спине, чтобы и при ней была, и рук не связывала, Лика взялась за терминал вычислителя. В корабельной инфосети секретов и преград для нее теперь не было. Побывав частью этой системы, прожив в ней целую жизнь, Лика знала теперь эту сеть даже лучше, чем те, кто ее разрабатывал, настраивал и использовал. Через ничтожно малый отрезок времени она узнала все, что ей следовало знать: сколько людей входит в первую ночную вахту и на каких постах они находятся, скорость и курс крейсера и время, оставшееся до следующего запланированного контр-адмиралом прыжка. Узнала она и то, что сам Сурайша отдыхает сейчас в своей каюте, вернее спит, точно так же, как и командир крейсера, капитан Сшаарачан. И это было немало, потому что позволяло ей спланировать свои действия применительно к ситуации и времени, отпущенному ей обстоятельствами. Но кроме того, смутное знание, оставшееся у Лики от времени, когда она бесплотным духом блуждала по корабельной сети, получило подтверждение. Кроме них с Йфф на борту крейсера находились и другие пленные: пять офицеров и три нижних чина, прибывшие на крейсер вместе с княгиней, и сорок три человека с Ойг. Эти последние были ее собственными людьми – чиновники, свитские офицеры, гвардейцы и военные, захваченными мятежниками в ходе налета на планету. Все они были преданы ей лично, преданы своему королевству и империи. Большинство из них вполне сносно владело оружием, а некоторые, как, например, королевские гвардейцы, были настоящими профессионалами. И значит, в предстоящей операции она не должна действовать в одиночку. Лика могла рассчитывать на помощь умелых, но, главное, верных людей. Это меняло планы, делая их намного более реалистичными, хотя и менее кровавыми. Теперь Лика видела, что, как и в какой последовательности она должна была сделать, чтобы захватить крейсер и целым привести домой, что имело свои преимущества и свою отдельную ценность. Ведь на Ойг не было сейчас ни одного боевого корабля, а корабль, как она уже поняла, ей еще понадобится. И весьма скоро. И в этом смысле линейный крейсер был просто подарком судьбы. А экипаж… Что же, поблизости все еще дрейфовал израненный крейсер Йфф, на борту которого тоже оставались преданные люди, и два фрегата могли пригодиться. Пусть не ей самой, но ее людям, которые останутся хранить ее королевство.

Теперь она знала, что сможет провести захват крейсера без кровопролития. Для этого и стараться-то особенно нужды не было. Надо было только отключить систему слежения и выпустить из заточения своих людей. С ними был обеспечен не только захват ключевых постов крейсера, но и дальнейший их контроль. А вот после этого можно было уже вызывать сюда уцелевших членов экипажа с крейсера Йфф и идти на Ойг.

Так все и произошло, и теперь…

– Контр-адмирал Сурайша, – объявил секретарь.

Секретарь трибунала сделал шаг по направлению к одиноко стоящему контр-адмиралу и поднял над головой «Милосердие короля». Полированная сталь клинка отразила луч по-зимнему неяркого солнца.

– Виновен, – тихо сказала Лика, не отрывая взгляда от трехгранного клинка. – Да свершится правосудие.

Ее голос услышали все, и секретарь опустил кинжал. Милосердного удара в сердце не будет.

В полной тишине, печатая шаг, к осужденному уже шел палач – доброволец из ее личной сотни. Глядя на этого стройного темно-русого парня, приближающегося к замершему на ветру контр-адмиралу, Лика невольно сжала ладонями «Пленителя Душ». Да, этот Камень в ее руках мог творить чудеса. Страшные чудеса…

Ничего чудесного, впрочем, в «Пленителе Душ» не было. Это был Камень. И все. Всего лишь Камень. Ни больше и не меньше. Что чудесного в двигателе внутреннего сгорания или в компьютере? Для нас ничего. Для наших предков и некоторых современников – много, но от этого ни мотор, ни комп не стали чем-то вроде магического амулета или волшебной палочки. И Камень не стал. Лика все это прекрасно понимала, но, пережив то, что ей пришлось пережить, в частности, и из-за этого проклятого «Пленителя», она вынуждена была себе это все время напоминать. Иначе впору было впасть в самое что ни на есть дремучее мракобесие. Ее путешествие на Ту Сторону Ночи такое к себе отношение вполне позволяло, если, конечно, не думать. А если подумать, то в том, что с ней произошло, не было никакой мистики, ничего такого, что было бы невозможно понять и принять, оставаясь в рамках рационального мышления. И ведь Камни дали ей возможность узнать все, что было необходимо для правильного понимания ее, Лики, фантастического Квеста. Да, конечно, все это было запредельно странно, временами страшно, «готично», как любил выражаться Веня Куприянов – ординатор неврологической клиники, где Лика проходила практику в давние уже времена. И все же, несмотря на все изыски и навороты сюжета, случившееся было не только сложно, но и просто. Как посмотришь, так и будет, но в любом случае не сказка, а быль. Не происки богов и чародеев, а эманация разума, пусть и не человеческого, вот и все.

По-видимому, Черные Камни являлись не просто инструментами, созданными когда-то где-то некими разумными существами для своих не вполне понятных или вовсе не понятных целей. Кто бы ни были эти Древние, что бы с ними не произошло четверть миллиона лет назад, они были великими мастерами. Им было доступно многое из того, что кажется невероятным даже для современной, сильно продвинутой науки Аханской империи. Как действуют Камни, что они делают на самом деле и почему? На большинство этих и подобных им вопросов ответов не было до сих пор. Никто не смог выяснить даже того, откуда они черпают энергию. Камни и теперь, через три тысячи лет после основания империи, оставались такими же таинственными артефактами, какими, очевидно, представлялись первым аханкам и црой на заре цивилизации. Однако никакой магии, никакого колдовства в них не было, а то, что было, являлось лишь технологиями другого уровня. Из всего этого, однако, не следовало, что рационально мыслящий человек должен был при встрече с этим чудом развести руками и сказать – не понимаю.

«Понимаю. Ну как умею, так и понимаю, но ведь понимаю!».

Лика не сомневалась, что ее понимание произошедшего достаточно примитивно, но тем не менее даже оставаясь в границах простой «бытовой» логики и оперируя теми фактами, которые имелись в ее распоряжении, она могла объяснить все – ну почти все – чудеса своего Квеста. И объяснение это не казалось ей противоречивым.

Камни создавали, создали, свою собственную вселенную, встроенную в объективно существующую вселенную. Создатели Камней знали о Мире много больше, чем знали аханки, люди или црой, чем знали вуспсу, достигшие своего расцвета пять тысяч лет назад. Более того, возможно, Древние немало поработали в свое время, изменяя вселенную, обустраивая ее, приспосабливая к своим нуждам. Была ли множественность реальностей чем-то изначально присущим космосу, или это был результат деятельности Древних? Точного ответа у Лики, конечно, не было, но она вынесла из своего путешествия стойкое впечатление, что здесь без промысла Древних не обошлось. Но в любом случае очевидно, что именно Камни объединяли все эти реальности в одно целое, точно так же, как соединяли «тропинками» внепространственных переходов объекты, находящиеся на огромных расстояниях один от другого.

Камни существовали долго. Тысячи, десятки, а возможно, и сотни тысяч лет они поддерживали созданную когда-то систему. И все, что находилось внутри системы, все, что являлось ее частью, было доступно воздействию и контролю Камней. Само время становилось частью этой вселенной внутри вселенной и, значит, было открыто для манипуляций Камней. Кто знает, было ли то, что видела Лика, просто «записью» событий, или Камни были способны разрывать не только Пространство, но и Время, открывая двери в прошлое так же легко, как и в иные Реальности? И то и другое могло оказаться правдой, но при этом оба объяснения были вполне «научны», хотя аханская наука на такое способна и не была.

Не наделенные собственным разумом, не обладая свободой воли, не преследуя собственных целей, Камни тем не менее жили своей псевдожизнью. Они, конечно же, не были разумны, но обладали неким подобием искусственного интеллекта. Они были нейтральны, как и положено машине, но человек, находящийся с ними в связи, вероятно, мог получить от них помощь, не универсальную, возможно, даже не эффективную, но помощь. Чего Лика не знала, так это того, как она сама вступила в этот странный союз. Почему Камни ее приняли? Единственное разумное объяснение, которое у нее имелось, связывало этот факт с Золотой Маской и тем, что произошло с Ликой в Саркофаге. Это звучало логично, ведь и принцесса Сцлафш, судя по всему, прошла тот же путь. Однако был еще Вер, который являлся обычным человеком и лишь надевал на себя Серебро, точно так же, как делала это Вика.

Вообще, у Лики было немало вопросов, на которые пока не было ответов, но ни один из них не носил принципиального характера. Во всяком случае, к мистике это не имело отношения. Может быть, к эзотерике, но не к мистике. Ей интересно было бы узнать, в какой мере ее путешествие было создано ее собственной психикой, боровшейся с воздействием «Пленителя Душ», а в какой реальностью мира Камней? Действительно ли она говорила с принцессой и Ойном, и если да, то, как это возможно? С кем на самом деле она говорила? С Вером? Со своим воображением? Или с образом Вера, запечатленным и сохраненным на века в «памяти» Камней? Внутреннее ощущение было такое, что все – правда, хотя и воображение ее, судя по всему, поучаствовало в творении реальности сна тоже. И все-таки Лика чувствовала, все это происходило на самом деле, и, значит, вошедший во вселенную Камней продолжает в ней пребывать даже после того, как закончил свое физическое существование? Но если подумать, был ли этот вопрос более актуален и фантастичен, чем-то, что в ней самой проросла и стала ее неотъемлемой частью настоящая графиня Ай Гель Нор? Ведь, если верить Феде, которого она не раз расспрашивала о графине и ее памяти, матрица не содержала ничего личного. Только факты жизни, знания, но не эмоции. Но именно эмоции женщины-барса, едва ли не оборотня, так уютно устроились в Ликиной душе. И чьи же это были эмоции? Довольно заурядной, как выяснила Лика, «больной на голову» графини или ее собственными? Если кто-то и обладал таким характером, то уж скорее та, давно погибшая на Легатовых полях фурия, а не эта бледная немочь. Но тогда откуда это в Лике? Откуда?

«Узнается, – думала она. – Когда-нибудь узнается. Или нет».

Палач приблизился к контр-адмиралу на два шага, и тишина стала мертвой. Кажется, даже ветер утих, и морские волны затаились, боясь потревожить торжественную и страшную тишину. Прошелестел меч, вырванный уверенной рукой из ножен, и палач ударил. Казнимый был флотским офицером, он мужественно встретил первый удар и сдерживал себя, свою рвущуюся наружу суть, свое страдающее Я, сколько мог – три удара. Много больше, чем мог выдержать обычный человек. Но потом человеческая природа взяла свое, и он закричал. Контр-адмирал Сурайша кричал долго – пятьдесят один удар ритуальной казни – и умирал долго, платя за свое предательство всю цену сполна.

Собравшихся на площади людей его смерть ввергла в ужас. Даже ее гвардейцы побледнели – Лика отчетливо видела их лица – даже циничная, многое в жизни повидавшая Цо закусила губу, но ей самой все это уже было неинтересно. Вот сразу после воскрешения… Тогда да. Тогда она была готова сама рвать предателей на части, на мелкие куски. Своими руками. А теперь… Теперь все это было лишь формальностью, данью закону и политикой. Суд состоялся, приговор вынесен, преступники понесли наказание. Закон суров? Да, он суров. Древние традиции жестоки? О, они не просто жестоки, это просто варварство какое-то, а не традиции культурной нации. Но зато память о Королевском Суде останется жить. Ей предстоит долго тревожить сон ее подданных и ее врагов. И это правильно, потому что если она собирается вернуться – а она непременно вернется! – то свое возвращение следует готовить загодя. Политика – она и в Ахане политика. В Ахане даже, может быть, больше, чем в иных местах.

– Вероятно, ты знаешь, что делаешь, – сказала Йфф.

За окнами дворца стояла глухая ночь. Даже звезд не было видно на закрытом тяжелыми снежными тучами небе, и лишь далекое зарево ярких огней столицы чуть подсвечивало оцепеневший в зимней спячке парк и нижние кромки облаков. Ночное освещение было выключено. Лика любила смотреть на темные деревья. Раньше любила, а теперь… Она только что вернулась с короткого совещания с остающимися, с теми, кто будет хранить королевство в ее отсутствие. Конкретно она говорила с нелегалами. Им предстояло уйти в Тень, и то, что она говорила Фате и ее мужу, Саару и другим кагой, не предназначалось ни для чьих ушей, кроме их собственных. Другие, те, кто будет работать в королевстве легально, даже не будут знать о том, что эти люди остаются. Официально все они улетали вместе с королевой. Впрочем, у Фаты оставались два фрегата и королевская яхта «Чуу» и маршрут, защищенный невскрываемым кодом, ключи от которого хранились у Фаты и ее мужа под очень серьезными печатями. Если возникнет необходимость…

– Куда мы направляемся? – спросила Йффай, не дождавшись отклика на свое первое замечание.

Куда? И в самом деле, откладывать этот разговор и дальше было нельзя. Еще сутки, максимум двое, и они должны были покинуть Ойг и империю. Если не произойдет ничего экстраординарного, то через двое суток. Если произойдет – сразу же, как только возникнет необходимость. Но в любом случае Йфф должна знать. И не просто знать, ей предстоит понять и принять такое, что, несомненно, многое изменит в ней и для нее. Но и начать разговор было не просто, потому, вероятно, и тянула Лика до последнего. Гораздо легче было бы воспользоваться «Пленителем Душ», вот только не могла Лика этого сделать. Не с Йфф. С кем угодно, даже с Фатой – встань так вопрос, – но с Йфф нет. И теперь…

– Йфф, – сказала она как можно более мягко. – Мы не можем лететь в Тхолан. Молчи! – остановила она подругу, хотевшую что-то сказать, может быть, и возразить. – Я знаю Йфф! Я все знаю и все понимаю. Ё… Мой Ё тоже там.

Она осеклась, и впервые за долгие годы на ее глаза навернулись слезы. Один мертв, а другой… Она вспомнила двух мужчин, идущих через канализационный тоннель и последнее объятие.

– Они прорвутся! – решительно сказала она и ударила кулаком по столу. – Прорвутся!

И остановилась, удивленно глядя на осколки закаленного стекла, из которого был сделан стол.

«Я что, разбила его кулаком? – Она недоверчиво посмотрела на свои длинные изящные пальцы, все еще сжатые в кулак. – Это я так психую? Великие боги!».

Но додумать мысль она не успела; вскочившая из своего кресла Йфф сжала ее в объятиях и начала целовать, приговаривая таким голосом, каким, верно, говорила со своей дочерью:

– Не плачь! Не надо! Ты же сильная! Я с тобой… До конца… Я…

И Лика тоже обняла Йфф. Так они и стояли минуту или две, ничего не говоря, но сказав друг другу все, что нужно и можно сказать. Все, да не все, и невысказанное все равно предстояло сказать.

– Йфф, – Лика сказала это, не разжимая объятий, – есть одно место, о нем никто ничего не знает, и мы сможем там…

– Ты говоришь о земле Абеля? – тихо спросила Йфф.

– Что? – Лика не могла поверить в то, что услышала, но интуиция, ее интуиция, которая была уже сродни ведовству, сказала ей: «Да. Да, Йфф знает, как бы странно это ни было».

«А впрочем, что здесь странного? – спросила она себя, и сама же ответила. – Вполне нормальный ход с его стороны».

– Ты знаешь, – признала она.

– Знаю, – подтвердила Йфф, отстраняясь и глядя Лике в глаза.

– Давно?

– Десять лет. – И добавила, предупреждая вопрос Лики: – Старшая Э поставила мне печати.

Вот так просто. Проще некуда. Вика поставила печати, как поставила их когда-то и ей самой. Мог бы и Меш, но в данном случае Вика была лучшим кандидатом в восприемники. И в самом деле, кто же еще, если не самый близкий человек? И Федя ей все рассказал. Ну пусть не все, но основное наверняка. Федя благородный, знал, на что идет, чем рискует, но все равно рассказал. Не захотел жить во лжи. Ай да Федя, ай да сукин сын! А она? Йфф девочка не простая. Это выглядит она, как какая-нибудь Дюймовочка – куколка бриллиантовая – но на самом-то деле она настоящая, без дураков и наигрыша, аханская аристократка. Княгиня, графиня, баронесса… Что еще требуется? Так она еще и флотский офицер, а это, как ни крути, традиция. Нет, не так. Традиция с большой буквы. И все-таки Йфф приняла и прожила с этим десять лет, родила Феде дочь, и ни словом, ни взглядом – даже ей, Лике! – не показала, что знает. Чудны дела твои Господи! Воистину чудны!

– Ну, так, значит, так, – сказала Лика, автоматически повторив любимую присказку Феди. – Значит, на Землю…

Глава 12. МЕТЕЛЬ.

За Перекатом тракт сначала вильнул вправо, обтекая поросшее могучими дубами подножие Бобра, и две или три мили тянулся почти по самому берегу Норовы между окрашенной уже в цвета осени рощей и быстрой холодной водой, шумевшей на острых камнях. Но затем дорога решительно свернула к западу и начала подниматься на высоты Первой Гряды. Шум речного потока остался позади. Воздух стал суше, а солнце поднялось выше и светило теперь из-за спины, бросая их длинные тени под копыта неторопливо идущих в гору лошадей.

Эта часть пути оказалась не трудной и даже приятной. Сделав в начале подъема один лишь краткий привал, за час до полудня они ехали уже через редколесье гребня гряды. Из-за частых в этих местах свирепых северных ветров деревья по обеим сторонам тракта росли с наклоном к югу. К тому же по этой или иной неизвестной Мешу причине деревья настолько далеко отстояли одно от другого, что лес казался прозрачным и на самом деле просматривался на многие десятки метров во все стороны. Сияющее золото осени наполняло его, как светлое вайярское вино хрустальную чашу, и зрелище это нравилось Мешу не только потому, что было божественно красиво, но и потому, что устроить в таком лесу засаду было не просто. Впрочем, как не уставал повторять Виктор-Ворон,[50] засаду можно устроить везде, хоть в чистом поле – было бы желание, время и умение. А опасность, ждущую их впереди, Меш чувствовал с раннего утра, с того самого момента, когда в предрассветных сумерках они, он и Сиан, выехали с постоялого двора в Птичьем Бору и начали свой дневной переход, который, если планы Меша осуществятся, должен был завершиться уже в вечерних сумерках в Горянке – крошечном городке, приютившемся на восточном склоне Второй Гряды. Третья Гряда, которую чаше называли Железной Стеной, была их целью, но до столицы Сиршей было еще как минимум три дня пути. А вот цитадель Сиршей находилась намного ближе, но дело было в том, что там их никто пока не ждал. К сожалению.

«Подумаешь о дурном, оно и случится». – Ощутив укол внезапной тревоги, Меш бросил взгляд на север.

О погоде он вроде бы и не думал, но «дурное дурному сродственно», как говорят в Вайяре. Думал об одном, случилось другое. Стужок, легонько поддувавший по временам с самого утра, явно усиливался. Холодный северный ветер, застигший путника в пути, да еще и на высотах, и сам по себе неприятность не из последних, но дела, судя по тому, что видел, а главное, чувствовал сейчас Меш, обстояли значительно хуже. Их ожидала метель. Первана – первая в году, обычно короткая, но зато яростная зимняя буря.

С холодного севера, с вершин Ледяного хребта на крыльях стремительно набиравшего силу стужка приближался грозовой фронт. Тяжелая масса иссиня-черных чреватых снегом туч наползала на все еще пронизанное солнечным светом безмятежно-голубое, но быстро темнеющее небо над их головами. Меш по-волчьи втянул носом воздух и покачал головой. Сомнений не было, он знал, пройдет не более получаса, и начнется снегопад, который ближе к вечеру выродится в метель. Но метель, как тут же понял Меш, была только метелью. А вот запах опасности, который он только что почувствовал, был недвусмысленным напоминанием о том, что они находятся на чужой земле, где нет друзей, и помощи ожидать не от кого.

Чужой, опасный и нетерпеливый интерес, заставлявший шевелиться волосы на его загривке, был уже привычен, и Меш не склонен был уделять ему больше внимания, чем он того заслуживал. Хотя за последние несколько часов враги – а то, что это были враги, он знал наверняка – явно сократили дистанцию. Однако теперь Меш уловил чужое дыхание и где-то впереди, не очень близко, но вряд ли по-настоящему далеко. Он оглянулся через плечо на едущую в нескольких шагах позади него Сиан и встретил ясный взгляд и чарующую улыбку, расцветшую на ее дивных губах. Секунда, краткий миг, вместивший тем не менее много больше, чем мог бы содержать даже долгий и откровенный разговор, и женщина, глаза которой только что заглянули ему прямо в душу, чуть приподняла уголки губ. На мгновение под верхней изящно очерченной губой мелькнули белоснежные клыки, и Меш задохнулся от любви и нежности. Горячая волна обдала его с головы до ног, прогнав тревогу, победив холод.

Такую улыбку – «дивный привет» – мечтает получить от любимой дамы любой кавалер. По обычаю, такая улыбка находилась за гранью приличия, потому что означала недвусмысленное приглашение и даже поощрение, если не приказ, быть решительнее. Однако н'Сиан, родившая ему троих детей, могла позволить себе и не такое, не уронив чести и не умалив достоинства. Вот только «дивный привет» был послан Мешу тогда и там, где и когда ни о каком «сладком» продолжении, во всяком случае, в ближайшие часы, и мечтать не приходилось. Но сердце дрогнуло, и душа запела, и, значит, Сиан опять угадала верно, и сделала то, что должно. Потому что «с поющей душой», как верно заметил старый пьянчуга С'Тияш, «кавалер может станцевать менуэт даже с Бледной Девой».

И ведь так уже было. Так. Почти так. Иначе. Но юная красавица, голубые глаза которой были темны от непролитых слез, робко приподняла уголки губ, и сердце Меша дрогнуло, пропустив такт.

Это случилось много лет назад. Меш шел в Железную Башню, и чутье подсказывало ему, что обратной дороги не будет. Но его дорога была «тропою Чести и Долга», и он не мог свернуть, остановиться или повернуть назад, потому что на этом пути компромиссы невозможны. И так все сложилось тогда, так мучительно и так безнадежно неправильно, что он едва не поддался искушению протянуть руку Тени. Болела душа, сердце сжимала жалость, не к себе, но к ней, оставшейся стоять у циклопической лапы Мертвого Льва, глядящей вслед уходящему навсегда Мешу. Весь долгий путь, триста метров по диагонали через мощенную старым булыжником Львиную площадь, он чувствовал спиною ее взгляд, но не посмел обернуться. Оборачиваться с Пути и так плохая примета, но посмотреть на Сиан – пусть и в последний раз – было выше его сил, тяжелее Долга, страшнее смерти.

И все-таки он оглянулся тогда. Уже на ступенях старинного дома, облицованного снежно-белым мрамором, за три шага до плиты матово-алого стекла, прикрывающей вход в штаб-квартиру тайной политической полиции империи, Меш задержал свой шаг и посмотрел через плечо назад. И он увидел одинокую фигурку, застывшую между лапами огромного базальтового зверя. Увидел ее божественно прекрасное лицо, печаль, и страх, и невыплаканные слезы в ее волшебных глазах и уже было пожалел о том, что сделал, но вдруг… Как она поняла, что триста метров для него не расстояние? Откуда узнала, что Меш видит ее так же ясно, как если бы она стояла в двух шагах от него? Что вообще, во имя Бородача,[51] творилось тогда в ее душе?

Но вдруг робко дрогнули и стыдливо приподнялись уголки ее губ, и два белоснежных клыка на краткое мгновение показались из-под верхней губы. И сердце Меша дрогнуло, сбивая ритм, и он почувствовал, как наполняется его душа суровой силой, способной противостоять всему, что могут предложить ему, принцу Меш-са-ойру, люди и боги. Он улыбнулся Сиан, не зная, способна ли она увидеть его улыбку, и отвернувшись, бестрепетно вошел в Башню, чтобы выполнить взятые на себя обязательства. Вот как случилось, что, выйдя из Башни через восемь дней, обласканный нежданной щедростью императора, превратившись из беглеца и изгоя в князя, он более не мучил себя сомнениями и, увидев Сиан снова, не откладывая и не стесняясь присутствия посторонних, сразу же объявил ее своей женой.

Они поженились десять лет назад, и все эти годы Меш не переставал удивляться истинному чуду их невероятной встречи и тому, что все эти годы ее Любовь и Преданность звучали в унисон его собственной Любви и Служению. Меш знал доподлинно и помнил во всех деталях, когда и как огонь любви, вспыхнувший в его гневливом сердце, победил черное пламя ужаса и вины, в которых корчилась его душа, обреченная платить цену свободы. Он полюбил Сиан, еще не зная, какая светлая и стойкая суть заключена в образе девушки-мечты, пришедшей, как ему показалось вначале, не иначе как из Мира Грез; какое мужественное и веселое сердце бьется, скрытое за дивными холмами ее грудей. Воплощение любви земной поразило Меша и зажгло его кровь, но дальнейшие события показали, что дар богов был недостаточно им оценен и понят был поверхностно, если не сказать, примитивно. Боги, в своем щедром величии, не просто спасли н'Сиан через него, Меша, и не только вернули к жизни самого Меша, используя ее, как причину и инструмент. Всеблагие даровали Мешу нечто неизмеримо большее. Они позволили ему узнать счастье истинного Подвига Любви, притом Любви Разделенной между ним, князем Мешем принцем Сиршем, и ею, княжной Сиан принцессой Вейж. За что он удостоился величайшей награды, о которой только может мечтать истинный кавалер, или, по-другому, в чем заключался промысел Вечносущих, Меш не знал. Он подозревал, однако, что такие вещи не зря случаются и неспроста остаются непостижимыми. Не дано человеку постичь такое, и правильно, что не дано. Но с тем большей жадностью пил Меш нежданное счастье любви, тем яростнее готов был защищать бесценный дар богов. «Одни боги знают, что и почему они совершают, – сказал поэт. – Люди же обязаны понимать, когда оказываются частью божественного Деяния».

– Сударыня, – мягко сказал Меш, обращаясь к Сиан. – Нам предстоит уйти с проторенных путей. С севера идет буря.

– А с востока враги, – закончила за него Сиан. Голос ее был нежен, и его можно было пить, как сладкое черное вино, пьянея, но не пресыщаясь.

– Вы тоже почувствовали? – спросил Меш, скрывая за вопросом правду об истинном положении дел.

– Да, – серьезно ответила ему Сиан. – Скоро час, как я чувствую их дыхание.

Она робко улыбнулась, как бы извиняясь за слабость своего Дара, но стесняться ей, в сущности, было нечего. Даже такой слабый Дар, каким обладала Сиан, был большой редкостью. В аристократических семьях Вайяра колдовские способности практически не встречались. Даже у женщин. Меш полагал, однако, что именно он разбудил дремавший до времени Дар Сиан. Это предположение, отнюдь не казавшееся ему беспочвенным, навело Меша на мысль, что, возможно, проблема заключалась не в абсолютном отсутствии у большинства людей способностей определенного рода, а в том, что большинству из них было не дано самостоятельно разбудить свой собственный, присущий им от рождения Дар.

Меш еще секунду смотрел на Сиан, потом улыбнулся ей и, отвернувшись, направил своего коня прямиком в лес.

Идея уйти с тракта была не бесспорна. С одной стороны, по прямой до Туманного лога здесь было всего ничего, не более восьми миль, а там, в деревне, и корчма имелась, и проходила Гуртовая тропа, выводящая прямо к Малому Седлу – перевалу на Второй Гряде, где тропа сливалась с Торным трактом, по которому они до сих пор, собственно, и двигались. Выгоды здесь были просты и очевидны. Пойдя по прямой, они получали шанс, сократив время в пути, быстрее выйти из-под снегопада и одновременно уйти от преследователей, которые, судя по всему, были местными разбойниками и от намеченных в жертву путешественников такого шага никак ожидать не могли. Но, с другой стороны, путь в горах по бездорожью легким быть не обещал, иначе все срезали бы здесь дорогу, но поступали так немногие. И ведь часть этого пути им все равно предстояло пройти во тьме сквозь пургу, если, вообще не через бурю. Но вот какое странное дело, чувство Удачи подсказывало Мешу, что его решение правильное, а почему так, узнать им предстояло позже. И чтобы узнать это, сначала следовало пуститься по неверному пути и пройти его, а там как Бородач рассудит, так и случится.

За следующий час-полтора, пользуясь все еще хорошей видимостью и относительной защитой от крепнущего стужка – редкие деревья все же гасили силу ветра, – они довольно споро пересекли гребень горы и спустились по пологому западному склону к Низовой Бегунье. Но уже когда они переходили мелкую речку вброд, ясный прозрачный свет сменился сиреневыми сумерками, а стужок набрал нешуточную силу. Сразу стало холодно, и предприятие перестало казаться приятной прогулкой в горах. Впрочем, ничего неожиданного в этом для Меша не было, и для Сиан тоже. Они ведь с самого начала знали, что легко не будет.

Первые хлопья снега, мелкие и колючие, принесенные порывами холодного ветра, застали их пробирающимися по заваленному крупными валунами берегу обмелевшей после летней жары реки. Здесь они уже шли пешком, ведя лошадей в поводу, медленно (навстречу ветру), зигзагами (обходя камни), и Меш не столько зрением – вокруг стремительно темнело, и черные тени искажали вид, – сколько чутьем, упорно искал вход в Ворота Ночи. Если верить карте, а карта, которой пользовался Меш, была составлена еще картографической службой Легиона и доверять ей можно было вполне; так вот, если верить этой совершенной карте, вход в ущелье должен был находиться почти прямо перед ними, но, видимо, спускаясь с горы, они взяли несколько больше к югу, чем предполагал Меш в начале. На практике это означало, что теперь они должны были идти на север, двигаясь против ветра, который сбивал дыхание и леденил кровь. Лошади страдали тоже, но все-таки шли вперед, подчиняясь непреклонной воле людей. «Держать» лошадей было не просто, и пожалуй Меш не справился бы один, но Дара Сиан вполне хватало на то, чтобы помочь ему в этом. Так они и тащились сквозь снегопад, быть может, считаные часы, а может быть, и сутки напролет, хотя Меш доподлинно знал, что прошло не более двадцати минут до того момента, когда в полого уходящей вверх каменной щеке горы открылась наконец темная трещина разрыва. Ворота Ночи приглашали их с Сиан войти в затопивший узкое ущелье мрак беспросветной ночи.

Они постояли немного на «пороге», прислушиваясь к себе и к набиравшей силу метели, и, если Сиан, по-видимому, не смогла почувствовать ровным счетом ничего, Меш узнал все, что им нужно было знать. Он «услышал» в ущелье лишь мертвую тишину и холод совершенно пустого пространства, и это было лучшее из того, на что они с Сиан могли теперь рассчитывать. Путь был открыт, и это на самом деле была кратчайшая дорога к Туманному логу.

В ущелье оказалось гораздо лучше, чем в низине у подножия гряды. Здесь почти не было ветра, и на пути лежало не слишком много больших камней. Поэтому даже в темноте через ущелье можно было идти достаточно уверенно, а значит, быстро, правда только пешком и имея способности Меша. Чутье не обмануло его ни разу, и, сохранив в целости свои и лошадиные ноги, они уже через три часа вышли из ущелья и увидели сквозь летящий снег слабые огни находившейся значительно выше них деревни. Редкие огоньки мелькнули и исчезли за черно-белым крылом метели, но дело было сделано, и Меш и Сиан и даже их лошади успели уловить направление. Близость человеческого жилья, казалось, прибавила сил и людям и животным, но хотя идти теперь было совсем уже недалеко, на самом деле это был самый трудный участок пути.

Они поднимались по неровному склону горы, достаточно пологой в этом месте, чтобы по ней вообще можно было подняться. Но все равно временами уклон достигал градусов сорока, и штурмовать его в лоб, особенно имея в поводу больших лошадей той'йтши, было нельзя. Идти было трудно. Давала о себе знать усталость, скрюченные деревья, скальные выступы и каменные осыпи мешали им, а сильный холодный ветер швырял в них сухой колючий снег. Даже для Меша подъем оказался нелегким испытанием, но о себе он не подумал ни разу, беспокоясь в основном за Сиан и немного – за утомленных тяжелым переходом лошадей. Однако Сиан была бестрепетно спокойна и упорна. Как всегда, без жалоб переносила она тяготы пути, и человек, не знавший ее так, как знал ее Меш, был бы поражен, увидев ее сейчас на горном склоне, погруженном во тьму и снежную бурю. Действительно, глядя на княгиню Нош, находящуюся в привычной для нее и уместной в ее положении обстановке, например в княжеском дворце на Золотом плато или в Собрании Старейшин в недавно отстроенной столице Ношей, трудно было представить себе, что княгиня обладает силой и мужеством настоящего бойца. Даже Меш, казалось бы, знавший свою Сиан лучше кого-либо другого, временами впадал в заблуждение, полагая ее слабой и изнеженной. Впрочем, в жизни нет абсолютных истин, и все познается в сравнении. По сравнению с самим Мешем не только дама Нош, но и многие кавалеры его собственной свиты могли показаться оранжерейными цветами. Вот «только точка отсчета в этом случае изначально лежала далеко в области экстремальных значений».

«О да! – усмехнулся в душе Меш, вспомнив брошенное Максом как-то между делом определение. – Дракон умеет выражаться так, что дух захватывает даже у тех, кто, как я, знает все эти мудреные книжные слова».

Чувство времени говорило Мешу, что сейчас едва ли больше пяти часов после полудня, но все остальные чувства дружно кричали о том, что полночь давно уже осталась за спиной медленно и трудно поднимающихся в гору людей. Казалось, что они идут так сквозь ночь и пургу, долгие часы; что путь их бесконечен и цель недостижима; что предел их сил уже почти достигнут, и недалек тот момент, когда обессилевшие люди смирятся с неизбежным, остановятся, отпустят лошадей и опустятся на холодные камни, чтобы больше с них не встать. И все-таки они шли, упорно передвигая ноги, преодолевая усталость и преграды, воздвигнутые на их пути, случаем и природой, богами или демонами, и они дошли. Порыв ветра раздернул на секунду смертельную завесу пурги, и перед ними совсем близко, в каких-то считаных метрах впереди, открылась сложенная из дикого камня стена дома с окном, закрытым деревянными ставнями. В ставнях было прорезано крошечное оконце в форме замочной скважины, и сквозь него, как улыбка жизни, мелькнул свет, рожденный живым огнем.

Через несколько минут они уже входили во двор корчмы, и ежащийся от холода парень в овчинном тулупе принимал у них поводья измученных лошадей, и что-то глухо мыча, он был то ли немым, то ли безъязыким, указывал на дверь большого каменного дома. И вот уже открылась тяжелая деревянная дверь, пахнуло навстречу жильем, теплом и жарящимся на огне мясом, и они вошли в общий зал корчмы. Вначале свет, заливавший помещение, показался Мешу слишком ярким, но он быстро справился с резкостью перехода от тьмы к свету и увидел, что на самом деле освещена корчма не слишком хорошо. Свет приходил от двух очагов, расположенных по обе стороны зала, вернее от горящих в них дров и от немногочисленных масляных ламп, стоявших на стойке и на столах.

Общий зал оказался довольно просторным, но низким, прижатым к земле тяжелым бревенчатым потолком. Земляной пол был присыпан опилками, и на пространстве между двумя открытыми очагами, а также входной дверью и стойкой помещались три больших длинных стола и несколько столов поменьше. На левом очаге жарился барашек, и около него суетился мальчишка, который, по всей видимости, должен был крутить вертел, но сейчас поливал мясо растопленным жиром, который зачерпывал большой ложкой на длинной деревянной ручке из укрепленного под тушей противня. За стойкой никого не было, но за столами сидели немногочисленные гости: трое немолодых мужчин, скорее всего гуртовщики, – за длинным столом справа; дородный мужчина средних лет и юноша за столом у самой стоики – по виду это был проезжий купец со своим помощником, и молодые мужчина и женщина, от которых пахло страстью. Эти последние сидели в левом дальнем углу, за очагом, где тени были особенно густы, и их лиц Меш рассмотреть не смог.

Меш выбрал стол, стоявший слева от входа, между стеной и очагом, и как бы отдельно от других, свалил под стену седельные сумки и дорожные мешки, помог Сиан сесть за стол и наконец уселся сам, предварительно сняв с пояса длинный кавалерский меч в простых кожаных ножнах и поставив его рядом с собой. Со своего места он мог видеть весь зал и всех в нем присутствующих, не теряя при этом свободы маневра и имея за спиной каменную стену, а Сиан сидела в углу, защищенная стенами, столом и самим Мешем. Они только успели устроиться, как из низкой двери за стойкой выкатился маленький круглый и совершенно лысый корчмарь, сопровождаемый крупной высокой девушкой, держащей в руках большой деревянный поднос с «первым голодом», предназначенный для них с Сиан.

– Водки! – сказал Меш подошедшему к ним корчмарю, пока девушка – служанка за все и вдобавок наложница старого мерзавца, как тут же понял Меш, расставляла перед ними глиняные тарелки и деревянные кружки. – И похлебку. – Меш с первой секунды почувствовал острый запах разваренной фасоли. – И, конечно, мясо и черное вино.

– Хорошее вино! – добавил он, отодвигая от себя кружку.

– Вино? – переспросил корчмарь и, подняв кружку, предназначенную Мешу, понюхал ее содержимое, смешно морща свой широкий поросший седыми волосами нос.

– И правда, – согласился он спустя мгновение. – Ваша правда, мой господин! Паршивое вино! Вайям! Как ты, дура деревенская, могла налить господам такое подлое пойло?! Это же ужас какой-то, а не вино! Заменить!

Девушка покраснела и, не сказав ни слова в свое оправдание, опрометью бросилась выполнять приказание, унося с собой обе кружки с вином, которое сам же хозяин в них и налил.

«Без обмана даже дети не родятся», – не без иронии вспомнил Меш бытовавшую в этих именно местах поговорку.

А корчмарь между тем продолжал извергать проклятия, направленные против тупых деревенских шлюх, не способных отличить знатного путешественника от пропахшего хлевом селянина, извиняться и объяснять, как он расстроен и как потрясен случившимся недоразумением. При этом он ни секунды не стоял на месте, приплясывал и облизывал клыки, которые то и дело бесстыдно обнажал, и успевал как бы между делом вставлять в ту околесицу, которую нес с подлинным артистизмом, свои отнюдь не праздные вопросы к Мешу.

На вопросы Меш отвечал односложно и уклончиво, клоунаду хитрого корчмаря рассматривал с умеренным интересом и терпеливо ждал горячую еду, водку и вино. Ждать, впрочем, пришлось недолго. Вайям вернулась быстро, все с тем же подносом в руках, но теперь на подносе стояли уже не только кружки с вином, но и серебряные чарки с водкой, и глубокие глиняные миски с похлебкой. Над похлебкой поднимался густой ароматный пар, что свидетельствовало не столько о том, что варево было только что с огня, сколько о том, что в корчме было, мягко говоря, не жарко. Просто Меш и Сиан, пришедшие с настоящего холода, без подсказки пара заметить этого не могли.

Крепкая настоянная на орехах и горных травах водка обожгла горло, струей пламени прошла насквозь через пищевод в пустой желудок и уже оттуда дохнула живительным теплом, жаром заключенного в ней огня, растеклась по уставшему телу, согревая, снимая усталость, пробуждая здоровый аппетит. Меш довольно хмыкнул и принялся за похлебку. Она оказалась вкусной – или он просто проголодался? – густой и острой. Он ел быстро, но аккуратно, не теряя достоинства. Он достаточно долго жил как животное, чтобы позволить себе теперь хотя бы на секунду перестать быть человеком. Меш ел, изредка обмениваясь короткими вежливыми репликами с женой, и незаметно для окружающих изучал их с любопытством путешественника, интересом естествоиспытателя, вниманием разведчика. К тому времени, когда в глубоких глиняных мисках закончилась похлебка и молчаливая служанка Вайям подала на деревянном блюде жареное мясо, нарезанное крупными ломтями, то есть очень быстро, Меш узнал достаточно, чтобы не испытывать никаких опасений по поводу находившихся в корчме людей. Но и интереса, как выяснилось, они не представляли тоже. Впрочем, не совсем так. Любовники, сидевшие в темном углу, были ему, несомненно, чем-то интересны, вот только он никак не мог понять чем?

Было в этой паре что-то такое, что привлекало к ним внимание Меша, однако след был слабый, и сказать по их поводу что-нибудь определенное он не мог. Пока не мог.

Запах жареного мяса заставил его оживиться и отвлечься от размышлений о непознанном. Улыбнувшись Сиан, он спросил, не желает ли она отведать мяса, и в этот момент дверь справа от него распахнулась, и вьюжная ночь – хотя невидимое сейчас солнце едва ли перевалило за седьмую линию – ворвалась в уют общего зала порывом холодного ветра, несущего с собой снежный заряд. Непогода сыграла с Мешем плохую шутку. Он забыл, что снег и ветер не только застилают зрение, они способны замутить и Видение. Меш не учуял врагов в хаосе бури, не увидел их и не услышал, пока они сами не пришли к нему. Он снова коротко взглянул на Сиан, глаза их встретились на миг («Они здесь», – сказали его глаза. «Я готова», – ответили ее глаза), и Меш встал навстречу вошедшим с холода.

Их было пятеро, крепких мужчин-той'йтши, одетых в овчинные полушубки, меховые шапки и сапоги из толстой воловьей кожи. Все они были вооружены и опасны каждый порознь, но все вместе они были опасны вдвойне. Примерно так, как это происходит с волками, сбившимися в стаю. Волки. И их вожак, как и подобает вожаку, вошел первым и, сразу пройдя на середину зала, стоял теперь там, настороженно осматриваясь. Он был высок и коренаст. Меш почувствовал его нешуточную силу и уверенность в себе, порождаемую опытом бурной и полной опасностей жизни и оружием, которое конечно, было скрыто сейчас под одеждой и которым вожак, несомненно, умел пользоваться.

Их взгляды встретились, и мужчина хищно осклабился, бесцеремонно показывая нижние и верхние клыки одновременно.

– Ничего личного, мой господин, – сказал он глухим лающим голосом. – Вы любите сладкое, а я люблю деньги. Вы взяли без спроса женщину, ее братья заплатили мне за вашу голову. Таков закон.

«О чем он? – удивился Меш. – Ах, вот оно что!».

Пока главарь говорил, его люди споро и почти бесшумно распределились так, чтобы охватывать стол Меша со всех сторон. И то, как быстро они «прочли» ситуацию, как слаженно споро, но без суеты действовали, как двигались и как были вооружены, многое сказало Мешу о них и об их вожаке. Сомнений быть не могло, это были люди из Ночного братства – лучшие наемные убийцы и телохранители Западного Вайяра. Ну что ж, они были достойными противниками, но их преимущество перед Мешем было мнимым, хотя они об этом, естественно, еще не знали.

Вожак закончил говорить, и на общий зал упала мертвая тишина, потому что и корчмарь и гости не то что говорить или двигаться, даже дышать, похоже, перестали, впав во вполне оправданное оцепенение. Нет, не все. Слева за спиной шагнувшего навстречу убийцам Меша встал из-за стола «любовник». Меш услышал, как тот встает, делает шаг из-за стола и обнажает длинный, если судить по звуку, кавалерский меч.

«Вполне сносно, – оценил Меш. – И вдобавок благородно».

«У него есть честь», – отметил Меш.

Двое наемников тут же развернулись к непрошеному, впрочем, как посмотреть, союзнику Меша, еще раз продемонстрировав отличную выучку и хорошее понимание ситуации. Теперь обнажили оружие и они. Наемники были вооружены короткими, но широкими и тяжелыми солдатскими мечами, а вот их вожак не тронул такой же, как у них, меч, висящий на его широком кожаном поясе, а достал из-за спины длинный кавалерский. И снова осклабился, показывая желтые прокуренные клыки.

Меш усмехнулся в ответ и левой рукой вынул из ножен, зажатых в правой, свой меч. На самом деле в этом не было никакой необходимости. Все уже было решено, и стоящие перед ним люди людьми по большому счету уже не были, а были тенями, еще не ведающими, что их физическое существование под Алмазным Куполом закончено. Однако порядок должен был быть соблюден, и Меш обнажил меч, которым он конечно же мог их всех убить, но смерть к наемникам пришла не от него. За спиной Меша плавно и бесшумно встала Сиан, и Меш увидел, как расширяются зрачки убийц. Это было все, на что они были способны. Сиан просто не оставила им времени на что-нибудь еще. Меш не видел ее сейчас, но он знал, что видят наемники в свой последний миг.

Сиан стояла, обратив к ним застывшее в ничего не выражающей маске лицо и вытянув вперед руки, посылающие им смерть. Она уже успела один раз резко встряхнуть кистями своих изящных рук, как будто стряхивала с них капли воды. Прием так и назывался – «капли упали». Капли упали. Пара феам – узких метательных ножей без рукояти – уже летела к наемникам, неся им смерть, и другая пара легла в пальцы Сиан, чтобы тотчас уйти в полет, а на освободившееся место готовы были выскользнуть из вшитых в рукава ее платья обойм еще два ножа. Один лишний.

В отличие от Вайяра, где о таком, может быть, только слышали, но никогда не видели, на северо-востоке Той'йта феам были самым обычным делом. Но даже там редко встречались настолько искусные мастера феам-ашрай, каковой являлась княгиня Нош. Сиан обладала редким природным даром, учили ее великолепные мастера – братья Д'Реш и С'Коеш, служившие в егерском полку специального назначения князя Ноша, – а лоск наводил сам Ворон, техника метания которого относилась уже к разряду высших искусств.

Пять ножей убили пять человек, разбив трем из них кадыки и поразив еще одного в висок, а последнего – в сердце. Но и шестой нож не пропал зря, он перебил запястье на руке вожака, держащей меч, одновременно с тем как пятый пробивал кольчугу над его сердцем, открывшимся на мгновение в распахнувшемся от резкого движения полушубке. Все закончилось, едва успев начаться, и пять мертвых тел упали там, где еще секунду назад стояли живые люди.

– Поразительно! – нарушил тишину «любовник», медленно – он, по-видимому, знал, что в таких случаях не стоит делать резких движений, подходя к Мешу. Его голос был полон откровенного восхищения: – Я восхищен, сударыня.

Он был высок и строен, и его лицо, открывшееся наконец Мешу, разом разъяснило все его недоумения. Ньюш повзрослел, конечно, но лицо его за прошедшие годы изменилось не слишком сильно.

– Ньюш из дома Сирш к вашим услугам, господа, – сказал Ньюш, склоняя голову в учтивом поклоне. – Возможно, вы не знаете, но вы спасли жизнь мне и моей даме.

Ньюш снова склонил голову, признавая себя должником. Впрочем, он не замедлил озвучить это обстоятельство, как того и требовал этикет, не допускающий неопределенности и недомолвок в вопросах чести.

– Я ваш должник, кавалерственная дама. И ваш, кавалер.

– Сударыня, разрешите представить вам кавалера Ньюша из дома Сиршей, – серьезно сказал Меш, обращаясь к Сиан.

– Принца, – нехотя поправил его Ньюш.

– Вот как, – поднял бровь Меш. – Прошу прощения. Об этом я просто не знал.

– Сударыня, – он снова повернулся к Сиан, – князь Ньюш принц Сирш.

– Принц, – теперь Меш снова смотрел на Ньюша, – моя жена, дама н'Сиан Нош. Соответственно я кавалер Ф'Меаш Нош. К вашим услугам.

Меш склонился в приличествующем случаю поклоне, не роняющем достоинство, но подчеркивающем особое уважение к собеседнику. Когда он поднял взгляд, то смог рассмотреть и даму принца, которая тоже выбралась из тени и подошла к ним. Она была не высока, но хорошо сложена, блестящие черные глаза с восхищением и ужасом смотрели на Сиан из-под низкой челки. Волосы у дамы были великолепны. Шелковистые, как бы светящиеся, рыжевато-каштановые волны волос ниспадали на ее покатые плечи.

– Дорогая, – улыбнулся Ньюш. – Разреши представить тебе даму и кавалера Нош. Господа, моя возлюбленная, дама м'Раен Гаош.

Таким образом, ритуал знакомства был соблюден, и можно было переходить к менее кодифицированным, но более насущным вопросам.

– Уберите падаль, – распорядился Ньюш, даже не взглянув на корчмаря. – И накройте стол для меня и моих гостей.

– Надеюсь, господа, вы примете мое приглашение? – добавил он, обращаясь уже к Мешу и Сиан, и добавил, уловив вопрос во взгляде Меша: – После того как я представился во весь голос, таиться уже не имеет смысла, а граница княжества Сирш находится отсюда всего в половине дневного перехода.

– Мы принимаем ваше приглашение, принц, – серьезно кивнул Меш, с интересом рассматривавший своего сводного брата. Ньюш начинал ему нравиться.

– Как я понимаю, злодеи приняли нас за вас, – сказал Меш, когда они расселись за столом и пригубили вино.

– Увы! – ответил Ньюш с виноватой улыбкой. – Честно говоря, я уже решил вмешаться и устранить недоразумение, но дама н'Сиан не оставила мне ни единого шанса, чтобы продемонстрировать доблесть, – он иронично улыбнулся, скосив глаза на свою женщину, – и постоять за честь дома Сиршей.

– Полно, принц, – улыбнулась в ответ Сиан. – Случай и мой супруг предоставили мне возможность опробовать на практике то искусство, которому я обучалась с детских лет. Неужели вы думаете, что кавалер Нош не справился бы с этими мужланами? А вдвоем вы изрубили бы их раньше, чем мы с дамой м'Раен успели бы понять, что здесь происходит на самом деле.

Судя по выражению лица Ньюша, он отнюдь не был уверен, что сказанное Сиан соответствует истине. И он был прав. Для обычного, пусть даже хорошего бойца, эти пятеро могли стать серьезной проблемой. Вполне возможно, даже нерешаемой проблемой. Нужно было быть Мешем, чтобы сразиться с ними на равных, имея шанс уложить их всех и остаться живым. Наемники были не из последних.

Но как упали кости!

Меш мысленно усмехнулся и отпил немного вина из своей кружки. На этот раз вино было по-настоящему хорошим. Отменное вино из великолепного винограда, выращенного на склонах Первой Гряды. Меш пил его маленькими глотками, задерживая каждый из них во рту на краткий миг дольше, чем при обычном питье. Он смаковал напиток и думал о том, как порой щедр бывает Бородач и какие хитросплетения жизненных путей готов создать изобретательный Случай, отпущенный в свободный полет по его воле. Чувство удачи, возникшее у него несколько часов назад на Торном тракте, в минуту, когда ни о какой удаче, казалось бы, и речи не шло, не обмануло Меша. Все случилось как случилось, но лучше этого быть, очевидно, ничего просто не могло.

Итак, ночные охотники искали Ньюша. По-видимому, тот, кто их послал, вернее, оплатил их рвение, не объяснил им в деталях, кого следует искать. И был прав, если подумать. С чего бы ему было проявлять излишнюю дотошность? Надо было иметь совершенно извращенное или, напротив, изощренное донельзя воображение, чтобы предположить, что в это время года и в этих местах могут появиться другие двое – дама и кавалер, путешествующие без свиты в сторону владений Сиршей. Что учудил Ньюш, можно было догадаться и без объяснений, которых от него все равно не дождешься. Честь дамы и прочая ерунда в том же роде. Но не суть важно, как изволит выражаться Ворон в подобных случаях. Важно другое. Дороги их сошлись в этой корчме тогда и так, что никаких особых ухищрений, чтобы попасть в цитадель Сиршей, Мешу теперь не требовалось. Он попадет туда легко и просто, как друг и гость принца Ньюша, как спаситель монаршей чести и головы. А значит, не зря ушли они с Сиан с Торного тракта. Не просто так шли сквозь горы и снежную бурю. Они шли и пришли ровно тогда, когда должны были оказаться в этой богами забытой корчме. И что на это скажут наши атеисты? Семьдесят лет назад, когда в этих краях бушевала гражданская война, вернее война всех против всех, Ф'Чаеш, поэт и воин, прославивший свое имя множеством побед и чудных стихов о любви, но более своими философскими трактатами, сказал: «Всему есть причина, и смысл содержится в любом человеческом поступке, хотя временами смысл этот отнюдь не очевиден». Аминь!

Глава 13. В ЦИТАДЕЛИ.

Что должен чувствовать человек, возвращаясь после долгих лет разлуки домой? А если это было изгнание? Если ты возвращаешься с чужим лицом и чужим именем, став и на самом деле другим человеком? И все-таки подразумевается, что возвращение домой это не просто возвращение в утраченное прошлое. Дом остается Домом, и время не властно над этим чувством, потому что оно есть не что иное, как чувство обретения, а не сожаления об утраченном. Однако после десяти лет жизни «после жизни», сделавших Меша тем, чем он являлся теперь, Меш возвратился в то единственное место во вселенной, которое он мог, хотя бы и формально, назвать родным домом. Однако замок Сиршей являлся также именно тем местом, где Меш много и долго страдал и где он совершил Непрощаемое, затмевающее все прочие жестокие вещи, содеянные им в тот злосчастный день, в тот страшный день, который и стал для него последним в цитадели князей Сирш.

И вот Меш снова шел по коридорам и галереям замка, узнавая даже мельчайшие детали, улавливая знакомые запахи и впитывая ставшую частью его собственного Я ауру родового гнезда князей Сирш. Меш не опасался того, что будет узнан, слишком многое изменилось в нем и слишком грубый, гротескный, а значит, неверный образ Меша мог сохраниться в памяти тех, кто еще мог его помнить. Меш-идиот, Меш-животное, чудовище Меш. За этими словами, как за пеленой тумана, скрывалось то, что могли вспомнить о нем обитатели замка, а значит, Мешу не следовало беспокоиться о таких вещах, но приходилось тревожиться о своей собственной душе, которая снова страдала, переживая мгновения прошлого с остротой только что случившегося. Время оказалось бессильно перед магией места. Прошлое не исчезло, и Меш вынужден был согласиться, что идея посетить это место наверняка была внушена ему кем-то из Демонов Воздаяния. Однако так или иначе, но существовал ведь и Долг. А Долг сильнее смерти и тяжелее жизни, как говорили в Вайяре еще во времена дедов его дедов.

Галерея кавалеров, украшенная доспехами славных предков, вывела их в огромную и мрачную Судебную Палату, где на возвышении из черного базальта стоял княжеский трон. Однако Меш лишь мельком взглянул на массивное кресло, целиком вырезанное из ствола каменного дуба, и проследовал дальше, туда, куда увлекал его и Сиан спешащий на встречу с отцом взволнованный и нетерпеливый Ньюш. Через мгновение вслед за быстро идущим принцем они вошли в предупредительно распахнувшиеся перед ними высокие двери справа от трона, прошли по короткому и узкому коридору до других дверей, которые охраняли два кавалера из княжеской Ближней сотни, и, миновав их, попали наконец в святая святых цитадели – приватный кабинет старого князя.

Княжеский кабинет был просторен, но в нем очевидным образом не хватало света, впрочем, как и везде в замке. Узкие стрельчатые окна, которые, как знал Меш, находились прямо напротив входа, были сейчас скрыты за тяжелыми портьерами, имитирующими гобелен. Свет приходил от горящих в камине дров и от ароматических свечей, зажженных в нескольких семисвечниках. Освещено более или менее было только пространство, в котором находился сам князь. Все остальное терялось в полумгле.

Старый Сирш – а теперь он был уже, несомненно, старым – сидел в кресле справа от камина. Прошедшие годы выбелили его по-прежнему длинные волосы. Глубокие, как овраги предгорий, морщины избороздили некогда красивое и властное лицо. Глаза потускнели, и многочисленные недуги превратили кожу князя в подобие старого бурого пергамента. Исчезла и горделивая осанка, князь сидел в глубоком кресле ссутулившись, и немощь его сильного в прошлом тела была откровенна, как последнее прости. Однако при их появлении Сирш оживился и даже улыбнулся, но тем более жалким и старым показался он Мешу, не ожидавшему, несмотря на умение здраво оценивать факты жизни, что его отец так же подвластен времени и судьбе, как и любой другой смертный. Впрочем, кавалер Нош не мог, что естественно, испытывать при виде князя никаких иных чувств, кроме почтения к старости и уважения к титулу принявшего их старика. Поэтому Меш постарался спрятать свое удивление или, вернее, потрясение так глубоко внутри себя, чтобы быть уверенным – посторонний взгляд не сможет проникнуть туда и увидеть не подлежащее рассмотрению.

– Отец! – воскликнул Ньюш, быстро подходя к князю и опускаясь перед ним на колени. – Прошу вас, ваша светлость, не гневайтесь!

Он протянул к старику руки, и князь Сирш принял их в свои.

– Кавалер Байш имел законное право на твою голову, – сказал князь медленно, и Меш вздрогнул, потому что голос был единственным, что осталось неизменным в его отце.

– Вы правы, отец, – согласился Ньюш. – Но я жив, и я дома. А кавалеру Байшу остается лишь топтать свою тень. Таков закон.

– Ты прав, Ньюш, – усмехнулся князь. – Добравшись до Цитадели живым, ты закрыл счет. Скажи, она хотя бы того стоит?

– О да! – с юношеской горячностью воскликнул Ньюш. – Она стоит звездного неба и солнечного света!

– Очень поэтично, – снова усмехнулся князь, переводя взгляд на Меша и встречаясь с ним взглядом. – Но, по мне, несколько излишне.

Последние слова были обращены именно к Мешу.

– Если позволите, ваша светлость, – негромко сказал Меш, выказывая достаточное, но не чрезмерное уважение к коронованному собеседнику, и склонил голову в полупоклоне. – Без поэзии жизнь пресна, особенно в юности. О чем мы будем вспоминать в старости, если в молодости не совершим ничего такого, о чем стоило бы вспомнить, когда зима выстудит нашу кровь?

– Хорошо сказано, – улыбнулся князь. – И сделано тоже, – добавил он после короткой паузы. – Как мне сообщили, Ньюш обязан вам жизнью.

– Пустое, милорд, – отклонил высказанную в вопросе благодарность Меш. – Мы полагали, что разбойники пришли, чтобы взять нашу жизнь.

– Тем не менее, – возразил было князь, но, вероятно, в этот момент вспомнил, что гости до сих пор ему не представлены. – Ньюш!

Но и Ньюш сообразил уже, насколько грубо нарушены традиции и этикет, и, вскочив с колен, быстро произнес:

– Прошу прошения, господа, я был невежлив.

– Ваша светлость, – сказал он торжественно, глядя на отца, – разрешите представить вам кавалера Ф'Ноша и его супругу, кавалерственную даму н'Сиан.

Он поклонился князю и, повернувшись к Мешу и Сиан вполоборота, сделал приглашающий жест.

– Ваша светлость, – склонил голову в поклоне Меш. – Разрешите засвидетельствовать глубокое почтение и радость от встречи со столь прославленным монархом. Кавалер Ф'Нош к вашим услугам, ваша светлость. – Он поднял взгляд на князя и, снова поклонившись, указал рукой на Сиан: – Моя супруга, дама н'Сиан.

– Рад вас видеть, – улыбнулся князь и продолжил, указывая на стоящие перед его креслом стулья с высокими спинками: – Прошу вас, садитесь, господа, и расскажите, что привело вас в наши края. Ведь вы не из Вайяра, не так ли?

Князь внимательно рассматривал Сиан, легко поклонившуюся ему и уже присевшую на стул. В этом взгляде не было ничего обидного, оскорбительного или необычного. Во всяком случае, вначале. Но по мере того, как взгляд старого князя путешествовал по лицу Сиан, эмоции Сирша становились все более и более сильными и наконец достигли максимума, когда в его глазах отразился едва ли не испуг от нежданного узнавания. Его взгляд дрогнул и стремительно сместился на Меша. Их глаза встретились, и Меш понял, что в своих расчетах он допустил обычную, но непростительную для разведчика ошибку. Он недооценил противника.

Но слова произнесены не были, и, следовательно, представление продолжалось, вне зависимости от того, что думали о его содержании автор и зрители.

– Вы правы, ваша светлость, – вежливо улыбнулся Меш. – Мы прибыли издалека. Нош – имя моего владения в Архипелаге, точнее на его западной дуге.

– Нош, – повторил за ним князь. – Нош. Я мало что знаю об Архипелаге, кавалер. Ваши люди редкие гости в Вайяре, а наши купцы вообще побаиваются путешествий по Бурным водам, но это имя пробуждает во мне какое-то смутное беспокойство, как будто я прежде уже слышал его. Вот только никак не могу припомнить, где и когда.

– Тогда, возможно, наша встреча с вашим сыном, – Меш намеренно акцентировал последние два слова, – была неспроста, кто бы ни вмешался в дела людей, Бросающая кости или Держащий меч. Ведь мы потому и прибыли в Вайяр, что по обстоятельствам, о которых мне не хотелось бы сейчас упоминать, я принял обет найти корни своей семьи, которая согласно преданию переселилась на Архипелаг три-четыре века назад именно из Вайяра.

Меш знал, о чем говорил. Он-то как раз хорошо знал происхождение имени Нош, которое десять лет назад выбрал в качестве своего нового имени и которым назвал свое княжество. Меш читал старые хроники семьи Сирш и знал историю о родном брате своего давнего предка – дело происходило 387 лет назад, если быть точным, который, как не раз случалось в истории Вайяра, не смирился с ролью второго и, собрав приверженцев, ушел из княжества на юг, к Бурным водам. Ушел в никуда, без следа и памяти, как многие до и после него.

– Вот как… – задумчиво произнес старик, в душе которого бушевал ураган сильнейших и чрезвычайно противоречивых чувств. – Значит, вы ищете свои корни, кавалер?

– Воистину так, ваша светлость, – чуть склонил голову Меш.

– Не сочтете ли вы грубостью, если я попрошу вас показать мне свой меч? – неожиданно спросил князь, испытующе глядя на Меша.

– Отнюдь, – улыбнулся Меш, отстегивая свой меч от пояса и передавая старику. – Почту за честь. Слава оружия прирастает славою рук, его держащих.

Князь принял меч, подержал его секунду на весу, как бы взвешивая в ладонях – а пожалуй что и взвешивая, – и наконец обнажил клинок, внимательно рассматривая сталь.

Меш знал, что опытный и многознающий в военном деле князь не мог не обратить внимания ни на ненормальную тяжесть клинка, ни на сизый отлив стали, выдающий ее истинное качество, так же как и цену. Не считая драгоценных камней, украшавших рукоять меча и скрытых сейчас под грубой кожаной оплеткой, клинок стоил целого состояния и был не по карману заурядному кавалеру.

Между тем пальцы старого князя пробежали по клинку, украшенному сложной вязью священного наречия, и остановились на рукояти.

– Сколько стоят эти камни? – спросил он, не поднимая взгляда на Меша.

– Достаточно, чтобы вооружить две сотни дружинников, – спокойно ответил Меш, видя, как расширяются глаза Ньюша.

– И если снять оплетку, – тихо продолжил князь, – не окажется ли так, что рукоять меча украшает княжеская булава?

– Окажется, князь, – согласился Меш, смирившийся с тем, что случившегося не изменишь.

– Итак, вы князь Нош, то есть владение, о котором вы рассказали нам прежде, является княжеством? – Князь наконец снова посмотрел на Меша:

– Вы правы, – согласился Меш, гадая, куда заведут его отца эмоции.

– Ну что ж, – кивнул князь. – Когда восстают из мертвых отпрыски двух самых знатных родов Вайяра, у меня имеется только один, но очень серьезный вопрос, от которого зависит все последующее.

«Вот человек, умеющий видеть суть вещей, – с одобрением отметил Меш. – Он выделил главное».

Князь замолчал, но Меш уже знал вопрос и понимал причины, которые заставляли князя буквально изнемогать под бременем неизвестности.

– Никаких династических претензий, князь, – сказал он твердо. – Абсолютно никаких.

Он увидел облегчение, проступившее на лице князя, и выражение растущего недоумения на лице Ньюша.

– Я сказал правду, – добавил он. – Все что мне нужно, это поработать в вашем хранилище книг. Это возможно?

– Разумеется, – поспешно заверил его князь, и Меш понял, насколько постарел его отец.

– Могу я узнать, что здесь происходит? – спросил наконец все еще ничего не понимающий Ньюш.

– Как вы полагаете, князь? – спросил старый Сирш.

– На ваше усмотрение, князь, – ровным голосом ответил Меш.

– И ведь я твой должник, – сказал князь Сирш, глядя Мешу в глаза. Глаза самого Сирша стали вдруг не просто старыми, они стали глазами больного животного, страдающего животного, не способного никому объяснить, как велико на самом деле его страдание.

– О чем вы, милорд? – поднял перед собой руки Меш. – Вы говорите это мне? После всего?

– Она знает? – неожиданно спросил Сирш и перевел взгляд на Сиан.

– Да, милорд, – с холодным достоинством ответила н'Сиан, понявшая, что именно имеет в виду князь Сирш. – Я знаю.

Ее голос был полон лютой стужи, какая бывает, кажется, только в Восточном Каэре.

– Вот видишь, – печально усмехнулся Сирш. – Она любит тебя, и ей абсолютно понятно, что и как случилось тогда.

Старик снова усмехнулся. В его усмешке, впрочем, было слишком много горечи, чтобы считать ее вполне тем, чем она должна была быть.

– Спроси ее, – предложил он. – Я почти уверен, что виновным она назовет меня.

Меш посмотрел на Сиан и кивнул. Но кивал он не словам отца, вернее не совсем им. Он кивнул своей собственной мысли. А мысль между тем была убийственно проста.

«Ты в самом деле идиот, Меш, – сказал он себе. – Старик разобрался в этом деле за считаные минуты, а ты десять лет терпел муки совести и…

О да! – признался он себе. – Я боялся даже думать о том, что Сиан должна чувствовать после того, что я ей о себе рассказал».

– Господа! – взмолился Ньюш. – Отец! Вы можете мне хоть что-нибудь объяснить? Или я так и буду сидеть здесь, как деревенский олух, и «слушать речи небожителей».

– Когда ты в последний раз был в Отцовской галерее, Ньюш? – вместо ответа спросил старый князь. На Ньюша он между тем не смотрел. Он смотрел на Меша, рассматривая его с жадным любопытством, с тоской в глазах, с болью, пришедшей из сердца. – Эти люди умеют творить чудеса, не так ли, князь?

– Отцовская галерея? – удивился Ньюш. – При чем здесь Отцовская галерея?

– Да, эти люди способны творить чудеса, – согласился Меш, и в этот момент глубоко в его ухе ожил коммуникатор.

«Надеюсь, вы меня слышите, князь, – предположил полковник В’Туеж. – Хотя я предпочел бы что-нибудь более существенное, чем надежда».

В его голосе чувствовалось напряжение.

– Да, – повторил Меш теперь уже для Сохатого, на мгновение включая коммуникатор на передачу. – Они умеют творить чудеса. – А это уже было снова сказано отцу.

– Ты не ответил на мой вопрос? – Князь все-таки повернулся к Ньюшу и теперь смотрел на него, ожидая ответа.

«Ну слава Бородачу, его жене и детям! – Интонация В'Туежа не оставляла сомнения в том, что ему хотелось сказать на самом деле. – Князь, мы на орбите. Вам надо срочно возвращаться. Мы вас ждем!»

Меш смотрел на отца и брата, но думал совсем о другом. Несомненно, о том же думала сейчас и Сиан, которая не могла не слышать слов полковника.

«Что, во имя Матери,[52] могло такого произойти, чтобы В'Туеж нарушил его однозначный приказ?».

И в самом деле, они с Сиан находились «на вакациях», что подразумевало, что они путешествуют как хотят. Не то чтобы это могло понравиться придворным Меша или его гвардейцам, но князь Нош никогда не повторял своих приказов дважды. Единственной уступкой профессиональной паранойе В'Туежа было то, что в семистах километрах отсюда, на Змеином плато, сидели во временном лагере две полудюжины телохранителей – его и Сиан личных бодигардов, как называет их Дракон, – и ждали тревожного вызова. На этот случай у них имелся транспортный шатл. Впрочем, использовать их Меш не предполагал. И корабль он отослал тоже, ведь путешествие должно было быть долгим.

– Месяц, – сказал он своим людям, отправляясь в путь. – Сорок два дня я принадлежу самому себе, и я не рекомендовал бы кому-либо из вас проявлять излишнюю инициативу.

Говоря это, он знал цену слов, и его люди тоже знали, чего стоят слова Меша. Двадцать дней («Нет, теперь уже двадцать один») правила игры соблюдались неукоснительно. Обеими сторонами. И вот теперь к нему обращается сам Сохатый, и это означает, кроме всего прочего, что они пригнали сюда корабль.

«Так что же могло случиться? Какая причина оказалась сильнее его приказа?».

По-видимому, В'Туеж тоже понял, что без объяснений его поспешное вмешательство в дела князя может быть истолковано превратно.

«Война, – сказал он. – Ратай атаковали империю. Это раз».

«Вполне достаточно», – грустно подумал Меш, вполне отчетливо представлявший, что стоит за словами полковника.

– Ну, – между тем растерянно протянул Ньюш, глядя на старого князя, – думаю, что около месяца назад я там был.

– Похвально. – В голосе князя звучали ирония и горечь. – А когда ты в последний раз вглядывался в лица Отцов и Матерей?

«Переворот, – с отчетливым гневом в голосе сказал полковник. – Мятеж Позвонков! Это два».

«Да, – решил Меш. – Он прав. Такие события отменяют любые приказы».

– О! – радостно воскликнул Ньюш. Ему явно было, что ответить на этот раз. – Как раз месяц назад я это и делал! Жрецы наложили на меня епитимью, – сообщил он нехотя. – Пришлось проторчать в галерее почти целый день.

«Они покушались на королеву! – Гнев в голосе полковника звучал, как набатный колокол. – Они напали на жену Ворона!»

«Что?!» – Меш чуть не закричал. Даже его стойкость могла дать сбой при таких известиях.

«Не беспокойтесь, ваша светлость! – поспешил успокоить его В’Туеж, понимавший, что Меш молчит неспроста. – Они целы и невредимы, но нам пришлось отступить. Теперь мы на орбите».

«Да, это серьезно», – решил Меш.

– Ну и что же ты там видел, принц? – спросил князь.

– Портреты, – растерянно сообщил Ньюш.

«Вы не можете говорить, – подытожил В'Туеж. – Мы ждем вас. Нам надо спешить. Сообщите о вашем решении, как только сможете».

– Посмотри на них, – устало сказал князь, указывая на Меша и Сиан. – Их ты там случайно не видел?

Удивленный Ньюш повернулся к Мешу и Сиан, вгляделся в их лица и начал стремительно бледнеть.

– Не молчи! – приказал князь. – Ну!

– Этого не может быть! – неожиданно воскликнул Ньюш, вскакивая со стула. – Этого просто не может быть!

– Так что же ты увидел? – настаивал князь.

– Н'Сейра Вейж, – потрясенно сообщил Ньюш. – Княгиня Нош похожа на мою прабабку, н'Сейру Вейж, старшую дочь князя Вейжа.

– Да, похожа, – согласился князь. – А еще?

– И на с'Зеан Вейж… – У Ньюша, казалось, уже не было сил говорить.

– Верно, – подтвердил князь. – А знал бы ты, как она похожа на тетку нынешнего князя Вейжа, когда та была молодой! Одно лицо, Ньюш, одно и то же лицо.

Князь покачал головой, отгоняя воспоминания.

– Но ее ты не видел. Однако родовые черты налицо, не правда ли?

– Да, – признал тихим голосом Ньюш, который теперь, не отрываясь, смотрел на Меша. – Да, – повторил он чуть слышно. – Но мне никогда не пришло бы в голову сопоставить.

– Не расстраивайся, – утешил его старик. – И никому бы не пришло. Ведь так? Ты на это и рассчитывал?

Он снова смотрел на Меша.

– Так, – согласился Меш.

– Надо быть стариком, – объяснил князь Ньюшу, – таким, как я, чтобы глаза твои были устремлены в прошлое больше, чем в настоящее. Тогда ты увидел бы все это сам.

Ньюш по-прежнему, не отрываясь, смотрел на Меша.

– Знаешь, Меш, – сказал он наконец. – Ты действительно очень похож на дедушку, но ты другой. Если бы не отец, я бы тебя никогда не узнал. Хотя я и не понимаю, как это возможно, но ты – Меш.

– Ты прав, – спокойно ответил Меш и активировал коммуникатор. – Сутки, – сказал он. – Мне нужны одни сутки. Один день в хранилище книг, и мы уйдем, чтобы больше не приходить.

Собеседники Меша, однако, его жеста не оценили.

– Ты ничего не понял, – печально покачал головой старый князь.

«С вашего позволения, это очень рискованно. – В голосе полковника не слышалось энтузиазма. – Королева будет недовольна, я думаю».

– «Подождите секунду», – попросил Меш.

– Я все правильно понял, – объяснил он обоим. – Во всяком случае, я думаю, что понял главное.

Он посмотрел на старого князя, потом перевел взгляд на Ньюша:

– Я хотел бы остаться, но не могу. Я должен был бы уйти прямо сейчас – таковы обстоятельства, но и этого я сделать не могу. Есть нечто в старых книгах, что я должен найти. Это важно для меня. – Меш надеялся, что королева с ним согласится: ведь то, что искал он, было важно и для нее. – Один день. Это все, что я могу позволить себе, и о чем могу просить вас.

– Я прикажу, чтобы хранитель книг тебе не мешал, – кивнул князь.

«Ваша воля, княжеская воля», – вынужденно отступил полковник.

– Благодарю вас, князь, – поклонился Меш, встав. – Дорогая, надеюсь, вы составите мне компанию?

Меш протянул Сиан руку, и она тоже встала со стула.

– Непременно. – Ее улыбка была как дуновение весеннего ветра.

Старый князь посмотрел на них долгим взглядом, но ничего к сказанному ранее не добавил. Затем он обернулся к Ньюшу и сказал ему устало:

– Ньюш, проводи, пожалуйста, наших гостей в библиотеку и проследи, чтобы им не было отказа ни в чем. Идите, – сказал он после этого, ни к кому конкретно не обращаясь. – И да пребудут с вами Добрые Духи.

Глава 14. ЛАБИРИНТ.

Поднявшись по узкой винтовой лестнице, Меш вошел в основание Кривой башни. Главный зал хранилища книг открылся перед ним, и Меш в очередной раз удивился тому, как медленно течет время даже там, где, как в Вайяре, люди живут мало и быстро. Секунду он постоял на пороге, а затем медленно пошел к высокому узкому пюпитру, рядом с которым много лет назад нашли мертвого В'Спаша. Сиан шла за Мешем, неслышно ступая по каменным плитам, и молчала.

Они подошли к пюпитру. Запах пролитой крови давно исчез, а вот раскрытая книга, лежавшая на пюпитре – собрание карт Н'Рима, – была той же самой, что и десять лет назад, и открыта она была на той же самой странице. Меш мельком взглянул на кроки Северного Вайяра, прорисованные побуревшей за долгие годы тушью, и перевел взгляд на жену. Сиан вернула ему взгляд и, по аханской привычке, чуть приподняла левую бровь, как бы говоря: «Здесь решаешь ты».

Меш поклонился Сиан и снова оглядел помещение. Первое впечатление оказалось правильным, главный зал библиотеки за прошедшие годы не изменился. Впрочем, когда Меш был здесь в последний раз, в библиотеке царила ночь, а сейчас слуги внесли в хранилище не менее двух дюжин подсвечников с горящими свечами и разожгли огонь в большом камине. Стало светло. Конечно, все относительно, но для Меша этого было вполне достаточно.

Освободив один из столов от лежащих на нем книг и альбомов, слуги быстро расставили на нем кувшины с вином и блюда с сыром, лепешками и сухими фруктами. Затем все они так же поспешно покинули библиотеку, оставляя Меша и Сиан одних. Последним собрался уходить Ньюш. Однако уходить он, по-видимому, не хотел и в конце концов не ушел. Он остановился около дверей, явно колеблясь и не решаясь что-то сказать или сделать. Впрочем, его колебания продолжались недолго. Решившись, так это, во всяком случае, выглядело или, вернее, должно было выглядеть, он вернулся к столу и встал напротив Меша.

– Прости! – сказал он тихо, но с чувством. Почти прошептал. – Если можешь, прости меня, Меш.

«Хороший ход, – отметил Меш с одобрением. – Правильный. Но не сейчас, не здесь».

– Мне не за что прощать тебя, брат, потому что не за что винить, – в тон Ньюшу ответил Меш, с интересом ожидая продолжения.

– Я… – голос Ньюша дрогнул, – я помню, как мы «охотились» на тебя.

«Я тоже помню».

– Пустое, – возразил Меш. – Ты был ребенок.

– Есть вещи, которые не следует делать никогда, – твердо сказал Ньюш.

– Ну если ты так полагаешь, – ответил Меш, – то пусть так и будет.

Он усмехнулся, не очень-то и пытаясь скрыть усмешку, потому что сцены из рыцарского романа не будет. Просто не получится. Это он уже понял. Понял минуту назад, «почувствовав» сводного брата, как удавалось Мешу иногда чувствовать других людей.

«Но с другой стороны, – подумал он. – Лучше уж так, чем как-нибудь еще. Истории о разлученных братьях хорошо рассказывать вечером, сидя у огня, с кубком черного вайярского в руке и трубкой в зубах».

– Перейдем к делу, – сказал он вслух, прерывая молчание.

Ньюш вздрогнул и удивленно посмотрел на Меша, но Меш был невозмутим.

– Откуда ты?.. – начал было обескураженный таким поворотом разговора Ньюш, но Меш остановил его:

– Оставь это и переходи к сути, – сказал он сухо. – Если ты хочешь иметь со мной дело, научись быть прямым, как стрела. Я слушаю тебя, Ньюш.

– Я… – Было видно, что Ньюшу очень непросто взять себя в руки, но все-таки он справился с потрясением быстрее, чем можно было ожидать, и это говорило в его пользу. – Князь постарел, – сказал наконец Ньюш. – Он стар и болен. А я… Я молод, и не все готовы идти за мной, как шли раньше за ним.

Он помолчал секунду, как будто пытался сформулировать главное.

– Волки собираются в стаю. – Ньюш смотрел Мешу прямо в глаза. – Они разорвут княжество, как барана. Я буду только маленькой косточкой на их пиру.

– Вейжи? – спросил Меш и почувствовал, как напряглась Сиан.

– Да, и Вейжи тоже, – кивнул Ньюш. – Но не только. Звери везде, Меш! И в цитадели тоже.

– Ты просишь о помощи?

– Да.

– А что же отец? – Меш впервые назвал старого Сирша отцом. Вслух.

– Отец? – переспросил Ньюш, не обративший на это слово никакого особого внимания. – Он не попросит тебя. Сегодня я все понял. Тебя он попросить не сможет.

Ньюш покачал головой и объяснил, поскольку Меш продолжал молчать:

– Я думаю, все дело в твоей матери, Меш, и в моей.

– Что тебе об этом известно? – спросил Меш.

– Не много, но достаточно, чтобы понять – твою мать он любил, а мою ненавидит.

Меш не стал больше спрашивать. Ему не хотелось снова погружаться в эти грязные воды. Что было, то случилось. Что есть, то и есть, а что случится затем, не ведомо никому из смертных. Но в немногих словах Ньюша содержалось немало такого, о чем следовало подумать. Что-то можно было отложить на потом, но кое-что требовало быстрой реакции.

Молчание снова затянулось, и Меш, у которого не было на все это времени, решил, что разговор надо завершать.

– Что ты предполагал предложить мне взамен? – спросил он.

– Ты будешь старшим братом князя, – быстро ответил Ньюш, который, по-видимому, все это уже обдумал заранее. – Восточное крыло замка и все что пожелаешь вне его.

– Дела настолько плохи? – усмехнулся Меш.

– Думаю, что да, – признался Ньюш тихо.

– Ты знаешь, что у меня уже есть свое княжество?

– Да, я понял это, но ты ведь Сирш!

– Я Сирш, – согласился Меш. – А кто ты?

– Я тоже Сирш, – невесело усмехнулся Ньюш. – Все думают, что я… Ты знаешь песенку про вино в крови?

– Знаю, – кивнул Меш.

– Вот такой я в их глазах, – объяснил Ньюш.

– Но они ошибаются, – уточнил Меш.

– Да.

Ньюш вдруг ухмыльнулся вполне весело. Почти было засмеялся даже, но остановился на ухмылке.

– Ты поверишь, если я скажу тебе, что именно ты научил меня тому, что маска «урода» может быть хорошим решением в трудные времена?

– Вот как? – Меш не удивился. Все это он уже знал.

– Да, – подтвердил Ньюш.

«Да, – подумал Меш. – Ты не зря мне понравился. В тебе действительно что-то есть, и, возможно, из тебя еще получится славный князь».

– Хорошо, – сказал он вслух. – Я подумаю, как вам помочь, но об этом мы поговорим утром. Приходи сюда на рассвете.

Меш улыбнулся Ньюшу и протянул ему руку:

– А сейчас иди, мне еще предстоит много чего сделать.

Ньюш пожал протянутую руку, кивнул в знак согласия и ушел, ни разу не оглянувшись по пути.

Когда дверь за ним закрылась, Меш запер ее на тяжелый стальной засов, которым, по-видимому, давно никто не пользовался – настолько трудно было его сдвинуть, и вернулся к Сиан. Она по-прежнему стояла у стола, осторожно, чтобы не распустились волосы, вытягивая из своей прически длинную и тонкую золотую иглу с крупным рубином на конце. Справившись с непростой задачей, Сиан воткнула иглу в одну из лепешек и повернула рубин против часовой стрелки. Неожиданно камень засветился. Свет, исходивший из камня, был слабым, чуть пульсирующим, но вполне заметным даже в хорошо освещенном помещении. Теперь, когда заработал этот крохотный прибор, никто уже не сможет ни услышать, ни увидеть того, что будет происходить в библиотеке.

– За дело, – кивнул Меш, и легко коснувшись пальцами щеки Сиан, пошел к статуе Души Взыскующей, все так же, как и многие годы до этого, стоявшей возле глухой стены.

Найдя углубления на висках чудной головки девушки-души, Меш привел в действие скрытый в ней механизм и открыл вход в лабиринт. Как и следовало ожидать, в лабиринте было темно. Здесь царила вечная ночь, в которой Меш, однако, мог двигаться так, как если бы тайные тропы замка Сиршей были освещены полуденным солнцем. Но сегодня он был не один, да и причин скрываться во тьме у него теперь не было. Меш активировал прибор скрадывания, вмонтированный в его широкий кожаный пояс, и, достав из кармана затейливую серебряную вещицу, в которой любой вайярский кавалер без труда узнал бы флакон для благовоний, включил фонарь. Узкий луч света разрезал тьму, осветив узкий коридор с кирпичными стенами и потолком.

– Иди за мной, – сказал он Сиан и шагнул в лабиринт. Через мгновение к его лучу присоединился луч фонаря Сиан, а еще через пару секунд и несколько неспешных шагов в глубь коридора он услышал щелчок закрывшейся двери. Теперь не видимые и не слышимые никем, даже если бы кто-нибудь кроме них двоих и находился сейчас на тайных тропах, они пошли быстрее. Для начала, им предстояло проверить две гипотезы Меша, которые возникли у него после долгих бесед с Драконом, Вороном, Тигрицей и королевой Нор. И с Сиан, конечно. И с Сиан…

Так уж повелось в их маленькой компании, что тайны Легиона обсуждались едва ли не при каждой встрече, и каждая новая деталь, которую можно было вставить в сложную головоломку, построенную много лет назад многими ныне давно мертвыми людьми, порождала очередной раунд дискуссий. Меш принимал в этих разговорах посильное участие с тех самых пор, как дама Йя поставила на его память печати легионерского типа. И прошло не так уж много времени, прежде чем Меш понял, что Четырехглазый, которого звали Карл, и В'Спаш – хранитель книг во дворце Сиршей – это один и тот же человек. Осознав этот факт, Меш понял, почему хранитель книг имел два лица. На самом деле В'Спаш имел три лица. Он был землянином, он был легионером, и он стал той'йтши. Тайна его смерти тайной более не являлась, хотя причины, заставившие другого легионера-землянина на это пойти, так и остались неизвестны. Королева с самого начала – с их первой, почти случайной, встречи – почувствовала, что Ярш не в восторге от того, что в Тхолан вернулись люди Легиона. Но разговорить человека, прошедшего специальную подготовку и носящего неснимаемые печати, не просто. К тому же смутные ощущения еще не повод для недоверия. Потребовалось время – годы, чтобы однажды Дракон смог сформулировать свой вопрос так, что рыжий Ярш вынужден был на него ответить. Он просто не смог не ответить на этот вопрос. И Ярш ответил. И вынужден был после этого ответить на многие другие вопросы, но даже власти Дракона – его ключей – не хватило на то, чтобы заставить ресторатора рассказать все. Оказалось, что у предателя стояли такие печати, которые не во власти Макса было отменить и не в силах сломать. Так что Ярш умер, унеся с собой больше тайн, чем раскрыл. Жаль, конечно, что там не было Меша. Возможно, он сам по себе или с одним из Камней Легиона – и сумел бы пройти эти барьеры, но ни Дракон, ни Ворон о такой возможности не подумали. Типичная ошибка людей, привыкших во всем полагаться только на себя. Впрочем, сделанного не воротишь. Ярш умер. А до этого умер Карл. И сожаления о смерти хранителя книг вызвали к жизни воспоминание, которое, казалось, было глубоко похоронено в бездонной памяти Меша. Стерто. Навсегда. Оказалось, что не навсегда. Не стерто. Не забыто. И неожиданно для самого себя Меш вспомнил, как он сам случайно обнаружил вход в лабиринт. За давностью лет и за неактуальностью история эта почти забылась. Тема эта никогда не была для Меша предметом обдумывания, и потому он, не намеренно, конечно, упростил историю, полагая, что открыл вход на тайные тропы сам, воспользовавшись своим даром. Теперь же события того далекого уже времени всплыли в его памяти с яркостью недавно случившегося. Естественно, не без причины. Его память была подстегнута рассказами других.

А ведь все случилось тогда совсем не так, как он предпочитал думать. Все было намного проще. Меш просто подсмотрел однажды, как хранитель входит в лабиринт. Остальное Меш действительно сделал сам. Первое воспоминание проложило тропу в самый темный и дальний угол его памяти, и там нашлось кое-что еще. В лабиринте было одно место, где следы В'Спаша были особенно многочисленны и «запах» его ауры особенно силен. Не надо было быть большим умником, чтобы понять – В'Спаш бывал здесь часто, и это было неспроста. Но тогда возникал другой вопрос. Почему Меш, который изучил тайные пути так, как он их изучил, не исследовал одно-единственное место в лабиринте, именно то, которое было связано с хранителем? И Меш, напрягший свою память до предела, буквально вывернувший ее наизнанку, вспомнил наконец, что остановило его любопытство и, более того, заставило обходить это конкретное место в лабиринте стороной, а затем и вовсе забыть и о нем и обо всем, что с ним связано. Конечно, здесь сыграло свою роль и естественное благородство истинного кавалера, как это представлял себе Меш. В'Спаш был его единственным другом, и тайны В'Спаша были его тайнами, к которым Меш не смел приближаться, сначала из чувства благодарности и уважения к библиотекарю, а затем и из чувства чести, которое развил в себе. Однако и это было не все. Не вся правда, а только часть ее. Имелось кое-что другое, объяснявшее, между прочим, и странную забывчивость Меша. Оказавшись в первый – и последний – раз в непосредственной близости от Тайны хранителя книг, Меш почувствовал непередаваемый ужас, пришедший к нему неведомо откуда и по какой причине. Иррациональный страх обрушился на него тогда с такой силой, что Меш бежал из этого покинутого Добрыми Духами места без оглядки и с тех пор старательно избегал его, предпочитая думать о нем как можно меньше. Так было. И в дальнейшем, замечая следы В'Спаша, ведущие в это ужасное место, Меш их просто игнорировал.

А вот теперь, когда изменился мир и изменился Меш, настало время проверить, что же это за место такое, и не там ли прятал Карл свой архив и свои вещи, которые так и не были найдены, если верить словам ресторатора Ярша, ни самим Яршем, ни комиссией Легиона, расследовавшей убийство своего сотрудника. Кстати, Ярш подтвердил и предположения Дракона и Ворона по поводу результатов этого расследования. Следственная комиссия пришла к тому же выводу, что и они: Карла убил кто-то из своих. Следствие, однако, было прервано переворотом, и, по-видимому, тайна смерти Карла так и осталась бы нераскрытой, если бы не случай. Возвращение тех, кто был по-прежнему заинтересован в расследовании, погубило предателя, хотя и не объяснило преступления, совершенного им. Ясно было только одно – это не было сведением счетов между двумя наемниками. За всем этим скрывалось что-то гораздо более серьезное. Но что, так и осталось невыясненным. Зато в «рассказах» Ярша всплыло одно крайне, интересное обстоятельство. Как и предполагали друзья Меша, со временем Легион все больше и больше стал заниматься своими собственными играми. К чему готовился Легион, какие преследовал цели, какое варево готовилось в его штабной кухне, теперь можно было только гадать. Но факт, что Легиону стало мало того, что он смог внедрить своих людей – преимущественно землян – в аханское общество. Легион стал создавать собственный клон внутри Аханской империи, и организация эта была практически полностью автономна. Во всяком случае, такой она должна была стать со временем. Они просто не успели. Сеть, в которую входили Ярш и Цо и которую Ярш, как ни изворачивался, вынужден был отдать Дракону, была уже практически не связана с Легионом. Поэтому она – восемнадцать человек и некоторая инфраструктура, которую успели построить, – и уцелела во время переворота. Вся связь этой автономной группы с Легионом проходила только через трех человек: Карла, отца Сиан, формально тоже находившегося в отставке, и одного действующего генерала – главы собственной разведки Легиона, который в момент переворота находился на Курорте. Все это кое-что объясняло, но всех недоумений не снимало, так как Ярш всего, по-видимому, не знал и сам, а то, что и знал, унес с собой в могилу.

Впрочем, случай торит дорогу случаю, как говаривают в Вайяре в сходных обстоятельствах. Не успели разойтись круги над головой случайно утонувшего ресторатора, как Меш обнаружил, что кое-что интересное к истории тайной деятельности Легиона накануне переворота может добавить его собственная жена. Сиан ведь неспроста пришла тогда к Яршу. Ярш был другом ее отца, и он был единственным человеком в столице, к которому Сиан могла обратиться за помощью. Более того, к нему она и должна была прийти.

История Сиан была тоже частью старой тайны. Оказалось, что Вейж был человеком предусмотрительным и умным, хотя и он не смог предусмотреть всего. У отца Сиан, по-видимому, появились какие-то опасения, и за год-два до переворота он положил в несколько банков крупные суммы денег на анонимные счета. А за месяц до событий отослал Сиан к двоюродному брату своей жены, который входил в собственную организацию Вейжа, никак не связанную с Легионом и ничего о Легионе не знавшую. Когда все рухнуло, умный и, как выяснилось, совершенно не брезгливый родственник, догадывавшийся, что у Вейжа должны быть немалые деньги, сумел разговорить наивную и доверчивую Сиан и узнать у нее пароли и коды доступа к счетам. Остальное было делом техники, но жадный мерзавец совершил две ошибки. Во-первых, он не убил Сиан, а продал ее в рабство, то ли потому, что не хотел брать грех убийства на свою грязную душу, то ли потому, что решил заработать еще. Это была роковая ошибка. Услышав от Сиан ее историю, Меш навестил предателя, и, надо сказать, тот умер по законам Той'йт, то есть смерть его была долгой и мучительной. А второй ошибкой покойного родственника Сиан было то, что он поспешил и не расспросил девушку до конца. Один счет, надо сказать, не самый большой из всех доверенных ей, но зато такой, который, по неизвестной ей самой причине, отец просил беречь пуще всего и тайну которого она могла доверить только одному-единственному человеку, старому другу Вейжа – Яршу – этот счет Сиан все-таки сохранила в тайне. В результате счет этот они открыли вместе с Мешем и, к своему удивлению, нашли на нем не только деньги, но и коды доступа к чему-то, о чем не знали ни Сиан, ни сам Ярш. Однако Ярш высказал предположение, что это коды доступа к архиву сети, о местонахождении которого он не имел никакого представления.

Вот это и было второй гипотезой Меша. Вернее, мысль о том, что архив автономной сети Легиона хранился у Карла, одновременно высказали Меш и Дракон. Теперь Меш мог проверить оба предположения, и ждать этого момента оставалось недолго.

Они уже спустились ниже уровня подземного озера. Пути здесь были очень старыми и мрачными. Не имея какой-либо ценности в глазах державных Сиршей, тоннели и колодцы Западного Плеча, соединявшие между собой цепь естественных пещер, выглядели давно заброшенными, какими на самом деле и были. Стены штолен покрывала плесень, в коридорах стояла вода, с потолков капало, а кучки камней, часто попадавшиеся им на пути, указывали на то, что с потолков падали не только капли ледяной воды.

Винтовая лестница, сложенная из внушительного размера каменных блоков, вывела Меша и Сиан в узкую прямую штольню, вырубленную в твердом камне горы. Вода здесь доходила им до щиколоток, а камень стен и свода давил так, как если бы и в самом деле лежал на их плечах и сжимал тела. Но это было не главное. Почувствовавший еще во время спуска приближение знакомого ему по детству ужаса, Меш вполне ощущал теперь давление чужой мертвой воли, стремившейся, как он понимал, изгнать их из запретных пределов. Чувствовал Меш и Сиан, содрогавшуюся под волнами иррационального кошмара, буквально затопившего все пространство вокруг. Конечно, он рассказывал ей об этом, и она была готова к встрече с «ужасом подземелий», но одно дело услышать об этом, и совсем другое – пережить этот ужас наяву. Не оглядываясь, Меш протянул руку назад и встретил ответное движение руки Сиан.

– Не бойтесь, моя госпожа, – сказал Меш твердо, стараясь передать Сиан голосом малую толику силы и уверенности. – Здесь нет тигра, он лишь приснился нам на этих темных путях.

– Я понимаю и верю вам, князь, – тихо ответила она. Ее голос передавал напряженную борьбу, которую Сиан вела сейчас сама с собой.

Так они шли еще несколько времени, борясь с собственными инстинктами, которые требовали повернуть, уйти, бежать без оглядки от темной силы, таящейся впереди. Это было похоже на греблю против течения или на их недавний путь сквозь снежную бурю. Последние метры пути Меш, и сам с огромным трудом преодолевавший собственный страх, уже просто тащил Сиан силой, крепко держа за холодную, как лед, руку.

А потом все кончилось. Коридор сделал резкий поворот и дуновение ужаса внезапно оборвалось, как будто закрылась дверь, оставившая штормовой ветер снаружи. Все кончилось, и только в душе остался какой-то мутный осадок, как после долгого тяжелого боя, внезапно завершившегося тогда, когда ты был еще весь охвачен боевым безумием.

Еще несколько шагов, несколько выщербленных ступеней короткого подъема, и они оказались в сухой узкой штольне, запертой впереди глухой каменной стеной. Даже воздух здесь неожиданно стал другим. Он стал сухим и чистым, как будто и не были заполнены лежащие позади пути мертвым и стылым воздухом древних подземелий, запахами плесени и гнилой воды.

Меш отпустил руку Сиан и один подошел к преградившей им путь стене. Интуиция не обманула его. Даже одного взгляда на преграду было достаточно, чтобы увидеть – это не скала. Перед ним был Камень. Не дикий камень горы, давно окружавший их с Сиан со всех сторон, а Камень, и это означало, что Меш не ошибся. Он не зря затеял это путешествие, не напрасно рисковал своей душой, не по глупости тащился через Вайяр, заставляя свою любимую испытывать трудности и лишения, а то и подвергаться риску. Все было сделано правильно. Они нашли то, что искали. Во всяком случае, они нашли нечто, что стоило всех их трудов, если здесь находился Черный Камень. Меш коснулся рукой Камня и почувствовал знакомые вибрации, хорошо известное ему по прежним встречам биение неживой жизни. Это было похоже на встречу со старым другом, с которым, однако, ты не встречался долгие годы. Встреча. Узнавание. Вопросы и Ответы. Принятие.

За годы после изгнания Меш успел познакомиться с двумя десятками Камней, а однажды он пережил самое глубокое погружение в мир Камня, какое только было известно из писаной истории империи. Из неписаной, насколько он мог судить, тоже. Ведь и рассказ королевы Нор слышали не многие, но он был среди тех, кто знал ее историю из первых уст. Все это давало основание думать, что Камни уже не могут удивить его по-настоящему. Теперь, однако, он понял, что снова встретился с чем-то совершенно для него новым. Хотя и в этой новизне присутствовало нечто, о чем он знал, о чем слышал от других прежде, но что никак не связывал с Камнями. И не только он, если вспомнить.

Меш увидел вдруг другую стену, призрачную стену, которую он видел не глазами, а внутренним взором. Стена, воспринимавшаяся им, как ровная чуть колеблющаяся поверхность, уходила в бесконечность. Она простиралась во все стороны, влево и вправо, вверх и вниз, пронизывая плоть скалы, а прямо перед ним находился проход, некая «дверь», надежно закрытая на что-то, что он ощущал как замки.

«Означает ли это, что тайник Карла находится в другом мире? – спросил себя Меш, изучая стену в стене. – Или это что-то другое?».

– Сударыня, – сказал он вслух. – Ваша очередь.

Он не пояснил, что надо делать, Сиан поняла его и так, хотя сама, по-видимому, призрачную стену видеть не могла. Тем не менее она знала, что формулу доступа, к чему бы та ни относилась, прочтет она. Это было ее наследие, последний дар ее отца, и Меш, который мог сделать это и сам, настоял на ее праве и привилегии воспользоваться ключами и кодами, которые хранились в сопроводительном файле последнего оставшегося у нее секретного счета.

– Продумывайте каждый символ так тщательно, как сможете, – сказал Меш, отодвигаясь в сторону и позволяя Сиан подойти ближе к стене. – Не торопитесь и не останавливайтесь.

– Спасибо, сударь, – ответила она тихо. – Я готова.

– Тогда начнем, – сказал он, не отнимая рук от поверхности Камня. Все это время он продолжал чувствовать кончиками пальцев тихое, но внятное бурление «темной жизни» внутри Камня.

Наступило молчание. Меш не мог слышать, что и в каком темпе артикулирует Сиан, хотя и знал текст формулы наизусть. Он не слышал, но зато сразу почувствовал действие, которое оказывают «произносимые» Сиан ключи на Камень. Это было похоже на глухой гул, приходящий из глубины гор и предвещающий землетрясение или извержение вулкана. Гул нарастал с каждой секундой, так что вскоре Меш уже не должен был касаться стены, чтобы почувствовать внутренние вибрации Камня.

Менялась и призрачная стена, которую он «видел» все более и более отчетливо, пока наконец она не стала для него такой же реальной, как и сам Камень. В то же мгновение произошло несколько событий, каждое из которых было важно и само по себе и все вместе. Вскрикнула Сиан, которая, по-видимому, теперь тоже увидела стену и «дверь». Упали запоры, и Меш ощутил, что Проход открыт. И в этот момент он снова узнал нечто новое о Камне и о взаимоотношениях Камней и людей. Он понял, что коды доступа имперского образца являются чем-то совершенно необязательным, лишним, и даже чуждым по отношению к стене и Проходу, которые суть эффекты Камня, седая древность которого не предполагала никакой естественной связи ни с империей аханков, ни с Легионом.

И ведь все это лежало на поверхности. И Макс с Виктором говорили как-то, что Порог на их Земле не мог быть создан Легионом, но был, по всей видимости, лишь обнаружен и использован разведчиками Легиона. Они не знали только, что Порог есть результат активности Камня, о чем узнал теперь Меш; не знали, не искали и не нашли там Камня, который – в этом Меш теперь не сомневался – обязан был там быть. А коды доступа… Что ж, Меш был почти уверен теперь, что наложение Замков было всего лишь возможностью, заложенной в самой природе Камня. Возможностью, задуманной его создателями, или случайным следствием других возможностей Камня. Скорее всего, когда-то Проход был открыт перед любым, кто мог преодолеть ужас подземелий. Да и подземелий этих, лабиринта, который привел сюда Меша и Сиан, не было в те времена, когда создавался Камень или когда его поместили в недра горы. Но тот, кто пришел сюда первым, или, быть может, кто-то, кто пришел к Камню после, и был тем человеком, который поставил на Проход свои печати. Остальное было не суть важно. Нашел ли Карл – когда? где? как? – чужие ключи к чужим замкам, которые затем заменил своими собственными, или он и был тем самым первым, кто до этого додумался, дела не меняло. Сейчас свои запоры на «дверь» мог поставить любой, кто знал, как это сделать, и Меш в том числе. И Меш тоже. Только зачем? Его занимало другое, и это другое заставляло его сердце биться сильнее, чем он хотел бы себе позволить. Его открытие имело простой практический смысл. Если Порог на Земле Дракона и Ворона никого не отпугивал, значит, на то не было нужды. И второе, если хранитель книг счел нужным поставить свои замки, значит, ему было что скрывать. Все это означало, что, возможно, и даже скорее всего, Меш и Сиан нашли то, что искали, и даже более того. Оставалось лишь войти и проверить, что из этого правда, а что игра воображения. И Меш вошел. Он протянул руку Сиан, крепко сжал ее ладонь в своей и шагнул вперед. Сделать это было не просто. Чувства, особенно зрение, утверждали, что перед ними глухая каменная стена, и только внутреннее видение указывало им дорогу вперед.

Шаг, потребовавший от него неимоверного напряжения, и еще один, который дался ему уже гораздо легче, но зато ставший для Сиан истинным мерилом ее воли и доверия, и они оказались внутри прохладного неярко освещенного пространства. Секунда, краткий миг, пока чувства, взбаламученные усилием подвига, приходили в нормальное состояние, и Меш увидел, что они стоят в пещере – нет, пожалуй, пещерой это назвать было нельзя! – в помещении, зале, имевшем форму полусферы и залитом ровным чуть голубоватым светом, исходящим из искривленных стен, ровного пола и сферического купола, служившего залу потолком. Почти посередине зала стояли металлический складной стол, на котором располагался мобильный вычислитель, и такой же стул. А в нескольких метрах от этого импровизированного кабинета находился небольшой склад совершенно чуждых этому месту вещей. Там были небольшой холодильник и портативный генератор, лежали несколько десантных укладок и футляров со спецоборудованием (Меш выделил взглядом аптечку и оружейный бокс) и – главное! – семь узких (максимум пятнадцать сантиметров в диаметре), но длинных (не меньше метра) цилиндров, сделанных из керамита. Это были стандартные архивные контейнеры, и, значит, они таки нашли архив тайной сети Легиона, потому что такой объем информации, какой могли содержать контейнеры, не мог быть личным архивом Карла. Не могло быть у одного человека столько знания, чтобы ему понадобились целых семь контейнеров. И одного было бы много.

Они постояли секунду у стены, вернее у отчетливо ощущаемого ими прохода, оставшегося за спиной, и молча подошли к столу. За одиннадцать лет, прошедших со времени гибели хранителя книг, ничто не изменилось в пещере. Это Меш почувствовал сразу и настолько отчетливо, что и намерения проверять этот факт у него не возникло. Ни одна пылинка не опустилась на футляр вычислителя. Никто чужой не потревожил мертвого покоя зала внутри Камня – это был, вероятно, самый большой Камень из всех известных в пределах империи, – никто не прикоснулся к тайнам Карла.

Меш огляделся, прислушиваясь к своему чутью больше, чем полагаясь на зрение или нюх. Его связь с Камнем не прервалась, и это помогло ему увидеть второй Проход в искривленной стене зала. Важность этого открытия была велика, и, обдумав ситуацию, Меш принял решение.

– Сударыня, – сказал он, поворачиваясь к Сиан, – у нас мало времени. Сейчас час ночи, а в шесть я буду говорить с братом.

Сиан внимательно посмотрела на него и молча кивнула. По-видимому, она обратила внимание на то, что Меш назвал Ньюша братом, но спрашивать ни о чем не стала. Меш все объяснил ей сам:

– Этот союз может оказаться не только полезным. Мы им поможем. Я думаю, – добавил он, секунду помолчав, – что дюжины опытных людей Ньюшу хватит. И немного золота, в котором ему не придется отчитываться перед отцом.

Сиан улыбнулась. Ошибки быть не могло. Меш не из тех людей, у которых случаются оговорки. У его слов имеется самостоятельная ценность, и Сиан должна была это знать. Он сказал – отец, и этим объяснил ей свое решение.

– Тут есть еще один Проход, – сказал он, любуясь ее глазами. – Это не тайна Карла, а что-то гораздо более древнее.

– Мы вернемся сюда не скоро, – чуть улыбнулась ему Сиан, принимая и это его решение.

– Да, вероятно, – подтвердил ее догадку Меш. – Займитесь вычислителем и контейнерами. В пять прибудут наши люди… А я посмотрю, какие еще тайны хранит замковая гора.

Глава 15. ПО ТУ СТОРОНУ ГОРЫ.

Переход оказался таким же никаким, как и тогда, на Земле, когда они шли в Домик в Нигде и обратно. Просто шаг вперед, и ты попадаешь из одного мира в другой.

Здесь было темно, и воздух был тяжелый, затхлый. Контактные линзы штурмового комплекса, которые Виктор надел еще две недели назад, в самом начале войны, позволили ему, впрочем, пусть и смутно, рассмотреть помещение, в которое они с Максом попали прямо из недр Черной горы. Собственно, помещением это не было, а было пещерой, но эта новая пещера сильно отличалась от той, из которой они сюда шагнули. Там было светло, здесь – темно. Там воздух был чист и прохладен, здесь пахло веками, прошедшими с тех пор, как человеческое существо в последний раз ступало ногами по неровному каменному полу этой обширной пещеры, низкие своды которой поддерживали грубо высеченные колонны. Виктор подошел к ближайшей из колонн и проверил свое первое впечатление. Он не ошибся, камень на ощупь был обработан очень грубо, если не сказать примитивно. Виктор достал из кармана УРИ[53] и, переключив его на малую интенсивность и постоянное действие, включил. И теоретически и практически УРИ, работающий в этом по всем меркам не самом эффективном для него режиме, превращался, однако, во вполне сносный ручной фонарь. Разве что луч был узковат и слишком интенсивен, особенно на малой дистанции, да фиолетовая окраска луча была неприятна для глаз, но со всем этим можно было мириться в отсутствие настоящих фонарей. Яркий свет, вспыхнувший в погруженной в вечный мрак пещере, не ослепил его, хотя и погрузил на миг во тьму – это мгновенно среагировали линзы, которым, однако, требовалось какое-то, пусть и незначительное время, чтобы адаптироваться к резко изменившимся условиям освещения. Вынырнув из искусственной тьмы, Виктор рассмотрел в узком луче своего импровизированного фонаря, что колонна составляла с полом единое целое, из чего следовало, что пещера была рукотворна, во всяком случае, отчасти.

«Забавно, – прикинул Виктор. – Пещера искусственная, но это не Камень, как в Черной горе, а обычный песчаник или что-то в этом роде. Забавно».

После памятного («Забудешь такое, как же!») разговора с герцогом Рекешей прошло восемь дней. Виктор и Макс провели все это время в «своем маленьком купе» в недрах Черной горы, и жизнь их, надо отметить, была монотонна и не слишком интересна. Но выбирать было, собственно, не из чего. Рекеша сказал: ждать. Похоже на приказ. Приказом и было, если не углубляться в детали. «Существование в ожидании» – неизвестно, чего именно, чего-то, что должно было случиться неизвестно когда или вовсе не случиться, – такое вот ожидание было делом паскудным, но им ли жаловаться? «Сама пришла», как говорится.

Время шло. Рекеша на горизонте больше не возникал. Что происходило за пределами их крошечного мирка, ограниченного кельей и куском коридора, было неизвестно. Гора молчала, что бы Рекеша ни имел в виду, когда обещал, что она позовет. Позовет! Или нет? И как позовет? Что это, вообще, должно означать? Ответов на эти вопросы не было. Что хочешь, то и думай. Они и думали.

Все свободное, то есть не занятое сном, время они посвящали двум, в известном смысле увлекательным, хотя и по-разному, занятиям. Во-первых, воздерживаясь от комментариев вслух, они обдумывали рассказ герцога, сопоставляя его с тем, что знали сами. Каждый из них, разумеется, делал это наособицу, что было не столь эффективно, как, скажем, мозговой штурм, но что поделаешь? В этой же связи Виктор неоднократно задавал себе и другой – особый – вопрос, ответ на который мог иметь весьма далеко идущие последствия. «Как много на самом деле знает этот сукин сын о нас и наших мыслях?» – спрашивал он себя. Ему очень хотелось верить, что нижний, глубинный уровень сознания Рекеша все-таки читать не может. Но уверенности в этом не было. Герцог был тот еще монстр, и от него всего можно было ожидать. И все же, все же, чем черт не шутит, когда Бог спит? А если боги? Много богов?

Другое занятие являлось делом гораздо более приятным. Во всех отношениях. Это было просто милое развлечение, позволявшее скоротать время и отвлечь себя, болезного, от назойливых мыслей о главном. Они декламировали, пересказывая друг другу, стихи и прозу классиков аханской литературы. Не классиков тоже. Тут ведь как. Если Макс знал наизусть бесчисленное множество философских, исторических и литературных текстов, о многих из которых Виктор даже никогда не слыхал, то сам он мог удивить друга мало кому известным, в свете, разумеется, гвардейским и флотским фольклором. За долгие годы службы до и после отставки он услышал и запомнил сотни песен и баллад, сложенных в разные времена солдатами для солдат. Среди них было немало беспомощных виршей, но встречались и подлинные шедевры. В конце концов, Михаил Юрьевич был не единственным офицером в истории Земли и Тхолана, имевшим такой фантастический талант. Были и другие. Во всяком случае, от иных песен приходил в восторг даже искушенный в высоких искусствах жемчужный господин и сенатор Ё.

Но как бы ни были увлечены они песнями и сказками, которыми щедро угощали друг друга в ходе этого импровизированного турнира, довлела над ними проклятая злоба дня. Нет, нет, а заглядывал Виктор в глаза Макса, как бы спрашивая: «Ну что, дружище Макс, не зовет ли тебя, часом, Гора?» «Нет, – отвечали серые глаза Макса, – нет, пока еще нет». «Будем ждать», – соглашался с очевидным Виктор. «Будем ждать», – отвечали внимательные и все понимающие глаза Макса. Будем ждать. И они ждали, терпеливые, как гора, внутри которой находились.

И как обычно случается – хотя обычным делом такое не назовешь, – все произошло неожиданно, когда и ожидание умалилось, и рутина жизни в келье втянула их в свою глубокую колею. Они как раз доедали вареное мясо, поданное им на обед, когда Макс вдруг замер, что называется, на полуслове, вернее с набитым ртом, и взгляд его сделался тревожным и даже растерянным. Виктор тоже застыл, уставившись на Макса и даже перестав жевать, враз забыв, что и у него во рту кое-что имеется, кроме языка и зубов. Секунду-две Макс так и сидел, уставившись своим изменившимся взглядом в глухую каменную стену кельи, потом, похерив приличия, выплюнул недожеванное мясо прямо в тарелку, схватил со стола кружку, выпил оставшееся в ней вино одним могучим глотком и, отставив ее, посмотрел наконец на Виктора.

– Кажется, оно, – сказал он, и взгляд его снова стал жестким и концентрированным, как всегда в минуты высшего напряжения. – Пошли.

Виктор не заставил себя ждать и не задал ни единого вопроса, боясь спугнуть удачу. Он тоже выплюнул изо рта жвачку, сделал быстро несколько глотков вина и вслед за Максом вышел из кельи, на ходу прилаживая на себе сорванные с крючка на двери детали штурмового комплекса. В коридоре Макс остановился на мгновение, как будто принюхиваясь к чему-то, – а руки его между тем, работая, судя по всему, совершенно автономно от разума, тоже что-то прищелкивали, застегивали, подтягивали – и быстро пошел в сторону, противоположную знакомым им лифтовым шахтам. В коридоре было пусто. За все время, что они по нему шли, им не встретилось ни единой живой души. А коридор оказался намного длиннее, чем можно было предполагать. Через несколько сот метров он стал ощутимо спускаться вниз, а еще через несколько минут Виктор понял, что коридор этот имеет форму спирали. В конце концов, пройдя по нему километра полтора, они достигли лифтовой площадки, и хотя у Виктора, казалось бы, не было на то никаких веских оснований, он был практически уверен, что площадка эта находится отнюдь не на той же оси лифтовых шахт, с которой они познакомились раньше. Здесь, у лифтов, Макс снова на секунду застыл, то ли прислушиваясь к чему-то, что слышал только он один, то ли принюхиваясь к какому-то запаху, данному в ощущениях только ему одному. Секунда-две, и он вошел в лифт, дождался Виктора и уверенно обозначил на проекции адрес. Лифт стремительно упал вниз, и через считаные секунды они вышли на площадку, нависавшую над огромным провалом в недра горы. Пещера, по ощущениям, была очень большой и очень глубокой, но она была плохо освещена, и рассмотреть ее не представлялось возможным. Справа от лифтов обнаружилась крутая металкерамитовая лестница, ведущая куда-то вниз, во мрак провала. По ней они и двинулись. Марш за маршем лестница уводила их все ниже и ниже. В пещере было практически темно, но лестницу освещали редкие и слабые фонари. Стояла абсолютная, мертвая тишина, лишь их сапоги тихо шлепали эластичными подошвами по ступеням и площадкам лестницы. Можно было, конечно, идти и тише, даже бесшумно, захоти они этого. Но им это даже в голову не пришло. У обоих, хотя они это и не обсуждали, было такое ощущение, что они находятся здесь по праву, и скрываться им от кого бы то ни было никакой надобности нет. Спустившись метров на двести – проверять это с помощью приборов им даже в голову не пришло, они оказались перед входом в темный широкий тоннель. Если на площадке под лестницей было просто сумрачно – одним маршем выше светила слабая желтая лампа, – то в тоннеле царил настоящий полноценный мрак. Но вот что странно, у Виктора неизвестно почему создалось впечатление, что где-то там впереди их ждет свет. Между тем Макс, практически не замедлив своего движения, двинулся в глубь тоннеля, и Виктор, чтобы не отстать и не потеряться, сразу же последовал за ним. Он на ходу достал из набедренного кармана бухту тонкого тросика и, догнав Макса, прищелкнул находившийся на одном конце тросика карабин к его поясу, второй карабин он тут же, не откладывая, защелкнул на себе. Зафиксировав длину «поводка» на делении три – он привычно определил это на ощупь, – Виктор вздохнул с облегчением. Трех метров было вполне достаточно, и свободу маневра это не ограничивало.

Как Виктор и предполагал, чем глубже проникали они в тоннель, тем явственнее был свет в его конце. Сначала это было лишь смутное предощущение света, затем далекий его отблеск, потом слабое сияние на границе видимости, и наконец свет пришел к ним, наполняясь силой и жизнью. Тоннель закончился. Они стояли теперь в огромной, хорошо освещенной пещере, имевшей форму полусферы. Молочно-белый свет исходил из неровных, каких-то волнистых, что ли, стен и купольного потолка. И Виктор, быстро оглядевший пещеру, в которую они пришли, вдруг с ужасом и восхищением понял, что сейчас они находятся внутри Камня. В тоннеле такого ощущения не было, а здесь появилось. Сразу, вдруг. Через секунду он понял, что это именно так. И дело было не в том, что здесь жил свет и что воздух здесь был другой, свежий и… легкий. Дело было именно во внутреннем ощущении. Невнятном, не детализированном, с трудом осознаваемом ощущении, что они попали в другой мир, в иную среду, в мир исполинского Камня, находившегося в недрах Черной Горы. Странное место. Необычное. Место, не похожее ни на что из того, что видел и знал Виктор. Создавалось абсурдное, ничем, казалось бы, не подтвержденное и снова же неизвестно откуда возникшее впечатление, что Камень жив. Не было никаких звуков, вибраций, даже воздух был недвижим, и свет не менял ни яркости, ни интенсивности, ни спектра, но Виктор чувствовал, что находится внутри Великого Живого, пусть даже это и не было Жизнью в общепринятом смысле.

Увлекшийся созерцанием невиданного зрелища, поглощенный своими странными переживаниями, Виктор не заметил, что Макс пошел вперед, и очнулся только тогда, когда натянулся поводок. Они вышли на середину зала, и Макс снова, как это уже случалось с ним несколько раз по пути сюда, остановился, к чему-то прислушиваясь или принюхиваясь. Он молчал. Молчал и Виктор, полагавший, что вопросы или замечания сейчас неуместны. Прошла минута, другая, третья. Ничего не происходило, только Макс время от времени поворачивался на месте, как будто что-то рассматривая на стенах пещеры или отыскивая что-то, приметы чего знал только он. Наконец он уперся взглядом в одну точку на стене, ничем, по мнению Виктора, не отличавшуюся от множества иных точек на той же самой стене. Постояв так с полминуты, Макс медленно двинулся вперед, и Виктор сразу же последовал за ним. Когда до стены оставалось не более полуметра, Макс остановился, отстегнул карабин поводка от пояса и, не оглядываясь, протянул его Виктору.

– Иди за мной след в след, – сказал он глухим голосом. – На раз, два, три… С богом!

И Макс шагнул вперед, вплотную к стене. И еще раз в стену. И Виктор, не размышляя, повторил его движение. Шаг, надвигающаяся на него стена. И второй – вслед исчезающей спине Макса. И все. Они оказались здесь и сейчас. Где?

– Иди сюда, князь! – позвал из глубины пещеры Макс.

Он тоже включил свой УРИ и рассматривал в его свете что-то на дальней от «входа» стене.

Виктор подошел, взглянул и протяжно присвистнул, поняв, что он перед собой видит.

– Ну ни хрена себе! – восхищенно произнес Виктор, автоматически переходя на русский язык. – Кстати, вашу светлость не шокирует, что я так грубо выражаюсь?

Виктор был потрясен. Перед ним на неровной поверхности стены были совершенно отчетливо видны процарапанные бог весть когда рисунки и буквы. Но дело было не в этом.

– Продолжайте в том же духе, князь, – усмехнулся Макс. – Мне нравится ваш сочный язык. К тому же мне кажется, что вы неспроста снова заговорили на великом и могучем.

– Думаешь, да? – спросил Виктор, уже справившийся с расшифровкой первого слова.

– Скорее да, чем нет, – хмыкнул в ответ Макс. – Во всяком случае, когда-то в этих местах писали по-арамейски[54] и на иврите, и это внушает оптимизм.

– Они еще и менору[55] рисовали и арфу, – поддержал его Виктор.

– Это не арфа, а невель,[56] но по существу ты прав, Федя.

– Витя, – поправил его Виктор.

– Нет, Витя, ты уж прости, но для меня ты все-таки Федя. Это пусть Вика зовет тебя Витей, а я привык к Феде. – Макс повел лучом выше, но там ничего не оказалось. – И потом, я же не прошу тебя называть меня Моше? Вот и ты потерпи!

– Ладно, – согласился Виктор. – Главное, что мы, похоже, на Земле.

– На Земле, – задумчиво протянул Макс. – Если, конечно, евреи водятся только на Земле. Пошли искать выход.

Они разошлись в разные стороны и начали исследовать стены пещеры на предмет найти что-нибудь похожее на выход. Идя вдоль стены, Виктор не забывал время от времени бросать луч на пол и потолок в глубине пещеры. Чем черт не шутит, когда Бог спит? Вдруг выход не в стене, а в полу или, для разнообразия, в потолке? Пещеры, они разные бывают.

Самое смешное, что он оказался прав. Через полчаса поисков Макс обнаружил лаз, и лаз этот находился почти посередине пещеры и именно в потолке. Высота здесь была максимум два метра, во всяком случае, Виктор все время чувствовал потолок теменем, а Макс двигался, нагнувшись вперед, как классический борец, иначе разбил бы себе голову. Заглянув в лаз, узкую шахту, уходившую вертикально вверх, Макс зажал свой УРИ в зубах и, просунув в колодец руки, начал медленно втягивать в него свое мощное тело. Виктор затаил дыхание. Кто их знает, этих древних евреев, может быть, они были маленькими и тщедушными, и ходы их не предназначались для таких крупных мужиков, как его светлость Ё? Но, к счастью, опасения оказались напрасными, Макс смог протиснуться через все узости и, достигнув конца подъема, позвал Виктора. Теперь уже Виктору пришлось лезть сквозь узкий лаз вверх. Неровности на стенках колодца, впрочем, позволили ему преодолеть это препятствие достаточно быстро. Наверху их ожидала новая пещера, вернее галерея или тоннель, уводящий на северо-восток и юго-запад.

– Ну и?.. – спросил Виктор, оглядевшись по сторонам.

– Пойдем в противоположные стороны? – предложил Макс.

– Можно и так, – согласился Виктор. – Пока будет связь.

– Согласен, – кивнул Макс. – Пошли?

– Пошли. – Виктор повернулся и пошел на юго-запад.

Следующие полчаса он шел или полз, там, где высота потолков не позволяла идти, по «гулявшему» из стороны в сторону, но державшему общее направление на юго-запад тоннелю. Связь работала безупречно. Коммуникатор исправно доносил до него дежурные «как слышишь, прием» и «пока все в порядке» Макса, так же, как и Максовы замечания по поводу увиденного. Сам Виктор видел вокруг довольно монотонную картину. Древний тоннель то расширялся, то сужался, становился то выше, то ниже, но в целом менялся мало. Кое-где Виктор углядел полустертые надписи и рисунки, но поскольку он находился не в археологической экспедиции, а искал вполне определенную вещь – выход наружу, то сейчас ему было не до памятников материальной культуры. Так, наверное. Главное он уже знал. В этих пещерах уже бывали люди, которые здесь и поработали в иные времена немало, и люди эти, что характерно, писали на двух вполне земных языках, из чего следовало, что они с Максом скаканули с Тхолана прямиком на Землю, да еще и не куда-нибудь вообще, а на Ближний Восток. Вообще-то, впору было и удивиться. До сих пор им приходилось сталкиваться только с переходом в «параллельные» миры, а здесь имел место пространственный переход на невообразимое расстояние. Притом переход мгновенный.

Можно было бы поразиться и другому факту. Тому, например, что, судя по всему, между Тхоланом и Землей действительно, как и сказал им настоятель Черной Горы, имелись давние, пусть даже очень давние, но отчетливые связи. И в этом контексте местоположение данной пещеры было не более удивительным или невозможным, чем если бы она оказалась в Индии или в Китае. В конце-то концов. Ближний Восток – один из древнейших центров земной цивилизации.

Впрочем, абстрагировавшись от глобальных вопросов, можно было бы и насторожиться, если не испугаться. Ближний Восток не самое спокойное место на Земле, и вылезти посередине какой-нибудь «братской» арабской страны Виктору улыбалось мало. Но ни настораживаться, тем более бояться, ни восхищаться или поражаться Виктор сейчас расположен не был. Он привык решать вопросы по мере их поступления и не забивать себе голову лишними мыслями во вред мыслям актуальным. А настороже – в готовности номер один, так сказать, он находился и так, без всяких дополнительных причин. Обстановка-то боевая или где?

Каменную кладку он приметил сразу. Кладка была старая, то есть древняя, и камень, использованный в ней, был тот же самый, что и вокруг. Но все же кладка чуть отличалась от грубо обработанных стен, а там, где кладка, там, возможно, и выход. Во всяком случае, такая вероятность не казалась близкой к нулю.

– Макс! – позвал Виктор, изучая найденную кладку в луче УРИ. – Прием.

– Я здесь, – сразу откликнулся Макс. – Нашел что-нибудь?

– Да, – коротко ответил Виктор. – Здесь есть кладка. Довольно большая по площади. Может быть, выход?

– Может быть, – согласился Макс. – Сам справишься или мне прийти?

– Думаю, что справлюсь, – решил Виктор, закончивший изучать «швы» между небольшими каменными кирпичами. – Ты пока можешь продолжить свою прогулку.

– ОК, – ответил Макс. – Жду подробностей.

«Будут тебе подробности», – усмехнулся Виктор, и достав из ножен на бедре кинжал, стал процарапывать кончиком лезвия границы «кирпичей».

Затем настала очередь УРИ. Решив, что в данном случае материал, с которым предстоит работать, навряд ли сопоставим по прочности со сталью, керамитами или броней, Виктор выставил на УРИ среднюю мощность – о батареях тоже следовало побеспокоиться – и минимальный диаметр луча. Узкое лезвие легко вошло в зазор между камнями, и, облегченно вздохнув, Виктор двинул луч вдоль шва.

Через десять минут – большая часть времени ушла на «нащупывание» швов – работа была закончена. Переведя УРИ снова в режим фонаря, Виктор нажал на кладку плечом и не удивился, когда та обрушилась вовне. Разобрав камни, мешавшие ему пролезть в открывшийся проход, Виктор проник в соседнее помещение. Это тоже была пещера, но ее краткое изучение показало, что на этот раз Виктор, скорее всего, попал в естественную пещеру, вернее в русло давным-давно пересохшего подземного ручья, который в еще более древние времена был рекой. Во всяком случае, размеры тоннеля указывали скорее на реку, чем на ручей, но по дну, или полу, проходило нечто вроде русла, вырезанного в камне небольшим потоком, и, значит, ручьем эта бывшая река побывать успела тоже. Впрочем, все это были пустяки по сравнению с главным открытием Виктора. Воздух в этом тоннеле был гораздо чище, и в нем ощущался пусть слабый, но ток.

– Эй! – позвал Виктор. – Ты меня слышишь, светлейший?

– Слышу, – отозвался Макс.

– Дуй сюда, похоже, что здесь есть выход.

За те сорок минут, которые потребовались Максу, чтобы, нигде не задерживаясь, добраться до обрушенной Виктором кладки, Виктор успел разведать открытый им тоннель километра на полтора вперед и вверх. По правде сказать, полтора километра – это если следовать за всеми извивами и хитросплетениями ходов и пещер, по прямой тут было наверняка метров сто пятьдесят, не больше. Но главное было в том, что в конце-то концов Виктор добрался до выхода на поверхность. Он оказался в небольшой пещере, заваленной битым камнем, но в узком зазоре между камнями и потолком пещеры не только явственно ощущался довольно сильный ток теплого воздуха, но и виднелись два мерцающих огонька, очень сильно напоминавших звезды. Не раздумывая, Виктор стал растаскивать завал, попутно комментируя свои действия Максу через коммуникатор. Работа была тяжелая и муторная, но потихоньку двигалась, а когда к Виктору присоединился и Макс, дело пошло и вовсе быстро, так что еще через два часа они наконец выбрались наружу, под посеревшее перед рассветом небо.

– Скажи, Макс, ты видишь то же, что и я? – спросил Виктор, рассматривая город, раскинувшийся прямо под его ногами и на склонах окружающих невысоких гор.

– Угомонись, Федя, – спокойно ответил Макс. – Я думаю, что-то в этом роде ты увидеть и ожидал.

– Ну где-то так, – согласился Виктор. – Значит, все-таки Ерушалаим!

– Да, господа, – сказал кто-то басом у них за спиной. – Это Иерусалим.

Виктор стремительно обернулся, попутно выхватывая из кобуры бластер, так что, увидев говорившего, он уже держал того на мушке. Никаких сомнений, что точно так же поступил за его спиной и Макс, у Виктора не было.

Выше по склону сидел, вернее уже стоял, молодой мужчина, в принадлежности которого к иудейскому племени не приходилось сомневаться, даже если бы он и не заговорил с ними на иврите. В предрассветных сумерках Виктор отчетливо видел, что их неожиданный собеседник одет в черный, вероятно, черный, лапсердак и широкополую шляпу. Он был, кажется, достаточно молод, на подбородке у него курчавилась вполне приличных размеров борода, а на висках – пейсы. Он начал вставать в тот момент, когда Виктор развернулся к нему, выцеливая из бластера, и, надо отдать должное, поднимался медленно и плавно, давая «собеседникам» время оценить характер своего движения. Очень даже предусмотрительно с его стороны, а то ведь на резкое движение Виктор мог и среагировать. Или Макс. Или оба.

«Ой, какие интересные ортодоксы[57] здесь водятся, – сказал себе Виктор, рассматривая незнакомца. – Очень интересные. Профессионал?».

Между тем мужчина встал и протянул к ним пустые руки.

– Вы можете не беспокоиться, господа, – сказал он. – Я не вооружен, и я вам не враг. Рав[58] Шулем послал меня встретить вас и проводить к нему. Идемте.

Мужчина приглашающе, но не резко взмахнул рукой, указывая куда-то за кучу камней справа.

– Вы понимаете иврит? – спросил он озабоченно, видя, что они не трогаются с места. – Мне показалось, что ты сказал «Ерушалаим». Это по-нашему, и я…

Он посмотрел на них, подумал и добавил по-русски, ну почти по-русски:

– Я мало… знать говорить русски…

– Не надо мучиться, – остановил его Макс. – Мы тебя поняли. Я не понял другое. Откуда ты узнал, что мы придем?

– Я не знал, – объяснил мужчина. – Это рав Шулем знал, он меня и послал.

– Ты что-нибудь понимаешь? – спросил Виктор на Ахан-Гал-ши.

– Нет, – коротко ответил Макс. – Но, похоже, парень ждал именно нас. Пойдем, хуже не будет.

– Ну да, – согласился Виктор. – На засаду не похоже, хотя… Ладно, пойдем посмотрим, что здесь и как.

– Веди нас, добрый человек, – сказал Макс на иврите, обращаясь уже к мужчине. – Как тебя звать?

– Гиди,[59] – коротко представился мужчина и, повернувшись, пошел вперед, огибая давешнюю кучу камней.

Пожав плечами, Виктор пошел следом, а за его спиной хруст камней отмечал тяжелую поступь Макса. Услышав этот вполне естественный на горном склоне шум, Виктор усмехнулся в душе, в очередной раз отметив, что профессионал все делает хорошо или не делает вовсе. Макс мог ходить бесшумно и по более проблематичным поверхностям, но зачем об этом знать посторонним?

Буквально в нескольких метрах за каменной осыпью обнаружилась узенькая тропинка, которая минут через десять неторопливой ходьбы вывела их к нормальной дороге с асфальтовым покрытием. Дорога была пустынна, но недалеко от них на обочине был припаркован автомобиль. Не мешкая, Гиди направился прямо к машине, доставая на ходу из брючного кармана ключи с брелком дистанционного управления.

– Что за машина? – спросил Макс, с интересом рассматривая незнакомую модель.

– Эта? – переспросил Гиди, уже отключивший сигнализацию.

– А что, тут есть другая? – усмехнулся Виктор, поражаясь тому, насколько естественным получился у него вопрос. На иврите он не говорил много лет, да и вообще никогда не говорил много, больше читал.

– Нет, – улыбнулся Гиди, который, как показалось Виктору, совершенно не обиделся. – Это «ламборджини».

– «Ламборджини», – повторил за ним Макс. – В жизни не встречал такого «ламборджини»! Это какого года модель?

– Девяносто восьмого, – лаконично ответил Гиди, усаживаясь за руль. – Садитесь, господа, нас ждут!

– А сейчас какой год? – спросил Виктор, уже предчувствуя неладное.

– По-вашему, две тысячи восьмой, – ответил Гиди, трогая с места.

«А должен быть десятый, – с тоской резюмировал Виктор. – Десятый, вот в чем штука!».

Двадцать минут езды по предрассветному городу в набирающем силу свете утра и истаявшем свете не отключенных еще уличных фонарей многое рассказали Виктору о городе, в который он попал. И рассказ этот очень дурно сказался на его настроении. Последний раз Виктор был в Иерусалиме в 1968 году, но затем, особенно в последние годы на Земле, неоднократно видел его в кино – и телерепортажах. «Великая, елки, страна! Вечера не проходило, чтобы ее всуе не помянули». Так что какое-никакое, а впечатление об Иерусалиме он имел. И теперь, проезжая по городу на машине, рассматривая его улицы и площади, Виктор город не узнавал. И дело, как он сразу понял, было не в освещении, и не в угле зрения, и не в новизне восприятия, и даже не в том, что прошло уже более десяти лет, как они покинули Землю. Дело было в том, что это был, по-видимому, совсем другой город. Совсем!

Он посмотрел на Макса и получил в ответ вполне однозначный по смыслу взгляд. Макс, который должен был знать Иерусалим несколько лучше Виктора, увидел то же самое.

«Плохо дело, – решил Виктор. – Ой, как…».

Он не додумал свою мысль, потому что дела, по-видимому, обстояли еще хуже. Смутное ощущение тревоги, мгновенно возникшее у него, могло, конечно, оказаться откликом на поведение их водителя. Гиди вполне ощутимо напрягся, можно сказать, насторожился, хотя и постарался скрыть это от своих пассажиров. Но у Виктора появилась одновременно ни на чем, казалось бы, не основанная уверенность, что он почувствовал опасность сам по себе, вне зависимости от того, что там увидел или почувствовал их Вергилий. Он обернулся, чувствуя, как увеличивает скорость Гиди, и увидел догоняющий их автомобиль.

– Это за нами? – спросил Макс, также обернувшийся на зад.

– Возможно, – коротко ответил Гиди.

«Ламборджини» свернул, затем еще раз и еще. Но преследователь не отставал. Напротив, когда они пролетали по широкому проспекту, из боковой улицы выскочил еще один автомобиль – джип темной окраски – и пристроился вплотную за ними. Проспект свернул вправо, и их «ламборджини» птицей вылетел на почти пустой в это-время суток широкий и длинный мост. Мост был четырехполосный, но противоположные направления были отделены одно от другого только разделительной полосой. И навстречу им – они успели проскочить едва ли треть моста – уже неслась, пересекая сплошную линию, другая машина. И еще одна.

«Неплохо организовано, – прикинул Виктор. – И исполнено тоже».

Машины неизвестного противника уже разворачивались, тормозя и иди юзом. Они перекрывали мост впереди, и к ним явно спешило подкрепление. А сзади накатывали джип и еще две машины.

«Коробочка!».

– Моше Рабейну,[60] семнадцать, – быстро сказал Гиди, тормозя. – Реб[61] Шулем!

Он сделал движение, собираясь выскочить из машины. В правой руке у него был зажат длинноствольный пистолет.

– Стрелять будут? – остановил его вопросом Макс.

– Захват, – коротко, но исчерпывающе ответил Гиди.

– Тогда не горячись! – положил ему на плечо руку Вик тор. – Выходим и стоим, как зайчики.

Вряд ли Гиди понял его идиому, коряво переведенную на иврит, но мысль ухватил, и бросив на Виктора быстрый взгляд, уступил.

– Как скажете. – Пистолет исчез из его руки так же незаметно – ну почти незаметно, как прежде появился.

Он распахнул дверцу и медленно, не совершая резких движений, вышел на дорогу.

– Что-то случилось, господа? – спросил он с положенными в данной ситуаций интонациями тревоги и удивления у подходящих к ним людей.

Виктор и Макс тоже вылезли из машины по обе ее стороны. При этом Виктор смотрел на тех, кто шел к ним сзади, а Макс соответственно, наоборот, на тех, кто шел от встречных автомашин. Люди эти Виктору решительно не понравились. Собранные такие, деловитые, умелые.

– Что-то случилось? – растерянно повторил Гиди, ссутулившийся и даже как бы ужавшийся в размерах.

– Служба безопасности! – грозно заявил коренастый мужчина, подходивший к ним от черного джипа. Теперь в свете ярких фонарей на мосту было отчетливо видно, что джип черный.

«Контрразведка?» – удивился было Виктор и тут же понял, что человек врет.

– Предъявите, пожалуйста, документы! – Прозвучало это категорически, но Виктор селезенкой чувствовал – не нужны этим людям, уже вплотную приблизившимся к ним и профессионально взявшим их в кольцо, никакие документы.

«Бутафорят, сволочи», – усмехнулся он про себя и начал охлопывать себя, как если бы искал документы. Выглядело это, должно быть, комично. Мужик в каком-то неведомом, но явно военного образца комбинезоне, увешанный кучей всяких очень специальных побрякушек и с боевым шлемом, откинутым назад, ищет документы. Цирк! И неведомые люди, пришедшие за ними и действовавшие, как профессионалы, а значит, таковыми и бывшие, на его пантомиму не купились, но внимание все-таки рассредоточили.

Виктор прыгнул сразу, как только почувствовал – пора! Он знал, что обычные профи Земли – во всяком случае, той Земли, которую он помнил, – отследить его прыжок не могли. И парировать три удара, которые он нанес одновременно двумя руками и ногой, не могли тоже. А ведь он еще успел заметить, как буквально растворился в воздухе Макс, движение которого Виктор засек только благодаря многолетним тренировкам с обоими Ё, Ликой, Викой и Мешем, и как замедленно, по их меркам, но все же достаточно быстро отреагировал на их стремительную атаку Гиди.

«Есть! – мысленно проорал он, чувствуя, как правая нога пробивает выделенную для нее чужую грудь, а руки рубят кадык слева и переносицу справа. – Такая! – Он перевернулся в воздухе, упал на руки, оттолкнулся и ушел вверх, снова переворачиваясь, теперь уже назад. – Партия!» – Виктор с ходу нанес удар ногой в мягкость чьего-то живота, откинул левой рукой в сторону мешавшего обзору человека, и, выхватив бластер, сжег серией мгновенных импульсов сразу три автомобиля. В тот же миг откуда-то сзади его достало дуновение жара. Обернувшись, он увидел в ярком свете вспыхнувших машин темные исковерканные тела на асфальте и снова материализовавшегося метрах в тридцати от него Макса, неторопливо вкладывающего бластер в кобуру. Гиди как раз доломал своего противника, быстро оглядел поле битвы и, покачав головой, сказал:

– Ну вы и… Поехали!

Он подхватил с земли свою широкополую шляпу, напялил ее поверх черной ермолки и полез в машину. Виктор и Макс, не задерживаясь, последовали его примеру, и через несколько секунд «ламборджини» уже объезжал погребальные костры сожженных лазерным огнем автомашин.

– И кто же это был? – спросил Виктор минуту спустя, когда, вырвавшись с охваченного паникой моста, Гиди свернул в первый же возникший на их пути переулок. – Конкурирующая фирма, я так понимаю?

– Французы! – коротко бросил Гиди, бросая несущуюся на предельной скорости машину в очередной резкий поворот. – Они никак не могут привыкнуть, что здесь не Франция.

«Забавно, – подумал Виктор. – А французы-то тут при чем?».

Машина стремительно петляла по улицам и переулкам, проникая, судя по виду домов, все глубже в лабиринт старого небрежно спланированного города, а затем еще глубже, туда, где никакой планировки отродясь и не было.

– Все, отсюда пешком, – еще через минуту бросил Гида и заглушил мотор.

Машина остановилась на пустой узкой улочке, ограниченной с одной стороны крепостной стеной, а с другой – старыми, пожалуй, правильнее было бы сказать, древними, домами, сложенными из потемневшего от времени иерусалимского камня. Утро еще не успело войти в силу, а фонари здесь были редкими и слабыми, так что улочка все еще досматривала ночные сны. Они быстро выбрались из машины и пошли за своим провожатым, едва видимым в плотной предрассветной мгле в нескольких шагах впереди. Гиди вел их через лабиринт переулков, проходных дворов, лестниц и лесенок, и конечно, дверей, которые открывались перед ними, чтобы пропустить к другим дверям, выпускавшим их на совершенно других улицах старого города. При этом людей, отворявших им двери, они практически не видели – вернее, видеть не должны были, но о свойствах линз штурмового комплекса здесь никто ничего не знал. Гиди обменивался с бесплотными тенями в сумраке неосвещенных помещений короткими невразумительными репликами, и они шли дальше.

Наконец они оказались на улочке, название которой было Виктору уже знакомо. Табличка на доме напротив на иврите и по-французски сообщала, что это улица Моше Рабейну. Ну и дом номер 17 не заставил себя ждать, оказавшись четвертым от подворотни, из которой они на улицу и вышли. Тихий стук в деревянную, крашенную охрой дверь, короткий обмен репликами через забранное частой решеткой крохотное оконце в ней, и дверь открылась, приглашая их войти. Они спустились на несколько ступеней, оказавшись сразу где-то на полметра ниже уровня брусчатой мостовой, и по темному узкому коридору проследовали вслед за Гиди в глубину дома. Открылась дверь, пропустив их в небольшую комнату, где трое типичных ешиботников[62] читали книги, сидя около узкого деревянного стола. Впрочем, Виктор никаких иллюзий по этому поводу не питал, он уже понял, что ешиботники бывают разные, вернее, вспомнил то, что знал по своему земному опыту. Пройдя через комнату – евреи даже головы не подняли от своих мудрых книг, – они прошли в еще одну, последнюю, как оказалось, дверь и очутились в просторном помещении с узкими стрельчатыми окнами, закрытыми снаружи ставнями. В комнате было светло, а воздух был сух и прохладен – Виктор уловил тихое гудение кондиционера. Обставлена комната была простой, но солидной, тяжелой и старой, деревянной мебелью. У круглого стола, покрытого белой с цветными вышивками скатертью, сидел в кресле старик с белоснежной бородой, одетый как верующий еврей, но не в шляпе, а в плоской меховой шапке.

«Адмор,[63] – прикинул Виктор, входя и рассматривая хозяина. – Или это у них как-то по-другому называется?».

Старик бросил быстрый взгляд на Гиди, и тот, поклонившись, сказал:

– Доброе утро, рабби! Наши гости говорят на иврите.

– Доброе утро, господа, – улыбнулся раввин, с видимым интересом рассматривая Виктора и Макса. На Максе его взгляд задержался чуть дольше, чем на Викторе. – Проходите, пожалуйста. Садитесь.

Он сделал приглашающий жест, показывая на стулья с высокими спинками.

– Как прошло ваше путешествие? – спросил он, когда они, коротко поздоровавшись, прошли к предложенным им стульям. – Все ли у вас благополучно?

– Нас пытались захватить французы, – тихо сказал Гиди.

– Вас или тебя?

– Думаю, что им нужен был я, но они видели наших гостей.

– Нехорошо, – покачал головой старик. – Надеюсь, они не смогли вас проследить?

– Ни в коем случае, рабби, – быстро, но уверенно ответил Гиди.

– Тогда присядь, сынок, – сказал раввин, снова оборачиваясь к Виктору и Максу. – Присядь, отдохни, послушай.

Над столом повисла тишина. Виктор и Макс молчали, ожидая продолжения. Гиди, тихо отошедший к стене, сел на стул и замер, несколько секунд молчал и рав.

– Меня зовут Шулем, – сказал он наконец.

– Моше, – ответил вежливостью на вежливость Макс.

– Виктор, – добавил Виктор от себя.

– Интересно, – сказал на это рав Шулем. – Интересно. Один еврей и один гой.[64] Интересно.

– Не хотите ли чего-нибудь выпить с дороги? – поинтересовался он, снова улыбнувшись. – Чай, кофе… Может быть, сок?

– А покрепче ничего нет? – улыбнулся в ответ Виктор, который был не прочь «немного согреться».

– Есть, как не быть. – Смутить старика было не просто. – Ора!

Последнее слово он произнес громким голосом, почти выкрикнул. И через секунду дверь в боковой стене тихо отворилась, и в комнату вошла девушка. Девушка была красивая, и, если бы не традиционное одеяние, Виктор легко мог бы представить ее на улице Парижа или Москвы, обращающую на себя внимание отнюдь не происхождением, а золотом волос и голубизной глаз.

– Ора, девочка моя, – сказал раввин, поворачиваясь к ней, – принеси нам, пожалуйста, коньяк и свари кофе.

Девушка молча поклонилась и снова исчезла за дверью.

– А курить у вас можно? – спросил Макс.

– Курить вредно, – наставительно сказал старик и подвинул на середину стола терракотовую пепельницу, полную окурков. – Но можно, если очень хочется, и не в цом.[65].

Макс расстегнул комбинезон на груди и достал из внутреннего кармана свою трубочку-носогрейку. При этом старый раввин неожиданно удивленно посмотрел на Макса и теперь напряженно его рассматривал. Виктор тоже достал трубку, а старик, оторвав наконец напряженный взгляд от Макса, подвинул к себе пачку каких-то сигарет, лежавшую на столе, достал одну и, прикурив от электронной зажигалки, выпустил дым первой затяжки. Макс и Виктор между тем неторопливо снаряжали свои трубки.

– Как твоя фамилия, Моше? – спросил рав.

Макс помолчал секунду, раздумывая, а затем ответил вопросом на вопрос:

– А твоя, добрый человек?

– Меня зовут Шулем Дефриз, – не удивившись, ответил старик.

– Кем ты приходишься раву Мозесу, реб Шулем? – Макс, наконец, справился с трубкой и закурил.

– Какого Мозеса ты имеешь в виду? – Старик был непоколебимо спокоен, но Виктор ощущал, как нарастает в комнате напряжение.

– Я имею в виду Моше Прагера, – ответил Макс. – Гаона[66] из Праги.

– Он мой прадед. – В словах старика было ощутимо благоговение. Едва ли не трепет. И гордость. Гордость тоже.

– А я ему прихожусь внучатым племянником, – тихо сказал Макс. Голос его звучал ровно, и никаких эмоций в нем не слышалось.

– Вот как! – Старик упер в Макса потрясенный взгляд. – Вчера запела Гора. Она запела впервые на моей памяти, и никто из тех, кому доверено было хранить Реликвию, тоже никогда не слышал песню Горы. Один лишь Моше Прагер, благословенна будет память его, сподобился быть свидетелем Чуда. И вот теперь я. И я послал к вратам Давида посланца. – Старик взмахнул рукой в сторону Гиди. – Потому что так было определено тогда, когда отцы наших отцов еще не увидели света дня. А сегодня ко мне приходит мой собственный дядя, и на груди его щит Давидов, и значит, исполнилось пророчество, которому скоро тысяча шестьсот лет. Воистину нам довелось жить в чудесные времена, во времена исполнения пророчеств.

Старик откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Чувствовалось, что его обуревают сильнейшие чувства. О сигарете, зажатой в пальцах правой руки, он, по-видимому, забыл.

Виктор посмотрел на старого раввина, на Гиди, совершенно очевидно переживавшего огромное потрясение, и перевел взгляд на Макса.

«Ты что-нибудь понимаешь?» – спросил он его взглядом.

«Пока нет», – ответил Макс.

– Реб Шулем, – голос Макса был спокоен, как всегда. – Следует ли понимать вас так, что и у вас есть Магендовид?[67].

Почему-то Виктор сразу понял, что спрашивает Макс отнюдь не о простой шестиконечной звезде, которую евреи носят так же, как православные – крест.

– Да, – старик открыл глаза и посмотрел прямо на Макса. – Но тогда откуда это у тебя?

Он медленно расстегнул белую рубашку и достал из-под нее небольшой предмет, висевший на золотой цепочке. Сняв цепочку через голову, для чего ему пришлось сначала освободить голову от меховой шапки, старик положил этот предмет на стол. И Виктор увидел перед собой серый плоский камень, который, несомненно, был Камнем, сантиметров восьми в диаметре, имеющий очертания оплывшей шестиконечной звезды. В центре звезды имелось отверстие, и Виктор не сомневался, что оно было естественным, то есть было частью формы Камня, а не проделано кем-либо из людей, захотевших повесить его на шею.

Макс посмотрел на Камень, кивнул и стал расстегивать комбинезон. Через минуту рядом с первым на белую скатерть лег второй, совершенно идентичный Камень, отличавшийся от первого только цепочкой. У Макса цепочка была бриллиантовая.

– Расскажите мне о вашем Камне, реб Шулем, – попросил Макс.

– Хорошо, я расскажу, – кивнул старик. – Но сначала я должен спросить тебя.

– Спрашивайте, – согласился Макс.

– Кто твой друг? – Старик смотрел теперь на Виктора.

– Что вы хотите знать, реб Шулем?

– Друг ли он тебе?

– Он мой брат.

– Ты знаешь его давно, – сказал старик.

– Полтора века, – сказал Макс. – Много это или мало, реб Шулем?

– Так долго…

– Да, реб Шулем, так долго. Жизнь, и еще жизнь… Он прикрывал мою спину, а я его. Много это или мало? Он проливал кровь за меня, а я за него, достаточно ли этого, чтобы назвать его другом? Я думаю, правильнее сказать, что Виктор мой брат.

От этих слов у Виктора сжалось сердце.

«Только зареветь не хватало», – упрекнул он себя, но чувствовал, что с этим ничего поделать нельзя. Не показать виду можно, а вот справиться с охватившим его волнением нельзя. И он вспомнил вдруг, как сидели они с Викой на обочине Вайярского тракта, курили и ждали. В пыли на дороге лежала туша мертвого скакуна, а поодаль трупы убитых Виктором морпехов. Где-то под горой горел разбитый штурмовик, а высоко в небе, за гранью небесной сини, во тьме космоса мчался по орбите обреченный «Шаис». В те долгие минуты он окончательно осознал, кем для него является Макс, и чувство это не оставляло его никогда во все последующие годы. Друг? Да. Больше, чем друг. Брат.

«Ах, как же ты верно сказал, Макс! Брат я тебе, а ты мне брат. Да будет так! Аминь!».

– Скажи, Виктор, – неожиданно обратился к нему старик, прервав мысли Виктора. – Не было ли в твоем роду царей?

Вопрос был дурацкий. Просто опереточный вопрос, но вот ведь чудо, Виктор воспринял его на полном серьезе. Как-то так вышло, что вопрос глупым не воспринимался. Было в нем что-то, как и во всем этом разговоре.

– Были, – грустно усмехнулся Виктор. – Как не быть, но и вы, дедушка, об этом откуда-то ведь знаете. Откуда?

– Магендовид, – старик кивнул на Камень. – Чувствует Царскую кровь. И гора чувствует. Она, Виктор, помнит многих Царей… Какого ты рода, Виктор?

– По матушке Гедиминович, – тихо сказал Виктор и запнулся.

– Ну же, князь! – серьезно попросил Макс, и Виктор вдруг осознал, что в голосе Макса, когда тот называл Виктора князем, всегда присутствовала особая интонация.

– Постой, – сказал он озабоченно. – А ты-то откуда знаешь?

– Как откуда? – искренне удивился Макс. – Ты же сам мне рассказывал… Неужели не помнишь? На Курорте, сразу после отставки…

– Не помню, – признался Виктор. – Все как ластиком стерли. Ничего не… Неважно, – сказал он. – По отцу я Рюрикович. Последний Рюрикович по прямой линии.

Слово было сказано, и Виктор неожиданно почувствовал облегчение. Так, значит, так. По сему и быть!

– Рюрикович, – повторил за ним старик. – Воистину или сроки исполнились, или разумение наше не способно вместить Божьего Промысла.

И тут как-то очень вовремя, как в театре прямо, отворилась дверь, и в комнату вошла давешняя девушка. В руках она держала поднос, а на подносе стояли маленькие фарфоровые чашечки, от которых поплыл к Виктору так давно, казалось, забытый, а потому ностальгически сладкий запах свежесваренного кофе, что у него едва дыхание не перехватило от полноты чувств. А еще на подносе стояла пузатая бутылка со знакомой, но тоже как бы позабытой этикеткой и хрустальные бокалы. «Шарообразные», – с восхищением подумал Виктор, отвлекаясь от мыслей о грозной царской крови. «Courvoisier», – с благоговением прочел он и, быстро взглянув на Макса, подмигнул ему.

Глава 16. РОДСТВЕННИКИ.

Коньяк они выпили, а вот поговорить не вышло. Реб Шулем от возникших в разговоре неожиданностей разнервничался, и у него тривиально прихватило сердце. Извинившись перед гостями, он оставил их на попечение Гиди, а сам ушел в сопровождении Оры в заднюю часть дома, обещав, однако, вернуться попозже и продолжить беседу. Но позже началась тревога, и стало не до разговоров.

Теперь их действительно искала Служба Безопасности. После бойни на мосту Царей Израилевых («Красивое имя для моста», – мимоходом отметил Виктор) и «утечки» информации из французского посольства о террористах-боевиках из Союза Русских Патриотов, нелегально пробравшихся на территорию ИРИ, полиция и контрразведка буквально перетряхивали весь город. Обыски шли сплошной волной, на улицах патрули, над городом геликоптеры, а на дорогах блокпосты. Обо всем этом Гиди сообщил тихий прыщеватый юноша, бесплотной тенью просочившийся в комнату вслед за девушкой Орой («Света по-нашему, – перевел ее имя Виктор. – Ну Света и есть») принесшей им очередную, третью, порцию кофе. Юноша начал было шептать что-то Гиди на ухо, но тот, оценив характер информации, разрешил говорить вслух.

– Н-да, – сказал Виктор, прослушав краткий отчет о событиях в «городе и мире». – Впечатляет.

– Еще как! – хмыкнул Макс и с интересом посмотрел на Гиди.

– Здесь небезопасно, – со вздохом признался тот и встал из-за стола. – Реб Шулем известный человек, но у него своеобразная репутация. В определенных кругах. Так что надо уходить.

Сказано было обтекаемо. Объяснять, что за репутация такая у старика и почему, равно как и то, что за круги имеются в виду, Гиди не стал. Но Виктор как-то и сам догадался. Интуитивно понял и вопросов задавать не стал. Одно он знал почти достоверно: маловероятно, чтобы старый раввин был связан с русскими патриотами, кем бы они ни были на самом деле. Следовательно, под сурдинку трясут всех: и тех, кто реально мог быть связан с террористами, и всех остальных.

– Уходим, – закрыл тему Гиди.

– Как скажете, – пожал плечами Макс. – Мы здесь всего лишь гости, хозяева – вы. Вам виднее.

Виктор промолчал. Ну что, в самом деле, говорить? Все и так ясно.

Надо отдать должное Гиди и его друзьям-ешиботникам, Действовали они быстро и разумно.

– В таком виде вам идти нельзя, – твердо заявил Гиди и положил на стол две стопки одежды, в которой доминировали черный и белый цвета. Собственно, только они и были представлены. Два цвета. Черное и белое.

Расставаться с комбинезонами, броней и шлемами было обидно, да и жаль: они могли пригодиться, и еще как! – но выбора не было. Оставалась, правда, надежда воссоединиться с ними в будущем, но Виктор не привык тешить себя несбыточными иллюзиями. Начиналась новая дорога, И на этом пути флотские штурмовые комбинезоны были лишней обузой.

– Спрятать-то есть где? – спросил он ради проформы. – Не стоит этим вещичкам по рукам ходить.

– Не волнуйтесь, – ответил Гиди, пробегавший через комнату, где девушка Ора гримировала Виктора и Макса, доводя их до кондиции. – Спрячем!

Он исчез за дверью, и там тотчас возникла деловитая суета.

– Ну вот, – сказала Ора. – Хоть в Меа Шаарим,[68] хоть к Браславскому ребе!

Виктор встал со стула и подошел к зеркалу. Из зеркала на него глянул бородатый тип с завитыми пейсами едва ли не до плеч, в очках с круглыми стеклами в тонкой металлической оправе.

«Леннон, мля, – усмехнулся Виктор, стремительно входя в образ. – Вылитый Леннон. После ломки». Плечи ссутулились, исчезла гвардейская выправка, появилось растерянное и как бы сонное выражение на «обмякшем» лице, и глаза…

«Близорукие мы… Что тут поделаешь?».

– Ой! – испуганно сказала Ора, увидевшая, как происходит метаморфоза «трансформации», а на Виктора из Зазеркалья уже растерянно смотрел сутулый нескладный дос,[69] всю жизнь проведший в колелях[70] или ешивах за учением, которое не оставляет времени на то, чтобы увидеть вокруг себя что-нибудь еще. Живую жизнь, например. Впрочем, видимость могла обмануть, но на сущность Виктора не влияла. Его суть осталась прежней, удобно поместившись в новом, для дела сработанном, образе. Точно так же, как под черным лапсердаком уютно устроились и всякие полезные мелкие штучки, очень специального назначения, и офицерский бластер с тремя последними зарядами.

– Так что вы говорили, реб Моше, по поводу толкования Рамбамом… – но закончить вопрос Виктору не удалось.

– Угомонись, реб… Вулвел, – громыхнул басом Макс и положил тяжелую руку на сутулое плечо новоявленного Вули. – Ты главное не волнуйся, Вуля, и все будет хорошо.

В обрез зеркала вдвинулась могучая фигура, и Виктор с уважением цокнул языком. Макс как будто и не изменился. Ну, борода там, пейсы… но в целом, как был огромным мужиком, так им и остался. Вот только, глядя на него теперь, никто не усомнился бы в том, кто, собственно, перед ним предстал. Это был еврей – несомненно, религиозный еврей, но притом один из тех евреев, которых никто никогда досами не называет. Знавал Виктор в иные годы таких товарищей на Западной Украине и в Нью-Йорке. Эти да. Эти могли и комментарий к словам мудрецов сбацать, и водки выпить, и коня подковать, и бабу отодрать. И все это сделать как надо, то есть со вкусом.

– Готовы? – всунулся в дверь Гиди. – Ого!

Он ошалело перевел взгляд с Виктора на Макса и обратно. И вдруг улыбнулся во весь рот:

– Ну кто бы сомневался! Пошли!

И они пошли. Гиди вывел их из дома через другую дверь и на другую улицу, вернее в переулок, где с трудом могли разойтись два человека. Из переулка они попали в какие-то темные катакомбы, из которых немыслимым образом просочились прямо в синагогу, старую, тесную и бедноватую на вид, где присоединились к небольшой компании молящихся евреев, с которыми затем и вышли и из синагоги, и из старого города. По дороге они миновали два блокпоста, но документы у них не проверяли, и, значит, обошлось без мордобоя. Тихо, не привлекая к себе внимания, в небольшой толпе невнятно, вполголоса переговаривающихся между собой мужчин, они прошли и мимо военного патруля, и, в конце концов, оказались на неширокой, но уже вполне современного вида улице. Здесь их ожидала машина. На ней они и продолжили свое путешествие в непонятный, потому что не позонный (?) мир. Автомобиль, синий «пежо», как быстро понял Виктор, был не простой. Его пропускали через блокпосты, не проверяя. На немой вопрос Виктора Гиди только усмехнулся и показал пальцем на какую-то наклейку на лобовом стекле.

– И что у вас за пропуск? – спросил Макс, когда на спуске из Иерусалима к Тель-Авиву они беспрепятственно миновали третью по счету заставу.

– Военная прокуратура, – коротко объяснил Гиди.

В Тель-Авиве их определили на постой на вилле какого-то богатого человека, находившегося сейчас по случаю на вакациях в Европе. Дом был старый, просторный и прохладный, что было нелишним в городе, плавившемся от сентябрьской жары. В холодильнике на большой старомодной, но хорошо оборудованной кухне нашлось и пиво «Карлсберг», и кое-что, чтобы занять рот, когда не говоришь. Так что все было просто замечательно, если их с Максом ситуация вообще предусматривала такие эпитеты. Тем не менее, опустив тело в глубокое кресло в затемненной гостиной, Виктор почувствовал, что теперь самое время немного отдохнуть. Не то чтобы расслабиться – «расслабляться нам никак нельзя. Война!» – но все-таки отдохнуть. Сделав очередной глоток холодного, чуть отдающего квасом пива, он закурил и сказал:

– А жизнь-то налаживается, как полагаешь, светлейший?

Гиди его не понял, а Макс понял дословно, но хорошего настроения это не изменило. Виктор любил такие минуты – отдых после боя называются. Или между боями. Бивуак… Привал… Где-то так. Хорошие это бывали минуты, несмотря на все, что было до и что ожидало солдата после. И Виктор помнил их, эти минуты, почитай, все, сколько ни было их в его долгой жизни, жизни много на своем веку повоевавшего человека.

– Что такое ИРИ? – спросил Макс, умостившись в другом покойном кресле.

– ИРИ? – удивился было Гиди, но быстро понял суть, а главное, контекст возникшего вопроса. – Ах да! Вы же ничего не знаете! ИРИ – это аббревиатура. Иудейская Республика Израиль.

– Не слишком длинно? – лениво поинтересовался Вик тор. – И с логикой тоже как-то не очень.

Честно говоря, с логикой тут был полный провал, но смеяться над чужой глупостью было неудобно. В гостях все-таки.

– Вы правы, – неожиданно для Виктора согласился Гиди. – Еще как не очень! И длинно и неверно, но ведь ни чего уже изменить нельзя. Пятьдесят пять лет так называемся. Отцы-основатели все решили за нас, хотя теперь никто так, конечно, не говорит. Говорят просто Израиль. Даже за границей.

– От судьбы не уйдешь, – хмыкнул Виктор и закурил.

– Что?

– Да так. Мысли вслух. А где ты служил, Гидеон?

– В лягушках.

– Лягушки? Это что, морской спецназ, что ли?

– Ну да. Я только три года, как в запасе.

– А звание? – Тема была родная, нормальная тема для разговора на бивуаке.

– Майор.

– Ну я где-то так и рассудил, – кивнул Виктор. – Есть в тебе это. А чего ушел? Или ты, как там у вас это называется, хазар лэ тшува?[71].

– Нет, – улыбнулся Гиди. – Я всегда был ортодоксом. Последним хилони[72] у нас в семье был дедушка, но я же и в армию не навсегда пошел, верно? Долг отдал и ушел.

От Виктора не укрылось, что своего дедушку, вероятно, все же лишь одного из теоретически возможных двух, Гиди помянул так, что ясно было – с большой буквы. Макс, до этого в разговор не вмешивавшийся, это тоже заметил.

– И кто же у нас Дедушка? – спросил он.

– Дедушка? – переспросил Гиди. – Ну да. Вы и этого не знаете. А можно спросить?

– А про Дедушку?

– Я расскажу. Времени много. Нам здесь сидеть теперь Долго придется, пока Китовер не успокоится.

– Спрашивай, – согласился Виктор. – Потом еще про Китовера расскажешь, что за зверь такой на нашу голову.

– Вы откуда?

– А ты не в курсе? – вопросом на вопрос ответил Виктор.

– Нет.

– Ну что тебе сказать, Гиди? – Виктор быстро взглянул на Макса, но Макс ничего не сказал, лишь поднял правую бровь, и только. Типа, решай как хочешь. Не велика тайна. – Мы, как бы это попроще? Из параллельного мира? Да, наверное, так.

– Параллельный мир… – Гиди умел держать удар. – То есть как наш, но другой? Я правильно понял?

– Правильно, – кивнул Виктор. – У вас сейчас две тысячи восьмой, а у нас две тысячи десятый.

– Но разница не только во времени? – уточнил Гиди.

– Не только, – согласился Виктор. – Я так понял, что ИРИ возникла в пятьдесят третьем?

– Да. Девятнадцатого июля.

– А у нас Израиль провозглашен в тысяча девятьсот сорок восьмом. Я так полагаю, и других отличий полно.

– Я понял. Еще пива принести?

Виктор посмотрел на свою бутылку – пили они по-простому, прямо из тары – и увидел, что незаметно для себя ее уже почти прикончил. Пустая бутылка Макса сиротливо стояла у ножки кресла.

«Непорядок!» – решил он.

– Давай! Тебе помочь?

– А что здесь делать двоим? – Гиди встал и быстро вышел на кухню.

– Что будем делать?

– Пока не знаю. – Макс неторопливо набивал свою трубочку, казавшуюся в его руке еще меньше, чем она была на самом деле. – Поживем – увидим. «Медуза»-то при нас. И двери какие-нибудь здесь есть. Должны быть, раз родственники нашлись.

Он закончил священнодействие и с видимым удовольствием закурил.

Вернулся Гидеон, принесший сразу шесть успевших вспотеть бутылок.

– Так что это за зверь Китовер?

– Китовер – министр безопасности, – пожал плечами Гиди, видимо, полагавший, что должность таинственного Китовера все объясняет сама по себе.

– Крут?

– Да.

– Ладно, проехали. Переходим к твоему деду. Что с ним?

– Дедушка как раз и есть один из отцов-основателей. А название придумал, кстати, Вайнберг – создатель ЛОИ. Ну а дед принял ЛОИ у самого Вайнберга, – не очень понятно объяснил Гиди.

– Теперь то же самое, но без аббревиатур и с пояснениями, – тихим невыразительным голосом попросил Макс, и Виктор напрягся, хорошо зная манеру Макса вести серьезные разговоры.

– Извините. – Судя по всему, Гиди ничего не заметил. – Тогда так. Вайнберг и Кон создали в тысяча девятьсот тридцать пятом году ЛОИ. ЛОИ значит Лохамей Исраэль.[73] Это была самая сильная еврейская боевая организация в мире. Вы понимаете? Сильнее всех. Кон был теоретик, а оперативной работой и стратегическим планированием занимался Вайнберг. Он умер перед самой войной, в сорок восьмом, и главой ЛОИ стал мой дед. В первом правительстве он был министром безопасности, но потом ушел и уехал в Италию… – Гиди замялся, явно чего-то стесняясь.

– Дело житейское, – успокоил его Виктор. – Ушел и ушел. Бывает.

– Вы меня не поняли. – Гиди поднял руку в возражающем жесте. – Вы просто не знаете. Это он правильно сделал, что ушел. Там всякое было. Нет, так вы не поймете. Я… Ну мне просто не очень удобно об этом говорить… Понимаете, тут еще моя бабушка. Она была дочерью Зига. Полина Зиг. А Зиг был первым президентом Израиля, понимаете?

– Непросто быть членом такой семьи, – задумчиво сказал Макс. – Как звали твоего дедушку, Гидеон?

– Почему звали? – удивился Гиди. – Дед жив. Он, конечно, старше рава Шулема, но он крепче. Девяносто семь лет, а каждое утро идет в кафе и пьет кофе с кофеином. И виски пьет, – улыбнулся он. – Немного, иногда, но пьет.

– И зовут его… – Макс был невозмутим.

– Извините, – сказал Гиди. – Мордехай Холмянский, его зовут Мордехай Холмянский, но его так никто не называет. Скажите любому, Железный Макс, и вас поймут.

Да, Гиди очень гордился своим дедом. Не прадедом, который был первым президентом, а именно дедом.

– Холмянский, – повторил Макс и посмотрел на Виктора. – Холмянский…

«Холмянский… – Виктор почувствовал небывалый прилив сил. – Холмен. Винт?».

И он вспомнил. Ночная Прага. 1936 год…

– Не ходи за ним, Федя. Не ходи. Это не твоя операция.

– Я перебежал кому-то дорогу?

– Ты перебежал дорогу мне.

– Могу я спросить, во что ты играешь? И ослабь, пожалуйста, хватку. Ты меня по стене размажешь.

– Федя, это не имеет отношения к нашим играм. Ты же меня знаешь.

– Знаю.

– Поверь, Федя, никому не будет плохо от того, что эта операция не состоится, даже Коля твой отделался легко. Холмен мог ведь его убить. Ты мне поверь, я знаю.

– Верю, но что значит, не состоится? Это, Макс, провалом называется.

– Ну и что? Провал так провал. Мелочь. Все живы. История изначально путаная. Может быть, вы случайно на уголовников вышли.

– Случайно… Уголовники… А?..

– Их уже завтра здесь не будет. Ни Гуго, ни Холмена.

– И ты мне, конечно, все объяснишь, но потом.

– Нет, Федя, ничего я тебе не объясню. Ни сейчас, ни потом. Хочешь, верь на слово, хочешь, не верь. Это твое дело.

– Так он жив, говоришь? – спросил Виктор. – И живет в Италии?

– Нет, он только раньше жил в Италии. Когда бабушка умерла, он в Израиль вернулся. Он здесь, в Тель-Авиве, живет. А что?

– Так, дорогой. – Виктор бросил быстрый взгляд на Макса, который едва заметно прикрыл глаза в знак согласия, и снова посмотрел на ничего не понимающего Гиди. – Так. Ты сейчас же организуешь нам встречу. Как? Сам сообразишь, но нам необходимо увидеться с твоим дедом как можно быстрее.

– Скажи ему, что кузен из Праги передает привет, – тихо добавил Макс.

Гиди секунду смотрел на них с удивлением, но от комментариев и дополнительных вопросов воздержался.

– Я попробую, – сказал он наконец.

Гиди подумал еще минуту и решительно направился к телефону. Виктор было напрягся, но Гидеон оказался на высоте. Он позвонил какой-то Хане, поговорил с ней пару минут о детях и здоровье родных и попросил передать Мири, что он задерживается и просит ее не беспокоиться. Закончив разговор, он вернулся в кресло и взял бутылку с пивом.

– Будем ждать, – сказал он, сделав длинный глоток. – В городе неспокойно. Китовер тот еще жук. А момент подходящий. В общем, надо ждать. Мири придет через час-два, и мы через нее свяжемся с дедом. Быстрее нельзя.

– Ну нельзя так нельзя, – покладисто сказал Виктор. – А что вы не поделили с Китовером?

– Информацию, – пожал плечами Гиди. – Он все под себя гребет, а к нам ему ходу нет. Он знает, конечно, кое-что, но хочет больше.

– А вы? – заинтересовался Виктор. – Вы – это кто?

– Шомрей байт,[74] – кисло улыбнулся Гиди. – Видите ли, мы старая организация. Мы здесь еще при турках были, то есть когда турки сюда только пришли. Я точнее не знаю, но многие думают, что шомрим никогда не покидали землю Израиля. Со времен поражения, я имею в виду.

«Поражения? – прикинул Виктор. – Это у них здесь так называется? Многозначительно, однако».

– И чего же в вас такого особенного? – спросил он.

– Китоверу не нравится, что мы много знаем, но главное, что он сам не знает всего, что знаем мы. Я так думаю. – Гиди пожал плечами и улыбнулся. – Но тут еще моя семья примешалась. Китовер боится, что мы решили вернуться в политику. А это могло бы повредить его партии.

– А вы можете? – полюбопытствовал Макс.

– Наверное, – снова пожал плечами Гиди. – Я думаю, если бы я пошел к Радикалам Бергера, это дало бы им два-три дополнительных голоса. А если бы пошел Зильбер, то это да!

– Гиди, – мягко остановил его Макс. – Мы же договорились. Кто такие Бергер и Зильбер?

– Извините, – смутился Гиди. – Я увлекся. Моше Бергер – генерал, бывший командующий Северным округом. Пять лет назад он ушел в отставку и создал партию радикалов. На самом деле это тот же Эгроф. Ох! Опять. Вы же и этого не знаете. Ну так. Когда дед ушел из правительства и уехал в Падую, его место занял Шрага Винницкий. Шрага много лет был помощником деда, а потом, в пятьдесят девятом он создал партию Кулак. В восемьдесят первом она распалась, а Бергер ее восстановил. Сейчас у них одиннадцать мест в парламенте, как было у Винницкого в начале шестидесятых, но только Бергер занял антифранцузскую позицию, вы понимаете? Израиль с самого начала был профранцузским. Французы были нашим патроном, гарантом безопасности, союзником. Но времена меняются. Сейчас многие недовольны Францией. Вот и Бергер решил, что нам с ними уже не по пути. Он ориентируется на Германию и Италию. Понимаете?

– Не так чтобы очень. – Виктор не был уверен, что понял, но, с другой стороны, политическая игра, она везде и всегда – игра интересов. Так что кое-что понять было все же можно.

– Ты продолжай, Гиди, – сказал он. – Мы спросим, если что. Этот Бергер, естественно, в оппозиции?

– Ну да! – сразу же откликнулся Гиди. – Они в оппозиции, но их популярность растет. Четыре года назад у них было три места, сейчас одиннадцать, и Китовер боится, что процесс зашел уже слишком далеко. Если еще и Зильбер придет к Бергеру, тогда все!

Он посмотрел на Виктора и развел руками.

– Зильбер, – напомнил Виктор.

– Ах да. Это мой дядя, – смущенно объяснил Гиди. – Он летчик… Генерал в отставке… Но, главное, он сын первого главкома ВВС Зильбера. Зильберы, Холмянские и Зиги… Это… Ну мне трудно вам объяснить. Это надо знать. Тут, в Израиле, это для многих не просто история. Эта улица, например. Ну, где мы сейчас. Она ведь названа в память его матери, Клавы Зильбер. А у Клавы учились все израильские летчики…

– Клава? – поднял в немом удивлении брови Виктор. – Разве это еврейское имя?

– Нет, но она же была русская.

– Стоп! – еще больше удивился Виктор. – Если я не ошибаюсь, у евреев национальность определяется по матери, или нет?

– Да, – кивнул Гиди. – Я вас понял. Но все ее дети евреи. Это она сама так решила. Она была русская, даже в церковь ходила. В православную, разумеется, а дети – евреи. Так они решили. Да, вы не удивляйтесь. В пятидесятых здесь очень непростая ситуация была. Государство еврейское, а танковой дивизией, которая брала Акабу, командовал полковник Геворкян, авиацией на египетском фронте – генерал Логоглу.

– Турок?

– Турок.

– Понятно – кивнул Макс. – Дальше…

Через час пришла Мири, оказавшаяся средних лет женщиной в традиционной для религиозных евреек одежде, то есть одетая в плотное темных тонов платье, парик и шляпку. Женщина быстро переговорила о чем-то с Гиди, и не сказав гостям ни единого слова, даже, кажется, не посмотрев в их сторону, ушла.

Следующие два часа они провели в неспешной беседе, которая на самом деле была кратким экскурсом в местную историю, перебиваемым лишь редкими наводящими вопросами Виктора или Макса. Они не торопились теперь, ведь «процесс пошел», и с неослабевающим интересом слушали Гиди, который рассказывал им совершенно невероятные вещи. Это был, если можно так выразиться, самый невозможный из всех возможных исторический сценарий, сценарий, который, насколько знал Виктор, по всем выкладкам состояться не мог. Не мог, потому что не имел на это ни единого шанса, но вот ведь, состоялся. Оставалось только дивиться причудливым поворотам исторического процесса, который многие – и здесь и там, на их собственной Земле, – полагали инвариантным и строго детерминированным. Ну кому, прости господи, могло прийти в голову, что Наполеон мог победить? Нет, не в отдельном сражении или в какой-то из его многочисленных победоносных, и не очень, компаний, а вообще. В целом. Победить. Настоять на своем, уговорить Александра, купить его или запугать, но заставить держать континентальную блокаду? Невероятно! «Не верю!», как говаривал старик Станиславский, но вот оно перед глазами следствие той давней уже – и для этого мира тоже – и в корне неправильной истории. Как могла выжить в этом мире Османская империя? И с какой радости уступили турки целую провинцию евреям под их собственное государство? Похоже на бред. Но тут, в этой реальности, именно этот бред, который иначе чем шизофренической фантазией и назвать-то затруднительно, именно эта политическая фантасмагория и реализовалась при поддержке собственных союзников Турции: французов, немцев и итальянцев. Но, с другой стороны, было ли это большей неожиданностью, чем иные странные извивы мировых линий? Вопрос. Но только один из многих вопросов, ответы на которые за два часа было не получить. Почему здесь не произошла революция семнадцатого года в России? Или, напротив, почему она – черт подери! – состоялась в той реальности, которую Виктор считал правильной? Каким образом Германия просуществовала здесь аж до середины двадцатого века в виде Союза Германских Государств, объединившихся в Федеративную империю лишь после Второй мировой войны?

«Чудны дела твои, Господи! – думал Виктор, слушая рассказ Гидеона. – И неисповедимы дела твои. Это ж какая альтернатива вызрела в этом мире! Какой сюжет!».

Действительно, по сравнению со всем этим, знакомая ему гораздо лучше страна Утопия была всего лишь небольшой и вполне логичной, если подумать, вариацией на тему известной им с Максом истории. Всего лишь реализацией одной из возможных, вполне реальных, кстати, потенций его собственного мира!

«Значит, – решил он, – бывает и так. Может быть».

В половине четвертого в дверь позвонили. Гиди пошел открывать, и они ненадолго остались вдвоем.

– Поговори с ним сам, – сказал Виктор, отдававший себе отчет в том, что с глазу на глаз местный Макс, возможно, расскажет его собственному Максу гораздо больше, чем если они будут беседовать втроем.

Макс ничего на это не сказал, только кивнул. О чем говорить? Все было понятно и так. Жизнь штука несложная, если только не усложнять ее специально.

Дверь в гостиную открылась, и к ним в сопровождении Гиди вошел высокий коротко стриженный старик. Он был чуть грузноват и сутулился немного, но держался уверенно и смотрел на мир ясными и внимательными глазами. Тот еще старик. Ну недаром же они прозвали его Железным? Такие прозвища неспроста даются и не просто так за человеком закрепляются. И дай нам бог, чтобы про всех нас наши внуки так говорили. С большой буквы.

Старик неспешно, но уверенно прошел на середину комнаты, приблизившись к вставшим ему навстречу Виктору и Максу, остановился напротив них и стал внимательно рассматривать Макса. И то сказать, Виктора он тогда не видел, а вот Виктор… Виктор вгляделся в старика и понял, что никакой ошибки нет. Это был Винт. Пусть постаревший – семьдесят лет прошло! – но все же узнаваемый. Винт!

– Ну вы тут поболтайте, а я пока пойду, кофе сварю, – сказал он и направился к двери. – Гиди, будь другом, покажи, где тут у вас что, а то я сам, боюсь, не разберусь.

Гиди Виктора понял и присоединился к нему без возражений. И вопросов не задавал. Не дурак.

Странная штука – время. Ведь знаешь, как может оно лететь стремительно, когда хотелось бы, наоборот, что-нибудь вроде «остановись, мгновенье!». И как оно тянется, знаешь. Все это ведь было уже в твоей жизни, и не раз. И ждал подолгу, и кипел, вылезая вон из штанов и кожи, когда пытался назло всему вонзить себя между двумя мгновениями быстротекущего времени. Все это было. И вот, испробовав, казалось бы, все на свете, все испытав, приучив и научив себя чувствовать время и себя в нем, смирившись с бессилием перед космической его мощью, ты обнаруживаешь вдруг, что все напрасно. Дело не во времени, а в тебе. А ты… ты всего лишь человек.

«Ну чисто дите малое, честное слово!» – расстроенно констатировал Виктор.

А время тянулось отвратительно медленно. Оно тащилось, как издыхающая коняга, которую понукай не понукай, а толку – чуть. Там, в гостиной, Макс и… еще один Макс «перетирали» свои семейные тайны и их с Виктором проблемы. А Виктор был не там, а здесь, где не было слышно ни единого слова из всех, что уже были произнесены за эти три часа, и из тех, которые произносились сейчас.

Он уже сварил кофе. И кофе удался. Он получился, потому что Виктор вложил в него не только умение, но и нерв. Произведение искусства, шедевр, вот какой это был кофе. И Гиди отнес две чашечки в гостиную, а потом вернулся, и они с Виктором выпили свой кофе и даже по паре капель коньячку «Отард» накатили (из хозяйских запасов), «за жизнь!» и «за победу, за нашу победу!». Как водится, как можется. И поговорили о том, о сем, и Виктор снова встал к станку. Вторая порция получилась хуже. То есть это, конечно, был кофе, и был он не плох, если честно, но не «что-то особеннова». Нет. Впрочем, выпили и его, а заодно и коньяк допили, которого и было-то чуть. Грамм триста. Сущие пустяки.

Теперь он варил кофе в третий раз.

«У старика Шулема мы тоже пили кофе три раза, зато потом… Не каркай! – оборвал он себя. – Нам только силового прорыва сейчас не хватает».

И то сказать, у Виктора не было возражений против прорыва как такового. Но куда? Вот это и был самый что ни на есть гамлетовский вопрос. Куда, на хрен, прорываться, если они затерялись в этих параллельных вселенных, как дите малое в дремучем лесу.

Впрочем, вся эта суета и брюзжание привычно кипели на верхнем уровне, там, где им и положено быть. Зато ниже, в Глубине, мысль Виктора была, как всегда, холодна и стремительна. Там в безмолвии его внутреннего космоса вершилась тяжелая, но продуктивная работа аналитического аппарата. Руки делали свое дело. Говорила говорилка. Глаза искали и находили важное и актуальное за шелухой визуальных эффектов. Жила своей особой жизнью, структурированная и разделенная неснимаемыми печатями на уровни и подуровни, Внутренняя Сфера, а в Глубине Виктор сколачивал конструкцию понимания, сбивал и организовывал смыслы, обустраивал обрывки данных в гнездах строящейся конструкции, дополнял, додумывал… Постигал.

Шаги Макса он услышал сквозь закрытые двери, хотя и дверей этих было ровным счетом две штуки, и пространство двух комнат лежало между ними, и Макс, как обычно, шел тихо. Конечно, это был еще не боевой шаг, но все равно для большинства людей Макс шел практически неслышно. И все-таки Виктор его услышал. Ждал потому что. И услышал.

Скрипнула, отворяясь, дверь, и Макс вошел в кухню.

– Ну, родственничек, – спросил Виктор, не оборачиваясь. – Какие новости?

– Как ты себя чувствуешь, Витя? – озабоченно спросил Макс. Виртуозно передав голосом свою озабоченность. Так правильнее.

– Я? Замечательно. А что?

– С каких это пор мы с тобой родственники?

– Ах, это! – воскликнул Виктор, оборачиваясь. Он был сама беззаботность. Он лучился улыбкой. И неспроста. Он уже все понял. Карты опять легли, как надо. Может быть, и в самом деле, им ворожат великие боги Ахана или их земной грозный Бог?

– Ах, это? Ну это просто. Я кто?

– И кто ты?

– Рюрикович.

– Вычислил? – без удивления спросил Макс.

– Ну если ты сам не соизволил поделиться, пришлось мне извилинами пошевелить. Я же твой род, Макс, до четвертого века проследил, до Цфата. Ну а в свете некоторых новых наблюдений…

– Молодец, только выброси из головы всю эту средневековую ахинею. Мы не родственники, Витя, хотя и братья. Рюрик не Меровинг, а Меровинги не потомки Христа. А Христос, ты уж извини меня – я никого обидеть не хочу, – но он не был потомком Давида. Царский род это царский род, и в первом веке люди – много людей, Витя, – еще четко знали, кто и от кого родился. И Ирод знал, потому и бесился, но сделать ничего не мог. Найти не мог. А искал он, как ты верно отметил, именно моего предка. – Макс усмехнулся: – Такие дела.

– Ну и какие у нас теперь дела? – Виктор прекрасно знал все, о чем только что сказал Макс, и спорить по этому поводу не собирался. Тем более что он знал и кое-что еще, чего, скорее всего, Макс не знал. Но не все пряники сразу, а то сахар поднимется.

– К нам хода нет, увы, – сказал Макс. Но расстроенным он не выглядел. Напротив, Виктор чувствовал, что Макс чрезвычайно доволен состоявшейся беседой и скрывать этого не пытается.

– Но, – Макс поднял вверх указательный палец, – тут есть одна хитрая дверка, к которой у нас, похоже, есть ключик.

Он аккуратно коснулся груди, где у него под одеждой висела «Медуза». Или правильнее – Магендовид?

– Из Венеции в Амстердам, – уточнил Макс. – В Утопию…

– Даже так… А из Утопии мы дорожку знаем, не так ли?

– Именно так! – улыбнулся Макс. – Выезжаем послезавтра. Нас перебросят в Венецию на яхте, ну а дальше… Дальше уж сами как-нибудь.

– Как-нибудь, – эхом отозвался Виктор. – Как-нибудь.

Часть II. ВОЗВРАЩЕНИЕ СО ЗВЕЗД.

Он думал о себе и о звездах, О том, кой черт зажег в какой-то день их, О людях, о великих городах, о войнах. Дж. Байрон. Дон Жуан Он ищет не любовниц, не вина, Но многие края и племена. Изведает беглец неугомонный… Дж. Байрон. Паломничество Чайльд-Гарольда

История третья. ЧУДНЫ ДЕЛА ТВОИ, ГОСПОДИ!

Увы, Любовь, весь мир в твоих руках: Ты – слабых власть и сильных укрощенье! Дж. Байрон. Дон Жуан О походах наших, о боях с врагами. Долго будут люди песни распевать. И в кругу с друзьями часто вечерами. Эти дни когда-нибудь мы будем вспоминать… И. Френкель

Глава 1. ВЕРБОВКА.

– Здравствуйте, Игорь Иванович, – сказал за спиной Кержака нежный женский голос.

Кержак не остановился и не обернулся. Он сделал как бы по инерции еще два-три шага и только после этого начал медленно поворачиваться на голос. Голос окликнувшей его женщины ему не понравился. Не то чтобы голос был неприятный или интонации какие-то особые, угрожающие, например. Напротив, хороший это был голос, чистый, красивый, но не здешний, «не тутошний», и интонация как бы не сегодняшняя, не обыденная. Так, наверное.

Поворачивался он медленно, всем телом, по-стариковски. И то сказать, в его возрасте вполне легитимно. Между тем и женщина проявила завидное терпение, удивительный такт или, может быть, выдержку и ничего к сказанному ранее не добавила, а стояла там же, откуда окликнула Кержака, и молчала.

Игорь Иванович мазнул взглядом вдоль улицы и углядел припаркованный неподалеку «ауди» с тонированными стеклами и примечательной парочкой, курившей у открытой водительской двери. И опять же, как и с голосом окликнувшей его женщины, имело место вопиющее нарушение стандарта, принципа, стиля, если хотите. Ведь у нас как? Если «ауди» последней модели, то и персонажи у этой оперы должны быть узнаваемые, свои. Быки, скажем, или солдаты. На худой конец, «джентльмены» в траурных тройках, но не две барышни, невиданных даже в нынешней скоробогатой Москве статей. Высокая брюнетка, судя по первому впечатлению, Шемаханская царица на каникулах, во всем черном, и невысокая блондинка в белом и голубом («Вот тоже мне израильская патриотка нашлась!»), скандинавское происхождение которой только что на лбу у нее не было написано большими такими рунами.

«А пожалуй что темненькая и не азиатка вовсе, – догадался Кержак, упираясь, наконец, взглядом в женщину, которая с ним поздоровалась. – Русская она. Вот черт!».

Перед ним стояла высокая, на голову выше Кержака, которого за глаза называли карликовым сибиряком, рыжеволосая женщина в костюме из светло-коричневой замши. Зеленые глаза с насмешливым интересом наблюдали за маневрами Игоря Ивановича, и он с неудовольствием понял, что дамочка видит его насквозь.

«Вот же тварь!» – зло подумал Кержак, ответно рассматривая неведомую диву. Была она не просто красива, а вызывающе, запредельно хороша. И все было при ней, и рост, и стать, и внешность не рядовая, и что, пожалуй, важнее и того, и другого, и третьего – стиль. И еще кое-что углядел Игорь Иванович, прежде чем произнес на автомате дежурное: «И вам здрасьте, барышня, коли не шутите». Поза. То, как она стояла, как было расположено в пространстве ее тело, – положение рук и ног, наклон головы – все выдавало бойца высочайшего уровня. Но среди женщин Кержак бойцов такого класса до сих пор не встречал.

Рыжая стерва улыбнулась Кержаку и сделала пару шагов навстречу. В буквальном смысле, перетекла с одного места в пространстве улицы в другое, продемонстрировав Игорю Ивановичу такую технику, которую опытный Кержак в жизни не видывал и увидеть не предполагал. И вдруг преобразилась. Он не успел даже понять, когда и как это произошло, но вот уже стояла перед ним обыкновенная, пусть и безобразно молодая и бешено красивая русская женщина, а не какая-то экзотическая птица нездешнего полета.

– Не бойтесь, Игорь Иванович, – сказала она, и тень улыбки коснулась ее полных губ.

– Пустое, – неискренне ответил Кержак, который на самом деле был готов сейчас к любым неприятностям, в том числе и крупным. – Я свое уже давно отбоялся. Позвольте полюбопытствовать…

– Позволяю, – царственно улыбнулась женщина. – Называйте меня Катя.

Эта женщина была изменчива, как речная гладь под облаками. Она все время менялась, представая перед Кержаком то такой, то эдакой, но никак не давая ему себя понять.

– Катя, – повторил Кержак, как бы пробуя имя на вкус, и пришел к выводу, что оно липовое.

– Катя, – подтвердила женщина. – У меня к вам дело.

– Дело, – кивнул Кержак, не успевший еще решить, что бы все это могло значить, и соответственно не выбравший подходящей тактики.

– Вам привет от Федора Кузьмича, – сказала Катя, и Кержак почувствовал, как моментальной болью свело желудок.

Ему стоило огромных усилий – в его-то возрасте! – справиться с потрясением и не показать собеседнице, что она сумела-таки взять его за «мягкое».

– Это какой Федор Кузьмич? – спросил он с видимостью заинтересованности в голосе. – Чугуев? Или Кобзев?

– Нет, – снова улыбнулась Катя, вот только глазищи ее зеленые стали вдруг пристально внимательными. – Суздальцев.

– Помню, – спокойно сообщил Кержак (а боль между тем начала медленно охватывать грудь, и застучало в висках). – Был у него на похоронах в семьдесят первом. Достойный был человек.

– Да, Федя чудо, – согласилась с ним Катя. – Игорь Иванович, вы уверены, что вам не стоит принять лекарство?

– Благодарю вас, Катя, – сухо ответил Кержак. – Это лишнее. Я чувствую себя превосходно.

На самом деле он чувствовал себя отвратительно. Вот только показывать этого не хотел. Не мог. Не привык.

Кержак был одним из очень немногих людей, доподлинно знавших, что генерал Суздальцев не умер. Более того, именно он, Игорь Иванович Кержак – в ту пору молодой энергичный подполковник – и «похоронил» генерала Суздальцева. Кержак был доверенным лицом Федора Кузьмича на протяжении многих лет, до и после мнимой кончины последнего. И если вначале старик тривиально держал его за яйца (потому что провалы такого уровня, какой по молодости и глупости допустил однажды Игорь Иванович, контора рассматривала как предательство, и обычно не без оснований), то позже Кержак вполне оценил своего шефа и работал на него уже не за страх, а за совесть. Из любви к искусству, так сказать.

Но все это кончилось однажды ночью, десять лет назад. Федор Кузьмич позвонил Кержаку на мобильный телефон, о существовании которого он один и знал, и спокойным голосом сообщил, что умер окончательно и в последний раз. И все. Исчез.

Утром стало известно, что дача Федора Кузьмича сгорела дотла, а еще через неделю примерно, по смутным и плохо поддающимся проверке данным, Федор Кузьмич, если, конечно, это был все-таки он, появился на подмостках действительно в последний раз. В компании невыясненных личностей числом от трех до пяти он прилетел в Питер из Мюнхена на частном самолете, зафрахтованном на имя леди Виктории Хаттингтон – старой английской аристократки, жившей в Греции, и… Дальнейшее тонуло в тумане неопределенности. Даже Кержаку – с его-то связями и опытом – так и не удалось узнать, что же на самом деле произошло в тот давний уже вечер в гостинице «Невский Палас». Определенно там произошло боестолкновение нешуточного масштаба. Но кто, как и почему перебил в гостинице массу служилого и очень неплохо обученного народа во главе с полковником Казиным, так и осталось Игорю Ивановичу неизвестно.

В определенных кругах, впрочем, циркулировали две передаваемые почему-то шепотом версии – чеченская и мафиозная, из которых ни одна не казалась Кержаку реалистичной. Но факт. Если Федор Кузьмич там все-таки и был, то после боя в гостинице он быть где-нибудь еще перестал. Исчез. А учитывая возраст генерала, теперь, в 2010-м, привет от него звучал несколько странно.

«Из ада она проклюнулась, что ли? – с поразившим его самого ужасом подумал Игорь Иванович. – А что, если да?».

«Ну не из рая. Это точно», – обреченно констатировал он, припомнив мимолетно дела, которыми занимался при жизни Федор Кузьмич. Некоторые из дел, а именно те, о которых Кержаку было позволено знать.

– Да, Федя чудо, – сказала рыжая Катя.

– Ну и как он там? – кисло улыбнулся Кержак.

– Вашими молитвами, господин Кержак. Вашими молитвами. Помолодел, поправился. – Казалось, что женщина говорит серьезно.

– Допустим, – задумчиво протянул Кержак. – Серные ванны… то да се. Тепло опять же. Но вы, кажется, говорили о деле?

– Да, о деле, – кивнула Катя. – Мне нужна ваша помощь.

– Милая девушка, – сказал устало Кержак (силы вдруг покинули его, и он вполне почувствовал свои не очень здоровые семьдесят пять лет). – Вы знаете, сколько мне лет? Я не просто на пенсии, я ДАВНО на пенсии.

– Возможно, это даже к лучшему. – Женщина не шутила, она размышляла вслух. При этом ее глаза, казалось, проникали под его черепную коробку и читали там подробную летопись жизни Игоря Ивановича Кержака, написанную его собственным крупным и разборчивым почерком прямо на обоих полушариях головного мозга.

«Се ля ви, – подумал он с тоской. – Вот так живешь, грешишь, а потом приходит ангел смерти с зелеными глазами и передает привет от покойного начальника».

– Тогда излагайте, – сказал он, чтобы что-нибудь сказать.

– Мне надо сколотить небольшую армию, – как о безделице, сообщила ему Катя, снова ставшая «обыкновенной» женщиной.

«Воевать, значит, собрались. Котлы не поделили? – хотел спросить он. – Или дрова?».

Но сказал, естественно, другое.

– Всего-то делов! – усмехнулся Кержак. – Теперь, Катя, это не так уж и просто.

– Было бы просто, я бы к вам не обратилась, – объяснила она, как если бы речь шла о починке какого-нибудь электрического утюга.

– Лет десять назад, – сказал задумчиво Кержак, на самом деле вспомнивший те былинные годы. – А еще лучше, в середине девяностых… А теперь – увы. И я не тот, и страна не та.

– Не верю, – возразила Катя. – Вы только не обижайтесь, Игорь Иванович, но я вам не верю. Федя ясно выразился: «Кержак может все».

– Так и сказал? – Игорь Иванович удивлялся самому себе. Каким-то неведомым образом эта рыжая чертовка смогла втянуть его в совершенно невероятный, булгаковский какой-то, разговор. Вот и боль оставила, и спокойствие неведомо почему вернулось, и интерес нешуточный пророс на бесплодной, казалось, почве его старой души.

– Так и сказал?

– Так и сказал, – подтвердила женщина. – И потом, я к вам, Игорь Иванович, не за солдатами ведь пришла, а за командирами. Не может быть, чтобы вы так уж никого подходящего и не знали. А возраст – в пределах разумного, конечно, – и состояние здоровья препятствием для меня не являются. Главное, опыт и характер. Вы меня понимаете?

– Возможно, – сказал Кержак, мысли которого лихорадочно метались сейчас, как сумасшедший голубь, сдуру залетевший в комнату и ищущий путь назад, на свободу.

– Допустим, – сказал он осторожно, решив все-таки бросить пробный шар. – Вот есть такой полковник ВДВ Икс. Сорок восемь лет, без обеих ног, хронический алкоголик… Подойдет?

– Знания? Опыт? Характер? – быстро спросила Катя, и у Кержака снова скрутило кишки.

«Неужели да?» – веря и не веря, и страшась заглянуть во внезапно открывшуюся перед ним бездну, и страстно этого желая, подумал он.

– Боец, – сказал Кержак вслух. – Первоклассный. Полк доверил бы, не глядя. Бригаду тоже, но…

– Имя, адрес. – Катя не шутила. Впрочем, об этом Кержак догадался уже несколько минут назад. Но с другой стороны, он ведь только хотел ее спровоцировать, не так ли? И про Васю Никонова только потому и вспомнил. Ведь Вася давно и надежно был списан в безвозвратные потери, но эта тетка, похоже, так не считала.

– Вы серьезно?

– Вполне.

– Без ног.

– Это не ваши проблемы, господин Кержак.

– Литовченко, – севшим от напряжения голосом сказал Игорь Иванович, пытаясь дожать там, где, интуиции следуя, дожимать не стоило. – Спецназ ГРУ. Майор. Семь лет в отставке. Нет левой руки и глаза.

– Вы его рекомендуете? – Голос у Кати стал теперь насквозь деловым.

– Рекомендую. – Кержаку снова стало трудно дышать.

«Помру сейчас», – обреченно подумал он и полез в карман за таблетками.

Женщина терпеливо ждала, пока он проглотит крохотную таблетку и сунет другую – валидол – себе под язык.

– Он… – Кержак с трудом проглотил мятную горечь слюны. – Он действительно вас послал?

– Нет. – Женщина правильно поняла его вопрос. – Он занят сейчас. Немного.

Какая-то тень или тень тени стремительно пробежала по ее лицу, промелькнула и исчезла. И снова ее лицо выражало только безмятежный покой.

– Но он много рассказывал о вас, Игорь Иванович, а мне как раз срочно понадобилась помощь.

Странно, но именно такой ответ направил мысли Кержака в неожиданном, но вполне определенном направлении, и направление это оказалось совершенно непредсказуемым. Для него самого, Игоря Ивановича Кержака, непредсказуемым. Но прежде чем сделать то, что он решил, решился, ну почти решился сделать, Кержак совершил последнюю попытку «пролить свет» и расставить хоть какие-нибудь точки над некоторыми «I». Среди обрывков слухов, витавших, словно слабый дымок над остывшим уже пожарищем, над событиями десятилетней давности, был один…

«Рыжая, – сказал себе Кержак. – Она рыжая».

– Скажите, Катя, – спросил он. – Вы были тогда в гостинице?

– Была, – ответила она сразу, и глаза ее стали такими холодными, что от их взгляда оказалось трудно дышать, как на сорокаградусном морозе. И Кержак понял, что эта женщина не только первоклассный боец. Это очень и очень непростая женщина, и служить под ее началом…

– А старому разведчику в вашей армии… – медленно начал Кержак.

– …найдется и место и дело, – закончила за него Катя. – Я просто постеснялась вам это предложить с самого начала.

«Нет, милая, – грустно констатировал Кержак. – Ничего ты не стесняешься и не стеснялась, ты меня вербанула на раз, а я… тут же на цирлы встал, как так и надо».

– Но знаете, Игорь Иванович… – Голос ее сейчас напоминал мурлыканье сытой, довольной жизнью кошки.

«Только, – отметил Кержак, – не маленькой домашней кошечки, а такой кошки, с которой не приведи господь встретиться на тропе войны».

– Но знаете, Игорь Иванович, – сказала Катя и улыбнулась. – Давайте зайдем куда-нибудь, посидим в покое, позавтракаем… поговорим.

– В семь утра? – усмехнулся Кержак.

– Самое время, – снова улыбнулась рыжая Катя. – Не знаю, как вы, а я всю ночь на ногах. Ну так как?

– Согласен, – сказал Кержак и понял, что попался, как дите малое. Теперь к нему и силу применять не надо, сам согласился «пройти».

«Ну так, значит, так, – сказал он себе. – Значит, пришло время. И ведь когда-то это должно было случиться? Вернее, могло случиться, и не раз».

Но женщина поняла его и на этот раз.

«Мысли мои она читает, что ли?» – удивился он.

– Не волнуйтесь, Игорь Иванович, – сказала она. – Если бы вы были жертвой, вы бы ею уже стали.

И она приглашающе взмахнула рукой, указывая на «ауди». «Успокоила», – мысленно усмехнулся Кержак и решительно направился вслед за рыжей к ее машине.

– Разрешите представить вам, дамы, – сказала Катя, подойдя к автомобилю, и Кержака удивил выспренний характер фразы. – Игорь Иванович Кержак. Игорь Иванович, познакомьтесь. Это Клава, а это Ира.

Кержак сдержанно поклонился брюнетке, носившей редкое ныне в Москве имя Клава, и блондинке, у которой оказалось вполне привычное русское имя.

Женщины улыбнулись в ответ.

– Приятно познакомиться, – пропела Клава.

– Будем знакомы, – решительно протянула ему руку Ира.

Рукопожатие Иры оказалось крепким, а говорила она с сильным, но совершенно незнакомым Кержаку акцентом.

– Да, кстати, – сказала Катя, когда все уже расселись в машине. – Ира – супруга Федора Кузьмича.

И у Кержака в третий раз свело мгновенным спазмом внутренности.

«Что происходит? – спросил он себя. – Что за фантасмагория?».

Кузьмичу, как ни крути, должно было быть теперь сильно за сто. И даже если он был действительно жив и жил в какой-нибудь далекой Аргентине, то и тогда навряд ли мог не то чтобы жениться на молодой и красивой женщине, но вообще мысль о женитьбе не могла бы посетить его плешивую голову. И женилка отсохла давно, и в голове уже должен оставаться один маразм.

«А ведь она не шутит, – думал он с удивлением и почти со страхом. – Она не шутит, но тогда…».

Машину вела Ира. Манера вождения у нее, как автоматически отметил Кержак, была резкая, напомнившая ему Костю Лифарева – вертолетчика, с которым он много летал в Афгане, а потом плотно общался в Москве. К сожалению, Кости давно уже не было в живых, а то бы…

«Что? – спросил он себя. – Что мешает им вернуть и его?».

«Нет, – напомнил он себе. – Они ведь никого не знают. Они здесь чужие и потому пришли ко мне. А там… Кто знает, какие мы там?».

Каких бы чудес ни ожидал Кержак, или, напротив, какие бы прогнозируемые или не прогнозируемые ужасы ему ни мерещились, но приехали они в самое обычное место. Машина остановилась около ничем не примечательного дома на Плющихе, и квартира, куда его пригласили, тоже оказалась самая обычная. Это была одна из тех квартир, которые с незначительными изменениями пережили и демократизацию с гласностью, и период первоначального накопления капиталов, и новый порядок. Узнаваемая хоть в советские, хоть в постсоветские времена квартира со старой, еще гэдээровского производства гостиной, чешской стенкой и почти наверняка венгерской спальней, которую Кержак, впрочем, воочию не видел. Когда-то роскошная, а ныне такая же никчемно старая, потасканная и, пожалуй, даже обветшалая, как и те люди, что состарились в то же время.

Проводив Кержака в гостиную и усадив его в кресло у журнального столика, Катя и Ира исчезли, и с Игорем Ивановичем осталась одна только Клава. Судя по звукам, доносившимся из кухни, находившейся по другую сторону длинного коридора, дамы взялись собирать завтрак. Впрочем, слух уловил и приглушенный мужской голос, но обладателя этого голоса представлять Игорю Ивановичу не спешили.

«Ну нет, значит, нет, – решил Кержак. – Захотят, представят, а не захотят… не захотят, не представят».

– А вы, Клава, откуда родом будете? – спросил он.

Кержак обратил внимание, что в комнате имелось как минимум три пепельницы, и во всех трех наличествовали окурки. Так что изображать интеллигента и спрашивать, можно ли закурить, он не стал.

– С Кубани, – спокойно ответила женщина.

Войдя в квартиру, Клава сбросила тонкий кожаный плащик и осталась в облегающих черных штанах и тонком свитерке того же аспидно-черного цвета. На ногах у нее были сапожки незнакомого Кержаку фасона, впрочем, в этих делах он ориентировался не ахти как. Зато в драгоценностях Игорь Иванович толк знал, и сразу же отметил, что надетые на Клаву камешки тянут на целое состояние. Не рядовые безделушки украшали незаурядное тело этой кубанской казачки.

– Казачка, значит, – кивнул Кержак.

– Да нет, – улыбнулась Клава, показав два ряда ослепительно-белых зубов. – Я русская.

– А казаки, что ж, не русские? – удивился Игорь Иванович.

– Казаки, Игорь Иванович, – наставительно сказала Клава, – они казаки и есть. А я русская. Была, – добавила она после секундной паузы, как если бы обдумала сказанное и пришла к выводу, что есть нечто, что следует уточнить.

Вот это была вздернуло расслабившегося было Кержака, как доза боевого стимулятора.

– И давно быть перестали? – как можно более небрежно спросил он.

Но Клаву вопрос не удивил и не смутил.

– Давно, – равнодушно повела она плечами. – Лет с полста будет как.

«То есть как?» – хотел спросить Кержак, но не спросил.

Перед ним в кресле напротив, – так близко, что протяни руку и дотронешься, – сидела молодая, максимум лет тридцати от роду, ухоженная красавица с черными как смоль волосами, темными миндалевидными глазами и точеными чертами лица. То есть сидела перед ним вылитая Шемаханская царица или царица, скажем, иудейская, если, конечно, у иудеев были свои царицы, но в любом случае царица, украшения которой, как раз царицам и впору, благоухала какими-то дорогими духами, и эти вот изящного рисунка губы – полные жизни, между прочим, – только что произнесли фразу, смысл которой при любой интерпретации был более чем странен. Мягко говоря.

– И что же, если не секрет, случилось пятьдесят лет назад?

– Вы, Игорь Иванович, с какого года в Конторе? – вопросом на вопрос ответила Клава.

– С шестидесятого, – почему-то искренне ответил Кержак, чувствуя, как пересыхает его рот.

– Ну тогда вы этой истории не знаете, – раздумчиво сказала Клава. – Хотя… Фамилия Чертков вам что-нибудь говорит?

– Георгий Борисович? – холодея, спросил Кержак, который эту, именно эту конкретную историю, по случаю знал.

– Да, – кивнула как ни в чем не бывало Клава. – Георгий Борисович. Мне говорили, он застрелился в пятьдесят девятом?

– Застрелился, – как эхо, повторил за ней Кержак, уже зная, что за этим последует, вернее, предчувствуя и боясь услышать то, что ему, вероятно, предстояло услышать. – Вы…

– Я, – снова кивнула Клава.

– Вы капитан Фролова? – У Кержака поплыла перед глазами комната, хотя он и полагал, по самонадеянности, наверное, что уже принял предложенные ему «правила игры».

– Бывшая капитан, – уточнила Клава.

И в этот момент в комнату вернулись Катя и Ира.

Кержак взглянул на сервировочный столик, который вкатила в комнату Ира – он видел сейчас все, как сквозь воду, – отметил, что кроме тарелочек и вазочек с закусками имелись там и несколько бутылок, и решил, что семь бед один ответ и что двум смертям не бывать, а одной не миновать.

– Катя, – сказал он. – Вы бы меня уж познакомили со всеми.

– Как скажете, – усмехнулась Катя, на лице которой появилось какое-то – «предвкушающее», что ли, – выражение. – А не страшно?

– Не страшно, – ответил Кержак. Он был искренен.

– Миша! – позвала Катя. – Иди сюда. Игорь Иванович хо чет с тобой познакомиться.

Скрипнули половицы, и в комнату вошел высокий широкоплечий блондин. В следующее мгновение Кержак, зрение которого, наконец, прояснилось, понял, что показалось ему не так при первом взгляде на Мишу.

Миша был… Ну как объяснить словами, чем был Миша? Белой горячкой, ночным ужасом или плодом фантазии голливудских режиссеров? Если не считать лица, он был вполне человеком, но звериная морда в сочетании с голубыми глазами и волнистыми волосами цвета созревшей пшеницы… это было уже слишком. Тем не менее Игорь Иванович воспринял явление монстра гораздо спокойнее, чем можно было ожидать. В конце концов, ужасный Миша демонстрировал простой, наглядный ужас, тогда как великолепные дамочки своими намеками и недоговоренностями ввергали Кержака в ужас абстрактный. Что тут лучше, а что хуже, вопрос дискуссионный, но Кержаку, человеку насквозь земному и реалисту, по факту переварить Мишу оказалось проще.

– Доброе утро, – сказал на чистом русском языке монстр Миша. – Меш.

Он подошел к вставшему Кержаку и протянул могучую руку.

– Кержак, – представился Кержак. – Игорь Иванович.

Рукопожатие Миши («Но он, кажется, сказал – Меш?») оказалось крепким, но щадящим. Силач показал, что понимает, с кем имеет дело.

– А по отчеству, простите? – поинтересовался Кержак, получая свою руку обратно. В целости и невредимости.

Миша посмотрел на него с интересом. Во всяком случае, Кержак оценил выражение его глаз именно так.

– Меш Жуашевич Нош, – сказал монстр после секундной запинки и усмехнулся.

«Интересно, – с удивившим его самого равнодушием подумал Кержак. – Это я в штаны наложил, или только кажется?».

От улыбки Меша Жуашевича можно было не только обделаться, но, кажется, все обошлось, только трусы прилипли к вспотевшей заднице, а рубашка к спине.

Между тем под любопытствующими взглядами дам Кержак вернулся в кресло, а Миша взял с сервировочного столика бутылку какого-то вина и стал изучать этикетку.

– Что скажешь? – спросила Катя, закуривая какую-то толстенькую лиловую сигарету.

– «Вайоц Дзор», – прочел вслух Миша. – Что это за символы?

– Это армянское вино, – ответил ему Кержак. – И написано там по-армянски, я думаю.

– Кто такие армяне? – Миша взял штопор и в несколько отточенных стремительных движений освободил бутылку от пробки.

– Армяне – это народ, – объяснила Клава, подставляя свой бокал.

– На кого они похожи? – Миша налил ей и себе и вопросительно посмотрел на Кержака.

– На меня, – сказала Клава.

– Спасибо, – отказался Кержак. – Я предпочитаю их коньяк.

– Такие же красивые? – с иронией в голосе спросил Миша, возвращая бутылку на место.

– Ты не ответил на мой вопрос, – сказала Катя.

– Нет, такие же черные, – сказала Клава, принюхиваясь к вину.

– «Хеннесси» подойдет? – спросил Миша, беря в руки другую бутылку.

– Вполне, – кивнул Кержак.

– Мне тоже, – нарушила молчание Ира.

– И мне, – сказала Катя.

– Где они живут? – спросил Миша, разливая коньяк по толстостенным стаканам.

Лил он щедро, грамм по сто пятьдесят, как прикинул Кержак.

– Армяне живут на Кавказе, – сказала Катя, беря один из стаканов. – Это…

– Я знаю, моя королева, – галантно перебил ее Миша и отпил из бокала.

– Вино не очень, – сказал он, покатав напиток в своей пасти. – Но пить можно.

– Пил бы ты коньяк, Миша, и не было бы у тебя забот, – улыбнулась Катя.

– Ничего неожиданного, – сказал Миша. – Сердце, печень, почки, все не очень, но не смертельно.

– Да? Это обнадеживает. – Катя поднесла ко рту стакан и начала пить.

Она пила коньяк, как пьют воду или, скорее, горячий чай – маленькими неспешными глотками, – и на ее лице явственно проступало выражение довольства.

– Неплохо, – сказала она, выцедив весь стакан. – Не «Леро»,[75] но тоже ничего. Система кровообращения?

«О чем они?» – с удивлением подумал Кержак, отпивая из своего стакана.

– Не знаю, но точно, что ничего смертельного, – ответил Миша, наливая ей еще коньяка.

– Тогда полечим его пока домашними средствами, а лоск наведешь попозже, когда время будет, – решила какую-то не вполне понятную Кержаку проблему Катя и принялась за второй стакан.

«Не закусывая», – отметил Кержак.

Сам он, сделав пару небольших глоточков, отставил стакан и, зажевав коньяк ломтиком севрюги, наконец позволил себе закурить. Курил Кержак всю жизнь, чуть ли не со дня рождения, и дожив до времени, когда врачи категорически запретили ему курить, вовсе курить не бросил, но, сократив количество выкуриваемых сигарет до минимума – десять, мучительно переживал такое ограничение в житейских радостях.

– Нас вызывают! – неожиданно встрепенулась Ира, стоявшая до этого у окна и с отрешенным видом отпивавшая понемногу из своего бокала.

– Слышу, – невозмутимо откликнулась Катя и тут же что-то сказала прямо в воздух на каком-то очень странном, на слух Кержака, языке.

«По-китайски она, что ли? – удивился он. – Нет вроде. Может быть, это какой-то из индийских?».

Он с интересом прислушивался к певучей, но при этом чуждой русскому слуху речи Кати, которая явно вела с кем-то оживленный разговор. Кержак уже понял, что Катя говорит посредством какого-то очень портативного прибора связи.

«Скорее всего, ушной телефон, – прикинул он. – И микрофон в… ну, микрофон может быть и в серьге, и в зубе… и еще где-нибудь».

– Так, – сказала наконец Катя по-русски. – Один из наших «друзей» только что связался напрямую с крейсером.

– Значит, у них есть что-то посерьезнее радаров ПРО, – сразу же откликнулась Ира.

– Чего он хочет? – спросила Клава.

– Все то же, – пожала Катя великолепными плечами. – Он желает говорить с Дефризом.

«Дефриз!» – с изумлением констатировал Кержак и тут же заметил, что Катя смотрит на него с тем вниманием, за которым обычно скрывается знание.

«Вот так и лажаются», – грустно подумал Кержак и сказал:

– Так я вам, Катя, поэтому нужен был? Могли бы сразу сказать, а не ломать комедию.

– И поэтому тоже, – ничуть не смутившись, ответила ему та. – Но все наши планы остаются в силе. И даже больше того.

Она насмешливо взглянула на него, но ее усмешка, отметил про себя Кержак, была не добрая, но и не опасная. И Игорь Иванович успокоился окончательно. Он понял, женщина не шутит, но и не обманывает.

– Подождите, пожалуйста, Игорь Иванович, я сейчас вернусь, – сказала Катя и вышла из комнаты.

Ждать ее действительно пришлось недолго. Она вернулась через считаные минуты, Кержак как раз докурил свою сигарету. Остальные, не обращая на него внимания, подкреплялись и выпивали, изредка обмениваясь ничего не значащими репликами.

Вернувшаяся Катя подошла к Кержаку и протянула ему на ладони ампулу с темно-синей прозрачной жидкостью.

«На медный купорос похоже», – подумал он скептически, беря ампулу.

– Это очень сильное лекарство, – сказала Катя, глядя прямо в глаза Кержаку. – У вас таких еще нет. – Она выделила слово «вас» особой интонацией, и Кержак понял, что Катя имеет в виду не только русских.

– Это средство поддержит вас, Игорь Иванович, до тех пор, пока мы не сможем предпринять более действенных мер по вашему оздоровлению. Будете принимать по два раза в день в течение недели. – И она протянула ему другую ладонь, на которой лежал довольно длинный «патронташ» из какого-то пластика с такими же, как и первая, ампулами.

– Ампулы из пластика. Так что не бойтесь, не разобьются, – объяснила она серьезно. – А головка просто свинчивается. Там есть резьба, только ее не видно.

Кержак взял ампулу, она была легкая и прохладная на ощупь.

«Так просто? – спросил он себя, рассматривая лежащую на его ладони вещицу. – Всего-то и дел, что это вот принять? И как же быть тогда с данайцами и их дарами?».

Но на самом деле он уже все решил. Ну какие, на хрен, могли быть здесь сомнения? Все ведь было до ужаса просто, как дважды два или еще что-нибудь в этом же роде. Достаточно было всего лишь взглянуть на себя честно и беспристрастно, и правда – вся, как она есть, вставала перед ним, нелицеприятная, как зеркало утром после загула. Еще несколько часов назад Кержак был несчастным стариком со славным прошлым и, по-любому, без всякого будущего. Он, конечно, держал марку, изображая по привычке и из гордости стареющего джентльмена, но на самом деле он был уже вне нормального ритма жизни. Одинокая старость – страшная вещь. Это болото, вонючее гнилое болото, в которое ты погружаешься медленно, но неумолимо. И сам знаешь, что тонешь, и душа рвется завопить от ужаса перед неизбежным, от тоски и отчаяния, но вопить бесполезно, потому что это ничего не изменит. А эта вот рыжая Катя, кем бы она ни была на самом деле, предложила ему, Игорю Кержаку, будущее. Будущее, которое стоило любых усилий. Ну почти любых. И Кержак все это прекрасно понимал и готов был платить. Не всякую цену, положим, но почти любую. А продавать родину его пока никто не просил. И не факт, что попросят. Интуиция подсказывала, что не тот это случай.

«Ну на кой ляд сдалась им моя Родина?» – грустно усмехнулся Кержак, вполне оценивший собственный маразм.

«Вот ведь как вколотили в нас весь этот бред. О Родине вспомнил, а о душе вечной – нет».

Глава 2. БУДНИ МАРСИАНСКОГО АГЕНТА.

Кержак проснулся среди ночи. В доме явно что-то происходило, слышалась тихая возня и приглушенные голоса, поскрипывал под осторожными шагами пол. Интуиция подсказывала, что это серьезно, но не опасно. Во всяком случае, речь не шла о непосредственной опасности.

«Это не захват», – решил Игорь Иванович и взглянул на часы.

Было около трех. 2:47, если быть точным. Он сел на кровати, взглянул в окно, где в лунном свете серебрились усыпанные цветами кусты сирени, и решил, что имеет право на нормальное человеческое любопытство. Он взял со стула у кровати брюки и, встав, стал одеваться. Получалось у него это легко и непринужденно, как если бы дело происходило лет тридцать назад, а то и поболее. Силы возвращались к Кержаку настолько быстро и демонстративно, что это уже не столько радовало, сколько пугало. И то сказать, за три дня, что миновали с момента «исторической» встречи с рыжей Катей, Кержак если и не помолодел внешне, то уж случившиеся с ним внутренние изменения иначе, как драматическими, назвать было сложно. Силы возвращались, возвращались забытые уже подвижность суставов, скорость и выверенность движений, ясность мысли, выносливость и много чего еще. «Медный купорос» в пластиковых ампулах оказался таким, же противным на вкус, каким, по мнению Игоря Ивановича, и должен был быть купорос настоящий. Но действие на организм Катин эликсирчик оказывал совершенно фантастическое. Права, ох, права была Катя, когда сказала, что таких лекарств у них еще нет. Нет таких лекарств на Земле. Это Кержак знал и без ее объяснения. Есть, Конечно, всякие экзотические средства, дорогие, как ракетные крейсера, и не менее сложные в применении, требующие времени и большого штата квалифицированных специалистов, но даже они, насколько знал Кержак, не гарантируют такого эффекта. И так быстро. И так просто. А у него уже позавчера ночью… И смех и грех! Тоже ночью проснулся – не здесь еще, а на городской квартире – и с ужасом понял, что у него снова стоит. И как стоит! Вроде бы от счастья до потолка прыгать надо было, а он растерялся. Перед чудом растерялся.

Кержак хмыкнул, осознав, о чем думает, и, застегнув рубашку, направился к двери.

Перебраться за город, между прочим, была его идея. И дом этот нашел тоже Кержак. Это был, можно сказать, его первый вклад в общее предприятие, каким бы оно ни было, а он так до сих пор и не понял, во что же на старости лет вписался. Но вернее, наверное, было бы определить это как первый платеж за самый дорогой и ценный в мире товар, за молодую силу, за новую жизнь.

Его наниматели были люди странные и страшные, не в том смысле страшные, что опасные для него лично, но интуиция подсказывала, что не дай бог иметь их врагами. Лучше уж самому руки на себя наложить.

Но при всем том в некоторых вопросах были они наивны, как дети, и в жизни современной России ориентировались почти так же, как какой-нибудь австралиец, взявший тур, чтобы подивиться на аутентичную Русь-матушку. Вот и начал Кержак понемногу помогать, очень быстро поняв, однако, что наивными-то его знакомцы как раз и не были. То есть, по большому счету, наивность их видимая была следствием обычного незнания, но, в отличие от настоящих валенков, эти ребята и сами знали, как мало они знают. Так и вышло, что какие бы планы по отношению к Кержаку они ни лелеяли, для начала они вполне трезво эксплуатнули его опытность и ориентированность. А потому позавчера уже вся немаленькая их компания переместилась в этот старый подмосковный особнячок, потасканный, не без этого, но зато удобно расположенный и спрятавшийся от чужих глаз на большом заросшем неухоженным садом участке. Здесь, по-любому, было и уютнее и удобнее, в смысле, просторнее.

Кержак вышел в коридор, прошел к лестнице, кивнув по дороге крепкому рыжему парню из охраны, дежурившему на втором этаже, и стал спускаться в залу. Он шел нарочито медленно. Под ногами по-домашнему поскрипывали рассохшиеся ступени, и по мере спуска ему постепенно открывалась диспозиция «тайной вечери». Внизу присутствовали все основные персонажи той пьесы абсурда, в которую нежданно-негаданно встроился старый разведчик Кержак. Рыжая Катя, одетая в изумрудную блузку тончайшего шелка и обтягивающие, как чулки, кожаные штаны, но при всем том босая («Если бы только босая!») сидела в кресле у разожженного камина, курила пахитоску («Эти сигареты, Игорь Иванович, называются пахитосы, или пахитоски, слышали, наверное?»), а в руке держала большой шарообразный бокал, наполненный на две трети темно-коричневой жидкостью.

«Коньяк употребляем», – удовлетворенно отметил Игорь Иванович, успевший за время знакомства узнать, что все «три грации» пьют часто, помногу и с видимым удовольствием, но без видимого эффекта. Но даже на их фоне брутальная Катя выделялась недюжинными способностями в этом непростом и, по мнению многих шовинистов, исключительно мужском виде спорта.

Итак, великолепная Катя сидела в кресле перед камином. А Ира столбом стояла в темном углу, как всегда, одетая по всей форме и в одной и той же цветовой гамме. Сейчас на ней были белые кроссовки, белая же мужского покроя рубашка и голубые джинсы. Выражения ее лица было не разобрать из-за тени, падавшей ей на лицо, но Кержаку показалось вдруг, что выражение это должно быть сродни равнодушию камня или каменной статуи.

А вот выражение лица бывшего капитана Фроловой было очевидно. Клава волновалась, и сильно. Одета она была в одну полупрозрачную ночную сорочку, едва доходившую до середины ее великолепных бедер, но столь легкомысленное одеяние, насколько понимал Кержак, ее ничуть не смущало. И не смутило бы, будь здесь даже полно особей противоположного пола, а не они двое, он – Кержак – да страхолюдный Миша, сидевший сейчас на стуле у круглого стола и меланхолично употреблявший какое-то очередное экзотическое вино, до которого он был сильно охоч.

– Доброй ночи, – сказал Кержак, входя. – Не помешаю?

– Присоединяйтесь, Игорь Иванович, – не оборачиваясь, сказала Катя.

Остальные кое-как кивнули ему, но, и то сказать, всего три часа, как разошлись по кельям.

«Виделись».

Кержак неторопливо подошел к столу, нашел чистый стакан и плеснул себе немного Kilbeggan,[76] который углядел среди разномастных бутылок, украшавших собой стол в эту ночь. По части выпивки, а впрочем, и других прелестей жизни тоже, его наниматели были людьми со вкусом и выдумкой. Они, как он уже успел убедиться, могли обходиться малым, но если имелась такая возможность, то никогда не отказывались от скрашивающих унылое существование излишеств. А возможности у них были не рядовыми.

«И откуда только деньги берутся?» – равнодушно подумал Кержак, которого на самом деле вопрос о деньгах совершенно не волновал. Есть, и слава богу. Не было бы, была бы очередная головная боль. А так что ж! Когда деньги есть, отчего бы и не быть сибаритом? Все бы были, если бы средства позволяли.

Пригубив виски и закурив сигарету – теперь он мог себе снова позволить курить «от пуза», – Игорь Иванович озвучил, наконец, свое недоумение:

– Что-то случилось?

– Пожалуй, – после паузы откликнулась Катя.

– И что, если не секрет? – поинтересовался Кержак.

В комнате повисла напряженная тишина. Что бы это ни было, это затрагивало так или иначе всех присутствующих. Так понял ситуацию Кержак. Мотивы, однако, у всех присутствующих были разные. Это он почувствовал тоже.

– Видите ли, Игорь Иванович, – сказал наконец Миша, когда молчание затянулось дальше некуда. – Некоторое время назад нам пришлось разлучиться с близкими нам людьми.

Миша встал из-за стола, аккуратно поставил на стол большой хрустальный фужер, наполненный гранатово-красной жидкостью, и повернулся лицом к Кержаку.

– Так сложились обстоятельства, – объяснил он обтекаемо. – Теперь эти люди прибыли и должны вот-вот появиться здесь.

– Но? – спросил Кержак, в очередной раз восхитившись безукоризненным русским монстра. – Я так понимаю, что имеется некое НО.

– Да, – подтвердил его догадку Миша. – Мы ожидали, что прибудут все, но двое не прибыли. – Миша внимательно посмотрел на Кержака и добавил: – Это вызывает определенную обеспокоенность, хотя, я полагаю, совершенно излишнюю. Эти люди не пропадут.

Последнее явно было адресовано не Кержаку, а женщинам, и Кержак понял. Конечно, исходных данных было мало, но интуиция великая вещь и в жизни разведчика играет порой не меньшую роль, чем знания, умения или опыт.

У них там, где-то, – где бы то ни было – случился большой облом, понял Кержак. Что-то до крайности серьезное, и им пришлось уходить в спешке, если и вовсе не с боем. В ходе отступления, как бы это ни выглядело на самом деле, они разделились. И вот теперь сюда добралась вторая группа, но без двоих, и эти двое собравшимся здесь, скажем мягко, не безразличны. Вот и объяснение той тяжелой атмосферы, что сгустилась в комнате. Однако в чем тут дело, в смысле подробностей, он, естественно, не знал и соответственно не мог оценить полностью важность происходящего на его глазах. Впрочем, уже через несколько минут он смог убедиться в том, что, как бы ни был он прозорлив, по-настоящему этих людей не знает и, значит, не понимает.

Следующие полчаса прошли почти в полной тишине. Молчание, воцарившееся в комнате, было тяжелым, давящим, изматывающим. Никто ничего не говорил или, вернее, почти ничего. Так, слово здесь, короткая реплика там. Кержак, что естественно, тоже не встревал. Не его это были проблемы, но и уйти теперь он не мог. Неудобно было.

Кержак пристроился в уголке на диванчике-двойке, сидел там тихо, попивал свой виски, покуривал и наблюдал. Впрочем, ничего определенного углядеть было невозможно. Эти люди великолепно собой владели, и Кержак не сомневался – будь им надо, были бы здесь сейчас и веселые пикировки, и разговоры зазвучали бы о том и о сем, и смех. Но они здесь были все свои, а его или не стеснялись, или просто за человека не считали, вот и позволили себе раскрыться, но и то лишь на самую малость.

Катя все так же сидела спиной ко всем в кресле перед камином, протянув к огню свои голые ступни. Ноги у нее были длинные и красивые, но Кержак обратил внимание не на них, а на то, как близко к огню находились сейчас ее ноги. На его взгляд, Кате должно было быть «жарковато», но ее это, по всей видимости, совершенно не волновало.

За прошедшие дни Кержак немало думал о своих новых знакомых. Он успел немного приглядеться к ним и кое-что, как ему показалось, понял, хотя вопросов по-прежнему было много больше, чем ответов на них.

Так, например, он решил для себя, что все они – даже страхолюдный монстр Меш – люди.

«Люди, люди, – сказал он себе почти уверенно, понаблюдав за их поведением в тех или иных обстоятельствах. – Не ангелы, но и не черти, а люди».

Во всяком случае, человеческого он в них видел гораздо больше, чем нечеловеческого. А в Мише так и вовсе поболее, чем у иных москвичей или у тех же Кати или Иры. Скорее всего, решил Кержак, они какие-нибудь инопланетяне – хотя бы некоторые из них – или, что дела сильно не меняло, выходцы из какого-нибудь параллельного мира, или еще что-нибудь в этом роде. В качестве рабочей гипотезы такое предположение его вполне устраивало. На первый случай, разумеется. Но для начала и этого было достаточно. А там, глядишь, и разъяснения могли случиться.

Катя была у них главной. Тут и гадать не приходилось. Короля играет свита, ведь так? А Катю играли вполне даже отчетливо. Но с другой стороны, кем бы она там ни была, ее отношения с Клавой, Ирой и Мишей были все же скорее дружескими, чем наоборот.

Вот охрана, тут дело другое. Совсем другое! Эти крепкие, не шибко высокие и не сильно могучие на вид парни и девушки почему-то напомнили Кержаку виденный им в начале девяностых израильский спецназ. Саерет маткаль[77] называется. Только те потемнее были, а эти почти все, как на подбор, были блондинами, а которые блондинами не были, те были рыжими. И вот охрана дистанцию держала четко. Вот они Катю играли, так играли.

А Катя… Кержак коротко взглянул на Катю и сразу же отвел взгляд.

Очень необычная женщина. Какие-то оговорки, детали, вернее, детальки вроде бы указывали на ее земное происхождение. И даже более того, было у Кержака ощущение, что она местная. В смысле, не просто человек, земная женщина, а русская из России.

Но было в ней и другое, много другого, странного, порой притягательного, порой пугающего, но тоже притягивающего, манящего, как манит бездна или бушующее пламя. В ней был аристократизм, причем аристократизм, какого не только что на этой несчастной земле, но и в благополучной Европе теперь не сыщешь. Давно повывелся на старушке Земле этот редкий зверь, который живет не в титулах, а в крови. Какие там аристократы?! Где она, голубая кровь? Одни нувориши да выродки остались. А тут… Кержак понял наконец, что означает слово «порода» в применении к таким людям, как Катя. Вот порода; неведомая, не здешняя, не знакомая, но узнаваемая – не умом, а шестым чувством узнаваемая – говорила в Кате во весь голос. И голос этот был сродни и победительной песне боевых труб, и перекличке охотничьих рожков, но и к сладостной грезе клавесина или рыку охотящегося зверя был он близок тоже. Вот и думай теперь, что она такое и кто?

Но дело даже и не в том, как она себя ведет, с какой естественностью переходит из одного состояния в другое, хотя и в этом конечно же тоже. Есть и еще кое-что, от чего оторопь берет и мураши бегут по коже. Вот, например, как сидит она сейчас, индифферентная ко всему вокруг, замкнутая, закрытая, вся в себе, а между тем ее голые ступни едва не купаются в огне. Того и гляди, штаны загорятся, а ей хоть бы что. Сидит, курит, выпивает потихоньку, равнодушная ко всему, безмятежная, как дерево или цветок.

А вот Клава другая. В ней тоже, конечно, чего только не намешано. Но Шемаханская царица была Кержаку гораздо понятнее и ближе, даже несмотря на непроясненность истории с капитаном Фроловой. Дикой истории, если по правде. Ведь тогда, в далеком уже, былинном, как Киевская Русь, пятьдесят девятом, случилось что-то настолько странное, из ряда вон выходящее, что и спустя год-два отголоски той истории продолжали звучать в коридорах Конторы, так что и до молодого Кержака добрались. Дело в том, что в кабинете застрелившегося полковника Черткова, в его сейфе, следственная группа обнаружила документы, свидетельствующие о том, что покойник вел операцию не больше, но и не меньше как против мирового кагала.[78] Простенько и со вкусом. Несанкционированную операцию! Семь лет! И заслал, судя по всему, в этот самый кагал лучшего своего агента, капитана Фролову. С концами заслал, так что с тех пор ни слуху, ни духу той несчастной дуры нигде не наблюдалось.

И вот спустя полстолетия капитан Фролова вернулась. Не постарев, не изменившись – если только к лучшему, – вернулась и о прошлом говорит, как о чем-то обыденном. Но и сидит она, и пьет, и, вообще, ведет себя, как человек. Не простая барышня. Красивая и опасная, и все-таки скорее человек, чем нет. Даже наверняка человек. И Ира тоже человек. Хотя Ира и другая. Снова другая. Демонстративно жесткая, холодная и как бы даже равнодушная, но все это могло быть и напускным, а вот аристократизм ее был естественным, как дыхание.

Вот так и сидел Кержак в тихом уголке, стараясь слиться с окружающей обстановкой. Пил виски, курил и думал о своем, об актуальном.

А потом все как-то вдруг подобрались. У Кержака не нашлось другого слова, чтобы обозначить произошедшую перемену, хотя и оно, это слово, действительности соответствовало только отчасти. Не то чтобы перемена в поведении присутствующих была так уж заметна, но Кержак кожей почувствовал, сейчас!

И в самом деле, в дверь позвонили. Последовал короткий энергичный диалог Клавы с кем-то из наружной охраны – все на том же неизвестном Кержаку языке – и дверь открылась. Сколько народу находилось сейчас в обширном вестибюле дома, Кержак не знал, но почувствовал, что четырьмя вошедшими список не исчерпывается.

В комнату вошли три мужчины и женщина, одетые вроде нормально, но как-то так, что сразу было видно – одежда не родная. Впрочем, к женщине это не относилось. Пепельноволосая красавица была не просто хорошо одета, но, в отличие от своих спутников, умела эту одежду носить.

Все четверо были высокими, сильными и молодыми если и не по возрасту – тут можно было и засомневаться, – то уж точно по состоянию тела и души.

«Ну да, – грустно усмехнулся Кержак, рассматривая атлетически сложенных мужчин и невероятной красоты женщину. – Эти птицы ведь из одной стаи. Тут и гадать нечего».

Между тем Игорь Иванович обратил внимание на то, что никто в комнате не двинулся, не изменил позы, не сказал ни одного слова. Создавалось впечатление, что на пришедших демонстративно не обращают внимания. Но и члены «делегации» вели себя так, как если бы все это было в порядке вещей. Вот только напряжение в комнате сгустилось до того, что, казалось, первое произнесенное слово или повиснет в спрессованном этим напряжением воздухе, как муха в янтаре, или, напротив, взорвет его к чертовой матери, как искра бензиновые пары.

Пауза продлилась несколько секунд и была прервана женщиной, которая заговорила все на том же странном их «индийском» языке. Кержак, естественно, ничего не понял из тех трех-четырех фраз, которые прозвучали в предгрозовой тишине, упавшей на комнату. Но он был совершенно очарован голосом женщины. Так, вероятно, поют птицы в раю.

Она сказала, и ей ответила Ира, продолжавшая стоять в тени. Ира сказала что-то короткое и резкое, прозвучавшее, как удар бича. Высокая пепельноволосая женщина заговорила снова, сопроводив свои слова сложным жестом правой руки и одновременно коснувшись указательным пальцем левой руки своей левой брови. Однако Ира снова произнесла что-то короткое и решительное. Тогда заговорил один из мужчин.

Он был старше всех в этой комнате, кроме Кержака, разумеется. Впрочем, в этом Игорь Иванович не был до конца уверен. Однако у мужчины, у единственного, черные длинные волосы были густо забелены благородной сединой. Он был величествен и красив, как какой-нибудь римский сенатор из американского блокбастера. У него был красивый «располагающий» голос, и он долго – минуты две как минимум – говорил что-то всем присутствующим, но глядел при этом только на Катю. Когда он закончил, в комнате снова воцарилась тишина.

Пауза тянулась, как мертвые пески пустынь, и у Кержака возникло даже нехорошее предчувствие.

«Жаль, языка не знаю! – в который раз посетовал он на судьбу. – Тут, похоже, такая драма, что Шекспир с Шиллером отдыхают. Дай бог, чтоб не трагедия!».

На этот раз паузу прервала Катя, которая во все время разговора, если обмен репликами можно, конечно, счесть разговором, продолжала смотреть на огонь в камине, не вмешиваясь и, казалось, даже не обращая ни на кого внимания. Теперь, нарушив молчание, она сказала что-то тихим голосом, и один из вошедших мужчин, не мешкая, приблизился к столу, достал из кармана какой-то предмет и положил его на столешницу. Мужчина, в котором, несмотря на «партикулярное платье», Кержак сразу же признал военного в немалых чинах, постоял секунду возле стола, как бы не зная, что ему теперь делать, но в конце концов все-таки вернулся на прежнее место.

В следующую секунду Игорь Иванович Кержак пережил чудо.

Он все еще разглядывал предмет, лежащий на столешнице, – серый каменный диск диаметром сантиметров в десять – когда Катя тихо и, как показалось Кержаку, торжественно произнесла одну короткую фразу. Что она сказала, он не знал, но, к своему удивлению, понял, что, что бы она ни сказала сейчас, все это абсолютная правда.

Кержак не знал, откуда пришло это странное знание, но он не сомневался – все сказанное ею ПРАВДА. Озадаченный, он перевел взгляд с диска на Катю, все так же безмолвно сидевшую в кресле и смотревшую в огонь, и пропустил что-то важное, что как раз в эту секунду произошло в комнате. Он успел ухватить только какое-то общее впечатление, и в следующую секунду стал свидетелем совершенно невероятных событий.

Пепельноволосая красавица – на вид ей было лет тридцать, но Кержак был в этом до конца не уверен – плавно приблизилась к Катиному креслу, неуловимым движением опустилась на колени и, взяв левую руку Кати в свои руки, поднесла ее к губам. А Катя погладила склоненную голову женщины правой рукой и что-то тихо и нежно («Нежно? Ну, пожалуй, что и нежно») сказала. Женщина поднялась с колен и, нагнувшись к Кате, прижалась на мгновение щекой к ее щеке. Потом, услышав еще несколько обращенных к ней слов, отстранилась, и, обойдя кресло, встала справа от него. В ту же секунду, к немалому удивлению Кержака, которому только и оставалось, что удивляться, к женщине стремительно приблизилась суровая Ира, обняла, коротко прижавшись к ней всем телом, резко отстранилась и, встав рядом, замерла.

«И что у них тут за отношения? – спросил себя Кержак. – Вроде бы только что собачились, а теперь обнимаются».

А на коленях перед Катей уже стоял «римский патриций». Он удостоился только нескольких произнесенных Катей слов и, встав с колен, занял место за ее левым плечом. То же произошло и с двумя другими мужчинами: коленопреклонение, поцелуй руки, несколько Катиных слов, и позиция слева от кресла.

«Цирк! – подумал Кержак, с интересом наблюдавший эту диковатую сцену. – Но, похоже, у нас новый крестный отец. Вернее, мать».

Впрочем, спектакль еще не закончился. Теперь в комнату вошла еще одна, на этот раз более молодая женщина. Она была высока и волосы ее, стянутые в толстую длинную косу, были черны, как ночь, но кожа ее была бела, как снег. Кержак залюбовался красавицей, однако почувствовал, что женщина эта не только красива, но и необычна в каком-то не вполне понятном ему, но тем не менее интуитивно улавливаемом смысле. Женщина подошла к Кате, встала перед ней и, помолчав секунду, произнесла несколько слов. И тут Катя поднялась из кресла и встала лицом к женщине, что позволило Игорю Ивановичу оценить истинный рост незнакомки. Она была под два метра, не меньше.

«Ну ни хрена! – только что не присвистнул Кержак. – Где же обитают такие дивные птицы?».

Незнакомка между тем что-то сказала, и неожиданно достав из складок платья кинжал с чуть изогнутым лезвием, протянула его Кате ручкой вперед.

«А это что за хрень?» – устало подумал Кержак, который, кажется, все понял правильно, поскольку сцена была предельно лаконична, но именно поэтому сам себе и не поверил.

Между тем Катя взяла кинжал, попробовала пальцем клинок и в следующее мгновение быстро и технически грамотно полоснула стоящую перед ней женщину по горлу. Как бы полоснула, потому что кинжал стремительно прошелестел в миллиметрах от горла, но следа на белой коже не оставил.

Последовала короткая реплика Кати, и женщины, синхронно качнувшись навстречу друг другу, прижались одна к другой и замерли в неподвижности чуть ли не на минуту. Только после этого обладательница сказочной косы быстро опустилась на колени, поцеловала Катину руку и, получив причитающуюся ей ласку, отошла за правое Катино плечо, где уже стояли две другие женщины.

«Мальчики налево, девочки направо», – констатировал Кержак, подозревавший, однако, что за позицией стоящих кроется и какой-то иной, не связанный с половыми различиями смысл. Но увы, в тайны «мадридского двора» он посвящен не был.

Тут, очевидно, имели место какие-то непростые личные отношения, тесно увязанные, впрочем, даже переплетенные, наверное, с отношениями, скажем для простоты, служебными. Но что мог поделать Игорь Иванович, если он изначально ничего не знал об этих людях. Потому и было все тут неясно для него и непонятно, потому и оперировал он противными его природе расплывчатыми определениями, типа кто-то, что-то, где-то и как-то.

А потом в комнату вошли девочки. Их было трое, девочек-подростков, и две из них – шатенка и брюнетка – обещали вскорости «опериться» и «встать на крыло» в той же райской стае, к которой принадлежали взрослые женщины, находившиеся сейчас в комнате. А третья – блондинка – оказалась сродни монстру Мише. Те же самые голубые глаза и золотые, цвета спелой пшеницы, волосы, и те же, скажем мягко, особенности строения лицевых костей.

Катя приголубила всех троих, как родных, хотя перед этим девочки проделали тот же церемониал, что и взрослые: преклонить колени, поцеловать руку, услышать пару слов. Вот только ласки Катины были в этом случае гораздо более очевидными.

«Как дочек привечает, – отметил Кержак. – По-матерински».

И глядя на то, как обнимает и целует Катя девочек, Кержак понял вдруг, что ему нечего здесь больше делать. Он вполне оценил широкий жест Кати, позволившей ему увидеть то, что он увидел, но он ощутил, что его время кончилось и ему следует уйти. Он встал с дивана и тихо вышел. Никто не обратил на него внимания, а он сам был настолько занят идеей «побыстрее покинуть подмостки», что, только поднявшись к себе, обнаружил зажатый в левой руке стакан с недопитым виски.

Он подошел к окну, закурил и долго стоял, глядя на залитый лунным светом неухоженный сад, покуривал тихонько, отпивал малюсенькими глотками виски из стакана и думал об этих людях, его нанимателях. Ничего нового он, естественно, не надумал, даже после спектакля, увиденного им этой ночью, но одну мысль, которая начала созревать у него еще в пору их первого разговора с рыжей Катей, он наконец сформулировал для себя со всей возможной ясностью. Кто бы они ни были – порождения ада или пришельцы из иной вселенной – ему с ними интересно, и они вызывают у него скорее симпатию, чем наоборот. Следовательно, у него нет никаких очевидных причин отказываться от сотрудничества. Напротив, у него уже есть достаточно причин быть честным со своими щедрыми нанимателями. Кажется, они предложили ему приключение, от которого трудно было отказаться.

Кержак усмехнулся своим мыслям и, поняв, что спать уже не будет, решил выйти в сад. В прямом смысле, а не в переносном – выйти на улицу, подышать предрассветной прохладой.

«Ну что, пошли, власовец, – сказал он себе. – Погуляем».

На самом деле это и был единственный пункт в его отношениях с Катей, который по-настоящему тревожил Кержака. Но опасных симптомов пока не наблюдалось, и значит, совесть его могла спать спокойно.

Он снова вышел в коридор, но пошел не к лестнице в «залу», а в обратную сторону, где за близким поворотом имелась еще одна лестница – едва ли не винтовая, которая выводила в заднюю часть дома и соответственно к дверям во двор. Здесь, внизу, тоже была охрана – совсем молоденькие на вид парень и девушка, сидевшие на табуретках в маленьком предбаннике перед кухней. Кивнув им, Кержак вышел во двор, и неторопливо пошел, огибая угол дома и углубляясь в заросли одичавшего сада. Он прошел несколько метров, когда около рассохшегося теннисного стола увидел еще одну диву из Катиной охраны. Девушка была ладненькая, как и все остальные девушки в странном Катином спецназе, хотя об этом приходилось скорее догадываться, потому что барышня была одета в широкие штаны и какую-то бесформенную рубаху, доходившую ей до колен. Но когда она делала резкие движения, а она их делала, так как Кержак застал ее за выполнением комплекса упражнений, напоминавших одновременно йогу, тэквондо и художественную гимнастику; так вот, когда она делала резкие движения, фигура ее, вернее, детали этой фигуры проступали мимолетно здесь и там, так что, имея воображение, об остальном можно было догадаться. У Кержака воображение имелось, и он несколько секунд не без удовольствия понаблюдал за девушкой, делавшей удивительные веши. Но поскольку долго стоять и пялиться на занятого делом человека было неудобно, Игорь Иванович, тяжело – в душе – вздохнув, отвернулся и сделал уже шаг прочь, однако далеко не ушел.

– Кержак, – сказала блондинка ему в спину. – Ты что здесь делаешь?

– Ничего, – пожал плечами Кержак, снова поворачиваясь к девушке. – Подышать вышел. Или нельзя?

– Можно, – улыбнулась девушка, и в свете уходящей луны ее зубы засветились, как две нитки голубоватого жемчуга. – Ты же сам по себе, Кержак. В автономном режиме.

Если не обращать внимания на странный, незнакомый, но не сильный акцент, барышня говорила по-русски вполне сносно, достаточно правильно, но, главное, разборчиво. Только Кержак ее все равно не понял.

«Что значит в автономном режиме?» – задумался он.

– Кержак, – спросила между тем девушка, рассматривавшая его с видимым интересом. – Я тебе нравлюсь?

Вопрос был неожиданный, и Кержак растерялся.

«Нравится? – спросил он себя. – А как, скажите на милость, такая может не нравиться?».

– Нравишься, – сказал он вслух, думая о том, что, вероятно, за всем этим что-то кроется, и разговор начат неспроста, потому что затевается какая-то интрига. Но через считаные секунды уже понял, что если и затевается, то скорее не интрига, а интрижка, в том самом, простом и незатейливом первоначальном смысле этого слова.

Дама его, Кержака, незатейливо клеила, а он разведывательные подходы искал.

«Придурок!».

– Идем, – сказала девушка и, повернувшись, зашелестела между кустами сирени.

Потоптавшись секунду на месте, все еще ничего толком не понимающий Кержак поплелся за ней. Буквально в метре-полутора, за кустами, точнее внутри зарослей сирени, обнаружилась крохотная полянка, на три четверти занятая неведомо когда и как попавшей сюда кроватью. К удивлению Кержака, кровать была застелена. Впрочем, в этом он мог и ошибиться, все-таки ночь на дворе. Но одно из двух: или кровать действительно была застелена бельем аспидно-черного цвета, или это у него воображение разыгралось.

Между тем блондинка («Ее зовут Тата, – вспомнил он. – Тата Кээр».) – подошла к постели, если, конечно, это все-таки была постель, и повернулась к Кержаку лицом.

Как исчезла с нее одежда и куда, Кержак заметить не успел. Но факт, вот она стоит перед ним, одетая в свои широкие штаны и бесформенную робу, и вот уже она нагая – белое тело, кажется, фосфоресцирует в лунном свете – делает шаг ему навстречу.

Взгляд Кержака непроизвольно уперся в густо заросший курчавым волосом лобок девушки. Если лунный свет не обманывал, Тата и в самом деле была блондинкой.

– Ну же, Кержак! – сказала Тата, нежно и повелительно одновременно. – У вас что, принято выдерживать паузу?

– Нет, – ответил Кержак, с трудом протолкнув слово через мгновенно пересохшее горло. – У нас…

«Ох, черт!».

Тата решила оставшиеся нерешенными проблемы сама. У нее оказалось упругое и горячее тело, и двигалась она грациозно и в то же время стремительно. Кержак просто за ней не поспевал, но ее это, кажется, совершенно не беспокоило, потому что понятно было – ему понятно, а уж ей тем более, – что это не он ее имеет, а она его. По полной программе.

Впрочем, очнувшись от нежданно свалившегося на него наваждения, – уже под ласковыми солнечными лучами – Кержак с чистой совестью мог сказать хотя бы самому себе, что ни о чем не жалеет. Тата, по-видимому, тоже осталась довольна, но ее рядом с собой он не обнаружил.

Хмыкнув, Кержак поднялся с постели – это все-таки была именно постель, – собрал с кустов разбросанные в спешке детали своего гардероба и быстро оделся. Не хотелось предстать с голым срамом перед кем-нибудь еще. Только приведя себя в божеский вид. Кержак позволил себе закурить. Он снова присел на кровать – обычная такая полутораспальная кровать, даже новая, кажется, – вытащил из кармана пиджака пачку «Мальборо», на которое подсел еще в восьмидесятые, выудил сигаретку и прикурил от зажигалки.

Наступило утро. Уже было не только светло, но и стало заметно теплее.

«А кстати, – лениво подумал Кержак, затягиваясь. – Как мы с Татой не замерзли? Ночью, поди, градусов пятнадцать-шестнадцать было!».

Он посидел немного, покуривая, потом посмотрел на часы – было 7:20 утра, пожал плечами и, встав с кровати, неспешно пошел к себе, раздумывая о том, будет или не будет у них, в свете ночных происшествий, традиционная «семейная» трапеза, в данном случае завтрак? И что ему делать, если нет? В том смысле, что удобно ли заявиться на «господскую» половину в поисках «хлеба и питья насущных»?

Раздумывая об этом, он миновал пост охраны, поднялся наверх, заглянул в уборную – отлить и лицо сполоснуть – и, так ничего и не решив, вернулся в свою комнату.

Но, как оказалось, приключения, начавшиеся еще ночью, отнюдь не закончились. Он только собрался пойти принять душ, переодеться и побриться, а там, глядишь, и вопросы с завтраком как-нибудь прояснятся, когда в дверь вежливо постучали.

– Войдите, – предложил Кержак, оборачиваясь к начавшей открываться двери.

За нею в коридоре обнаружились давешние ночные гости. Мужчины. Все трое. Руки у них были заняты, потому что в руках гости держали массу разнообразных вещей: кофейник, чашки, какие-то кувшинчики, сделанные из желтоватого поделочного камня, хрустальные стаканы и что-то еще.

«Ну что же, – решил Кержак. – Похвально. Пришли знакомиться не с пустыми руками».

– Мы не знакомы, – словно читая его мысли, сказал тот, что постарше. – Разрешите представиться, Йёю.

Это был высокий представительный мужчина, но не грузный, а, наоборот, поджарый, подтянутый. Кожа у него, как и у его спутников, была смуглая, и до того, как он начал седеть, Йёю был жгучим брюнетом. Эдакий француз или итальянец, но из южных, разумеется.

– Йёю, – сказал гость.

– Йёю? – удивленно переспросил Кержак.

– Да, просто Йёю, – подтвердил тот. – Но, если вы предложите какой-нибудь аналог в русском языке, я возражать не стану.

У Йёю был красивый «бархатный» голос – баритональный бас – и интересное лицо, а глаза его были внимательны и выдавали наличие недюжинного интеллекта.

«Непростой дядя, – отметил про себя Кержак. – И сколько же раз мне еще придется употреблять это поганое словечко «непростой»?».

– Да нет, отчего же! – якобы смутился Кержак. – Йёю. Это я могу запомнить. Ну а я, стало быть, Игорь.

– Очень приятно, Игорь, – склонил голову Йёю.

Жест был вроде бы знакомый, естественный, но выполнен был как-то не так. Не по-человечески.

– Мы подумали, что вы не спите уже, и решили зайти. Разрешите? – Йёю говорил по-русски, как иностранец, выучивший язык в тиши лингафонных кабинетов, где-нибудь в Оксфорде или Йеле, но никогда в России не бывавший.

– Проходите, пожалуйста, – сразу же ответил заинтригованный Кержак.

И они вошли.

– Счёо, – представился второй мужчина. Он тоже был высок, – худощав и подтянут, но по-другому, иначе, чем Йёю. Кержаку он чем-то напомнил пародийного немца из старых советских фильмов, только монокля не хватало, да волосы были темно-каштановыми, а не белесыми.

– Скиршакс, – сказал третий. Этот, несомненно, был военным, как установил для себя Кержак еще ночью.

– Очень приятно, – ответил им Кержак. – Игорь. Да проходите же! Ставьте все на стол, – предложил он, видя, что гости не знают, как распорядиться принесенным с собой имуществом.

Мужчины не заставили его повторять приглашение дважды и, войдя в маленькую комнатку Кержака, ловко по ней распределились, так чтобы не мешать один другому, и споро расставили многочисленные предметы на крошечном столике.

– У вас отменно вкусный кофе, – сделал комплимент Йёю, разливая горячий – над ним поднимался ароматный пар – кофе по маленьким фарфоровым чашечкам.

– А это наш, как сказать? – Скиршакс запнулся, подыскивая подходящее слово в чужом языке. – Коньяк? Бренди? Да, так. Попробуйте, Игорь.

Скиршакс взял один из кувшинчиков, разлил «коньяк» – напиток насыщенного чайного цвета – по стаканам и один из них протянул Кержаку. Кержак попробовал. «Коньяк» оказался неплох. Резковат, пожалуй, несколько прямолинейно крепок – градусов под пятьдесят, не меньше! – но вкус и запах имел вполне достойный.

– Отличный бренди, – похвалил он, доставая из кармана сигареты. – Не возражаете?

– Ни в коем случае, – ответил Йёю, в свою очередь доставая из внутреннего кармана темно-серого пиджака толстую черную сигару.

Комната, в которой жил Кержак, была уютная, но маленькая. Кроме кровати, шкафа и низкого столика, целиком занятого сейчас разнообразной посудой, в ней имелось только два стула. А собравшихся было четверо.

– Садитесь, господа, – предложил Игорь Иванович, делая широкий жест рукой. – Правда, стульев у меня маловато, так что кому-то придется сесть вместе со мной на кровать.

Скиршакс кивнул и сел на кровать. Остальные тоже сели.

– Игорь, – сказал Йёю, сделав глоток кофе и секунду, с видимым удовольствием смаковавший его вкус, – вы ведь разведчик, не так ли?

– Ну где-то так, – уклончиво ответил Кержак, повторив любимую присказку своего учителя.

– Не прибедняйтесь, – усмехнулся в ответ Йёю. – Я правильно сказал? Вы генерал.

– Генерал-лейтенант, – уточнил Кержак. – В отставке.

– Мы все в отставке, – сухо сообщил Счёо.

– Я даже два раза. – Йёю был невозмутим. – Я, Игорь, пережил два переворота, но жизнь от этого стала для меня только интересней. Поверьте!

– У вас там переворот? – поинтересовался Кержак. Разговор принимал очень интересный оборот. Очень.

– У нас там, – Йёю отметил слово там грустной улыбкой, – у нас там, Игорь, тотальная война и переворот одновременно.

– Плохо дело, – обтекаемо отреагировал на новость Игорь Иванович. – А с кем воюете?

– С врагами. – Ответ Скиршакса был предельно лаконичен.

«Ну что я, в самом-то деле?! – остановил себя Кержак. – Можно подумать, что я знаю, о чем идет речь».

– Не обижайтесь, – сказал Йёю, который, по-видимому, все понял. – Еще успеете разобраться. Все равно ведь придется разбираться.

– Полагаете, придется? – Такого оборота Кержак, признаться, не ожидал.

– Разумеется, – поддержал Йёю Счёо. – Ведь вы теперь с нами. А мы с вами.

Он улыбнулся. У Счёо была странная улыбка. Скорее это был намек на улыбку, но намек блеклый, неживой, как свет болотных огоньков.

– До переворота я стоял во главе Личного Его Императорского Величества Информационно-Аналитического Бюро, – продолжил Счёо. – Это была личная разведка покойного императора. Так что мы коллеги. Правда, воинского звания у меня не было.

– У меня тоже, – кивнул Йёю. – Я делал то же самое для предыдущего императора.

«Вот оно как! – не очень сильно удивился Кержак, чего-то в этом роде и ожидавший. – Интересно, как часто у них меняются императоры?».

– А я был командиром Гарретских Стрелков, – сказал Скиршакс. – Гвардии полковником.

Кержак из его слов ничего не понял и вопросительно посмотрел на Йёю.

Йёю не заставил себя просить дважды и тут же пояснил:

– Гарретские Стрелки – это название гвардейского полка. Гвардейский полк – это примерно то же самое, что корпус спецназа, а звание гвардии полковника соответствует армейскому званию генерал-лейтенанта.

– А теперь, значит, к нам прибыли, – вроде бы нейтрально, но на самом деле с вполне определенным подтекстом подытожил Кержак и сделал глоток кофе.

Кто бы его ни варил, кофе вышел хороший. Без дураков.

– Вам не следует об этом беспокоиться. – Йёю понял и контекст, и подтекст правильно. – Ваша планета – нейтральная территория.

Он втянул в себя дым сигары – Кержак успел уже заметить, что Йёю затягивается по-настоящему, – выпустил его и продолжил:

– Наша цель, Игорь, империя, а не Земля. – Он посмотрел Кержаку в глаза и кивнул, как бы подтверждая этим свои слова. – Мы хотим вернуться, и на Земле нам делать нечего. Отдохнуть, набраться сил, это да, но не более. По некоторым обстоятельствам, о них позже, мы не можем включить Землю в состав империи. Таково условие, но!

Йёю выделил это свое НО интонацией, и Кержак догадался, что именно он сейчас услышит.

– Но, – сказал Йёю, – это условие не распространяется на некоторых людей. На вас, например.

Кержак сказанное оценил. Вполне. Его приглашали на танец. Ну, по сути, он уже и так танцевал, ведь разговор с Катей состоялся несколько раньше. Но теперь, кажется, дошло уже и до деталей. А вот детали могли изменить благостную картину, которую рисовал ему Йёю, самым кардинальным образом.

– Вы можете не доверять моим словам, – сказал Йёю.

В его голосе не было ни раздражения, ни желания убедить в своей искренности. Просто констатация факта.

– Однако вопросы доверия зачастую решают все, не правда ли? – казалось, Йёю просто размышляет вслух.

– Истинная правда, – поддержал его Кержак, размышлявший над тем, какой ход имеется в запасе у этого «гладкого» господина. Ну не стал бы Йёю, велеречивый аристократ от разведки, начинать такой разговор, не имея туза в рукаве.

Так думал Кержак, и, разумеется, он был прав.

– Я рад, что мы понимаем друг друга. – Йёю выпустил изо рта очередную порцию густого сигарного дыма и сделал маленький глоток бренди. – Признаться, у меня были опасения, что разница в культурных традициях не позволит нам достигнуть взаимопонимания.

«Чешет, как по писаному! – искренне восхитился Кержак. – Прямо как писатель какой-нибудь, а не шпиён».

– Так вот. – Йёю взял со стола кофейник – Еще кофе, Игорь?

– Нет, спасибо, – отказался Игорь Иванович. – А вот от бренди не откажусь.

Скиршакс тут же, но без суеты, взял со стола кувшинчик («А кстати, почему не бутылка?») и наполнил стакан Кержака на треть.

– Прозит! – сказал Скиршакс.

– Нет, полковник, – возразил молчавший до сих пор Счёо, – в этом случае следует говорить «на здоровье!» Ведь так?

– Давайте оставим филологию филологам, – усмехнулся Кержак. – Главное, что я вас понял, господин Скиршакс. Этого достаточно.

– Так что там у нас с доверием? – спросил он, снова поворачиваясь к Йёю.

– С доверием у нас все просто, – чуть улыбнулся Йёю. – У нас, к счастью, есть прибор, позволяющий отличать правду ото лжи. Вы, кажется, присутствовали при его использовании, не правда ли?

И верно: ночью Кержак видел этот или подобный ему прибор в действии.

– Правда, – согласился Кержак. – Было что-то такое. – Он сделал неопределенное движение рукой: – Предлагаете попробовать еще раз?

– А что нам мешает? – Йёю повернулся к полковнику. – Полковник, будьте любезны.

И снова, как давеча ночью, Скиршакс подошел к столу и выложил на столешницу серый каменный диск. Теперь все присутствующие, и Кержак тоже, смотрели на ничем не примечательную вещицу, лежащую среди стаканов и чашек.

– Я, адмирал Йёю, – сказал Йёю торжественно, – обещаю говорить вам сейчас только правду.

«Врет», – сейчас же понял Кержак. И снова, как это случилось с ним ночью, он не мог бы объяснить, откуда взялось это знание, но он знал, доподлинно и однозначно: услышанная им фраза содержит ложную информацию.

Между тем Йёю помолчал секунду, внимательно следя за реакцией Кержака, и произнес ту же самую фразу еще раз, правда, изменив свое титулование:

– Я, герцог Йёю, обещаю говорить вам сейчас только правду.

«Он говорит правду», – как и в прошлый раз, Кержак был потрясен.

Встреча с чудом – это ведь нелегкое испытание.

– Итак? – спросил Иёю, дав Кержаку переварить случившееся. – Вы готовы?

– Да, – просто ответил Кержак.

– Тогда слушайте. Я, герцог Йёю, даю вам слово, Игорь, – медленно и внятно произнес Йёю, – что ни у меня, ни у моих друзей нет никаких планов относительно Земли. Мы не собираемся ее завоевывать или покорять, подчинять, закабалять каким-либо иным способом. Мы не планируем никаких враждебных, опасных, недружественных действий в отношении планеты Земля и населяющего ее человечества.

«Смешно, – подумал Кержак, внимательно выслушав слова нового знакомого. – Как просто могут решаться вопросы доверия. Смешно».

– А скажите, герцог, – усмехнувшись, спросил он, – что вам сказала Катя, когда вы прилетели?

Ответом ему было молчание.

Молчал Йёю. Молчали и двое других. И Кержак почувствовал, что за этим молчанием, как за завесой плотного тумана, прячется бездна, шагнув в которую, он уже никогда не сможет вернуться назад. Никогда.

Туман, обрыв и полет в один конец.

«Зачем же я спросил? – Мысль была необязательная. – Затем, что, как выясняется, именно этого я и хочу».

– Если я вам скажу, вам придется принять на себя определенные обязательства. – Голос Йёю был ровен, но дело было в другом. Его покинула жизнь, эмоции умерли, и их место заняли холод выстуженных равнин и равнодушие вечных льдов.

– И у вас имеется способ наложить их на меня? – как можно более равнодушно спросил Кержак.

– Да, имеется, – просто ответил Йёю. – Лояльность в такого рода делах обязательна.

– Я согласен. – Кержак едва не засыпал, когда-то он был хорошим игроком. – Накладывайте.

Кержак уже все для себя решил, так стоило ли волноваться о формальностях?

– Вот. – Йёю указал на диск, все еще лежащий на столе.

– Вы хотите, чтобы я поклялся не разглашать доверенную мне тайну? – полюбопытствовал Кержак.

– Нет, – остановил его Йёю. – Эта вещь, Игорь, гораздо более замечательная, чем вы можете себе представить. Очень редкая и ценная вещь, Игорь, поверьте мне на слово. Это просто удача, что она у нас есть.

Кержак, заинтригованный словами Йёю, снова посмотрел на диск. Ничего особенного в нем не было. Во всяком случае, Кержак ничего такого в нем не обнаружил. Диск. Из камня, как кажется. Из серого пористого минерала. Сантиметров 10–12 в диаметре, и два-три сантиметра толщины. Все.

– Если вы, Игорь, – Йёю посмотрел ему прямо в глаза, – если вы коснетесь ее пальцем и обещаете, что все услышанное вами здесь и сейчас останется тайной для непосвященных, то так оно и будет.

– И все? – удивленно спросил Кержак. Он был озадачен. Вроде бы именно это он и предложил несколько секунд назад. – И все?

– Все, – подтвердил Йёю и неожиданно усмехнулся: – Но не так просто, как вам показалось. Видите ли, Игорь, – Йёю сделал вынужденную паузу, снова затянувшись дымом сигары. – В этом случае вопрос не стоит о вашей искренности. Вопрос касается сохранения конфиденциальной информации.

– И что же будет на этот раз? – поинтересовался заинтригованный Кержак.

– Печать. – Йёю на секунду задумался, вероятно, подыскивая подходящие объяснения. – Камень наложит печать… на ваш мозг. Так будет правильно. Вы, Игорь, просто не сможете никому ничего рассказать, даже если захотите или вас очень об этом попросят. Никогда и никому.

«Никогда и никому». – Кержак принял сказанное за данность и попытался представить, что это значит. Представлялось с трудом. Это была сказка, но сказка не детская, а страшная сказка и жестокая, как жизнь.

«Ну что ж, – решил он, наконец. – Чему быть, того не миновать».

– Хорошо, – сказал он вслух и положил руку на диск, как кладут руку на Библию, когда клянутся в суде «говорить правду, только правду и ничего, кроме правды».

«Интересно, – мелькнула в голове дурацкая мысль. – А почему Хозяин не ввел и у нас такой же обычай, – вполне можно было заменить Библию на первый том «Капитала» или на «Краткий курс»?».

– Клянусь, – сказал Кержак вслух, – что все услышанное мной от вас останется нашей тайной. Этого достаточно?

Но уже спрашивая, Кержак понял – достаточно.

«Черт!».

Он понял, еще даже не услышав ни одного слова из тех, что должен был сказать ему Йёю, что никогда и никому из непосвященных не сможет не то чтобы их пересказать, а даже намекнуть на что-то, с ними связанное. Ни при каких обстоятельствах. И уж точно, что не по доброй воле.

«Ужас!».

Йёю ничего на его вопрос не ответил, потому что все это знал заранее, и ощущения Кержака знал тоже.

– Я вас слушаю, – обреченно сказал Кержак, подозревая, что услышит сейчас что-то вполне сенсационное, но втайне опасаясь, что получил пломбу на память из-за какой-нибудь глупой ерунды.

– Хорошо, – кивнул Йёю и сделал еще один крошечный глоток кофе. – Итак. Мы все жители империи, Игорь. Это очень большая страна. Много планет, вращающихся вокруг многих солнц. Вы понимаете? Так вот. Сейчас империя переживает не лучшие дни. Плохое время, Игорь, очень плохое. Смутное время.

Йёю снова сделал глоток кофе и посмотрел на Кержака.

– Война, – сказал он. – Это во-первых. У нас, Игорь, сильный враг, и он имеет самые решительные намерения. И, во-вторых, переворот внутри империи. Детали пока вам ни к чему, но главное в том, что империя может лишиться самой своей сути. Стать чем-то другим, возможно, даже лучшим, чем то, что было до сих пор, а может быть, и худшим. А может быть, она и вовсе не уцелеет. Трудно сказать, трудно предполагать, но тем не менее одно очевидно. Что бы это ни было, оно неприемлемо для нас и многих других. Это, как вы понимаете, преамбула. Теперь о словах Кати.

Тут уже имелся явный подтекст. Йёю было не просто называть Катю этим именем. Кержак это почувствовал и не удивился. Что-то такое он и сам для себя уже вывел.

– Империя, Игорь, – снова заговорил Йёю, – существует три тысячи лет, и все это время империей правила одна и та же династия. Понимаете? В глазах очень многих людей империя и ее императоры неразделимы. Это одно целое. Но…

Договорить Йёю не успел. Его прервал Скиршакс.

– Извините, господа, – неожиданно сказал Скиршакс. – Но этот разговор нам придется продолжить в другое время и в другом месте. Получен приказ на срочную эвакуацию.

Он был явно озабочен, но отнюдь не растерян.

– Что случилось? – спросил Счёо, опередив Йёю, который, по-видимому, тоже собирался об этом спросить.

– Сорок минут назад на границе системы появился неопознанный корабль. Приборы крейсера зафиксировали след выхода из прыжка, но он пока далеко, и сказать о нем что-нибудь определенное невозможно.

«Ну началось, – решил Кержак. – Жили сами по себе и горя не знали. А теперь что? Проходной двор какой-то получается».

А в доме уже поднималась узнаваемая деловитая суета. Эвакуация!

Глава 3. СТРАНА УТОПИЯ.

– Ну, – сказал Виктор, проходя сквозь «дверь». – Раз не пидорас, два не считается, а на третий раз…

Макс, прошедший следом, только хмыкнул и решительно направился к лестнице, ведущей из подвала, в котором они оказались. В подвале было темно, это становилось уже традицией – попадать при переходе из света во тьму, но рассмотреть, что это помещение является подвалом, Виктор мог. Точно так же он достаточно отчетливо видел и крупные предметы – в данном случае бочки с пивом, загромождавшие подвал, – чтобы на них не налететь. О том, что именно зреет в бочках, ему поведал недвусмысленный пивной дух, стоявший под низким сводчатым потолком, такой густой, что сразу захотелось на воздух и кружку пива в придачу.

– На засов закрыта, – сообщил сверху Макс, обследовавший дверь. – Снаружи. И дверь железная.

– А на дворе ночь. – Виктор обнаружил маленькое глубокое оконце под потолком. За окном было чуть светлее, чем в подвале, но все равно темно.

– Наследим, – без особого сожаления в голосе подвел итог Макс. – Но не сидеть же нам здесь до утра?

Он достал из кармана свой УРИ, и тут же тьма шарахнулась от Макса, взорванная лучом ослепительного бело-голубого лезвия, в центре которого, если приглядеться, отчетливо проступал густой фиолет. Виктор отвернулся и задействовал свой коммуникатор в режиме приема. Впрочем, пока вычислитель перебирал доступные радиочастоты, он достал из наплечной кобуры подаренный Гиди длинноствольный револьвер.

«Береженого Бог бережет, не так ли?» – подумал он, прислушиваясь к шумам исследуемого коммуникатором эфира.

К тому времени, когда Макс справился с дверью, Виктор услышал достаточно, чтобы понять – они находятся, как и было обещано, в Амстердаме. Немногочисленные радиостанции ночного эфира вовсю трепались по-фламандски. Голландского Виктор не знал, но опознать среди других языков германской группы мог. Впрочем, когда он стал подниматься по лестнице наверх, к гостеприимно распахнутой Максом двери, коммуникатор зацепил несколько более слабую, чем голландские, но устойчиво принимаемую станцию, вещавшую на немецком языке. Виктор уже прошел внутрь закрытого на ночь паба, когда завершилось исполнение какого-то местного шлягера, в котором фигурировал любимый исполнительницей Ганс и не любимый ею Дитрих, и начались беседы в прямом эфире. В неведомом далеке прорезался писклявый голосок юной и, как почему-то подумалось Виктору, наверняка прыщавой Бригитты из Лейпцига, которая интересовалась, можно ли быть коммунаром-спартаковцем и одновременно лесбиянкой? Ведущий ночного эфира для неспящей продвинутой молодежи полагал, что одно не мешает другому, потому что… Но слушать этот бред Виктор счел излишним и запустил коммуникатор на дальнейшие поиски. Русское радио он поймал как раз тогда, когда, вскрыв кухонную дверь, они с Максом выбрались в темный и пустой задний двор. За подворотней лежала неплохо освещенная и тоже пустая улица, а дикторша с красивым грудным голосом рассказывала полуночникам о трагической и прекрасной судьбе и духовных исканиях поэта Николая Клюева.

«Кучеряво! – восхитился Виктор, осторожно выглядывая из подворотни на улицу. – Хорошо, хоть пролетарским поэтом не обозвали. А так что ж, можно и Клюева».

Улица была пуста. Они вышли из подворотни и неторопливо пошли туда, где за домами угадывалось мерцающее, далекое еще марево огней и где соответственно предполагался городской центр. Итак, они в Амстердаме, и хотя это был совсем не тот Амстердам, который давно и совсем не плохо знал Виктор, само имя города направило его мысли по вполне определенному руслу. По сути, это были мысли не о том месте, где они находились с Максом сейчас, и даже вовсе не актуальные мысли, если честно, а воспоминания о мыслях, имевших место быть давным-давно и совершенно по другому поводу. Дело в том, что парадоксальным образом в сознании Виктора всегда уживались, не мешая один другому, но и не смешиваясь, не пересекаясь, два совершенно не совпадающих образа этого города.

Один – исключительно абстрактный, почерпнутый в основном из литературы, рассказов других людей и прочих тому подобных источников. Образ шумного сумасшедшего Амстердама-Вавилона, где в кофе-шопах явственно ощутим сладковатый запах граса, где узкие ночные улицы полны искателей приключений на свою голову, текущих плотной толпой мимо витрин с неаппетитными «девочками»; города, где крутятся большие деньги, где работает казино, где голландское пиво и шотландский виски пьются легко и в больших количествах вместе со всеми другими возможными в данных обстоятельствах напитками. Но параллельно этому веселому и беспечному Амстердаму в сознании Виктора существовал и другой Амстердам, город кровавых схваток с агентами семи разных разведок; схваток, в которых поучаствовал Виктор лично в долгое и бурное предвоенное десятилетие. И темный, суровый, выстуженный дождями и ветрами Амстердам 42-го, в который занесла его нелегкая во время страшного «транзита в Непал», за который он получил в 44-м орден Ленина, а в 46-м чуть не получил 20 лет лагерей или шесть граммов свинца в затылок. Такой Амстердам Виктор помнил тоже…

Утро они встретили в харчевне для шоферов и портовых рабочих, которая то ли вовсе не закрывалась на ночь, работая в круглосуточном режиме, то ли открывалась настолько рано, что в шесть часов утра низкое, но обширное полуподвальное помещение было уже затянуто плотными клубами табачного дыма. Здесь царила полумгла и играла громкая музыка: кто-то что-то пел, вернее быстро и неразборчиво произносил ритмичным речитативом по-голландски. Народу было немного, и они легко нашли себе столик, стоящий как бы в стороне и в тени, хотя и под окном, косо уходящим вверх сквозь толстую кирпичную стену. Они сели, и Виктор сразу же закурил, предпочитая дышать своим дымом, а не чужим.

Деньги и одежду они добыли два часа назад старым испытанным способом, вскрыв двери пары магазинчиков в темных переулках старого города. Так что обмундированием они не выделялись; копейки на первый случай имелись, а в смысле документов решено было ими озаботиться, но несколько позже, а пока, если что, косить под русских товарищей. Русские товарищи должны были по идее быть и в этом мире такими же разгильдяями, как и в их собственном, если, конечно, здесь не произошло каких-то по-настоящему драматических изменений в национальной психологии.

Макс подозвал официантку, не отпуская ее, быстро просмотрел меню и заказал две порции жаркого с картофелем и брокколи.

– И пиво, – сказал он в завершение, ткнув пальцем в меню. – Вот это и еще, пожалуй, это. Две порции. Вы меня понимаете?

Он говорил по-немецки, но, как видно, немецкий кельнерша знала, или хотя бы понимала, потому что слушала Макса со вполне осмысленным выражением лица и кивала в строго положенных местах.

– Что означает это и это? – уточнил Виктор, когда кельнерша, перезревшая девушка лет тридцати, неторопливо отплыла от их столика и растворилась в дымной, подсвеченной желтоватыми лампами полумгле зала.

– А черт его знает, – пожал плечами Макс. – Пиво называется Mestreech Aajt, темное, но я такого сорта не помню. Я «Хайнекен» пил, а водку помню – гадость, но пить можно. «Кетель». Впрочем, у нас она называлась как-то по-другому. «Кетель оне», может быть? Биться об заклад не буду.

– И не спорь, – согласился Виктор. – Идеи имеются?

– Поедим, отдохнем, – предложил Макс.

– Погуляем по городу, осмотримся, – продолжил Виктор в той же тональности.

– Часов до десяти.

– Почему именно до десяти?

– Университетская библиотека уже наверняка откроется.

– А! – сказал на это Виктор. – Пожалуй, это лучше, чем покупать книги в магазине. Мы в магазине купим тетрадки и ручки.

– Будем конспектировать, – поддержал его Макс. – До вечера надо снять девочек.

– Вот в библиотеке и снимем, – согласился Виктор. – Не может быть, чтобы у них в библиотеке не оказалось парочки шмар. Амстердам все-таки. Или при советской власти все повывелись?

– В СССР не было проституток? – усмехнулся Макс.

– Были, но нам ведь не проститутки нужны, а…

– …студентки, – закончил за него Макс. – А строй у них народно-демократический, если я ничего не путаю.

– По большому счету… – начал Виктор, но тут вернулась давешняя кельнерша, оказавшаяся на редкость оперативной. Она принесла мясо, пиво и водку и даже пожелала им приятного аппетита на вполне сносном немецком языке.

– По большому счету нам не стоит болтаться в одном и том же месте больше одного дня, – сказал Макс и отхлебнул из бокала. – Нормально, – сказал он спустя секунду.

– Да, – подтвердил Виктор, которому пиво тоже скорее понравилось, чем наоборот. – Вполне. Как тебе идея идти морем?

– Боюсь, что для этого нам сначала придется долго изучать ситуацию и навигацию, а это было бы неприятно.

– Увы, ты прав, Макс, – грустно усмехнулся Виктор. – Это я так не смешно шучу. Просто домой ужас как хочется, а здесь по прямой до Питера всего ничего.

– Да, – кивнул Макс, взявшийся между тем за мясо. – Я тебя хорошо понимаю. Я тоже соскучился…

В харчевне, «за водочкой и пивком», они просидели почти до восьми, но в конце концов вынуждены были выйти на свет. Не то это было место, чтобы сидеть в нем до бесконечности, не вызывая при этом опасного в их положении любопытства. И они отправились гулять. Они неспешно дошли до Нового Рынка, а там было уже рукой подать до Дамрак, куда они было уже и направились, когда Виктор углядел впереди группу туристов. Туристы глазели по сторонам, фотографировали все подряд и громко выражали свои мысли и эмоции вслух на великом и могучем русском языке.

– Ты когда последний раз по карманам шарил? – спросил он, задумчиво изучая туристов.

– Не помню, – откликнулся Макс. – Думаешь?

– Думаю, – подтвердил Виктор, решивший, что не может быть, чтобы среди двух десятков туристов не нашлось ни одно го, похожего, пусть и отдаленно, на него или Макса. – Иди-ка ты, Макс, в библиотеку, разбирайся в ситуации и ищи ночлег, а я займусь документами.

– Можно и наоборот, – предложил Макс.

– Можно, – согласился Виктор. – Но я первый предложил.

– Хорошо, – кивнул Макс. – Встречаемся в шесть вечера у вокзала.

– Почему у вокзала? – не понял Виктор.

– А где? – с интересом спросил Макс.

– А! – понял Виктор. – Ну да. Вокзал, он всегда вокзал. Ладно. У первой платформы.

И Виктор стал неторопливо нагонять туристов. Сделать это было тем более просто, что уж эти-то точно никуда не спешили. Впрочем, эта первая на его пути группа оказалась практически бесполезной. В ней не нашлось никого, кто бы ему приглянулся, но вместе с шумной компанией тамбовских рабочих Виктор проник уже ближе к обеду в огромную гостиницу, где не только пообедал на халяву, но и порезвился от всей души среди простых и сердечных соотечественников.

День удался. К четырем часам дня Виктор оказался обладателем двух комплектов надежных документов и довольно крупной суммы денег в рублях, гульденах и «сосках», как называли советские товарищи денежные знаки Совета Социалистической Кооперации, имевшие хождение во всех странах социалистического содружества. За время блужданий по городу он выяснил, что вокзал остался в Амстердаме на прежнем месте и никакого другого, нового, вокзала в городе не появилось, так что где искать Макса, он представлял, и по случаю – конечный пункт его затянувшейся прогулки находился совсем недалеко от Центрального вокзала. Поэтому оставшееся до встречи время Виктор использовал с толком и со смыслом. Он постригся по местной моде, то есть так коротко, как «не стригся» со времен, когда был полностью лыс. Затем он переоделся, честно купив одежду в большом универмаге на Niewezijds на уворованные у тружеников города и села деньги, выпил кофе с рюмочкой французского коньяка в bruin cafe[79] на Stromarkt и без четверти шесть уже прогуливался по Stationplain вдоль дивной красоты фасада старого вокзала.

«Жизнь прекрасна», – решил он, с удовольствием щурясь на заходящее солнце.

Погода вполне соответствовала его настроению, она была не по-амстердамски ясной и теплой. Виктор чувствовал, все будет хорошо. Все просто обязано было быть хорошо, но будет, он знал, еще лучше, потому что он – Виктор. А Виктор означает победитель.

«Пришел, увидел, победил, – усмехнулся он, затягиваясь. – Нет, не так. Пришли, увидели, победили. Мы с Максом. Виктор и Макс это вам, хлопцы, не Бонни и Клайд. Мы круче будем!».

В этот момент он увидел Макса и получил, таким образом, еще одно подтверждение своей теории. Судя по всему, Макс тоже выполнил все стоявшие перед ним задачи на ять. На обеих руках могучего Макса висело по упитанной блондинке, вокруг шеи был повязан черный платок, а длинные волосы были собраны в понитейл. Макс тоже переоделся и выглядел сейчас, как преуспевающий деятель культуры. Ну где-то так.

– О! – сказал Макс, приближаясь. Он говорил по-немецки. – Вот и он! Знакомьтесь, это…

– Георгий, – шутейно поклонился Виктор. – Но вы можете звать меня Гошей.

– Хейди, – сказала левая блондинка. – Ты русский?

– Лин, – представилась правая. – Хейди, Макс же сказал, что его друг русский.

Обе говорили по-русски с очень сильным акцентом, хотя и правильно. Обе были студентками и, по-видимому, были не против немного погулять. Во всех смыслах.

Ну а дальше все пошло своей чередой, то есть как по писаному. Амстердам и в этой реальности остался самим собой. Ему даже народная демократия не смогла мозги вправить. В смысле, черного кобеля добела отмывать замучаешься.

«А все-таки интересно, – думал Виктор, когда, перезнакомившись, они отправились гулять по городу. – В чем тут дело? Ведь северный вроде народ?».

Но с другой стороны, продолжал он рассуждать про себя, ведя одновременно непринужденную светскую беседу, которая, по необходимости состояла из сплошных неприличных анекдотов, в их родной реальности именно немцы, шведы и прочие голландцы едва ли не первыми на Западе отшумели свою великую сексуальную революцию:

«И может быть, они-то и были правы. Живут как люди, и все им по барабану!» – решил он и уже полностью переключился на беседу.

Между тем погода, как это часто случается в Амстердаме, начала портиться, и начавшийся чуть погодя дождик загнал их в бар. Для полноценного загула время было еще детское, но вместе с кофе они употребили по паре бокалов бренди, так что настроение – если иметь в виду девушек, конечно, – начало стремительно подниматься, хотя и так не на нуле стояло.

– Нет, – объяснил Виктор, покуривая русскую папироску – земляки угостили его пачкой одесского беломора, – мы не исторический роман пишем. Мы с коллегой Максом работаем в жанре альтернативной истории.

– Ja, ja! – весело подтвердил Макс. – Die alternative Geschichte.[80] Это про то, что могло бы быть, но чего не случилось никогда.

– А зачем же про это писать? – удивилась несколько прямолинейная Лин. Более простодушной Хейди на эти философские тонкости было наплевать.

– А затем, что, во-первых, это интересно, – наставительно поднял палец Виктор. – Игра ума, полет фантазии… Ну ты понимаешь?

– О да! Да, я понимаю! – У Хейди был грудной голос, полный обещания претворить понимание в действие так скоро, как только будет возможно.

Бренди разогрел девушек, дождь временно перестал, но хмурое небо обещало холодный и дождливый вечер, и компания решила перебраться под надежную крышу квартиры, которую снимали в Амстердаме Хейди и Лин.

– Итак, я продолжаю, – сказал Виктор, когда, покинув бар, они под легким моросящим дождем отправились на квартиру к девушкам. Виктор был рад, что удалось найти такую удачную и, похоже, напрочь лишенную актуальности тему, как альтернативная история.

– Про интерес я вам уже говорил, – сказал он, а его рука между тем начала неторопливое путешествие по спине Хейди сверху вниз. Плавно, медленно, но неумолимо. – Это во-первых, а во-вторых, это ведь весьма эффективный метод моделирования исторических процессов.

– Но этим, кажется, занимаются историки, разве нет? – спросила Лин, которая, судя по всему, была из тех людей, которые никогда не путают дело и «потеху». Огромная ладонь Макса, как-то ненароком сместившаяся с ее плеча на полную грудь, ей не мешала, но и на ход ее мыслей, по-видимому, не влияла.

– Нет, сладкая моя, – возразил Виктор. – Историки лишь пытаются воссоздать ход реальных событий. Реконструировать то, что уже случилось. Мы же пытаемся понять, как складываются исторические события. Случайны ли они, или неизбежны. Детерминизм и неопределенность, как единство и борьба противоположностей.

Макс с интересом посмотрел на Виктора, но ничего не сказал, предоставив Виктору витийствовать и дальше.

– Но Гегель… – Лин была не намерена сдаваться без боя, во всяком случае, не в концептуальной дискуссии.

– А зачем нам сейчас Гегель? – искренне удивился Виктор. – Мы, между прочим, не решили еще, что будем пить.

Дискуссии по этому поводу, однако, не получилось. Девушки предложили шнапс, но в результате с легкостью согласились на русскую водку. Макс с видимым и понятным только Виктору облегчением оставил в покое выдающуюся во всех отношениях грудь Лин и отправился покупать водку, пока Виктор и девушки покупали хлеб, сыр и ветчину. Четыре бутылки «Юбилейной», небрежно схваченные за горлышки могучими пальцами Макса, произвели на Хейди и Лин сильное впечатление.

– Не волнуйтесь, барышни, – поспешил успокоить их Виктор. – Три бутылки выпьет Макс, еще одну – я, а вам, боюсь, придется пить воду из-под крана.

Девушки шутку оценили и тут же начали смеяться, но им было неведомо, что в этой шутке, как и следует быть, было место и шутке и истинной правде. И чего в ней было больше, могло показать только время. Или опыт. Которые в данном случае были одним и тем же.

«Надо было брать пять», – с сожалением подумал Виктор, которого, как истинно военного человека, вопросы логистики и снабжения всегда волновали как бы и не поболее, чем тактические и стратегические изыски.

– И все-таки, – продолжала допытываться Лин, когда, поднявшись на четвертый, последний, этаж, они расселись вокруг небольшого стола в крошечной гостиной их квартиры. – И все-таки! Чем тогда социалистическая по форме и содержанию альтернатива должна отличаться от буржуазной? Она же должна чем-то отличаться, ведь правда?

«Вот ведь настырная девка! – подумал с раздражением Виктор. – Если она еще и в постели такая же зануда, я Максу не завидую».

Но вслух он этого, естественно, не сказал, тем более что инициативу перехватил почувствовавший его состояние Макс.

– Правда, – кивнул Макс, принимая эстафету, и начал разливать «Юбилейную» по низким тяжелым стаканам с толстым дном. – Мы рассматриваем варианты, а американцы пишут о несбывшемся. Ты чувствуешь разницу, Лин?

– Но ведь и вы пишете о том, чего не было! – Лин так просто угомониться не могла.

– Так, да не так, – усмехнулся Макс. – Прозит!

Он опрокинул в глотку полный стакан «огненной воды», «закусил» восхищением в глазах обеих фемин и продолжил объяснять Лин основы социалистической теории альтернативной истории.

– Вероятности – вот ключевое слово. – Макс назидательно поднял указательный палец. Палец у него, как с усмешкой отметил Виктор, был таких размеров, что с легкостью мог привлечь внимание не только двух захмелевших девиц, а смеяться мог заставить целую толпу дураков. – Мы занимаемся исследованием вероятностей и вариантов, притом вариантов обязательно убедительных, выдерживающих проверку реальными, объективными фактами истории.

Макс сделал короткую паузу, разом уполовинив содержимое стакана, и продолжил:

– Вот вам, девушки, навскидку два примера о роли личности в истории. Вы знаете, кто такой Ленин?

– Ленин? – переспросила Хейди, которая, судя по выражению ее лица, про Ленина услышала впервые в жизни.

Но вот Лин, изучавшая социологию и историю экономических учений, как оказалось, кое-что о Ленине знала.

– Ты имеешь в виду Ульянова? – деловито спросила она. – Он, кажется, был членом ВРК вместе со Свердловым и Дзержинским?

– Да, – усмехнулся Макс, бросив мимолетный взгляд на Виктора. В его взгляде было столько иронии, сколько поместилось. – Да, Лин, он был тогда в Петрограде. И был он, между прочим, первым предсовнаркома Республики.

– Bay! – Хейди удивленно раскрыла свои небесно-голубые глаза, в которых, впрочем, было сейчас больше алкогольного энтузиазма, чем здравого смысла.

– Точно, – нахмурила лоб Лин, пытавшаяся, видимо, припомнить стершиеся из памяти за ненадобностью подробности.

– Именно, – подтвердил Макс. – И это был, девушки, очень и очень многообещающий политик. И не погибни он летом восемнадцатого, кто знает, какими путями пошла бы в дальнейшем история русской революции.

– А разве у революции могли быть другие пути? – Хейди, кажется, даже протрезвела от такой крамольной мысли.

– А почему нет? – пожал плечами Макс.

– Да, – неожиданно поддержала его Лин. – Могли. Ульянов же был за военный коммунизм и против НЭПа, ведь так?

– Ну где-то так, – вынужден был согласиться Виктор, ругая в душе Макса на чем свет стоит за то, что тот полез в такие дебри. Черт их знает, этих нынешних европейских коммунистов, что они там, вернее здесь, себе думают.

– Вот видите, – усмехнулся Макс. – Та же революция, в той же самой стране, одни и те же люди, но замена одной ключевой фигуры на другую, возможно, – я уточняю, возможно не значит обязательно – могла изменить ход событий самым драматическим образом. Или нет.

– Красиво, – согласилась Лин и подняла свой стакан. – За вариативность истории, геноссен, и за то, что все состоялось так, как состоялось.

Тост всем понравился, и они дружно выпили за неизменность исторической последовательности.

– А второй пример? – вспомнила Лин, глаза которой блестели теперь так же, как и глаза Хейди.

– Второй? – задумчиво переспросил Макс, откидываясь на спинку стула. – Извольте, есть и второй.

Он разлил водку по опустевшим стаканам и продолжил свой мысленный эксперимент с двумя историями одной и той же революции. Виктору показалось даже, что Макс получает от этого какое-то извращенное, по мнению Виктора, удовольствие.

«Ну-ну, – подумал он с сарказмом, – чем бы дитя не тешилось! А девки все равно пьяные, им чего не расскажешь, все будет в струю».

– Второй пример относится к тому же времени, что и первый. К лету тысяча девятьсот восемнадцатого.

Макс замолчал на секунду, видимо, формулируя свою «гипотезу».

– Ну же! – попросила Лин, придвигаясь ближе и заглядывая снизу вверх то ли в глаза Максу, то ли ему в рот. – Ну же, гер профессор!

– Летом восемнадцатого, – немецкий акцент Макса стал отчего-то более жестким, очевидным, – обострились отношения между большевиками и левыми социалистами-революционерами.

– Эсерами, – блеснула неожиданной эрудицией Хейди и пьяно засмеялась, довольная собой.

– Эсерами, – согласился Макс, одобрительно кивнув смешливой девушке. – Причины разногласий были, естественно, исключительно идеологического характера, но в подоплеке имел место личный конфликт, я бы сказал, личностная несовместимость того самого Ульянова, о котором мы уже говорили, и некоторых лидеров социалистов. Так вот, конфликт интересов едва не привел к военному мятежу, но в последний момент Дзержинскому удалось договориться с Александровичем, и кризис был преодолен. Эсеры остались в правительстве, а правительство, в свою очередь, осталось коалиционным, но ситуация в июле восемнадцатого была очень и очень напряженная. Еще чуть, и полыхнуло бы!

– Не преувеличивай, Макс, – возразил Виктор, тоже помнивший это место в «Кратком курсе». – Ну какая такая большая беда могла бы случиться? Отодвинули бы эсеров, и всех дел. Их и было-то всего ничего.

– Не скажи. – Макс взял со стола пачку беломора, выудил одну папиросу, обстоятельно обстучал ее о ноготь большого пальца («И где только научился, мерзавец!» – восхитился Вик тор.), закурил. – Ты не забыл, часом, кто командовал РККА в освободительном походе?

– А! – понял Виктор его логику. – Вот ты о чем.

– Именно, – подтвердил довольный Макс.

– Вы о чем? – поинтересовалась Лин.

– О том, – объяснил Макс. – Что главкомом Красной армии в тридцать девятом-сороковом годах был маршал Муравьев,[81] а он, между прочим, в тысяча девятьсот восемнадцатом еще большевиком не был. Муравьев был как раз эсером, как и начальник Генштаба, маршал Егоров, кстати. И вот представьте, сложись дела не так, как сложились, как бы повели себя эти двое? Муравьев ведь тогда фронтом командовал…

– Ты думаешь, маршал мог поднять мятеж? – с ужасом спросила Хейди.

– Вот этим и занимается социалистическая альтернативная история, – усмехнулся ей в ответ Макс. – Она исследует возможности, варианты событий, проверяет историю на прочность. Теперь понятно?

Он выпил водки и, загасив папиросу в пепельнице, перешел ко второй части вопроса.

– А вот буржуазные альтисторики по своей природе реваншисты. Они сублимируют в своих фантазиях собственный комплекс неполноценности. Свое ощущение обреченности и тотального поражения в историческом споре с социализмом.

«Что он несет? – с опаской подумал Виктор, принимая на себя функции разливающего. – А если нет?».

Но оказалось, что опасался он напрасно. Макс попал в точку.

– Ты имеешь в виду «Два Торнадо» Бёрчера? – спросила Хейди, до этого игравшая роль пассивного слушателя.

– И его тоже, – уклончиво ответил Макс, который, как и Виктор, понятия не имел, кто такой этот Бёрчер («Bircher, надо полагать») и что за книгу он там написал.

– Да, возможно, ты прав. – Лин задумчиво сделала несколько глотков из своего стакана и поперхнулась.

– А мне фильм понравился, – сказала Хейди, перелезая со стула на колени к Виктору. – Я книжку не читала, а фильм смотрела, когда была декада американского кино.

– Мне тоже, – оживилась откашлявшаяся наконец Лин.

Она посмотрела на то, как уютно устроилась в объятиях Виктора Хейди, и, по-видимому, решила не отставать.

– Особенно мне понравилась Кенди Райз в роли пилота Спитфаера,[82] – сказала она, непринужденно пересаживаясь на колени Макса. – А тебе, Макс, фильм понравился?

– Нет, не понравился, – твердо ответил Макс, разливая «Юбилейную» по стаканам. – Идеологически чуждый, игра актеров никакая, и секс, между нами, какой-то простой.

– Ну тут ты не прав, – возразил Виктор, опрокинув в себя очередную порцию и вслушиваясь в то, как жидкий огонь пронзает его сверху донизу. – Секс он и есть секс. Или так, или раком.

Его реплика послужила сигналом к окончанию дискуссии. Опасный разговор – а опасными для них, если честно, были все без исключения разговоры – угас сам собою, сменившись нечленораздельными репликами, вздохами, шуршанием одежды и наконец стонами.

«Хочешь жить, умей!» – мимолетно подумал Виктор, упираясь взглядом в белый упругий зад Хейди…

Он проснулся рано. Его внутренние часы еще не успели настроиться на местное время – «Даст бог, и не надо будет!» – но общее ощущение было именно такое, часов на шесть утра. Так оно примерно и оказалось. 06:47.

«Ну не то чтобы так уж и рано, – решил он, бесшумно покидая постель, где тихо посапывала во сне совершенно голая Хейди. – Вполне».

Виктор аккуратно накрыл девушку одеялом и стал быстро одеваться. Это не заняло у него много времени, чай, не парадный мундир черного полковника, и уже через минуту он был в гостиной, где его ждал одетый и умытый Макс. Собственно, осторожные движения Макса Виктора и разбудили. Кивнув другу, Виктор так же бесшумно проскользнул в ванную и быстро умылся. Им обоим не мешало бы и побриться, но это можно было сделать и позднее, в какой-нибудь парикмахерской, типа той, где он стригся накануне.

Они покинули квартиру, предоставившую им вполне приличный ночлег, так и не потревожив спящих девушек. Оно и к лучшему. Продолжения у этого приключения быть не могло.

Погода снова была приличной, и они, не торопясь, пошли в сторону центра.

– Я так понимаю, у тебя есть план, – сказал Виктор, раздумывая над тем, закурить ли ему натощак и всухую, или подождать, пока на их пути не появится какое-нибудь рано открывающееся кафе.

– Непременно, – сразу же откликнулся Макс. – Мы уезжаем.

– Куда? Когда? И как? – поинтересовался Виктор, решивший, что ждать не будет.

– В Берлин, – ответил Макс. – Не озирайся, тут есть кафе, которое открывается в семь. Я вчера по дороге заметил.

– Значит, на поезде поедем, – кивнул Виктор, закуривая.

– Это ты решил, потому что мы идем, к вокзалу? – хмыкнул Макс. – Зря. С Центрального вокзала можно и в Схипхол[83] ехать.

– Тоже мне ребус. – Виктор вернул Максу ухмылку и затянулся. – Если бы мы собирались лететь, ты бы так и сказал: улетаем. А ты сказал: уезжаем.

– ОК, – Макс не стал спорить. – Как у нас с документами?

– Есть у нас документы. – Виктор достал из внутреннего кармана пиджака краснокожий паспорт и протянул Максу. – Как тебе?

Макс раскрыл паспорт, внимательно изучил первую страницу с фотографией, пролистнул страницы.

– Гусаров Петр Аркадьевич, – произнес он вслух, как бы пробуя имя на вкус. – Хорошо. А тебя как зовут?

– Золотников, – представился Виктор. – Виктор Сигизмундович.

– Что, правда? – удивился Макс.

– Правда, – смущенно подтвердил Виктор. – Такое, понимаешь, совпадение.

– Ну-ну, – усмехнулся Макс. – Бог шельму метит, не так ли?

– А ты, оказывается, талантливый ученик, – рассмеялся Виктор.

Макс тоже рассмеялся, а тут как раз и кафе обещанное на их пути возникло, так что обсуждение дальнейших планов и деталей их осуществления они продолжили в полупустом по утреннему времени кафе. А уже через три часа желтый с синей полосой экспресс уносил их прочь от Амстердама.

Они устроились на втором этаже вагона для курящих, бросили рядом с собой легкие дорожные сумки и отдались извечной магии пути. Все у них было сейчас не настоящее, хотя бы те же сумки, приобретенные всего за час до отъезда, в которых кроме самых необходимых вещей в основном лежали газеты и журналы. И прессу они тоже купили перед самым отправлением в киоске напротив станции. Но дорога-то была настоящая. Настоящий поезд стучал колесами, настоящие люди ехали кто куда, и вместе с ними куда-то – в Берлин! – ехали и они с Максом.

За окном проносились пейзажи, которые, с одной стороны, были точно такими, какими Виктор их помнил, но к которым, с другой стороны, он относился сейчас совсем не так, как к обычным видам знакомой страны. Он ведь оказался в ином мире, в иной реальности; и пейзажи эти были, следовательно, пейзажами иного мира. Ну, типа, «первые люди на Луне» или «этот маленький шаг…». В таком разрезе.

Газеты, к его удивлению, в большинстве своем носили те же названия, что и в их мире, и писали, в общем-то, о том же самом, о чем писали у них дома. Во всяком случае, десять лет назад писали. Впрочем, имелись конечно же и различия. В Италии, к примеру, на носу были выборы, и в «Берлинер цайтунг» живо обсуждался вопрос противостояния коммунистов социалистам, объединившимся с христианскими демократами. Автор редакционной статьи полагал, однако, что после трех лет правления социалистического правительства избиратель проголосует за коммунистов, идущих на выборы в коалиции с левыми радикалами и анархистами.

«Веселые люди эти итальянцы, – с уважением подумал Виктор. – Умеют жить нескучно»…

Берлин встретил их моросящим дождем, который, впрочем, успел иссякнуть к тому времени, когда Виктор и Макс выяснили, что билеты есть только на экспресс «Красная Заря», следующий из Парижа в Дзержинск через Берлин, Варшаву и Троцк. Увы, до отправления поезда оставалось еще больше восьми часов, и за неимением других идей они решили прогуляться по городу, благо и дождь перестал.

Здешний Берлин производил очень странное, если не сказать тягостное, впечатление. С одной стороны, Виктор с удивлением и даже, пожалуй, с оторопью узнавал тот старый довоенный кайзеровский еще Берлин, который успел застать и запомнить по началу тридцатых годов. А с другой стороны, даже его, Виктора, хорошо помнившего и Берлин социалистический, восточный, ужасно раздражала новая застройка города, которая нисколько не делала его лучше, чем он был когда-то, но уж точно уродовала его еще больше. Кроме того, если в Амстердаме признаки социализма хоть и присутствовали, но существовали как бы вторым планом, не мешая и не раздражая, то немцы, как, впрочем, и следовало ожидать, оказались большими коммунистами, чем их советские товарищи. Бесконечные монументы, обелиски, памятные знаки и мемориальные доски вполне ожидаемого содержания буквально вгоняли в тоску. А обилие кумачовых транспарантов на улицах, по которым они с Максом шли, заставляло задаваться совершенно дурацким вопросом, не перепутал ли Виктор даты, и не Первое ли мая на дворе? Макс, по-видимому, чувствовал себя не лучше. В конце концов, помаявшись на серых с красным берлинских улицах пару часов, они решили сходить на Унтер-ден-Линден, посмотреть на старые липы, если те, конечно, сохранились, и ехать обратно на вокзал. На такси, естественно. Потому что смотреть Берлин «ногами» уже не хотелось.

Перекусив в каком-то безликом, но чистеньком кафе на Потсдамер-плац, они пошли дальше по Лейпцигер-штрассе, чтобы по одной из перпендикулярных улиц выйти потом к Унтер-ден-Линден. Однако на Лейпцигер-плац их ждала встреча с еще одним образцом монументальной пропаганды, но таким, что мимо него они пройти просто не могли. У основания высокого гранитного обелиска в форме трехгранного штыка застыли приподнятые над землей и устремленные вверх, как будто в боевом порыве, танки БТ-7 и Т-34. Надпись на двух языках, врезанная золотом в темно-серый гранит, сообщала, что 17 июня 1940 года первыми ворвались в Берлин танкисты, кавалеристы и пехотинцы Второй ударной армии под командованием командарма второго ранга Чайковского. Ниже перечислялись соединения РККА, участвовавшие в достославной операции, фактически положившей конец Второй мировой войне и завершившей освободительный поход Красной армии. Виктор внимательно просмотрел список. Некоторые имена, как он и ожидал, оказались знакомыми. Были среди них и комкор Рокоссовский, и комдив Жуков, и комбриг Павлов, но были и другие, не то чтобы совсем уж не знакомые – что-то такое ворохнулось в памяти, но и не из тех, что на слуху. Комкор Магер, комдив Евдокимов, комдив Грачев, комдив Давидовский…

– Поехали на вокзал, Федя, – нарушил молчание Макс. – Ну их на хрен, эти липы гребаные! А на вокзале должен быть ресторан. Посидим, выпьем… Об альтернативной истории поговорим.

Виктор не удивился. Макс озвучил и его мысли, и даже, что характерно, его собственными, Виктора, словами. И в самом деле, на что им эти липы сдались!

– Поехали, – согласился он. На душе было пасмурно, как и в небе над Берлином. Муторно было. Неоднозначные чувства всколыхнула в его душе короткая, в общем-то, прогулка по столице социалистической Германии.

Глава 4. ПРЕДЧУВСТВИЕ.

«Что было, я знаю, – сказала она себе. – Что будет, не знает никто. А чем сердце успокоится?».

Сердце, счастливое сердце Лики, бившееся сильно и радостно все десять имперских лет, певшее у нее в груди веселую и пряную песню любви и победы, снова узнало тоскливую прозу тревоги, познало горечь поражения и бегства, вспомнило давнюю печаль, наполнилось гневом и тоской. Но сейчас, сегодня и здесь, дело было не в этом. Дело было не в том, что жизнь Лики снова изменилась. Это ведь не сегодня случилось и даже не вчера. Жизнь изменилась, совершив крутой поворот, и – в который уж раз! – изменилась она сама, побывав за Краем Ночи. С этим всем Лика уже научилась жить, признала и приняла, как принимает рожденный под небом необоримое тяготение земли. Со всем этим она могла жить, и жила уже долго – ведь разлука умножает печали и растягивает время, – жила, потому что ее держали безмерная любовь и безмерный гнев. Гнев стал лейтмотивом ее новой жизни, наполнил ее смыслом, облек плотью.

Изгнание не вечно, а жизнь… Жизнь продолжается.

«Которая по счету? – с горечью подумала она. – Сколько жизней у кошки? Семь или девять? И ведь барс тоже кошка, не так ли?».

Лика закрыла глаза, хотя с тем же успехом могла их и не закрывать. Мелькающие за тонированным окном дома и машины ей не мешали. Чтобы вспомнить, как стояла она, объятая холодом наступающей зимы, одиночеством и ощущением поражения; стояла на голой скале, торчащей из свинцовых вод Ледяной, закрывать глаза или делать что-нибудь еще в том же роде ей было совершенно необязательно. Стоило только захотеть, и она снова была там и тогда. Ощущения были отчетливыми и яркими, такими настоящими, что страшно делалось, и приходила знобкая мысль, воспоминания ли это? Ничто из того, что определяло ее состояние тогда и там, где и когда она решалась на безнадежный по логике вещей отчаянный бросок «на прорыв», никуда не исчезло. Не ушло в забвение. Не было утрачено. Даже самая малость, ничтожная деталь, тень мысли или мимолетное ощущение – все это и много больше этого, войдя в нее однажды, осталось навсегда.

Лика поежилась – пусть и незаметно для окружающих, но поежилась, – представив в очередной – какой по счету? – раз, что в той особой грани реальности, тогда и там, она так и будет вечно стоять на высоте, под начавшим моросить холодным дождем, и с тоской и гневом прислушиваться к тому, как бьются в едином ритме три сердца. Тогда… Но продолжить мысль она не успела. Что-то опять случилось с ней и с ее миром.

Она почувствовала вдруг что-то такое, как будто птица коснулась сердца крылом. И больно и сладко. Ей захотелось засмеяться и одновременно закричать.

Что?

Она бросила взгляд в окно. Мимо пронеслась улица Маяковского. Маяковского? Там, в глубине, если вернуться и свернуть, находилась Снегиревка. И что? При чем здесь родильный дом? При том, что в нем когда-то родилась она сама? Или дело в другом? Лифшиц? Но Лифшиц ей не нужен. Ведь это смешно. На самом деле смешно. Что она скажет маленькому сухонькому Лифшицу? «Здравствуйте, Александр Исаакович, – скажет она ему. – Вы меня помните, профессор? Я Лика, я у вас училась… У меня, видите ли, возник вопрос. Возможно ли?» О господи! Ну конечно, невозможно. Вот профессор-то удивится! Да и жив ли Лифшиц вообще?

«Нет, – решила она. – Не то. А что тогда?».

Что-то…

– Стой, – сказала Лика водителю, и Дима Чалик, не переспрашивая и не ожидая дополнительных инструкций, резко и рисково – хотя тут как сказать, на их-то танке – вывернул из потока и плавно затормозил, притерев огромный «хаммер» к обрезу мостовой.

Стараясь не обращать внимания на взгляды Вики, Кержака и Скиршакса, Лика бросила короткое «Прогуляемся» и выбралась из салона на залитый солнцем Невский. Сейчас они находились всего метрах в сорока от устья улицы Бродского.

«Или ее уже переименовали обратно?».

«Неважно, – отмахнулась она. – Какая разница, как она теперь называется. Туда?».

«Можно и туда, – в раздражении подумала она, оглядывая улицу. – А можно…».

Погожий день с ясным голубым небом и не по-весеннему жарким солнцем – такой редкий, нежданный-негаданный в сыром и хмуром большую часть года Питере заставил горожан раздеться и переодеться. Но и это не помогло. После империи ощущение было такое, что городу и людям не хватает света и цвета. Краски были приглушенные и тяготели к простой дихотомии: черный – белый. А вот темп движения был непривычно, все еще непривычно, быстрым. Люди шли быстро. Может быть, они спешили, а может быть – нет, но в любом случае их было слишком много, и двигались они, с точки зрения Лики, слишком быстро. Улица («Ну да, я помню, что проспект!») буквально выдавливала чужаков, не готовых принять правила ее игры, на периферию, в сторону, в переулки.

«Суета, – подумала она с тоской. – Все это суета. Вот как это называется».

– «Езжай к Спасу», – мысленно проартикулировала Лика, зная, что адаптер передаст распоряжение в систему речевой связи обеих машин, и направилась к «Европейской». За спиной обозначились вышедшая на режим боевого взвода Викина Маска и присутствие еще двух очень разных, но одинаково встревоженных сознаний. Вика догнала ее уже на втором-третьем шаге и пошла плечом к плечу, Скиршакс с Кержаком, дипломатично приотстав, шли в нескольких шагах позади. Метрах в пятидесяти от них две симпатичные девушки – блондинка и рыженькая, выпорхнувшие из другого чёрного «хаммера», оживленно обсуждали, куда бы им направиться теперь, туда, туда, или сюда?

«Уписаться можно от их конспирации, – раздраженно подумала Лика, вслушиваясь в корявый русский своих мечей. – Но ведь покупают!».

Прохожие покупали. Лица мужчин – всех до единого – были обращены к девушкам, и оживившиеся взгляды самозабвенно ласкали все, что у них выступало и круглилось, а этого у ее волчиц имелось в избытке. По местным понятиям, конечно. Впрочем, и по имперским стандартам обе были вполне ничего себе.

Лика шла не торопясь, не ускоряя шаг, отмечая мимолетно краем сознания волны внимания и отнюдь не праздного интереса, накатывавшиеся на них с Викой со всех сторон. Им тоже доставалось. Вернее, им в первую очередь. Она буквально физически ощущала пряную смесь вожделения, восхищения и раздражения, клубившуюся вокруг них. А душа дрожала, встревоженная непонятно откуда пришедшим посланием, и недоумение и нетерпение гуляли в крови, как алкоголь или наркотик.

– Можно узнать, что случилось на этот раз? – сухо спросила по-английски Виктория, добавив к интонации вопроса пару-другую нот раздражения и даже сарказма. Конечно, английский не Ахан-Гал-ши, но кое-что ей передать удалось.

– Не знаю, – честно призналась Лика. Она ведь и в самом деле не знала, и это незнание раздражало и утомляло, но было, как видно, частью игры. Предвидение странная вещь. И страшная. – Не знаю, – повторила она.

– Я что-то чувствую, – попыталась она объяснить подруге. – Только еще не поняла что.

Она помолчала секунду, пытаясь сформулировать свое невнятное озарение.

– Что-то происходит. – Она почти машинально достала из кармана пиджака кожаный портсигар и покачала его на ладо ни, как будто взвешивая. – Или произойдет в ближайшее время. Где-то здесь. – Лика сделала жест, приглашающий Вику оглядеться, и сама как будто впервые посмотрела вокруг, но новых подсказок не нашла. – Точнее не скажу. Пойдем.

Лика посмотрела в глаза Виктории и улыбнулась, как бы извиняясь за сумбурность своего ответа. И Вика вернула ей улыбку и протянула руку к портсигару.

– Дай и мне, что ли, – пропела она как ни в чем не бывало. Она теперь научилась петь и по-английски. Лика не понимала, как это возможно. Ей казалось, что английский язык приспособлен для этого гораздо хуже какого-нибудь итальянского или, скажем, русского языка. Тем более это не был Ахан-Гал-ши. Но Вика пела.

Они остановились на секунду, закуривая, – Кержак, уловивший причину задержки, догнал их и галантно щелкнул своей зажигалкой – и пошли дальше. И тут слабый порыв теплого, пахнущего бензином ветра донес до нее едва уловимый запах кофе. Откуда? С чего бы? Но факт! И Лика сразу же захотела кофе и что-нибудь сладкое и жирное к нему. Вероятно, пирожное с кремом. И не одно. Мысль показалась ей соблазнительной, и отказывать себе в удовольствии было вроде бы не с чего. Ведь так? И она сразу и решительно изменила направление движения, свернув к гостинице. Сейчас ее вел аромат кофе, становившийся все более отчетливым с каждым шагом.

Миновав швейцара и каких-то дрейфующих по лобби отеля охранников, которые и представить себе не могли, какой ужас только что прошел мимо них в образе двух молодых и фантастически красивых женщин, Лика вывела всю компанию в кафе-дворик, совершенно не представляя при этом, куда идти и где тут что находится.

«Великая все-таки вещь инстинкт», – невесело усмехнулась она, рассматривая неожиданно открывшийся перед ними зал.

– Сядем здесь, если не возражаете, – сказала она Вике и мужчинам, указывая на приглянувшийся ей столик.

Они расселись без суеты, а к ним уже спешила издалека – зал был велик – официантка, и несколько пар мужских глаз – в кафе в этот час находилось очень мало посетителей – уставились на нее. На них. Но через минуту примерно объявились в кафе весело щебечущие блондинки и оттянули хоть немного одеяло на себя.

Лика раскрыла папку меню, пробежала быстрым взглядом позиции, не разбирая, где написано по-русски, а где по-английски, прислушалась к своим ощущениям и, улыбнувшись официантке, сказала:

– Три двойных маленьких эспрессо… нет, пожалуй, четыре, и попросите сварить как следует, я заплачу.

Официантка начала было что-то говорить о том, что у них всегда делают хороший кофе, но Лика отмахнулась от ее слов, как от назойливого насекомого.

«Ну что, в самом-то деле?!».

– Полно, – сказала она строгим голосом. – Я же сказала, что заплачу.

Она внимательно посмотрела в глаза девушке, и та, кажется, поняла, что слова имеют не только прямой смысл.

«Будем надеяться, что поняла».

– И пять пирожных, – снова смягчившимся, «бархатным» голосом сказала Лика и подвигала в воздухе пальцами левой руки, пытаясь обозначить нечто не выраженное в словах. – Разных, на ваше усмотрение, но обязательно с кремом, пожалуйста.

– Сию минуту, господа, – пролепетала официантка, которая с перепугу, кажется, вообразила себя в каком-то фильме «про старую жизнь» и хотела уже отойти, но не тут-то было.

– Куда же вы, милочка? – промурлыкала Вика. – Вы же еще у нас заказ не приняли.

Совершено обалдевшая официантка осталась на месте и приняла заказ еще на семь пирожных – три для Вики и по два для мужчин – и на несколько порций кофе (Скиршакс захотел капучино, но остальные согласились на эспрессо).

– И три коньяка, – закончила Вика. – Какой у вас самый хороший?

– «Хеннесси», – обреченно отрапортовала девушка.

– Что значит – «Хеннесси»? – вмешался Кержак. – «Хеннесси», он, знаете ли, разный бывает.

– V.S.O.P.[84] – В глазах у официантки плескалось раздражение вперемежку с желанием угодить серьезным клиентам.

«Ты бы, милая, что-нибудь одно выбрала – или крестик снять, или трусы надеть!».

«А коньяк… что ж, это хорошая идея. Могла бы и сама…».

– О! – сказала она капризно в спину официантке, которая только и успела, что отвернуться от их столика. – Но я тоже хочу коньяк.

– Коньяк, – согласилась официантка обреченно и снова повернулась к ним лицом. – Значит, четыре по пятьдесят.

– Пятьдесят? – удивилась Лика. – Почему пятьдесят? Ты просила пятьдесят? – спросила она Вику.

– Нет, – улыбнулась та как ни в чем не бывало. – Я просто забыла уточнить.

– Двести, – мурлыкнула Вика официантке. – И?..

– Сто – сказал Кержак.

– Сто – это вот так? – спросил его Скиршакс, показывая пальцами.

– Нет, – покачал головой Кержак. – Это максимум восемьдесят.

– Тогда и мне сто, – согласился Скиршакс и достал из кармана свою трубку с длинным чубуком.

«Запорожец хренов», – усмехнулась про себя Лика.

– Двести, – сказала она вслух. – Мне тоже двести.

«Пять пирожных, – подумала она с вожделением, представляя себе пять пирожных на серебряном – почему серебряном? – блюде и провожая официантку нетерпеливым взглядом. Официантка не спешила, и это раздражало. – Пять пирожных и много крепкого горячего кофе!».

Рот наполнился слюной, и на душе стало чуть легче. Она усмехнулась мысленно, поражаясь тому, как такие маленькие, в сущности, вещи – кофе и пирожные, например, и богатое воображение в придачу, могут повлиять на психическое состояние человека.

«Все мы рабы физиологии, – уныло признала она. – Даже наиболее продвинутые из нас, гуляющие в волшебном Золоте».

– Игорь Иванович, – спросила Лика, поворачиваясь к Кержаку. Ее пальцы между тем автоматически достали из портсигара пахитоску, и Лика прикурила от поднесенной Кержаком зажигалки. Получилось, как если бы она просила прикурить, но она хотела спросить.

– Игорь Иванович, – сказала она, затянувшись и выпустив дым. – А почему именно Ленинград?

Но ответить Кержак не успел. Пока он собирался. Лику окликнули.

– Лика?! – В голосе окликнувшего ее мужчины смешались удивление, недоверие, даже неуверенность, и еще, кажется, оттенки радости примешивались к хаосу эмоций, прорвавшемуся в этом голосе.

Взгляд в спину нервировал ее уже секунд сорок, и не только ее. И Вика и Тата тоже его почувствовали и напряглись, хотя истины ради стоит отметить, что никто из троих опасности во взгляде не почувствовал. Если бы почувствовали, бедный Вадик был бы уже трупом и его кисочка тоже. Теперь она его узнала. То есть то, что интересный и хорошо одетый мужик, пьющий с утра пораньше шампанское («Ну и кто ты теперь, Вадик, аристократ или дегенерат?») в компании ухоженной брюнетки, ей знаком, Лика поняла сразу, как только вошла в кафе. Но узнала она его только теперь, услышав голос.

Пятнадцать лет назад Вадик Ставров был веселым красивым парнем. Ну пусть не парнем, а молодым мужчиной – он учился на три курса старше все-таки, – но используемые термины дела не меняют. Он был молод, весел и все было при нем. Высокий, с темно-русыми волнистыми волосами, голубоглазый атлет, он просто не мог не нравиться женщинам. И он им нравился. Всем. Ну пусть не всем, но большинству – это уж точно. К тому же и не дурак, что тоже было не характерно. Книжки почитывал, на премьеры захаживал, выставки посещал… А Лика… Лика была Ликой, одной из энного количества дур и дурех, которые ведь и знали наперед, «чем сердце успокоится», но и устоять перед очарованием Вадика не могли.

– Лика?! – воскликнул Вадик, и Лика обернулась.

Она обернулась медленно, чтобы Тэта в излишнем рвении не пристрелила красавца, и успела заметить мелькнувший в глазах Кержака нешуточный интерес – еще бы, ему ведь ужасно хочется знать о ней как можно больше, чтобы понять, кто она или что.

Вадик уже был на ногах и шел к ней.

– Лика! – повторил он, радостно и потрясенно вглядываясь в ее лицо. – Это ведь ты? Ведь правда?

«Нет, ну что за дурак! Нет, Вадик, это не я, это тень отца Гамлета».

– Правда, – ответила Лика, рассматривая Вадика. Он заматерел и превратился в интересного мужчину («По местным понятиям, разумеется», – отметило ее циничное сознание), к тому же успешного, судя по костюму и аксессуарам.

– Ты шикарно выглядишь! – Вадик был потрясен, но для нынешней Лики это уже было не актуально. Во всяком случае, в том давнем смысле слова. Однако…

«Он? – удивилась Лика, прислушиваясь к своим ощущениям, столь неожиданно погнавшим ее «погулять». – Нет, навряд ли. Он никакой».

Действительно, кроме равнодушного интереса к призраку из прошлого, она ничего не чувствовала. Ничто не шелохнулось в душе, и сердце по-прежнему ритмично качало кровь. Или это Маска гнала кровь по ее телу? Неважно. Разделить их теперь было уже невозможно. Никто не смог бы этого сделать. Даже Меш, и тот не мог объяснить того страшного чуда, которое совершил на пару с Саркофагом.

Вадик уже стоял перед ней, растерянно улыбаясь и буквально раздевая ее своим ставшим вдруг жадным и липким взглядом. Его воодушевление позабавило ее на мгновение, но на смену иронии быстро пришло раздражение.

– Иди, Вадик, – сказала она холодно и затянулась. – Иди! Не маячь, а то кто-нибудь из моих людей может тебе что-нибудь сломать. Будет больно. Ты же врач. – Она смерила его взглядом и пришла к выводу, что не ошибается. – Хоть и бывший. Должен знать.

Потеряв к внезапно сдувшемуся, ставшему каким-то мятым и блеклым, как использованный презерватив, Вадику интерес, она снова повернулась к Кержаку.

– Извините, Игорь Иванович, – улыбнулась она Кержаку. – Нам помешали.

Но им помешали опять.

Неожиданно быстро вернулась официантка. Вернее, теперь их было две, и третья спешила следом.

«Дошло наконец, – удовлетворенно констатировала Лика, увидев этот парад, но тут же поморщилась, уловив сквозь сложные запахи кофе («Терпимо») и пирожных («То, что доктор прописал, хотя могли бы быть и свежее») дуновение коньячного аромата. – Ну что за люди!».

Первая официантка – та самая – уже расставляла на столике чашечки с кофе, сахарницу и прочие причиндалы.

– Милочка, – Лика выстудила голос так, что ей самой стало знобко и неуютно, – если я заказываю коньяк, то я ожидаю, что его мне и подадут.

Она смотрела на вторую официантку, на подносе которой, собственно, и стояли коньячные бокалы.

– Но… – начала отвечать стремительно краснеющая девушка, однако Лика не дала ей продолжить.

– Передайте, милочка, бармену, – сказала она сухо, – что у каждого напитка есть свой вкус и запах. То, что вы принесли, это не V.S.O.P. и даже не V.S.[85] Это бренди. Неплохой, положим, даже французский, но бренди, а не коньяк. Вы меня поняли?

– Да, – пролепетала девушка. Руки у нее начали трястись, и бокалы, оставшиеся на подносе, тихо позвякивали.

– Идите, – милостиво отпустила Лика официантку, а взгляд ее между тем скользнул по зеркалу в глубине зала. Растерянный Вадик возвращался за свой столик к ждущей его раздраженной, если не взбешенной брюнетке. Но на свою даму Вадик не смотрел, он все время оглядывался на Лику.

– Я, конечно, тоже не подарок, – сказала по-французски Вика. – Но ты стерва.

– Стерва? – переспросила Лика, которая думала сейчас о другом, о том, почему так маятно на душе, и что это может означать?

– Стерва, – подтвердила дама Виктория, закуривая. – Это диагноз.

Лика посмотрела на ее сигарету, вспомнила о своей пахитоске и, решительно ее затушив, взялась за эклер.

– Вернемся к нашим баранам, – сказала она, оборачиваясь к Кержаку. – Нам снова помешали, но меня с мысли не сбить. Почему Ленинград?

Кержак помолчал немного, не без удовольствия наблюдая, как исчезает пирожное в Ликином рту («You are welcome, дорогой товарищ!»), а затем, усмехнувшись, прокомментировал:

– Вы очень вкусно едите, Катя, или правильнее – Лика?

– Лучше Катя, – быстро сказала Вика. – Для вас лучше, – пояснила она, видя, что Кержак не смог расшифровать ее интонацию.

«Заботливая, – поморщилась в душе Лика. – Неужели я такая страшная?».

– Извините – Кержак сказал это на полном серьезе. По-видимому, он понял, что коснулся чего-то, чего касаться не следовало.

– Принято, – сказала Лика. – Так почему все-таки Ленинград?

– Катя, – быстро ответил Кержак. – Этот город называется Санкт-Петербург. Давно уже.

Кержак старался не ронять достоинства, и делал это неплохо, иногда даже очень хорошо. Он сделал еще одну короткую паузу, дождавшись кивка Лики, и продолжил, понизив голос и стараясь не шевелить губами:

– Рябов ушел в отставку в две тысячи втором. Не по возрасту, а по состоянию здоровья, хотя здоровье у него, насколько я знаю, и сейчас дай бог любому.

– Можете говорить нормально, Игорь, – снова мягко вступила в разговор Вика. – Я включила глушилку, и губы ваши тоже ни одна камера заснять не сможет.

– Спасибо, – как ни в чем не бывало, кивнул Кержак, который тоже умел держать лицо. – Так вот. Рябов был последним начальником группы Ё…

– Ё? – встрепенулась Лика. – Вы сказали Ё?

– Ну да, – удивился Кержак вспышке ее интереса. – То есть это не то чтобы официальное название – я официального и не знаю. Наверняка какой-нибудь номер. А это их самоназвание, так сказать.

«Ё, – думала между тем Лика. – Не может быть! Или просто совпадение?».

Но ведь зачем-то же она приехала в Ленинград? Конечно, их поездка была спланирована, и у нее как будто имелась конкретная цель. Вполне здравая цель. Хотя… Вот в этом хотя и скрывалась проблема.

До сих пор в ее действиях прослеживалась определенная логика. Во всяком случае, Лика хотела верить, что это именно так. Она ведь не собиралась принять то, что произошло в империи, как данность. Принять и бежать. О нет. Лика не могла и не хотела смириться с тем, что произошло. И забыть не могла, и простить тоже. Поэтому она рассматривала свое возвращение на Землю не как бегство, но как отступление. Как ретираду, если уж она теперь Катя. То есть исключительно как тактический ход в длинной игре, которую ей предстояло вести. А игра эта суть война. И на войне как на войне. Во всех смыслах. Это она для себя решила еще тогда, когда стояла на дворцовом балконе и наблюдала за казнью мятежников.

Тогда все было ясно, да и позже тоже. Сомнения если и посещали ее, то касались в основном частных вопросов, способов, но не целей. И прибыв на Землю, она делала все для того, чтобы вернуться. И, казалось, ей казалось, все правильно делала. И сделала уже столько, что самой не верилось. Ведь и трех месяцев не прошло, а первые две гвардейские дивизии уже сформированы и тренируются на «Вашуме», на Марсе и в Южной Америке. И флот начинает возрождаться. Во всяком случае, первые три «Шаиса», как утверждает Йфф, можно ожидать уже через четыре месяца. Вербовка и базы, формирование и финансирование, снабжение… Десятки, сотни, если не тысячи малых и больших дел. Но ее штаб работал, и она не щадила себя. Крутились тяжелые колеса мобилизации, воссоздавая на пустом месте императорские армию и флот. Теперь уже ее армию и ее флот. И каждое дело, которое они делали, было необходимым и логичным шагом, деталью конструкции, которую Лика строила здесь и сейчас. А вот решение заняться делом Дефриза было, – ну как бы это сказать? – необязательным, что ли. Блажь и только. А в отсутствии Макса – «О господи! Макс, ты просто обязан прийти!» – и того более. И все-таки она вдруг решила им заняться, именно им, этим говенным делом ветхозаветной эпохи торжествующего социализма. Не ревнителями, не Домиком в Нигде, а именно семейным делом Макса, которое если и имело какую-нибудь ценность, то, скорее всего, только историческую. Почему? Внутренняя потребность. И что?

«И что?» – спрашивала она себя, направляясь в Питер, и здесь, в Питере, все время возвращалась к этому вопросу. Что это такое, ее внутренняя потребность? Возможно, интуиция, прозрение? Все возможно. Но вот теперь это. То, что заставило ее бросить машину и пуститься в «свободное плавание», отдавшись на волю эмоций и интуиции. Возможно, все это неспроста, и своему чутью она доверяла, но и логикой поверить гармонию чувств не мешало. Макс бы точно не оставил бы вопросов без ответов.

Обо всем об этом она и размышляла все время, ведя мысль параллельно всем прочим мыслям, простым и сложным, действиям и словам. Вела вторым планом, не бросая, но и не озвучивая. Потому и спросила Кержака, пытаясь понять, случай или Провидение привели ее нынче туда, где она находится, где пьет кофе («Так себе напиток, если честно») и ест пирожные («Ну хоть калории, и на том спасибо!»).

– А это их самоназвание, так сказать, – сказал Кержак.

– А, – сказала в ответ Лика, чувствуя, как в ней поднимается привычная уже тоска.

«Это надо же, чтобы такое совпадение! Ё!».

– И?.. – спросила она Кержака, принимаясь за буше. – Что дальше?

– Дальше? Секунду. – Кержак кивнул в сторону спешащей к ним официантки, которая несла злополучный поднос с коньяком.

Они помолчали, пока подошедшая к ним девушка расставляла бокалы и ретировалась прочь, так быстро, как могла, не нарушая приличий. Лика вдохнула аромат коньяка и осталась довольна. На этот раз их обманывать не стали.

«И правильно, чего дурочку-то валять! Попробовали один раз и хватит».

Она сделала длинный глоток, и на душе немного полегчало.

Кержак между тем продолжил с того места, где его прервали:

– Группа закрылась еще в девяносто первом, и Рябов каким-то образом «приватизировал» часть их архива, в том числе и дело Дефриза.

Было видно, что Кержак и сам не знает содержания этого дела, но, во всяком случае, он знал его название. И это было очень кстати.

– Ну а в две тысячи втором, когда он уходил, о группе вообще никто уже не помнил. – Кержак тоже пригубил коньяк. – Я обо всем этом от Федора Кузьмича знал и вел Рябова тихонько, как Федор Кузьмич меня и просил. А Рябов съехал в Питер, купил здесь дом и живет вроде бы тихо, но я знаю определенно, Михаил Юрьевич приторговывает информацией, за которую получает большие деньги. Зять у него бизнесмен, а у дочки такие бриллианты… Не как у вас, конечно, но по нашему уровню очень даже неплохие. Вот, собственно, и все.

«И это все? – Лика не была уверена, что это то, что она искала; более того, причина поездки в Санкт-Петербург уже не казалась ей основательной и достаточной, чтобы сорваться вот так, как сорвалась она, бросив на своих помощников массу текущих дел. – Нет, все не так, и дело не в этом старом пне, который держит у себя дело Дефриза!».

Лика допила коньяк и встала.

– Игорь Иванович, и вы, полковник, мы с Викой вас оставляем. Через… – она задумалась, пытаясь найти в сердце ответ на простой вопрос, – через два часа встретимся у машин.

– Не возражайте! – осадила она Скиршакса. – Со мной пойдет только дама Э.

Лика сделала короткое движение кистью левой руки – выражение было жестким, даже грубым, но как иначе было добиться результата? – и ее мечи тоже остались сидеть, когда они с Викой направились прочь из зала.

Они вышли на улицу и пошли навстречу аникушинскому Пушкину. Улица оказалась все-таки Михайловской.

«Значит, переименовали», – усмехнулась Лика, сворачивая налево. Вика шла рядом, настороженная, готовая ко всему, но внешне безмятежная. Надо было быть Ликой, чтобы знать, чувствовать, до какой степени напряжена и взволнована дама Виктория.

На Итальянской в глаза Лике бросилась реклама магазина, торгующего DVD и MP дисками. Стрелка приглашала заглянуть под арку, во двор на задах Европейской.

– Зайдем? – неуверенно спросила она Вику.

– Зайдем, – согласилась та. Судя по всему, ей не хотелось проявлять инициативу. Она поверила Лике, вот в чем было дело. Ну а если поверила, то, естественно, опасалась своей инициативой «сбить стрелку компаса», ведь кто его знает, что ведет Лику и куда?

Дворик оказался чистенький, вылизанный, вполне себе цивильный дворик. А вот магазин, состоявший из трех практически изолированных друг от друга отсеков («Какие-то выгородки, как при военном коммунизме»), был так себе.

Лика пробежалась взглядом по бедноватым полкам с фильмами и прошла в «зал» музыкальных дисков. Тут тоже не было ничего интересного, и она решила уже уходить, когда взгляд ее упал на один из дисков, стоявших на нижней полке.

«Хава Альберштейн»,[86] – прочла она, и сердце дрогнуло. – «Хава…».

«Каждый час поцелуй»… О господи!» – Она вспомнила и песню о лучшем лекарстве от всех недугов, и то, когда она вспоминала о Хаве Альберштейн в последний раз.

«Лемеле, – прочла Лика на диске. – Песни на идиш».

«И это тоже случайность?» – спросила она себя.

– Я беру это. – Она бросила на маленький прилавок несколько скомканных кредиток. Там было много больше, чем надо, но в ней снова поднялось нетерпение, и, не дожидаясь сдачи, она выскочила на улицу.

– Туда, – сказала она Вике, кивая на канал.

Вероятно, Маска среагировала на какой-то нервный импульс, порожденный смятенной душой Лики, но, выходя на набережную канала Грибоедова, она почувствовала неожиданный для нее самой моментальный взлет. Шум улицы превратился в далекий ровный гул, в котором чуткое ухо искало и не находило опасных звуков. Мир вокруг Лики стремительно замедлился, и она увидела сразу множество вещей, которые могли быть интересны кому-нибудь другому, но не ей. Не сейчас. Ее не затронуло затейливое изящество церкви и не заинтересовал пистолет в наплечной кобуре, скрытой под пиджаком встречного мужчины, и острый запах пакетика с дурью, засунутого в трусы рыжеватой блондинки, идущей в трех шагах впереди, тоже оставил ее равнодушной.

Огромным усилием воли Лика сбросила наваждение.

«Не то!» – сказала она себе и Маске, и Маска согласилась, отпуская удила.

Мир дрогнул и вернулся к самому себе, вернув себе заодно с ритмом звук и цвет обычной интенсивности.

«Ну почти обычной», – согласилась Лика с ею же самой высказанным возражением. Ее, Ликино, восприятие мира вполне человеческим перестало быть десять лет назад. И таким, как было когда-то, никогда уже не будет. Никогда.

Она усмехнулась в душе простой констатации факта, который когда-то сводил ее с ума, но вот теперь был просто данностью. Данностью, для осознания которой уже требовалось особое усилие. Или из ряда вон выходящий случай, или еще что-нибудь в этом же роде. Но и после того никаких особых эмоций этот факт у нее не вызвал.

Мысль была мимолетной, необязательной, и Лика уже было отпустила ее в полет, но в следующее мгновение, когда, перейдя узкую проезжую часть, они подошли к мосту через канал, в ушах Лики зазвучала вдруг странная музыка. Эта музыка… Ну что сказать? Как будто тысячи крошечных серебряных колокольчиков тренькнули слаженно и запели, повели мелодию одновременно чудесную и тревожную. Воздух вокруг нее стал прозрачнее, и солнце засияло ярче. Все осталось таким же, как и было, но стало другим. Это было бы непросто объяснить тому, кто сам, своими глазами, не видел этого чуда. Но Лика никому объяснять ничего не собиралась, не должна была, да и не смогла бы, даже подумай она об этом и захоти это сделать. Но и подумать об этом, вообще, осмыслить увиденное Лика просто не успевала, потому что чудо уже созрело и вершилось вокруг нее и перед ней. Вдоль канала навстречу Лике шел высокий сероглазый мужчина в белой рубашке и кремовых брюках. Он ничем не отличался от других людей, оказавшихся в этот день и в этот час на набережной канала Грибоедова. Еще секунду назад не отличался, как отметила в ней бесстрастная, не подверженная эмоциям часть ее души. Но что-то уже изменилось в мире. Мужчина посмотрел на Лику, их глаза встретились, и он улыбнулся той особой улыбкой, в которой жила светлая печаль человека, прозревшего будущее и принявшего это будущее, как оно есть. Искра мгновенного узнавания пронзила все ее существо, и все, что было связано с этим человеком, ожило в ней, снова стало ярким и актуальным. Прошлое – какое? чье? – вернулось и положило руку ей на плечо.

«Здравствуй, сестра», – сказал Вер, подходя и останавливаясь перед ней.

«Здравствуй, брат», – ответила она.

«Ты вырвалась, разве это не чудо?»

«Чудо. Скажи… ты знаешь, что случилось с графиней?»

«Знаю. Она погибла… за четыре часа до меня».

«Как?»

«Зачем тебе?»

«Я ведь тоже графиня Ай Гель Нор».

«Уже нет, ваше величество, теперь вы королева. Или даже?..»

«Нет, князь, я только королева и останусь королевой гегх. Мне этого вполне достаточно. У императорского трона есть другой хозяин».

«Значит, вы уже все обдумали, ваше величество? Что ж, решение принимаете вы, хотя мне было бы приятно увидеть на этом троне гегхскую королеву».

«Я так решила».

«А я с тобой и не спорю, сестра, решаешь ты, хотя не все в руках человеческих».

«Так ты или вы? Вы все время меняете обращение, князь».

«Решать вам или тебе…»

«Тебе!»

«Да будет так. Ты уже решила судьбу второго?»

«Его трон пустует уже две тысячи лет».

«Надеюсь, что ты знаешь, что делаешь, сестра, этот трон…»

«Я знаю. Как она погибла, Вер?»

«Она… у аханков были тяжелые сабли… Она умерла у меня на руках. Так сложилось… Когда мы пробились к ней, там уже почти не оставалось живых. И рейтары, и сабельщики, и их кони лежали вперемешку… Но я ее нашел».

«Вы встретились?»

«Я же сказал, что нашел графиню».

«Я имела в виду другое».

«А другое тебе знать не положено, сестра. Твое время еще не пришло».

«Зачем тогда ты пришел?»

«Просто повидаться».

«Повидаться?»

«Да. Удачный случай, не более. Но раз уже я здесь… Иди, куда идешь! У тебя вещее сердце, ему ты можешь верить».

Вер улыбнулся и исчез. Остался сероглазый высокий мужчина в белой рубашке и кремовых брюках, который шел ей навстречу, занятый какими-то своими мыслями и едва ли заметивший ее. Лика недоуменно смотрела на него мгновение, но взгляд издалека отвлек ее и заставил отвернуться. С противоположной стороны канала на нее смотрели двое. Пожилой негр в костюме-тройке и женщина, типичная бизнесвумен, в сером деловом костюме. Они, вероятно, только что вышли из ресторана и остановились на пороге, глядя на нее.

«Ты все сделала правильно», – сказала Сцлафш.

«Спасибо, – ответила Лика. – Я очень старалась».

«Я знаю, – улыбнулась принцесса. – И ведь было ради чего, не так ли?»

«О да! – усмехнулась Лика. – Есть».

«Ты на верном пути, девочка», – сказал колдун.

«Да, ты умеешь чувствовать путь», – добавила Сцлафш.

«Иногда я начинаю в этом сомневаться», – призналась Лика.

«Напрасно, – возразил колдун. – Здесь на Сайёр ты должна чувствовать себя увереннее».

«Сайёр?» – удивилась Лика, которой слово показалось странно знакомым, притом, что она была уверена, что никогда прежде его не слышала.

«Сайёр, – подтвердил колдун. – Ты просто забыла, но это поправимо. Вестник уже в пути, и ведь ты об этом знаешь».

«Значит, я почувствовала это?» – спросила Лика.

«И это тоже, – улыбнулась принцесса. – Доверяй своему сердцу, оно знает больше тебя. Прощай».

«Постойте, – неимоверным усилием воли, не представляя даже, что и как она сейчас делает, Лика задержала готовое исчезнуть мгновение чуда. – Ты знала?»

Она не уточнила, что имела в виду, но Сцлафш ее поняла, и улыбка, появившаяся на ее губах, была сродни улыбке Вера.

«Я чувствовала, – сказала она. – Это не одно и то же, не то же самое, что знать, но это больше, чем незнание, ведь так?»

Негр что-то сказал своей спутнице, та кивнула и достала из сумочки связку ключей. Темно-синяя машина, припаркованная у решетки канала, мигнула габаритными огнями, и двое шагнули на проезжую часть.

– Что-то не так? – с тревогой в голосе спросила Вика.

– Нет, все замечательно, – задумчиво откликнулась Лика. – Сколько это продолжалось?

– Секунду с четвертью, – не задумываясь, ответила Виктория. В ее глазах застыл вопрос.

– Все нормально, – улыбнулась подруге Лика, стараясь ее успокоить. – Пойдем, нам туда.

Она кивнула на переулок на противоположной стороне канала. Сейчас она чувствовала странную уверенность в том, что все делает правильно. Они прошли по мосту, пересекли проезжую часть и по короткому переулку вышли на Малую Морскую. Лика секунду изучала улицу, пытаясь «поймать» направление, потом решительно свернула направо в сторону Шведского переулка. Там в торце улицы стоял бронзовый полицейский – или это был жандарм? – а за его спиной находился вход в кафе. Именно туда ей и надо было идти. Во всяком случае, так она чувствовала. Вика молча шла рядом, ничего больше не спрашивая, но готовая в любой момент прийти на помощь.

Они подошли к входу в кафе, и Лика почувствовала – здесь. Ее сердце откликнулось и рывком подняло ритм.

«Сейчас!»

Лика вошла, спустилась по короткой лестнице вниз и повернула налево. Перед ней открылся небольшой вытянутый в длину зал кафе. То, что она здесь увидела, было неожиданно. Честно говоря, она не знала, чего ожидать, и все-таки что-то смутное брезжило в ее душе, разбуженное разыгравшейся фантазией. Но вот этого Лика не ожидала никак.

За столиком в дальнем конце зала сидели двое мужчин. Тот, что сидел к ней лицом, курил трубку, в руке у него была кофейная чашка. Увидев Лику, он удивленно поднял бровь и начал медленно подниматься из-за стола. На Лику он больше не смотрел, его взгляд был направлен за ее правое плечо, туда, где стремительно вызревал смерч вышедшей на боевой максимум Серебряной Маски. Но Лика отметила все это только краем сознания, потому что второй мужчина – гигант, сидевший к ней спиной, – уже был на полдороге к ней. Каким-то образом он обогнал время и едва не опередил реакцию Маски, успев обернуться, увидеть, понять и броситься к Лике раньше, чем осознание того, что она видит, приобрело силу свершившегося факта.

Глава 5. КЕРЖАК.

Дамы ушли. Кержак проводил их долгим взглядом и посмотрел на Скиршакса.

– Что-то происходит, – сказал он, маскируя за видимостью спокойствия чувство неуверенности, которое в последнее время стало, пожалуй, слишком часто посещать Игоря Ивановича. – Вы не находите, генерал?

– Нахожу. – Скиршакс задумчиво рассматривал девушек за столиком у колонны. – Но нам все равно ничего не скажут. Пока или вовсе. Я правильно сказал? Так говорят?

– Говорят, – успокоил его Кержак, любовавшийся Тэтой. – Правильно.

– Как вы полагаете, Игорь, не пригласить ли нам дам? Им ведь тоже сейчас нечего делать.

– Давайте, – сразу согласился Кержак, получивший уже – две улыбки от Тэты и полагавший, что в его возрасте от такого счастья не отказываются. Счастье. Именно что счастье, как это ни смешно. Тэта была не просто молодой и красивой женщиной. Тэта была прелесть. Нет, не так. Тэта была такой прелестью, какой Игорь Иванович в жизни не встречал. Это было особое, очень специальное диво, со стальным стержнем внутри и потрясающей наружностью.

Скиршакс кивнул, встал и неторопливо направился к мечам.

«Мечи! – усмехнулся про себя Кержак. – Это же надо! Мечи. Меч!».

Он перевел взгляд с девушек на гвардейца и снова усмехнулся:

«Н-да… Ну что тут скажешь?».

У Скиршакса была весьма своеобразная походка. Он так и не научился ходить по-человечески и шел сейчас своим особым гвардейским шагом, который представлял собой сложный гибрид «боевой побежки» и парадно-церемониального шага. Такая манера ходить, как уже знал Кержак, отличала всех Гарретских Стрелков, так же, как и выводившая его из себя манера говорить сквозь зубы, не разжимая челюстей. Впрочем, с этим последним недостатком Скиршакс как раз справился, а вот ходить по-людски так и не научился. Теперь все не занятые каким-нибудь полезным делом посетители и работники кафе буквально пялились на Скиршакса, как на невидаль заморскую, пытаясь, вероятно, понять, каким таким особым видом спорта занимается этот высоченный мужик?

Между тем Скиршакс дошел наконец до девушек, улыбнулся, наклонившись вперед с грацией спортсмена и лоском аристократа, каковым он в принципе и был, и сказал что-то приятное феминам, от чего те разулыбались, а Тэта послала Кержаку третью улыбку. Через секунду – без суеты, разумеется, и даже видимости поспешности – мечи королевы переместились за их столик. Был сделан дополнительный заказ – шоколад, еще раз шоколад и коньяк, разумеется, – и время понеслось вскачь. С девушками два часа пролетели, как одно длинное сладкое мгновение, наполненное теплом, смехом и алкогольными парами, смешивающимися с феромонами. Но внутренний сторож не дремал, и в какой-то момент Кержак понял, что сказка закончилась, потому что вышло время. Как видно, бес времени сидел не только в нем. Кержак поднял взгляд на Скиршакса, а тот уже, оказывается, искал глазами его глаза. И девушки как-то сразу подобрались. Одним словом, время.

– Вероятно, нам пора идти, – рассудительно сказал Игорь Иванович и, достав из кармана портмоне, стал вынимать и выкладывать на стол бумажные денежные знаки Российской Федерации.

Оставив деньги на столе, они все вместе вышли из кафе, а затем и из гостиницы и через несколько минут уже увидели стоящие на набережной канала машины эскорта. Чалик, которого иначе, как по фамилии, никто не называл, и второй водитель – Гера Дорофеев, которого, напротив, все звали просто Герой, курили у парапета. Все правильно, солдат курит, служба идет, но Кержака это насторожило и даже встревожило. Катя сказала, два часа, и эти два часа только что, в эту самую секунду, истекли. Он бросил взгляд на часы и удостоверился в том, что чувство времени не подвело его и теперь. Конечно, и Катя и Вика могли постоять за себя и сами, но он чувствовал себя ответственным за их безопасность и соответственно не тревожиться просто не мог. Служба такая. Вот и все.

«Глупости, – сказал он себе, непроизвольно обшаривая пространство вокруг себя ищущим взглядом. – Катя не обещала вернуться через два часа. Она сказала, часа через два, кажется. А это не одно и то же. И потом, что с ними может случиться?» Действительно – что? Питер не Бомбей какой-нибудь, а Катя с Викой не Красные Шапочки в дремучем лесу.

«Да и не завидую я тому волку», – успокаивая себя, подумал Игорь Иванович. За сорок девять дней своей новой службы («И двух месяцев нет!» – покачал он мысленно головой) Кержак успел многое увидеть и понять про этих людей вообще и про королеву Катю («Или все-таки Лику?») – в частности. Но сейчас, на набережной канала Грибоедова, вспомнился ему один конкретный день. Возможно, причиной тому было присутствие здесь Таты и Скиршакса, но также возможно, что дело было в силе и первичности впечатлений того дня. Он вспомнил («Такое разве забудешь?») – свой первый день на крейсере.

«Шаис», тогда это был еще просто «Шаис», напомнил он себе.

Это случилось уже после авральной эвакуации, так некстати прервавшей беседу старых разведчиков; и после того, как неопознанный корабль был наконец опознан и оказался яхтой королевы со странным названием «Чуу»; когда улеглись страсти, и стало понятно, что ничего трагического не произошло и можно возвращаться «домой». Но Катя решила, что торопиться некуда, и объявила двенадцатичасовой тайм-аут на «тихий отдых и сон». И вся их сильно разросшаяся за последние сутки компания – дело было как раз после прибытия «Шаиса», да и с «Чуу» народ подвалил – отправилась обедать. Ну, просто сказать, обедать, значит, ничего не сказать. Кержак и так уже находился в состоянии тяжелого обалдения от всех впечатлений дня, доставшихся на его долю. Здесь было все – и новые лица, и открывшиеся ему нечаянно или намеренно сложные и непонятные отношения, связывающие между собой этих более чем неординарных людей и… не людей. Не людей тоже. И непростой разговор с Йёю и Скиршаксом, так неожиданно прерванный тревогой. И Тата… И Тата, конечно. Тата в первую очередь, наверное. Но ведь был еще и взлет на инопланетном космическом челноке, и полет сквозь атмосферу в черное ничто открытого космоса, и крейсер, огромный, как город, звездный крейсер, прячущийся от земных наблюдателей на темной стороне Луны, и… Да что говорить? И можно ли перечислить все впечатления, обрушившиеся тогда на Кержака штормовой волной и не убившие его по чистой случайности? Так что обалдение его было вполне понятным и простительным, но день еще не закончился, этот длинный день, начавшийся, по сути, накануне. Теперь на повестке дня стоял Обед. И это был действительно Обед с большой буквы. Здесь поражало все. И обеденная зала, перед которой меркла роскошь Эрмитажа и Версаля («И это боевой корабль?»), и фантастические блюда («Вероятно, это съедобно, а это?»), и сервировка, и слуги («Рабы?!» – ужаснулся тогда Кержак), и музыка. Очень странная, непривычная, но при этом какая-то знакомая, что ли? Как будто бы слышанная когда-то где-то, забытая, но не вовсе чужая.

На таком Обеде, что, впрочем, не удивительно, Кержак присутствовал впервые.

«Теперь и помереть можно», – сказал он себе тогда, но при этом знал, что лукавит. Теперь-то как раз помирать и не стоило. Не хотелось помирать. Хотелось досмотреть эту сказку до конца. Ну пусть не до конца, а сколько позволят, но чтобы подольше… Подольше!

Но всего этого было много даже для Кержака, и Игорь Иванович впал в прострацию, сродни алкогольному опьянению или «пароксизму сытого довольства», наступающему после бесконтрольного и бессистемного поглощения больших количеств пищи.

Он очнулся, как будто вынырнул вдруг из морока, как раз к десерту. Видимо, тренированная нервная система, приведенная в порядок чудесными эликсирами Кати, все-таки справилась наконец с информационным обвалом, рухнувшим на его бедную голову. Переварила хотя бы начерно весь этот неподъемный массив фактов и впечатлений, и Кержак, проснувшийся от очарованного сна, вновь осознал себя как свободную личность и независимый интеллект. Придя в себя, он первым делом осторожно огляделся вокруг. Трапеза, любая трапеза, а такая тем более, позволяет многое увидеть в людях, которые собрались за столом. И Кержак, пропустивший «по болезни» значительный отрезок времени, пребывая в прострации, так сказать, желал теперь «восполнить пробелы» и «наверстать упущенное». Многое из того, что он увидел, было ему уже так или иначе известно, и если все-таки непонятно до сих пор, то хотя бы знакомо. Катя сидела во главе стола, и тут не могло быть никаких сомнений, это – королева. Дело ведь не в титуле, а в том, что все здесь замыкалось на нее и вокруг нее вращалось. По-прежнему непонятными, однако, оставались для Кержака ее отношения с двумя прибывшими прошлой ночью женщинами. Дама Э, потрясающая платиновая блондинка, которая при росте под два метра обладала еще и фантастической фигурой, относилась к Кате как подруга. Может быть, даже как старшая по возрасту и опыту подруга, но все-таки даже она умело и, по-видимому, намеренно, на публику, демонстрировала некую дистанцию между собой и королевой. Небольшую, но отчетливую. А вот другая – красавица с глазами такой глубокой синевы, что они порой казались черными, и с черными, как ночь, волосами – была одновременно и ближе к королеве (Почему? Как?), и значительно дальше от нее. Такое у Кержака создалось впечатление.

Из вновь прибывших обращала на себя внимание рыжеватая невысокая блондинка с жестким взглядом холодных, оценивающих голубых глаз. Эта женщина – княгиня Фата Рэй – держалась не как аристократка, а как боевой генерал.

«Да, – подумал тогда Кержак. – Точно! Генерал!».

Ее вид, поведение, характер движений и реакций вызывал в воображении образ эдакого крутого, как крутые яйца, генерала спецназа, из тех, которые лично водят своих людей в бой. Вот такого, только что вышедшего из боя фронтового генерала и напоминала эта симпатичная молодая женщина, которую королева посадила за столом рядом с красавицей Ё.

Кержак много еще чего увидел на этом сказочном банкете и услышал тоже, хотя напрочь не помнил, кто и когда прицепил ему на ухо прибор-переводчик; но две сцены почему-то особенно запали ему тогда в душу. Рядом с Мешем сидела женщина с фигурой богини и таким же жутким, как и у Меша Жуашевича, лицом. Но то, как смотрела на монстра Мишу эта женщина и как смотрел на нее он, было настолько по-человечески понятно, выразительно и даже поэтично, в хорошем смысле этого слова, что двух мнений быть не могло – это любовь. Причем такая любовь, что завидки брали, глядя на эту парочку. И на другую пару обратил внимание Кержак и, признаться, удивился, потому что именно от этих людей такого никак не ожидал. Шемаханская царица Клава и вельможный господин Йёю, с которым Игорь Иванович успел познакомиться ночью, сидели, держась за руки, как дети малые, и смотрели друг на друга с такой нежностью, что слезы на глаза наворачивались даже у несентиментального Кержака. Ну что тут скажешь?

«Возможно, – осторожно предположил Кержак, рассматривая друзей королевы в естественной среде обитания, – возможно, эти люди умеют не только красиво жить, но и любить умеют, как надо. Во всю силу! Или они вообще все так делают? Или по максимуму, или никак?» И вот о чем он тогда подумал. Каким же должен быть тот, кого любит и ждет королева? А в том, что такой человек существует, Кержак уже не сомневался.

Но стоя сейчас в ожидании Кати и Вики в тени Спаса на Крови, Кержак вспомнил тот день и тот обед не поэтому, а потому что после обеда ему привелось – вернее ему разрешили – увидеть нечто настолько необычное, что и на фоне ярких впечатлений того дня выделялось своей нездешностью и невероятностью. Он узнал тогда, на что способны его работодатели. В индивидуальном порядке, так сказать. Сами по себе, без техники и других своих инопланетных штучек. До этого Кержак только предполагал, а вот теперь сподобился увидеть. Незабываемое зрелище, если честно, а ведь он много чего в жизни повидал. Такая у него была специальная жизнь, а все-таки предполагать, что такое возможно, и увидеть воочию – две совершенно разные вещи.

После обеда, или, вернее, в его конце, кто-то из гостей, – кажется, это был монстр Миша – предложил «размяться». Во всяком случае, Кержаку запомнилось именно это слово. «Размяться». Так его перевел Игорю Ивановичу вставленный в ухо автоматический переводчик. Нельзя сказать, что все присутствующие встретили предложение с энтузиазмом. Дама Э, например, отнеслась к нему довольно прохладно и сразу сказала, что она «пас». Но другие… Кое-кто из других принял идею «размяться», что называется, на ура. И через пару минут оживленно, хотя и без ажитации переговариваясь, вся компания проследовала в спортивный зал. Вообще-то, и зал был не спортивный – он назывался Дуэльным полем, не больше и не меньше – и проследовали, это мягко сказано, потому что им пришлось пройти несколько впечатляющих своей отделкой коридоров корабля-дворца и дважды воспользоваться лифтами. Но в конце концов они попали в огромный круглый зал с купольным потолком и паркетным полом. Все в зале, кроме темно-коричневого паркета, было белоснежным, даже удобные кресла в ложах для зрителей, расположенных вокруг выложенной деревом арены. И еще здесь было очень много света. Яркий свет заливал арену, возникая прямо из сияющего знобкой белизной купола потолка.

Войдя в зал, Игорь Иванович замешкался было, не зная, куда ему теперь идти и что делать, но неслышно возникшая рядом с ним Тата уверенно взяла его за руку и провела в одну из лож.

– Садись, Кержак, – сказала она на своем корявом, но приятно звучавшем для его уха русском. – Смотри! Такое даже в империи редко увидишь.

То, что она, по-видимому, права, он понял уже в следующую минуту. Он увидел, как сбрасывает одежду Йёю. Ну, в том, как раздевается Йёю, ничего особенно интересного не было, кроме самого факта, разумеется. Впрочем, брови Кержака непроизвольно взлетели вверх, когда он увидел, как герцог сооружает из шейного платка что-то вроде набедренной повязки, совершенно игнорируя тот факт, что делает он это на глазах у всех. А в следующую секунду Игорь Иванович увидел Клаву, идущую к центру арены с противоположной стороны. Клава была ослепительна. Она была чертовски хороша, но Кержака, как школьника, бросило в краску, когда он осознал, что Шемаханская царица не оставила на себе ни одной даже самой маленькой тряпочки. Для вида, не говоря уже о приличиях. Но, как уже знал Кержак, понятия о приличиях у этих людей были весьма своеобразными.

Между тем Иёю закончил «туалет» и тоже отправился к центру арены. Он очень красиво шел. Мягко и легко, грациозно, если такое определение было здесь уместно. Йёю остановился напротив Клавы, поклонился и отступил на шаг назад. Капитан Фролова – «Без вести пропавшая, помнится» – улыбнулась ему в ответ и тоже сделала шаг назад. А потом внезапно, без видимой подготовки, без сигнала или еще какого-нибудь знака два тела рванулись навстречу друг другу и вверх. Кержак уловил серию быстрых ударов, ударов, нанесенных обоими участниками спарринга с такой немыслимой скоростью, что он был способен лишь засечь движение, но никак не оценить его направление и характер. Он только понял, что стремительно и легко, взлетая на фантастическую высоту – метра три! – как если бы гравитация для них перестала вдруг существовать, Клава и Йёю не только успели нанести друг другу множество неуловимо быстрых ударов, но, что характерно, и парировать их тоже. Кержак не мог этого знать точно, но предположил, что и сила ударов была нешуточная. Но время, отпущенное ему для того, чтобы увидеть, понять и оценить, было настолько кратким, что он просто ничего не успел. Ни увидеть толком – увидеть, рассмотреть, воспринять – ни понять то, что увидел, ни оценить. А бойцы уже упали на арену, как будто непринужденно сошли с неба на землю, и закружились в стремительном и головоломном танце, каждый в своем, и оба вместе. Общее впечатление было такое, что он видит какой-то балетный танец, красивый до безумия и эстетичный до вычурности. И очень быстрый. Настолько стремительный, что Кержак мог говорить только об общем впечатлении. Никаких деталей он просто не видел.

Бой продолжался две минуты, не больше, но у наблюдавшего его Кержака дыхание было сбито напрочь, как если бы он сам махался на арене, и не две минуты, а час или два. А бойцы… Они прекратили схватку так же внезапно, как и начали, и, судя по ним, не только не устали, но даже не запыхались. И не вспотели. Это Игорь Иванович видел вполне отчетливо.

«Ну ни хрена себе!» – это было единственное, что он мог сказать по поводу увиденного. Однако это были всего лишь цветочки, ягодки ожидали его впереди. Бой Меша со Скиршаксом оказался совсем коротким. Гвардеец просто ничего не успел, а Кержак не успел увидеть и понять, что там произошло. Но вот противники стоят один против другого, а в следующее мгновение на месте стоит только Меш, а Скиршакс летит, вернее, уже падает на паркет арены метрах в пятнадцати от того места, где только что стоял. Однако, несмотря на мгновенный ужас, испытанный Кержаком при виде этого падения, ничего страшного с генералом не произошло. Упал, «отжался», как говорится, улыбнулся Мешу, поклонился и пошел одеваться.

«Как с гуся вода, а ведь его…» – Но мысль свою Игорь Иванович не додумал.

На арену вышли Катя и черноволосая красавица с нездешним именем Ё. Эта Ё была изысканно красива. Кержак просто не мог подобрать другого слова, чтобы определить, обозначить ее красоту и особую грацию. Но пока Ё медленно выходила к центру арены, Кержак увидел и другое. Она была смертельно опасна, эта молоденькая Ё. Опаснее всех бойцов, которых Игорь Иванович видел в своей жизни, опаснее всего, что он мог себе вообразить. Это был просто воплощенный ангел смерти какой-то, а не живая женщина. А вот отчего он так решил, как увидел в ней это, как разглядел, он объяснить, пожалуй, не смог бы. Просто увидел. Уловил как-то. Понял и сразу принял, как данность. И вместо нормального мужского интереса, возбуждения и обалдения при виде нагой красавицы Кержак испытал мгновенный ужас, морозом прошедший по его позвоночнику и сжавший стальными пальцами низ живота.

А вот Катя была просто красива. Она была диво как хороша, и ее нагота была удивительно уместной, если так можно выразиться. А как сказать иначе? Как объяснить? Ее нагота не была ни вызывающей, ни вульгарной, но Катей хотелось любоваться, ее хотелось ласкать взглядом, хотя и не более того. Как это возможно? И ведь не было в ней, как в Ё, этой жуткой ауры смерти, жестокой холодной силы тонкого и изящного, но предназначенного для убийства стального клинка. Не было? Кержак оторопел, поняв, что на его глазах свершилась мгновенная метаморфоза, и последние шаги навстречу сопернице делала уже не милая и соблазнительная женщина, а… пантера? Барс? Тигр? Во всяком случае, кто-то в этом роде. Кто-то, кем, как барсом, например, можно, конечно, любоваться, но рядом с которым лучше не стоять. Особенно если зверь голоден.

«О чем я? – удивился Кержак, поймавший себя вдруг на том, что начал мыслить какими-то совершенно несвойственными ему, непривычными, но странно поэтичными категориями и образами. – О чем это я?».

А поединок, вернее то, что Кержак успел и смог увидеть, поединок и словами-то нормальными описать было невозможно. Так он и остался в памяти Кержака, как яркий, но невнятный образ. Ощущение осталось. Удивление. Восторг. Недоумение. Они летали, кажется. Может ли человек летать? Может ли женщина взлететь вверх на шесть или семь метров? Без напряжения, без подготовки, разбега… Без ничего. С места. Может? А ведь они вроде бы летали во всех плоскостях; стремительные и неуловимые для глаза, как стрелы, или правильнее, наверное, как пули, и в то же время легкие, как пушинки. Такое впечатление возникло. Какие-то удары, похожие на индийский танец рук, только очень быстрые, какие-то повороты, па, в общем, движения… Осталось впечатление чего-то томительно красивого, изящного до вычурности, чего-то такого. Но Кержак не сомневался, любой из этих ударов убил бы его на месте. Скиршакс, конечно, может быть, и выжил бы, а он – нет. Это он твердо понял.

А потом две сказочные девы-воительницы снова взлетели в невероятную высь и стремительно рухнули вниз. Кержак не успел рассмотреть, что и как там случилось, но Ё упала на спину, а Катя оказалась верхом на ней. Взметнулась Катина рука, обозначая какое-то не то колющее, не то рубящее движение – Игорь Иванович был уверен, таким ударом можно снести голову с плеч, как мечом или секирой, – и пальцы убивающей руки остановились, легко коснувшись белой кожи под подбородком поверженной навзничь Ё. Катя улыбнулась и что-то сказала. Ё ответила и тоже улыбнулась, и тогда Катя стремительно наклонилась и поцеловала женщину в губы.

«Они, случайно, не?..».

Кержак находился под впечатлением этого поединка весь «вечер». Это Йёю сказал ему, что теперь вечер, сам бы он не узнал, время на крейсере отсчитывалось не так, как на Земле. По его впечатлениям и часам, сейчас уже была глухая ночь, но спать он не хотел, оглушенный – да, но одновременно перевозбужденный сверх всякой меры. И предложение Йёю закончить разговор Кержак принял с облегчением. Оставаться одному в роскошной, но какой-то нежилой каюте – цветное стекло, металл, полированный камень – ему не хотелось. Однако «впечатление» жило в нем, никуда не уходя и не оставляя его, и во время разговора, и во время принятия «присяги», произошедшего отнюдь не в торжественной обстановке перед строем, а как-то буднично, по-дружески, «в тесном мужском кругу». И даже тайны империи, сухо изложенные ему герцогом Йёю, не произвели на Кержака того впечатления, которого они, по-видимому, заслуживали, потому что впечатление было сильнее. Его не заслонила даже Тата, пришедшая к Кержаку поздней ночью.

«Ну это ты загнул, приятель, – усмехнулся Кержак. – Тата кого хочешь заслонит!».

Он улыбнулся приятному воспоминанию и непроизвольно нашел Тату взглядом. Она вместе с Нетой Ноэр стояла метрах в десяти от него. Девушки ели мороженое.

«И куда только влезает?» – подумал он, привычно оглаживая взглядом сложную топографию тела Таты Кээр.

Его взгляд поймал мгновение, когда девушка внезапно среагировала на что-то, что происходило за его спиной, и Кержак стремительно обернулся, а его рука уже летела за спину, где под пиджаком за брючный ремень была заткнута девятимиллиметровая «беретта». Конечно, он не мог соперничать с Катиными мечами. Куда там! Но и он кое-что умел, а теперь и мог. Снова мог. Руку Кержак успел остановить, потому что все было штатно. Просто из ближайшего переулка выходили Катя и Вика, и они были не одни. Рядом с королевой мягко шагал огромный и, судя по всему, невероятно сильный мужчина, а рядом с Викой… У Кержака сжало сердце, потому что этого не могло быть, потому что не могло быть никогда. Такого молодого и здорового Федора Кузьмича Кержак застать не успел. Тот Суздальцев, которого знал он, был уже не таким. Впрочем, того Федора Кузьмича, которого он знал, больше не существовало. Он умер. Давно. Десять лет назад. Это Кержак понял сейчас вполне определенно. А этот высокий стройный мужчина был кем угодно, но только не Суздальцевым, хотя и Суздальцевым он был тоже.

– Здравствуй, Игорь, – сказал Федор Кузьмич, подходя. – Ты молодец, все правильно сделал.

«Сколько ему лет? – автоматически спросил себя Кержак, внимательно рассматривая бывшего генерала. – Лет тридцать пять? А на самом деле?».

– Здравствуйте, Федор Кузьмич, – сказал он вслух, стараясь, чтобы голос не выдал охватившего его волнения. – Рад вас снова видеть.

– А я-то как рад! – знакомо хохотнул Федор Кузьмич, оборачиваясь к Вике. – Ты даже не представляешь себе, Игорь, как я рад!

Федор Кузьмич вдруг оборвал смех, резко повернулся к Кержаку и заглянул ему прямо в глаза.

– Власовцем себя считаешь? – спросил он тихо, а глаза, только что полные смеха, стали холодными и неумолимыми, как оружейная сталь.

– Да уж не знаю, что и думать, – почти спокойно ответил Кержак, внутренне напрягаясь.

– И не думай, – покачал головой Суздальцев. – Не успеешь. А главное, зачем? – Он усмехнулся, показав Игорю Ивановичу крепкие белые зубы. – Со мной, Игорь, работать не зазорно, вот с этими… – Он повел рукой, как бы охватывая движением кисти набережную, город, страну. – Лучше уж в бардак, вышибалой. Не находишь?

Хотя вопрос был, по-видимому, риторическим, Кержак был готов ответить, но не успел.

– Хватит! – Это прозвучало резко и однозначно, как приказ. Приказом и было.

Катя подошла к ним почти вплотную. Еще секунду назад ее лицо светилось счастьем, и королева этого не скрывала, и скрывать не собиралась. Сейчас она была серьезна.

– Игорь Иванович, вы получили разъяснения от господина Йёю?

– Да, – согласился Кержак, начиная отходить.

– Великолепно. – Катя смотрела на него холодно и безмятежно. – У вас возникли недоумения. Они разъяснятся, но я хотела бы вам напомнить, что вы принесли присягу. Я не ошибаюсь?

– Нет.

– Тогда успокойтесь, пожалуйста, – сказала она, не меняя тона. – И ты, Федя, тоже. Нечего мне ценного кадра пугать, – улыбнулась королева.

– Кержак, между прочим, мой кадр, – добродушно улыбнулся ей в ответ Суздальцев. – Или уже нет?

– Извините, – буркнул Кержак, сам удивляясь своей неожиданной вспышке.

– Твой, – снова улыбнулась Катя. – Извиняю. Но постарайтесь, Игорь Иванович, чтобы такое больше не повторялось. Макс, познакомься, это Игорь Иванович Кержак.

– Очень приятно, – мягко сказал гигант, который как-то незаметно оказался рядом с Кержаком. Он говорил так, как говорят люди, непоколебимо в себе уверенные. Таким, судя по всему, он на самом деле и был. Притом, что уверенность, которую он излучал, распространялась на все, что его окружало, не умаляя, впрочем, и не унижая других людей.

«Да, таким и должен быть Катин принц-консорт… Или бери выше?».

– Взаимно, – поклонился Кержак, отмечая фантастическую грацию, с которой двигался великан, и легкий немецкий акцент в его абсолютно правильной русской речи.

– Вы, возможно, догадались, Игорь Иванович, – как ни в чем не бывало, продолжила Катя, – что те, кого мы ждали, вернулись, и теперь все в сборе.

Она говорила спокойным ровным голосом, передававшим минимум эмоций, и о том, что творилось в это время у нее в душе, Кержак доподлинно знать не мог. Тем не менее он догадывался, что для нее этот разговор являлся лишним, ненужным и обременительным чрезвычайно. Но она знала, что такое долг и обязанность, и, по-видимому, полагала, что разъяснения должны быть даны. И это его тронуло до глубины души. Нет, не так. Его проняло. Так правильнее.

– Разрешите представить вам, Игорь Иванович, господина Ё, – сказала Катя, делая плавный жест рукой в сторону великана. – Вы можете называть его Максом Давыдовичем. – Она улыбнулась вдруг, но улыбка была почти мимолетной, и через мгновение королева снова была серьезна. – На данный момент господин Ё является по законам Аханской империи хранителем сердца империи, то есть, по-русски выражаясь, Местоблюстителем Престола.

Кержак с новым интересом посмотрел на гиганта и получил в ответ вежливую улыбку. У господина Ё было красивое выразительное лицо и внимательные серые глаза.

– Федора Кузьмича вы знаете, так что представлять вас друг другу надобности нет. Но я хотела бы довести до вашего сведения тот факт, что, как старший по званию, Федор Кузьмич автоматически становится исполняющим обязанности главнокомандующего вооруженными силами империи. Соответственно вы, Игорь Иванович, снова поступаете в его распоряжение. Это главное. Остальное лирика. И вот лирикой… – Катя, более не сдерживаясь, улыбнулась так, что Кержаку показалось – на улице стало светлее. Значительно светлее. – И вот лирикой мы и собираемся теперь заняться. – Она оглянулась на своего Ё, и теперь уже расцвел улыбкой Макс Давыдович. – Так что мы уезжаем, а вы, Игорь Иванович, свободны… – она задумалась на секунду, вероятно, что-то высчитывая в уме, – на сорок восемь часов.

Она снова улыбнулась:

– Отдыхайте!

«Лирика…».

Кержак проводил взглядом удаляющихся в направлении машин небожителей. Они шли в нормальном темпе, но его не оставляло ощущение, что они торопятся.

Отпуск. Правильнее, конечно, увольнительная, но сути дела не меняет. Сорок восемь часов полной свободы.

«Свобода», – сказал он себе, непроизвольно любуясь летящей походкой королевы.

«Сорок восемь часов? – Его ужаснула перспектива остаться наедине с самим собой на целых сорок восемь часов. И именно сегодня. – Но ведь это приказ, или я чего-то не понимаю?».

Хлопнули дверцы, глухо взревел мощный мотор, и машина королевы плавно тронула с места, с изяществом крупного, но ловкого зверя вписываясь в узость проезжей части. Вторая машина присоединилась к первой с секундной задержкой.

Кержак проводил взглядом удаляющиеся «хаммеры» и огляделся. На набережной он остался один. То есть народу здесь было много, но свои все испарились. По-видимому, уехали во второй машине. Игорь Иванович снова посмотрел вдоль набережной, проследив ее всю до торчащего в недалекой перспективе края Казанского собора, и полез в карман за сигаретами.

«Сорок восемь часов», – повторил он, закуривая, и развернувшись на месте, неторопливо пошел по направлению к Михайловскому саду. Идти ему, собственно, было некуда. И плана, как убить неожиданно свалившиеся на него сорок восемь часов непрошеной увольнительной, не было. И, значит, идти он мог куда угодно. Ведь не на месте же стоять? А сад, вот он, рукой подать.

Ненавязчивый взгляд в спину он почувствовал, уже входя в сад, но решил игнорировать.

«Легитимно, – пожал он мысленно плечами. – Нешто не понимаем? Понимаем, не маленькие. Доверяй, как говорится, но проверяй. Проверяйте!».

В саду было хорошо и прохладно. Легкий ветерок тревожил зеленоватый воздух, наполнявший пространство между старыми деревьями. Кержак прошел в глубину сада и сел на скамейку недалеко от пруда. Он закурил новую сигарету и попытался «отдышаться».

«Что, собственно, произошло, гражданин Кержак? – спросил он себя строго. – Что ты психанул-то, как, прости господи, не знаю кто?».

Он усмехнулся мысленно, хотя ухмылки и не получилось. Не до смеха ему было. Совсем. Потому что все было не так и нехорошо, вот в чем было дело. И разборки душевные – раздрай, разброд – были ему почти что в новость. Не привык он к этому и никогда не был склонен к рефлексии, иначе и не состоялся бы ни как человек, ни как разведчик. Он давно ведь позабыл уже, что это такое – быть с самим собой не в ладу. И вдруг такое! Бред.

И встреча с генералом Суздальцевым не была ведь для него вовсе неожиданной. С тех пор как давным-давно – сорок девять дней тому назад – он встретился с Катей, образ «покойного» Федора Кузьмича не раз и не два проходил стороной, как какая-нибудь тень отца Гамлета. Присутствие генерала за кулисами спектакля вполне ощущалось. И дело было даже не в том, что валькирия Ира числилась его законной супругой («А Вика тогда здесь при чем?»), и не в том, что королева Катя («Правильнее, наверное, Екатерина?»), сказала ему, Кержаку, со всей определенностью, что Федор Кузьмич жив и здоров, «чего и всем нам желает». Дело было в том, что Суздальцев жил в словах, в повседневной речи, так сказать. Кержак постоянно его слышал, то есть не самого Федора Кузьмича, конечно, но его своеобразные словечки и присказки в репликах Кати и Вики, и Иры тоже. Даже монстр Миша нет-нет да закладывал на своем превосходном русском языке какой-нибудь незабываемый оборот, от которого за версту несло духом Суздальцева.

И вот теперь Суздальцев вернулся. И смутные предположения, начавшие складываться в голове Кержака в самом начале этой истории, получили зримое и вполне материальное подтверждение. Ох, не прост был Суздальцев! Это-то Кержак знал всегда. А теперь вот понял, что был Федор Кузьмич куда более сложной фигурой, чем представлялось ему раньше, в бытность его, Кержака, правой – и левой тоже – рукой генерала.

Но с другой стороны, не лишним было бы задать самому себе простой вопрос – ну и что? Что такого произошло сегодня, что ты впал вдруг в эдакий экстаз?

«Пятачок, мля, старый», – в сердцах подумал он.

В шестидесятые годы прошлого уже столетия, когда Игорь Иванович только начинал свою карьеру разведчика, он женился. Все женились, да и для личного дела было полезно. Вот и он женился. В 1963-м. И детки вскоре народились. Двое, с разницей в один год. И Игорь Иванович – по мере возможности, конечно, – проявлял себя примерным семьянином, мужем и отцом. Не то чтобы это было внутренней потребностью. Скорее, это была привычка все делать как положено, чувство долга, если хотите, но судят-то по результату, не правда ли? И в те редкие вечера, когда по какой-нибудь случайной причине Кержак оказывался дома, он деток своих и мыл, и кашей кормил, и книжки им читал. И вот среди тех книжек, которые читал детям Кержак, попалась ему однажды читанная и самим Игорем Ивановичем в детстве, но давно позабытая книжка Милна про медвежонка Пу. Впрочем, тогда Кержак называл медведя еще по-русски, Винни-Пухом, это потом – в далях и весях закордонной разведки – он привык к исходному Пу. Так вот, перечитывая книгу, Кержак наткнулся на массу замечательных цитат, которые стал использовать и на службе, подражая все тому же Суздальцеву. И чаше других цитировал он тогда историю про Пятачка и голубые помочи Кристофера Робина. Любое чрезмерное возбуждение коллег по любому поводу он комментировал именно отсылкой к маленькому Пятачку. Выходило смешно и по сути правильно. А теперь получалось, что и сам он попал в точно такое же положение. Ужас!

Действительно ужас, но воспоминания позволили Игорю Ивановичу собраться с мыслями, сняли эмоциональный накал, и он, успокоившись, наконец мог неспешно и обстоятельно разобраться и с собой и с миром вокруг себя.

Выходило, что с ним просто случился срыв. Обыкновенный нервный срыв, которого и следовало ожидать, если не быть чрезмерным оптимистом. Неприятно, но не смертельно и объективно даже хорошо. Потому что если уж это должно было произойти, то чем раньше, тем лучше. Произошло и прошло.

Кержаку по паспорту было семьдесят пять. Это он стал забывать в последнее время, что семьдесят пять, но факт-то бесспорный. По человеческим меркам, возраст солидный и даже для здорового хорошо тренированного человека пограничный. Еще год, два, ну пусть пять лет, и все. Маразм. Без всякого сарказма. А Кержак здоровым не был. По молодости лет схватил в паре горячих инцидентов пульку-другую да малярию в Анголе подцепил, хорошо хоть не СПИД. Так что он в свои 75 был уже на пределе. Из последних сил, можно сказать, держался. И вдруг такое. И сразу. И много. Чего же удивляться, что нервная система дала сбой? Этот вот момент господин Гете в своем бессмертном «Фаусте» не разработал. Не хватило у гения психологического чутья. А каково это, получить второй шанс? Когда возвращаются силы, когда начинаешь забывать, что это такое, ощущать свое тело, свой сраный организм? Все время ощущать. Не зря ведь и шутка такая среди старых пней ходит: дескать, если проснувшись утром, ты не чувствуешь, что где-нибудь болит, значит, ты уже умер. Нет, неспроста. Потому что правда. А он стал забывать. Но психику-то не обманешь. Нет, ее на кривой не обойти. И Тата ему не легко далась. То есть отдалась-то – или, правильнее, взяла? – как раз легко, но психологически вся эта история, длящаяся уже почти два месяца, простой для него не была.

Моральных проблем она не породила. В этом как раз виноват был его возраст. Жена Кержака умерла 15 лет назад. Верность ей он не хранил и при ее жизни, как, впрочем, и она ему, – об этом Кержак знал наверное – так что тут сложностей не предполагалось. Парни его выросли. Обоим уже к пятидесяти подходит, и оба давно уже живут, как им самим нравится, и об отце вспоминают только по праздникам. Но вот для него самого переход из разряда «уже не актуально» в категорию «все, как у людей» – вернее, много лучше, чем в среднем у людей – такой переход был ох как не прост.

И это ведь тоже еще не все. Потому что встреча с инопланетянами – это вполне экстремальный опыт и сам по себе. Даже для бывшего разведчика, который на самом деле разведчиком быть не перестает никогда. А Кержак еще и на службу к ним поступил, к пришельцам этим. Вот тут как раз и поднялись было в полный рост моральные императивы. И хотя достаточно быстро сомнения его были разрешены, полностью они никуда не исчезли. Это вообще тот еще был казус. С одной стороны, чужие в городе, а с другой стороны…

Кержак понял, что сидеть и дальше на скамеечке в саду ему не хочется. Планов на все сорок восемь часов у него по-прежнему не было, но вот на ближайшие час-два план появился. Ничего оригинального, просто он вспомнил вдруг, что в окрестностях полно кабаков, а думать за чашкой кофе или бокалом пива куда как приятнее.

«И музыка опять же», – сказал он себе, вставая и направляясь к выходу из сада.

В результате вместо кофе или пива он пил коньяк, устроившись за дальним от входа столиком в маленьком полупустом кафе. Это было четвертое заведение, в которое он заглянул, и оно ему понравилось тем, что свет здесь был приглушен и играла тихая музыка. И не просто так, а джаз, который Кержак всегда предпочитал новомодной попсе. Вот классику он так и не полюбил, хотя честно пытался к ней привыкнуть, а джаз как начал слушать в 50-е еще, когда за это можно было и схлопотать, так и продолжал до сих пор. Он заказал сразу 200 грамм, чтобы «не напрягаться», дагестанского коньяка, получил заказ на удивление быстро, сделал первый глоток, оценивая качество напитка, признал его достоинства – средний, но не беда – и закурил очередную сигарету. После второй затяжки Кержак понял, что все кончилось.

«Перебесился, – констатировал он не без одобрения. – И правильно. Чего блажить?».

Он был прав, когда решил, что это стресс из него так выходит. Не было настоящего повода для вспышки. Не было. Просто перегрелся. Бывает. Даже с самыми крепкими и тертыми случается. Вот и с ним случилось. Неприятно, но что поделаешь. Жалко только, что королеву задел, да еще в такой день, в такую минуту.

Он вспомнил свет счастья на Катином лице, сияние ее глаз, и ему стало даже неудобно. И перед ней, и перед этим ее огромным Ё, который Кержаку понравился. Серьезный мужчина. И дело не в его размерах, а в сути, которую Кержак успел почуять за считаные минуты знакомства.

«А кстати, кем приходится этот Макс Давыдович Ё нашей красавице Ё?» – Кержак хотел пригубить из стоящего перед ним бокала, но обнаружил, что «тара» пуста. Пуст был и графинчик. Зато в пепельнице лежало уже пять окурков. Думая о своем, он незаметно и, кажется, даже нечувствительно, выпил все. Кержак мужественно выдержал удивленный взгляд девушки-официантки, улыбнулся ей успокаивающе и заказал еще 200 грамм. Девушка улыбнулась ему в ответ, подняла брови в притворном восхищении и пошла выполнять заказ.

«А ведь там еще девочка имеется», – вспомнил вдруг Игорь Иванович.

С детьми, прибывшими на «Шаисе», он виделся редко. На Земле они бывали нечасто и оставались обычно ненадолго, да и тогда ими занимались совсем другие люди. Дети находились не в его компетенции, а на «Шаисе», который теперь назывался «Вашум», редко бывал Кержак. Ему просто нечего там было делать. И сейчас, с чувством законного раздражения, Кержак понял, что девочку совершенно не помнит, что было явным упущением. Но сколько Кержак ни напрягал память, ничего, кроме образа высокой и тонкой черноволосой девчушки, в памяти Игоря Ивановича не всплыло. Увы.

С сожалением оставив бесплодные попытки вспомнить то, что не запомнилось, Кержак вернулся к королеве. Катя Игорю Ивановичу нравилась. Она понравилась ему с самого начала, с их первой встречи, когда запугала Кержака почти до инфаркта. Ему тогда действительно стало страшно, даже жутко, но при этом Катя произвела на него впечатление. Сильное впечатление. Даже очень сильное. И потом он в ней не разочаровался. Одним словом, королева. Королева и есть. Красавица и умница, и характер, и внутренняя сила. Все было при ней. И еще одно качество, которое много послуживший Кержак умел понимать и ценить, имелось у Кати. Она умела одновременно держать дистанцию и в то же время быть рядом. Это не простое умение, особенно когда дистанция велика. Ведь если она действительно королева – а похоже, что это именно так – то кто он, Кержак, по отношению к ней? Так, мелкая сошка. Чиновник средней руки. Тем не менее, с тех пор, как он поступил к ней на службу, она всегда говорила с ним исключительно вежливо, уважительно даже, не обижая и не помыкая. А это дорогого стоит!

Поражал и размах. Что такое два месяца? Смотря для чего. За два месяца можно и жениться и развестись, это правда. Но вот родить никак не удастся. И армию создать – пусть даже маленькую армию – крайне затруднительно. Но Катя была женщиной необычайно энергичной. И взявшись за дело, перла, как, извините за выражение, бульдозер, и не успокаивалась, пока не доводила дело до конца. Конечно, у нее были хорошие помощники, огромные ресурсы и материал отменный. Во всяком случае, те люди, которых нашел для нее Кержак, были элитой. А ведь не один он старался. Видел Игорь Иванович разок одного из закордонных контрагентов Кати и, признаться, страшно удивился, опознав в лощеном бизнесмене из Швейцарии бывшего командира израильских коммандос. «И откуда у нее только такие связи?» – подумал он тогда с удивлением. Действительно, откуда? Но всех тайн королевы он не знал и вряд ли когда-нибудь узнает. Не его уровень. А Катя… Что ж, даже с такими помощниками и с такими ресурсами можно провалить любое дело. Имелись прецеденты, и немало. Если есть проблемы в консерватории, ничего не поможет. Но у Кати таких проблем не было.

А что касается того, что они тут все делают, так от Земли не убудет. Может быть, в результате и прибудет. Было у Кержака такое ощущение, что к добру все это, а не ко злу. Кроме того, сами же земляне, и не вообще земляне, а самые что ни на есть русские земляне, среди пришельцев этих тоже ведь имеются. В этом Кержак не сомневался. Ну а если и этого мало, то ведь возможности у Кати таковы, что захоти она – непонятно, правда, с чего бы, но пусть! – так вот, захоти она, мощи одного «Шаиса» хватило бы, чтобы здесь всех раком поставить. А ведь у нее было два крейсера, а скоро будет целых пять. Для Земли явный перебор так что, если бы Кержак даже и не получил в свое время «исчерпывающих разъяснений», которые на поверку могли оказаться и липой, логика событий, как видел их Кержак в течение уже двух месяцев, была проста. Эту армию не для Земли готовят. Для Земли у Кати сил хватило бы и без Кержака.

И тут Кержак обнаружил, что у него опять закончился коньяк. Он с удивлением посмотрел на пустой графин и решил сменить место дислокации. 400 грамм в одном месте, без закуски и не в компании были явным перебором. Он вежливо поблагодарил официантку, расплатился, оставив много больше десяти процентов чаевых, и пошел «думать» дальше. Неспешные размышления привели его сначала в какой-то незнакомый ресторан на Невском, затем в кафе на Петроградской стороне, куда он приехал на такси – хотя куда он ехал, вернее, куда собирался ехать на самом деле, Кержак успел забыть по дороге, а закончился этот день на тихой и темной улице, названия которой Игорь Иванович не запомнил. Он только твердо знал, что это Васильевский остров, и уже это было достижением, потому что количество выпитого им в течение дня коньяка и виски измерялось уже литрами, а съеденной еды – граммами. Ну, может быть, сотнями граммов. Пилось на редкость легко. Кержак так не пил уже много лет, а так, чтобы почти не пьянеть – ему определенно казалось, что он совершенно трезв, – и вовсе никогда. Но и этот бар ему в конце концов надоел, тем более что Кержаку очень не понравилась компания каких-то очень уж серьезных молодых людей, которые старательно делали вид, что не обращают на Игоря Ивановича никакого внимания. Признак был нехороший, и Кержак решил уйти от греха. Прожив почти всю сознательную жизнь за рамками закона и совершая конкретно сейчас явно противоправные действия, среди которых, помимо всяких мелочей, числились и создание незаконных воинских формирований, и такой же насквозь незаконный оборот оружия, Кержак себя никогда – и теперь тоже – с миром криминала не соотносил. Напротив, он люто ненавидел всю эту уголовную шваль, и парни, сидевшие за двумя сдвинутыми вместе столиками метрах в десяти от Кержака, заставили его насторожиться.

Он расплатился, на этот раз стараясь не демонстрировать публике свой портмоне, и без суеты вышел на темную улицу. На улице было пустынно, даже машины почему-то не проезжали.

«Придется драться», – с тоской подумал Кержак, окидывая взглядом поле боя. Куража, как следовало бы ожидать от человека в состоянии острой алкогольной интоксикации, не было и в помине, а стрелять ему не хотелось.

«Может, отдать им бумажник на хрен, и пусть катятся? – спросил себя Кержак, быстро протирая пистолет носовым платком и засовывая его за мусорную урну. – Но черт их знает, что у них на уме, у этих уродов».

Уроды не заставили себя ждать. Они неторопливо вышли из бара, резонно полагая, что далеко клиент уйти не успел, и очень удивились, обнаружив «терпилу» ожидающим их на противоположной стороне улицы. Тем не менее удивление не изменило их планов, и, разойдясь «цепью», охватывающей Кержака и отсекающей его от обоих возможных путей бегства, парни двинулись на Игоря Ивановича. Их было семеро, но напасть на него все сразу они не могли. Кержак занял единственно правильную позицию – спиной к стене дома. И тактику он выбрал единственно возможную в данной ситуации. У него была небольшая надежда, что кто-нибудь в баре заметит драку и вызовет милицию. Но сильно он на это не надеялся, а потому атаковал первым. Поскольку никаких переговоров не предполагалось, так как никаких формальных претензий ему предъявлено не было, Кержак, дождавшись, пока первый из бандюков приблизится на расстояние удара, вмазал ему ногой в пах и моментально переключился на другого. Того, что был справа от страдальца. Этот яйца прикрыть успел, но зато открыл лицо, в которое и врезался с силой левый кулак Кержака. И понеслось. Удары сыпались со всех сторон, знай только уклоняйся и держись на ногах, потому что если упал, то все. Конец. Забьют насмерть.

К сожалению, Кержак ночных охотников недооценил. Оправившись от неожиданности, они действовали грамотно, и выучку демонстрировали недетскую. Как ни был занят Кержак процессом, он успел отметить, что как минимум трое из них успели, видимо, отслужить в каком-нибудь спецназе. Причем отчетливые признаки модифицированного тэквондо достаточно внятно указывали на морскую пехоту. Увы. Кержак крутился, как мог, но его доставали все чаще и чаще, и все чаще он с трудом сохранял после пропущенных ударов вертикальное положение и темп. А милиции все еще не было, и можно было предположить, что и не будет. В очередной раз, пропустив болезненный удар в плечо, Кержак качнулся к стене, отбил следующую атаку ударом ноги, и тут к нему пришла неожиданная помощь. Стремительная тень материализовалась внутри группы нападавших, и Кержак увидел, как вываливается из боя худощавый высокий парень, тихо и страшно сипя перерезанным горлом. Пораженный Кержак пропустил удар в грудь и с силой приложился спиной об стену. Но это было последнее, на что оказались способны нападавшие. Бесшумный и трудно уловимый взглядом вихрь прошел сквозь их ряды, и все кончилось. Кержак стоял, прислонившись спиной к стене, о которую только что основательно приложился, а перед ним на тротуаре и проезжей части улицы лежали мертвые и умирающие люди.

Асфальт был залит кровью. Крови вообще было много, потому что Тата действовала двумя тонкими стилетами, которые в обычное время служили каркасом ее маленькой сумочки из крокодиловой кожи. Вытерев клинки об одежду лежавшего у ее ног без движения парня, Тата вставила их обратно в сумочку, по-прежнему висевшую у нее на плече, и посмотрела на Кержака:

– Почему ты не позвал меня, Кержак?

– А надо было позвать?

– Конечно. А почему не стрелял?

– Не хотел привлекать к нам внимание, – устало ответил Кержак, доставая из-за урны спрятанную там «беретту».

«Да уж, не привлекли внимания, – подумал он, оглядывая поле боя. – О поле, поле, кто тебя усеял мертвыми костями?».

– Ты знал, что я иду за тобой? – спросила Тата.

– Знал, чувствовал, – слукавил Кержак, который на самом деле чувствовал только чье-то присутствие за своей спиной, но не знал чье. – Пойдем отсюда, а то милиция скоро набежит.

– Пойдем, – согласилась Тата. – У меня машина за углом.

Судя по тому, что он чувствовал, у него было сломано и порвано все, что только можно сломать или порвать. Разум и опыт утверждали обратное. Будь он так искалечен, как ему казалось, он не смог бы сейчас идти. Даже ползти не смог бы. А Кержак шел и еще находил в себе силы на неспешный разговор о том о сем. В общем, держал лицо, как говорят его работодатели.

Он хорохорился, конечно, но чувствовал себя отвратительно. Все-таки, как ни крути, он был уже не молод, а так драться ему не приходилось, считай, лет полста. Он мимолетно вспомнил Бейрут 63-го года, но настроения и дальше вспоминать те славные времена у Игоря Ивановича не было. Кержак собрал все силы и дошел до машины, которая действительно оказалась припаркована в совсем уже темном переулке за углом. Вполне сносно дошел. И в машине, которую Тата вела, как истребитель в бою, Кержак тоже не показывал вида, насколько ему плохо. Видела Тата что-нибудь или не видела, было ему сейчас неважно, но и открыто демонстрировать перед ней свою слабость он не хотел. К счастью, дорога не заняла много времени. Тата привезла его на одну из опорных точек, в большую ухоженную квартиру на Московском проспекте. Игорь Иванович, скрипя и стеная мысленно, разумеется, только мысленно, поднялся на третий этаж, зашел в квартиру и сразу же «бегом» направился на кухню. Только выпив полстакана холодной, из холодильника, водки, он нашел в себе силы добраться до ванной. Он закрыл за собой дверь, на которой не оказалось ни крючка, ни задвижки, постоял минуту, привалившись к ней спиной, и только отдышавшись немного, преодолел наконец мизерное, в сущности, расстояние до большой облицованной цветным кафелем ванны и пустил воду. Пока в ванну набиралась горячая вода, Кержак сидел на краю и пил из принесенной с собой из кухни бутылки холодный боржоми. Ополовинив бутылку, он достал сигареты и закурил. Раздевался он медленно, то и дело прерываясь на то, чтобы глотнуть воды или сделать затяжку. Когда он наконец разделся, Кержак увидел в большом, в полстены, зеркале плоды своих ратных трудов. Никаких кровоточащих ран он не нашел, но синяков и ссадин было много. Очень много. Скептически покачав головой, Кержак допил боржоми и кряхтя полез в воду. Горячая вода оказалась верным решением, но вполне насладиться ванной ему помешали. Он только что допил воду и докурил сигарету, когда, как будто дождавшись именно этого момента – а возможно, что и дождавшись, в ванную вошла Тата. Дверь открылась, и Кержак увидел стоящую на пороге Тату. Тата была, что называется, в чем мать родила, но костюм Евы, как уже успел убедиться Кержак, ей очень шел. Тата была восхитительна, вот только Игорь Иванович был сейчас не в форме. Он был никакой. Так, наверное, правильнее.

Тата молча постояла в проеме двери, глядя на Кержака, который тоже молча смотрел на нее, потом вошла, закрывая за собой дверь, и подошла к Кержаку почти вплотную.

– Кержак, – сказала Тата, присаживаясь на край ванны, – давай я выйду за тебя замуж?

У Таты был приятный грудной голос, от которого Игоря Ивановича и так в жар бросало. Но то, что сказала ему Тата сейчас, его чуть не убило. Он просто не был к такому готов. Он даже не знал, что могут с ним сделать эти простые слова, произнесенные ее голосом. Он обмер. Сердце остановилось или что-то в этом роде, но только он почувствовал, как сжимается все в груди, и разом не стало в легких воздуха, и перед глазами туман. Но даже сквозь туман он видел ее глаза, голубые, как мечта.

Он все-таки справился, прорвался сквозь слабость и оторопь и даже смог заговорить, но чего это ему стоило, знал только он один.

– Тата, – первое слово далось с трудом. – Ты знаешь, сколько мне лет?

«Господи! Ведь я действительно старый хрен, я…».

– И ведь я не из ваших, – он улыбнулся грустно, потому что кроме грусти, кроме тоски, ему ничего не оставалось. – Это у вас подолгу живут. А у нас… восемьдесят лет, ну, девяносто, и все. И ведь это уже глубокая старость.

Он говорил, а она смотрела на него, без улыбки смотрела, серьезно, внимательно.

– Катя подарила мне отсрочку, – сказал он. – Я ей очень благодарен. За тебя, Тата, благодарен, но отсрочка – это всего лишь отсрочка. Понимаешь?

– Нет, – Тата осталась совершенно серьезной. – Нет, не понимаю. Королева подарила тебе шанс, а не отсрочку. Ты знаешь, кто я? Я меч королевы. Восемнадцатый меч! Ты просто не знаешь, Кержак, что это такое – восемнадцатый меч. Это первые тридцать. Мы умрем последними, когда у королевы уже не останется никого. Ты понял? Мы ее последний щит и последний меч. И первые в дни мира. Кержак. Ты понял?

Она протянула к нему руку и закрыла пальцами рот, не давая вставить даже одного слова.

– Королева не оставит тебя. Она умеет быть верной и платит верностью за верность. Нор великая королева, Кержак, если ты еще не понял. Но я и сама смогу о тебе позаботиться, Игорь. Я ведь не только меч, я баронесса Кээр, Кержак. Выйду за тебя замуж, ты тоже будешь бароном. У нас хватит денег на полное омоложение. У нас на все хватит денег. Я не покупаю тебя, Кержак, я тебя люблю. Королева сказала, что у нас могут быть дети. Если я не погибну, если не погибнешь ты, мы вернемся на Ойг. В излучине Зеленой реки стоит мой дом, а вокруг тайга, Кержак, триста тысяч квадратных километров тайги.

Она улыбнулась мечтательно, по-видимому, вспомнив свою землю. И снова улыбнулась, но уже по-другому. Улыбнулась Кержаку.

– У меня большой дом, – сказала она. – У нас будет большой дом, Кержак. Я рожу тебе детей, которые наполнят дом смехом, а потом они будут служить королеве и императору, как и положено баронам Кээр, гегхским мечам и ноблям империи.

– Кержак, – сказала она через минуту. – Ты плачешь?

«Я плачу, – признался себе Кержак. – Я плачу…».

– Спасибо, Игорь, – тихо сказала Тата. – Спасибо, но я этого не заслужила.

– О чем ты? – удивился Кержак, старавшийся взять себя в руки. – О чем?

Ему вдруг увиделась вся эта сцена, как она выглядит со стороны, и ему стало жарко от стыда. Сидит голый мужик в ванной и плачет, а рядом сидит – близко, только руку протяни – красивая и тоже совершенно голая девушка и благодарит его за слезы. Ужас!

«За эти слезы, Эмма, я люблю тебя еще больше».

Стыд помог ему справиться со слабостью. Только в голове шумело, а так вполне.

– О чем ты, Тата?

– Ты не знаешь, – улыбнулась она, а голубые глаза были полны… мечтательной неги? Возможно. – У гегх есть старинная песня о слезах, которые дарит возлюбленной воин. И она принимает их, как бесценный дар, потому что их подарил ей тот, кто никогда не плачет. Ни от боли, ни от обиды, ни от чего.

– Я возьму тебя в жены, Тата Кээр, если ты готова взять меня в мужья. – У Кержака тривиально кружилась голова. Но он был счастлив. Господи, как он был счастлив!

Глава 6. КОРОЛЕВА.

А потом она встала и тихо ушла в ванную. Не потому что устала, разве можно от этого устать? Умереть можно. А устать – нет. Она ушла, потому что нельзя. Невозможно. Нехорошо. Неправильно. Так много счастья не положено даже обычным женщинам. Что уж говорить о королевах. Потому что счастье, да еще в таких масштабах, кружит голову и делает людей легкомысленными. А ее удел – война.

«Глупости! – остановила она себя. – Что ты городишь?! Успеешь еще навоеваться!

О да! – При мысли о войне перед глазами встал кровавый туман. – О да! Я буду их…

Остановись! – приказала она себе. – Сорок восемь часов! Имею я, в конце-то концов, право на счастье или уже нет?».

Но что бы там ни было, она оставила спящего Макса и ушла в ванную. Ванная комната была просторной и неплохо оборудованной. Не роскошно, но вполне терпимо. Хотя, возможно, им следовало сразу же отправиться на «Чуу». Вот только встреча после разлуки – после такой разлуки – не оставляла времени на правильные решения. Они и до этого-то дома едва дотерпели. Чалик, надо отдать ему должное, шестым – шоферским – чувством ухвативший идею, гнал, как сумасшедший, и довез их сюда за рекордные тридцать пять минут. Лика усмехнулась, вспомнив этот заезд наперегонки со временем и дорожной службой, и, тихо прикрыв дверь, прошла к столику с напитками, который ее люди – по аханской традиции – поставили и здесь. Она опустилась в кресло и прислушалась к себе. Теоретически ей пить не следовало и курить тоже, но Маска привычно уже ответила на невысказанный вопрос. Можно. Все можно.

«Нам, монстрам, можно все», – сказала она себе без прежней грусти и сожаления и посмотрела на свое отражение в зеркале. Увиденное ей понравилось. Как всегда. И подмигнув самой себе, сидящей в чем мать родила в кресле около крошечного, вполне аханского по виду столика, потянулась к бутылке.

«Нам, монстрам, законы не писаны. Даже законы физиологии. На то мы и монстры, чтобы все мочь».

Коньячных бокалов на столике не оказалось («Выпорю бездельников!»), и Лика налила коньяк в стакан для виски. Зато пахитоски в коробке были настоящими. Она закурила, и в этот момент в комнату вошел Макс.

«Я милого узнаю по походке…».

Смешно. Макс был единственным известным ей человеком, которого она «не слышала». Пока он не открыл дверь и не вошел, для нее он продолжал спать. Лежал на спине, расслабив свои потрясающие мускулы, и почти неслышно дышал носом. Но теперь она не была уверена даже в этом. Спал ли Макс, когда она от него уходила? Спал. Или не спал.

Макс вошел, остановился напротив Лики и улыбнулся.

«Я говорила тебе, Макс, что когда-нибудь умру от твоей улыбки? Нет, конечно. Не говорила».

– Привет, – сказал Макс. Он умел говорить очень мягко, что при его-то басе было настоящим искусством. А еще он умел говорить так, что у нее начинала сходить с ума Маска. Или это она сама начинала сходить с ума? Лика никак не могла вспомнить, бывало ли с ней такое до того. Но все, что она могла сказать, это то, что любила его всегда. Они были нераздельны и неразлучны, ее любовь и Макс, хотя сами они, Макс и Лика, прожили в разлуке больше времени, чем вместе.

– Добро пожаловать в город-герой Ленинград, – сказала она и улыбнулась в ответ.

– Мне понравился твой город, королева.

«И что конкретно ты имеешь в виду?».

Макс подошел к столику, взял бутылку, которая показалась совсем маленькой в его могучей руке, и одним ловким движением, не пролив ни капли, наполнил свой стакан до половины.

«Красиво».

– Мне очень тебя не хватало, – сказала она вслух.

Это было правдой. Но это была, кроме всего прочего, такая особая правда, которую мог понять и оценить только он. В любом другом случае ее слова прозвучали бы или как простая констатация очевидного, или как двусмысленность. Макс ее понял.

– Я же сказал тебе тогда, – на мгновение Макс стал совершенно серьезен, – все будет хорошо. Ты видишь, я не обманул.

Он снова улыбнулся. Как тогда. Как всегда.

– Вижу. Знаю. Будем говорить?

«Боже! Только разговора по душам мне сейчас и не хватало!» – подумала она, понимая, впрочем, что и поговорить им надо тоже.

– Если ты не против. – Он сел во второе кресло и закинул ногу на ногу. – Пустить воду?

– Как хочешь.

– Я хочу. – Он взял со столика пульт дистанционного управления и, быстро просмотрев меню, нажал на кнопки. – Ты даже не представляешь, Лика, где нас с Федей носило!

«Представляю».

Неожиданно ей тоже захотелось в горячую воду, а еще она поняла, что проголодалась.

«Еще час, ну два, и надо будет позвать слуг».

Из кранов хлынула вода, а Макс, отложив пульт, сделал глоток коньяка. Количество жидкости в стакане сократилось ровно наполовину.

– Ты знаешь, там, где мы были, тоже есть «Мартель».

– Не заговаривайте мне зубы, мой смарагд, – улыбнулась Лика. – Пахитосу хочешь?

– Не хочу. Ты беременна?

«Ну вот. Вопрос задан. А ты что думала? Он же бес, а не мужик, хоть и без Маски».

– Тебя это тревожит?

– Меня это радует. – Макс смотрел ей прямо в глаза и улыбался.

– А если это не твой ребенок? – Лика взгляда не отвела, но улыбаться перестала.

– То я все равно рад. – Макс тоже стер улыбку с лица. – За тебя… в первую очередь, и за империю – во вторую.

– Ты знал о?..

«Ну что тут скажешь? Он знает!».

– Только догадывался. – Макс протянул руку и нежно тронул кончиками пальцев ее щеку. – Во всяком случае, я думаю, что ты не позволила бы себе родить от кого-нибудь еще.

– Например, от тебя! – От его прикосновения ее снова обдало жаром, как будто бы и не было безумного вечера накануне. И Маска откликнулась моментально, раздувая вспыхнувшее пламя желания.

– Себя я в виду не имел, – сказал Макс, вставая и наклоняясь к ней. – Я вне конкуренции.

Он легко, как пушинку, и нежно, как цветок, достал ее из кресла и прижал к себе.

– Или ты будешь спорить? – шепнул он ей в ухо.

– Не буду. – Слова сорвались с ее губ вместе со стоном, а в следующее мгновение Макс уже закрыл ее рот поцелуем. Больше она ничего сказать не могла. Но говорить она и не хотела. Она хотела кричать и кричала, когда его губы позволяли ей это. В какой-то момент, как иногда с ней случалось, она взлетела так высоко, что, кажется, душа отделилась от тела. И она увидела, как бы со стороны или сверху, два причудливо переплетшихся тела и услышала свои стоны. И даже подумала, как хорошо, что работает глушилка, «а то мои вопли перепугали бы все ФСБ». Но мысль эта была легкая, не обязательная. Она ничего в ней не затронула и ничего не изменила. Появилась и исчезла, а Лика уже снова взлетала под облака…

Она окончательно пришла в себя в ванне.

Горячая вода обнимала ее со всех сторон, и пузырьки воздуха, стремительно «взлетавшие» сквозь толщу воды, ласкали ее расслабленное тело. И руки Макса, нежные, как дуновение весеннего ветра, его могучие и смертельно опасные руки лучшего танцора империи ласкали ее. Ей было дивно как хорошо в горячей воде. Ей было замечательно хорошо у него на коленях. Ее истома была отсветом той неги, которая, верно, ожидает людей в раю, и даже Маска притихла, как разнежившийся на солнышке сытый зверь.

«Она часть меня, а я… часть нее», – лениво подумала Лика, «просыпаясь», материализуясь, возникая из сладкого небытия в комфортном, но все-таки вещном мире.

– Ты страшный человек, Макс, – сказала она и услышала в своем голосе знаменитое норовское мурлыканье сытой и довольной жизнью кошки. Но не той домашней кошечки, которая только притворяется хищником, а сильного и по-настоящему опасного охотника, каким является барс. – Ты чудовище, Макс. Я чудовище, и ты чудовище. Мы разные чудовища, но я тебя люблю.

– Нет, милая, это я тебя люблю, – сказал над ее ухом Макс. Он умел говорить даже банальности так, что она сразу и безоговорочно верила каждому его слову. Тем более что она знала наверняка, эти его слова – правда. Все, кроме первого, потому что ни один мужчина – и Макс тут не исключение, хотя он и исключительный мужчина во всех других отношениях – так вот, ни один мужчина не может любить так, как любит женщина. А так любить, как любит она, не может вообще никто.

– Стыдись, Макс, ты говоришь с королевой! – сказала она и счастливо засмеялась. – А королева остается королевой даже нагишом.

– Нагишом ты даже больше королева, чем в коронационном платье. Но! – Его ладонь ласково коснулась ее груди. – Но…

– Моя грудь маловата для твоей ладони? – прыснула Лика.

– Но, ваше величество, – как ни в чем не бывало продолжил он, опуская между тем руку ей на живот. – Если вы настаиваете, я готов на компромисс.

– Макс!

– Компромисс…

– Остановитесь, сударь! Ваши векселя могут оказаться…

– Мои векселя? – Его голос набрал мощь, а рука сместилась еще ниже.

– Верю! – потрясение призналась Лика, почувствовавшая, что его… что он всегда знает, что говорит.

«Но это в последний раз, – решила она. – Пока я не поужинаю, не позавтракаю и не пообедаю, ничего больше!».

Она взлетела над ним в вихре брызг («Сейчас ты узнаешь, Макс, на что способен влюбленный барс! Сейчас ты узнаешь!»), развернулась в воздухе и упала снова к нему на колени, охватывая его торс ногами и сжимая ладонями его могучие плечи.

– Ты сам этого хотел! – выдохнула она, заглядывая в его потрясающие серые глаза. – Сейчас мы узнаем, из какого теста выпечен наш жемчужный Ё!

Она отпустила Маску и одним невероятно легким движением впустила его в себя. Такого безумства они не знали никогда. Просто потому, что Маска если и участвовала в их играх, то только – и всегда – как доброжелательный друг, но никогда не была полноправным участником. А сейчас… Сейчас Ликина страсть кипела в холодном и разрушительном Зазеркалье времени внутри времени, и это, несмотря на все ее опасения, была вовсе не чужая, заемная страсть. И наслаждение не было краденым. И блаженство было ее собственным, и ничьим больше. Оказалось, что возможно быть хозяином положения – «Хозяйкой!» – и при этом не потерять ничего из того, что могла ей дать близость с ее Максом. И Макс! Она видела – и глазами, и своим не человеческим видением – он с ней, он переживает то же, что и она, он чувствует, взлетает и падает вместе с ней, потому что они одно. Сейчас, в эти волшебные мгновения, они одно целое, как и тогда, в страшный миг прощания, когда она думала, что обнимает его сквозь время и пространство в последний раз. Одно. Целое.

– Сейчас я вызову слуг, и мы будем обедать, – сказала она непререкаемым тоном, когда все закончилось. – Если я не пообедаю, – добавила она извиняющимся тоном, – я начну есть себя… или тебя.

Она рассмеялась, и он засмеялся вместе с ней.

– Тогда зови слуг, – решительно заявил он, поднимаясь на ноги. Вода стекала по его великолепному телу и сверкала в лучах ярких ламп.

Она тоже поднялась, на секунду задержалась рядом с ним, любуясь двойным отражением в стенном зеркале, усмехнулась, встретив там пьяный и ликующий взгляд своих ошалевших от счастья глаз, и решительно переступила через край ванны. Первым делом она нажала клавишу вызова слуг на дистанционном пульте, и только потом, наугад выхватив из стенного шкафа первый попавшийся под руку халат, набросила его на себя.

– Твоего размера у меня ничего нет, – сказала она, в тревоге изучая содержимое шкафа.

– Не страшно, – возразил, подходя к ней, Макс. – У тебя есть простыни. Я сооружу себе тогу.

Он взял с полки одну из махровых простыней и в несколько движений одел себя в некое подобие римской тоги.

– Вполне, – улыбнулась Лика, открывая дверь и выходя навстречу ночным служанкам.

– Я хочу есть, – сказала она возникшим перед ней девушкам. – Мы хотим есть. Накройте в столовой и разожгите камин. Быстро!

И добавила уже в спину убегающим служанкам:

– Разбудите повара, я хочу горячего мяса.

– Они не гегх, – задумчиво произнес Макс, появляясь в спальне. – И не…

– Они украинки, – объяснила Лика. – Но с ними занимались мои люди… И потом… Ты не поверишь, но «Пленитель Душ» может творить настоящие чудеса.

– «Пленитель Душ»? – Макс подошел к креслу, на котором валялись наспех сброшенные сюда еще вечером его вещи, и достал из кармана куртки пачку сигарет. – Значит, он все-таки уцелел.

Он покачал головой, и достав из пачки сигарету, закурил.

– Последний раз он упоминался в связи со сражением на Легатовых полях, – ответил он на вопрос, вспыхнувший в глазах Лики.

– Я видела, – тихо сказала она. – Я была там, Макс.

И она начала рассказывать о своем путешествии за Край Ночи. Конечно, она не могла ему рассказать все, и потому, что многое было невозможно облечь в слова, и потому еще, что некоторые воспоминания могли принадлежать только ей. А еще там, в ее путешествии, было много такого, что и сама она еще не полностью поняла и осмыслила. Да и в любом случае, чтобы рассказать все, и целого дня было бы мало, и двух дней, и трех тоже. Об этом им еще предстояло много и подробно говорить, обсуждать и думать, но сейчас она спешила рассказать главное. Главное для нее, главное для него, главное для них всех. Она пожалела было, что здесь нет Феди, но потом поняла, что это не страшно и даже хорошо. Во-первых, потому что все основное ему наверняка расскажет Вика – или уже рассказала, – а во-вторых, потому что сейчас она говорила с Максом, и ее рассказ был поэтому очень личным, интимным, можно сказать. Так говорить при Феде она бы не смогла.

Лика говорила, а Макс слушал. Он умел замечательно слушать, ее Макс. Он слушал, не перебивая и не мешая ей, лишь изредка, только когда это действительно было необходимо, задавая уточняющие вопросы или вставляя свои короткие реплики. Он слушал, и выражение его лица, любовь, которую он не скрывал, и деятельное участие, которое светилось в его глазах, все это помогала ей рассказывать о таком, что и словами-то передать было сложно. Она прервалась только тогда, когда служанки пригласили их за стол, но не прекращала говорить и за столом, автоматически поглощая пищу, вкуса которой она сейчас не ощущала. Она ела, потому что хотела есть. Она что-то пила, потому что Макс наливал что-то в ее бокал. Но занята она была только своим рассказом. Удивительно! Ведь она уже рассказывала об этом и Вике, и Йфф, и даже Ё – но так, как она рассказывала это Максу, она не рассказывала об этом еще никому. И дело тут было не в дозировании информации, а в том, что сейчас, с Максом, она заново переживала весь свой страшный и прекрасный квест сквозь Другую Сторону Ночи. Вот это и было главным в ее рассказе. Неповторимая близость рассказчика и слушателя. Открытость, невозможная ни с кем другим. Откровенность, возможная только в присутствии любви. Такой любви и такого доверия.

– Значит, он погиб, как мужчина, – сказал Макс, кладя зажженную сигарету в пепельницу. Он взял со стола бутылку и разлил коньяк. Вид при этом у него был… задумчивый? Наверное, так.

– Выпьем за Вашума, – предложил он, поднимая бокал. – Пусть Добрые Духи не оставят его на Посмертных Полях.

«Спасибо, Макс. Ты… Ты очень добр ко мне и к нему тоже». Она подняла свой бокал, посмотрела Максу в глаза и выпила. Сразу и до дна, сколько там ни было.

– Ты любила его? – тихо спросил Макс, ставя бокал на место.

– Не знаю, – честно ответила она и поняла, что этого недостаточно. Нет, не так. Она почувствовала, что Максу она должна сказать все, что ему она может рассказать сейчас все, как оно есть на самом деле, как было.

– Ты знаешь, что у меня было несколько любовников. – Она не спросила его, а просто озвучила то, что являлось правдой и о чем, как она полагала, он знал тоже.

– Знаю, – улыбнулся Макс, не принявший заданного ею серьезного тона. – Одна очень жемчужная дама целую ночь исповедовалась мне в своей горячей любви к некой королеве…

– Оставь, – отмахнулась она. – Я не Ё имела в виду.

«Не Ё, не Фату, не Йфф… Господи, какая насыщенная половая жизнь!».

– У меня были и мужчины, – сказала она, криво усмехнувшись.

– Я знаю.

– Еще бы тебе не знать, двоих ты убил сам.

– Одного. И не за это. Граф Щецс слишком много разговаривал. А второго убила Ё. Он тоже был болтун.

– Ё убила Таэра? – Это было для нее новостью.

– Его так звали? Да, она его убила. – Макс усмехнулся и снова разлил коньяк. – Видишь ли, милая, дама Ё полагает, что забота о тебе ее святая обязанность, как сестры и как… подруги.

– Она славная. – Лика подняла свой бокал, но пить не стала. – А с Вашумом у меня никогда ничего не было. – Она помолчала, держа бокал на весу и не отрывая глаз от глаз Макса, потом отпила глоток и закончила: – А в последнюю встречу… Ты знаешь, он никогда не давил на меня. Я знала, что он меня любит – ну, как он умел, так и любил, но любил – и знала, что он меня хочет, но он никогда даже намеком… При его-то власти! Только предложения руки и сердца. В тот раз он снова сделал мне предложение, и я ему опять отказала. А потом… Это было как прозрение, предвидение… Не знаю, но я осталась у него.

– Значит, ты носишь последнего из рода Йёйж, – задумчиво сказал Макс.

– Откуда ты знаешь, что это мальчик? – удивилась Лика.

– А я и не знаю, – усмехнулся Макс. – Я что, угадал?

– Почти. – Лика вдруг поняла, что не знает, как ему это сказать.

– Что значит почти? – Ей таки удалось его обескуражить. – Постой! Ну да! Ты же сказала, три сердца. У тебя двойня?

– Я сказала?

– Милая, – покачал головой Макс. – Ты чуть не убила меня своим объятием.

– Серьезно? – Удивительно, но она сразу поняла, о чем он говорит, и испугалась.

– Ерунда, – улыбнулся он в ответ на ее испуг. – Ты же видишь, я жив, и я здесь, потому что ты меня тогда обняла. И поэтому тоже.

– Вот как… – Она была растеряна и обрадована. – Что ты услышал?

– Много чего, – пожал плечами Макс. – Хотя почти ничего не понял, кроме того, что ты прощаешься, а потом ты вроде бы решила не умирать. А еще там было про Черную Гору и три сердца. Итак, их двое?

– Двое, – согласилась Лика. – Макс, они от разных отцов!

Она в раздражении опрокинула в себя все содержимое бокала, но даже не почувствовала вкус коньяка.

– Это не повод… – начал было Макс, но она его перебила:

– Я врач, – сказала она сухо. – Может быть, дерьмовый врач, но не настолько, чтобы не знать – это невозможно. Физиологический нонсенс! Но я беременна, и я точно знаю, что их двое, и что девочка от Вашума, а мальчик… Мальчик от тебя, Макс.

Последние слова она сказала шепотом. У нее вдруг не стало сил, и в голове зашумело, и все поплыло перед глазами, как будто весь выпитый за ночь коньяк материализовался сразу, одномоментно в ее крови. Она покачнулась, но огромная стремительная тень была уже рядом. Она почувствовала, как он поднимает ее на руки и прижимает к своей широкой груди.

– Ну и что у нас на этот раз?

Но все уже прошло. Проснулась Маска и моментально привела все в норму. А где, спрашивается, она была до того?

– Спасибо, Макс, – сказала она тихо, прижимаясь к нему, чувствуя тепло, идущее к ней от его большого сильного тела. – У нас будет сын.

– А у него – сестра.

– Ты?..

– А ты что думала?

– Не знаю. Но как это возможно?

– Раз есть, значит, возможно. У тебя же не просто Маска!

– Вероятно… возможно… Не знаю.

– И я не знаю, но это ровным счетом ничего не меняет. Есть он, и он наш сын. И есть она, его сестра, и, значит, точно такая же моя дочь, как и он мой сын.

Макс говорил тихим убаюкивающим голосом, голосом успокаивающим, разрешающим проблемы. Он сказал ей главное, о главном для них двоих. О том, что она от него ожидала услышать и боялась не услышать. Сказал так, как ей хотелось, чтобы он сказал. Во всяком случае, теперь ей казалось, что именно этих слов она от него ждала. Но теперь, когда их личные проблемы были так или иначе разрешены, вступали в игру совсем другие силы, иные резоны, чужие интересы, которые уже давно перестали быть чужими, став частью их собственной жизни.

Политика.

«Политика! Политика, черт ее подери!».

Ну что тут скажешь? Скажешь – тяжела ты, шапка Мономаха? Скажешь и будешь прав. Она тяжела.

«Господи! Как она тяжела!».

Но что тут поделаешь? И надо ли что-нибудь делать? Такие шапки снимают только вместе с головой. И значит… Значит, не зря она работала, как бешеная, строя свою армию. Не зря рвала жилы и понукала всех и каждого. Не напрасно впрягала в эту тяжеленную повозку и Вику и Йфф. А теперь будут вкалывать и Макс с Федей. Потому что…

«Нет, – поняла она. – Теперь как раз и настало время решать».

Перед ними лежало множество дорог. Каждая из этих дорог вела в свое особое будущее. Оставалось лишь выбрать одну из этих дорог и сформировать то будущее, которое они себе пожелают. И ключевым здесь было слово «они». Они, не она. Не одна она, а только они – все четверо, вместе – могли и должны были решить, что делать дальше.

– Хочешь, я их разбужу? – спросил Макс.

«Господи, он что, мысли мои читает?».

– Не надо, – покачала она головой. – Они уже идут.

В то же мгновение раздался аккуратный стук в дверь.

«Ну что? Теперь, кажется, и я смогла тебя удивить, любимый?».

Она почувствовала Вику еще десять минут назад. Вика не спала, она… Неважно! Дама Виктория обладала редким даром «ощущать» своих. Лику она порой слышала за десять-двадцать километров. Это не было чтением мыслей. Это была… Как назвать то, для чего в земных языках не было слов? Пожалуй, это была эмпатия, доведенная до совершенства. И сейчас Вика услышала ее, почувствовала, что они должны быть вместе. А Лика узнала, что Виктория не спит и чувствует ее, Лики, нужду быть вместе. Все это было запутано и невнятно, но Лика уже несколько минут слышала, как Федя и Вика собираются, одеваются, идут, тихо переговариваясь по-английски, и сейчас они были уже за дверью.

– Войдите! – крикнула Лика. – Не заперто.

Федя был в серых джинсах, но босиком и в расстегнутой почти до пояса темно-синей рубашке.

– Ничего, что я без галстука? – спросил он озабоченно, предлагая руку Виктории, на которой был точно такой же халат, как на Лике, только не персиковый, а канареечный.

– Проходи, Федя, – сказала Лика. – Не стесняйся. Здесь все свои. Доброй ночи, Вика. Спасибо.

– Не за что, – пропела Вика и скользящим шагом проследовала к столу. А Лика перехватила восхищенный взгляд Федора, которым он ее, Вику, провожал.

«Н-да! Мы все сумасшедшие. Все четверо».

– Но вы уже все съели! – обиженно заявила Вика, осматривая стол.

– И выпили, – поддержал ее Федя. – Непорядок. У нас в России так гостей не встречают.

– Ты не гость, – остановила его Лика. – Но если вы хотите есть, я сейчас распоряжусь.

Она снова вызвала служанок, и через считаные минуты стол был накрыт. К тому же выяснилось, что мясо, заказанное Ликой, давно уже готово, и повар, который, не получив других указаний, не знал, чем бы ему еще заняться на боевом посту, приготовил и другие вкусности-разности и теперь готов был их подать на стол королевы.

– Все на стол! – скомандовала Лика. – И все свободны!

Еще через две минуты, они наконец остались одни.

– Под мясо – только водку, – наставительно сказал Федя, разливая водку по стопкам. – А стопочки-то какие ностальгические! Ты помнишь, Макс?

– Помню. – Макс взял восьмидесятиграммовую хрустальную стопку, и она полностью исчезла в его сжатой ладони. – За нас!

– А я думал, за прекрасных дам! – усмехнулся Федя. – Ладно, если девушки не обидятся, за них следующая.

– Не обидимся, – улыбнулась Лика. – За нас!

– За нас! – поддержала тост Вика, и они выпили.

– Итак? – Федор уже разливал по новой, хотя никто и не подумал закусить.

– Ты знаешь, что я беременна? – ровным голосом спросила его Лика и потянулась за пахитоской.

– Знаю, – кивнул Федор и посмотрел на Лику с интересом. Он ждал продолжения.

– У меня двойня, – Лика продолжала говорить все тем же ровным голосом. – Срок около трех месяцев. Девочка от Вашума и мальчик от Макса.

– Об этом ты мне не говорила! – Потрясенный Федор переводил взгляд с Вики на Лику и обратно, успевая между делом глянуть на Макса, сидевшего за столом с выражением полнейшего спокойствия на лице.

– Не актерствуй, Федя, – попросила Лика.

– Он только на тридцать процентов играет, остальное – аутентично, – усмехнулась Вика. – Не расстраивайся, Витя, я сама не знала про мальчика.

– А это вообще-то возможно? – Теперь Федор смотрел только на Лику. – Я имею в виду – от двух отцов?

– Ох! – спохватился он. – За это же выпить надо! Мои поздравления, королева! Ну и там… Не знаю, что в таких случаях говорят… Легких родов? Ну в этом духе.

Он поднял стопку по-флотски на открытой ладони и, не чокаясь – по-ахански, – выпил водку одним глотком.

– Нам следует решить, что мы делаем дальше, – сказала Вика, выпив. – Я правильно поняла твои сомнения. Лика?

– Да, – Лика отставила пустую стопку и закурила. – Что теперь?

– А что теперь? – удивился Федор. – Теперь-то как раз все ясно. У нас есть, то есть будет, наследница престола. Дочь императора и королевы гегх легитимна до кончиков ногтей! Империя пойдет за нами на ура. Хранитель сердца империи есть…

– Хранители, – поправила его Лика. – У нас целых два уцелевших представителя Первой Дюжины: сенатор Ё и первая Э.

– Тем более, – кивнул Федор. – И принц на подходе.

– Нет, – покачала головой Лика. Она уже думала об этом и пришла к выводу, что такого безобразия она не допустит. – Нет. Они брат с сестрой. Я этих египетских штучек не допущу!

Она вдруг замолчала, потому что почувствовала какую-то необычную реакцию Вики на ее слова, ее беспокойство, ее смятение…

– Вика?! – спросила она почти с испугом.

Ничего не понимающие мужчины переводили удивленные и встревоженные взгляды с одной женщины на другую.

– Я… – сказала Вика и начала стремительно краснеть. Та кого никто из них никогда не видел. Казалось, способность краснеть вообще отсутствовала среди эмоциональных реакций Вики. – Я…

Она смотрела сейчас только на Федора. Глаза в глаза.

– Я… Ну я полагаю, что семь часов назад мы зачали мальчика. То есть я знаю это совершенно определенно. – Она остановилась, и выражение ее лица было такое, как будто она прислушивается к тому, что происходит сейчас внутри нее. – Примерно семь часов назад. Мальчик.

– Я обалдеваю. Я… Я!.. – Федор встал. – Сладкая моя! – завопил он так, что тренькнули хрустальные подвески старомодной люстры на потолке. – Зачали!

Он сграбастал красную, как рак. Вику в охапку, не без усилия, но все-таки поднял из кресла и, прижав к себе, закружился по комнате.

– Зачали! – орал он. – Мальчик! Солнце мое! Йфф сойдет с ума от радости! Мальчик! Зачали!…Шампанского! Море шампанского!

– Витя, милый… – Вика не скрывала своего счастья.

Лика и Макс молчали. Они тоже встали и стояли теперь, потрясенно наблюдая за скачущим по комнате Федором, держащим в руках счастливо улыбающуюся Вику.

– Ты не устал, милый? – нежно мурлыкнула Вика минуты через три.

– Я?!

– Мы не одни, мой дорогой.

– Ах да! – Смущенный Федор остановился, глянул на друзей и, выпустив наконец из своих объятий Вику, поставил ее на пол. – Извините.

– О чем ты, Федя? – всплеснула руками Лика, подходя к Вике и обнимая ее. – Я так рада за вас.

– Вика, Федя! За вас! – Макс уже разливал водку.

– И за вас! – сказал Федор серьезно, беря свою стопку. – Ты права, королева! За всех нас!

– Теперь я хочу услышать грязные подробности этого дела, – заявил он, когда все расселись. – Начнем с вас, государи мои. Вы были первыми.

– Я не знаю, – честно сказала Лика. – Макс думает, что это из-за Маски, то есть не из-за самой Маски, а из-за того, что мы с ней… Ну ты же знаешь, Федя. Меш…

Она вдруг поняла.

– Меш? – спросила она Вику.

– Меш и Риан, – кивнула Вика. – Девочка намного сильнее Меша, но она еще маленькая. Он ее поддерживал и направлял. И… Да, и еще Саркофаг, конечно.

– Ну вы даете! – Федор покачал головой и повторил: – Ну вы даете!

– Вернемся к делам, – предложил Макс. – Теперь у нас есть еще и принц.

– Э, – кивнул Федор соглашаясь. – И Йя.

– Не только, – улыбнулась Лика.

– Ну, Яагши и Варабы в этом случае отдыхают, – отмахнулся Федор.

– А Рюриковичи? – тихо спросила Лика. – А Гедиминовичи?

– Откуда ты?..

– Я, Федя, много чего теперь знаю, – грустно улыбнулась Лика. – И об империи, и о Земле, и о нас, грешных.

– Так, – понял Федор. – Значит, мы снова возвращаемся к судьбе Земли.

– Возвращаемся, – усмехнулся Макс. – Мое мнение – не чего ее жалеть, не маленькая!

Он громыхнул голосом, отмечая последнее слово, усмехнулся, видя реакцию друзей, и вытащил из пачки сигарету.

– Уточни свою позицию, Макс, – попросила Лика. – Пожалуйста.

– Пожалуйста, – снова усмехнулся Макс и прикурил от свечи. – Люди наделали уже столько безобразий…

– И продолжают, – поддержал его Федор.

– Да, и продолжают. Я полагаю поэтому, что гуманизм, в современном европейском смысле этого слова, можно со спокойной душой оставить борцам за права белых мышей.

– Коллега, где вы учились так афористично выражать свои мысли?

– Не юродствуй, Федя! Скажешь, я не прав?

– Прав!

– Ну вот. Земля… Земля должна стать частью империи, как мы и планировали еще десять лет назад.

– Ну, те планы! – улыбнулась Лика. – Мы же всерьез и не задумывались, как их реализовать.

– Прожекты, – подтвердил Федор и посмотрел на Вику: – А ты что молчишь?

– Я пас, – улыбнулась ему Вика. – Во-первых, Макс еще не закончил свою мысль, а во-вторых, я не человек, и не мне решать судьбу Земли.

– Вах! – усмехнулся Федор. – Какие мы благородные! Ты права, сладкая моя, только относительно Макса, а в остальном чушь! Ты моя жена и мать моего ребенка, и ты не человек? Я вот завтра, нет, сегодня уже – поправился он, взглянув на часы, – возьму и предъявлю претензии на русский престол. И будешь ты, радость моя, царицей Викторией!

– Браво! – залилась смехом довольная его ответом Вика. – Но ты забыл, что у тебя уже есть жена.

– Пустяки, – отмахнулся под общий хохот Федор. – Как вы ее тут окрестили? Иркой? Вот и чудно! Будет царицей Ириной. Введем для царей институт многоженства… для укрепления устойчивости Русской Монархии.

– У меня есть другой вариант, – предложила Лика, пытавшаяся подавить клокочущий в горле смех. – Виктория будет замужем за тобой, как за русским царем, а Йфф – как за великим князем Литвы и Польши. Или королем, если хочешь.

– Вот! – вскинулся Федор. – За это надо выпить. Ну-ка, где у нас тут что?

– Витя, – попросила Вика. – Дай Максу договорить!

– От него не убудет! – возразил Федор, разливая водку. – Свои же люди! Сейчас выпьем, и пусть говорит. Ну, за победу! За нашу победу!

– Вот, – сказал он, опрокинув стопку. – Теперь вы можете продолжать, геноссен.

– Продолжаю, – усмехнулся Макс. – Стратегическая цель – триединая империя. Аханки, той'йтши и люди. Еще в более далекой перспективе и ратай, поскольку они такие же люди, как мы и аханки. А тактически первый этап – захват власти в империи для возвращения власти законной династии. Лика, чем мы реально располагаем?

– База на Марсе, – ответила Лика, которая так или иначе, но уже начала воплощать этот план в жизнь. – Легион, по-видимому, планировал что-то подобное. Но это мы вам потом расскажем. Меш нашел архивы… Потом, – решительно закрыла она тему, останавливая поднятой рукой оживившихся при ее словах Макса и Федора. – Всего, что мы узнали, все равно за одну ночь не рассказать. На Марсе стапели и конструктивные элементы для сборки боевых кораблей. Семь «Шансов», девять легких рейдеров класса «Кот», два тяжелых крейсера класса «Леопард», шесть военных транспортов. Их, правда, собрать еще надо – стапели-то одни и специалистов мало – но Йфф говорит, что за год-полтора они справятся, тем более что и экипажи еще обучать. Оружие, снаряжение… на сто тысяч человек. Есть еще одна база на Венере, но там в основном лаборатории. Это исследовательский центр. И мы его пока не трогали. Стоит законсервированным. На Луне маленький разведывательный центр. Там у нас сидит группа разведчиков барона Счёо. В поясе астероидов – три добывающих корабля и перерабатывающий центр. Их мы запустили на «малых оборотах», металлы и уран могут пригодиться. Есть еще один крейсер на ходу и наш «Шаис». Он теперь называется «Вашум». И моя яхта. Это все.

– Ну что ж, – кивнул Макс. – Для локальной операции достаточно. Для большой войны – нет. Как полагаешь, адмирал?

– Ты прав. Для большой войны придется поставить под ружье всю Землю. А это значит, что сначала ее придется захватить.

– Вот, – согласился с Федором Макс. – Об этом я и говорил. Чтобы открыть Земле имперское будущее – что гуманно, – нам сначала придется вывернуть ей руки…

– И отодрать, – хмыкнул Федор.

– Что не есть гуманно, но не землянам на такую антигуманность кивать.

– Золотые слова и мои собственные мысли! Я – за. – Федор встал и прошелся по комнате. – Я – за!

– Вика? – спросил Макс.

– За.

– Лика?

– Я уже в деле, – усмехнулась Лика. – И Вика тоже. Но у меня есть несколько уточнений. Макс, налей мне, пожалуйста, коньяку, терпеть не могу хлебную водку.

– Это потому, что школа у тебя не та, – объяснил ей Федор и налил себе еще водки. – Вика, будешь? Или тебе теперь…

– Не дури! – рассмеялась Вика. – Мне все можно. Пока. Так что налей мне коньяку.

– Ты говорила об уточнениях, – напомнил Макс, подавая Лике бокал с коньяком.

– Уточнения? – переспросила Лика. – Ах да! Уточнения.

Она отпила из бокала терпкую ароматную жидкость и почувствовала, что теперь все будет хорошо. Они сделают и это. Она улыбнулась, ощущая, как уверенность наполняет ее тело веселой ликующей силой. Она снова была самой собой. Она снова была королевой Нор, не только по закону и праву, но и по внутренним ощущениям. Она подошла к столу, взяла очередную пахитоску, прикурила от свечи и повернулась наконец к ожидавшим ее слов друзьям.

– Виктор, – она едва ли не впервые назвала его сейчас настоящим именем, – в каждой шутке есть доля шутки.

– Ты что, серьезно?

– Вполне. Я абсолютно серьезна сейчас. Хватит экспериментов. В России должен быть царь, и этим царем должен быть ты. А твоей официальной женой – во всяком случае, здесь, на Земле, – должна быть Вика. Потому что нам нужен порядок, и потому что моей дочери нужен венценосный жених. Я ясно излагаю?

– Куда уж яснее… – Виктор посмотрел на Вику, как будто ожидая от нее помощи. Но если он и ожидал от нее такой помощи, он ее не получил.

– Лика права, – сказала Вика спокойно. – Если начинать дело, то делать его надо по всем правилам. – Нам нужен контроль над Землей, и абсолютный монарх одной восьмой части суши… У вас так говорят, кажется?

Она улыбалась.

– Ладно, – подумав секунду, согласился Виктор. – Уговорили, но тогда я требую сатисфакции!

– Какой? – спросила его Лика.

– Макс…

– Ах это! – усмехнулась Лика. – Не бойся, Витя, тебе будет кого приглашать в гости.

– Лика! – протестующе поднял руку Макс. – Ты в своем уме? Ты представляешь, что тут начнется?

– С трудом, – улыбнулась ему Лика. – Но их проблемы меня не касаются. Я хочу, чтобы в Иерусалиме снова был царь!

– А храм отстроить не хочешь? – ехидно улыбнулся Виктор.

– Представь себе, хочу, – ответно улыбнулась она. – Будет в Иерусалиме царь, и будет храм. Со временем, – добавила она, секунду подумав.

– И союз церквей… – потирая руки, в тон ей продолжил Виктор.

– Замечательная идея! – подхватила Лика. – И союз церквей. А несогласных отправим осваивать Марс!

– Ну ты, гляди, и в самом деле королева! – восхищенно не то сказал, не то пропел Виктор. – Ох и тяжко придется некоторым под твоим скипетром.

– Под твоим, Витя, – тихо сказала она. – И под твоим, Макс. На земле я не королева. Мое королевство – Ойг. А землей будете править вы. Так что впрягайтесь, господа старые коминтерновцы. Эпоха коммунизма завершилась. Капитализма – тоже. Наступает эпоха просвещенного абсолютизма.

– Макс, – сказал, выслушав ее, Виктор. – Где ты нашел такую ведьму?

– В Израиле, – улыбнулся Макс, вставая. – И я ее очень люблю!

С этими словами он подошел к Лике и поцеловал ее в губы. В ответ на прикосновение его губ в голове у Лики тут же начался фейерверк и заиграли многочисленные оркестры. Она почувствовала, как сильные руки подхватывают ее и возносят вверх, и последнее, что она услышала сквозь сладкий шум, не только заполнивший ее слух, но и охвативший все ее тело, были слова Вики:

– Поцелуйте меня, ваше величество!

Глава 7. ВСЕ, КАК ОНО ЕСТЬ.

– Не царское это дело, – меланхолично заметил Меш, отправляя в пасть очередную греческую маслину.

– Царское не царское, а этого жука я сам трахнуть хочу. – Виктор от своих планов отказываться не собирался. Он предвкушал.

– Это называется зоофилия, кажется, – не меняя выражения «лица», сказал Меш и взял из вазочки еще одну маслину.

Лика прыснула.

– При чем здесь зоофилия? – озадаченно поинтересовался Виктор, который шутки не оценил, потому что не понял. Он был занят своими мыслями. Представлял, как будет брать Рябова за яйца, и как…

– Потому что трахать надо меня, – наставительно сказала Вика. – И чем больше, тем лучше, а Рябова своего оставь Фате или Скиршаксу. Да вот хоть Кержаку поручи с его баронессой, они его быстро к порядку призовут.

– А! – сказал Виктор. – О! Я понял.

– Нет, – сказал он, обдумав все еще раз. – Нет. С ним я поговорю сам. А потом можно и на трон.

Они сидели в вишневой гостиной на «Чуу» и «пили чай». Сорок восемь часов на лирику, объявленные. Ликой, плавно перешли в 100 часов на «Чуу», в своей компании и в изысканном комфорте ее Малого Дома. Конечно, эти дни нельзя было назвать каникулами в полном смысле этого слова. Они успели побывать и на Марсе, и на Венере, и в пояс астероидов заглянули, и новые крейсера проинспектировали. И серьезных разговоров состоялось немало. И все-таки это были каникулы. По настроению, по состоянию души. Дивные дни, когда нет надобности разбираться, день нынче или ночь, потому что желание сильнее обстоятельств. Особенно если обстоятельства заранее организованы таким образом, чтобы желаниям не мешать. Славные сто часов, пристегнувшиеся к феерическим сорока восьми часам, им предшествовавшим. Чудное время, проведенное к компании симпатичных и практически родных людей, ведь и Меш с Сиан были теперь Виктору вроде как родственники. По жене, так сказать. А как скажешь иначе? Но все проходит, как давным-давно заметил один из мудрых пращуров Макса. Прошли и эти дни, и настало время переходить к действиям. И перед тем как начать реализовывать план «Родина» – программу-минимум, сформулированную ими еще в ту ночь в Питере, – Виктор собирался закрыть некоторые счета, оставшиеся им в наследство от прошлого. Дел было немного. Два. Во-первых, он хотел получить у Рябова дело Дефриза, которое сам же и начал бог знает сколько лет тому назад. Дело это лично ему было уже совершенно неинтересно, но он хотел подарить его Максу. «От нашего стола – вашему». Презент, так сказать. И, во-вторых, он собирался встретиться с ревнителями. Ничего личного. Теперь уже нет. Но и эту историю следовало закрыть. Эту историю как раз закрыть было необходимо в первую очередь, чтобы не оставлять за спиной никаких непроясненных моментов, чреватых неприятностями.

Между тем в гостиную вошел Макс, облаченный в бирюзовую шелковую пару. Он оглядел собравшихся за столом, оценил выражение их лиц и спросил:

– Я что-то пропустил?

– О да! – ответила ему Лика, губы которой все еще были полны смехом. – Витя собирается трахать жуков.

Она снова засмеялась, и Виктор улыбнулся тоже.

«Смейтесь, смейтесь, королева, но факт! Ты стала называть меня Виктором, не так ли?».

– Не жуков, а одного конкретного жучка, – сказал он ворчливо и, на всякий случай, уточнил:

– В фигуральном смысле, естественно. Это я для тех, у кого совсем уже крыша поехала.

Он послал воздушный поцелуй Вике и подмигнул Максу.

– Рябова? – спросил Макс, усаживаясь за стол.

– Рябова, – кивнул Виктор.

– Витя прав!

«О! – восхитился Виктор. – О! Еще один!».

– Я с тобой, если не возражаешь.

– Не возражаю.

– Заодно и ревнителей навестим. – Макс внимательно осмотрел стол, но, видимо, он недавно плотно позавтракал, так как остановил свой выбор на орехах, что было для него не характерно.

– Ты что, Моз, мысли читаешь?

– Нет, – покачал головой Макс. – Не читаю, а жаль. Кстати, можешь не напрягаться. Я вполне нормально отношусь к имени Макс. Привык.

Он взял графин с коньяком, подержал в руке, рассматривая на свет, потом вынул пробку и понюхал.

– Это что такое? – спросил он, с видимым удовольствием вдыхая коньячные пары.

– «Де Люз», – ответил Виктор, с интересом наблюдая за действиями друга.

– «Де Люз», – повторил Макс. – Нет, не помню, но пахнет хорошо. Будешь?

– Это когда это большевики пасовали перед вызовами эпохи? – усмехнулся Виктор и подвинул к Максу пустой бокал.

– А вот интересно, – спросила Вика, тоже пододвигая свой бокал. – Ты как, ячейку компартии при дворцовом министерстве образуешь или в Думе будешь состоять?

– В жандармском управлении, – в тон ей ответил Виктор и взял наполненный бокал. – За вас, красавицы! – провозгласил он и пригубил коньяк. Коньяк был хороший. Правильный. – Ну так, – сказал Виктор, возвращая бокал на стол. – Какие у нас планы? В смысле, кто куда, и если не на Землю, то не подбросит ли нас хозяйка до ближайшей остановки автобуса?

– Подброшу, – улыбнулась Лика.

– Подожди, адмирал, – неожиданно вмешался Макс. – У нас есть еще одно дело, которое не стоит откладывать.

– А именно? – насторожился Виктор.

«Что еще за дело вдруг нарисовалось?».

– Я полагаю, – спокойно объяснил Макс, – что нам троим, я имею в виду тебя, Вику и себя, пора выяснить, что лежит у нас под печатями.

«И вправду! – сообразил Виктор. – Об этом-то я как раз и забыл. А зря!».

Он моментально понял, о чем говорит Макс. Несмотря на то что в голове у него стояло очень много неснимаемых печатей, поставленных за многие годы двумя императорами, контрразведкой Гвардии и Легионом, сейчас речь могла идти конечно же только о «Слепом Пятне» – пробелах в памяти, которые по странной случайности у всех троих приходились на один и тот же период. Что случилось тогда, перед самой отставкой, можно было уже и догадаться в свете новых данных. Но догадка хорошо, а уверенность лучше.

– А их можно снять? – спросил он о самом главном.

– Меш берется попробовать, – кивнул Макс на смаковавшего какое-то красное вино Меша.

– И?

– Полетим на «Вашум», – сказал Меш, отставляя бокал. – Риан уже там. Попробуем Улитку и Пирамиду. Мне кажется, у нас должно получиться.

Он помолчал секунду, видимо решая, стоит или не стоит об этом говорить, но в конце концов решил, по-видимому, что стоит:

– Есть еще «Пленитель Душ». Вдвоем с Ликой, я мог бы попробовать и его…

– Ну что ж, – согласился Виктор. – Я не против.

– Я тоже, – поддержала Вика.

– А я уже сказал, – усмехнулся Макс.

– Когда мы там можем быть? – спросил Виктор.

– Через час, – усмехнулась Лика.

– Так вы что, заранее сговорились?

– Вроде того, – улыбнулся ему Макс.

– Эх вы! – притворно нахмурился Виктор. – Никакой коллегиальности!

Он встал и обвел всю мужественно борющуюся со смехом компанию грозным взглядом.

– Сплошные заговоры и интриги! – заявил он и, сложив руки на груди, замер в позе оскорбленного величия. – Вот оно, лицо вашего просвещенного абсолютизма. Dixi, я все сказал.

– Хорош?! – восхищенно спросила Вика.

– Великолепен, – согласилась Лика.

– Ерунда! – небрежно бросил Макс. – Вы не видели его в роли религиозного еврея! Сказка! Качалов и Зускин в одном лице.

– Ты что, видел Зускина? – удивился Виктор, выходя из образа.

– В двадцать девятом в Москве, – пожал плечами Макс. – А что?

– Ничего, просто не сообразил, откуда ты его можешь знать, – объяснил Виктор. – А вообще… Эх, не видели вы «пробуждения в узилище». Вот там я сыграл так сыграл! Сам поверил.

– А что это за пьеса? – подозрительно спросила Вика.

– А вот не скажу! – ухмыльнулся Виктор. – Заслужите сначала.

– Ты хочешь меня прямо сейчас! – нежно пропела Вика, вставая и начиная медленно спускать платье с плеч. – Прямо здесь!

– Вика! – завопил Виктор, испугавшийся того, что может сейчас произойти. Честно говоря, за эти дни они оба уже успели слететь с тормозов, но устраивать оргию на глазах у всех? Это был бы перебор.

– Вика!

Вика залилась таким радостным смехом, какой можно услышать только от качественно нашкодивших злых детей. Она смеялась. И он засмеялся тоже, поняв, как ловко, но главное примитивно, она его сделала.

– Браво! – сказал он, отсмеявшись. Он смеялся до слез и был последним в компании, прекратившим надрываться от хохота. – Браво! Я тебе поверил!

– Ты что, думаешь, я шутила? – удивленно подняла бровь' Вика. На ее сказочных губах блуждала улыбка «сытого довольства». – Ты так думаешь, милый?

Он не успел ответить, как платье – само собой! – соскользнуло с нее, и Вика сделала шаг навстречу Виктору, небрежно переступив через комок алого шелка на полу. Белья на ней, разумеется, не было.

– Я никого не шокирую? – спросила она, оглядываясь через плечо.

– Нет, нет, – улыбнулась Лика. – Продолжай, пожалуйста. Я вся внимание.

– Спасибо, – сказала Вика и сделала еще один шаг.

Виктор видел, сейчас она не шутит. То есть, возможно, и шутит, только это уже такие шутки, что… Действовать надо было быстро и не откладывая.

– Любимая, я весь горю! – завопил он, стремительно подскакивая к ней и хватая ее в охапку. В следующее мгновение он уже мчался к двери, совершая титанический рывок на прорыв. Он достиг двери в три прыжка, не чувствуя тяжести притихшей у него на руках Вики, вихрем пролетел две смежные комнаты, выскочил в спиральный коридор и ощутил наконец, что несет на руках добрых девяносто килограммов очень дорогого для него веса, только на пороге собственной спальни…

Все это уже было однажды. Ну конечно. Все так и было. Почти так… Только тогда он смотрел на нее через камеры внутреннего контроля «Шаиса», а сейчас он был рядом. Руку протяни, и вот она, его красавица, самая красивая женщина вселенной. Хочешь гладь, а хочешь… не гладь.

«Диалектика!» – усмехнулся Виктор своему «юношескому» максимализму.

«А для Макса самая красивая – Лика, – признал он, лаская Вику взглядом. – И Йфф красивая… и я даже ее люблю, но все равно…».

Он уже привык. Привык за эти годы. Привык? Ну почти. Наверное, правильнее – принял. Принял и потом уже привык. Привык любить двух этих блистательных, очень разных, но таких близких, родных ему женщин. Делить любовь. А ее можно разделить?

«Смешные вопросы задаете, дорогой товарищ!».

Разве можно разделить душу? А сердце?

«Вот ведь бред!» – сказал он себе в сердцах, но этот бред на поверку оказывался самой настоящей правдой. Он любил их обеих, и он принимал это. Принял. И многое другое тоже принял. Привык делить неделимое, делить между ними свою любовь и делить их с… Ну да. Да! Он знал, что Вика спит с Э. И не из чувства долга или притворства ради, а потому что считает это правильным и нормальным. И пусть не любовь, но уж симпатию точно она к этому давно мертвому Э испытывала. И удовольствие получала. Иначе не стала бы с ним спать. Или все-таки стала бы? Для дела? Приходилось признать, что ответ на этот вопрос – честный ответ – мог ему и не понравиться. Это тоже было правдой, которую пришлось – приходилось – принять, как и известие о том, что Йфф спит с Ликой.

«Вот, елки зеленые, Содом и Гоморра!».

И ведь в империи этим действительно никого было не удивить. Он знал из самых достоверных источников, что и их с Максом отношения трактуются многими самым недвусмысленным образом.

«Ну и кто ты после это? Пассивный гомосексуалист или старый большевик? Суки!».

На Земле, в прошлой жизни – и в этой новой жизни, что начиналась сейчас, – порвал бы, как жучку, а там, тогда, жил себе и в ус не дул. Улыбался только над наивностью людей. И все. Вот какие удивительные вещи творит с нами бытие, и как странно порой определяет оно наше бедное сознание. Да, в империи это все было нормально, но сейчас-то они были не в империи! И он мог сказать себе со всей определенностью: другие пусть делают, что хотят, и живут, как пожелают, а он так не может. Никому никогда не скажет – даже ей, но это его право – ревновать. Ревновать их и мучаться из-за своей собственной разделенности.

«Мое право! Как хочу, так и схожу с ума, а другие…».

Макс, возможно, смотрит на это по-другому.

«Царь Иудейский! Вот ведь жуть какая. Узнал бы Берзин, что Византиец… А про меня что сказал бы? Одним словом, просвещенный абсолютизм».

Вика повернулась к нему лицом и улыбнулась сквозь струи падающей на нее воды. И у него перехватило дыхание. Как в первый раз. Да хоть в сотый раз! У него всегда будет перехватывать дыхание, когда она будет на него вот так смотреть и так улыбаться. И всё, что он думал, не стоит гроша ломаного. Дерьма кошачьего не стоит, потому что одна ее улыбка важнее всех его умствований и душевных терзаний. И если что-то все-таки изменилось («Я изменился, она изменилась, мы изменились, и мир вокруг нас тоже»), то изменения эти касались именно их двоих, их отношений, их общего Мы.

Его взгляд совершенно непроизвольно сместился вниз, скользнул по роскошной Викиной груди, по животу, по густым по имперской моде зарослям светлых, едва ли не седых, волос на лобке, и Виктор понял, что изменилось. Он поймал себя на том, как смотрит туда, и неожиданно все понял. У них будет ребенок. Мальчик.

«Зачали!» – подумал он потрясение.

– Только не говори, что ты опять хочешь в постель! – не скрывая удовольствия, заявила Вика и выключила воду. – Через десять минут причаливаем, а я еще не одета.

– Одевайся, кто тебе мешает. – Виктор встал из кресла и покинул ванную. Ему тоже следовало одеться. Он прошел в спальню, открыл шкаф и бегло просмотрел свой жалкий гардероб. За час до отлета на «Чуу» они успели купить только самое необходимое. А переодеваться в аханские тряпки, как Макс, он не хотел, хотя их здесь было как раз много – старые запасы, прежние времена… Впрочем, Виктор никогда не был модником – ни здесь, ни там – и привередливым не был, ни в еде, ни в вещах. Так что ему хватило и того, что было. Джинсы, ботинки, рубашка – Что еще нужно нормальному человеку, чтобы прикрыть срам?

Пока он одевался, пока ждал неторопливо приводившую себя «в порядок» Вику, пока перебирались они на «Вашум», мысли его переключились с личных дел на дела общественные, так сказать. Вероятно, он просто пытался защититься от слишком сложных даже для него перипетий своей интимной жизни, точно так же как и от мыслей о предстоящем взломе печатей. А вот мысли о деле были, как ни крути, гораздо менее эмоционально остры. Дело, оно и есть дело. Эмоции тут только мешают. А подумать было о чем, путешествие на «Чуу» («Инспекция») подарило ему массу, скажем так, разнообразных впечатлений.

«Будем откровенны, – сказал он себе, по многолетней привычке выстраивая внутренний монолог как диалог. – Впечатляет! Одно слово, наши люди! Но с другой стороны… С другой стороны, тоже наши люди».

Увы, но это было правдой. Люди не меняются, и люди, которые – земляне, и все другие люди тоже. Такие уж мы создания. Разум делает нас такими или еще что, сути дела не меняет. И в добре и в зле мы только то, что мы есть. Из того, что они уже знали и о чем узнали теперь благодаря Мешу, с очевидностью вырисовывалась вполне знакомая – и по земной истории и по истории Аханской империи – картина заговора внутри заговора. Банальная интрига, если честно, но что случилось, то и есть. Легион готовил переворот. Теперь в этом не могло быть никаких сомнений. Рекеша был прав, он действительно почувствовал опасность, но даже не представлял, какого масштаба достиг заговор Легиона. Еще пять, ну пусть десять лет – и было бы уже поздно. Никто и ничего не смог бы сделать с такой мощью, но главное, что в империи была бы уже создана полноценная пятая колонна, которая сделала бы любые попытки противодействия Легиону бессмысленными. Это был заговор. Настоящий – без дураков – заговор Легиона, и он провалился по чистой случайности. Во всяком случае, так это выглядело. Однако внутри этого заговора существовал другой заговор – заговор землян. Возможно, что существовал и еще один заговор. Имелись тут и там кое-какие нестыковки в общей схеме событий, как видел их Виктор, кое-какие намеки на неясные и непроясненные обстоятельства. Но все это лежало уже за пределами той информации, которой они располагали. Об этом можно было, конечно, думать; об этом можно было фантазировать сколько душе угодно, но спекулировать здесь было пока нечем.

«Быть может, позже, – подумал он. – Когда выяснится, какая мерзость лежит под этими гребаными печатями? Может быть».

А пока достоверно было известно только о заговоре землян. Чего хотели земляне? К чему стремились? Тут все было вполне ясно и очевидно. Земляне хотели не просто власти в Легионе и империи, они – во всяком случае, значительная их часть – хотели пристегнуть к империи свою родную планету. Возможно – и даже наверняка – одними из них двигали нормальные шкурные интересы. Земля – это ведь огромная сила. В умелых руках, разумеется. Другие хотели блага именно своей Земле, своему собственному роду людскому. Тоже легитимно. Возможны были и другие варианты, на это тоже как будто имелись намеки. Но в любом случае заговор землян имел место. И надо отдать землякам должное, легионеры-земляне действовали упорно, целенаправленно и с размахом. Базу на Марсе они заложили, например, еще в начале двадцатого века и затем постоянно ее расширяли и пополняли. Но и они не успели, как и весь Легион, в целом. Вероятно, что-то такое они почувствовали – недаром же в точке ожидания оказался «Шаис» с Камнями на борту – однако Черная Гора успела их упредить. Их всех. И теперь все это богатство перешло по наследству, так сказать, к ним четверым. А наследство было богатое. Тот еще рояль в кустах! В двадцатые годы – как раз тогда, когда они с Максом начинали на Земле свою новую жизнь – на Марсе было выкопано 187 километров одних только подземных галерей; достроены стапели для сборки тяжелых кораблей; смонтированы три автоматических завода и построен учебный центр, в котором можно было развернуть целую дивизию. С размахом действовали! И с каким размахом!

Виктор мысленно покачал головой, вспомнив все еще пустынные коридоры марсианской базы, транспортные галереи, грузовые лифты, энергоблоки, погружённые в недра Красной планеты на километровую глубину, бесконечные залы синтезаторов. Да, с размахом и воображением потрудились там наемники-земляне. А ведь это была только первая очередь. В трехстах километрах от стапелей уже были заложены – в пятидесятые годы, как можно было понять – второй сборочный комплекс, а еще севернее – и третий. Осмотрев их, Виктор пришел к выводу, что с наличными силами их можно было бы достроить за год-два. Другой разговор, надо ли? Ведь у них нет такого количества конструктивных элементов, чтобы загрузить работой целых три комплекса. Тем более через два года. За два года и на одном комплексе можно собрать все имеющиеся в запасе корабли. Если, конечно, постараться. Но, с другой стороны, если готовиться к большой войне… Да, в этом случае верфи пригодятся, но тогда только промышленность Земли способна была обеспечить необходимое число деталей и компонентов для сборки крейсеров, рейдеров и войсковых транспортов. Однако Виктор вполне представлял себе, что это значит – задействовать Землю. Прежде всего, ни один даже самый современный завод на Земле не был в состоянии произвести с ходу даже самый простой из конструктивных элементов того же «Шанса». Даже имея чертежи (которые у них были) и детальное описание технологических процессов (которое также имелось), запустить производство было невозможно. Сначала надо было перевести «тексты» на доступный язык, обучить инженеров и техников, а заодно и рабочих – куда без них? – и наконец выпустить на земных заводах станки и машины, с помощью которых можно было бы сделать те «механизмы», которые и начнут производить требуемое. И это только крошечный пример из того списка проблем, которые им предстояло разрешить, если, конечно, они все же решат играть по-крупному.

«Но мы ведь уже решили, не так ли?».

Следовательно, в дело пойдут и добывающие комплексы в поясе астероидов, и база на Венере. Но все равно главным в этом случае окажется то, что они будут делать на Земле. Как ни крути, что ни предпринимай, а Земля – это ключ ко всему.

Виктор прикинул, не в первый раз, впрочем, и не в последний, вероятно, что можно и нужно сделать для развертывания полноценного флота и настоящей боеспособной армии, которые нужны будут не только для овладения империей, но и для противодействия экспансии ратай. Представил, и ему стало не по себе. Объем работы был огромен, а времени до ужаса мало, И в этом свете упавшие им в руки ресурсы – богатством уже не казались. Потому что все опять-таки упиралось в Землю. Можно было, конечно, совершить пару рейдов в империю, на Ойг или еще куда – и они их непременно совершат, потому что деваться-то некуда – и привезти сюда еще пару-другую тысяч специалистов, и что-нибудь из техники украсть, но… Но в конечном счете и бойцов и технику придется создавать самим здесь, на Земле. И вот это будет труд так уж труд. Та еще работенка предстояла им в самом ближайшем будущем. Им четверым и всем остальным, кто волею судьбы и аханской истории оказался в их «тесном кругу».

Глава 8. СНЯТИЕ ПЕЧАТЕЙ ПОД ГАРАНТИЮ.

– Ну и как оно? – спросил Виктор, но Макс ничего не ответил, только покачал головой и показал рукой на дверь, типа «ваша очередь, дорогой товарищ». А у самого глаза совершенно сумасшедшие, то ли от того, что вспомнил, то ли от самой процедуры. Иди знай, каково это – снимать печати? Может быть… Но деваться уже было некуда, не Ди же перед собой посылать, в самом деле. И так уже вторым шел.

«Ну, с Богом!» – сказал он себе, взглянул быстро на Ди, окунулся на мгновение в пронизанный любовью свет ее огромных серых глаз и, ободряюще улыбнувшись, шагнул в дверь.

– Так, – сказал он, деловито осматривая Малахитовые покои. – Консилиум в сборе?

Это была овальной формы комната, пол которой был выложен мраморными плитками нескольких оттенков зеленого – от светлого до темного, а стены и куполообразный потолок действительно были малахитовыми. В центре покоев, в широкой их части, стояли пустое кресло и высокий бронзовый пюпитр. Кресло, вероятно, было предназначено для него. В паре метров от этого кресла, около пюпитра, на котором лежала Улитка, стояли Меш и Риан. Лица у обоих были сосредоточенные, глаза усталые. А чуть в стороне, сгорбившись, сидела в другом кресле Лика и держала на коленях серый каменный шар. «Пленителя Душ» Виктор увидел впервые, и его буквально передернуло от отвращения, когда он вспомнил, что ему рассказала об этом шарике Ди. «Вот же мразь какая!».

– Ну, – сказал он, отпуская напускную браваду. – Чего делать-то?

– Садись в кресло, – ответил Меш, поднимая на него взгляд. – Если хочешь, закрой глаза, но это не обязательно. И помолчи. Хорошо?

– Как скажешь. – Виктор прошел к пустому креслу – другой мебели в Малахитовых покоях не было – и сел.

Риан глаз на него не подняла, а Лика даже не пошевелилась. Как сидела, когда он вошел, так и продолжала сидеть. Виктор вздохнул поглубже и закрыл глаза.

Ему вдруг вспомнился какой-то то ли английский, то ли американский роман, читанный бог весть когда, – а может быть, это и вовсе была пьеса? – но суть дела там состояла в том, что один солдат потерял на войне память. Контузия или еще что, но память прошлого он потерял. Вообще. Не помнил даже, как его звать и откуда он родом. И разные семьи предполагали в нем, в этом молодом симпатичном мужчине, совершенно разных людей, своих сыновей, женихов, братьев, пропавших на войне без вести. А война там, кажется, была еще Первая мировая, но не в этом суть, а в том, что все эти люди пытались оживить в нем, в этом солдате, память. Хотели, чтобы он вспомнил. В конечном счете солдат вспомнил-таки, кто он, и оказалось, что был он таким говном в своей прошлой жизни, что дальше ехать некуда. И вот он, ставший теперь совершенно другим человеком, выбирает себе чужую судьбу. Зная, что это чужая жизнь, решает на самом деле стать другим, потому что прежним, настоящим собой, ему быть не хочется. Такая история. Ерунда, конечно, но, с другой стороны…

«Господи! А если там действительно?..».

И в этот момент… Перед глазами вспыхнуло северное сияние, не яркое, не раздражающее, но многоцветное и изменчивое. Вспыхнуло и погасло так же внезапно, как возник и исчез в ушах глухой посторонний гул. Но зато Виктор почувствовал, как что-то мягкое, невесомое коснулось его мозга. Можно было сколько угодно убеждать себя, что мозг ничего не может чувствовать, потому что в нем нет нервных окончаний. Можно было повторять это себе, как Отче наш, но что это могло изменить, если он это чувствовал? Ощущение было отвратительным, мерзким, таким, что все содержимое желудка потянулось вверх, норовя выйти обратно тем же путем, каким зашло туда во время завтрака. Виктор усилием воли подавил рвотный позыв и тут же о нем забыл, потому что…

Они стояли на Скале Прощания, а вокруг неистовствовала штормовая ночь. Небо было затянуто тучами, и луны видно не было. Ветер рвал с них плащи, а под ногами, в невидимой бездне, волны грудью штурмовали скалы Приюта, и их грохот сотрясал небо и камни. Скала-Прощания. Прощание… Все было уже позади, и семьдесят лет жизни в чужом мире и в чужом обличье, и формальности, и даже могилки схронов – все уже осталось в прошлом. Последняя ночь на Курорте, а завтра… Завтра даже это все станет смутным воспоминанием, как неверные впечатления раннего детства.

Они стоят на Скале Прощания. Ветер пытается сорвать с нее темный тяжелый плащ, приносит водяную соленую взвесь.

– Мне нечего делать дома, милый. Что я буду там делать, скажи, пожалуйста. Ты знаешь, как мы живем? У нас Средневековье, милый. И потом, кому нужна такая уродина, как я?

– Ты красавица!

– Да, в твоих глазах, милый. Но мои сородичи смотрят другими глазами. И потом, там не будет тебя.

«Не будет меня, – повторяет он про себя и понимает, что это значит. – Не будет меня у нее, и не будет ее у меня. Не будет нас».

– Прости меня. Я спросил, не подумав. Я глупею рядом с тобой, ты знаешь? Я так тебя люблю, что ни на что больше не остается места.

– Я знаю, милый. Но мы будем вместе. Вместе состаримся и умрем. И с нами будет Ё.

– Его зовут Макс.

– Макс… Странное имя. Мне кажется, я уже его слышала когда-то. Знаешь, мне все время кажется, что я что-то забыла, что-то важное…

– Брось, Йя, как ты могла забыть? И что? Мы же еще не проходили демобилизацию.

– Наверное, ты прав, Абель. Кстати, меня зовут Ди. Ди – это мое подлинное имя, его можно доверить только самым близким людям. Так у нас принято.

– Спасибо, Ди. А я Виктор. Это мое настоящее имя.

– Виктор… А как будут меня звать там, у вас?

– Не знаю. Наверное, наши подберут тебе подходящую биографию. И имя подберут.

– И все-таки что-то не так. Я чувствую. Я же колдунья Сойж Ка, Виктор. Я могу… Иногда я могу чувствовать что-то, что не чувствуют другие.

– И что же ты чувствуешь?

– Не знаю. Что-то. Как будто я забыла что-то, но не до конца. Кто такая Нор? – спросила она вдруг.

– Нор? – удивился Виктор. – Ты имеешь в виду графиню Ай Гель Нор?

– Графиня… Не знаю. Я вспомнила только это – Нор. Кто она?

– Ее уже нет, Ди. Это была гегхская графиня. Я спас ее когда-то на Сцлогхжу,[87] лет десять назад, но она умерла здесь, на Курорте. Спасти ее не удалось. Ты же помнишь, какой ужас устроили там ратай.

– Умерла? Не знаю. У меня такое ощущение, что она еще не родилась, но с ней что-то будет связано. Что-то важное, только не сейчас, а потом. Потом, когда-то, где-то… Не знаю. Возможно, это предвидение. У нас это случается.

Огромная волна ударила в скалу. Дрогнула скала, камни ударили по ногам, как будто норовя сбросить их вниз, и мгновенная, как вспышка света во тьме, волна мелкой дрожи прошла через все тело Виктора, заставив его закричать от боли и ужаса. Он попытался открыть глаза, вырваться из водоворота воспоминаний, затягивающих его все глубже и глубже в омут прошлого, но…

– Если ты перестанешь орать, я тебе объясню. – Лотман, куривший толстую черную сигару, набрал полный рот пахнущего степным пожаром дыма и замолчал. Первый Первый Глаза был невозмутим. Он вообще редко выходил из себя, Генрих Самуэль Обадия Лотман, начальник собственной разведки Легиона.

Виктор смерил его нарочито оценивающим взглядом и погасил гнев.

– Говори, – предложил он, демонстрируя образцово-показательное спокойствие. – Говори.

– Вот что значит профессионал, – заметил Лотман с очевидной иронией и снова замолчал, затягиваясь.

– Ты хотел что-то объяснить. Объясняй.

– Ты прав, – согласился Лотман, меняя модус операнди с такой изящной простотой, что впору, позавидовать. – У нас очень мало времени. Я украл эти полчаса у Легиона, и даже моих прав и возможностей не хватит на большее. Увы. Так что к делу. Если хочешь, кури, ешь, пей. Но боюсь, когда ты поймешь, о чем я говорю, аппетит у тебя пропадет. Извини.

– За меня не бойся, – отрезал Виктор и демонстративно налил себе бренди в чашку для омовения пальцев. – Говори.

Они сидели в небольшом конференц-зале, куда Виктора доставили прямо из карантина. На краю круглого яшмового стола для заседаний были заранее приготовлены напитки и закуски, и именно с этого края они и сидели. Больше в помещении никого не было, и Виктор был уверен, что никаких иных свидетелей их разговора – ни живых, ни мертвых – в природе не существовало. Уж об этом Первый побеспокоился наверняка.

– Приказ на прекращение операции поступил от Лорда Директора, лично, – сухо сказал Лотман и с интересом посмотрел на Виктора.

– Старик что?..

– На старика нажали, – объяснил Лотман и добавил, опережая следующий вопрос: – Его убедительно попросили об этом люди, которым он не мог отказать: Гранд-Мастер и Штаб-Адмирал.

«Неужели они знают? Но как? Откуда?» – Виктор почувствовал, что… Впрочем, он успел остановить реакцию потоотделения, а вазомоторику он держал под контролем и так.

Оба, и Гранд-Мастер (Второй Первый Головы) и Штаб-Адмирал (Первый Первый Десницы) были лидерами имперцев. Притом что Гранд-Мастер Маклеланд был землянином, а адмирал Ф'Чуеш – той'йтши, в этом вопросе они были едины. Как и другие имперцы, они полагали, что Легиону невыгодно и не нужно менять правила игры, во всяком случае, до тех пор, пока императоры позволяют Легиону быть тем, что он есть. А Лорд Директор… Как известно, такой должности штатное расписание Легиона не предусматривало. Более того, и тот человек, которого имел в виду Лотман, тоже не существовал. Его не было, хотя, разумеется, он был.

Бывший командир Легиона Ннаршц, прослуживший в этой должности почти полстолетия и удостоенный за верность и эффективность дворянского звания, умер тридцать два года назад. Виктор хорошо помнил эти похороны. Как и любые другие государственные похороны в империи, они сопровождались сложным и пышным церемониалом, основанным на древних традициях Легиона и империи. Зрелище было не рядовое, хотя граждан империи удивить такими вещами было сложно. Но командир Легиона – пусть даже не имперский дворянин, а Ннаршц им был – фигура знаковая, и его смерть – всегда значительное событие. На самом же деле…

На самом деле не только рядовые легионеры, но и большинство младших командиров даже не догадывались об истинном могуществе Легиона, а о существовании Ордена знали совсем уж немногие из действующих наемников. Только посвященные бывали на Курорте, и только посвященные высоких степеней ведали, что база на северном континенте – это лишь верхушка колоссального айсберга, имя которому Орден Легиона. Заводы и верфи располагались на западном континенте, лаборатории и исследовательские центры – на островах Гряды, а штаб-квартира Ордена была построена на Копыте – острове, плывущем в полярных водах Курорта. Там, на Копыте, и жил последние 30 лет Лорд Директор Чулков. Виктор видел Чулкова всего несколько раз, и, надо сказать, впечатление от этих встреч осталось у него очень сильное.

Чулков был высоким, жилистым и, очевидно, все еще крепким стариком. В его возрасте, а он принадлежал к поколению первых рекрутов-землян и как-то обмолвился, что успел поучаствовать еще в Семилетней войне, воюя под знаменами фельдмаршала Румянцева; так вот, в его возрасте даже омоложение не позволяло достигнуть большего, чем дать человеку силы жить. Замаскировать возраст оно не могло, тем более повернуть время вспять. К тому же, как догадывался Виктор, Иван Никаноров сын попал в Легион уже зрелым мужиком, а не мальчишкой, как большинство других наемников. А степеней посвящения, гарантировавших доступ к самым дорогим и соответственно наиболее эффективным технологиям, достиг еще позже. Поэтому и старик. Но старик крепкий, как мореный дуб, умный, сильный. Во всех отношениях сильный. Склонить старика Чулкова к чему-либо было задачей непростой, и власти, чтобы такие попытки даже не возникали, ему хватало вполне. Но в том, что касалось подковерной борьбы интересов, Лорд Директор традиционно находился над схваткой, хотя, как догадывался Виктор, и сочувствовал «землякам». В отличие от имперцев, земляки, к которым, в свою очередь, принадлежали и Виктор и Лотман, исходили из предположения, что империя в нынешнем своем состоянии себя исчерпала, и хотели не только перехватить власть, но и трансформировать империю во что-то другое, в другую империю например. Самое любопытное, что в движении земляков, как и в среде имперцев, наемники-земляне великолепно уживались с легионерами-той'йтши, хотя справедливости ради надо отметить, что земляки тоже разными бывали.

– Расклад такой. – Теперь Лотман был деловит и собран. – Или вы трое что-то узнали о них, или они узнали что-то про нас, конкретно про вас. Я думаю, что верны оба предположения.

Лотман внимательно посмотрел на Виктора и снова затянулся.

– Ничего я… – возразил было Виктор и вдруг сообразил, что может означать заявление Лотмана: – Мне что, поставили печати? Без моего ведома?

– Догадался, – кивнул Лотман. – У меня нет доказательств, Виктор, и я не могу предъявить официального обвинения. Но мой эксперт нашел следы вмешательства у всех вас. У всех троих. То есть между захватом и карантином вам нелегально поставили печати, причем печати не обычные, а неснимаемые печати категории «Кольцо».

– «Кольцо»? – Виктор даже не знал, что существует такая категория печатей.

– Никогда не слышал?

– Нет.

– Очень серьезные печати, Виктор, сложные технологически и скверные по результатам. Они обеспечивают блокирование строго определенных информационных массивов, причем так, что сам носитель об этом ничего не знает. Ни о печатях, ни о скрытой информации. И другим их обнаружить очень сложно. Почти невозможно, если честно. Просто нам повезло. Печати свежие, и у меня есть один уникальный нюхач, который ментальные операции чувствует на расстоянии. К сожалению, его чутье к делу не подошьешь, и во внутреннюю безопасность с этим я пойти не могу.

Лотман налил себе немного бренди, понюхал и отставил нефритовую чашечку в сторону.

– Это не все, – сказал он, глядя Виктору в глаза. – У «Кольца» есть несколько особых свойств. Видишь ли, такие печати склонны к экспансии. Они часто распространяются на связанные с исходным информационные поля. Иногда это результат развертывания заложенной в «Кольцо» программы, а иногда – спонтанная агрессия самой печати. В общем, скверная штука и непрогнозируемая. Одно то, что вам ее поставили, много говорит о характере закрытой информации. Там лежит что-то уж очень скверное для них, если они решились на такой шаг. И на такие издержки. Но, с другой стороны…

– А не легче было нас всех?.. – перебил Лотмана Виктор.

– Практически невозможно. – Лотман понял вопрос правильно. – Одного можно было бы. Двух – сложно. Трех – исключено. Посуди сам. Три легионера, а вы к тому же не рядовые бойцы. Было бы расследование. В дело пошли бы все технические средства не только дознавателей контрразведки, но и всего Легиона. Три агента-нелегала вашего уровня просто так умереть не могут. И исчезнуть не могут тоже. Так что нет. К слову, то, что они не пошли на убийство, означает, что и второе мое предположение правильно. Они знают про нас вообще, и про вас, в частности, достаточно, чтобы понимать – такое мы бы им не спустили, и за вас они заплатили бы слишком большую цену.

Виктор слушал Лотмана и вроде бы слышал, даже соглашался и с его доводами и с его выводами, но притом думал о своем. Ситуация чем дальше, тем больше ему не нравилась.

– Это что же выходит, – наконец спросил он, наливая себе еще бренди, – оно мне еще чего-нибудь сотрет? И что это будет?

– Непременно, – кивнул Лотман. – Сотрет. Это ответ на твой первый вопрос. Не знаю – это на второй. Одно могу обещать: в идиота ты не превратишься. Только утешение это слабое, потому что вам ведь и еще одно «Кольцо» будут ставить. И это уже официально.

– Что? – Виктор не поверил своим ушам. – Это за что же нам такая честь? По уставу вроде бы не полагается.

– А ты слушай и не перебивай, – устало вздохнул Лотман, и Виктор увидел, что Генрих и сам скорее старик, чем пожилой мужик. Тощий длинный старик с лысой как бильярдный шар головой, крючковатым носом и усталыми карими глазами.

«Сколько ему лет?» – спросил он себя и затруднился с ответом, потому что пятьдесят лет назад, когда Виктор был еще только Вторым Двенадцатым Правой руки, Лотман был уже Вторым Вторым Глаза.

– Ты, вероятно, помнишь, что у нас всего полчаса времени. Было, – поправил себя Лотман, взглянув на проекцию. – И ни с Максом, ни с Ди я уже поговорить не смогу. Только с тобой.

– Кто это Ди? – спросил Виктор, предполагая, впрочем, что так Лотман назвал… Йя?

«А как ее зовут на самом деле? – спросил он себя, понимая с ужасом, что не помнит, как ее зовут. – Но она же мне наверняка говорила! Не может быть, чтобы не сказала!».

– Не помнишь? Н-да, – покачал головой Лотман. – Это младшая Йя. Ее настоящее имя. Ты помнишь, что она?..

– Той'йтши? Да. И она… Она мне говорила, наверное, как ее зовут.

– Наверняка.

– Продолжай, – угрюмо предложил Виктор, необходимости в уточнениях уже не было. Он все понял.

– Ваше изъятие было мотивировано возникновением опасности для Легиона со стороны Информационно-Аналитического Бюро.

– Глупости! – возмутился Виктор. – Йёю недвусмысленно предложил Максу сотрудничество.

– Это я и сказал на Совете, – кивнул Лотман. – Но видишь ли, такой контакт можно трактовать по-разному. Это объективно, и они эту возможность использовали. Их версия, что Йёю с Максом играет, как кот с мышью. Вернее, с вами всеми, а не только с Максом, потому что наверняка уже всех вас вычислил. Через Макса, естественно. Как ты понимаешь, я возражал, и ведь это моя епархия, и мне виднее. Но их поддержал мой собственный заместитель, С'Зуёш. И Лорд Директор вынужден был дать добро. Ну, это ты уже знаешь. Яхта жемчужного Ё взорвалась, а вы оказались в карантине. Теперь другое. На Совете они предъявили доказательства вашего участия в движении земляков. Ничего по-настоящему криминального, но достаточно, чтобы подверстать к делу. Официально их позиция такова. Ваши, так сказать, политические взгляды ваше личное дело, и, пока вы остаетесь солдатами Легиона, они никому не мешают. Типа, чем бы дитя не тешилось. Но оказавшись на Земле, вы можете неправильно интерпретировать свои взгляды и начать свою игру. Поэтому – «Кольцо». Формально первое, а по факту – второе, а ведь впереди еще демобилизация с сопутствующими процедурами.

– Я понял, – грустно кивнул Виктор. – Нас пускают в расход.

– Еще нет, – покачал головой Лотман. – Но могут. На Совете Первых Первых выступил Первый Желудка Сантос и сказал очень странную вещь. Обрати внимание, Виктор, заявление и в самом деле неординарное. Я такого от него услышать не ожидал, тем более что он человек. А сказал он вот что. Он, дескать, как землянин, хорошо понимает те настроения, которые, к сожалению, имеют место в среде легионеров-людей – это почти дословно, но он обеспокоен впадением некоторых землян в экстремизм. Дескать, по его данным, экстремизм этот получил закономерное воплощение в создании тайной организации землян-националистов, и что вы трое, хотя он и затрудняется это формально доказать, принадлежите к указанному подполью.

– Ну да, особенно Ди!

– Ну тут как сказать, – возразил Лотман. – Не забывай, что Ди твоя любовница. Об этом знают все, а она к тому же уже заявила, что полетит с тобой на Землю.

– Сильно.

– Не то слово. Но ты послушай дальше. Подполье планирует в ущерб всем остальным легионерам вступить в союз с аханками, и что Дмитриев и Прагер играют в этом деле не последнюю роль, недаром же вся история началась с контактов между Прагером и Йёю.

– Бред!

– Бред, – согласился Лотман. – Но бред, звучащий очень логично, особенно из уст Первого, который и сам землянин. Многие приняли его слова близко к сердцу, так что Сантосу поручено создать на Земле Единицу Безопасности, неподконтрольную Смотрящему. На всякий случай. Например, если мы вас попытаемся активировать.

– Расстрельная команда, значит.

– Да. – Лотман снова взглянул на проекцию и покачал головой. – Они оживут, если вы вдруг начнете действовать не штатно.

– И кто?

– Увы, не знаю, но попробую узнать.

– Но это же нарушение прав легионера! – Виктор был искренне возмущен. Все и так было скверно, но последние новости были уже и вовсе паскудные.

– И да и нет. Формально-то вы получаете все, что положено, а Единица Безопасности – это только подстраховка, не более.

– Ну да, ну да, – покивал Виктор. – Почему тогда вообще отпускают?

– А ты сам подумай! Кому нужен взрыв внутри Легиона? У вас ведь и друзей немало – это все знают, и сторонники имеются, и не все они на виду.

– Я понял, – сказал Виктор. – Что-то еще?

– Да. Мы попробуем вмешаться на стадии постановки «Кольца» и тоже подстрахуемся от всяких неожиданностей. Ну и, естественно, сделаем все, чтобы вы вернулись.

Виктор обдумал слова Лотмана и понял, что ему в них мешает.

– Почему? – спросил он. – Зачем вы все это делаете? Зачем, например, ты со мной сейчас говоришь? Я ведь все равно обо всем забуду.

– Правильный вопрос, – кивнул Лотман. – О дружбе и солидарности я помолчу, но есть и кое-что еще. У Лорда Директора есть Камень. Он называется «Роза». Хороший оператор может делать на нем предсказания высокой степени достоверности. Не часто. Иногда. Но когда Камень все-таки позволяет, получаются сбывающиеся предсказания. Понимаешь, что это такое? И это не сказки, я знаю о пяти случаях за семьсот лет, но всего, как ты, вероятно, догадываешься, не знаю даже я. Зато мне известно, что Чулков умеет работать с «Розой» и никому, естественно, о результатах не докладывает. Однако три дня назад, когда вы уже были в карантине, он неожиданно допустил к Камню моего эксперта. Того самого.

– Ты его просил об этом? – спросил заинтригованный Виктор.

– В том-то и дело, что нет. Он сам предложил. Из чего я сделал вывод, что Лорд Директор получил какое-то предсказание… Мой эксперт тоже получил предсказание. О нем сейчас знают считаные люди, включая Чулкова, естественно. С ним я не мог не поделиться. Теперь о самом предсказании: Это не текст, это образы и ощущения в интерпретации человека. Человека, бесспорно, одаренного, уникального нюхача, но все же человека. Понимаешь?

– Да.

– Тогда смотри и слушай, Виктор. И думай.

Лотман достал из кармана крошечный вычислитель, повозился с кодами допуска и активировал мнемограмму. Над столом возникла проекция: полноватый немолодой человек – по виду типичный тхоланец-северянин – сидит с закрытыми глазами и курит трубку с длинным чубуком. На проекции виден только он и широкая спинка кресла, в котором он сидит. Помещение, где велась запись, и люди, которые там наверняка находились, в проекцию не попали или были из нее изъяты. Человек сидит в кресле и молча курит трубку, явно наслаждаясь самим процессом. Потом он начинает тихо говорить:

– Я думаю, это будущее… Далекое близкое. Не знаю, что это значит, но у меня возникло ощущение времени, его протяженности далеко вперед. Но в то же время я знаю, что это близко. Вероятно, можно сказать так, это будущее, которое связано с нами. Я имею в виду наше поколение. Я думаю, речь идет об отрезке времени в пятьдесят-сто лет. Далеко, но в пределах жизни нашего поколения. Далекое близкое. Пожалуй, так.

Мужчина говорил на Ахан-Гал-ши с типичным для северян носовым произношением гласных. Говорил медленно, не торопясь, как будто вглядываясь во что-то, что видит только он один там, за смеженными веками своих глаз. Человек пытался передать смутные образы своих видений, интерпретировать их и облечь в слова, что в свою очередь требует уточнений и объяснений.

– Двое мужчин. Две женщины. Мужчины… Я бы сказал, что один из них похож на жемчужного Ё. Я не могу этого утверждать со всей определенностью, но это предположение не вызывает у меня чувства протеста. У Камня тоже. Ё? Да; скорее всего. Второй… Я его не вижу, но он военный… Да, он верк Гарретских Стрелков. Это определенно так. Я вижу, как он открывает схрон, достает контейнер… Да, в контейнере лежит налобная повязка верка и… и коллекция трубок.

«А ведь это он про меня говорит, – понял Виктор. – Определенно про меня».

– Это происходит в будущем. Не сейчас. Долго вперед, но на дистанции жизни. Не знаю, как сказать лучше. Далекое близкое. Я так чувствую.

Две женщины. Одна… у нее серебряные волосы… Что-то такое, но это не седина. Старое серебро, платина… Не знаю. Знаю только, что ее образ двоится, как будто она не одна. Два образа сливаются в один. Это все. Вторая… Она из гегх, вероятно. Я думаю, что из гегх. Не знаю, почему я так думаю, но у меня такое впечатление. Возможно, это потому, что у нее зеленые глаза. И еще потому, что ее зовут Барс. Нет, не так, ведь это гегхское имя. Нор? Мне кажется, Камень хочет, чтобы я называл ее так. Нор.

Они вместе, эти люди. И они… Тут есть какой-то сложный образ. Вероятно, его следует понимать, как слитность, неразделенность судьбы… судеб… неразрывной связи… Нет, не так. Тхолан, Той'йт и еще одна планета, на которой тоже живут аханки. Мне кажется, это аханки, но Камень так не считает. Он не принимает моего толкования.

Планеты… они связаны как-то, и четверо людей тоже связаны со всем этим. И будущее… То будущее, которое наступит после этого далекого близкого будущего, зависит от того, что сделают или не сделают эти четверо.

Мнемограмма завершилась, и изображение исчезло. Лотман спрятал вычислитель в карман и посмотрел в глаза Виктору:

– Вы трое и Земля. Это очевидно. Мои эксперты единогласны. Но кто четвертая?

– Не знаю, – устало ответил Виктор. – Нор? Была такая графиня, но… Ты думаешь, мы вернемся?

– Не знаю, – покачал головой Лотман. – Но ты слышал то, что слышал. И поэтому мы будем иметь вас в виду – всех троих – во всех наших планах, как если бы ничего не случилось.

– Не люблю я эту мистику.

– А кто же ее любит? Впрочем, это не мистика. Камни не сказочные амулеты, и предсказание, сделанное Камнем, это такая вещь, что ее не выбросишь. Оно уже есть. Потому я с тобой и говорил. Кто знает, может быть, ты все это когда-нибудь вспомнишь?

Вспомню… Вспомнил… О господи.

Желудок свело мгновенным спазмом, и воздух стал горячим, как расплавленный металл…

– Моя светлая госпожа. – Абель Вараба коснулся кончиками пальцев правой руки своей левой щеки в знак восхищения, поднял плечи, выражая смущение, граничащее с извинением в дерзости, и поклонился, обозначая дистанцию. – Разрешите представиться, аназдар Вараба, черный полковник. К вашим услугам, жемчужная госпожа!

Он говорил, старательно размыкая челюсти, но никто из слышавших его слова не усомнился бы сейчас в том, что это говорит настоящий Гарретский Стрелок.

– Полно, аназдар. – Ее голос был прекрасен, как песня птицы солнечным утром в плавнях Голубой, ясен и прозрачен, как само утро, искрился, как живая вода в протоках, благоухал, как напоенный ароматами цветущих лилий воздух над бегущей водой. – Полно! Не утруждайте себя. Мне нравится гарретский говор.

Она стояла перед ним нагая. Высокая, одного с ним роста, стройная и сильная, женщина-богиня. Ее серые глаза излучали свет воли и мужества, и еще пряного и пьяного веселья. Таким взглядом, верно, глядят на тварный мир Духи Верхнего Мира, так смотрят на мир простых смертных одни лишь Жирные Коты.

– Анайша![88] – сказал он, чувствуя, как растворяется в свете ее глаз. – Ликующая! Я потрясен! Ваши поединки заставили мое сердце петь. Я…

– Вам понравилось, как я танцевала? – выражение интереса и… благодарности? Ее голос виртуозно передавал даже смыслы четвертого уровня выражения!

«Она сказала, что готова танцевать со мной танец Нья?[89] Она сказала это мне? Со мной?».

Полковник Вараба ошалело смотрел на младшую Йя и не мог найти достойного ответа. Он! Не мог!

«Она сказала это, или я грежу наяву?».

Но выходило, что Среброкудрая Койна[90] сказала именно то, что он услышал, потому что, по-видимому, услышал это не только он один. Краем сознания Вараба отметил, как неожиданно сменился тон и ритм беседы за его спиной. А там, за спиной полковника, беседовали вполголоса люди, которые и сами были способны подниматься на самую вершину пирамиды смыслов. Ё Чжоййю и средний Э очевидным образом демонстрировали, что слышали и услышали, как младшая Йя только что в их присутствии пригласила гвардейского офицера в свою постель.

Исчез шум трибун, исчезло и само Дуэльное поле, и восемь смертельных схваток, которые блистательно пропела бирюзовая Йя. Все это более не имело значения, потому что остались только он и она. Она и он. Одни во всей невообразимо огромной вселенной.

– Я дорога под твоими ногами, Великолепная, – выдохнул он, чувствуя, как хмель любви и яд страсти кружат ему голову. – Я тень твоей улыбки, Бирюзовая Дева. – Он понял, что бросился в омут, а попал в водоворот. – Я пью твое дыхание, жемчужная госпожа, я плыву в сиянии твоих глаз, я…

– Ты истинный рыцарь, солдат. – В ее голосе, опустившемся в грудь, запели боевые трубы бесчисленных сражений, в которых побеждали и умирали ее предки, жемчужные господа Йя.

– Я…

– Ты и я, – сказала она и протянула ему свою божественную руку. – Пойдем со мной, солдат. Пока я буду одеваться, ты расскажешь мне о сражении за Перо…

Боль, и ужас, и смертельная тоска, а еще отвращение, вызвавшее сильнейший приступ тошноты, и безмерное одиночество человеческого существа, затерянного в невообразимой сложности лабиринте своего собственного Я.

«Бога! Боже! Я…».

Хрустальный салон был наполнен искрящимся светом пронзительно-ясного утра. Солнце играло на гранях полированного горного хрусталя, заставляло светиться мозаичные панно, составленные из всех известных в империи драгоценных и полудрагоценных камней, жило своей собственной отраженной жизнью в серебряных и платиновых элементах декора и деталях мебели, сделанной из легкого и светлого дерева двирианской березы.

Ди отошла от широкого и выпуклого панорамного окна и, повернувшись к ним лицом, улыбнулась Виктору. За ее спиной сиял под солнцем Фейтша[91] Безымянный залив.

– Тебя ждет любовь, Макс, – сказала Ди, переводя взгляд своих чарующих глаз с Виктора на Макса. Сейчас она была задумчива и, возможно, грустна.

– Ты смотрела в «Камень Судьбы». – Макс не спрашивал, он знал.

– Я смотрела в «Камень Судьбы», – сказала Ди, и от ее улыбки, в которой жила грусть, Виктору стало нестерпимо тоскливо. Ради нее он был готов разрушать города и убивать ее врагов голыми руками, но правда, печальная и жестокая правда дня, заключалась в том, что сейчас он ничего сделать не мог. Они проиграли, все трое и еще, возможно, множество других людей и… не людей.

– Я смотрела в «Камень Судьбы», – сказала Ди. – Я говорила с Матерью. Я прощалась с собой.

– Прощалась, – Виктор чувствовал, что еще немного, и он сам бросится навстречу судьбе. Просто чтобы не ждать.

– Прощалась, – повторил за ней Макс. Он был задумчив. – Все так плохо? Но тогда о какой любви ты говоришь?

– Нет, – покачала головой Ди. – Возможно, и даже, скорее всего, мы переживем этот день, и тогда у всех нас будет будущее. Две дороги. Две возможности. Или – или.

– Тогда к делу, – предложил Макс и стал набивать свою трубку. – Последние двенадцать часов мы находимся в полной изоляции. Кто-то отрезал нас от всех каналов связи. Мы даже думали, что ты не придешь.

– Видимо, они хотят взять всех нас вместе, – усмехнулся Виктор. – Вот тебя, Ди, и пропустили.

– Да, – согласилась Ди. – Они вели меня от самого Той'йта. И приказ, переданный от имени Первого Первого Уст, был недвусмысленен – следовать на Фейтш.

– Мы догадались, что это «дружественный огонь». – Макс был невозмутим.

«Вот же статуй железный!» – в очередной раз восхитился другом Виктор и, покачав головой, полез в карман за собственной трубкой.

– Вероятно, – сказал он, – убивать нас не будут. Это был бы перебор, как считаете?

– Пожалуй, – кивнул Макс. – Впрочем, это зависит от двух обстоятельств. Знают ли они, кто мы на самом деле, и узнают ли они, что нам известно.

– А что нам известно? – быстро спросил Виктор. – Лично мне известно только то, что за спиной имперцев есть кто-то еще.

Он внимательно и со значением посмотрел на Макса, перевел взгляд на Ди, улыбнулся ей и снова посмотрел на Макса:

– Слушаю вас, коллега.

– Моя группа на планете Дье обнаружила отлично сохранившиеся останки вуспсу, – неторопливо, как если бы и не было загонщиков, нетерпеливо дышащих им в спину, ответил Макс. – Группу перехватили и уничтожили при возвращении, но они успели передать экстренное сообщение. Сюда, на Фейтш. Здесь мы и должны были с ними встретиться. Сигнал был передан четыре дня назад, то есть до того, как нас блокировали, а сегодня ночью приемник-накопитель оказался внутри кокона, в который нас упаковали, и я смог получить сообщение.

«Вот так просто. И что же такого ужасного принесла птичка в клювике?».

– Не тяни, – попросил Виктор и сделал первую затяжку.

– Вуспсу были той'йтши, – спокойно закончил Макс. – Несколько выше нынешних той'йтши и массивнее, но родовое сходство несомненно, и генетический анализ образцов не оставляет места для сомнений – той'йтши.

– Бред, – покачал головой Виктор. – Как это может быть?

– Не знаю, а ты что думаешь, Ди?

– На Той'йт есть легенды. У нас, у Сойж Ка, есть легенды о Королях Но, наших предках – небесных королях. Ты уверен, то есть твои люди уверены? Прости. Они были уверены в том, что это той'йтши?

– Теперь их не спросишь, но в сообщении звучала полная уверенность.

– Ну что ж. – Ди взяла из украшенной изумрудами папиросницы, стоявшей на хрустальном столике, длинную алую сигарету и закурила. – Ну что ж. Возможно, Той'йт был каким-нибудь центром отдыха, охотничьей фермой, детским садом… чем-нибудь таким, где жили вуспсу, но где не было развитой инфраструктуры, промышленности, ничего, что позволило бы воссоздать цивилизацию. Если правда, что аханки, сумев перехватить власть, уничтожили всех вуспсу, то… На Той'йт случайно уцелела маленькая нежизнеспособная – в цивилизационном смысле – колония. Когда это могло произойти?

– Три-пять тысяч лет назад, если верить официальной истории империи. Но я не стал бы на нее полагаться, ее переписывали несколько раз.

Макс подошел к столику для напитков.

– Вам налить? Это виноградная водка с Сше.[92] Очень хорошая.

– Наливай, – согласился Виктор. – Но тогда, выходит, в империи известно, что вуспсу и той'йтши – один народ?

– Мне тоже, – кивнула Ди. – Не обязательно. Заметь, что на всех изображениях вуспсу похожи на аханков. Аханки или настолько серьезно изменили свою историю, что уже не помнят, как выглядели вуспсу, или никогда их не видели.

– Я думаю, что второе предположение более соответствует истине. – Макс разлил водку по серебряным чашечкам и подал их друзьям. – Тут простая логика. Еще три тысячи лет назад аханки были дикими варварами, куда им было тягаться с космическими путешественниками? Вероятно, вуспсу погибли по другой причине, а аханки лишь приписали себе эту победу. Тогда все сходится. Той'йт был открыт тысячу семьсот восемьдесят лет назад, и если аханки не знали о родстве вуспсу и той'йтши, то они должны были вести себя именно так, как и повели.

– Тогда за что же нас в расход? – удивился Виктор. – Ведь ясно же, что все закрутилось из-за этой экспедиции поганой, или имело место несчастное для нас стечение обстоятельств?

– Стечение? Да, пожалуй, – согласился Макс. – Ди ведь посетила Той'йт. Они могли подумать… Впрочем, все равно непонятно, при чем здесь той'йтши?

– При том, – на его, по всей видимости, риторический вопрос ответила Ди. – Я говорила с Матерью.

– И что? – насторожился Виктор.

– Я не единственная той'йтши, кто прошел большую пластику. У меня уже были какие-то, правду сказать, смутные, предположения, но с теми людьми я редко встречаюсь и мало времени нахожусь рядом, так что мне сложно было судить. С одной стороны, возможно, они меня избегают, но с другой стороны, они занимают в Легионе такое положение, что я и объективно – по уровню допуска – такой возможности не имею.

– Кто? – спросил Макс. Он спросил так быстро, что опередил даже быстрого Виктора. Когда он хотел, он мог быть стремителен. Одно слово, лучший танцор Тхолана.

– Кто?

– Маклеланд, Ширер и Сантос.

«Гранд-Мастер, Первый Первый Уст и Первый Первый Желудка… Все считаются людьми, и все трое имперцы».

– Они что, хотят вернуть власть той'йтши? – спросил потрясенный Виктор. – Они боятся, что мы раскроем их авантюру раньше времени?

– Я думаю, именно так, – мягко сказала Ди. – Вероятно, они видят в вас конкурентов, ведь земляне неотличимы от аханков.

– А ты? Ты что думаешь? – через силу спросил Виктор.

– Ты мог бы и не спрашивать, милый, – с укоризной в голосе ответила Ди. – Я ездила прощаться… С собой, с Той'йт… Я выбрала свою дорогу.

– Прости!

– Прощаю, – улыбнулась она.

– Они вертят имперцами как хотят, – как ни в чем не бывало сказал Макс. – А поскольку среди имперцев много землян, земляки на их фоне выглядят на редкость скверно.

– Да уж, – признал Виктор. – Ну что ж, во всяком случае, теперь понятно, во что мы вляпались, – кивнул он после паузы.

– Они знают, кто мы, – добавила Ди.

– Скорее догадываются, – поправил ее Макс. – Знать наверняка они просто не могут, если только среди земляков не сидит крот. Но это вряд ли. Нас бы уже давно разгромили. Но убить нас они побоятся.

– Тогда что? – спросила Ди.

– Печати, – пожал плечами Макс.

– Но печати не гарантируют, – возразил Виктор.

– Смотря какие, – не согласился Макс.

– «Кольцо»? – ужаснулся Виктор.

– А какой у них выход?

– Но они же нам все, к чертям, сотрут, и то, что надо, и все, что не надо!

– Сотрут, – согласился Макс.

– Я могу попробовать… – тихо сказала Ди.

– Что? – встрепенулся Макс.

– У тебя же есть здесь Камень, – объяснила Ди. – «Мышь», ведь так? Я могу попробовать прикрыть главное. Наши убеждения, наши чувства, наши отношения. Это называется «Паутина Оберега»… Сильные колдуньи накладывают ее без помощи Камней, но я так не смогу.

– Сколько времени тебе понадобится? – спросил Виктор.

– Десять-пятнадцать минут на каждого из вас и минут тридцать для себя.

– Что скажешь, успеем? – Макс смотрел на Виктора, который разбирался в таких вещах лучше них всех.

– У нас часа два. Это по минимуму. Они просто не успеют подготовить захват раньше.

– Тогда расскажи нам сначала о «Камне Судьбы», – попросил Макс Ди.

– Я уже сказала, – сразу же ответила Ди. – У нас есть шанс, и это не только наш шанс. Камень сказал, от нас зависят судьбы трех планет.

– Планет? – переспросил Виктор.

– Не в космологическом смысле, – объяснила Ди. – Правильнее, наверное, сказать – судьба трех цивилизаций.

– Не слабо, – усмехнулся Виктор.

– Да, это серьезно, – согласился Макс.

– Мы трое и еще один человек, – сказала Ди. – Камень сказал, что тебя ожидает любовь. Это как-то связано, но я не знаю как. Может быть, женщина, которую ты полюбишь, и есть этот четвертый человек? Не знаю.

Она обвела их взглядом.

– Еще одно. Я слышала имя, но оно мне незнакомо. И я даже не знаю, об одном ли человеке идет речь, или о трех разных.

– Какое имя? – спросил Макс.

– Нор.

– Нор? – удивился Виктор. – Нор – это гегхская фамилия. Графы Ай Гель Нор. Но эта ветвь пресеклась. Последняя графиня Ай Гель Нор умерла на Курорте десять лет назад.

– Не знаю, – как бы извиняясь, улыбнулась Ди. – Это все, что сказал Камень…

Виктор открыл глаза. Меш и Риан по-прежнему стояли, возложив руки на Улитку. Выглядели они сейчас еще хуже, чем когда он вошел в Малахитовые покои. Виктор перевел взгляд на Лику; казалось, она ссутулилась еще больше. Волосы упали ей на лицо, пальцы, сжимавшие шар «Пленителя Душ», побелели.

На секунду он снова закрыл глаза. Ему было плохо. Так плохо ему, кажется, не было никогда в жизни. В голове туман и гул, тошнота сжимает горло, тело какое-то невесомое, легкое, ненадежное, и мокрая, насквозь мокрая от пота одежда, раздражающая это скверное и ненадежное тело.

Виктор с усилием открыл глаза и попытался встать. Встать получилось только со второй попытки, но он все-таки встал и, ничего не говоря, пошел прочь.

Маленькая ночная серенада. ТЕНЬ ОТЦА ГАМЛЕТА.

Дверь открылась, пропуская в новый просторный кабинет Виктора очередного посетителя, закрылась, оставляя их наедине.

– Здравствуйте, Виктор Викентиевич, – сказал посетитель тихим хрипловатым голосом и неуклюже потянул с седой головы старую кепку.

– Здравствуйте, Иван Никанорович! – ответил Виктор, с интересом наблюдая за трансформацией. Робкий проситель стремительно превращался в… равного партнера?

«Пожалуй, так», – решил он наконец.

– Проходите, садитесь, пожалуйста, – сказал он вслух, указывая на журнальный столик в углу. – Сердечно рад вас видеть.

– А чего же тебе не радоваться, – ворчливо ответил старик, проходя к столику и усаживаясь в предложенное ему кресло. – Чай, не с пустыми руками пришел.

– Не сомневаюсь, – снова улыбнулся Виктор, он действительно был рад видеть старика, и не только потому, что тот был «богатым женихом». – Выпьете что-нибудь, или вы уже в полной завязке?

– А что у тебя есть?

– Почти все, а чего нет, достанем. Вы же ко мне не на пять минут пришли?

– И не на десять, – хмыкнул старик. – А пить будем вот это.

Он вытащил из кармана потертого пиджака полулитровую флягу, обтянутую выцветшей кожей, и торжественно водрузил в центре полированной столешницы.

– Стопки есть?

– Найдутся. – Виктор подошел к бару и взял два граненых, «ностальгических», хрустальных стаканчика.

– Подойдут? – спросил он, возвращаясь к столу.

– Вполне, – кивнул старик и стал свинчивать крышечку. – Садись, чего стоишь!

Виктор сел. Перед ним по другую сторону низкого столика сидел высокий жилистый старик. Лицо у старика было темное, задубевшее на солнце и морозе, обветренное, глаза светлые, почти прозрачные, но по-прежнему ясные и внимательные. Одет он был просто, как небогатый сельский пенсионер, сохраняющий форму и уважение к себе. На улице, в метро или электричке на него, пожалуй, никто и внимания особого не обратил бы. А между тем это был некогда всесильный Лорд Директор Ордена Легиона Чулков. Впрочем, Виктор подозревал, и не без оснований, что и сейчас, на Земле, этот «старичок» мог без труда помериться силой и с иными правительствами, и с всесильными, как им самим кажется, корпорациями и спецслужбами.

Когда десять минут назад секретарша положила на стол перед Виктором список посетителей, он сразу мгновенно выцелил девятую позицию: Чулков – бывший директор. Вот так, без изысков. Бывший директор. Простенько и со вкусом. Самое интересное, что Виктор не удивился. Чего-то в этом роде он, грешным делом, и ожидал. И даже надеялся подсознательно: ведь вероятность того, что Чулков уцелел, не казалась теперь исчезающе малой. Напротив, теперь она представлялась ему и всем остальным тоже достаточно высокой. Логика тут была проста и незатейлива. Покойный адмирал By Дайр Ге – ни дна ему, ни покрышки! – обрушил на Курорт испепеляющую мощь целого ударного флота. Это факт, причем давно уже факт истории. Но когда Ге вколачивал Курорт в мезозой, он отрабатывал, прежде всего, по материковым базам и по системе планетарной обороны. И это тоже факт, ведь, разрушь адмирал планету до основания, им просто некуда было бы потом высаживаться. Ге просто не знал, что есть еще и острова Гряды, а уж обнаружить Подкову – крошечный скалистый и, по виду, необитаемый остров, затерявшийся среди сотен подобных ему промороженных лютой стужей островов полярной зоны, обнаружить штаб-квартиру Ордена, даже не зная о ее существовании, было не под силу никому. И они, грешные, только что очнувшиеся от летаргического сна длиною в жизнь, не искали и не нашли на Курорте исследовательские центры Легиона и штаб-квартиру Ордена тоже не нашли. Они о них забыли, вот и лазили по выжженным пустошам в районе бывшей базы, а океаны… Что с них взять, с океанов, катящих свои радиоактивные волны к пустынным берегам? Но вот когда упали печати, и память об отставке и обо всем, что ей сопутствовало, вернулась к ним троим, тогда и подумалось – а что, если кто-то все же уцелел? Они даже экспедицию на Курорт уже спланировали, но Чулков их опередил – объявился сам. Чулков – бывший директор.

Между тем старик разлил по стаканчикам прозрачную жидкость и, взяв сильными пальцами свою стопку, поднял ее почти на уровень глаз.

– Ну, за встречу!

– Будем! – согласился Виктор и опрокинул в себя содержимое стаканчика.

Восемьдесят граммов крепкой водки, настоящей хлебной, нечувствительно пролетели пищевод и прошли волной доброго пламени по желудку.

– Недурственно, – кивнул Виктор. – Сами гоните или кто помогает?

– Сам, – хмыкнул старик, разливая по новой. – Ну и против кого будем дружить?

«Хорошее начало, – мысленно кивнул Виктор. – Вполне».

– В империи война, – бросил он пробный камень.

– Значит, против ратай. – Чулков взял из вазы яблоко и положил его с краю стола. – Приемлемо.

– В империи переворот, – продолжил Виктор, с интересом ожидая реакции Чулкова. – Мятеж Позвонков.

– А император? – старик спросил о главном.

– Император убит, все члены фамилии тоже.

– И о чем ты мне недоговариваешь?

– Иван Никанорович! – театрально всплеснул руками Виктор и потянулся за стопкой.

Он не смотрел сейчас на Чулкова, но взгляд старика чувствовал. Тяжелый взгляд.

«А куда ты, на хрен, денешься! – подумал он с привычным цинизмом. – Не просто же так вылез из норки? Скучно тебе на пенсии сидеть, Иван Никанорович, вот в чем дело».

– Камень есть, или мне свой доставать? – угрюмо спросил Чулков.

– Есть, как не быть, – Виктор встал, подошел к письменному столу, открыл сейф, вмонтированный в тумбу, и достал из него небольшой плоский Камень. Вернувшись к Чулкову, он положил Камень на столешницу рядом с чулковской флягой и кивнул:

– Прошу вас, Иван Никанорович, стандартной присяги пятого уровня будет достаточно.

Виктор улыбнулся, а старик только головой покачал. Еще бы, пятый уровень такие тайны предполагал, за которые в былые времена планетами расплачивались и княжескими титулами, если до того голову не снимали с плеч. Головой покачал, но всю присягу, не ерепенясь, прочел от первого до последнего слова. Наизусть.

– Ну? – спросил он, завершив формулу.

– У императора остался наследник, – после секундной паузы сказал Виктор.

– Сын?

– Принцесса.

– Кто мать?

– Графиня Ай Гель Нор.

– Нор, – повторил за Виктором старик. – Ты знаешь о предсказании?

– Да, – кивнул Виктор.

– Значит, Лотман успел. Молодец. – Старик не скрывал удовольствия. Не хотел скрывать.

– Это вы положили контейнер с архивом разведки в схрон Макса? – Это пришло в голову Виктора спонтанно. Что-то было такое в интонациях старика, что-то такое…

– Я, – кивнул старик. – Ну не сам я, конечно, а мой человек, работавший у Лотмана, но можно сказать и так. Я.

«И это вам зачтется», – мысленно усмехнулся Виктор и взял со стола свою стопку.

– Нор получила корону Гегх из рук императора, – сказал он и выпил.

– А кто она на самом деле? – поинтересовался Чулков, возвращая на стол свой только что опустевший стаканчик.

– Землячка.

– Хорошо, – сказал старик и, взяв из вазы еще одно яблоко, положил его рядом с первым. – Если договоримся («А разве мы еще не договорились?»), ты мне потом всю историю расскажешь, с подробностями. А пока скажи, пожалуйста, ты знаешь, за что вас съели?

– А вы? – вопросом на вопрос ответил Виктор.

– Не знаю, – вздохнул Чулков. – Хочешь – верь, хочешь – нет, но я так и не понял, с чего имперцы так всполошились. И спросить было не у кого, не их же самих спрашивать?

– А следовало бы спросить! – жестко определил свою позицию Виктор.

– Умный больно! – фыркнул старик. – Сказано, не мог, значит, не мог! Тогда все очень не просто сложилось, а Лорд Директор должен быть над схваткой. Положение обязывает. Так что там было не так?

– А все, – усмехнулся Виктор и полез в карман за трубкой. – Все не так.

Он демонстративно медленно набил трубку, прикурил от зажигалки и сделал первую затяжку. Все это время Чулков так же демонстративно ждал, не проявляя и тени нетерпения. Только водку разлил по стаканчикам и ждал.

– Имперцы имперцами, Иван Никанорович, но среди них прятались и настоящие враги, – сказал наконец Виктор, выдохнув дым.

– Не интригуй, Виктор Викентиевич, рассказывай! – Старик был серьезен. – Кто?

– Той'йтши, – коротко ответил Виктор и снова затянулся.

«Той'йтши, – в который уже раз удивленно подумал он. – Ну кто бы мог подумать? Той'йтши!».

Но вот старик, похоже, не удивился.

– Той'йтши, – повторил он за Виктором. – Значит, это правда, что вуспсу были той'йтши?

– А вы откуда знаете?

– Был слушок, но данных у меня, – Чулков выделил голосом это меня, показывая, что хотя и был он Лордом Директором, но всесильным и всемогущим не был, – данных мало было.

– А если конкретнее?

– Мы, разведчики Легиона, если точность соблюсти, нашли на Йяфте[93] – давно уже, еще до меня дело было – старый отчет о генетических исследованиях. – Чулков задумчиво покатал по столешнице одно из двух отложенных им в сторону яблок. – Предположительно это были останки вуспсу. Но только предположительно, потому что это я громко сказал, отчет. Обрывки отчета, если честно, фрагменты… Потом там что-то не так пошло. Я деталей не знаю… или не помню, но все это добро пропало. Однако факт лег в архив. Немного, конечно, но вполне достаточно, чтобы зародилась легенда.

– Ну так это не легенда, – криво усмехнулся Виктор. – Это именно что научный факт, Иван Никанорович. Более того, один наш друг, – теперь уже Виктор сыграл интонацией, показывая, что он не один, – уже теперь, буквально полгода назад, нашел на Той’йт древнее захоронение вуспсу. Целое, с артефактами. В идеальной сохранности, потому что внутри Камня. А тогда информацию получил Макс. Его люди обнаружили целый костяк, ну и… Мы, естественно, знать о том, что на самом деле произошло с вуспсу, не можем – пять тысяч лет прошло все-таки или шесть. – Виктор решил не рассказывать Чулкову о визите в Черную Гору, во всяком случае, пока. – Но на Той'йт они сохранились. Выродились, конечно, одичали, но вуспсу это той'йтши. Вернее, наоборот.

– Вот как!

– Вот так. Той'йтши – это деградировавшие вуспсу, ставшие рабами своих бывших рабов. И кто-то из них, нынешних, я имею в виду, этот факт узнал раньше нас и сделал соответствующие выводы.

– Наследие предков вернуть решили? – понимающе кивнул Чулков.

– Вероятно, – пожал плечами Виктор. – Моча от гордости в голову ударила, к тому же их испугали мы. Я имею в виду людей, в смысле землян. А ну как мы договоримся с аханками? И ведь не на пустом месте их страхи выросли, если честно.

– Не на пустом, – согласился Чулков. – Говорил я Лотману, что кое-кому не мешало бы языки пообрезать, да он думал, пустяки. Ан нет, не пустяки, как оказалось.

– Вообще-то теперь трудно сказать наверняка, – сказал Виктор, немного помолчав. – С чего там у них все началось, мы уже вряд ли узнаем. Но нас они прищемили как положено.

– А в результате прищемили всех нас, – грустно усмехнулся Чулков. – Доигрались, называется. Ну да ладно, давай выпьем за упокой души бойцов Легиона.

Они подняли свои стопки и молча, не чокаясь, выпили.

– Маклеланд, – сказал, помолчав, Чулков. Вероятно, он все это время прокручивал в голове полученную от Виктора информацию. – Почти наверняка.

– Точно, – подтвердил его догадку Виктор.

– Так ты знаешь фамилии?

– Знаю.

– Кто еще?

– Ширер и Сантос.

– Вот же суки! Но каковы! Провернуть большую пластику втайне от всех… Да! А ты откуда знаешь?

– А за что нам «Кольцо» поставили?

– За это?

– Думаю, да. Ди узнала фамилии, а Макс получил информацию о вуспсу. Стечение обстоятельств и наше собственное ротозейство. Следили они за нами, вот что получается.

– Получается, – согласился Чулков. – Ну да что теперь! Дело прошлое.

Он демонстративно достал из вазы третье яблоко, положил его рядом с двумя прежними и поднял взгляд на Виктора.

– Поговорим о настоящем, если не возражаешь. Какие у вас планы?

– Наполеоновские, – усмехнулся Виктор. – Ах да! Вы же про Наполеона…

– Знаю я про Наполеона, – отмахнулся Чулков. – Конкретнее.

– А что конкретнее? Большая программа земляков.

– Значит, нейтралитет Земли отменяется?

– А куда нам деваться? – развел руками Виктор. – Ресурсы Земли нам так и так нужны. Иначе в империю и соваться нечего. Армия нужна, флот. Анонимно такой проект не поднять. Значит, придется раскрыться.

– Ну да, – понял его Чулков. – Тогда или колонизировать Землю, или…

– Мы выбрали ИЛИ.

Чулков помолчал, видимо, обдумывая слова Виктора, потом кивнул, соглашаясь.

– Кто рулит? – спросил он, переходя к главному пункту переговоров. – Вы трое? Ах, прости, четверо! Четверо, как я мог забыть! Нор?

– Да, – усмехнулся Виктор. – И еще у нас есть пара компаньонов-аханков и той'йтши тоже есть.

– А я?

– Заходите, гостем будете, – снова усмехнулся Виктор.

– А не обманешь?

Вместо ответа Виктор положил руку на Камень и произнес именно те слова, которые так хотел услышать сейчас Чулков.

– Спасибо, Виктор Викентиевич, – улыбнулся старик. – Тогда к делу. Я ведь не с пустыми руками пришел.

– Догадываюсь. А кстати, вы давно на Земле?

– Восемь лет.

– А почему тогда?..

– А ты не в курсе, что тут было трое ревнителей?

– Трое? Были?

– Двоим я голову свернул, хотя, бог видит, кровью умылись, пока их ломали. А третий ушел, затаился и уже года два себя не проявляет. Может, сам издох?

«Не издох, – с ощущением гадливости подумал Виктор. – Но лучше бы он сдох, честное слово».

Виктор и сейчас – а ведь прошло уже почти три месяца, не мог без отвращения вспоминать единственную и, даст бог, последнюю встречу с ревнителем.

Это было жалкое существо. Человеком его назвать было сложно, потому что ничего человеческого в нем уже не осталось. Да и было-то немного. Сила, дарованная ему однажды, много лет назад, колдовской мощью Черного Камня, вычеркнула его из списков людей, сделав тем, чем нормальный человек не захотел бы быть ни за какие деньги. Но то, что не могут сделать деньги, может сделать вера. Прав был Рекеша, всему есть своя цена. И силе, позволяющей творить чудеса в мире, не знающем магии и волшебства, тоже имелась цена. Этот бывший монах заплатил свою страшную цену за возможность читать других людей, как открытую книгу, за право повелевать ими, превращая в послушные его воле инструменты. Сила выела его изнутри, съела, искорежила, выжгла. Но по-прежнему ревнитель буквально излучал ужас. Неоформленный, неопределенный и беспредметный ужас и чувство омерзения, вызывавшее рефлекторную тошноту, появились, как только они приблизились к этому одиноко стоящему в лесу дому, и нарастали по мере того, как они приближались к комнате, в которой умирал ревнитель. В конце концов даже «железный» Макс начал тоскливо материться по-русски и по-немецки, так скверно им стало. Если бы не Меш, они, скорее всего, бросили бы свою затею, ушли бы, убежали с полдороги, так и не поговорив с бывшим врагом. Но Меш их поддержал, и коньяк с сигаретой оказались вполне сносной защитой от беспричинного ужаса, накатывавшего на них волна за волной, как прибой какого-нибудь загаженного отходами и отравленного смертельной химией моря. Как могли жить в этой атмосфере его слуги, было непонятно. По мнению Виктора, даже зомби сошел бы с ума, находясь двадцать четыре часа подряд рядом с этим монстром. А если недели, месяцы, годы?

«Да, вот это действительно ужас! – подумал тогда Виктор, подходя к двери в комнату-убежище. – А то заладили, понимаешь, ужас, ужас. Не знаете вы, дорогие товарищи, что такое настоящий ужас!».

В комнате было темно – ревнитель уже не переносил света, никакого, ни солнечного, ни электрического – и омерзительно пахло: его организм разлагался. И не было на Земле – да и в империи не было – таких лекарств, которые могли бы остановить этот ужасный процесс. Так что, войдя в комнату, где прятался от мира и света ревнитель, разглядеть что-нибудь они не смогли. Поэтому и остался навсегда в памяти Виктора только образ чего-то темного, более темного и плотного, чем окружающая их тьма, да вспоминался невзрачный и незапоминающийся человек, зашедший однажды во время допроса Виктора в кабинет дознавателя на станции Форт Б.

А разговора, как такового, не случилось. Ревнителю нечего было им сказать, да и просить их теперь было не о чем. И у них, как оказалось, не было больше вопросов, которые следовало бы ему задать. Был враг, да весь вышел. Секрет его был им известен, и как гонял он их по Земле, как мог столь стремительно брать под контроль спецслужбы самых разных государств и заставлять работать на себя, было понятно. Оставалось лишь несколько фигур вежливости, да пара необязательных, факультативных вопросов, которые можно было бы и не задавать, но можно было и задать, раз уж все равно пришли.

Они, говорил Макс, передали ревнителю привет и благословение от Рекеши, и буквально физически почувствовали вспышку холодной, нечеловеческой благодарности. А выполнив долг, и спросили. Интересовало их, в сущности, всего две вещи: где остальные ревнители – «Умерли», – прошелестел мертвый голос, – и как их вычислили? А их, оказывается, и вычислять не надо было. На борту транспорта, захваченного Мясниками Лабруха, в вычислителе были записаны их метки.

«Ну, не бином Ньютона!» – с привычным чувством тоски подумал Виктор. Стечение обстоятельств, и ничего больше. Имперцы готовились к прыжку, погиб Карл, и земляки решили ускорить свое выступление. Лотман – по-видимому, это был все же Лотман – снарядил транспорт на Землю с приказом о мобилизации и заложил в вычислитель их метки, чтобы посланные люди не ошиблись, возвращая, как и было обещано, их в строй. Но не сложилось. Начался переворот, и Ярш, сукин сын, отправляя вместе с Мясниками к Земле, к неизвестному ему Смотрящему Ходящего в Тени, дал тому еще одно маленькое поручение: послать закодированный сигнал с орбиты. Ходящий сделал все, что мог. И борт взорвал, и до Смотрящего добрался, но до того, как он добрался до Виктора – а это, как ни считай, от трех до шести дней, сигнал с орбиты активировал Группу Контроля – Ольгу и Олафа, и понеслось.

Ну да всего этого ревнители, конечно, не знали, они только по несчастливой для легионеров случайности получили из вычислителя транспорта метки, позволявшие пеленговать Виктора, Макса и Ди, да фамилию Дефриз – вот откуда в вычислителе взялась эта фамилия, было действительно непонятно. А потом уже, позже, в ходе начавшейся охоты, пересеклись с Олафом, оценили его задание и включили в свою собственную игру, манипулируя Группой Контроля, как манипулировали они и другими людьми, в отчаянной попытке захватить Смотрящего, за которого ревнители ошибочно приняли Макса, и получить корабль.

«Воистину все сложное на поверку оказывается на удивление простым. И хорошее и плохое».

– Значит, вам удалось убить двух ревнителей? – переспросил он Чулкова. – Не просто, должно быть?

– Если бы не они, Виктор Викентиевич, мы бы несколько по-другому сейчас беседовали, – усмехнулся в ответ Чулков. – Они меня будь здоров как погоняли! У меня ведь ресурсы на тот момент были ограниченные, так что сам должен понимать, как это – бодаться теленку с дубом.

– А что случилось с вашими ресурсами? – искренне удивился Виктор.

По его прикидкам, ресурсов у Чулкова должно было быть немеряно. По земным меркам, конечно.

Теперь удивился Чулков. Он поднял на Виктора изумленный взгляд, и даже брови, седые, клочковатые, поднял.

– Ты что же, Виктор Викентиевич, думаешь, я сюда с целой эскадрой прибыл?

Он покачал головой, как бы сетуя на недомыслие своего собеседника.

– Если так, то это ты, не подумав, решил. – Чулков говорил медленно, обстоятельно доводя до сведения Виктора фактическое положение дел. – Когда флот отбомбился, на Курорте климат испортился настолько, что на поверхности жить уже было нельзя. Но ты ведь там был, должен и сам понимать. Однако Гряда почти совсем не пострадала, там все в скалы вмуровано, так что не сразу и найдешь, даже если заранее знаешь, что и где искать. Это плюс. Но есть и минус. Мы к такому повороту событий готовы не были. Всего, как ты понимаешь, не предусмотришь. Вот и не предусмотрели. Запасов на островах было чуть, и если с водой и воздухом проблему решили быстро, то с едой дело обстояло хуже некуда. Аварийные запасы – мизерные, а синтезаторов там не было. Быстро их создать из имеющихся деталей тоже не получилось, и народ начал роптать. Дело дошло до того, что появились желающие позвать на помощь, тем более что патруль – вот он, на орбите висит. Решили, видимо, что власть Легиона кончилась, и очень зря, как ты догадываешься.

Старик замолчал, вздохнул тяжело и потянулся за своей флягой. Он разлил водку, поставил флягу на место, но заговорил только после того, как опрокинул стопку себе в рот.

– Мое счастье, Виктор Викентиевич, что они о Подкове не знали. Вернее, кое-кто там знал, но не где я сижу, а что я где-то там – в пространстве немереном пребываю. Вот что они знали, но связаться со мной не могли. Я Лорду Администратору Гряды приказ сидеть тихо сбросил сразу, как изверги в системе появились, а на Подкове объявил режим два нуля – полная изоляция, и сидел, как мышка в норе. Мотивы мои объяснять надо?

– Нет, – покачал головой Виктор, хорошо представлявший ситуацию, сложившуюся тогда на Курорте. – А кто работал на Гряде?

Он уже понял, что людей этих давно нет в живых, и даже поверил Чулкову, что другого выхода у Лорда Директора не было, но…

«Вот именно, что Но!».

Чулков смерил его взглядом, зло усмехнулся и сказал:

– Не боись, Виктор Викентиевич, это не легионеры были, а если бы и легионеры? Знаешь, что там, в тех лабораториях, делалось?

– Ладно, Иван Никанорович, извините, – примирительно сказал Виктор. – Я вас внимательно слушаю.

– Вот и слушай. Контрактники там работали; правда, контракты у них были без права прекращения, но они об этом, когда на работу нанимались, не знали. Аханки, Виктор Викентиевич, все, как один, аханки, кроме нескольких наших людей в администрации. Да и где было еще взять ученых? Не на Земле и уж точно, что не на Той’йт. Аханки.

– И чем же вы их?

– А тебе это надо, Виктор? – Старик впервые назвал его по имени и внимательно следил за тем, как Виктор отреагирует.

«Систему отношений строит, – понял Виктор. – На вшивость проверяет».

– Не надо.

– Вот и правильно. Этот грех на мне, а тебе, Виктор Викентиевич, и своих хватает. Зачем душу лишним грузом обременять? Так вот, после того, как их не стало, осталось нас сто семь человек, включая меня. В основном старики администраторы, несколько ученых, экспертов, а оперативников всего девятнадцать душ. Патруль ушел спустя год, но мы еще полгода сидели в своей щели и не суетились. Кораблик у нас был. Один и маленький, но на сто семь человек – вполне. С собой в дорогу взяли самое ценное, но не много. Остальное там и лежит, на Курорте.

Старик снова помолчал, но, видимо, решив, что договор подписан и темнить смысла нет, добавил:

– Еще есть кое-что. Заначки на черный день. Орден, Виктор Викентиевич, не один день строился, так что директора не одну сотню лет распихивали нужное про запас. В основном по необитаемым мирам, по окраинам. А в свете ваших наполеоновских планов и общей технической отсталости Земли десяток-другой автоматических заводов и добывающих комплексов лишними не будут. И кораблики есть. Не много, всего двадцать три борта, но, как у нас с вами на Родине говорят, на безрыбье и рак – рыба. Согласны?

– Да, – кивнул Виктор.

Он и в самом деле был согласен. Визит Чулкова многое менял в их планах. Очень многое.

«А ведь я был прав», – понял он вдруг, вспомнив давний уже разговор у костра, произошедший сразу после коронации Лики.

Или боги Ахана, или их грозный земной Бог, но кто-то ворожил им так, что дух захватывало, когда он пытался представить себе вероятность происходивших на его глазах событий. Оно, конечно, удача сопутствует смелым, но, с другой стороны, сколько роялей в кустах может случиться в жизни одного, отдельно взятого, пусть и чертовски удачливого сукина сына? Сколько раз явление бога из машины может быть оправдано теорией вероятности?

– Мы просто обречены на победу, не правда ли, Иван Никанорович? – спросил он, улыбаясь.

И увидел, как загорелись глаза старика.

– Непременно, – ответил ему Чулков и снова потянулся за флягой.

Май-октябрь 2006

Примечания.

1.

Тхолан – 1. Столичная планета Аханской империи. 2. Город на одноименной планете – столица Аханской империи.

2.

Ратай – 1. Государство – Федерация Ратай. 2. Народ, населяющий Федерацию Ратай.

3.

ПКО – противокосмическая оборона.

4.

ЦПО – центр планетарной обороны.

5.

Че и Аче – букв. Она и Он.

6.

В Гвардейский корпус Аханской империи входят шесть гвардейских полков (три именных – Гарретские Стрелки, Мясники Лабруха, Тхоланское Городское Ополчение – и три номерных полка). По составу гвардейский полк равен корпусу спецназа, но его оснащение и уровень боевой подготовки выше.

7.

В Аханской империи три государствообразующих народа – аханки, гегх и иссинцы Аназдар – иссинский дворянский титул, соответствующий графскому; входит в так называемый большой круг аханской аристократии, или в круг записанных рубиновыми буквами.

8.

Чойя и Виктор привыкли обращаться друг к другу по боевым прозвищам (Чук и Гек), служившим им позывными во многих операциях, когда Чойя был командиром Гарретских Стрелков, а Виктор – его верком (первым заместителем). Гек – кинжальщик, «Ночной воин», нарицательное название опасного во всех отношениях человека. Чук – зубр.

9.

Самец, Медведь – верховное божество в триаде старших богов/богинь аханского пантеона.

10.

Айна-Ши-На – один/одна из трех старших богов/богинь аханского пантеона. Боги Верхнего неба имеют по аханской традиции двойную сущность, выступая, в зависимости от ситуации, то в своем мужском, то в женском воплощении.

11.

СПО – силы планетарной обороны.

12.

Башня – Железная Башня (имперская служба безопасности).

13.

Черная Гора дала название монашескому ордену приверженцев культа Быка. На Черной Горе 3000 лет назад был возведен первый монастырь ордена.

14.

Сча Кшачшаан – Посланник смерти, демон высшего ряда в аханской религии.

15.

Ойг – королевство Гегх, союзный член империи Ахан и одноименная планета.

16.

Атр – ныне вымерший крупный хищник семейства кошачьих (Западный Ахан). Для обозначения серий имперских крейсеров традиционно используют названия животных семейства кошачьих.

17.

Той'йт – колониальная планета, принадлежащая Аханской империи. Звезда – Тай'ййра. Население – той'йтши.

18.

Позвонки – прозвище членов политической организации «Становой Хребет».

19.

Гамба – виола да гамба, или сокращенно просто гамба, музыкальный инструмент, относящийся к семейству смычковых инструментов, популярный в ХV–ХVIII вв. Играли на нем, упирая в колено или держа между коленями, – отсюда и родовое название виола да гамба («ножная виола»), чтобы не смешивать с виолой да браччо («ручной виолой»), предшественницей скрипичного семейства.

20.

Стихи Е. Коненкина.

21.

Жью – принятое в аханской армии прозвище пилотов боевых машин планетарной обороны, награжденных налобной повязкой Гранд-Мастер (Ас). Желто-зеленые цвета повязки напомнили Виктору цвета формы в одном из петербургских учебных заведений на реке Фонтанке (в нем учился, например, юный Петя Чайковский) и стали источником для клички его учащихся – чижик-пыжик.

22.

Эйя – бог судьбы в западноаханском пантеоне богов, в своей мужской ипостаси обычно изображается держащим в вытянутой вперед правой руке венок из ландышей – символ успеха. Богиня Эйя (женская ипостась дуального образа) считается богиней успехов в любви и держит в левой руке венок из алых роз.

23.

Легатовы поля, Смертные поля – место крупнейшей битвы древности между аханками и гегх.

24.

Йцзо-Шцай – Утренняя Дева, одна из восемнадцати женских божеств любви в средневековом аханском пантеоне. Ныне ее имя используется как нежное, но уважительное обращение мужчины к женщине, с которой он состоит в любовной связи.

25.

Цшайя – 1. Богиня мести в древнем культе народа црой. 2. По немногочисленным аханским преданиям об истребленном народе црой, женщины-бойцы цшайя превосходили в бою всех, в том числе и лучших бойцов-аханок Чйёр. Цшайей была, по преданию, и принцесса Сцлафш.

26.

Шаис – зверь, очень похожий на земного тигра, но окрас шкуры у него черный.

27.

Камни (Черные Камни) – артефакты древней космической цивилизации.

28.

Ахан-Гал-ши – охотничий язык; один из трех официальных языков империи Ахан.

29.

Сцлафш. – Согласно традиции, во время Мятежа Львов (семнадцати из восемнадцати крупнейших феодалов королевства Ахан – Львов Ахана) все представители аханского королевского дома были убиты, и в живых осталась лишь принцесса Сцлафш. Потеряв власть в большинстве провинций страны и в столице, она с небольшой группой спутников укрылась в Туманных горах. Позже, в ходе кровопролитной гражданской войны ей удалось вернуть себе власть. Сцлафш правила королевством в течение восемнадцати лет, но коронована не была. Короновался лишь сын Сцлафш (его отцом считается Седой Лев – предводитель мятежа), ставший родоначальником императорской династии Ахана.

30.

Бивень – тактическое построение аханской тяжелой кавалерии.

31.

Вуспсу – полумифический народ предтеч империи Ахан.

32.

Атр – ныне вымерший крупный хищник семейства кошачьих, Западный Ахан.

33.

Гупилон – «разбрызгиватель святой воды», ироничное название для боевого цепа, бытовавшее в средневековой Англии.

34.

Зазар – историческая область в Южном Ахане, славившаяся в доимперский период производимым в ней оружием, прежде всего мечами и кинжалами.

35.

Буф, наруч, подбородник, панцирь – элементы рыцарского снаряжения, защищавшие плечо и предплечье, шею и грудь воина.

36.

Кора (инд.) – меч с изогнутым расширяющимся к концу клинком, общая длина от 60 см до 65 см. Рукоять имеет кольцевую гарду и навершие в виде чашки с резной головкой.

37.

Веритон – арбалетная стрела с винтовым оперением.

38.

Барбилон – стрела с зазубренным наконечником.

39.

Скорпион – вид боевого цепа, стальной шар (или несколько шаров меньшего диаметра) с шипами на относительно короткой цепи, прикрепленной к длинной рукояти.

40.

Хаумбергон – кольчужная рубашка, доходившая до колен, с рукавами и капюшоном, покрывавшим голову.

41.

В каждый данный момент времени – «в дни мира и в ночь войны» по определению гегх – региональные Круги воев (в городских и сельских коммунах) управлялись специально избранными вождями – кагой. Кагой всегда было пятеро, и орган, управлявший Кругом, назывался Пядь. Создание Великого Круга – Хойи – сопровождалось избранием Десницы, так называемых Первых Пяти, или просто Старших кагой. Десницу избирал Совет Великого Круга, состоящий из всех кагой всех региональных Кругов. Совет избирал также (но уже не большинством голосов, а единогласно) Ойна – Зовущего Зарю, бесспорного единоличного вождя Великого Круга, обладавшего правами диктатора. Десница выступала в этом случае как административный орган, тогда как Совет действовал в качестве совещательного органа.

42.

Шиис – западноаханский узкий прямолезвийный обоюдоострый меч с гибким клинком.

43.

Шацсайя, Дующая в спину – младшая богиня аханского пантеона богов; богиня рока.

44.

Вейг – стальной лук.

45.

Северное Ожерелье – союз семи торговых городов Малого Рога – залива на побережье Белого моря.

46.

Кулак – тактическая единица аханской рыцарской конницы. В Ахане различали неполный (три рыцаря), полный (5 рыцарей), большой (10 рыцарей) кулаки, и кулак Самца (20 рыцарей).

47.

Глефа – род древкового оружия, предшественница алебарды.

48.

Цаай – «жнущая божественный посев», «жница», «неумолимая», «хозяйка», младшая богиня аханского пантеона богов; считается хозяйкой Посмертных Полей.

49.

Шакал (западноаханский диалект).

50.

Ворон – Виктор, Дракон – Макс, Тигрица – Виктория. Здесь и далее Меш использует имена, взятые им из классификации человеческих типов придворного лекаря князей Сирш В'Шояша. В'Шояш. О природе человеческих характеров, связи между телесным сложением и душевным устройством и сути человеческого Я, природного и построенного.

51.

Бородач – Верховный бог в пантеоне богов народов союза Вайяр.

52.

Матерь – Верховное женское божество в пантеоне богов народов союза Вайяр, жена Бородача.

53.

УРИ – универсальный режущий инструмент: входит в комплект штурмового комплекса.

54.

Арамейский язык – язык арамеев, семитских племен, пришедших в Сирию и Северную Месопотамию с юга в конце I тысячелетия до н. э. На протяжении более чем полутора тысячелетий арамейский был одним из важнейших и наиболее распространенных языков Ближнего Востока.

55.

Менора – семисвечник, один из древнейших еврейских религиозных атрибутов и предметов исторической и культурной традиции; первое упоминание о меноре в Торе (Ветхом Завете) встречается при описании скинии Завета, сделанной мастером Бецалелем по повелению Всевышнего.

56.

Невель – арфа (ивр.).

57.

Ортодокс – в данном контексте правоверный еврей.

58.

Рав – раввин, также уважительное обращение к старшему по возрасту или просто уважаемому человеку (рав, реб).

59.

Гиди – сокращенное от Гидеон.

60.

Моше Рабейну – учитель наш Моше (Моисей) (ивр.).

61.

Реб – уважительное обращение к старшему по возрасту (от слова раввин, Рав – наставник) (идиш).

62.

Ешиботник – ученик еврейского религиозного училища – ешивы.

63.

Адмор (аббревиатура слов адонену морену ве-раббену: «господин, учитель и наставник наш», (ивр.) – обычно титул хасидских цадиков, т. е. глав религиозных групп.

64.

Гой – не еврей (ивр.).

65.

Цом – еврейский пост.

66.

Гаон (букв, «величие», «гордость», в современном иврите также «гений»). Начиная с позднего Средневековья, утратив значение официального титула, термин «гаон» стал применяться как почетный эпитет, отличающий выдающегося знатока и толкователя Закона.

67.

Магендовид – в дословном переводе с иврита – щит Давида.

68.

Меа Шаарим (или Шеарим) – дословно «сто врат» (ивр.); название района проживания ультрарелигиозных евреев в Иерусалиме.

69.

Дос – пренебрежительная кличка ультрарелигиозных евреев у самих евреев (ивр., идиш).

70.

Колель (букв. «охватывающий», ивр.) – небольшое высшее талмудическое учебное заведение типа ешивы, предназначенное (в отличие от обычных ешив) для женатых учащихся.

71.

Хазар лэ тшува – дословно «вернулся к ответу (ивр.), вернулся к вере».

72.

Хилони – нерелигиозный, букв, «светский» еврей (ивр.).

73.

Лохамей Исраэль – воины Израиля (ивр.).

74.

Шомрей байт – хранители (сторожа) Храма (ивр.).

75.

Коньяк «Леро» («Lheraud», Grande Champagne).

76.

Ирландский виски.

77.

Саерет маткаль («разведка Генерального штаба», подразделение 262) – ответственно за антитеррористические операции за рубежом (вне границ Израиля).

78.

Кагал (на иврите какал, букв, «община»), в широком смысле община, в более употребительном – форма ее самоуправления.

79.

Bruin cafe – «коричневое» кафе; заведения, напоминающие лондонские пабы.

80.

Альтернативная история (нем.).

81.

Муравьев Михаил Артемьевич (1880–1918) – левый эсер, подполковник Царской армии, с 13 июня 1918 года главнокомандующий войсками Восточного фронта. После левоэсеровского мятежа 1918 года в Москве Муравьев поднял мятеж в Симбирске. Убит при вооруженном сопротивлении аресту.

82.

Спитфаер – Supermarine SPITFIRE Mk.II – Mk.47, английский истребитель Второй мировой войны.

83.

Схипхол – аэропорт Амстердама.

84.

VSOP (Very Special Old Pale) – возраст коньяка не менее 4,5 лет.

85.

V.S. (Very Special) – возраст коньяка не менее 2,5 лет.

86.

Хава Альберштейн – израильская певица.

87.

Сцлогхжу – коронная провинция Аханской империи и одноименная планета.

88.

Анайша – ликующая (староаханский язык), титулование богинь, приобретшее со временем функцию обращения к даме в Высоком стиле.

89.

Танец Нья – эвфемизм, принятый в Высоком стиле для обозначения сексуальной близости.

90.

Койна – богиня (Высокий стиль).

91.

Фейтш – коронная провинция Аханской империи и одноименная планета.

92.

Сше – коронная провинция и одноименная планета в Аханской империи.

93.

Йяфт – коронная провинция и одноименная планета в Аханской империи.