Глава 4. Я попадаю в ТОП-10.

Несчастная любовь – украшение любой биографии. Александр Зорич

Стоило мне добраться до теплой койки, как мною овладела апатия. Я больше ничего не слышал и слушал. Никому не отвечал. Говорят, следующие двое суток в госпитальном отсеке «Корморана» я только и делал, что ел и спал. А выспавшись, снова наедался до отвала и укладывался дрыхнуть…

– Типичный травматический синдром! Вот увидишь, через несколько часов сменится маниакальной гиперактивностью!

– Да нет же, я тебе говорю! Это гипоактивность наступила как следствие стрессового перевозбуждения…

У моей койки шептались двое молодых интернов. Иногда к ним присоединялся доктор Леви – высокий худощавый человек с широкой лысиной, признаком большого ума.

Я делал вид, что никого не узнаю. Это давало мне преимущество – я мог не здороваться.

Моя «гипоактивность», впрочем, совершенно не мешала банде медиков использовать меня в качестве подопытной морской свинки – меня облепили датчиками, как рождественскую елку шарами. Но я не возражал. На самом деле я был настолько доволен жизнью (именно жизнью – тем, что жив!), что даже операцию на яйцах, наверное, перенес бы без ропота.

А вот от психосканирования я наотрез отказался. Правда, это было уже несколько дней спустя на нашей оперативной базе Декстра Порта.

Доктора «Корморана» настолько свыклись с моей молчаливостью, с моей прожорливостью и сонливостью, что когда я по прибытии на внутренний рейд Декстра Порты самостоятельно отстегнул все датчики, встал, надел комбинезон и довольно многословно поблагодарил их за заботу, они просто языки проглотили. От неожиданности. Интересно, они думали, что на Глокке я заразился болезнью Дауна?

Любезное предложение доктора Леви выдать мне направление в пехотный госпиталь я решительно отверг. Не надо было мне их «одолжений». Сачковать службу в мои планы не входило.

– Ну, как хотите, – прогнусавил интерн по имени Виктор. Он явно не понимал, отчего я так рвусь в бой.

– Тогда счастливого пути, – пробормотал доктор Леви, озадаченно чухая лысину. – Я, между прочим, слышал, что вас, молодой человек, представили к награде. К «Огненному Кресту». Как спасшего командира отделения и ребенка.

Я тоже это слышал. От Зага, который приходил меня навестить. Но я сделал вид, что удивлен.

– Кстати, а что с тем ребенком, которого я спас?

– Мы благополучно открыли капсулу теплой гибернации.

– И что?

– Ничего. В смысле, оказался здоровым, жизнеспособным…

– …мальчиком?

– Девочкой.

– А родители нашлись? Вы уже связались? Выяснили? – не отставал я.

– Ну… – замялся Виктор, – я, конечно, делал запрос. Но пока никакой информации нет. Детей с соответствующей ДНК-матрицей в базе данных Копей Даунинга не значится. Впрочем, это ни о чем не говорит. Скорее всего информация, которая была мне доступна, уже устарела. Может быть, родители вместе с ребенком прибыли на Глокк незадолго до катастрофы. Их, как положено, зарегистрировали, только данные не успели покинуть информационную систему Копей. Вы же знаете, как это бывает… Кроверны сбили спутники протокола или еще что-нибудь в этом духе…

– Ну дела… – Я, честно говоря, опешил.

– Но вы не волнуйтесь, молодой человек, – увещевал меня доктор Леви. – Думаю, на базе в два счета разберутся. У них и средства имеются, и каналы связи получше…

Чувствовалось, что судьба ребенка тут мало кого волнует. Про себя я такого сказать не мог. После стрекошвеек, после вод из поднебесья этот ребенок, то есть эта девочка… в общем, я даже немного разозлился.

– И что с ней теперь будет?

– С кем?

– Ну… с девочкой?

– Обычным порядком. Отправим ее в госпиталь флота. А там пусть разбираются… Там у них есть специалисты. Должны быть.

– То есть вы ее просто с рук спихнете – и все?!

– А вы, молодой человек, предлагаете мне ее здесь оставить? – с издевкой спросил доктор Леви. – Может быть, мне ее выкормить собственной грудью?

Я потупился. Он, конечно, был прав. С обычной точки зрения.

– Знаете, тогда давайте мне. Я хочу сам отнести ее в госпиталь, – постановил я.

Все трое театрально вылупились на меня, будто я предлагал им прямо так, прямо тут заняться групповым сексом.

– Какие-то проблемы? – переспросил я.

– Любые проблемы. Какие только скажете, – изрек доктор Леви. У него даже лысина покраснела. От работы мысли. – Начнем с того, что это воспрещается уставом Медицинской Службы.

– Что именно воспрещается?

– Передача детей посторонним лицам.

– «Посторонним лицам»? – взвился я. – Да если бы не я, малышка сейчас дрейфовала бы в своей капсуле по лабиринтам Копей Даунинга наподобие брошенной подводной лодки. Капсула, рассчитанная на сто восемь часов, уже прекратила бы работать, а даже если бы не прекратила… Кто ее нянчил бы? Кроверны? А может, меоравиоли?

– Да разве ж я спорю… – отозвался доктор Леви. – Но ведь устав есть устав… Вы – постороннее лицо. Вы не родственник, не опекун…

– А откуда вы знаете, что я не родственник?! Вы ведь даже имени ее не знаете!

– Да что вы так кипятитесь, молодой человек?

– Потому что я чуть не сдох там, на Глокке, из-за этой девчонки. Я носил ее на животе, как беременный, когда в меня стреляли из всего, что стреляет! Я чуть не погиб при старте нашего катера, тоже из-за нее. И я хочу знать, что с ней будет! Мне необходимо знать, что я не напрасно рвал свою задницу, чтобы вылезти из той мясорубки! Я хочу знать хотя бы, как ее зовут!

– Если это станет известно, вам непременно сообщат, – вставил словцо второй интерн.

Я покраснел и медленно сжал кулаки. Больше всего мне хотелось залепить этому молодцу в лоб. Чтоб знал, как умничать. А потом и доктору, чтобы меньше думал про устав.

Доктор Леви быстро понял, чем пахнет.

– Хорошо. Будь по-вашему. Пусть на моей совести будет значиться лишнее нарушение устава, – сказал он и добавил: – Виктор, принесите девочку.

Так я и вышел в холл Третьего терминала космопорта – с девчонкой на руках.

Доктора напялили на нее ушитый серебристый комбинезон самого маленького размера, какой смогли найти. Такие, слыхивал, держат на кораблях Космофлота для хурманчей. Ну, по-любому ее маленькое тельце болталось в этом комбинезоне, как палец в кармане пальто. Зато на плече комбинезончика красовалась крохотная надпись «Корморан».

Девчонка лопотала что-то невнятное и жадно смотрела по сторонам своими лучезарными васильковыми глазами, то и дело норовя ухватить меня за ухо. В тот момент, когда единственной выжившей обитательнице Копей Даунинга удалось осуществить свою маленькую мечту, на меня насели репортеры…

– Немедленно снимай! Посмотри, какой кадр! Солдат со спасенным ребенком!

– Это вы – Сергей ван Гримм?

– Не могли бы вы посадить ребенка на правую руку? Чтобы было видно ваше лицо?

– Что вы думаете о боеспособности армии Содружества после катастрофы на планете Глокк?

– Скажите, сколько щупалец у настоящего кроверна?

– Считаете ли вы себя героем?

Поначалу я пытался отвечать по существу…

Потом я пытался отвечать кратко…

В конце я пытался просто что-то отвечать…

Но когда моя девчонка начала тихонько хныкать, испугавшись этих информационных гогов с магогами, я довольно беспардонно растолкал говорливых долбодятлов и надушенных пигалиц локтями и пошел своей дорогой.

Отойдя на безопасное расстояние, я обернулся.

Чен Молчун как раз выходил из свинцового капонира службы биоконтроля. Естественно, весь этот беспрерывно болтающий муравейник двинулся к нему, старательно вытягивая навстречу новому герою щупальца трехмерных сканеров.

– Кажется, они не на того нарвались, а, красавица? – спросил я у моей девчонки, указывая головой в сторону Чена. Я был совершенно уверен в том, что уж кто-кто, а Чен не скажет им ни одного слова.

Ребенок, словно бы понимая, о чем я, ясноглазо улыбнулся и проагукал мне что-то на своем младенческом диалекте интерлингвы.

В госпиталь флота я, конечно, не пошел – пусть там лечатся эти флаинг-придурки.

А пошел я в свой родной, пехотный госпиталь. И хотя моя девчонка вроде бы к пехоте не относилась, я чувствовал, что там ей будет лучше.

– Меня зовут Аля Лаура Омаи. Меня назначили лидер-врачом вашей девочки. Я только что прочла ее файл с «Корморана». Конечно, я постараюсь сделать все, от меня зависящее, чтобы побыстрее отыскать ее родителей или хотя бы дальних родственников. А до выяснения личности она будет находиться в «желтом» отделении под моим присмотром.

– А если личность так и не выяснится?

– Не может этого быть! Думаю, к завтрашнему утру мы будем знать о ней все.

– Значит, мне можно будет завтра утром зайти?

– Конечно, можно. А сейчас, уважаемый господин…

– …Серж. Серж ван Гримм, – подсказал я, пожирая ее глазами.

– Да-да, господин ван Гримм. А сейчас я должна вернуться к исполнению своих прямых обязанностей.

– А можно я еще сегодня вечером заскочу? Может, что-то уже выяснится?

– Если это так для вас принципиально – заходите, – бросила уже на ходу Аля Лаура.

Она ушла, а я остался стоять у входа в приемное отделение. Истукан истуканом. Таких красивых женщин я видел раньше только по видеокубу. А вживую – никогда.

Волосы до плеч, чудо из густого солнечного цвета.

Каштановые брови – как две норовистых кометы.

Даже не намекающие на чувственность губы. Губы, равнодушные к поцелуям.

Взгляд сразу в душу.

От такого взгляда, я думаю, млеют даже киборги. Вот что это за взгляд.

Походка доктора Али Лауры Омаи была быстрой, подлетающей, пластичной. Я буквально слизывал взглядом ее тень, бежавшую за ней по больничному коридору.

Мне хотелось расхохотаться. Или заплакать. Или застрелиться тут же, от невозможности преодолеть разделявший нас стеклянный барьерчик.

То есть физически я-то мог перескочить через этот барьерчик. Или, например, разбить стекло.

Но я совершенно твердо знал: это не приблизит меня к Але Лауре Омаи ни на сантиметр. Я вспомнил плешивого доктора Леви. Какими все-таки разными бывают доктора!

В душе у меня все перевернулось. Мне даже начало казаться, что весь этот Глокк – не впустую. Пройти через ад было необходимо, чтобы в конце концов оказаться в приемном отделении.

На негнущихся ногах я вышел из госпиталя. И сразу же попал в железные лапы к нашим особистам…

Эти сволочи хотели знать все. Как любил напевать мой папа, монстр военной инженерии,

From my first cigarette Till my last dying day.

Пожалуй, офицеры Особого отдела были даже хуже журналистов.

– Где и при каких обстоятельствах вы познакомились с человеком, выдававшим себя за Чаку Дюмулье?

– На каком основании сержант Гусак передал вам командование взводом?

– На чем основывается ваша уверенность в том, что вы ранили кроверна?

– Как именно вам удалось достичь пехотного катера?

– Не кажется ли вам странным повышенный коэффициент выживаемости вашего взвода?

Те же дурацкие вопросы. Только, в отличие от щелкоперов, растолкать особистов локтями мне не светило…

Когда я наконец выбрался на волю из кабинета капитана Арагве, меблированного в лучших традициях школы «пустого дизайна», была уже глубокая ночь. Навстречу мне топали рабочие третьей смены с красными от привычки к кофеиновой инъекции глазами.

Вроде любому нормальному человеку на моем месте было бы ясно: нужно идти в родную казарму и делать бай-бай. Но, видно, от нормального человека во мне осталось после Глокка всего ничего.

Итак, я снова отправился в пехотный госпиталь.

– Доктор Омаи? – спросил меня дежурный медбрат, сдерживая зевок. – Она в «желтой» палате. Ночное дежурство. Но туда нельзя! Там рядом операционный блок!

– Так будьте добры вызвать ее сюда!

– Не имею права. Ее приемные часы окончились. А дежурство началось. Она не имеет права покидать палату еще три часа.

– Что же мне делать?

– Ждать утра. Пока у нее снова начнется приемное время.

– А во сколько оно начнется?

– В двенадцать по местному.

– Ничего себе!

– Если хотите – можно здесь, на креслах прикорнуть. – У медбрата буквально слипались глаза; он и сам был не прочь «прикорнуть».

– Уж лучше тогда в казарму.

– Ну, мое дело предложить, – пожал плечами медбрат.

– Послушайте, – снова завел волынку я, щурясь от света ламп-бактериофагов. – Я Серж ван Гримм. Мне срочно нужно увидеться с доктором Омаи. Я тут кое-что узнал про найденыша, ребенка с планеты Глокк…

– Ван Гримм? Серж ван Гримм? – Сонливость медбрата как рукой сняло. Он заулыбался во всю пасть и даже вскочил с места. – Как я вас сразу не узнал? Я ж полчаса назад видел вас по кубику! Вы у нас теперь топ-десять недели! Господи, как я рад! Наш парень, простой пехотинец – и в «Глобальных Вестях»! Скажите, могу ли я вам чем-нибудь помочь?

Я понял, что нужно срочно осваивать роль героя, не то – прощай Аля Лаура! Если бы я знал, какую службу сослужит мне эта «роль героя»!

– Спасибо тебе, дружище, – прочувствованно сказал я. – А вообще, мне действительно требуется помощь.

– С превеликим удовольствием!

– Пропусти меня в «желтую» палату, – попросил я, доверительно подмигивая.

По настоянию братишки я посетил стерилизационный лучевой душ. Лишь после него, заручившись моим честным-пречестным словом, что я не буду никуда заходить по дороге, парень разблокировал стеклянную дверь в коридор, ведущий в ту самую «желтую» палату, и пожелал мне удачи.

Честно говоря, когда я шел по коридору, мое сердце стучало так, как не стучало, наверное, и в аварийном контуре Копей Даунинга.

Наконец, вот она, дверь. Я открываю ее. Вхожу.

Освещенный тусклым, канареечно-желтым светом с выраженным биостимулирующим эффектом зал. В зале – спящие дети. Кое над кем – купол. Кое-кто дрыхнет по-обычному, крепко обнявшись с плюшевым медведем.

Все сплошь – эвакуанты, ясное дело. Откуда бы еще взяться детям в пехотном госпитале, где до войны с кровернами место было только взрослым долбодятлам?

Вывезенные на десантных транспортах из-под удара кровернов. Спасенные во время контрударов вроде нашего. Не все ведь операции были такими провальными…

Найденные, в конце концов, на борту терпящих бедствие коммерческих звездолетов. Впрочем, нет, заговариваюсь. «Космические» найденыши обычно попадали под юрисдикцию Космофлота.

Где-то среди этих несчастных (и все равно чертовски счастливых – спаслись ведь все-таки!) ребятишек – моя девчонка.

А за стеклянным столиком у входа в палату сидит, то есть, скорее, лежит… Аля Лаура Омаи.

Ее правая щека покоилась на мануальном интерфейсе нейрокомпьютера. Золотые волосы тревожно разметались по плечам.

Меня невольно передернуло. Военно-полевой рефлекс: лежащий в необычной позе человек после Глокка в самую последнюю очередь ассоциируется со спящим…

Но прошла секунда, и я просто-таки залюбовался. Спящая Аля Лаура была такой привлекательной!

Ее длинные, густые каштановые ресницы безмятежно отдыхали на щеках, усыпанных веснушками. И как я умудрился не заметить этих одуванчиковых полей на щечках доктора Омаи, когда беседовал с ней днем?

Итак, доктор Омаи заснула на рабочем месте. Крадучись, я приблизился к столу и очень тихо встал рядом.

Размеренное, как прибой, дыхание. Я невольно заслушался.

Пожалуй, я простоял так минут десять, пока сообразил, что на столе находится нечто очень неожиданное.

Чашка с остывшим индюшачьим бульоном. Плитка минус-калорийного шоколада с обгрызенным краем на пластиковой тарелке. Карликовая орхидея, цветущая черными туфельками с оранжевыми стелечками, в гидропонной мензурке.

Да я поначалу глазам своим не поверил – белые, длинные пальцы девушки с коротко обрезанными розовыми ногтями покоились на корешке толстенной книги, раскрытой на середине и положенной корешком вверх!

Да, это была книга! Самая настоящая бумажная книга!

Странно было наблюдать эту музейную штуку в наше просвещенное время, когда каждый третий житель Содружества вообще не умеет читать (а остальные читают в основном только этикетки, если есть охота сэкономить на товарах в говорящей упаковке), на самом обычном столе. Это было как арбалет какой-нибудь приметить у сержанта линейной пехоты!

К счастью, я относился к двум третям «условно грамотных» граждан Содружества. Я медленно прочел название: «Человек без свойств». И фамилию автора: «Роберт Музиль».

Хотя на меня никто и не смотрел, мои щеки как по команде запунцовели.

Ни фамилия автора, ни название не говорили мне ровным счетом ничего. Вдобавок книга была не на интерлингве, как я привык. А на… немецком. Если бы мой отец не был голландцем, я бы вообще хрена с два понял, что там написано…

Ай да баран я! Ай да лох! А еще нос деру в компании Зага Дакоты…

Не знаю, до каких глубин самоуничижения я бы дошел в своем психоанализе, если б доктор Омаи вдруг не пошевелилась.

Я вздрогнул и уставился на нее, ожидая пробуждения. Впрочем, не знаю, чего в моем взгляде было больше – желания, чтобы она проснулась, или страха, что она действительно сейчас проснется.

Но Аля Лаура лишь тихонько застонала во сне и переложила голову с правой щеки на левую. Бугорки между клавиатурными сенсорами (их делали специально для того, чтобы могли печатать слепые и осязательно-ориентированные негуманоиды) отпечатались на щеке доктора Омаи дюжиной розовых шашечек.

Это было ужасно трогательно. До такой степени трогательно, что я до крови закусил нижнюю губу. Смесь тоски, желания и растерянности, забурлившая в моей душе, была невыносимо едкой.

В ту же секунду я принял решение: немедленно уйти. Поскольку сама мысль о том, чтобы разбудить сейчас Алю Лауру, показалась мне кощунственной.

А через четыре часа я снова сидел в кабинете капитана Арагве. На казенном языке все это называлось «доуточнением хода операции по субъективным данным».

– Кому именно пришла в голову идея использовать гравилафет в качестве транспортного средства?

– Почему вы называете «случайным» свой интерес к морозильной камере, где был найден ребенок?

– В отчете флаинг-офицера с фрегата «Корморан» говорится, что, когда вы вышли из катера, ваш комбинезон был мокрым. Почему?

И так далее, и в том же духе, чтоб они все передохли!

Если без эмоций, то особистов, как и всякую Божью тварь, можно было понять. Не так-то много нас, пехтуры, осталось в живых после Глокка.

С другой стороны, разве из этого следует, что я должен сканать в этом унылом кабинете, отвечая на двухсотый за сутки вопрос?

Я был настолько зол, что выложил капитану Арагве все, что думал.

– Не ожидал, что уровень сознательности наших рядовых настолько низок, – выдал мне на это капитан, демагог чертов. – А ведь вас еще к «Огненному Кресту» представили!

– Не понимаю, сениор, при чем здесь одно к другому, – буркнул я.

Капитан, видимо, тоже не понимал. Поэтому постарался перевести разговор на другую тему. Разве что интонация осталась укоряющей.

– В таких архаических методах, как прямой опрос, не было бы никакой необходимости, ван Гримм, если бы вы дали свое согласие…

– …на психосканирование, – с ехидцей подсказал я.

– Совершенно верно!

– Только, сениор, я его не дам.

– Почему?

– Потому что шесть месяцев назад мне уже делали психосканирование, сениор. После того, как Эсквемелин превратился в заповедник скатов… А я свой мозг не на свалке нашел. Сканировать представителя расы Т чаще одного раза в три года запрещено Медицинской Службой.

– Я не знал, что на Эсквемелине вы…

– Это ложь, сениор. Эта информация проходит в моем личном деле под грифом «Важно». Вы обязаны были прочитать хотя бы раздел «Важно» перед тем, как приступить к беседам со мной.

Капитан Арагве сидел напротив меня и флегматично двигал желваками. Как и всякий самоуверенный человек, он не любил, когда его уличают во лжи. Особенно когда уличитель – гораздо ниже по званию…

– Вы свободны, – наконец выдавил он.

Я вышел из кабинета Арагве, не испытывая никакого раскаяния. Хотя если бы я тогда знал, что нажил себе врага, то, наверное, раскаялся бы.

Вообще говоря, до Глокка я никогда бы не решился сказать капитану «это ложь, сениор!». Но после аварийного контура… После контура я был готов обложить матом хоть адмирала.

Что же до психосканирования, так от одной мысли о нем меня тянуло блевать. И вообще, я заметил, чем более высокого ранга перед тобой персона, тем больше у нее охоты залезть в твои мозги по самые локти. А вот дудки! Нет моего согласия – и никогда не будет!

А может, я был таким смелым потому, что знал – скоро я снова увижу Алю Лауру Омаи.

– К сожалению, ничего нового о вашей девочке мне узнать не удалось, – сообщила Аля Лаура. Личико у нее было невыспавшееся и, наверное, поэтому казалось строгим.

– Что же делать? Может быть, направите запрос еще куда-нибудь? – не отставал я.

– Честно говоря, даже не знаю куда. По-моему, нам нужно остановить поиски на какое-то время. Это все равно что биться головой о стену. Я направила детальный запрос в Бюро Розыска. Но оттуда ответят не раньше, чем через неделю. Из-за этих проклятых кровернов у них работы невпроворот. Все ищут всех!

– Что ж, выходит, моя девочка неделю будет безымянной?

– Знаете…

– …Серж, – подсказал я. Ну когда она запомнит мое имя?

– Да-да, Серж… Если вас это смущает, вы можете пока назвать ее сами. Мне и самой не нравится звать ее IL-RR-67.

– Что это за имя такое? – скривился я.

– Это просто внутренние аббревиатуры, они говорят об отсутствии сложных имплантатов, о типе обмена веществ и реакции на инфрабиотики, а 67 – это так называемый индекс здоровья по стобалльной педиатрической шкале. Помимо этого, было бы нелишним присвоить ей индекс UP.

– Индекс?

– Этот индекс означает, что девочка ультрапсихосенситивна. Интенсивность излучений ее мозга во много раз превышает средний показатель не только для детей, но и для взрослых.

– Это значит, умная девчонка будет, когда вырастет, да? – предположил я.

– И умная тоже, – увлеченно откликнулась Аля Лаура. – Понимаете, очень редко случается встретить такое пси-поле у гуманоида. Единственное, что меня останавливает, это моя совесть. Если ей действительно присвоить этот индекс, ее тут же поставят на особый учет. Поскольку таких детей, как, впрочем, и взрослых, очень мало. Боюсь, нашу малышку просто затаскают по всяким лабораториям – будут исследовать, что к чему. Вы же знаете эти басни про эсперов?

– Слыхал краем уха. Но, честно говоря, я в них не очень-то верю.

– Я тоже, в том-то все и дело. Но поиском эсперов, особенно после начала конфликта с кровернами, заняты очень высокие инстанции. – При упоминании «инстанций» выражение лица Али Лауры стало по-детски беспомощным. – В общем, девочку жалко. А наука и без нее переживет. Так что лучше бы ей зваться просто IL-RR-67 – без всяких добавочек.

– Все равно ерунда какая-то. Человека должны звать по-человечески. А потом, если выяснится ее настоящее имя, мы это просто вычеркнем. Так же?

– И что же вы предлагаете?

– Северина. Северина ван Гримм… – выпалил я.

Я принял это решение еще по пути в госпиталь – мне как раз вспомнился наш «откровенный» разговор с молодчиной Загом на борту катера. Должна же быть в моей реальной жизни хоть одна Северина?!

– Неплохой выбор. Я бы даже сказала – с большим вкусом!

Я с замиранием сердца отметил, что впервые за все время нашего знакомства она посмотрела на меня с одобрением. Это прибавило мне смелости.

– Может, выпьем чего-нибудь? Я имею в виду, бульона? Или, может, горячего вишневого сока?

– Знаете, это неплохая идея, – ответила Аля Лаура.

У меня от неожиданности отвисла челюсть. Я не мог понять, чем заслужил такой подарок судьбы.

– У меня есть десять свободных минут, дорогой…

– …Серж.

Мы сидели в пропахшем медикаментами кафетерии госпиталя.

Рядом со мной дымилась чашка бульона. Рядом с ней – чашка чаю. Меня удивил ее выбор. Ну кто сейчас пьет чай? Едва ли можно найти напиток, столь же неактуальный… Впрочем, с книгой на ее столике это гармонировало. И даже очень.

Невдалеке от нас вещал видеокуб. Он был повернут к нам аналитическим каналом новостей.

В иное время я не упустил бы случая попялиться. Но в обществе Али Лауры мне даже в голову это не пришло! В отличие от доморощенной «аналитики», посмотреть на такую красавицу можно было отнюдь не каждый день.

А вот Аля Лаура тут же влипла – она даже не смотрела на вазочку с солеными крекерами, из которой ее проворные пальцы таскали и таскали. Приходилось признать, что о моем обществе она не очень высокого мнения.

Не успел я отхлебнуть из своей чашки, как Аля Лаура всплеснула руками:

– Не могу поверить! Там же вас показывают! И IL‑RR-67! То есть Северину!

Я нехотя оторвался от созерцания веснушек на ее точеном носике и повернул голову в сторону видеокуба.

– …Вчера днем мы встретили нашего героя в космопорту Декстра Порта. Он показался нам немного рассеянным… – отчитывалась журналистка с переливающимися волосами, та самая, вчерашняя.

А потом снова показали меня.

Никогда не думал, что лицо мое настолько же далеко от симпатичного, насколько и от интеллектуального. Что нос у меня такой неровный, а лицо такое отечное. Что небритость смотрится на экране так омерзительно…

О ужас! Моя нижняя губа была выпячена вперед, а мою прическу в учебке наверняка назвали бы «ураганом в веганской сельве». Я что, причесаться забыл?

Мой комбинезон показался мятым и грязным. Но он ведь был чистым? Неужели эти гады в новостях чего-то там нацифрили-нахимичили?

В довершение всего оказалось, что моя девчонка самозабвенно дергает меня за ухо! Да уж, вид у меня и впрямь был «рассеянный» до комического. Форменный клоун! Но самое ужасное началось потом.

– Это правда, что ваш батальон погиб в полном составе?

– А-а… Да… нет… Это фигня какая-то… То, что вы говорите… Конечно, нет! То есть погибли почти все… Но чтобы уж в полном составе… Не-е… Ерунда… Я не знаю… Наверняка кто-нибудь выжил…

Я не узнавал своего голоса. Он был хриплым, низким, каким-то вязким, с пролетарской протяжкой. Это был голос настоящего тупого вояки. Настолько тупого, что даже не смешно. Настолько тупого, что даже слово «бравый» к нему не подходит…

– Как вам удалось найти ребенка на огромной территории Копей Даунинга? – спросила журналистка, и камера взяла крупным планом улыбающуюся мордашку Северины.

– Знаете, как оно бывает… Просто открыл холодильник… а там в морозилке она лежала…

– Ну вот, дорогие мои зрители. Улыбнемся же вместе с героем недели, рядовым второго класса Сержем ван Гриммом! А теперь – новости из системы Пелопоннес-K.

Замельтешил новый сюжет. Я молча лакал свой бульон и злился – проклятым журналистам удалось сделать из меня полного олигофрена. Наверное, таким и должен быть, по их мнению, «герой недели»…

Конечно, на телезвезду я не тянул, как ни крути. Но я точно помнил: прежде чем сказать про холодильник, я более или менее сносно объяснил, где этот холодильник стоял.

Но этим гадам не нужно было моих объяснений. Не нужно было никакой «информации».

Им требовалось сделать топ-десять, защитника Содружества, готового пожертвовать всем, чем надо, ради того, что надо… Только как объяснить все это Але Лауре?

– Это что, правда про холодильник? – как-то неприязненно спросила Аля Лаура после долгой паузы.

– Ну… до какой-то степени правда… – Я покраснел до корней волос.

– Что ж, очень занятно…

И тут удача совсем меня покинула. Моя красавица увидела кого-то у дальнего входа в кафетерий и приветственно замахала ему рукой.

Я присмотрелся.

В ответ Але Лауре сигналил мужчина в форме сквад-мастера бронетанковых войск, высоченный обладатель квадратной челюсти и новомодных тонких усиков.

Мое сердце наполнилось черным ядом ревности.

– Знаете, уважаемый…

– …Серж…

– Ах да, Серж! Мне, пожалуй, пора. – С этими словами Аля Лаура вскочила с места.

– Послушайте, Аля Лаура, я хотел пригласить вас… – заторопился я. Со всей мыслимой нежностью я пытался удержать ее за локоть, облеченный в рукав лилового пиджачка.

– Об этом не может быть и речи, – строго сказала Аля Лаура и выдернула свой локоток из моих ласковых клешней.

– Но можно я тогда зайду вечером? Справиться про ребенка… Про Северину?

– Вся необходимая информация будет у дежурного медбрата, – отчеканила Аля Лаура. – Если вы мне понадобитесь, я сразу свяжусь в вами…

– Но, может быть, завтра вечером? Мой товарищ, его зовут Заг, говорил, что в варьете новая программа… – не унимался я.

Аля Лаура сверкнула своими бездонными голубыми глазами и воззрилась на меня с такой серьезностью, что я невольно поежился.

– Буду с вами откровенной, Серж. У вас нет никаких шансов. Совершенно никаких.

Вот это была новость так новость…