Когти тигра.

ОТ АВТОРА.

Книга эта состоит из трех повестей о моих друзьях — военных моряках: разведчиках, минерах и связистах.

Начав войну трудной осенью 1941 года на Западном фронте под Москвой, мне посчастливилось быть свидетелем всесокрушающей победы нашей Советской Армии и нашего Военно-Морского Флота на Дунае, в центре Европы, весной 1945 года.

С этой победы, о которой рассказано в повести «Предела нет», я и решил начать свою книгу. Ничто не в силах было остановить неотвратимо развертывавшуюся пружину наступления. Ничто не в силах было сломить или согнуть дух советского воина — даже злая химия, воплощенная в таинственной «формуле страха». Патриотический порыв и отвага неизменно побеждают страх!

От души благодарю гвардии майора запаса В. И. Васильева, бывшего командира отдельного дивизиона самоходных орудий, и инженер-капитана 1-го ранга В. А. Калганова, которые поделились со мной своими воспоминаниями, давали по ходу работы ценные советы и, наконец, внимательно просмотрели рукопись.

Вторая повесть в сборнике, «Когти тигра», по преимуществу документальна. В основу ее положена история двух подвигов, совершенных выдающимся минером— Народным Героем Югославии контр-адмиралом Г. Н. Охрименко. Впервые подвиги эти были описаны мною и покойным К. Г. Баштанником, бывшим начальником походного штаба бригады траления, которой командовал Григорий Охрименко на Дунае, а затем опубликованы нами в десяти очерках, напечатанных последовательно в газете «Красный флот» в конце 1945 и в начале 1946 года. Впоследствии, приступив к работе над повестью, я, с помощью ее героя, тщательно выверил каждую деталь и внес много новых важных дополнений, за что выражаю контр-адмиралу Г, Н. Охрименко свою глубокую благодарность.

Третья повесть, «Бухта Потаенная» посвящена североморцам — связистам береговых постов службы наблюдения и связи, о малозаметном, но героическом ратном труде, которых до сих пор непростительно мало писали. Им приходилось сражаться на два фронта: против гитлеровцев и против враждебной стихии Арктики. В условиях, когда связисты одного из постов очутились, по существу, в положении заполярных Робинзонов, даже такая, казалось бы, заурядная вещь, как строительство дома, уже превращалась в приключение.

На Северном флоте я побывал осенью 1943 года, то есть спустя год после дерзкого пиратского набега «Адмирала Шеера» с эскортом подлодок в Карское море. Поэтому я не решился бы писать повесть «Бухта Потаенная», если бы не бесценная помощь военных моряков, которые рассказали мне то, о чем я не знал и не мог знать. Большинство из них также взяло на себя труд придирчиво прочесть и рукопись.

Приношу за это сердечную благодарность адмиралу В. Н. Алексееву, вице-адмиралу Г. Г. Толстолуцкому, капитану 1-го ранга С. Ф. Житецкому, капитану 1-го ранга В. Т. Ткачу, капитану 2-го ранга Н. С. Серебряному, мичманам запаса, бывшим начальникам постов службы наблюдения и связи, Б. И. Быкову и А. Г. Максимову.

Если мои юные читатели, прочтя эти три повести, еще больше полюбят наш героический, победоносный Военно-Морской Флот, я буду считать, что выполнил свою задачу.

ПРЕДЕЛА НЕТ.

Здесь нужно, чтоб душа твоя была тверда! Данте. Ад, песнь третья.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

1. Последний день войны.

«Как острие копья!».

Разговор вполголоса над картой:

— Войдите в прорыв как острие копья! Двигайтесь по шоссе стремительно и без оглядки. Не тратьте время на расширение прорыва. Это сделают танковые части, следующие за вами.

— Понял, товарищ генерал.

— Задача ваша — проникнуть как можно глубже в немецкий тыл, ломая, расшатывая его своим дивизионом. Поэтому вперед, и только вперед!

— Ясно.

— Но это не все. Полчаса назад звонили из штаба флотилии. Их разведчик находится в тылу противника. Доносит, что в одном из населенных пунктов западнее Штернбурга обнаружен сверхсекретный военный объект чрезвычайной важности.

— Название этого пункта?

— Оно заканчивается на «шен» или «шин» — это все, что удалось расслышать. Под конец приема, по словам радистов, возникли помехи. Повторяю: объект расположен западнее Штернбурга, в стороне от шоссе. Записали? Учитывая сопротивление противника, сомнительно, чтобы вам удалось пройти так далеко. Тем не менее ставлю перед вами две дополнительные задачи: захватить секретный объект, воспрепятствовать его уничтожению противником. В случае невозможности — выяснить, что это был за объект, для чего во что бы то ни стало найти нашего разведчика. Его шифр-пароль — ЮКШС. Условное имя — Тезка.

Один из собеседников разогнулся над картой, одернул на себе китель.

— Разрешите выполнять, товарищ генерал?..

«Погода будет безоблачной…».

«Днем 8 мая 1945 года на всем пространстве Остмарка[1] от Гроссзигхартса до Эйзенкаппеля погода будет безоблачной, очень теплой. Ветер — ноль баллов».

Прогноз немецких синоптиков.

Потоки двинулись на запад.

Восьмого мая на рассвете воздух над Австрией качнулся от залпа тысяч советских орудий.

Если бы космонавты в то время уже летали вокруг «шарика», им с высоты полутораста или двухсот километров, наверное, представилось бы, что в Европе, там, внизу, произошло одновременно извержение нескольких вулканов. Тучи клубящегося черного дыма, время от времени прорезаемые огненными взблесками, медленно поползли на запад.

В тот день еще действовали «вулкан» в Чехословакии, вблизи Праги, «вулкан» в Южной Германии и «вулкан» в Австрии.

По австрийской земле текли, обгоняя друг друга, потоки лавы — наши наступающие войска. Не ослабляя ни на миг всесокрушающей ударной силы, потоки эти по пути распадались на ручьи и ручейки.

Попробуем же проследить с вами движение одного из таких сравнительно узких — в ширину шоссе — ручейков. Направление его известно: на Штернбург и, как вы помните, немного в сторону от магистрального шоссе…

Часы и минуты.

(Из письма бывшего командира отдельного гвардейского дивизиона самоходных орудий бывшему командиру отряда разведки Краснознаменной Дунайской флотилии).

«…Конечно, приходится пожалеть, что в ходе наступательных боев Вы были ранены и не смогли участвовать в завершающей операции в канун Победы. Понимаю, как важна для Вас малейшая подробность, касающаяся этого Вашего разведчика. Действительно, я был, по-видимому, последним человеком (не считая работников нашего штаба и врачей госпиталя), который видел его и говорил с ним.

С охотой откликаясь на Вашу просьбу, попытаюсь восстановить в памяти по часам и минутам все события на шоссе Санкт-Пельтен — Линц в этот удивительный, незабываемый день 8 мая 1945 года.

Выполняя поставленную командованием задачу, мой отдельный гвардейский дивизион в составе семи самоходных орудий СУ-76, одного танка Т-34, одного трофейного танка «пантера», четырех трофейных бронетранспортеров и нескольких трофейных же самоходок и зенитных орудий выступил на рассвете из города Санкт-Пельтен, где занимал рубеж на танкоопасном направлении.

В 5:25 фронт противника был прорван, и мы вошли в прорыв.

Усилив темп огня, дивизион устремился к переправе через реку Пилах, но гитлеровцы опередили нас: железобетонный мост взлетел на воздух.

Тогда мы стали в лихорадке накатывать бревна на обломки моста, чтобы побыстрей переправиться через реку и не дать оторваться от нас гитлеровцам, отходящим на запад. Однако не прошло и 10–15 минут, как мне доложили: «Найден брод!» Бросив мост, мы ринулись туда.

Тем временем пехота 29 сп[2], с которой мы взаимодействовали, сумела продвинуться на 2 километра в направлении Гросс-Зирнинг. Вскоре дивизион нагнал ее. Я начал сближаться с противником, который открыл по нас артиллерийский и пулеметный огонь. В 6:50 мы достигли реки Зирнинг. Однако немцы, стремясь задержать нас, успели взорвать мост и через эту реку.

В течение 20–25 минут мы навели переправу. Активную помощь дивизиону оказали освобожденные нами русские военнопленные из лагерей вблизи реки или угнанные рабочие (мы не успели в этом разобраться). На мой призыв помочь больше сотни мужчин бросились растаскивать свои бараки и поволокли к переправе все, что могло пригодиться. Преодолев водный рубеж, мы с ходу ворвались в Гросс-Зирнинг.

К 10:00 мы при содействии пехоты овладели населенным пунктом Лосдорф. Преследование немцев на шоссе продолжалось, не ослабевая в темпе.

Теперь мы все время висели на плечах противника, громили и уничтожали живую силу и технику, находясь непосредственно в его боевых порядках.

Немцы продолжали взрывать переправы. Их воинские части и подразделения, оставшись отрезанными, бросали оружие и сдавались. Но мы двигались вперед, не останавливаясь возле солдат, поднимавших руки. Я рассчитывал, что нас вот-вот нагонит танковый корпус генерал-лейтенанта Говоруненко с большим десантом пехоты, которая, как полагается, все довершит. Дивизион же, как вы знаете, должен был стремительно продвигаться на запад, создавая панику в тылу врага и сбивая его заслоны.

На одной из переправ отстали тылы и штаб, так как там, где пробирались самоходки и танки, не пройти было колесным машинам. После этого я приказал экономить снаряды и, нагоняя колонны немецких автомашин, давить их гусеницами.

На первом этапе наступления я докладывал штабу дивизии по рации о захвате каждого рубежа, а также посылал короткие боевые донесения с мотоциклистом. Но потом мы ушли слишком далеко — походные рации уже не могли вести передачу на такое расстояние. Что касается связи при помощи мотоциклистов, то она прекратилась из-за того, что гитлеровцы были теперь не только впереди, но и позади нас.

Примерно в 1,5 километра северо-западнее Лосдорфа нам преградил дорогу какой-то канал. Немцы взорвали мост, несмотря на то что часть их колонны не успела переправиться и вынуждена была сложить оружие.

Канал был неширокий, но глубокий, как противотанковый ров, и с бурным течением воды. Ни танки, ни самоходки не могли его преодолеть. Но недалеко от взорванного моста мы увидели штабеля стальных труб большого диаметра. Задыхаясь и обливаясь потом, мы накатывали в этот канал трубы, те тонули, но мы накатывали новые и новые пласты труб. Вода пошла по трубам, а танки и самоходки пронеслись по ним, как по бревенчатому настилу.

Переправившись через канал, мы нагнали отходящую немецкую колонну. Гитлеровцы не могли понять, как мы очутились по эту сторону водного рубежа и опять наступаем им на пятки. Бросив оружие, они в ужасе разбегались по обе стороны шоссе. Мы смерчем прошли по колонне без единого орудийного выстрела, не сбавляя хода.

Теперь путь к Мельку был открыт. Ни впереди, ни по бокам не видно было ни одного гитлеровца. Мы находились в глубочайшем немецком тылу.

За несколько километров до въезда в город Мельк я в целях предосторожности пересел из своего танка в трофейный бронетранспортер, после чего повел дивизион дальше.

У самой окраины Мелька мой командирский танк (Т-34), который шел впритирку за головным бронетранспортером, где был я, по какой-то причине отстал, тем самым немного придержав всю нашу колонну. И случилось так, что я первый влетел на бронетранспортере в город.

Это было в 11:35, я засек время».

«Гром среди ясного неба».

(Продолжение письма).

«В Мельке, к моему удивлению, нас встретила полнейшая тишина.

Все магазины были открыты. Солдаты и мирные жители спокойно расхаживали и разъезжали по улицам. Никто не обратил внимания на наш бронетранспортер. Ведь он был трофейный. Я понял, что хитрость удалась, немцы принимают нас за своих.

Приказав команде затаиться в бронетранспортере и ждать приказа, я выскочил на мостовую. Необходимо было осмотреться до подхода дивизиона.

Бронетранспортер остановился у какого-то большого каменного дома. По случаю майской жары окна на нижнем этаже были распахнуты настежь.

Но я не смотрел на окна. Мое внимание привлекли несколько легковых машин и мотоциклистов, которые стояли в 4–5 метрах у тротуара.

Внезапно среди общей тишины (она поразила нас в Мельке больше всего после шума недавнего боя) я услышал за спиной громкий смех и быстро обернулся к окну. Но смех относился не ко мне. В зале первого этажа (это был ресторан) вокруг накрытого стола сидели человек пятнадцать немецких офицеров и мирно выпивали и закусывали. Для них полной неожиданностью было увидеть рядом русского офицера с орденами на груди. Гитлеровцы так и застыли, откинувшись на спинки своих стульев, держа стаканы на весу.

Раздался лязг гусениц. Это подошел мой Т-34 и остановился рядом с бронетранспортером. На бортах его были большие красные звезды. Они бросались в глаза.

Гитлеровцы все поняли. Зазвенела посуда. Перевернув стол, они кинулись в бегство.

Но мне было не до этих плохо позавтракавших немецких офицеров. По улице к ресторану мчались на двух мотоциклах два гитлеровских солдата (или офицера?). В 20–30 метрах один из них резко затормозил, круто развернулся и на бешеной скорости рванул в обратном направлении. Второй последовал его примеру.

Они помчались к переправе. Но уж эту переправу мы должны уберечь от взрыва!

Я прыгнул в бронетранспортер, подал команду: «Вперед!», на ходу дал очередь по мотоциклистам из автоматической пушки. Рванув с места, танк дал вслед им тоже выстрел из пушки. Снаряд просвистел вдоль улицы. Это было как гром среди ясного неба!

В Мельке улицы очень узкие. От выстрела по всей улице с дребезгом посыпались оконные стекла.

В городе началась невообразимая паника. Часть населения стала с криками разбегаться по дворам и боковым улицам, другая часть с выражением ужаса на лицах начала нас приветствовать.

Выстрел из танка послужил сигналом к атаке. По центральной улице Мелька со страшным грохотом, лязгом и скрежетом гусениц, рычанием моторов и режущей слух пулеметной дробью прорывался к переправе сплошной бронированный кулак. Почти впритирку друг к другу, идя в два или три ряда, мчались наши советские самоходки и танки вперемешку с трофейной техникой.

Нас обстреливали из окон и чердаков, забрасывали гранатами. Но лавина, отстреливаясь, неудержимо двигалась через Мельк и приближалась к большому железобетонному мосту, который был переброшен через бурную реку. Сознание пронизывала мысль-приказ: захватить мост до взрыва!

И тут нервы немецкой подрывной команды сдали. Она могла бы выждать, пропустить нас на мост и взорвать вместе с мостом. Но бикфордов шнур был подожжен раньше времени.

Когда мы находились от места на расстоянии 20 метров, прогрохотал взрыв. Пыль, взметнувшись высокой стеной, заволокла небо, реку и мост. Со скрежетом и лязгом затормозили танки, самоходки и бронетранспортеры, налезая друг на друга (к счастью, обошлось без аварии). А с неба сыпались на броню камни, щебень, ветки деревьев.

Однако после того как стена пыли распалась, я увидел, что взрыв, произведенный немцами второпях, причинил лишь небольшие разрушения мосту. В основном он был еще годен к переправе, чем я (конечно, не без опасения новых взрывов) сразу и воспользовался.

Таким образом был захвачен и спасен от взрыва первый большой мост на главной магистрали Санкт-Пельтен — Амштеттен — Линц, что имело впоследствии чрезвычайно большое значение для всего нашего наступающего фронта.

Я не прекращал быстрого движения по шоссе. Мое решение было: ни в коем случае не выпускать инициативы из рук, продолжая непрерывно навязывать свою волю противнику. Поэтому я не принимал бой с его танками, которые зашли мне в тыл, так как полагал, что ими займутся танкисты танкового корпуса, двигающегося за нами следом.

Мне из-за отсутствия связи не было известно, что немецкое командование бросило на ликвидацию прорыва все свои тяжелые танки. Те заткнули прорыв и, когда подошел танковый корпус генерал-лейтенанта Говоруненко, сумели задержать его. Завязалось упорное танковое сражение (последнее на нашем фронте). А мы в это время продолжали свое дело, с неослабевающим старанием потроша глубокие тылы немцев.

Только один танк из армады Говоруненко прорвался к нам. Им командовал лейтенант, Герой Советского Союза (фамилии, к сожалению, не помню). Я заметил его, остановил свою машину и подозвал. Он вылез из танка и представился мне. В дальнейшем командир присоединившегося танка четко выполнял поставленные ему задачи, действуя, как положено Герою.

После Мелька (и до самого соединения с союзниками) мы уже не дали противнику разрушить ни одной переправы, так как мосты не были своевременно подготовлены к взрыву, а наш гвардейский дивизион шел с востока на запад полосой, как смерч, путая немцам все их расчеты».

Детали для ракет «фау».

(Продолжение письма).

«Между тем меня неотвязно мучила мысль о непонятном сверхсекретном объекте, находящемся вблизи Штернбурга. Что это был за объект?

Подземный военный завод? Чем другим, как не подземным заводом, мог быть этот объект?

Еще на подступах к Вене я побывал на одном таком подземном заводе, уже разрушенном.

Зловещее зрелище, доложу я вам! Над входом был поставлен разбитый немецкий самолет — в целях камуфляжа. Под его шасси находилась хорошо замаскированная узкая лестница с обвалившимися ступенями.

А там, на глубине 10 или 15 метров, — цеха с оборудованием (его не успели вывезти). И на всем — толстый слой пыли, а также глыбы обвалившегося бетонного потолка.

Рассказывали, что на этом подземном заводе работали русские военнопленные — без всякой надежды выйти когда-нибудь отсюда. А вырабатывали здесь какие-то очень важные детали для ракет «фау».

Вся Южная Австрия будто бы тайно занималась изготовлением этих деталей.

Быть может, делали это и на сверхсекретном объекте чрезвычайной важности вблизи Штернбурга?..».

Не давать дороги никому!

(Продолжение письма).

«Станция и город Иехларн были заняты нами в 18:00, а город Эрлауф — в 13:10.

Вдоль шоссе, начиная от населенного пункта Ординг до города Эрлауф я дальше до Амштеттена, тянулась сплошная колонна немецких автомашин, обозов и пехоты со своими штабами и тылами.

Все это скопище техники дивизион мял гусеницами, а гитлеровцев расстреливал с ходу, основную же массу людей вынуждал бросать оружие и поворачивал назад, направляя на восток, так как я не имел возможности сопровождать пленных конвоирами.

С ходу мы выбили немцев из населенных пунктов Миттерндорф, Кольм, Лайк, Таллинг, Зарлинг, Бернинг и ворвались в Кеммельсбах.

На станции Кеммельсбах была пробка. Железнодорожные составы теснились на путях. Завидев нас, немцы выскакивали из эшелонов и в панике бросались в лес, причем мы видели среди них много офицеров, до полковника включительно.

Должен отметить, что над нами до подхода к Амштеттену дважды проходили наши самолеты, которые бомбили отступающие колонны противника. Волей-неволей пришлось разделить с немцами опасность воздушного нападения, но, к счастью, все обошлось благополучно: мы не потеряли ни одного человека.

Уже на подступах к Амштеттену, разгромив очередную колонну и выйдя на пустой отрезок шоссе, мы заметили, что по параллельной дороге справа от нас движется на запад большая механизированная колонна немцев. В колонне было много танков, которые шли вперемежку с автомашинами и бронетранспортерами, облепленными пехотой. Некоторые автомашины и тягачи тащили артиллерию.

Резко убавив скорость и не останавливая своего командирского танка (после Мелька я пересел в танк), я передал по рации: «Командирам слушать мои приказ!» Когда все боевые машины подтянулись и замедлили ход, я отдал приказ примерно следующего содержания: справа от нас большая колонна немцев. Задача: на предельной скорости идти на сближение. Дистанция — 20 метров. Всем повторять мой маневр! Огонь вести только по танкам, не сходя с шоссе. Экипажам соблюдать маскировку. Полный вперед!

Другого выхода у нас не было. Столкновение с колонной противника я считал неизбежным, ибо наши пути через 2–3 километра должны были сойтись. Остановиться и пропустить немцев, а потом пристроиться к ним в хвост было бы тоже неосторожно. Немцы успели бы сразу развернуться. А ведь в тылу у нас также были немецкие части. Малейшая задержка — и они могли подоспеть, что было крайне нежелательно.

Видя в нашей колонне много своей техники, немцы пока что принимали нас за своих. Этим надо было воспользоваться. Я решил сблизиться с ними на большой скорости, потом внезапным ударом во фланг разгромить идущую рядом вражескую колонну и убрать ее со своего пути.

Как только мы увеличили скорость, немцы, принимая нас по-прежнему за своих, тоже увеличили скорость, не желая уступать дороги.

Колонны уже сближались, а немцы все еще не распознали нас. В голове их колонны шел средний танк, на котором солдаты висели как груши на дереве или, лучше сказать, как пассажиры на подножке трамвая в часы «пик». За танком двигались две или три машины с пушками, потом несколько бронетранспортеров с пехотой, опять танк или два.

Когда мой танк поравнялся с немецким головным танком и расстояние между нами не превышало 150 метров, я, высунувшись из башни, подал рукой знак: убавить скорость! В ту же секунду водитель развернул мой танк на 90 градусов вправо и остановил его. Все боевые машины повторили этот маневр. С моего танка раздался выстрел, и тотчас же удесятеренным эхом прозвучал залп из всех орудий дивизиона.

В колонне немцев произошел неописуемый переполох. Пехоту с танков и бронетранспортеров как ветром сдуло. Головной немецкий танк, вместо того чтобы открыть по нас ответный огонь, круто развернулся и пошел в обратном направлении, давя свои же машины. Из-за этого колонна противника остановилась, многие танки и бронетранспортеры повторили маневр головного танка, пытаясь спастись бегством. Наши снаряды настигали и останавливали их. Некоторые машины попали в кювет и перевернулись.

В течение нескольких минут колонна противника приобрела жалкий вид и уже не представляла для нас никакой угрозы. Немцы даже не сделали ни одного ответного выстрела, настолько неожиданным для них было наше нападение.

(Считаю нужным подчеркнуть, что дело, как я понимаю, было не только в неожиданности нападения, но главным образом в общей деморализации когда-то очень дисциплинированных и боеспособных немецких войск. Но, пройдя в последний день войны более 80 километров по тылам противника, я был поражен, как много войск и первоклассной военной техники еще сохранилось у гитлеровцев.).

Бросив в таком плачевном виде колонну, мы устремились вперед. Очень быстрое, без задержек движение — в этом был единственный мой шанс!

После стычки с параллельной колонной я начал непрерывно получать по рации доклады от командиров машин: «Снаряды на исходе». Пришлось отдать приказ: «Ни по каким целям без моей команды не стрелять!».

И вот, пройдя последний небольшой населенный пункт, мы в дымке впереди увидели очертания города Амштеттена».

«Жив или мертв?».

(Продолжение письма).

«До сих пор я ждал, что меня вот-вот нагонит танковый корпус, но, подступив к Амштеттену и наблюдая в пути, как стягиваются сюда немецкие войска, я потерял надежду на быстрый его подход. Неужели немцы сумели так плотно закрыть пробитую нами брешь, что даже целый танковый корпус при поддержке тяжелого самоходного полка до сих пор не может к нам пробиться?

Боеприпасы и горючее на исходе, люди измучены, со вчерашнего вечера без сна. А впереди большой город, забитый войсками и, вероятно, тщательно подготовленный к обороне.

Мысли мои были прерваны появлением наших самолетов. Их было четыре десятка. Они делали боевой разворот. Еще нельзя было понять, что готовятся бомбить: город или колонны, идущие к городу?

Я остановил свой дивизион, осматриваясь по сторонам: куда бы его укрыть от самолетов? Ни леса, ни подходящего населенного пункта нигде нет, лишь открытые поля кругом.

Самолеты, однако, начали пикировать не на шоссе, а на город. Минут 5 или 10 я стоял в раздумье, наблюдая, как наши бомбят город. Экипажи не спускали с меня глаз, ожидая, какое решение я приму. Мои танкисты и артиллеристы хорошо понимали сложившуюся острую ситуацию.

Но они еще не знали о сверхсекретном военном объекте, который находился в глубине немецкого тыла вблизи Амштеттена. Об этом согласно данным указаниям я сообщил только своему заместителю.

Говоря откровенно, мне было жаль, что наши самолеты не разбомбили объект. Стоило бы разбомбить его — и дело с концом!

«Но тогда тайна осталась бы нераскрытой, — подумал я. — Исчезла бы заодно с объектом вся аппаратура и документация, а также погиб бы и наш разведчик, каким-то чудом проникший на сверхсекретный объект.

Хотя, быть может, его давно нет?

Жив наш разведчик или уже мертв?..».

2. «Этот годится, пожалуй…».

Вопрос «жив или мертв?» возник раньше, гораздо раньше — не 8 мая, а еще 13 апреля.

— Мертв, — внятно сказали над Колесниковым.

Как? Он мертв? Не может быть!

Он открыл глаза.

Над ним нависает грязно-серый свод. Значит, лежит навзничь. Правильно! Спиной он ощутил что-то твердое. Привязан к скамье! По лицу и по груди его стекает вода. Почему? Облили водой. После пыток приводят в чувство.

Ему представилось, что сейчас еще март, только что проведен десант в Эстергом-Тат.

Он не был среди десантников. Сидя неподвижно в шлюпке у берега, накрывшись с головой плащ-палаткой, подсвечивал сигнальным фонарем проходившим мимо бронекатерам. Десант был высажен благополучно и уже дрался с немцами, удерживая захваченный на берегу Дуная тактически очень важный плацдарм. Бронекатера возвращались «налегке» в Вышеград мимо Эстергома.

Здесь самое опасное место. Мост через Дунай взорван. Фермы его обвалились в воду. Для прохода катеров осталось очень узкое пространство. Вот почему был так важен у моста предупреждающий свет фонаря — маяк в миниатюре.

Колесников продолжал светить, несмотря ни на что. Продолжал светить даже тогда, когда за спиной его раздались выстрелы из автомата и яростная ругань. Отстреливаться он не мог. Руки были заняты: он крепко сжимал фонарь, которым должен был светить морякам-дунайцам до последнего.

Свет погас на берегу после того лишь, как фонарь выбили из рук и он упал в воду. Раненного, потерявшего сознание Колесникова гитлеровцы уволокли в расположение своей части…

Он очнулся в каком-то подземелье. Раненая рука забинтована, чтобы до поры до времени не истек кровью. Возможно, ему заодно сделали еще и дополнительный, так называемый стимулирующий укол.

Свод над головой закопчен и с потеками сырости. Помещение очень тесное. Кажется, потолок вот-вот рухнет, сдвинутся серые стены, раздавят, сомнут…

Темнота, духота — вот первые впечатления плена.

Подземелье освещено очень плохо. Тянет затхлостью. В горле першит. Дышать трудно. Но и уйти отсюда нельзя, как ни рвется на свежий воздух всполошенное, торопливо бьющееся сердце. Нельзя уйти, нельзя!

Где-то тикают часы. Но Колесников даже не знает, что сейчас: день или ночь? Окон в подвале нет. Вокруг серый сырой камень. Стены, пол, низкий потолок. Стиснут сверху, снизу, с боков! Погребен заживо…

Из угла (там, где стол, на котором тикают часы) раздается голос, почти лишенный выражения. Слова русские, но голос произносит их чересчур осторожно, иногда неправильно ставя ударения:

— Почему вы мольчите? Господин майор хочет от вас только два или три ответа о соединении бронекатеров, которые высаживали десант в Тат. Он ждет ответ… — И неожиданно резко, будто хлестнув бичом: — Но довольно уже мольчать! Отвечайте! Быстро отвечайте!

Колесников молчит. Пусть гитлеровцы думают, что у него отшибло память.

Возле стола негромко переговариваются по-немецки. Видимо, к этому упрямцу придется применить меры особого воздействия. С чего начать? Качели? Водопой? Или сразу вздернуть его на столб?

Слушая, Колесников думает лишь о том, чтобы лицо все время оставалось неподвижным. Гитлеровцам ни к чему знать, что он понимает по-немецки.

Применяйте ваши проклятые особые меры: качели, водопой, столбование, что там еще у вас?! Все равно он не скажет ни слова. Язык себе откусит — не скажет!..

— Ты перестарался, Конрад, — слышит он. — Ну не дубина ли ты? Помог ему уйти от допроса.

— Он выглядел еще довольно крепким, гауптшарфюрер.

— «Выглядел»! Посмотрю, как ты будешь выглядеть, когда я доложу об этом коменданту. В дальнейшем станешь лучше рассчитывать свои удары…

Третий голос:

— Можно снимать, гауптшарфюрер?

— Конечно. Побыстрей освободите столб для следующего. Пошевеливайтесь, вы! Время к обеду. Выдавим из этого русского все, что он знает об Имперском мосте, и пойдем обедать!

О! Имперский мост! Значит, он ошибся. Сейчас апрель, а не март. И он не в Венгрии, а в Австрии, в одном из филиалов Маутхаузена.

Не поднимая головы. Колесников повел глазами в сторону. Черные фигуры в глубине подвала склонились над чем-то. Что они делают там? А! Снимают со столба человека! Мелькнула бессильно свесившаяся на грудь пепельно-седая голова с простриженной полосой ото лба к затылку. Потом медленно сползавшее со столба тело качнулось, изменило положение. Голова запрокинулась, стало видно лицо со страдальчески перекошенным ртом… Герт! Ганс Герт, гамбургский коммунист, друг Тельмана, один из вожаков Сопротивления в Маутхаузене!

Так это о нем только что сказали: мертв?

Агония его была безмолвной. Длинное, костлявое и все же при неправдоподобной худобе своей еще могучее тело напряглось. В последнем предсмертном усилии оно тянулось и тянулось к земле, но так и не могло дотянуться, хотя уже почти касалось ее растопыренными пальцами огромных грязных ступней.

Лишь в застенке увидел Колесников, какого высокого роста Герт. В лагере он ходил всегда согнувшись. Это скрадывало его рост. Но за мгновение до смерти он распрямился…

Герт! Герт! Так ты и умер, старина, не дождавшись победы! А она близка. Если наши высадили десант на Имперский мост, один из пяти венских мостов через Дунай, то столица Австрии обречена. Не исключено, что она уже пала. Вчера, или сегодня утром, или даже час-полчаса назад.

А от Вены недалеко до Маутхаузена.

Но десант на венский мост не спас Герта. Не спасет и его, Колесникова. Где еще там этот десант, а Конрад, палач, вот он, рядом! И тот обречен, кто попадет в руки к этому дюжему уголовнику-убийце, который спешит сократить срок своего заключения, пытая политических…

Он может продеть палку между связанными руками Колесникова и его подколенными впадинами, затем, подвесив вниз головой, раскачивать взад и вперед и бить толстым резиновым шлангом или плеткой-девятихвосткой.

В концлагере пытка эта носит название «качели».

Впрочем, не снимая Колесникова со скамьи, Конрад может зажать ему пальцами нос и вливать в рот воду через лейку. Обычно, если заключенный упорствует, в него вливают около ведра. Больше ведра в Маутхаузене не выдерживал никто — либо, захлебываясь, начинали говорить, либо умирали.

Пытка называется шутливо — «водопой».

О! В запасе у Конрада имеются подвешивание за кисти рук — понятно, с тяжелым грузом, привязанным к ногам, порка на «козле», поливание ледяной водой, причем струя расчетливо направляется в область сердца, и еще многое-многое другое.

Из этого явствует, что у палачей колоссальный выбор!

Но, кажется, гауптшарфюрер сказал; «Освободите столб для следующего»?

Значит, столб?

Сейчас Колесникова подвесят за связанные за спиной руки так, чтобы ноги не доставали земли. Слыша хруст своих суставов, он будет мучительно тянуться и тянуться к земле. А Конрад, многообещающе улыбаясь, поднимет с пола бич или плетку-девятихвостку и… Все это пришлось испытать Герту. Видимо, Конрад уже вошел в подлый палаческий азарт. Замучив до смерти одного заключенного, с удвоенной энергией примется за другого. Обстоятельно, всерьез, по-настоящему! То, что делали с Колосниковым до сих пор, можно назвать лишь поглаживанием. Но столб — это конец! Порванные связки, суставы, отбитые девятихвосткой почки — конец.

— Ну-с! Продолжим, Конрад!

— Попрошу еще минутку, гауптшарфюрер. Жажда… Разрешите?

От группы людей, одетых в черное, отделилась фигура. На ней фартук, очень длинный, кожаный, как у кузнеца. Мелькнув перед Колесниковым, фигура вышла из поля его зрения. Слышны позвякивание графина о стакан, бульканье. Кто-то пьет — торопливо, шумно, длинными глотками, как лошадь.

Колесников облизал губы. Несколько капель осталось на них после того, как обдали из лохани водой, приводя в чувство. Его тоже жжет жажда.

Имперский мост! Конечно, он спутал застенки. Это Австрия, а не Венгрия. Со времени первых допросов прошло около трех недель.

Пространство, которое стискивало его в венгерском лагере, раздвинулось, но в общем-то ненамного.

Вот что представляет собой один из лагерей, входящий в состав Маутхаузена. Плац утрамбован ногами до звона. Шеренги конюшен приспособлены под жилье (в просветах между ними виден Дунай). Вокруг колючая проволока в шесть рядов. (Обычно она под током!) Ров шириной до четырех метров. И через каждые пятьдесят метров сторожевые башенки-вышки. (Там, под навесом, у пулеметов и прожекторных фонарей, нахохлились эсэсовцы в касках.) А по ночам лагерь опоясывает еще и собачий лай.

Все заключенные показались Колесникову вначале на одно лицо. И оно было землисто-серое и как бы треугольное — от худобы.

Когда Колесников сообщил соседям по блоку последнюю новость: 21 марта наши высадили десант в Эстергом-Тат, рты его слушателей раздвинула не улыбка и не подобие улыбки, а скорее судорожная гримаса радости, почти уродливая, тотчас же стертая пугливым движением ладони.

Какие-то иконописные лики, а не лица! Однако без самодовольного выражения святости. И без нимбов. Здесь вместо нимбов полагаются шутовские полосатые шапки. Одежда тоже полосатая. Будто тень от тюремной решетки пала на одежду и навсегда приклеилась к ней. (Куртку и штаны заключенные называют «зеброва шкура», нищенские башмаки на деревянной подошве — «стукалки».).

В лагере еженедельно происходит нечто напоминающее выбраковку лошадей. Заключенные выстраиваются на плацу в одну шеренгу, а мимо, не спуская с них взгляда, неторопливо двигаются лагерные врачи. То и дело раздается окрик: «Номер такой-то! Три шага вперед!» Номер такой-то, живая мумия, делает три шага на подгибающихся ногах. Надзиратели рывком подхватывают его под руки и поспешно уволакивают прочь.

Вот почему население Маутхаузена не увеличивается, хотя сюда почти без пауз доставляют новые и новые партии заключенных — преимущественно из эвакуируемых лагерей, на Востоке.

В Маутхаузен Колесникова привезли в конце марта, уже после побега группы военнопленных, которые, раздобыв оружие, провели форменный, по всем правилам, бой с охраной.

Лагерь после репрессий за побег словно бы покрыло пеплом.

Но, быть может, еще тлеют угли под пеплом?..

С нетерпением всматривался Колесников в лица своих соседей по блоку. Он не знал, что и к нему присматриваются, взыскательно взвешивают: надежен ли, годится ли?

Группы Сопротивления в Маутхаузене продолжали бороться. Корневая система, глубоко укрытая в подполье, была, к счастью, не нарушена. И один из вожаков Сопротивления взял вновь прибывшего на заметку.

Однажды на плацу Колесников услышал шепот за спиной: «Иди, не оглядывайся! Ты ведь разведчик! Разбираешься в радиотехнике? Нам нужен человек, который разбирался бы в радиотехнике».

Слово «нам» ударило горячей волной в сердце. И тут Колесников сплоховал — не выдержал и оглянулся.

Герт! Ну на него уж ни за что бы не подумал. Угрюмый сгорбленный старик, мойщик посуды в лагерном лазарете, такой с виду безучастный ко всему! И ходит-то как! Опустив голову, ссутулив плечи, волоча тяжелые «стукалки» по земле.

На следующий день были пущены в ход таинственные рычаги — Колесников опомниться не успел, как его перевели на работу в лагерные механические мастерские. Там заключенные чинили замки, телефоны, оптические приборы.

Он надеялся, что ему прикажут тайно изготовлять гранаты или мины. Но черед до гранат и мин, видимо, не дошел. Нужен был радиоприемник.

Герт объяснил задачу.

— Мы помогаем людям выжить, сохранить себя до победы, которая близка, — сказал он. — Дать украдкой лишнюю миску супу или сто граммов хлеба заключенному, над которым нависла угроза выбраковки на очередном медосмотре, есть уже достижение. Но ведь, кроме хлеба, человек ждет от нас еще и морального ободрения, не так ли? Попросту говоря, ему позарез нужна надежда…

Колесников был определен в напарники к одному из рабочих — радиотехнику по своей гражданской специальности. Ценой огромного риска отдельные радиодетали доставлялись в мастерские «с воли» теми участниками Сопротивления, которые работали вне лагеря. Собирать приемник приходилось урывками, держа его под грудой телефонного кабеля, трубок, замков, то и дело опасливо озираясь.

Колесников мог лишь догадываться о том, что, блестяще начав весеннюю кампанию 1945 года с Эстергом-Татской операции, его родная Краснознаменная Дунайская флотилия продолжает высаживать десанты, опережая наши продвигающиеся вдоль берега части. Фигурально выражаясь, у командующего флотилией контр-адмирала Холостякова были две «руки» — бригада речных кораблей Державина и бригада речных кораблей Аржавкина. Выдвигая то одну, то другую, он попеременно бил ими вдоль Дуная.

В течение второй половины марта и первой половины апреля пронеслась вверх по реке головокружительная вереница десантов. И вот наконец их увенчал дерзкий десант в центр Вены!

Радиоприемник, собранный заключенными, заработал 12 апреля. Едва дождавшись обеденного перерыва, Колесников спустился в заранее подготовленный тайник. Напарник его стоял на стреме.

Почти сразу же удалось поймать какую-то немецкую станцию. В наушниках плеснула радиоволна, принесшая на своем раскачивающемся гребне слово «Райхсбрюкке». Позвольте: «Райхсбрюкке», иначе Имперский мост? Есть такой в Вене. Один из пяти венских мостов через Дунай.

Правильно! Вторая радиоволна, следом за первой, принесла слово «Вена».

Накануне, то есть 11 апреля, пять наших бронекатеров ворвались среди бела дня в Вену, битком набитую гитлеровцами. Преодолев сильнейший заградительный огонь, моряки поднялись к Имперскому мосту и высадили у основания его батальон гвардейской пехоты на оба берега Дуная.

Названа была, хоть и невнятно, фамилия командира высадки десанта. Что-то вроде бы Клипов, а может быть, Клаппов? Фамилия явно переврана немцами. Клоповский? Неужели? Друг и приятель Сеня Клоповский? Старший лейтенант Клоповский?..

К ночи радостная весть облетела блоки. Вена еще не наша, но мост в центре Вены уже наш! Это было как порыв ветра, прохладного, бодрящего, ворвавшегося внезапно в духоту подземелья!

А утром 13-го в мастерские вбежали разъяренные эсэсовцы. Колесникова сшибли с ног, потом подхватили рывком, завели руки за спину.

Бегом, со скрученными назад руками, он был приведен к подвалу. Оттуда на него пахнуло дурнотным запахом крови. Сводчатая дверь. Скользкие ступени. Прямо против двери на столбе висит Герт. Как? Схвачен и Герт?

Они обменялись коротким взглядом. То было как очень быстрое, незаметное для окружающих прощальное рукопожатие!

— Ничего не знаю, — угрюмо буркнул Колесников.

И прежде чем его повалили навзничь на скамью, он успел заметить, что Герт, преодолевая боль, медленно закрыл и открыл глаза. Одобрил. Умри, ничего не говори!

Вскоре Герт умер, показав Колесникову, как полагается умирать коммунисту в застенке — сцепив зубы в грозном молчании!

Вот что пронеслось в мозгу за то время, которое понадобилось Конраду, чтобы несколькими глотками опорожнить кружку воды…

— На столб его, гауптшарфюрер?

— Но, может, он одумался?

— Ничего не знаю, — хрипло повторил Колесников в десятый или пятидесятый раз.

Гауптшарфюрер откашлялся, чтобы голос его звучал более убедительно.

— Послушай, — сказал он, склонившись над Колесниковым, — не обещаю тебе жизнь. Зачем мне врать? Обещаю тебе смерть. Но легкую. Это важно. От тебя зависит, как умереть: мгновенно или медленно. Твой товарищ умер быстро — из-за небрежности Конрада. Тебя мы побережем. Но при этом, заметь, обеспечим такими мучениями, о которых ты даже не подозреваешь. И это будет длиться долго, очень долго, целый день, а возможно, и всю ночь…

Колесников молчал.

— Конрад!

Серия точно рассчитанных, очень болезненных, но не смертельных ударов! Он в кровь искусал себе губы, чтобы не крикнуть.

Ему дают понюхать нашатырный спирт.

Колеблющаяся пелена плывет перед глазами, застилает своды, стены, устрашающие хари эсэсовцев, теснящихся вокруг.

Усилием воли Колесников заставил себя сосредоточить внимание на одной на этих устрашающих харь. Она закачалась над ним, придвинулась, потом отвратительно осклабилась:

— Ну как? Не хочешь ли ты на столб?

И тогда, приподнявшись на локтях, он харкнул — слюной и кровью — в ненавистное, багровой тучей нависшее над ним лицо!

Тотчас же эсэсовцы кинулись к нему, притиснули к скамье. Уже не улыбаясь, гауптшарфюрер медленно вытирал лицо белоснежным платком. Колесников внутренне сжался в ожидании нового ливня побоев.

Но побои не обрушились на него. Какое-то замешательство возникло в подвале. Несколько пар каблуков простучали от дверей по каменному полу. Вероятно, посмотреть на Колесникова явилось высокое начальство, потому что все вокруг замерли, черные фигуры вытянулись и оцепенели.

Тонкий голос негромко спросил:

— Так это он и есть?

— Да, штандартенфюрер.

— Молчит? Упрям. Я вижу…

Черные мундиры, теснившиеся вокруг Колесникова, расступились. На секунду перед ним сверкнули очки.

Или, быть может, не было очков, просто взгляд, устремленный на него, был такой холодно-испытующий, мертвенно-неподвижный, стеклянный?

После паузы голос произнес задумчиво:

— Что ж, этот годится, пожалуй…

Как понимать: годится? На что годится? Кто этот человек, от тонкого голоса которого дрожь прошла по измученному побоями телу?

Комендант лагеря торопливо бормочет что-то о спрятанном в тайнике самодельном радиоприемнике, который нужно обязательно найти. В противном случае…

— Разве он один знает о тайнике? — Это тонкий голос. — Я слышал, в запасе у вас есть еще несколько человек.

В запасе? Это означает, что рабочих механических мастерских будут пытать всех подряд!

— И потом, я ознакомил вас с приказом рейхсфюрера. Вы же знаете, мне дано право выбирать и отбирать.

Непродолжительное молчание, во время которого дрожь почему-то все сильнее сотрясает Колесникова.

Голос гауптшарфюрера:

— Как прикажете отметить в карточке, господин комендант?

— Ну… кугель, я думаю. Пусть снова будет кугель…

По-немецки «кугель» — «пуля». Под этим словом в карточке заключенного обозначают, что он расстрелян при попытке к бегству.

Итак, его, Колесникова, уже нет! Пометкой «кугель» он вычеркнут из списка живых…

Посетители гурьбой двинулись к выходу. Что это? Замешательство опять возникло — на этот раз у ступенек. Наверное, один из высокопоставленных посетителей, а быть может, почтительно сопровождавший их комендант, споткнулся о брошенные на пол орудия пыток — бич из бычьей кожи либо клетку-девятихвостку, потому что тонкий голос произнес с пренебрежительными интонациями:

— Бичи, плетки! Это вульгарно, вы не находите? У нас не бьют, господин комендант…

И больше Колесников не услышал ничего. Вместе со скамьей, к которой он был привязан, его быстро поволокли по очень длинному гулкому коридору. Сталкиваясь, продолжали стучать в мозгу непонятные фразы: «У нас не бьют» и «Этот годится, пожалуй…».

Из застенка его переместили в лагерный лазарет, но не в общую палату, а в изолятор. Вокруг захлопотали врачи. Колесникова начали усиленно кормить и лечить.

Он не поверил своим глазам, когда на обед вместо обычной брюквенной похлебки подали суп, в котором плавали волоски жилистого мяса. В концлагере — мясо! А хлеба ему отвалили граммов двести, не меньше.

Он подумал, что так откармливают утку к праздникам. И наверное, утки, обойденные выбором, завидуют ей, а сама она горда и счастлива, не подозревая, что ее через столько-то дней чиркнут ножом по горлу, а потом зажарят на противне и под радостные клики гостей подадут к столу в соусе из яблок.

Но он. Колесников, совсем не желал быть похожим на эту самонадеянную праздничную утку!

«Годится, пожалуй…» Гм! Что же понравилось в нем этому с тонким голосом? То, что плюнул в лицо гауптшарфюреру? Если бы он, изловчившись, пнул Конрада ногой в живот, может быть, понравился бы еще больше?

…Прошло шесть дней. Внезапно среди ночи Колесникова подняли с постели, втолкнули в закрытую машину и, нигде не останавливаясь, примерно за полчаса доставили на новое место.

Пока конвоиры вели его от машины к воротам, он успел осмотреться. Дом, именно дом, а не барак, стоял в котловине, на самом ее дне. В звездном сиянии ночи синели Холмы, которые он принял в первую минуту за неподвижную гряду туч.

Залязгали, будто перекликаясь, замки в последовательно открываемых и закрываемых дверях.

Конвоиры заставили Колесникова быстро подняться по широкой, слабо освещенной лестнице. Его ввели в камеру. Еще раз лязгнул замок за спиной. Колесников остался один.

Где он? Непонятно. В окне, одном-единственном, расположенном довольно высоко от пола, матово отсвечивает при блеске звезд решетка. Значит, тюрьма? Но загадочная.

Он наклонился, нащупал на полу тюфяк. Подушек и одеяла нет. Потом пошарил на стене у двери. Выключателя тоже нет. Его удивило другое. Стены в камере оклеены обоями! Правда, на ощупь это обрывки обоев, но все же обоев. Стало быть, не камера — комната?

Ясно одно: то, к чему его предназначают, начнется очень скоро. Надо думать, не позже чем завтра.

«Годится» — так сказал человек с тонким голосом. Как это понимать — годится? На что он годится?..

Усталость и нервное напряжение взяли наконец свое. Колесников заснул, сидя на корточках, привалившись спиной к стене (хоть спина будет защищена). Он заснул со сжатыми кулаками, лицом к двери, чтобы не дать врагам захватить себя врасплох…

3. Ветер в саду.

Колесников поднял голову, разогнулся. Оказывается, он спал на корточках! Всю ночь провел в этой неудобной, напряженной позе.

Однако ночь сверх ожидания прошла спокойно.

Четким четырехугольником вырисовывается на стене окно с решеткой. Четырехугольник ярко-зеленый. Что это? А, листва за окном! И она не шевелится. Стало быть, день по ту сторону стены не только солнечный, но и безветренный.

Колесников шагнул к стене вплотную, подпрыгнул, ухватился за перекрестье решетки, подтянулся на руках. Не повезло! Хотя комната на втором этаже, но почти все пространство перед окном загорожено листвой и ветками каштана. Угораздило же это дерево вымахнуть у самого дома! Между ветками виден только клочок голубого неба. А что внизу? Не видно ничего. Ага! Вот щель между листьями! Угадывается что-то вроде газона. Изумрудная гладь кое-где испещрена желтыми пятнышками. Цветы? Куда же он попал?

Колесникову пришел на память Соколиный Двор в Бухенвальде, о котором рассказывал покойный Герт, побывавший там до Маутхаузена. Не завели ли и здесь нечто подобное Соколиному Двору? Иначе говоря, организован дом отдыха, куда эсэсовцы приезжают с субботы на воскресенье, где проводят свободные вечера, чествуют своих начальников, развлекаются — в общем, дают разрядку нервам.

Человек с тонким голосом сказал о каком-то приказе рейхсфюрера, то есть Гиммлера. Но ведь и Соколиный Двор создан по личному приказу Гиммлера.

Вот как, по словам Герта, выглядел этот Соколиный Двор.

В лесу, неподалеку от концлагеря, располагалось несколько бревенчатых домов за оградой. Они стилизованы под древнегерманские жилища. Выглядят нарядно, окрашены в темно-красный цвет. Резкий контраст по сравнению с серыми лагерными бараками!

Чтобы попасть на Соколиный Двор, нужно пройти мимо домика, где содержится высокородная пленница — опальная итальянская принцесса Мафальда, чем-то не угодившая дуче. (Одно это настраивает на соответствующий лад. Принцесса! Опальная!).

В красных бревенчатых домах обитают ловчие птицы: ручные соколы, беркуты, ястребы. Их обучают приемам почти забытой ныне охоты на уток, гусей, куропаток, дроф, фазанов, зайцев и лис.

Добыча для ловчих птиц — неподалеку. Пройдя еще метров сто или полтораста, наткнетесь на загон. В нем живут фазаны, кролики, лисы, а также белки, кабаны, красавцы олени и пугливые косули.

Есть в Бухенвальде и свой зоологический сад. Он расположен за пределами Соколиного Двора. Там для развлечения посетителей содержатся пять обезьян и четыре медведя. Жил даже носорог, но сдох.

«Не от голода, будь уверен, — угрюмо пояснил Герт. — Подхватил осенью бронхит или что-то в этом роде. Заключенных, которые работали в зверинце, перепороли всех подряд — за невнимательное отношение к своим обязанностям».

В Бухенвальде в то время царил невообразимый, необычный даже для концлагеря голод. Заключенные мерли как мухи. Но эсэсовские соколы и ястребы регулярно получали свои порции сырого мяса. Медведи ждали, кроме мяса, еще мед и повидло, а обезьянам, по слухам, давали картофельное пюре с молоком, печенье и белый хлеб.

Мог ли Колесников, слушая этот рассказ, ожидать, что попадет в Соколиный Двор N 2?

Но зачем его привезли сюда? Тюремщикам стало известно, что в молодости он работал разнорабочим в ялтинском городском парке? Открылась вакансия садовника на Соколином Дворе N 2?

Невероятно! Неужели его избавили от пыток и смерти только для того, чтобы назначить садовником в дом отдыха для эсэсовцев?

Клацнул ключ в замке. Колесников соскочил на пол и встал лицом к двери, приготовясь к защите.

Но это был всего лишь надзиратель. Он принес завтрак.

Пока Колесников ел, надзиратель стоял рядом, нетерпеливо позванивая ключами. На рукаве его черного мундира белело изображение черепа и двух скрещенных костей. Та же эмблема была на перстне, надетом на толстый безымянный палец. (Это означало, что надзиратель из охранных сотен «Мертвая голова».).

— На прогульку! На прогульку! — сказал он по-русски.

Колесников переступил порог камеры, сопровождаемый надзирателем, спустился по лестнице, прошел несколько шагов по длинному полутемному коридору и в изумлении остановился.

Пестрый ковер висит в дальнем конце коридора. Ковер? В тюрьме ковер?!

Не сразу дошло до него, что перед ним высокие стеклянные двери, а за ними сад.

Двери неслышно раздвинулись. Да, сад! Пышный, радостный, залитый до краев щедрым весенним солнцем.

Какое множество цветов! И больше всего сирени. Груды! Именно груды, не кусты. Слитной массой громоздятся они вдоль аллей, фиолетовыми и белыми пластами наползают, тяжело налегают друг на друга, того и гляди обвалятся в траву. В ней искрятся, переливаются зеленоватыми оттенками огоньки. Это роса, бусинки-росинки, взвешенные между стеблями. А у подножия массивов сирени стелется туман, полоска нежнейшего тумана — то пестреют цветы на клумбах.

И все это великолепие празднично отражается в стеклянных шарах на высоких подставках — украшение старомодных парков.

Не веря себе, Колесников постоял на ступеньках, потом быстро оглянулся. Никто не сопровождал его. Двери за спиной сдвинулись так же бесшумно, как раздвинулись.

Ну и тюрьма! С виду приветливый загородный дом с петушком-флюгером на очень высокой крыше. Таких домов довелось немало повидать в Югославии и в Венгрии. Быть может, еще сохранилась надпись на воротах: «Сдаются комнаты с пансионом»? Зловещая ирония была бы в надписи, потому что стены — это видно отсюда, с крыльца, — обтянуты колючей проволокой и утыканы гвоздями.

Интересно, всегда ли проволока под током или только по ночам? Ограда не очень высока, на глаз примерно в полтора человеческих роста. Лая не слышно. Вероятно, собак выпускают ночью, так же как в Маутхаузене.

Первая мысль была, конечно, о побеге — естественный рефлекс. Может, отсюда легче убежать, чем из Маутхаузена?

Над шатрами кустов — шиповника и жимолости — сдвинулись ветвями деревья. В просвете видны голубоватые холмы — это их он принял вчера за невысокую гряду туч.

Сад запущен. Дорожки поросли сорняками, мох и плесень покрывают стены, а грядки с цветами разрыты какими-то животными, по-видимому кроликами.

Недоверчиво озираясь. Колесников сошел с крыльца и двинулся по дорожке.

Со всех сторон обступили его цветы.

Но он был настороже. Опасность, несомненно, подстерегает. Но опасность чего?

Сад расположен на дне котловины. Неудивительно, что воздух здесь застаивается — аромат цветов как бы спрессован. Ни малейшего движения воздуха! Цветы, трава, ветви деревьев абсолютно неподвижны.

И от этого еще тревожнее стало на душе.

Минуты две или три Колесников в недоумении стоял у зарослей арабиса. Непонятно! Маленькие цветы, разогревшись на солнце, источали сильный запах меда. Обычно над ними кружат и жужжат пчелы. Тут пчел нет. Почему?

Но в саду нет и птиц.

Колесников прислушался… Тишина.

Она давит! Давит нестерпимо, как каменный свод! Ни шелеста травы. Ни пения птиц. Ни стрекотания кузнечиков. Ни ровного гула деревьев над головой.

Не сон ли это? Ведь сны как будто беззвучны?

Но теперь утро, а не ночь, солнце ярко светит, по небу нехотя плывут облака. Однако это не успокаивает, а усиливает тревогу.

Такое оцепенение охватывает природу перед бурей. Надвигается буря?

И словно бы кто-то подслушал его мысли. Быстрый шорох прошел по кустам!

Ощутив мгновенную слабость. Колесников сел на скамью. Затылок его болел, в висках стучало.

Откуда этот ветер?

Он делается настойчивее, размашистее! Проникает под кости черепа, внося сумятицу и разброд в мысли.

Длилось это не более минуты. Ветер стих так же мгновенно, как и поднялся.

Однако он не исчез из сада. Лишь спрятался, прилег где-то за кустами — Колесников догадывался об этом.

Он сделал движение, чтобы встать. Тотчас же лепестки и листья, как испуганные бабочки, закружились у его ног. Ветер вскинулся прыжком, словно бы до поры до времени таился, подстерегая.

Тяжело колыхнулась сирень, сбрасывая наземь капли росы, с трудом приводя в движение всю свою многолепестковую массу. Заскрипели ветки деревьев над головой. Заметались на клумбах анютины глазки и львиный зев.

Что это? Сирень изменила свой цвет! Почему-то она сделалась темной, серой. Кусты ее словно бы присыпало тоннами пепла!

Взмахи ветра стирают краски с деревьев и цветов? Не может быть!

Колесников поднес руку к глазам. Черные очки на нем? Прочь их поскорее, прочь!

Еще раз, уже медленнее, он провел ладонью по лицу. Странно! Никаких очков!

Но ведь все вокруг стало на мгновение темным, будто увиделось сквозь закопченное стекло!

Да, буквально потемнело в глазах, как бывает перед обмороком.

Исподволь им начал овладевать страх — безотчетный.

Он огляделся. Со всех сторон пялятся на него цветы.

Колесников подавил желание шагнуть назад. Нелепо бояться цветов. Но почему же сердце бьется так быстро, все быстрее, быстрее и быстрее?

И цветы — в такт этим биениям — качаются быстро, очень быстро, еще более быстро, невыносимо быстро!

Нарастает гул. Все пространство вокруг пришло в движение. Сад ходит ходуном. Длинные бело-розовые, красные и желто-синие валы со свистом и шорохом перекатываются от стены к стене.

Но не бежать! Ни в коем случае не бежать!

И эта борьба с собой была так тяжела, так невообразимо тяжела, что силы внезапно оставили Колесникова. Песок завихрился, разноцветные лепестки косо пронеслись перед лицом, в последний раз обдав своим благоуханием, — Колесников упал ничком, будто сраженный пулей…

Сколько времени прошло?

Он поднял голову над землей.

Все спокойно. Ветра нет. Цветы стоят прямо, как свечи. Деревья и кусты застыли, уснули — лист не шелохнется.

Колесников перевернулся на спину. Неторопливо плывут по небу облака. Можно вообразить, что лежишь на дне реки. Деревья — это водоросли. Они, чуть покачиваясь, тянутся вверх. Листья сомкнувшихся наверху крон — ряска. По ее легкому колебанию видно: там, на поверхности, очень слабое, чуть заметное течение, быть может, круговое. Оно не достигает дна. Здесь, на дне, полный покой, неподвижность, стоячая вода.

Век бы лежать так, в этой зеленой воде, не шевелясь, позабыв обо всем…

Но, поведя глазом в сторону, Колесников увидел у своего лица сапоги, начищенные до блеска, с квадратными носками!

— Домой! Домой! — услышал он.

Надзиратель помог ему подняться и, заботливо поддерживая под локоть, довел до комнаты.

Колесников не лег, а рухнул на тюфяк.

Что это было? И было ли?

Пока его вели по аллее, он видел: на дорожках валяются лепестки и сорванные с деревьев листья… Значит, было?..

Он начал дышать так, как полагается спортсмену после большой физической и нервной нагрузки, — с силой, короткими толчками выбрасывая воздух при выдохе. Это дает отдых сердцу.

Наконец Колесникову удалось овладеть своим дыханием.

Принесли обед. Он не притронулся к еде. Спустя какое-то время — показалось, что очень скоро, — тюремщик принес ужин.

Тогда лишь Колесников заметил, что за окном темно.

Он заставил себя поесть. Но ел машинально, не замечая, что ест, думая о своем.

Было, было… Что же это было?

Последовательность, насколько помнится, такова: сначала появляется ветер, он раздувает тревогу, которая переходит в тоску, неопределенную, необъяснимую, тоска все нарастает, и тогда возникает страх — нет, даже не страх, ощущение опасности. А затем приходит страх. Это совершенно непонятный, безотчетный страх, не связанный с чем-либо конкретным. Да, он какой-то отвлеченный, но концентрированный, необычайно сильный. Никогда еще Колесников не испытывал ничего подобного!

А он воевал без малого четыре года и, понятно, натерпелся страху за это время — причем в самых разнообразных боевых условиях. На то она и война, чтобы страшно было!

…Однажды разведчики с боем выходили из вражеского тыла — конечно, ночью, на исходе ночи, где перебежкой, где ползком. Колесников прополз через спираль Бруно — хитроумно перекрученные мотки проволоки — и, наткнувшись на камень, задержался передохнуть. Вдруг он услышал: неподалеку ударила оземь ручная граната!

Первое инстинктивное побуждение — вскочить, отбежать. Но он попридержал себя. Запал немецкой гранаты горит пять-шесть секунд — срок, достаточный для того, чтобы вскочить и отбежать. Однако сколько времени она летела по воздуху? Может, летела все эти свои пять секунд и через мгновение должна взорваться?

Вскочить — ноги оторвет! Лежать — башку напрочь!

Но при взрыве возникает как бы шатер осколков. Не двигаясь с места. Колесников останется под этим шатром, то есть очутится в мертвом пространстве.

Злобное змеиное шипение сделалось громче. Оно приблизилось? А! Тут склон! Граната скатилась по склону и подобралась к нему вплотную. Почему же она не коснулась его? Камень! Их разделяет камень!

Говорят, перед человеком в последние минуты проносится вихрем вся его жизнь. Вранье! Колесников под несмолкающий шип гранаты только и делал, что с лихорадочной быстротой тасовал в уме два слова: «Вскочить — лежать?», «Вскочить — лежать?».

Взрыва он не услышал. Очнулся уже по ту сторону переднего края — товарищи доволокли его на себе. В голову ему впились три маленьких осколка. Уберег от смерти камень, по другую сторону которого лежала граната.

То было его первое ранение…

И все же прогуливаться по этому загадочному саду, когда в нем дует ветер, куда страшнее, чем лежать рядом с готовой взорваться гранатой.

В саду даже страшнее, чем во вражеском дзоте, превращенном в морг.

За сутки до ранения Колесникова разведчики побывали во вражеском дзоте, кинув предварительно в амбразуру противотанковую гранату.

Вообще-то противотанковая — это штука серьезная, особенно если взрывается внутри замкнутого пространства. В дзоте все живое мгновенно превратилось в крошево.

Выждав, пока дым немного рассеется, разведчики открыли дверь в дзот. И вот началось самое тягостное, невыразимо жуткое и отвратительное — то, к чему Колесников до сих пор не мог привыкнуть.

У мертвецов нужно было изъять документы — цель операции. Иначе говоря, нагнуться над этим крошевом и рыться в нем — причем в абсолютной темноте. (Готовясь прорываться с боем назад, разведчики по обыкновению шли налегке. Где-то на подходах к дзоту они бросили все лишнее, оставив при себе только боезапас.).

Едкая вонь пороховых газов и крови раздирала ноздри, горло.

Беспрерывно чихая и кашляя. Колесников нащупал у своих ног воротник немецкого мундира — в этом кромешном мраке туловище в мундире, казалось, существует само по себе, — двинул пальцы ниже, к нагрудному карману, и вытащил оттуда солдатскую книжку.

Некоторое время Колесников стоял, боясь пошевелиться, с трудом подавляя мучительный позыв к рвоте.

Другие разведчики, несомненно, чувствовали то же, что и он, судя по раздававшимся вокруг вздохам, кашлю, негромкой хриплой ругани.

«Пора! Уходим, — сказал из мрака спокойный голос бати. — Время вышло…».

Но, несомненно, и тогдашние его ощущения в дзоте не могут идти ни в какое сравнение с тем, что пришлось пережить сегодня в этом непонятном саду!..

Закрыв глаза, Колесников постарался вообразить своих товарищей.

Ночь вокруг и высокие силуэты деревьев. Разведчики сидят пригнувшись в оставленном немцами окопе. Батя разрешил перекур. Отряд провел много дней во вражеском тылу, приходится экономить горючее в зажигалках. Поэтому прикуривают друг у друга. Наклоняются поочередно к предупредительно протянутой руке соседа, огонек разгорается и освещает снизу лицо прикуривающего. Так на миг возникают они из мрака, лица его товарищей, последовательно одно за другим.

Наконец черед по кругу дошел и до бати. Ему-то, конечно, дали прикурить первому, но самокрутка его успела уже потухнуть из-за того, что он вытаскивал из планшета карту и, присвечивая себе фонариком, долго ее рассматривал.

Лицо у бати большое, доброе, украшенное небольшой бородкой и очень спокойное.

Он и разговаривает всегда неторопливо, негромко и как-то очень запросто, без этого металлического лязга в голосе, который порой так бьет по нервам.

Вот, например, батя в присутствии Колесникова учит храбрости разведчика, недавно зачисленного в отряд.

«Ну как? Боялся вчера, в разведке-то?».

Парень мнется.

«Говори, не стесняйся! Разведчик обязан говорить командиру всю правду. Ну?».

Парень сконфуженно моргает белесыми ресницами.

«Было, батя, маленько».

«Правильно! Ты же нормальный человек. Не боятся только кретины, да и то, наверное, когда „под газом“. А нормальные приучаются преодолевать страх силой воли. И потом, мы же все заняты на войне, верно? Это тоже очень помогает. Ты, стало быть, преодолел свой страх волевым усилием. Я даже не заметил, что ты боялся…».

О! Спокойствие бати! О нем нужно бы писать военно-педагогические диссертации, а может быть, даже складывать песни.

Был бы батя рядом, все, наверное, пошло бы иначе. Уж он-то срезу бы нашелся, помог разобраться в этой пестрой карусели за стеной. Главное, подсказал бы, почему днем все цветы в саду выглядели глазастыми.

Колесникову снова представился сад, мелькающий, куда-то несущийся, с мириадами широко раскрытых, неподвижных, злых глаз, обращенных в его сторону. Сад был похож на развернутый надменно хвост павлина!

Но едва лишь вспомнился этот пугающий глазастый хвост, как сердце опять суматошно заметалось, заколотилось в груди…

Колесников сказал себе: «Спи! Не думай больше о саде! Думай о чем-нибудь другом, очень хорошем!».

И тогда он сделал то, что обычно запрещал себе делать. Он позвал на помощь Нину.

Ему почти сразу удалось увидеть себя с Ниной на берегу моря.

Как придирчивая покупательница в ювелирном магазине, она перебирает ракушки и разноцветные камешки. Лучшие откладывает в сторону, остальные струйкой пропускает между пальцами и, склонив набок кудрявую голову, прислушивается к их тихому звяканью-перестуку. Домой, в Москву, хочет увезти только самые красивые, самые звонкие!

А он разлегся рядом на сырой гальке и, закинув руки за голову, снисходительно объясняет подружке про Черное море.

Правда, сейчас оно не в лучшем своем виде — серое, неприветливое, февральское. Коренному крымчаку даже неловко перед приезжей за свое море. Приехала бы она сюда весной, или летом, или осенью!

Нина отрывается порой от ракушек и доверчиво взглядывает на своего спутника. Глаза у нее такие милые, оживленные, чуть косо поставленные!

Удивительно, до чего эти глаза, не умели лгать!

В первый день знакомства посмотрели строго-отчужденно, потом, через два или три дня, потеплели и, наконец, стали такими, как сейчас, — сияющими, счастливыми, влюбленными.

Зато спустя несколько лет — в Севастополе — они были уже совсем другие: смущенные и робкие. Виновато, с мольбой о прощении, смотрели на него.

Но — стоп! Дальше вспоминать нельзя! Он выскочил на запретный красный свет!..

Нужно рисовать Нину в своем воображении только такой, какой видел ее в доме отдыха на южном берегу, — худенькой, совсем юной, почти подростком. Впоследствии-то она выровнялась, стала красивой, статной. Но тогда она уже не любила его.

…Узкой тропинкой поднимаются они с пляжа. Алыча, которая первой расцветает из всех деревьев в Крыму, перегородила путь ветками.

Нина притягивает к себе одну из веток.

«Какая же ты красавица! — шепчет она, прижимаясь щекой к белым пушистым цветам. — Я бы хотела быть похожей на тебя!».

Хотя нет, он ошибся! День как раз выдался солнечный, впервые за все время, и море было синим, празднично синим. А прибой в спокойном сознании своей силы ударял через правильные промежутки времени о берег…

Сердце Колесникова, лежащего на тюфяке в тюремной камере, бьется уже равномернее, реже, подчиняясь ритму прибоя. Сверкающее пространство наплывает и наплывает из-за горизонта. Что-то шепчет на ухо волна. Тишина. Тепло. Покой…

Но это уже был сон.

Море покачивало Колесникова между пологих холмов по-матерински бережно, будто убаюкивая в объятиях измученного, уснувшего наконец ребенка…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

1. Награжден посмертно.

Скрипнула входная дверь. Моряки, курившие в молчании у стола, оглянулись и встали. Пригибаясь, чтобы не задеть головой за притолоку двери, вошел старший лейтенант, детина высоченного роста.

— Бр-р! Ну и погодка! — сказал он, стряхивая с фуражки капли воды. — Сидите, сидите, товарищи! Говорят, в Австрии климат лучше, чем в России. Кой черт лучше! Вторая половина апреля, а дождит, как в ноябре.

Сняв шинель и вытирая платком мокрое лицо, он подсел к круглому столику, над которым висят часы с кукушкой.

— Да, кстати! Пришел приказ о награждении за Эстергом-Татскую операцию. Колесникову орден Отечественной войны первой степени посмертно!

За столом оживились.

— Не торопятся, батя, в наградном отделе-то: когда эта операция была, а приказ только сейчас вышел!

— И вроде бы скуповато дали, а? Я бы, например, ему безо всякого Знамя дал. Он же подсвечивал фонарем до самого конца, пока не убили!

— Зато жене орден отдадут. Останется в семье навечно.[3].

— А Колесников был холостой.

— Хотя да. Я и забыл…

Перед нами знаменитый отряд разведки Краснознаменной Дунайской флотилии. Часть разведчиков на задании, остальные отдыхают.

Расположились они в брошенном хозяевами доме, который стоит на отшибе, на самой окраине населенного пункта. Это удобнее, меньше беспокойства. Не то пришлось бы отселять жителей из соседних домов. В любых условиях, в том числе и на отдыхе, разведчики обязаны сохранять инкогнито. Вражеская контрразведка, пытаясь парировать действия наших разведчиков, неустанно стремится засечь их местопребывание.

Дунай неподалеку от дома, в каких-нибудь полутораста метрах. Там, под охраной часового, покачиваются у причала катера и полуглиссера отряда — от самого Измаила разведчики со всей флотилией продвигаются по воде.

Позади — Вена. Впереди — Верхняя Австрия.

Круг света от лампы под абажуром падает на стол, застеленный клеенкой. Четыре разведчика играют в домино. Несколько человек старательно орудуют иглой, чиня свою одежду. Остальные просто сидят у стола, разморенные теплом, покуривая, перебрасываясь репликами, наслаждаясь иллюзией домашнего уюта.

Старший лейтенант не принимает участия в разговоре. Он вытащил из нагрудного кармана кителя зеркальце и, прислонив его к чугунной пепельнице, принялся расчесывать свою не очень густую, но франтовскую, раздвоенную бородку. Процедура эта не привлекает к себе внимания. Она традиционна. Все на флотилии знают, как заботится старший лейтенант о своей бороде, хотя ему скоро предстоит расстаться с нею — дал зарок не брить ее до победы над фашистской Германией.

Он молод, на днях исполнилось двадцать пять. Большинство его подчиненных — его ровесники, некоторые даже постарше, но ненамного, на год, на два. Не следует, однако, думать, что борода отпущена ради солидности. Ничуть! И без бороды авторитет старшего лейтенанта, иначе бати, непререкаем среди разведчиков.

Батя — это нечто вроде почетного звания. Разведчики сами дают его командиру. А могут — в иных случаях — и не дать!

К нынешнему своему командиру они присматривались долго, что-то около года. И все это время называли его согласно уставу: «товарищ старший лейтенант». Батей качали называть только после того, как он вывел из боя под Туапсе весь отряд через Чертов мост, вдобавок без потерь.

Сейчас он не принимает участия в разговоре. Расчесав бороду, положил на столик свой планшет — собрался поработать немного перед сном.

За большим столом продолжают вспоминать о Колесникове.

— Не то что Знамя, ему бы по совокупности орден Ленина дать! Неужели не заслужил? Вот кто действительно ни с чем не считался — лишь бы получше выполнить задание! Помните, как мы двух «языков» из Буды по канализационной трубе волокли, а майору немецкому стало плохо, начал было совсем доходить? Кто с себя маску противогаза содрал и на немца напялил? И ведь батя ему не приказывал, он сам на это решился.

— А кто огневую точку погасил у горы Индюк? Тенью прополз под дзотом и ухнул противотанковую в амбразуру!

— Он, помимо того, что бесстрашный, очень добросовестный был. У Эстергома с места не сдвинулся, потому что не имел права сдвинуться. А ведь в шлюпчонке своей под пулями и снарядами сидел, в аду кромешном! Там же ад был, верно?

— Еще какой ад-то!

— А я до сих пор, хлопцы, не пойму: как шлюпчонка его уцелела? Только очень сильно накренилась и воды набрала.

— Накренилась, когда его за борт кинуло, так надо понимать.

— Хорошо, хоть сразу умер, не мучился.

— Это, конечно, хорошо…

В ту ночь по пути следования бронекатеров были расставлены шесть разведчиков на опасных в навигационном отношении участках фарватера. Младший лейтенант Колесников находился в самом ответственном пункте, возле узкого прохода между фермами эстергомского моста, обвалившимися в воду.

Возвращаясь на исходе ночи после высадки десанта, катерники подобрали только пять разведчиков. Колесникова не нашли. В полузатопленной шлюпке была лишь его шапка. Очевидно, он был убит или тяжело ранен и свалился за борт с автоматом и сигнальным фонарем.

На минуту или две у стола воцаряется молчание.

— А дали бы еще тот орден ему, если бы он жив остался? — нарушает молчание чей-то скептический прокуренный бас.

— Почему?

— Начудил бы, отколол чего-нибудь на радостях, что, в таком аду побывав, жив остался. Не первый же случай! Что-что, а пошуметь на отдыхе он любил. И после Буды награждение мимо проехало.

— Не награждение. Звездочку у него срезали с погон. В шутку звездопадом это называл.

— Шути не шути, звездочки с погон обидно терять.

— А как же! Теперь бы ему полагалось старшим лейтенантом быть, как бате.

— Да… Что ни говори, а с зигзагом у него был характер.

— Я так считаю: пережил до войны несчастную любовь.

— Виктор-то — и несчастную? Да ты что?! Он отбиться не мог от девушек! На пятьдесят километров в округе все регулировщицы и продавщицы в военторгах по нашему Виктору сохли.

— Но это же поверхностно все — продавщицы, регулировщицы! Я про любовь сказал, тем более довоенную!..

Старший лейтенант краем уха прислушивается к разговору.

Разведчиков объединяет общая военная специальность. Но какие же они все-таки разные у него! (Это проявляется даже сейчас, при обсуждении характера погибшего товарища.).

Конечно, очень хорошо, что они разные. Отправляя их на задание, командир имеет возможность выбора. Ведь и задания в разведке разные.

О разведчике, который дал бы Колесникову «по совокупности» орден Ленина, командир знает, что он быстр, инициативен, но нервы его выдерживают до известного предела. По горячности может ввязаться в бой, тогда как надо бы еще действовать втихую. Бой вообще крайне нежелателен при проведении разведывательной операции.

А сосед его, тот, кто высказал догадку насчет «несчастной довоенной любви», разведчик совсем иного склада. Не так энергичен и находчив, зато никогда не проявит излишней поспешности. Вдобавок он очень обходителен в обращении, что важно при завязывании связей с местными жителями.

На этой работе положено быть в какой-то мере психологом. Разведчик после пятиминутного, казалось бы, самого беглого разговора с человеком должен в точности определить, чем он, как говорится, дышит, враг это или друг или пока ни то ни другое. Недостаток проницательности может привести к провалу всей разведывательной операции.

Покойный Колесников, пожалуй, соединял в себе наиболее сильные качества этих двух разведчиков. Лихо заламывая набок шапку, любил повторять: «В любой ситуации разведчик найдется!» И охотно развивал свою мысль: «Он должен проявлять мгновенную реакцию на неожиданное, действовать решительно, быстро и по возможности бесшумно, а главное, своевременно передать безупречно точное донесение! Вы же знаете, что зачастую в разведке это самое трудное».

Он сам был таким разведчиком.

Ранней весной 1942 года старшему лейтенанту сказали в разведотделе штаба:

«Хочешь, парня стоящего подкинем? Закончил военно-морское училище, но просится в разведку. Пишет: „Чувствую призвание к разведывательной деятельности“. Он уже три рапорта подал. Настойчивый. И как будто подходит по всем данным».

Состоялось знакомство. «Настойчивый» Колесников понравился командиру и был зачислен к нему в отряд.

В течение последующего месяца командир без устали тренировал своих разведчиков, проходил с ними приемы боя в тылу врага, учил преодолевать завалы и спирали Бруно. В лесу построен был дзот с чучелами. К дзоту подползали по многу раз в сутки, отрабатывая различные варианты нападения.

Наконец отряд включился в военные действия.

На Черноморском побережье Кавказа положение было сложное. Со дня на день ожидался вражеский десант. В наших руках оставалась узкая — до двадцати пяти километров — полоска берега, зажатая горами и морем.

Работы разведчикам Черноморского флота было, понятно, поверх головы.

В ходе развернувшихся весной операций выяснилось, ко всеобщему удовольствию, что Колесников действительно стоящий парень.

И все же чувствовалось в нем что-то непонятное, даже, быть может, загадочное. Если остальные разведчики были как стеклышко ясны своему командиру, то над Колосниковым приходилось порой призадуматься, и всерьез.

В разведке он был безотказный, самый рассудительный, самый надежный. Но вот после очередной удачно проведенной разведывательной операции отряду предоставлен отдых — на два, на три дня. И тут-то за Колесниковым нужен был глаз да глаз.

Во время разведывательной операции нервы взвинчены у всех до предела. Потом резко, рывком они расслабляются. Людям нужна разрядка, и очень сильная, прямо пропорциональная тому напряжению, которое довелось только что пережить. Культпоходами заниматься, конечно, не приходится.

Командир хорошо понимал это и, щадя нервы своих людей, старался не применять строгие меры там, где их можно было не применять.

Но у Колесникова нервная разрядка проявлялась чересчур уж бестолково, шумно, бурно, он, к сожалению, почти полностью утрачивал контроль над собой…

Кто-то сказал за столом: «Характер был у него с зигзагом». Да нет, какой там зигзаг! Просто импульсивный, неровный характер, очень нервный.

На душе была какая-то трещина или ранка, и она постоянно саднила. Колесников забывал о ней только в минуты крайней опасности, в напряженной и трудной обстановке. И чем более трудной и напряженной была эта обстановка, тем, на удивление, собраннее и уравновешеннее он становился.

Командир уже не прислушивается к то затухающему, то вновь разгорающемуся разговору за столом. Что же это была за трещинка, вот что ему хотелось бы понять.

Мужчины, как, впрочем, и женщины, не прочь иной раз прихвастнуть любовной удачей или, наоборот, поискать у приятеля или приятельницы сочувствия, так сказать, «проконсультироваться по наболевшему вопросу», не пренебрегая при этом и подробностями. Но Колесников был не таков. Для него это было табу.

Даже с командиром-батей он никогда не заговаривал о своих личных делах.

«Кое-что в нем, — думает командир, — показалось мне странным в первый же день, когда я привел его в дом, где размещался отряд.

— Эта койка у окна — моя, — сказал я. — А эта будет твоя, лейтенант. Кстати, как тебя зовут?

— Виктор.

— И меня. Устраивайся, тезка!

Он не ответил. Я оглянулся и увидел, что он пристально смотрит на фотографию моих жены и сына, прикнопленную к стене над койкой.

— Второй годок сыну пошел, — не утерпел, похвастал я. — Жена пишет: уже топает сам по комнате, если, конечно, придерживать легонько за ручку. Ну как, понравились они тебе?

— Очень хорошие, — сказал Виктор и, не промолвив больше ни слова, начал укладываться.

Меня удивило, что он проявил так мало интереса, даже не спросил, как зовут моих жену и сына и где они сейчас.

— Послушай-ка! — спохватился я. — А твои-то где?

— Я не женат, — сказал он, и по отрывистой резкости ответа я понял, что дальнейшие вопросы отклоняются.

Не женат… Странно. Большинство из нас женились сразу, как только заканчивали военно-морское училище. Быть может, его семья погибла в начале войны? Он вдовец? Бедняга! Сколько таких обездоленных войной молодых вдовцев среди наших кадровых командиров, в особенности военных моряков и пограничников…

Но на следующий день один из работников штаба, однокашник моего тезки, в разговоре со мной упомянул, что тот никогда и не был женат. Тут я впервые узнал об этой девушке-враче. Оказывается, она живет в Москве. Между нею и Виктором, надо думать, велась переписка. Незадолго перед выпуском Виктор побывал в Москве. Потом они встретились еще раз, в Севастополе, во время торжественного выпуска лейтенантов из училища. И после этого отношения их прервались.

— Почему?

Однокашник Виктора вздернул плечи.

— Молчит. Вы ведь еще не знаете его. Что-что, а молчать он умеет. Но до ее приезда в Севастополь мы считали, что у него в Москве невеста. Он и сам не отрицал этого. Наоборот! При случае любил похвалиться: моя, мол, без пяти минут врач, умница, красавица, обаятельная! Вот приедет ко мне — рухнете!

— На самом деле такая была?

И опять однокашник Виктора пожал плечами.

— В Севастополе были у нас и покрасивее, — сказал он с достоинством. — Но, правда, живая и остроумная, этого у нее не отнять. И притом классно танцует. Мне довелось танцевать с нею.

Я, по его примеру, вздернул плечи. А что еще мне оставалось делать?

Расспросить самого Виктора? Нет. Категорически нет. Ведь он ясно дал понять, что не хочет разговаривать о своих личных делах. Не пускал меня дальше.

Стало быть, боится неосторожных прикосновений, которые могли бы причинить ему боль? А я, конечно, меньше всего хотел причинить ему боль.

И все-таки Виктор приоткрылся, но позже и нехотя. Обстоятельства заставили.

Предстояла разведывательная операция в район горы Индюк — кажется, первая, в которой он участвовал.

Накануне Виктор отозвал меня в сторону.

— Слушай, командир, — говорит он. А сам хмурится и не смотрит в глаза. — Вот письмо. Передай его, пожалуйста, в штаб. Пусть в случае чего отошлют по указанному адресу.

На конверте написано: Москва, улица такая-то, номер дома такой-то, адресат — женщина.

Я не утерпел:

— А кем она доводится тебе, женщина эта? Бывшей женой?

— Нет.

— Невестой?

— Нет.

— Любовница, что ли, твоя?

— Нет, нет и нет! — ответил сердито и ушел.

А когда через несколько дней мы вернулись домой, Виктор попросил, чтобы я вернул ему это письмо, и тут же на глазах изорвал в клочки.

Вот и пойми его!

Но с той поры каждый раз, перед тем как идти в особо опасную разведывательную операцию, он проделывал тот же загадочный церемониал: снова оставлял письмо, а по благополучном возвращении немедленно его уничтожал.

Даже когда в апреле 1942 года разведотдел командировал Виктора в Севастополь, чтобы передать запчасти для рации тамошним разведчикам перед их уходом в подполье, он не забыл оставить мне конверт с надписанным адресом.

(Впрочем, ходил в Крым на подлодке, а погибнуть во время такого перехода было столь же просто, как и в разведывательной операции.).

Письмо, оставленное перед десантом в Эстергом-Тат, по существу предсмертное, я подзадержал немного — ждал оказии. Старшина Микешин собирался в тыловой госпиталь. А ехать ему предстояло через Москву.

«Передаст лично, — решил я. — Расскажет заодно и о гибели. Так все же оно будет деликатнее…

И потом, к чему спешить с плохим известием, тем более что адресат письма, эта Нина Ивановна Кондратьева, не была Виктору ни женой, ни невестой, ни любовницей…».

2. «Ты была мне очень нужна…».

Старшине второй статьи Микешину не повезло с этим поручением. Он предпочел бы получить наряд вне очереди или даже отсидеть на гауптвахте: до смерти боялся женских слез, истерик, обмороков. И разве нельзя было, спрашивается, отослать письмо по почте?

Нет, батя строго-настрого приказал вручить непосредственно адресату.

— И помни, Микешин, — добавил он, — чтобы не увертываться и не ловчить! Чтобы не отговаривался потом: не застал, не нашел… Вручи лично, понял? И если понадобится, ответь на вопросы. Полагаюсь на твою совесть разведчика.

— Есть, батя, — сказал Микешин, но не удержался и громко вздохнул.

По указанному адресу женщина эта не проживала — несколько лет назад она переменила квартиру. Но и на новом месте ее не оказалось. Соседи объяснили: работает врачом в военно-морском неврологическом госпитале, не приходит домой иногда по двое, а то и по трое суток.

Поразмыслив, старшина решил предварительно позвонить в госпиталь. Надо же как-то подготовить человека к тяжелому известию, хоть немного самортизировать удар.

— Попрошу к телефону врача Кондратьеву!

— Кондратьева слушает.

— Здравию желаю. Обращается старшина второй статьи Микешин. Нахожусь в Москве проездом. Командир отряда приказал лично передать вам письмо младшего лейтенанта Колесникова.

— Виктора?! С ним что-то случилось?

Микешин выдержал паузу, покашлял в трубку, ответил сдержанно:

— При встрече об этом разрешите доложить.

И вдруг на том конце провода низкий женский голос сказал уже не встревоженным, а утвердительным и каким-то безнадежным тонем:

— Он погиб…

Микешину показалось, что их разъединили.

— Але, але! Товарищ Кондратьева! Вы слушаете? Куда вы пропали?

Женщина ответила:

— Я никуда не пропадала. Я вас слушаю.

Но голос у нее был приглушенным и очень медленным.

— Попрошу адресок вашего госпиталя. Записываю…

— Сейчас… А когда Виктор погиб?

— Двадцать первого марта сего года.

— Почти месяц назад… А я не знала…

Старшину встретила в вестибюле худая женщина с узкими, чуть вкось поставленными глазами. Белый докторский халат ее был распахнут. Под ним виднелся флотский китель с погонами не то майора, не то подполковника медицинской службы.

Микешин выпрямился, сдвинул каблуки, представился:

— Старшина второй статьи Микешин. Прибыл для вручения письма покойного младшего лейтенанта…

Тут он малость не рассчитал. Ее, видно, ударило по нервам слово «покойный», но она справилась с собой, коротко кивнула и протянула руку за письмом. Потом очень медленно, как будто даже нехотя или боязливо, распечатала конверт.

К удивлению старшины, внутри, на листке бумаги, оказалась одна-единственная фраза, состоявшая из пяти или шести слов. Он деликатно отвел глаза.

Но почти сразу же его окликнул слабый голос:

— Товарищ! Как это случилось?

Микешин принялся рассказывать со свойственной ему добросовестностью. И вдруг показалось, что Кондратьева его не слушает. Она сидела совершенно неподвижно, смотря куда-то поверх его плеча, бессильно уронив на колени руку с письмом.

Кстати, он представлял ее себе почему-то некрасивой, чуть ли не уродиной. Нет, женщина как женщина, только лицо очень бледное, усталое. И разговаривала, почти не разжимая губ. Вообще она была слишком прямая, негнущаяся в своем халате, как бы сплошь стерильная, заледеневшая, будто ее только что вынули из холодильника. И хоть бы слезинку уронила!

Из-за нее, стало быть, и не женился младший лейтенант, прожил до смерти холостяком. Чудно! Нашел кого полюбить!

Микешин подождал немного: не будет ли каких-нибудь дополнительных вопросов? Женщина выглядела странно безучастной, по-прежнему молчала.

Наконец, недоумевая, старшина второй статьи осторожно кашлянул и начал приподниматься со стула.

— Разрешите быть свободным?

— А?.. Да, да, конечно. Спасибо, что передали письмо…

И он с облегчением ушел из госпиталя.

Непонятная, однако, женщина была у младшего лейтенанта! Конечно, очень хорошо, что обошлось именно так: тихо, мирно, без истерик и обмороков. А может, для нее все же лучше было бы выплакаться сразу, даже поголосить немного по умершему, как это делают бабы в его, Микешина, деревне при получении похоронки?

Или она по-настоящему не любила младшего лейтенанта?..

Старшина ушел, а оцепеневшая от горя женщина осталась сидеть одна, держа в руке четвертушку бумаги. Там была всего одна фраза, написанная размашисто, второпях:

«Ты была мне очень нужна…

Виктор».

Вот и все! Запоздалое признание в любви, несколько коротких прощальных слов…

«Умер! Виктор умер! Но этого не может быть! Я не хочу, чтобы он умер! Ведь мы должны были еще встретиться. Обязательно встретиться и объясниться. Неужели Виктор умер, думая обо мне, что я плохая, легкомысленная?».

Ей показалось, что она вскрикнула или громко застонала.

Однако нянечки продолжали озабоченно сновать по вестибюлю. Значит, сдержалась, только хотела крикнуть или застонать…

«Этот исполнительный простодушный старшина посматривает на меня так, будто подозревает что-то очень плохое, какую-то тайну в моих отношениях с Виктором. Но тайны не было. Боже мой! Все было нелепо и тривиально, до ужаса тривиально. Сюжет для водевиля под названием „Почта подвела“.

Да нет, дело не в почте. При чем здесь почта, то злосчастное, запоздавшее в Севастополь письмо? Моя вина, целиком моя! Не сумела разобраться в себе, поддалась, как дура, на лесть, а потом струсила, стала изворачиваться, оттягивать время, фальшивить, лгать. Но Виктор не терпел в наших отношениях ни трусости, ни лжи.

И мог ли он ждать удара от нее, от наиболее близкого ему человека? Увы, близкие-то чаще всего и наносят самые болезненные удары…

Ад, говорят, оборудован сковородами и котлами. Вздор! Какие там котлы, сковороды! Просто возле каждого грешника стоит черт-чтец и громким, хорошо поставленным голосом напоминает ему грехи его, проступки, вины. Ежечасно, ежеминутно. И так всю вечность — без передышки…

Наконец до нее дошло, что в вестибюле старшины уже нет. Она осталась наедине со своими мыслями. Она вернулась к этим мыслям…

…Ей видится узкое лицо в зеленом обрамлении веток, очень медленно наклоняющееся над ней. Выражение лица странное — требовательно-настойчивое, жадное и в то же время робко-нежное, чуточку даже испуганное.

Впрочем, все это было потом. Сначала она увидела его в комнате, где стучала на машинке пожилая секретарша. Плечом вперед ввалился в комнату худой парень лет семнадцати. Руки засунуты глубоко в карманы, мятая кепчонка на затылке, а из-под кепчонки торчит устрашающих размеров чуб.

— Что же это, товарищи начальнички? — сказал вошедший ломким басом. — Выходит, погодой в доме отдыха не обеспечиваете, да еще и добавки к завтраку жалко. Плоховато заботитесь о рабочем классе, начальнички!

Слова эти, впрочем, не произвели никакого впечатления на видавшую виды секретаршу.

— Входя в помещение, — сказала секретарша назидательно, — кепочку полагается снимать, уважаемый класс!

Смутьян сконфузился. Это было неожиданно. Румянец пятнами пошел по его щекам, и он так поспешно стащил с головы кепку, что уронил ее на пол.

«Так тебе и надо! — злорадно подумала она. — Ишь ты! Сегодня только приехал и уже раскричался, раскомандовался! Тоже мне класс, подумаешь!».

Не дослушав разговора, она выскользнула боком в дверь.

В столовой она не увидела его — наверное, обедал в другую смену. Но когда после тихого часа она вышла погулять с подружками, он уже был тут как тут.

Впрочем, ее, конечно, не заметил — не запомнил. Внимание его привлекли Зинка или Милочка — обе были хорошенькие.

— Извиняюсь, девушки, — раздался за спиной голос. — Вы местные? Не подскажете ли, где здесь Черное море?

А они гуляли как раз вдоль набережной. Ну и остряк! Наверное, еще Адам знакомился так с Евой!

Она пренебрежительно поджала губы.

— А вот же море! — Наивная Милочка повела рукой вправо, Зинка прыснула.

Еще круче сдвинув кепку на затылок, он с независимым видом зашагал рядом.

— Одни фабзайцы и фабзайчихи здесь, как я посмотрю, — сказал он снисходительно. — Вы тоже зайчихи?

Милочка зашлась от хохота, а Зинка ответила с достоинством:

— Что вы! Не все. У меня, например, давно разряд!

— А хотите, я угадаю ваше будущее? — неожиданно спросил он. (Для него и тогда были характерны внезапные повороты в разговоре.).

— Как? Ты угадываешь будущее?

— А что такого? По линиям рук. Хиромант-самоучка.

Зинка и Милочка с готовностью чуть ли не в нос ему ткнули свои раскрытые ладони. Поколебавшись немного, протянула ладонь и она. Будущее же! Вдруг на самом деле угадает?

Но он сказал не о будущем, а о настоящем.

— Вы, девчата, слесаря или токаря, — объявил он, вглядевшись в их ладони. — Нас, хиромантов, не обманешь.

У Зинки и Милочки стали вот такие круглые от удивления глаза.

— Я и сам токарь, — небрежно пояснил он. — Только, ясное дело, не вам чета. Я лекальщик высшего разряда. Понятно? Или даже подмастер. Знаете, сколько я огребаю в получку? Пятьдесят рублей. А то и сто. Во как!

Но в данный момент его получка не интересовала Зинку и Милочку, Их интересовало собственное будущее.

Тут он принялся молоть всякую чепуху про кинозвезд, про мужей-академиков, про собственные дачи и даже автомашины. Зинка и Милочка только восторженно взвизгивали и давились со смеху.

— А что тебе нагадать, китаяночка? — начал было он, обернувшись к ней. Поднял взгляд — и запнулся. И потом уже глядел не на ладонь, а только неотрывно ей в глаза. — О! Тебе полагается самое счастливое будущее, — медленно сказал он после паузы. — Я бы, знаешь, очень хотел, чтобы у тебя было такое будущее!

Ничего не поняв, Зинка и Милочка опять захихикали. А он, пройдя несколько шагов, вдруг залихватски тряхнул своим чубом.

— А ведь я, девушки, пошутил насчет лекальщика! Какой я к шутам лекальщик! Просто разнорабочий я. В Никитском саду на подхвате.

— Значит, поливаешь цветики-цветочки? — поддразнила Зинка — она была побойчей.

— Так это же временно! Цветы в последующей моей жизни роли играть не будут, — успокоительно пояснил он, обращаясь по-прежнему к ней, к Нине, а не к Зине с Милочкой.

— А что будет играть? — спросила она.

— Облака да туман, — серьезно ответил он. — И еще обледенение. Я располагаю стать знаменитым полярным летчиком.

— Сразу уж и знаменитым? — робко пошутила она.

— Иначе, согласись, смысла нет. Ну, не сразу знаменитым, само собой. Впоследствии времени.

— А как ты угадал, что мы слесаря?

— Ну это нетрудно было угадать. Ладошки у вас розовые, чисто отмытые, а вот в линиях в этих, по которым судьбу предсказывают, металлическая пыль до сих пор осталась.

Разговаривая, они свернули с набережной на тропинку, уводившую в горы. Поднимались не спеша, гуськом: первой она, за нею, отступя на шаг, он, а дальше, уже в хвосте, тащились недовольные, словно бы сразу отяжелевшие Зинка и Милочка.

Они отставали все больше и больше. Снизу донесся крикливый голос Зинки:

— Эй, Нинка! Поберегись смотри! А то садовник-то заведет тебя в чащобу, там и бросит!

И обе захохотали — очень громко, но деланно.

— Стало быть, тебя зовут Нина, — сказал он задумчиво. — Иначе — Ниночка-Нинушка… Сколько же тебе лет, Нинушка?.. О! Вот как! Через два месяца будет уже шестнадцать?

И непонятный трепет охватил ее, когда она услышала, как бережно произнес он это имя: Ниночка-Нинушка.

Полторы недели, которые оставались у нее до отъезда из дома отдыха, они провели, почти не разлучаясь.

Жаль, что был февраль, а не май, нельзя было купаться в море. По временам шел дождь и задувал порывами ветер. И все же солнце то и дело прорывалось из-за туч.

На южном берегу цвела пока одна алыча. Цветы у этого дерева маленькие, беленькие, с пятью разомкнутыми лепестками. Даже в разгар зимы они пахли весной, иначе не скажешь. Такой это нежный, милый, прохладный запах.

— А ты знаешь, они очень упрямые, — сказал Виктор. — Бывает, ударят морозы в феврале — ну, не сильные, но все же прохватывает, и цветы алычи опадут. Потом отпустит немного, смотришь, а они опять белеют на ветвях.

Виктор и Нина любили гулять среди деревьев алычи, забирались также в горы, откуда дом отдыха выглядел как коробка из-под торта. А иногда подолгу просиживали на пляже, перебирая разноцветные камешки и поглядывая на серое с белыми полосами и пятнами угрюмое море.

— Учти, скоро март — пора равноденственных бурь, — многозначительно пояснял он.

Она не понимала, что такое «равноденственные», стеснялась спросить, но слово «буря» пугало ее, и она теснее прижималась плечом к Виктору.

— А теперь расскажи, кто ты, — просил он. — Я так мало знаю о тебе. Ты — Нинушка, ученик слесаря, через два месяца тебе будет шестнадцать. У тебя узкие, странные, очень правдивые глаза. Ну а еще?

Она смущенно улыбалась и пожимала плечами. Рассказала бы ему все о себе, но что же делать, если нечего рассказывать?

Впрочем, ему тоже почти не о чем было рассказывать. Отец его, правда, гремел на всю Керчь — он-то и был знаменитым лекальщиком. Но характер имел плохой, скандальный. В семье не ладилось. То он расходился, с матерью, то снова сходился. Ничего нельзя было разобрать в этом деле, ну их! Виктор собрался и уехал в Новороссийск, полгода проболтался там со шпаной, потом осточертело, завязал, поступил на работу — конечно, временно! — в Никитский сад.

— Нету пока биографии ни у тебя, ни у меня, — с сожалением сказал он. — Оттого и вспоминать еще нечего. А ведь самое прочное на земле — не крепости, не скалы, а воспоминания, я это в одной книжке вычитал…

Так, за разговорами и перебиранием камешков, прошли скупо отмеренные судьбой полторы недели на берегу неприветливого зимнего моря.

Зинка и Милочка уже не мешали ей — все-таки они были хорошими подружками. А вот некоторые ребята повели себя иначе. Завидно, что ли, им было, когда они наблюдали издали за этой неразлучной, тихой, полностью поглощенной своим счастьем парой?

Как-то Нина и Виктор спешили к обеду. Внезапно выросли перед ними и загородили тропинку четыре парня, отдыхавшие в соседнем санатории. Прыщавый, гнилозубый, надо думать вожак, сказал какую-то гадость и широко растопырил руки. Вскрикнув, она спряталась за спину Виктора.

Но он не испугался, ну ничуточки! Зловеще-медленно улыбнулся, как-то по-собачьи вздернув верхнюю губу, потом шагнул вперед и быстро наклонился, будто хотел поднять с земли камень.

Хулиганов словно бы ветром сдуло. С хохотом и гоготом, толкая друг друга, они ссыпались между деревьями куда-то под гору.

— О, Витя! Ты их камнем хотел?

— При чем тут камень? Они подумали, что у меня ножик за голенищем. Уж я-то их хулиганские ухватки знаю.

— А у тебя и вправду ножик?

— Разъясняю же тебе: на бога брал! — с досадой ответил он. — Ух и ненавижу я эту шпану проклятую! Максим Горький знаешь как написал о них: «От хулиганов до фашиста расстояние короче воробьиного носа». Очень правильно, я считаю, написал.

— Но у тебя такое лицо сделалось! — Она с ужасом и восхищением всплеснула руками. — Как у бретера!

— Это еще кто?

Она сорвала с куста вечнозеленой туи три веточки и осторожно приложила к его лицу, как бы примерила.

— Ой, как тебе усы идут, Витя! И бородка острая! Ну вылитый дуэлянт — непобедимая шпага!

И тогда он поцеловал ее в первый раз. Со всеми был такой бесстрашный и дерзкий, а с нею, на удивление, робел. А тут вдруг наклонился и поцеловал!

Ей стало очень стыдно.

— Мы нехорошо с тобой сделали, Витя…

— Почему? — спросил он, с трудом переводя дыхание, будто взбежал на высокую гору. — По-моему, очень даже хорошо.

— А ты разве не знаешь, что нельзя целоваться, если не любишь? Ты же, Витя, меня не любишь?

Он посмотрел ей в глаза, подумал, сказал честно:

— Ей-богу, я еще не знаю.

— Вот видишь…

И все же через несколько дней они поцеловались еще раз. Она собралась уезжать. Автобус стоял у главного входа, и чемоданчик ее вместе с вещами других отъезжающих находился в багажнике. Вдруг, не сговариваясь, будто вспомнив о чем-то важном, Виктор и она кинулись бегом наверх в их алычовую рощу и, задыхаясь, поцеловались на прощание — второпях, потому что шофер уже сердито сигналил внизу и Зинка с Милочкой кричали-надрывались:

— Нинка! Да Нинка же! Шофер ждать больше не хочет! Уезжаем же!..

Так началась эта любовь, которая ни ему, ни ей не принесла впоследствии ничего, кроме горя, и все потому, что она проявила слабость, не сумела в нужный момент стать выше обстоятельств. А теперь уж казнись не казнись…

Ах, как правильно сказал Виктор: на земле нет ничего прочнее воспоминаний!

Она невнимательно выслушала этого старшину, приехавшего с Дунайской флотилии, даже не поняла многого из того, что он говорил. Ведь главного, о чем ей хотелось узнать, он не смог бы рассказать. Только Виктор смог бы. Очень ли больно ему было умирать? Сразу ли он умер или еще долго мучился перед смертью?..

…Ничего, прошло! Немного закружилась голова от монотонных, безнадежных мыслей. Никто как будто и не заметил.

Ее окликнула озабоченная медсестра:

— Нина Ивановна, новенький из пятой палаты жалуется на головные боли, очень сильные. Только что рвота была.

— В голову ранен?

— Да. Сами посмотрите его или Доре Александровне сказать? Вы бы, может, прилегли? Третьи сутки в госпитале.

— Нет. Сама посмотрю. Иду.

Третьи сутки! Да она бы с ума сошла, если бы сейчас не было столько работы в госпитале…

3. Месяц роз.

…Дни проходят за днями, а женщина все думает о Колесникове, думает неотступно.

Ей видится Виктор, но уже не в Крыму, а в Москве — стоящий на тротуаре спиной к ней. Он быстро обернулся, нахмуренные было брови поднялись, гнев на лице сменился радостью. Да, да, радостью! Он узнал ее!

По рукаву его черной куртки (кажется, на флоте называется бушлатом) сползает мокрый снег. Это она только что угодила в него снежком, хотя метила в кого-то из своей компании.

Два студента и две студентки, смеясь как дети, толкаясь и перебрасываясь снежками, бежали мимо ГУМа — спешили со всех ног в театр.

Днем выпал снег, ранний, он редко выпадает в Москве до ноябрьских праздников. Так приятно было помять его в руках, он бодряще пах, но был, к сожалению, непрочен, почти сразу таял. Все же удавалось лепить из него снежки.

Мельком — со спины — она увидела моряка, который стоял на тротуаре и задумчиво смотрел на Мавзолей. Площадь была в праздничном убранстве, в небе пламенело живое пятно — вздуваясь и опадая, парил над куполом Кремлевского дворца подсвеченный снизу флаг.

Но ей и в голову не могло прийти, что моряк — Виктор Колесников, тот самый юноша, с которым она давным-давно провела полторы недели в доме отдыха на южном берегу Крыма.

Тут-то она и промахнулась: хотела попасть в Олега, а залепила снежком в моряка, который стоял на тротуаре и задумчиво смотрел на Мавзолей.

Он обернулся. «Извините, я не в вас», — застряло у нее в горле. Едва моряк обернулся, как они тотчас же узнали друг друга. Не сомневались, не удивлялись, не переспрашивали: «Ты ли это?» Будто что-то толкнуло ее в сердце: «Виктор!».

Трудно вспомнить, о чем говорили друг другу, какую-то чепуху, вдобавок держась за руки. Со стороны, наверное, выглядело нелепо, смешно.

— Опаздываем же, Нинка! — строго сказала ее подруга.

А кто-то, кажется Олег, добавил, сверясь с часами:

— И правда, Ниночка, рискуем опоздать. Быть может, вы обменяетесь телефонами, а вечер воспоминаний перенесете на завтра?

— Еще чего! Продайте мой билет, я не пойду.

— Нинка!

— Ну-у, Ниночка!

— Бегите, бегите! А то опоздаете!

И они убежали, удивленно оглядываясь.

— Поедем ко мне, — решительно сказала она. — Мама напоит нас чаем. И ты все о себе расскажешь.

На площадке трамвая Виктор оглядел ее с ног до головы, еще шире раскрыл глаза и сказал с восхищением:

— О, Ниночка! Какая ты!

Ей до сих пор приятно вспоминать об этом. Она ведь знала, что когда-то была голенастая, долговязая. Мама говорила: «Мой бедный гадкий утенок!» Но впоследствии она выровнялась, стала ничего себе.

— Да, я такая! — шутливо сказала она, подняв подбородок, будто приглашая полюбоваться собой. — А ты меня забыл. Даже не пробовал отыскать. И не ответил на мое письмо. Почему ты не ответил на письмо?

— Я утерял твой адрес, — пробормотал он.

— Хотя, — сказала она, продолжая чуточку его поддразнивать, — какое это имеет значение? Я тоже все забыла… Позволь-ка! Что-то припоминаю, но, правда, смутно… Ведь мы с тобой поцеловались на прощание? Еще какая-то белая ветка была. Или мне кажется?

— Тебе кажется, — сердито ответил он.

Она даже не ожидала, что он сумеет так ответить. Но ему было неприятно, что она легко говорит об этом поцелуе. И ей стало приятно, что ему неприятно. Поделом! Не надо было терять ее адрес.

Она, легонько проведя пальцами по рукаву его бушлата, стряхнула капельки воды, оставшиеся от снежка.

— Ну и плечи же у тебя стали, Витя!

Он удивленно покосился на свои плечи.

— А!.. Да. Это от вельбота. Я загребной на вельботе.

Он, видно, был слишком потрясен происшедшей с нею переменой. Так и не понял, что ей неожиданно очень захотелось прикоснуться к нему.

— Нет, но ты какая-то длинноногая стала, гордая, статная, — в смятении бормотал он. — Ты просто красавица! Сколько же это лет прошло? Семь? Или шесть? Нет, семь… Тебя уже Нинушкой-девчушкой не назовешь. Тебя не называть, а величать надо!

— Да будет тебе… А где твой чуб, Витя?

— Не положен на флоте чуб, — буркнул он и вроде бы смущенно отвел глаза…

Дома захлопотала мать, принялась поить их чаем. Ради гостя даже извлекла из своих тайников банку клубничного варенья. Это означало, что Виктор понравился. А вот Олега еще ни разу не потчевали здесь вареньем.

Дождь застучал в окно. Вот тебе и первый снег! Конечно, рановато для снега: начало ноября, канун праздников.

Выяснилось, что Виктор учится в Севастопольском военно-морском училище, приехал в Москву для участия в завтрашнем параде.

— А как же полярная авиация, Витя? — вспомнила она.

— Обойдется без меня. Моряком, знаешь, тоже неплохо быть, — сказал он и опять словно бы почему-то смутился.

«Жаль, если дождь не уймется до завтра, — подумала она. — Но сейчас дождь — хорошо. Когда за окном дождь, в комнате намного уютнее. Будто повесили ради праздника новые шторы там, за окном. И очень нарядные — из колышущихся серых струй!».

Она сбегала за ширму, сменила лакировки на домашние топтушки, а длинное вечернее платье на пестренький халатик.

— Идет мне этот халатик?

Виктор только вздохнул.

«Ну, это уж и лишнее, — сказала она себе. — Я же не собираюсь привораживать Виктора. Зачем? У меня есть Олег. С Виктором нужно держаться иначе. Что-то слишком разблестелись у него глаза!».

Впрочем, он не предъявлял на нее прав (да и какие у него могли быть права?), держался очень скромно, сдержанно, даже застенчиво. Неожиданный он все-таки был человек, самых крутых поворотов в обращении.

За чаем мать, к сожалению, разговорилась. Принялась расхваливать свою доченьку: и умна, мол, она у нее, и послушна, а уж проворна! Представьте, работая на заводе у станка, окончила без отрыва школу для взрослых, а потом пошла на медицинский. И тоже, слышно, все довольны ею, на профессора еще будут учить!

Поддакивал Виктор довольно вяло. Сославшись на то, что завтра парад, надо рано вставать, он начал прощаться. Условились, что придет после парада.

Она пошла за ним в переднюю — проводить. Мать за их спинами демонстративно громко затарахтела посудой и задвигала по комнате стульями. Но никаких нежных объяснений в передней не происходило.

— Жаль, по специальным гостевым пускают на Красную, когда парад, — сказала она. — Полюбовалась бы я, как ты шагаешь.

— Нет, не полюбовалась бы, — угрюмо буркнул он, стоя на пороге.

— Почему?

Виктор обернулся и вдруг сказал с какой-то бесшабашной решимостью:

— Слушай, ну не могу я тебе врать! Не могу и не могу! Стоит в твои глаза посмотреть, и… Какой там парад на площади! По-настоящему с меня надо и бушлат и фуражку эти содрать. Поняла? Списали меня из училища.

— Как это — списали?

— Ну исключили! Формулировка: за недисциплинированность. Но это неточно. Угораздило нас с другом притащить в общежитие Ветхий завет.

— Ветхий? Значит, старый, дырявый?

— Ты не понимаешь этого. Было такое священное писание когда-то. Мы с другом захотели выступить против попов на рождество и решили подготовиться, изучить получше оружие противника. А начальство не разобралось сгоряча. Ну и всыпало нам за это оружие по первое число.

— Витя! — Она в ужасе смотрела на него. — И что же будет?

— А ничего не будет! Пойду бродяжить по свету. Я же странник по натуре. А ты и не знала? Перекати-поле, альбатрос морей! Вот повидался с тобой, у тетки побываю, недалеко отсюда, в Замоскворечье, живет, а завтра гайда на вокзал — и в Мурманск! Наймусь на какой-нибудь сейнер или лесовоз, а там… шуми-шуми, свободная стихия, волнуйся подо мной, угрюмый океан!

В общем, очень долго на ступеньках лестницы пришлось уговаривать его не принимать опрометчивых решений, поостынуть и уж, во всяком случае, завтра обязательно прийти, чтобы потолковать еще раз на свежую голову.

Он согласился.

Ни в какой Мурманск он, конечно, не уехал, прожил с неделю в Москве (не считая короткой отлучки в Ленинград) и все время ходил за нею как привязанный: встречал у ворот мединститута, сопровождал в анатомичку, в студенческую столовую и, ожидая ее, безропотно мок под дождем у дверей. (Да, вот как удивительно переменились их отношения!).

Олег был занят в те дни подготовкой к реферату — да почему-то Виктор и не принимал всерьез Олега.

Раза два или три он сводил ее в театр — деньги у него были. Предлагал посидеть в ресторане, но по тем временам это считалось неприличным для комсомолки, и она с негодованием отказалась.

Но больше всего он любил сидеть у нее дома.

Она, бывало, предлагала:

— Хочешь, пойдем в Третьяковку или съездим на Ленинские горы? Я так и не показала тебе Москву.

— А ты хочешь в Третьяковку?

— Я — как ты.

— Тогда, может, лучше не поедем?

— А что станем делать?

— Сидеть вот так и разговаривать…

И много времени спустя, уже после того как Олег полностью вошел в ее жизнь и властно подчинил себе, ей было очень грустно вспоминать эти трогательно-доверчивые и простодушные слова…

Виктор рассказывал ей о своих планах на будущее, как всегда, грандиозных. (О том, что он впоследствии станет адмиралом, речь не шла, это подразумевалось само собой.) С воодушевлением толковал он о каком-то важном усовершенствовании в технике или тактике морского боя; в чем суть, она так и не поняла.

У него появилось любимое выражение, которое он к месту и не к месту повторял с забавно-солидным видом:

— Поразмыслим — исследуем!..

Но характерно, что он ни разу не заговорил с нею о любви. Наверно, считал, что пока еще не время. Да ведь он и признавался в любви каждый раз, когда называл ее по имени. Никто и никогда не произносил ее имя так бережно и ласково, как-то по-особому проникновенно: Нинушка!

В последний вечер перед отъездом он сказал:

— Итак, я решил, Нинушка!

— Что ты решил?

— Возвращаюсь в Севастополь. Обиду на училищное начальство — к чертям! Буду проситься обратно.

— А примут?

— А зачем я на два дня ездил в Ленинград? Я же побывал в управлении ВМУЗов[4]. Обещают разобраться по существу. Примут! — весело добавил он с присущей ему самоуверенностью. — Если я решил, значит, все! Пожалуйста, не волнуйся за меня!..

Она проводила его на поезд.

Стоя на ступеньках вагона, он задержал ее руку в своей и сказал:

— Жаль, не февраль сейчас. Привез бы тебе в подарок ветку алычи.

Минуту или две они стояли так — он на ступеньках вагона, она на перроне — и молча улыбались друг другу.

— Подаришь в Севастополе, — сказала она неожиданно для себя. — Правда, у меня выпускные экзамены. Но я до экзаменов. Соберусь весной и приеду к тебе в гости. Хочешь?

Он быстро перегнулся к ней, держась за поручни. Наверное, хотел ее поцеловать. Но было уже поздно — вагоны двигались, поезд набирал ход.

А через несколько дней из Севастополя пришла телеграмма: «Восстановлен».

Она приехала к нему в Севастополь, как обещала. Правда, не весной, а позже, в середине июня.

Алыча, конечно, давно уже отцвела. Зато вовсю цвели розы.

Одна из особенностей Севастополя: он всегда в цветах. Торжественное шествие их начинает алыча. Затем черед персиков и миндаля. Виктор рассказывал, что со второй половины марта над Крымом опускаются туманы. И в этих туманах бело-розовым цветом цветут персики. В шествие включается багряник — иначе иудино дерево. Цветы его похожи на фиолетовые огоньки, они вспыхивают не только на ветках, но и на стволе — такое уж это странное дерево. А в траве разгораются угли — то цветет кустарниковая айва. В мае Севастополь заполняет до краев назойливый приторно-сладкий запах акации. А июнь — это месяц розы.

Да, розы. Стало быть, это было в июне.

Но все круто переменилось к тому времени: она была замужем за Олегом.

Очень трудно, подчас невозможно понять взаимное сцепление поступков и событий. Неужели приезд Виктора в Москву встревожил и поторопил Олега? Раньше он как будто бы не слишком торопился. А тут заторопился. Он даже стал заговаривать о Викторе — неизменно в тоне снисходительной иронии:

— Ну как там твой подводник? (Почему-то упорно называл его подводником.) Что пишет тебе твой подводник? Постоянно ныряет? И с каждым разом, понятно, все глубже и глубже! Кстати, он же твой первый пациент? Кажется, ты лечишь его от заикания или от чего-то в этом роде?

Но он прекратил свои шутки, как только, заметил, что ей неприятно. Она начинала раздражаться, сердиться, спешила взять под защиту Виктора. А это было не в интересах Олега. (Он был чуток и в то же время расчетлив. Но она поняла это не сразу, лишь спустя год или два.).

Он сделал вид, что забыл о Викторе.

И вслед за тем она была окружена подчеркнутым мужским вниманием. Олег предупреждал каждое ее желание, буквально обволакивал заботой, а также умной, тонкой, ненавязчивой лестью, которые вскоре стали ей привычны и даже необходимы.

Вдобавок приятельницы ее невольно помогали ему. Ведь он был кумиром всей женской половины их курса.

— Нинка! Дура! Ведь это же Олег! Счастья своего не понимаешь! — бубнили ей в оба уха. — Подумать только, сам Олег оказывает тебе внимание!

Конечно, в перемене ее судьбы сыграло роль и тщеславие. Но вот что главное: ей никогда не было скучно с Олегом.

Много позже, когда пришло наконец отрезвление, а вместе с ним и способность критических оценок, она с улыбкой сказала ближайшей подруге:

— Если Олег хочет понравиться, то в ход пускается вся культура человечества. И бедной девушке просто некуда деваться…

А как же Виктор? Но ведь он в письмах только и делал, что поздравлял ее с праздниками. Ни ею, ни им за всю зиму не сказано было ни слова о любви. Зачем? Она знала, что любима — достаточно вспомнить, как он произносил ее имя, — и очень мучилась, вспоминая об этом. А сам Виктор, простая душа, считал, наверное, что все ясно и так, без объяснений. Надо думать, ожидал окончания училища и своего производства в лейтенанты, чтобы сделать ей предложение по всем правилам.

Непростительно затянула она с письмом, в котором должна была повиниться перед Виктором. Трусила, тянула, откладывала. Но, с другой стороны, разве это легко — причинить близкому человеку боль?

Она послала письмо в Севастополь на другой день после того, как расписалась с Олегом, то есть тогда, когда уже нельзя было не писать. При этом письмо отнюдь не покаянное. Составлено было оно в тщательно обдуманных, очень осторожных выражениях. При желании можно было понять, что она не догадывалась о чувствах Виктора. (Все же это как-то щадило его самолюбие.) А начала она так: «Дорогой Витя, поздравь меня, я вышла замуж…» Ненавидела себя за эту фразу, но хитрить так хитрить! (Хотя потом оказалось, что хитрость была ни к чему.).

Ответ из Севастополя не пришел. Грустно! Стало быть, Виктор обиделся. Впрочем, так оно и должно быть. Но спустя какое-то время он, надо надеяться, простит ее.

Когда же это все было? Да, в мае. А в июне они с Олегом отправились в Алупку. Это было их свадебным путешествием.

Но почти сразу в доме отдыха ею овладело беспокойство. Почему Виктор не ответил на письмо? Как перенес этот неожиданный удар?

И ведь их разделяет сейчас всего несколько десятков километров, каких-нибудь полтора-два часа езды на автобусе.

— Олежка, ты не будешь на меня сердиться? — сказала она. — Я съезжу в Севастополь, повидаюсь с Виктором.

Олег оказался на высоте. Он взял ее за плечи, заглянул в глаза, потом отстранился со вздохом.

— Ты моя маленькая сумасбродка, — сказал он. — Конечно, поезжай. Я же вижу, ты нервничаешь. Только, ради бога, не вымаливай у него прощения. Ты не провинилась ни в чем. Но не будем об этом…

Она удивилась: Севастополь украшен флагами!

Где-то у моря призывно громыхнул оркестр. Мимо ярко-зеленых газонов и клумб, пестреющих цветами, быстро протопали пионеры.

— Праздник! А как же! — охотно пояснил прохожий. — Отмечают новый выпуск из военно-морского училища. У нас в Севастополе это праздник…

Вот подгадала! Как это некстати. Но не возвращаться же в Алупку!

Она приблизились к воротам Приморского бульвара, у которых толпились молодые командиры, курсанты и матросы.

Рысцой подбежал курсант с повязкой распорядителя:

— Торжественная часть закончена, девушка. Сейчас танцы начнутся. А вы к кому?

— Мне бы курсанта Колесникова.

— Лейтенанта Колесникова, хотите вы сказать. Это можно.

Через минуту в воротах появился Виктор. Он был уже в командирской форме. Курсантская ему, пожалуй, больше шла. Когда он приезжал в Москву, фланелевка туго обтягивала его крутые плечи и широкую выпуклую грудь, а из открытого ворота башней высилась загорелая шея над треугольником тельняшки. Впрочем, он был хорош и командиром. Стоял перед нею весь в белом, с головы до пят: белый верх фуражки с крабом, белый китель, белые, безупречно разглаженные брюки и, в довершение всего, белые туфли. Совсем статуя командора из оперы «Дон-Жуан»!

Она робко взглянула на него — как преступная донья Анна на своего сурового мраморного супруга.

Но Виктор улыбался! И по этой мгновенно осветившей его лицо улыбке она поняла, что он ничего еще не знает. А как же письмо?

— Нинушка! Ты?! Но почему не предупредила, не телеграфировала?

— Я написала тебе из Москвы.

Он быстро под руку провел ее внутрь сада.

— Последний месяц мы жили на корабле, а не в общежитии. Я даже не заглядывал еще в общежитие. Телеграммы, правда, передавались с берега… Но зачем мне теперь телеграммы, письма, когда ты сама здесь? — Он счастливо засмеялся. — А обещала весной. Эх ты! За опоздание штраф! Ну, шучу, шучу. Не могла выбрать лучший день для приезда.

— Я вижу, ты лейтенант. От души поздравляю.

— Спасибо. А где твои вещи? В гостинице? Но ты, наверное, не успела отдохнуть. Жарко было в поезде? У тебя утомленный вид.

— Мне надо что-то сказать тебе, Витя.

— И мне.

— Очень важное.

— И у меня.

Но тут их тесно окружили несколько молодых лейтенантов, товарищей Виктора.

— Здравия желаем! Виктор, что же ты? Познакомь!

Ритуал знакомства. Ей пожимают руку, спрашивают о чем-то, она что-то отвечает.

— О, вы москвичка и доктор! А Виктор о вашем приезде ни слова. Мы бы вас встретили на вокзале музыкой, цветами! Как же иначе? Молодой специалист! В Севастополе первый раз! И главное, вы приехали в такой торжественный для всех нас день! Еще вчера мы были курсантами. А сегодня — лейтенанты!

Кто-то шутливо обещал опустошить для нее соседнюю клумбу с розами. Кто-то декламировал: «Доктор, доктор, я прекрасно болен!» В общем, сразу стало шумно, сумбурно, бестолково. Она умоляюще взглянула на Виктора. Но он, держа ее под руку, улыбался. Был, видно, очень горд за нее перед товарищами.

Солнце только что село. Море за парапетом бульвара стало пестрым, покрылось розовыми, багровыми, белыми и бледно-желтыми пятнами. Словно бы это лепестки роз, покачиваясь, медленно плыли по воде.

Из раковины оркестра раздались звуки вальса.

— Доктор, разрешите?

— А ты, Витя?

— Увы, Ниночка! Я не танцую.

— А может, рискнешь! Я поведу.

Поскорее бы увести его танцевать! Это, кажется, единственный способ удрать от лейтенантов.

Виктор, улыбаясь, развел руками.

— Что же это вы, товарищи? — огорченно сказала она. — Почему не научили своего друга танцевать? Девушек, что ли, не хватает в Севастополе?

— О, доктор, вы не знаете Виктора! Он сторонится девушек. Он, как средневековый рыцарь, верен одной, той, которая…

— Да, а когда этой одной хочется танцевать…

Она была вынуждена придерживаться того же беззаботно-шутливого тона, хотя кошки, стаи кошек остервенело скреблись у нее на сердце.

Лейтенанты засуетились:

— Заменим, доктор, заменим! Как не выручить товарища в беде!

Кто-то галантно подхватил ее и завертел. Но, кружась, она все оглядывалась на Виктора. Стемнело. На деревьях зажглись разноцветные фонарики.

Ее охватило лихорадочное, почти истерическое возбуждение. Больше всего хотелось уйти куда-нибудь в тень и хорошенько выплакаться там. Но надо было смеяться, танцевать, острить. И она старалась изо всех сил.

Сменяясь, друзья Виктора добросовестно несли подле нее осою вахту. В перерывах между танцами они перебрасывались шутками, как снежками. Что же касается местных девиц, то те смотрели на нее так, словно бы она прилетела в Севастополь на помеле.

Да, успех был полный. И Виктор наслаждался им.

— Я рад, что тебе весело, Нинушка, — шепнул он, когда они гурьбой возвращались от киоска с мороженым.

— Мне совсем невесело, Витя. Уведи меня поскорей отсюда.

— Сейчас неудобно. Чуть позже…

И ее опять разлучили с ним, умчали танцевать.

Но хотя ноги по-прежнему легко и неутомимо летели над полом, душевные силы ее были на исходе.

Вдруг она увидела, что возле Виктора появился курсант с повязкой на рукаве и, козырнув, подал ему какой-то пакет.

Еще через минуту она пронеслась так близко от Виктора, что махнула по его ногам подолом платья.

Улыбаясь, он помахал над головой нераспечатанным конвертом.

— Твое! — прокричал он. — Только что… из общежития…

— Не читай! — взмолилась она. — Мы вместе…

Но ее снова унесло от него.

— Я хочу к Виктору, — сказала она своему партнеру.

— Еще один тур!

— Нет.

— Устали?

— Да, голова что-то…

— Слушаюсь, доктор. Есть к Виктору!

Он неподвижно стоял на том же месте. Конверт был вскрыт. В руке его белело злосчастное письмо. Рука дрожала. У Виктора дрожала рука! С раскаянием и жалостью она вскинула на него глаза. Лицо Виктора было пугающей, меловой бледности. И оно застыло, закоченело, будто на пронизывающем ледяном ветру.

Нельзя допустить, чтобы кто-нибудь из лейтенантов увидел Виктора таким!

Она попыталась загородить его спиной. Он не шелохнулся, ничем ей не помог. Тогда она решительно взяла его под руку и повела к выходу.

И опять надоедливый хор лейтенантов:

— Доктор, так рано? Будет еще концерт, потом праздничный ужин!

— Не могу. Я же с дороги, товарищи. Ноги не держат, так устала.

— Но завтра, мы надеемся… Завтра катание на катерах… Виктор, что же ты?

— Да, да, катера, завтра…

Лейтенанты церемонно проводили гостью до ворот. Еще несколько минут пришлось Виктору испытывать муки веселой бессвязной болтовни, а она страдала за него и вместе с ним.

— В гостиницу? — спросил он, когда они остались одни за воротами.

— На станцию автобусную. Я приехала из Алупки.

— А!

И все же он не смог сразу поверить в свое несчастье. Где-то, видно, теплилась еще надежда. Он спросил отрывисто:

— Это правда — все, что там, в письме?

— Да, Витя…

— Зачем же ты приехала, не понимаю.

— Я боялась, что письмо не дошло. Я хотела тебя повидать, чтобы самой сказать и…

Но он не промолвил ни слова, пока они не добрались до станции.

Ночь была теплая, звездная, и на бульваре так пахло розами, что еще больше хотелось плакать. А ведь она не была тонкослезкой, далеко нет.

Автобуса пришлось ждать минут двадцать. И это были самые тяжелые минуты.

Виктор сходил за билетом, потом купил в буфете коробку папирос, хотя, помнится, во время своего приезда в ноябре не курил, а для нее принес пачку печенья.

— Ты же не ела целый день, — буркнул он.

Однако она не могла притронуться к угощению — ком стоял в горле. Зато Виктор дымил не переставая.

Они сидели в зале ожидания на скамье. Тягостное молчание длилось. Им не о чем было говорить! Несколько раз она пыталась объяснить, как все произошло, но тотчас же пугливо замолкала, наткнувшись, будто на стену, на его отчужденное молчание.

Вдруг он сказал все так же отрывисто:

— Где твой муж?

— В Алупке.

— Кто он?

— Врач. Мы учились на одном курсе.

— Это ты в него хотела — снежком?

— Не помню. Да, кажется, в него…

Длинная пауза. Потом негромко прозвучало в тишине:

— Останься!

Она так удивилась, что, подавшись вперед, заглянула ему в лицо.

— Останься, — повторил он по-прежнему очень тихо и смотря куда-то в сторону. — Не уезжай в эту Алупку.

— Совсем?

— Да.

— Но как я могу? Там же Олег.

— Ну и что? А здесь я…

Снова длинная неловкая пауза. Она услышала рядом не то смех, не то кашель, сразу прервавшийся.

— Это шутка, — сказал Виктор. — И она не получилась. Обычно шутки у меня получаются, но эта…

Как она ни крепилась, в конце концов не выдержала, начала хлюпать носом. И Виктору же пришлось ее утешать…

В автобусе, отвернувшись от всех, она уткнулась мокрым носом в стекло окна, за которым не было ничего, абсолютно ничего, только мелькающая черная пустота…

Олег проявил деликатность и выдержку до конца. Он не стал расспрашивать ее ни о чем. Лишь заставил выпить горячего чая из термоса, а когда она улеглась, заботливо укрыл поверх одеяла красным клетчатым пледом.

— Спи, маленькая! — сказал он. — Вот даже нервная дрожь тебя бьет. Не надо. Спи, забудь. Все плохое позади.

И тогда ей показалось, что так оно и есть, именно так, как говорит Олег: все плохое осталось позади — в Севастополе, а здесь, в Алупке, и впереди, в Москве, все будет еще хорошо!

Как она ошиблась! Боже мой, как ошиблась!

4. «Убыл в командировку…».

…Опять и опять возвращается женщина мыслью к погибшему, склонясь над ним, как удрученная скорбью плакальщица на гранитном надгробье.

Сколько времени она ведет этот бесконечный, беззвучный разговор, то осуждая Виктора, то оправдываясь перед ним! Словно бы репетирует будущую их встречу!

Но ведь встречи не будет! Ей сказали об этом. А она как безумная ходит по кругу, подбирая новые и новые доказательства — чего? Своей вины или своей правоты? Будто ей когда-нибудь еще придется встретиться с Виктором?

Не повезло! Ужасно, как им не повезло! Почему они разминулись весной 1942 года? Они же могли и не разминуться…

Когда ее направили весной 1942 года в один из госпиталей, размещенных в Поти, она, естественно, стала расспрашивать моряков о Викторе — знала, что он по окончании училища остался на Черноморском флоте.

Оказалось, что Виктор служит в отряде флотских разведчиков. Кто-то сказал ей, что сейчас он в Севастополе.

Ей удалось попасть в осажденный Севастополь на транспорте, предназначенном для раненых, которых эвакуировали из осажденного города.

О чем она будет говорить с Виктором?

О, у нее есть к нему дело! Она спросит, что он хотел сказать письмом, которое прислал ей на третий день после начала войны. В конверте были стихи, вырезанные из какого-то журнала, видимо, очень ему понравившиеся.

Стихи на самом деле были хорошие. И она сразу запомнила их. Вот они:

Я теперь только верный друг.

Хочешь — помни, а хочешь — забудь.

Поцелуем коснусь твоих рук.

Будь ничьей, будь чужой, только будь.

Добрый друг, в добрый час, добрый путь![5].

В письме, кроме этих стихов, не было ничего больше, даже коротенькой приписки. Но она узнала почерк Виктора на конверте…

После наступления темноты, уже перед самым Севастополем, атаки с воздуха на конвой прекратились. Она вышла на палубу. Корабли медленно и осторожно, двигаясь кильватерной колонной, пересекали внешний рейд.

Она протиснулась между ящиками с боеприпасами и продовольствием для Севастополя. Палуба, не говоря уже о трюме, была так заставлена ими, что удивительно, как транспорт не перевернулся, уходя от бомб.

У борта стоял какой-то сержант, не сводя глаз с воды, очень густой на вид и черной, будто только что залитой асфальтом.

— По узкой тропинке, однако, идем, — подал он голос. — Мин фриц накидал, страшное дело!

— С самолета кидал?

— Правильнее сказать: не кидал. Осторожненько опускал на парашютах. И продолжает опускать. Чуть ли не каждый день. Работы минерам хватает.

Они остановились у бонов. Откуда-то выскочил катер и быстро потащил в сторону сеть заграждения, будто отводя портьеру у двери.

Конвой стал втягиваться в гавань.

Темная, без огней, громада берега придвинулась. Вот он — Севастополь! Город-крепость, город — бессменный часовой, город-мученик, который вторично на протяжении столетия переживает осаду…

Она провела в Севастополе около суток, причем большую часть времени в штабе Севастопольского оборонительного района.

Размещался он в штольне, которую вырубили в крутом скалистом склоне, а потом пристроили к ней бункер с толстыми стенами и потолком.

Душно и сыро было там, внутри. Как в подлодке, которая долго не всплывала на поверхность. (Прошлой осенью довелось провести в такой около суток в автономном плавании.) Так же извиваются вдоль стен магистрали отопления, вентиляции, водопровода и многочисленные кабели связи. Так же много всяких приборов и механизмов. Так же впритык стоят столы и койки в каютах-кельях, расположенных по сторонам узкого коридора.

С непривычки разболелась голова в этой тесноте и духоте, хотя вентиляторы вертелись как одержимые.

— Возьмете раненых — и ночью живенько из гавани, как пробка из бутылки! — сказали ей. — У нас тут не принято задерживаться.

Подчеркнуто небрежно, стараясь, чтобы не задрожал голос, она справилась у дежурного по штабу о лейтенанте Колесникове.

Ей ответили, что лейтенант находится на выполнении задания.

— Где? Нельзя ли узнать?

— Нет.

Но она проявила настойчивость, даже напористость, обычно не свойственную ей в личных делах.

— Скоро ли он вернется в Севастополь?..

— Да как вам сказать, товарищ военврач… Может, стоило бы и подождать. Но ведь вы с транспортом раненых, значит, торопитесь, уйдете ночью обратно в Поти.

— А если Колесников вернется до ночи?

— Непременно передам, что вы его спрашивали.

Что-то темнит этот дежурный!

«Находится на выполнении…» Как это понимать? Несомненно, задание опасное. И сугубо секретное, судя по всему.

«Поразмыслим — исследуем»?..

Да, похоже на то. Недаром он пошел в разведчики — увлекающаяся, романтическая, нетерпеливая душа!

На его лице победоносная улыбка. Только что он разгадал уловку врага, отпарировал все его удары и, повергнув наземь, застыл над ним с поднятой шпагой. Именно таким представляла она Виктора — в позе фехтовальщика. Стремительные взмахи шпаги отбрасывают отблески на загорелое узкое лицо с пятнами румянца под скулами. И каждый взмах — это что-то новое, неожиданное в его характере!

Она вышла из-за скалы и перевела дух.

«Он жив — это главное. Иначе мне сказали бы о его смерти, а не об этой загадочной командировке. А если по-военному говорить, то был жив на сегодняшнее число, на такой-то час. — Мысленно она одернула себя: — Не привередничай! Во время войны и это хорошо».

Она миновала Приморский бульвар. Веселые лейтенанты, щеголяя принятой на флоте манерой, называли его, помнится, сокращенно Примбуль. (Как давно, как бесконечно давно это было!).

На месте клумбы с розами торчал счетверенный пулемет, упершись дулом в небо. Памятник затопленным кораблям напротив был поврежден — в штабе объяснили — одной из тех мин, которыми немцы начали войну на Черном море. А чуть подальше, там, где когда-то была танцплощадка, высились под камуфлированной сетью стволы зенитной батареи. Прислуга сидела наготове на маленьких, похожих на велосипедные седлах.

Она засмотрелась на рейд. Море лежало гладкое, ярко-синее, как драгоценный камень. Только оно, море, и осталось таким, каким было в первый ее приезд.

Сейчас начало апреля. В Севастополе должны цвести персики и миндаль.

Но они не успевали расцвести. Огнем сжигало их, душило черным дымом, присыпало сырой пылью. Правда, неподалеку от могилы Корнилова даже этой весной, говорят, цвело маленькое миндальное дерево. Упрямо цвело. Если бы ей не нужно было сегодня уезжать, она навестила бы его и поклонилась ему до земли. Это цветение было как символ надежды для всех, кто не позволял себе поддаться отчаянию.

Очередной налет начался, когда она уже подходила к госпиталю.

Над холмами Северной стороны поднялась туча. Она была аспидно-черная, ребристая и тускло отсвечивала на солнце. Гул стоял такой, словно бы рушилась вселенная.

До госпиталя не удалось добежать, пришлось ткнуться куда-то в щель, вырытую среди развалин.

Подобной бомбежки она не испытывала еще ни разу, хотя на фронте была с начала войны.

Небо затягивалось пеленой. Немецкие бомбардировщики шли вплотную друг к другу.

Пожилой мужчина в ватнике что-то бормотал рядом. Она подумала: молится. Оказалось, нет: считает самолеты.

— В прошлый раз насчитал около трехсот, — сообщил он. — Сейчас наверняка не меньше.

Самолеты закрыли солнце. Потом небо с грохотом и свистом опрокинулось на землю…

…Туча прошла над городом. Соседи стали выбираться из щелей, отряхиваться, ощупывать себя — целы ли? Все было серо и черно вокруг. Отовсюду раздавались крики о помощи.

Это до ужаса походило на землетрясение, но было, конечно, разрушительнее его во сто крат. Улица неузнаваемо изменилась. На месте трех или четырех домов курились пожарища. Еще дальше, за коньками крыш, раскачивались языки пламени.

Но где же госпиталь? Его нельзя было узнать — здание перекосилось, край его обвалился.

Когда она подбежала к госпиталю, оттуда уже выносили раненых.

На мостовой у входа билась и корчилась женщина в белом халате с оторванными по колено ногами.

Женщина лежала навзничь, не в силах подняться. Платье и халат ее сбились наверх. Еще не успев почувствовать боль, не поняв, что произошло, она беспокойно одергивала на себе платье, стараясь натянуть его на колени, и просила:

— Бабоньки! Да прикройте же меня, бабоньки! Люди же смотрят, нехорошо!

За полгода войны пришлось перевидать немало раненых, в том числе и женщин. Но сейчас мучительно, до дрожи поразило, как раненая натягивает платье на колени — жест извечной женской стыдливости, — а ног ниже коленей уже нет.

— Наша это! — громко объясняли суетившиеся подле нее санитарки. — Вчера на себе троих вытащила. А сегодня, товарищ военврач, сама…

— Жгуты! Закручивайте! Туже!

А раненая все просила тихим, раз от разу слабевшим голосом:

— Ну, бабоньки же…

Протяжный выговор, почти распев, с упором на «о». Запрокинутое без кровинки лицо — совсем молодое еще, такое простенькое, широкоскулое. Санитарке от силы восемнадцать-девятнадцать.

И до самой ночи, до конца погрузки, не было сил забыть ее, вернее, голос ее. Раненых в перерывах между налетами доставляли на причал, размещали в надпалубных надстройках и в трюме. Враг снова и снова обрушивал на Севастополь раскаленное железо. Все содрогалось вокруг, трещало, выло. А в ушах, заглушая шум бомбежки, по-прежнему звучал этот тихий, с просительными интонациями, угасающий голос: «Бабоньки…».

Причал качнуло от взрыва, потом внезапная тишина разлилась над Севастополем.

Начальник эвакуационного отделения сверился с часами:

— Точно — двадцать четыре ноль-ноль, — сказал он. — Фрицы отправились шляфен. Объявляется перерыв до четырех ноль-ноль. За это время, доктор, вам надлежит все исполнить. Не только закончить погрузку, но и успеть как можно дальше уйти от Севастополя. Таковы здешние порядки.

Она знала, что за тот короткий срок, пока немцы отдыхают, защитники города должны переделать уйму дел: подвезти к переднему краю боезапас, горючее, продовольствие, заделать бреши в обороне, похоронить убитых и эвакуировать морем раненых.

Конвой надо вывести из Севастополя не позже чем за два часа до рассвета. Это единственный шанс. Подобно кошке у щели, немецкая авиация сторожит выход из гавани. Когда станет светло, корабли должны быть подальше от вражеских самолетов, которые базируются на соседние с Севастополем аэродромы.

Да, такая неправдоподобная тишина разлилась вокруг, что даже не верится. Только весной в лунные ночи бывает подобная тишина. Но теперь как раз весна и луна во все небо. Тени от домов, ямы и пожарища черным-черны. Это пейзаж ущелья.

Можно подумать, что город замер, прислушиваясь к тому, как корабли конвоя готовятся отвалить от причала.

Забежать в штаб не хватило времени. Неужели она так и уедет, не повидавшись с Виктором? Хоть бы услышать его голос!

Она решила позвонить в штаб с причала.

— Алло! Штаб? Скажите, вернулся лейтенант Колесников?

Но что-то пищало в трубке, щебетало, свистело. Быть может, второпях она назвала не тот номер? Потом в телефонные шумы ворвался начальственный голос, требовавший ускорить высылку на пост номер три каких-то макарон утолщенного образца.

— Пора, доктор! — сказал начальник эвакуационного отделения.

Стиснув зубы, она положила трубку на рычаг.

Если бы ей можно было не уезжать, пробыть еще день, дождаться Виктора!

Но на войне каждый выполняет свой долг. Кто бы оставил ее в Севастополе, если бы она даже знала, что Виктор вот-вот вернется? Кто разрешил бы это, когда у нее на руках транспорт, битком набитый ранеными?

Опять выбежал вперед катер, хлопотливо потащил в сторону сеть заграждения, открывая «ворота» перед кораблями. Справа по борту зачернела громада Константиновского равелина. И вот в лунном свете заискрился внешний рейд.

Расталкивая форштевнем воду, транспорт медленно вытягивается из гавани. Впереди и позади корабли. Идут друг за другом, как по ниточке.

Огни на кораблях погашены, иллюминаторы задраены. Только на мостике гигантским светляком висит картушка компаса под козырьком.

Все напряжены предельно, как бы оцепенели в ожидании. Пулеметчики и зенитчики, сидя на своих седлах, глаз не сводят с неба.

И все дальше, все невозвратнее уплывает берег. Издали Севастополь выглядит как груда камней. Лишь кое-где между камнями раскачиваются языки пламени и тлеют уголья. Времени у севастопольцев мало. За ночь, вероятно, не всюду успеют потушить пожары.

А на исходе ночи в костер подбросят сверху множество потрескивающих сухих сучьев, и он запылает вновь. Город-костер…

Спустя некоторое время она поднялась на палубу из трюма, где лежали раненые, — на несколько минут, чтобы немного подышать свежим воздухом.

Блестки на черной глади переливаются, мерцают. Трудно смотреть на море из-за этих блесток. Щиплет глаза, забивает слезой.

Стоя на борту транспорта, согнувшись в три погибели в своей насквозь продуваемой шинелишке, она еще раз прощается с Виктором. Вся жизнь ее заполнена прощаниями с Виктором. Не фатально ли это?

Она принимается уговаривать себя:

«Мы же совершенно разные с ним, это ясно. У нас не получилось бы ничего, не могло получиться!».

И все-таки ее продолжало неодолимо тянуть и тянуть к нему, несмотря на все уговоры, вопреки всякому здравому смыслу.

Два беглых неумелых поцелуя на заре юности где-то в тихой роще, на берегу моря — и это любовь?

Да, да! Это любовь!

Она поняла сейчас, что любила Виктора всегда, и только его, одного его! Любила в Крыму и потом, в Москве, вернувшись из Крыма. Любила даже после того, как вышла за Олега. Только Виктор был ей нужен. А тот, другой, не нужен. Может, он и очень хороший, но чужой, ненужный.

Чтобы до конца понять это, понадобились полгода войны и одни сутки пребывания в осажденном Севастополе…

И вот разгадка ее тоски и раздражительности, ее метаний, ее приезда в Севастополь в июне, перед войной, и теперь, в апреле!

Но боже мой, почему он был так недогадлив? Ведь он должен был догадаться раньше ее. Почему тогда, в июне, он не проявил большей настойчивости! Почему совсем не боролся за свое счастье? За наше счастье! Наше!..

Тлеющих угольев во мраке уже не видно. Впереди неуклюже переваливается с волны на волну один из военных кораблей, охраняющих транспорт. Мерно вздымается и опадает искрящееся ночное море.

До Поти еще так далеко, столько часов пути…

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ.

1. Непонятный запах резеды.

Во сне Колесников услышал колокола громкого боя.

Они звучали все громче и громче!

До смерти не хотелось покидать теплое логово сна. Но колокола не унимались.

Он неохотно открыл глаза. Было уже утро.

Широко расставив ноги, высился над ним «мертвоголовый», потряхивая ключами, связкой ключей.

Колесников вскочил на ноги.

— Не спать дольго! — наставительно сказал тюремщик. — Гулять дольжен, гулять!

Но Колесников уперся ногами в порог, уцепился за притолоку двери. Это, конечно, было ни к чему. Тюремщик позвал:

— Ком хир, Альберт! Ком хир, Вилли!

Подбежали двое других «мертвоголовых». После непродолжительной борьбы им удалось оторвать пальцы Колесникова от притолоки.

С силой толкнула его в спину. По инерции он пробежал несколько шагов, споткнулся о порог и кубарем скатился по ступенькам.

Поднявшись с земли. Колесников увидел то, что видел уже вчера: высокие деревья, сирень, громоздившуюся вдоль аллей, безобидные пестренькие цветы. И все это празднично ярко, выпукло, будто отражается в фарах машины!

Нет, не в фарах, а в этих вон шарах на высоких шестах, которые понатыканы всюду.

Пейзаж неподвижен. Даже утреннее солнце выглядит так, будто его приколотили гвоздями к небу над оградой.

Короткое время сад оставался в этом положении. Порыв ветра! Колесников покачнулся, как от толчка в грудь. Ага! Появление его в саду замечено!

Он круто повернулся, взбежал по ступенькам, заколотил кулаками в стену.

Силуэт мелькнул за дверью. Лицо надзирателя придвинулось к стеклу, он безучастно глянул на Колесникова, даже, кажется, зевнул и исчез в глубине коридора. Колесников опомнился. Что могут о нем подумать «мертво годовые»? Как выглядит он со стороны? Это же постыдно топтаться так перед закрытой дверью! «Не показывать, как мне страшно! Сцепить зубы, сжать кулаки!».

И он сделал это. Неторопливо (но что стоил ему каждый шаг!) спустился с крыльца и, нагнув голову, двинулся в глубь беснующегося под шквальным ветром сада.

Цветы продолжали кивать вслед Колесникову круглыми глупыми головами — подгоняли!

Но не бежать!

«Не бежать, не бежать! — мысленно повторял он. — Ни в коем случае не бежать! Кто от врага побежал, тот пропал!».

Еще ничего не понимая в том, что происходит вокруг и в нем самом, действуя безотчетно, он уже поступал во всем наперекор врагам. Тоже военный рефлекс.

Небось обрадовались бы они, эти «мертвоголовые», увидев, как русский лупит во все лопатки по саду! Стали бы указывать на него пальцами, переглядываясь, всплескивали бы ладонями, надсаживались от хохота.

Фиг вам! Не дождетесь!

Колесников сел на песок у каменной скамьи и уцепился за нее обеими руками.

«Не сдвинусь с места! Ни за что! Пусть на мелкие куски разорвутся голова и сердце! Не побегу, нет! Не буду делать по-твоему, чертов сад!».

…За Колесниковым спустя некоторое время пришли из дома. Покачивая головами, эсэсовцы долго топтались подле него. Сидя на песке у скамьи, он намертво вцепился в подлокотники. Руки его свело судорогой. Пришлось по очереди отдирать онемевшие пальцы, чуть ли не отклеивать их от скамьи. Сам Колесников был в беспамятстве…

Он очнулся на полу в своей камере.

Был вечер.

Одинокая звездочка, заглянув внутрь через оконную решетку, ободряюще подмигнула Колесникову.

А ему так нужно было ободрение…

Он старался совладать со своими разбегающимися мыслями. Хватал их за шиворот, пытался построить по ранжиру, сердито сбивал «до купы», как говорят на Украине. Нужно же наконец привести в систему все, что он узнал о враге за сегодняшний и вчерашний дни!

Итак, ветер…

Он не падает камнем, как падает, скажем, ястреб. Некоторое время ползет на брюхе, предупреждая о себе нарастающим свистом.

Стало быть, зарождается здесь, в саду?

Кстати, во время припадков флюгер на крыше беспрестанно поворачивался в разные стороны, Колесников успел заметить это. Значит, направление ветра то и дело менялось. Почему?

А что, если ветра нет? Нет и дома с флюгером-петушком, и кустов сирени, и тюльпанов на грядках — ничего этого нет и не было никогда?

Сад нереален. Но что же реально? Только эта узкая комната, подстилка, брошенная небрежно на пол, прорезь окна, забранного решеткой.

Быть может, там, за окном, расстилается пустырь, или кладбище, или плац с землей, утрамбованной множеством ног в «стукалках»?

Скорее всего это плац. Окна лагерного лазарета выходили на плац. Он, Колесников, до сих пор находится в Маутхаузене, в лазарете. Его не увозили никуда. Просто он грезит наяву.

Несомненно, после истязаний в застенке он продолжает болеть, у него повышена температура. Днем его мучит бред, к вечеру жар начинает спадать, голова опять свежа, ясна. И он принимается критически перетряхивать этот свой бред.

Да, а запах цветов?

Ну, что до запаха, то легко обнаружить исходный момент, первое звено в цепи ассоциации. После того как Колесников приподнялся на локтях и плюнул в лицо гауптшарфюреру, тот вытащил из кармана носовой платок, чтобы утереться. Платок пах духами.

Таков первый вариант разгадки.

А вот второй: к еде его эсэсовцы подмешивают какое-то снадобье. Оно-то и порождает в мозгу бредовые видения.

Не хотят ли этим способом сломить его волю, принудить «выговориться» на предстоящем допросе?

Но почему привиделся сад, именно сад? И это можно объяснить. Неожиданно со дна памяти всплыли картины, связанные с работой в Никитском саду. Они дали материал для видений.

Выходит, иллюзия, мираж? Нечто вроде затянувшегося кошмарного сна?

Когда-то в детстве Колесникова мучили кошмары. Но он умел просыпаться по собственному желанию. Нужно было топнуть во сне три раза, даже не произнося никаких заклинаний, просто топнуть, и все. И чары сна мгновенно развеивались! Со вздохом облегчения он открывал глаза, лежа в своей кроватке.

Ну же! Сделай это усилие! Прикажи себе проснуться! Пусть поплывут клочьями, как дым, как туман, и рассеются без следа цветы, деревья, кусты сирени, а заодно и эти стены с лохмотьями обоев!

Увы, он не в детском страшном сне. Топай не топай, этим не поможешь беде…

Но если в пищу его подмешивают дурманное зелье, то он должен отказаться от пищи! Объявить голодовку, подобную тем, о которых рассказывал Герт.

Выходит, лежать пластом, постепенно слабея?

Пассивная оборона! Не для него! Чтобы жить, он должен сохранять активность — двигаться, размышлять, действовать.

Кроме того, существует, по словам того же Герта, еще и такая пытка, как искусственное питание…

Нет, оба варианта разгадки никуда не годятся. В конце концов, он, Колесников, всю жизнь свою прожил в мире реальных вещей и в угоду фрицам не собирался отказываться от них.

Вывод: сад за стеной существует!

Другое дело, что там происходят вещи, пока еще непонятные…

Получается, что фрицы изо всех сил вгоняют его, Колесникова, в безумие!

Фрицам желательно, чтобы он бегал взад и вперед по саду, подхлестываемый ветром, и, ошалев от страха (безотчетного), видел галлюцинации?

Ну уж нет!

За войну ему довелось побывать в таких переделках, что и у гауптшарфюрера, и у Конрада, и у тонкоголосого штандартенфюрера, если бы они были на его месте, кишки полезли бы вон через горло.

Галлюцинации! Он не видел их даже после того, как его заклинило в бомболюке ДБ-3, а потом добрых десять минут мотало и кружило вниз головой над захваченным немцами Крымом, вдобавок на высоте три тысячи метров!

…То был пятый его боевой прыжок с парашютом, и он оказался неудачным.

Крым в 1943 году находился еще в руках немцев. Наше командование интересовалось передвижением немецких кораблей, а также обстановкой в портах. Поэтому одной сентябрьской темной ночью несколько дальних бомбардировщиков доставили отряд разведки из Геленджика в Крым и сбросили над Яйлой в районе горы Черной.

Перед вылетом у Колесникова не было ни минуты свободной. Отряд разделили на группы, командовать одной из них батя приказал ему. А в самый последний момент передали в штабе еще и очень важные шифровальные принадлежности — что-то около двадцати шифров-роликов.

Он увидел их впервые.

Каждый ролик представлял собой нечто вроде телеграфного рулона величиной с блюдце для варенья, но потолще. На бумажную ленту были нанесены цифры, казалось бы, в полнейшем беспорядке, как делают обычно мастера, ремонтирующие пишущие машинки. При этом у каждого ролика, который брали с собой разведчики, был двойник. Цифры располагались на нем точно в такой же последовательности. Он оставался в штабе. Это беспроигрышная игра — «третий лишний», единственный способ тайной связи, при котором вражескому специалисту по дешифровке нечего делать.

Чудодейственные ролики Колесников, по инструкции, засунул за пазуху своей туго подпоясанной куртки. Но в инструкции, к сожалению, не были учтены размеры бомболюка ДБ-3. Человек свободно пролезал в люк. А искусственно утолщенный человек?..

Дальние бомбардировщики перелетели через Керченский пролив, миновали на большой высоте Ялту, не будучи замечены зенитчиками, и, наконец, стали описывать круги над горой Черной. Дверцы бомболюков раскрылись.

Первой пошла радистка Валя, за ней кто-то из разведчиков. Последним полагалось прыгать командиру группы. Колесников нырнул вниз головой в черную яму и… застрял в ней!

Шифры-ролики? Ну так и есть!

На разведчике, которого сбрасывают над вражеской территорией и, как правило, с большой высоты, напялены тысячи одежек. Считайте: теплое белье, подбитая мехом куртка из чертовой кожи, такие же штаны, меховой шлем, сапоги (сшитые на заказ, по мерке, чтобы, упаси бог, не жали). К этому добавьте мешок с индивидуальным запасом продовольствия (сверхкалорийная пища), флягу со спиртом, автомат, пистолет, длинный десантный кинжал и две гранаты «лимонки». Парашют, правда, один. Запасной положен только при тренировках.

Со всем этим Колесников, понятно, протолкнулся бы в люк, хотя тот на ДБ-3 не так уж и широк.

Но ролики! Застопорили шифры-ролики, выпиравшие из-под куртки!

Прыгал Колесников, как и положено, — спиной вперед. Поток встречного воздуха мгновенно прижал его к корпусу самолета.

Он сразу же закрыл лицо руками. Но ледяные иглы пробивались даже сквозь плотно сдвинутые пальцы.

Ух! Ну и холодище! Как на полюсе! Мало того, что высота три тысячи метров. Свирепый, адский, непреодолимый ветер от движения самолета забивает ноздри, рот, горло, легкие. Дышать нечем!

Пилот поспешил сбросить скорость. Все равно Колесников чувствовал, что задыхается.

Снаружи были его голова, руки, грудь и половина парашюта. Внутри самолета оставались ноги, мешок с продовольствием и вторая половина парашюта. Так, располовиненный, закрыв лицо руками и задыхаясь от кинжальных уколов ветра, он кружил над Яйлой.

Экипаж самолета попытался втащить Колесникова обратно. Куда там! Еще сильнее заклинило в люке.

Он начал энергично размахивать ногами, пытаясь дать понять, что надо не втаскивать, а, наоборот, выталкивать. И, как ни странно, его поняли. Он почувствовал, что по нему просто заколотили там, наверху.

Но, устанавливая с летчиками контакт с помощью ног. Колесников нечаянно задел за какой-то рычаг, который соединялся с гашеткой пулемета. Тот дал очередь, и самолет был обнаружен ялтинской ПВО. Немцы открыли по нему зенитный огонь.

Разноцветных трасс, прорезавших тьму, и огненных факелов внизу Колесников не увидел. Он продолжал закрывать лицо руками. Руки его закоченели на ветру.

Один снаряд разорвался так близко, что самолет чувствительно качнуло. Колесникова стали «трамбовать» еще сильнее. Били ногами так, что немолчный звон стоял в голове.

Положение было отчаянное, все понимали это. Возвращаться на аэродром с человеком, висящим в люке вниз головой, нельзя. Лету до Геленджика сорок — сорок пять минут. Колесников не удержит руки на лице. Он задохнется, и на аэродром приволокут лишь его труп.

Вдруг разведчик почувствовал, что немного продвинулся в люке. Еще! Еще! Ага, дело пошло!..

Наконец с огромным облегчением он оторвался от самолета. Первая мысль о парашюте: раскроется ли? Не повредило ли его, когда протискивался в люке? Согласно инструкции прыжок был затяжной. Колесников падал, зажмурившись, считая секунды. И — раз! И — два! И — три!..

Он отсчитал положенные тринадцать секунд, рванул кольцо парашюта. Сильнейший аэродинамический удар! И сразу — блаженная тишина…

С беспокойством Колесников ощупал шифры-ролики за пазухой. Целы? Ну, живем!

Он открыл глаза и посмотрел вверх. На фоне неба, более светлого, чем земля, было отчетливо видно, что в полотнище купола зияют дыры.

Что-то вроде бы слишком много! Одна, вторая, третья… Он насчитал девять дыр!

Парашюты разделяют на тридцать пять или сорок квадратов и прошивают стропами для увеличения прочности. При перегрузке рвутся два-три квадрата, обычно в верхней части купола, где напряжение больше. Но девять разорванных квадратов!

Колесников перевел взгляд на землю — глаза его уже привыкли к темноте. Падал он не в бездонную черную пропасть. Дно было. Различал внизу черные полосы леса и светлые — полей. И он не узнал местности под собой!

Перед вылетом разведчики старательно изучали отснятые летчиками фотографии окрестностей горы Черной, где предстояло приземлиться. Ничего похожего!

Колесников понял, что, «трамбуя» его, экипаж самолета увлекся и несколько отклонился от курса.

Какие-то четырехугольники светлеют внизу, много четырехугольников! Дома? Его несет на дома? Не хватало еще напороться с места в карьер на полицаев!

Он стал планировать, оттягивая на себя стропы.

Ему удалось приземлиться в стороне от населенного пункта — на пустыре, обнесенном изгородью. Но он не разглядел при этом дерева, которое росло посреди пустыря, и угодил прямо на него.

Черт! Ногу зажало между ветками! Неужели вывих? Да и могло ли обойтись без аварии, когда в куполе парашюта девять дыр?

Однако стонать и охать в его положении не приходится.

Прежде всего снять с дерева парашют и зарыть, разрезав предварительно на части!

С этим он управился за каких-нибудь тридцать минут — рекордный срок, если принять во внимание отчаянно болевшую ногу.

Так! Теперь найди свое место! Светлеющие за пустырем дома — это, несомненно, село Биюк-Сала. Вытащи компас! Гора Черная на западе. Значит, на соединение с другими разведчиками надо идти в этом направлении…

Он прохромал к изгороди, сплетенной из веток с листьями, схватился за нее, чтобы перелезть, и вдруг услышал шорох!

Разведчик хлопнулся животом оземь и выставил автомат, готовый принять бой. Все было тихо. Он полежал немного, встал, протянул руку к изгороди. И снова шорох, еще более внятный, швырнул плашмя на землю. Что это? Галлюцинация? Начались слуховые галлюцинации? Закружило в воздухе, не иначе! Столько времени, подумать, вертело и мотало вниз головой! Кровь, конечно, прилила к мозгу, и вот…

Он лежал, подняв голову, напряженно прислушиваясь к тишине ночи. Цикады не звенели в траве, здесь было слишком высоко и холодно для цикад. Со стороны села Биюк-Сала не доносилось ни звука.

Что-то хрупнуло, хрумкнуло, потом раздался протяжный вздох… Над изгородью поднялась длинная морда.

Не призрак морды, не голый лошадиный череп с угольками вместо глаз — всамделишная морда лошади, которая добродушно дохнула теплом в лицо Колесникову!

Так это, значит, лошадь коротает здесь ночь, объедая листья изгороди!

Колесников растрогался. Возможно, в положении его было неуместно проявлять излишнюю чувствительность, но он решил угостить лошадь галетой. Да и ему самому не помешает куснуть разок-другой от плитки шоколада после утомительной возни с парашютом.

Он развязал мешок с продовольствием.

Что это? Какая-то каша из шоколада, бекона, зерен ореха, галет и витаминов! Измельчено в порошок! Результаты «трамбовки» в люке.

Была мыслишка вскочить на лошадь и дальнейшее передвижение совершить верхом, тем более что нога болела все сильнее. Но пропавшей лошади хватятся, пойдут по следу, и тот, чего доброго, выведет полицаев прямехонько к потаенной базе разведчиков.

Вздохнув, Колесников переполз через изгородь и захромал по направлению горы Черной, где и встретился на исходе ночи со своим отрядом…

Вот как обстояло дело с галлюцинациями! Отроду он не видел их, не слышал и ни при каких обстоятельствах не собирался видеть или слышать!..

Да, а припадок в саду?

Что ж, поразмыслим — исследуем!

Сегодня он принял за непременное условие, за исходный пункт своих рассуждений: сад реален! Он не привиделся ему, он существует.

Почему же в нем происходят непонятные превращения? Ответ: это сад-змеевник. Цветы источают яд.

Садовники рассказывали Колесникову о том, что некоторые цветы нельзя оставлять в комнате на ночь — встанешь утром с разламывающейся от боли головой. Есть и более опасные цветы, которые способны вызвать приступ бронхиальной астмы или заболевание накожными болезнями.

Известны также цветы-антагонисты — серебристый ландыш, например. Он не выносит соседства с другими цветами. Поместите ревнивый ландыш в букет, и вскоре все соперники его увянут. Нарцисс совершенно не терпит незабудок. А роза и гвоздика, находясь в одном букете и испытывая взаимную антипатию, немедленно начинают выделять ядовитое вещество и за каких-нибудь полчаса убивают друг друга.

Но какое отношение имеет это к загадочному саду? Самое прямое. В нем растут ядовитые цветы или грибы, а то и плесень, которая проступает на каменной ограде.

…Однажды в Югославии хозяин квартиры, где разведчики разместились на ночлег, рассказал Колесникову об одном заколдованном доме в горах.

— До войны, друже Виктор, — так начал старик югослав, раскуривая трубочку или, быть может, пряча улыбку в клубах дыма, — стоял неподалеку от нашего села заколдованный дом. Построили его для лесника, но тот не зажился в доме — не поладил, видишь ли, с тамошней нечистой силой. Как-то пришли к леснику, смотрят, а он, бедняга, уже неживой, висит на балке перед потухшим очагом. Долгонько пустовал этот дом. Кому, скажи, охота селиться в жилище самоубийцы? И все же случилось заночевать там одному дровосеку. Был ли он пьян, слишком ли устал, не сумею тебе этого объяснить, только взял да и перешагнул смело через порог. Нечистой силе это, понятно, не понравилось. Едва смельчак уселся за стол и сгреб с него паутину и пыль, чтобы поставить принесенную с собой бутылку, как дверь распахнулась, будто в нее снаружи со злостью пнули ногой. Второй дровосек, топоча и ругаясь, протиснулся в комнату. Ну, с первого же взгляда можно было смекнуть, что это за особа припожаловала. Головой, представляешь, под потолок, черная бородища до глаз, а глаза вращаются и горят как фонари!

«Ты чего здесь расселся? Мой дом!» (И голос, можешь вообразить, грубый, в окнах стекла дрожат.) «Мне бы только переночевать, господин черт», — говорит дровосек. «Не хочу. Выметайся отсюда! Или нет… Давай лучше в карты играть! Ставь душу на кон. Выиграл — ночуй. Проиграл — вынимай душу, расплачивайся».

Делать нечего, сел дровосек с чертом играть. Шлепают они об стол картами, прикладываются по очереди к бутылке. И замечает дровосек, что партнер его передергивает, да так это, понимаешь, неумело, как молодой цыган на ярмарке. Карты — на стол. «Плутуешь, господин черт! Не буду с тобой играть!» — «Будешь!» — «Не буду!» — «Ах так?» И начал тут черт тузить дровосека, и подбрасывать его к потолку, и кидать им об стену… Очухался тот лишь под утро за порогом дома. Покряхтел, повздыхал и, почесывая спину, дохромал кое-как до села.

Ну, проходит еще два или три месяца. И опять побывали наши в гостях у нечистой силы.

Но вот что заметь, друже Виктор! Являлась она уже не в виде бородатого дровосека. Нет, каждый раз принимала новое обличье, более подходившее к профессии нового посетителя.

Священника загнала в домик непогода. И там, можешь представить, навестил его сам сатана, причем, как полагается, в полной парадной форме, в берете с пером и в красном плаще, из-под которого высовывался иногда хвост и постукивал по полу. До утра толковали они на богословские темы. Рассказывают, что наш священник заговорил сатану чуть не до обморока.

А что до аптекаря, который заблудился во время охоты, то ему привиделись… Угадай, кто? Микробы! Ухмыляясь во весь рот, они расселись перед ним на полу и… Вот ты смеешься, а аптекарю было, между прочим, не до смеха.

Даже его собаке стало худо в этой компании. Трясясь, она забилась под стул, а потом, разбив окно, выпрыгнула наружу. Здесь-то, друже Виктор, и кроется разгадка! Выходит, черт каждый раз переодевается в новое платье, лишь бы сделать уважение своему гостю!

В нечистую силу можно было еще поверить. Но в вежливую нечистую силу?! Ну нет! Наши в горах не так глупы! Толпой отправились они к заколдованному дому. Поплевали дружно на руки, разломали топорами и ломами стены, подняли, чихая, доски пола… И что же, по-твоему, они увидели? Грибы, друже Виктор, колонию ядовитых грибов! Попробуй-ка раздави засохший мухомор между пальцами, вдохни размельченную пыль — сразу голова кругом пойдет. А там был не один мухомор — тысячи мухоморов! Ну вот тебе и разгадка! По ночам от них поднимались испарения и действовали на людей как дурман.

Поэтому-то — разгадка, как обычно, в конце — привидения выглядели по-разному. Ведь каждый посетитель, можно сказать, вырабатывал их сам, в собственной своей голове!..

Усмехаясь в усы, хозяин принялся неторопливо выбивать трубку…

Тогда история, рассказанная старым югославом, только позабавила Колесникова. Но теперь стоило отнестись к ней по-серьезному.

И впрямь, зачем фрицам подмешивать к его пище какое-то зелье? Достаточно ему выйти в сад, вдохнуть отравленный цветами воздух, и он уже одурманен. Горло перехватывает чудовищная тоска. А потом появляется страх. И между деревьями начинает мерещиться всякая чертовщина.

Кстати, теперь понятно, почему в саду нет ни пчел, ни птиц. Наверное, они дают крюк, пролетая над садом, — боятся к нему приблизиться.

Что же это за ядовитые цветы?..

Теряясь в догадках, Колесников незаметно заснул.

Но сад продолжал вторгаться в его сны.

По-прежнему чудились ему запахи цветов. Он сортировал их, раскладывал и так и этак, с раздражением смешивая в одну кучу, и опять принимался перекладывать-раскладывать в новой комбинации.

Когда-то Нинушка забавлялась так с разноцветными ракушками и камешками. Забава! Совсем иное дело. А он, Колесников, должен сортировать во сне цветы, как ни тошно, ни муторно ему это!

Среди ночи он вскинулся. Так бывает, когда шлюпка внезапно ткнется в берег или в набежавшую крутую волну.

Слышны неумолчные плеск и журчанье. Он в море? Нет. Это идет дождь. За окном — дождь. Очень сильный. Не дождь — ливень!

По тишине в доме, особенно глубокой, можно предположить, что ночь перевалила за середину. Говорят же: глухая полночь.

Но что заставило его проснуться? А! Во сне он вспомнил, что ветер пахнет резедой!

Так это резеда? Вот оно что! Ее он и должен был отобрать и наконец отобрал из множества цветов в саду.

Как же это он оплошал? С самого начала не разобрался в том, что ветер пахнет резедой?

Ну, разобраться-то непросто было, тем более во время припадков. Запахи обычно смешиваются в саду, перекрывают друг друга.

Но резеда, насколько помнится, пахнет слабо. Стало быть, здесь ее очень много, если она заглушает запахи других цветов, едва лишь ветер подует от клумб или гряд с резедой.

Позвольте, но как будто бы рановато для нее? Помнится, она расцветает что-то в июне, максимум в конце мая. А сейчас апрель. Впрочем, может быть, резеда высажена в грунт из оранжереи?..

Итак, отравительница найдена. Это резеда!

И кто бы мог подумать? Такая безобидная с виду, скромная, почти неприметная. Но недаром говорят: «В тихом омуте…».

«Добро! Завтра осмотрю весь сад, все его закоулки и обязательно найду вероломную тихоню!».

Ливень продолжал шуметь за окном.

Ободренный принятым решением. Колесников снова заснул и уже спал, не просыпаясь, до самого утра.

Надзиратель был удивлен поведением заключенного. Тот вскочил сам, без понуканий, живехонько поел и принялся натягивать свои «стукалки», бормоча себе что-то под нос.

— Ты молишься? — Надзиратель нагнулся и с любопытством заглянул Колесникову в лицо. — Молись, молись, я подожду.

Но он не молился. Он повторял как урок: «Найти резеду! Найти резеду!».

Остановившись на крыльце. Колесников испытующим взглядом окинул сад.

Ливень произвел в нем немалые опустошения.

Вдобавок за ночь резко похолодало. Цветы на клумбах поникли. Махровая сирень свисала с кустов, как рубище.

Где же в этой толпе цветов прячется резеда?

Подобно надзирателю, сад, казалось, тоже был удивлен поведением Колесникова. Он долго оставался притихшим и неподвижным, словно бы чего-те выжидал.

Колесников прошел мимо присмиревших тюльпанов, мимо ирисов, нарциссов и анютиных глазок, с недоверием к ним приглядываясь.

А ведь когда-то хвалился перед Ниной: «Цветы в будущей моей жизни роли играть не будут!» Не будут? Как бы не так!

Ему наконец повезло. Резеда нашлась. Она росла у обомшелой кирпичной стены в одном из отдаленных углов сада.

Несомненно, резеда садовая! Венчик в отличие от полевой не белый, а желтый. Запах совсем слабый, чуть приторный, но отнюдь не неприятный. Особенность резеды: запах ее ощущается сильнее, если отступить на шаг от цветов.

Колесников присел на корточки у клумбы, задумчиво перебирая листья и длинные канделяброобразные стебли.

Да, эту резеду пересадили сюда из оранжереи. Стебли у нее более сочные, листья менее зеленые, чем обычно. И земля рыхлая на ощупь. Странно!

Ночью дождевые капли вовсю веселились в саду. Без устали носились они между клумб и грядок, радостно всплескивали ладошками, били с размаха тоненькими каблучками о землю. Ливень вытоптал и резеду.

Но, даже в поверженной, было в ней что-то неприятное, вероломное. Из-под скрючившихся и переломанных длинных стеблей с хитрым выражением выглядывали желтые головки. Очень хитрым!

Что это? Достаточно наклониться над цветами, чтобы подул ветер? (На мгновение Колесников спутал причину и следствие.).

Клумба с цветами была похожа сейчас на гадючье гнездо. Будто несколько змей сплелись в клубок и внезапно подняли свои головы.

Колесников поспешно отступил на два-три шага, но не удержался и оглянулся. И тотчас же на него с такой силой пахнуло резедой, будто клумба прыгнула вслед за ним!

Он ускорил шаги. Новый, еще более сильный порыв ветра!

В вихре летящих лепестков и листьев промелькнули шпалеры роз, водоем с лилиями, стеклянные шары на шестах. Волна запаха накрыла с головой. Колесников с усилием вынырнул.

Ну, выгреб!

Лежа в траве. Колесников перевел дух. Открыл глаза, перевернулся на спину. Кончилось? Ветра, пахнущего резедой, нет. Лишь наверху покачиваются кроны деревьев. В просветах между ними видно небо.

И опять та же иллюзия возникла, что в первый день. Он на дне заводи. Так бы и лежал, не всплывая со дна. Не шевелился бы, дремал под этой тихо колышущейся наверху ряской. Ни о чем не думать, обо всем забыть…

То есть умереть? Все забыть — значит умереть?

Но он не имел права ни забыть, ни умереть!

Очень трудно разгадать тайну ветра, пахнущего резедой. Он ломает голову над этим не в тиши кабинета. Все время должен разворачиваться то вправо, то влево, отбиваясь от атак ветра, пахнущего резедой. Отчасти похоже на бой в окружении.

И никого из товарищей его нет рядом с ним.

Затукали удары зениток. Ого! Сколько зениток вокруг этого дома! Все небо над головой в белых клочьях ваты, медленно оседающих…

Сад будто обнесен очень высокой невидимой оградой. Заглянуть поверх нее почти невозможно. А вероятно, кто-то очень хотел бы заглянуть.

Мысль об этом ободрила Колесникова. Война продолжается по ту сторону ограды. Но ведь и он ведет войну здесь, внутри ограды.

«Тогда какого же черта ты разлегся в траве? Встань! Иди! Ищи эту чертову резеду!».

Он поднялся и пошел.

И опять вместе с ним поднялся и ветер. Ишь как сразу завыл-засвистел! Как заколыхал кусты и стебли цветов!

Лечь бы ничком в какое-нибудь углубление! Зарыться в землю! От этого ветра хотелось укрыться, как от артобстрела или бомбежки.

Колесников опомнился. Он стоял, уткнувшись лицом в какую-то стену.

Где он? Неужели…

Ветер заставил его сделать круг по саду и прийти в то самое место, где росла резеда. Пятна сырости на красном фоне стены. Фу, мерзость. Выглядит как чья-то плешивая голова, изъеденная стригущим лишаем. А у подножия стены — резеда.

Мучительное нервное напряжение искало разрядки.

Вытоптать резеду! Колесников кинулся к клумбе.

Он топтался на месте, вертелся, как шаман, подпрыгивал, с остервенением бил по желтым цветам, вгоняя их каблуками в землю, довершая то, что не успел сделать дождь.

Все! Нету больше резеды! Раздавлена! Обезврежена!

Он с торжеством осмотрелся. И в то же мгновение откуда-то издалека порыв ветра донес запах резеды.

Колесников стоял на клумбе, расставив ноги, прижав руки к груди. Резеды в саду нет, и все же пахнет резедой?

С изумлением он повторял и повторял: «Нигде нет резеды, и все же пахнет резедой?..».

Колесников помнил об этом, пока длился припадок.

Помнил даже тогда, когда «мертвоголовые» пришли за ним к кирпичной стене. Он, почти бездыханный, лежал там ничком на клумбе с вытоптанными цветами.

Волоком протащили его мимо неподвижных деревьев, словно бы вытянувшихся перед ним во фрунт, потом вверх по ступенькам лестницы, дальше по узкому коридору и, наконец, как тюк, свалили на пол.

Топоча сапожищами, «мертвоголовые» вышли из комнаты. Лязгнул замок в двери.

Странная улыбка застыла на лице Колесникова.

Ага. Он все же добился того, чего хотел. Вырвал одну из важных тайн у сада, вернее, у тонкоголосого штандартенфюрера, который заправляет всем в саду!

Ветер пахнул резедой независимо от того, была ли резеда в саду или нет. И вообще здешние цветы не имели никакого отношения к припадкам. В целом сад — только пышная декорация. Он служит целям маскировки, предназначен для того, чтобы отвлечь внимание…

2. Стеклянные глаза.

Ему приснилось, что он распластан на чем-то твердом, плоском. Скамья в застенке? Не скамья — операционный стол.

Вокруг теснятся стеклянные глаза, сосредоточенно смотрящие на него. Они обступили стол и медленно раскачиваются на высоких металлических шестах или суставчатых трубах.

Внезапно стержни расступились, кто-то появился в конце прохода. Позвякивание стержней стихло. Затем тонкий голос задумчиво сказал: «Что ж, этот годится, пожалуй…».

Но и во сне не удалось увидеть лицо говорившего. Вероятно, он стоял поодаль, на пороге двери. А все, что было за пределами круга, отбрасываемого лампой, окутывал мрак.

Колесников ощутил сверлящую боль во лбу и от этой боли проснулся.

Так же, как вчера, без понуканий, он вышел из комнаты.

Шагнув через порог, перехватил удивленный взгляд, брошенный на него надзирателем. Тот, правда, сразу же отвел глаза. Но Колесников понял: здесь еще никто до сих пор не сопротивлялся так долго.

Но ведь у него, Колесникова, тоже свой секрет. С самого начала он сумел убедить себя в том, что в саду проходит передний край. И, как знать, быть может, успех на фронте зависит в какой-то степени и от его сметки, выдержки, самообладания? (А если это не так, то думать надо именно так!).

Кроме того, он хорошо запомнил один из советов Герта, который провел за решеткой в общем-то что-то около пятнадцати или шестнадцати лет: «Береги рассудок в тюрьме, геноссе Виктор! И особенно если тебя бросят в одиночку. Не давай ослабевать своему рассудку! Все время держи его как пистолет со взведенным курком!».

Именно это, вероятно, и помогало противостоять безумию…

Стоя на ступеньках крыльца. Колесников по-новому увидел окоченевшие в сонной неподвижности деревья и цветы. Те же, что вчера, и все же не совсем те! Словно бы сполз краешек окутывавшего их покрывала. «Я сумел понять кое-что в саду! — с гордостью подумал Колесников. — А невидимка, хозяин сада, до сих пор не понял меня!».

Конечно, цветы в саду сразу же уставились на него.

Однако он уже знал, что дело не в цветах. В первый день ему действительно показалось, что они смотрят на него. Но это не было галлюцинацией. Это было всего лишь ассоциацией — неосознанной. Кто-то смотрел на Колесникова из-за цветов! Он смотрит и сейчас, прячась за длинными шпалерами роз, кустами махровой сирени, огромными пестрыми клумбами. Отсюда и ассоциация: глазастый сад!

Такое с Колесниковым бывало раньше, и не раз. Вдруг, прячась за стволом дерева или переползая по-пластунски в траве, он вздрагивал и крепче сжимал в руках автомат. Он ощущал как бы толчок. Кто-то смотрел на него — то ли из-под этой груды камней, то ли из той вон рощицы, то ли из-за угла полуразрушенного дома.

А иногда разведчик чувствовал пристальный взгляд сзади — кто-то словно бы опускал ему тяжеленную лапу на затылок. (Так было, например, во время десанта в Эстергом-Тат.).

Странно, что здесь, в этом саду, на него, казалось, смотрят отовсюду.

Кто это? Сам ли штандартенфюрер-невидимка, его ли конрады, безмолвные подручные в черном?

Почему-то Колесникову представлялось, что глаза здешнего соглядатая в точности такие же, как у палача Конрада: выпуклые, неподвижные, без блеска. Он стоит, поджидая, среди пышной, ниспадающей до земли сирени. Потом начинается двойное шествие. Колесников идет по аллее, а соглядатай неотступно сопровождает его, перебегая между деревьями.

Засечь его невозможно: слишком проворен! Колесников пробовал было засечь — стремительно поворачивался туда, где, по его расчетам, прятался соглядатай. Но тот опережал это движение: успевал втянуть голову в плечи либо быстро присесть в кустах на корточки. При этом раздавался звук, похожий на потрескивание или позвякивание.

Как бы там ни было, ясно одно: в саду совершаются убийства. Чудовищные, волосы дыбом! Все вопиет здесь: «Убийство! Убийство!» Даже цветы и деревья свидетели этого убийства.

Но убивают здесь поодиночке. Кроме Колесникова, в сад выпускаются, несомненно, и другие заключенные. Вначале он думал, что судьбу его разделяют кролики или морские свинки, судя по разрытым грядкам и клумбам. Потом понял: это люди! Подопытные люди!

Нельзя ли установить с ними контакт?

Воспользовавшись краткой передышкой между припадками, Колесников обыскал несколько клумб, заглянул под кусты. Не найдется ли где-нибудь «стукалка», которую кто-либо обронил с ноги, спасаясь бегством от ветра? Или клочок «зебровой шкуры», зацепившийся за куст?

Нет, не находилось ничего. Сад в этом отношении поддерживался в порядке. Видимо, его тщательно убирали после каждого опыта.

И снова испытующе-недоверчивый взгляд Колесникова поднялся от травы и цветов к надменно возвышавшимся над ними стеклянным шарам.

Ломая голову над разгадкой сада, он вертел ее и так и этак, поворачивал под разным углом зрения.

Да, угол зрения! Именно угол! Все в этом саду изменчиво и ненадежно, одни лишь углы неизменны в нем. И при этом ни одного тупого или острого — все прямые!

Почему?

Совершая свои пробежки по аллеям. Колесников всегда поворачивал под углом в девяносто градусов. Он запомнил это. Абсолютная прямолинейность планировки! Что это — убожество фантазии? У планировщика не хватило фантазии? Выходит, в саду ничего круглого нет? Как нет? А шары на подставках, украшение старомодных парков? Украшение? Только ли украшение?

Смутные догадки начинали роиться вокруг них, как мошкара по вечерам у зажженных ламп. Светятся ли эти шары во мраке. Колесников не знал. Его ни разу не выводили на прогулку с наступлением сумерек. И это тоже было подозрительно.

Стеклянные шары были расставлены вдоль аллей в определенном, по-видимому, строго продуманном, порядке. Интервалы между ними не превышали двадцати метров.

На площадке у водоема, находящегося в левом углу сада, торчат даже три шара. Если исходить из предполагаемых вкусов планировщика, то нужно признать, что это некрасиво. Это же несимметрично! А, судя по всему, планировщик больше всего заботился о симметрии.

Стеклянные шары, установленные вдоль аллей и, что особенно важно, у перекрестков аллей, являются, если можно так выразиться, наиболее приметной деталью пейзажа.

И он, военный моряк, штурман, с первого же взгляда не понял назначения этих шаров! Да, запутал, закружил проклятый сад!

Но сейчас все изменилось. После открытия у кирпичной стены («резеды в саду нет, хотя ветер пахнет резедой!») борьба с невидимкой идет уже на равных. (Понятно, тут Колесников чуточку хитрил сам с собой. Как это — на равных? Пока что перевес у врага. Он держит в руках отравленный ветер.) Вот и сейчас наотмашь рубанул ветром!

Не дал, гад, додумать до конца…

— Не бьют? — повторял Колесников со злостью. — У вас, говоришь, не бьют? Врешь, гад, лупоглазая сволочь! Еще как бьют! Только не плеткой-девятихвосткой, а этим вашим пахучим ветром!

Сегодня между Колесниковым и штандартенфюрером завязалась упорная борьба вокруг водоема.

Издали Колесников видел его много раз. Каменный, низкий, почти на уровне земли. Острый глаз разведчика приметил также лилии, которые плавали в водоеме, как лебеди. Три стеклянных шара (снова эти шары!) стояли вокруг, будто стражи, которым приказали охранять покой лилий.

Но все это, как сказано. Колесников видел только издали. К водоему не приближался. Почему? Потому что штандартенфюрер хотел, чтобы он приблизился к водоему. А с первых дней своего пребывания в саду Колесников неуклонно придерживался принятой тактики: делать все наперекор врагу!

Он стоял посреди аллеи — спиной к водоему, лицом к ветру.

Сорванные листья закружились перед ним. К черту, к черту! Он с раздражением отмахнулся от них, как от ос.

Движение оказалось для него слишком резким. Он пошатнулся и чуть было не упал.

Фу! Не вздохнуть, не перевести дух! Ветер давит в грудь сильнее и сильнее!..

Некоторое время Колесников стоял так, подавшись вперед, преодолевая не только натиск ветра, но и все нарастающий тоскливый страх, желание повернуться к ветру спиной, опрометью кинуться бежать от него суда попало, хотя бы и к этому водоему с лилиями.

Тахометр торопливо тикал в груди. Стрелка его, наверное, уже давно металась у красной ограничительной черты.

Было невообразимо мучительно слышать это ускоряющееся тиканье и все же стоять на месте.

Чтобы не так сносило к водоему. Колесников, зажмурившись, попытался ухватиться за ту благоуханную пушисто-белую ветку, которая свешивается над узкой тропинкой далеко отсюда, на южном берегу Крыма. Но, к удивлению его, оказалось, что он забыл, как пахнет алыча!

Наконец тоска и боль в груди стали нестерпимыми. Закрыв лицо руками, как тогда в бомболюке ДБ-3, Колесников опустился на землю…

Вероятно, он сильно надышался отравленным ветром, потому что вскинулся с криком среди ночи. Ему почудилось, что он засыпан… Ну так и есть! Лежит навзничь. Черной глыбой над ним навис мрак. В ушах медленно слабеет гул удаляющихся самолетов.

Засыпан, засыпан!

Горло перехватило удушье.

Описать подобное пробуждение невозможно. Это несколько секунд агонии…

Вдруг Колесников увидел перед собой расплывчатое серое пятно. Что за пятно?

Края его определились, стали более четкими. Это четырехугольник. Какие-то темные линии пересекают его.

Но это же окно! Оно зарешечено. А за окном идет дождь.

Колесников продолжал лежать навзничь, не спуская глаз с окна. Хоть оно и закрыто, все же как будто легче так дышать.

Чтобы окончательно успокоиться, он начал вспоминать одну из наиболее удачных разведывательных операций, в которых участвовал, — вылазку в осажденный Будапешт…

Пятно на противоположной стене немного похоже на свет сигнального фонаря, который тогда нес батя.

Зажегся — погас! Зажегся — погас! Батарейки приходится экономить. Их должно хватить не только до места назначения, но и на обратный путь.

Когда батя присвечивает фонарем, видно сужающееся черное отверстие. Словно бы идешь не по горизонтальной трубе, а метр за метром проваливаешься вниз, к центру земли.

Идешь — неточно сказано. Ползешь, передвигаешься гуськом, на четвереньках, бороздя подбородком зловонную жижу. Ведь это канализационная труба. Выпрямиться в ней нельзя. Можно в лучшем случае брести согнувшись, и то лишь на отдельных участках, а потом опять надо опускаться на четвереньки.

Разведчики уже не в первый раз пробираются в осажденный Будапешт. Сначала это было проделано в январе. Ходили в Пешт добывать из сейфа Дунайского пароходства секретные карты минных постановок на Дунае. Сейчас — в начале февраля — отправились в Буду за «языком».

Мир в трубе тесен. Приподними голову — стукнешься затылком о свод. Отведи руку в сторону — коснешься стены. Обернись — увидишь мерно покачивающийся слоновый хобот. Это противогаз. Большинство разведчиков в противогазах. И все равно невообразимо трудно дышать. Задыхаешься, как в гробу.

А когда переходили под землей передний край, ужасно донимал грохот. Батя сказал шутя, что это трамваи проносятся наверху. Трамваи? Как бы не так! Откуда в осажденном Будапеште трамваи? Это канонада. От нее сотрясается свод и по телу проходит дрожь. Отчасти похоже на гидравлический удар от взрыва глубинной бомбы. До чего же сильно, однако, резонируют эти трубы под Будапештом!

Да, почти беспрерывное содрогание труб. Ощущение такое, будто забрался внутрь органа.

По цепочке передают: «Отдых! Пять минут — отдых! Батя приказал — отдых!».

Сгрудившись, присаживаются на закруглении трубы. Адски ломит плечи и шею. Противогазы на время сняты.

В каждом подразделении есть, как правило, свой Теркин, задача которого поднимать в трудную минуту настроение товарищей. Есть Теркин и у разведчиков. Это Жора Веретеник.

Откуда-то из глубины трубы раздается его задиристый хрипловатый голос:

— Что, брат Коцарь, накланялся в трубе-то? Подожди немного, станут после войны снимать о нас кино, такую небось галерею под сводом выведут! Как в метро! И зашагаешь ты в ней в полный рост, а батя будет присвечивать тебе, причем вверх, под самый потолок, чтобы все видели, какой он высокий!

— И правильно, — отзывается Коцарь. — Зачем зрителя в эту трубу за собой тащить? Он же отдохнуть, поразвлечься в кино пришел.

— Во-во! — подхватывает Веретеник. — А потом вылезем мы наружу и начнем взад-вперед по осажденному Будапешту на мотоциклах шастать — под солнышком, среди бела дня!

В трубе смеялись. Ну и выдумщик же этот Жора! И откуда что берется!

— Конечно, прифрантят нас, побреют, — задумчиво вел тот свое. — Сапоги почистят нам до блеска! Думаешь, такого, как ты сейчас, покажут зрителю? Приятно ему, скажи, на замазуру в кино смотреть?

Коцарь подумал, не обидеться ли, но не удержался и тоже захохотал.

— Ничего, — утешил разведчиков батя. — Вернемся домой — по два флакона одеколона на каждого! Одеколон первоклассный — «Коти»! После душа обливайся себе на здоровье. Как в частушке поется: «Окати меня, окати „Лориганом де Коти“!».

(За день или за два до того в Пеште был захвачен парфюмерный магазин. И батя предупредил: «Если вернемся из Буды, встречайте с одеколоном!»).

— Ну, хлопцы, побалакали — и хватит! Подъем!

И опять заколыхались впереди согбенные фигуры людей, упрямо, в тесноте, духоте, омерзительной вони пробирающихся в захваченную гитлеровцами Буду…

Наконец дошли. Всплытие!

С дерущим по нервам скрежетом отодвинута крышка люка. Навстречу хлынул воздух, отдающий пороховой гарью, но холодный, свежий! Колесников проворно поднялся по железным скобам, выглянул из колодца. Тотчас же к его разгоряченному лицу прикоснулось что-то холодное. Снег! Над мостовой колышется пелена медленно падающего снега.

Осажденный город затемнен. И еще острее от этого ощущение его притаившейся опасной огромности.

Улица безлюдна. Справа чернеет какой-то заколоченный досками киоск. Слева угол высокого ослепшего здания — окон не видно, затянуты маскировочными шторами.

Хотя нет! Какие маскировочные шторы? Это же не дом, лишь каркас дома, развалины.

Неподалеку послышались шаги, голоса. Патруль! Колесников стремглав свалился в глубину колодца, как при срочном погружении подлодки.

Каблуки с подковками процокали мимо. Снова тихо.

Снег продолжает беззвучно падать.

Один за другим разведчики выбираются на мостовую и тротуар.

Улица пуста по-прежнему. Этот район Буды словно бы вымер. Наверное, все гитлеровцы и салашисты на переднем крае, а жители спрятались от обстрела в бункерах.

Вдруг все озаряется колеблющимся призрачным светом. Хлопья снега, падающие в черных провалах между домами, окрасились в зеленое. Ракета? Да.

При свете ее Колесников видит посреди мостовой окоп с аккуратно уложенным бруствером.

Низко пригнувшись, разведчики перебежали к окопу, залегли в нем.

Спине очень холодно. Пробираясь на четвереньках в этой канализационной трубе. Колесников вспотел — белье хоть выжми. Сейчас он остывает на холоде.

Нет, еще что-то случилось! Завел за спину руку. Куртка разорвана на спине в клочья. Это, стало быть, когда он приподнимался в трубе и касался спиной свода…

Снег повалил сильнее. Снег сейчас кстати.

Хлопья падают, падают, застилают глаза…

Этой ночью Колесников проходил как бы анфиладу снов, длинную, плохо освещенную, и почти бегом.

Ни в одном сне не полагалось задерживаться. Он очень спешил проснуться. Стеклянные шары поджидали его в саду, надменно возвышаясь над клумбами и кустами.

Под утро повторился кошмар с операционной. (Сама повторяемость его была зловещей.) Колесников лежал на высоком, застеленном простыней столе. Вокруг толпились шары на покачивающихся металлических стержнях.

— Я не хочу! — сказал он и открыл глаза.

Было утро, поскрипывала, подрагивала дверь — это надзиратель возился с замком по другую ее сторону.

К сожалению. Колесников малость подзамешкался, не успел переключить внимание на какую-нибудь успокоительную мысль. Его задержало то, что пытался вспомнить, на чем стояли эти стержни — на колесиках или на плитах? Почему-то обязательно нужно было это вспомнить.

Нет, так и не вспомнил.

Позвякиванье металлических стержней мало-помалу перешло в тоненький детский плач. Или это, вздрагивая, звучала струна на одной высокой ноте?

Он вышел в сад, неся в себе эту монотонно звучащую, тоскливую ноту.

Накрапывал тихий дождик.

Такой дождик успокаивал. Шел бы он летом, сказали бы: грибной. Погода как раз была ничего. Все было бы ничего, если бы не эта тоскливая, монотонно звучащая нота…

Сад будто нахохлился под дождем. Обвисли ветки кустов и деревьев, поникли цветы на клумбах. Вдали, между деревьями, все было затянуто шевелящейся, негромко шуршащей пеленой.

По обыкновению. Колесников некоторое время постоял на ступеньках, ожидая появления ветра. Ветер медлил. Нельзя было этим пренебрегать. Как раз в минуты затишья Колесников превращался из преследуемого в преследователя.

Центральная аллея, уставленная по обеим сторонам стеклянными шарами (до недавнего времени он считал их только старомодным украшением парков), идет от дома под углом. Дальше — горбатый мостик через ручей. Главную аллею пересекают боковые. На одной из развилок водоем с лилиями. Если повернуть от водоема под прямым углом (все только под прямым!), то упрешься в стену, а у подножия ее увидишь клумбу с вытоптанной резедой.

Колесников как бы взглянул на сад сверху. До чего же прямолинейна его планировка! Непогрешимо прямолинейна. Никаких кругов или овалов, никаких плавных, изогнутых линий.

До Колесникова это дошло не сразу — лишь после второй или третьей «прогульки». Тогда он подумал: солдафонский стиль!

Глупости! При чем тут стиль?

Всегда во время своих так называемых «прогулок» Колесников поворачивал под углом в девяносто градусов. Почему? А вот почему. Маршрут его движения был предопределен! И это был строго прямолинейный маршрут. Кто-то хотел, чтобы он двигался именно так, а не иначе, не сворачивая ни на шаг в сторону, ни в коем случае не отходя от аллей и дорожек.

Газонов не топтать? О нет! Дело, конечно, не в газонах.

Спеша управиться до появления ветра. Колесников кинулся бегом по главной аллее. Почти сразу он спохватился и с упрямым озлоблением круто свернул с дорожки на траву. Сделал это так быстро, что сразу же упал, споткнувшись о какой-то предмет, спрятанный в траве.

Что за предмет?

Он раздвинул траву руками. Черная пластмасса… Вентилятор! К нему от дома тянется провод. Лопасти у вентилятора очень большие. Сейчас лопасти неподвижны.

Само собой! Ветра же нет. Правильнее сказать не так. Лопасти неподвижны не потому, что ветра нет, а ветра нет потому, что лопасти вентилятора неподвижны!

Колесников не очень удивился своей находке. Он ожидал увидеть здесь вентилятор.

Через несколько шагов в траве обнаружен второй, точно такой же, дальше третий, четвертый…

Так вот откуда несется змеиный свист! Вентиляторы гонят вдоль аллей шквал, пахнущий резедой!

Торопясь успеть до начала припадка. Колесников пересек сад. Старательно замаскированные вентиляторы из черной пластмассы были повсюду: в траве, в кустах, в клумбах. Длинной вереницей они протянулись вдоль аллей! Только вдоль аллей!

Можно было ожидать, что вереница вентиляторов упрется в кирпичную стену в том закоулке сада, где вчера (или позавчера?) Колесников вытоптал резеду. Но вентиляторы уводили за собой дальше, куда-то вдоль стены.

Дождь продолжал шелестеть в саду.

Не обращая внимания на то, что одежда его промокла насквозь. Колесников побежал вдоль стены.

Вентиляторы вывели его к крутому обрыву. В этом закоулке сада он еще не бывал. Дорожка кончилась. Трава была вытоптана здесь, кустарник поломан. Впечатление такое, будто с горы скатилась лавина. Но подробностей рассмотреть нельзя — мешает дождь. Зыбкая завеса колышется между деревьями.

Стоя над обрывом. Колесников перевел дух. Со вчерашнего вечера воображение настойчиво рисовало перед ним нечто подобное: глубокую яму, траву, вытоптанную множеством ног, поломанный кустарник. Действительность внесла свою поправку, но незначительную. Он увидел не яму, а обрыв — всего только и разницы.

Поблизости должен быть вентилятор, последний в веренице вентиляторов. Где же он? А! Тут как тут! Присел у ног Колесникова в высокой траве, сложив свои лопасти-крылья. Похож на ворона, угрюмо сутулящегося под дождем.

Других вентиляторов на краю обрыва можно не искать. Они не нужны. Это последнее звено в цепи!

Да, а стеклянный шар?

Чуть в стороне, прячась в листве деревьев, тускло поблескивает металлическая суставчатая труба, увенчанная шаром. Вот без него никак нельзя было бы обойтись. У обрыва-то! Наиболее важный пункт обзора!

Чем-то с самого начала были неприятны эти стеклянные шары на шестах. Быть может, поэтому Колесников старался не обращать на них внимания, пытался забыть о них, хотя они попадались через каждые двадцать метров. На площадке, где водоем с лилиями, этих шаров было целых три!

Украшение старомодных парков? Э нет! Совсем не так безобидно.

Колесников вплотную приблизился к шару.

Какой же это шар? Это линза, закрепленная на вертикальной трубе! Иначе говоря, перископ, подобие перископа!

Отвернувшись от линзы, он напряженно вглядывался во что-то внизу среди кустов. Лохмотья одежды?

Придерживаясь за стволы деревьев, оскользаясь в мокрой траве. Колесников съехал на пятках к подножию обрыва.

Да, лохмотья! Обрывки серого женского халата. Клок рукава от полосатой куртки. Резиновая детская подвязка. Все, что осталось от людей, которых пригнали сюда вороны-вентиляторы!

Трупов у подножия обрыва нет. Их своевременно убрали. Нельзя не отдать должное здешнему обслуживающему персоналу — в саду поддерживается образцовый порядок.

Но можно ли вытравить память о совершенном преступлении? Память об убийствах пропитала весь сад, каждую травинку, каждый цветок, как кровь пропитывает землю.

Кем же были эти несчастные, доставленные сюда, по-видимому, из разных лагерей, подвергнутые пытке страхом, предшественники Колесникова по эксперименту?

На самом деле, конечно, подвергаемых эксперименту впускали в сад поодиночке. Но Колесникову представилось, как вдоль стены, подгоняемые змеиным свистом, бегут мужчины и женщины, крича, плача, таща за собой за руку маленьких детей.

Последний порыв ветра — и люди, цепляясь друг за друга, падают, прыгают, катятся вниз. Финальная фаза эксперимента! Наблюдатель, оторвавшись от объектива перископа, делает запись в журнале опытов…

Так, под мерно моросящим дождем, до конца раскрылась перед Колосниковым суть сада. Он вдруг увидел его отвратительное нутро. Застенок? Не просто застенок. Полигон для испытания ядовитого газа. Пыточная вольера!

Слабое позвякивание за спиной… Он оглянулся. Суставчатая труба, торчавшая на краю обрыва, медленно удлинялась. А! Поднимается линза перископа! Ищет Колесникова. Вероятно, подойдя к ней слишком близко, он исчез из поля обзора.

Со скрипом и лязгом механизм сада-полигона возобновил свою работу.

Не отрываясь, Колесников смотрел на стеклянный шар, подножие которого все удлинялось.

Соглядатай! Это и был тот соглядатай, который прятался среди кустов и деревьев и неотступно сопровождал Колесникова в его «прогульках». Их было много в саду, этих соглядатаев, они последовательно как бы передавали подопытного друг другу.

С помощью этих стеклянных глаз, нескольких десятков глаз, кто-то, сидя за своим письменным столом в доме, изучал поведение узников сада, ни на секунду не выпуская их из поля зрения.

И он был неутомимым работягой. С поспешностью сбрасывая непригодных с обрыва, жадно принимался за новеньких, методично, согласно заранее выработанному плану занятий, анализируя их поведение под шквальными ударами ветра, пахнущего резедой.

Колесников сделал для проверки шаг в сторону. Негромкий лязг, тонкое вкрадчивое позвякивание… Описав полуоборот, стеклянный глаз изменил свое положение.

Да, перископ!

Между тем ветер уже появился в саду.

Сорванные с веток листья кружились и приплясывали у ног, вентиляторы взволнованно стрекотали в траве, сыпались с деревьев потревоженные дождевые капли. Но Колесников не замечал ничего. Видел над собой только этот холодно поблескивающий, нагло выпученный стеклянный глаз.

Он подумал: «А, трусливый тонкоголосый фриц! Ты спрятался у себя в доме? Отсюда мне не дотянуться до твоего горла. Но я собью с тебя твои стекляшки!».

Этого, конечно, нельзя было делать. Надо бы выждать, притвориться. Но Колесников не умел притворяться.

И он сорвался!

Обеими руками схватил шест, налег на него плечом. Толчок! Еще толчок!..

Когда-то он был очень силен, участвовал в соревнованиях флотских гребцов. Но если бы в то время предложили ему вывернуть такой вот шест из земли, он отказался бы. А теперь, потеряв в плену былую спортивную форму, измученный, тощий, кожа да кости, не раздумывая бросился на этот шест, и тот затрепетал, как былинка, в его руках.

Все плыло, качалось вокруг. Ветер негодующе свистел и выл в саду. Ветки деревьев пригибались чуть ли не до земли. Мокрая от дождя трава ложилась рядами, будто намертво скошенная невидимой косой.

Ветер, ветер! Тяжелыми свингами он бил в лицо, отгоняя от шеста.

Но Колесников не ощущал ни боли, ни страха. Для страха не осталось места в душе. Она была заполнена до краев ненавистью к врагу, к этому невидимке с тонким голосом, который прячется где-то там, внутри дома, выставив наружу только круглые свои стеклянные глаза.

Шквал за шквалом проносились вдоль аллей. Земные поклоны отбивала сирень. Лепестки ее взвивались и носились между кустами и клумбами, как снежинки.

И в центре этой внезапно налетевшей вьюги стоял Колесников. Шест гнулся в его руках, линза со скрипом описывала круги и взблескивала над головой.

Он задыхался от запаха резеды, кашлял и задыхался. Стучало в висках, ломило плечи. Но страха не было.

Дуй, хоть лопни! На куски разорвись, лупоглазый гад!

Последним судорожным рывком он вытащил шест из земли, своротив набок каменную плиту-подставку. Дребезг разбиваемого стекла!..

Колесников не устоял на ногах. Захлебнувшись ветром, он повалился на землю вместе с линзой и шестом.

Но не выпустил их из рук! Продолжал с силой сжимать металлический ствол перископа, будто это и был заклятый его враг-невидимка, тонкоголосый штандартенфюрер, до горла которого он так хотел добраться…

3. Затаиться перед прыжком.

Придя в себя. Колесников не открывал глаз, не шевелился, выжидал.

Где он? Не в саду, нет. И не в своей комнате — это понял сразу. Он лежал навзничь, и лежать было удобно. Спиной, казалось ему, ощущает пружинный матрац.

Сильно пахнет йодоформом, эфиром, еще чем-то лекарственным. Но уж лучше йодоформ, чем эта резеда!

Он не размыкал век и старался дышать совсем тихо — прислушивался.

В комнате, кроме него, были люди. Они разговаривали неторопливо, будничными, скучными голосами:

— Ну хотя бы те же иголки. С каким бы я, знаешь, удовольствием сделал ему маникюрчик, загнал под ногти парочку иголок!

— Маникюрчик, иголки! Попросту избить — и все! За порчу садового инвентаря. Отличная была, кстати, линза, почти новая.

Кто-то вздохнул:

— Нельзя! Профессор…

— О да! Профессор называет девятьсот тринадцатого своим лучшим точильным камнем.

Пауза.

— А какая нам польза от такого точильного камня? Слышали же по радио о фюрере.

— Тише! Не надо вслух о фюрере. Теперь у нас фюрером гросс-адмирал.

Снова пауза.

— По-моему, профессору надо бы поторапливаться. Русские совсем близко — в Санкт-Пельтене.

— Штурмбаннфюрер несколько раз докладывал профессору.

— А он не хочет ничего слушать. С головой зарылся в свои формулы, как все эти проклятые очкарики-интеллигенты!

— Ты не должен так о профессоре! Он штандартенфюрер СС и наш начальник.

— Наш начальник — Банг! Не учи меня, понял? Хоть ты не лезь ко мне в начальники!

— Тише! Вы разбудите нашего русского.

— Черт с ним! Пора бы ему уже проснуться. Нет, лучше растолкуйте мне, что будет с лютеолом, когда профессор закончит свои опыты.

— Как что? Гросс-адмирал припугнет лютеолом русских.

Колесников не выдержал и шумно перевел дыхание.

— А! Очнулся! — сказал кто-то.

— Живуч, — ответили ему и хрипло засмеялись.

Больше не имело смысла притворяться. Колесников открыл глаза.

У койки сидели несколько эсэсовцев, накинувших поверх мундиров белые больничные халаты. Они смотрели на него, вытянув шеи, подавшись туловищем вперед. Глаза у них так и горели.

Похоже, это лагерные овчарки. Ждут команды «фас», чтобы броситься на него.

Но команды «фас» не последовало. Кто-то вошел в комнату. Начальство! Стук отодвигаемых табуреток — эсэсовцы вскочили и вытянулись.

Профессор? Как будто бы молод для профессора. Значит, Банг?

— Он очнулся, герр доктор!

А, это доктор! Над Колесниковым склонилось широкое и плоское, на редкость невыразительное лицо. Он почувствовал, как холодные пальцы берут его руку, ищут пульс.

— Иглу для укола!

Для укола? Что ж, надо радоваться, что иглу вводят под кожу, а не под ногти. Но, быть может, дойдет черед и до ногтей?

Укол подействовал сразу.

…Среди ночи Колесников проснулся. Наверное, это была ночь. В доме тишина. Кто-то зевает — протяжно, со вкусом. Зевок прерван на половине.

— Дать тебе пить?

Судя по голосу, тот самый специалист по «маникюрчику».

Бережно поддерживая голову Колесникова, он помог ему сделать несколько глотков из поильника.

Однако, больно пошевелиться! Надо думать, изрядно расшибся и расцарапался, воюя в саду с этой линзой-перископом.

Колесников очень медленно возвращался к жизни. Он погружался в забытье, потом ненадолго приходил в себя и видел склонившиеся над собой хари эсэсовцев и слышал их грубые, хриплые голоса.

Перед его глазами мелькали руки, поросшие рыжими или черными волосами, разматывались и сматывались бинты, проплывал поильник с длинным и узким носиком. И где-то все время дробно-суетливо позванивала ложечка в стакане.

Звон этот становился более явственным, беспокойным. Он врывался в уши как сигнал тревоги…

Но и без того Колесников понимал, что опасность надвигается. Чем лучше он чувствовал себя, тем ближе, реальнее была эта опасность.

Пройдет еще несколько дней, и «сиделки» в черных мундирах выведут его за порог дома. Настежь распахнется вольер, где профессор проводит свои опыты над ним. И тут уж ему несдобровать! Проклятые опыты доконают.

Он был еще так слаб, что зачастую путал явь и бред, явь и сны.

Ему чудилось, что Нинушка, одетая в то же платье, в котором приезжала к нему в Севастополь, подходит на цыпочках и осторожно, не скрипнув пружинами матраца, садится на краешек его койки. И они разговаривают — напряженным шепотом, чтобы не услышали «мертвоголовые».

Странный это разговор, путаный, сбивчивый.

«Помнишь, я нагадал тебе в Крыму счастье?».

«Да».

«И ты была счастлива? Я от души нагадал тебе».

«До сих пор помнишь про Крым?».

«Еще бы!».

Он спохватывается:

«Но мне нельзя разговаривать с тобой. Это запрещено».

«Кто запретил?».

«Я сам».

«Почему?».

«Дал зарок».

«Ну ничего. Это же сон. Во сне можно».

Правильно, пожалуй. Это ведь только сон…

Он начинает рассказывать, как плохо было ему в тот ее приезд в Севастополь.

Она уносилась в медленном вальсе все дальше и дальше. И словно бы что-то обрывалось у него на сердце с каждым поворотом.

А затем, проводив ее на автобус до Алупки — к мужу, он брел, опустив голову, по тихим, темным, опустевшим улицам.

Сейчас на Приморском бульваре обступят его весельчаки лейтенанты, станут восхищаться Ниной и шумно завидовать ему. Он вытерпит это. Стиснет зубы и вытерпит.

Нестерпимо другое — ревность…

Вот почему мысли о том приезде ее в Севастополь были под запретом. Он не хотел оплакивать несбывшееся, ныть, жаловаться — даже наедине с собой. Это расслабляло. А он должен был сохранить душевные силы — шла война.

И теперь, подумать, жалуется ей на нее же! Чего не случается во сне!

«Ну, не сердись на меня, Витя!».

«Я не сержусь. Что поделаешь, так вышло».

«Значит, все эти годы ты запрещал себе думать обо мне? И как — получалось?».

Он молчит. Но во сне не отмолчишься. Во сне говорят только правду.

«Не очень получалось», — с запинкой отвечает он.

И прерывистый шепот над ухом:

«Я так рада, Витя…».

Шепот делается напряженнее, тревожнее:

«Имей в виду, пришел тот, с тонким голосом! С ним еще двое. Они у твоей койки. Не открывай глаз, не шевелись!».

И Колесников слышит над собой:

— Я вами недоволен, доктор!

Да, это он, тонкоголосый! Ему отвечает второй — с почтительными интонациями:

— Слишком велика была доза, господин профессор. Любой другой на его месте…

— Знаю. Поэтому мне нужен именно он!

Вмешивается третий голос, грубый, хриплый:

— Вкатите ему, доктор, подбадривающего!

— Риск, штурмбаннфюрер. Он очень слаб.

— Он же нужен ненадолго.

И опять первый, тонкий, голос:

— Вы правы, Банг! Но живой! Зачем мне мертвый?

Колесников потихоньку пятится в спасительные недра забытья.

Он один там. Плотно зажмурил глаза, чтобы не видеть сомкнувшейся вокруг темноты.

Снова, будто сильным толчком, его выбрасывают на поверхность. Прислушался. Те же враждебные немецкие голоса над ним. И он поспешно уходит от них вглубь…

А вдогонку несется шепот:

«Притворись больным, Витя! Не выдай себя ни словом, ни жестом! Будь осторожен!».

Ложечка в стакане продолжала тревожно звенеть.

«Притворись больным!» — сказала Нина. Что ж, это неплохой совет. Отлеживаясь в лазарете, он не дает возможности профессору пользоваться «лучшим его точильным камнем». Небось лупоглазый злится, суетится, сучит ногами, покрикивает на подчиненных! Чего доброго, принимает еще и капли от сердца…

И все же Колесников не был доволен собой. Зачем он разбил эту линзу-перископ? Черт попутал! Не выдержали нервы. Сорвался.

Батя бы, наверное, не сделал так. И главстаршина Андреев, хладнокровный и предусмотрительный, тоже не сделал бы. Они до конца проанализировали бы обстановку и лишь тогда приняли решение.

Ну чего он достиг, расколотив эту дурацкую линзу? На время избавился от «прогулок» по саду? Но ведь у профессора есть и другие «точильные камни». Испытания лютеола продолжаются. Все дело в том, успеет ли профессор закончить эти испытания до подхода наших войск. Кажется, назван был Санкт-Пельтен? Далеко ли оттуда до места, где находится вилла-тюрьма? Сказано: «Русские близко…» Но «близко» — понятие растяжимое.

Неужели же профессор успеет? И на последнем, заключительном этапе войны нашим войскам придется столкнуться с лютеолом?..

Вероятно, запасы лютеола в доме невелики — в подвале или где-то там еще. Ведь лютеол пока в стадии проверки, эксперимента. Но много ли надо его вообще? Быть может, достаточно растворить в воздухе щепотку яда, чтобы сделать ветер опасным?

Колесникову представилось, как из раскрытых ворот сада вырывается ветер, пахнущий резедой. На крыльях своих он несет панику и безумие!

Это смерч, самый губительный из всех смерчей! Все, что способно думать, чувствовать, переживать, исчезнет. Здания, понятно, уцелеют. Горы останутся. И Дунай лишь подернется рябью. Потом деревья, цветы, травы, склонившиеся под ударами ветра, выпрямятся. Зато полягут и уже не встанут люди.

Предостеречь, предотвратить! Хотя бы за полчаса оповестить о готовящейся газовой атаке.

На войне важен фактор внезапности. А лютеол, как известно, набрасывается внезапно.

Что же делать? Бежать? Не удастся. Дом слишком хорошо охраняется.

И как добраться до своих? Нужно пройти незаметно сколько-то там десятков километров по густонаселенной стране, битком набитой гитлеровскими войсками. Вдобавок те отступают под натиском наших войск — стало быть, плотность обороны с каждым днем возрастает.

Несбыточный план!

Нет! Отсюда Колесникову не убежать. Но можно и нужно спасти других!

Под каким номером его числят здесь? Девятьсот тринадцатый, сказал эсэсовец? Этот номер будет последним. Девятьсот четырнадцатого не будет.

Опыты над лютеолом не закончены? Их может закончить только профессор, изобретатель лютеола? Ну, так он не закончит их. На пути отравленного ветра встанет подопытный девятьсот тринадцатый и не выпустит ветер из сада!

Колесников ощутил удивительное, блаженное спокойствие. Сомнениям и колебаниям конец! Решение принято! Он вздохнул с облегчением.

«Мертвоголовый», дремавший у койки, с готовностью скрипнул табуреткой.

— Воды? Лекарство подать?

Колесников не ответил.

Обмануть врагов своей неподвижностью, притворной расслабленностью! Потом улучить время и однажды ночью, когда страж заснет, убить его и выскользнуть в коридор. Кабинет профессора где-то поблизости. Бесшумно добраться до него и…

А пока притворяться больным, лежать пластом, не отвечать на вопросы, лгать упорным молчанием!

Он так и сделал — затаился перед прыжком…

На следующий день врач, осмотрев Колесникова, с неудовольствием покачал головой. Он же предупреждал штандартенфюрера: не увлекайтесь, не перегружайте подопытного — выносливость человеческого организма имеет свои пределы!

Между тем Колесников набирался сил, таясь от врагов. Как бы невидимая пружина сворачивалась все туже внутри. Но никто до поры до времени не должен был знать об этой пружине.

Не спешить! Отпустить пружину только в нужный момент. По возможности все предусмотреть, учесть, рассчитать!

Он постарался мысленно уточнить топографию дома.

Дом — двухэтажный, с подвалом. В подвале движок, который работает почти беспрерывно — пол сотрясает мелкая дрожь. (Вот почему тревожно позванивала ложечка в стакане, который стоял на тумбочке у койки.).

Под полом, в подземелье, варится, наверное, это адское варево — лютеол, который по мере надобности выпускают в сад.

Комната, превращенная в лазарет, находится на первом этаже. По соседству размещается спальня эсэсовцев, откуда по утрам и по вечерам доносятся зычные голоса. За другой стеной кухня, где стучат ножами и тарахтят кастрюлями. Третья стена (с двумя занавешенными окнами) выходит, надо думать, во двор. А за четвертой стеной — коридор.

По утрам из-за этой стены слышны топот сапог и торопливая дробь «стукалок». Заключенных проводят по одному в сад. Часа в три дня, иногда несколько позже, процессия движется по коридору в обратном направлении. «Стукалок» уже не слышно. «Мертвоголовые» протаскивают заключенных волоком.

Но где же кабинет профессора?..

Топографию дома Колесников выверял на слух. (В лазарете у него чрезвычайно обострился слух.).

Он лежал на спине, укрытый до подбородка одеялом, почти не открывая глаз. Только мозг бодрствовал, напряженно перерабатывая информацию, которую доставляли ему уши.

Постепенно Колесников научился распознавать обитателей дома по кашлю, смеху, манере сморкаться, открывать и закрывать двери, но прежде всего, конечно, по находке.

Больше всего интересовала его походка человека, который, почти не спускаясь вниз, жил на втором этаже, как раз над комнатой, приспособленной под лазарет. Шаги были очень легкие, едва слышные, задорно семенящие, иногда подпрыгивающие.

Наверх вела винтовая лестница, расположенная поблизости от лазарета. Хорошо было слышно, как по утрам ходят ходуном железные ступеньки и дробно позванивают стаканы и тарелки на подносе. Это относили наверх завтрак. После небольшого интервала по коридору прогоняли очередную жертву сада.

До трех часов дня все было тихо над головой. Колесников рисовал в своем воображении, как человек сутулится у окуляров перископа, поглощенный работой.

К концу дня винтовая лестница снова начинала ходить ходуном и дребезжала, позванивала посуда на подносе. Человек подкреплялся.

Пообедав, он отдыхал.

Тишина длилась часа полтора-два. Вечером потолок снова оживал. Вероятно, сосед Колесникова принадлежал к тому типу людей, которым лучше всего думается на ходу. Он принимался быстро ходить, почти бегать взад и вперед по своей комнате.

Паузы в его суматошной беготне были короткими. Наверное, он присаживался к столу только для того, чтобы записать мелькнувшую мысль или внести исправление в формулу. Потом, вскочив, возобновлял странную пробежку.

Иногда он проявлял раздражительность. Пол рассохся, одна из половиц скрипела. Наступив на нее, человек несколько секунд стоял неподвижно, затем, нервно притопнув, ускорял бег.

Надо думать, это и был профессор, штандартенфюрер СС, изобретатель лютеола.

Каков он на вид? Какое у него лицо?

А ведь недавно был случай увидеть профессора в лицо. Однако Колесников не рискнул это сделать.

В тот день он услышал лязг винтовой лестницы, потом шаги по коридору, быстро приближающиеся. Это шаги не Вилли, не Густава, не Альберта. Шаги — те!

Распахнулась дверь. Врач, который давал в это время Колесникову лекарство, поспешно встал с табурета. Однако профессор не вошел в комнату. Стоя на пороге, он пристально смотрел на Колесникова. Тот догадался об этом по сверлящей боли во лбу.

И все же не открыл глаз. Почему? Боялся «проговориться» глазами. Стоило, казалось ему, скреститься их взглядам, как профессор сразу понял бы, что Колесников не болен, а лишь притворяется.

Всю свою волю сосредоточил он на том, чтобы не выдать себя ни вздохом, ни жестом. «Я — камень! — мысленно повторял он. — Только камень, точильный камень!..».

От дверей доносился невнятный разговор. Врач, вероятно, докладывал о состоянии больного, а профессор прерывал его нетерпеливыми репликами.

Скрип двери. Легкие шаги просеменили по коридору. Лестница обиженно лязгнула несколько раз.

Ага! Изобретателю лютеола не терпится без «лучшего его точильного камня».

В любой момент Колесникова могут признать годным к продолжению эксперимента. Тогда пропало все. После пребывания в саду он бывает вконец вымотан, измучен, полумертв. Все силы души и тела уходят на борьбу с безумием, которое вьется и неистово пляшет среди роз и тюльпанов.

Значит, не медлить!

Не подвели бы только мускулы! Они растренированы. Правда, Колесников начал уже втайне заниматься гимнастикой. Лежа навзничь с закрытыми глазами, он сжимает под одеялом пальцы, напрягая и расслабляя мускулы рук и ног.

Уже не раз в строгой последовательности он проигрывал в уме свои будущие действия. Это как бы репетиция воли и мускулов.

Все должно произойти на исходе ночи. Разведчики всегда переходят передний край на исходе ночи, когда бдительность часовых ослабевает.

На кухне заканчивают работу в десять вечера. Эсэсовцы, живущие в соседней комнате, засыпают после двенадцати. Для перестраховки накинем час, другой. В четыре часа сменяется «сиделка» у койки. А между двенадцатью и четырьмя сильнее всего хочется спать. Время перед рассветом — самая трудная вахта. Недаром на флоте ее называют «собака».

Страж у койки заснет, как всегда. Но торопливые подскакивающие шаги над головой не затихнут — профессор работает до рассвета.

Итак, что-нибудь в три, в четыре…

По ночам, улучив момент, когда очередной страж начинал дремать, Колесников позволял себе открыть глаза, даже приподнять голову над подушкой. Так, в несколько приемов, он сумел осмотреть комнату.

Лампа, стоящая на подоконнике, отбрасывает тени и полосы света. Желтые шторы свисают до пола. Дверь обита клеенкой и войлоком.

До двери от койки шагов пять. Кроме табуретки, на которой сидит «мертвоголовый», в комнате других табуреток нет. Тумбочка с лекарствами и стаканом стоит у самой койки.

После двенадцати дремота начнет неудержимо овладевать «мертвоголовым». Все чаще будет он вставать и прохаживаться по комнате, чтобы прогнать сон, с бульканьем вливать в себя воду из графина, бормотать под нос ругательства в адрес этой колоды — русского, потягиваться и зевать. Но как зевать! Разламывая с треском скулы, охая, пристанывая!

Наконец, ругнувшись в последний раз, «мертвоголовый» перестанет сопротивляться. Пристроится на табурете у кровати, скрестит руки. Вскоре его голова бессильно свесится на грудь. Тогда к гулу движка в подвале, к поскрипыванию половиц наверху, к шороху и скрипу веток за окном прибавится еще и храп.

Колесников тихим, но внятным голосом произнесет: «Пить!».

Вилли или Густав сразу вскинется с табуретки. (Слух у тюремщиков хорошо тренированный, почти кошачий.).

Зевая и почесываясь, он возьмет с тумбочки поильник, нагнется над русским.

И тогда, выпростав правую руку из-под одеяла, Колесников с силой ударит Вилли или Густава ребром ладони по шее, по сонной артерии. Вилли или Густав мешком свалится возле койки.

Так! Теперь побыстрее переодеться! Черный мундир — на плечи, галифе и сапоги — на ноги! Парабеллум в кобуре? Порядок!

Никто не встретится, не должен встретиться в коридоре. Побыстрей пробежать к лестнице! (Только бы не лязгнули проклятые железные ступени!) Придерживаясь за перила, вверх, вверх!

И вот она — заветная дверь. Минуту он выждет, прислушиваясь к звукам за дверью, потом рывком распахнет ее.

Почему-то, представлялось ему, профессор будет сидеть спиной к двери. Услышит скрип, обернется, замрет в этом положении.

Вот минута, которая вознаградит Колесникова за все!

Тоненько взвизгнув, изобретатель лютеола вскочит со стула, отпрянет, запутается в полах своего белого халата, упадет, опять стремительно вскочит и очутится по ту сторону письменного стола. Только стол будет отделять его от Колесникова.

Некоторое время они как бы передразнивают друг друга.

Стоит Колесникову шагнуть вправо, как профессор немедленно же кидается влево. Колесников наклонился влево, и сразу профессор наклоняется, но уже вправо.

Вправо — влево! Влево — вправо!

Весь подобравшись, пригнувшись к столу. Колесников выжидает. Не отводя от него взгляд, выжидает и профессор. Потом он делает быстрое движение, почти скачок в сторону. Но это обманное движение. Он уже выдохся — видно по нему. Лицо бледнеет все больше и больше, бледность ударяет даже в восковую желтизну. На лестнице — тяжелые шаги! Пора кончать! Стряхнув наваждение, Колесников поднимет парабеллум и всадит подряд шесть пуль в изобретателя лютеола! Последнюю пулю, седьмую, прибережет для себя.

Да, несомненно, так все и произойдет…

4. «Посвящаю моему фюреру…».

Если бы Колесников сумел, не потревожив сон тюремщика, подняться с койки, затем, не лязгнув железными ступенями, взойти на цыпочках по трапу наверх и невидимкой проникнуть в святая святых этого дома, то он действительно увидел бы там человека, сгорбившегося над письменным столом.

Некоторое время в кабинете царила бы тишина. Наконец с возгласом досады человек отодвинул бы листки бумаги, испещренные химическими выкладками, минуту-другую сидел бы неподвижно, отдыхая, потом, открыв ключом средний ящик стола, вынул бы оттуда тетрадь в кожаном переплете. Это нечто вроде дневника, точнее, беспорядочные воспоминания и мысли, которые профессор, ощущая в полной мере свою ответственность перед будущими биографами, записывает ежевечерне.

И если бы Колесников, притаив дыхание, перегнулся бесшумно через его плечо и прочел хоть несколько записей в тетради, то, надо думать, понял бы, что добыть и доставить в штаб эту тетрадь, пожалуй, даже важнее, чем убить самого профессора.

Вот что было в ней:

«Мышьяковистый ангидрид. В числе симптомов отравления — чувство страха. Дифенилхлорарсин. Человек, как выяснилось, значительно чувствительнее собак и мышей. При продолжительном вдыхании отмечено бурное проявление страха. Цианистый водород. В конвульсивной стадии чувство страха заметно усиливается. Окись углерода. При прочих явлениях наблюдается поражение центральной нервной системы — состояние депрессии, бредовые идеи, галлюцинации.

Таковы предтечи моего лютеола».

И далее:

«Страх, по Х.Флетчеру, наполняет организм двуокисью углерода, в результате чего возникает спазм, горло человека перехватывает удушье. Неверно! Вследствие отрицательных эмоций в крови появляется избыток адреналина и норадреналина. Но Флетчер прав в том отношении, что чувство страха имеет свою химическую природу.

Вывод: нужно всего лишь переставить местами причину и следствие! Ввести в организм соответствующие химические вещества, тем самым вызывая нужную эмоцию у подопытного, в данном случае чувство страха.

Формула страха, понятно, складывалась задолго до меня. Но только я, единственный из всех химиков мира, придал ей законченность, научную отточенность и четкую военную направленность…».

И дальше:

«Фюрер в одном из своих выступлений сказал: „Миром нужно управлять с помощью страха!“ Я развил эту мысль фюрера. Перевел ее на язык химических формул.

Не фабрикация кретинов, отнюдь нет! Пусть этой проблемой, впрочем, тоже чрезвычайно важной для утверждения в мире нового порядка, занимаются другие наши ученые. Заставлять людей ползать на четвереньках, пускать слюни или жевать траву? Мне это претит, я слишком брезглив.

Этим занимались еще персонажи сказок, обращая с помощью волшебства людей в животных. При чем здесь химия? Для того чтобы нормального человека превратить в слабоумного, нас, химиков, незачем утруждать. Обратитесь к хирургу! Несколько взмахов ножа, хирургическая операция, связанная с деятельностью той или иной железы внутренней секреции, — и желательный результат достигнут.

Идиотизм, мрак, душевная слепота и глухота? О! Для моих подопытных это был бы, несомненно, наилучший исход.

Я в полной мере сохраняю способность подопытных рассуждать и чувствовать. Разве, сделавшись слюнявыми кретинами, они смогли бы так бурно реагировать на мой лютеол? Паника, ужас, безумие заполняют их мозг без остатка. Я заставляю своих подопытных панически бояться.

Управляемая и направляемая химия эмоций — вот что это такое!..

…Я искал растение, подобное маку или конопле, с той существенной разницей, что опиум из мака и гашиш из конопли навевают сладкие грезы, а искомое растение, соответственно обработанное, должно было вызывать кошмары.

По зрелом размышлении отвергнуты настои из мухоморов, которыми пользуются сибирские шаманы при камлании. За недостаточной эффективностью пришлось также отказаться от африканских травяных отваров, с помощью которых колдуны доводят себя до экстатического состояния.

Будучи в научной командировке в Мексике, я видел там грибы, считавшиеся священными в древней империи ацтеков. Сопровождавшие меня лица высказывали предположение, что жрецы пили настой из этих грибов, прежде чем приступить к кровавым жертвоприношениям.

Я еще не знал, что зря ищу разгадку вне Германии. Разгадка все время была тут, дома, буквально под руками.

…Для будущих историков этой войны небезынтересно, я думаю, узнать, что отец мой был одним из очень известных немецких садоводов-практиков (специализировался главным образом на декоративных растениях). И, как большинство отцов, он, естественно, хотел, чтобы я унаследовал его профессию.

Но я воспротивился отцовским намерениям. Проработать всю свою жизнь садоводом, пусть даже более известным, чем мой отец? Нет, в этих рамках было бы тесно моему честолюбию-и, скажу откровенно, таланту, который я начал очень рано ощущать в себе.

Однако в цветах я неплохо разбираюсь с детства. И мне давно уже стало ясно, что цветы во многом напоминают людей. Они, несомненно, обладают ярко выраженными характерами, могут быть добрыми или злыми — совершенно как люди. (Недаром Бодлер выпустил сборник стихотворений под названием «Цветы зла».).

Есть цветы, которые сразу же, с первого взгляда, вызывали у меня антипатию. Таков водосбор со своими торчащими на макушке длинными шипами.

Книфория для меня не что иное, как толпа оранжевых гномов, выглядывающих из-под стеблей травы и ехидно ухмыляющихся во весь рот.

Цинерария определенно похожа на выпученный сумасшедший глаз. Каемка у этого цветка красная, как вывороченное веко, внутри белок, а посредине белка чернеет круглый зрачок.

Но ведь все это цветы безопасные. А вот опасные цветы, те, наоборот, выглядят вполне пристойно, безобидно и привлекательно (еще одно сходство с людьми!).

Правда, листья крапчатого болиголова, растущего на болоте, пахнут мышами, что может оттолкнуть человека, собирающего букет. Но, кажется, это единственное исключение из правила.

Возьмите ягоды белены, болотной соседки болиголова. Они очень красивы и поэтому так привлекают детей.

Еще пример: красные волчьи ягоды. Их запросто можно спутать с маленькими ягодами шиповника. Не менее красны и ягоды паслена. А розовые цветы волчика на редкость приятно пахнут.

Так возникшая еще в ранние отроческие годы догадка исподволь, не очень быстро подталкивала меня к резеде.

Резеда, дикая или садовая, — широко распространенное по всей Европе растение, носит по-латыни тройное наименование: «Reseda luteola odorata». Последнее слово означает «душистая». И в этом вероломно-опасная характеристика резеды.

Впрочем, я понял это не сразу. Прошло много лет, прежде чем смутная догадка наконец выкристаллизовалась в открытие.

Запах резеды, на мой взгляд, сложно эмоциональный. Вначале он вызывал у меня представление о старом барском доме, почему-то не каменном, а деревянном, очень обжитом, патриархально-уютном. (Представление это потом изменилось.).

Между прочим, вот одна из особенностей резеды: от цветов ее нужно немного отойти, чтобы услышать их запах. Вблизи резеда почти не пахнет. (Отец объяснял это тем, что в состав резеды якобы входят летучие эфирные масла.).

И вторая ее особенность. Одна веточка резеды пахнет очень приятно. Ее можно безнаказанно носить в руке или вдеть в петлицу пиджака. Но в большом количестве резеда неприятна, более того — чувствительно действует на мозг и нервы.

По соседству с жилищем моего отца были плантации резеды, которая высеивалась для последующей продажи в цветочные магазины Тюрингии. Приезжая на летние каникулы домой и прогуливаясь с книжкой вдоль плантаций, я, к удивлению своему, неизменно терял бодрое и жизнерадостное расположение духа. Мне становилось как-то не по себе. Мир вокруг делался чересчур ярким. Острота всех восприятий резко усиливалась. И это утомляло меня, раздражало, это становилось нестерпимо тягостным.

Такова, однако, инертность человеческого мышления, что в юношеские свои годы я никак не связывал этого именно с резедой. Попросту говоря, приписывал переутомлению в результате усиленных зимних занятий и безропотно глотал сырые яйца, которыми пичкала меня моя заботливая матушка.

С толку сбила, если можно так выразиться, наивно-деревенская наружность резеды. Что опасного, казалось, могло таиться в ее желтоватых маленьких цветочках, в ее ярко-зеленых красивых листьях, в ее длинных и ломких канделябровидных стеблях, частично лежащих на земле?..

Да, цветок-оборотень!

Вероятно, прошло не менее двух десятков лет со времени этой капитальной ошибки во взгляде на резеду (что лишь частично извиняется тогдашней моей молодостью).

В 1938 году мне попалась в руки старинная книга о колдовстве «Полеты ведьм», изданная в 1603 году в Нюрнберге.

В ней, между прочим, обстоятельно описывалось снадобье, с помощью которого одержимые истерией женщины (а их, как известно, было чрезвычайно много в средние века) вызывали у себя галлюцинации, а именно: совершали в своем воображении полеты на Брокен для участия в кощунственных сатанинских оргиях.

С величайшим изумлением я узнал, что в состав ведьминого снадобья входил настой из резеды!

Она называлась в средние века церва, или вау, или желтянка. В связи с тем что в резеде содержится красящее вещество, ее широко разводили как промышленную культуру, чтобы окрашивать шерсть.

Так вот в чем разгадка того тягостного состояния, которое охватывало меня во время прогулок летом вблизи соседних с нашим жилищем плантаций резеды! Резеда (церва, вау, желтянка) была галлюциногенным растением!

Немедленно же и со всей энергией (в предвидении большой войны, которая могла вспыхнуть со дня на день) я приступил к опытам с резедой в лаборатории.

Обнадеживающие результаты не заставили себя ждать.

Проведя в строжайшей тайне несколько серий опытов на мышах, кроликах и морских свинках, я обратился непосредственно к рейхсфюреру СС (в то время я уже имел звание штурмбаннфюрера СС). Мною было доложено, что вновь найденное мощное отравляющее вещество я посвящаю моему фюреру, а также испрашиваю разрешения перейти к заключительной фазе эксперимента — над людьми.

Вначале у меня, откровенно сказку, были колебания, вызванные отчасти недостатками моего воспитания в молодости (ведь я вступил в национал-социалистскую партию уже в зрелом возрасте). Но в 1943 году мне была предоставлена возможность ознакомиться с секретной речью рейхсфюрера, произнесенной им на одном из совещаний гаулейтеров».

В тетрадь вклеена в этом месте страничка машинописного текста:

«Лишь один принцип, — сказал рейхсфюрер СС, — должен безусловно существовать для члена СС: честными, порядочными, верными мы обязаны быть по отношению только к представителям нашей расы.

Меня ни в малейшей степени не интересует судьба русского или чеха. Мы возьмем у других наций ту кровь нашего типа, которую они смогут нам дать. Если в этом явится необходимость, мы будем отбирать у них детей и воспитывать в нашей среде. Живут ли другие народы в довольстве или они подыхают с голоду, интересует меня лишь постольку, поскольку они нужны нам как рабы для нашей культуры; в ином смысле это меня не интересует.

Если десять тысяч русских баб упадут от изнеможения во время рытья противотанковых рвов, то это будет интересовать меня лишь в той мере, в какой будет готов этот противотанковый ров для Германии».

И далее опять от руки:

«После ознакомления с этой проникновенной речью я полностью отказался от своих заблуждений и предрассудков.

С удесятеренной энергией принялся гонять в одиночку доставленных мне из соседнего концлагеря подопытных людей-животных, по выражению рейхсфюрера.

Зимой работа проводится в оранжерее, специально построенной для моих нужд в Амштеттене. С наступлением тепла я переношу эксперименты в загородный дом, при котором есть большой запущенный сад. Для меня важно замаскировать момент включения динамического потока газа, распыленного в воздухе. Запахи разнообразных цветов и трав должны отвлекать внимание подопытного от запаха резеды, пока еще полностью не уничтоженного.

После эксперимента сад (или оранжерея) тщательно проветриваются с помощью вентиляторов.

Я очень доволен работой одного инженера (ходатайствовал о награждении его орденом), которому удалось создать уникальную систему оптического наблюдения за поведением подопытных. Особенно большие трудности возникли перед ним, когда он протягивал по саду горизонтальный светопровод. И все же он справился с этим.

…Через смотровые линзы я наблюдаю реакцию подопытных, последовательно, методично повышая в их крови количество адреналина и норадреналина.

Да, химия эмоций — так надо понимать это в широком плане! Однако применяемая не для излечения невропатов или душевнобольных. Наоборот! Для управления массовым безумием, для распространения неотвратимого панического страха!

Ни тупоумно-старомодный Крупп, потому что эпоха «Больших Берт» миновала, ни высокомерный господин Вернер фон Браун, не удостоивший меня кивка на приеме у рейхсфюрера, наш неповторимый специалист по недолетам, ни даже мои коллеги-химики, которые до сих пор возятся с этой фабрикацией никчемных идиотов, — никто из них, повторяю я, не сможет помочь фюреру выиграть войну. Только я, один я со своим лютеолом!..

…С моими «поставщиками» у меня сложились вполне добрососедские отношения. Например, обязательнейший и любезнейший господин Хемилевски из Гузена-1 (филиал системы лагерей Маутхаузена) не реже двух раз в неделю приезжает ко мне, чтобы сыграть партию в шахматы.

Ко дню моего рождения он преподнес мне абажур из дубленой татуированной кожи. Это его конек, я знаю. Он пишет диссертацию о татуировке. Заключенные, находящиеся на излечении в его лагерном госпитале, умирают чрезвычайно быстро, причем именно те; на кожу которых нанесена татуировка. Известно, что их отбирают для него специально.

Мне приятно, что, как знаток, он высоко оценил высушенную человеческую голову, стоящую на моем письменном столе. «А, это из Освенцима! — сказал господин Хемилевски и вздохнул. — У нас в Маутхаузене еще не достигли подобного искусства. Конечно, в основе метод препарирования туземцев Океании, но, как вы понимаете, обогащенный применением современных химикалий».

…Я вполне доволен господином Хемилевски. Однако, к сожалению, не могу того же сказать о присылаемом им человеческом материале.

Редко кто-либо из подопытных выдерживает три, даже два сеанса. Я не успеваю проследить последовательное нарастание страха. Почти сразу же срыв, бегство к обрыву и смерть. Они погибают слишком быстро и при минимальной экспозиции. Это меня никак не устраивает!

Небезынтересны сопутствующие явления. В мозгу, очевидно, возникают галлюциногенные звуки или шумы. Подопытные пытаются заглушить их криками, хлопаньем в ладоши или беспорядочным пением. Кое-что удалось записать на магнитофонную ленту.

Сравнение.

Когда Шуман сходил с ума, ему слышалась нота ля. Он подбегал к раскрытому роялю и с остервенением колотил по клавишам: ля, ля, ля! Тогда ему делалось легче.

…Из Берлина торопят…

…К моему огорчению, лютеолу до сих пор сопутствует запах! И он отнюдь не галлюциногенный. Только сейчас я понял, какая это помеха. Ведь лютеол должен поражать внезапно! Как карающая десница господня! Не оповещая о себе ничем, в том числе и запахом, он должен мгновенно сломить волю к сопротивлению, страхом выжечь душу. И вслед за тем исчезнуть, не оставив даже воспоминаний! Никаких улик! Абсолютно никаких!

А он пахнет резедой…

При вскрытии я неизменно обнаруживаю: мозг подопытного пахнет резедой! Надавливая на грудную клетку трупа, слышу тот же запах изо рта…».

В столбик:

«Иприт пахнет горчицей.

Фосген — прелым сеном.

Синильная кислота — горьким миндалем.

Лютеол — резедой!».

И вдруг неожиданная запись:

«Иногда мне кажется, что мой собственный мозг тоже пахнет резедой. Не странно ли это?..

…Запах! Запах! Никак не могу отделаться от запаха. Все мои настойчивые попытки от него избавиться…

А я должен от него избавиться! Меня настоятельно торопят из Берлина!

Дело, бесспорно, не в лютеоле, а в недоброкачественности поставляемого мне материала. Я не успеваю проверить на нем свои догадки, касающиеся возможности уничтожения этого предательского запаха».

«И все же, несмотря на отдельные помехи и нервозную обстановку, связанную с тем, что из Берлина беспрестанно торопят, я продвигаюсь вперед — не так быстро, как хотелось бы, зато неуклонно.

На днях, перелистывая, в который уже раз, драгоценную книгу «Полеты ведьм», я наткнулся на абзац, почему-то пропущенный ранее мною. В нем упоминается разновидность грибковой болезни, которая была весьма распространена в средние века и поражала одно из наиболее известных в наших широтах злаковых растений. Так вот, в варево средневековых ведьм обязательно добавлялись эти грибки, размельченные в виде порошка.

Добавлялись! А я не учел этого сугубо существенного ингредиента.

Занявшись изучением доставленных немедленно по моему заказу болезнетворных грибков, я убедился с восторгом, что активное вещество, выделенное из них, соответствует веществу, содержавшемуся в священных мексиканских грибах.

Таким образом, жрецы древних ацтеков в этом отношении как бы перекликались через океан с нашими немецкими ведьмами.

Теперь я неизменно добавляю новый ингредиент в свой лютеол. Это, несомненно, намного усилит его действие.

…Иногда меня огорчает, что об экспериментах с лютеолом знает лишь самое ограниченное число лиц (не более пятнадцати, считая обслуживающий персонал, а также господина Хемилевски). Мои коллеги, работающие в смежных областях, то есть в других экспериментальных лабораториях, гораздо счастливее меня в этом отношении.

Понятно, об их работах ничего не публикуется в прессе. Зато между всеми лабораториями происходит регулярный обмен опытом. Лишь я не участвую в нем, хотя наравне с другими экспериментаторами получаю время от времени соответствующую документацию — для сведения.

Подобная сверхзасекреченность моей работы подтверждает, понятно, ее огромное государственное значение. Другой ученый на моем месте, более тщеславный, чем я, гордился бы этим. Но я думаю, что и великие люди нуждаются изредка в признании своих титанических усилий, пусть немногими, пусть десятком-другим видных специалистов.

Этого, увы, нет.

А ведь работы мои во сто крат значительнее работ всех этих Шулеров, Дингов, Венеров.

Для сопоставления (опять же в помощь будущему своему биографу) я решил сохранить два или три документа, посвященных обмену опытом между лабораториями.

Насколько же мои эксперименты грандиознее по замыслу и изящнее в выполнении экспериментов уважаемых коллег! Это просто наглядно!».

В тетрадь вклеены две странички машинописного текста.

Документ первый:

«…Опытами руководил д-р Шулер в присутствии лагерлейтера СС Шоберта и гауптфюрера СС д-ра Венера.

Различные яды вводились русским военнопленным обманным способом — например, с лапшой. Названные выше официальные лица стояли за занавеской, наблюдая действие ядовитых веществ на заключенных.

Такие опыты были проведены в двух различных вариантах. В первом случае, когда опыт был проведен в крематории, четверо русских военнопленных умерли сразу, во втором случае, когда опыт был проведен в блоке 46, русские остались после опыта живы, однако были все же доставлены в крематорий и там повешены. Основанием для немедленной казни этих военнопленных была необходимость сразу произвести вскрытие трупов».

Документ второй:

«Что касается экспериментов с фосфором, то в Бухенвальде они проводятся главным образом на русских пленных. Эти опыты организованы в связи с тем, что сбрасываемые на Германию англичанами и американцами зажигательные бомбы наносят гражданскому населению и солдатам ожоги и раны, которые плохо заживают. По этой причине предприняты опыты на русских пленных. Им искусственно наносят ожоги фосфором, а затем их лечат различными лекарственными препаратами, которые поставляются германской промышленностью.

Примечание. Пока эти эксперименты неизменно оканчивались смертью испытуемого».

Документ третий:

«11 сентября 1944 года в присутствии штурмбаннфюрера СС д-ра Динга, г-на д-ра Видмана и нижеподписавшегося были проведены опыты с аконит-нитратовыми пулями. Были применены пули калибра 7,65 мм, наполненные ядом в кристаллической форме. В каждого из подопытных, находившихся в лежачем положении, было произведено по одному выстрелу в верхнюю часть левого бедра.

Через 20–25 минут появилось двигательное беспокойство и легкое слюнотечение. Через 40–44 минуты началось сильное слюнотечение: появилась потребность в частых глотательных движениях; затем слюнотечение стало столь сильным, что слюна начала вытекать изо рта.

По истечении приблизительно 90 минут у одного из подопытных лиц началось глубокое дыхание, сопровождавшееся усиливающимся двигательным беспокойством. Затем дыхание перешло в поверхностное и учащенное. Одновременно появилась сильная тошнота. Один отравленный засунул четыре пальца глубоко в рот. Несмотря на это, рвота не появилась. Лицо при этом покраснело.

У двух других подопытных отмечалась бледность. Прочие явления были те же. Позже двигательное беспокойство возросло так сильно, что подопытные вскакивали, снова падали, вращали глазами, делали бессмысленные движения руками. Наконец беспокойство утихло, зрачки расширились максимально, обреченные лежали тихо. У одного из них наблюдался спазм жевательных мышц и непроизвольное отхождение мочи. Смерть наступила соответственно через 121, 125, 129 минут после выстрела.

Заключение. Ранение пулей, наполненной приблизительно 38 миллиграммами кристаллического аконит-нитрата, несмотря на свою незначительность, по истечении примерно двух часов приводит к смертельному исходу. Отравление наступает через 20–25 минут после ранения.

Начальник отдела оберфюрер СС Мруговский».

Вслед за тем написано от руки:

«В этом нет оригинальности, абсолютно никакого полета мысли! Это заурядные, почти ученические работы, хотя мои коллеги манипулируют с ядами так же, как и я. Нет, штамп, штамп и штамп!

И все же ознакомление с вышеприведенными (и многими другими) документами кое в чем помогло мне.

В качестве материала для опытов используются преимущественно русские — вот что важно! По мнению администрации концлагерей, они обладают большей стойкостью, чем другие европейцы, большей сопротивляемостью против голода и плохого обращения и большей физической выносливостью вообще.

Это именно и ценно для меня в работе моих коллег. Они разборчивее в выборе материала. Я слишком полагался на обходительного господина Хемилевски.

Ему доставляют в лазарет людей по принципу своеобразия их татуировки. Но это совсем иное дело! Чем скорее умрут эти татуированные, тем лучше для Хемилевски.

У меня диаметрально противоположные требования. Мне нужен очень прочный человеческий материал, обязательно прочный, прочнейший!

Нет, только личный, самый придирчивый отбор! На первом месте, конечно, устойчивость психики, ее готовность к длительному сопротивлению…

…Из Берлина торопят!..

…Последовательно посетил несколько филиалов Маутхаузена. К моим услугам заключенные двадцати трех национальностей, содержащиеся в Маутхаузене. Я выбрал, естественно, русского.

…Возлагаю на него большие надежды. Это моряк, разведчик. Взят в плен во время высадки десанта. В Маутхаузене участвовал в заговоре и при допросе проявил упорство. Его должны были вздернуть на столб. Мне повезло. Опоздай я на час или полчаса… Когда мне показали его, он произвел на меня вполне удовлетворительное впечатление…».

«Провел без перерыва первую серию опытов! Великолепно! Внимание не рассеивается. А ведь первое условие всякой плодотворной работы — возможно более длительная ее непрерывность.

…Он отыскал резеду и вытоптал ее! Последнее не предусмотрено, но все равно хорошо. Всего три подопытных до этого русского сумели отыскать резеду, преодолевая воздействие лютеола.

Коэффициент психической прочности русского весьма высок. Я доволен русским. Бесспорно, мой лучший точильный камень!..

…Русский упрямится. Он не хочет идти к водоему. А это вторая серия экспериментов. Отработав первую серию («клумба»), я перешел ко второй серии («водоем»). Но русский оказывает упорное (чисто инстинктивное, понятно) сопротивление ветру.

…Запах резеды преследует меня повсюду. Я ощущаю его, когда ем, пью, когда курю. Он подкрадывается ко мне даже во сне.

Старательно проверил, нет ли утечки газа в лаборатории. Сосуды герметичны.

В случае утечки все в доме чувствовали бы этот запах. Газ, сползая вниз…

…По словам Банга, Бергмана, Вебера, Мильха, Грюнера, они ощущают в помещении очень слабый (слабый!) запах резеды лишь после очередного эксперимента, и то недолго, пока сад не проветрен. Это закономерно. А я ощущаю его всегда. Почему? Последние дни это выводит меня из себя!

И в довершение именно сейчас, когда мне так нужен мой лучший точильный камень, он все чаще вырывается из рук!..

…Я увеличил концентрацию лютеола в воздухе. Но поведение девятьсот тринадцатого остается непонятным. Я не замечаю ни выражения ужаса на его лице, ни характерной беспорядочности поведения — ничего! Он расхаживает по саду с таким видом, как будто бы о чем-то догадывается (что совершенно исключено).

Банг назвал это бунтом в лаборатории. Чушь! Не было, нет и не может быть никакого бунта в моей лаборатории. Формула страха верна! Я не допустил бы ошибки в формуле…».

5. «Примите мою капитуляцию!».

Колесников проснулся с ощущением беспокойства. В доме происходило непонятное.

Все тревожно и быстро менялось вокруг. Шумы стали другими. К привычному тарахтению движка, к скрипу рассыхающихся половиц прибавился прерывистый рокот. Запускают моторы? Под рокот моторов обычно расстреливают, чтобы не слышно было криков.

Часы пробили полночь. Но шумы не стихали. По коридору громко топали взад и вперед. Вот протащили какую-то громоздкую штуковину, задевая углами за стены, — наверное, сундук или сейф.

Странно держал себя и страж. Он проявлял нервозность. То вставал, то садился. Подходил к окну, отодвигал край шторы.

Колесников тоже начал нервничать. Что произошло? Что могло произойти? План, так тщательно продуманный, сорвался?

В комнату вошли четыре эсэсовца, один из них с нашивками унтершарфюрера.

— Встать! — заорал он. — Ну-ка поднимите этого соню! Вот его одежда и башмаки. — Стук башмаков об пол. — Ты! Пошевеливайся!

Эсэсовцы торопливо подхватили Колесникова под локти и начали, мешая друг другу, напяливать на него брюки, пиджак, башмаки.

Он стоял у койки, согнувшись, свесив руки, — не выходил из роли. Хотя было уже ясно: все к чертовой матери! Четыре эсэсовца!

Его толкнули в спину. Он пошатнулся, делая вид, что не может устоять на ногах. Но эсэсовцы не дали ему упасть.

— Зачем нам такой? — сказали за его спиной.

— Профессору виднее.

— Но в машинах нет места.

— Его, может, еще и не возьмут.

— Надо было убраться отсюда вчера или позавчера. Я говорил Бангу.

— Приказ только что получен.

— Я слышал, проселочные дороги забиты битком. Доберемся ли к утру до Амштеттена?

— О, черт! Да двигай же ты ногами, лагерная падаль!

Добравшись до винтовой лестницы, Колесников споткнулся. Протянуть время! Понять, что происходит! На ходу перестроить план!

Но пинками его подняли с пола.

Толкаясь и переругиваясь, эсэсовцы принялись втаскивать его со ступеньки на ступеньку.

Снизу окликнули с раздражением:

— Грюнер!

Торопливо-бестолковое восхождение приостановилось.

— Что вы делаете? Возитесь вчетвером с этой дохлятиной? Вилли! Сопроводи его к профессору! Остальные к машинам, грузить имущество!

Колесников понял: эвакуация! «Мертвоголовые» эвакуируются!

Сопя, Вилли подсадил Колесникова в люк под лестницей.

Они очутились в просторной комнате.

Стеллажи вдоль стен заставлены книгами. Золоченые переплеты отсвечивают в полумраке. Люстра под потолком затенена.

Вилли швырнул Колесникова с размаху на стул. Сам не сел, принялся ходить по комнате, то и дело останавливаясь и прислушиваясь. Трусит, явно! Боится, как бы в суматохе эвакуации не забыли о нем.

Колесников повел глазами по сторонам. Тут, стало быть, и работает профессор? Что-то непохоже. Письменного стола нет. Книги, только книги. Даже не все уместились на стеллажах. Вон груда книг громоздится на полу. Это же библиотека, а не кабинет!

А где двери? Здесь нет дверей. (Не считая люка, через который поднялись Колесников и его конвоир.).

Несомненно, кабинет рядом. За этой стеной или за той. А как попадают в кабинет, если вдоль стен протянулись стеллажи?

Ну, не медли! Действуй!

Колесников простонал сквозь стиснутые зубы, покачнулся, мешком свалился на пол.

— Эй!

Вилли оторвался от окна:

— Вставай! Слышишь?

Носком сапога нетерпеливо потыкал Колесникова в бок.

— Что, подыхаешь? Хоть бы ты подох поскорей! Торчи тут с тобой. А ведь я даже не знаю, положили ли они в машину мой чемодан…

Колесников не отзывался. Ожидал, когда Вилли нагнется над ним, чтобы пощупать пульс, или попытается поднять с пола и посадить на стул.

Столько раз он отрабатывал в уме различные варианты нападения на врага, что действовал бы сейчас почти автоматически, без участия сознания.

Через секунду черный мундир затрещит по швам в его руках. Одновременно нога Колесникова согнется в колене, упрется эсэсовцу в живот, потом распрямится с силой. Батя обучил своих разведчиков этому приему. Не успев вскрикнуть, Вилли перекувырнется через голову.

Тут уж не мешкать — побыстрее навалиться на него всем телом и обеими руками стиснуть горло!

Лежа неподвижно на полу. Колесников ждал. Ему казалось, что сердце его бьется так громко, что заглушает тиканье настенных часов, что оно увеличивается в размерах, пухнет, вот-вот заполнит собой всю комнату.

Но почему-то Вилли не спешил нагнуться. Некоторое время он стоял над Колесниковым в раздумье. Какие мысли медленно, как мельничные жернова, ворочались там, в его башке под тяжелой каской? Наверное, он с беспокойством думал о своем чемодане.

Вдруг, еще раз ткнув Колесникова в бок, он повернулся к люку. С удивлением Колесников понял, что Вилли уходит. Под шагами его загудели, залязгали ступени трапа.

Вначале Колесников подумал, что это ловушка. Но Вилли не возвращался.

Колесников вскочил на ноги.

Со стен бесстрастно взирали на него золоченые обрезы книг.

Он шагнул к окну, выглянул в просвет между маскировочными шторами. Во дворе полно машин.

Да, эвакуация!

Но где же профессор?

По диагонали пол библиотеки пересекает полоса света. Раньше ее не было. Что это за полоса?

А! Упав со стула на пол, Колесников случайно уперся ногой в книжные полки. Одна из них сдвинулась. Стала видна щель. Это приоткрылась потайная дверь. Несколько полок с книгами, вращающихся на петлях, были потайной дверью!

Колесников толкнул ее. Она подалась и ушла вглубь — бесшумно. Очень хорошо! Все этой ночью должно совершаться бесшумно.

Ну да, кабинет, как он и предполагал. В кабинете нет никого.

Колесников ожидал увидеть что-то вроде лаборатории средневекового алхимика или колдуна. Ничего похожего! Здесь нет ни колб, причудливо изогнутых, ни очага, на котором кипело бы и булькало колдовское варево в котле. С закопченного потолка не свешиваются гирляндами пучки трав, а также высушенные шкурки змей. И вещий ворон не сидит на высокой спинке кресла.

Все воронье — это доподлинно известно Колесникову — слетелось в сад, поближе к линзам-перископам, и, нахохлившись, расселось там в траве. А ядовитое зелье клокочет в больших чанах в подвале дома.

Нет, кабинет как кабинет. Строго обставленный в старомодном немецком вкусе, ярко освещенный. Кажется еще светлее оттого, что стены аккуратно сложены из высоких белых панелей.

Посреди кабинета возвышается огромный письменный стол. Лампа под абажуром погашена.

Колесников шагнул к столу.

Все выглядит на нем так, словно бы хозяин отлучился ненадолго. Экономя электроэнергию, он машинально выключил настольный свет, но должен с минуты на минуту вернуться.

Рядом с лампой — портрет Гитлера в рамке, очевидно дарственный, потому что лоб поверх косой пряди пересекает еще и косая надпись.

Взяв портрет со стола. Колесников прочел: «Адольф Гитлер — профессору Бельчке. Миром можно управлять только с помощью страха!».

Фамилия профессора Бельчке? И Гитлер знает его лично?

Судя по этому столу, профессор — кабинетный ум, книжник, педант. Стоит такому рассыпать горку карандашей, чуть передвинуть пресс-папье или пепельницу с места на место, как привычное течение его мыслей нарушается, он уже не может работать.

Ничего! Скоро он вообще не сможет работать! Нужно лишь спрятаться, а потом, дождавшись профессора… Только бы он поднялся в свой кабинет один, без охраны!

Но тут негде спрятаться! Разве что присесть на корточки за письменным столом, согнуться в три погибели и…

А оружие?

Предполагалось отнять пистолет у конвоира. Однако конвоир убрался по трапу с пистолетом.

Нетерпеливым взглядом Колесников обежал кабинет.

Оружие! Оружие! Должно же быть здесь какое-нибудь оружие!

Из-под абажура настольной лампы выглядывала человеческая голова — маленькая, величиной с кулак, не больше. Наверное, бюст Шиллера, или Бетховена, или еще кого-нибудь из великих немцев. На письменном столе было принято в старину ставить такие бюсты для вдохновения.

Из чего делаются эти бюсты? Из меди, из бронзы? Ну что ж! На худой конец…

Он наклонился над столом. Странно! Не Шиллер и не Бетховен. Скулы туго обтянуты бледной кожей. Глава выпучены, просто вылезают из орбит. Серые (седые?) волосы стоят торчком. Да, общее выражение непередаваемого, панического ужаса…

Что же это за материал? Не бронза, нет. И не раскрашенный гипс. Что-то другое. Имитация под кожу! А дыбом торчащие волосы — пакля или…

Колесников протянул руку, чтобы коснуться волос, и тотчас же отдернул. Волосы были настоящие!

Но ведь на свете нет людей, у которых голова была бы с кулак!

С недоверием и опаской он смотрел на абажур. Отдергивая руку, вероятно, задел за выключатель настольной лампы. Та загорелась. Абажур, оказывается, был темно-желтый. На фоне его, подсвеченные изнутри, проступили какие-то узоры и письмена. Что это? Русалка. Змея, поднявшаяся на хвосте. Якорь, слова: «Ma belle».

«Моя красивая» на абажуре? Почему?

Колесников ближе пригнулся к абажуру. Так и есть! Сшит из кусков татуированной человеческой кожи!..

Минуту или две разведчик стоял у стола, не в силах пошевелиться. Это не кабинет ученого, это какая-то кунст-камера, специально подобранная коллекция монстров!..

Он спохватился. Время-то идет! Не на экскурсию же привели его сюда, монстров этих смотреть!

Некоторые люди имеют обыкновение держать пистолет в ящике своего письменного стола. Возможно, и профессор…

Косясь на приоткрытую дверь, Колесников обошел стол. О! В верхнем среднем ящике торчит ключ!

Два быстрых поворота, ящик выдвинут рывком. Пусто!

С лихорадочной поспешностью Колесников принялся выдвигать ящики один за другим. Он рылся в них, бормоча ругательства, вышвыривая на стол и на пол вороха бумаг, папки, флаконы с клеем, скрепки для страниц и прочую канцелярскую дребедень.

Того, что так нужно ему, в ящиках нет!

Он остановился перевести дух. Вот на столе валяется костяной нож для разрезания книг. Годится? Нет. Чугунное пресс-папье? М-м, пожалуй… За неимением чего-нибудь более подходящего. Это, во всяком случае, самое тяжелое из всего, что под рукой. Да, видимо, придется использовать этот предмет не по прямому его назначению.

Взвешивая на ладони пресс-папье, Колесников скользнул взглядом по тетради, которую выбросил на стол из среднего ящика. Падая, она раскрылась посередине.

Он выхватил слова: «формула страха» и «девятьсот тринадцатый упрямится».

Девятьсот тринадцатый? Но это же о нем!

Несколькими строками ниже он прочел:

«Разбитая линза, конечно, стоит денег. Но время дороже. Все сейчас определяется временем. Из-за непредвиденного происшествия с линзой испытания лютеола затягиваются. Я приказал наложить взыскание на Грюнера, который выпустил девятьсот тринадцатого в сад раньше назначенного срока».

Нет, судя по всему, это не журнал опытов. Скорее нечто вроде дневника, беглые беспорядочные записи, которые делаются в краткие промежутки между двумя опытами. Если хотите, краткие комментарии к опытам.

Колесников поспешно перебросил несколько страниц вправо, желая заглянуть в начало тетради. Ага! Вот оно, начало!

«Страх, по Х.Флетчеру, наполняет организм…».

Он поднял голову над тетрадью. Длинный четырехугольник приоткрытой двери пуст. Враги придут оттуда, но предварительно дадут знать о себе лязгом металлических ступеней.

От желтого абажура с якорями, змеями и словами «Ma belle» падает круг света на раскрытые страницы. К ним тянет непреодолимо. Здесь, в раскрытой тетради, разгадка проводившихся над ним экспериментов. Он подошел вплотную к самому порогу тайны отравленного ветра!

Колесников перевернул страницу.

«Я искал растение, подобное маку или конопле, с той существенной разницей…».

Разведчику послышался звук взводимого курка. Он выпрямился, сжимая в руке чугунное пресс-папье.

Нет, ложная тревога: то скрипнула рассыхающаяся половица.

Колесников опять нагнулся над тетрадью.

«Коэффициент психической прочности русского весьма высок, — прочел он. — Я доволен своим новым приобретением — этим русским…».

Страницы с шелестом отделялись друг от друга. Колесников спешил. Он так спешил, будто эсэсовцы с направленными на него автоматами уже стояли в черном проеме двери.

Но ведь он должен был понять все, что происходило с ним здесь, — пусть даже за минуту до смерти!

«Банг назвал это бунтом в лаборатории. Чушь! Не было, нет и не может быть никакого бунта в моей лаборатории…».

…Ничего за всю свою жизнь не читал Колесников с такой жадностью, как эту тетрадь; читал ее, правда, впопыхах, с пятого на десятое. Страницы так и летали под его нетерпеливыми пальцами.

Однако слух при этом оставался на страже. Он был отлично тренирован, его слух, обострен, как у кошки, привык различать опасность в подозрительных шелестах и шорохах ночи. Колесников знал: едва лишь лязгнут ступени трапа, как слух тотчас же даст тревожный сигнал в мозг!

В данном случае батя, наверное, не был бы доволен Колесниковым. Что-то неожиданно сдвинулось в нем. Умолк инстинкт самосохранения, ранее столь настойчивый. Это обостренное ощущение опасности, почти провидение опасности, которое присуще каждому разведчику, внезапно исчезло.

То и дело Колесников прерывал чтение и смотрел на дверь. Она по-прежнему зияла безмолвным провалом.

Зато в доме не утихала возня. Темп ее даже как будто ускорился. По временам пол ходил ходуном. Это протаскивали по коридору что-то тяжелое, задевая за стены.

Возились бы внизу подольше! Дали бы еще хоть десять, пятнадцать, двадцать минут, чтобы доискаться в тетради главного — разгадки тайны!

Разведчик нетерпеливо перебросил влево пять или шесть страниц.

Это последние записи в тетради. Они особенно торопливы. Некоторые фразы оборваны на середине. Слова не дописаны.

«Меня тревожит, что приказ об эвакуации придет с запозданием. По-видимому, мы здесь не представляем себе, какая, мягко говоря, неразбериха дарит сейчас в Берлине. Обо мне и о моем объекте могут просто забыть.

Если бы удалось задержать русских хоть бы ненадолго…

Девятьсот тринадцатый был разведчиком — так мне сказали в Маутхаузене. Если бы он сохранил мобильность! Но после срыва с линзой он находится в состоянии депрессии. К опытам будет пригоден, по мнению Бергмана, не ранее как через полторы-две недели. А в нашем распоряжении считанные дни…».

Колесников закрыл тетрадь и выпрямился. Он ощутил, что спина его закоченела, словно бы ее обдали ледяной водой… Кто-то, кроме него, был в комнате!

И почти сразу же за спиной Колесникова раздался тонкий голос:

— Так вы уже выздоровели? Я очень рад. А мне доложили, что вы не мобильны, даже не транспортабельны.

Он оглянулся. Одна из высоких белых панелей беззвучно сдвинулась в сторону. Еще одна потайная дверь!

В ее проеме — трое. Доктор. Потом какой-то мордастый, плечистый. У обоих в руках пистолеты. А между ними румяный коротышка в очках.

— Но где же Вебер? — сказал мордастый. — Я приказал Веберу доставить сюда русского.

Коротышка сделал небрежное движение рукой, отводя разговор о Вебере.

— Вы, стало быть, притворялись, симулировали? — продолжал он, благожелательно рассматривая Колесникова. — Я подозревал это, представьте. Но наш милый доктор с упорством кретина старался разубедить меня. — Он даже не взглянул на доктора. — Ну что ж! Повторяю, я рад. Мне, видите ли, нужно посоветоваться с вами по одному обоюдоважному вопросу. Но что же вы стоите? Садитесь!

Он уселся за маленький столик у окна и перекинул ногу за ногу.

— Я предложил бы вам кофе, коньяк. Но, увы, мы не располагаем временем. Разговор будет кратким. Думаю, обойдемся без переводчика? Ведь вы прекрасно понимаете все, о чем я говорю. Сужу по выражению ваших глаз. Да положите же вы на стол это пресс-папье! В нем нет никакой нужды, уверяю вас. — Он обернулся к своим спутникам: — Побудьте в библиотеке. И, пожалуйста, не беспокойтесь за меня. Мы, несомненно, поладим.

Он вытащил из кармана маленький пистолет и положил на столик перед собой.

Колесников стоял неподвижно, ничего не понимая.

Бельчке подождал, пока за Бангом и доктором закрылась дверь. Потом, добродушно улыбаясь, повернулся к Колесникову:

— Разговор, как видите, сугубо секретный — с глазу на глаз.

Неожиданно он поднял перед изумленным Колосниковым руки:

— Господин русский моряк, примите мою капитуляцию. Я сдаюсь. Прошу сообщить об этом вашему командованию!

6. Ложный выпад.

Смысл этой фразы дошел до Колесникова не сразу. С недоверием приглядываясь к коротышке в черном мундире, он не сдвинулся с места.

— Вас, вижу, интересует эта тетрадь? — сказал Бельчке. — Я, пожалуй, передам ее в ваше распоряжение, но попозже. За все полагается платить, мой друг, — прибавил он наставительно. — Итак, услуга за услугу! Вы должны связаться с командованием ваших войск, чтобы передать ему условия моей капитуляции. Я, естественно, хочу оговорить некоторые пункты, поскольку капитулирую добровольно.

— Связаться? Но как? — Первые слова, произнесенные Колесниковым.

Бельчке успокоительно помахал рукой.

— Пусть это не тревожит вас. В моем доме есть довольно мощная рация… Но сядьте, прошу вас! Мне неловко: я сижу, а вы стоите. Наш разговор все же займет минут десять-пятнадцать… Мне нужно, чтобы вы постарались меня понять!

Колесников присел на краешек стула — по-прежнему был весь напряжен. Теперь врагов разделяли письменный стол и часть комнаты. Бельчке, откинувшись на спинку стула, непринужденно поигрывал пистолетом.

Пистолет этот — вороненый бельгийский браунинг номер один, так называемый дамский, — все время притягивал внимание Колесникова. А собеседник его, будто подразнивая, поворачивал пистолет и так и этак.

— Вы заинтересовались. Очень хорошо. Почему я решил капитулировать? Отвечаю. Первая причина — формальная. Сказал бы, даже формально-юридическая. Фюрер умер. Я присягал фюреру, а не гросс-адмиралу Деницу. Следовательно… Но главное не это. — Бельчке оглянулся на дверь в библиотеку, после чего понизил голос до шепота: — Надеюсь, она прикрыта плотно. Не исключено, что Банг подслушивает. О! Вы еще не знаете этого Банга… Итак, вторая причина. Говоря доверительно, я ни в коей мере не политик. И никогда им не был. Вы могли в этом убедиться, если внимательно прочли записи в тетради. А! С удивлением взглянули на мою форму офицера СС! Но это лишь оболочка, смею вас заверить. Она не определяет моей сущности. Я штандартенфюрер СС только потому, что такое же звание было присвоено Ноллингу, в прошлом моему коллеге, ныне санитарному инспектору концентрационных лагерей рейха. Согласитесь, я уронил бы свое достоинство, если бы имел менее высокое звание, чем этот Ноллинг. В действительности же мои служебные интересы сосредоточены вокруг науки, а не политики. Я типичный ученый-одиночка, так сказать, кабинетный ум. Однако и это еще не самое главное во мне…

Он говорил с самыми убедительными и вкрадчивыми интонациями, помахивая в воздухе левой рукой (правая по-прежнему лежала на пистолете), а Колесников, уже не глядя на пистолет, неотрывно, жадно всматривался в лицо Бельчке.

Так вот он каков, этот тонкоголосый штандартенфюрер, столько дней подряд истязавший его своим лютеолом!

Лоб — очень высокий, куполообразный, в сетке частых мелких морщин. Уши — большие, оттопыренные. Голова — какая-то раздувшаяся, словно пузырь, непомерно крупная. Иссиня-черные, видимо крашеные, волосы зачесаны обдуманно с виска наверх и туго приглажены, прикрывая лысину.

Во всяком случае, ничего зловещего или отталкивающего в наружности.

С виду всего лишь коротенький толстяк лет сорока пяти или пятидесяти, беззаботный кутила, добрый малый, знаток марочных вин, а также надменных блондинок спортивного типа (обязательно выше себя ростом).

Легче представить его не в кабинете или в лаборатории, а, скажем, в ресторане, за столом, накрытым ослепительно белой, туго накрахмаленной скатертью. Веселая компания доверяет именно ему переговоры с обер-кельнером. Он внимательно и не спеша читает меню. Затем, оттопырив губы, произносит капризно: «Трю-юфли…».

Кстати, о губах. Они ярко-красные и как-то неприятно выделяются на одутловатом лице.

Встреться Колесникову этот Бельчке в обычном штатском костюме, при галстуке бабочкой и с цветком (резедой!) в петлице, он ни за что бы не подумал, что это эсэсовец в высоких чинах. Просто немецкий бюргер, делец и даже не очень преуспевающий, но неизменно жизнерадостный. Скажем, владелец магазина готового платья или аптеки: пожалуй, скорее аптеки. Да, заурядный провинциальный фармацевт!

На носу Бельчке громоздятся очень большие очки с отбрасывающими блики стеклами. Глаз за ними не видно. Это придает лицу непонятное и неприятное выражение, какое-то беспрестанно меняющееся, ускользающее. Губы улыбаются, а глаза за стеклами очков остаются, надо думать, настороженно-серьезными и встревоженными.

Так вот откуда взялось определение «лупоглазый»! В застенке Колесников, вероятно, увидел мельком эти очки. Потом он забыл о них. Но в его воображении они ассоциировались со стеклянными шарами на шестах.

Будто угадав его мысли, Бельчке сказал, улыбнувшись еще шире:

— О нет, я не злой, далеко не злой! Жизнелюб и весельчак — вот кто я! Значит, не могу быть злым, не так ли? Да, я жизнелюб, господин моряк. И это третья, самая важная причина, по которой я капитулирую. Признаюсь откровенно, люблю пожить и умею пожить. Наш Лютер сказал: «Кто не любит вина, женщин и песен, тот всю жизнь свою дурак!» И можете мне поверить, я не был дураком. Но чтобы жить по Лютеру, согласитесь, нужны деньги, и немалые! Мои научные занятия (вы не одобряете их, знаю!) давали немалые деньги. И мне было все равно, кто платит. Судьба моя сложилась так, что я родился в Германии и мне платил Гитлер. Родись я в Америке, платил бы Трумэн, только и всего.

Бельчке переменил положение ног. Тут Колесников заметил, что у собеседника все время подрагивает колено. О! Значит, он очень волнуется!

Нагнувшись, Бельчке пытливо заглянул Колесникову в глаза.

— Вы думаете, предложу вашему командованию купить мой лютеол? Нет. Хотя американцы, бесспорно, с охотой бы его купили и заплатили бы хорошие деньги. Почему же я не обращаюсь к американцам? Почему вместо этого пригласил к себе вас в качестве посредника между мною и командованием русских войск? Русские, но не американцы! Я сделал свой выбор. Скажу вам откровенно, вынужден сделать его. И для того чтобы вы смогли меня понять и поверить мне, нужно только взглянуть на карту Австрии.

Почудилось Колесникову или на самом деле после слова «карту» Бельчке начал говорить громче, чем раньше?

— Многое в моем поведении, которое, я вижу, еще кажется вам подозрительным, сразу прояснится, едва лишь взглянете на карту. Вы увидите на ней населенный пункт Терезиендорф вблизи Амштеттена, немного в стороне от магистрального шоссе. Мы с вами — в Терезиендорфе! Каждый день Банг пунктуально наносит на карту обстановку. В двадцать часов седьмого мая американские войска отстояли от Терезиендорфа на двести с чем-то километров. А ваши войска отстояли от нас на расстоянии всего ста километров, даже, по-моему, чуть ближе. Как видите, арифметика предельно проста. Двести и сто! Вдобавок американцы не спешат. Ваши двигаются намного быстрее. И они опередят американцев, будут в Терезиендорфе намного раньше. Поэтому, господин русский моряк, я и прошу вас принять мою капитуляцию!

Он снова с какой-то шутовской аффектацией воздел к потолку свои коротенькие волосатые ручки.

— Но вы мне по-прежнему не верите? Ваши последние сомнения рассеются, едва лишь бросите беглый взгляд на карту… Банг! Грюнер! Кто там!

В комнату шагнул Банг. Видно, и впрямь он все время не отходил от двери.

— Принесите-ка сюда карту, Банг! Я желаю, чтобы господин русский моряк собственными глазами увидел, на каком расстоянии от Терезиендорфа находятся русские и американцы.

И — в который уже раз — что-то непонятное в поведении немцев почудилось Колесникову. Будто на мгновение открыли и закрыли окно в ярко освещенную комнату — от оконных стекол упали отсветы, и какие-то зловещие блики пробежали по лицам Банга и Бельчке. Определенно они перемигнулись, причем с какой-то торжествующей многозначительностью!

Захлопнулась дверь за Бангом. Бельчке стремительно повернулся к Колесникову:

— А пока я хочу обсудить с вами условия капитуляции.

— Итак, — продолжал он, беспокойно вертясь на стуле и все чаще посматривая на часы, — вы радируете своему командованию о том, что я прекращаю борьбу. Более того, готов отказаться от лютеола. Не продаю, но консервирую. Запираю в сейф. Видимо, время его еще не пришло. Но оно придет, уверяю вас! Какова цена моей капитуляции? Двести тысяч! — Он поспешно добавил: — В долларах! Поверьте, я не запрашиваю с вас лишку. Именно столько дали бы мне американцы. Так что не будем торговаться… Быть может, вас интересует, как я использую эти двести тысяч долларов? Я растранжирю их. Я буду тратить их по Лютеру. Покойный отец посоветовал бы мне разводить на склоне лет цветочки. Он был известным цветоводом у нас в Тюрингии. Но я не последовал бы этому совету. Цветочки, всю жизнь цветочки! Нет, это не для меня… Теперь второе мое условие. Оно связано с моим будущим местопребыванием. Не Сибирь! Только не Сибирь. Эта страна, конечно, отпадает. Что делать с двумястами тысячами долларов в Сибири? Я предпочитаю Буэнос-Айрес. Дорога, разумеется, за ваш счет.

Прищурясь, Бельчке поставил пистолет на рукоять, некоторое время подержал в таком положении, потом положил.

— И последнее условие, второстепенное, — небрежно сказал он. — Я, видите ли, не очень уверен в этом Банге. Он исполнителен и глуп — опасное сочетание. Бог его знает, что втемяшится ему в башку. Он может вдруг арестовать меня или даже расстрелять. Поэтому нужны некоторые предосторожности против Банга. Пусть этой же ночью ваши высадятся с самолетов в Терезиендорфе. Запомнили название? Так и передайте в своей радиограмме: известный химик, можете назвать мою фамилию, начальник сверхсекретного объекта в Терезиендорфе, капитулировал и просит помощи… А! Вот и Банг с картой! — оживленно воскликнул он.

Карта с лихорадочной быстротой расстелена на столе.

— Терезиендорф, Терезиендорф! — Бельчке ткнул карандашом в кружок, обведенный тройной красной линией, вдобавок жирно подчеркнутый. — Наглядно, не правда ли? Вот вы, а вот американцы! Ваши аванпосты в Санкт-Пельтене. По прямой до нас около ста километров, даже менее ста, не так ли, Банг? От магистрального шоссе Санкт-Пельтен — Амштеттен в сторону километров шесть, я полагаю.

— Четыре, — угрюмо поправил Банг.

Колесников нагнулся над картой.

— Убедились, убедились? — Бельчке суетливо топтался подле него, чуть ли не пританцовывая от нетерпения. — Ориентир прост… Это шоссе Санкт-Пельтен — Амштеттен! Самолетам идти, держась все время за магистральное шоссе. Строго вдоль шоссе! Долетев до Амштеттена, свернуть вправо, вот здесь, миновав мост и эти пакгаузы. Важно, понимаете ли, не перепутать населенные пункты.

Он не утерпел, поправил карандашом из-за спины Колесникова прерывистую линию, опоясавшую Терезиендорф.

Разведчик продолжал молча изучать карту, запоминая названия.

Интересно, как ведут себя Банг и Бельчке за его спиной? Кивают, улыбаются с торжеством, подмигивают друг другу?

Что-то мухлюют они, чего-то определенно не договаривают — и самого важного! Но чего?

Пискливый голос не дал додумать до конца. Банг что-то негромко сказал. Бельчке ответил ему.

— Верно. Не очень вежливо с вашей стороны, но верно. Я не закончил свои испытания, и я капитулирую перед русскими…

Он рухнул на стул, оперся локтями о колени, закрыл лицо руками и застыл так — в позе отчаяния.

Колесников недоверчиво покосился на него.

Малость переигрывает, разве не так? Пережимает. Чересчур старается. Сами игрывали когда-то в клубном драмкружке, понимаем, что к чему.

Наверное, раздвинув чуточку пальцы, Бельчке с беспокойством наблюдает сейчас за ним, Колесниковым: поверил ли?

«Ну, думай же, черт! — мысленно прикрикнул на себя Колесников. — В твоем распоряжении секунды. Думай побыстрей!

Вспомни с самого начала все. Вспомни лица Банга и Бельчке, склонившиеся над принесенной картой. Блики и тени перебегали по ним! Зловещая непонятная мимика!

Ну а жесты? Вспомни жесты Банга и Бельчке!

Зачем, спрашивается, Бельчке высунулся из-за его, Колесникова, спины и что-то торопливо подправил карандашом на карте? Что он там подправил?

Дорисовал кружочек, которым обведен на карте Терезиендорф. Почему? Красная линия была прерывистой в одном месте. Почему она была прерывистой?..».

И вдруг Колесников понял!

Терезиендорф! Название на карте! Подвох в этом названии!

Бельчке, педант и аккуратист, машинально дорисовал прерывистую линию. А прерывистой она была потому, что все на карте пришлось исправлять второпях. Название Терезиендорф было обведено кружочком всего несколько минут назад — специально для него, Колесникова.

Это был ложный выпад, применяющийся в фехтовании. Бельчке отводил глаза. Он дал неверный адрес.

Зачем?

Эсэсовцы, помогая Колесникову одеваться, толковали что-то о том, что путь на Амштеттен забит. По магистральному шоссе сплошным потоком двигаются отходящие колонны войск и тыловые службы. Но при этом соблюдается строгая очередность. Вероятно, колонне машин Бельчке назначено выйти на магистральное шоссе проселками не раньше утра. Бельчке боится бомбежки. Отводя удар от себя, точнее, перенацеливая его, он, кроме того, выигрывает несколько часов на сборы.

В его положении это имеет значение.

Как возникла у него эта мысль? Экспромтом? Едва лишь увидел Колесникова в своем кабинете? Возможно. Хотя в тетради, в последней записи, есть, кажется, несколько слов о том, что подопытный девятьсот тринадцатый — разведчик, и это очень важно.

Так или иначе, хитрость разгадана. Не получился эффектный ложный выпад! Бельчке не удастся дезинформировать наше командование, направить его по ложному следу!

Но если мы не в Терезиендорфе, то где же мы?

Стиснув зубы, Колесников напряг память. Карта! Вспомни, как выглядела карта!

Это отняло у него столько сил, стоило ему такого невероятного нервного напряжения, что он едва не застонал.

И все же карта во всех подробностях возникла наконец перед его умственным взором.

В левом углу карты (а не в правом, где находится Терезиендорф) что-то белело. Как будто бы там остались следы подчистки. Да, точно! В этом месте с поспешностью стирали резинкой, даже, по-видимому, счищали лезвием бритвы красный кружок, которым был обведен какой-то населенный пункт.

«Ну же, название этого населенного пункта! Ахтунг?.. Афер?..

Ашен! Так и есть! Я — в Ашене! Мне указали пункт, который находится в диаметрально противоположной стороне, не влево, а вправо от шоссе (если двигаться от Санкт-Пельтена), но примерно на таком же расстоянии, что и Ашен».

И вот вся вражеская стратегия как на ладони!

Бельчке провел руками по лицу. На пухлых губах его опять играет та же приветливая, доброжелательная улыбка.

— Вы убедились?

— Да, я убедился, — сказал Колесников.

— Не будем же медлить! Вы, конечно, имеете свой шифр или радиопароль?

— Имею.

— В какое время выходят на связь ваши штабные радисты?

— Днем через каждые четыре часа. Ночью каждый час.

— И долго ждут связи с вами?

— В течение пятнадцати минут.

— Сейчас без семи минут три.

— Да, пора.

— В таком случае… Банг! Сопроводите нашего гостя к рации!

7. Стучись в плотно закрытую дверь!

Колесников ожидал, что его поведут к трапу и куда-то вниз. Но Банг толкнул одну из белых панелей в стене, она мягко подалась и ушла внутрь. Ого! Сколько здесь потайных дверей!

— Прошу! — сказал Банг и пропустил «нашего гостя» первым.

Перед Колосниковым был коридор, и довольно длинный. Вереница плафонов протянулась под потолком. Лампочки почему-то горели вполнакала.

Быстро пройдя по коридору, Банг и Колесников очутились в тесной комнате, где помещалась радиорубка. Радист, белобрысый юнец с воспаленными красными веками, видимо, хронически недосыпающий, вскочил с табуретки. Он с удивлением взглянул на Колесникова.

А тот внимательно рассматривал рацию.

Почти такой же переносной приемо-передающей аппаратурой пользовались разведчики, только здесь ящик был побольше. Как обычно, стояли под столом сухие элементы: три батареи накала и одна для питания — анодная.

Колесников вспомнил о шифрах-роликах, из-за которых его заклинило когда-то в бомболюке ДБ-3. Эх, как кстати был бы такой ролик сейчас!

Ну что ж! Придется воспользоваться запасной линией связи — передавать кодом по радио.

Колесников потянулся к ключу.

Банг придержал его за руку.

— На ключе наш радист! — строго сказал он. — Будете диктовать текст. Запомнили то, что сказал штандартенфюрер? Или, может быть, записать его слова на бумаге?

— Не надо. Я запомнил.

Радист снова надел наушники и занял свое место у рации.

— Какой ваш шифр? — бросил он, не оборачиваясь.

— «ЮКШС», — торопливо подсказал, становясь за его спиной. Колесников.

— На какой волне?

— На волне 2750.

Радист застучал ключом. Работал он, несмотря на свой сонный вид, отлично — четко и быстро.

Наши радисты, несомненно, сразу же распознают, что почерк не Колесникова. Но это еще не так страшно.

В штабе флотилии было подразделение радистов, которые следили в эфире за разведчиками, находившимися на задании. Даже если предполагалось, что разведчик погиб, с ним продолжали в течение определенного времени выходить на связь. Были возможны варианты. Разведчик сам, в силу неблагоприятно сложившихся обстоятельств, мог вывести из строя свою рацию. Впоследствии обстоятельства изменились, он сумел собрать новую, раздобыв к ней детали, и снова вышел в эфир. Наконец, он мог быть ранен, лишен возможности работать на ключе, ему пришлось обучить товарища…

Так что незнакомый почерк — полбеды! Тревожит другое. Ведь его, Колесникова, наверное, посчитали погибшим при высадке десанта. С того дня прошло более полутора месяцев. Код могли за это время изменить.

Но попробуем рискнем!

— Сигнал перехода на прием? — буркнул радист.

— КФС.

Радист несколько раз отстучал ключом три эти буквы.

— Какие позывные ожидать?

— ФЛК.

Стук ключом прекратился. Радист слушает. Ждет…

Напряжение в радиорубке нарастает. Банг нервно перекатывает во рту сигарету, не замечая, что она потухла. Вошел Бельчке на цыпочках, спросил взглядом: «Ну как?» Банг досадливо дернул плечом.

А Колесников поспешил отвернуться, чтобы по выражению его лица Бельчке не догадался о том, что он чувствовал.

Он чувствовал радость — огромнейшую!

Через несколько минут он свяжется наконец со своими! Пусть через посредство этого вихрастого белобрысого фрица, тем хуже для фрицев! Радист, за спиной которого он стоит, всего лишь одна из деталей рации, в данном случае рычаг, прикрепленный к ключу.

«Ну где же этот отзыв — „ФЛК“? Как только белобрысый примет „ФЛК“, я начну диктовать ему цифирь. Бельчке и Банг, конечно, знают, что код состоит из четырехзначных цифр. Каждое такое сочетание может обозначать слово или целую фразу. Буду на всякий случай перебивать сообщение какой-нибудь чепухой. Чтобы помешать этому, нужно знать код кода, то есть в каких именно местах чепуха прерывается и в каких возобновляется.

Хотя эта перестраховка вряд ли понадобится. Фрицы и так ни черта не поймут. Кое-что начнут понимать лишь тогда, когда на головы им посыплются бомбы или станут прыгать наши парашютисты. Ведь господин профессор заказывал как раз парашютистов, только в населенный пункт Терезиендорф, а не в Ашен!..».

Радист возобновил вызов.

«ЮКШС», «ЮКШС»… — монотонно стучит он, пробиваясь шифром-паролем Колесникова через эфир к радистам Дунайской флотилии.

Потом несколько раз вопросительное «КФС» — и молчание. Пять минут длится вызов, три минуты — молчание. Похоже, будто стучат в дверь. Постучат немного и стоят, прислушиваясь. Нет, за плотно закрытой дверью не отзывается никто.

Бант посмотрел на часы:

— Пятнадцать минут прошли. Русские не отвечают. Вы дали неправильный шифр!

Насупясь, он положил руку на кобуру своего пистолета.

— Я дал правильный шифр, — спокойно ответил Колесников. — «ЮКШС» — это и есть мой шифр. Но, вероятно, он устарел. Я был в отсутствии слишком долго.

— Ваши предложения? Что делать? — Это Бельчке, нервно.

Колесников задумался, потирая лоб. Что делать, если за давностью времени код изменен, а на старый шифр-пароль радисты не отвечают, опасаясь ловушки?

— Думайте! Ну! Думайте поскорее! — Это Банг.

Колесников поморщился.

— Только не подгонять, не торопить! Вы не даете мне сосредоточиться!

— Тише, Банг! Вы не даете ему сосредоточиться! — Это Бельчке.

«Стало быть, с кодом осечка! Выйдя в эфир, мы неожиданно наткнулись на преграду. Преодолима ли она? Как все же прорваться через эфир к своим, хотя бы на пять минут?».

Напряжение (и духота) в радиорубке все возрастает. На куполообразном лбу Бельчке выступили росинки пота, он вынужден расстегнуть воротник мундира. Банг с раздражением выплюнул на пол потухшую изжеванную сигарету, вытащил из портсигара другую…

Он не успел закурить. Колесников радостно крикнул:

— Морской код! Ну конечно, морской код! Есть он у вас?

— Банг! Есть у нас этот код?!

— Должен быть.

Радист и Банг заметались по комнате, ища свод кодовых сигналов, которые применяются обычно на кораблях.

«Пожалуй, это выход, — лихорадочно думал Колесников. — Для того чтобы рассеять сомнения наших радистов, я назову им не только свой старый шифр, но и кличку, под которой меня знают в разведотделе. Надеюсь, после этого они поверят. Должны поверить!

Но что произойдет в радиорубке, когда белобрысый дойдет до слова «Терезиендорф»? Тут не мешкать! Наклониться и перехватить ключ из-под его руки! Надеюсь я успею это сделать. Отстучу не «Терезиендорф», но «Ашен», прежде чем Банг вытащит пистолет из кобуры. У Бельчке пистолета нет. Кобура расстегнута, но пуста…».

Подняв облако пыли, шлепнулись на стол два увесистых тома.

— Теперь вы станете мне помогать! — Колесников ткнул пальцем в Банга. — Ищите соответствующие кодовые обозначения в первом томе! Вы, — радисту, — во втором! Я записываю… Карандаш! Бумагу! — Он, не глядя, протянул руку к Бельчке: — А вы будете диктовать текст. Как там у вас? «Обнаружен сверхсекретный объект, его начальник…» Да поживее! До четырех часов осталось только двадцать две минуты!

Четыре часа восемь минут. Напряжение в радиорубке достигло предела.

«Та-та-та-та! Та!» Радист монотонно стучит и при этом, как дятел, кивает в такт вихрастой головой.

Держа листок, вырванный из блокнота Бельчке, Колесников диктует цифровые сочетания вызова. Они означают:

«Морским кодом передаю донесение. Я — „ЮКШС“. Моя кличка — Тезка. Я не погиб под Эстергомом. Передаю морским кодом…».

Сбоку Банг заглядывает в листок, проверяет — он по-прежнему недоверчиво настроен.

А Бельчке на пороге комнаты изнемогает от духоты и волнения — то и дело ему приходится отирать пот со лба.

И вдруг дятел-радист так резко вскинул голову, что едва не задел Колесникова.

— Отвечают! Дали свой отзыв!

Бельчке заулыбался и расстегнул еще несколько пуговиц на мундире. Банг прохрипел какое-то одобрение.

— «Я — „ФЛК“, — повторил радист. — Они передают: „Я — „ФЛК“. Слушаю вас. Тезка. Прием, прием!“.

Ф-фу! Наконец-то прорвался к своим!

Совладав с дыханием. Колесников продолжал диктовать:

— «Обнаружен сверхсекретный военный объект. Начальник его готов сдаться нашим войскам, но на известных условиях. Передаю эти условия. Двести тысяч долларов единовременно за отказ от разработки важного военного изобретения. Гарантия свободного выезда за пределы…».

А пока негромким голосом, размеренно и очень спокойно Колесников произносит одно цифровое сочетание за другим, он ведет еще и напряженный беззвучный разговор с Бельчке:

«В лазарете мне иначе рисовался этот бой. Я считал: будет схватка врукопашную. Но мы с тобой только хитрим друг с другом. И ты не совладал со мной, Бельчке!

Подвергаясь воздействию твоего лютеола на протяжении пяти (или шести?) дней, я все же смог разгадать уловку с Терезиендорфом. И я (а не Банг и не этот белобрысый радист) вспомнил о морском коде.

Значит, рассудок мой уцелел — наперекор тебе, Бельчке! Да, да! Уцелел, выстоял, как ты ни старался расшатать его там, в саду!

Вы с Бангом торжествуете, я вижу. Напрасно! Он не торопясь выбирает сигарету в портсигаре, а ты все еще улыбаешься? Ну-ну! Единым махом я сотру эту улыбку с твоей вероломной жирной хари!

Внимание! Приблизился к самому ответственному месту донесения…».

Колесников продолжал диктовать — по-прежнему без пауз и очень спокойно:

— «…Держась шоссе Санкт-Пельтен — Амштеттен. Затем, пролетев город Штернбург, самолетам круто отвернуть от шоссе влево на…».

Радист по инерции отстучал «влево на», оборвал свой стук и с недоумением оглянулся. Надо же отстучать не «влево», а «вправо»!

Но Колесников был наготове. Он с силой надавил на плечо радиста, точнее, сжал пальцами нерв в плече (прием джоу-до).

Белобрысый ойкнул, правая рука его повисла, как парализованная. От боли он скорчился на своей табуретке. А Колесников, перегнувшись через него, уже торопливо отстукивал на ключе: «Ашен! Ашен! Курс на Ашен!».

— Он повредил мне руку! Он нас предал! Другое сочетание цифр! Не Терезиендорф! Короче, гораздо короче! О! Я понял! Это — «Ашен»! Он передал своим: «Ашен»!

Брызгая слюной, как разозленная жаба, Бельчке с багровым перекошенным лицом оттаскивал Колесникова от аппарата. Сзади Банг, чертыхаясь, рвал из кобуры застрявший пистолет.

Колесников воспользовался этим секундным замешательством. Присев и быстро выпрямившись, ударил Банга снизу затылком в лицо, стряхнул с себя Бельчке и выскочил из радиорубки в коридор.

Он одолел его в три или четыре прыжка. Плафоны под потолком слились в одну светящуюся полосу — будто молния расколола небо над головой.

Колесников очутился в кабинете.

Ага! Так он и думал! Профессор проявил рассеянность, как положено профессорам. Маленький браунинг по-прежнему на столике у окна.

С жадностью Колесников схватил оружие, оглянулся.

В дверях показался Бельчке. Из-за спины шефа выглянул Банг.

Разведчик выстрелил в них несколько раз, почти не целясь.

Банг успел отклониться.

Цепляясь за дверь, Бельчке начал медленно оседать на пол. Выражение лица его при этом было удивленным.

С письменного стола посыпались на пол разноцветные, остро отточенные карандаши. Следом за карандашами свалился и Гитлер, обалдело застывший на снимке со своей косой прядью и начальственно выпученными глазами.

Но где же здесь выход?

Потайная дверь, которая вела через библиотеку к трапу, вероятно, захлопнулась сама собой. А отсюда, изнутри, она выглядит как панель в стене. Все панели в этом кабинете выглядят одинаково — высокие, белые.

Выстрелы как удары бича!

Колесников инстинктивно присел, обернулся, дал два ответных выстрела.

Потом он с ожесточением рванул на себя панель, ту, что была поближе, за ней другую, третью. Что за бред! Куда запропастилась эта чертова потайная дверь? Вместо нее лишь дверцы шкафов.

Всюду натыкаешься лишь на узкие, высокие настенные шкафы. В них стоят какие-то баллоны, окрашенные в желтый цвет.

Опять хлопанье бича за спиной!

Прячась за лежащим на пороге шефом, Банг возобновил стрельбу.

Колесников ощутил, как горячий ветер опахнул его макушку.

Он не услышал очередного выстрела. В лицо ударил запах резеды!

По одному из желтых баллонов поползла, все удлиняясь, трещина.

В баллон с газом попала пуля!

Рядом пронзительно завизжали. Промелькнул, нелепо размахивая руками, радист, ударился с разгона в стену напротив, распахнул потайную дверь, исчез. Ругаясь и отчаянно кашляя, Банг проволок под мышки Бельчке через кабинет. Все словно бы забыли про Колесникова.

Кто-то споткнулся на трапе. Крик! Оглушительный лязг железных ступенек!..

Резедой пахнет все сильнее!

В доме потух свет.

Ощупью Колесников добрался до потайной двери, открыл ее, миновал библиотеку и спустился по трапу.

Ядовитый газ опередил его. В доме хлопали двери. Вокруг раздавались вопли, ругань, истерический хохот. В панике люди натыкались друг на друга. Кто-то упал. Колесников успел перешагнуть через него, но бегущие сзади прошли по человеку, топча его сапогами.

Словно бы гигантский смерч поднял дом над землей, завертел его вокруг оси и поволок куда-то в прорву.

С толпой эсэсовцев Колесникова вышвырнуло из дома во двор.

Небо на востоке светлело. Звезды почти уже не были видны.

С надсадным воем разворачивались во дворе машины. «Опель-капитан» застрял боком в воротах. Эсэсовцы сгрудились вокруг него, пытаясь убрать с дороги. Наконец грузовик, ударив с ходу «опель», протолкнул его в ворота.

Колесников отделился от толпы и начал подниматься по склону. Уйти от лютеола! Как всякий отравляющий газ, он стелется понизу.

Интересно, как отнеслись в штабе к его донесению? Радисты, как положено, немедленно доложили об этом начальству. Теперь все зависит от того, поверят ли ему, Колесникову?

В штаб, надо думать, уже вызван батя. Вопрос перед ним поставлен ребром: ручаешься ли ты за достоверность донесения, переданного твоим разведчиком из вражеского тыла?

Что он ответит на это?

Помолчав — ведь он человек неторопливый, на редкость обстоятельный, — батя, наверное, ответит так:

«По сути донесения сказать ничего не могу. Но за своего разведчика ручаюсь головой! Колесников воюет рядом со мной три года. И он надежен. Можете быть уверены: ни при каких обстоятельствах не подведет!».

Хорошо, если бы он сказал так!

Ну, долг разведчика, во всяком случае, выполнен. Важное донесение передано в штаб…

Колесников брел по гребню холма, спотыкаясь о кочки. Глаза его были закрыты — так он устал.

Багровое одутловатое лицо Бельчке все время прыгало перед глазами. Какое странное выражение было на этом лице! Наверное, Бельчке очень удивился, когда понял, что убит.

А как кстати оказался этот маленький браунинг, столько времени без всякого разумного применения пролежавший на столике у окна!

Но о браунинге Колесников думал, уже засыпая. Он споткнулся еще раз, потом, не в силах бороться с усталостью, медленно опустился на траву.

Он еще слышал, как неподалеку от него что-то завозилось, заскрипело, закашляло. Потом женский голос произнес очень отчетливо:

«…на всем пространстве Остмарка от Гроссзигхартса до Эйзенкаппеля… будет безоблачной. Ветер…».

То передавали погоду на сегодня. Вероятно, на дороге внизу стоял столб с репродуктором.

Откуда-то сильно тянуло сыростью — поблизости, наверное, было озеро или протекала река.

Если бы за Колосниковым послали погоню, она настигла бы его тут, в трехстах шагах от дома. Но погони не было. По-видимому, его посчитали погибшим…

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ.

1. Страх на дорогах «третьего рейха».

Колесникова охватило тягостное оцепенение. Он все слышал, все понимал, но, хоть убей, не мог пошевельнуть ни рукой, ни ногой.

Из этого состояния его не вывел даже грохот взрыва. Над лесом поднялся столб дыма, и клубы его стали медленно оседать. Вилла, где производились опыты, подорвана. Вероятно, все было подготовлено к взрыву заранее. Оставалось лишь включить рубильник.

Колесников пролежал ничком около получаса; во всяком случае, не более сорока пяти минут. Потом открыл глаза и сел.

Солнце уже вставало из-за деревьев.

Но почему не слышно птиц, которые встречают рассвет ликующим пением?

Снизу, со стороны дороги, вместо беспечного щебета и длинных виртуозных трелей доносились гудки, рев моторов, визг тормозов, брань, шорох колес.

Колесников раздвинул высокую траву. Внизу валом валит толпа.

Странно видеть немецких солдат, обычно щеголявших своей выправкой, бредущих толпой, врассыпную. То и дело приходится сторониться — обгоняют мотоциклы, грузовики, легковые машины. Асфальта почти не видно. По дороге, образуя завихрения у остановившихся машин, катит взбаламученный людской поток.

На миг Колесникову представилось, что стены сада не выдержали напора лютеола изнутри, и вот, вырвавшись на свободу, ядовитый газ беснуется на дорогах Австрии!

Но то было уже последнее наваждение сада. Колесников опомнился. Не лютеол, нет! При чем тут лютеол? Это же крушение прославленного гитлеровского вермахта!

Страх бушует на дорогах Австрии. Но это не страх, сфабрикованный из резеды и чего-то там еще с добавлением каких-то омерзительных химических примесей. Это естественный страх перед возмездием — перед надвигающейся Советской Армией!

Колесников стряхнул с себя оцепенение и встал.

Между деревьями, по ту сторону дороги, взблескивала река. Она текла почти строго на север. Гитлеровцы двигались в том же направлении.

А вот и серо-желтая дощечка указателя! На ней написано: «Река Ибс».

Помнится, Ибс впадает в Дунай? А параллельно Дунаю проходит главная шоссейная магистраль Санкт-Пельтен — Амштеттен. Орда беглецов, вероятно, стремится выйти поскорее на главную магистраль.

Туда же нужно и Колесникову. Только он, добравшись до шоссе, не повернет с общим людским потоком к Амштеттену, а пойдет в противоположном направлении, к Санкт-Пельтену, навстречу своим.

Колесников по-прежнему медленно брел по гребню холма, пошатываясь от слабости, иногда придерживаясь за стволы деревьев.

Солнце все выше поднималось над горизонтом.

Дорога петляла внизу. На крутых, почти под прямым углом, поворотах ее заботливо выложили кирпичом, чтобы легче было тормозить.

Австрия, одна из самых красивых стран в Европе, поворачивалась перед Колесниковым то анфас, то в профиль, охорашиваясь, сбрызнутая утренней росой.

Синоптики на этот раз не подвели. День обещал быть великолепным.

Приветливые, неправдоподобно уютные, почти пряничные домики выглядывали из-за кустов жимолости и шиповника. Колокольни церквей нацеливались, как зенитки, в самое небо. По склонам торчали столбы проволочной изгороди. Да нет, какая там изгородь! Это же шесты для хмеля и виноградных лоз!

Порой возникали на пути изумрудно-зеленые полянки, и обязательно с каким-нибудь мемориальным камнем — австрийцы, надо думать, очень любили это сочетание: исторических воспоминаний и приятного, радующего глаз пейзажа.

Остановиться бы на такой полянке, лечь, вытянуться! Все равно через несколько часов здесь будут наши.

Но Колесникову не терпелось поскорее увидеть их.

Как ни медленно он шел, поток машин и пешеходов внизу двигался еще медленнее. То и дело возникали пробки.

Среди солдат попадались и гражданские. Некоторые понукали лошадей, впряженных в одноколки, которые были доверху нагружены чемоданами, рюкзаками, кастрюлями. Другие катили свой скарб в детских колясках.

Наконец Колесников увидел впереди магистральное шоссе, по которому, так же как и по проселочным дорогам, текла толпа беженцев и солдат.

Он спустился по склону холма. Никто не обратил на него внимания. Ведь он был в цивильном, в старом пиджаке и брюках, которые ночью напялили на него эсэсовцы.

Сзади резко засигналили машины. С поспешностью уступая им дорогу, несколько солдат шарахнулись в сторону и повалились в кювет вместе с Колесниковым. Когда он поднялся, то увидел, что, едва не давя пешеходов колесами, движется мимо колонна грузовых машин.

Строго соблюдая интервал, проходили перед Колесниковым грузовики с эсэсовцами. Солдаты в черном сидели на высоких кожаных сиденьях совершенно неподвижно, будто окаменев, держа автоматы между ног. На рукавах белели череп и скрещенные кости.

Полет Валькирий? Нет, бегство Валькирий! Черные Валькирии драпали с поля боя.

Что это?! Из кабины одной из машин выглянуло мрачное лицо Банга!

А Колесников-то думал, что «мертвоголовые» намного опередили его. Но ведь он шел от дома напрямик, по холмам. А здесь дорога вьется серпантином. Кроме того, «мертвоголовых» задерживали постоянно возникавшие пробки.

И вдруг Колесников увидел Бельчке!

Тот сидел почему-то не в кабине, а в кузове, в ногах у эсэсовцев, скрючившись, как недоносок в банке. Голова его — без фуражки — мерно покачивалась над бортом машины. На плечах желтело что-то — кажется, цивильный макинтош. Шея была толсто обмотана бинтами.

Как! Бельчке жив?!

Колесников стоял в кювете, оцепенев.

Колонна эсэсовских машин с Бельчке промчалась мимо, как вереница призраков.

Так Бельчке жив! А он, Колесников, был уверен, что тот убит. Нет, он не убит — только ранен!

Значит, дело не сделано?

Колесников нащупал в кармане маленький браунинг, который машинально сунул туда, сбегая по трапу из кабинета Бельчке. Остались ли в обойме еще патроны? Он вытряхнул их на ладонь. Два! Очень хорошо. Значит, обе пули в Бельчке, обе — для надежности, и с самого близкого расстояния!

Выйдя на шоссе, Колесников повернул не к Санкт-Пельтену, а к Амштеттену, то есть включился в общий людской поток.

Да, он надеялся догнать Бельчке! Шансов было очень мало, он понимал это. Может быть, один шанс из тысячи или даже десяти тысяч. И все-таки он не имел права пренебречь им, этим шансом.

Мог же спустить скат на машине, в которой ехал Бельчке! Вот и задержка! А самолеты? Могли же налететь наши самолеты и разбомбить шоссе впереди?

Однако больше всего Колесников рассчитывал на заторы-пробки, неизбежные при таком паническом отступлении. На магистральном шоссе, запруженном людьми и машинами до отказа, заторов-пробок должно быть еще больше, чем на проселочной дороге.

Он шагал, сильно подавшись вперед, будто падая с каждым шагом.

Губы его шевелились беззвучно. Он подгонял себя:

«Давай иди! Догоняй! Проворонил Бельчке в доме, промазал в него с нескольких шагов, стыд какой, теперь догоняй!

Слышишь, как воют машины, пробивая себе дорогу через толщу пешеходов? Идут впритык, сгрудились, будто стадо баранов. Два-три достаточно плотных затора на шоссе — и ты настигнешь Бельчке.

А там уж проще простого. Согнувшись, пряча лицо, протиснись через толпу, подойди к Бельчке вплотную и вбей в него две свои заветные пули. А потом — пропадай все!».

Сердце билось как-то беспорядочно: то слабо, то сильно — рывками. В ноги иногда вступала странная слабость, и он очень боялся упасть. Упадешь — не встанешь, растопчут!

Снова и снова он поднимал свое сердце в галоп. Беспощадно пришпоривал его и бил хлыстом. Вперед! Вперед!

«Обгоняй их, обгоняй! — приказывал он себе. — Постарайся обойти вон ту группу солдат, обвешанных фляжками и ранцами. Так! Впереди тарахтит какая-то двуколка, покрытая брезентом, уцепись за ее борт, передохни немного!

Передохнул? Обгони и двуколку!».

Он настойчиво пробивался сквозь толпу, расталкивал ее локтями, пытаясь выиграть еще сто-двести метров, чтобы находиться поближе к Бельчке на случай пробки-затора.

Какой-то солдат, круглолицый, еще совсем молодой, заглянул Колесникову в лицо.

— Ты-то куда торопишься, старик? — удивленно сказал он. — Русские не сделают тебе ничего. Такие, как ты, не нужны. Им нужны молодые и здоровые, как я, чтобы работать на них в Сибири.

Колесников дико посмотрел на солдата. Старик? Кто это — старик?

Сзади неодобрительно сказали:

— Что ты пристаешь к нему? Он идет, потому что на стенах повсюду намалевано: «Зигодер Зибириен!»[6] Он просто дисциплинированный немец.

Кто-то из гражданских добавил, вздохнув:

— Надо было бы тебе получше защищать его! Не пускать русских в Австрию.

Солдат пожал плечами.

— Что делать? Мы старались. Но эти русские прут, как паровой каток, как лава, которая выплеснулась из вулкана.

Он протянул Колесникову свою флягу.

— Хлебни! Тебе станет полегче.

Но Колесников молча, с омерзением оттолкнул его руку, и сконфуженный солдат отстал, замешался в толпе.

Настроение у всех было взвинченное.

Когда шофер пятнистого, видимо штабного, «мерседес-бенца» требовательно засигналил, пытаясь пробиться, из толпы заорало несколько голосов:

— Не гуди, проклятая свинья! Не дергай нам нервы!

Из окошка выглянуло толстое бледное лило. К удивлению Колесникова, шофер перестал сигналить.

Колесников миновал группу офицеров, которые, выйдя из легковой машины, озабоченно склонились над картой. Обрывки разговора:

— А если проселочными дорогами? Успеем ли?.. Американцы Паттона…

Поспешно садясь в машину, один из офицеров добавил несколько слов. Из них можно было вонять, что гитлеровцы спешат навстречу войскам генерала Паттона, которые двигаются с запада.

То, что видел Колесников на шоссе, не было уже хваленым вермахтом, гитлеровской армией. То был сброд, толпа, стадо, охваченное паникой. Забыты были мечты о мировом господстве. Вчерашние завоеватели, превратившись в беглецов, мечтали лишь о том, чтобы как можно дальше уйти на запад и со вздохом облегчения поднять руки у американских аванпостов.

С каждой минутой шаги гитлеровцев убыстрялись. Размеренная солдатская поступь мало-помалу переходила в беспорядочный бег.

Тяжело переваливаясь, ползли танки, обвешанные солдатами со всех сторон. Их обгоняли набитые людьми грузовые и легковые машины. Рысцой трусили по обочинам пехотинцы, иногда останавливаясь и выбрасывая лишние вещи из своих рюкзаков.

В кюветах валялись котелки, шинели, накидки, чемоданы, фляжки, солдатские каски, автоматы, патронные ленты к пулеметам, консервные банки, одеяла. Все чаще попадались винтовки, воткнутые штыками в землю. Такое Колесников видел лишь на старых пожелтевших плакатах времен первой мировой войны. И вот он воочию видит винтовки в земле! Это — земля «третьего рейха»! Винтовки даже колеблются еще, будто от дуновения ветра.

Но вскоре он забыл об этом. Все, что видел на шоссе, как бы скользило поверх его сознания. Одна-единственная мысль владела им, поддерживала на ногах, вела вперед.

Формула страха останется недописанной! Сегодня Бельчке умрет!

Будто связанный с ним длинным буксирным концом, Колесников продолжал продвигаться все дальше по шоссе. Ноги его одеревенели, мучительная боль пронизывала суставы.

Город Амштеттен возник на пути. Крутые узкие улицы и площадь со статуей богоматери у фонтана сплошь забиты немецкими солдатами и офицерами. Колесников увидел двух бледных генералов, которые жались рядышком в подворотне. Видно, ждут не дождутся, пока шофер кончит копаться в моторе. Ну и вид! Козырьки генеральских фуражек надвинуты на глаза. Плечи подняты и вздрагивают, точно на дворе январь, а не май и вокруг черные руины Сталинграда, а не домики Амштеттена, которые в целости и сохранности простояли до самого конца войны.

Грузовиков Банга не видно. Может быть, профессора ожидала в Амштеттене легковая машина и он пересел в нее? Но здравый смысл подсказывал, что это не так. Бельчке — трус. Он слишком напуган» чтобы расстаться со своими черномундирниками. Где грузовики Банга, там и Бельчке.

Колесников прошел город без помех. Никто на улицах не остановил его, никто не заговорил с ним. Все были слишком поглощены своими делами. На Колесникове словно бы надета шапка-невидимка, которую он между делом похитил в заколдованном саду.

Но он так хотел догнать Бельчке, что даже на имел времени насладиться сознанием своей почти неправдоподобной, фантастической неуязвимости.

Примерно через четверть часа после того, как был пройден Амштеттен, сзади раздались тупые удары.

Ага! Бомбят Амштеттен!

Солдатня кинулась по кюветам. Но звуки взрывов не приближались, а, наоборот, удалялись. Эх, жаль! Нужно было бы пробомбить все впереди, чтобы остановить отступающие колонны.

Колесников не мог знать, что за ним на расстоянии нескольких десятков километров двигается наша авангардная часть, оказавшаяся, подобно ему, в одиночестве среди поспешно отступающих гитлеровских войск. Это был уже известный читателю дивизион самоходных орудий гвардии майора Васильева — из той же гвардейской дивизии, батальон которой, высаженный моряками-дунайцами у основания Имперского моста, овладел этим мостом за два дня до падения Вены.

Гвардии майор Васильев, как острие копья, проник в глубь немецкого тыла и, громыхая гусеницами, на полной скорости продолжал мчаться вперед, кроша и сметая все на своем пути.

2. «Бей, бог войны!».

Штурм Амштеттена.

(Продолжение письма бывшего командира отдельного гвардейского дивизиона самоходных орудий бывшему командиру отряда разведки).

«…восстанавливая согласно Вашей просьбе подробности этого удивительного дня, продолжаю его описание с того момента, когда мой дивизион в недоумении остановился на шоссе Санкт-Пельтен — Амштеттен, в нескольких километрах от Амштеттена.

Наши самолеты продолжали виться роем над городом. Доносились тупые удары взрывов.

Прорываться через город нужно было во что бы то ни стало, и быстрее. Решение созрело: воспользовавшись действиями нашей авиации, штурмовать Амштеттен!

Выпрямившись в люке своего танка, я подал команду.

С остатками боеприпасов и с неполными баками горючего мои танкисты и артиллеристы, как львы, бросились на город!

Само собой разумеется, нашим наиболее надежным союзником был моральный фактор — уверенность в близкой победе. У гитлеровцев же, наоборот, было сознание неминуемого и очень близкого поражения, а отсюда, понятно, и паника.

За время войны я участвовал во многих боях, которые теперь даже и не смогу перечислить. Но то, что я увидел в Амштеттене, не идет ни в какое сравнение с виденным мною до сих пор. А ведь многие военные специалисты на западе считали, что немецкая армия не подвержена панике. В Амштеттене, однако, я увидел панику, если можно так выразиться, в классическом ее воплощении.

Давя гусеницами машины, повозки и пушки, расстреливая сопротивлявшихся гитлеровских солдат и офицеров, мы ворвались на восточную окраину Амштеттена.

Наша авиация, сделав несколько заходов и сбросив свой груз на город, продолжала кружить над ним и обстреливать улицы из пулеметов.

Ей удалось поджечь много машин с боеприпасами. Боеприпасы стали рваться и косить вражеских солдат, которыми был буквально забит город. Вокруг стоял сплошной гул.

Некоторое время мой дивизион не мог пробиться в центр Амштеттена через скопление людей и техники. Готовя город к обороне, гитлеровское командование воздвигло на улицах баррикады (стены из бутового камня), оставив между ними только узкие проходы. Стоило какой-нибудь машине застрять в этом проходе, как все движение останавливалось.

Немцы сами себе устроили ловушку. Еще до нашего появления гитлеровские войска большими массами подходили к городу, но пройти через город было очень трудно, и поэтому они непрерывно накапливались в нем. Мы подоспели как раз в тот момент, когда наша авиация пробомбила их, и по мере сил довершили панику. Думаю, что в то время в Амштеттене находилось несколько тысяч немецких солдат и офицеров.

С великим трудом мы пробились к центру города. Гитлеровские солдаты и офицеры были в полной растерянности. Я заметил там даже двух или трех генералов, которые могли бы взять в свои руки управление войсками и организовать хоть какое-нибудь сопротивление. Но, видно, генералы проявили абсолютное безразличие ко всему.

Это поразило моих артиллеристов и танкистов. Прошло всего около трех часов, как мы побывали в Мельке, а между тем разница в реакции гитлеровцев была огромная.

В Мельке нас забрасывали гранатами и активно обстреливали из окон и чердаков. В центре же Амштеттена не стрелял никто. Вал паники как бы катился впереди нас, и он полностью захлестнул этот город.

Я с удивлением увидел, что мои артиллеристы и танкисты, как ни были они разгорячены, раскалены, вдруг перестали стрелять из своего личного оружия в гитлеровцев. Даже как-то трудно было это осознать. Вот перед тобой немецкий генерал, офицер или солдат. Он вооружен, но не стреляет в тебя. Просто стоит в толпе на тротуаре, как обычный пешеход, или прижимается спиной к стене дома и смотрит на проходящие советские самоходки и танки. Некоторые гитлеровцы тянут руки вверх, некоторые не тянут. Но у всех написано на лицах: «Больше не воюю!» Морально они были разоружены, а ведь нам, советским воинам, непривычно стрелять в разоруженных людей.

Прорвавшись через Амштеттен, мы уже без боя двинулись навстречу американскому танковому эскадрону, который, по словам его разведчиков, высланных вперед, остановился в городе Штернбург».

На абордаж!

(Продолжение письма).

«Американским танковым эскадроном командовал очень приветливый подполковник. Но прежде чем начать с ним разговаривать, я попросил разрешения вымыть руки. Подойдя к умывальнику, я увидел в зеркале свое лицо. Оно было почти черным от пыли, с грязевыми потеками. Белели только белки глаз. Как мог американец, одетый в чистый, безупречно выглаженный комбинезон, пригласить такого черномазого к себе в дом?

Я, признаюсь, не знал, как вести себя с американцем. Получая перед рейдом ночью задачу, я не думал о встрече с войсками союзников и в связи с этим не задал командиру дивизии ни одного вопроса, касающегося этой возможной встречи.

Подполковнику была при мне вручена радиограмма. Прочтя ее, он быстро вскинул на меня глаза, потом, видимо встревоженный, быстро жестикулируя, начал что-то объяснять переводчику. Им был солдат-американец, не то югославского, не то польского происхождения. Он коверкал русские слова и, видя, что я плохо его понимаю, очень нервничал. Наконец я понял, что с востока к Штернбургу приближаются немецкие тяжелые танки. Переводчик прибавил: «Господин подполковник выражает свое глубокое сожаление, но ничем не сможет помочь русскому офицеру, так как располагает только легкими танками». Эту-то фразу я понял, вернее, уловил ее смысл.

Тотчас же я выскочил из комнаты и бросился на улицу.

Не зря же все время ожидал, что тяжелые танки противника рано или поздно наступят мне на хвост! Все утро они шли за нами, нависали, неотвратимо настигали. И вот наконец настигли!

Дом, в котором принимал меня американский подполковник, стоял на окраине Штернбурга (если не ошибаюсь, второй или третий при въезде в город). К домам примыкал лесок. Шоссе на подъеме в город делало крутой поворот и спускалось в низинку или выемку, так что танк, вошедший туда, не мог повернуть ни влево, ни вправо.

На улице я подал команду: «Танки с тыла!» Артиллеристы и танкисты засуетились у орудий, а я побежал к повороту шоссе. За мной бросились мои телефонисты, радисты, разведчики, связные.

Я был уже у поворота шоссе, как на меня внезапно надвинулось громадное бронированное чудовище (таких я еще никогда не видал). Оно было покрыто маскировочной сетью. Я едва успел отскочить в сторону.

Но для гитлеровцев наше появление было еще более неожиданным, чем их появление для нас. Эсэсовцы (это была эсэсовская часть) не успели опомниться.

Немецкие тяжелые машины были покрыты металлическими маскировочными сетками. Миг — и мы полезли по этим сеткам, как матросы на абордаж. Не помню, подал ли я такую команду, произошло ли все стихийно, само собой, но мы повисли на сетках первых двух или трех самоходок и быстро вскарабкались по ним наверх, где с перекошенными от ужаса лицами сидел десант эсэсовцев.

На самоходках произошла короткая, но ожесточенная схватка. Эсэсовцы упрямились, не хотели сдаваться. Их били прикладами автоматов, вытаскивали из люков и сбрасывали вниз.

Механик-водитель первой самоходки не успел закрыть люк. Его вытащили наружу за шиворот, остановив тем самым головную самоходку. На очень узком, как я уже писал, участке шоссе, вдобавок углубленном, остальные машины не смогли ни развернуться, ни обойти свою первую самоходку.

Что же касается американцев, то едва лишь из-за домов появилась головная немецкая самоходка, как они бросились врассыпную и мгновенно очистили улицу. Ожидали (и не без основания), что сейчас на близкой дистанции грянет всесокрушающая артиллерийская дуэль, в которой преимущество — из-за превосходства брони и калибров — будет не на стороне русских.

Но повторяю: 8 мая 1945 года боевой азарт моих артиллеристов и танкистов, несмотря на их крайнее переутомление, был таков, что за какие-нибудь несколько минут они на глазах у оторопевших от удивления американцев захватили эту эсэсовскую часть, причем, что важно, без единого выстрела.

Затем плененные самоходки были подогнаны к дому, где американский подполковник только что беседовал со мной, и поставлены в общую колонну нашего гвардейского дивизиона. Тут же выстроили военнопленных. Их было 86 человек, а нас — 58! Эсэсовцы были здоровые, молодые, все как на подбор. С запозданием разобравшись в обстановке и в реальном соотношении сил, они метали глазами молнии, но это было бесполезно — слишком поздно. Молнии теперь были уже ни к чему, так как эсэсовцы стояли посреди улицы обезоруженные под дулами советских автоматов.

Я возвратился в дом, где находился подполковник. Он был изумлен и горячо поздравил меня. Видно было, что никак не ожидал подобного оборота дела.

Американские солдаты тоже были очень довольны увиденным, окружили моих артиллеристов и громко хвалили их, с воодушевлением хлопая по плечу.

Думаю, что «братание» между русскими и американскими солдатами не понравилось американскому командованию. Через несколько минут после описанного события подполковник сообщил мне, что должен отвести свой передовой отряд за реку Эннс, которая явится демаркационной линией, разделяющей Советскую Армию и американскую.

Но и мне, как вы понимаете, было не до американского подполковника.

У местных жителей я узнал, что населенный пункт Ашен отстоит от Штернбурга на расстоянии одиннадцати километров, но юго-восточнее. Попросту говоря, я, поглощенный мыслями о штурме Амштеттена, промахнул поворот к этому Ашену.

А теперь не возвращаться же! Тем более что, по словам местных жителей, неподалеку проходило рокадное шоссе, которым я мог добраться прямо до нужного мне населенного пункта.

Однако люди мои были вымотаны вконец. Ведь за несколько часов дивизион прошел с боями 83 километра.

Кроме того, наши войска еще не подошли. Вокруг было полно бродячих немцев с оружием в руках. Уже не говорю о том, что на восточной окраине Штернбурга скопилось несколько тысяч обезоруженных немецких солдат, сдавшихся нам в плен. Вставала проблема: как охранять их ночью, имея в своем распоряжении горстку людей, вдобавок до крайности утомленных, проще говоря, вымотанных вконец?

И все же я ни на минуту не забывал о сверхсекретном военном объекте в Ашене и о нашем разведчике, который еще мог там находиться.

Поэтому, оставив в Штернбурге своего заместителя и основную часть экипажей и техники, я тремя самоходками двинулся немедленно в сторону Ашена…».

…Шоссе на выходе из какого-то населенного пункта круто поднималось. Колесников остановился задохнувшись.

Внизу сверкала река. На горизонте в лучах заходящего солнца темнело нечто вроде тучи с зазубренными краями. По-видимому, это какой-то большой город. Неужели Линц? Похоже на то. Значит, река внизу — Эннс, один из притоков Дуная?

Солнце било прямо в глаза. Лучи его были пологие, но еще ослепляли.

Все плыло перед глазами, как перед обмороком.

Судя по солнцу, было уже часов семнадцать. Колесников шел, почти не присаживаясь, весь день. По пути он распотрошил несколько солдатских рюкзаков, найденных в кювете, раздобыл немного еды, хотя есть не хотелось. Мучила жажда. Однако он не позволял себе много пить. Батя неустанно повторял: много и часто пить во время длительного перехода нельзя, быстрее выдохнешься!

Наконец глаза привыкли к солнцу. И тогда перед Колесниковым открылась удивительная панорама.

С западной стороны медленно приближались к Эннсу четко очерченные, светло-зеленые четырехугольники. То были американские войска. Они шли как на параде. Орудия на танках, кажется, даже не были расчехлены. Не видно было и грузовиков. Американская моторизованная пехота сидела не на грузовиках, а на «виллисах».

«Где же наши?» — Он с беспокойством огляделся.

А! Вот они! На пригорок быстро въехали три самоходки с большими красными звездами на бортах.

Колесников схватился рукой за горло. Сделал несколько судорожных глотательных движений, давясь комом, застрявшим в горле, силясь проглотить этот ком, чтобы вздохнуть.

Наши, наши!..

Самоходки были почти черными от покрывавшего их толстого слоя пыли и грязи. Темными были и лица артиллеристов, которые выглядывали из люков.

А между сближавшимися русскими и американцами колыхалось человеческое месиво. Оно катилось к Эннсу, к мосту через Эннс.

И вдруг Колесников увидел, как узкие черные полосы прорезали это месиво. Похоже, отступали тени ночи. Солнце гнало их, эти тени, гнало на запад с востока, откуда неотвратимо надвигалась Советская Армия.

Черные полосы переплеснули через Эннс и стали растворяться в светло-зеленых четырехугольниках американской армии — та как бы всасывала, вбирала их в себя.

Колесников понял. Это были эсэсовцы Банга. Но сил продолжать погоню уже не было.

У моста через Эннс образовалась пробка. Там панически гудели машины, орали и ругались люди. Потом будто рябь прошла по толпе. Русские самоходки были замечены. Кто-то пронзительно завопил:

— Руссише панцер!

Завидев русских, немецкая солдатня, обвешанная котелками и сумками, пугливо сторонилась, давая самоходкам дорогу.

Ага! Гитлеровцы уже не сидят в транспортных автомобилях, держа между ногами автоматы. Они спешены. Они бредут в пыли!

Груды брошенных автоматов валялись на шоссе. Гусеницы советских самоходок подминали их под себя и, раздавив, расшвыривали в разные стороны, как комья грязи. А на обочинах громоздились ярко-желтые ящики из-под мин, пустые канистры, перевернутые и вздыбленные транспортеры и грузовики.

Колесников увидел нашего майора, который стоял во весь рост в открытом люке головной самоходки. Ветер от быстрого движения развевал его волосы. Загорелое лицо, украшенное вислыми русыми усами, было гневным, багровым. Грохот и лязг заглушали его слова. Однако жестикуляция была предельно красноречивой. Сильными взмахами руки он словно бы отсекал, отбрасывал что-то от себя.

Это было понятно без всяких слов. «Назад! Назад! — приказывал жестами офицер. — Вы — пленные с этой минуты!».

Кое-кто из немецких солдат по инерции еще продолжал брести. Другие стали сбрасывать наземь свои рюкзаки, устало садились на них, отирая пот со лба. Кончилось! Как бы там ни было, но то, что началось шесть лет назад, уже кончилось!..

А на мосту через Эннс еще теснились эсэсовские машины, застрявшие в толпе пеших солдат. Возникла драка. Над головами засверкали тесаки. Потом Колесников увидел, как кто-то бросился с моста в воду. Он плыл к американскому берегу, очень быстро, по-собачьи перебирая руками. Разорванный желтый макинтош пузырем вздулся над его спиной.

Американские солдаты, сбежавшие к реке, помогли беглецу выбраться на берег. Он вылез и отряхнулся. Его подхватили под руки, куда-то поволокли. Как ни напрягал Колесников зрение, вскоре он уже не мог разглядеть желтый макинтош. Тот растворился среди комбинезонов цвета хаки.

С обеих сторон моста расставляли часовых: русских и американских. Река Эннс, южный приток Дуная, стала демаркационной линией, разделив две армии, которые на протяжении многих месяцев двигались навстречу с востока и запада и остановились здесь друг против друга.

Только тогда Колесников оторвал взгляд от противоположного берега…

На обочине шоссе наши танкисты увидели человека в гражданском, с исхудалым, обросшим седой щетиной лицом. Он поднял руку, словно бы просил подвезти его. Но куда подвезти? Впереди — река!

Шатаясь, человек шагнул к танку, потом неожиданно быстро наклонился и, обхватив руками, приник к нему. Плачет? Нет! С какой-то непонятной жадностью вдыхает запах разогревшейся на солнце краснозвездной брони.

Танкисты, выпрыгнув из танка и самоходок, окружили его.

— Кем будешь, папаша? — очень громко, как глухого, наперебой спрашивали они. — Чей ты, из каких? По-русски-то понимаешь? Наш или иностранный?

Человек поднял голову. Из открытого люка смотрел на него майор.

— Бей! — хрипло попросил человек. Слова с огромным напряжением вырывались из его пересохшего, стянутого спазмом горла. — Он там, на том берегу реки! Нельзя упустить его, нельзя! Бей прямой наводкой! Ну же, бог войны!

— Отстрелялись мы, друг, — сказал кто-то из солдат. — Разве не видишь? Все! Кончилась война!

Но, поняв, кто перед ним, гвардии майор уже вылезал из люка.

— Ваш шифр? Ваш шифр? — торопливо повторял он.

— «ЮКШС», — пробормотал человек и покачнулся. — Мой шифр — «ЮКШС». Я — Тезка.

Гвардии майор едва успел подхватить его под мышки, иначе он, запрокинув голову, упал бы на асфальт перед гусеницами танка…

3. «Ты приходишь ко мне всегда…».

«Генерал-лейтенанту медицинской службы тов. П. от майора медицинской службы Н.Кондратьевой.

Докладная записка.

Докладываю, что 9 мая с.г. в специализированный неврологический госпиталь, в мое отделение, поступил младший лейтенант Колесников В.Д., доставленный в сопровождении врача на самолете из Австрии.

Больной находился в бессознательном состоянии, со всеми симптомами тяжелого отравления. Для консультации был приглашен токсиколог профессор Цирульник. Обследовав Колесникова, он определил, что отравление произошло в результате длительного вдыхания паров неизвестного яда, предположительно растительного происхождения, действовавшего через рецепторы носоглотки на центральную нервную систему.

Лабораторные исследования не помогли установить природу яда, что лишило возможности использовать при лечении какие-либо специфические противоядия.

Положение осложнилось еще и тем, что, помимо отравления, обнаружено было угрожающее истощение организма, несомненно, как реакция на длительное предельное напряжение. Это явилось неблагоприятным фоном.

Лейтенант медицинской службы тов. Златопольская Н.М., сопровождавшая больного с фронта, не сумела, к сожалению, сообщить ничего существенного. Она доложила, что 8 мая 1945 года Колесников вышел из плена в районе г. Штернбург и был подобран артиллеристами гвардии майора В.И.Васильева. Колесников успел сообщить им свое звание и фамилию, после чего был доставлен в штаб фронта, потом в полевой госпиталь, а далее самолетом в Москву. В самолете он потерял сознание и ни разу не пришел в себя.

Больной был помещен мною в бокс, у его койки организовано круглосуточное дежурство. Для консультации ежедневно приезжал тов. Цирульник.

Однако, несмотря на принятые меры, состояние Колесникова В.Д. продолжало неотвратимо ухудшаться, он не приходил в сознание и…

Не могу больше! Слишком трудно официально об этом. Я в отчаянии, товарищ генерал! Это — мой самый близкий, самый родной мне человек. Его доставили в госпиталь в ужасном, почти безнадежном состоянии. Он еще жив, но медленно умирает. Уходит от нас! Вот уже пятый день мы удерживаем его буквально на краю.

Я умоляю Вас приехать!

Ужасно, что все так совпало: Виктор умирает у меня на руках, а Вы завтра рано утром улетаете в командировку.

Знаю, что в распоряжении у Вас считанные часы, что даже телефон на Вашей квартире отключен.

Товарищ генерал, умоляю, найдите возможность приехать в госпиталь по пути на аэродром, пусть ненадолго — на полчаса, на четверть часа!

Мое письмо передаст врач моего отделения Дора Бринько, золотой человек, мой друг. Она приедет к Вам рано утром. Простите, бога ради, мою назойливость, но надо же перехватить Вас дома перед отъездом.

До сегодняшнего дня, вернее, до ночи, потому что пишу Вам ночью, я не собиралась Вас беспокоить, была самонадеянной дурой, воображала, что справлюсь сама. И вдобавок меня успокаивало то, что Вы в Москве, значит, в любой момент я могу обратиться к Вам за помощью, несмотря на Вашу ужасную занятость.

Но вчера мне стало известно, что Вы улетаете в командировку. И я, признаюсь, струхнула. Как же я без Вас?..

Торопят. Заканчиваю. Бринько боится разминуться с Вами. Это было бы ужасно. Последний шанс…

Жду.

Н.Кондратьева.

Товарищ генерал, я не могу поверить в то, что мой Виктор умрет!».

…Письмо отослано. Ночь на исходе.

Через стеклянную дверь бокса виден очень длинный полутемный коридор. Нина Ивановна сидит согнувшись на табурете у койки Колесникова.

Дыхание больного беззвучно. Слышно только тиканье настольных часов. Иногда дежурная медсестра наклоняется к больному и осторожно поправляет бинты.

Тикают часы. Тикают, тикают… До чего же неприятно слышать, как они тикают!

Двадцать шесть минут прошло после отъезда Доры…

Это вконец истерзаешься так, смотря неотрывно на часы!

Но, как ни поворачивает свой табурет Нина Ивановна, часы, стоящие на тумбочке, остаются в поле ее зрения, хотя и бокового. Взгляд прикован к неподвижно лежащему Колесникову.

«Бедный ты мой, бедный, — думает она. — Вот как нам привелось встретиться! Всю войну я воображала нашу встречу, даже после того, как мне сказали, что ты погиб под Эстергомом. Но кто бы мог подумать, что встреча будет такой? И все же я знала, что увижу тебя. Я твердо знала это. Когда вернулась в марте сорок второго из Севастополя, сразу, в тот же день, написала Олегу. И больше уже не ответила ни на одно из его писем. Зачем? Та ветка алычи — наша ветка — ведь и не думала засыхать, знаешь? Она снова расцвела, как то благословенное дерево на руинах Севастополя.

Ах, Витя, Витя, какие же мы транжиры в молодости, как разбрасываемся чувствами, своими и чужими, как беспечно расходуем время на ссоры, споры, обиды, нисколечко не жалея ни себя, ни других…».

Нина Ивановна поправляет абажур настольной лампы, чтобы свет не бил больному в глаза.

Виктор молчит… Но он продолжает бороться. Где-то там, в закоулках его мозга, продолжает гореть огонек, совсем слабый, но упрямый.

Нина Ивановна с таким напряжением смотрит на безмолвно лежащего Колесникова, что у нее начинают болеть глаза. Сказываются и бессонные ночи. По счету это уже пятая ночь, которую она проводит у койки Колесникова.

Он недвижим по-прежнему. На белых подушках покоится белый шар головы. Белое одеяло чуть заметно подрагивает на груди.

Лица за бинтами не видно.

«О! Сто тридцать четыре минуты, как уехала Дора! За окном светло, ночь кончилась.

Нет, видеть больше не могу эти часы!».

Нина Ивановна порывисто встала, сняла часы с тумбочки, повернулась, чтобы поставить их на подоконник…

И вдруг она почувствовала беспокойство, какое возникает, когда на тебя пристально смотрят сзади. Это мгновенное ощущение тяжести в затылке!

Она оглянулась. Медсестра озабоченно поправляла что-то возле тумбочки. Белое пятно на подушке не шелохнулось. Значит, почудилось?

Нина Ивановна переставила часы на подоконник, потом, решив, что в боксе душно, поднялась на цыпочки, чтобы открыть форточку. Форточка хлопнула негромко.

И вслед за тем Нина Ивановна услышала свое имя. Его произнесли очень тихо, но внятно. Оно, как дуновение ветра, пронеслось по комнате!

Нина Ивановна опять оглянулась.

Глаз в квадратном просвете между бинтами был открыт! Один-единственный глаз в обрамлении белых бинтов!

Она кинулась к Колесникову:

— Ты позвал? Ты меня узнал?

— Конечно, — медленно сказал он с удивившим ее спокойствием. — Ты — Ниночка-Нинушка. Ты приходишь ко мне всегда.

Он говорил протяжно, затрудненно, с какими-то прыгающими горловыми интонациями. Так говорят глухонемые, научившиеся разговаривать с губ.

— Тебе лучше? Ну скажи, лучше тебе? — Медсестре: — Что же вы стоите? Откройте окно!

Колесников вперил в Нину Ивановну одинокий глаз, темневший из-под бинтов.

— Должен, — выговорил он с трудом. — Приказано — должен, иначе не могу.

— Что ты должен?

Но он не обратил внимания и на этот вопрос.

— Ты вчера сказала: не надо, опасно. Но я должен, пойми!

— Вчера?!

Боже мой! Но ведь он разговаривает не с ней! Даже, наверное, не видит ее. Он видит другую, воображаемую Нину — ту, которая всегда приходит к нему в бреду. С этой Ниной и продолжает непонятный, прерванный «вчера» разговор.

Колесников к чему-то прислушивался. К чему? К перешептыванию Нины Ивановны и медсестры, склонившихся над ним? К тиканью часов на подоконнике? Но он же не слышит ни тиканья, ни шепота! Он очень далеко отсюда…

Или он прислушивается к нарастающему шуму внутри — к пульсации крови? (Пульс под рукой Нины Ивановны все учащался.).

Внезапно одноглазый белый шар рывком приподнялся над подушкой.

— Шаги? Почему я не слышу шагов?

Какие шаги? Коридор пуст. И вокруг все тихо. Светает, но госпиталь еще целиком погружен в сон, будто утонул в недвижной светлой воде.

А! Шарканье дворницких метел. Первый звук пробуждающегося города. Он донесся с улицы через открытую форточку.

— Это дворники. Только дворники! Сейчас утро. Дворники подметают улицы.

Она спохватилась. Ведь мысли его не здесь, они в каком-то другом измерении. Неизвестно даже, что там: утро, день, ночь? И в этом недоступном для нее измерении почему-то стало очень тихо.

— Почему стало тихо? — спросил Колесников с заминкой. — Я не слышу шагов.

— Где?

— Наверху… Неужели он сбежал?

— Кто? — С отчаянием: — Но я же не знаю, о ком ты говоришь!

— Да, сбежал от меня. Они взяли его с собой в кузов.

— В какой кузов? — Сестре: — Шприц для укола!

Руки Колесникова прыгали по одеялу. Он вскинулся, порываясь куда-то бежать. Медсестра удержала его за плечи. Нина Ивановна сделала ему второй укол.

— Но я догоню его, — пробормотал Колесников. — Я должен догнать и догоню!

Лекарство начало оказывать действие. Одинокий глаз, темневший посреди бинтов, закрылся. Мускулы Колесникова расслабились, голова опустилась на подушку. Он дышал устало, будто несколько раз обежал вокруг госпиталя.

Одеяло на груди его поднималось медленнее и медленнее. Он погружался в сон, в оцепенение, из которого вышел всего на несколько минут.

— Нина Ивановна! — окликнула медсестра.

Белое облако, колыхаясь, быстро подвигалось по коридору. То генерал второпях и сердясь надевал на ходу халат, а семенившая рядом Дора старалась помочь ему попасть в рукава.

Нина Ивановна метнулась навстречу:

— Товарищ генерал!..

Она задохнулась от волнения.

Скрип табуретки. И мгновенно в боксе воцарилась тишина. Усевшись, генерал долго вглядывался в просвет между бинтами, где, как крыло мотылька, вздрагивало закрытое веко.

— Анализ крови? Температурный листок? — Не Оборачиваясь, он протянул руку назад. Шелест переворачиваемой бумаги. — Энцефалограмма?

— Вот она.

— Не давайте ее пока. Закончим осмотр. Разбинтуйте голову больному. Так.

И прохладная ладонь опустилась на лоб Колесникова, затем очень медленным, бережным движением откинула со лба мокрую от йота седую прядь…

4. У ворот Будапешта.

Июнь. Вечер. Вереница военных машин — легковых и грузовых — спешит из Вены в Будапешт.

На фоне пологих холмов мелькают рощи и сады, черепичные крыши, шпили колоколен. Шелковица осыпается с деревьев, высаженных вдоль шоссе, и малыши в штанах с помочами, беззаботно перекликаясь, собирают ее в высокие узкие корзины.

Умиротворяющая голубизна разлита в воздухе. Или это лишь кажется так? Война кончилась, и восприятие пейзажа круто изменилось. Реки перестали быть водными рубежами, холмы — командными высотами: пейзажу возвращено первоначальное, мирное его значение.

Клаксонами шоферы подгоняют друг друга. После заката, согласно новым правилам, въезд в Будапешт запрещен. Через город по ночам пропускают только воинские части, с триумфом возвращающиеся на Родину, домой.

Многим офицерам, однако, еще не скоро домой. Они спешат в Будапешт по делам службы.

Нет, не повезло! Как ни старались, не успели миновать в положенный час контрольно-пропускной пункт у въезда в город. Облако пыли, пронизанное почти горизонтальными лучами солнца, взвилось над предместьем Будапешта. К наплавному, на понтонах, мосту гулким шагом подходит пехота. Из переулков, заваленных битым кирпичом, рысцой выезжает конница. Где-то негромко урчат моторы танков, как гром затихающей, уходящей за горизонт грозы.

Знамена вынуты из чехлов. Без роздыха играет оркестр. Представитель Военного совета фронта, генерал, провожающий войска, стоит у переправы, выпрямившись, сдвинув каблуки, не отнимая руки от козырька фуражки. Он будет стоять так очень долго, пока не пройдет последняя часть, убывающая сегодня на Родину.

Один из опоздавших, офицер-артиллерист, и его шофер вылезли из «виллиса».

— Жал на всю железку, товарищ гвардии майор, — сконфуженно говорит шофер. — На пять минут всего и опоздал.

Артиллерист не отвечает. Стоя у перил моста, засмотрелся на город.

Город на противоположном берегу будто позолочен. Вернее, позолочена верхняя его половина. Глубокие сиреневые тени обозначают устья улиц, выходящих к Дунаю. Набережная и нижние этажи зданий уже залиты сумерками, медленным приливом ночи. Но верхние этажи пока освещены солнцем. Они сплошь усыпаны блестками, мириадами ярких блесток. Там еще длится день.

— Да-а, хорош, — одобрительно сказали рядом.

— В феврале, когда брали его, не такой вроде был.

— А за дымом и пылью что увидишь…

— Зато теперь увидели его. А кое-кому и вовсе не пришлось.

— Это верно.

У парапета набережной теснятся офицеры.

Обернувшись, они прикладывают руки к козырькам фуражек и расступаются, давая вновь прибывшему место у парапета.

— Каково? — говорит, улыбаясь, один из офицеров. — Вроде бы победители мы, а нас в освобожденный нами город не пускают!

— Тоже не успели к закату?

— Ага! На бережку всем до утра припухать.

Бои в непосредственной близости к Дунаю, как известно, отличались особым ожесточением. Вокруг здания парламента горы щебня. Вихрь генерального штурма сорвал крыши с соседних домов, завязал в клубок арматуру перекрытий, в разные стороны раскидал огромные гранитные плиты. Но парламент уцелел.

Некоторое время офицеры молча смотрят на величественное здание над Дунаем, чудом уцелевшее среди всеобщего хаоса.

За их спинами, отбивая шаг, идут и идут войска. То и дело раздается высокий, сорванный голос генерала, который благодарит за службу и желает офицерам и солдатам счастливого возвращения домой.

Оркестр неутомимо играет марш за маршем. Звуки стелются над притихшей рекой.

Но вот потянуло холодом с Дуная. Уж и верхние этажи домов заволокло сумерками.

Однако движение войск не прерывается ни на минуту.

Слышны пугливое ржание и длинный журчащий перестук. Кавалеристы осторожно сводят коней на колеблющийся настил моста.

Цокот копыт смолк. Нарастает урчание моторов, лязг гусениц. Через Дунай двинулись танки и самоходные орудия.

— И так до рассвета будет, — зевая, говорит кто-то из офицеров. — Ну как? По машинам? Не мешало бы малость соснуть.

«Виллис» гвардии майора стоит на обочине шоссе в нескончаемо длинном ряду машин. Накрывшись ватником с головой, водитель спит в кабине. При этом развел такой чудовищный храп, что содрогаются и позванивают ветровые стекла.

Потеснив малость водителя, гвардии майор умащивается рядом на кожаном сиденье. Ну, спать, спать!

Козырек фуражки надвинут на глаза, воротник шинели поднят. Но сон не идет.

Переправа ярко освещена лучами фар. Длинные отблески плывут по воде. От Дуная тянет прохладой и сыростью.

Мысленно гвардии майор провожает танки, которые только что переправлялись через Дунай. С громыханием проходят они по узким улицам Будапешта. Дребезжат оконные стекла. Хотя нет! Окна, конечно, раскрыты настежь. У подоконников и на балконах теснятся люди. Русские войска уходят. Русские выполнили свой долг и уходят. Венгрия, а вместе с нею Чехословакия, Югославия, Болгария, Румыния и Австрия освобождены от фашизма!

Из соседней легковушки доносятся голоса. Ишь полуночники! Не наговорились еще!

— До чего же тесно в Европе живут, товарищ капитан.

— Тесно?

— Ну, прямо сказать, впритык, один к одному. Считайте: от Вены до Братиславы шестьдесят километров — час-полчаса езды, всего ничего. От Братиславы до Будапешта — сто двадцать, будем говорить — полтора часа. А ведь три самостоятельных государства: Австрия, Чехословакия, Венгрия! У нас в Сибири…

— Сейчас прикидываешь так — полчаса, час! А во время наступления в другом порядке километры считал: от Будапешта до Братиславы и от Братиславы до Вены. Тогда ох и длинными же небось показались они тебе, километры эти!

— Еще бы! Тогда и Дунай вроде бы пошире выглядел — под снарядами-то и под бомбами! Помните, как мы форсировали его зимой? Льдины плавучие вокруг, взрывы…

— Ты бы потише все-таки! Рядом в машине майор-артиллерист. Может, не спит еще.

— Ну да, не спит! Храпит как, не слышите?

Однако голоса соседей понижаются почти до шепота.

Угревшись в кабине под боком у водителя, гвардии майор начал было и сам дремать. Вдруг из полусна выводит упоминание знакомой фамилии.

— Колесников как раз и предупредил в декабре о подготовке контрнаступления немецких танковых дивизий! Точно вам говорю. Он, он, и не спорьте!

— Я не спорю, я только сказал, что не уверен. В осажденный Будапешт он проникал, это да. Должен был похитить генерала Салаши, но тот в последний момент сбежал.

— И не Салаши вовсе, и не в Будапешт! Колесников тайно проник в подземный завод, где изготовлялись детали для ракет «фау», и взорвал его.

— Рабочим, что ли, устроился там?

— Он инспектировал все подземные заводы в Австрии! Прибыл туда под видом личного представителя Геринга.

— Рассказывают… — Храп водителя помешал разобрать слова.

— И опять ничего похожего! Наш он, красноярский! Мне и деревню называли, откуда он, только вылетело сейчас из головы.

Еще несколько слов не расслышал гвардии майор. Потом:

— Ну конечно! Силищи медвежьей, неимоверной. И ростом великан!

Даже великан! Гвардии майору вспомнился худой, невысокого роста, измученный до предела седой человек, который, подняв руку, остановил его самоходки на шоссе перед рекой Эннс.

Он хотел было вмешаться в разговор соседей, сделал даже движение, чтобы вылезти из машины, но раздумал.

Творится на глазах фронтовая легенда…

«В строю — даже мертвый!».

(Окончание письма бывшего командира отдельного гвардейского дивизиона самоходных орудий бывшему командиру отряда разведки).

«…и внешне, как видите, представал в их воображении великаном, богатырем, хотя то, что с ним произошло в действительности, может, несомненно, затмить любой вымысел.

Я получил некоторое представление об этом еще 8 мая, когда вез Вашего разведчика из Штернбурга в штаб своей войсковой части. (Тов. Колесников в категорической форме потребовал, чтобы его доставили сначала туда, а потом уже в госпиталь. Правда, первую помощь ему оказал наш фельдшер.).

По дороге он несколько раз впадал в беспамятство из-за крайнего истощения и, видимо, боясь, что мы не успеем довезти его в штаб живым, вкратце, в довольно беспорядочной форме сообщил мне — для последующей передачи — все, что касалось этого нового отравляющего газа, действовавшего непосредственно на рассудок людей.

Мне все же удалось довезти Вашего разведчика до штаба. Там он пробыл недолго, и на моих глазах его увезли в полевой госпиталь, а я после этого вернулся в Штернбург.

Спустя несколько дней, к общему нашему сожалению, стало известно, что из полевого госпиталя тов. Колесников был отправлен на самолете в Москву, в специализированный госпиталь, но вскоре по прибытии туда умер.

Думаю, что иначе оно и не могло быть. Судя по тому, как он выглядел, Вашему разведчику пришлось слишком много перенести в плену. Нервная система его была вконец истощена.

Некоторым утешением для Вас, как его друга и бывшего командира, может, вероятно, служить то, что о нем не устают вспоминать до сих пор в наших войсках, и он, таким образом, продолжает как бы оставаться в строю — даже мертвый!..».

ЭПИЛОГ.

Колесников против Бельчке.

Молчание гробовое!

(Из письма бывшего командира отряда разведчиков бывшему командиру отдельного гвардейского дивизиона).

«…тогда же отправил Вам ответное письмо с благодарностью за чрезвычайно обстоятельное описание интересовавших меня событий 8 мая 1945 года.

Сейчас, разыскав Ваш новый адрес, спешу в свою очередь сообщить известие, которое, несомненно. Вас обрадует: подобранный Вами на шоссе разведчик Колесников жив! Только что я вернулся из поездки к нему. (Вам он напишет на днях, а пока передает через меня самый сердечный привет.).

Не примите лишь это за претензию, однако получилось так, что письмо Ваше (от 17 июля 1945 года, с описанием событий на шоссе) в какой-то степени меня дезориентировало — при всей своей обстоятельности, вернее, именно благодаря этой обстоятельности. Вы протянули цепочку фактов, последовательно (по часам и минутам) сменявших друг друга, и все они были, безусловно, достоверны до мельчайших деталей, кроме последнего факта — смерти Колесникова. Насчет этого Вы были неправильно информированы. Но мне, сами понимаете, и в голову не пришло проверить Вас.

В данном случае отчасти извиняет меня еще и то, что сразу же после выздоровления я получил назначение на службу за границей и отсутствовал несколько лет.

По возвращении на Родину, как Вы догадываетесь, первым моим побуждением было возобновить связь со своими разведчиками. Все они к тому времени демобилизовались и жили в разных городах Советского Союза. Между нами завязалась оживленная переписка.

Можете представить мое изумление, когда один из разведчиков вскользь упомянул о том, что Колесников, по его сведениям, жив и ныне находится на Урале.

Сначала я не поверил. Но во время очередной своей командировки в Москву все же пошел в Управление кадров Министерства обороны и навел справки.

Да, В.Колесников жив. Местопребывание — Урал. Город? Медногорск.

Немедленно же я послал Колесникову авиаписьмо. Никакого ответа. Второе письмо! То же самое. Осердясь, я бабахнул телеграмму из тридцати слов! Молчание гробовое!

Как раз, очень кстати, подошел мой отпуск. Я быстро собрался и вылетел в этот город Медногорск…».

По дороге его осаждали мрачные опасения.

Что с Виктором? Каков он теперь? Почему не ответил на два письма и телеграмму, хотя всюду было подписано «батя»? Почему не переписывается ни с кем из фронтовых товарищей, вообще не подает вестей о себе? Залег, стало быть, как медведь в свое логово, и погрузился в спячку? Но это совсем не в его характере.

Возможное объяснение: Виктор — инвалид и лишен возможности общаться с внешним миром.

Бывший командир разведчиков знал одного храбреца, который прошел всю войну без единой царапины. Война кончилась, он был демобилизован. И вот — несчастный случай на рыбалке: взорвалась мина, лежавшая на грунте. Герой, побывавший в самых опасных переделках, потерял, уже после войны, зрение и кисти рук!

И все же, ослепший, безрукий, он продолжает жить. Диктует навещающим его пионерам свои фронтовые воспоминания, иногда выступает по радио. Воля его не сломлена, рассудок не поколеблен.

Страшнее всего, конечно, потерять рассудок. Погрузиться в вечные сумерки, в лабиринт пугающих кошмаров без надежды выбраться оттуда…

Не произошло ли это с Колосниковым?

Его подвергали в плену воздействию какого-то отравленного ветра, старались свести с ума. Там, в плену, рассудок его устоял. Но по возвращении из плена?.. Все, что происходило с Колесниковым под конец войны, можно сравнить с тяжелой контузией. А контузия — это мина замедленного действия.

Вывший командир разведчиков боялся, что в Медногорске его встретит не Колесников, а тень Колесникова, трясущийся, согбенный, с мутным взглядом и отвисшей нижней губой человек.

Но законы фронтового братства обязывают. Во что бы то ни стало нужно повидаться с Виктором. Ведь он, быть может, нуждается в помощи…

— Не знаете ли вы такого Колесникова? — спросил бывший командир разведчиков у администратора гостиницы, получив ключ от номера. — В Медногорске у вас поселился вскоре после войны.

— Колесников? — Администратор вопросительно взглянул на горничную, стоявшую у его конторки. — Наверное, Колесникова, вы ошиблись? Ну кто же не знает ее в городе! Главный врач больницы. Невропатолог. К нашей Колесниковой больные приезжают за советом со всего Урала, — добавил он с гордостью.

— Может, это муж ее. Колесников, — предположила горничная.

Вот как обернулось все после войны! Бывшего фронтовика знают в городе Медногорске только как мужа своей жены…

Одноэтажный домик Колосниковых стоял в обрамлении фруктовых садов на пригорке. Отсюда хорошо просматривалась река внизу. Леса подступили к городу вплотную.

Бывший командир разведчиков постучал в дверь… Молчание. Все ушли? Ну что ж, подождем.

Он присел на скамейку перед домом.

Вскоре один из хозяев появился из-под горы, предваряя о себе веселым и мелодичным, поистине художественным свистом.

Свист оборвался. Посетитель был замечен. Посреди палисадника стоял и смотрел на него худощавый белоголовый мальчик лет одиннадцати. В одной руке у пего был бидон из-под молока, локтем другой он придерживал буханку хлеба, ухитряясь при этом еще и щелкать себя прутиком по ноге.

— Здравствуйте, — вежливо сказал он. — Вы к доктору или к дяде Вите?

— К дяде Вите.

— Он в Златоусте, приедет скоро. Но тут вам нехорошо сидеть, самая жара. Проходите в комнаты, в холодочек!

Гость следом за мальчиком прошел внутрь дома.

— Что ж, давай знакомиться, — сказал бывший командир разведчиков. — Меня тоже зовут дядя Витя, а тебя как?

Выяснилось, что белоголового зовут Павлушка и он приходится племянником хозяйке дома.

— А у нас ваша фотография есть, — заметил он, присматриваясь к гостю. — Только там вы помоложе, хоть и с бородой.

— Давно ее снял, брат Павлушка. Положил, так сказать, на алтарь Победы.

Мальчик завороженно смотрел на него снизу вверх. Среди детей бывший командир, разведчиков всегда чувствовал себя немного неловко, как Гулливер, попавший в страну лилипутов.

— Какой рост у вас? — спросил вдруг Павлушка.

— Сто девяносто два сантиметра.

— Ого! Мне бы такой! — Павлушка завистливо вздохнул. — А весите, наверное, килограммов сто пятьдесят?

— Нет, девяносто четыре. Сохраняю свой военный вес.

— А почему?

— Спортом занимаюсь. Не хочу форму терять… Слушай, водятся щетки сапожные в этом доме? Притащи-ка одну, будь добр. Пылища у вас в Медногорске! А я, знаешь, пока не почищусь, вроде бы тяжеловато себя чувствую.

Гость был усажен в удобную качалку у окна, и Павлушка принялся занимать его разговором.

Бывший командир разведчиков узнал, что в саду у соседей живет один очень умный скворец, по свисту они с Павлушкой отлично понимают друг друга. Нина (тетка) привезет из Златоуста подарок — тренировочный пистолет, который бьет на десять шагов резинкой. Ведь уже с детства надо вырабатывать меткость, правильно? Хотя он, Павлушка, и не собирается быть военным, хочет стать археологом, скитальцем во времени.

Выяснилось, что с дядей Витей они отлично ладят. Вместе ходят на рыбалку, болеют за одну и ту же футбольную команду, а недавно начали мастерить байдарку на двоих. И Нина это поощряет.

— Я даже некоторые газеты и журналы контрабандой ему приношу, — с гордостью объявил Павлушка. — Риск? А что такого! Риск — благородное дело, верно? Только вы Нине не говорите.

— Не буду. А что за газеты?

— Ну, те, из-за которых Нина вечно почту ругает, будто бы та запаздывает и путает. Сегодня, скажем, поругает, а завтра уже всячески выдабривается перед почтальоншей!

Гм! Почта путает и запаздывает… Но так, вероятно, происходит и с письмами?

Бывший командир разведчиков спохватился. Он же не в разведывательной операции. Выспрашивать у простодушного Павлушки тайны этого дома?.. И он перевел разговор на скворцов и байдарки.

А вскоре пожаловали взрослые хозяева.

Первым в комнату вошел Колесников. На улице в толпе бывший командир разведчиков, пожалуй, не узнал бы его. Выглядел он, в общем-то, неплохо, но был совершенно седой. Белой была его коротко остриженная голова. Белыми были усы, которые он отпустил после войны, короткая щеточка усов. Белыми были и брови. Больше всего поразили именно белые брови.

Фронтовые друзья обнялись. Оба прослезились при этом, но постарались скрыть свою слабость друг от Друга.

— С женой моей незнаком? — услышал гость охрипший от волнения голос Колесникова. — Познакомься! Величают Ниной Ивановной… Нинушка, это же батя!

Бывший командир разведчиков ожидал увидеть матрону с властными чертами лица и почему-то в старомодном черепаховом пенсне. Нет, перед ним стояла худенькая женщина, робко улыбаясь ему. Милые, чуть раскосые глаза ее были почему-то встревоженными.

Однако он только скользнул по ней взглядом и опять обернулся к Колесникову.

Живой! Подумать только! Раненный, битый, пытанный, даже убитый. Но все равно живой!..

Гостя пригласили к столу. Уже выпили за хозяйку, за фронтовое братство, за молодое поколение (Павлушку). Но выражение озабоченности и тревожного ожидания не сходило с лица Нины Ивановны.

— Ты в штатском, батя. Тоже демобилизовался?

— Нет. Служу.

— И в каких чинах?

Бывший командир разведчиков назвал свой «чин».

— Ого, — уважительно протянул Колесников. — Но так странно видеть тебя в штатском и без бороды! Можно сказать, историческая была борода. Вернее, военно-историческая.

Посмеялись.

— А как относятся к ветеранам здесь? Не обижают?

— Что ты! — Колесников усмехнулся. — Дважды в году, двадцать третьего февраля и Девятого мая, усаживают в президиуме… Нет, ты про наш героический, неустрашимый отряд расскажи. Жору не видел? Жив ли он?

— Еще как жив-то! Водит грузовики в Херсоне. Орден Трудового Красного Знамени получил на днях за ударную работу во время хлебозаготовок.

— Молодец какой! А Веня?

— Этот в Кургане. Директором Дворца культуры.

— Ну а Лешка?

— Старший инструктор горкома партии в Смоленске.

— Ого! Про Аркадия слыхал, батя?

— Как же! Художник. В Ленинграде живет. Будешь к Новому году, или к Первомаю, или к Октябрю открытки поздравительные покупать, присмотрись: самые лучшие, пятнадцатикопеечные, — это его!

— Ну, разведчики, как и положено, всегда впереди!

Колесников мельком взглянул на жену и отвернулся.

— А я, батя, со скуки собираюсь марки начать коллекционировать. Чем не занятие для отставника? Вот проехался в поезде в Златоуст — уже экспедиция!

— Разве твои товарищи столько пережили, сколько ты? — тихо сказала Нина Ивановна.

— На войне каждый достаточно пережил… Хоть бы и тебя, батя, взять.

Бывший командир разведчиков обрадовался случаю и поспешил увести разговор с опасного направления.

— Скажи, тезка, смог бы ты сейчас пройти через кладбище?

— Ночью?

— Угу. Я, знаешь, как-то прикинул: смогу или нет? Смогу, конечно, если прикажут, но трястись буду как осиновый лист на ветру.

Павлушка засмеялся. Он решил, что гость шутит. Такой высоченный, под потолок — и вдруг трястись! Но Нина Ивановна не засмеялась. Она продолжала печально смотреть на мужа.

— Да уж, страху натерпелись за войну! И поту пролили немало…

— Такую бы картину написать, — с воодушевлением объявил бывший командир разведчиков. — Рано утром стоит посреди окопа разведчик, только что вернулся из операции. Полз сколько там километров на брюхе. А сейчас, понимаете, стоит и куртку свою выжимает, мокрую от пота. Многие ведь до сих пор не знают, чем она пахнет, война-то. А она пахнет прежде всего потом солдатским! Ну, конечно, и газами пороховыми.

— Для меня еще резедой пахнет, — пробормотал Колесников. — Есть такой цветочек!

— Витя, ну я прошу, не надо об этом!

— Почему? Бате же интересно. Сколько лет не видались. Обязан я ему доложить, как воевал с этой резедой, или нет? — Он повернулся к Павлушке и ласково сказал: — А кому уже спать давно пора?

— Дядечка Витечка!

— Никаких дядечек.

— Хоть пять минуточек еще!

— Павлушка! Оглянись, брат, на часы! Кому в школу рано вставать? Мне или тебе?

— Да, как говорится, пробили часы урочные, — сочувственно сказал бывший командир разведчиков и улыбнулся Павлушке, вылезавшему с надутым видом из-за стола.

— Может, завтра, Витя? — неуверенно спросила Нина Ивановна. — Ты же с дороги. Устал.

— Нет.

— Опять ночь не будешь спать.

— Перебьюсь.

Нина Ивановна ушла в другую комнату вслед за Павлушкой. Оттуда были неясно слышны их голоса. Судя по интонации, Павлушка жаловался на свою судьбу, а Нина Ивановна его успокаивала.

— Ну вот, значит, батя, привезли меня в этот загородный дом… — неторопливо начал Колесников.

Над столом закружилось облако дыма. Рассказчик и слушатель очень волновались и курили без отдыха. Целая пирамида выросла в пепельнице, окурки начали класть уже на чайные блюдца.

За стеной было тихо. Павлушка заснул, а Нина Ивановна все не ложилась — наверное, читала.

«Доклад» командиру был закончен только в первом часу ночи.

Нина Ивановна вышла проводить гостя.

— Не знаю, как Виктор ваш, но я наверняка не усну сегодня, — сказал тот, прощаясь.

Несколько дней подряд Колесников и его гость не расставались друг с другом. Один вечер провели в ресторане, дважды съездили на рыбалку, а так все больше посиживали среди цветов в палисаднике.

(По молчаливому уговору, о саде-полигоне более не упоминалось.).

«Странно, что Нина Ивановна так до сих пор дрожит над ним, — думал бывший командир разведчиков. — Энергии, резвости суждений, азарта у Виктора, во всяком случае, не занимать стать.

Но, в конце концов, и Нину Ивановну можно понять. Она как бы встала в дверях своего дома, раскинув руки, не пуская внутрь плохие вести, вернее, то, что считала плохими вестями. Бдительно охраняет мужа от всего, что грозит нарушить его покой, в том числе и от воспоминаний о саде-полигоне.

Резонно опасается, что переписка с фронтовыми товарищами или встреча с ними разбередит эти воспоминания. До Виктора не доходят некоторые письма и телеграммы. («Нина ругает почту, а потом выдабривается перед почтальоншей» — слова Павлушки.) Исчезли, несомненно, и отдельные номера газет и журналов, где писалось о новых опытах, связанных с психическим газом («отравленным ветром»).

С моральной точки зрения довольно неприглядно выглядит, да?

Однако Нина Ивановна — врач-невропатолог. И Виктор все время находился в госпитале под ее наблюдением. Уж она-то, наверное, знает, что ему можно и чего нельзя».

Вот почему на четвертый день своего пребывания в Медногорске бывший командир разведчиков позвонил в больницу Нине Ивановне и попросил назначить ему время для встречи.

— Приезжайте хоть сейчас, — ответил негромкий голос. — Я уже давно жду вашего звонка…

Бывший командир разведчиков решительно постучал в дверь с надписью «Главный врач» и переступил через порог.

За письменным столом в сверкающе-белоснежном докторском халате и шапочке Нина Ивановна выглядела строже и отчужденнее.

— Садитесь, — сказала она. — Я знала, что вы придете. Все поняли, да? И, наверное, очень осуждаете меня? Но вы не видели, какой он был в неврологическом госпитале. Витя пролежал там без малого два года, все боялись за его жизнь. Наконец ему разрешили выписаться. Мы поженились. Консилиум профессоров рекомендовал увезти его из Москвы в какой-нибудь тихий город. В Медногорске у меня были родственники. Мы переехали сюда. Я хотела, чтобы он жил подальше от моря и от Дуная. Я хотела, чтобы ничто не напоминало ему о пережитом. — Голос ее сорвался.

Бывший командир разведчиков осмелился пошутить, чтобы разрядить напряжение.

— Прямо окружили его тройным поясом обороны! — сказал он, улыбаясь.

— Пусть так. Для себя я сформулировала это иначе: «Лечить забвением!» Я лечила его забвением. И знаете, что было наиболее трудным для меня в этом лечении? То, что день за днем, систематически и неуклонно, должна была лгать ему — для его же пользы. А он безгранично верил и верит мне.

Бывший командир разведчиков не мог не подивиться самоотверженной, заботливой настойчивости этой женщины с усталым лицом и негромким голосом.

— Не думаете ли вы, — мягко сказал он, — что ваше лечение и, так сказать, щадящий режим не нужны сейчас, даже стали вредны?

Она помедлила с ответом.

— Может быть. Не знаю.

— Нина Ивановна, милая, — продолжал так же мягко бывший командир разведчиков, — вы знакомы с Виктором с юношеских лет, он вчера говорил мне. Я знал его всего лишь каких-нибудь три с половиной года. Но это были годы войны, учтите. У Виктора по временам наступают длительные периоды апатии. В таких случаях нужно, чтобы его что-то встряхнуло, вывело из этого состояния. Фигурально выражаясь, раздались бы над ухом звуки боевой трубы. Я привез из Москвы несколько газетных выдержек, которые, ручаюсь, встряхнут его.

— Но вы уверены в том, что это не повредит ему? И ведь он сделал все, что должен был сделать. Что еще можно от него требовать?

— Я не хочу от него ничего требовать, Нина Ивановна. Я думаю только о нем, о его пользе. Поймите, по складу своей натуры он должен бороться. Иначе просто не умеет жить.

Долгое молчание. Наконец женщина в белом докторском халате устало повела в сторону рукой:

— Хорошо…

Итак, «добро» от врача получено!

На обратном пути из больницы бывший командир разведчиков зашел за Колосниковым.

— Сходим-ка, брат, ко мне в гостиницу, — предложил он. — Привез кое-что для тебя из Москвы.

В номере он вручил Колесникову папку:

— Держи! Читай! Вечерком загляну, обменяемся мнениями…

Он никогда не думал, что именно Колесникову предстоит прочесть эти газетные и журнальные вырезки, терпеливо собиравшиеся на протяжении ряда лет. Начал подбирать их, когда Колесников еще считался погибшим. И о существовании сада-полигона было тогда неизвестно бывшему командиру разведчиков. Из письма гвардии майора он узнал лишь о загадочном «отравленном ветре».

Отсюда и возник его обостренный интерес. А со временем выработалось так называемое избирательное внимание. Он научился выискивать в газетах и журналах все, что касалось этого «отравленного ветра», в новейшей, послевоенной его модификации.

В Медногорск он прихватил папку с вырезками на всякий случай. И вот они пригодились. Лекарство, конечно, сильнодействующее, но будем надеяться, что…

Бывший командир разведчиков наспех пообедали, вернувшись в номер, принялся нервно расхаживать по нему.

Как там справляется Виктор с папкой? Не слишком ли волнуется?

Он представил себе: вот Виктор с любопытством раскрывает папку, наклоняется над первой газетной заметкой. Что в ней? А! Козы в горах Шварцвальда!

Это сообщение агентства Рейтер из Мюнхена. Корреспондент писал о том, что в горах Шварцвальда произошло недавно загадочное происшествие. Стадо коз, которые паслись на зеленом склоне горы, у пропасти, было внезапно охвачено паникой. На глазах у пастухов, стоявших поодаль на гребне горы, козы стремглав ринулись вниз по склону и прыгнули в пропасть одна за другой.

Во время загадочного происшествия в горах не было ни грозы, ни снежного обвала. Царила величественная, ничем не возмутимая тишина. Небо оставалось безоблачным.

Случай с козами спустя несколько дней повторился в соседней деревне при сходных обстоятельствах.

Случай! Корреспондент осторожно назвал это случаем. Но если случай повторился, да еще «при сходных обстоятельствах», то это скорее всего уже не случай.

На память бывшему командиру разведчиков тотчас же пришел «отравленный ветер». Вырезав из газеты заметку о шварцвальдских козах, он аккуратно положил ее в специально заведенную папку.

Вскоре за козами последовали туда и овцы.

Агентство Ассошиэйтед Пресс сообщило из штата Юта о несчастном случае с овцами неподалеку от города Солт-Лейк-Сити. На полигоне происходили какие-то секретные испытания. Неожиданно направление ветра изменилось. По-видимому, он подхватил и унес в сторону что-то вроде химического облака. Через несколько часов на фермах, находившихся в сорока пяти милях от аэродрома, начался падеж овец.

В Шварцвальде — козы! В штате Юта — овцы!

Как отреагировал Виктор на эти два первых сообщения? Наверное, руки его задрожали, он выронил заметки на стол и откинулся на спинку стула, чтобы немного успокоиться.

Соберись с силами, тезка! Мужайся! Теперь тебе — вслед за козами и овцами — предстоит прочесть и о людях.

В городе Пон-Сент-Эспри (на юге Франции) вспыхнула таинственная психическая эпидемия. Предполагалось отравление хлебом, выпеченным из недоброкачественной муки. Больные галлюцинировали, буйствовали, пытались покончить жизнь самоубийством. Им казалось, что на город спускается с неба огненный шар. Их окружали разинутые рыбьи пасти, выпученные круглые глаза. Бывший летчик вообразил себя самолетом, выпрыгнул из окна больницы и расшибся. Другим больным виделись огромные цветы пугающе яркой окраски. Игрушки заболевшего семилетнего мальчика превратились для него в фантастических зверей. Мир за какой-то срок неузнаваемо и пугающе исказился для несчастных жителей Пон-Сент-Эспри, словно бы они видели его отражение в кривых зеркалах.

Был поставлен диагноз: эрготизм, иначе отравление рожками спорыньи. Считалось, что эта болезнь давным-давно исчезла. Но, по свидетельству старинных хроник, в средние века она поражала массовым безумием население многих деревень Европы и опустошала их подобно чуме. (У нас болезнь эту называют в народе злыми корчами.).

Теперь, перебирая вырезки, Виктор должен наткнуться на зловещую фамилию Гофмана.

Изучая в своей лаборатории рожки спорыньи, этот швейцарский химик сумел выделить из них неизвестное ранее вещество, которое назвал тремя буквами — ЛСД. Оно-то, оказывается, и порождало судороги, страх, тоску и самые причудливые галлюцинации, вдобавок разноцветные.

Открытием Гофмана немедленно воспользовались дельцы за океаном.

Да, началась новая гофманиана, причем самые фантастические, самые гротесковые видения прославленного немецкого писателя Гофмана не могли идти ни в какое сравнение с галлюцинациями, порожденными ЛСД, «детищем» его швейцарского однофамильца.

Примечательно, что потребители ЛСД, эти «медлительные самоубийцы», совершенно не выносят зеркал. Приняв наркотик, они боятся смотреть в зеркала.

Оттуда пялятся на них какие-то чужие, враждебные, страхолюдные чудовища. Нет, не лица. Уродливые маски! Перекошенные злобными гримасами, воплощенное в зрительных образах, неотвратимо надвигающееся безумие…

Почта физически, на расстоянии ощутил бывший командир разведчиков, как заволновался Колесников, дойдя до этого места. Пальцы его нетерпеливо теребят газетные заметки и статьи. Он нервничает, спешит. Отчасти это напоминает торопливое чтение записей Бельчке в его кабинете, только никто не целится сзади из потайного отверстия в стене, выложенной белыми панелями. Но ведь, в сущности, эти газетные выдержки не что иное, как своеобразное продолжение записей Бельчке!

Надо думать. Колесников уже добрался до высказываний одного прогрессивно мыслящего американца. «Симптоматично, — писал тот, — что открытие нового наркотика ЛСД почти совпало с созданием атомной бомбы». И далее приводил цифры, из которых явствовало, что торговля наркотиками наиболее выгодный бизнес двадцатого века, более выгодный даже, чем продажа оружия. Чистая прибыль от продажи всего одного грамма ЛСД составляет двадцать тысяч долларов! Грамм, то есть четверть чайной ложки, никак не больше…

Бизнес войны и бизнес торговли наркотиками неразрывно переплелись в капиталистическом мире.

Еще триста-четыреста лет назад янычары, идя в атаку, одурманивали себя гашишем. Это был своеобразный допинг того времени. А во второй мировой войне английские диверсанты-коммандос вместо гашиша взвинчивали себя фенамином.

Но в будущей войне применение наркотиков совсем другое, диаметрально противоположное.

Их задача: не подстегивать, а угнетать дух!

В последней газетной вырезке дано описание документального фильма, который был посвящен специальным маневрам, проведенным в Англии. Над «полем сражения» авиация распылила небольшие дозы ЛСД. Ветер (направление и сила его были рассчитаны заранее) подхватил и понес на «позиции» отравленный воздух. Эффект разительный! Солдаты перестали подчиняться офицерам, бросали оружие. Некоторые в панике взбирались на деревья…

Вероятно, Колесников уже закончил читать и отложил папку. Нина Ивановна, вернувшись из больницы, обеспокоенно посматривает на него. Вот они сели обедать. О чем говорят сейчас?..

Когда бывший командир разведчиков пришел вечером к Колесникову, тот сидел и курил в палисаднике.

— Обедал, батя?

— Обедал.

— А то разогрею борщ и котлеты. Нина оставила для тебя.

— А где она?

— На ночном дежурстве.

Бывший командир разведчиков подсел к другу на скамейку. Некоторое время они курили в полном молчании. Лицо Колесникова было спокойно, хоть и бледно и очень сосредоточенно.

Он первым нарушил молчание:

— Бельчке жив, батя.

— Необязательно. Считаешь, все это он?

— И он, батя. Я знаю. Его рука. А я думал, он подох давно. Или с ума спятил. Были на это указания в тетради, я рассказывал тебе. Запах резеды стал напоследок донимать его самого.

— Стало быть, до поры до времени Бельчке твой таился где-то, как змея под колодой.

— Именно под колодой. Устроился, скажем, провизором в аптеке. Смирнехонько растирал порошки в каменной ступке, готовил слабительные-успокоительные. А потом взял и объявился!

Бывшему командиру разведчиков показалось, что Колесников скрипнул зубами. Снова молчание.

— Он, гад, гнал меня ветром к водоему с лилиями, — послышался ровный голос Колесникова. — Теперь понятно, чего хотел. Ему надо было, чтобы я заглянул в этот водоем и увидел какую-нибудь чертовню вместо своего отражения. Чтобы полезли оттуда кривляющиеся, гнусные уродцы! Это он называл второй стадией эксперимента.

— Но ты же не пошел к водоему с лилиями.

— Да, упирался изо всех сил. Хотя еще ничего не понимал. Но я делал все наперекор Бельчке.

— По-твоему, он уже тогда добавлял этот ЛСД в ядовитое зелье?

— Выполнял инструкции наставниц своих, ведьм нюрнбергских. Одна резеда все же была слабовата. Надо думать, не оказывала нужного действия.

— Дядечки Витечки! — В окне показался улыбающийся Павлушка. — Чай с вишневым вареньем идите пить!

— Мы после… Сделал уроки?

— Ага!

— Ну, пей чай с вареньем, послушай радио и ложись спать!..

Колесников подождал, пока Павлушка отошел от окна.

— Бельчке писал в тетради о злаке, распространенном в Европе. Несомненно, рожь, больная рожь! И заметь, галлюцинации — разноцветные! Нет, совладение полное.

Он торопливо закурил новую сигарету.

Уже все сине вокруг. Сильнее запахли флоксы и лаванда в палисаднике.

— А как тебе запах цветов? Ничего?

— Сейчас-то уже ничего. А несколько лет было какое-то, не скажу отвращение, а тревожное недоверие к цветам. Потом приобвык помаленьку. Но резеду не переношу. Вот тебе еще одно странное увечье военное.

Длинная пауза. Колесников продолжал:

— И ведь откуда корни эти тянутся! Из средних веков! Недаром нацисты с таким благоговением относились к средневековью. И яды психические полезли оттуда же, из этой ямищи черной. Перекличка нюрнбергских ведьм и жизнерадостного толстячка профессора Бельчке! Каково? И видишь, он оказался способным учеником. Тоже стал наводить порчу на людей — только с помощью химии современной.

— Злой химии, — вставил бывший командир разведчиков.

— Это ты правильно: злой! Есть, само собой, и добрая химия.

— Но ты все лишь о Бельчке одном…

— Ну, не Бельчке — он, Бельчке — они! Для меня все они Бельчке, эти новейшие колдуны-отравители, толстячки со стеклянными глазами, желающие вогнать нас в безумие!

— Волнуешься, тезка.

— Да нет. Решение мною принято. Что же тут волноваться! — Он швырнул окурок наземь и придавил его каблуком. — Прохладновато становится. Пошли в дом!

Набегавшись за день, друг скворцов и будущий скиталец во времени уже спал. Стараясь ступать бесшумно и говоря вполголоса. Колесников выставил на стол чайные стаканы, хлебницу, сахарницу, банку с вареньем. Потом он отправился на кухню за чайником, который терпеливо пофыркивал на конфорке, как поезд под парами. И вся эта мирная картина вдруг показалась неправдоподобной бывшему командиру разведчиков после недавнего разговора о Бельчке, об ЛСД и о нюрнбергских ведьмах…

— Считай, батя: призвал меня из запаса! — сказал Колесников, вернувшись. — Ты в больших чинах… — Гость сделал протестующий жест. — В больших, в больших, не скромничай! Будешь проездом в Москве, напомни, кому надо, обо мне. Похлопочи, а? Объясни там, что есть в Медногорске бывший твой разведчик, человек полезный и нужный: можно сказать, с самим Бельчке на короткой ноге, чуть было от него капитуляцию не принял. И никак, мол, не согласен этот разведчик в создавшемся положении заниматься только рыбалкой. Пусть подыщут мне задание! — Он добавил, улыбнувшись: — В случае чего готов в отъезд…

Бывший командир разведчиков с удовольствием смотрел на своего друга. Сейчас белые усы и брови выглядели как наклеенные и седую шевелюру его можно было принять за парик.

— Ну а что Нина Ивановна скажет на это?

— Нинушка? Так она же умница у меня. И любит. Значит, поймет.

Колесников неожиданно засмеялся и тотчас же пугливо оглянулся на дверь в комнату, в которой спал Павлушка.

— Она, знаешь, хитростями всякими опутывала меня. Хотела заслонить, прикрыть собой от всего опасного и злого на свете. Хитрости-то, конечно, прозрачные у нее. Разве старого разведчика запросто обманешь? Но до поры до времени прикидываюсь дурнем. Жалею ее, батя…

Он встал, поправил на Павлушке одеяло, которое сползло на пол. Мальчик не проснулся, только пробормотал что-то, удовлетворенно почмокал во сне губами и перевернулся на другой бок.

— Беспокойно спит, — пояснил Колесников, вернувшись к столу. Лицо его еще сохраняло заботливо-доброе выражение. — Хороший парень, — добавил он, будто извиняясь перед гостем. — Таких вот и хочется заслонить собой. От Бельчке разных. Правильно?

— Конечно.

— Пишут, — продолжал Колесников, — преодолен в авиации звуковой барьер, сверхзвуковой! А почему не напишут никогда о психическом барьере, который был преодолен во время войны? Говорю не только о нас, фронтовиках, но и о гражданском населении, главным образом о гражданском. Бомбежки эти, голод, холод, похоронки… Диву даешься, когда вспомнишь, сколько сил душевных понадобилось нашему человеку, чтобы выстоять! И есть ли, батя, вообще предел этим силам?

Бывший командир разведчиков неторопливо, как всегда, размял пальцами кончик сигареты, скользнул взглядом по Колесникову, закурил, подумал.

— По-моему, тезка, — сказал он, — для нашего человека предела нет!

Будапешт — Вена — Москва.

Разве так проста и примитивна проблема советского героизма? Разве это такое легкое и логически прямое действие? Советская отвага, советская смелость — это вовсе не бесшабашное, бездумное, самовлюбленное действие. Это всегда служба советскому обществу, нашему революционному делу, нашему интернациональному имени. И поэтому всегда у нас рядом со смелостью стоит осторожность, осмотрительность, не простое, а страшно сложное, напряженное решение, волевое действие не безоблачного, а конфликтного типа. А.Макаренко

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ОКОЛДОВАННЫЙ МОРЕМ.

1. «ТАБАНЬ, ГРЫЦЬКО, ТАБАНЬ!».

ШЛЯПА И ТОРБА.

— Держись за свой брыль, эй! Ветром унесет!

— Рот-то, рот закрой! Сам закроешь или помочь?

Эти и им подобные замечания остаются, однако, без ответа.

— Та тю на тебя! Чего же ты молчишь? Чи ты моря не видал, чи как?

Мальчик в свитке и соломенной шляпе (по-украински — брыль) стоит неподвижно на ступенях Графской лестницы — глаз не сводит с моря.

Так вот оно, стало быть, какое, это море!

Конечно, он уже видел его, и не раз, но только на картинках. И там море было другое, не живое. Сейчас оно движется, наплывает без устали на берег, а коснувшись причала, куда-то уходит. Куда? Волны, к сожалению, невысокие, пологие, сказать по-флотски — зыбь. А поглядеть бы на море, когда шторм! О-о!..

Два беспризорника, метя длиннополыми лохмотьями лестницу, нервно кружат подле мальчика в брыле. Внимание их привлекает, впрочем, не столько пресловутая шляпа, сколько торба, лежащая у него в ногах. То и дело на плутоватых, пятнистых от грязи физиономиях сверкает улыбка.

Все трое, наверное, ровесники, но эти, в лохмотьях, набиты житейским опытом по макушку, тогда как владелец торбы прост и наивен, как подсолнух.

И хоть бы зажал коленями свое имущество! Хоть бы огрызнулся разок! Нет, оцепенел. Стоит и молчит — будто околдованный.

Выбивая пятками дробь, тряся рукавами и многозначительно перемигиваясь, беспризорники сужают и сужают круги.

Свершилось! Околдованный морем смотрит себе под ноги, потом в растерянности оглядывается. Ни торбы, ни беспризорников! В просветах между колоннами нет никого, лестница пуста.

А в той торбе были сало, хлеб, смена белья, недочитанная книжка. Были! Машинально рука тянется под брыль, к затылку. При подобных печальных обстоятельствах в Гайвороне почему-то принято чесать в затылке.

Но почти сразу же он забывает о торбе. Несколько минут назад с ним стряслось нечто более ужасное. Его не взяли на корабль!

За колоннами виден бронзовый Нахимов. Он стоит на площади спиной к приезжему. Поза говорит сама за себя. Прославленный флотоводец дает понять, что до приезжего ему нет никакого дела.

Еще более неприветливо ведут себя львы, которые лениво разлеглись по обеим сторонам лестницы. С подчеркнутым равнодушием они воротят от гайворонца свои надменные каменные морды.

А ведь он просился даже не на самый большой корабль, крейсер или линкор, согласен был на любой, пусть маленький, пусть катер, лишь бы тот был военный.

В гавани, как он и ожидал, их было полным-полно, этих военных кораблей. Все одномастные, серые, чтобы сливаться с морем и без следа исчезать в тумане — это-то он уже знал. Пушки грозно торчат в разные стороны. На причал с палубы переброшены сходни, возле них стоят вахтенные. А на мачтах.

— или как там… на реях? — полощутся разноцветные веселые флаги!

Перекинув торбу через плечо, он прошел вдоль причала, не пропустив ни одного корабля. Сердце в груди трепыхалось, как флаг. У сходней он останавливался, стаскивал свой брыль, говорил «Драстуйтэ!» или «Доброго здоровья вам!». Потом долго переминался с ноги на ногу, держа брыль у живота, ожидая, когда на него обратят внимание: по-деревенски вежливый и терпеливый — ну вылитый пастушок из сказки!

Его замечали наконец. Матросы, свободные от вахты, перевешивались через поручни, вступали в разговор. Выяснялось, что на корабле юнга не требуется. Разговаривали, впрочем, дружелюбно, советовали малость обождать, подрасти, а ведь это дело нехитрое: надо лишь вернуться домой и побольше есть борща и галушек — не заметишь, как вырастешь.

Он печально кивал, потом брел к следующему кораблю.

Так обошел он весь причал, и ни разу с корабля не раздалось долгожданное: «А хлопец вроде ничего себе. Эй! Вахтенный у трапа! Пропусти!».

Да, тут хочешь не хочешь, а зачешешь в затылке!

Но, даже стоя в этой бесславной позе на ступенях Графской лестницы, Григорий ни на секунду не пожалел о сделанном и не подумал о том, что надо возвращаться в Гайворон.

Покинуть море, корабли? Невозможно! Особенно сейчас, после того как он их увидел!..

КОТ В САПОГАХ.

Он ощутил толчок в плечо. Сжав кулаки, обернулся. Опять эти… пятнистые?

Нет. На лестнице стоял хлопец примерно одних с ним лет, с загорелым, очень веселым, совершенно круглым лицом. Однако вначале внимание гайворонца привлекли сапоги. Правильнее даже назвать их ботфортами. Они были великолепны: непомерно высокие, настолько высокие, что верхнюю часть пришлось вывернуть наизнанку и с небрежной лихостью опустить раструбом на икры. Ботфорты делали круглолицего похожим на Кота в сапогах. Это невольно располагало к нему.

К сожалению, Григорий произвел на него менее благоприятное впечатление.

— Ну и шляпа у тебя! — сказал Кот в сапогах, прищурясь. — Знакомая лошадь подарила? У нас в Севастополе такие лошадям надевают, чтобы башку не напекло.

Начало разговора, по всему, предвещало драку. Но и тут сказалась гайворонская медлительность. Пока Григорий, нахмурясь, набирал воздуху в грудь, пока замахивался, незнакомец, как воробей, скакнул повыше на две или три ступеньки и преспокойно уселся там.

— Про шляпу забудь! — сказал он небрежно. — Я пошутил про шляпу. Садись-ка лучше да расскажи: чому такый сумный?

Неожиданно Григорий почувствовал к нему доверие. Присев рядом на ступеньку, он принялся довольно сбивчиво рассказывать о своих злоключениях. Кот в сапогах не отрывал от него серьезного взгляда.

— Из дому подался — это ничего, — утешил он. — Я тоже думаю податься кой-куда. Про это потом. Нагана, понимаешь, не имею. Пожевать хочешь? — спросил он без всякой связи с предыдущим.

Григорий подумал немного, вспомнил об исчезнувшем сале и со вздохом сказал, что хочет.

Тогда Кот в сапогах повел гайворонца за собой.

Он вел его долго, мимо домов и заборов, очень крутыми спусками и подъемами. Выглядело так, словно бы морской город Севастополь построен на огромных окаменевших волнах.

И это тоже понравилось Григорию.

На вершине горы они остановились передохнуть. За спиной был собор, а внизу, у ног, — большие белые дома. Дальше синела бухта, и в нее медленно входил пароход, большой и белый, как дом. Григорий даже задохнулся от восторга.

Потом они ехали на трамвае куда-то через поля и виноградники. Конечной остановкой была Кадыковка — окраина Балаклавы. Низенькие хатки были крыты не соломой, как в Гайвороне, а черепицей. Казалось, от этого дольше удерживаются на них отблески заходящего солнца. Оно было очень большое и очень красное и медленно, с явной неохотой, погружалось в море.

«Никуда не пойду звидсы!» — еще раз подумал Григорий.

Мазанка, где жил Кот в сапогах — его звали Володькой, — была маленькая, так что взрослым приходилось нагибаться, входя в дверь. Зато внутри было чисто, уютно. Как дома в Гайвороне, пахло сухой травой и только что выстиранными рушниками.

За ужином Володька продолжал проявлять заботу о приезжем. Заметив, что тот стесняется, сам растолковал родителям, что вот, мол, хлопец заболел морем, но где же и лечить эту болезнь, как не у нас, в Севастополе, верно?

Мать молчала — она была вообще молчалива, — а отец охотно улыбался. Лицо у него было доброе, круглое, как у сына, только с усами.

Оказалось, что он вожак знаменитой в Балаклаве ватаги, то есть рыбацкой артели. Судьба Григория, таким образом, решилась.

ПОРАЖЕНИЕ Ф.АМЕРИКИ.

Но долго еще не мог он поверить в то, что судьба его решилась.

Не было ли хоть малой крупицы волшебства во всем этом? Ведь и началось-то ни с чего другого, как с волшебства, с волшебного фонаря.

Можно вообразить, что, сидя совсем недавно в гайворонском Доме крестьянина, Григорий засмотрелся на экран, на который разноцветным пучком падали сзади лучи из фонаря, потом внезапно был подхвачен этими лучами, стремглав понесся вперед и — ап! — очутился уже по ту сторону экрана, на ступенях Графской лестницы, у плещущего синего моря.

Так неожиданно для семейства Григория закончился давний спор о его будущем. Старший брат, машинист паровоза, настойчиво тянул Григория к себе в депо. Отец же, хмурясь, повторял: «И деды и прадеды были у него хлеборобами. И я хлебороб. Выходит, при Советской власти должен он выучиться на агронома». Спорили об этом до хрипоты, пока не вмешался в спор родич, бравый комендор-черноморец, сверхсрочник, прибывший в Гайворон на побывку.

Провожая отпускника, комсомольская организация поручила ему сделать в родном селе доклад о молодом Советском Военно-Морском Флоте.

«Объяснишь шефам про нашу жизнь, — напутствовали его. — Диапозитивы с собой возьми, раззадорь их молодое воображение!».

В те годы Военно-Морской Флот, получив пополнение по комсомольской мобилизации, начинал жить новой, деятельной жизнью. Снова реяли вымпелы над обезлюдевшими за время гражданской войны морями. Поднимались один за другим всплески за кормой тральщиков, расчищающих фарватеры от мин. Будущие адмиралы — комсомольцы первого призыва, робея, усаживались за столы в классах военно-морских училищ и чинно раскладывали перед собой тетрадки и учебники.

Но ничего не знали об этом в тихом Гайвороне на Черниговщине, от которого, как в присказке говорится, до любого моря год конем скачи — не доскачешь…

И вот, провожаемый любопытными взглядами, враскачку идет по селу молодой матрос в бескозырке с развевающимися лентами, держа на плече диковинный чемодан из брезента.

Гайворонцы переговариваются через улицу из-за тынов:

«Хто воно такый?».

«Та то ж Андрий, сын старого Ткаченко. А вы и не призналы?».

А еще через несколько дней вывешена афиша на двери Дома колхозника:

«В первом отделении доклад военмора-сверхсрочника А.Ткаченко о флоте, с диапозитивами.

Во втором отделении (по путевке облкультпросвета) выступит Ф.Америка, чемпион многих первенств: силовые номера, в том числе зубной, а также классическая партерная борьба с любым желающим из публики».

Зал Дома колхозника набит до отказа. В освещенный квадрат на экране вплывает грозный многобашенный корабль. Пенная грива волочится за ним по ослепительно синей воде.

«Называется линкор! — раздается голос докладчика. — Старое название было ему дредноут, что по-английски значит — „никого не боюсь“.

Иногда возникает заминка. От столика, где колдует с диапозитивами докладчик, доносится сердитый шепот:

«Та не ту, Грыцько, не ту…».

На правах родственника Григорий удостоен чести помогать при запуске проекционного, иначе волшебного, фонаря. Но от волнения он то и дело путает диапозитивы. Глаз не может отвести от противоположной дальней стены, где вдруг — так кажется ему — приоткрылось оконце в его, Григория, будущее…

И все-таки мальчик — всегда мальчик. С тем же азартом, что и остальные гайворонцы, Григорий после короткого антракта переживает новое захватывающее зрелище.

Странствующий (по путевке облкультпросвета) силач Ф.Америка (Федот или Федор Америка?) поднимается на сцену, сотрясая ее тяжелой поступью. Минут двадцать раздаются со сцены топот, уханье, сопение, гул падающих гирь. Наконец коронный номер Ф.Америки! Он влезает на два стула и, чудовищно раскорячившись, поднимает зубами гирю с пола. Все без обмана, все в точности, как было указано в афише!

Спрыгнув со стульев, Ф.Америка что-то говорит в зал. (Голос у силача неожиданно пискливый и негромкий.) «Шо вин кажэ, шо?..».

«Выклыкае поборотыся з ным!..» — торопливо передают по рядам.

Ну же, гайворонцы!

Однако гайворонские парубки безмолвствуют. Опустив головы, они стараются спрятаться друг за дружку или конфузливо, бочком жмутся к стеночке. Кое-где начинают вспархивать подавленные девичьи смешки. А силач между тем похаживает взад и вперед по сцене, гордо поводя покатыми толстыми плечами.

Мучительно долгая пауза. Со стыда Григорий готов провалиться сквозь землю.

Но кто это, нагнув голову и работая локтями, так решительно протискивается к сцене? В зале встают, поднимаются на цыпочки, чтобы разглядеть смельчака. О! То ж приезжий флотский!

Еще на ступеньках, ведущих на сцену, он с поспешностью стаскивает через голову свою полосатую рубашку (потом уж узнал Григорий, что она называется тельняшкой).

Ого! Спина у флотского — дай бог! Широченная и темная от загара, словно бы сплошь литая из чугуна.

В зале притаили дыхание.

Э, да что там говорить! В общем, бравый комендор-черноморец, заступившись за честь родного Гайворона, вышел один на один против этого Федора (или Федота) Америки, «чемпиона многих первенств», и спустя несколько кинут с ужасающим грохотом свалил его на помост.

Что важно: я ничего не прибавил от себя! Все случилось именно так в этой драматически нараставшей последовательности: сначала доклад о флоте, с диапозитивами, потом силовые номера Ф.Америки (ну и фамилия, нарочно не придумаешь!) и, наконец, сокрушительное, как теперь говорят, убедительное поражение странствующего силача от руки докладчика.

Спрашиваю вас: будь вам тринадцать лет, усидели бы вы после этого в своем Гайвороне?

А, то-то и оно!..

Но, к сожалению, в плане, старательно обдуманном, оказался изъян: сбежав из Гайворона следом за докладчиком, Григорий уже не застал его в Севастополе. Незадолго перед тем корабль, на котором тот служил, ушел в дальний поход к берегам Турции.

И все-таки волшебный фонарь не подвел. Вместо родича-комендора тотчас же рядом с Григорием очутился заботливый Кот в сапогах. А главное, море было тут же, еще более красивое и манящее, чем на разноцветных картинках — диапозитивах…

ЧЕРЕСЧУР ЗАДУМЧИВЫЙ.

Выяснилось, впрочем, что любовь Григория — без взаимности: он-то любил море, но море не любило его.

И кто бы мог подумать: он укачивался!

В таких случаях Володька, опекун его, всегда старался быть рядом. А вместе с ним являлась на выручку тень Нельсона.

Конечно, отчасти утешительно было узнать, что и Нельсона укачивало. Но ведь он был адмиралом. Кто бы осмелился списать его за это с корабля? А Григория запросто могли списать. Подумаешь, кухарь на сейнере (такая была у него незавидная должность)!

Да и кухарь-то он был, признаться, никудышный. Пожалуй, самый никудышный на всем Черном море. А может быть, даже и на остальных морях.

Вечно все валилось у него из рук: ложки, плошки, тарелки, сковородки. Как-то, выйдя с вечера в море, рыбаки должны были обходиться за завтраком одной-единственной ложкой на всех. То-то досталось кухарю! Накануне, споласкивая ложки после ужина, он по рассеянности шваркнул их за борт вместе с водой из бачка.

— Ну что ты такой задумчивый? — попрекал его Володька. — Это на лавочке в сквере можно быть задумчивым. А море, учти, не любит задумчивых.

Зато Григорий очень быстро научился чинить сети, сушить их и убирать в трюм сейнера. А когда принимался сращивать концы пенькового троса или чистить металлической щеткой якорную цепь, то уж тут просто залюбоваться можно было его работой.

— Имеет талант в пальцах! — глубокомысленно говорил отец Володьки. Но тотчас же прибавлял, потому что был справедливым человеком: — А морских ног не имеет. И зачем ему, скажи, маяться в море? На берегу тоже работы хватает. Слесарь из него был бы подходящий.

Володька сердился на отца:

— Ну что вы, батя: мается, мается! Да, мается, но молчит! Сами ж видели. Чуть засвежеет, весь делается зеленый, но пощады у моря не просит. Зубы стиснет и работает!.. А ноги что! — Он пренебрежительно отмахивался.

— Еще отрастут морские ноги!

Домой Григорий написал, чтобы не беспокоились за него, «все добрэ», у вожака ватаги принят как родной и ходит не только в море, но и в школу. Все довольны им, море — тоже. (Пришлось-таки взять грех на душу!) …Летом ватага ловила кефаль, серебристые стада которой близко подходят к берегу. Осенью та же кефаль, войдя в возраст, называется лобанами. Рыбу лежень, плоскую камбалу, ловят на крючковую снасть. А ставрида по глупости идет на подсвечивание.

Чего только нет в этом Черном море! И названия-то у рыб диковинные, как они сами; расскажи в Гайвороне — не поверят.

Был в море, например, звездочет, забавный уродец. А еще морская игла, морской скорпион, морской таракан, морская собачка (умеет больно щипаться), морская лисица (или скат), морской петух, морской конек (похож на шахматного).

А у берега, под камнями, водились крабы, и среди них — стыдливый (назван так потому, что, будучи пойман, закрывает клешнями «лицо»).

В море обитал также моллюск-диверсант. На вид был безобидный червячок, но аппетит имел огромный; питался деревянными сооружениями: сваями и днищами судов. За три летних месяца успевал проточить доску до пяти сантиметров в глубину. Из-за него деревянные суда обшивают медью или цинком и стараются почаще вытаскивать на берег для просушки.

Море полно загадок. Со дна его раздаются голоса — чаще всего ночью. В Гайвороне сказали бы, перекрестясь: «Души утопленников» — и стали бы обходить берег стороной.

Но Григорию очень хотелось понять, что это за голоса.

Однажды вечером он сидел у вытащенного до половины из воды баркаса и, обхватив колени руками, смотрел на море. Было оно все в искрах-блестках — будто звездная пыль беспрестанно сыпалась на воду с неба.

Рядом присел на песок Володька:

— Море слушаешь?

— Ага.

Длинная пауза.

— Володька, а чого воно так стогнэ?

— То горбыль голос подает, — безмятежно пояснил Володька. — Рыба такая есть. Когда мечет икру, то очень громко стонет.

— До самого берега пидплывае?

— Зачем? Горбыля с глубины до сорока метров слыхать.

Снова пауза.

— А хто цэ хропэ?

Склонив голову, Володька прислушался.

— Петух морской. Помнишь, вчера в сети один попался? Спинные плавники пестрые у него — красные, желтые и синие. Он, бывает, еще подсвистывает. Он не вредный. Ты его не бойся.

— А я и не боюся. Я до моря привыкаю…

ПОТОМКИ ЖИТЕЛЕЙ АТЛАНТИДЫ.

Но, конечно, удивительнее всех были дельфины, иначе — карликовые киты.

До чего же любопытные и доверчивые, ну совсем как маленькие дети!

Они не боялись приближаться к сейнеру, весело играли под его кормой, подолгу сопровождали сейнер в море. Любопытство и губило их. Рыбаки как бы приманивали дельфинов на шум винтов, а когда животные приближались, безжалостно били по ним из ружей.

Ловили дельфинов также сетями. Загоняли, стуча под водой камнем о камень, крича, свистя, улюлюкая, тарахтя в ведра и сковородки.

Вот когда наконец кухари могли отвести душу!

Довелось Григорию участвовать и в совсем уж фантастической облаве в воде. Способ ли лова это был, ныне оставленный, отец ли Володьки решил доставить развлечение рыбакам, трудно сказать.

В тот день дельфины упрямились, не хотели идти в сети. Сейнера покачивались на мертвой зыби. Грохот, дребезг, звон стояли над морем. Вдруг мановением руки вожак приостановил шумовой концерт. Кухари на всех сейнерах замерли, дрожа от нетерпения.

— Желающие — в воду!

И тотчас стало пестро над палубами от торопливо стаскиваемых тельняшек.

Восторженно вопя, Григорий кинулся за борт. С тонущего корабля не прыгают быстрее.

Тут-то для кухарей и началось раздолье! Вода между сейнерами и сетью сразу была сбита в пену. Кутерьма поднялась такая, что не только дельфины, но и кашалот кинулся бы с перепугу в сеть.

Домой вернулись с богатой добычей.

Но дома настроение у Григория упало. Вроде бы щемило и щемило на сердце. Взрослые, узнав об этом, конечно, только посмеялись бы. Но что поделать: взрослые так быстро забывают о том, что и сами когда-то были детьми.

Григорию стало жаль дельфинов. Они были такие игривые и забавные, совсем как веселые черненькие свинки!

И разве это не предательство? Когда любопытный дельфин доверчиво шел на шум винтов, в него вдруг начинали палить. Словно бы человек подозвал симпатичного пса, тот, улыбаясь всем телом, от морды до хвоста, кинулся в ноги, и тут-то его ни с того ни с сего огрели бы дубиной…

А загон в воде — это было совсем нехорошо. Дельфинам, наверное, тоже хотелось поиграть в пятнашки с ребятами.

И Володька замолчал, пригорюнился после загона.

Однако долго молчать было не в его характере. Устраиваясь спать в каморе, где они ночевали с Григорием, он сказал отрывисто:

— Рыба глупа, дельфин умен. Почему?

Григорий не знал.

— Мог бы сам догадаться. Не в Гайвороне живешь, дельфин всегда перед глазами. Ответь: почему он всегда перед глазами?

Григорий покорно молчал.

— Пароходы сопровождает, — продолжал Володька, — прыгает, кувыркается, всячески себя выказывает. Или кинется на пляж — курортников из воды погонит. Для шутки, конечно. Ну, смекаешь, нет?

Это была обычная его манера. Когда Григорий начал чувствовать себя совершенным дурнем, Володька соблаговолил перейти к пояснениям. Оглянувшись, понизил голос:

— Весть подает!

— Яку весть? — спросил Григорий, тоже пугливо оглянувшись.

— Я, мол, человеком был.

— Брэшэшь!

— Стану я брехать! Дельфин же вроде оборотня. Слыхал про Атлантиду?

— Ни…

Был, оказывается, такой остров, очень большой, с красивыми городами, башнями, лесами и реками, и вдруг затонул от землетрясения, как тонут в бурю корабли.

Однако население, по словам Володьки, успело загодя подготовиться. Ученые там были умные. Они даже срок предсказали — через столько-то, дескать, лет потонем. И жители начали тренироваться. Подолгу сидели под водой в бассейнах и ваннах, сначала по одной минуте, потом дольше и дольше. Приучали себя есть сырую рыбу и водоросли — хоть и противно, а надо! В общем, постепенно переходили на подводное довольствие. Ну, плавали, конечно, мирово, об этом нечего и говорить. И когда наконец тряхнуло их согласно предсказанию, были вполне подготовлены: полурыбы-полулюди. Вильнули плавниками и поплыли себе в разные стороны.

Вот почему дельфины жмутся теперь к людям, стараются объяснить: мы же родичи с вами, тоже были людьми в давно прошедшие времена…

Григорий был потрясен:

— А мы с тобой в сети их!

— Да, некрасиво, брат… Я над их прыжками, понимаешь, голову ломаю. Что бы эти прыжки означали? Может, код? Видал, как глухонемые на пальцах разговаривают? И тут вроде бы так. Скажем, два прыжка в одну сторону — «здравствуй», три в другую — «прощай». Или еще как-нибудь.

Лицо Володьки приняло выражение, какое бывает у кошки, когда та сидит на подоконнике, а под самым носом у нее безнаказанно охальничают за стеклом воробьи. Он вздохнул.

— А может, мне на ученого выучиться? — неожиданно сказал он. — На такого, который по морским животным. Я бы подразобрался в этом коде. И потом — двустороннюю связь между людьми и дельфинами! Они нам прыжками, а мы их флажками. Здорово, да? Но только, чтобы считать дельфинов морскими людьми и в сети или из ружей — ни-ни! Чтобы уважать их и учить всему! Пусть помогают нам вместо водолазов, клады потонувшие ищут. Они бы с дорогой душой, я уверен…

НЕ ХВАТАЕТ ТРИДЦАТИ РУБЛЕЙ.

Вообще Володька был выдумщик, беспокойный, непоседливый. Он буквально разрывался между различными замыслами, которые так и роились в его наголо стриженной круглой голове.

Однажды он простудился и сидел с завязанным горлом дома. Вернувшись с моря, Григорий застал друга над картой обоих полушарий, вырванной из учебника. Володька что-то измерял на ней циркулем и с глубокомысленным видом записывал на бумажке.

— Кныжки рвэш? О! — предостерег Григорий.

Володька только дернул плечом. Потом с натугой прохрипел:

— Мыс Бурь, мыс Горн… Красиво, да? — Сверился с бумажкой. — Тристан да Кунья. Тринидад. Море Кораллов. Пролив Магеллана. Бискайя! Гавайи!.. Ну что ты молчишь? Конечно, ты человек сельский, лучше Черного моря ничего не видал.

— А лучше его и нет ничего, — убежденно сказал Григорий.

Моря Кораллов Володьке показалось мало. С ходу без малейшего усилия он придумал еще какие-то Гриппозные острова. Такое название будто бы дали им из-за плохого климата. Там, по словам Володьки, чихают все, даже капитаны и штурманы дальнего плавания. Столица островов соответственно называется Ангиния. А по соседству располагается архипелаг Кашля. Тот уж почти совсем не исследован — сплошные топи и болота. В общем, Гавайи, ясно, получше.

— Поидыш туды? — спросил упавшим голосом Григорий.

— Не по пути, нет. Всюду не поспеть мне.

Именно тогда показан был Григорию маршрут на карте, пролегавший из Севастополя в Нью-Йорк. Гавайи действительно оставались в стороне.

Выяснилось, что Володька собирается в США, чтобы поднять тамошний рабочий класс против капиталистов.

Спутников — и надежных — он без труда навербовал бы среди кухарей. Дело не в спутниках.

Остановка была за малым. Нужны деньги — рублей тридцать — на билеты, а также харчи — примерно дней на десять.

События должны были развиваться так. Часть денег шла шоферу. Володька предполагал спрятаться под брезентом одной из машин, которые вывозят со складов рыбу. (Садиться на поезд в Севастополе опасно, могут задержать на вокзале.) Добравшись под брезентом до Симферополя, путешественники пересаживаются в поезд и беспрепятственно катят на восток. Из Читы — на верблюдах — в Монголию, там, конечно, помогут араты, сочувствующие мировой революции, и запросто перебросят в Корею. А оттуда уж рукой подать до Калифорнии. Вот тебе и Америка!

План, спору нет, был хорош. Григорий тоже не любил капиталистов и на верблюдах еще не ездил никогда. Но как же с дельфинами? И потом, пришлось бы расстаться с Черным морем, а этого он никак не мог.

Володька рассердился. В отношениях с Григорием привык повелевать, несмелые возражения его воспринял как бунт на корабле. Напряженным, сиплым шепотом — весь разговор велся шепотом — он спросил:

— Что важнее — революция в Америке или дельфины? Управимся с революцией, тогда займемся и дельфинами. Они-то, конечно, бедолаги, их очень жаль, но ведь ждали несколько тысяч лет, придется малость еще подождать.

Григорий был подавлен. Просто не представлял себе, как будет жить без своего Кота в сапогах. Но ведь и без Черного моря он не мог жить…

ЧЕРТ ПО ИМЕНИ ТРИНИТРОТОЛУОЛ.

— Батя! Семафор со встречного танкера!

— Читай.

— Читаю: «У вас по курсу плавающие мины!».

Это, верно, набедокурил шторм, налетевший вчера на побережье. Он повалил деревья, повыбивал стекла в окнах. Заодно сорвал где-то и мины с якорей.

Вскоре на сейнерах увидели эти мины.

Два шара плыли по течению на значительном удалении друг от друга. Отчасти похожи были на шлемы водолазов, но смахивали также на чертей, которые двигаются гуськом по морю, выставив головы из воды. Даже рожки торчали на круглых черных лбах.

Пока сейнера меняли курс, один из рыбаков, служивший в молодости на Военно-Морском Флоте, объяснил, что мине достаточно боднуть корпус корабля, или причал, или камень, чтобы согнулся рог-колпачок. В нем заключена колба. Она хрустнет, и жидкость из нее прольется на батарейку.

— А потом?

— Электрический ток, искра! И грохнут двести килограммов тринитротолуола.

— Три-нитро-толу-ол! — с благоговением повторил Володька. — Как заклинание, верно?

Мины оказались старые, обросшие ракушкой; значит, очень долго находились под водой — с гражданской войны, а быть может, даже мировой. Много лет подряд они спокойно покачивались под водой на длинных минрепах, как грибы поганки. Шторм всколыхнул воду, минрепы лопнули, мины всплыли на поверхность.

Григорий с Володькой заспорили: цокнутся ли они друг о друга, или ветер переменится и погонит их на камни? В том и в другом случае мины взорвутся сами, иначе сказать — покончат жизнь самоубийством.

Но этого не произошло. Расторопный танкер вызвал по радио минеров. А уж минеры, понятно, знали, как заклинать злого духа, заключенного в бутылке.

С тральщика спустили шлюпку. Она описала полукруг. Подойти к мине полагалось так, чтобы не навалило на нее ветром.

Сидевший на корме минер с подчеркнутым спокойствием закурил папиросу. Володька и Григорий переглянулись. К чему еще этот форс? Рядом же двести килограммов не леденцов, а взрывчатки!

Но то был не форс. Папиросу приходится обязательно закуривать, даже если минер некурящий. Ведь обе руки его заняты, а огонь должен быть наготове.

Минер перегнулся к мине. Гребец делал в это время короткие гребки, удерживая шлюпку на расстоянии вытянутых рук товарища. Издали не видно было, что он там делает. Но минер со всеми предосторожностями подвешивал к мине патрон.

— Ага! Наклонился, папиросой поджигает бикфордов шнур!

— Дал ей прикурить! Все!

Гребец не спускал глаз с минера. Едва лишь тот выпрямился, как гребец навалился на весла. Повернувшись лицом к товарищу, минер стал ему помогать, налегая на весла, чтобы гребки были сильнее.

На сейнерах затаили дыхание.

Шлюпка удалялась от мины очень быстро, рывками. Когда от нее было метров восемьдесят, гребец и минер легли ничком на дно шлюпки.

И вовремя! Секунды, отмеренные длиной шнура, кончились.

Со звуками обвала поднялся над водой столб дыма, черный-пречерный. То, ругаясь и топоча ногами, выбирался из мины черт по имени Тринитротолуол!

А через несколько минут тем же путем последовал за ним и братец его из второй мины…

Домой рыбаки вернулись с трюмами, полными глушеной рыбы.

Но Володька и Григорий и думать забыли о рыбе. Дотемна они торчали на улице — описывали взрыв всем желающим, причем, как водится, с каждым разом добавляя в свое повествование что-нибудь красочное.

— Да угомонитесь вы! — прикрикнула на них мать Володьки.

Но они никак не могли угомониться.

«КУРС ВЕДЕТ К ОПАСНОСТИ!».

Володька объявил, что ночь подходящая, надо бы половить крабов. С ним отправились по обыкновению младший брат Володьки и, конечно, верный Григорий.

Волны у берега занимались обычной своей возней, копошились подле камней, пробуя, прочно ли те сидят, и что-то недовольно бормоча. Камни, наверное, сидели прочно.

Тайком от отца Володька отлил керосину в ведро и, намотав на две палки обрывки пропитанной керосином пакли, закрепил их проволокой.

Факелы зажжены! (Время от времени их приходится обмакивать в ведро, чтобы получше горели.) Краболовы вошли по колено в воду. Пятна света поплыли по воде.

Младший брат Володьки стонал и приплясывал на берегу от нетерпения. Он, увы, не получил факела. Он был на подхвате.

Потревоженные в своем сне под камнями, ослепленные светом крабы ничего не могли понять. Лишь огорченно и растерянно разводили клешнями, будто говоря друг другу: «Неужели? Поймались? Это надо же!».

Лов был удачным. В корзине уже ворочались семь красняков и одиннадцать каменщиков. Вдруг Володька выпрямился:

— Полундра!

От неожиданности Григорий уронил в воду огромного красняка. Метрах в пятидесяти от берега чернел шар. В звездном мерцании, разлитом над морем, тускло отсвечивала его поверхность. Вот он колыхнулся и набычился, показав чертячьи рожки. А! Мина! Почти неприметно двигалась она на длинной зыби и при этом укоризненно качала своей лысой головой: «Ах, дети, дети! Крабов ловите? А время позднее, ночное время. Вам уже спать пора давно!».

Мина, вероятно, была из той самой семейки, которую растормошил вчерашний шторм. Только эта немного подзадержалась — быть может, заглядывала в какие-нибудь бухточки по пути.

Володька крикнул брату:

— Эй! Еще рогатик! К бате беги! Пусть флотских вызывает!

— А ты?

— На ялике за ней пойду.

— И я.

— Нет. Ну что стоишь? Окоченел? Как дам раза!

Рыдая от обиды и зависти, младший брат припустился бежать.

— Грыцько! Весла тащи!

Спотыкаясь, отчаянно спеша, Володька и Григорий ввалились в ялик.

— Сильно не греби… Табань!.. Снова греби… Табань!..

Мина неторопливо плыла вдоль берега, не удаляясь от него, но и не приближаясь к нему. Конвой на ялике сопровождал ее, держась на почтительной дистанции.

Стало меньше пахнуть водорослями, воздух, насыщенный солью, сделался словно бы плотнее.

Впереди сверкнул огонь.

Володька встал с банки, поднял зажженный факел и принялся им размахивать. Днем мог бы отличиться, просемафорить сигнал «Веди», то есть: «Ваш курс ведет к опасности». Ночью за неимением фонаря пришлось пустить в ход факел. Но это было даже интереснее, больше напоминало кораблекрушение.

Мальчикам очень хотелось, чтобы навстречу шел пассажирский пароход водоизмещением две тысячи тонн, не меньше, рейс: Одесса — Батуми. И чтобы пассажиры толпились у борта, вглядываясь в темноту и переговариваясь взволнованными голосами. И капитан, стоя на мостике, произносил бы благодарность по мегафону. И над морем, навострившим уши, разносилось бы: «Спасибо, ребята, за то, что предотвратили кораблекрушение!» А они, предотвратившие кораблекрушение, тихо сидели бы в ялике и смотрели, как мимо проплывают ряды ярко освещенных иллюминаторов.

Но им повстречался не пароход, а какой-то катер-торопыга. На слух можно было угадать, что он уже не молод, страдает одышкой — вероятно, пора перебирать болиндер.

Сигнал Володьки был отрепетирован, иначе говоря, повторен, в знак того, что понят. На катере помахали фонарем, потом увалились мористее. Вскоре огонек померк и растворился в переливающемся искрами море.

Вот и все. Как-то уж очень по-будничному, без прочувственных речей и слез благодарности!

А за что, собственно, благодарить-то? Выполнен моряцкий долг: товарищи предупреждены об опасности. Так и положено на всех морях и океанах.

МОРЕ ДЛИННО СВЕРКНУЛО ПОД НИМ…

Но потом стало очень холодно. Время, наверное, повернуло на второй час. Минеры не появлялись. А береговое течение продолжало уносить мину дальше и дальше по направлению к мысу Фиолент.

Море вокруг раскачивалось и фосфоресцировало. От беспрерывного мелькания искр щемило глаза.

Но в сон не клонило. Наоборот! Никогда еще в жизни не чувствовал себя Григорий таким энергичным и бодрым. Былой его гайворонской флегмы как не бывало.

Он осмелился попроситься на корму, за руль. Но Володька, видимо, не желал выпускать из рук командования. Он даже не ответил сразу на просьбу, продолжая с напряжением вглядываться в мину, которая, поддразнивая своих преследователей, приплясывала, как дурочка, в отдалении на крутой волне.

Лишь спустя некоторое время Володька удостоил друга ответом:

— Захекался на веслах? Мозоли себе на ручках натер?

Григорий промолчал. При чем тут ручки, захекался? Готов грести хоть до самого Севастополя. Просто ему захотелось, чтобы мина была перед глазами. Надоело то и дело на нее оглядываться.

Его охватил азарт охотника, всепоглощающий азарт, никогда еще до этого не испытанный.

— А дэ вона зараз, Володька? Далэко? Нэ загубы, дывысь!

— Не упущу, смотрю, — снисходительно уронил Володька.

Но он все-таки упустил ее.

Слишком уж фосфоресцировало море, вдобавок еще и переливалось, искрилось, присыпанное звездной пылью. Поди разберись: мина то высунулась из-за волны, сама волна сверкнула гребнем или дельфин спинкой? Звездный ли отблеск промелькнул там, вдали, блик ли это возник на гладкой черной макушке мины?

Володька встревожился, даже привстал с банки, завертел головой в разные стороны. Мины нет. Нет ее, и все!

Но где же она? Берег — справа по борту. Вон явственно видны торчащие из воды, оголяющиеся лобастые камни. Не за тем ли камнем спряталась мина?

— Правым греби, левым табань!.. Да поворачивайся ты!

Однако Григорий и сам понимал, что надо поворачиваться. Пыхтя от усердия, он с лихорадочной быстротой заработал веслами, спеша изо всех сил, боясь упустить эту чертову мину.

— Стоп! — отчаянным голосом закричал Володька. — Вот она! Табань! Табань!

Григорий невольно обернулся. Мина оказалась совсем близко, неожиданно близко. Она словно бы выглянула из-за оголяющегося камня метрах в пятнадцати-двадцати от ялика, удовлетворенно кивнула, а потом подмигнула мальчикам — многозначительно-зловеще.

— Табань, Грыцько! — услышал еще раз Григорий, навалился грудью на весла, но…

Грохота он уже не услышал, не успел услышать, увидел только пламя. Почему-то оно было сбоку и в то же время внизу. Море под Григорием длинно сверкнуло…

2. У ВЫСОКОГО ОКНА В САД.

ПЫТКА НЕПОДВИЖНОСТЬЮ.

Оказалось, что оживать еще труднее, чем умирать. И дольше! Слишком узкой была эта щель — обратно в жизнь. Чтобы протиснуться сквозь нее, нужно было затратить невероятно много усилий.

Но он очень старался.

Все же ему удалось протиснуться. От боли он застонал и открыл глаза.

Высокий потолок. Это хорошо! Комната полна света и воздуха. За окнами синеет море.

Спрыгнуть на пол, подбежать к окну! Григорий вскинулся, но смог лишь приподнять голову над подушкой. Тело не подчинилось. Почему? И тогда он опять застонал, потому что понял: ожил лишь наполовину.

Пытка неподвижностью — вот что это было такое! Попробуйте-ка полежать несколько часов на спине, совершенно не двигаясь, будто вас гвоздями прибили к кровати. И смотрите в высокое окно, за которым море и верхушки кипарисов. Вообразите при этом, что вам всего тринадцать лет, что вас прямо-таки распирает от желания бегать, прыгать, кувыркаться, так и подмывает вскинуться, стукнуть голыми пятками об пол и опрометью выбежать из дому.

Долго болея и постепенно теряя подвижность, человек, возможно, привыкает к такому состоянию, если к нему вообще можно привыкнуть. Но тут чудовищное превращение в колоду, в камень было мгновенным.

И Григорий никак не мог понять, как и почему это произошло. У него в результате контузии отшибло память.

Казалось, всего несколько минут назад он ходил, бегал, прыгал, смеялся, а теперь не может двинуть ни рукой, ни ногой, будто туго-натуго спеленат. Над ним склоняется озабоченное лицо нянечки, его поят лекарствами, и, как слабое дуновение ветра, откуда-то доносится шепот: «Бедный мальчик!».

Значит, теперь он уже бедный мальчик?

В голове прояснялось очень медленно. Ему надо было вспомнить все, снова испытать пережитый им ужас, секунда за секундой, только в обратном порядке.

Врачи старались утешить Григория. Но он молчал, упрямо закрыв глаза.

Даже не мог отвернуться от этих беспрерывно разговаривающих врачей — должен был лежать, как положили, на спине, подобно бедному жучку, которого ни с того ни с сего перевернули кверху лапками.

Он стал вдобавок таким раздражительным, что едва вытерпел посещение двух гостей из ватаги. Вручив ему гостинцы: связку бубликов и шоколадку (как маленькому!), они уж и не знали, что делать дальше. Уселись у койки и хрипло откашливались. При этом каждый раз немилосердно трещали туго накрахмаленные, с трудом напяленные на них больничные халаты.

О приблудной мине гости смогли рассказать немного. Ее, наверное, придрейфовало к берегу, к каменистой отмели, волны начали забавляться ею, перекатывать с места на место. Свинцовые рожки от этого погнулись. В общем, не дотерпела! Немного бы еще надо дотерпеть. Катер из Севастополя был уже на подходе — флотские, увидев мину, начали спускать с катера шлюпку.

— В общем, выловили тебя, как глушеную рыбку из воды.

— А Володьку?

— И Володьку, само собой…

Но при упоминании о Володьке гости снова раскашлялись и заерзали на месте, надоедливо, как жестяными, треща своими больничными халатами, а потом что-то слишком быстро засобирались домой.

Григорий, впрочем, сразу же забыл о непонятном их поведении. Чересчур поглощен был собой, этой своей мучительной, непривычной скованностью.

Даже когда мать ненадолго приехала к нему, он все больше и с нею молчал.

— Деревянный он какой-то у вас, — посочувствовала докторша Варвара Семеновна. — Хоть бы слезинку уронил…

«МАЛЬЧИШЕК РАДОСТНЫЙ НАРОД…».

Но она просто не знала ничего. Григорий плакал — тайком, по ночам.

Принесли ему книжку «Евгений Онегин». Он читал ее весь вечер и был какой-то очень тихий. А ночью сиделке, которая вязала в коридоре, почудился плач. На цыпочках она вошла в палату.

Ночник, стоявший на полу, бросал полосу света между койками. Отовсюду доносилось спокойное дыхание или натужный храп. Только на койке Григория было тихо. Он словно бы притаился, дышал еле слышно, потом все-таки не выдержал и всхлипнул.

— Ты что? Спинка болит?

— Ни, — тоже шепотом.

— Ну скажи, деточка, где болит? Может, доктора позвать?

— Нэ трэба, тьотю.

Сиделка была уже немолодых лет, толстая, очень спокойная. Звали ее тетя Паша. Вздохнув, она присела на край постели.

— Отчего ты не спишь, хороший мой?

В интонациях ее голоса было что-то умиротворяющее. И слово «хороший» она произнесла по-особому, певуче-протяжно, на «о» — была родом откуда-то из-под Владимира.

Нельзя же не ответить, когда тебя называют «хороший мой». Григорий шепотом объяснил, что в книжке есть стих: «Мальчишек радостный народ коньками звучно режет лед». Голос его пресекся…

Но он преодолел себя. Ну вот! Когда потушили в палате свет, так ясно представился ему Гайворон, неяркое зимнее солнце и замерзший ставок у церкви. Крича от восторга, он, Григорий, гоняет по льду с другими хлопцами. Ковзалки, или, по-русски сказать, коньки, — самодельные, просто деревянные чурбашки с прикрепленной к ним проволокой. Но какую же радость доставляют они! Ни с чем не сравнимую! Радость стремительного движения.

Тетя Паша вздохнула еще раз. Потом она заговорила спокойно и рассудительно, изредка вкусно позевывая. От одного этого позевывания спокойнее становилось на душе.

Григорий почти и не вдумывался в смысл слов. Просто рядом журчал и журчал ручеек. Казалось, он перебирает на бегу круглые обкатанные камешки. И каждый камешек был звуком «о».

Думая об этом, мальчик заснул.

ДОБРЫЙ ФОНАРЬ.

Но почти каждую ночь — и это было нестерпимо — он заново переживал взрыв мины. Вскидывался с криком и минуту или две не мог понять, где он и что с ним.

Теперь он не мог спать в темноте. Вернее, пробуждаться в темноте. Ужас пробуждения затягивался. Вскинувшись ночью, он должен был обязательно видеть свет.

Когда в палате начинали готовиться ко сну, Григорий жалобно просил медсестру:

— Тьотю, не выключайтэ!

Но делать этого было нельзя: свет люстры мешал соседям. Был, правда, ночник, стоявший на полу. Григорий не видел его, так как лежал на спине. Проснувшись, различал лишь слоистый мрак над собой. И этот мрак давил, давил…

Не сразу разобрались в этих его «капризах». Наконец кровать Григория повернули так, чтобы он мог видеть окно перед собой.

То было очень высокое, чуть ли не до потолка, окно. Днем за ним сверкало море, ночью горел фонарь на столбе.

Григорий полюбил фонарь. В трудные минуты тот неизменно помогал, круглое сияющее лицо его, чем-то напоминавшее лицо Володьки, ободряюще выглядывало из-за подоконника. «Не бойся, хлопче, не надо бояться! — словно бы говорил добрый фонарь. — Все хорошо, все нормально. Ты не в гробу и не в подводном гроте! Ты в больнице, а я тут, рядом с тобой…».

«ДОКТОРША РАЗРЕШИЛА…».

И дело пошло на лад — отчасти, может быть, благодаря этому фонарю.

Не очень быстро, словно бы крадучись, возвращалась жизнь в тело — снизу, с кончиков пальцев на ногах. Вскоре Григорий уже гордо восседал на койке, обложенный подушками. А через несколько дней ему подали роскошный выезд — колясочку. Он с удовольствием принялся раскатывать на ней по палате и коридору, крутя колеса руками.

Жаль, гайворонские не могли видеть его на этой колясочке! Ого! Ездил быстрее всех и особенно лихо заворачивал.

А спустя некоторое время Григория поставили на костыли.

Что ж, поначалу прыгать с костылями было даже занятно, напоминало какую-то игру. Он воображал себя кузнечиком. Был бедным жучком, стал веселым кузнечиком!

И когда в одно из воскресений Григория опять навестили рыбаки, он прежде всего потащил их из палаты в коридор — не терпелось похвалиться перед ними своим недавно приобретенным умением.

— Ось побачытэ! Бигаю, як на ходульках!

Он быстро запрыгал по коридору.

Костыли разъезжались, ноги слушались еще плохо. Но Григорий трудился изо всех сил. Проскакав до конца коридора и обратно, он притормозил, затем поднял к гостям оживленное, раскрасневшееся, с капельками пота лицо:

— Ну як?

Он ожидал удивления, похвал. Но гости почему-то молчали. Ни один не сказал: «Ну здорово же!» Или хотя бы: «Молодец ты!» Стояли неподвижно у стенки и, понурясь, безмолвно смотрели на него.

Странно! Григорий почувствовал себя обиженным. А он так для них старался!

Наверное, потому не похвалили его, что они — взрослые. Жаль, Володьки нет среди них. Некому по-настоящему оценить.

А почему его нет? И на этот раз нет? Что случилось? Из-за чего они такие сумрачные, понурые, неразговорчивые?

Внезапно чудовищная, дикая, ни с чем не сообразная догадка мелькнула. «Володька — нэ живый!».

Григорий порывисто подался на костылях к рыбакам:

— Володька… — и запнулся.

Снова молчание. Гости стоят у стенки и старательно прячут глаза от Григория.

Потом гуськом и очень медленно они потянулись к выходу, поднимая ноги в резиновых сапогах, чтобы не шаркнуть, упаси бог, по натертому больничному полу.

И на Володьке были когда-то такие сапоги… И отвороты у него тоже были спущены щегольски на голенища…

Только дойдя до порога, один из рыбаков обернулся и сказал негромко:

— Докторша не разрешала говорить. А сегодня спрашивали у нее, и она разрешила. Значит, все, дело твое на поправку! Вернемся с моря, еще придем!

Они ушли, а Григорий так и остался стоять посреди коридора один на своих костылях.

«Володька нэ живый! Его Кот в сапогах нэ живый!» Может ли это быть? Значит, Черное море есть, город Севастополь есть, а Володьки уже нет и не будет никогда?..

Григорий вернулся к себе в палату очень тихий и, сбросив халатик, сразу же полез под одеяло, даже не поболтав ни с кем из соседей перед сном.

— Не заболел ли, Гриша? — заботливо спросили его.

— Ни. Я здоровый…

Да, он-то здоровый, а Володьки уже нет! «Володька нэ живый!..».

И тут новая мысль сразила его, буквально придавила плашмя к подушке и матрацу. Ведь это он, именно он, никто другой, виноват в том, что Володька погиб! Он не смог достаточно быстро притабанить… Сдуру еще и оглянулся на ту мину. Потерял несколько драгоценных секунд. А ведь дело было в секундах!..

Утром Григорий не запрыгал к окну, как обычно; Море расстилалось за окном синее-синее. Но к чему смотреть на него? Оно же только мучает, напоминает о Володьке…

«КЛИНИЧЕСКАЯ» ТУСЯ.

Угрюмый, насупленный, слонялся Григорий по больнице. Костыли будто аккомпанировали его мыслям. Сухо пощелкивая в такт, они приговаривали: «Так-то, брат! Так-то, брат!».

Однажды его по рассеянности занесло в женское отделение.

Там, в коридоре, он увидел девочку, которая читала, пристроившись у окна. Девочка сидела на табурете, согнувшись, уперев руки в колени. Раскрытая книга лежала перед нею на другом табурете. Поза была не только странная, но и очень неудобная.

Григорий в изумлении остановился. Довольно долго простоял он так, пока девочка наконец не удостоила заметить его присутствие.

Над книгой поднялось измученное, почти серое лицо с прилипшими ко лбу мокрыми прядями. Дыхание было затрудненное, со свистом. Узенькие плечи поднимались и опускались, в мучительном усилии проталкивая воздух в легкие.

— Ну чего ты стал? — спросила девочка сердито, но с расстановкой, потому что жадно хватала воздух ртом. — Не видишь, у меня приступ!

Григорий удивился еще больше:

— А ты читаешь?!

— Я читаю, чтобы отвлечься.

— Но ты же плачешь, — робко возразил он, видя, что по лицу девочки текут слезы.

— Фу какой глупый! Я плачу не о себе. Я плачу о бедной Флоренс.

И она с раздражением перевернула книгу обложкой вверх. Там стояло: «Диккенс. Домби и сын».

После этого она отвернулась и опять уткнулась в книгу, считая, видимо, что вопрос исчерпан. Григорий молча смотрел на нее. Так прошло две или три минуты. Перевернув страницу, она кинула через плечо:

— Ты еще не ушел?

И сконфуженный Григорий запрыгал на костылях обратно в свою палату.

Однако на следующий день он вернулся. Что-то в этом было непонятное, какая-то загадка. А когда он натыкался на загадку, ему хотелось немедленно ее разгадать.

Девочки в коридоре не было.

— Кого шукаешь, мальчик? — Из дверей грудью вперед выплыла молодая санитарка, очень разбитная, веселая и такая лупоглазая, что ее можно было принять за краба-красняка.

Озираясь по сторонам — деру бы дал, если бы не эти костыли, — Григорий пробурчал:

— Була тут… Кныжку читала…

— А, ухажер пришел! До нашей Тусечки ухажер пришел! — радостно, на весь коридор заорала санитарка.

Ну и голос, пропади ты вместе с ним! Граммофон, а не голос!

Григорий начал было уже разворачиваться на своих костылях, но громогласная продолжала неудержимо болтать:

— В палате Тусечка твоя, в палате! Консилиум у нее. Ты думаешь, она какая, Тусечка? В газетах пишут про нее. Умерла раз, потом обратно ожила. Клиническая смерть называется!

Она произнесла «клиническая» с такой гордостью, будто сама умерла и ожила. Григорий совсем оробел. Стоит ли связываться с такой девчонкой? Еще от главного врача попадет. «Консилиум»! «Клиническая»!..

Но вечером, ужасно конфузясь, он в третий раз притопал к дверям женской палаты, хотя знал, что это запрещено.

УМЕРЛА И ОЖИЛА — ЭТО НАДО СУМЕТЬ!

Вообще-то Григорий не интересовался девчонками. В окружавшем его мире, еще не обжитом, разноцветном, таившем так много радостных неожиданностей, было кое-что интереснее, на его взгляд: море, например, военные корабли, рыбалка, дельфины.

Но «клиническая» Туся, бесспорно, выгодно отличалась от других девчонок. Умерла и ожила! Это надо было суметь. И ведь он тоже умирал и ожил! В какой-то мере это сближало их.

Девочка сидела на подоконнике, опершись спиной на раму, с книгой в руках.

Григория она встретила по-хорошему.

— Флоренс и Уолтер полюбили друг друга! — радостно объявила она.

Григорий и понятия не имел, кто эти Флоренс и Уолтер, но, будучи вежливым малым, одобрительно сказал:

— Цэ добрэ.

Выяснилось, что Туся больна бронхиальной астмой.

— Вдруг мои бронхи сужаются. И тогда не хватает воздуха. Как рыбе на берегу, понимаешь?

Это-то он мог понять. Понавидался рыб на палубе и на берегу.

Часто ли бывают приступы? По пять-шесть в день? Ая-яй! Он сочувственно поцокал языком.

— В больнице реже, — сказала Туся. — Здесь меня лечат. Еще то хорошо, что во время приступа никто не причитает надо мной. А дома мать встанет у стены, смотрит и плачет. На меня это действует.

Вроде бы невежливо спрашивать у человека: ну а как вы умирали? Но Григорий рискнул спросить.

— О! Это на операционном столе было. — Туся беспечно тряхнула волосами.

— К астме не имеет отношения. Я и не помню, как было. Лишилась сознания, сделалась без пульса. Начали массировать сердце на грудной клетке, делать уколы и искусственное дыхание. Две минуты была мертвая, потом ожила.

Она посмотрела на Григория, прищурясь и немного вздернув подбородок. Все-таки она задавалась, хоть и самую малость. Впрочем, кто бы не задавался на ее месте?

Для поддержания собственного достоинства Григорию волей-неволей пришлось упомянуть о балаклавской мине.

То, что он тонул и вдобавок был контужен, явно подняло его в глазах новой знакомой. И это было, конечно, хорошо. Но она со свойственным женскому полу неукротимым любопытством тут же принялась вытягивать из него подробности:

— Ну, бухнуло. А дальше? Как ты тонул? Как ты задыхался? Твои бронхи, наверное, сразу же сузились от воды. А второй мальчик? Ты сказал, что в лодке с тобой был еще второй мальчик. Где он? Тоже здесь, в больнице? Что же ты молчишь?

Но Григорий только жалобно и сердито перекосил рот, как обезьяна, у которой отнимают преподнесенное ей лакомство, круто повернулся и застучал по коридору костылями с такой поспешностью, будто спасался от погони.

«ДУРАЧИНА ТЫ!».

Назавтра он не пришел к подоконнику в коридоре. Не пришел и послезавтра. А на третий день, возвратясь откуда-то и пробираясь мимо его койки, сосед бросил ухмыляясь:

— Выйди. Ждет.

Он выскочил на костылях в коридор. Там стояла Туся и, нахмурясь, смотрела на него.

— А я знаю, почему ты убежал, — объявила она, стараясь после быстрой ходьбы справиться со своим дыханием. — Нянечки мне сказали: тот мальчик утонул. Ты очень его жалеешь. Ты — настоящий друг.

От те и на! Видали, как получается? Он же во всем виноват и он же еще настоящий…

И чего, спрашивается, эта «клиническая» сует нос в чужие дела? Сидела бы лучше тихо на своем подоконнике!

Нет, он не хотел, ни за что не хотел рассказывать ей о Володьке, а вот ведь приходится! И опомниться не успел, как уже на полный ход рассказывал все — спеша, путаясь, волнуясь.

Туся слушала хорошо — сосредоточенно и серьезно. Но так продолжалось недолго. Вдруг она вздернула голову.

— Дурачина ты! — сказала она, сердито смотря на него в упор своими зеленовато-серыми глазами.

Григорий так растерялся, что даже не ответил как положено: «Сама дурачина!».

— Оглянулся, не оглянулся… — продолжала Туся, досадливо морщась. — А какое это могло иметь значение? Оглянулся! Ну а если бы не оглянулся? Все равно ялик, как я понимаю, был слишком близко от мины. И потом погоди-ка, ты же сидел на веслах?

— Ага. На веслах.

— То есть был ближе к мине, чем твой друг. Но у тебя же было гораздо больше шансов погибнуть, что ты!

— Так от жэ нэ погиб, — пробормотал Григорий.

— Случай! Просто случай! — Она мельком взглянула на Григория, потом добавила уже мягче: — По-твоему, тот, кто остался жив в бою, виноват перед своими погибшими товарищами? А разве пуля или мина выбирает?..

И чем дольше говорила она, тем снисходительнее делались интонации ее хрипловатого, отрывистого голоса. Будто нагнулась заботливо к малышу и успокаивает: «Не бойся! Не надо бояться!».

Григорий не смог сразу прийти в себя от изумления. А ведь и верно: он же был намного ближе к мине, чем Володька!

Как она сказала? Дурачина? Он — дурачина? Обидные слова эти неожиданно прозвучали для него как музыка…

Но с тем более страстным воодушевлением он принялся описывать Тусе своего Володьку. Какой это был смельчак, выдумщик и какой добрый!..

И опять Туся нетерпеливо прервала его:

— Ну хватит! Мальчик был как мальчик. Такой же, как ты.

Григорий просто опешил от такого святотатства.

(А может, и тогда она ужа ревновала его к Володьке?).

«ИХ» ПОДОКОННИК.

Туся сразу взяла с Григорием тон и повадки старшей.

А она не была старшей, просто очень много прочла книг. И даже не в этом, наверное, было дело. Долго болела, чуть ли не с трех лет. А больные дети — это отмечалось не раз — обычно взрослеют быстрее здоровых.

Она была некрасивая. Григорий знал это точно. Как-то молоденькая практикантка сказала при нем подруге: «До чего же эта Темина некрасивая!».

«Да. Бедняжечка…» — вздохнула вторая практикантка, потом, повернувшись к зеркалу, заботливо осмотрела себя и поправила воротничок.

Некрасивая? Вот как!

Сама Туся шутила над своим носом. «Как у дятла», — смеялась она.

Но она нечасто смеялась. Говорила сердито и отрывисто, будто откусывая скончания слов, — не хватало дыхания. От этого слова приобретали особую выразительность.

Бедная худышка, замученная приступами, лекарствами, процедурами, она удивительно умела поставить себя с людьми. Даже Главный Консилиум, наверное, считался с нею. А когда громогласная сиделка опять гаркнула про «ухажера» в его «кралечку», Туся так повела на нее глазами, что та сразу перешла на шепот: «Ой, не сэрдься, сэрдэнько, не сэрдься!» — и отработала задним ходом в дежурку.

Григорий мстительно захохотал ей вслед. И ничего-то она не понимает, эта ракообразная. Просто ему очень скучно без Володьки.

Но через день или два, снова спеша к «их» подоконнику, Григорий подумал, что, может, и не в Володьке дело. С Тусей не только интересно разговаривать. Почему-то хотелось, чтобы эта девочка все время удивлялась ему и восторгалась им.

Но она была скупа на похвалы…

Высоченное окно, у которого они постоянно сидели теперь, выходило в сад. Хорошо было смотреть на деревья и на море за деревьями и говорить обо всем, что взбредет в голову.

С глубокомысленным видом, хоть и перескакивая поминутно с предмета на предмет, рассуждали они о водолазах, минах и тайных кладах, о рыбной ловле с подсветкой, о спектакле «Синяя птица», который Туся видела в Харькове (она была харьковчанка), и о многом-многом еще.

В больнице, кроме них, не было других детей. И вскоре шуточки взрослых по их адресу прекратились сами собой. Даже громогласная, она же ракообразная, присмирела и не заводила в коридоре свой устрашающий граммофон.

Что-то необычное и трогательное было в этих отношениях между мальчиком на костылях и девочкой, задыхавшейся от бронхиальной астмы, что-то, не подходившее никак под привычные общепринятые мерки. Если это была любовь, то какая-то слишком спокойная. А если дружба, то чересчур уж пылкая.

Когда Тусе бывало плохо и ее подолгу не выпускали из палаты, Григорий, оставшись в одиночестве, не находил себе места. Стук его костылей возникал в гулкой глубине коридора то там, то тут, и по этому неумолчному монотонному стуку больные догадывались, что у девочки из третьего отделения был опять тяжелый приступ астмы…

ССОРА.

И только раз они поссорились.

В обычный час, после обхода, Григорий явился к окну. Туси не было там. На подоконнике лежали карандаш и неоконченное письмо.

Конечно, Григорий слышал о том, что чужие письма читать нельзя. Но как-то не остерегся, машинально выхватил глазами первую строчку. И чуть не упал от удивления.

«Моя мамуся! — написано было решительными, задающими вправо буквами. — Пожалуйста, не волнуйся за меня. Приступов уже давно нет».

Как — нет? Что за вранье? На прошлой неделе Туся три дня не вставала с постели, так умаяли ее эти окаянные приступы.

Тут уж невозможно было остановиться, и Григорий, все больше удивляясь, прочел:

«Мне здесь очень весело, мамочка. В нашем отделении много больных девочек. Я играю с ними. Почти каждый вечер мы смотрим кино».

С ума она сошла, что ли? Какие девочки? Какое кино? Это же больница, а не клуб!

У него выхватили из рук недописанное письмо с такой силой, что страница надорвалась. Вздрагивающий от негодования, хрипловатый голос сказал:

— Как не стыдно! Фу!

Григорий не знал, что на это ответить.

— Цэ… цэ тоби должно быть стыдно, — неуверенно забормотал он. — Брехаты… Та и щэ кому! Матэри…

Он был не прав. Он понял это, едва лишь вернулся к себе в палату. Ведь Туся рассказывала ему, как тревожится о ней мать. И кажется, у матери больное сердце…

Мучимый раскаянием, он готов был немедленно же просить у Туси прощения. Однако не решился. «Нэхай охолонэ», — благоразумно сказал себе Григорий.

«У НЕГО ЕСТЬ ХАРАКТЕР!».

Через два дня, робея, он притопал к «их» окну.

По обыкновению, Туся читала на подоконнике. С героями книги все как будто бы обстояло благополучно. Это хорошо, это кстати.

— А шо цэ ты, Тусечка, читаешь? — вкрадчиво спросил Григорий, приблизясь.

Туся обернулась:

— Я читаю про Генриха Гейне.

Этот Генрих, видно, был малый не хуже Уолтера, потому что глаза Туси сияли.

— Понимаешь, — она заговорила так, словно бы никогда не было размолвки между ними. — Гейне был очень-очень болен. Последние годы жизни он совсем не вставал с постели — прозвал ее своей матрацной могилой. Над ним вешали веревку, и он цеплялся за нее, чтобы приподняться или повернуться на бок, представляешь?

Григорий кивнул. Еще бы!

— А он был знаменитый поэт, — продолжала Туся. — И он все время работал. Его последними словами были: «Бумагу и карандаш!» Потом началась агония…

Она задохнулась от волнения.

«Как закалялась сталь» в ту пору еще не была написана, Николай Островский только начинал свою борьбу с роковым неотступным недугом. Поэтому пример Гейне произвел на Григория впечатление.

Кажется, тогда же он узнал и о когтях тигра.

— Это Гейне перед смертью сказал, — сообщила Туся. — Похлопал рукой по только что законченным мемуарам — а в них он беспощадно расправился со всеми своими врагами — и сказал ясене: «Тигр умрет, но останутся когти тигра!..» Нет, ты не понял, я вижу. О когти же можно оцарапаться, верно? Даже если тигр лежит на земле, уже бездыханный. Он и мертвый еще опасен. Ну, понял теперь?

Некоторое время Григорий молчал, погруженный в раздумье.

— А шо ты, Тусечка, думаешь, — произнес он наконец и как бы с удивлением поглядел по сторонам, — цьому Генриху було, мабуть, гирше, ниж мэни. Ще и верьовку над ным вишалы…

— Да, но у Гейне был характер, — наставительно сказала Туся. — А у тебя как, есть характер?

Этого Григорий еще не знал. Он ей так и сказал с запинкой:

— Я… я нэ знаю…

Некоторое время Туся не сводила с него пристального, критически оценивающего взгляда.

— Ну як? — выдавил из себя Григорий.

— Я думаю, есть. Но это неважно, что я думаю. Гораздо важнее в данном случае, что думает об этом наш Иван Сергеевич…

Она выдержала длинную драматическую паузу.

Иван Сергеевич был врачом третьего отделения. Григорий часто жалел о том, что попал к Варваре Семеновне, а не к нему. На Ивана Сергеевича приятно было смотреть даже тогда, когда он шел по коридору, направляясь в обход или возвращаясь с обхода. Жизнерадостный, улыбающийся, очень широкий в плечах, он выглядел особенно широким, потому что полы его халата развевались на ходу.

— Если бы ты знал, какой он врач! Вот это врач так врач! — восторгалась Туся. — Когда я задыхаюсь и он усаживается на мою койку и берет мою руку своей большой прохладной рукой, мне уже делается легче.

Григорий только восхищенно качал головой.

И вот сейчас этот Иван Сергеевич думает, что у него, у Григория, есть характер!

— Цэ вин тоби сам сказав? Сама чула?

Да, Туся слышала это собственными своими ушами.

Она сидела в дежурке за ширмой, медсестра готовилась сделать ей внутримышечную инъекцию. (Туся никогда не говорила — укол, она за время своей болезни запомнила множество всяких медицинских терминов и при случае любила щегольнуть ими в разговоре.) Ну вот, стало быть, сидела она себе за ширмой очень тихо. Врачи, наверное, и не догадывались о ее присутствии, иначе, конечно, не стали бы разговаривать так откровенно. Да, кстати, кроме Ивана Сергеевича и Варвары Семеновны, были там еще две эти фифки-практикантки.

Речь почему-то зашла о Григории. Начало разговора она прозевала, потому что ей было очень плохо. Но после инъекции она задышала лучше. До нее дошло:

— Мальчик — хроник, и безнадежный! — Это недовольный голос Варвары Семеновны. — Я же показывала вам его рентгенограммы.

— Не единой рентгенограммой жив человек, — пошутил Иван Сергеевич. Затем уже серьезно: — Понятно, и я, как вы, доверяю рентгенограммам, однако не хочу, чтобы они заслонили нечто, будем так говорить, не менее важное.

— Что же именно?

— Самого больного, его способность к сопротивлению, его дух прежде всего.

— Дух? Отдает идеализмом, — заметила дуреха практикантка.

— Почему? Вы же, например, прописываете своим больным бром. Но ведь, кроме брома, нужна еще какая-то рецептура радости. Тем более он мальчик, ему нет, наверное, и четырнадцати.

— Недавно я подарила ему пластилин, — вспомнила Варвара Семеновна.

— По-видимому, мало этого. Подарите ему надежду!

— По-вашему, я должна лгать?

— Нет. Поверьте сами в его выздоровление. Он сразу почувствует это.

— Повторяю, он хроник.

— Ну и что из того? По-разному можно рассматривать длительную болезнь. Например, как врага, против которого надо поднять, собрать, мобилизовать все силы больного, в том числе и волю его! Кстати, я видел вашего Григория. У него упрямый лоб.

— Да, мне нелегко с ним.

— А ему с вами? Ну не сердитесь. Вдумайтесь в этого своего Григория. Не сковывайте его психику. Он должен очень хотеть выздороветь. Пусть он изо всех сил помогает вам. Это важно. Он сможет вам помочь. По-моему, у него есть характер.

Разговор был очень напряженный, весь из острых углов, поэтому он так запомнился Тусе.

Характер, характер! Иван Сергеевич сказал, что у него есть характер!

А что такое характер?

ПРОЩАНИЕ.

Григорий надумал тренироваться — втайне от всех. Готовил Тусе сюрприз. Забирался в глубь сада, чтобы его никто не видел, и там пытался хоть несколько метров пройти без костылей. Должен был пройти! Ведь сам Иван Сергеевич сказал, что у него есть характер!

Он делал короткий шаг, подавлял стон, хватался за дерево, опять делал шаг. Земля качалась под ним, как палуба в шторм. Пот градом катился с лица. Колени тряслись. Но рот его был плотно сжат.

Григорий заставлял себя думать только об одном: ну и удивится же Туся, когда увидит его без костылей! Или еще лучше: он притопает к ней на костылях, а потом отбросит их — ага? — и лихо выбьет чечетку!

Увы, как ни старался он, дело не шло. Правильнее сказать, ноги не шли. Руки-то были у него сильные, на перекладине он мог подтянуться раз двадцать подряд. А ноги не слушались. Как будто вся сила перешла из них в руки.

А Туся, не зная ничего об этой тайной тренировке, которую правильнее было назвать самоистязанием, по-прежнему сердилась на него: почему он вялый, почему невеселый?

— Ты только себя не очень жалей! Это вредно — себя жалеть. Ты же сильный, широкоплечий! Вон как дышишь хорошо. Я бы, кажется, полетела, если бы могла так дышать!

Да, до самой разлуки она была требовательна к нему и неласкова с ним.

И вот кончилась зима. В один из теплых весенних дней окно в коридоре распахнули настежь.

Григорий и Туся сидели, как всегда, на своем подоконнике и разговаривали. О чем? Кажется, о кругосветных путешествиях.

Внизу пенился цветущий сад. Не хотелось оборачиваться. За спиной вяло шаркали туфлями ходячие больные. Коридор был очень узкий, заставленный шкафами, каждую половицу пропитал противный больничный запах.

Но из сада пахло весной.

— Ты будешь меня помнить? — неожиданно сказала Туся.

Что она хотела этим сказать? Григорий с удивлением заглянул ей в лицо, но Туся быстро отвернулась.

— А сад? Ты не забудешь его? Смотри: цветы белые и розовые — как вышивка крестиком на голубом шелке!

Григорий посмотрел, но не увидел ничего похожего. Просто стоят себе деревья в цвету, а за ними расстилается море, по-весеннему голубое. Такое вот — крестики, вышивка, шелк — могло, конечно, померещиться только девочке.

И тем же ровным голосом, каким она говорила о вышивке, Туся сказала:

— Уезжаю завтра.

— Как?!

— За мной приехала мать.

Григорий сидел оторопев.

От быстрого шепота волосы зашевелились над его ухом.

— Ты мне пиши! И я буду… А на следующее лето приеду сюда опять. Ты будешь уже без костылей, а я стану хорошо дышать!

— Тусечка… — пробормотал Григорий жалобно.

Но не в ее натуре было затягивать прощание. Неожиданно она спрыгнула с подоконника и быстро убежала.

3. ЧУДО НА МЫСЕ ФЕДОРА.

ПЕРВАЯ ВЕРТИКАЛЬНАЯ МОРЩИНКА НА ЛБУ.

Итак, Тусю увезли. А вскоре и за Григорием приехала мать.

Неожиданно она натолкнулась на сопротивление.

— Нэ хочу до дому! — объявил Григорий, стоя перед нею.

— Як цэ так? У больныци хочэш?

— И в больныци не хочу.

— А дэ хочэш?

Разговор происходил в дежурке в присутствии Варвары Семеновны и тети Паши.

Григорий молчал насупясь.

— Чого ж ты мовчиш? Я кому кажу?

Мать замахнулась на него слабым кулачком. Но он с таким удивлением поднял на нее глаза, бледный, сгорбленный, жалко висящий между своими костылями, что она опустила руку и заплакала.

Он тоже чуть было не заплакал, но сдержался. До чего же бестолковые эти взрослые! Ведь море стало его другом. Как же он мог теперь с ним расстаться!

Кроме того, Туся обещала вернуться будущим летом в больницу на мысе Федора. Выходит, он должен дожидаться ее здесь.

— Буду у моря житы, — сказал Григорий, упрямо нагнув голову.

— А у кого? Хто тэбэ до сэбэ визьмэ?..

Из угла, где тетя Паша перематывала бинты, выкатился ее успокоительно-округлый говорок:

— О! Невелико дело-то! Ну хоть и у нас на маяке поживет.

При слове «маяк» Григорий поднял голову.

— Мой-то маячником работает, — пояснила тетя Паша. — Отсюда недалеко, два километра. При маяке дом есть. Нас трое всего: сам, сынок меньшой и я. А где трое уместились, и четвертому местечко найдем.

Мать Григория снова заплакала.

— Ему хорошо у нас будет, — продолжала тетя Паша. — Воздуху много, воздух вольный. А Варвара Семеновна рядом. Чуть что — будет иметь свое наблюдение.

Варвара Семеновна распустила поджатые было губы:

— Что ж! Если Прасковья Александровна приглашает, то я, со своей стороны… Конечно, морской климат ему показан. Пусть поживет до начала школьных занятий…

Но прежде чем переехать на маяк, Григорию пришлось заставить себя выполнить одну тягостную обязанность — посетить родителей Володьки.

Мать, едва увидала Григория, сразу же заплакала. И после, сидя в своем уголке за гардеробом, продолжала плакать — тихонько, почти беззвучно. Она вообще была очень тихая.

А отец, нервно расхаживая взад и вперед по тесной комнате, все выспрашивал, терзая себя, подробности несчастья: как, в какой последовательности произошло оно и как при соблюдении таких-то и таких-то предосторожностей могло бы и не произойти. (Но ведь все равно ничего уже нельзя было изменить!) Потом он предложил Григорию по-прежнему жить у них, но сказал об этом неуверенно и оглянулся на жену. Да Григорий, конечно, и сам понимал, что это невозможно: он постоянно будет напоминать бедным людям об их трагически погибшем сыне.

На вопросы отца Володьки он отвечал, низко нагнув голову, изо всех сил хмуря и хмуря брови, чтобы не заплакать.

Тогда, быть может, и появилась у него на лбу первая вертикальная морщинка. Впрочем, она была еще маленькая, неглубокая, чуть наметилась над переносицей и по временам разглаживалась, начисто пропадала, будто ее и не было вовсе.

На маяке она пропала.

«Я — „БЕРЕГ“! Я — „БЕРЕГ“!».

Башня маяка была невысока. Но ей и ни к чему было быть высокой. Она стояла на стометровом обрыве, на высоченном крутом мысу. Спереди, справа и слева было море, и только сзади вздымались горы.

Две тысячи лет назад римляне держали здесь гарнизон против беспокойных степняков. Крепостные стены, сложенные из огромных плит, еще сохранились. У их подножия, а также на дне рва валялись осколки темно-серого точильного камня. В гайворонской школе проходили Рим, поэтому Григорий без труда вообразил себе, как легионеры в молчании сидят вокруг костра и при свете дымных факелов точат наконечники своих копий и лезвия мечей.

Он сделал то, что сделали бы, конечно, и вы в его возрасте. Распугав двух или трех змей, гревшихся на стене, насобирал целую кучу осколков и приволок домой. Потом он ежевечерне с благоговением точил свой перочинный ножик на римском точильном камне, которому две тысячи лет! Лезвие через некоторое время сделалось тончайшим, как лист папиросной бумаги.

На мысу римляне поддерживали огонь: разжигали огромный костер и всю ночь без устали подбрасывали в него охапки хвороста.

Теперешний маяк, понятно, был куда лучше. На вершине белой башни находилась так называемая сетка накаливания. Сделана она была из шелка, пропитанного особыми солями. Снизу подавались пары керосина, которые добела раскаляли сетку.

Устройство, в общем, нехитрое. По сути — гигантский примус. Но с сеткой полагалось обращаться осторожно: дунь посильнее — и сразу же рассыплется в прах!

Сетку окружала толстая линза подобно стеклу керосиновой лампы. Стекло было необычное — пузатый стеклянный бочонок. Вместо обручей ребристые грани. Каждая грань преломляла свет, усиливала его и параллельными пучками отбрасывала далеко в море.

Целыми днями Григорий ходил теперь за дядей Ильей, мужем тети Паши, и неотвязно клянчил: «Дядечку, та визьмить жэ мэнэ до фонаря!» Даже божился иногда, что больше уже не спутает замшу с тряпкой.

Дело в том, что дядя Илья поначалу гостеприимно позволил ему протереть оптику — он называл ее с уважением полным наименованием: «линза направляющая и преломляющая». Ошалев от радости, Григорий второпях схватил тряпку, за что тотчас же получил по рукам. Тряпкой протирают лишь штормовые стекла, которые защищают линзу от града, снега и птиц, сослепу летящих на свет. Саму же «направляющую и преломляющую» разрешается протирать исключительно замшей!

Сколько раз, стоя в фонаре (подниматься туда нетрудно, лестница невысокая и пологая), Григорий воображал себя командиром корабля.

Ведет корабль ночью, вглядываясь с командирского мостика во мрак. Плывет будто в пещере. Ни луны, ни звезд!

И вдруг раздвинулись впереди камни гранитных стен. Блеснул узенький проблеск света!

Маяк!

Вспыхивает и гаснет зеленый огонек вдали — будто свет настольной лампы под абажуром. Сначала короткий проблеск, потом мрак, опять проблеск и мрак уже почти целую секунду. Световая характеристика «его» маяка!

Сигнальщик докладывает:

«Товарищ командир! Открылся мыс Федора!».

«Штурману нанести наше место на карту!».

Хорошо, если бы еще и Туся стояла рядом с ним на мостике…

Кроме «линзы направляющей и преломляющей», были у дяди Ильи также ревуны. Когда Григорий впервые услышал их, то подумал: стадо коров зашло по брюхо в воду и, вытянув шеи, оглушительно мычит.

Ревуны помогают морякам в плохую видимость. Если наваливает туман или начинает идти снег, люди, застигнутые непогодой в море, откладывают бинокли. Все на корабле превращается в слух.

Тише! Слышите? Издалека сквозь свист ветра и гул волн донесся слабый, прерывистый, очень печальный голос.

Ревуны! Ну, теперь следить с часами в руках! Чья это звуковая характеристика? Две секунды — звук, две — молчание, две — звук, две — молчание, пять — звук, шесть — молчание. Подал весть о себе мыс Федора. Предостерегает: «Я — „Берег“, я — „Берег“, уходите от меня в море!».

И рулевой торопливо отворачивает до тех пор, пока печальный голос не пропадает в шуме волн и ветра.

МОРЕ ВСЕГДА РАЗНОЕ…

Нет, никогда не было скучно Григорию на маяке — даже одному. Он ведь и не оставался один.

Море постоянно было с ним. И оно всегда было разное.

Белый красавец маяк стоял над обрывом, с трех сторон обступало его море, и в течение дня оно много раз менялось на глазах.

Григорий любил встречать рассвет у подножия обрыва.

Тихий шорох — как чьи-то приближающиеся шаги! Это на цыпочках подходит по рассыпающейся гальке новый день.

Появляются на глади вод промоины, сияющие, светлые, напоминающие озера среди лугов. Наклонно, пучком, падают из-за облаков лучи солнца. Когда таких пучков несколько, они выстраиваются в ряд и делаются похожими на индейские вигвамы, освещенные изнутри.

Не отрываясь смотрит вдаль подросток на костылях. Пена прибоя обегает его ноги и концы костылей, уткнувшиеся в гальку.

День начинается неизменно с маленького события — с восхода солнца. И заканчивается тоже событием — заходом солнца.

Облака на закате неотделимы от солнца. Многоярусные, цветные, они громоздятся друг на друга. В узкие прорези пробивается свет. Там, у очага, пируют великаны!

Завороженный этим зрелищем, Григорий присаживается на гальку. Костыли лежат рядом.

Ага! Насытившись, великаны ушли спать. Очаг погас. Но вода еще долго хранит свет солнца. Оно словно бы утонуло и покоится на дне морском. Море.

— одна огромная раковина-ропан с перебегающими по ее выпуклой поверхности золотыми блестками.

А за очистившимся от облаков горизонтом поблескивает другая раковина — размером еще больше — небо. И вторая темнее первой, не перламутровая, а розовая…

Однако Григорий любил море и в шторм. Даже еще больше, пожалуй, чем в штиль.

До него долетают соленые брызги! Блаженно улыбаясь, он не вытирает мокрого лица. Зрелище непокорного моря всегда обостряет в нем ожидание счастья.

Часами мог он простаивать на берегу, наслаждаясь картиной надвигающегося шторма. Вот узкая светлая полоса, похожая на меч, вытянулась между небом и землей. Это знак бури. Тучи над светлой полосой густеют, наливаются клубящимся мраком. А море у горизонта, наоборот, белым-бело. Волны, поседев от страха, с развевающимися волосами, стремглав мчатся оттуда к берегу, будто спасаясь от меча, нависшего над ними.

Волны боятся шторма, но и сами они внушают страх. Не издали, а у берега. Тяжко ворочаются здесь, сталкиваясь и громыхая, серые, зеленые, голубые, с белыми прожилками, как гранитные плиты. Это так спрессовал воду шторм, без устали колотя и колотя ею о берег.

Нырнешь — не вынырнешь! Со скрипом сдвинутся плиты над головой, как тогда, при взрыве балаклавской мины, и уже не шевельнуть ни рукой, ни ногой, удушье перехватит горло, перед глазами тьма…

Григорий торопливо отгонял эти мысли, недостойные будущего моряка.

Но разве он все-таки будет моряком?

Брызги не только солоны — они горчат. Сильнее начали давить костыли под мышками. Это Григорий вспомнил о них. Разве возьмут с костылями на корабль?

Ну что ж! Не возьмут — останется на маяке, будет маячником, как дядя Илья. Но никуда не уйдет от моря.

ПРЕДУПРЕЖДАЮЩИЙ КРИК ШТОРМА.

Дядя Илья, видно, и сам был не прочь, чтобы Григорий остался служить на маяке.

Впрочем, может, его радовало появление нового свежего слушателя? Ведь он достиг уже того возраста, когда любят в часы досуга наставительно рассказывать свою биографию или просто приводят к случаю разные поучительные факты. На маяке же население маленькое — раз, два и обчелся, со всеми давно уже обо всем переговорено.

Дядя Илья очень большой, массивный. Тельняшка, штопаная-перештопаная, чуть ли не лопается на широченной его груди. Однако говорит он, как кажется Григорию, с преувеличенной вежливостью, произнося «ы» и «у» по-черноморски мягко: вместо «выпить» — «випить», вместо «прошу» — «просю».

Вот и сейчас он решил воспользоваться выдавшейся свободной минуткой, чтобы продолжать «приучать хлопца к делу». Слышно: осыпается земля на спуске под его размашистой боцманской поступью. Значит, сверху увидел Григория и спешит к нему с каким-то новым наставлением.

А тут, как назло, страшно хочется спать.

Блестящие, словно бы отполированные, пологие волны неторопливо изгибаются навстречу. Суетливо бегают рядом рачки-бокоплавы. Вода шелестит у ног, обегая торчащие камни. Отсвечивает на солнце разноцветная крупная галька. Рыболовные крючки, разложенные у воды, ярко сверкают. Глаза слепит, веки все больше тяжелеют, смыкаются…

Но дядя Илья уже тут как тут.

— Морем любуешься? — доносится откуда-то сверху его недовольный голос.

— Ну любуйся, любуйся! А ведь с зюйд-веста шторм идет.

Пристроившись рядом на берегу, он с выматывающей душу медлительностью начинает ковыряться в своей трубке и, громко сопя, продувать ее.

— Это нехай себе больные-отдыхающие морем любуются, — бурчит он в перерывах между продуванием. — Других делов у них больше нет. А ты же не отдыхающий-больной? Ты же собираешься работать при море. Значит, не любоваться им должен, а вникать в него, понял?

Шторм? Дядя Илья сказал, что идет шторм? Но ведь небо безоблачно, чайки лениво покачиваются на воде.

— Чайки, чайки! — передразнивает дядя Илья. — Устарели они, чайки твои. Наука уже дальше чаек пошла. Чи я не объяснял тебе, что есть такой предупреждающий крик шторма?

Григорий молчит. Угрелся на солнце, неохота разговаривать.

— Впереди шторма, чтобы ты знал, идет сильный шум под водой. Идет, учти, очень быстро и обгоняет морские волны. Сам шторм черт те где еще, у берегов Турции или Болгарии, а шум подводный — уже вот он я!.. Но невооруженным ухом его не слыхать, — с важностью добавляет старый маячник.

— Недоступный он для нашего человеческого невооруженного уха. Доступный только для всяких морских тварей, медуз или рачков-бокоплавов например. Ты их видал, бокоплавов?

А то нет! Не только видал, но и ловил не раз. Рачки эти обычно греются на прибрежных камнях, а перед штормом с поспешностью перебираются на берег. Медузы же, спасаясь от шторма, наоборот, уходят в глубь моря, чтобы их не выбросило волной на берег.

— Ты, однако, на медуз не смотри, — продолжает поучать дядя Илья. — Есть приборы, которые поумнее медуз. На них и смотри.

Григорий не прерывает дядю Илью. Ага! Слышно, он уже продул свою трубку. Теперь начал неторопливо большим пальцем уминать в ней табак. О! До раскурки еще далеко.

Сияющее пространство все наплывает и наплывает от горизонта. Что-то успокоительно бормочет волна, будто убаюкивает. Шторм? Какой там шторм!

Сонно слушает Григорий о приборах «умнее медуз». Их устанавливают на тридцатиметровой глубине вдоль берега. Там они и улавливают приближение шторма за несколько часов до того, как первая волна его со вздыбленным белым гребнем ударит о берег.

О! Несколько часов! Можно еще безмятежно поклевать носом, посидеть не двигаясь, на разогревшейся береговой гальке…

…Стоило бы, пожалуй, Григорию и дяде Илье отвести на мгновение взгляд от моря, оглянуться на розовато-голубой, с белыми прожилками, обманчиво спокойный отвес Ай-Петри. Вон откуда, из-за спины, с оста, а не с зюйд-веста надвигается на них сокрушительный шторм — подземный, хотя он пока еще и не в нескольких часах, а в нескольких неделях пути от мыса Федора…

ЗЕМЛЯ РВАНУЛАСЬ ИЗ-ПОД НОГ.

В середине лета дядя Илья получил отпуск и поехал к родичам в Киев. С собой прихватил и Григория, чтобы показать его тамошним врачам.

А когда Григорий и дядя Илья вернулись, то оказалось, что в Крыму было землетрясение! Вот оно как! Никто, правда, на мысу не пострадал, и разрушений не было, только пес Сигнал потерял голос от лая.

Григорий очень жалел, что такое интересное событие произошло без него. Не повезло! В кои веки землетрясения те случаются, так на ж тебе — угораздило отлучиться!..

Прошел июль, миновал и август. В сентябре Григорий начал ходить в школу, которая находилась неподалеку от маяка.

Дни были еще жаркими, но от Ай-Петри по вечерам уже тянуло холодом.

На маяке в тот вечер долго сумерничали, ожидая тетю Пашу, которая задержалась в больнице. Она пришла в двенадцатом часу, поворчала на дядю Илью и Григория из-за того, что малыш еще не уложен, и разогнала по койкам всю честную компанию.

Но тут принялся скулить у двери Сигнал. Григорий распахнул дверь. Почему-то Сигнал ухватил его зубами за штанину и потащил через порог.

Ночь была темная. Остро пахли водоросли — казалось, это рыбаки вывалили тонны рыбы внизу под обрывом. Цикад слышно не было, хотя спать им еще не полагалось. По-прежнему Сигнал вел себя странно. Припадал на передние лапы и взлаивал сорванным голосом, будто хотел что-то объяснить, о чем-то предупредить.

— Нашел время играть! — зевая, сказала тетя Паша с кровати. — Оставь его, дурака, пусть побегает…

Григорий долго не мог заснуть. Обычно шум прибоя убаюкивал, но сегодня он был какой-то непонятный, неравномерный. Так стучала кровь в висках, когда Григорий лежал больной. Но разве море может заболеть?

Он проснулся оттого, что кусок штукатурки упал ему на лоб. В комнате было серо от пыли.

Ничего не понимая, он нашарил костыли, вскочил, запрыгал к двери. Его обогнала тетя Паша с маленьким сыном на руках.

За порогом пригвоздил к земле протяжный, очень тонкий звук: «А-а-а!» Будто комар бился в стекло!

Кричали где-то под горой, возле больницы, и вверху, у шоссе, женщины, сразу много женщин.

То было второе землетрясение 1927 года, сентябрьское, еще более сильное, чем июльское.

Григорий стоял как столб, растерянно озираясь по сторонам. Мимо пробегали полуодетые люди. Они поспешно сносили вещи к платану, который рос посреди двора, успокаивали плачущих детей, переговаривались взволнованными, высокими голосами.

Из повиновения неожиданно вышел дядя Илья. Не слушая тетю Пашу, сидевшую под платаном на узлах, он поспешил на маяк, хотя вахта была не его. Фонарь продолжал светить.

Самым пугающим был этот непрекращающийся, тонкий, колеблющийся вой: «А-а-а!» Он вонзался в душу. Казалось, в ужасе кричал весь Южный берег, терпящий бедствие.

По-разному вели себя люди в беде. Никогда бы не подумал Григорий, что садовник соседнего санатория, громогласный, толстый, с торчащими врозь усами, способен плакать. Но он плакал. И, видимо, сам не сознавал этого. По щетинистому неподвижному лицу его струились слезы, а садовник даже не утирал их.

ОН ОТБРОСИЛ КОСТЫЛИ!

Поддалась панике и тетя Паша, обычно такая уравновешенная. В одной нижней юбке, босая, распатланная, она то крестилась, то целовала зареванного малыша, то судорожно цеплялась за Григория.

Вдруг она подхватилась и, усадив сына на узлы, кинулась в дом.

— Куды вы, тьотю?!

— Ходики забыла, господи!

И зачем понадобились ей эти ходики — дешевые деревянные часы с гирькой? Она не была жадной и вещей успела захватить из дому гораздо меньше, чем соседки. Но, быть может, с ходиками связаны были воспоминания, а ведь они обычно дороже вещей. Ходики как бы воплощали для нее семейное благополучие. Когда все бессмысленно рушилось вокруг, трещал по швам размеренный уклад жизни, эти часы-друзья были особенно дороги. Казалось, нельзя жить без них.

Никто не успел ее остановить. Она метнулась в дом.

И тут опять тряхнуло!

Тетя Паша показалась в проеме двери, почему-то держа ходики высоко в руке. Она споткнулась, упала. Сверху сыпались на нее какие-то обломки, глина, пыль.

Оцепенев, смотрел на это Григорий. И малыш тоже смотрел на мать, сразу же оборвав плач.

Она попыталась было встать — не смогла. То ли придавило ее, то ли обеспамятела и обессилела от страха.

И тогда Григорий кинулся к ней на помощь.

Он не думал об опасности. Видел перед собой только это лицо в черном проеме двери, большое, белое, с вытаращенными от ужаса, молящими, зовущими на помощь глазами.

Рывком он подхватил тетю Пашу под мышки, поднял. Кто-то суетливо топтался рядом. Кто это? А! Садовник из санатория!

Вдвоем они вытащили тетю Пашу из дому.

И вовремя! Едва успели сделать это, как кровля и стены обрушились. Там, где только что лежала тетя Паша, медленно расползалась куча щебня и камней.

От поднявшейся пыли Григорий чихнул и с удивлением огляделся. Что это? Землю уже не качает, но еще происходит что-то необычное. Он не смог сразу понять что.

Набежавшие соседки с ахами и охами повели тетю Пашу под руки. Она оглянулась, вскрикнула:

— Костыли-то где?

Костылей в руках у Григория не было. Костыли лежали в нескольких шагах. Он и не заметил, как отбросил их. Как же ему удалось перемахнуть такое расстояние без костылей? Будто внезапно подувшим ветром приподняло и кинуло к дому. Что это был за ветер?

Он раскинул руки, робко сделал шаг. Сейчас получилось хуже. Сейчас он думал о том, как бы сделать этот шаг. Тогда он не думал.

С маяка вернулся дядя Илья. Ему с двух сторон жужжали в уши, показывая на кучу камней и щебня у двери и на Григория без костылей. Да, он ходил без костылей вокруг широковетвистого платана еще неуверенно, короткими шажками.

У платана к тому времени собрался целый табор. Место это было наиболее безопасное, потому что строения стояли поодаль. Люди так и заночевали здесь — на одеялах, тюфяках, просто на траве.

Земля успокаивалась постепенно. Толчки еще повторялись, но раз от разу слабея.

Будто кто-то, озорничая, подползал тайком, хватал в темноте за край тюфяка, тянул к себе, потом медленно отпускал. Хотелось крикнуть: «Эй ты! Хватит! Кончай баловаться!».

Рядом с Григорием вздыхали, стонали, охали во сне взрослые. Зато маленькие дети спали неслышно — вероятно, очень устали от плача…

Прибой все еще беспорядочно и тяжело бьет о берег. Море до самых своих недр растревожено землетрясением.

Не заснуть Григорию!

Нет, но что же это случилось с ним? Почему он отбросил костыли?

Всю осень и зиму его лечили в больнице, мучили процедурами, пичкали лекарствами, и он не мог отбросить костыли. А тут вдруг взял да и отбросил! За ненадобностью отшвырнул прочь и пошел. Нет, побежал! Забыв о костылях, стремглав кинулся на выручку к тете Паше!

Это же чудо произошло с ним! Иначе и не назовешь — чудо!

Но, может быть, утраченное умение ходить без костылей вернулось лишь на короткое время, всего на несколько минут?

Обеспокоенный Григорий встал на ноги. Проверяя себя, сделал шажок, остановился. Получилось! Не очень хорошо, но получилось.

Он повторил опыт.

Колени дрожат, спина болит, мускулы рук напряглись, ища привычную опору. Но это ничего. Готов вытерпеть любую боль, лишь бы ходить, как все.

— без костылей!

И Григорий упрямо возобновляет свои попытки, медленно, очень медленно двигаясь по кругу, обходя дозором широковетвистый платан и спящих у платана вповалку людей, словно бы охраняя их тревожный, прерывистый сон…

ИВАН СЕРГЕЕВИЧ ДЕРЖИТ ХРОНОМЕТР В РУКЕ.

Мне бы, признаться, хотелось сразу перейти от сентября 1927 года к октябрю 1944-го, иначе говоря, с мыса Федора, где мало-помалу утихает землетрясение, перебросить вас рывком на Дунай, который содрогается от взрывов донных и якорных мин.

Но тогда многое важное останется недосказанным.

Почему именно во время землетрясения Григорий отбросил костыли? Вот что вам обязательно нужно понять!

Конечно, Иван Сергеевич немедленно же заинтересовался этим «чудом». Он стал заниматься с Григорием лечебной гимнастикой, разработанной по особому методу.

Врач и пациент проявили удивительную настойчивость, не ослабляли ни на один день своих объединенных усилий.

Но это и понятно. Григорий страстно хотел выздороветь, чтобы стать моряком! Манящая цель была перед ним.

И длилось это, заметьте, годы, долгие годы, все то время, в течение которого Григорий, по-прежнему живя на маяке, заканчивал среднюю школу в соседнем поселке.

Полтора-два часа в день проводил он в больнице, где под наблюдением Ивана Сергеевича педантично отрабатывал ходьбу, бег, прыжки, махи, повороты, будто готовясь к отборочным спортивным соревнованиям. Даже во сне мускулы его не могли забыть об этом — так уставали к ночи. Григорию снилось, что он бегает, прыгает, сгибается и разгибается, а рядом стоит неизменный Иван Сергеевич в белом халате и держит хронометр в руке.

Тусю бы еще сюда! Пусть бы тихохонько сидела себе в сторонке и неотрывно смотрела на него исподлобья своими сумрачными зеленовато-серыми глазами, а потом небрежно уронила бы что-нибудь одобрительное. Наконец-то! Она так редко его хвалила.

Но он не дождался ее похвалы. Туся не приехала на мыс Федора, как обещала. Ни «будущим летом» не приехала, ни во все последующие за тем годы. Просто удивительным образом исчезла, без следа растворилась в этом необъятном и непонятном мире.

И только на единственное его письмо она ответила, на первое, в котором он описывал землетрясение. А потом уж и на письма перестала отвечать. И они, одно за другим, начали печально возвращаться обратно.

Иван Сергеевич по собственной инициативе послал запрос в Харьков, на почту. Оттуда ему сообщили, что письма возвращены «за выбытием адресата».

Но куда выбыл адресат? Почему? Когда?..

Григорий очень тяжело переживал то, что Туся забыла его. В это было трудно поверить, не правда ли? На нее было совершенно непохоже. А он-то считал, что она — верный, непоколебимый друг и в горе, и в радости, друг, не способный нарушить данное обещание!

И все же, представьте, ему было легче думать о ней именно так. Забыла? Да, забыла. Но жива! По какой-то непонятной причине ушла из его жизни, однако иначе, чем ушел Володька…

Ни с кем — ни с Иваном Сергеевичем, ни с тетей Пашей, ни с дядей Ильей.

— не делился Григорий своими переживаниями. Где-то он вычитал недавно: «Мужчина должен нести свое горе молча и в одиночку». Ну что ж! Это было правильно: молча и в одиночку…

ПОЧЕМУ ОН ОТБРОСИЛ КОСТЫЛИ?

Наступил наконец долгожданный день, когда Григорий в праздничном своем, тщательно Отутюженном тетей Пашей костюме стоит у притолоки двери в кабинет Ивана Сергеевича, а тот, прохаживаясь взад и вперед несколько быстрее, чем обычно, говорит ему:

— А я и не волнуюсь! Откуда ты взял, что я волнуюсь? Уверен в твоем успехе ничуть не меньше тебя, даже больше. Ты пройдешь медицинскую комиссию и будешь по физическим данным своим допущен к испытаниям в военно-морское училище.

— Исключительно благодаря вам, — почтительно вставляет Григорий.

— Отнюдь не исключительно! Лишь отчасти. Я же объяснял много раз: как ни странно, главным образом тебе помогло землетрясение. Ну а теперь беги! Не опоздай на севастопольский автобус. И помни: вечером по пути домой обязательно зайди ко мне. Как бы поздно это ни было! Я буду ждать, понял? Хотя, повторяю, я ни капельки за тебя не волнуюсь.

По лестнице простучали быстрые шаги, гибкая юношеская фигура, мелькнув под окном, скрылась за воротами больницы.

Конечно, Ивану Сергеевичу очень хотелось вместе с ним поехать в Севастополь. Но тогда бы, вероятно, он больше волновался. Пока что мальчик держится молодцом. Верный признак: не вставляет в русскую речь украинские слова — значит, держится! Да и было бы неудобно перед севастопольскими врачами. Кое-кто, пожалуй, истолковал бы приезд Ивана Сергеевича как навязчивость, бестактность, стремление использовать авторитет своего имени. Нет уж, пусть мнение его коллег будет абсолютно беспристрастным!

Годен или не годен? Вот как стоит вопрос!

К сожалению, кое-что было упущено с самого начала. В больнице Григория, несомненно, передержали на костылях. Фигурально выражаясь: пеленали, кутали, по-бабьи парили в рукаве!

И вдруг на маяке во время землетрясения его встряхнула сама земля. Буквально встряхнула!

Последствия одной встряски, у Балаклавы, Григорий вышиб с помощью другой — на мысе Федора. У него же не было никаких необратимых явлений. И физических увечий никаких. Время шло, следы контузии исчезали. В какой-то мере он был подготовлен к тому, чтобы отбросить костыли. Не хватало лишь толчка. И вот он, толчок! Да нет, какой там толчок! Настоящий взрыв психической энергии! Раньше энергия была задавлена, зажата где-то в недрах его существа, и вот…

Причем, что важно, обошлось без чудотворца! Никто во время землетрясения не простирал к Григорию руки, не возглашал: «Восстань, иди!» Он сам отбросил костыли, без приказания. Вернее, повинуясь внутреннему властному приказу — помочь человеку!

Медицине, кстати сказать, давным-давно известны случаи, когда больного излечивает сильное нервное потрясение.

На совещаниях-летучках Иван Сергеевич любит приводить по памяти текст двух надписей, обнаруженных при археологических раскопках в Греции:

«Никанор, параличный, сидел и отдыхал, один мальчик украл у него костыль и побежал. Он вскочил, погнался за ним и стал здоров».

«Девочка, немая, играла у храма в роще, увидела змею, вползавшую на дерево. В ужасе стала громко звать отца и мать и ушла из рощи здоровой».

«Но случай с Григорием, конечно, особый, — продолжал размышлять Иван Сергеевич. — Стоит лишь представить себе — по рассказам очевидцев, — при каких обстоятельствах он отбросил костыли. Он же не пошел, он побежал! Сам очень удачно выразился: словно бы ветром подхватило и понесло! Именно понесло! Сломя голову он бросился на помощь к погибавшему человеку. Вот разгадка его эмоционального взрыва. Привязанность к этой сиделке, благодарность за то доброе, что он видел от нее, стремление заплатить добром за добро — все вместе сыграло роль своеобразного психического катализатора.

Интересно, понял ли это мальчик (для Ивана Сергеевича он и в семнадцать лет мальчик)?».

«Думая о других, забываешь о себе! — втолковывал ему Иван Сергеевич. — Это как раз и произошло с тобой в ту сентябрьскую страшную ночь. „Думая о других…“ — звучит как девиз, не правда ли?.. Дошло это до него?..».

Иван Сергеевич смотрит на часы. Томится ли еще Григорий в раздевалке, ожидая вызова? Либо его уже вызвали к столу, покрытому красным сукном, и он в чем мать родила вышагивает под недоверчиво настороженными взглядами врачей, членов медицинской комиссии.

О, понятно, не было бы никаких затруднений, если бы мальчик избрал другую профессию, скажем агронома, врача, педагога, инженера. Но он вбил себе в голову: во что бы то ни стало должен быть военным моряком, точнее — минером!

— Личные счеты с минами сводишь? — пошутил однажды Иван Сергеевич.

— Какие счеты?

— Про балаклавскую свою забыл?

Он тотчас же пожалел об этих нечаянно вырвавшихся словах. Обычно Григорий хмурился, когда ему напоминали про балаклавскую мину. Ведь дело не ограничилось тогда контузией. При взрыве погиб его лучший друг, которого он называл своим Котом в сапогах.

И сейчас Григорий немного помолчал, прежде чем ответить на вопрос:

— Вы же знаете, Иван Сергеевич, — сказал он, — я море очень люблю. И технику люблю. Мне один человек говорил: «У тебя талант в пальцах!» Ну а тут сочетание: и море и техника, то есть мины. Всякая новая мина неизвестного образца — это тайна. А что может быть интереснее, чем разгадывать тайны, верно?

И все же он — так показалось Ивану Сергеевичу — чего-то недоговаривает. В выборе профессии было как будто и что-то очень личное, им самим, возможно, еще не совсем до конца осознанное…

Уж и солнце давным-давно село за море, и вечерний обход проведен по палатам. А Григория нет и нет!

Зажглись во дворе больницы круглые, на высоких столбах фонари. Уединившись в своем кабинете, Иван Сергеевич включает настольный свет, пытается читать. Где там! Газета, книга валятся из рук.

И вдруг — что это? Шаги по лестнице, очень быстрые, бодрые! Значит…

— Годен! — еще с порога кричит Григорий. — Иван Сергийович, воны кажуть: в тэбэ здоровье — самэ найкраще!

— Вот видишь… — бормочет Иван Сергеевич, обнимая его трясущимися руками. — Заморочил мне голову с утра: волнуетесь, Иван Сергеевич, волнуетесь! А сам до чего разволновался? Снова по-украински заговорил?

Он отстраняется на шаг от Григория, потом с силой, по-мужски встряхивает его руку.

— Об экзаменах я не беспокоюсь. Выдержишь. Считай себя уже моряком-курсантом!.. Чего же пожелать тебе, милый? В этих ваших высоких военно-морских званиях я не очень-то разбираюсь. Ну, хочешь, пожелаю тебе в будущем стать минером?.. Будешь разоружать мины. Расквитаешься с той, балаклавской… Я, конечно, шучу…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ЗАГАДКА МОЛДОВА-ВЕКЕ.

1. ПРЕОДОЛЕВАЯ ТЕЧЕНИЕ И МИНЫ…

ФЛОТСКИЙ СУХАРЬ.

Мне бы хотелось, чтобы вы ощутили переход от одной части повести к другой именно так: как бы вплыв туда с Григорием по реке.

Только реку эту уж никак не назовешь спокойной и светлой. В действительности она коричневая, как кофе, который скупо подбелили молоком. И в среднем плесе течение ее очень быстрое, особенно осенью, а сейчас осень.

Перегоняя друг друга, вертясь в завихрениях пены, плывут доски, остатки понтонов, пучки соломы, разбитые патронные ящики, какие-то высокие корзины, а порой проносит и трупы лошадей, лежащие на боку, безобразно раздувшиеся. Да, фронтовая река…

Наверху идут бои. Беззвучные отголоски их катятся по воде. А навстречу этим отголоскам, с упорством преодолевая течение и мины, поднимаются по Дунаю советские тральщики, вереница тральщиков…

И еще хотелось бы мне показать вам Григория (в этой — дунайской — части) под другим углом зрения. Хотелось бы, чтобы мы взглянули на него глазами одного из его подчиненных, молодого офицера, совсем еще новичка на войне.

Дистанция между ними большая, и не только в должностях и званиях, но и в возрасте, а стало быть, в жизненном опыте. И Григорий, представьте, очень не нравится этому молодому офицеру!

…Итак, как сказано, тральщики поднимаются вверх по Дунаю. Двигаются, понятно, лишь днем. Когда наступает ночь, они бросают якоря у берега.

Вот и сейчас под береговыми вербами вытянулась длинная вереница кораблей.

Темно. Время — за полночь. Идет дождь.

На палубе головного тральщика два молодых офицера. Один только что сменился с вахты, другому не спится, вышел покурить.

До нас доносятся обрывки разговора.

— Разве о своем комбриге можно так? — замечает укоризненно первый собеседник.

— А я только тебе, больше никому. Я авторитет его перед матросами всегда поддержу, а приказания выполняю не хуже других. Как говорится: «Есть, товарищ комбриг!» А что думаю о нем, это, извини, дело мое. Мне устав не запрещает иметь свое мнение о командире. Что я могу с собой поделать? Не люблю, не люблю педантов!

— А это у него профессия такая. Мины, они, знаешь, все же как-то больше уважают педантов.

— Мины пусть себе уважают, это их дело, — задиристо отвечает второй голос. — Но при чем тут я? Он — минер, а я — штурман. И ты не минер — механик.

— А воюем с тобой оба на тральщиках. То-то и оно. Мне рассказывали: наш комбриг года два назад совершил в Севастополе что-то из ряда вон. Был тогда младшим флагманским минером флота. Я подкатился к нему от лица комсомольской организации: «Не поделитесь ли воспоминаниями о своем севастопольском подвиге, товарищ капитан второго ранга, и, если можно, во всех подробностях?» — «Нет, — говорит, — сейчас не до подробностей, мины тралить надо. Вот станем в затон на зиму, тогда напомните».

— Гм! Засекреченный подвиг?

— Придираешься ты к нему, Генка.

— Да что ты! Это он придирается ко мне! Третьего дня целую лекцию о бачках прочел. Не нравятся ему, видишь ли, бачки мои. «На флоте, — говорит, — без году неделя, а уже под Сюркуфа работаете!» Кто этот Сюркуф?

— Француз, кажется. Адмирал.

— А! Ну если адмирал, тогда ничего еще…

Постепенно светлеет. Дождь, мелкий, настырный, то перестает, то опять начинает идти.

— Слышал, как он оборвал меня за ужином? Только было я заговорил о любви…

— Положим, ты о девочках своих заговорил, а не о любви. Это разница.

— Остришь? Ну остри, остри. У нас в кают-компании все острят. Один он не снисходит до шуток. «В моем присутствии, лейтенант, прошу пошлостей не говорить!» Каково? Вот же сухарь! Начисто лишен романтики. Разве настоящий моряк может быть сухарем?

— А как же! Флотский сухарь. Самый твердый из сухарей.

— Опять остришь?

ЦИТАТА И ЗАМЕЧАНИЕ.

Дождь перестал. Уже не темно, а серо вокруг.

Стали видны лица собеседников. Один из них курит почти без перерыва, нервничает. Он еще очень молод, недавний курсант. Товарищ его постарше, но ненамного. Он, наоборот, рассудителен, спокоен. Впрочем, сказывается, наверное, и усталость после вахты. На бригаде траления до прибытия лейтенанта Кичкина он был по возрасту младше всех остальных офицеров. Поэтому в кают-компании к нему обращаются по отчеству — Петрович, шутливо и любовно подчеркивая тем крайнюю его молодость.

— Нет, возьми, к примеру, Кирилла Георгиевича! — продолжает Кичкин. — Это романтик! А ведь будет даже постарше комбрига. Лет сорока, я думаю.

Пауза. Шорох волны за бортом.

— Этот сразу, с первого своего слова, понравился мне. И знаешь чем? Ты удивишься. Цитатой. Неужели я не рассказывал тебе? Ну как же! Где я бригаду нашу нагнал?.. Ну да, в Оряхове. Нагнал я, значит, ее и отправился представляться по начальству. Вестовой указал каюту начальника походного штаба. Стучусь. «Разрешите войти?» — «Попробуйте!» Попробовал, вошел. И удивился. Каюта, оказывается, такая тесная, а сам начальник штаба такой длинный, что работает в полусогнутом положении. На столике пишущая машинка, и он, скорчившись в три погибели, выстукивает на ней одним пальцем. Ты-то видел это много раз. Но на свежего человека… При моем появлении он сразу же встал. И тут вдруг выяснилось, что начальник штаба умеет не только складываться, но и раскладываться, как складной метр.

— Да ну тебя!

— Я, конечно, ему по всей форме: «Разрешите представиться! Лейтенант Кичкин, закончил штурманский факультет высшего военно-морского, прибыл в ваше…» И так далее. А он жмется и покашливает, и шинель на нем внакидку. Я вежливо замечаю, что не мешало бы, мол, пирамидончику или аспиринчику на ночь, доктора рекомендуют. А он: «Ваши доктора — сухопутные крысы! Я бывал в странах, где жарко, как в кипящей смоле, где люди так и падали от желтой лихорадки, а землетрясения качали сушу, как морскую волну. И я жил только ромом, да! Ром был для меня и мясом, и водой, и женой, и другом. И если я сейчас не выпью рому, то буду как бедный старый корабль, выкинутый на берег штормом. Есть у вас ром, лейтенант?».

«Нету», — пробормотал я, как болван.

«Ага! Я так почему-то и думал, представьте».

И смотрит на меня, этак добродушно помаргивая. Лицо, вижу, хоть и худое, но темное от загара, очень мужественное.

«Позвольте, — говорю я. (Тут меня вроде бы осенило.) — Это же не ваше — о роме! Это Стивенсон, „Остров сокровищ“. Я вспомнил!».

«И должны были вспомнить. Читали, вероятно, совсем недавно».

— Поддел тебя насчет молодости?

— При чем тут поддел? Наоборот. Я ему представился, а он — мне. Дескать, романтики мы оба… С таким за честь примешь служить!

— Комбриг небось не цитатой тебя встретил?

— Держи карман! Замечанием, а не цитатой. Еще я и представиться не успел, а он уже мне замечание вкатил.

— Ая-яй!..

— Да. Я же тебе рассказывал. Ехал сюда, на Дунай, надеялся на бронекатера попасть. А меня — на тральщики. И в Оряхове, смотрю, что-то допотопное вырисовывается на рейде, вроде бы пакетбот или как там их в романах Жюля Верна называют? Пока на ялике до него добирался, несколько раз глаза кулаками протирал. Нет, правильно: по обоим бортам — колеса! Ну, ясно, взгрустнулось. Поднялся со своим чемоданчиком по трапу, возьми да и брякни вслух:

«Послушайте, куда я попал? Это же бандура, которая сама себе аплодирует!».

Очень точно, по-моему, сравнил. Когда плицы колес ударяют о воду, не кажется разве тебе, что кто-то хлопает в ладоши над ухом?

— Скорей уж прачка лупит вальком по белью.

— Тебя, спасибо, не было там, не подсказал насчет прачки. И за «аплодирует» попало. Случился в то время у трапа сам комбриг.

— О!

— Да. Слышу неторопливый голос: «Вахтенный командир! Научите вновь прибывшего молодого офицера уважать военный корабль, на котором он будет служить. Поясните, что ему, может быть, придется умереть на этом корабле».

— А что? Это он правильно сказал.

— Пусть правильно, согласен. Но нельзя же так, Петрович! С ходу — тюк по лбу!

— Он тебя по лбу, а я бы еще и по загривку добавил. Плицы, видите ли, ему не понравились, пакетботы! А ты где был, когда мы эти трофейные пакетботы собирали? На готовенькое пришел и через нижнюю губу дуешь?

— Ну теперь ты стал мне мораль читать!

— Болтаешь зря потому что…

— Нет, все-таки он сразу меня невзлюбил, Петрович. Ну и… Слышал ты когда-нибудь, чтобы наш комбриг голос повысил? Не на меня. Вообще. А, то-то и оно! Одними своими покашливаниями и помалкиваниями всю душу из тебя вынет.

— Строгий он, это ты верно. И требовательный. А как же иначе? Легко, думаешь, такого, как ты, салагу обтесать, втолковать тебе, что война — это прежде всего труд!

— Согласен, труд. Но где у нас атаки? Где разведка боем? Где, наконец, сам бой, ответь. Я же штурман, черт меня подери! — За борт, описывая длинную дугу, летит окурок. — Зачем я здесь? Что делать штурману на Дунае, где всем, как известно, заправляют лоцманы и водят суда по своим домашним ориентирам — по какой-нибудь корове, которая в полдень всегда пасется на мысу?

— Корову еще к чему-то приплел…

НЕУДАЧНАЯ ДАТА РОЖДЕНИЯ.

Уже совсем рассвело. Видны унылые поля, посеребренные инеем. Он на вантах, и на палубе, и на прибрежном камыше, который плашмя полег от ветра. Холодный воздух тоже напоминает о приближающемся ледоставе. Вскоре Дунай побелеет, затвердеет. И движение кораблей прекратится до весны.

А наверху наступают. Стремительно продвигаясь вместе с войсками, Краснознаменная, ордена Нахимова Дунайская флотилия одним плечом своим подпирает 2-й Украинский фронт, другим — 3-й Украинский. Бронекатера, пользуясь малой осадкой и быстротой хода, промчались над минами и воюют далеко впереди.

А где же место минеров?

Увы, проходя с заведенными тралами один отрезок реки по нескольку раз, тральщики продвигаются вперед не так быстро, как хотелось бы нетерпеливому, порывистому Кичкину.

Он сердито закуривает новую папиросу.

— Ну не обидно ли, скажи! Гудков, одного со мной выпуска, к Державину получил назначение! Опять кому плохо? Мне. К Державину, это надо понимать! На бронекатера! Он в освобождении Белграда участие принимал! А я что? За полторы сотни километров от фронта телепаюсь взад-назад с тралом за кормой. Одно только и слышишь: «По местам стоять! Вправо-влево не ходить!» Фу!..

Пауза. Кичкин — мечтательно:

— А биография-то у Державина! Мне Гудков рассказывал. Был пограничником на Дальнем Востоке, водолазом, боцманом. На подготовительных курсах его вызвали к доске, велели «а» в квадрате написать. Он взял да и вывел букву «а», потом обвел ее квадратом. Но все преодолел, закончил училище одним из первых. А теперь гляди: командир бригады бронекатеров, Герой Советского Союза, признанный мастер десантов! Мне нравится, когда у человека такая биография. Чтобы взлеты были и падения — тогда интересно.

— Опять заносит тебя! Какие же взлеты и падения могут быть у минера? Первое его падение обычно и последнее.

— Насчет падений я фигурально. Но у нашего комбрига, я уверен, какая-нибудь совершенно гладенькая, успокоительно-прямолинейная биография. Все, понимаешь, приплюсовывалось одно к одному, как в старое время капиталец округлялся — по копеечке.

— А у тебя не прямолинейная?

— Что ты, Петрович! У меня прямо-таки роковая биография.

— Да ну?

— Верно говорю. У некоторых, знаешь, происхождение, всю жизнь борются со своей анкетой. У других фамилия плохая — например, Заяц. Хотя был, кажется, такой командир крейсера — Заяц. А у меня, представь, дата неудачная.

— Какая дата?

— Рождения. Не вовремя родился. Вот пишут в романах: герой проклял день своего рождения. А я лично не день — год. Мне бы на три-четыре года раньше родиться — тогда бы хорошо.

— Почему?

— Тогда бы я к началу войны окончил училище, оборонял Ленинград или Севастополь или служил на Севере. Нет, вот кому, я считаю, повезло: комбригу нашему! Ты прикинь, Петрович: тридцати лет не было — младший флагманский минер флота! Едва за тридцать перевалило — командир бригады траления! Ну не завидно ли, скажи!

Скорбный вздох.

— Я и то до смерти рад, что хоть к концу войны подоспел. Все же легче. А то кто-нибудь спросил бы: что вы делали во время Великой Отечественной войны? Учились на военного моряка? Только и всего? Выходит, избрали военную профессию и были только свидетелем, современником войны? Нехорошо! Некрасиво, товарищ Кичкин!

Вдруг Петрович протяжно, с хрустом зевает:

— Ну, Гена, отвел душу? А теперь слушай команду: по койка-ам! Я свою вахту уже отстоял. А тебе с восьми на вахту.

— И не говори! Как подумаю, что утром опять: «Заводи трал! Сохраняй строй уступа! Подсекай мину!»…

Палуба пуста.

…Быть может, Кичкин рассуждал бы по-иному, если бы знал, какой разговор о нем вели недавно комбриг и начальник походного штаба.

— Не слишком ли вы строги с лейтенантом Кичкиным? — спросил добрейший Кирилл Георгиевич. — Ведь он мальчик еще совсем.

— А я хочу, чтобы поскорее взрослым стал! — твердо ответил комбриг. — И я должен спешить. Война! В любой момент обстоятельства могут сложиться так, что тому же Кичкину, как моему штурману, придется заменить меня.

— Что еще за мрачные предчувствия, товарищ капитан второго ранга? Не узнаю вас!

— При чем тут предчувствия? — Комбриг чуть повысил голос. — Вы же знаете, что нам, минерам, не положено иметь никаких предчувствий! Просто на минах подрываются без всякого различия в должностях и рангах. Стало быть, в каждом своем офицере я должен быть уверен абсолютно, в том числе и в Кичкине!..

Ни Кичкин, ни Петрович, ни сам комбриг не подозревают, что всего лишь в нескольких днях пути их подстерегает под водой зловещая загадка Молдова-Веке…

Слитной темной массой надвигается сверху Дунай. Он в белой рамке инея. Невысокие плакучие вербы на берегу присыпаны инеем, поля застланы белесым туманом. Утро на Дунае начинается трудно, медленно.

Это же не просто осень, это поздняя осень, конец октября…

ДЕЛЬФИНЫ, КОБРЫ И КРОКОДИЛЫ.

Да, надо спешить! Григорий спешит.

Он ведет свою бригаду вверх по Дунаю, с беспокойством поглядывая на огрузневшее, набрякшее влагой небо, на иней, серебристой пленкой устилающий поля, на темную зловещую воду. Осень, осень! Не за горами и зима. А ему еще столько работы на Дунае!

В бригаде его, помимо «строевых» тральщиков, приведенных им из Севастополя и Одессы, есть немало тральщиков, так сказать, импровизированных: баржи, буксиры портовые, яхты прогулочные, чуть ли даже не землечерпалки.

Сбор всех частей? Пусть так. А что еще оставалось ему делать?

Первые мины на Дунае встречены были у Джурджу. Отступая, немцы продолжали ссыпать и ссыпать их в воду — как из сказочного бездонного мешка.

Здесь были самые разнообразные мины, какие только можно себе представить: от донных, плашмя улегшихся на грунте подобно сонным крокодилам, до якорных, тихо покачивавшихся на своих минрепах, будто кобры, которые поднялись на хвосте, готовые любого ужалить.

Командование флотилии поспешило создать бригаду траления, назначив ее командиром Григория. Он и минеры его кинулись в только что освобожденные дунайские порты: Измаил, Галац, Браилов, Русе, Джурджу. Там у причалов, как испуганные стайки водоплавающей птицы, сбились разноперые трофейные суда. Ими Григорий и пополнил свою вновь созданную бригаду.

Яхты прогулочные и буксиры портовые? Ну и что из того? Тянут же тралы, послушно выполняют необходимую работу!

Посмотрите, как это получается у них!

…Трал заведен. Красные и синие буи-поплавки послушно поворачиваются толстыми носами навстречу течению.

— Малый вперед!

Буи понеслись вдоль реки, гоня перед собой бурун.

Тральный расчет наготове.

Проходит пять минут, десять. Неужели здесь нет мин?

Ага! Буи запрыгали, заплясали на воде. Начинают быстро сближаться. Подскочили, нырнули. Есть! Подсекли мину, волокут ее под водой!

Смотрите, смотрите! Сейчас будет самое интересное!

Посреди сгрудившихся поплавков вынырнула вдруг круглая черная голова. Похоже, мина выскочила на свет и с дурацким видом оглядывается по сторонам: где я и что со мной?

Но ей не дают слишком долго «оглядываться» — тут же подрывают!

Кобры, которые поднялись на хвосте, то есть якорные мины, приходится, как видите, предварительно извлечь на поверхность, чтобы обезглавить. Большая гибкая полудуга — ее тащат за собой два тральщика — подсекает мину в воде, перерезает минреп, на котором та держалась, и мина всплывает — на расправу!

А вот за двумя тральщиками, идущими строем уступа, тянется на буксирных концах гигантская петля диаметром до пятидесяти метров.

Ее поддерживают и отводят в сторону буи. Чем не дельфины? Беззаботное стадо дельфинов, которые, кувыркаясь, несутся за кормой корабля.

Через эту петлю пропущен электрический ток. Он создает вокруг себя электромагнитное поле, которое не переносят мины, отлеживающиеся на дне.

Что же касается акустических мин, то одновременно с электромагнитным тралом буксируется и акустический трал. В нем при движении возникает звук чрезвычайно противный — будто тянут палку по штакетнику. Этакое длинное-длинное дробное дребезжание! Тут не то что мина, любой раздражительный человек не выдержит, взорвется!

Так выглядит траление на Дунае…

СРАВНЕНИЕ, «УТВЕРЖДЕННОЕ СВЫШЕ».

Кстати, это Кичкин придумал насчет кобр, дельфинов и крокодилов. Однажды за ужином в кают-компании он развернул целую цепочку диковинных, не уставных сравнений перед удивленными офицерами.

Те, будто по команде, повернулись к комбригу.

Он выдержал паузу, негромко кашлянул:

— Стихов, бывает, не пишете, лейтенант?

— Да что вы, ей-богу, товарищ комбриг! — в смятении воскликнул Кичкин и залился багровым румянцем, так что все поняли: врет, пишет!

— Фантазия у вас работает, — помолчав, сказал комбриг. — Целый зверинец тут развели… А почему про тигра не вспомнили?

— Про какого тигра, товарищ комбриг?

— Точнее сказать, про когти его. Афоризм есть такой: тигр умрет, но останутся когти тигра!

— А как же траление с тигром увязать?

— А очень просто. Под тигром в данном случае надо понимать фашизм. Подыхает же он, не так ли? Вот-вот добьем его на Балканах. Но мины, когти фашизма, еще остались, торчат кое-где со дна. Мы, стало быть, и вырываем эти когти.

Сравнение понравилось.

— Наверное, сами стихи пишете, товарищ комбриг? — оправясь, осмелился пошутить Кичкин.

Комбриг снисходительно усмехнулся:

— Еще чего! Есть у меня время сравнения разные придумывать! Это немец один придумал про когти.

— Немец? Да что вы! Не может быть!

— Ну, немец-то, в общем, наш. Кирилл Георгиевич подтвердит. Генрих Гейне.

И с того вечера сравнение «когти тигра», придуманное «нашим немцем» и как бы «утвержденное свыше», прочно укоренилось в бригаде.

Говорили, усмехаясь: «Заводи трал! Когти у тигра будем вырывать!» Или: «Ого! Коготок попался нам на пути. Спроста не отдерешь ото дна!».

Как-то, оставшись наедине с комбригом, Кирилл Георгиевич пошутил:

— Здорово вы, однако, классика немецкого приспособили для нужд траления. Смотрите-ка, и Генрих Гейне на Дунае пригодился!

— Из-за лейтенанта Кичкина получилось, — сказал задумчиво комбриг. — Кобрами своими и крокодилами напомнил мне про эти когти. Впервые, знаете ли, я услышал о них еще в детстве, давным-давно…

И Кириллу Георгиевичу показалось, что сейчас комбриг начнет вспоминать что-то очень важное, заветное. Но нет! Нахмурившись, он круто переменил тему разговора…

Вероятно, стоит для довершения сходства добавить, что можно и впрямь поцарапаться об эти «когти», да еще как!

Гитлеровцы, отходя по Дунаю, устанавливали защиту вокруг своих якорных мин — буи с резаками под водой. Случалось, резаки эти по многу раз на дню перерезали тралы. А иногда подсеченная мина, выскакивая на поверхность, рвалась в самом трале. И в том и в другом случае приходилось сращивать трос прямо на минном поле, ежесекундно рискуя жизнью.

ВЫСОКИЙ КОЭФФИЦИЕНТ ПРОЧНОСТИ.

Удивительно ли, что некоторых гражданских моряков с непривычки брала поначалу оторопь?

На трофейных судах, которые были привлечены к тралению на Дунае, команды остались старые, а люди в этих командах, откровенно говоря, попадались разные. Большинство, естественно, сразу же потянулось к советским минерам всей душой: «Хотим помогать вам тралить, не можем стоять в стороне, когда вы трудитесь для общего нашего блага». А кое-кто шагнул за большинством сгоряча, а потом засомневался, начал нерешительно переминаться с ноги на ногу.

Вот так и один капитан, после того как подсеченная им мина неожиданно взорвалась очень близко, в самом трале, почти что перестал тралить, в общем, под любым предлогом отирался увильнуть от опасной работы.

Кичкин, не признававший компромиссов, стоял за то, чтобы немедля списать робкого капитана с корабля. Однако, к его удивлению и негодованию, комбриг почему-то медлил, чего-то выжидал, только чаще обычного стал наведываться на «нерадивый» тральщик.

И вдруг с изумлением все видят: резко переменился в своем поведении капитан! Что ни день — убирает по четыре, по пять, а то и по шесть мин с фарватера — вполне приличный результат!

Поработал так с недельку и запросился на побывку к семье — тральщики как раз проходили мимо его родного села.

Что же сделал комбриг? Отказал капитану? Нет, представьте, отпустил!

Кичкин не мог прийти в себя от изумления.

— Вернется, — успокоительно сказал комбриг за обедом. — Теперь я в нем уверен. Будет тралить с нами до самой Вены, а если понадобится, то и до Регенсбурга.

И что бы вы думали? Вернулся капитан, не опоздал ни на один день. Еще и нескольких односельчан привел на подмогу.

Кичкин ничего не понимал, пока Кирилл Георгиевич не объяснил ему, что капитана воодушевил подвиг старшины второй статьи Караваева.

Тут надо заметить, что команда тральщика была смешанной — помимо гражданских моряков, укомплектована еще и русскими военными моряками («для повышения коэффициента прочности», — с улыбкой пояснил Кирилл Георгиевич).

Тральщик буксировал на длинном тросе баржу с тралом (естественно, без людей). Баржа подорвалась, получила пробоину и начала тонуть. Вдобавок взрывом у нее заклинило руль.

Затонув, она перегородила бы фарватер, что сорвало бы все траление, во всяком случае, надолго задержало бы продвижение тральщиков по Дунаю.

Не дожидаясь команды и не сговариваясь, три наших военных моряка кинулись с борта тральщика в воду. И вплавь к барже саженками!

Старшина Караваев, опередив своих матросов, быстро вскарабкался на палубу, скатился в трюм и, отыскав пробоину, закрыл ее телом. В любой момент судно могло перевернуться, но он старался не думать об этом. Тем временем матросы его, торопясь изо всех сил, расклинили руль, вывели баржу на мелкое место к там посадили на грунт так, что надпалубные надстройки ее возвышались над водой. И получаса не прошло, как траление возобновилось.

Все это, оказывается, видел с тральщика колеблющийся капитан. А комбриг стоял с ним рядом и по выражению лица его понял: отныне сомнениям и робости конец — капитан надежен, будет тралить, пока не отдерет ото дна последнюю мину на Дунае!

— Это для вас урок, юноша, — по-дружески сказал Кичкину Кирилл Георгиевич. — Командиру, как видите, обязательно надо быть хорошим физиономистом и обладать психологическим чутьем. А кроме того, — добавил он многозначительно, длинным взглядом посмотрев на молодого офицера, — иметь еще и очень большой запас терпения…

Что он хотел этим сказать? Неужели догадался о шалости с букашкой?

КАК ВЫВЕСТИ С КОРАБЛЯ ТАРАКАНОВ.

Шалость эта имела свою предысторию.

Как вы не раз уже имели случай убедиться, опасность на Дунае подстерегает минеров при каждом шаге гребного винта или обороте бортовых колес. Нервы натянуты до отказа. Поэтому особенно ценится здесь хорошая шутка. Нигде, пожалуй, не смеются так охотно, так от души, как в бригаде траления в короткие часы отдыха.

Подлинная душа кают-компании — Кирилл Георгиевич. Он неистощим на шутки. Даже на собственных своих фотографиях, посылаемых жене, неизменно пишет: «Личность Баштанника К.Г. заверяю. Начальник походного штаба К.Г.Баштанник».

Прибыв в бригаду, Кичкин принял в заведование кают-компанию (ею, по обычаю, заведует младший офицер). И вскоре он был вынужден обратиться к начальнику походного штаба с жалобой по поводу тараканов.

Таковым, понятно, на военном корабле находиться не положено. Но под штабной тральщик приспособлен был старый пассажирский пароход, на коем тараканы водились с незапамятных времен и в несметном количестве. Всем другим помещениям они предпочитали камбуз, буфет и кают-компанию, чего, естественно, не мог терпеть Кичкин, серьезно относившийся к своим обязанностям.

— Значит, одолели вас тараканы? — спросил Кирилл Георгиевич, испытующе глядя на Кичкина. — Что ж! Есть средство. Но сумеете ли вы достать селедочный рассол?

— А что это такое?

— Ну, жидкость, в которой мокнут селедки.

— Расстараемся, найдем, — бодро сказал Кичкин.

— Ну вот видите, какой вы молодец. Рассола, учтите, надо много.

— Достану много.

— Вынимайте блокнот, пишите! — Косвенным взглядом Кирилл Георгиевич приглашает к вниманию офицеров, в ожидании обеда рассаживающихся в кают-компании на диване (в таких случаях ему обычно требуются слушатели).

— Итак, рассол у вас уже есть. Засим вы призываете вестового и вместе с ним принимаетесь мазать рассолом подволоки и переборки. Записали? Только погуще мажьте, погуще! Теперь полагается выждать час или два. Не надо мешать тараканам, понимаете? Они едят. И пусть себе едят! — Это «пусть себе» звучит зловеще. — Нуте-с, им после селедок, само собой, захочется пить. Рядом вода, много воды — Дунай. Жажда погонит ваших тараканов к воде. Очень хорошо. В таковом намерении им не препятствовать! Наоборот! Все иллюминаторы на корабле открыть настежь! — Кичкин перестал записывать.

— до него донесся подавленный смешок с дивана. Но лицо Кирилла Георгиевича по-прежнему сохраняет серьезное и участливое выражение. — А дальше уж элементарно. Как только последний таракан уйдет наружу, на водопой, вы быстренько — тут, знаете ли, нужна быстрота! — закрываете иллюминаторы, один за другим! Вот и все! Цель достигнута, тараканы выведены! А утонут они там или подорвутся на минах, это, согласитесь, не наша с вами тоска-печаль.

Кичкин оглянулся — за спиной его давятся от сдерживаемого смеха. Закрыв блокнот, он самолюбиво вскинул голову.

Но как раз вовремя, ни секундой раньше, ни секундой позже, участливое выражение сползло с худого и длинного лица Кирилла Георгиевича. И он улыбнулся Кичкину своей обезоруживающей, очень доброй, как бы извиняющейся улыбкой. Сердиться на него в подобных случаях нельзя.

О, все шутки-розыгрыши свои преподносит Кирилл Георгиевич с неподражаемым артистизмом. Не был бы он отличным военным моряком, наверняка прославился бы как блистательный эстрадный рассказчик, причем в своей собственной обаятельной манере.

Лишь один комбриг огражден от его кают-компанейских шуток своим высоким званием и занимаемой должностью. Вдобавок он слишком серьезен, слишком погружен в себя. Шутки доходили бы до него с таким Запозданием, что вообще не имело бы смысла шутить.

А вот Кичкина толкнул бес под руку.

ФОКУС С БУКАШКОЙ.

За очередную провинность Кичкин был вызван к комбригу. Раздрай, то есть выговор, длился очень долго, с обычными покашливаниями, с длиннейшими выматывающими душу паузами. Томясь, Кичкин переминался с ноги на ногу перед столом, то и дело тоскливо поглядывая на дверь: не придет ли кто-нибудь к комбригу с докладом?

Спасение пришло не из двери. Блуждающим взором Кичкин зацепился за букашку, которая перебегала через стол по каким-то своим пустяковым букашкиным делишкам.

«Вот оно! — шепнул Кичкину на ухо неотлучно сопровождавший его бесенок.

— А ты, наверно, и забыл, что комбриг очень брезглив?».

Ну как же! Он действительно брезглив — на удивление, до болезненности!

Имитируя крайнюю угнетенность, упадок сил (от раскаяния), почти сомнамбулическое состояние, Кичкин повел рукой по столу за букашкой. Явно не отдавая себе отчета в своих поступках, машинально схватил ее, потом, словно бы по забывчивости, поднес ко рту и…

Нехитрый фокус! Еще в детстве он удивлял им приятелей. Брался на спор проглотить лягушонка, гусеницу, несколько гвоздей — все, что угодно, лишь бы поместилось в горсти. Но он только делал вид, что глотает. Двигал кадыком, давился, морщился, а лягушонок или гвозди оставались у него в горсти.

Тот же спектакль был разыгран перед изумленным комбригом. Кичкин, якобы в беспамятстве, поднес горсть ко рту, сделал несколько судорожных глотательных движений, страшно скривился и, опустив руку, незаметно бросил букашку на пол.

Изумление на лице комбрига сменилось выражением почти физического страдания. Некоторое время он, видимо, боролся с тошнотой. Наконец просипел полузадушенным голосом:

— Вы с ума сошли! Вон отсюда! Выплюньте сейчас же эту гадость! Да рот прополоскать, рот!..

Торжествуя, Кичкин опрометью кинулся из каюты…

Фокус с букашкой был обсужден наедине с Петровичем.

— Школярские замашки! — сказал Петрович с осуждением, но по голосу можно догадаться, что он сдерживает улыбку. — А ведь ты не школяр, Генка. Ты — офицер.

— Уж и пошутить нельзя!

— Над командиром? При исполнении своих служебных обязанностей? Счастье твое, что комбриг не понял фокус с букашкой. Нет, попомни мое слово: спишет он тебя с корабля!

Молчание. Кичкин обдумывает нависшую над ним угрозу.

— За что это списывать меня с корабля? — обиженно бурчит он. — Я же воюю. И, по-моему, не хуже других… А насчет букашки правильно: допустил глупость, согласен. Но ты пойми, Петрович: монотонность этого траления нашего заедает. Ну и… ошибешься иной раз…

— Да брось ты, ей-богу! Завтра к Железным Воротам подойдем. Ты развеселись! Название-то какое — Железные Ворота! А что у тебя дальше на карте?

— Катаракты, — неохотно отвечает Кичкин. — Ворота — это только вход в Катаракты.

— Вот и протиснемся всей бригадой через эти Катаракты. А потом опять равнина, раздолье. И до Белграда уже рукой подать. Как село-то, забыл, называется, за Катарактами?

— Молдова-Веке…

…Никогда больше не забудет Петрович названия села по ту сторону Катарактов. И не он один. В бригаде все до конца дней своих будут помнить Молдова-Веке, потому что там встретят их тупые удары взрывов и оранжевая, горящая, стремительно несущаяся навстречу вода…

2. «У НАС ТАК НЕ ХОДИЛИ НИКОГДА».

КОМАНДУЮЩЕМУ ДУНАЙСКОЙ ФЛОТИЛИЕЙ.

Донесение.

Утром 2 ноября 1944 года, пройдя горные ущелья Катарактов, тральщики вверенной мне бригады в количестве сорока пяти вымпелов вышли на плес у села Молдова-Веке.

Еще до рассвета донеслись до нас в горах отдаленные раскаты, которые были вначале приняты за беглый артиллерийский огонь. Однако по мере приближения к плесу смысл этих раскатов разъяснился — впереди рвались мины.

Наконец, миновав последний поворот, мы увидели пламя над рекой.

На широком плесе у села Молдова-Веке скопилось к тому времени около ста судов, караван, собранный после прохода через Катаракты для дальнейшего следования к фронту. В составе каравана были баржи с боеприпасами и продовольствием, а также горючим для танков и авиации, буксирные пароходы, понтоны для наведения переправ и госпитальное судно с выздоравливающими бойцами.

В дальнейшем комендант каравана действительно не проявил необходимой осторожности. Но могу засвидетельствовать в его оправдание, что погода резко ухудшилась. Со дня на день Дунай мог стать, суда оказались бы в ловушке — вмерзшими в лед до весны. Заставляла спешить и напряженная обстановка на фронте.

В силу этих соображений комендант каравана, не дожидаясь тральщиков, отдал приказание сниматься с якоря.

На рассвете 2 ноября, то есть в то время, когда мы были уже на подходе к Молдова-Веке, караван возобновил свое движение по Дунаю.

И тогда корабли один за другим начали рваться на якорных минах. Почти сразу же подорвалась баржа с горючим. По Дунаю потекло пламя, бензин разлился на большом пространстве, увлекая за собой горящие обломки и увеличивая панику на судах.

Потом стали детонировать немецкие донные мины, лежавшие на грунте. От детонации немедленно подорвалась в голове каравана еще одна баржа с горючим, а также ее буксир.

(Описываю последовательность взрывов со слов коменданта каравана, так как, приближаясь на предельной скорости к плесу, мы видели лишь высокие всплески воды и вспышки блещущего огня.) Подорвался понтон в середине каравана, за ним в конце каравана — баржа с боеприпасами. Пожар с нее перекинулся на соседнюю баржу, также груженную боеприпасами. И она была, в свою очередь, уничтожена взрывом.

Движение каравана приостановилось.

Выйдя на плес, мы застали картину полного разгрома — как после массированного артиллерийского или воздушного налета. Уцелевшие суда приткнулись к берегу где попало, некоторые даже выбросились на мель. Пламя текло по воде. Раненые и обожженные взывали из воды о помощи.

Немедленно же моряки моей бригады приняли участие в тушении пожара. Раненые были подняты на борт, им оказана медицинская помощь.

Нас встретили с огромной радостью и облегчением, надеясь на то, что тральщики начнут сразу же пробивать фарватер и поведут караван дальше за собой. Однако положение оказалось значительно более сложным.

По моему приказанию было проведено разведывательное траление вдоль плеса. Кроме того, я лично опросил ряд местных жителей — сербов. (Село Молдова-Веке находится на румынском берегу, но живут в нем сербы.) Установлено было, что с плеса начинается минная банка, причем необычайной плотности, а также длины — тянется от Молдова-Веке на сто двадцать километров, почти до самого Белграда.

Лоцманы, сопровождавшие бригаду, были вызваны на штабной тральщик для консультации. Все они сошлись на том, что бесполезно пытаться штурмовать наличными силами бригады минированный участок такой длины и плотности. Это заняло бы у нас несколько месяцев, тогда как ледостава можно ждать в самое ближайшее время. Совет лоцманов: зимовать бригаде в Молдова-Веке.

Докладывая Вам обстановку, сложившуюся у села Молдова-Веке и ожидая Ваших приказаний, буду между тем стараться изыскать иные варианты решения…

ПЕРВАЯ НОЧЬ НА ПЛЕСЕ У МОЛДОВА-ВЕКЕ.

— Спишь, Петрович?

— Нет.

— Перебрось-ка спички со стола!.. Спасибо. И ты не можешь заснуть? Я как закрою глаза, огоньки эти начинают мерцать. Мучение!

— Какие огоньки?

— Ну те, что на воде были. Бензин горящий. До самой смерти, наверное, не забуду, как трупы вереницей проплывали вдоль борта. А возле них, вроде свечей погребальных, огоньки эти, огоньки…

— Да, вспомнишь — дрожь пробирает!

— И тебя пробирает? А ты уже третий год воюешь. Мне, значит, простительно. Да еще комбриг приказал мне спустить шлюпку и вылавливать трупы в камышах. Такое только в кошмаре может присниться…

— Захоронить-то их надо было?

— А я ничего против этого не говорю. Не Мне — кому-нибудь другому пришлось бы вылавливать. Но они, Петрович, уже и на людей не были похожи. Черные-черные, как головешки. Будто лесной пожар прошел, а потом полуобгорелые пни подмыло и течением вниз понесло.

— Да будет тебе!

Молчание. Иллюминатор в каюте зашторен. Кичкин и Петрович ворочаются с боку на бок, то и дело взбивая подушки. Нет, сон нейдет!

— На что у комбрига нашего нервы стальные, — это опять Кичкин, — а и того, знаешь, проняло. Я вместе с ним на мостике стоял. Невольно оглянулся, вижу: лицо будто окаменело! Белое, неподвижное. А когда начал приказания отдавать, все откашливается и откашливается, словно бы в горле что-то застряло…

Койка под Петровичем сердито скрипит.

— Стальные нервы! Железные, железобетонные! А ты их видел когда-нибудь, нервы эти? Просто жилочки тоненькие, обыкновенные волоконца. А силища в них, понял? Не говори: нервы — как сталь! Говори: сталь — как нервы! Такую нагрузку выдерживают, что и сталь бы согнулась и бетон треснул к черту… А комбриг, к твоему сведению, откашливается, когда волнуется. И еще украинские выражения по рассеянности начинает вклеивать в разговор. Примета верная!

Пауза.

— Что же, так и спать с открытыми, глазами? — жалобный голос Кичкина. — Вот уж действительно голубой Дунай! Желтый от огня, а не голубой… Мне еще, Петрович, бензин очень жалко. Высокооктановый! Авиационный! Сколько его, прикинь, по Дунаю утекло! Тонны, я думаю.

— Что ты! Десятки тонн!

— Сгорел-то зазря. А наши летчики его как манны небесной ждут.

— Ну, тот, что сгорел, бог с ним! Но ведь и этот, что остался, доставить к фронту нельзя.

— Сколько же эскадрилий, подумай, не может подняться в воздух из-за того, что здесь, у Молдова-Веке, бензин застрял?

Связист и штурман одновременно вздыхают. За неплотно сдвинутой шторой отблески затухающего пожара…

ВЗЯЛИ «ЯЗЫКА».

— Разрешите доложить, товарищ начальник штаба! «Языка» взяли!

Кирилл Георгиевич и Петрович, вызванный на утренний доклад, оборачиваются. В дверях — Кичкин.

— Как «языка»? Кто взял?

Для моряков это событие чрезвычайное, редчайшее. «Язык», пленный! Всю войну можно провоевать на флоте, но так ни разу и не увидеть врага в лицо.

Кичкину не стоится на месте. Он необычайно оживлен.

— Комбриг приказал передать, что съезжает на берег! С пленного допрос снимать!

— На берег? А почему пленного сюда не доставили?

— Скандальный чересчур, говорят. Хлопот с ним не оберешься, если сюда.

Кичкин сияет. Наконец-то и на дунайских тральщиках повеяло ветром военно-морской романтики! Но Петрович недоверчиво присматривается к Кичкину. Что-то подозрительное видится ему в скользящей улыбке друга.

— Разыгрываешь, Генка?

— Помилуй бог, что ты! Разве я бы позволил себе разыгрывать Кирилла Георгиевича, тем более в боевой обстановке! Тебя еще, пожалуй… Нет, все правильно! Только пленный-то — металлический!

Петрович недоумевающе хлопает белесыми ресницами. Но Кирилл Георгиевич.

— опытный военный моряк, видывал виды на своем веку.

— А! Обсыхающую мину нашли?

— Так точно.

— Как же она очутилась на берегу?

— Наверно, при отходе немцы забыли.

— Вот это подвезло! Это, товарищи, удача! Вдруг у обсыхающей мины диковинка какая-нибудь внутри?

Вскрыть мину было важно для того, чтобы уточнить режим дальнейшего траления. Но никто даже представить себе не мог, какая, почти невероятная, «диковинка» таилась внутри найденной на берегу обсыхающей мины…

Как назло, хлопотливые обязанности заведующего кают-компанейским столом требуют присутствия Кичкина в камбузе. Все же ему удается улучить минуту и выскочить на палубу.

Все население Молдова-Веке столпилось на берегу. А моряки — советские, болгарские, румынские, чешские, словацкие, югославские — теснятся на палубах своих судов, некоторые даже взобрались на ростры, чтобы лучше видеть.

Ялик с комбригом на руле и матросом на веслах скрывается за поворотом, поросшим вербами.

Напряженное ожидание…

«Так в давние времена, — думает Кичкин, — выезжали богатыри на поле брани и, скрестив мечи и копья, начинали битву поединком. А дружина (это мы!) неподвижной громадой стояла сзади, сдерживая нетерпение и тревогу…».

Если бы мозг Кичкина, как некий чувствительный прибор, мог воспринять сейчас мысли комбрига, то, вероятно, молодой лейтенант очень удивился бы.

Сидя в ялике напротив гребца, Григорий думает о том, что с каждым разом почему-то труднее разоружать эти мины. Усталость? Как будто бы нет. Еще достаточно силен и бодр, чтобы оставаться минером-разоружателем. Страх? Но он уже давно научился волевым усилием подавлять страх. Что же тогда? Предчувствия? О, чушь! Бабья чушь эти так называемые предчувствия! Никогда в жизни он не верил ни в предчувствия, ни в удачу. Верил только в себя. Это, по-видимому, и было его удачей.

Но что-то уж очень много мин разоружил он на своем веку. Не слишком ли много? Должен же когда-нибудь наступить конец головокружительным его победам над минами?

Мистика? Никакой мистики! Объяснение самое трезвое. Предположим, что в нем — почти незаметно, минуя контроль сознания, — стала вырабатываться некая самонадеянность, а стало быть, и сопутствующие ей торопливость, небрежность. Недаром же говорят: головокружительные победы! Вот что опасно в его положении.

Почему бы тогда не приказать разоружить мину на берегу кому-нибудь из офицеров бригады? Среди них немало опытных минеров-разоружителей, полностью заслуживающих его доверия. Но, чем черт не шутит, что, если в этой с виду заурядной немецкой обсыхающей мине спрятан какой-то особой важности секрет, то есть новые, неизвестные приборы? В этом случае обращаться с обсыхающей миной нужно сугубо осторожно. Не то она взорвется ненароком, и все важные секреты ее развеются вместе с дымом в воздухе.

Как ни доверяет Григорий своим офицерам, себе он, естественно, доверяет больше.

И потом, признаться, любую мину очень приятно разоружить (не разоружать, а именно разоружить!).

Григорий, однако, обиделся бы, если бы кто-нибудь сказал ему, что есть в разоружении вражеских мин что-то общее с азартной игрой. Так же затягивает, не правда ли?

«Вздор! — отрезал бы минер. — Это отнюдь не игра, это работа! И наверное, одна из наименее эмоциональных на свете, сродни математике. Риск? Конечно. Но при этом расчет, а не азарт!».

Впрочем, едва ступив из ялика на берег и увидев перед собой лежащую среди сухих водорослей мину, Григорий тотчас же отбросил посторонние, не идущие к делу мысли — по обыкновению всем существом своим сосредоточился на решении очередной задачи.

…В томительном ожидании тянется время на тральщиках. Проходит минут двадцать. И — раскат! Над вербами взметнулся вихрь песка, земли и камней. Что это означает — победу минера или его смерть?

Ага! Мальчишки, сидящие, как галки, на деревьях, загалдели, замахали руками, стали кидать вверх шапки. Победа! Из-за поворота показался ялик. У ног комбрига приборы, которые он снял с мины, перед тем как подорвать ее.

Но почему у него такое хмурое, озабоченное лицо?..

В камбуз, где Кичкин распекает нерадивого кока, приходит спустя некоторое время Петрович.

— Ну как? — спрашивает Кичкин, оставив кока на минуту в покое.

— Нормально, ты же слышал. Встреча состоялась, взаимное понимание достигнуто.

Видно по всему, Петрович приберегает какой-то эффект. Но Кичкин не хочет унижаться и клянчить. Он лишь бросает как бы вскользь:

— Вот бы на этого раззяву Фрица или Ганса поглядеть, который на берегу свою мину забыл.

— Почему же Фрица или Ганса? Скорей уж Фредди или Джонни.

— Путаешь, как всегда, Петрович. Это английские, а не немецкие имена.

— Верно. Так ведь и мина не немецкая! Как ты сказал утром: «языка» взяли? Ну а «язык»-то, к твоему сведению, оказался английский. Сначала пленный, конечно, отмалчивался, упирался, немцем прикидывался. Потом комбриг стал допрашивать его пожестче, он и раскололся. По-английски заговорил.

Теперь черед Петровича насладиться изумлением друга.

— Сомневаться не приходится. На приборах, снятых с мины, клейма американских заводов. Своими глазами видел.

— Странно!

— Там странно или не странно, а ведь и местные жители подтверждают, что в район Молдова-Веке незадолго перед отходом немцев прилетали английские и американские самолеты.

— Зачем? — Кичкин ошеломлен. — Помешать отходу немцев они не могли. И ведь вдобавок союзники знали, что мы наступаем, что наша флотилия идет вверх по Дунаю.

— Знали. Само собой, не могли не знать.

— Выходит, Дунай перегорожен впереди не только минами врага, но и минами наших союзников?

— Выходит, Генка, что так…

ПЯТАЯ НОЧЬ НА ПЛЕСЕ У МОЛДОВА-ВЕКЕ.

Кичкин распахнул дверь на палубу, в задумчивости постоял у борта.

Очень тихо на воде. Лунные дорожки, как куски холста, разложенные для отбелки и просушки, протянулись вдоль плеса.

Дунай разветвляется здесь на два рукава. Между ними низменный островок, который, по рассказам местных жителей, заливает дважды в году — весной и осенью. Сейчас из воды торчит только щетинка кустарника, самого острова не видно.

За спиной Кичкина позвякивает посуда, оживленно спорят офицеры, собравшиеся в кают-компании. Тема разговора, конечно, — недавнее разоружение американской мины.

Ну и что из того, что мина разоружена и опознана? Это открытие ни на метр не продвинуло бригаду вперед. Вот уж пятые сутки тральщики отстаиваются на плесе у Молдова-Веке. Стало быть, зря рисковал комбриг?

Зря ли? Этого Кичкин еще не знает.

Кстати, где комбриг? Его не было за ужином в кают-компании.

А, вот он! Стоит неподвижно на носу, чуть расставив ноги, забросив руки за спину. Голова упрямо наклонена, будто задумал бодаться.

Впрочем, это обычная его поза.

Кичкин подумал, что поза в данных условиях символическая. Человек в раздумье стоит перед скрытым под водой неодолимым препятствием.

Навстречу гонит волны Дунай, словно бы дышит — широко, вольно. На самом деле трудно дышит, потому что скован минами. Он в железных кандалах, этот могучий богатырь, которого в русских былинах уважительно именуют Дунаем Ивановичем.

Сумеем ли мы расковать богатыря? Должны!

Последнее слово Кичкин, увлекшись, произнес громко, спохватился и с испугом посмотрел на комбрига. Тот остался неподвижен — так глубоко задумался, что не слышит ничего.

Да, в целеустремленности отказать ему нельзя.

Именно в последние дни комбриг повернулся к Кичкину какой-то новой своей, неожиданной и привлекательной стороной. Вдруг за суровой сдержанностью его Кичкин увидел человека, глубоко и мучительно переживающего вынужденную задержку тральщиков у Молдова-Веке.

Сегодня, подняв за обедом глаза на комбрига, он поразился и ужаснулся перемене, которая произошла с ним. Глаза ввалились, лицо побледнело и осунулось, как после долгой, изнурительной болезни.

И аппетита, видно, нет. Вот даже ужинать не захотел.

Пожалуй, лучше подобру-поздорову убраться с палубы. Неудобно! Получается, вроде бы он подглядывает за своим комбригом.

Но какая-то сила удерживает Кичкина на палубе. Не любопытство, нет. Какое уж там любопытство! Скорее горячее сочувствие, желание помочь…

РАЗНОЦВЕТНЫЕ ШТРИХИ.

Жаль, что молодой штурман не может проникнуть в мысли своего комбрига.

А ход их примерно таков.

Положение на плесе у Молдова-Веке ухудшается с каждым днем. Мало того, что тратится топливо (отдано приказание поддерживать пары), иссякают также и запасы бодрости. Лихорадка ожидания изматывает людей.

Сегодня утром Кирилл Георгиевич доложил о том, что с тральщиков сбежало несколько иностранных лоцманов и рулевых.

Григорий помолчал.

— Ну что ж! Очень хорошо, — неожиданно сказал он. — Естественный отбор, понимаете? Теперь трусы только повредили бы нам. Зато оставшиеся сделали свой выбор, и они будут с нами до конца!

Он посмотрел на Кирилла Георгиевича и удивился: как плохо тот выглядит! Эти пять суток вынужденного томительного бездействия можно приравнять к пяти неделям тяжелых боев.

Григорию особенно трудно встречаться взглядом с молодыми офицерами бригады. В их глазах удивление, нетерпение! Они словно бы говорят: «Ты же опытный, умный! Неужели не можешь ничего придумать, найти выход из положения, чтобы повести нас вперед — к фронту?».

Часами в полной неподвижности просиживает он за столом в своей каюте. На столе перед ним загадка Молдова-Веке. Красными и синими штрихами изображена она на карте Дуная.

Разноцветные штрихи напоминают листья, сам Дунай — дерево. Ветви — его притоки. Ими Дунай осеняет Румынию, Болгарию. Югославию, Чехословакию, Венгрию, Австрию, Баварию. Кроной своей это многоветвистое дерево упирается в горы Шварцвальда. А корни у дельты погружены в советскую землю.

Но вдали от корней могучий ствол испещрен разноцветными черточками. Это участок Дуная выше Катарактов, между Молдова-Веке и Белградом.

От красной и синей штриховок, которыми покрыта голубая полоска реки, рябит в глазах. Красным заштриховано там, где мины клали англичане и американцы, синими — где ставили их немцы. Таковы данные опроса, проведенного среди местного населения. Просветов в штриховке нет. В некоторых местах синие штрихи находят на красные — это значит, что англо-американские и немецкие мины легли в два слоя.

Насколько же проще было два с половиной года назад в Севастополе!

Там Григорий знал твердо: если он ошибется, на дно вслед за ним спустятся другие минеры, разыщут такие же мины и разгадают их тайну.

Сейчас ошибка его была бы непоправима.

На памяти, кроме того, свежие рубцы. Своими глазами видел он, как подрывались суда каравана, пытавшиеся второго ноября идти вверх. Еще до сих пор вылавливают в камышах трупы погибших и почти каждый день приходится выполнять печальный долг — присутствовать на похоронах.

Повторить катастрофу в Молдова-Веке? Подняться к Белграду, заставив мины расступиться перед собой, но как плату за это оставить в Дунае сотни трупов?

Однако и зимовать в Молдова-Веке нельзя.

Значит, идти вверх, и поскорее, потому что с каждым днем все труднее решиться. Но… Что «но»?

ПРИКАЗ — ВНУТРЕННЯЯ НЕОБХОДИМОСТЬ.

Вдобавок он знает то, что не известно пока никому на бригаде траления, кроме него самого, начальника походного штаба и замполита.

Получена шифровка от командующего Дунайской флотилией вице-адмирала Горшкова. В Белграде, освобожденном две недели назад, командующий встретился с югославскими товарищами, которые в разговоре упомянули, что угля на городской электростанции осталось очень мало, столица Югославии со дня на день может погрузиться во мрак.

«Не помогут ли нам советские военные моряки? — спросили югославы вице-адмирала. — Уголь есть ниже по Дунаю, в городе Смедерово. Но ведь между Смедерово и Белградом — плотная минная банка».

Шифровку командующего Григорий воспринял как приказ.

А для него приказ всегда становился как бы внутренней необходимостью. Это привито многолетной тренировкой воли во время службы на флоте. Личные желания неизменно отступали на второй план. Главным, всепоглощающим, пронизывающим все существо желанием становилось стремление немедленно и возможно лучше выполнить приказ.

И сейчас, наедине с собой, Григорий думал о том, что ему легче умереть, чем не выполнить этот приказ…

Чтобы дать отдых глазам, он оторвался от карты Дуная и вышел на палубу.

Ночь. Луна. Посреди плеса, на том месте, где был островок, днем торчала щетинка кустарника. Сейчас ее уже нет.

И от двух поврежденных при взрыве полузатопленных барж остались над водой только мачты и надпалубные надстройки. А еще перед сумерками Григорий видел, как через палубу, пенясь, перехлестывала волна.

Судя по всему, в горах беспрерывно идут дожди. Вода в Дунае прибывает. Ну и что из того, что она прибывает?

Силуэты судов, стоящих на рейде, темнеют поодаль. Мимо борта с шорохом пробегает волна. Лунная рябь колеблется на воде. И в светлом дрожащем воздухе звуки негромкой песни — как рябь…

На одной из дальних барж запели два матроса, украинцы:

Ты-хо-о, ты-хо Ду-на-ай во-о-оду нэ-сэ…

Знакомая песня! Певали ее и дома, в Гайвороне, девчата на дубках. Но у мужчин получается как-то задушевнее.

Свет в кают-компании погас наконец — офицеры штабного тральщика, поболтав после ужина, разошлись по каютам.

Григорий немного еще послушал песню. Потом и певцы ушли спать. В лунной тишине раздаются лишь негромкие вздохи волны да изредка протяжные возгласы. То перекликаются вахтенные на судах.

Только вахтенные бодрствуют в эту нескончаемо длинную лунную ночь. Да он, командир бригады, не спит, не может заставить себя заснуть.

Впрочем, нет! Еще кто-то стоит неподалеку на палубе. Кто это?

Повернув голову, он различает фигуру, прижавшуюся к фальшборту на полубаке.

А, Кичкин! Тоже почему-то не спится ему…

Со временем выйдет из него неплохой офицер, данные для этого есть, только пока слишком еще порывист, восторжен. Но это пройдет. Беда его, и не одного его, в том, что сразу же из военно-морского училища попал на действующую флотилию, не прошел в мирных условиях школу становления офицера. Отсюда угловатость, мальчишеская обидчивость, а также неуверенность в своих силах, которая маскируется порой фанфаронством. Теперь, в боевой обстановке, буквально на ходу приходится обтесывать его характер.

Что делать? Война нетерпелива. Война не ждет…

В ОБХОД ДУНАЯ?.

И опять мысли от Кичкина и переменчивых военных обстоятельств возвращаются к загадке Молдова-Веке.

Карта Дуная по-прежнему перед Григорием, каждый изгиб реки, каждая протока ее. Так столб света, погаснув, оставляет на сетчатке человеческого глаза дрожащую черную тень.

Удивительная река — Дунай. Вторая в Европе по величине после Волги, она низвергается с высоты тысячи метров, с восточного склона Шварцвальда в Германии, но не вертикально, а наклонно — через всю Юго-Восточную Европу, совершая десятки превращений на своем пути: то растекаясь в широчайшей пойме, то вдруг оборачиваясь свирепым горным потоком.

В лоции Григорий прочел, что реку впервые назвали Дунаем кельты. Это означает — Быстрая Вода, Данувиус. «Дану» — «быстрый», «виус» — «вода».

Горы в конечном счете определяют непостоянный характер реки. Уровень воды в Дунае, и без того полноводном, повышается всегда внезапно. Это означает, что в горах начал таять снег или пошли дожди.

От своих лоцманов Григорий слышал, что подъем воды и разлив наступают дважды в году — весной и осенью. Во время паводка многочисленные островки в равнинной местности покрываются водой. Дунай течет как бы в одном просторном русле. Для жителей это настоящее бедствие — на заливных лугах погибает много скота.

В осеннее время вода в Дунае прибывает. Сейчас осень. Почему это важно для решения загадки Молдова-Веке?

Григорий ждал, что вот-вот возникнет еще неуловимая, все время ускользающая из-под пальцев ассоциация, догадка. Так, терпеливо и осторожно соединяя два провода, получают наконец искру…

Он попытался представить себе, что сделал бы на его месте командир танковой бригады или моторизованной пехотной дивизии, если бы наткнулся на неприступную крепость.

Попробовал бы обойти, конечно!

Под конец войны широко применяется этот тактический прием. Некогда возиться с опорными пунктами вражеской обороны, рассчитанными на то, чтобы задержать наше наступление. Войска обтекают их, обходят, нанося решающий удар с флангов и тыла.

На Дунае, где взаимодействие кораблей и сухопутных войск наиболее тесно, моряки переняли обходный маневр у Советской Армии.

Недавно Герой Советского Союза Державин провел свои бронекатера по каналам Петра и Питательному в обход Дуная, точнее, немецкого плацдарма на берегу Дуная.

Нерасчетливо тратить силы на то, чтобы пробиваться напрямик. И нужно спешить. Начинается гигантская битва за Будапешт. Бронекатера нужны под Будапештом.

Обходный путь доставался морякам нелегко. Кое-где они тащили бронекатера волоком, чуть не на руках, — за годы войны каналы, оставленные без присмотра, занесло илом и песком. И все же, хоть и пришлось описать крутую дугу, путь по каналам в этих условиях был быстрейшим.

Но на участке от Молдова-Веке до Белграда, к сожалению, нет каналов. Не поведешь же тральщики, а следом за ними и весь караван в обход Дуная, то есть посуху?..

В обход? Минуту или две Григорий неотрывно смотрел на сверкающий под луной, широко разлившийся Дунай, потом круто повернулся:

— Лейтенант Кичкин!

Тот с готовностью подался вперед:

— Слушаю вас, товарищ комбриг!

— Разбудите начальника штаба! Срочно попросите ко мне! С картами! Пусть захватит карты минированного участка!

Бегом (на флоте все приказания выполняются бегом) Кичкин кинулся к каюте Кирилла Георгиевича. А комбриг уже стучал в каюту замполита. Стук был нетерпеливый, тревожный, но как будто бы радостный. Почему?

— Но почему, почему? — сердито спрашивал Кирилл Георгиевич, второпях натягивая китель и одновременно пытаясь свернуть карты в трубку. — Что же вы молчите? Почему карты — среди ночи?

Кичкин не понимал ничего. Он мог добавить лишь, что взволнованный, хриплый голос комбрига, как бичом, хлестнул его по нервам. Неужели найдена разгадка Молдова-Веке?

Ему не удалось заставить себя уйти с палубы. Как часовой, он шагал взад и вперед у каюты комбрига, теряясь в догадках.

И терпение его вознаграждено. Через несколько минут из двери высовывается Кирилл Георгиевич.

— Вы еще здесь? Вахтенному командиру передайте: немедленно сигнал на тральщики и суда каравана — всем лоцманам прибыть на совещание! Да приготовьте карандаши и бумагу. Будете вести протокол.

СОВЕЩАНИЕ НА РЕКЕ В ПОЛНОЧЬ.

В дрожащей лунной пелене вспыхивают и гаснут сигнальные огни. Над плесом гулко катятся сиплые со сна, недовольные голоса, и под ударами весел хлюпает, булькает вода.

Шлюпки и ялики теснятся у трапа. Офицеры штаба встречают лоцманов. Хмурые, невыспавшиеся, стуча сапогами, негромко, с достоинством переговариваясь, они рассаживаются у стола в кают-компании. Что случилось? Почему их подняли с коек среди ночи чуть ли не по тревоге?

Они в форме, присвоенной им на Дунае: толстые куртки с шевронами на рукавах, черные, колом торчащие фуражки. Болгары и югославы в отличие от румын, чехов и словаков уже сняли со своих фуражек выцветшие национальные эмблемы и взамен прикрепили мерцающие красные звездочки — подарок наших моряков.

Лоцманов пятнадцать: пять с тральщиков, десять с судов каравана. Народ все солидный, строгий, знающий себе цену. Загорелые, серьезные лица, клокастые брови, а над упрямыми подбородками раскидистые — вразлет — усы.

Григорий не подает виду, но, понятно, волнуется. «Таких не сразу обломаешь», — с опаской думает он и уже загодя наливает себе воды в стакан.

Он не оратор, об этом все знают. И это, если хотите, лучше. От него не ждут выдающихся красот стиля. Сомнений ни у кого нет: будет нагромождать один тяжеловесный оборот на другой, подпирая их спасительными словами: «который», «каковой» и «таковой». Речи его почему-то всегда больше похожи на выписку из приказа или инструкцию со множеством параграфов, чем на речи. Но ведь на этом полуночном совещании задача его — не удивить и даже не воодушевить, а доказать и убедить. А для этого пригодятся и параграфы, лишь бы они были толково и связно изложены.

Тем временем Кирилл Георгиевич невозмутимо раскладывает карту Дуная на столе. Тут же, с краешку, примостился Кичкин. Изредка он косится на скромно сидящего поодаль Петровича. Что, завидно тебе? Не каждому доверят вести протокол на таком совещании.

Тише! Комбриг постучал карандашом по столу.

— Югославские товарищи, — так начал он, — обратились к командующему Дунайской флотилией вице-адмиралу товарищу Горшкову, прося оказать помощь силами флотилии в доставке нескольких барж угля из города Смедерово в Белград. Столица Югославии, недавно освобожденная от гитлеровцев, находится под угрозой погружения во мрак, так как городская электростанция может остановиться из-за отсутствия необходимого топлива. Кроме того, в городе наблюдается нехватка хлеба.

Что касается подходов к Смедерово сверху, со стороны Белграда, а также снизу, со стороны Молдова-Веке, то, как известно, таковые подходы преграждает стодвадцатикилометровая минная банка. Однако обращение югославских друзей является для нас, советских минеров, дополнительным, очень важным стимулом.

На море мы бы обошли с вами эту вышеуказанную банку. Но она находится на реке, то есть как бы зажата берегами слева и справа. Несмотря на это и принимая во внимание потребность фронта в горючем, а Белграда в угле и хлебе, надо во что бы то ни стало двигаться вперед. Но как?..

Придирчивый Кичкин, который впервые слушает комбрига, поморщился при неудачном обороте «несмотря… и принимая…» и призадумался над тем, как бы поскладнее перефразировать это в протоколе. Но через минуту он забывает о своем намерении. Комбриг оглушает слушателей первым своим «параграфом»:

— Движение к Белграду представляется мне возможным, однако лишь при одном условии — при осуществлении обходного маневра по реке…

Обходного? Куда он гнет? Как это понимать — обходного?

Лоцманы задвигали стульями, начали переглядываться, зашушукались. Офицеры бригады ведут себя более дисциплинированно. Но и они явно взволнованы. Авторучка повисла на весу в руке Кичкина. Только замполит и начальник штаба относительно спокойны — они уже знают разгадку Молдова-Веке.

— Противостоящая нам минная банка, — продолжает комбриг тем же тягучим, скучным голосом, — состоит, как установлено, не только из немецких, но также из англо-американских мин. В этом факте и кроется решение поставленной задачи…

Как?! Час от часу не легче! Значит, чем больше мин впереди, тем проще их преодолеть? Но это же невероятно, это противоречит обыкновенному здравому смыслу!

Волнение в кают-компании нарастает.

— Условия постановки мин немцами и американцами были различны, не так ли? Немцы ставили свои мины на отходе, с кораблей, то есть более или менее точно на фарватере. Американцы же и англичане сбрасывали мины с самолетов. Кучность, естественно, была меньше. Мины даже падали иногда не в воду, а на берег, о чем свидетельствует не взорвавшаяся случайно при падении мина, впоследствии разоруженная. Прошу вас учесть также фактор большой воды!..

Лоцманы сердито скрипят стульями, силясь понять. Что еще за новый таинственный фактор?

Но комбриг отвечает вопросом на вопрос:

— Когда ставили мины немцы?

Вопрос риторический. Кто же этого не знает?

Недоумевающе кашлянув, лоцман Танасевич отвечает:

— В конце лета.

— Иначе говоря, в малую воду?

— Да, в малую воду.

— Это чрезвычайно важно, — продолжает так же бесстрастно комбриг. — Сейчас, наоборот, большая вода. Мы присутствуем с вами при втором, осеннем, паводке на Дунае.

Летом, в малую воду, немецкие корабли могли пройти только по середине реки, где было достаточно глубоко. Там они и поставили мины. Но на сегодняшний день вода значительно прибыла, а в некоторых местах, как мы наблюдаем, даже вышла из берегов и залила низменные участки.

Исходя из этого (но увлеченный красотой логически развивающихся, как бы догоняющих друг друга неопровержимых доводов-«параграфов», Кичкин пропускает мимо ушей тяжеловесное канцелярское «исходя»), нам с вами надлежит пробивать новый фарватер, в обход старого, иначе говоря, идти с заведенными тралами не по стрежню, а вплотную у берега, кое-где, если позволят глубины, даже над заливными лугами. На этом пути могут встретиться только англо-американские мины, каковые легли вразброс, и справиться с ними будет гораздо легче, чем с немецкими.

Прошу взглянуть на карту! Соответствующая цветная штриховка, обозначающая распределение мин на участке Молдова-Веке — Белград, подтверждает мою мысль…

«После этого, — так записано в протоколе, — комбриг пригласил участников совещания высказаться».

СТЕНА!

И тут-то воцарилось тягостное молчание. Можно вообразить себе, как надулись лоцманы! Отродясь не слыхивали такого. Проводка каравана у самого берега, а кое-где даже над заливными лугами! Да он в уме? И главное, новичок, три месяца на Дунае, и кого взялся учить: их, старожилов, опытнейших дунайских лоцманов!

Таков этот достаточно тривиальный, много раз изображенный в литературе и в кино конфликт нового со старым, однако от решения этого конфликта зависело выполнение боевой задачи.

Всем сердцем Кичкин, конечно, на стороне своего комбрига. Но в данном случае важно не его мнение, а лоцманов. Вдобавок он занят протоколом.

Кичкин записывает:

«Комбриг повторно и настоятельно приглашает лоцманов высказаться».

Отмалчиваться дольше неудобно.

О высказываниях лоцманов написано в протоколе совсем кратко:

«…заявили: „У нас на Дунае не ходили так никогда!“ Олдржих Боржек доказывал, что у берега опасные мели, попадаются также коряги. Ион Штефанеску присовокупил, что для него, как лоцмана, карманным евангелием является лоция, а она рекомендует ни на ноту не отклоняться от фарватера».

Попробуйте представить себе эту сцену.

Вовсю дымят трубки-носогрейки, а на столе чадят керосиновые лампы (что-то случилось с движком, электричество выключено). То и дело приходится вставать и подворачивать фитиль. Иллюминаторы раскрыты настежь. Ночь идет на убыль, но никто не думает об этом и не смотрит в иллюминаторы.

Лоцманы сидят в ряд, насупившись, совершенно неподвижно. Стена!

Вот она воочию — сила инерции! «У нас не ходили так никогда!» Каково?

Между тем нельзя усомниться в добросовестности этих лоцманов, в желании преодолеть минную банку и довести караван до места назначения. Просто предложение ошарашило их. Ново, необычно. Поворот мысли слишком крут.

А! Вот встает широкоплечий, почти квадратный болгарин Иван Горанов.

— К сказанному добавить ничего не могу, — тихо говорит он. — Но если командир бригады прикажет…

Он разводит руками. Остальные четырнадцать медленно, с достоинством кивают. Конечно, если русский командир прикажет…

Комбриг сморщился, будто надкусил лимон. Начальник штаба с внезапно прорвавшимся раздражением разгладил карту на сгибе. Взволнованный Кичкин переводит взгляд с лоцманов на комбрига. Не то, нет?

Не то! Лоцманы признают авторитет нашей власти, а не наших знаний. Понятно, комбриг может приказать им — и в конце концов должен будет приказать, — но ведь их нужно убедить.

Сиплым голосом, то и дело откашливаясь, комбриг просит отбросить старые, укоренившиеся представления о кораблевождении на Дунае.

— Лоцманы по привычке боятся мелей больше, чем мин. Но сейчас, наоборот, мин нужно бояться больше, чем мелей. Предположим, какая-нибудь баржа сядет по пути на мель. Так ведь нас целая бригада, десятки мощных буксиров! Сообща в два счета снимем эту баржу и пойдем дальше.

Наконец, предложение пробивать обходный фарватер у берега нетрудно проверить с карандашом в руках. На Дунае ведется учет подъема и спада воды, не правда ли? Вчера было приказано промерить глубины на плесе у Молдова-Веке. Вот цифры… Загляните в свои записные книжки! Сверьтесь, пожалуйста, с записными книжками! Там, наверное, записаны промеры, сделанные на Дунае летом в малую воду…

Напряженная пауза.

Первым, будто с неохотой, вытаскивает из кармана записную книжку бывший партизан югослав Танасевич. Давай, друже, давай! Утри нос этим тугодумам, своим неповоротливым коллегам!

Танасевич показывает в раскрытой книжке что-то соседу, румыну Няга. Между их склоненными головами с любопытством просунул свою крупную седую голову Горанов.

Замелькали в кают-компании лоцманские записные книжки в клеенчатых переплетах. Кажется, дошло! Стена дала трещину. А потом от нескольких дополнительных ударов она окончательно развалилась!

В протоколе это запечатлено в двух лаконичных фразах:

«Сравнив свои записи с результатами нового промера, лоцманы заявили, что проводка каравана по обходному фарватеру трудна, но выполнима. Вслед за тем комбриг приказал начальнику походного штаба готовить караван к движению, объявив, что на рассвете сам двумя тральщиками выйдет на разведку в направлении Белграда для проверки относительно меньшей кучности мин, лежащих у берега».

3. ПОДВИГ-ТРИУМФ.

РАЗВЕДКА БОЕМ.

«Я очень боялся, что он возьмет с собой кого-нибудь другого из офицеров. Вдруг слышу: „Лейтенант Кичкин! Протокол совещания оформите после. Пойдете на тральщиках со мной. Не забудьте захватить набор карт, лотлини и футштоки для замера глубин!“ Петрович и говорит мне кисло: „А ты еще обижался, что он к тебе плохо относится“.

Это, Иечка, называется «разведка боем». Мы должны были пройти по английским и американским минам, чтобы проверить новый фарватер. Следом за нами готовились отправиться и остальные тральщики бригады вместе с застоявшимся у Молдова-Веке караваном…».

Нет, это не письмо. Во всяком случае, не в обычном смысле слова письмо. Такое ведь не доверишь перу и бумаге во фронтовой обстановке, не так ли? Но отчасти все же похоже на письмо.

Это, впрочем, требует краткого пояснения.

Петрович уже не раз замечал, что на друга его иной раз словно бы «находит». Сидя на диване в кают-компании или стоя в одиночестве на палубе, он вдруг ни с того ни с сего принимался с отсутствующим видом шевелить толстыми губами, а иногда даже что-то бормотать себе под нос.

Долго гадал и прикидывал механик: что бы сие могло означать? Наконец понял: «Стихи складывает, не иначе! Эк его тогда в краску кинуло, когда сказали про стихи! И про что же он складывает? Про наше траление, само собой. А ведь жаловался: монотонное, монотонное, монотонное! Ну что ж, я не против. Пускай складывает на здоровье. Если, понятно, не в служебное время. А что стесняется, не признается, это дело его. Все начинающие поэты стесняются».

Он ошибался, хотя, в общем, был недалек от истины.

Недели полторы назад комбриг всенародно оборвал Кичкина, когда тот принялся описывать за столом свои любовные похождения. А ведь, честно говоря, их не было на его совести, этих похождений. Травля? Конечно. Самая заурядная застольная травля. Опыт Кичкина по части девушек, признаться, очень скромен.

Но ежели говорить начистоту, то в Ленинграде живет одна девушка по имени Ия, и уж о ней Кичкин ни за что на свете не позволит себе с фатовским видом разглагольствовать в кают-компании.

Ей-то он пишет свое нескончаемо длинное письмо — в уме.

«Так порой тоскливо, Ийка, бывает без тебя. И очень хочется поговорить. А письма идут слишком долго. Кроме того, о многом ли напишешь в письме? Существует на свете строгая военная цензура, сама понимаешь.

Я бы стал вести дневник. Но нам не разрешены дневники. Есть даже специальный приказ об этом.

Вот и придумал писать тебе в уме. Когда мы свидимся, что будет, конечно, очень скоро, я постараюсь восстановить в памяти главное и прочту вспух, хорошо?

Не вздыхай, не вздыхай! Я же знаю, что ты сейчас вздохнула, вспомнив обо мне.

После того как я познакомил тебя с Димкой Гудковым, он сказал: «Ну и девушку ты выбрал! Что за имя? Ия! Это не имя, а вздох. Так и провздыхаешь с нею всю жизнь!».

Темнил, конечно. Отводил мне глаза. Я сразу понял, что ты сразила его с первого взгляда.

Но бог с ним, с этим Димкой!

Стало быть, о разведке боем…

В ту ночь нам уже не пришлось спать. С первыми лучами солнца два тральщика под командованием комбрига двинулись вверх по Дунаю.

Шли мы у самого берега, повторяя его изгибы, так что задевали иногда бортом за шуршащий камыш. При этом то и дело опускали в воду футштоки и бросали лоты для замера глубин. Со стороны, наверное, выглядело так, будто путник, переходя реку вброд, с осторожностью ставит сначала одну ногу, потом, утвердившись на ней, выдвигает другую.

Только все это происходило, как ты догадываешься, под аккомпанемент взрывов за кормой, так как оба тральщика шли с заведенными тралами.

Но мы «допрашивали» — футштоками и тралами — не только реку. Подробно узнавали о минах и глубинах также и у местных жителей.

Возле каждого более или менее крупного прибрежного селения комбриг приказывал останавливаться. На берег он сходил в сопровождении меня и одного из лоцманов — либо югослава Танасевича, либо румына Няга (в зависимости от того, у какого берега ошвартовывались. Большую часть пути слева от нас была Югославия, справа Румыния).

Все новые данные я сразу же наносил на карту. Отсюда можешь догадаться, что я не последняя спица в колеснице. А ты еще считала меня несерьезным.

Уже в сумерки, Иечка, мы увидели впереди разрушенный железнодорожный мост, а за ним силуэт Белграда, голубовато-сиреневый.

Я даже не ожидал, что город такой большой. Красавец! Громадные многоэтажные дома! И они очень четко выделялись на фоне неба. К сожалению, сейчас поздняя осень, небо быстро темнеет.

Комбриг приказал подтянуться вплотную к мосту. Оказалось, что быки подорваны, крутые фермы косо лежат в воде.

Однако мы нашли достаточно большой разрыв между одним быком и фермой. Тральщики прошли туда и обратно, как под триумфальной аркой. Значит, пройдет и весь наш караван.

Белград был совсем рядом, представляешь?

И тут комбриг опять проявил свой неуступчивый, трудный характер. Мы, конечно, стали просить его подняться до Белграда, зайти туда хоть на несколько минут. Интересно же! И потратили бы на этот заход каких-нибудь полтора-два часа, не больше.

Не разрешил! Нет и нет!

«Караван ждет внизу, — сказал он. — Минуты лишней не задержимся!».

А я уверен, ему самому очень хотелось в Белград. Все же он взял и преодолел себя. Я бы, признаться, не сумел так…

Но уж на обратном пути, скажу тебе, натерпелся я страху!

Бой есть бой, Иечка. Для нас, минеров, противник воплотился в этих хитроумных коварных минах. А они имеют обыкновение взрываться, причем иной раз гораздо ближе, чем было бы желательно.

Это как раз и произошло на обратном пути.

Дунай уже заволокло сумерками и туманом. И вдруг какая-то подлая английская или американская мина взорвалась в опасной близости от нашего тральщика. (Я тогда стоял на баке.) Взрывной волной, будто ураганным ветром, сорвало с командирского мостика комбрига и сигнальщика и бросило их за борт.

Подумай: во время этой разведки мы могли потерять нашего комбрига!

По счастью, осколками не были задеты ни он, ни сигнальщик. С наивозможнейшей поспешностью мы вытащили их из воды и подняли на борт.

Когда я, поддерживая комбрига под локоть, помогал ему перешагнуть через леер, мне послышалось, будто он негромко сказал:

«Значит, не сегодня…».

Впрочем, поручиться не могу, может, я сфантазировал и мне только послышалось.

А вот за эти слова я ручаюсь! Оглядевшись, комбриг усмехнулся и сказал:

«Ну и лица же у вас, товарищи! Хоть холодной водой из Дуная отпаивай».

Можешь вообразить, какие у нас были перепуганные лица! До сих пор, как вспомню, мороз по коже…

Из-за слишком близкого взрыва мины на нашем тральщике разошлись швы. Аварийно-спасательная группа зацементировала их, но воду пришлось откачивать все время до Молдова-Веке.

Вот когда пригодился второй тральщик. Он страховал нас.

…Возвращались мы ночью.

Облитые лунным светом, поднимались из воды, как призраки, верхушки мачт. То были немецкие суда, подорвавшиеся при отступлении на своих же минах.

С осторожностью мы обходили их, прижимаясь почти вплотную к берегу.

Тральщики были со стороны, наверное, тоже похожи на призраки — скользили почти бесшумно у самого уреза воды, мимо печальных темных верб, а сзади по воде волочился заведенный трал.

Утром мы вернулись на плес у Молдова-Веке, а днем вся бригада, а за ней и караван двинулись вверх, пробивая новый обходной фарватер».

НАПУТСТВИЕ СТАРОГО ЮГОСЛАВА.

(Продолжение письма, написанного в уме).

«…Иногда мне хотелось бы раздвоиться, быть одновременно на головном тральщике и на берегу, чтобы видеть, как проходят наши корабли по реке.

Мы идем у самого берега, как по обочине большой проезжей дороги, понимаешь?

Люди, толпы людей сбегают к реке.

Дунай отсвечивает на солнце. Оно неяркое, осеннее. Зелень уже облетела с деревьев, поэтому видно далеко вокруг.

Корабли двигаются медленно, в точности повторяя движения нашего головного тральщика. Иногда делают зигзаг и переходят на другую сторону реки. Маленький посыльный катер Кирилла Георгиевича, начальника нашего походного штаба, шныряет взад и вперед, выравнивая строй, поддерживая порядок.

Комбриг не устает повторять:

«Что бы ни случилось, держитесь правее — ближе к берегу, как можно ближе! Там ведь только англо-американские мины. И с ними мы быстро управимся. А на немецкие времени сейчас нет. До них еще дойдет черед».

Проводка каравана с берега кажется, наверное, чудом. Ведь гитлеровцы, отступая, хвалились, что положили на Дунай заклятье. «Мы посеяли мины, — говорили они. — Пусть жатву собирают русские!».

И вот минул месяц, как ушли немцы, а мы уже ведем караван по минам!

…Да, кстати, пишет ли тебе Димка? То-то, наверное, хвастается своими небывалыми подвигами! Уж он таков. Его и в училище прозвали — Скорострельный Димка. А признайся, было время, когда он нравился тебе больше, чем я? Это было, по-моему, на третьем курсе. Ты еще пошла с ним на «Периколу», хотя мы твердо договорились идти в филармонию. Но не будем об этом…

Ты еще не забыла, что такое вешки? Я же объяснял тебе как будущей супруге одного из выдающихся военных штурманов!

Так вот, течение на Дунае очень быстрое, вешки, которыми ограждают фарватер, часто сносит. А нам они оказались не нужны. Что обвеховывать? Берег? Для нас надежным ориентиром стал сам берег, его очертания.

Отсутствие вешек важно еще и потому, что благодаря этому сохраняется полная скрытность нового фарватера с воздуха. А ведь немецкая авиация нет-нет да и наведывается в эти места.

Но мы, представь, не оставляем после себя следов. Мы скользим по Дунаю, как армада невидимок. Ключ к тайне фарватера только в прокладке, в тех условных обозначениях, которые я наношу на карту.

Скажу без хвастовства — ты же меня знаешь, — я правая рука комбрига во всем, что касается штурманской прокладки. Интересно, справился бы с этим твой хваленый Димка?

Разве с Димкой (хотя, я уверен, он неплохо воюет) могло бы произойти что-нибудь подобное тому, что случилось со мной позавчера?

Мы подходили к селению Велико Градиште. Я был вахтенным командиром. Но и я, и сигнальщик смотрели, понятно, на реку, на поверхность воды и не сразу заметили этого старика, хотя, наверное, он уже довольно долго бежал по югославскому берегу. Старик устал, запыхался.

«Стай! Стай!» — кричал он, размахивая длинной палкой.

Я решил, что он хочет предупредить о какой-то опасности, о скоплении мин впереди или о недавно намытой мели.

Головной тральщик замедлил ход.

Прихрамывая, югослав спустился к воде.

Ну вот тебе описание его внешнего вида. Коротенькая курточка, обшитая по краям каким-то галуном. Широкие шаровары. На голове ветхая войлочная шляпа, в руках длиннейший посох, как у древних библейских патриархов.

«Что хотел, отец?» — спрашивает его с палубы Танасевич.

«Куда идете? До фронту?».

«Да».

«Имею двух сыновей на фронте», — гордо ответил он.

Признаюсь, я рассердился. За самовольную задержку каравана без уважительной причины мне могло здорово нагореть от комбрига. И Танасевич тоже рассердился:

«Ну и что? Привет сыновьям передать? Затем и остановил нас?».

«Нет. По другому делу».

Он снял с головы шляпу. Мы, ничего не понимая, во все глаза смотрели на него. Тут старик стал вдруг очень серьезным, даже торжественным. Потом размашистым крестом осенил нас.

«С богом, дэца!» [7] — сказал он.

И такое, знаешь, сознание исполненного долга было написано на его худом, морщинистом лице, что ни у кого недостало духу сердиться на неожиданную задержку. Все-таки старый, можно сказать, даже древний человек, а ведь прихромал издалека, заслышав о первом русском караване, и остановил нас для того, чтобы обязательно благословить и напутствовать на пути к фронту.

Нет, долго я не забуду этого старика!

Он стоял у самого уреза воды, пропуская мимо себя буксиры, танкеры, баржи. И хотя с мостика нашего тральщика уже нельзя было различить его лицо, мы видели, что шляпу старый югослав держит в руке по-прежнему.

…А за селением Базиаш нас уже с обеих сторон обступила Югославия.

Солнце неизменно вставало за кормой. Но, конечно, холодное, ноябрьское. Зато какое тепло, Ийка, шло к нам с берегов! Ведь русских называют здесь не иначе как своими старшими братьями. Югославы же славяне, понимаешь?

…А в Смедерово, когда мы стали под погрузку угля и хлеба для Белграда, на причал пробился поп (но прогрессивный, Иечка, хоть и длинноволосый, и в рясе, как полагается, однако перепоясан патронной лентой и сбоку маузер на ремне — партизан!). Он до того, представь себе, разгорячился, что с ходу облапил нашего Кирилла Георгиевича, который, по-моему, впервые за весь поход растерялся. При этом поп громко объяснял что-то по-сербски. Танасевич пояснил: он говорит, мы с русскими — одна семья! И раскинулась наша семья от Ядрана до Япана! Оказывается, Ядран — это Адриатическое море, а Япан — Японское. Какова семейка-то?..».

ОБРЫВКИ ЦЕПИ ПАДАЮТ В ДУНАЙ.

Часто на память Кичкину приходил маленький островок с белеющим на нем минаретом мечети среди утесов Железных Ворот, которые сторожат скалистый лабиринт Катарактов.

В давние времена, когда турки господствовали на Балканах, султан-завоеватель приказал протянуть здесь железную цепь от берега до берега, то есть перегородить ущелье в самом узком его месте. Отсюда название — Железные Ворота.

Много лет уже турецкая цепь ржавеет на дне Дуная.

А теперь следом за нею падают туда и обрывки цепи, которой пытались сковать Дунай фашисты. Взрыв! Взрыв! И черная металлическая цепь оседает на вспененную взрывом воду.

Да, подвиг минеров нагляден.

Обычно слава приходит к человеку после того, как дело уже сделано, подвиг совершен. Сейчас не то. Сейчас само траление Дуная превратилось в триумф, в триумфальное шествие минеров по Дунаю.

…Ночь. Костры горят на берегу. К стоянке кораблей спешат люди из ближайших селений.

Отблески раскачивающегося пламени вырывают из тьмы смуглое улыбающееся лицо, или пастушеский посох с загнутым концом, или пеструю вышивку на сорочке.

А в траве стоят принесенные дары — узкогорлые кувшины с вином и высокие корзины со снедью.

Низко свешиваются над головой огромные мохнатые звезды.

Без устали, жадно, нетерпеливо расспрашивают гости о Советском Союзе, сказочной стране, откуда прибыли военные моряки. Танасевич едва успевает переводить вопросы и ответы.

Наконец гости уходят. Кичкин, вымотавшийся за день до предела, засыпает мгновенно.

Кажется ему, только что закрыл глаза. Но вот уже кто-то теребит за плечо. Кто это? А, вахтенный матрос!

— Приказывали разбудить, товарищ лейтенант!

Светает. С каждой минутой кусты, деревья, холмы делаются отчетливее, ярче. Все сбрызнуто дождем, который прошел недавно.

Еще через пятнадцать минут раздастся протяжный требовательный гудок. И снова однообразные бурые волны впереди, а трос звенит-вибрирует за кормой, и вот — взрыв, столб воды вздымается и опадает!

К черту эти «когти», к черту!..

«Я ПОДАВЛЯЛ СВОЕ ВООБРАЖЕНИЕ».

За ужином кто-то из офицеров сказал между прочим:

— Придем в Белград, обступят вас корреспонденты со всех сторон, товарищ комбриг. Хочешь не хочешь, а придется дать интервью о новом обходном фарватере на Дунае.

Комбриг нахмурился, пробурчал что-то, потом оглянулся на Кирилла Георгиевича.

Это, кстати, относится тоже к числу его загадочных для Кичкина особенностей. Комбриг терпеть не может беседовать с корреспондентами.

Те, как известно, любят, чтобы с ними разговаривали охотно, выкладывали без задержки факты, да еще и пересыпали их шутками-прибаутками, разными колоритными словечками, словами-самоцветами, которые так весело заиграют потом в очерке.

Комбриг, однако, не таков.

Помнится, в Турну-Северине, значит, еще до Железных Ворот, разогнался было к нему один военный корреспондент.

Разговор происходил в кают-компании в присутствии Кичкина.

Увидев на столе раскрытый блокнот, комбриг, видимо, внутренне сжался и приготовился к сопротивлению.

— Я слышал, вы несколько лет назад в Севастополе принимали вместе с водолазом Викуловым участие в разоружении каверзной немецкой мины, — непринужденно начал корреспондент, не предвидя для себя впереди ничего плохого. — Не расскажете ли мне об этом для начала?

Кичкина зачем-то вызвали на мостик. Вернувшись в кают-компанию, он увидел, что обстановка здесь за короткий срок накалилась. Комбриг с недовольным, даже удрученным видом откинулся на спинку дивана. Корреспондент же, нервничая, постукивал карандашом по блокноту.

— Нет, вы о переживаниях, переживаниях своих расскажите! — с нажимом требовал он. — Ну, спустились, значит, вы под воду, увидели мину, а дальше? Что почувствовали? Вы же должны были что-то почувствовать. Я почему-то совершенно уверен в том, что у вас очень живое воображение. А ведь с ним нелегко в подобных случаях.

— Мне и было нелегко, — отвечал угрюмо комбриг. — Но я подавлял свое воображение.

— Допускаю. Но вы же думали! О чем вы, к примеру, думали, когда рассматривали первую горловину?

— О чем?.. О горловине.

Кичкин наклонил голову, пряча улыбку. Да, в этом ответе он весь, его комбриг!

Скрипнула дверь.

— А вот и Кирилл Георгиевич! — сказал комбриг с облегчением и поднялся из-за стола. — Знакомьтесь. Мой начальник штаба. Поговорите-ка лучше с ним. Кирилл Георгиевич — минер, севастополец и полностью в курсе насчет разоружения мины под водой. Он вам обо всем расскажет, причем, поверьте, гораздо лучше, чем я…

Несомненно, и сейчас, на подходе к Белграду, комбриг уже примеривается подставить вместо себя Кирилла Георгиевича на предстоящей встрече с югославскими корреспондентами.

Но почему происходит так? В чем причина столь упорного, почти непреодолимого нежелания говорить о себе?

С некоторых пор Кичкин много раздумывает над своим комбригом, старается понять, разгадать его.

И вдруг Кичкину показалось, что объяснение наконец найдено!

Минная обстановка на Дунае уже тогда, в Турну-Северине, была очень сложной и трудной. Комбриг по обыкновению работал на пределе сил. Постоянно приходилось экономить свою психическую энергию, так сказать, рассчитывать суточный ее расход. Именно молчание, вероятно, и помогало ему это делать.

Но возможно и другое объяснение, впрочем связанное с первым. Комбригу просто очень тяжело возвращаться мыслью к давним своим переживаниям там, на дне морском. Слишком много душевных сил отняли они у него. Не случайно он ответил со слабой улыбкой на какой-то настырный вопрос корреспондента: «А нельзя ли спросить что-нибудь полегче?».

Да, такая гипотеза годится, пусть это всего лишь рабочая гипотеза.

«ПО-РАЗНОМУ МОЖНО ВОЙТИ В ИСТОРИЮ…».

Стодвадцатикилометровая минная банка наконец преодолена.

Бригада траления, а за нею и суда каравана минуют разрушенный мост, тот самый, до которого несколько дней назад дошли два разведывательных тральщика.

Уже виден Белград вдали. За Белградом — фронт. Корабли двигаются прямо на закат, будто в жерло пылающей печи…

Опять нужно сделать минутное отступление.

Фарватер, пробитый Григорием и минерами его бригады вблизи берега по английским и американским минам, будет исправно действовать до конца войны. Но после победного ее окончания наступит время провести капитальную расчистку Дуная от мин, то есть контрольное его траление.

Пехотинцы, танкисты, артиллеристы, летчики давно вернутся на Родину, лишь минеры будут еще завершать труд войны. Такова особенность их профессии: вместе с саперами они последними заканчивают войну.

От грунта нужно отодрать примерно три с половиной тысячи «когтей», которые накрепко вцепились в дно реки и препятствуют возобновлению судоходства.

Фронт послевоенного контрольного траления протянется на две тысячи километров — от болгарского Джурджу до австрийского Линца. К участию в столь обширных работах привлекут, помимо тральщиков, и другие корабли Дунайской флотилии, в том числе бронекатера. В распоряжение Григория выделят специальный самолет, без которого трудно было бы осуществлять оперативное управление группами тральщиков, разбросанными по Дунаю.

Англичане любезно предложат нашему командованию свои услуги. В Стамбуле наготове у них два дивизиона тральщиков. Стремительный бросок из Босфора — и англичане уже тут как тут, на плесах Дуная, до которых давно, еще в 1943 году, так хотелось им добраться!

Предложение отклонено. Тысяча благодарностей! Сами справимся!

Но соседи в Стамбуле заставят наших минеров работать с удесятеренным напряжением. День за днем десятки тральщиков и кораблей, приспособленных под тральщики, будут старательно просеивать Дунай через свои тралы.

И ведь каждый участок реки придется пройти короткими галсами не по разу и не по два, а по многу раз. Аккуратный Петрович подсчитает: если сложить все эти галсы, то получится, что надо пройти Дунай из конца в конец в общем около тридцати раз! И его пройдут с заведенными тралами тридцать раз подряд!

Взрывы будут еще долго то там, то тут доноситься с плесов Дуная, как эхо отшумевшей на Балканах бури…

Но до контрольного траления еще далеко. Это впереди. Пока на Дунае идет война. Ожесточенные бои кипят севернее и западнее Белграда.

…"Печь» на горизонте догорает. «Уголья» в ней кое-где уже подернулись сизым пеплом.

Кичкин и Петрович, свободные от вахты, стоят на баке.

— Сколько перемен в моей судьбе произошло, — задумчиво говорит Кичкин.

— По ту сторону Железных Ворот-я был совсем другим, верно?

— Ростом, что ли, повыше стал?

— Не смейся, Петрович. Для меня это важно.

— Прошел Железные Ворота и сразу переродился, так?

— Не только Железные Ворота прошел, но и миновал Молдова-Веке. В жизни каждого, наверное, есть своя Молдова-Веке.

— Просто повзрослел, возмужал, только и всего. Тебе пока еще это непривычно, вот ты и расфилософствовался.

— Может, и так, — кротко соглашается Кичкин.

На реях судов взметнулись праздничные флаги расцвечивания. Видны дома городских окраин.

— А какой я фантазер был, Петрович! До Железных Ворот… Больше всего, знаешь, мечтал «свалиться на абордаж»! Видел себя стоящим у боевой рубки бронекатера с протянутой вперед рукой, может быть, даже окровавленной, наспех забинтованной. Совершал какой-то подвиг, но обязательно на глазах командующего флотилией! И погибал, провожаемый громом орудийных залпов. Скажи, ну не глупо ли?

— По-разному, Генка, можно войти в историю. — Петрович прячет улыбку, потому что пародирует приподнятый тон своего друга. — Можно вбежать на редане, подняв бурун за кормой, как вбегает в гавань торпедный катер! Но можно втянуться торжественно-неторопливо, что в настоящее время и делает наш караван.

— Ну вот, опять остришь…

И БЕЛГРАД РАССТУПИЛСЯ ПЕРЕД НИМИ.

В столицу Югославии передовые корабли вошли поздним вечером. Город высоких белых зданий и крутых спусков как бы расступился перед ними.

Кое-где зажглись уличные фонари. Стало быть, держатся еще белградцы! Последние лопаты угля, наверное, добирают на своей электростанции.

Несмотря на позднее время, толпа встречающих колышется на пристани, набережной и улицах, прилегающих к Дунаю. Белградцы ждут давно. Задолго до появления первых кораблей стало известно, что непобедимая интернациональная бригада траления, преодолев небывалой плотности и длины минную банку, ведет караван с хлебом и углем для Белграда.

Дежурные с повязками на рукавах, взявшись за руки, сдерживают напор толпы. Над головами взлетают шляпы, мелькают платки.

— Живио! Русски моринарци, живио!

Стоя рядом с комбригом на командирском мостике, Кичкин поднимает на него полный мальчишеского обожания взгляд:

— Вас приветствуют, товарищ комбриг!

— Почему же именно меня? Нас всех.

— Нет, вас особо. Ведь это вы решили загадку Молдова-Веке. Живио — иначе долгой жизни желают вам. Если столько человек желают — а их, смотрите, тысячи здесь, да что я, десятки тысяч, — значит, наверняка проживете сто лет!

Комбриг улыбается — рассеянно и снисходительно…

БЕЗУПРЕЧНЫЙ МИНЕР.

Кичкин прикидывает расстояние до причалов. Еще, пожалуй, есть время дописать в уме несколько строк…

«Кажется, Ия, сейчас, на подходах к причалам Белграда, я понял наконец своего комбрига. Этого удивительной цельности характера человека, вначале, как ни странно, показавшегося мне не очень привлекательным. (Я много писал тебе о нем.) Так вот: он — безупречный минер! В этом его разгадка.

И он сам сделал себя таким. Терпеливо, год за годом обтесывал свой характер, как скульптор глыбу гранита. Отсекал без всякой жалости все лишнее, все, что могло помешать ему в труднейшей его работе, всякие эти, знаешь, никчемные сантименты, разные чувствительные финтифлюшки. Он подчинил свою жизнь одной цели — быть безупречным минером!

Прямолинейны! Ну и что ж! По-моему, лучше быть прямолинейным человеком, чем каким-нибудь там криволинейным…

Честно признаться, я был глуп. Я подходил к комбригу с поверхностными мерками. Многое представлялось в нем проявлением педантизма, солдафонства, скучной ограниченности. Какая чушь! Всегда, не правда ли, нужно ограничить себя в чем-то второстепенном, стремясь достигнуть первостепенного, очень важного для тебя, насущно важного!

Я, к сожалению, до сих пор распылял свои усилия, мельчился, разбрасывался. Но с этим, поверь, уже покончено! Я прошел через Железные Ворота!

Однако речь сейчас не обо мне.

Мой комбриг, я думаю, не только ограничивал себя в чем-то, он шел даже на жертвы, отбрасывал от себя бесхитростные радости, очень простые, доступные обыкновенным людям.

Интересно бы, например, узнать, может ли он любоваться морем, как любовался когда-то, скажем, в детстве? Ведь с тех пор он побывал на дне моря — с глазу на глаз с немецкой неразгаданной миной.

А речной пейзаж? Получает ли комбриг наслаждение от простого речного пейзажа? Или по привычке у него неизменно возникает одна-единственная тревожная мысль: не прячутся ли опасные мины под зеркальной гладью вод?

Кичкин украдкой косится на комбрига.

Узел морщин над переносицей у него завязался как будто еще туже. Но ведь так оно и должно быть: легко ли, просто ли дается подвиг?

И они, эти морщины, уже не исчезнут никогда. Даже сейчас не разгладились — врезаны в лоб грубым резцом судьбы.

Пожалуй, отчасти напыщенно звучит: резец судьбы. Ладно, в письмо Ийке не вставлять!

«Пробивать новый фарватер, Ийка, трудно всюду и всегда, запомни это!

Я уверен: что-то не только прибавилось в душе, но и убавилось после преодоления минной банки между Молдова-Веке и Белградом. За все в жизни, в том числе и за подвиг, Ия, нужно платить, причем по самой дорогой цене!

Поэтому-то комбриг неизменно суховат и официален в обращении. Но это лишь своеобразная защитная реакция. Он отгораживается от малознакомых людей молчанием. Можно сказать иначе: как бы надевает под китель невидимую кольчугу, не очень удобную — ни повернуться, ни согнуться. Зато он защищен.

Да, конечно, в какой-то степени он пожертвовал собой. И он не один такой. Люди на войне, побывай, за пределами физического и душевного напряжения, как-то по-другому видят и чувствуют теперь мир.

Пройдет ли это у них? Не знаю.

О, я понял, Ийка, понял! Столь дорогой, столь чудовищно дорогой ценой достается нам всем победа в этой войне!..

Мой комбриг, безупречный минер, который провел наш караван со снарядами, горючим, хлебом и углем в обход стодвадцатикилометровой минной банки, пожертвовал для победы собой, хотя и остался в живых…».

«ДУМАЯ О ДРУГИХ, ЗАБЫВАЕШЬ О СЕБЕ!».

Однако увлекающегося Кичкина, насколько я понимаю, занесло и на этот раз. Боюсь, что многое он по обыкновению, сильно преувеличил.

О, если бы Кичкин хоть на минуту мог заглянуть в мысли своего комбрига, который молча стоит рядом с ним на мостике, гладко выбритый, подтянутый, в парадной тужурке с орденами!

Да, Иван Сергеевич был прав: он, Григорий, — счастливый человек! Детство его было трудным, но ведь у него были верные друзья. Именно они и помогли ему стать тем, кем он стал, то есть минером высокого класса и волевым командиром.

«Пусть все они по мановению волшебной палочки, — думает Григорий, — перенеслись сюда, ко мне, на мостик головного тральщика, чтобы разделить со мной сегодняшнее торжество у заполненных толпами людей причалов Белграда!

Судьбы людей взаимосвязаны гораздо теснее, чем принято думать. Бесспорно, жизнь моя сложилась бы по-иному, не встреться на пути Володька, Туся, тетя Паша, дядя Илья, Иван Сергеевич.

Что было бы, например, со мною, если бы мальчик в резиновых ботфортах, похожий на Кота в сапогах, не подсел ко мне на ступенях Графской лестницы и не спросил; «А чому ты такый сумный?».

А Туся, раздражительная, но справедливая Туся? Быть может, мой характер был бы изломан, исковеркан, не сними она с меня тяжесть мнимой вины перед погибшим Володькой.

И уж наверняка я был бы вынужден вернуться с Черного моря в свой опостылевший Гайворон, если бы тетя Паша и дядя Илья не помогли мне зацепиться за маяк на мысе Федора.

Наконец, кто, как не Иван Сергеевич, буквально поставил меня на ноги! И он сделал не только это. Он придал смысл всему моему существованию несколькими вскользь сказанными словами: «Думая о других, забываешь о себе!».

Сам Иван Сергеевич неуклонно следовал этому девизу до последнего своего вздоха. Он был расстрелян гитлеровцами. Дядя Илья с тетей Пашей погибли в одной из ожесточенных партизанских битв, когда немцы после захвата Севастополя принялись планомерно прочесывать крымские леса. Володька утонул. Жива ли Туся — неизвестно.

Но где-то я читал, что по-настоящему умирает только тот, о ком забывают. Поэтому и Володька, и Туся, и тетя Паша, и дядя Илья, и Иван Сергеевич живы для меня. Они еще долго будут живыми — докы сам жытыму на свити…».

Причалы Белграда уже совсем близко. Григорий обернулся к сигнальщику, стоящему рядом наготове с двумя красными флажками в руках.

— По линии! — негромко сказал Григорий. — К причалам подходить баржам с углем и хлебом и немедленно приступать к разгрузке! Остальным судам каравана и тральщикам встать на якорь на рейде!

В воздухе торопливо замелькали красные флажки. Приказание передано по линии и тотчас же отрепетовано сигнальщиками на кораблях. Тральщики начали отворачивать, давая дорогу баржам с углем и хлебом. Под винтами и колесами забурлила, запенилась вода. Загрохотали якорные цепи, стремительно падая из клюзов в воду.

Катера подводили к причалам баржи одну за другой. Вот заколыхались над ними шеи подъемных кранов.

И хотя ораторы еще повторяли про себя по бумажкам текст заготовленных приветственных речей, а на прилегающих к Дунаю улицах оркестры, чередуясь, по-прежнему играли марши, у причалов уже в полную силу зазвучала иная музыка — разгрузки, — подчиненная строгому трудовому ритму…

Белград — Москва.

Бухта Потаенная.

Отечество. Славлю, Которое есть, Но трижды — Которое будет. В.Маяковский

1. ОБГОРЕВШИЙ КУСОК КАРТЫ.

Нет, воспоминаний не пишу. Хотя, прослужив на флоте без малого полвека, мог бы, конечно, вспомнить кое о чем — например, о Порте назначения. И надо бы!..

Свободное время? Ну, его нашему брату отставнику не занимать стать.

Несколько лет назад я, представьте, даже предпринял такую попытку. Уселся было за письменный стол, положил справа любимый свой «паркер» с золотым пером, а перед собой стопу бумаги. И… ничего! Это ведь вам не рапорт и не докладная записка. Раза два или три, правда, выдавил из себя на полстранички что-то невыносимо тягучее, а дальше — стоп, будто наскочил на мель с разгона и плотно сел на ней, не в силах оторваться!

Всегда завидовал в этом отношении нашему знаменитому адмиралу Сенявину. Не читали его? Вот кто обладал редчайшим даром не только побеждать врага на море, но и подчинять себе непокорные слова на бумаге!

Между тем мне довелось на днях прочитать мемуары одного немецко-фашистского подводника, а по прочтении таковых захотелось дать ему увесистого тумака в печати. Да, связано все с тем же Портом назначения!

Если это вас заинтересовало… Но, чур, ничего не записывать! Просто слушайте и запоминайте! А ежели по ходу дела возникнут у вас какие-либо вопросы, то милости прошу — отвечу. Так, понимаете ли, будет мне свободнее, привычнее. Устный рассказ, беседа! Какое же может быть сравнение? Что выйдет изо всего этого, поглядим, когда доскажу до конца. Уговорились?..

Итак, вам сообщили обо мне, что в прошлом я — военный гидрограф. Правильно. Однако не ищите мое имя на карте советской Арктики. Так уж получилось, что его нет на ней. Другие наши гидрографы, в частности на Балтике, были счастливее меня. Бог знает, может, я поскромничал? В 1912 году мне представлялся случай, но…

Есть, видите ли, в советской Арктике место, с коим теснейшим образом связана моя военно-морская биография и даже, если хотите, выбор правильного политического пути в октябре 1917 года. Вокруг этого места на протяжении ряда лет возникали, фигурально выражаясь, вихри событий, и в них помимо меня втянуто было еще немало людей — от пройдохи купца Абабкова до восторженного фантазера радиотелеграфиста Валентина Гальченко.

Хотите увидеть на карте это небезынтересное местечко? Прошу вас. Вот атлас! Искать нужно в бассейне Карского моря, на материковом берегу. Нет, в Новую Землю не залезайте! Я же сказал: на материковом берегу!

Взгляните правее! Еще правее! Стоп! Это полуостров Ямал! Концом карандаша вы уперлись в бухту Потаенную. Правильно! Она — моя крестница.

На карте такого масштаба этого, понятно, не видно, но здесь параллельно берегу протянулась песчаная узкая коса, которая прикрывает с моря вход в залив, по-местному губу. Вокруг на сотни километров расстилается плоская низменность, мохово-лишайниковая тундра. Иные географы именуют ее арктической степью.

Очень давно при необычных обстоятельствах я положил эту губу на карту, как ни противился мне купец первой гильдии Абабков. Он, понимаете ли, побывал там раньше меня и очень бы хотел припрятать ее от посторонних глаз. Но мы с вами еще вернемся к купцу Абабкову…

Я вспомнил о губе вот по какому поводу. Недавно из ФРГ прислали мне мемуары немецко-фашистского подводника, участника операции «Вундерланд». Не слышали о такой? Это закодированное название рейда в Центральную Арктику в августе 1942 года тяжелого крейсера «Адмирал Шеер», сопровождаемого несколькими подводными лодками. По существу, наглый пиратский набег, который кончился ничем. Хотя с нашей стороны, конечно, были потери…

Мемуары названы немецко-фашистским подводником напыщенно: «Спуск в ледяной ад». Наше Карское море, видите ли, не понравилось этому голубчику, он сравнивает его с адом, да еще ледяным!

Перелистайте книгу, если хотите. Вы ведь читаете по-немецки? Только будьте осторожны, не выроните из нее закладочки. Я сделал их специально для одного моего молодого друга и бывшего сослуживца, который прилетает на днях в Ленинград — обычно проводит здесь свой отпуск.

Почему большинство закладок в конце книги? Очень просто. Заключительная глава ее посвящена описанию корабельного десанта в Потаенную. Автор мемуаров командовал этим десантом.

Несомненно, друга моего заинтересует больше всего именно заключительная глава. Он получит возможность — довольно редкую для участника тех или иных событий — еще раз увидеть их в неожиданном ракурсе, с точки зрения врага.

Вы уже наткнулись на карту Порта назначения? Это-то и есть самое интересное в мемуарах — сюрприз, который я приберегаю к приезду своего друга.

Снимок карты выполнен безупречно, слов нет! Имейте в виду, что фотографировать пришлось с клочка бумажки, скомканного, разорванного, полуобгоревшего. Приглядитесь получше: у этого края извилистая кайма особенно черна! Чудо, что карта вообще уцелела на пожарище.

Совершенно верно: уцелел только правый ее угол — там, где название, выведенное старательным круглым почерком: «Порт назначения», а также часть приморского города с набережной, площадями и прямыми, вытянутыми, как по ниточке, улицами.

Вся левая сторона карты не сохранилась. Между тем на ней изображены были подходы к порту, причалы, доки и песчаная коса с дамбой — то есть как раз то, что больше всего интересовало гитлеровцев.

Да, эскиз! Конечно, эскиз, вдобавок выполненный карандашом! Командир немецкого десанта, в руки которого попал полуобгоревший обрывок карты, правильно воспринял это лишь как эскиз. Он посчитал, что порт и город перерисованы кем-то с настоящей штабной карты.

А! Вам бросилось в глаза отсутствие меридианов и параллелей? Именно так! Координаты Порта назначения не указаны. В этом-то, как говорится, и загвоздка!

До самого последнего времени я ошибочно полагал, что карта пропала безвозвратно, превращена вместе с деревянными постройками в пепел. Как видите, нет! Неожиданно, спустя много лет, я ее обнаружил. И где? На страницах книги, принадлежащей перу фашиста. Не парадоксально ли это? Но в дальнейшем вы убедитесь: все, что связано с губой Потаенной, неожиданно и парадоксально.

Вы улыбнулись? Да, мемуарист иногда позволял себе лирические отступления. Наверное, прочли абзац, где написано о крымских яблоках? Как там у него, позвольте-ка книгу:

«Мой приятель, тоже подводник, писал мне, что в Севастополе его научили новому способу пить вино. Нужно взять большое яблоко, разрезать пополам и выдолбить сердцевину. Получатся как бы две чаши, в которые и наливают вино. Оно приобретает особый, двойной аромат!».

Вот вам! Один подводный подонок в августе сорок второго смакует вино на руинах Севастополя, а другой в это же время бешено завидует ему и глотает слюнки в «ледяном аду» Карского моря. Еще бы! В Потаенной гитлеровцам не удалось разжиться ни вином, ни яблоками.

Зато, бродя взад и вперед по пепелищу, они наткнулись на нечто гораздо более ценное — на этот полуобгоревший обрывок бумаги!

Воображаете смену выражений на лице командира десанта?

Вначале, понятно, ликование. Ах, до чего ему повезло! Он, а никто другой, напал на след нового засекреченного русского порта в Арктике!

Затем, однако, ликование сменяется недоумением, досадой, растерянностью. Где же этот порт? Как его найти?

Тем временем десантники приводят в чувство русского, у которого найдена карта. Они с остервенением тычут в лицо ему карту. Присев на корточки подле раненого — русский тяжело ранен, — переводчик поспешно переводит вопросы командира: «Где это, где? Отвечай! Здесь — в Карском? Или западнее.

— в Баренцевом? А может, восточное — в море Лаптевых?».

Ответ для гитлеровцев неожидан. Как у него в книге, у этого немецко-фашистского мемуариста?

Ага! Нашел! «Русский матрос посмотрел на меня, потом негромко, но выразительно сказал несколько слов. „Что он сказал, что? Переведите же поскорей!“ — поторопил я переводчика. Но тот имел почему-то смущенный вид. „Это непереводимо, господин лейтенант, — ответил он. — Видите ли, матросы на русском флоте ругаются очень замысловато. Он вас обругал, господин лейтенант. Но я, конечно, постараюсь выразить его мысль более деликатно. Это выглядит примерно так: „Тебе, — то есть вам, господин лейтенант, — туда никогда и ни за что не дойти!“ Или «не добраться“ — может, так будет точнее.

Не дойти? Не добраться? Ничего не понимая, я повернулся к русскому. Но он был уже мертв. Странно, что на лице его застыла чудовищно-безобразная гримаса, отдаленно напоминавшая улыбку…».

Впрочем, допрос мог быть продолжен, потому что среди развалин гитлеровцы обнаружили еще одного «языка» — мальчишку лет пятнадцати-шестнадцати. Но тут командир корабельного десанта, по не зависящим от него обстоятельствам, был вынужден прервать свое пребывание в Потаенной, вдобавок в убыстренном темпе. При этом, как пишет мемуарист, шлюпка на отходе накренилась и мальчишка утонул.

Но это либо недоразумение, либо вранье. Вы, наверное, уже догадались, что в данном случае речь идет о моем молодом друге, которого я поджидаю?

И все же, несмотря на потерю обоих «языков», особо чувствительную в данной ситуации, будущий мемуарист был непомерно рад и горд. Он успел увезти с собой ценнейший трофей — карту!

Перебросим несколько страниц. Мемуарист пишет:

«Доставленная мною карта подверглась изучению в штабе германских военно-морских сил на Крайнем Севере. По приказанию командования разведывательная авиация, совершая дальние круговые полеты над обширной акваторией Баренцева и Карского морей и прилегающей к ней береговой территорией, настойчиво искала этот засекреченный, надежно запрятанный порт. Усилия наших летчиков остались безрезультатными. Одна из волнующих и опасных тайн русских в Арктике осталась неразгаданной.

Я должен выразить свое удивление и восхищение тем дьявольским искусством, с каким русские маскировали свои военные объекты, превращая их в некое подобие арктических миражей!».

Выражение «арктический мираж», я уверен, особенно позабавит моего друга. Ничего общего с миражем, что вы! Наоборот! Все на чрезвычайно прочной, незыблемой основе!

Должен оговориться. Кое-что в книге, бегло перелистанной вами, остается для меня неясным. Поэтому я составил перечень вопросов, которые собираюсь задать своему другу по его приезде.

В частности, хочу спросить его насчет кудряшек. «Припомните-ка, — скажу я, — каков был с виду переводчик? Этакий кудрявенький, хоть и не очень молодой, лет около пятидесяти, — стало быть, примерно мой ровесник?».

Боюсь, что эта затея кончится ничем. «Помилосердствуйте! — воскликнет мой друг. — До того ли мне было тогда, чтобы приглядываться к лицам врагов? Да еще и запоминать, кто из них кудрявенький, а кто не кудрявенький!».

И конечно, он будет прав.

А жаль! Кудряшки — особая примета. Мерзавец — с кудряшками!

В своих мемуарах немецко-фашистский подводник не называет фамилии переводчика. Упоминает о нем пренебрежительно, вскользь: бывший офицер русского флота, бывший гидрограф! В общем, с какой стороны его ни взять, всюду он бывший.

А я почти уверен, что знаю его имя и фамилию. Да и как не знать! Однокашники! Друзья детства!

Вы удивлены? О, то ли еще случается в жизни!

Знакомые, впрочем, обычно называли его не по фамилии, а по имени — Атька. Полное имя его было Викентий. Но в раннем детстве он сам стал называть себя Атькой. Так это за ним и осталось. Уж он и усы себе завел, и офицерские погоны на китель надел, а для окружающих все был Атька и Атька. Есть, знаете ли, такая категория людей, которых до преклонного возраста называют уменьшительными именами.

В детстве мы, помню, пропадали с ним на Петровской набережной, играя в Робинзона и Пятницу. Я был Робинзоном, Атька — Пятницей. А вся Петроградская сторона считалась у нас необитаемым островом, каковым она, впрочем, и была лет за двести до нашего рождения.

Вот что стоит еще отметить, это характерно: когда о наших проказах делалось известно родителям и наступал неотвратимый час возмездия, Атьке попадало гораздо меньше, чем мне! У него было такое скромное, невинное, чуточку даже удивленное несправедливостью взрослых выражение лица, что ему все прощали. Считали, что я дурно на него влияю.

Затем прошла пора детских игр, мы вместе с Атькой поступили в Морской кадетский корпус, закончили его и были выпущены офицерами флота. А через несколько лет наши с ним пути, вообразите, столкнулись в одной точке Арктики, именно в губе Потаенной! Произошло это задолго до высадки там немецко-фашистского корабельного десанта…

2. «ЛИЧНЫЕ СЧЕТЫ» С КАПИТАЛИЗМОМ.

Теперь попрошу вас сделать усилие и вообразить меня молодым. Ну, понятно, не слишком молодым, не гардемарином и даже не мичманом [8]. Нет, уже лейтенантом, — стало быть, опытным по дореволюционным меркам военным моряком и, без ложной скромности скажу, неплохо зарекомендовавшим себя по службе.

В связи с этим придется ненадолго вернуться к событиям далекого 1912 года.

Из книг вам, вероятно, известно, что для России канун первой мировой войны был характерен самым безудержным предпринимательским ажиотажем? Словно бы капитализм предчувствовал: скоро ему крышка! Повсюду сколачивались состояния — зачастую в результате афер, умопомрачительно-дерзких комбинаций. На глазах возникали, разбухали и почти тотчас же лопались разнообразные акционерные общества, компании и прочее. Дельцы отчаянно спешили. С остервенением обгоняя друг друга, ловчили зашибить деньгу где можно, а порой и там, где нельзя.

На имя министра финансов неожиданно поступает письмо, из коего явствует, что некто Абабков, архангелогородский купец, воспользовавшись тем, что побережье Карского моря недостаточно изучено, втихомолку разрабатывает на западном берегу Ямала залежи медной руды. Существует, мол, неизвестная гидрографам губа, где удалось найти эту руду, причем в состоянии, крайне редко встречающемся в природе, а именно — в чистом виде. Шельма Абабков чувствует себя в припрятанной от начальства губе этаким маленьким самодержцем, никому, ясное дело, налогов не платит, а выгоду имеет преогромную. Медь, как известно, важна прежде всего для военных нужд.

Вообще-то говоря, он, Абабков, — это выяснилось впоследствии — был очень крупным по тем временам лесопромышленником, но решил, кстати, подзаработать и на меди.

Это мы теперь с вами знаем, что в Ямало-Ненецком округе есть месторождения железных руд, редких металлов, бурого угля, торфа и так далее. А по соседству, на Таймыре, имеется еще более разнообразный ассортимент полезных ископаемых, в том числе и медь.

Готов снять с книжной полки энциклопедию, чтобы подтвердить ею свои слова. Не хотите? Да, в наше время это, конечно, общеизвестно.

Но в 1912 году Ямальский полуостров в наших глазах выглядел во многом еще как terra incognita — земля неизвестная.

Кем написано было разоблачительное письмо по поводу меди, я, признаться, не поинтересовался — таким же, как Абабков, дельцом, тайным его завистником и конкурентом, или каким-нибудь местным чиновником, обойденным взяткой, а быть может, обидевшимся на Абабкова из-за мизерности таковой? Да это в данном случае и не суть важно.

Начальство в Петербурге, естественно, переполошилось.

Министр финансов направил раздраженное послание морскому министру. Тот, в свою очередь, навалился на подчиненного ему начальника гидрографического управления. Воспоследовал, полагаю, гневный адмиральский разнос: «Что за недосмотр? Почему на карте и в лоции нет упомянутой губы?» И вслед за разносом приказание: «Этим же летом найти ее и закрепить на карте под соответствующими координатами! Дабы, — присовокупил министр, — из-за вашей нерадивости никому неповадно было нарушать законы и священные устои Российской империи!».

Ну, коль скоро дошло дело до священных устоев, то сами понимаете…

Начальственный гнев по ступенькам служебной лестницы докатился до рядовых гидрографов. Но в управлении у нас нашлись и скептики:

— Губа, не показанная на карте и в лоции? Невероятно! Да еще такая, на берегах которой добывают медь, и, наверное, не первый год? Стало быть, есть в этой губе причал? Шахтные постройки или открытый карьер на сопке? Дома, где живут рудокопы? Наконец, между Архангельском и губой, припрятанной Абабковым, совершаются регулярные рейсы? Нет, как хотите, это ни то ни се, черт знает что, мираж какой-то арктический, порождение убогой канцелярской фантазии!

Им возражали — и вполне резонно:

— Однако купец Абабков, он-то не мираж? О нем никак не скажешь: ни то ни се, черт знает что, порождение канцелярской фантазии?

А другие подхватывали:

— Ого! И надо полагать, далеко не мираж! Этакий, наверное, купчинище пудов на семь, на восемь, дремучей рыжей бородой до бровей зарос! (Всем почему-то казалось, что он рыжий. Хитрый — значит, рыжий.) Я несколько дней только, как вернулся из отпуска — проводил в Крыму свой медовый месяц. Сами понимаете, не испытывал желания расстаться на длительный срок с молодой женой. А путь по тем временам предстоял немалый.

— в обход Скандинавии, через пять морей: Балтийское, Северное, Норвежское, Баренцево и Карское. Ведь Беломорско-Балтийского канала тогда еще не было.

Но так нередко случается в нашей военно-морской жизни — на меня-то и указал начальственный перст. Приказано было незамедлительно снарядить в поход судно и отправляться в Карское море, а там, пройдя вдоль западного берега полуострова Ямал, восполнить пробел в лоции и найти эту запропастившуюся, к стыду нашему, губу.

Я начал готовиться к походу. И тут-то стало происходить что-то невероятное…

Примерно за неделю до отплытия гидрографического судна жена моя вернулась из города в сильном волнении.

Оказывается, в шелковом отделении магазина «Штандарт и Фабрикант» (был такой магазин на Екатерининском канале — ныне канал Грибоедова) к ней подошла незнакомая дама весьма представительной наружности, элегантно одетая.

Притворясь, что выбирает что-то на прилавке, незнакомка вполголоса спросила по-французски:

— Простите, я не ошиблась», вы — супруга лейтенанта такого-то?

Жена ответила утвердительно.

— Меня чрезвычайно интересует зрение вашего мужа, — продолжала так же вполголоса дама. — От этого, знаете ли, зависит его служебная карьера, а также материальное благосостояние. Все ли хорошо у вашего мужа со зрением?

— Но он моряк! — удивившись, ответила моя жена. — У него не может быть плохого зрения.

— Это жаль! — сказала незнакомка задумчиво. — Для мужа вашего и для вас было бы гораздо лучше, если бы зрение его внезапно ухудшилось. И даже не сейчас. Не сегодня и не завтра. А, скажем, через несколько недель…

И с этими словами она удалилась.

Не правда ли, фантасмагория? Жена решила, что в магазине с нею говорила какая-то психопатка.

Предположение это вначале показалось мне единственно правдоподобным. Ночью, однако, я проснулся и подумал: «Все же это странно! Почему мне пожелали ухудшения зрения именно через несколько недель? Меня тогда не будет в Петербурге. Я буду уже находиться в море, где-нибудь на подходах к западному берегу Ямала… Позвольте! А не связано ли происшествие в магазине „Штандарт и Фабрикант“ с этой загадочной губой, утаенной от Российской империи?..».

Само собой, я ничего не сказал жене, чтобы не волновать ее. Но к обеду она вернулась просто вне себя. Встреча со зловещей дамой повторилась и, представьте себе, на этот раз уже не в магазине, а на Невском!

Надо пояснить, что в ту пору жена моя была очень молода, почти девочка; только весной закончила гимназию — и мы тут же поженились. Никак не удавалось ей, помню, привыкнуть к новому своему положению — солидной замужней дамы. Поведаю вам еще одну тайну. Она была сладкоежкой, до самозабвения любила ореховый шоколад в плитках — был такой, назывался, если не ошибаюсь, «Милка».

Итак, сделав необходимые покупки, жена пополнила их излюбленной своей «Милкой» — с намерением съесть шоколад немедленно. Поедать таковой на Невском, спеша домой с покупками, было бы, по тогдашним понятиям, неприлично в высшей степени. Поэтому жена задержалась у какого-то ювелирного магазина, повернулась спиной к прохожим и, делая вид, что разглядывает выставленные на витрине драгоценности, начала отламывать от плитки кусочки и украдкой совать себе в рот.

Вдруг над ухом ее раздался знакомый вкрадчивый голос:

— Вам нравится это ожерелье? Нет? Наверное, внимание ваше привлекла вон та бриллиантовая брошь? Что ж, она очаровательна. И, несомненно, очень подойдет к цвету ваших волос. У вас хороший вкус… Кстати, как чувствует себя ваш муж? Жалоб на ухудшение зрения нет? Но блеск такой дорогой броши мог бы на некоторое время ослепить его, как вы думаете?

Жена робко ответила, что покупка подобных драгоценностей нам не по средствам.

— О, пустяки! — небрежно ответила дама. — Ведь вы молодожены и, конечно, не откажетесь от маленького, пусть запоздалого, свадебного подарка?

— От вас? Но, собственно, почему, я не понимаю…

— Видите ли, я забочусь о зрении вашего мужа. Иногда для человека бывает лучше не разглядеть что-то на берегу, чем разглядеть. Передайте мужу, он поймет.

У жены не хватило духу оглянуться — столь страшна показалась ей эта дама, преследовавшая ее с такой неотступной настойчивостью.

Быстрый шорох платья, легкие шаги… Жена осталась у витрины с недоеденной «Милкой» в руке.

И что бы вы думали? В тот же вечер у дверей нашей квартиры позвонил посыльный — «красная шапка» — и вручил жене моей сверток, присланный из ювелирного магазина!

Вы не ошиблись, в свертке оказался футляр с той самой брошью!

Брошь была немедленно возвращена ювелиру, а я отправился в полицию, где сделал официальное заявление о домогательствах аферистки.

Теперь, вне дома, жену сопровождал на некотором расстоянии невзрачный человечишка в дымчатом пенсне — сыщик…

До отправления гидрографического судна оставалось два дня.

Я возвращался из порта домой усталый и злой. Перед отправлением, как обычно, возникали новые и новые неполадки-недоделки, а сроки были жесткие, начальство буквально наступало мне на пятки.

Меня на Миллионной окликнули. За мною тащился на извозчике Атька, уже известный вам друг детства, бывший верный Пятница, неизменный соучастник всех моих отчаянных проказ и шалостей.

С годами лицо бывшего Пятницы изменилось. Оно выглядело теперь помятым, потасканным, старообразным, хотя мы с Атькой, как я уже вам докладывал, были ровесниками. Однако кудряшки наперекор всему остались.

— Садись, подвезу! — крикнул он, остановив извозчика у тротуара. — Ведь тебе на Большую Дворянскую? Нам по пути!

Но вскоре выяснилось, что нам с ним отнюдь не по пути!

Усевшись рядом с Атькой, я обратил внимание на то, что он сегодня в каком-то взвинченном, необычном для него состоянии. Не в меру говорлив. То и дело краснеет. Прячет глаза. Пьян, что ли, спозаранку?

Заботливо придерживая меня за талию, чтобы не тряхнуло на ухабах, он ни с того ни с сего принялся читать вслух вывески магазинов, мимо которых мы проезжали неторопливой извозчичьей трусцой.

— «Артур Коппель»! — провозглашал мой друг с чувством, даже с какой-то дрожью в голосе. — «Г.Бюрге»! «Братья Бремле»! А вот, обрати внимание: «Л.Бертран»! Тут же, под ним, еще и «Э.Бурхардт»! Сплошь иностранцы! Каково?

Разумеется, не могу сейчас припомнить всего, что он бормотал. Но в моем архиве сохранились дореволюционные газеты. На первых страницах их печатались рекламные объявления. Желаете убедиться? Прошу вас. Ну вот хотя бы несколько номеров «Биржевых ведомостей». Читайте! «Фирма Ремингтон», «Фирма Зингер», «Тюдор», «Вестингауз», «Л.Нобель», «Братья Мори», «Денье», «Зеефельдт», «Стеффен», «Джон Бернадт», «Артюр», «Оффенбахер и Ко», «Эквитебл, общество страхования жизни в Соединенных Штатах Америки, учрежденное в 1859 г.». Уф!.. Можете вообразить, сколько таких и им подобных иностранных фамилий прочел Атька, пока мы трусили на извозчике по улицам Петербурга? Заметьте, ни одной русской фамилии! На это как раз и напирал бывший Пятница.

Я с удивлением покосился на него.

— Может, хватит, а?

— Но ты убедился?

— В чем я должен был убедиться? Вывески и сам умею читать.

— Нет, не умеешь. Читаешь, но не вчитываешься. Не вдумываешься, брат, в эти вывески. Неужели тебя не волнует, что всем у нас заправляют капиталисты иностранные? Ты же патриот своего отечества, ты — русский!

— О чем ты, никак в толк не возьму?

— О том, что наши русские богатства должны разрабатывать русские и на русские деньги!

— Так ведь это сказал до тебя еще император Александр Третий!

— И правильно, по-моему, сказал! Он понимал, что у нас в России…

Но тут мы остановились у дома, где я жил.

— Я к тебе на минуточку, дельце есть! — сказал Атька.

— Заходи. К обеду угадал как раз. Жена будет рада, — сказал я и соврал: жена терпеть его не могла.

Мы закурили у меня в кабинете, пока рядом, в столовой, гремели посудой, накрывая на стол.

«Денег приехал просить, не иначе, — прикидывал я, поглядывая на гостя, который явно был не в своей тарелке. — Правду, стало быть, говорят, что на днях он жестоко продулся в шмен-де-фер» [9].

— Ну говори, не тяни! — поторопил я. — Денег, что ли, призанять захотел?

— А! Деньги, деньги!.. — встрепенулся гость. — По теперешним временам кому не нужны они, деньги эти?.. Только ведь я не занять. Я, напротив, тебе предложить хотел. И довольно солидную сумму. По старой дружбе…

Это было уже что-то сверхъестественное! Атька готов мне покровительствовать и даже ссужать меня деньгами!

— А велика ли сумма-то?

Он назвал ее. Я насторожился. Цена той самой бриллиантовой броши!

— Но взамен от меня потребуется, наверное, адова работа? — спокойно спросил я, стряхивая пепел от папиросы в пепельницу.

— Никакой! Абсолютно никакой! Наоборот, тебе даже придется отказаться от работы.

— В отставку, что ли, прикажешь подать?

— Зачем в отставку? Заболей! Долго ли заболеть?

Так и есть! Опять она, эта таинственная незнакомка из магазина «Штандарт и фабрикант»! Только сейчас, будто по волшебству, принявшая облик друга моего детства.

— Слушай, не хитри, не петляй! — попросил я. — Давай в открытую, а? Твоему доверителю, так будем говорить, очень не хочется, чтобы я положил на карту эту самую губу на западном берегу Ямала. Хорошо. Допустим, я заболел. Ты прав, по теперешним временам деньги каждому нужны. Однако свет не на мне клином сошелся. На поиски губы отправится другой гидрограф, только и всего.

— А это уж, брат, не твоя печаль!

— Например, ты отправишься? Я угадал? С охотой вызовешься заменить больного товарища? А потом исхитришься и сумеешь ничего не увидеть на берегу?

— А хоть бы и так? В Робинзоны я, знаешь, уже не играю. И в необитаемые острова тоже. Рассуждаю трезво. Жили наши картографы без этой губы и еще несколько лет как-нибудь перебьются. Медь кончается там, к твоему сведению. Вот пусть и добирает ее себе этот купчина архангелогородский. Не платит государству налоги? А тебе-то что? Ты же не государство! — Он доверительно перегнулся ко мне со стула: — Повременить надо! Повременить! Только и всего. Годика три-четыре, не больше. Доберет купчина остаточки, тогда милости просим, открывайте на берегу Ямала все, что пожелаете!

От злости я потерял на какое-то время дар речи. А бывший друг моего детства продолжал журчать над ухом все убедительнее, все увереннее:

— Ты же не глуп, ты должен понять. Ну, положишь на карту эту губу, а дальше что? Как воронье, налетят эти стеффены, бернадты, оффебахеры! Я обобщаю, понятно. Но ты убедился только что, это же факт наглядный, русским купцам и промышленникам у нас в России продыха от иностранцев нет! То-то и оно! Абабков, он, конечно, ловкач, и жмот, и все что ты хочешь, зато, согласись, как-никак свой брат русак!

Он, видите ли, мало того, что добросовестно отрабатывал полученные им за посредничество деньги, он еще и базу высокопринципиальную под это подводил! Ай да Атька!

Рано или поздно всякому терпению приходит конец. Вскочив, я отбросил стул. Тотчас же вскочил и он, а за стеной в столовой вдруг воцарилась тишина.

— Говоришь, свой брат русак? Врешь, это твой брат, а не мой! Да и какой ты ему брат? Ты ему холуй, а не брат! Офицер русского флота к купчишке в холуи нанялся! И уже не хочешь в Робинзоны? Теперь не хочешь, дрянь, не хочешь?

В подобных случаях бог знает почему забываешь нужные слова. Под язык подворачивается какая-нибудь чушь, безладица. К чему я, например, долдонил ему про Робинзона?

Нет, я не бил его, не думайте обо мне плохо, хотя он, конечно, заслуживал основательной трепки. Я просто схватил его обеими руками за грудь, но так, что летний белый китель затрещал по швам, и то поднимал в такт словам над стулом, то опускал с силой, будто задом его забивал сваю.

Жена высунулась из двери, ойкнула и скрылась.

Любопытно, что во время экзекуции Атька не сопротивлялся, несмотря на то, что был раза в полтора выше меня и, если судить по кадетским временам, намного сильнее. Он только морщился болезненно и все закидывал голову, видимо опасаясь пощечин. А кудряшки его так и прыгали, так и танцевали над потасканным, осунувшимся лицом. Помнится, больше всего меня злили именно эти кудряшки.

Я потащил его к двери, и он, представьте, не упирался, послушно перебирал ногами, по-прежнему сохраняя совершенное безмолвие.

— Чтобы и духу твоего!.. — напутствовал я его и швырнул ему с верхней площадки перчатки и фуражку. Потом с грохотом захлопнул дверь.

И тут наступила реакция. Не отвечая на расспросы перепуганной жены, я с трудом добрел до кабинета, закрылся на ключ и упал в кресло.

…Жене я не стал ничего объяснять. Предупредил лишь, что если в мое отсутствие явятся знакомые офицеры, то ей надлежит протелефонировать немедленно в порт. Понимаете ли, я ждал вызова на дуэль. В состоянии аффекта, как тогда говорили, я довольно основательно утрамбовывал стул бывшим Пятницей.

Но секунданты от Пятницы не явились. Он предпочел «проглотить обиду, не разжевывая» — так говорят французы.

В назначенный день гидрографическое судно под моим командованием вышло из порта.

Плавание из Санкт-Петербурга в Карское море было чуть ли не целой экспедицией. Правда, ледовая обстановка тем летом сложилась благоприятная.

Преодолев два шторма средней силы, мы проскользнули Югорским Шаром из Баренцева в Карское, вошли в огромную Байдарацкую губу и двинулись на север вдоль западного берега Ямала. Справа по борту потянулась однообразная, серая тундра.

Перевод слова «Ямал» знаете? По-ненецки это, собственно, два слова. «Я».

— «земля», «мал» — «конец». Стало быть, «конец земли». Но на некоторых наших картах сохранялось еще широкоупотребительное название — Самоедский полуостров. Самоеды, самоядь — это по-старому ненцы.

К сожалению, координаты показанной на карте губы, в которой купец Абабков нарушал законы Российской империи, оставались загадочными. О, в том-то и штука! Видимо, тайный недоброжелатель Абабкова был человеком невежественным в навигации, либо не сумел раздобыть нужные сведения. В письме его, посланном в министерство финансов, было сказано лишь: «западный берег полуострова Ямал, ближе к его оконечности». А протяженность Ямала — семьсот километров!

Военный гидрограф Иванов положил на карту материковый берег Карского моря еще в 1829 году. Норденшельд высаживался на западном побережье Ямала в 1875 году. Там дважды побывал Нансен. Но и после посещений Иванова, Норденшельда и Нансена были, понятно, разные уточнения и дополнения. Вообще в те годы в Арктике всякие сюрпризы были возможны. Не далее как спустя год после нашей экспедиции гидрографические суда «Таймыр» и «Вайгач» открыли к северу от мыса Челюскин архипелаг, ныне носящий название Северной Земли.

Целый архипелаг, понимаете! А здесь речь шла всего лишь о какой-то ничтожной губе. Ан попробуйте-ка усмотрите ее с моря, если тундровый берег не только однообразен, но еще и весь изрезан маленькими заливами и бухточками!

Надо, правда, отдать должное тайному недоброжелателю: в своем письме он сообщил ряд важных географических подробностей, коими я в дальнейшем и руководствовался.

В частности, он предупредил, что вход в губу прикрывает с моря невысокая песчаная коса и тянется параллельно берегу, издали с ним совершенно сливаясь. Каверза, придуманная природой специально для нашего брата гидрографа! Неудивительно, что вход в губу, закрытый с моря косой, трудно, почти невозможно усмотреть, тем более на значительном удалении. Так и возникло это прискорбное для нас упущение на карте и в лоции, чем не замедлил воспользоваться предприимчивый Абабков.

Поиски губы, не обозначенной на карте, — дело, поверьте, нелегкое, кропотливое, выматывающее душу. Мы тщательно обследовали почти весь западный берег полуострова Ямал и нигде не обнаружили этой губы. Но ведь она была! Она, несомненно, была. В этом убеждало меня не только письмо недоброжелателя, убеждали и неотвязные домогательства Атьки, а также авантажной незнакомки. И хотя Атька разглагольствовал о том, что «свой брат русак» добирает в губе «остаточки», но, видимо, приврал по обыкновению. Меди на берегу было еще немало. Сужу по цене бриллиантовой броши. Цена была высока.

Каждый день я с напряженным вниманием вчитывался в лоцию Карского моря.

«Берег полуострова, — невозмутимо повествовала лоция, — большей частью низменный, с неглубокими заливами, отделенными от моря песчаными косами».

«Ах, даже так? — думал я, раздражаясь. — Значит, в этом отношении наша губа ничем не отличается от других заливов?.. Но дальше, дальше!».

«Глубины у берега — от тридцати до пятидесяти метров. В отдельных местах берег — откосый к морю, высотой до тридцати метров». Это было важно. Недоброжелатель как раз писал о высоком покатом береге («откосе»), не указывая, правда, его высоты.

Ободряло меня и то, что берег к северу постепенно понижался. Это тоже совпадало с указаниями недоброжелателя.

Тем не менее никаких результатов пока не было. А путешествие уже приближалось к концу, то есть судно готовилось обогнуть «конец земли».

Нетерпение мое и команды возрастало. Мы были накалены до предела. Так, вероятно, Колумб ждал возгласа: «Земля!» Я ждал возгласа: «Губа!».

Было объявлено, что командир выдаст денежное вознаграждение тому из матросов, кто первым заметит вход в губу, не показанную на карте. Наблюдение было усилено. На фок-мачте в бочке неотлучно сидел один из сигнальщиков с биноклем.

Хорошо еще, что бессонное полярное солнце не уходило с небосвода — мы имели возможность продвигаться без остановок, не тратя времени на якорные стоянки.

С трепетом душевным я ожидал, что вот-вот прямо по курсу сверкнет чистая вода, вдали возникнут смутные очертания острова Белого, а мы так и не обнаружим утаенной от государства губы.

В девять тридцать памятного мне августовского дня сигнальщики на мачте и на мостике усмотрели справа по борту нечто, показавшееся им подозрительным. Я торопливо поднес бинокль к глазам. Да, верно! Береговая полоса выглядела многоплановой, как на сцене в театре. За первой «кулисой».

— беспорядочным нагромождением песка и гальки — блеснула вода, из-за нее выглянула вторая «кулиса» — такое же нагромождение песка и гальки. Так и есть! Это — коса, а за косой прячется вход в губу!

Я поспешно заглянул в лоцию. Никакой губы на этих координатах не значилось. Мы у цели! Господин Абабков, готовьте встречу гостям!

Я помнил о рифах и мелях и поэтому, несмотря на то, что меня била лихорадка нетерпения, дождался прилива. Потом выслал лотовых на бак, и, ведя промер глубин, обогнул выступ, и на малых ходах ввел судно в узкость.

Вот оно что! Недоброжелатель из Архангельска не предупредил, что незваный посетитель рискует споткнуться о порожек! Оказывается, это была не только гидрографическая каверза, это была еще и ловушка для опрометчивых и торопливых навигаторов. Мало того, что проход между косой и материковым берегом был узок, он был изогнут подобно самоварной трубе. Словом, здешняя природа явно благоприятствовала нарушителям закона, искавшим уединения.

Зато, едва лишь судно наше прошло узкость, мы очутились посреди залива сказочной голубизны. Вода в нем даже не была подернута рябью — волнение с моря почти не достигало сюда в штиль.

За косой был высокий берег, а еще дальше — неоглядные пространства тундры, поросшей мхом и лишайником, вразброс лежащие валуны и среди них лужи-лайбы, никогда не просыхающие летом. Все серо-серо! Тундра во всей своей наготе, пустая, протянувшаяся на многие сотни километров к югу. И ведь сейчас полярное лето, середина августа! А как мрачно, наверное, все это выглядит зимой…

Впрочем, пейзаж — дело вкуса. Для Абабкова Потаенная являлась, бесспорно, самым приятным уголком на свете.

Я, разумеется, не рассчитывал на то, что он встретит нас хлебом-солью. Полагаю, и вообще-то он редко бывал в губе, полностью положившись на своего управляющего. Вместо Абабкова нас встретили пять или шесть пестрых сибирских лаек. Они сидели в ряд на мокром прибрежном песке и внимательно следили за тем, как мы, подняв в заливе волну, швартуемся у шаткого деревянного причала. Матросы попробовали было подозвать их, но собаки с негодующим лаем разбежались.

Судя по всему, рудник работал до последнего дня — упрямый владелец его, вероятно, продолжал надеяться, что зрение мое в море «ухудшится». Надо думать, люди Абабкова уехали отсюда буквально за несколько минут до нашей высадки, тогда лишь, когда увидели, что судно, приближающееся с юга, изменило курс и повернуло ко входу в губу. При этом они так торопились убраться, что в суматохе не успели собрать всех своих ездовых собак.

Можно предположить, что рудокопам приказано было в случае опасности «прибрать все под метелочку». Однако они поленились, понадеялись на авось, как частенько бывало в то время, и следы незаконного их пребывания в Потаенной остались.

Мы убедились в том, что медь добывалась хищническим, чуть ли не первобытным способом.

Рудокопы работали только летом. Жили они даже не в землянках, а в каких-то ямах или норах. В одной из них матросы нашли котелок с недоеденной кашей, в другой припрятано было кое-что из оборудования, до крайности примитивного. Поодаль в тундре чернел провал котлована.

Тень карающего закона нависала над Абабковым, поэтому подручные его спешили выжать из залежей все, что можно, пока их не схватили за руку.

И вот схватили!

Теперь губа, которую Абабков старательно прятал от гидрографов, заняла свое место на карте и в лоции, где я посвятил ей несколько скупых слов, лишенных всяких эмоций:

«Под такими-то и такими-то градусами, минутами, секундами северной широты и такими-то восточной долготы у северной оконечности полуострова Ямал — губа, отгороженная от моря узкой песчаной косой, которую вода, возможно, прорывает весной… берег, сложенный из песка и глины, приподнят над морем на двенадцать метров, далее переходит во всхолмленную тундровую равнину… глубины у берегов…».

И наконец:

«Экспедицией на таком-то судне в 1912 году установлен здесь гидрографический знак, представляющий собой деревянную пирамиду высотой восемнадцать метров, увенчанную двумя перпендикулярно пересекающимися кругами».

В своей докладной я написал, что считал бы целесообразным устроить в Потаенной маяк. Площадь обзора с берега очень велика — в ясную погоду видно на десятки миль вокруг.

Однако построить маяк так и не удосужились. Зато спустя тридцать лет, во время Великой Отечественной войны, мой гидрографический знак был использован в качестве сигнально-наблюдательного поста.

Почему я не присвоил губе своей фамилии? Ну, при сложившихся щекотливых обстоятельствах это было бы не совсем удобно, вы не находите? Чувствовался бы привкус сенсации, а я всегда ненавидел сенсацию. Да и не мне, если хотите, а моему высокому начальству было решать, достоин я или не достоин «увековечить» свою фамилию на карте.

Я окрестил губу Потаенной, считая, что это вполне соответствует обстоятельствам ее открытия.

Мог ли я ожидать, что меня еще не раз удивят причудливые изгибы «биографии» этой губы?..

Возвратясь в Петербург, мы чувствовали себя, как вы догадываетесь, на седьмом небе. Начальство с благосклонной улыбкой пожимало мне руку, товарищи-гидрографы откровенно завидовали, и, согласитесь, было чему завидовать. В управлении поговаривали о том, что будто бы даже предстоят награждения.

Никто не вспоминал о прохвосте Абабкове. А что о нем вспоминать? Прохвосту идти по Владимирке [10], это ясно. Помилуйте, самим его высокопревосходительством сказано: «Обман государства! Потрясение устоев империи!» Здесь, однако, уже заканчивалась наша, гидрографов, компетенция и начиналась компетенция судей и прокуроров.

Атька? Вас интересует беспутный Атька? С ним и того проще. Не дождавшись моего возвращения, он использовал свои связи в Морском штабе и быстро «смотался», как говорят теперь, с Балтийского на Черноморский флот.

Считаете, что я был обязан вывести его на чистую воду? Но ведь никто не присутствовал при нашем «задушевном» разговоре. Атька мог за милую душу от всего отпереться. Кроме того, я, признаюсь, питал к нему слабость. Что ни говори, мы же когда-то играли в Робинзона, потом учились вместе в корпусе, были с ним одного выпуска!

Не достаточно ли для Атьки, думал я, той небольшой домашней выволочки, которой он был подвергнут мною? Не пробудила ли эта выволочка совесть, доселе дремавшую в нем?

Мною вдобавок владело тогда настроение удивительной душевной приподнятости. Мне наконец удалось внести свой вклад в гидрографию Арктики, обогатить и уточнить ее карту! Я был счастлив и, естественно, хотел, чтобы все вокруг были счастливы, как я…

Однако настроение мое вскоре изменилось. Ни один из участников экспедиции не получил наград, ожидаемых к Новому году. Меня, что выглядело совсем странно, даже обошли во время присвоения очередных воинских званий.

Кто-то определенно вредил мне. Кем-то пущены были в ход невидимые тормоза, загадочные силы сцепления, глубоко запрятанные в недрах санкт-петербургских канцелярий. Иной раз мне казалось, что стоит лишь прислушаться — и сквозь непрекращающийся суетливый гомон столицы донесется едва внятное поскрипывание зубчатых валов и колесиков.

Но кто же втихомолку управляет валами и колесиками? Кто не жалеет денег, и, видимо, немалых, на «смазку» этих валов и колесиков?

Ответ напрашивался. Конечно же, он, злопамятный Абабков!

Однажды утром, развернув газету, я на одной из ее страниц увидел групповую фотографию. Из подписи явствовало: это наши отечественные финансисты и промышленники, которые только что получили от правительства крупнейший военный подряд. В центре группы восседали рядышком знаменитые петербургские банкиры Вавельсберг и Алферов. Всем известно было, что они лютой ненавистью ненавидят друг друга, даже отворачиваются при встрече. Однако на снимке оба финансовых деятеля послушно, хоть и с натугой, улыбались в фотообъектив.

Зато какой же неподдельно-восторженной, какой лучезарной была улыбка полноватого, несколько болезненного на вид человека средних лет в сюртуке с атласными отворотами, который жался где-то сбоку группы (пребывая пока, вероятно, лишь в ранге второстепенного богатея). Он, судя по его позе, очень боялся остаться за пределами фотоснимка и, сохраняя на лице описанную выше улыбку, всем туловищем своим клонился, перегибался, тянулся к центру, то есть к Вавельсбергу и Алферову.

Да, вы угадали. В перечне военных подрядчиков я наткнулся на фамилию Абабкова, лесопромышленника из Архангельска!

Теперь вопрос к вам: хорошо ли вы знаете Ленинград? Вот как! Даже очень хорошо! А я пари готов держать, что вам неизвестен или почти неизвестен любопытнейший переулок в Ленинграде. Название его? Банковский. Оно что-нибудь говорит вам? Ничего не говорит? Я так и думал.

Между тем, рассказывая туристам о Великой Октябрьской революции, надо бы, я считаю, начинать экскурсии по Ленинграду именно с Банковского переулка. А уж затем вести толпу приезжих по привычному маршруту — под арку Главного штаба и к Смольному.

Прогуляйтесь-ка при случае на Банковский, очень рекомендую. Сюда, в это святая святых старого Петербурга, можно попасть по-разному. С улицы Росси поверните на улицу Крылова, которая тянется несколько наискосок, и выйдете на Садовую к Гостиному двору. А если угодно, шагайте прямиком по улице Ломоносова. Банковский параллелен ей и упирается в канал Грибоедова. И еще примета: он между Мучным, Перинным и Москательным переулками!

Лабиринт этих переулков дореволюционные репортеры именовали российским Сити. Засев в грузных лабазах и теснейших конторах с окнами, заделанными решеткой, наши русские толстосумы прибирали отсюда постепенно к рукам высокомерную дворянско-помещичью империю. «Все куплю», — сказало злато…».

Банковский переулок — коротенький, метров девяносто (длина миноносца), очень узкий и поэтому почти всегда полутемный, даже в солнечный день.

Разъяренно пялятся друг на друга со стен львы и взлохмаченные Нептуны — таков в те годы был распространенный сюжет барельефов на домах. — А быть может, это долженствовало аллегорически изображать соперничество между размещавшимися в переулке банками?

Возвращаясь со службы, я делал иногда крюк, чтобы пройтись лишний раз вдоль Банковского. Разумеется, не рассчитывал встретиться с Абабковым. Да и что бы это мне дало?

Стены со львами и Нептунами, а также узкие, огражденные решеткой окна, за которыми допоздна горбились российские клерки, корпевшие над гроссбухами, все же, наверное, как-то помогали мне сосредоточиться, лучше осмыслить свою жизнь — занятие, кстати сказать, не очень-то привычное для большинства тогдашних офицеров флота.

Прошу вас, поймите меня правильно: дело не в личной обиде, отнюдь нет! Обида явилась лишь толчком к размышлениям, которые шаг за шагом уводили все дальше по опасному пути.

Для меня победа в Карском море — можно, я думаю, до какой-то степени считать это моей победой? — вдруг обернулась поражением, да что я говорю, больше чем поражением — катастрофой в личном психологическом плане!

Вот вам еще один парадокс, связанный с губой Потаенной. То, чего не удалось бы достигнуть самым красноречивым агитаторам и пропагандистам-революционерам, сделал, причем запросто, мимоходом, этот купец Абабков. Он поколебал в моих глазах престиж Российской империи!

Что же это за государство, размышлял я, в котором люди, стремящиеся к его благоденствию и возвеличению, обесславлены, а проходимцы, нагло его обкрадывающие, преуспевают? За взятку, выходит, можно купить всех в этом государстве — от околоточного надзирателя до прокуроров и судей, а быть может, даже и до его высокопревосходительств, самого морского министра? Разница, надо полагать, лишь в размерах суммы, предлагаемой взяткодателем.

Взятка? Зауряд-взятка? О нет! Взятка с большой буквы, ее величество Взятка, всесильная, всепроникающая, непреодолимая, подлинно самодержавная,

— вот кто управляет в Российской империи!

Некая зияющая трещина с угнетающей повторяемостью возникала в моем воображении. Зигзагом пробегала она от Банковского переулка через весь Санкт-Петербург по гранитному его фундаменту и продолжала на глазах у меня удлиняться и расширяться. Полубредовая иллюзия, не правда ли, почти кошмар? Но вдобавок, заметьте, крамольный кошмар!

Так или иначе, но благодаря истории с губой Потаенной я был до известной степени уже подготовлен к безоговорочному переходу на сторону революции, что и совершил, как вы знаете, в октябре 1917 года вместе с несколькими другими офицерами Балтийского флота.

В те времена среди военных моряков имела хождение одна шутка. Не отрицаю своего авторства. Я сказал, что при содействии купца Абабкова у меня возникли свои особые, «личные», счеты с российским капитализмом…

3. ШЕСТОЙ СВЯЗИСТ ПОТАЕННОЙ.

Что же произошло с губой Потаенной после революции? Вопрос законный. Отвечаю: почти что ничего! Атька, если и прилгнул, то, как ни странно, самую малость — покровитель его, расторопный архангелогородец, действительно подбирал «остаточки». Правда, советские геологи возобновили работы в тех местах, но, говорят, и трех лет не прошло, как залежи были выбраны до самого донышка. После этого губа Потаенная надолго погружается во мрак…

О себе разрешите кратко, только то, что имеет непосредственное отношение к Потаенной. Гражданскую войну я закончил на Балтике, а потом, как гидрограф, перешел в УБЕКО — Управление безопасности кораблевождения на Крайнем Севере. Исходил этот Крайний Север на кораблях вдоль и поперек, но, представьте, так больше и не побывал ни разу в своей Потаенной — как-то все не складывались обстоятельства.

Между тем у нас в Арктике, и буквально на глазах у меня, происходят удивительные события. Ледокольный пароход «Сибиряков» — он еще дважды будет фигурировать в моем повествовании — за одну навигацию проходит Северным морским путем; Чкалов и Громов, как пишут в газетах, совершают «прыжок» из СССР в США; и, наконец, на «макушку земного шара» высаживаются наши зимовщики во главе с академиком Шмидтом!

Однако события эти обходят Потаенную стороной. Грустно, но факт! Такой уж это оказался заброшенный уголок Арктики.

Очень мало упоминаний о Потаенной, а также обо мне найдете и в литературе. Хорошо еще, если автор какого-нибудь сугубо специального труда скороговоркой пробормочет в сноске или в примечании: «Губа положена на карту лейтенантом таким-то на гидрографическом судне таком-то». Даже коллеги-гидрографы, на глазах у которых произошел небывалый географический казус со спрятанной от начальства губой, начисто выкинули все из головы. При встречах никто и словом не обмолвился: «Как, мол, Потаенная твоя там? Ну и баталию же ты, помнится, выдержал из-за нее с этим купчиной… как его…».

Обидно? А как бы вы думали?..

Вспоминая об открытой мною — вроде бы и ни к чему? — губе, я рисовал в своем воображении тех сибирских лаек, которые встретили нас, сидя в ряд на берегу. Для меня это было как бы воплощением безысходного запустения. Брошенные абабковскими рудокопами собаки вскоре после нашего ухода, конечно, убежали в глубь тундры и одичали там, либо их, что более вероятно, забрали к себе ненцы из ближайшего стойбища. И все же при мысли о Потаенной я долго не мог отделаться от странной гнетущей ассоциации: с низкого мглистого неба свешивается матовый шар луны, мохнатые диковатые морды молитвенно подняты к ней, безлюдный берег по временам оглашается протяжным, скорбным воем.

И так, вообразите, длится годы и годы…

Что же явилось причиной того, что «по прошествии времен», торжественно выражаясь, перед узкой косой и надежно укрытым за нею заливом вновь раздернулся черно-белый занавес из снежных зарядов и тумана?

Вы не ошиблись. Война! От глубокой спячки Потаенную пробудила Великая Отечественная война. Но известную роль сыграл в этом и я.

Видите ли, в начале войны я был призван на Военно-Морской Флот, в звании капитана второго ранга. А в августе 1941 года была сформирована Беломорская военная флотилия со штабом в Архангельске, которая входила в состав Северного флота. Я получил назначение в оперативный отдел штаба, поскольку — вероятно, не без оснований — считался знатоком Северного военно-морского театра.

Поразмыслив над картой, я не замедлил доложить начальнику штаба о том, что, по-моему, нужно разместить в губе Потаенной новый пост наблюдения и связи. Оттуда, с высокого берега, просматривается значительная часть акватории. И вместе с тем служебные и жилые помещения можно со стороны моря укрыть от наблюдателей, так как тундра в этом месте полого спускается к востоку.

Начальство согласилось с моими доводами и приказало сформировать команду нового поста. Этим пришлось непосредственно заниматься мне: заместитель начальника штаба убыл в командировку, и я в течение двух недель исполнял его обязанности. Тут-то и появился будущий шестой связист Потаенной.

На мой письменный стол легли его документы. Если не ошибаюсь, заявление, написанное на листке, вырванном из школьной тетради в клетку, выражающее желание уничтожать фашистов, находясь в рядах доблестного Военно-Морского Флота, затем справка из школы об успешном окончании седьмого класса и два удостоверения: члена клуба радиолюбителей-коротковолновиков и участника республиканской географической олимпиады, получившего вторую премию. Паспорт, комсомольский билет и метрика якобы сгорели в поезде во время бомбежки, которой подвергся владелец документов по пути в Архангельск. Подпись на заявлении была старательная, еще неумелая: «Гальченко Валентин».

Я, разумеется, наложил резолюцию: «Отказать!» И любой, уверяю вас, сделал бы то же, сидя за моим столом.

Но, как известно, настойчивым везет. А Гальченко Валентин был настойчив. Причем, что очень важно, не нагло настойчив — сейчас говорят: «пробивной», — а очень немногословно, деликатно, я бы сказал даже, гипнотически настойчив.

Он ухитрился перехватить меня по дороге в штаб, который помещался над Северной Двиной в одном из зданий горкома партии.

Первое впечатление от этого Гальченко было, откровенно говоря, не из обнадеживающих. Он был невысокий, тощенький и с каким-то, я бы сказал, наивно-упрямым и вместе с тем застенчивым выражением лица, вдобавок чрезвычайно белесый. Белесыми были у него и волосы, и брови, и ресницы, будто мама перед визитом к начальству окунула сыночка в кринку со сметаной.

Запинаясь, он сообщил, что родом с Украины, уроженец города Ромны.

— В нашем городе родился киноартист Шкурат, который играл старого казака в фильме «Чапаев», — поспешил добавить проситель, будто это обстоятельство могло расположить меня в его пользу.

Отец Гальченко Валентина, как выяснилось, воевал на Западном фронте, а сам он эвакуировался с матерью в Архангельск, где жили родственники. Мать устроилась в госпитале медсестрой.

— Поезд твой где горел? — спросил я.

— Под станцией Коноша! — торопливо ответил Гальченко. — В третий вагон ка-ак ахнет бомба!

— А сколько лет тебе, говоришь?

— Восемнадцать, — сказал он и неожиданно запнулся, покраснел.

«Поезд-то, возможно, и горел, — подумал я, — но паспорта скорее всего не существует вообще в природе. А покраснел посетитель потому, что не привык еще врать, пусть даже с самыми благородными намерениями».

Мне это понравилось в нем. То есть именно то, что он покраснел. И все же скрепя сердце пришлось подтвердить свою резолюцию.

После этого Гальченко принялся аккуратно, как на службу, являться в мою приемную и просиживать там с утра до вечера. Когда я проходил мимо, он поспешно вскакивал, однако не произносил ни слова. Всего лишь, понимаете ли, скромно напоминал о себе, но — неуклонно, неотвратимо!

Наконец адъютант (без моего ведома) запретил ему сидеть в приемной.

Но он не унялся. Лишь «отступил на заранее подготовленные позиции» — встал напротив здания штаба на противоположном тротуаре.

Как-то в разгар суматошного рабочего дня я вышел из-за стола, чтобы немного поразмяться. Сделал два или три вдоха-выдоха перед открытой форточкой и вдруг заметил этого упрямца из Ромен. Глубоко засунув руки в карманы, он подскакивал и переминался с ноги на ногу на своем посту. Доски тротуара прогибались, пружиня под ним. Если не ошибаюсь, моросил дождь. И вообразите, я невольно растрогался при виде этой тощенькой, узкоплечей, стоически мокнущей на тротуаре фигурки в каком-то поношенном, куцем, с короткими рукавами пальтеце!

Гляжу, земляк прославленного киноартиста, продолжая подпрыгивать, вытащил из кармана горбушку хлеба и начал ее задумчиво жевать. Эта горбушка, признаюсь, меня доконала.

«Как он питается? — подумал я о нем. — Мать при всем желании не может уделять ему много из своего скромного жалованья. На работу между тем упрямец не идет, видимо, надеется, что я переменю свое решение… А ей-богу, я и переменю его! По крайней мере, мальчишка будет сыт, обут, одет. Опасно в Потаенной? Ну и что из того? А где не опасно? В прифронтовом тылу иной раз опаснее, чем в такой вот захолустной губе Потаенной. Воевать, судя по всему, он будет не хуже других. Тем более он — любитель-коротковолновик, а на постах у нас не хватает радистов. Разумеется, это против правил — взять на службу без паспорта, только на основании справки из школы и удостоверения участника какой-то географической олимпиады, вдобавок неразборчиво написанного. Ну да была не была! Первый раз в жизни рискну нарушить правила!».

И я нарушил их…

Понимаете ли, если бы «все происходило на год позже, я бы направил этого Гальченко на Соловецкие острова к капитану первого ранга Авраамову, начальнику школы юнг. Но в 1941-м школы там еще не было. Так что мое положение оказалось безвыходным.

«Черт его знает, этого настойчивого роменца, — думал я, уговаривая сам себя, — может, и на самом деле ему восемнадцать? А что он низкорослый и худенький, так мало ли чего: плохо питался в детстве, болел долго либо просто порода такая мелковатая у них, у Гальченко».

Я вызвал адъютанта.

— Пригласите ко мне того молодого человека с горбушкой, который топчется перед штабом на тротуаре!

Молодой человек с горбушкой явился.

— Значит, восемнадцать? — спросил я, не поднимая глаз от бумаг. — Хорошо! Я верю тебе. Отправляйся прямо в военкомат. Я сейчас туда позвоню.

И через несколько дней он пришел ко мне уже краснофлотцем, одетым по всей форме, в черной шинели, в черной шапке с утопленной в мех красной звездочкой, туго-натуго подпоясанный — чтобы нельзя было засунуть двух пальцев за ремень, — а на ремне медная бляха, надраенная до солнечного сияния. Таковое же сияние испускала и его улыбающаяся физиономия. Он даже показался мне выше ростом. И тут я окончательно уверился в том, что поступил правильно.

Начальник связи флотилии, естественно, приказал штабным радистам проверить его знания и умение.

Результаты проверки оказались удовлетворительными.

Перед самым отъездом он пришел ко мне попрощаться — уже со знаком штата радиотелеграфиста на рукаве. Это суконный черный кружок с красной окантовкой, а посредине, на фоне адмиралтейского якоря, вышиты две красные, зигзагообразно перекрещивающиеся стрелы, удостоверяющие принадлежность их владельца к великому братству советских военных радистов.

Помнится, вновь испеченный краснофлотец то и дело скашивал глаза на свой рукав, любуясь этими красивыми стрелами.

Но прежнего сияния на его физиономии я не усмотрел.

Выяснилось, что он недоволен мною. Как? В чем дело? Почему?

Гальченко, понимаете ли, узнал, что его направляют на пост наблюдения и связи. Из-за этого он и заявил претензию. Пробормотал, потупясь, что, по его мнению, принес бы Родине больше пользы, служа на корабле, а не на суше. Суша, видите ли, его не устраивала. Он желал разрезать форштевнем крутые волны, штормовать, топить!

Но тут я быстренько, без лишних церемоний выпроводил неблагодарного строптивца за дверь.

Так, с выражением обиды на лице, он и отбыл на ледокольном пароходе «Сибиряков» к новому месту службы…

Да, вот о чем еще, пожалуй, стоит упомянуть!

При посадке на пароход он немного замешкался, прощаясь с матерью, потом кинулся бегом по причалу, сгибаясь под тяжестью сундучка, и кто-то из будущих его товарищей крикнул матросам, стоявшим у сходней: «Погодите сходни убирать! Не видите, что ли, последний связист Потаенной поспешает!» А моторист поста Галушка, кажется это именно был Галушка, добродушно поправил: «Не говори: последний! Может, он в работе у нас будет первый. Говори: шестой связист Потаенной!».

И на какое-то время это стало как бы его кличкой…

А теперь позвольте мне, так сказать, чуточку посторониться, чтобы выдвинуть Гальченко и пятерых его товарищей на передний план.

Я, как видите, сделал свое дело — положил в 1912-м Потаенную на карту, а в 1941-м убедил начальство организовать там пост наблюдения и связи. В дальнейшем судьба Потаенной целиком зависела уже не от меня, а от шести связистов поста. Сейчас рассматривайте меня лишь как историографа, добросовестно повествующего об этой необычной судьбе.

О да, само собой! То, о чем я узнал впоследствии от Гальченко, позволю себе иной раз дополнить собственными своими впечатлениями об Арктике. Не будете на меня за это в претензии?

4. МИКРОБЫ ЗДЕСЬ НЕ ВЫЖИВАЮТ.

Признаться, отчасти я понимаю огорчения шестого связиста Потаенной. Подумайте, ему даже не дали вдосталь насладиться переходом по бурному Карскому морю!

Старшина первой статьи Тимохин, командир отделения радистов, по свойственной ему природной недоверчивости не слишком-то полагался на оценку штабных радистов. Он сам решил проверить Гальченко по пути в губу Потаенную.

— Посмотрим, посмотрим, какой ты любитель! — сказал Тимохин зловеще и подбородком указал ему на табуретку напротив.

Очень ясно представляю себе эту сцену. Обоих радистов разделяет длинный обеденный стол. Дело происходит в кубрике, команда «Сибирякова» только что отужинала. Некоторые матросы уже разбрелись по койкам, другие собирались последовать их примеру, но в предвкушении зрелища снова уселись за стол.

В полном составе присутствуют в числе «болельщиков» и связисты поста.

Не удостаивая вниманием публику, старшина Тимохин выбил дробь на столе согнутым указательным пальцем. О, это был, бесспорно, виртуоз своего дела! На телеграфном ключе работал, я думаю, не хуже, чем Паганини играл на скрипке. Гальченко оробел, но не подал виду. Черенком вилки простучал ответ — конечно, не так быстро, как Тимохин, но в неплохом темпе. Матросы за столом заулыбались и придвинулись ближе. Краем глаза Гальченко заметил, что мичман Конопицын, начальник поста, многозначительно переглянулся со старшиной второй статьи Калиновским, командиром отделения сигнальщиков. Но лицо строгого экзаменатора оставалось непроницаемым.

Опять это дьявольское тимохинское стаккато! Старшина рассыпал по столу такую скороговорку, что кто-то, сидевший рядом, не удержался и восторженно крякнул. Гальченко собрался с духом и отстучал старшине ответ, по-прежнему довольно быстро. Понимаете ли, он очень старался!

— Ну как? — подавшись вперед, спросил моторист Галушка.

— Сойдет для начала, — небрежно ответил Тимохин. — До классного радиста, конечно, ему далеко. Но подучится, будет тянуть! Я на койке нежиться не дам!

И вы думаете, Тимохин отступился от него после этой проверки? Как бы не так! По два-три раза в день перехватывал на верхней палубе и мрачно говорил, смотря куда-то вбок:

— Воздухом дышишь морским? Успеешь надышаться еще! Пойдем-ка лучше в кубрик, делом займемся! Что зря на походе время терять!

Да, это был человек долга. Представляете, он занимался с Гальченко по специальности всю неделю, что «Сибиряков» шел от Архангельска к Потаенной. Как он пояснял, хотел натренировать память новичка и обострить его несколько туговатый слух.

— Стучишь ты, в общем, терпимо, — говорил он, — но за память тебя не похвалю, нет! Настоящий радист обязан ухватить во время приема и держать в памяти не менее двух-трех кодовых сочетаний, чтобы поспеть их записать. Мало ли что может случиться! Карандаш у тебя, допустим, сломался, чистый лист бумаги потребовался, крыша над головой, наконец, загорелась от снаряда. Тут и нужна радисту память!.. Слух тоже имеешь не абсолютный. Когда будет много помех в эфире, станешь нервничать, теряться, путать. А у настоящего радиста знаешь какой должен быть слух? Если, к примеру, играет оркестр, то радист обязан отчетливо различать любой инструмент. Хоть завтра в дирижеры нанимайся… Дай! — недовольным голосом требовал он и отнимал у новичка наушники. — Теперь стучи!

Они уже не перестукивались костяшками пальцев или черенками вилок по столу. Старшина раздобыл у радистов «Сибирякова» тренировочный пищик. Надев наушники, Гальченко с напряжением вслушивался в торопливый, очень резкий писк. Потом они менялись со старшиной ролями.

Воображаете картину? Сидят оба — взрослый и юнец — рядом на длинной скамье, как два сыча на одной ветке. Бортовая качка кладет «Сибирякова» с волны на волну, солонка и хлебница ездят взад-вперед по столу, приходится то и дело прерывать тренировку и подхватывать их, чтобы не свалились на пол. Из камбуза тянет кислыми щами и подгоревшим жареным луком.

Периодически новичка выворачивает наизнанку, но старшина Тимохин неумолим. Он говорит:

— Пойди страви и возвращайся. Не тот моряк плох, кто укачивается, а тот, кто при этом не хочет или не может работать!

Вот они и работали. Старшина — с небрежной ухваткой виртуоза, поджав тонкие губы, не глядя на Гальченко. Тот — втянув голову в плечи, надувшись как мышь на крупу.

Ему, понимаете ли, очень хотелось поскорее наверх, из душного кубрика на палубу!

Когда урок затягивался, земляк знаменитого киноартиста начинал все чаще поглядывать с робкой надеждой на старшину. Может, эта фраза — последняя?

Старший радист «Сибирякова» Гайдо, проходя через кубрик, ободряюще подмигивал Гальченко.

Как-то он остановился у стола и сказал:

— Хорошую ты себе военно-морскую специальность выбрал. Гордись, молодой!

Но, гордясь своей военно-морской специальностью, Гальченко очень уставал от тренировок с пищиком и порывался наверх, на палубу.

Ему, понимаете ли, хотелось побродить по кораблю, глазея по сторонам. Это же был «Сибиряков», о котором он столько читал! Первый в мире корабль, за одну навигацию совершивший переход Северным морским путем из Архангельска в Берингов пролив, пробивший форштевнем своим дорогу всем остальным кораблям!

Наконец, умилостивив Тимохина добросовестной работой, Гальченко выбирался наверх. По «Сибирякову» он ходил сами понимаете как! На цыпочках? Пожалуй, это у него не вышло бы из-за качки. Не на цыпочках, нет, но с благоговением!

Он даже не обращал внимания на то, что корабль не очень большой — в длину семьдесят три с чем-то метра, в ширину, если не ошибаюсь, десять или одиннадцать.

Закинув голову, Гальченко всматривался в топы мачт, выписывавшие зигзаг на мглистом небе. Рисовал в своем воображении, как все это выглядело, когда мачты и реи «Сибирякова» были одеты вздувшимися темными парусами. Это, как вы знаете, был самый романтический эпизод Сибиряковской эпопеи. Капитан Воронин был помором и в молодости немало походил под парусами. Не случайно же пришла ему в голову эта мысль — поднять паруса, сшитые наспех из брезентов, когда уже на финишной прямой перед самым выходом в Берингов пролив у «Сибирякова» сломался гребной винт и плавучие льды потащили пароход в обратном направлении. Последние мили сибиряковцы дотягивали под парусами со скоростью всего пол-узла, вдумайтесь в это! И все же дотянули. Так, под парусами, они и закончили свой путь — подобно Колумбу и Васко да Гама!

А сейчас, удивляясь самому себе, Гальченко запросто расхаживал по палубе легендарного корабля.

С почтительным сочувствием смотрел он издали на Качараву, нынешнего командира «Сибирякова», щеголеватого, подтянутого грузина, с неизменным белоснежным кашне вокруг шеи.

Почему он сочувствовал ему? Впоследствии Гальченко объяснил мне это.

Легендарный «Сибиряков», увы, оставался лишь вспомогательным посыльным судном, хотя имел кое-какое вооружение на борту, три зенитных орудия. Всего-навсего посыльное судно, и это с его-то биографией!

До конца войны обречен он нести свой тяжкий крест — развозить зимовщиков по зимовкам, связистов по их постам, а заодно и разнообразный груз: консервы, лекарства, стройматериалы и презренную квашеную капусту.

У одного кочегара, с которым подружился Гальченко — звали его Павел, — был патефон, которым он очень дорожил. Из пластинок уцелела только одна. Остальные, к сожалению, разбились в прошлый рейс, когда «Сибирякова» прихватило у Вайгача десятибалльным штормом. Павел иногда разрешал новичку прокручивать эту пластинку.

Называлась она, если не ошибаюсь, «Шаленка», старинный цыганский романс. Были там слова, которые очень подходили к тогдашнему настроению Гальченко:

Моя серая лошадка, Она рысью не бежит.

Черноглазая девчонка На душе моей лежит!

Никакая черноглазая или сероглазая еще не лежала на его душе. Однако «Сибиряков» на самом деле не бежал «рысью», а плелся едва-едва, словно бы прихрамывая при бортовой качке. Сравнение с «серой лошадкой» напрашивалось.

Кто лучше Гальченко мог понять сибиряковцев, обреченных развозить по Арктике зимовщиков, связистов и капусту! Ведь и он стремился воевать по-настоящему. Но — тоже не повезло: направлен в глубокий тыл, в какое-то никому не ведомое арктическое захолустье!

С командой «Сибирякова» у Гальченко сложились очень хорошие отношения, особенно с сигнальщиками-наблюдателями.

Без устали готов был он любоваться их пестрыми сигнальными флагами, красными семафорными флажками, а также фонарем-прожектором со шторками-планками, которые то открывались, то закрывались. В общем, фонарь хлопал ими, как кокетливые девушки ресницами. Нет, сравнение не подходит. Девушки проделывают это бесшумно. Здесь же беспрерывно раздавались шелест и грохот жести.

Когда «Сибиряков» проходил мимо береговых постов или навстречу ему двигались корабли, сигнальщик давал опознавательный сигнал и принимал ответ. Поразительно быстро, словно бы играючи, похлопывал он по планкам, и прерывистые проблески — точки-тире-точки — стремглав уносились из-под его ладони вдаль. Гальченко завистливо вздыхал. На мостике тоже работали знатоки своего дела, виртуозы.

Хотя полярный день тянулся бесконечно, но проблески прожектора хорошо принимались на большом расстоянии. Сигнальщики объяснили Гальченко, что корабль — свой он или чужой — важно опознать именно на большом расстоянии. Ошибешься, промедлишь — и запросто схлопочешь торпеду или снаряд в борт!

Должен сделать один упрек в адрес Гальченко. Увлекшись обозрением «Сибирякова», новичок непростительно мало интересовался командой своего поста.

Больше остальных товарищей, пожалуй, понравился ему толстощекий веселый моторист Галушка. Они были земляки. Роменский район входил когда-то в Полтавскую область, а Галушка был из Полтавы. «Не просто галушка, понимаешь ли ты, — говорил он, поднимая указательный палец, — а ще и полтавська галушка, о! — и смешно надувал щеки.

Калиновский, командир отделения сигнальщиков, как-то мимоходом спросил у Гальченко, играет ли он в шахматы. Гальченко ответил, что играет, но плохо. «Давай сыграем?» — предложил Калиновский и вытащил из своего сундучка доску и фигуры. Гальченко не оправдал его надежд и почти мгновенно получил мат, даже, кажется, киндермат. «Да, ты плохо играешь», — сказал спокойно Калиновский и, не вступая в дальнейшие объяснения, спрятал шахматы в сундучок. Это показалось шестому связисту Потаенной очень обидным.

О будущем его начальнике, мичмане Конопицыне, Гальченко было известно, что ранее он служил боцманом на тральщике — и только! Земляк знаменитого киноартиста не знал, что первый конопицынский тральщик подорвался на мине и затонул, но боцман спасся — выплыл. Его в той же должности перевели на другой тральщик, однако — только на войне случаются подобные удивительные совпадения, — наскочив на мину, затонул и второй тральщик. И Конопицын опять выплыл! Тут уж мертвой хваткой вцепился в «непотопляемого боцмана» я, занятый в то время как раз формировавшем команды поста-Потаенной. Помилуйте! Боцман, да еще дважды тонувший, это же клад для вновь организуемого поста, тем более в такой заполярной глуши!

Однако Гальченко до поры до времени воспринимал связистов Потаенной чисто внешне, не утруждая себя изучением их характеров и привычек.

Мичман Конопицын? Невысокого росточка, крепко сбитый, очень быстрый в движениях, горластый. Калиновский? Широкоплечий, высоченный — под потолок, силищи, надо полагать, неимоверной. Краснофлотец Галушка? Флегматичен, улыбчив, добродушен. Краснофлотец Тюрин? С виду обыкновенный парень из какой-нибудь плотницкой артели, только наспех переодетый во фланелевку и бушлат. Старшина первой статьи Тимохин? И по наружности придира и брюзга.

Возраст связистов колебался между двадцатью тремя и тридцатью годами. Это Тимохину было тридцать, хотя, ворчливый и насупленный, он выглядел даже старше.

Отчасти напоминает перечень действующих лиц, предпосылаемый пьесе? Именно так. По-настоящему Гальченко узнал своих товарищей позже — на берегу Потаенной, уже в действии.

Вот вам еще факт, иллюстрирующий крайнюю его тогдашнюю наивность. То ли в суматохе спешных сборов, то ли по чьей-то оплошности связистов забыли снабдить в Архангельске библиотечкой. Узнав об этом, Гальченко чрезвычайно огорчился. Не мог себе вечера свободного представить без книжки. Как же он теперь?..

— А когда читать-то? — неожиданно сказал малоразговорчивый Тюрин. — Вахта круглосуточная — это раз! Кухарить, дрова пилить-рубить, траншеи в снегу прорывать — это два! Плавник собирать — это три! А знаешь, как неаккуратно плавник на берегу лежит? Глянь-ка!

Он вытащил из кармана спичечный коробок и вывалил его содержимое на стол. Спички легли вразброс, одна на другую.

— Видал? Только там каждая «спичка» будет потяжельше в сотни тысяч раз. Попробуй развороши такую кучу, да еще в мороз или в пургу!

Присутствовавший при разговоре Галушка сладко зевнул и так потянулся, что хрустнули кости:

— Это правильно Тюрин тебе разъясняет. Минуток двести соснешь за сутки, то ще и будэ добрэ! А сон на войне — роскошная вещь, друг Валентин! Ты еще пока молодой, не понимаешь…

А «Сибиряков» тем временем неспешным, шестиузловым ходом подвигался к цели.

Море буграми вскипало по носу и по бортам, как и положено ему вскипать. За кормой тянулась пенящаяся полоса — след от винтов. Чайки по обыкновению оплакивали свою участь, летя неотлучно за пароходом и выпрашивая подаяние. Небо было серым, пасмурным. Солнце проглянуло, кажется, три или четыре раза, не больше. И тогда на горизонте взблескивали отдельные плавучие льдины.

Но для подростка, никогда в жизни не видавшего моря, все это было, конечно, диво дивное. Тени Нансена, Седова, Визе, Ушакова теснились вокруг него.

Наконец справа по борту открылся долгожданный гидрографический знак. Все было в точности согласно лоции: на высоком берегу обитая поперечными досками, узкая, вытянутая вверх пирамида, на верху ее два вертикально поставленных, пересекающихся деревянных круга — с какой стороны ни погляди, всюду шар!

Нет, цвет гидрографического знака, по свидетельству Гальченко, был уже не черный, а какой-то пестроватый, вроде бы серый с белым. Посшибали краску лютые ветры, повыела ее морская соль — за столько-то лет!

Неподалеку от гидрографического знака связисты с удивлением обнаружили заросшую мхом яму и рядом с нею полусгнившие сваи. Что это было такое и для чего предназначалось, так и не смогли понять.

Губа Потаенная, по позднейшему признанию Гальченко, показалась ему с первого взгляда самым унылым местом на свете. «И здесь я должен пробыть всю войну — это, выходит, год, а то и два? — подумал он. — Да я еще до Нового года с тоски помру!».

Был отлив. Качарава, опасаясь сесть на мель, не захотел втягиваться в губу и стал на якорь в пяти кабельтовых [11] от берега. Сами понимаете, пришлось погрести, когда началась переброска грузов с парохода на берег.

Если бы пост установили внутри бухты, то площадь обзора была бы ничтожной. Пост должен находиться на самом высоком месте — значит, там, где гидрографический знак. Поэтому, осмотревшись, мичман Конопицын выбрал одну из расщелин, прорезавших берег, внизу которой находилась удобная для высадки «кошка» [12], и превратил ее в перевалочный пункт. Сюда и подгребали шлюпки с грузом.

Можете вообразить, что это было такое? Не преувеличиваю: по скоропалительности напоминало высадку десанта на вражеский берег!

На все про все отведено было восемь часов, но моряки управились за десять. И то, я считаю, поставили рекорд.

Какой ни был Гальченко молодой, а сообразил, почему так спешат. Еще бы! Хуже нет для корабля, как стоять в море на якоре. Лишен свободы маневра, превращен в неподвижную мишень. А враг в любой момент мог появиться вблизи Потаенной. Вот почему торопился Качарава. Вокруг только и слышно было: «Давай, давай!».

С этим подбадривающим кличем матросы «Сибирякова» вскрыли трюмы, потом принялись поднимать оттуда тюки и ящики и грузить их на шлюпки. Часть бочек швыряли прямо за борт. Их арканили со шлюпки концами, так и подтаскивали к берегу. Кое-что разбилось, но без этого же нельзя в такой спешке, верно?

На берегу все свалили в кучу, как попало: палатки, консервы, керосиновые лампы, полушубки, тулупы для сигнальщиков, спальные мешки, техническое вооружение — радиоприемник с аккумулятором, радиопередатчик, пеленгатор, движок, стереотрубу, бинокли, ракетницу, — набор флагов, сигнальный фонарь, посуду, крупу, муку, консервированный шпик, бочки с бензином для движка, бочки с керосином для ламп, лопаты, пилы, соль, чай, сахар, лавровый лист, экстракт клюквенный и всякое другое.

Да, патефон! Чуть было не забыл про патефон! На прощание Павел подарил Гальченко свой патефон с единственной уцелевшей пластинкой: «Моя серая лошадка, она рысью не бежит…» Шестой связист с Потаенной был очень обрадован и растроган этим подарком.

Моряки продолжали авралить без передышки, работая по пояс в воде. Да и на берегу то и дело обдавало их холодными брызгами от наката.

Сорванным голосом Тимохин кричал:

— Давай, связисты, давай! От воды только подальше кидай! А то в море обратно волной унесет!

А где же мичман Конопицын? А! Вон он где! Выполняет со старшиной Калиновским первое боевое задание — устанавливает на берегу сигнально-наблюдательный пост.

Гальченко удивился, когда увидел, что две фигурки в ватниках проворно карабкаются вверх по доскам, которыми обита пирамида гидрографического знака. Куда их понесло? Что им там надо?

Тюрин, передавая очередной ящик, просветил новичка насчет этой акробатики:

— В пирамиде двадцать метров без малого, понял? Вот тебе и наблюдательная вышка готова! Ставили люди гидрографический знак на взгорбке, на самом высоком месте берега. С моря отовсюду хорошо видать. Значит, и с берега, со знака, нам, сигнальщикам, видно будет хорошо.

— Разговорчики! — прикрикнул Тимохин. — Вертись, подхватывай!

Но через некоторое время Гальченко улучил минутку и украдкой еще раз оглянулся на деревянную пирамиду знака. Там стучали в два молотка. Оторвав от задней стенки несколько досок, Конопицын и Калиновский уже сколачивали настил-площадку под самым шаром. А через четверть часа они подняли наверх и немудреное хозяйство сигнальщиков. Антенну в целях маскировки приткнули к пирамиде. И вот уже верзила Калиновский, согнувшись в три погибели, прилаживается к стереотрубе.

Пост в Потаенной открыл глаза! Живем, стало быть!

Ах, вас интересует, что там моросило в это время? Ну да, летом же там постоянно что-нибудь моросит: дождь либо мокрый снег, а то и дождь вперемежку со снегом.

Представьте, Гальченко впоследствии затруднился ответить мне на этот вопрос. Не запомнилось ему, как-то не обратил внимания. И без того на нем сухой нитки не было, хотя работал он, конечно, как все, в ватных брюках и куртке.

«Обязательно простужусь и оскандалюсь перед товарищами», — подумал он с тревогой.

Ничего подобного! К собственному удивлению, Гальченко даже не чихнул ни разу после этой выгрузки. А ведь в родимых своих Ромнах он, по его словам, весной и осенью не вылезал из ангин и гриппов.

Через два-три дня шестой связист Потаенной, недоумевая, обратился за разъяснением к мичману Конопицыну.

— Микробы здесь не выживают! — бросил тот мимоходом и умчался, озабоченный, куда-то по своим делам.

Зато тундра, думаю, очень досаждала связистам во время их выгрузки. Как назло, она к их прибытию совершенно раскисла. А ведь я помню, что в Потаенной мокрый песок с галькой: шаг шагнул — и будто кандалы на ногах, полпуда грязи налипает сразу.

Правда, вскоре мичман Конопицын снял Галушку, Тимохина и Гальченко с разгрузки — ее заканчивали уже без них матросы «Сибирякова». Галушка принялся налаживать движок, который поставили пока прямо на землю, а Гальченко с Тимохиным разбили палатку под рацию. Наступил самый нервный для радистов момент. Волнуясь, они стали распаковывать ящики с аппаратурой: цела ли она, не отсырела ли, не разбили ли при выгрузке какую-нибудь особо хрупкую деталь?

Пока радисты занимались этим, «Сибиряков» уже снялся с якоря. Гальченко выскочил из палатки. Калиновский размахивал на своей вышке флажками, передавая семафор: «Счастливого плавания!» А сигнальщик «Сибирякова», стоя с флажками на мостике рядом со старшим лейтенантом Качаравой, неторопливо ему отвечал.

На прощание «Сибиряков» ободряюще погудел, затем развернулся и стал удаляться. Вскоре его будто размыло в серой пелене. Все уплотняясь, она стеной встала между берегом и кораблем. Шестеро связистов остались одни.

Но долго огорчаться не приходилось. Они не располагали для этого временем. Едва лишь раскатистое эхо от гудка «Сибирякова» затихло в глубине тундры, как Гальченко уже услышал приветливое домашнее бормотание движка. Потный, весь в мазуте. Галушка подсоединил шланги к рации, и Тимохин, забравшись в радиопалатку, вышел в эфир. Ура! Все в порядке, аппаратура работает! Новый пост наблюдения и связи в губе Потаенной ожил и действует!

Свободные от вахты, и Гальченко в том числе, принялись разбирать вещи, беспорядочно сваленные в кучу на берегу, — на редкость, доложу вам, трудоемкое занятие.

«Когда же вечер?» — думал шестой связист, разгибаясь с кряхтеньем. Вечер наступил только на исходе двадцать первого часа с начала высадки. Вещи были разобраны, рассортированы и аккуратно разложены — полушубки к ватникам, ложки-плошки к кастрюлям, чай и лавровый лист к муке и шпику.

— Харч! — провозгласил Конопицын.

Ну и харч же это был! Вкуснее Гальченко, по его словам, никогда ничего не едал. На дрова нарубили плавник, лежавший поблизости, потом в разлоге, защищенном от ветра, запылал костер, забулькал чайник на костре, зашкварчали в кастрюльке мясные консервы. Воды было вдосталь, наивкуснейшей и наичистейшей, из лайд, где таял снег.

Ели связисты, как вы догадываетесь, невероятно много и долго. Это же одновременно был завтрак, обед и ужин — весь их суточный рацион!

Утолив голод, Гальченко засмотрелся на пламя. Он никогда не думал, что плавник горит так своеобразно, зеленоватыми, очень уютными огоньками — зеленоватыми, наверное, из-за морской соли, впитавшейся в древесину!

Шестой связист Потаенной клевал и клевал носом до тех пор, пока наконец не ткнулся головой в колени и не заснул крепким сном тут же, у костра.

Наверное, и Галушка с Тюриным тоже свалились рядом на землю. Первые два дня, кстати говоря, все спали прямо на земле. Сил не было разбить жилую палатку. Потом, отдохнув немного, связисты установили ее возле радиопалатки.

Разбудил Гальченко ворчливый голос Тимохина:

— Где молодой наш? Будите его, товарищ мичман, время вышло.

А он только начал входить во вкус сна! Но делать нечего — сменил Тимохина у рации, а Тюрин полез на вышку сменять Калиновского.

Так началась круглосуточная вахта в губе Потаенной. Продолжалась она ровно сутки, полярные сутки — от августа сорок первого по август сорок второго года…

5. НА ПОЛОЖЕНИИ ШТАТНЫХ НЕВИДИМОК.

Сами понимаете, работы в Потаенной было сверх головы! Мало того, что связисты обеспечивали круглосуточную двустороннюю радиосвязь, но помогали еще и нашим кораблям, проходившим мимо в обоих направлениях — на восток и на запад. Свои РДО [13] в Архангельск или на Диксон они предпочитали передавать через пост и, как вы понимаете, правильно делали. Не хотели лишний раз вылезать в эфир, чтобы не засекла немецкая радиоразведка и не навела на них самолеты. А так аккуратненько отсверкают прожектором с моря и спокойно двигаются дальше, к месту своего назначения.

Закончив вахту, Гальченко выползал из палатки, а Тимохин с трудом протискивался в нее и укладывался на боку у рации. «Царствуй, лежа на боку!» — бормотал себе под нос шестой связист Потаенной, удаляясь.

Попробуй расскажи неосведомленному человеку об этой палатке — не поверит, чего доброго, засмеет. Гальченко-то еще кое-как умещался в ней, он был худенький, небольшой. А каково приходилось высокому и грузному Тимохину! В палатке можно было только лежать или сидеть на полу, и то согнувшись в три погибели.

Кроме радиста и рации, там находился еще и примус. Милый примус! Неугасимый его огонь обогревал и ободрял во время радиовахты.

И все-таки, несмотря на физическую усталость и хронический недосып, Гальченко не давала покоя его неукротимая мальчишеская любознательность.

Как-то, улучив свободных четверть часа, он слазил проведать сигнальщиков на их верхотуре, под шаром гидрографического знака. Они уже успели сколотить трап и начали устраиваться по-зимнему, всерьез и надолго. Бревнами укрепили площадку, которую в день высадки сбили второпях, кое-как, а на ней установили нечто вроде кабинки, чтобы не так прохватывало ветром. В углу торчал поставленный на попа ящик, на нем лежал вахтенный журнал сигнальщиков, тут же помещался телефон, который соединял сигнально-наблюдательный пост с жилой палаткой внизу.

Самый глазастый вражеский наблюдатель не сумел бы с моря или с воздуха распознать никаких перемен в этом с незапамятных времен стоящем здесь гидрографическом знаке. Ан теперь-то он был уже с начинкой! Однако все, что происходило внутри этой высокой деревянной пирамиды, увенчанной шаром, происходило скрытно. А палатки размещались у подножия пирамиды, в разлоге, под прикрытием высокого берега.

Шестеро связистов поста перешли на положение штатных невидимок, хоть и ненадолго. Вот когда Потаенная во второй раз оправдала свое название!

Конечно, пост в конце концов засекли, но не с моря и не с воздуха, а в эфире, что было неизбежно. И произошло это почти спустя месяц после высадки.

А пока сигнальщики, укрывшись внутри гидрографического знака, вели наблюдение с приятным сознанием того, что их не видит никто, а они видят все на десятки миль вокруг.

Вахту нес Калиновский. Он разрешил Гальченко глянуть в стереотрубу, к которой тот прильнул с жадностью, а сам вел в это время биноклем от берега к горизонту и вдоль него, как бы медленно «заштриховывая» взглядом водное пространство. Видимость была хорошей.

— Хоть бы один корабль за вахту! А то все льдины да льдины! Надоело о них докладывать, — пожаловался Калиновский. — Или того хуже — мираж!

— Как это — мираж?

— А так. Вдруг сверкнет льдина на горизонте. Ты определяешь пеленг, расстояние до нее, все честь по чести, и докладываешь. А через минуту — бац! — и нету твоей льдины! Растаяла в воздухе без следа. Рефракция [14] это, понимаешь?

И Калиновский объяснил новичку про рефракцию.

Вот как? Выходит, рефракция не всегда плоха? Иногда она бывает хороша? Благодаря рефракций удается увидеть то, что очень отдалено от нас. Мы словно бы приподнимаемся на цыпочки и заглядываем через горизонт! А Гальченко всегда так хотелось заглянуть за горизонт!

Мы еще вернемся с вами к явлению рефракции. Как ни странным это покажется, оно непосредственно связано с Портом назначения…

Перед глазами у Гальченко все внезапно побелело. Огромные хлопья закружились в окулярах бинокля. На Потаенную стремглав налетел снежный заряд. И море, небо, тундра мгновенно словно бы утонули в нем.

— Видимость — ноль, — сказал с досадой Калиновский, отодвигаясь от стереотрубы. — Теперь на вышке вынужденный простой минут на десять-пятнадцать.

— Что ж, перекурим это дело, товарищ старшина? — с напускной развязностью спросил Гальченко, доставая из кармана кисет с махоркой.

Калиновский долго смотрел на шестого связиста Потаенной, выдерживая томительную паузу.

— Я не курю, — сказал он веско. — И тебе не советую. Я, видишь ли, был чемпионом Минска по штанге, до войны поднимал ее и после войны надеюсь поднимать. Так что мне курить ни к чему. А тебе, я считаю, и подавно. Слышал такую умную чешскую поговорку: «Мужи з хлопця дела спорт, нигди сигарета»? [15] Гальченко передавал мне, что готов был от конфуза сквозь доски провалиться, тем более что по-настоящему-то и не курил, а кисет таскал с собой только для того, чтобы при случае угощать взрослых.

Калиновский сжалился над ним и переменил тему.

— Подлее нет ничего снежных зарядов, — объяснил он. — Все, что хочешь, может произойти на море за эти десять-пятнадцать минут! Проскочит снежный заряд — и нет его! Ты опять в стереотрубу глянул, а у самого берега вражеская лодка-подлянка уже из воды вылезает!

Белая болтушка вроде жидкой манной каши по-прежнему бултыхалась над морем и тундрой, а вышка беспрерывно раскачивалась, словно маяк, под шквальными ударами ветра.

Прошло несколько минут, и снова возникло серое море и серое небо. Снежного заряда, умчавшегося куда-то в тундру, как не бывало, и Калиновский, повернувшись к Гальченко спиной, нагнулся к окулярам стереотрубы…

Достаточно ли ясно усвоили вы одну очень важную истину: наши связисты в Потаенной были невидимы с моря и с воздуха, зато слышимы в эфире. Они находились на положении мышки, которая сидит, притаившись в норе, в то время как голодные кошки, с напряжением вытянув шеи, изо всех сил стараются определить на слух, где же она прячется. Правда, «кошек» было всего две и сидели они на очень большом расстоянии от поста — это было отчасти утешительно.

Не снисходя до объяснений, старшина Тимохин сказал мрачно, что рано или поздно, скорее рано, чем поздно, пост ущучат в эфире, то есть запеленгуют, и тогда жди бомбежки! Гальченко и сам понимал, что немецким радиоразведчикам не понадобится для этого много времени. Но оптимист Конопицын утверждал, что пеленг будет взят не точно, так что особенно тревожиться нечего.

Если продолжить сравнение с кошками, то вам придется вообразить, что одна из них расположилась в Северной Норвегии, а вторая прилегла на Шпицбергене. К огорчению гитлеровских радиоразведчиков, не хватало еще третьей «кошки». Ей полагалось бы пребывать где-нибудь восточнее Шпицбергена. Вот тогда мышь в норе сразу была бы обнаружена.

Нет, чувствую, сравнение это не совсем удачно. Минутку! Ну представьте себе другую картину: две длиннющие руки с распяленными жадно когтистыми пальцами протянулись из Северной Норвегии и со Шпицбергена через Баренцево и Карское моря к нашей Потаенной. Протянулись через эфир, не забывайте об этом! Они, эти руки, пытаются сомкнуться на Потаенной, зажать ее в смертельные тиски, но захватывают только воздух.

По двум пеленгам, взятым примерно с одного направления, можно лишь очень приблизительно определить, где находится искомая точка, в данном случае пост. Он мог находиться в Потаенной, но также и на пятьдесят-семьдесят километров севернее, восточнее или южнее.

Решение этого вопроса волей-неволей приходилось возложить на аэроразведку. Но начальник поста заблаговременно принял меры предосторожности. Очень пригодились для этого старые рыбачьи сети, найденные на причале.

Поначалу хозяйственный мичман надеялся починить их и в дальнейшем пользоваться ими по прямому назначению. Но сети оказались слишком ветхими. Тюрин промаялся с ними несколько дней и отложил иглу — они расползались в руках.

Тогда Конопицын использовал сети для камуфляжа. Он растянул их над радиопалаткой и стоящей рядом с нею жилой палаткой. Затем послал всех свободных от вахты в тундру и приказал им принести побольше мха. Его подчиненные выполнили это приказание. Пучки мха были прикреплены в разных местах к сети — внешне беспорядочно, но на самом деле строго обдуманно. Прежде всего, как вы понимаете, требовалось скрыть от чужого холодно-пристального, недоверчивого взгляда, обращенного сверху, четырехугольные очертания палаток. В природе, насколько мне известно, ничего строго четырехугольного нет.

Маскировка под тундру как будто бы удалась. Никаких палаток! Просто в тундре поднялись еще две кочки, поросшие мхом, а на Ямале таких гигантских, в рост человека, кочек полным-полно.

Мичман Конопицын позаботился также отрыть несколько щелей.

Едва связисты успели закончить эти приготовления, как к ним припожаловал наконец «ревизор» — «Хейнкель-111».

Тюрин, который нес вахту на вышке, углядел его издали и тотчас доложил по телефону начальнику поста. Связисты заняли свои места по боевому расписанию. Все в Потаенной замерло и примолкло. Только Тимохин — радиовахта была его — торопливо заканчивал передавать донесение о самолете, обнаруженном постом: «ВЗД, ВЗД» [16].

Немецкий разведчик летел очень низко над береговой линией. Когда он заложил над Потаенной крутой вираж и плоскости его встали почти вертикально, Гальченко отчетливо увидел на фюзеляже черно-желтый зловещий крест. Солнце в тот день, к сожалению, вело себя плохо — светило вовсю.

Немца, надо думать, заинтересовал причал. Он кружил и кружил над ним чрезвычайно долго.

С ненавистью и страхом Гальченко следил из своей щели за немцем. Но вот что интересно! До этого, по его словам, он испытал несколько бомбежек. Кстати сказать, эшелон с эвакуированными действительно горел у станции Коноша, я проверял это. И Гальченко тогда было очень страшно, по его словам.

Было ему страшно и теперь. Рев немецких моторов, то затихавший, то усиливавшийся, буквально разрывал нутро на куски. Однако он боялся уже не за себя. Он боялся за рацию, за вышку на гидрографическом знаке, за все хозяйство, устроенное с такой огромной затратой труда и только-только начавшее налаживаться. Сердцем был неразрывно связан с постом в Потаенной.

Да, правильно: как моряк со своим кораблем…

Но выяснилось, что волновался он напрасно. Что мог увидеть немец во время своего настойчивого кружения над берегом? Только то, что уже, без сомнения, значилось на его карте. Гидрографический знак. Старый полуразрушенный причал. Кучи плавника. Разлоги и кочки, поросшие мхом.

Однако летчик, вероятно, был человеком самолюбивым. Он не захотел возвращаться на базу без победной реляции.

Со стороны тундры связисты услышали несколько тупых ударов о землю.

Галушка не утерпел, на мгновение вынырнул из щели и сразу же нырнул в нее обратно.

— Котлован в тундре бомбит! Ну и дурило! — радостно сообщил он. — Нашел где бомбить! От же, понимаешь…

И от полноты душевной он вклеил на украинском языке весьма красочную и подробную, но не совсем приличную характеристику вражеского летчика, сослепу бомбящего пустую тундру.

А от последней своей бомбы немец разгрузился в районе причала. Однако промахнулся, угодил не в причал, а в кучу плавника, лежавшего поблизости. Впрочем, это не имело большого значения, так как явно сделано было для очистки совести.

После этого самонадеянный разведчик улетел восвояси — докладывать начальству, что пост наблюдения и связи, недавно открытый русскими на материковом берегу Карского моря, перестал существовать.

Отбой воздушной тревоги!

Гальченко кинулся со всех ног к радиопалатке — проведать старшину Тимохина. Тот, к крайнему его изумлению, был занят тем, что неторопливо извлекал из ушей клочки пенькового каната.

— А зачем вы канат в уши, товарищ старшина?

Тимохин недовольно поднял глаза.

— Рев моторов действует мне на нервы!

Вот как! У старшины Тимохина есть нервы?..

Но дело, оказывается, было не столько в нервах, сколько в великолепно тренированном, профессионально-обостренном слухе радиста. Тимохин привык различать тончайшие, нежнейшие нюансы звуков в эфире, выбирая из них лишь те, которые были ему в данный момент нужны. А тут словно бы над головой у него бухали в гигантский медный таз.

На немецкой базе, надо полагать, вскоре завязалась ведомственная склока между авиа— и радиоразведчиками. Первые утверждали, что предполагаемый пост наблюдения и связи, укрывшийся в развалинах старого рудника, разбомблен, о чем свидетельствует фотоснимок, сделанный летчиком. Вторые же начисто опровергали это. Зловредный пост продолжает существовать и по-прежнему регулярно выходит в эфир.

Но связисты пока могли не интересоваться этой склокой. Лето кончалось. А зимой гитлеровцы, по заверению Конопицына, вряд ли станут налетать на Ямал. Хватит им забот на Баренцевом море, которое благодаря Гольфстриму не замерзает круглый год.

Да и немецкие подлодки уже завершали свои операции в Карском море. Та, с которой повстречались Гальченко и Тюрин у Ведьминого Носа, была, вероятно, одной из последних.

Мичман Конопицын регулярно посылал свободных от вахты связистов обследовать на шлюпке взморье в одну и другую сторону от поста. Больше всего беспокоили его плавучие мины, которые после штормов появлялись у берега.

Вскоре после воздушного налета на пост в очередную патрульную поездку посланы были Тюрин и Гальченко. Они прошли на веслах около пятнадцати миль вдоль берега и не обнаружили ничего подозрительного или мало-мальски ценного. Гальченко рассказывая мне, что устали они зверски — все время пришлось выгребать против встречного ветра, называемого в просторечье мордотыком.

Наконец Тюрин решил перевести дух, перед тем как возвращаться на пост.

— Маленько отдохнем у Ведьминого Носа, — предложил он.

Есть на север от Потаенной такой далеко выступающий в море мысок, узкий, высокий. Он не был удостоен включения в лоцию и не имел официального названия. Но между собой связисты именовали его Ведьмин Нос. Что вызвало у них эту ассоциацию, я уже позабыл, то ли несколько изогнутая, крючковатая форма мыса, то ли кочки на нем, напоминавшие бородавки. Какую же ведьму можно представить себе без бородавок на носу?

Этот самый Ведьмин Нос Гальченко с Тюриным облюбовали для кратковременного отдыха. Вытащили шлюпку наполовину из воды, чтобы волной не унесло обратно в море, а сами расположились под прикрытием мыска. Там не так донимал ветер.

Тюрин, усевшись, принялся сосредоточенно стругать перочинным ножом палочку — обычное занятие его в редкие минуты досуга. А Гальченко лег навзничь, разбросав тяжелые, набрякшие в кистях руки. Спину приятно холодил сырой песок.

Солнце, вообразите, начало даже припекать. В Арктике иной раз выдаются летом такие чудесные минутки — именно минутки.

«На нашем ЮБК не загоришь», — вспомнилась Гальченко шутка Калиновского. ЮБК — это Южный берег Крыма, но Калиновский переиначил смысл трех этих букв, и получилось — Южный берег Карского моря.

Гальченко надоело лежать, он встал, перешел на ту сторону Ведьминого Носа и принялся бесцельно бродить среди кочек, поросших мхом.

Что-то блеснуло на желто-белом пушистом ковре. Что это? Он нагнулся.

— Товарищ Тюрин! — закричал он. — А что я здесь нашел!

Тюрин неохотно встал и подошел к нему.

— Ключ разводной! Ишь ты! — удивился он. — Не иначе как Галушка обронил. Он три дня назад с Калиновским ходил в эту сторону.

— Ая-яй!

— Ну и раззява же! Попадет ему от мичмана!

Гальченко огорчился за своего земляка.

— И зачем в поездки патрульные таскают ключ с собой?

Но, рассмотрев разводной ключ, Тюрин внезапно бросил его на землю, будто это была змея.

— Валентин! А ключ-то ведь не наш!

Представляете эффект такого открытия!

Места в этой части Ямала первозданные, почти нехоженые. Связисты знали, что лишь ненцы забредают сюда во время летних откочевок, да и то нечасто. Но сейчас они уже откочевали на юг. Да у ненцев и не может быть разводных ключей. К чему им разводные ключи? Выходит, здесь побывали не ненцы, а немцы?

В этот момент Гальченко с Тюриным ощутили себя в положении Робинзона, который неожиданно обнаружил след чьей-то голой ступни на мокром прибрежном песке. Но взволновались они наверняка гораздо больше Робинзона!

В этот момент Гальченко заметил, что земля между кочками довольно плотно утрамбована. Словно бы нечистая сила на самом деле прилетает сюда тайком и водит здесь вприпляску хороводы.

Гальченко прошелся вдоль площадки, внимательно глядя себе под ноги. Внимание его привлекло ярко-синее пятно на желто-белом фоне. Тюбик с зубной пастой? Он поднял этот тюбик.

— Брось! — сердито сказал Тюрин. — Вечно у тебя привычка за все руками хвататься. А если это особая минка такая? Брось, говорю тебе!

Но это была не минка и не зубная паста. На синем тюбике Гальченко прочел: «Kase», то есть сыр. Вот как! Стало быть, немецкое командование снабжает своих моряков сыром-пастой в оригинальной упаковке! Гальченко посильнее надавил на тюбик. Из него поползла желтая масса. Он не удержался и попробовал ее, не обращая внимания на грозные гримасы Тюрина. Правильно! И на вкус — сыр!

Тюрин, подняв с земли, показал Гальченко обтирку из ветоши. Последняя неопровержимая улика!

Совсем недавно, несколько дней или часов назад, здесь побывала вражеская подлодка! Не сговариваясь, Гальченко с Тюриным бросились к шлюпке.

В этом, знаете ли, проявился безотказно действующий условный рефлекс, привитый на службе. Каждый связист, увидев или услышав что-то мало-мальски подозрительное, спешит сразу же, без промедления, доложить об этом на командный пункт.

Раскачав шлюпку, Тюрин и Гальченко сдвинули ее с места. Но вдруг Тюрин рывком пригнул Гальченко к земле. Как подкошенные, оба связиста упали на землю рядом со шлюпкой.

Неподалеку от берега всплывала вражеская подлодка!

Путь в море перекрыт. Бежать в тундру на глазах у немцев? Бессмысленно. Всплыв на поверхность, они накроют с первых же выстрелов.

Гальченко не видел, как подлодка медленно приближается к Ведьминому Носу.

Мгновение жизнь обоих связистов раскачивалась на острие ножа. Но им повезло. Подлодка подошла к мысу с другой его стороны, и шлюпка замечена не была.

Некоторое время Гальченко лежал, слушая, как волны громко ударяют о берег.

Потом донесся лязг обрушившейся в воду якорной цепи. Ну так и есть! Подлодка стала на якорь в некотором отдалении от берега! По-видимому, немцы будут заряжать аккумуляторы. Кто-то, кажется еще на «Сибирякове», говорил, что они предпочитают проводить зарядку у берега — прячутся, что ли, в его тени?

Связисты лежали, почти сливаясь с землей, плотно вдавившись в нее всем телом. Она успокоительно дышала в лицо сырыми запахами мха и мокрого песка.

«Только бы немцы ограничились зарядкой аккумуляторов, — думал Гальченко. — Только бы не вздумалось им высадиться на берег!».

Но им вздумалось!

Гальченко услышал плеск весел. Совсем близко раздались громкие, веселые голоса.

В школе Гальченко, надо сказать, не пренебрегал немецким языком, как из нелепого упрямства и предубеждения делало большинство его сверстников. И сейчас немецкий пригодился.

Командир подлодки, судя по всему, решил пополнить запасы питьевой воды.

— в тундре полно лайд, — а заодно дать возможность своей команде поразмяться.

Резиновый тузик сновал без остановки между берегом и подлодкой: сюда перевозил подводников, свободных от вахты, обратно — анкерки [17] с пресной водой.

С той стороны высокого мыса слышались топот ног, плеск воды, блаженное фырканье, словно стадо мамонтов пришло на водопой. Сгрудившись у лайд, подводники, вероятно, брызгали водой друг на друга, потому что кто-то взвизгивал и упрашивал тоненьким голосом: «Лос мит дэм, Оскар! Лос мит дэм!» [18] На подлодке запасы пресной воды ограничены, и обычно для умывания ее не хватает. Знакомые офицеры-подводники рассказывали мне, что, отправляясь в плавание, неизменно берут с собой большой флакон одеколона и два полотенца. А тут, понимаете ли, такая благодать — в тундре лайд без счету!

Гальченко, по словам его, особенно злило то, что немцы опиваются нашей водой. «Капли воды не дал бы им, — вспоминал он впоследствии. — Пусть бы подохли все от жажды в своей подлодке!».

Напившись и умывшись, гитлеровцы затеяли играть в чехарду или в салки. Представляете? Земля дрожала от топота их сапог. И неудивительно! Подлодка.

— это же плавучий стальной коридор. В нем не больно-то разгуляешься и напрыгаешься! А у Ведьминого Носа — простор, солнце, свежий бодрящий воздух!

Ну, подлинно подгадали наши связисты к самому шабашу ведьм!

«Но что произойдет, — продолжал думать Гальченко, — если кто-нибудь из этих беспечно орущих и хохочущих молодых парней, расскакавшись, приблизится еще метров на десять, заглянет невзначай по эту сторону высокого мыса и увидит нас и нашу шлюпку? Что тогда?».

Об этом, конечно, думал и Тюрин.

Он толкнул Гальченко в бок:

— Гранаты!

А сам, не оглядываясь, подтянул под правый локоть винтовку.

Гранаты лежали в шлюпке. Гальченко быстро сползал за ними и снова улегся рядом с Тюриным.

Его трясло от нетерпения. Живыми все равно отсюда не уйти. Скорей бы тогда бой! Он представлял себе, как раскрасневшаяся харя появляется над кочками. Смотрит на советских связистов, продолжая улыбаться по инерции. И вдруг беззаботной, глупой улыбки как не бывало! Секунда замешательства и…

Воспользоваться этой секундой! Подняться во весь рост и забросать всю веселую бражку по ту сторону мыса гранатами, прежде чем гитлеровец успеет крикнуть, предупредить своих!

Не было бы старшого — Тюрина, наверное, Гальченко так бы и сделал. Глупо, конечно! Ну, разорвал бы в клочья нескольких гитлеровцев и сам бы погиб под пулями, а дальше что? Подлодка благополучно ушла бы в море, и о ней на посту ничего бы не узнали.

Старшой беспокоился о том же, о чем и Гальченко. Опять толкнул его в бок.

— Слышь-ка, — зашептал он над ухом, — а ведь бодяга эта надолго!

— Какая бодяга?

— Заряжаться будут долго. Часа два-три, если не больше, протыркаются с этим.

— Ну и что?

— А то, что мотай-ка живым духом на пост! Доложишь мичману про лодку.

— Как же я оставлю вас, товарищ Тюрин? Умрем, так вместе!

— Вишь ты: умрем! Кому это нужно, что мы оба умрем? Первую заповедь связиста забыл? «Что увидел, сразу о том докладывай!» Зачем немцы, по-твоему, у Ведьмина Носа околачиваются? Может, караван наш подстерегают?

— А вдруг они сунутся сюда?

— А вдруг да и не сунутся? Ишь как распрыгались! И грязи много на мысу. Они же чистоплотные. Не захотят грязь на сапогах в свою подлодку тащить. Ну, а уж если сунутся, так я же не один. Гранаты и винтовка при мне! В случае чего я прикрою тебя огнем.

Гальченко все еще колебался.

— Иди, иди! — грозным шепотом повторил Тюрин. — Я тебе приказываю!

Гальченко, распластавшись, как черепаха, пополз в сторону.

Ему казались пугающе громкими хлюпанье и причмокивание оползающего мокрого песка. Но он надеялся, что предательские звуки эти заглушит равномерный гул прибоя.

Наконец он выбрался на моховую подстилку, которая бесшумно и мягко пружинила под ним.

Пришлось сделать довольно большой крюк, чтобы, прячась в разлогах и за кочками, отдалиться на достаточное расстояние от гитлеровцев. Впрочем, они так поглощены были своими играми, что даже не оглядывались на привычно безлюдную тундру. А вахтенный сигнальщик на подлодке, вероятно, смотрел только в сторону моря, хотя ему положено вести круговой обзор.

Наконец километрах в двух от берега Гальченко поднялся и побежал.

Как я понимаю, это был почти марафон!

Прямиком по тундре намного ближе до поста, чем морем вдоль извилистого берега, и все же, думаю, насчитывалось километров семь, не меньше.

Гальченко пробежал их одним духом, не останавливаясь. Причем, заметьте, бежал не по ровной дорожке, а по сырой кочковатой тундре.

Моховой покров, насколько я помню, запросто выдерживает летом тяжесть собачьей упряжки и саней с седоком. Однако в тундре много болотистых участков, где мох ненадежен.

Гальченко обегал их так же, как и высокие торфяные кочки, встававшие, как надолбы, на его пути.

Он перепрыгивал с разбегу лужи, спотыкался, оскальзывался. Яловые сапоги не были приспособлены для такого бега. Вдобавок на них сразу же налипли комья раскисшей глины. Тогда Гальченко скинул сапоги, забросил их за спину и побежал налегке — босиком. Нет, не ощущал, по его словам, стужи, которая исходила от промороженной насквозь земли. Наоборот! Влажный мох приятно охлаждал разгоряченные ступни.

Посмотрела бы на него мать! Причитая, кинулась бы, наверное, готовить растирания-притирания и горячую ножную ванну с горчицей…

Споткнувшись о кочку, Гальченко упал. И снова запах тундры ударил ему в лицо.

Тут только — лежа — почувствовал он, что силы его на исходе. Чего бы на свете ни отдал, лишь бы продолжать лежать так, не шевелясь, час, другой, чувствуя, как силы мало-помалу возвращаются к нему…

Но он переборол себя, вскочил и побежал. Ветер подталкивал его в спину. Когда они шли с Тюриным на веслах к Ведьминому Носу, ветер дул навстречу, тормозя движение. Сейчас он, спасибо ему, был с Гальченко заодно. Он торопил, подгонял, настойчиво свистел в уши: «Скорей, скорей!».

Когда Гальченко прибежал на пост, то сначала не мог произнести ни слова. Стоял перед Конопицыным и, держась за грудь и разевая рот, только прерывисто и шумно дышал.

Но мичман был стреляный воробей. Не расспрашивая ни о чем, скомандовал Галушке:

— Запускай движок!

На посту экономили горючее и запускали движок лишь тогда, когда выходили на связь в эфир.

Тимохин крикнул Конопицыну из радиопалатки:

— Эфир чист. Я готов к передаче!

Гальченко все еще пытался совладать с дыханием. Наконец с паузами ему удалось выдавить из себя нечто бессвязное:

— У Ведьминого Носа… подлодка противника… Заряжается… Тюрин послал…

Конопицын кивнул и вытащил блокнот.

Из палатки высунулась рука Тимохина, взяла бланк с внеочередной РДО. Конопицын повернулся к Гальченко, но тут ноги «марафонца» подновились, и он шмякнулся на землю.

Галушка поскорее оттащил его в жилую палатку и принялся отпаивать обжигающе горячим чаем — универсальное средство во всех подобных случаях. А затем Гальченко уснул.

Он не знал, что с ближайшего аэродрома поднят был в воздух самолет, который направился к Ведьминому Носу, но, к сожалению, уже не застал там немецкой подводной лодки.

Гальченко проспал богатырским сном десять часов. За это время Тюрин успел благополучно вернуться домой на шлюпке… Конечно, донесение о вражеской подлодке, которая, обнаглев, устроила стоянку у Ведьминого Носа, было очень важно, и мы в штабе флотилии тотчас же приняли свои меры.

Но вот чего не знали и, конечно, не могли знать связисты поста. С самого начала войны гитлеровцы очень интересовались западным берегом Ямала, и в частности Потаенной. Ведь в лоции Карского моря имелось подробное ее описание.

Медь? Нет, на этом этапе войны военно-морское командование противника заботилось не о меди. Оно с восторгом использовало бы губу Потаенную в качестве секретной стоянки своих подлодок или самолетов, действовавших в Карском море.

Ледяная щеколда? Что из того, что зимой ледяная щеколда, как вы изволили выразиться, задвигалась перед Потаенной? Само собой, имелось в виду лето. А летом мимо Потаенной — в одну и в другую сторону — проходили наши караваны. Куда как удобно для немецко-фашистских подлодок и самолетов, которые прятались бы в глубине губы, отделенной от моря косой!

Но мы опередили гитлеровцев. Узнав о том, что в Потаенной запеленгован наш пост, гитлеровцы, наверное, локти кусали себе от досады.

И все же, представьте, они не отказались от некоторых надежд, о чем я расскажу в дальнейшем.

Запомните одно: все время пост в Потаенной находился под дамокловым мечом! И в августе сорок второго меч этот опустился на голову связистов…

6. БЕРЕГ ОТКРЫВАЕТ И ЗАКРЫВАЕТ ГЛАЗА.

Но до этого было еще далеко.

Через два дня после гальченковского «марафона» наш очередной караван благополучно проследовал мимо бухты Потаенной. Я находился на одном из кораблей конвоя.

Могу засвидетельствовать, что благодаря хорошему несению службы на посту в Потаенной нам удалось избегнуть встречи с немецкой подлодкой.

То ли это была подлодка, которую Гальченко и Тюрин видели у Ведьминого Носа, утверждать не берусь, хотя для этого есть некоторые основания. Впрочем, летом немецкие подлодки в одиночку и стаями рыскали по всему Карскому морю, околачиваясь больше у выходов из проливов: Югорского Шара, Маточкина Шара и Карских Ворот. Допускаю, что немецко-фашистское командование, подогреваемое своими радиоразведчиками, направило подлодку к берегам Ямала, чтобы проверить рапорт летчика, якобы уничтожившего пост. Но даже если и так, то задание это было попутным. Для всякого подводника главное — топить корабли противника!

Я не был командиром этого конвоя, шел в качестве пассажира — направлялся как представитель штаба на Диксон для решения ряда служебных вопросов. Думаю, что вы не удивитесь, узнав, что на подходах к Потаенной я ощутил вполне понятное волнение.

Караван, с которым я следовал, был небольшой: несколько судов, танкер и сопровождавшие его два тральщика. Я находился на тральщике.

Мы беспрепятственно миновали Югорский Шар, на подходах к которому обычно затаивались немецкие подлодки. Командир конвоя воспрянул духом.

Несколько дней прошли без происшествий.

Мы, вероятно, были еще в нескольких десятках миль от Потаенной, когда сигнальщик поста — по возвращении в Архангельск я узнал, что это был Калиновский — увидел подлодку, которая шла под перископом на юго-запад, то есть нам навстречу, прижимаясь к берегу.

Волнение моря было тогда не менее трех баллов. Калиновскому пришлось проявить все свое умение, чтобы заметить в стереотрубу перископ, прячущийся за довольно высокими волнами.

Нет, Калиновский не знал, наша это подлодка или вражеская. Задача сигнальщика строго ограничена: заметить перископ подлодки, двигающейся вдоль берега курсом на юго-запад, и доложить об этом. Вот и все! А чей это перископ, в штабе военной флотилии разберутся.

Действительно, в то время наших подлодок там не было и не могло быть.

Оповещение о противнике принято было на всех кораблях и береговых частях флотилии, в том числе и на нашем головном тральщике. Немедленно командир конвоя изменил курс, отвернул мористее. На судах каравана пробили боевую тревогу, артиллеристы и пулеметчики заняли свои места, сигнальщикам приказано было усилить наблюдение. И затем с кормы полетели в воду глубинные бомбы, одна серия за другой, — «в порядке профилактики», как, усмехаясь, выразился минер.

Таким образом, благодаря образцовому несению службы в Потаенной немецко-фашистские подводники остались в дураках.

Может быть, они разминулись с нами. А может, «профилактика» помогла. Кому охота, скажите, лезть под бомбы, которые всколыхнули все вокруг каравана? Фашисты привыкли нападать исподтишка. Но тут фактор внезапности был утерян.

Скажу вам откровенно, я ощутил нечто вроде отцовской гордости. Ведь именно мне пришла в голову мысль учредить в Потаенной пост наблюдения и связи. И вот не прошло и двух месяцев, как пост, бесспорно, сохранил жизнь мне и еще десяткам людей, не говоря уже о кораблях и ценном грузе.

Хотелось, сами понимаете, переброситься со связистами двумя-тремя приветственными сигналами. Но, изменив свой курс, корабли слишком отдалились от берега — он был уже не виден.

Зато на обратном пути, хотя Потаенную затянула плотная полоса тумана, проблески прожектора все асе пробились сквозь нее.

Странно было мне смотреть на узкую полоску берега, которую я положил когда-то на карту, а два месяца назад заселил шестью связистами — отличными советскими парнями. Берег подобно черной пантере то открывал, то закрывал блестящие глаза. Пост требовал от нас опознавательные.

Наши сигнальщики поспешили их дать.

— Гордишься небось любимчиками своими? Уберегли тебя и караван от немецкой подлодки, — сказали мне в штабе по возвращении.

Связистов Потаенной считали, быть может не без основания, моими любимцами. Но честью вас заверяю, что я не оказывал им никакой протекции — ни в смысле снабжения, ни в смысле поощрений.

Достаточно сказать, что по штатам военного времени в Потаенной должны были служить одиннадцать связистов. Я же смог послать туда только шесть.

На других постах зачастую было не лучше. И все же донесения поступали отовсюду своевременно, факты наблюдений были достоверными.

Учтите, наши посты были разбросаны на протяжении многих тысяч километров. Я говорю только о материковом береге, а были посты еще и на островах!

Кто-то из военно-морских деятелей назвал наши береговые посты нервной системой флота. И эту нервную систему мы, естественно, стремились сделать еще более разветвленной и чуткой.

В штаб Беломорской военной флотилии стекались сигналы со всех наших береговых постов наблюдения и связи. Мы почти физически ощущали эту беспрерывную, напряженную пульсацию в эфире. Обгоняя друг друга, неслись к нам РДО о движении кораблей и караванов, о выброшенных на берег минах, о появлении над постом наших самолетов, о всплытии вражеских подлодок, о налете на пост внезапно вынырнувшего из-за туч бомбардировщика. Перед глазами штабных работников как бы проплывала беспрестанно меняющаяся панорама, которая с предельной точностью и до мельчайших деталей отражала события, происходившие на огромном военно-морском театре.

После налета немецкого разведчика, разбомбившего в тундре старый котлован и кучу плавника на берегу, Потаенная так и осталась Потаенной, то есть надежно скрытым и неуязвимым постом наблюдения и свези. Никто на берегу Ямала не пострадал. Но постам, территориально более близким к тем участкам военно-морского театра, где разыгрывались главные события в сорок первом году, пришлось туго.

Пост Пумманки подвергался бомбежкам и обстрелам с самолетов шесть раз, пост Вайталахти — пять раз, пост Цып-Наволок — три раза, цып-наволокский участок службы наблюдения и связи и другие строения — что-то около семи или восьми раз.

Больше всего пострадала станция Кутовая. После пяти воздушных налетов она была разрушена полностью. В Териберке сгорел жилой дом, были убиты три матроса и ранены пять. На Цып-Наволоке поврежден жилой дом, разрушены отдельные агрегаты; пострадали жилой дом поста Вайталахти, блиндаж поста Пумманки. Несколько матросов были ранены.

Привожу эти данные по памяти, но с достаточной степенью точности.

Да, враги били по нервам, по нервной системе нашего флота!

И все-таки люди на постах держались. Удивительные это были люди!..

Связисты-новоземельцы, к примеру, предпочитали, несмотря на вражеские бомбежки, жить не в землянках, а в домах.

Но на Новой Земле были высокие скалы, за которыми постройки не просматривались с моря. В Потаенной никаких скал на берегу не было.

Стало быть, здесь полагалось строить землянки.

Конечно, в отношении комфорта — не блеск, согласен. Это такие ямы в два метра глубиной, вместо крыши настил из досок, устланный толем или рубероидом, сверху вдобавок прикрытый аккуратными квадратами мха и торфа — для тепла и одновременно для маскировки.

Но мичман Конопицын доложил, что рельеф местности на Ямале позволяет строить не землянки, а дом. Я поддержал его рапорт. С моим мнением посчитались, так как я единственный человек в штабе, бывавший в Потаенной.

Строительство дома Конопицыну было разрешено.

7. ЗАПОЛЯРНЫЕ РОБИНЗОНЫ.

Однако, по словам Гальченко, до середины сентября связисты поста жили еще в палатке.

Кроме дождя и зарядов, их начали нещадно хлестать штормы.

Однажды шквальным порывом чуть было не унесло жилую палатку — ее с трудом удержали за распорки, не то она, как белая бабочка, упорхнула бы в тундру.

Гальченко с опаской поглядывал на вздрагивающий от порывов ветра, колышущийся над головой непрочный полог. Неужели придется жить под ним и зимой? Хотя изнутри палатка подбита байкой, а посредине стоит чугунная печка, все равно не высидишь здесь в тридцатиградусные морозы.

На чугунной печке, стоявшей в палатке, связисты готовили себе пищу.

Запасы, достаточно солидные, не только не таяли, а словно бы по волшебству пополнялись день ото дня. Это было связано с уже упоминавшимися мною регулярными патрульными поездками на шлюпке вдоль побережья.

Предпринимались они обычно после шторма, который срывал мины с якорей и выбрасывал их на берег. Мины мичман Конопицын подрывал самолично — недаром он служил раньше на тральщиках.

Во время патрульных поездок большое внимание Конопицын уделял также плавнику.

Ближайшие к Потаенной «кошки» — маленькие песчаные пляжи — были завалены плавником, великолепным строевым лесом, сибирской сосной и елью, которые остались от разбитых плотов — «сигар» — и от пущенных ко дну лесовозов.

Тут-то, карабкаясь по беспорядочно наваленный бревнам, Гальченко понял, каким точным было сравнение со спичками, рассыпанными по столу. Мичман Конопицын, видите ли, был привередлив, он желал «товар» только на выбор! Понравилось ему торчащее из кучи бревно, тюкнул топором, удовлетворенно улыбнулся: звенит! Но попробуй-ка вытащи облюбованный «товар» из-под бревен, лежащих наверху!

Среди «даров моря» иной раз попадалось кое-что и поинтереснее, на взгляд Гальченко, а именно: предметы, уцелевшие после кораблекрушения и прибитые к берегу.

Однажды у полосы прибоя он увидел странный светлый камень, совершенно круглый. Волны то накатывали его на гальку, то неторопливо откатывали в море.

— Подгребай! — приказал Конопицын. — Это — окатыш. Ящик с лярдом разбило о Камни, лярд всплыл и плавает.

— А почему он круглый, как шар?

— На гальке волной обкатало его. Потому и название — окатыш. Видишь, кое-где в нем галька темнеет, как изюм в булке?

И шар лярда был подобран и улегся на дно шлюпки, чтобы впоследствии отправиться в котел или на сковороду.

Сигнальщик — недреманное око — нередко замечал со своей вышки бочки или ящики, плавающие в воде, Тотчас же мичман Конопицын высылал за ними шлюпку. Добычу прибуксировывали к берегу и вскрывали. Гальченко, по его словам, всегда волновала эта процедура. Ну-ка, что за сюрприз приготовило сегодня Карское море? Все-таки он был мальчишкой, что там ни говори, и частенько воображал себя и своих товарищей новыми, заполярными Робинзонами.

Не откажите в любезности — мне отсюда не дотянуться, — справа от вас этажерка, на ней книга Визе «Моря советской Арктики». Нашли? Снимите ее, пожалуйста, и откройте на странице сто пятьдесят пятой. Там показаны траектории движения гидрографических буев и бутылок в Карском море, иначе направление господствующих ветров и течений. Ну что? Наглядно убедились в том, как попадали обломки кораблекрушения в Потаенную?

Да, это было эхо войны, овеществленное эхо…

Но и оно перестало доходить до поста с наступлением ледостава.

Холод давил, прижимал людей к земле все сильнее.

Перед тем как заступить на вахту, Гальченко и Тимохин долго отогревали руки над благословенным неугасимым примусом. Но уже спустя пятнадцать-двадцать минут пальцы окоченевали и прилипали к ключу.

Нежной радиоаппаратуре, кстати, тоже было плохо. В особенности не выносила она промозглой сырости.

А ведь ближайшая ремонтная станция отстояла от поста на сотни километров. Все повреждения приходилось исправлять самим, не обращаясь за помощью к «доброму дяде».

Снегу подваливало и подваливало с неба. Через день, не реже, приходилось откапываться из-под сугробов и пробивать в них глубокие, в половину человеческого роста, траншеи — от палаток до вышки и до штабелей дров, заготовленных впрок.

Будничные хозяйственные заботы отнимали у жителей Потаенной уйму времени, хотя Гальченко, Тимохин, Калиновский и Тюрин были заняты на вахте по двенадцать часов в сутки, а порой и больше, если приходилось заменять товарища, уезжавшего в патрульную поездку.

Сон? Ну какой на войне, да еще в Арктике, сон? Галушка был прав. Поспишь часа три-четыре за сутки, и то хорошо, рад и доволен.

Дома Гальченко, по его словам, был соней. Матери стоило труда добудиться его утром перед школой. Но на флоте организм как-то перестраивается. Моряки умеют отмерять свой сон почти гомеопатическими дозами. Знаю это по себе. Урвешь, бывало, двадцать-тридцать минуток, прикорнешь где-нибудь в уголке в штабе и спишь — не дремлешь, а именно спишь глубочайшим сном, будто опустился на дно океана. Потом вскинулся, «всплыл» со дна, плеснул в лицо воды похолоднее — и опять готов к труду и к обороне.

Кстати сказать, выражение это — «труд и оборона» — чрезвычайно точно характеризовало деятельность связистов Потаенной.

Не забывайте, что строить дом они могли только в свободное от службы время. А много ли оставалось этого свободного времени? Что бы ни происходило вокруг — хоть пожар, хоть землетрясение, — круглосуточную вахту нельзя прерывать ни на миг. А кроме того, нужно еще патрулировать по побережью, ловить рыбу, бить зверя, главным образом нерпу, заготавливать топливо, ежедневно расчищать снег, выпекать хлеб, варить пищу. И на все про все только шесть человек! Вот и ловчи, вертись, комбинируй!

Шишки, по обыкновению, валились больше всего на моториста, но Галушка не жаловался, только покряхтывал. Доставалось и сигнальщикам.

Тимохина и Гальченко мичман Конопицын берег — точнее, руки их берег. Опасался, как бы не повредили на стройке. А ведь пост без рук радиста буквально как без рук! Представляете? Поворочайте-ка на морозе двенадцатиметровые бревна, а потом заступайте на вахту у рации! Гальченко рассказывал, что иной раз он чуть не плакал от досады — ну не гнутся руки-крюки, так одеревенели от холода!

И все-таки он с охотой участвовал в строительстве, которое было увлекательно, как и всякое строительство.

Но перед тем как начать строить дом, связисты воздвигли баню. Они без промедления и с огромным удовольствием перебрались из палаток в нее. Туда же перенесли и рацию. Тесно ли было? Полагаю, как в купе бесплацкартного вагона. Нары установлены были в два ряда, а передвигались «пассажиры» по «купе» бочком. Но у тесноты этой имелись и преимущества. Не нужно было вставать с места, чтобы достать со стены или с нар нужный тебе предмет. А главное, дольше сохранялось драгоценное тепло.

Баня, понятно, была только временным жильем, переходным этапом к дому.

Еще засветло, то есть до ноябрьских праздников, связисты заложили его основу. В одном из разлогов расчистили площадку, потом прикатили туда большие валуны из тундры и положили на них бревна первого венца. Фундамент Конопицын клал по старинке, без раствора.

«Как же мы будем работать, когда наступит полярная ночь? — удивлялся Гальченко. — Этак тюкнешь топориком и вместо бревна, чего доброго, по ноге угодишь! И нет ноги!».

Беспокойное Карское море к тому времени угомонили льды. Слабо всхолмленной пустыней распростерлись они от берега до горизонта.

— Теперь мы за льдами как за каменной стеной до лета! — сказал Конопицын.

Он, понимаете ли, имел в виду не только штормы, которые не угрожали больше связистам. Ныне не угрожали им и немцы — разве что с воздуха. Движение караванов по морю полностью прекратилось. Льды загородили Потаенную и как бы отодвинули ее на зиму в тыл.

Еще летом, до начала строительства, связисты успели завязать дружбу с ненцами из соседнего стойбища.

Гальченко не помнит случая, когда те приехали бы в гости с пустыми руками. Привозилась свежая оленина и рыба. В предвидении зимы ненки поспешили сшить связистам по паре лептов [19], по паре пимов [20], а также по паре отличных рукавиц из камуса.

— Бери! Не стесняйся, бери! — раздавая подарки, говорил старшина стойбища, низенький старичок с таким сморщенным лицом, что казалось, он вот-вот чихнет. — Тебе должно быть у нас хорошо, тепло!

Относительная молодость шестого связиста Потаенной вызывала у ненцев особо доброжелательное к нему отношение. Во время пиршества Гальченко подкладывали наиболее вкусные куски жареной оленины или сырой строганины. А рукавицы его были разукрашены самой красивой цветной аппликацией.

Ненцам не удавалось правильно выговорить его имя: Валентин. Возникали потешные вариации, от которых и хозяева, и гости в лежку ложились со смеху.

Наконец кто-то из гостей, отсмеявшись, спросил Гальченко:

— Как дома тебя матка кличет?

— Валя.

— А, Валья, Валья!

Так он и стал у ненцев — Валья…

Рассказывая впоследствии об этом, Гальченко подчеркивал, что только гости из стойбища называли его уменьшительным именем — «как матка кличет». Товарищи обращались к нему всегда уважительно, по-взрослому: Валентин. Заметьте, никто ни разу не сказал «салага», «салажонок», как часто говорят новичкам на флоте. Иногда его подзывали: «Эй, молодой!», но ведь в этом, согласитесь, ничего обидного нет. Я сам, ей-богу, с удовольствием откликнулся бы сейчас на такое обращение. Гораздо приятнее, поверьте, чем: «Разрешите обратиться, разрешите доложить, товарищ капитан второго ранга!..».

Прозвища «шестой связист Потаенной» и «земляк знаменитого киноартиста» с легкой руки шутника Галушки приклеились к Гальченко, но они употреблялись лишь в особо торжественных случаях и почти без улыбки.

Первое время, по свидетельству Гальченко, связистам приходилось умерять охотничий пыл ненцев. Те видеть спокойно не могли мину, оторвавшуюся от якоря и всплывшую на поверхность. Тотчас же принимались палить по ней из ружей. А это было строжайше запрещено.

— Увидишь всплывшую мину, не пали в нее, как в нерпу, а заметь это место и сообщи на пост! — втолковывал ненцам Конопицын.

Ненцы послушно кивали. И все же порой не в силах были совладать с древним охотничьим инстинктом. Мина была враг, не так ли? А как можно удержаться от того, чтобы не выстрелить по врагу?

Разумеется, ненцы прониклись большим уважением к мичману Конопицыну, распознав в нем справедливого и рачительного хозяина. Он кое в чем по-добрососедски помог им — консервами, мукой, чем-то еще. В ответ связистам сделан был самый ценный по тем местам подарок — две упряжки ездовых собак, двенадцать крепеньких черных и пегих работяг с вопросительно настороженными ушками.

Что ж, ваше предположение вполне вероятно. Допускаю, что были среди них и потомки — в очень отдаленном поколении — тех псов, которые когда-то столь неприветливо встретили нас в Потаенной…

Появление на посту ездовых собак было очень важно потому, что связисты смогли возобновить и уже не прерывать до лета патрульные поездки вдоль побережья на санях.

Гальченко упросил Конопицына отдать ему одну из упряжек.

— Пусть на ней ездят и другие, — говорил он, волнуясь, — но чтобы собаки считались вроде бы как мои. Я сам стану ухаживать за ними, кормить их. И они будут знать только меня. Хорошо, товарищ мичман?

Конопицын кивнул.

Вожаком в упряжке Гальченко был замечательный пес — трудяга и оптимист! Гальченко назвал его Заливашкой, и вот почему. У него был удивительно жизнерадостный лай, на самых высоких нотах, просто собачья колоратура какая-то, иначе не скажешь. Он не лаял, а пел — самозабвенно, с восторгом! И уж зальется — никак его не остановишь!

А когда в порядке поощрения новый хозяин гладил его голову или почесывал за ушами, что пес особенно любил, тот ворковал, по словам Гальченко, — да, буквально ворковал, как тысяча голубей разом.

Зато уж никому другому не позволялись такие фамильярности. Короче, Заливашка был любимцем шестого связиста Потаенной.

И ведь он спас ему жизнь, этот Заливашка! Не будь его, нырнул бы Гальченко Валентин с разгона прямиком на дно холодного Карского моря со всей своей упряжкой и санями.

Во время патрульных поездок связисты спускались иногда на морской лед. Делали они это для того, чтобы сократить путь, срезая выступающие в море мысы. Но тут уж полагалось держать ухо востро. По дороге путешественникам попадались опасные съемы. Не слышали о них? Это полынья или тонкий лед, который затягивает воду в полынье. Собаки сломя голову рвутся к таким съемам. Оттуда, понимаете ли, пахнет морской водой, а запах этот, видимо, ассоциируется у собак с нерпой и рыбой.

Упряжка Гальченко шла головной. По сравнительно гладкому льду собаки тянут гораздо быстрее, чем по береговым сугробам. Наслаждаясь этой скоростью движения, он как-то зазевался или замечтался. И вдруг — рывок, сани резко замедлили ход!

Гальченко увидел, что Заливашка прилег вплотную ко льду и тормозит изо всех сил лапами и брюхом. При этом он еще и грозно рычал на других собак, которые продолжали тянуть вперед.

Вся упряжка круто развернулась влево, ремни перепутались, и собаки остановились, тяжело дыша.

Всего в нескольких метрах впереди темнел предательский съем!

За время длительной поездки глаза привыкают к мраку, приучаются различать отдельные, более темные пятна на фоне льда или снега. Да, это был съем!

— Зря пустил тебя вперед, — сказал Тюрин, подъезжая на своих санях. — Каюр ты пока еще очень плохой.

Гальченко объяснил ему про Заливашку. Тюрин внимательно осмотрел собаку, ощупал лапы ее и туловище. При столь резком рывке пес мог вывихнуть себе плечо. По счастью, обошлось без вывиха. Только подушечки лап были окровавлены, а один коготь сорван — с таким старанием тормозил Заливашка перед съемом, спасая своего хозяина.

Как же было Гальченко не любить своего Заливашку!..

Но история с ним кончилась печально.

Хорошо, расскажу об этом, хотя придется нарушить последовательность моего повествования.

Случай этот, кстати, довольно полно характеризует отношение к Гальченко его товарищей в Потаенной. Старшина Тимохин считал почему-то, что Гальченко балуют на посту. «У пяти нянек…» — многозначительно бурчал он себе под нос. Но это была неправда! «Нянек»? Вот уж нет! Воспитание было чисто спартанским, и вы сейчас убедитесь в этом.

Третьего декабря — Гальченко запомнил эту дату — впервые в жизни ему пришлось применить оружие — по приказанию начальства.

Внезапно характер его любимца испортился. При раздаче мороженой рыбы Заливашка стал огрызаться на собак, а те пугливо шарахались от него, хотя в таких случаях обычно не давали спуска друг другу. Изменился и вид пса. Глаза его покраснели, пушистая пегая шерсть на спине вздыбилась. То и дело он широко разевал пасть и клацал зубами, будто зевал. Гальченко ничего не мог понять.

Тюрин, который пилил у бани дрова, посоветовал привязать собака к колышку и поскорее разыскать начальника поста. Гальченко так и сделал.

Несколько минут простояли они с Конопицыным перед собакой, которая металась на привязи.

— Заливашечка, бедный мой Заливашечка… — бормотал Гальченко, дрожа от страшного предчувствия. — Что с тобой случилось, скажи мне, что?

Хозяина пес еще узнавал. Когда Гальченко окликнул его, пушистый хвост приветливо качнулся. Но вслед за тем верхняя губа собаки приподнялась, Заливашка оскалился — на хозяина-то! — и жалобно, тоскливо клацнул зубами.

— Отойди! — сказал Конопицын. — Плохо его дело. Жаль, добрый пес был. Тягучий.

— А что это с ним, товарищ мичман?

— Взбесился, разве не видишь?

— Почему?

— Наверно, песец бешеный его покусал. В тундре это бывает.

— Что же теперь делать?

— Пристрелить надо Заливашку, пока других собак не перекусал.

Сердце у Гальченко упало.

— Как — пристрелить? — забормотал он. — Заливашку — пристрелить?!

— Придется, Валентин! Сходи-ка за винтовкой своей.

Будто поняв, о чем идет речь, Заливашка залился безнадежно-тоскливым воем.

— Чтобы я сам его пристрелил? Я же не смогу, товарищ мичман!

— Сможешь! Что это значит: не сможешь? Твоя собака, из твоей упряжки, ты, значит, и должен ее пристрелить. Тюрин, принеси-ка Валентину его винтовку!

Тюрин сбегал за винтовкой, потом они с Конопицыным ушли в баню, которая тогда еще служила жильем связистам. А Гальченко, держа винтовку в руках, остался стоять возле Заливашки.

Ну что вам дальше рассказывать? Делать было нечего, он выполнил приказ командира. От его выстрела остальные собаки шарахнулись в сторону и завыли…

Плакал ли он? Говорит, что нет, удержался как-то. По его словам, с моря дул очень сильный ветер, а слезы на ветру сразу обледеневают, и веки слипаются, не видно ничего.

Вошел он в баню, молча повесил винтовку на бревенчатую стену. Никаких расспросов, никаких соболезнований! Конопицын играл в домино с Галушкой и Тюриным. Гальченко быстро разделся, разулся; вскарабкался на вторую полку и отвернулся к стене. Внизу как ни в чем не бывало продолжали деловито хлопать костяшками.

Несколько минут еще прошло.

— Заснул? — спросил кто-то, кажется Тюрин.

— Притих. Заснул, надо быть.

Конопицын встал из-за стола, шагнул к нарам и старательно укрыл Гальченко своим тулупом.

— Печка греет сегодня не особо, — пояснил он, словно бы извиняясь перед товарищами. — А ему на вахту через час…

Но возвращаюсь к дому в Потаенной.

Строили его полярной ночью — за исключением фундамента, — однако опасения Гальченко в отношении кромешного мрака оказались, по счастью, неосновательными. Мрак был не кромешный.

Примерно между тринадцатью и пятнадцатью часами чуть светлело. Это немного похоже было на предрассветные сумерки. Но как ни старалось, как ни тянулось к Потаенной солнышко из-за горизонта, лучи уже не могли достигнуть ее. И все-таки полдневные сумерки напоминали о том, что где-то, очень далеко, солнце есть и оно обязательно вернется.

Со второй половины ноября над Карским морем воцарилась полярная ночь. Однако строители продолжали работать.

Когда наступало полнолуние, видимость, по словам Гальченко, делалась вполне приличной, гораздо лучше, чем в средних широтах. Правда, тени, отбрасываемые предметами в лунном свете, были совершенно черными. К этому приходилось приспосабливаться.

При свете звезд тоже можно было работать, хотя и не так хорошо. А вот северного сияния Гальченко не терпел. Говорит, что было в нем что-то неприятное, злое, противоестественное.

Со своей стороны, могу подтвердить это ощущение молодого матроса. И я не любил и до сих пор не люблю северное сияние.

Оттенки красок на небе беспрерывно переливаются, меняются — от оранжевого до фиолетового. Очертания также самые причудливые, даже изысканные. То свешиваются с неба светящиеся полотнища, прочерченные полосами, тихо колеблющиеся, будто от дуновения невидимого ветра. То возникает вдруг огромный веер из разноцветных, торчащих во все стороны перьев. То в разных участках неба, точно пульсируя, вспыхивают красноватые пятна, с головокружительной быстротой исчезают и снова появляются.

Да, гримасы вероломного полярного божка!

Впрочем, может быть, это чисто индивидуальное восприятие, на знаю. Как бы там ни было, вкусы мои и Гальченко в данном случае полностью совпадают.

«Катка [21] дурит на пазорях [22]». Вы вспомнили старинную поморскую примету. Иными словами хотите сказать, что антипатия к северному сиянию вытекала из нашей общей с Гальченко военно-морской профессии? Возможно, и так. Обычно нелегко докопаться до корней иных антипатий или симпатий.

И в самом деле, какого, даже самого уравновешенного, штурмана, прокладывающего курс с помощью магнитного компаса, не выведут из себя причуды его в связи с блекло-оранжевыми, красноватыми и фиолетовыми пятнами, пробегающими по небу? Но ведь на большинстве наших кораблей давно уже применяются гирокомпасы — приборы, не чувствительные к магнитным бурям. Да и Гальченко был связистом, а не штурманом.

Вот это дело другое! Вы правы, северное сияние отрицательно влияет на радиосвязь, вызывает сильные помехи. Так с чего же было любить его радистам?

Но главное, думается мне, все же в строительстве дома. Судя по описаниям Гальченко, строителям было очень трудно примениться к вероломно-изменчивому свету, падавшему сверху на снег как бы из гигантского витража. Свет этот внезапно ослабевал или совсем затухал, потом так же внезапно вспыхивал с яркостью, от которой ломило в глазах. Северное сияние вдобавок то и дело меняло свое место на небе. То оно разгоралось прямо над головой, то едва пробивалось издалека сквозь мрак, возникая низко, у самого горизонта, как зарница. Зрению почти невозможно приспособиться к беспрестанным метаморфозам на небе.

Нет, в Потаенной было не до полярной экзотики! Людям нужно работать, а не взирать на небо, засунув руки в брюки и громогласно восхищаясь этой экзотикой!

Предупреждаю: я столь подробно рассказываю про строительство дома, потому что оно имеет непосредственную причинную связь с тем спором, который возник вскоре между связистами Потаенной о послевоенном ее будущем, а через непродолжительное время нашел свое воплощение в эскизе карты…

Забыл сказать, что перед самым ледоставом связисты выловили из воды несколько бочек с горючим и перестали теперь дрожать над каждым его галлоном.

Когда небо было затянуто тучами, мичман Конопицын отдавал приказание Галушке запустить движок. В снег втыкали шест и подвешивали к нему электрическую лампочку. Пускали в ход также фонарь «летучая мышь». Преимущество его, как вам известно, в том, что он не боится ветра. Ламповое стекло было загорожено проволочной сеткой.

У связистов имелись две «летучие мыши». Одна горела постоянно на вышке в кабине сигнальщика-наблюдателя, другая использовалась исключительно на строительстве.

Конечно, все это освещение, то есть луна, звезды, электрическая лампочка на шесте и фонарь «летучая мышь», было менее шикарным, чем десятки «юпитеров», обступивших площадку, где проводятся киносъемки. Но строители не жаловались и не залеживались на нарах. И не больно-то, знаете ли, залежишься, когда мичман Конопицын все время мельтешит перед глазами. Еще раз повторяю: я не ошибся в своем выборе! Это был настоящий боцман: придирчивый, неутомимый, двужильный.

В неподвижном состоянии можно было увидеть начальника поста лишь у штабелей плавника, выловленного из моря. Он примерялся, выбирал самые лучшие, самые прямые, надежные бревна. А что выбирать-то? Все бревна первосортные, специально предназначенные для строек в Заполярье, толщиной сорок-пятьдесят сантиметров, вдобавок будто по заказу сильно обкатанные прибоем.

Кому доставалось от мичмана, так это Галушке! Он, по воспоминаниям Гальченко, был с ленцой, «жил вразвалочку». Калиновский однажды пошутил:

— А знаешь ли ты, какая разница между тобой и адмиралом Нельсоном?

— Какая? — осторожно спросил Галушка, подозревая подвох.

— Нельсон говорил о себе, что всегда упреждает свой срок на пятнадцать минут, а ты, наоборот, всегда опаздываешь на пятнадцать минут…

Зато Тюрин на стройке поражал всех. Он проявил удивительную ловкость в плотницком деле. На что уж силен был штангист Калиновский, но и тот, к своей досаде, не мог угнаться за Тюриным в работе.

Говорят свысока: плотницкая работа! Уверен, о Тюрине так не сказали бы. Топор буквально играл в его руках и перевоплощался: то срезал будто бритвой тончайшую стружку, то с двух-трех ударов раскалывал толстенное бревно.

Особенно трудно было связистам втаскивать тяжеленные бревна с «кошки» на берег. Десять-двенадцать метров — высота пологого берега. Не шутка! А на стройке могло одновременно работать не более четырех человек.

Однажды, разрешив короткий перекур, мичман Конопицын рассказал историю о том, как он познакомился с двумя замечательными командирами.

— Не за письменным столом, учтите! — сказал Конопицын, строго оглядев всех. — Во время такого же аврала с плавником, только не на берегу, а у причала в воде.

— С начальством — в воде? — усомнился Галушка.

— Именно в воде! Первый тральщик мой тогда уже потопили, а на второй меня еще не взяли. Находился я, стало быть, в резерве при штабе. И приказали мне доставить кошель бревен в гавань, а потом нагрузить их на баржу. Ну, притащил буксир этот кошель, приткнул его к причалу и ушел куда-то по своим делам. А Северная Двина, она река с норовом, сами знаете. Раскачала мой кошель, пока мы с ним баржи дожидались, и стал он разваливаться у меня на глазах. Вот незадача! Смотрю, бревнышки, будто утята, в разные стороны поплыли. И, как на грех, под рукой никого! Только два каких-то незнакомых командира метрах в ста пятидесяти оформляют у кладовщика свой груз. Делать нечего! По-быстрому разделся я — и в воду, бревна эти собирать. А что я — один-то? Попробуй поворочай в воде в одиночку двенадцатиметровые бревнышки! Слышу, кричат с берега: «Не робей, матрос! Подсобим!» Высунулся из воды, вижу — бегут по причалу два командира и на ходу кителя скидывают с себя. Ну и стали мы втроем нырять. Продрогли, конечно, но сбили кошель обратно. А вскорости и баржа к причалу подошла…

Связисты Потаенной выразили единодушное одобрение поступку командиров. А Калиновский тут же вывел мораль:

— В какой другой стране, скажи, офицер полезет в воду, чтобы своему матросу помочь?..

К середине декабря связисты срубили стены и хорошенько проконопатили их. Тамбур был дощатый, но доски пригоняли плотно, одна к одной.

Крышу покрыли листами из железных оцинкованных бочек («дары моря»!). Связисты Потаенной выламывали днища у этих бочек, разрубали стенки по вертикали, листы, полученные таким способом, развертывали и выпрямляли, а потом крыли ими крышу, как черепицей.

В доме были поставлены две печи — все из тех же бочек. Труба была с навесом, чтобы не задувало ветром, а главное, чтобы дым не поднимался стоймя над крышей. О, мичман Конопицын предусмотрел все, в том числе и маскировку! Ведь они были не просто Робинзоны, а военные Робинзоны!

А вот с окнами было сложнее. Где взять оконные стекла? Море — не универмаг, во всяком случае, оконных стекол оно не выбросило на «прилавок».

— иначе на берег Потаенной.

Мичман Конопицын приказал до весны заколотить окна досками. Все равно за окнами лежала сейчас непроглядная темь.

С вашего разрешения немного забегу вперед. Ближе к весне связисты заполнили оконные проемы пустыми трехлитровыми бутылями из-под клюквенного экстракта. По три бутыли на окно было достаточно. Их клали набок, горлышком внутрь дома, а пространство вокруг бутылей заполняли камнями и старательно проконопачивали щели между ними.

Новый год связисты встретили уже в доме.

Были у них, по словам Гальченко, помимо сеней и склада, три комнаты — большая и две маленькие, разделенные перегородкой. В большой, которую по традиции называли кубриком, поселилась команда поста. Двухэтажные нары теснились вокруг печки, тут же стояли стол и стулья, изготовленные из ящиков. Одна из маленьких комнат была отдана под рацию. Находясь в кубрике, люди слышали через дощатую перегородку работу передатчика, мелодичное его позванивание — музыка эта, знаете ли, по сердцу каждому радисту.

Конопицын расположился во второй комнатке. А в дверном проеме он торжественно навесил выброшенную волной на берег дверь с прибитой к ней медной дощечкой: «Кэптен». От морской соли дощечка стала зеленой, но мичман приказал надраить ее, и она засияла, как золотая. Как видите, начальник поста был не чужд некоторого тщеславия.

Он очень огорчался, что у него нет сейфа. Да, сейф, к вашему сведению, полагается начальнику поста для хранения секретных документов. Но какие там сейфы в Потаенной! Всю зиму Конопицыну пришлось скрепя сердце обходиться брезентовым, с замком, портфельчиком. На ночь он укладывал его под подушку.

В канун Нового года связисты перебрались в дом, и баня была наконец-то использована по прямому своему назначению.

Гальченко рассказывал мне, что до этого связисты Потаенной мылись кое-как — сначала в палатке, потом в недостроенном доме. Сами можете вообразить, что это было за мытье. Голову моешь, а холод по голым ногам так и хлещет, так и хлещет!

Теперь двуручной пилой напилили снегу — Гальченко долго не мог привыкнуть к тому, что снег в Арктике не копают, а пилят, потом завалили белые брикеты в котел, натаскали дров. Галушка вызвался протопить печь, но проявил при этом чрезмерное рвение и чуть было не задохся — столько напустил дыму. Баня была хорошенько проветрена, отдушина закрыта, и связисты приступили к священнодействию. Мылись, надо полагать, истово, по-русски.

И вот жители Потаенной, свободные от вахты, усаживаются за новогодний праздничный стол — красные, как индейцы, распаренные, довольные…

О, я забыл рассказать вам об освещении! Оно было роскошным! Обычно связисты, как я говорил, обходились одной семилинейной керосиновой лампешкой в кубрике. Сейчас — ради праздника — ламп насчитывалось четыре! Стекла на трех из них были самодельные.

Ламповое стекло, привезенное из Архангельска, от резкой смены температур лопалось. Запасов его, увы, не было. Поэтому в Потаенной широко применялись использованные стеклянные банки из-под консервов и пустые бутылки. Их ни в коем случае не выбрасывали, а немедленно пускали в дело или приберегали.

Гальченко с удовольствием описал мне эту нехитрую «робинзонскую» технику.

На донышко бутылки или банки наливалось немного горячего машинного масла, затем ее опускали в снег. Миг — и донышко обрезано, как по ниточке!

Самодельные ламповые стекла, по оценке Гальченко, служили, в общем, добросовестно, но, к сожалению, недолго. Они, понимаете ли, были чересчур толсты и спустя какое-то время лопались.

Огорченный Конопицын пробовал приспособить для освещения кухтыли [23]. Они также относились к «дарам моря», которые были подобраны летом. Волны разрывали веревочную оплетку, кухтыли освобождались от нее и, весело подпрыгивая, носились туда и сюда, будто радуясь возможности побездельничать.

Требовалось пробить в кухтыле две дыры — сверху и снизу, чтобы превратить его в ламповое стекло. Однако это редко удавалось даже Тимохину. При опускании в снег кухтыль обычно разлетался на куски…

Но это лишь необходимое пояснение. Сделав его, возвращаемся с вами в кубрик.

Итак, помещение чисто прибрано. Пол сверкает. Четыре семилинейные лампы торжественно расставлены по углам.

Щурясь от непривычно яркого света и улыбаясь друг другу, Конопицын, Тюрин, Галушка и Гальченко сидят за столом. Старшин Тимохина и Калиновского нет. Они несут новогоднюю вахту.

На столе — фляга. Мичман Конопицын разливает спирт по чашкам, а водой сотрапезники разбавляют уже по вкусу.

Выпили сначала за победу, потом по военной традиции за Верховного Главнокомандующего…

— Жаль, начальство из Архангельска не присутствует на нашем банкете! — вздохнул Конопицын, выливая в чашки остатки спирта.

За столом изумились.

— А на биса воно нам, начальство, та ще и под Новый год? — спросил Галушка.

— А как же! Чтобы оно ходило вокруг дома, ахало и удивлялось: ну и дом! Это же надо — зимой, в условиях Арктики отгрохать такой дом! А потом, наудивлявшись, чтобы поощрило лучшего строителя ценным подарком. Кто у нас лучший строитель?

— Вы?

— Не угадал. Славный холмогорец краснофлотец Тюрин! Так выпьем же разгонную за его здоровье!

От неожиданности Тюрин поперхнулся и раскашлялся. Переждав этот шумный приступ смущения, Конопицын повернулся к Гальченко:

— А ты и не знал, Валентин, что Тюрин у нас родовитый человек? Ого! Еще и какой родовитый! На таких, как он, раньше вся Новая Земля держалась.

Этого Гальченко не знал. Тюрин, как я уже говорил, был из молчаливых.

— Расспроси хотя бы, — продолжал Конопицын, — как он невзначай наткнулся на могилу предка своего.

Но Тюрин еще больше застеснялся, стал отнекиваться, бормотать, что, может, это вовсе и не предок его был, и самому Конопицыну пришлось рассказывать.

До войны Тюрин промышлял, то есть охотился, с отцом на Новой Земле. Как-то раз ехали они на собаках, пересекая скалистое ущелье, подножие ледника, и вдруг увидели перед собой крест, врытый в землю. Поперечная перекладина отсутствовала — давно уже, видимо, сорвало ее ветром. В столб ножом врезана была надпись большими прямыми буквами: «Здесь жили, зимовали, горе горевали холмогорец Яков Ильич со товарищи. Мир праху их!» Ни даты, ни фамилий. Сами себе, стало быть, загодя устроили отпевание — когда на спасение не осталось уже ни малейшей надежды. Отец приказал Тюрину списать эту надпись на бумажку. Хотел дома разузнать у старых людей о Якове Ильиче. Может, то был дальний родич, о котором сохранялись смутные семейные предания? Война, однако, помешала выполнить это намерение.

Гальченко собрался поподробнее расспросить Тюрина о том, как выглядел деревянный крест без перекладины, но тут мичман приказал ему отнести праздничный ужин на сигнально-наблюдательный пост Калиновскому.

Ночь была по-настоящему новогодняя — лунная. Но это заставляло сигнальщика-наблюдателя удвоить бдительность. Именно в такую ясную погоду можно было ждать очередного налета немецкого бомбардировщика.

Мокрый нос ткнулся Гальченко в руку. Раздалось требовательное повизгивание. Это вожак его упряжки, заменивший Заливашку, напоминал о себе, нетерпеливо ожидая почесывания за ушами и ласкового оклика.

Гальченко рассеянно погладил пса, а тот благодарно, всем туловищем прижался к его ногам.

Впоследствии, описывая тогдашнее свое настроение, шестой связист Потаенной сказал мне, что он загляделся на луну.

Где-то в небе, в одном из секторов его, думал он, возможно, таится опасность с черно-желтым крестом на фюзеляже, неотвратимо приближающаяся! И все же в эту новогоднюю ночь небо было непередаваемо прекрасно. Медлительное мерцание словно бы чуть колеблет плотный морозный воздух и неуловимо переходит в мерцание всхолмленной ледяной поверхности моря под обрывом.

Все вокруг — мерцание! В нем как бы растворяются очертания предметов, расстояние до них делается неверным, обманчивым. Гальченко отошел от дома всего несколько метров и, оглянувшись, удивился: что это? Дом утонул в огромных сугробах, стал неотличим от них, исчез из глаз.

Гальченко вспомнил о своих товарищах, оставшихся за праздничным новогодним ужином.

И вот что пришло в голову шестому связисту Потаенной: а ведь это ему повезло, удивительно повезло в жизни, что у него такие товарищи!..

Но тут преемник Заливашки, встав на задние лапы, уперся передними в грудь Гальченко, жадно принюхиваясь к свертку с едой.

Крутая лестница внутри гидрографического знака заходила под ногами ходуном. Гальченко поднимался в полнейшем мраке, крепко прижимая к себе сверток с едой и железную банку с чаем, заботливо завернутые в ватник.

— Ты, Валентин?

— Я, товарищ старшина. Покушать вам и попить принес.

— А, чай! Горячий? Это хорошо. Ветер с моря задул.

Пока Гальченко взбирался по лестнице, погода изменилась. Небо со звездами и луной заволокло дымкой. Над замерзшим морем наперегонки понеслись маленькие вихри.

Башнеподобная фигура в тулупе до пят двинулась Гальченко навстречу.

— Клади сюда! Осторожней! Лампу не свали! Ну как там, внизу, дела у вас? Перевернули чарочку за победу? А я пока чайком погреюсь. С вахты сменюсь, дома тоже чарочку переверну за победу. Сейчас вся Россия, я думаю, пьет за это…

Гальченко раскутал ватник, положил на стол пакет и рядом с лампой поставил банку. Со стороны моря стекло «летучей мыши» загорожено было металлическим щитком. Круг света падал на раскрытый вахтенный журнал.

Ого, запуржило! Вот тебе и новогоднее лунное небо!

Кинжальными ударами ветер пронизывал кабину, сбитую из досок. Пол дрожал под ногами, пламя в лампе под колпаком колебалось и подпрыгивало.

Гидрографический знак словно бы даже кренило. Гальченко почудилось, что и вышку, и его, и Калиновского подхватило ветром и вместе со всей Потаенной потащило на запад над ледяной пустыней моря.

— Ну, с Новым годом тебя, Валентин! — сказал Калиновский, поднимая кружку с чаем.

— И вас, товарищ старшина!

«Какой же он будет, — подумал Гальченко, — этот новый, 1942 год? Что он принесет России и нам в Потаенной?..».

8. РУКИ ЗАГРЕБУЩИЕ.

Мы в штабе, признаться, сами с тревогой думали об этом в новогоднюю праздничную ночь.

Известно было, что гитлеровское военно-морское командование непрерывно наращивает силы в фиордах Северной Норвегии.

Бросьте взгляд на карту, и вы убедитесь в том, что эти фиорды, глубокие скалистые коридоры, чрезвычайно удобны для засады. Они находятся как раз на пути союзных конвоев, направлявшихся с военными грузами в Мурманск и Архангельск. Немецко-фашистские самолеты, барражировавшие над Норвежским и Баренцевым морями, доносили о приближении очередного конвоя, и тотчас же из фиордов наперехват выходили военные корабли.

Однако, судя по событиям, развернувшимся позже, в августе 1942 года, гитлеровское командование вынашивало планы ударов не только по нашим внешним, но и по внутренним морским коммуникациям, то есть по Центральной Арктике.

В связи с этим позвольте напомнить вам о гезелльшафтах. Дело прошлое, сугубо давнее, однако иной раз, я считаю, не мешает кое-что перетряхнуть в памяти. Имею в виду те немецкие акционерные общества и компании, а также отдельных капиталистов, которые во время Великой Отечественной войны нацеливались на богатства Советского Союза.

Это, как вы знаете, полностью вытекало из программы, начертанной в «Майн кампф». В качестве компенсации за африканские колонии, утерянные Германией после первой мировой войны, Гитлер посулил своим капиталистам «обширные, богатые полезными ископаемыми, малонаселенные пространства на востоке», проще говоря, предлагал колонизировать нашу страну.

Приглашение к грабежу было воспринято, само собой, с радостью. Следом за армией, словно шакалы за тигром, двинулись в Советский Союз дельцы-мародеры. Были среди них представители старинных солидных фирм, давно точивших зубы на «русское наследство», были дельцы и помельче, скоробогачи военного образца, у которых ввиду благоприятной конъюнктуры, я думаю, ладони чесались от нетерпения.

Повизгивая от жадности и отпихивая друг друга, дельцы «третьего рейха» заграбастали никопольский марганец, донецкий уголь, недавно открытую украинскую нефть, уцелевшие от взрывов заводы, фабрики, рудники, верфи, короче все ценное, что оставалось на временно оккупированной гитлеровцами территории.

Насколько могу судить, это была подлинная вакханалия предпринимательства. Она захватила, по моим сведениям, многих немецко-фашистских офицеров и солдат, что, кстати сказать, способствовало моральному разложению гитлеровской армии.

Мне рассказывали, что во временно оккупированном Харькове, например, немецкая солдатня бойко спекулировала дефицитной солью, доставляя ее контрабандой с Донбасса на военных грузовиках. Гитлеровцы стремились не только завоевывать, но одновременно и обогащаться. Вот именно подлинный ажиотаж наживы!

Частная инициатива среди «туземного населения» поощрялась, но со значительными ограничениями. Границы «деловой карьеры» «туземца» были определенны: он мог стать содержателем кафе, закусочной, владельцем шляпной мастерской или парикмахерской, наконец, хозяином комиссионного магазина. Да, мелкая хищная рыбешка, в большинстве своем бывшие нэпманы, а ныне приживалы при завоевателе — иностранном капиталисте. Понятно, такой подвизающийся на задворках владелец парикмахерской или комиссионного магазина ни в коем случае не мог стать промышленником или банкиром в «третьем рейхе». Это исключалось абсолютно. Гитлеровцы ни с кем не собирались делиться награбленными в нашей стране богатствами.

Скажем, купчине Абабкову, к величайшему его огорчению, не было бы места в этой онемеченной России. Одним махом он сбрасывался со счетов своими более могущественными конкурентами.

Худо пришлось бы и бывшим русским помещикам, которые столько лет томились и нетерпеливо перебирали ногами в эмиграции. Им нечего было бы делать в России, превращенной в колонию «третьего рейха». Наша русская земля предназначалась для раздачи гитлеровским офицерам и солдатам, отличившимся на войне.

Думаю, что даже судьба содержателей всех этих микроскопических кафе-закусочных была предрешена. Им с течением времени предстояло пополнить собой толпы рабов. Да, раса рабов — раса господ!

Спору нет, немецкие господа поторопились со своими прожектами. Но когда человеком овладевает этот сумасшедший ажиотаж приобретательства и накопительства, человек, как правило, глупеет. Сужу по опыту своего кратковременного знакомства с Абабковым.

Воображение немецких предпринимателей чрезвычайно распалял наш Крайний Север. Им, несомненно, известно было о норильском никеле, о воркутинском угле, о большеземельском олове, наконец, о кобальте, меди, платине, серебре на Таймыре.

Информация, впрочем, не всегда была правильной. Из мемуаров подводника, высаживавшегося с десантом в Потаенной, явствует, что он рассчитывал обнаружить там медь. Стало быть, не знал, не был предупрежден, что залежи ее уже выбраны.

Возможно, немцев сбили с толку образцы меди, которые и по сей день, кажется, выставлены в бергенском музее в Норвегии. Как попали они туда, не сумею вам объяснить. Но я видел их собственными глазами вскоре после войны, когда побывал в гостях в Бергене с отрядом наших военных кораблей. Два или три образца лежали там под стеклянным колпаком, а рядом на столе прикреплена была карточка с пояснительной надписью: «Русская медь Потайнит». И краткий комментарий к образцам: «В таком — чистом — состоянии медь чрезвычайно редко встречается в природе. Обнаружена на восточном берегу Карского моря в 1912 году».

Да, да, Потайнит! Значит, образцы были доставлены в Берген уже после того, как я «окрестил» губу и положил ее на карту!

Может быть, образцы подобрал в Архангельске какой-нибудь английский офицер, находившийся там с оккупационным корпусом в 1918 году? Не исключаю такой возможности: он доставил их в Англию, после чего те неизвестным путем попали в Норвегию.

В конце концов, дело могло обойтись и без образцов, выставленных под колпаком в бергенском музее. Представьте себе, что гитлеровцам рассказал о залежах меди в Потаенной не кто иной, как беспутный Атька. Понимаете ли, просто он переменил хозяина, только и всего!

А что вы думаете, вполне допускаю такой вариант! И в этом была бы даже некая внутренняя закономерность. В Петрограде ходили слухи, что Атьку расстреляли в Крыму, после того как Красная Армия вышвырнула оттуда барона Врангеля. Затем — менее уверенно — заговорили о том, что еще в 1917 году Атьке удалось убраться из Крыма вместе с командующим Черноморским флотом адмиралом Колчаком. Передавали, что Атька будто бы сопровождал адмирала в Америку, потом в Харбин и Омск и принимал участие в сибирской авантюре. Вскорости Колчака расстреляли в Иркутске. Как видите, с самого начала и до конца Атьке не везло на покровителей.

Но жизнь свою он сберег. По слухам, в середине двадцатых годов его видели в Берлине.

Чтобы восстановить дальнейший период жизни бывшего Пятницы, нам с вами придется опираться лишь на догадки. Могу предположить — и в этом опять же будет внутренняя закономерность, то есть логика событий, — что после разных мытарств он наконец очутился в Берлине. К тому времени бывший друг моего детства полностью «усовершенствовался» и был готов на все. То есть пропился, проигрался, опустился до того, что продал бы любому за кружку пива свою Родину.

Ютясь в Берлине на задворках эмиграции, не имея ни гроша в кармане, этот херувимчик с кудряшками, наверное уже изрядно повылезшими от житейских невзгод, стал, так сказать, наводчиком. А что? Амплуа для него подходящее.

Чем черт не шутит, он мог сделать карьеру в «третьем рейхе»! По моральным своим качествам вполне подходил гитлеровцам. По деловым? Да, и по деловым. Он был не глуп — понятно, в трезвом состоянии, — владел, кроме того, двумя-тремя иностранными языками. Затем все-таки был гидрографом, бывшим военным моряком! Глава абвера Канарис, как вам известно, сам был военным моряком. Именно это обстоятельство могло расположить его к Атьке. Я не раз замечал, что пустячные, казалось бы, обстоятельства оказывают иногда решающее влияние на судьбу человека.

Об Атьке я подумал сразу, едва нашел в мемуарах немецко-фашистского подводника упоминание о русском переводчике. Переводчик-наводчик!

Повторяю, фамилия Атьки в мемуарах не названа, иначе зачем бы я вытягивал перед вами всю эту длинную цепь предположений и умозаключений? Понимаете ли, не утверждаю, что это Атька, но предполагаю, и, по-моему, с весьма большой долей вероятности.

Во время пиратского рейда в Карское море гитлеровцы в качестве одной из своих задач ставили экономическую разведку. Это не подлежит сомнению. Первое доказательство: переводчик хотел расспросить о медных рудниках последнего оставшегося в живых связиста Потаенной, но на это уже не хватило времени. Второе доказательство: набег «Шеера», как я говорил, носил кодовое название «операция „Вундерланд“ — „Страна Чудес“. А гитлеровцы называли свои операции многозначительно и в то же время довольно прозрачно.

Не знаю, какого хозяина выбрал себе Атька на этот раз — Флика, Круппа или Германа Геринга? Какие гезелльшафты «третьего рейха» были заинтересованы в захвате богатств нашей Арктики, в том числе и меди в Потаенной? Но уже в марте 1942 года началась в Северной Норвегии, оккупированной гитлеровцами, подготовка к рейду «Шеера» в Центральную Арктику.

Не исключено поэтому, что Атька, напялив на себя немецкий мундир, в предвкушении денежных наград уже расхаживал в марте 1942-го где-нибудь на причалах Нарвика или Тронхейма.

«Адмирал Шеер» и его эскорт были готовы к пиратскому рейду в советскую Центральную Арктику.

Фигурально выражаясь, зловещая тень поднималась над скалами Северной Норвегии, чтобы, постепенно удлиняясь, упасть на берег Карского моря, где в соображении шести связистов Потаенной уже строились новый заполярный порт и город…

Такова синхронность событий.

9. «БУДЕТ ГОРОД ЗАЛОЖЕН!».

Обитатели Потаенной не мешкали. Построив дом, приступили без промедления к новому строительству, на этот раз в своем воображении. И тут уж главным архитектором и прорабом был не мичман Конопицын. Кто же? Правильно, Гальченко.

Но для того чтобы вам стал яснее ход его мыслей, вы должны постараться представить себе, как связисты Потаенной проводили свой досуг, ибо и у них, несмотря ни на что, был досуг, особенно после того как дом был построен.

Я, кажется, упоминал о том, что перед отъездом из Архангельска связистов забыли снабдить книгами? Зато домино было, и оно, как говорится, не «простаивало».

По рассказам Гальченко, вечерами в кубрике поднималась такая пальба, словно бы это ковбои, сойдя с экрана, яростно перестреливались через стол из кольтов сорок пятого калибра.

Гальченко очень удивлялся азарту этой, казалось бы, совершенно безобидной игры, придуманной молчаливыми монахами-доминиканцами. Лишь в Потаенной стала понятна ему снайперская точность выражения: «забивать козла», да еще «морского»! Именно забивать!

Старшина Калиновский относился к домино отрицательно.

— Шибко умственная игра, — говорил он, поджимая губы. — По степени мозгового напряжения следующая за перетягиванием каната.

Но и ему пришлось «унизиться» до «шибко умственной» игры. Выяснилось, что он напрасно привез с собой шахматы в Потаенную. Никто, кроме Гальченко, не отличал ладьи от пешки, а тот неизменно отказывался играть, отговариваясь неумением. Не мог забыть, как Калиновский сказал ему на «Сибирякове»: «Да, ты плохо играешь!» — и со скучающим выражением лица спрятал шахматы обратно в свой сундучок.

В пятнадцать-шестнадцать лет, знаете ли, подростки очень самолюбивы и обидчивы.

Патефон? Он утешал обитателей Потаенной недолго, месяца полтора или два. Первое время то и дело раздавалось в палатке (связисты жили тогда еще в палатке):

— Валентин! Сыграй-ка что-нибудь раздражающее!

Этим «раздражающим» была все та же «Шаленка» — единственная пластинка на посту. Гальченко вытаскивал патефон из-под нар. Перестрелка костяшками на несколько минут затихала. Держа костяшки в руках и склонив голову набок, игроки в молчании слушали про серую лошадку и черноглазую девчонку.

Однако прискучила и пластинка. В конце концов мичман Конопицын распорядился «провертывать» ее только по праздникам…

— Тихо у нас чересчур, — пожаловался однажды Гальченко Конопицыну.

— Тихо? Да ты что! А пурга вон воет-завывает за стеной!

— Так то за стеной. А внутри, если бы не стучали костяшками…

— Тебя бы, Валентин, в тот дом, где размещается ансамбль нашего Северного флота! — оживившись, сказал Галушка. — Я три дня в нем жил, когда в Полярное прибыл с гражданки. Вот где, братцы, веселье! Целый день на инструментах играют, на разные голоса поют, а уж пляшут — дом дрожмя дрожит! Как я там выжил со своей хрупкой нервной системой… Вроде бы меня в середину патефона затолкали!

— У нас тут не больно растанцуешься, — рассудительно заметил Тюрин. — Шаг до нар, три шага до двери — вот те и весь танец!

Итак, книг нет, патефон с одной-единственной пластинкой, да и то разрешенной к прослушиванию только по праздникам. Что же оставалось делать? Разговаривать?..

Есть у писателя Сергея Колбасьева высказывание по этому поводу. Попробую процитировать на память, в случае чего поправьте!

«Веселый рассказ в кают-компании отвлекает от повседневных забот и огорчений судовой жизни и вообще помогает существовать в обстановке не всегда веселой».

Кстати, вы никогда не задумывались над тем, почему на флоте образовался как бы собственный свой язык, живописный, лаконичный, изобилующий самыми неожиданными хлесткими сравнениями? Ну, пусть не язык, пусть особый флотский диалект! Скажете: моряки хотят подчеркнуть обособленность романтического мирка, в котором живут. Отчасти и это, вы правы. Но дело здесь не в романтике моря. Думаю, как раз наоборот!

Вот моя гипотеза. На корабле, то есть в сравнительно малом, замкнутом пространстве, люди вынуждены общаться только друг с другом, причем подолгу. Жизнь в походе, знаете ли, сравнительно однообразна. Ну, море вокруг, ну, волны! И берега долгожданного не видать по неделям, а то и по месяцам.

Нужен, стало быть, допинг. И тогда для душевного взбадривания пускают в ход крепко просоленную морскую штуку или неожиданное красочное сравнение.

Так я понимаю происхождение и развитие нашего особого военно-морского диалекта. Впрочем, не настаиваю на этом объяснении. Сказал: гипотеза! Найдете объяснение получше — не обижусь…

В Потаенной происходило примерно то же, что происходит на корабле, который находится в длительном плавании.

О войне, о трудностях и опасностях войны, как я догадываюсь, говорилось мало, вскользь. Психологически это вам понятно, не так ли? Война для Гальченко и его товарищей была работой, а отдыхая, не говорят о работе, наоборот, стараются переключить мысли на что-нибудь другое.

Зато шутка была в большой цене.

Но вот что важно подчеркнуть: в первые месяцы Гальченко не являлся их объектом.

По свидетельству его, это было особенностью поста в Потаенной. Здесь начисто обошлись без флотских, освященных временем подначек и розыгрышей новичка.

Никто не сказал ему: «Принеси ведро компрессии!» [24] Между тем сколько первогодков начинали суетиться на месте, озираясь с растерянным видом, ища, где же эта диковинная, никогда не виданная ими жидкость — компрессия? А шутники, ослабев от смеха, валились на свои койки как подстреленные.

Тимохин ни разу не сказал:

«Не в службу, а в дружбу разгони помехи [25], молодой! А метелочка вон в углу!».

А когда на первых порах Гальченко оговаривался и вместо «шлюпка подошла» докладывал: «Шлюпка подъехала», от чего, как известно, моряка передергивает, будто музыканта, услышавшего фальшивую ноту, мичман Конопицын не бросал снисходительно: «Ну что делать! Коли подъехала, так распряги ее и дай ей овса!».

В армии, насколько я знаю, существует только один, ставший классическим розыгрыш. Первогодка спрашивают с серьезными лицами, сколько весит мулек? [26] О! Наши флотские куда изобретательнее в этом отношении!

Множество отличных, безотказных, многократно проверенных розыгрышей, которыми буквально бомбардируют новичка на флоте, остались в Потаенной неиспользованными. Почему? Гальченко так и не смог мне объяснить. Война ли поломала некоторые флотские традиции, просто ли товарищи щадили его самолюбие, отдавая себе отчет в том, как трудно дается служба такому юнцу.

Между собой-то они не церемонились, напропалую острили друг над другом. Но Гальченко удостоился этого лишь после того, как совершил свой пресловутый «марафон» по тундре. Первая товарищеская шутка в его адрес — это были как бы пожалованные наконец золотые рыцарские шпоры. Значит, он уже не новичок, воюет на равных с остальными связистами и нежничать с ним не приходится.

Однако с некоторого времени на посту начали наблюдаться опасные признаки.

Люди сделались более раздражительными, неуступчивыми, нервными. Иногда у Гальченко возникало ощущение, что в кубрике того и гляди вспыхнет ссора, причем нелепая, глупая, по самому пустячному поводу.

Как-то прорвало — из-за чего, Гальченко забыл — самого уравновешенного из связистов Галушку.

— Ну и характер у тебя, старшина, не дай бог! — сказал он с раздражением Тимохину. — Не хотел бы я жить с тобой в одной коммунальной квартире!

— А на посту живешь? — буркнул Тимохин.

Галушка красноречиво пожал плечами:

— Так то ж пост! Приходится жить. Что поделаешь: война!

Есть поговорка: «В тесноте, да не в обиде». Глупая это поговорка, вот что я вам скажу! От тесноты чаще всего как раз и заводятся разные обиды. Вообразите: день за днем видишь одни и те же лица, слышишь одни и те же голоса. И главное, внешних впечатлений было, в общем-то, мало. Война громыхала где-то очень далеко — на западе, за горизонтом.

И бесконечно тянулась и тянулась полярная ночь.

Психика человеческая ослабевает на исходе ночи — это подтверждают врачи. Как я понимаю, внезапно происходит резкий упадок жизненных сил. Не задумывались над этим? Но именно перед рассветом умирает так много тяжелобольных. И, по данным статистики, большинство самоубийств совершается перед рассветом.

Последние недели полярной ночи, несомненно, самые тягостные. Восхода солнца ждешь, как узник ждет освобождения из своей тесной темной камеры… Согласен с вами, сказывается, конечно, и нехватка витаминов в организме. А может, это просто взрыв усталости, которая накапливалась постепенно за зиму?

Только военная дисциплина, поддерживаемая на посту твердой рукой мичмана Конопицына, не давала нервам окончательно отказать, «забарахлить».

И вдруг Гальченко удалось в этом отношении оказать помощь мичману Конопицыну. Из скромного слушателя и неотвязного вопрошателя, в каковом качестве он пребывал довольно долго, земляк знаменитого киноартиста превратился вдруг в рассказчика, да еще какого, в некое подобие заполярной Шехеразады!

Как ни странно, связано это было с отсутствием в Потаенной киноустановки.

Были у нас на флотилии посты, где имелась такая установка. Например, пост Колгуев. Не уверен, что она сохранилась после войны, но до войны была там наверняка. Связистам Потаенной рассказал о ней Галушка, который весной сорок первого года служил на Колгуеве.

Фильмов, правда, было всего пять, и немые, начала тридцатых годов. Их на посту знали наизусть и все-таки не уставали смотреть.

В кубрике, так рассказывал Галушка, закреплялась на стене простыня, разутюженная с особым старанием, чтобы не морщила. Движок крутили по очереди. Картину смотрело человек пять-шесть, свободных от вахты. Лента часто рвалась, но это никого не смущало и не раздражало. В интервалах зрители вслух пересказывали друг другу содержание пропущенных кусков, как бы суфлируя киномеханику.

Да, это была жизнь!

И вот, представьте, Гальченко неожиданно заменил товарищам отсутствующую на посту киноустановку!

Началось это так.

— Вот ты, Валентин, — сказал Галушка, зевая, — говоришь, что есть у тебя земляк-киноартист.

— Ну есть. А ты что — не веришь?

— Почему не верю? Я верю. Надо бы тебе с ним переговорить перед войной. Может, и тебя в киноартисты устроил бы, а?

— Нет, — с сожалением сказал Гальченко. — Я только раз его видел. В соборе.

— Почему в соборе? — с удивлением спросил Галушка.

— Меня бабка туда привела. Она была у нас богомольная. А мне, наверное, и пяти лет не исполнилось, я еще ничего тогда не понимал. Вижу — стоит бородатый дяденька в каком-то капоте блестящем и очень громко поет. «Это,

— говорит бабка на ухо, — и есть наш знаменитый дьякон соборный!».

— Так он дьяконом был? — заинтересовался Калиновский.

— Ну да. Потом приехали кинорежиссеры, посмотрели на него и увезли с собой. Здорово он в «Чапаева» казака старого представил. Помнишь? Белый полковник играет на рояле, а земляк мой пол рядом натирает и плачет: только что его брата засекли до смерти по приказанию этого полковника.

В кубрике оживились. Начали перебирать отдельные эпизоды «Чапаева». И тут-то выяснилось, что память на фильмы у Гальченко получше, чем у других. По-теперешнему сказали бы: кибернетическая память!

Внезапно он заметил, что за столом в кубрике воцарилось молчание. Все слушали его с напряженным, прямо-таки неослабным вниманием. Он смутился и замолчал.

— Богатая у тебя память! — после паузы сказал Конопицын.

Теперь, ободренный успехом, Гальченко едва ли не каждый вечер щеголял перед товарищами своей памятью. Так, при его помощи, они «просмотрели» по второму разу «Чапаева», «Ленина в Октябре», «Ленина в восемнадцатом году», «Семеро смелых», «Комсомольск», «Цирк», «Волгу-Волгу», «Нового Гулливера» и еще много других довоенных фильмов.

— Небось добавляешь от себя, — недоверчиво сказал Тимохин.

Гальченко обиделся:

— Нет, я все правильно говорю, товарищ старшина.

И за него тотчас же вступились:

— Не сбивай ты его! Не мешай ему рассказывать! Давай, Валентин, давай! Дальше вспоминай…

Но кое о чем связисты Потаенной не хотели вспоминать. Наоборот, хотели бы на время забыть, и покрепче забыть!

Вам это может показаться странным, но не поощрялись воспоминания о больших городах. Почему? Я тоже не сразу понял: почему? Наконец, дошло. Видите ли, слишком резким и удручающим был контраст с обступившим пост безлюдьем. На западе — гладь замерзшего Карского моря, на востоке — гладь оцепеневшей под снегом тундры. И мрак, мрак, снежные заряды, пурга!

Лишь однажды было нарушено табу, да и как было не нарушить его? Московское радио оповестило о том, что немецко-фашистские войска отброшены наконец от Москвы!

Нужно вам пояснить, что связисты поста слушали последние известия из Москвы в определенный час и уж старались по возможности не упустить ни единого слова. Оно и понятно: как бы на несколько минут распахивалось перед ними окошечко из их маленького тесного мирка в окружающий огромный мир.

В тот вечер Гальченко был занят установкой перилец в снегу на пути от дома к вышке и немного запоздал к передаче.

Когда он вошел в баню — весь декабрь, если помните, связисты жили еще в бане, — его удивило всеобщее ликование, радостные восклицания и улыбки товарищей.

— Твой батько в какой армии служит? — неожиданно спросил Галушка. — Кто командующий у него?

Гальченко еще больше удивился:

— Был генерал Говоров.

— Правильно! — сказал Конопицын. — И сейчас он. Войска генерала Говорова названы в сообщении Совинформбюро в перечне других войск — мы только что слышали. Так что поздравляю, Валентин! Попятили наши наконец фашистов от Москвы!

— И продолжают их гнать на запад, сволочей, по морозцу! — подхватил Галушка.

В этот удивительный вечер, как вспоминает Гальченко, товарищи обращались с ним так, словно бы это не отец его, а он сам служил в армии генерала Говорова и гнал фашистов на запад по морозцу!..

В ознаменование победы под Москвой мичман Конопицын, который вообще-то был скуповат, даже разрешил добавку к ужину — компот.

— Кончится война, — сказал Галушка, быстро доев свою порцию, — приеду на недельку в Москву, там у меня сестра замужняя живет, и уж накатаюсь я, братцы, на троллейбусе! Очень мне нравятся троллейбусы! А по вечерам ездить буду только через Красную площадь. У меня все уже заранее распланировано.

— Троллейбусы через Красную площадь не ходят, — поправил его Калиновский.

— Ну через площадь Свердлова или Охотный ряд, все равно! Чтобы полюбоваться на Москву, какая она у нас красавица, вся в огнях!

— Это еще когда она будет в огнях! — вздохнул Конопицын. — Пока затемнена наша красавица, как и вся Россия вокруг нее…

И снова связисты Потаенной надолго перестали вспоминать об оставленных на время войны многолюдных, шумных, освещенных яркими электрическими огнями городах…

По словам Гальченко, мрак поначалу давил на него почти непереносимо. Был, правда, мрак не кромешный, все же кромешным его нельзя было назвать, я уже говорил вам об этом.

Но как-то тревожно делалось на душе, когда шестой связист Потаенной думал: вот вечером после вахты он ляжет спать, проснется, вроде бы и ночь пройдет, а утро так и не наступит. Может, оно вообще никогда не наступит?..

Впрочем, звезды — те всегда были на своих местах, конечно, если пурга, туман и снежные заряды обходили Потаенную стороной. И луна тоже светила в полную силу. А уж о северном сиянии и говорить нечего. Оно появлялось регулярно, не пренебрегая своими обязанностями, и мало-помалу охватывало полнеба тускловатым, холодным, колеблющимся пламенем.

Но все равно, со звездами или без звезд, снаружи постоянно была ночь.

Зато внутри дома разливался уютный свет, хоть и всего лишь от семилинейной керосиновой лампешки.

Возвращаясь из патрульной поездки на собаках, Гальченко с удовольствием думал о том, что, стряхнув в сенях снег с одежды и обуви, войдет в кубрик, где его ждет награда: свет и тепло! Для человека очень важно знать, что где-то есть дом, где его ждет свет и тепло.

Окна, правда, были слепые, плотно заколоченные досками, чтобы даже самый слабенький проблеск не проскальзывал изнутри. Дом на берегу Потаенной оставался невидимкой, почти ничем не отличаясь от соседних огромных сугробов. И тем не менее это было жилье, уютное и надежное, — дом!

Беспокойного шестого связиста Потаенной одолевали по этому поводу разные мысли.

До войны он вычитал в какой-то книге понравившееся ему выражение; «Дом, где ты родился, — это центр твоей родины».

Родился он на Украине, в небольшом районном городке Ромны. А дом его стоял на самом высоком месте, в конце улицы Ленина, откуда видно было, как внизу, делая плавные повороты, медлительно течет Сула.

Судя по описаниям Гальченко, Ромны — это чистенький городок, весь в цветах и очень зеленый. Само наименование его, кажется, происходит от цветов — таково, по крайней мере, мнение местных краеведов. Двести или триста лет назад склоны горы были, по преданиям, покрыты сплошным ковром этих цветов. А называли их — ромэн. (Быть может, украинизированное — ромашка?) Гальченко говорил мне, что роменцы гордятся не только своим земляком, киноартистом Шкуратом. Гордятся еще и тем, что Чехов около суток провел проездом в Ромнах, о чем упоминается в одном из его писем. Но главный предмет их гордости составляет украинская нефть. В начале тридцатых годов она была впервые открыта вблизи Ромен в недрах горы Золотухи…

За свои пятнадцать лет Гальченко еще не успел побывать нигде, кроме Ромен и Архангельска. Однако, эвакуируясь с матерью, он проехал почти всю Россию с юга на север.

Не очень-то много увидишь из вагона или на промежуточных станциях, когда пассажиры сломя голову бегут в буфет и к кранам с кипятком. Но все-таки у Гальченко осталось впечатление громадности Советской страны. А ведь это была лишь европейская ее часть. Он не видел ни Кавказа, ни Сибири, ни Средней Азии, ни Дальнего Востока.

На глазах у подростка, который всю дорогу не отходил от окна вагона, страна превращалась в военный лагерь. Тревожно завывали паровозные гудки. Навстречу двигались составы с войсками и техникой. Раненых торопливо выносили на носилках из вагонов. А когда, сменив лиственные и смешанные, потянулись вдоль рельсов нескончаемые хвойные леса, к поезду, в котором ехал Гальченко, прицепили — в голове и в хвосте — две платформы. На них стояли зенитки, чтобы прикрывать поезд от вражеских самолетов.

Через всю громадную Россию гнал вихрь войны Валентина Гальченко — маленькую песчинку. И вот — пригнал! Куда? В тундру, на берег оледеневшего, пронизывающего холодом Карского моря.

Что ж! Судьба Гальченко сложилась так, что он должен сражаться с фашистами не в своих Ромнах, а именно здесь, на берегу Карского моря.

Центром Родины в данный момент является для него место, где он защищает ее, то есть этот клочок суши на пустынном, обдуваемом со всех сторон Ямальском полуострове. И тут же находится сейчас и его дом…

Боюсь, что при всем старании я не сумел передать вам всей непосредственности, быть может, даже некоторой милой наивности этих рассуждений. Не забывайте, прошу вас, о возрасте. Сам Гальченко впоследствии не раз говорил мне, что, вспоминая о тогдашних своих раздумьях, он с удивлением смотрит на себя как бы в перевернутый бинокль…

Однако пустынная тундра не удовлетворяла его. Очень хотелось, чтобы она была более красивой, более нарядной.

Стоя под звездным небом, плотно упакованный в тяжеленный, до пят, тулуп, в валенки и в меховую шапку, завязанную под подбородком, шестой связной Потаенной был неподвижен, будто скала или столб, припорошенный снегом. А нетерпеливая мысль его уносилась вперед. И Потаенная начинала как бы двигаться вокруг Гальченко, двигаться во времени, изменяясь все быстрее и быстрее.

Да, вероятно, это происходило именно так, то есть постепенно вызревало в воображении. Однако идея Порта назначения, если позволено столь торжественно выразиться, была непосредственно связана с отстроенным к Новому году домом. Об этом я говорил вам вначале.

Как-то вечером связисты сидели в кубрике, теснясь подле своей семилинейной лампы. Хлопнула дверь. Кто-то очень долго топтался в сенях, старательно сбивая снег с валенок. Внезапно будто ледяным бичом ударило по ногам!

— Эй! Дверь за собой закрывай! — прикрикнул Конопицын на Галушку.

Это был Галушка.

Он вошел, отдуваясь и энергично растирая лицо ругой.

— Ну, как там? — вяло спросил Гальченко.

Галушка не изменил себе, хотя губы его одеревенели на холоде и едва шевелились.

— Как всегда, — невнятно сказал он. — Теплый бриз. Цветочки благоухают перед домом. Душновато, правда, но…

Шутка не удалась ему на этот раз. Снаружи было тридцать градусов ниже нуля, вдобавок пуржило, судя по отчаянным взвизгам и всхлипам там, за бревенчатой стеной.

Некоторое время все сидели в молчании, занимаясь каждый своим делом.

Диковинная мысль вдруг мелькнула, будто быстрая птица, шумя крыльями, пронеслась перед глазами, и Гальченко засмеялся.

Товарищи с удивлением посмотрели на него.

— Ты что?

— Да вот вообразил, что Галушка раз в жизни по ошибке правду сказал. Нет, не цветочки, конечно, и не бриз. Откуда у нас бриз? Подумал: распахну сейчас настежь дверь, а за ней — город, ярко освещенный, огни в домах и фонари над площадями и улицами! А мы с вами — на окраине, на высоком берегу, весь город отсюда как на ладони!

— И затемнения нет? — недоверчиво спросил Калиновский.

— И затемнения нет. Большущий, понимаете ли, город, воздвигнутый уже после войны, после нашей победы над Гитлером!

— После победы?

— Да. И разросся очень быстро, глазом не успели моргнуть. Частично вытянулся вдоль губы, а частично за отсутствием места в тундру ушел.

— Какой губы? Нашей?

— Ага!

— А зачем город здесь?

— Ну как же! Он при порте. Решено после войны построить порт в Потаенной. Тоже, конечно, огромный. Океанский. Важнейший перевалочный пункт Северного морского пути. Побольше, наверное, Игарки и Тикси.

Его выслушали серьезно, однако без особого энтузиазма.

— Придумывать ты у нас горазд, — сказал мичман Конопицын и, встав из-за стола, направился в свою выгородку.

Так буднично началось это, абсолютно буднично!

Впрочем, Гальченко и сам вначале не придал значения своей выдумке. Поболтал о каких-то пустяках с Галушкой и Калиновским и тоже мирно отошел ко сну.

Однако мысль о городе появилась и на следующий вечер, причем с еще большей отчетливостью и силой.

Гальченко стоял на ступеньках дома, прижимая к груди связку мороженой рыбы. Собаки с лаем прыгали и бегали у его ног. Он поспешил раздать положенные им порции.

По-прежнему мело. Внезапно ветер дунул в лицо, сыпануло снежной пылью в глаза. Он зажмурился.

И опять давешняя иллюзия возникла: вот сейчас откроет глаза и увидит огни вдали, мириады огней, новый, заполярный город и порт, раскинувшиеся по берегам Потаенной во всей своей силе и красе!

Некоторое время Гальченко стоял неподвижно, не раскрывая глаз, стараясь продлить эту странную, захватывающую игру.

Так, зажмурившись, он и вернулся в дом.

— Ты что? — обеспокоенно спросил Тюрин. — В глаз попало?

— Нет, ничего. Это я так. Хочу удержать перед глазами одно видение…

И он рассказал о городе и порте в губе Потаенной.

Тюрин, как вы уже знаете, был человек обстоятельный, не по возрасту солидный и на редкость немногословный. Гальченко ожидал, что, услышав о городе, он пренебрежительно шевельнет плечами и отвернется. Но Тюрин не сделал этого. Некоторое время он молчал, размышляя, потом неожиданно улыбнулся — улыбка была у него детская, простодушная, открывавшая верхние десны.

— А что! Интересно, Валентин! Вроде как в сказке волшебной! Зажмурясь, перешагни порог, открой глаза — и вот он перед тобой, город, празднично иллюминован и освещен!

За ужином потолковали еще на эту тему при недоверчиво-выжидательном молчании остальных сотрапезников.

Конечно, безудержный полет фантазии — это свойство возраста, а Гальченко был самым младшим в команде. Но ведь и Конопицын, и Тюрин, и Калиновский, и Галушка были людьми молодыми, не старше двадцати восьми лет. Только Тимохину было тридцать.

Кроме того, как вы понимаете, азарт выдумки — дело заразительное. И он начал мало-помалу захватывать остальных обитателей Потаенной.

— А что ты думаешь, неплохой бы порт мог получиться, — сказал на следующий вечер Галушка. — Тут как раз материк клином в море вдается. Удобно! И залив для стоянки кораблей имеется. Место вполне подходящее для порта, с какой стороны ни взять!

— Чего мудреного-то? — подал голос Конопицын. — Главное, первый дом воздвигнуть! Где один дом есть, там уже второй и третий пристроят к нему. Глядишь, через год — поселок, а еще через пяток лет — и город!

Не забывайте, что связисты Потаенной были советские люди, иначе говоря, по сути своей созидатели и преобразователи. Мироощущение их формировалось в тридцатые годы, когда все окрашивала романтика этого созидания и преобразования. Через безводные степи прокладывали каналы. Спрямляли русла рек. Напористо продвигались все дальше и дальше на Север, обживая не только тайгу, но и тундру. Да что там перечислять! Тридцатые годы — этим все сказано!

И, заметьте, связисты Потаенной, как все советские люди, привыкли к тому, что задуманное ими неизменно сбывается.

— А пройдут ли океанские корабли узкость между косой и тундровым берегом? — сказал Тюрин, покачивая головой. — Подумали вы об этом? То-то и оно! Пролив, выходит, надо расширять!

— А что! И расширим! — быстро сказал Гальченко. — И дно на подходах углубим, если надо. Как с Финском заливе между Ленинградом и Кронштадтом!

Поощрительно хлопнув его по плечу, Галушка закричал:

— Правильно! Углубим! Крути картину дальше, Валентин!

Но теперь ее «крутили» уже сообща…

Спешу оговориться: за исключением Тимохина.

Он, по словам Гальченко, демонстративно не принимал участия в разговорах о новом городе. То, о чем толкуют за столом, видно по всему, не интересовало его. Лишь изредка он вскидывал на Гальченко глаза и опускал их, пряча усмешку. Понимаете? Чем бы, мол, дитя ни тешилось… Хорошо еще, что проделывал все это молча, не встревая в разговор со своими придирками.

То ли Галушка, то ли Калиновский однажды затеяли за столом спор о полезных ископаемых вблизи будущего города в Потаенной.

Заметьте, связисты ничего не знали об этой меди, залежи которой когда-то разрабатывал Абабков.

Но никто не сомневался в том, что в окрестностях будущего города в Потаенной полагается быть полезным ископаемым.

— Я так думаю, золото, — предположил Галушка. — Почему бы и не быть здесь золоту, а?

— Вот именно! Почему бы и не быть? — подхватил Калиновский. — Тогда, по мне, уж лучше никель! Для целей обороны никель важнее.

Что касается Гальченко, то он стоял за нефть, и это было, по-видимому, наиболее реально, как я теперь понимаю.

У него эта мысль возникла, как вы догадываетесь, потому, что неподалеку от его родного города перед войной открыта была украинская нефть. Но Галушка немедленно же ввязался с ними в спор — он вообще был ужасный спорщик.

— Почему ты говоришь — нефть? Заладил: нефть, нефть! Нет, я считаю — уголь! За Полярным кругом, где ни копни, повсюду уголь! На Диксоне он есть? Есть. В Воркуте есть? Есть. Наконец, возьмите, товарищи, Шпицберген!

— На Новой Земле, сказывают, тоже имеется, — вставил Конопицын, задумчиво посасывая трубочку.

— Вот и товарищ мичман подтверждает!

— А зачем нам уголь или нефть? — сказал примирительно Калиновский. — Проще — ветер! Электростанция в Потаенной будет работать на ветре. В наших местах его хоть отбавляй. И дует он с разных румбов чуть ли не круглый год безо всякой пользы для социализма. Ученые-энергетики, я читал, разработали перед войной такие особые ветродвигатели, которые…

— Эк тебя занесло! — с прорвавшимся раздражением сказал вдруг Тимохин. Он встал из-за стола, потянулся и деланно зевнул. — Ветродвигатели какие-то, золото, нефть… А на вид вроде бы взрослые люди! Чего вы делаете-то? Друг другу сказочки рассказываете на сон грядущий?

Гальченко, Конопицын и Калиновский недоумевающе, снизу вверх смотрели на него. А Галушка рассердился. Гальченко еще никогда не видел, чтобы его добродушный толстощекий земляк так сердился.

— Нет, врешь! — крикнул он и хлопнул ладонью по столу. — Не сказочки! Доживем до победы, сам увидишь, сказочки ли это на сон грядущий!

Ну, разумеется, спорщики не проявили в своих прениях особой оригинальности — ученых-провидцев в Потаенной не было. Но, как я предполагаю, все, что каждый из них читал, видел, испытал за свою жизнь, пошло в дело, будто охапки сухих дров для растопки печи.

Очень важно при этом подчеркнуть, что люди эти были не только свидетелями, но и участниками удивительных перемен, происходивших до войны в нашей стране. Вовлекаясь в спор о будущем Потаенной, каждый, естественно, вносил сюда нечто свое, личное, связанное с собственной биографией.

Да, ваше определение подходит. Именно пай, индивидуальный вклад!

Ведь перед тем как хозяев Потаенной обрядили в одинаковые матросские тельняшки и бушлаты, они, несмотря на молодость, успели уже поколесить по белу свету.

До войны мичман Конопицын служил на траулерах на Дальнем Востоке, Тюрин не раз бывал на Новой Земле, Галушка работал крепильщиком в забое, Калиновский, плавая на танкере, повидал Атлантику. Один Гальченко еще не обзавелся биографией, только готовился ею обзавестись.

Научно-фантастический роман? По-вашему, зимой сорок первого — сорок второго годов в Потаенной сочиняли коллективный научно-фантастический роман? О, нет! Это отнюдь не было сочинением от нечего делать коллективного научно-фантастического романа! Сочинение будущей своей жизни, причем на совершенно реальной основе, так будет вернее!

Инстинкт самосохранения? С этим я, пожалуй, готов согласиться. В Арктике самый страшный враг человека — тоска, упадок душевной сопротивляемости. Тоска эта набрасывается иногда внезапно, как приступ малярии. Но чаще завладевает мало-помалу, исподволь и неотвратимо подтачивает силы организма, подобно цинге. Спор о будущем Потаенной в этих условиях оказался целебным…

Стоило, вероятно, подумать и об озеленении будущего города.

Вдумайтесь в это! Находясь в центре белого безмолвия, — так, кажется, сказано у Джека Лондона? — люди изголодались по успокоительному зеленому цвету, по траве, деревьям, кустарнику. ЮБК — Южный берег Карского моря — это, конечно, была шутка, не более. Из Потаенной даже Полярное на берегу Кольского залива, стиснутое безлесными гранитными сопками, представлялось благодатным югом. Недаром за дощатыми заборчиками в старом Полярном кудрявится летом картофельная ботва, почти чудо по тем местам. В этом отношении Полярное соотносилось с Потаенной, как, скажем, Гагры или Сухуми с Москвой.

Галушка, который, по мнению Гальченко, любил не то чтобы прилгнуть, а малость преувеличить — для «красоты слога», как он выражался, — утверждал с горячностью, что в Заполярье из-за краткости северного лета удается увидеть, как растет трава.

Тимохина при этом заявлении даже повело немного в сторону.

— Ну что ты косоротишься, старшина? — вскинулся Галушка. — Не видал — и молчи! А я собственными своими глазами видал. И никакое не колдовство, что ты там бубнишь про колдовство? Терпение только надо иметь! Сядь и смотри на какую-нибудь травинку, но только очень долго смотри — и увидишь! А как же иначе? Северное лето, оно как одуванчик: дунь на него — и нет его! Стало быть, времени у травы в обрез, хочешь не хочешь, приходится поторапливаться расти!

— Можно ее заставить быстрее расти, — сказал Калиновский.

— А как?

— Теплицы.

— В Потаенной — теплицы?

— А что такого? На базе подземной газификации. Ты же из Лисичанска. Там до войны, я читал, проводились опыты. В нашей тундре есть уголь, по-твоему?

— Должен быть. Почему бы ему не быть?

— Ну вот тебе и подогрев в теплицах!

— Подогрев, подогрев… — задумчиво сказал Конопицын. — На Дальнем Востоке я всякого дива по навидался. Горячие ключи на Чукотке из-под земли бьют! Хочешь — купайся, как в ванне; хочешь — водяное отопление в дом проводи! А на Курилах есть, рассказывают, остров, называется Кунашир. Я сам не видал, но торгаши [27] наши заходили, видали. Между прибрежными камнями бьют роднички, и температура воды, можете ли вы понять, достигает ста градусов! Положил в песок яйцо, отвернулся минуты на две-три — готово, сварилось всмятку!

— Как в пустыне Сахара! — восхитился Гальченко.

— Да. А чайник поставь на песок — вода вскипит через десять минут, быстрее, чем на нашем примусе.

Как видите, связистов Потаенной по контрасту тянуло к теплу, к зеленой растительности. Они воображали некий благодатный оазис в тундре, который появится там, однако, не по милости природы, а будет создан людьми.

Можно сказать и так: выбирали себе пейзаж по вкусу! Человеку свойственно украшать свое жилье, верно? Вот они и украшали его — в воображении…

Слушая Гальченко, вспоминавшего об этих спорах, я думал, что это, по существу, следовало бы назвать вторым открытием Потаенной.

Один и тот же пейзаж можно увидеть по-разному, с различных точек зрения. Все зависит от ситуации, не так ли? Ну и от самих людей, конечно, от их душевного настроя.

Что увидел Абабков или доверенный человек Абабкова в Потаенной? От алчности, я думаю, у него желтые круги перед глазами завертелись! Находка-то какая, господи! Медь! И в редчайшем состоянии! Вдобавок секретная, никому еще в России не известная, кроме него, Абабкова! Где уж тут пейзажами любоваться? Он, поди, сразу начал свои будущие барыши на пальцах подсчитывать…

А что я увидел в Потаенной? Подошел к ней как гидрограф — и только. Добросовестно описал ориентиры на берегу, проверил глубины на подходах — во время прилива и отлива, наконец, поставил на самом высоком месте гидрографический знак. Но будущее Потаенной, естественно, не интересовало меня в тот момент и не могло интересовать.

Я уже упоминал, что в первые дни своего пребывания в Потаенной Гальченко очень удивлялся такому явлению, как рефракция.

Мечта в известной степени, я полагаю, сродни рефракции. Иногда, словно бы по волшебству, она приближает отдаленные предметы, как бы поднимает их над Горизонтом, позволяет нам хотя бы на мгновение заглянуть за горизонт.

Что-то в этом роде происходило и со связистами в ту зиму.

Не нужно, однако, представлять себе застольные споры о будущем Потаенной как заседания заполярного филиала Академии наук. Боюсь, что Гальченко все-таки не сумел передать мне, а я, в свою очередь, вам всю непосредственность этих споров, вынужденно кратких из-за ограниченности досуга, с постоянно меняющимся составом собеседников из-за необходимости чередоваться у рации или на сигнально-наблюдательной вышке.

И все вдобавок было щедро сдобрено шуткой, без которой нельзя представить себе ни одного задушевного разговора в кубрике.

Мичмана Конопицына, когда он бывал в хорошем настроении и, понятно, во внеслужебное время, разрешалось величать: «наш председатель горсовета». Кому же, по разумению связистов, было и занять после войны сей высокий пост! Конечно же, Конопицыну, который построил в Потаенной первый дом и положил этим основание нового города.

Будущий председатель горсовета лишь усмехался и сладко жмурился, как кот, который греется на солнце. Такое обращение, видимо, чем-то было ему приятно.

А названия площадей и улиц? Выяснилось, что это было увлекательнейшим занятием — придумывать названия для улиц и площадей в новом городе!

Чемпионом по придумыванию считался на посту Калиновский.

Он чуточку, правда, рисовался при этом, по мнению Гальченко: картинно откидывал голову, закрывал глаза и, предостерегающе подняв руку, требовал от окружающих тишины. Некоторое время он пребывал в оцепенении, как бы в некоем трансе, потом выпрямлялся и провозглашал вдохновенно:

— Улица Веселая! Улица Счастливых Старожилов!.. Площадь Дружеского Рукопожатия!

В одну из трудных минут, когда название не вытанцовывалось, Калиновский решил прибегнуть даже к помощи международного морского кода.

— Давайте приморскую набережную так именуем: «Семьдесят три эс», — сказал он, правда, без особой уверенности в голосе. — В переводе: набережная Наилучших Пожеланий.

— Что ты! Некрасиво! — запротестовали в кубрике. — Чего еще придумал: две цифры и буква!

— Зато любому иностранному моряку понятно! Будут же после войны заходить к нам в порт лесовозы и торгаши из других стран!

Стадиону в тундре присвоили имя краснофлотца Гальченко, чем он был очень польщен, — в память его осеннего «марафона».

А название города пока еще не придумывалось. Были разные варианты, но они не всех устраивали на посту. А в подобном вопросе требовалось, понятно, полное единодушие строителей.

Условно, между собой, они называли город — Порт назначения.

Эти два слова — «Порт назначения» — Гальченко вывел старательным, круглым, немного еще не установившимся почерком в правом верхнем углу карты, которую, расщедрившись, презентовал ему из своих запасов мичман Конопицын.

Есть, видите ли, у нас так называемые морские карты. На них обозначены только береговая линия и глубины у берега, а пространство суши не заполнено ничем. В данном случае имеются в виду лишь интересы навигатора.

На посту у Конопицына, естественно, были морские карты Потаенной — несколько экземпляров.

Вот один из них и получил в полное свое распоряжение Гальченко. Вся суша на карте была белым-бела! Полное раздолье для фантазера! Придумывай и черти что только душеньке твоей угодно!

Теперь Гальченко просиживал над картой Порта назначения все свое свободное время. Трудолюбиво закреплял на бумаге то, о чем мечтали, о чем спорили он и его товарищи на протяжении этой нескончаемо длинной зимы. А другие связисты, свободные от вахты, с любопытством перегибались через его плечо и придирчиво спрашивали:

— А улицу Счастливых Старожилов ты не забыл? Где она у тебя? Ага! Ну то-то!

10. ТУЧИ НАД ГОРОДОМ.

Между тем над новым заполярным городом, положенным на карту всего только в карандашном беглом наброске, нависла опасность.

Связистам Потаенной на короткий срок пришлось даже прервать строительство Порта назначения. Заметьте, как-то не поворачивается язык взять слово «строительство» интонационно в снисходительные или иронические кавычки!

А произошло это уже под утро нового полярного дня — то есть в конце апреля или в начале мая, к сожалению, точной даты не припомню. Морозы держались по-прежнему, море было покрыто льдом, реки и озера еще не вскрылись — обычно они вскрываются здесь в июне, — и снег продолжал лежать над тундрой толстым и прочным покровом. Зато искрился он весело, по-весеннему — не под луной или звездами, как раньше, а под лучами солнца.

— и так ослепительно ярко, что трудно было на него смотреть.

Пламя в тундре вспыхнуло во время вахты Тюрина. Он по обыкновению вел в бинокль круговой обзор моря, суши и неба. Вдруг на юго-востоке, то есть в глубине полуострова, взметнулся высокий факел. Секунду или две он стоял торчком, чрезвычайно отчетливо выделяясь на фоне голубоватого неба. Потом, вероятно под напором ветра, стал клониться набок и заволакивать черной клубящейся тучей.

Тупой звук взрыва донесся до Потаенной через короткий промежуток времени. Значит, что-то взорвалось недалеко от поста.

Тюрин успел взять пеленг и определить расстояние до места взрыва. Доклад его, сделанный по телефону Конопицыну, был предельно краток и лишен эмоций, как и положено: «Огненный взрывной столб — по такому-то пеленгу, дистанция такая-то!».

Неосведомленному человеку это может показаться неправдоподобным — столь удивительная бесстрастность доклада. Но, уверяю вас, если бы состоялось давно обещанное светопреставление, то сигнальщик-наблюдатель, первым заметивший его со своей сигнально-наблюдательной вышки, обязан был бы ограничиться всего лишь сдержанным сообщением: «Небо в таком-то секторе начало крениться. К горизонту покатилась куча звезд — пеленг такой-то». А светопреставление это или не светопреставление, пусть начальство разберется и примет соответствующие меры — согласно обстановке!

Вот вы улыбаетесь, а ведь в том-то, собственно, и суть безупречно точной и стремительно быстрой реакции настоящего флотского связиста! На эмоции ему не остается времени.

Мичман Конопицын поспешно закодировал радиодонесение, передал Тимохину, и оно стремительно понеслось в штаб по волнам эфира.

Судя по всему, непонятный взрыв произошел в районе озера Нейто, в двадцати семи километрах к юго-востоку от поста.

Из штаба был получен приказ: немедленно снарядить поисковую группу с ручным пулеметом и выслать ее к месту взрыва, где, соблюдая предельную осторожность — впрочем, это подразумевалось само собой, — определить на месте, что же это за взрыв и при каких обстоятельствах он произошел. О результатах поиска доложить в штаб сразу по возвращении на пост!

Мы предположили, что в тундре, в районе озера Нейто, а быть может, и на самом озере взорвался вражеский самолет — вероятнее всего при неудачной посадке.

Почему вражеский самолет? Да очень просто. Наших самолетов над Ямальским полуостровом в этот день не было. Если самолет, то, несомненно, вражеский.

Однако вспыхнуть ярким пламенем, а потом окутаться клубящейся тучей мог и не самолет. Что же в таком случае? А бес его знает что! Война на то и война, чтобы изобиловать всякими неожиданностями и случайностями.

Мичман Конопицын сам возглавил поисковую группу, включив в ее состав Тюрина и Гальченко. На посту были оставлены: старшина первой статьи Тимохин в качестве заместителя начальника, а в помощь ему Калиновский и Галушка. Воображаю, как огорчились они, узнав, что их не берут в поездку.

Через четверть часа две собачьи упряжки с лаем мчались во всю прыть на юго-восток, ныряя в увалах между сугробами. Люди бежали рядом с санями.

Езда на собаках — это скорее бег с собаками. В санях долго не усидишь. Конечно, и собак жалко, особенно если тяжелая кладь. А главное, ноги коченеют. Чуть прокатился — и уже должен соскакивать и бежать, подбадривая упряжку не хореем [28], а хорошим разговором.

О, с собаками обязательно нужно разговаривать в пути! Недаром во время своих поездок ненцы поют. Но можно и не петь, чтобы не наглотаться холодного воздуха, — просто негромко разговаривать, причем самым веселым, бодрым голосом. Собаки чудесно разбираются в интонациях и лучше бегут, когда чувствуют, что сегодня хозяин в хорошем настроении.

Испытал это и я в свое время. Однако не обо мне сейчас речь, а о Гальченко. Как вы, конечно, догадываетесь, он был в полном восторге. Еще бы! Впереди увлекательная разгадка тайны, а быть может, и бой! Правда, ветром давно прижало пламя к земле, но низкая туча продолжала клубиться над горизонтом. Как будто она расползлась еще шире.

Итак, курс на тучу!

Гальченко деловито поправил сползавшие с носа деревянные очки. Остальные связисты тоже щеголяли в подобных очках. Мы не догадались снабдить их очками с черными стеклами, чтобы весной во время дальних патрульных поездок уберечь зрение от губительного отблеска солнца. Пришлось связистам Потаенной воспользоваться подарком ненцев. Это, знаете ли, такая дощечка, в которой сделаны две узкие горизонтальные прорези. Человеку не надо жмуриться, он как бы смотрит на окружавший его слепящий снег в щелку — весьма рациональное изобретение времен неолита.

Но как ни взбудоражен был Гальченко, он по обыкновению от души наслаждался быстротой движения по неоглядной белой равнине.

Вокруг не только бело, но и необычайно тихо. Ветер куролесил где-то далеко, над озером. Здесь царило полное безветрие. И в этой тишине лишь кольца на санях ритмично позванивали вместо традиционных бубенцов.

Упряжки в Потаенной были не цугом, а веерные. Никогда не видели их? В передке саней два, три или четыре кольца. Через каждое пропущены два ремня. Хитрость этого устройства в том, что собаки тянут парами. Если одной из пары вздумается «сачковать», ее тотчас подтянет и заставит работать другая. Ну, конечно, и самому каюру не положено зевать. Прикрикнешь, пристыдишь, назовешь с укоризной имя ленивца или ленивицы, и опять упряжка ходко пошла!

Впоследствии Гальченко, рассказывая об этой поездке, говорил, что именно тогда ему пришла в голову мысль: человечество недостаточно оценило собаку! И вы знаете, я с ним согласен. Да, да, видел, конечно, памятник в Колтушках. Но ведь это памятник подопытной собаке, а надо бы — ездовой! «И чтобы весь был из чистого золота!» — горячо убеждал меня Гальченко.

Кстати, вернувшись на пост, он внес дополнение в эскиз карты — «воздвиг» на одной из площадей Порта назначения памятник с надписью: «Сибирской лайке — от народов Крайнего Севера, от всех полярных путешественников, а также от береговых связистов-североморцев».

Вскоре высокие сугробы закрыли тучу на горизонте. Проверяя направление, мичман Конопицын то и дело озабоченно отгибал край рукавицы и взглядывал на ручной компас.

Наконец он повернул поисковую группу на лед реки.

Гальченко знал, что река эта вытекает из озера Нейто. В центральной, хребтовой, части Ямальского полуострова их несколько, таких озер, и все тамошние реки связаны с ними.

Собаки шибче побежали по речному льду. Лед не ранил их лапы — обуты были в «чулочки», собственноручное изделие Гальченко, которым он очень гордился.

Потянуло гарью. У Гальченко, по его словам, было такое ощущение, словно бы они приближаются к месту пожарища. Еще один крутой поворот реки, и вот истоки ее — озеро Нейто!

Да, и вправду пожарище!

Обгоревший фюзеляж разведчика-бомбардировщика «Хейнкель-111» торчал под углом в сорок — сорок пять градусов, перечеркивая небо. Одно крыло было сломано и распласталось по льду, другое стояло почти перпендикулярно. Передняя часть самолета ушла под лед, и в этом месте образовалась полынья. «Хейнкель» затонул бы весь, если бы катастрофа произошла посреди озера, а не у берега, где глубины, надо полагать, были небольшие.

Полосы дыма, свиваясь в кольца, медленно ползали, как черные змеи, вокруг остатков самолета. Никто из экипажа, понятно, не уцелел. Да это и нельзя было ожидать при таком взрыве.

На льду и на прибрежном снегу валялись обломки плоскостей, какие-то изуродованные почти до неузнаваемости предметы, полуобгоревшие черные трупы, похожие, как всегда, на груду старого тряпья. И над всем этим плавал в воздухе пепел.

Мичман Конопицын приступил к планомерному и систематическому обследованию места катастрофы.

Передвигаться по льду возле полыньи приходилось с осторожностью, так как он пошел трещинами и угрожающе колебался и поскрипывал под ногами.

Судя по ряду признаков, один из моторов тяжело нагруженного «хейнкеля» забарахлил или отказал в воздухе. Летчик попытался дотянуть на одном мотора до озера, с трудом дотянул, даже немного перетянул, хотел было сесть, но неудачно. Самолет с разгона врезался в лед и взорвался.

Но куда и зачем летел «Хейнкель-111»?

На этот вопрос должны были ответить те немногие уцелевшие предметы, которые разметало на большом расстоянии вокруг «хейнкеля» на льду и на прибрежном снегу. Мичман Конопицын приказал отбирать их и бережно укладывать в кучу возле саней.

Три часа без роздыха поисковая группа работала у «Хейнкеля-111», балансируя на шатком льду, подтягивая к себе некоторые предметы хореями, то и дело протирая слезящиеся глаза, которые застилала черная едкая пыль.

Ни одного уцелевшего документа! Они сгорели в карманах комбинезонов или в планшетках вместе со своими владельцами.

И все-таки обнаружено было кое-что очень важное. Тюрин, разбирая груду полуобгоревшего тряпья, наткнулся на остатки двух парашютов. Вот как? Парашюты? Конопицыну удалось подобрать на удивление целехонький зонд Вильде [29], а Гальченко принес показать нечто искореженное, почти бесформенное, но когда-то, несомненно, бывшее каким-то прибором.

— Похоже на психрометр [30], — нерешительно сказал Конопицын. — Как считаешь, Тюрин?

Тот только пожал плечами. Гальченко, переминаясь на месте от нетерпения, переводил умоляюще-вопросительный взгляд с одного своего товарища на другого.

— Хотели сбросить парашютистов с походной метеостанцией, так это надо понимать, — неохотно пояснил Конопицын.

— На озеро?

— Зачем на озеро? Наметили пункт где-то на берегу моря. Но не долетели до назначенного места… И, как видишь, гробанулись на озере. Ну, а теперь увязывайте-ка поскорей парашюты, зонд и психрометр — и на пост! Заждались, поди, донесения в штабе…

Перед дорогой связисты собрались перекусить, но почти сразу отказались от этого намерения. Слишком омерзительно пахло дымом, обгоревшим металлом и паленым мясом. Кусок не лез в горло.

— В пути похарчимся, — сказал Конопицын.

Назад, на пост, спешили изо всех сил. Собаки повизгивали от усталости. Пришлось в качестве взбадривающего средства применить хорей.

Поисковая группа уже выскочила из русла реки, собаки перешли со льда на снег, и бег их замедлился.

И тут, как назло, дорогу к посту преградила пурга. Она была низовая, шла бреющим полетом над поверхностью тундры. Гальченко увидел, как собаки его постепенно тонут в пене взметнувшегося снега — сперва мелькающие ноги их, потом туловища и, наконец, головы. Но стоило поднять глаза, и в стремительно несущейся над головой массе снежинок он видел неширокие голубые просветы, похожие на полыньи во льдах. Вот что такое эта низовая пурга! Да, нечто вроде поземки, но усиленной в тысячу крат.

Я знавал знаменитого полярного путешественника Ушакова. В его книге, которую он подарил мне, есть выражение: «заголосила метель». Именно так — заголосила! Притом не как одна баба, а как целая толпа истеричных баб!

— Привал! — хрипло скомандовал мичман Конопицын.

Собак освободили от ременной упряжки и накормили мороженой рыбой. После этого они принялись деловито разгребать снег, а вырыв углубления, еще и немного повертелись в них, будто вальсируя, чтобы очертание ямок стало округлым, лотом преспокойно улеглись, свернулись клубком и накрыли носы хвостами. Собачьи приготовления ко сну были закончены.

А где людям пережидать метель? Утром Конопицын так торопился, что не захватил с собой палатки, подбитой байкой, без которой не отправлял обычно своих подчиненных и сам не отправлялся в патрульные поездки.

— Не горюй, Валентин! — бодро сказал Тюрин. — На наше счастье, в гостинице «Куропачий чум» [31] есть свободные номера. Тебя какой сугроб устраивает?

Он принялся быстро рыть длинную и узкую нору в одном из сугробов. Конопицын и Гальченко, не мешкая, последовали его примеру. В нору пришлось залезать ногами вперед и лежать там, вытянувшись, будучи стиснутым снегом со всех сторон. Зато сугроб, превращенный в чум, надежно защищал от ледяного режущего ветра.

И я раза два или три побывал в такой «гостинице». У нее не только то преимущество, что в отличие от других гостиниц всегда есть свободные «номера». Эти «номера» и теплы, и уютны, в них можно отлично выспаться после утомительного пробега.

Но, думаю, никому из поисковой группы, пережидавшей в сугробах низовую пургу, не спалось. Слишком необычным и тревожным было появление над Ямальским полуостровом «Хейнкеля-111» с парашютистами и походной метеостанцией. Правда, «хейнкель» этот гробанулся, но вслед за ним могли прилететь и другие…

Мы в штабе флотилии расценили историю с «хейнкелем» как серьезный симптом. Очевидно, летом сорок второго года немецко-фашистское командование намеревалось активизировать деятельность своих подводных лодок в Карском море. Чтобы реализовать это намерение, полагалось иметь по меньшей мере одну метеостанцию на западном берегу Ямала, которая давала бы погоду подводникам.

Немецко-фашистский адмирал Руге — книга его вышла у нас в русском переводе — подтверждает, что немецкие корабли, в том числе и подлодки, получили задание искать места для тайного базирования и снабжения. Что касается метеостанций, то они находились у гитлеровцев главным образом в Гренландии и на Шпицбергене.

Обосноваться на Ямале им, как видите, не удалось.

Но это не означало, что попытку не возобновят. Возможны были также и другие враждебные акции.

У меня щемило на сердце. А что, думал я, если этим летом гитлеровцам вздумается высадить воздушный десант в самой Потаенной, чтобы захватить — пусть на короткий срок — наш пост?

С такой возможностью считались, конечна, и на посту.

А, вы повторяете мои слова: флотский связист обязан докладывать об увиденном и услышанном, не тратя времени на эмоции! Правильно. Однако после того как донесение передано, появляется уже время и для эмоций, не так ли?

Впрочем, по свидетельству Гальченко, об опасности, угрожавшей посту, каждый думал про себя. На войне разговаривать о таких вещах, как вам известно, не принято.

Вы полагаете, что после аварии «хейнкеля» в Потаенной перестали фантазировать о ее будущем? Ошибаетесь. Наоборот, споры по возвращении поисковой группы возобновились, и даже с еще большим пылом. Сознание опасности обостряет все чувства и мысли человека — если это, конечно, храбрый человек, — а стало быть, обостряет также и его воображение.

Именно в это тревожное время старшина Тимохин перестал наконец отделываться скептическими усмешками и пожатием плеч.

Как-то вечером Калиновский, присев к столу, на котором лежала эскизная карта Порта назначения, во многом уже дополненная фантазером Гальченко, принялся задумчиво ее рассматривать. Потом чуть слышно, сквозь зубы он стал напевать: «Тучи над городом встали…» Была, если помните, такая песенка в одном популярном до войны фильме.

Гальченко вскинул на Калиновского взгляд. Слова эти удивительно подходили к их теперешнему общему настроению.

И тогда Тимохин поднялся с нар, где сидел, накладывая заплату на свой ватник.

— Ну что пригорюнились, сказочники? — сказал он, приблизясь к столу. — Все разочли-распланировали: где у вас улица Веселая, где набережная «Семьдесят три эс», где кино будет, где театр. А про косу забыли? Косу-то захлестывает в шторма, нет? То-то и оно! Может, косу эту к шутам? Подорвать ее аммоналом, и все!

— Как бы не так! Подорвать! — обиженно возразил Галушка. — Смотри ты, какой умник нашелся: подорвать! А что акваторию порта от прибоя будет защищать?

— Тут призадумаешься, это ты верно! — Тимохин плечом нетерпеливо раздвинул сидящих за столом. — Двиньтесь, ну! Пышно как расселись! Это именно семь раз прикинешь, прежде чем… — Он помолчал, потом толстым указательным пальцем повел по карте. — Наращивать косу надо, вот что я вам скажу!

— В длину?

— Зачем в длину? В высоту! Дамба должна быть здесь, а не коса! Иначе не оберемся горя со штормами, Как ударит с моря шторм в десять баллов, так все корабли мигом размечет в порту! — Он выпрямился над картой: — А так что ж! Ничего не скажешь. Я и то удивляюсь: как до нас никто о порте в Потаенной не подумал!

«Нас»! Старшина Тимохин сказал «нас»! Сидящие за столом многозначительно переглянулись…

Повторяю: людям свойственно украшать свое жилье. Видимо, потребность в этом заложена глубоко в сознании, где-то в самой природе человеческой. Перед постом в Потаенной было покрытое льдом море, а сзади, справа и слева расстилалась однообразная, безрадостная тундра. Вот связисты и украшали ее в своем воображении.

Позвольте в связи с этим вспомнить два эпизода из детства.

Отец мой в высшей степени обладал романтической жилкой. По профессии он был юристом, но далеко не крючкотвором или педантом.

Летом мы снимали дачу в Териоках. Прогуливаясь по вечерам — прогулки эти мы совершали вдвоем, — он любовался облаками, шумно восторгаясь их цветом, причудливой, меняющейся на глазах формой, иногда даже записывал свои впечатления в памятную книжку. Облака — это было его скромное хобби.

Как вы знаете, особенно чудесно на Карельском перешейке ранней осенью. Мы с отцом отправлялись в рощу и приносили на дачу огромные охапки веток, и мать развешивала их красивыми гирляндами на стенах, а также под потолком. И наши невысокие темноватые комнаты принимали праздничный вид, словно бы освещались изнутри, сами превращались в разноцветную рощу, пронизанную лучами неяркого осеннего солнца.

Аналогия напрашивается, не правда ли?

Второй эпизод касается бумажного города на пяти столах.

Об этом городе отец рассказал во время одной из наших прогулок. Дело происходило задолго до революции, отец был подростком. В Вятке, откуда он был родом, служил статистиком тихий, маленького роста человечек с длиннейшей бородой Черномора. Так, по крайней мере, он запомнился отцу. И вдруг, ко всеобщему удивлению, выяснилось, что в часы досуга статистик этот склеил из разноцветной бумаги целый миниатюрный город, потратив на это лет пять, не меньше.

Бумажный город выставлен был в актовом зале гимназии, заняв пять столов, сдвинутых вместе. Статистик в парадном сюртуке стоял подле столов и, смущенно теребя бороду, давал объяснения.

Это, надо думать, было зрелище! Многоэтажных домов высотой всего до трех-четырех сантиметров насчитывалось, по самому приблизительному подсчету, несколько десятков тысяч. В разных направлениях пролегали между ними улицы, множество улиц, а на площадях зеленели скверы. И набережные не были забыты градостроителем — отражались в стекле, под которое заботливо подложена была синяя оберточная бумага, долженствовавшая изображать залив моря или реку.

Посетители всплескивали руками и ахали. А отец сказал мне, что все время испытывал тягостное чувство неловкости. Подумать только! Взрослый, с бородой, и до сих пор готов играть в игрушечные города!

Сейчас я думаю, что он поспешил со своими выводами. Быть может, градостроение было призванием Черномора, но он по каким-либо причинам не смог стать архитектором? А быть может, «воздвиг» свой город просто от тоски бесцветного провинциального существования?

Считая, что невежливо отойти от столов, так и не задав ни одного вопроса Черномору, отец мой спросил его:

«Скажите, в какой же стране находится ваш прекрасный город?».

Черномор словно бы удивился вопросу. Помолчал, пожал плечами:

«Не знаю… Где-нибудь… Как-то не думал об этом. Пожалуй, в Аравии, нет?».

«В Аравии? Но почему именно в Аравии?».

И, кротко мигая, Черномор ответил:

«Говорят же: счастливая Аравия…».

И мой отец, разочарованный и недоумевающий, отошел от столов…

Я вспомнил о разноцветном бумажном городе, когда Гальченко описывал мне, как у спорщиков в кубрике постепенно разыгрывалось воображение.

Улавливаете разницу?

Город на пяти столах, конечно, не имел и не мог иметь точного адреса. «Где-нибудь»… Увы, до революции некоторым мечтателям и фантазерам приходилось воздвигать разноцветные города без адреса…

Зато город, придуманный шестью связистами в Потаенной, имел непогрешимо ясный и точный адрес: СССР, Центральная Арктика…

Война врывалась все время в строительство этого города и мешала ему. Трудно ли было? Конечно, трудно. Потому, может, так и любили связисты Потаенной свой придуманный город, что он трудно доставался им.

И Порт назначения продолжал разрастаться на карандашном эскизе карты, несмотря на тучи, которые встали над ним…

11. «ХОД КОНЕМ» В СТРАНЕ ЧУДЕС.

Летняя гроза пришла в Потаенную с запада, откуда обычно всегда приходят грозы. Как вы знаете, событиям в Карском море предшествовали события на Баренцевом.

В этом особенность пиратского набега «Шеера». Немецко-фашистское командование придерживало осуществление его до поры до времени — выжидало случая. И вот случай представился. Это был разгром семнадцатого англо-американского конвоя [32], следовавшего с военным грузом в Советский Союз.

Гитлеровцы закодировали эту операцию под названием «Ход конем». По времени она предваряла операцию «Вундерланд». Но обе были теснейшим образом связаны друг с другом. Я бы сказал так: двигаясь вприскочку, зигзагом, шахматный «конь» проложил, вернее, попытался проложить дорогу немцам в Вундерланд — нашу заполярную Страну Чудес.

Это-то ясно теперь. Но до сих пор во многом остается загадочным поведение союзников во время разгрома семнадцатого конвоя.

Дело, видите ли, в том, что в Северной Норвегии, временно оккупированной немцами, постепенно накапливалось все больше ударных военно-морских сил. Я уже говорил вам об этом. В Тронхейме и в Нарвике находились: линейный корабль «Тирпиц», флагман немецкого военно-морского флота, три тяжелых крейсера «Хиппер», «Лютцов» и «Шеер», две эскадры миноносцев, около сорока подводных лодок, а также большое количество самолетов-разведчиков и торпедоносцев дальнего действия.

Вся эта глыба железа и стали нависала над морскими коммуникациями, которые связывали нас на Севере с нашими союзниками.

Заметьте, семнадцатый конвой был наиболее многочисленным и особо тщательно охраняемым из всех англо-американских конвоев. Тридцать семь транспортов двигались внутри непосредственного охранения из двадцати пяти кораблей: эскадренных миноносцев, сторожевиков, тральщиков, спасательных судов и так далее. Кроме этого, сторону конвоя, которая была обращена к норвежскому побережью, прикрывали две эскадры. В группу ближнего прикрытия входили четыре крейсера и три эсминца, в группу дальнего — два линкора, авианосец и девять эсминцев. А западнее развернута была еще и завеса из девяти подводных лодок. Силища, колоссальная силища!

Четвертого июля мы были взволнованы в штабе флотилии сообщением о том, что из фиордов Северной Норвегии наперехват семнадцатого конвоя вышли «Тирпиц», «Шеер», «Хиппер» и девять сопровождавших их миноносцев.

Тотчас, если позволено так выразиться, эфир над Баренцевым морем забурлил, закипел, пошел кругами от радиограмм.

Со всех сторон стремительно стекались к нам разнообразные донесения — от радиоразведки, от авиационной разведки, от агентурной разведки. Судя по всему, предстояла грандиозная морская битва — наподобие Ютландской.

И вдруг стало известно, что британское адмиралтейство, будучи извещено о движении «Тирпица», приказало дальнему охранению конвоя, то есть двум линкорам, авианосцу и другим кораблям, возвращаться в Англию. Нелепо выглядит, не правда ли?

Кое-кто в штабе счел это сообщение дезинформацией. Однако, к нашему удивлению, оно подтвердилось. А спустя некоторое время на стол командующего Северным флотом и одновременно на стол командующего Беломорской военной флотилией легла вторая, столь же удивительная шифрограмма. Узнав о приказе адмиралтейства, командир ближнего охранения по собственному почину повернул свою эскадру назад. Таким образом, двойное кольцо военных кораблей вокруг транс портов распалось! Они были брошены на съедение врагу.

Какие же были им даны инструкции, спросите вы? Транспортам было приказано рассредоточиться и добираться до советских портов «по способности»! В переводе на общепонятный язык это означает не что иное, как паническое: «Спасайся кто может!».

Учтите, события разыгрались слишком далеко от наших баз, чтобы мы могли вовремя оказать существенную помощь англо-американским транспортам, брошенным на произвол судьбы. И судьба, понятно, была к ним немилостива.

Правда, в том районе находилась на позиции подводная лодка капитана второго ранга Лунина, посланная туда для обеспечения перехода конвоя. И Лунин сделал все, что было в его силах, и даже больше того. Когда английские линкоры, авианосец, тяжелые и легкие крейсеры и миноносцы полным ходом уходили от своих транспортов, наш советский подводник в одиночку преградил дорогу «Тирпицу».

Действовал он в самой отвратительной для подводников обстановке. Незаходящее солнце светило во все лопатки, на море был штиль, ни волн, ни бурунов. Перископ спрятать некуда. Однако Лунин «поборолся с невозможным».

— выражение Петра Первого. Под водой он проник внутрь боевого порядка немецкой эскадры, поднял перископ, осмотрелся и с полным самообладанием облюбовал в качестве мишени «Тирпица», который шел в центре походного ордера.

Оказавшись среди вражеских кораблей, двигавшихся противолодочным зигзагом, Лунин пятнадцать раз менял угол атаки, прежде чем дал залп по «Тирпицу» четырьмя торпедами из кормовых аппаратов.

Гитлеровцы были так ошеломлены неожиданным нападением, что, вообразите, упустили Лунина!

А еще через несколько часов наша авиаразведка донесла, что немецкая эскадра уходит от предполагаемого места встречи с конвоем, причем замедленным ходом. Значит, лунинские торпеды поразили «Тирпица» в уязвимое место и лишили его возможности передвигаться с нормальной скоростью.

Тяжелые немецкие корабли укрылись в Тронхейме и Нарвике. Но остались немецкие подлодки и самолеты. Они-то и набросились на беззащитный конвой и в короткий срок растрепали его буквально в клочья.

Конечно, мы в Архангельске не знали всех подробностей катастрофы, могли лишь догадываться о ее размерах. Они были огромны. На протяжении нескольких дней, подавляя все остальные звуки, раздавался тревожный сигнал в эфире: три точки, три тире, три точки [33], будто дятел, обезумев, дробно стучал и стучал клювом по стволу дерева. То была мольба о помощи, призыв, беспрестанно повторяемый. И он надрывал душу.

Где-то в море гибли люди, множество людей. В пенящуюся воду один за другим уходили корабли.

Кое-кто из моряков, брошенных на произвол судьбы, поддался панике, что, я считаю, было неудивительно в тех условиях. Некоторые пытались юркнуть в Маточкин Шар с его высокими отвесными стенами. Другие уходили к кромке паковых льдов, надеясь спрятаться там от подлодок. Наконец, третьи, обезумев от страха, выбрасывались прямо на берег.

Только тринадцать транспортов из тридцати семи добрались до советских портов. Погибло более двух третей военных грузов, в которых так нуждалась Советская Армия. Не забывайте: это было лето 1942 года, чрезвычайно тяжелое для нас лето, когда гитлеровцы после декабрьского поражения под Москвой снова собрались с силами и одновременно предприняли наступление на Сталинград и на Кавказ.

Наши военные корабли в течение многих дней пересекали Баренцево море, доходя до кромки льдов и возвращаясь к материковому берегу. Но удалось подобрать со шлюпок всего лишь около трехсот моряков.

Тысячи людей потонули в Баренцевом море. Тысячи тонн ценнейшего военного груза канули на дно. И, по мнению советских военно-морских историков, это было, вероятнее всего, результатом сложной политической игры, которую вели на протяжении войны руководители Англии и США. Разгром семнадцатого конвоя явился поводом для того, чтобы поднять вопрос о прекращении военных поставок в Архангельск и Мурманск.

Вместе с тем катастрофа в Баренцевом море потянула за собой цепь новых драматических событий, которые развернулись уже в Карском море. И тогда война вплотную придвинулась к Потаенной…

Итак, англичане и американцы временно прекратили доставку грузов в наши порты.

В связи с этим немецко-фашистские стратеги решили привести в действие давно разработанный план операции «Вундерланд» — то есть с маху рубануть по нашим внутренним коммуникациям в Центральной Арктике.

Северное лето подходило к концу, с «Вундерландом» нужно было спешить.

Еще за три года до нападения фашистской Германии на Советский Союз мне довелось прочесть статью в одном немецком журнале. Автор, капитан первого ранга, откровенно рассуждал о том, что период навигации на Крайнем Севере весьма краток — всего два-три месяца, зато навигация в это время особенно оживлена. Стало быть, «именно летом там возможна крупная добыча!» — его слова.

Острова Новой Земли — барьер между Баренцевым и Карским морями, а новоземельские проливы — ворота в нашу Арктику. Вот здесь-то, у этих ворот, и начали проявлять подозрительную активность немецкие подлодки.

Одна из них в конце июля появилась у побережья Новой Земли и подвергла артиллерийскому обстрелу полярную станцию: дома зимовщиков и склады.

Затем был сделан набег на мыс Желания. Там, не знаю уж почему, оказалась пушка на колесах. Краснофлотцы вели из нее огонь по всплывшей немецкой подлодке и отогнали врага.

Но это была пока лишь разведка боем.

Тогда японские милитаристы еще придерживались нейтралитета. Однако их адмиралтейство услужливо радировало в немецкий штаб о том, что караван советских грузовых судов, ведомый несколькими ледоколами, покинув Петропавловск-на-Камчатке, идет на запад по Северному морскому пути. Почти в то же время немецкая авиация обнаружила группы советских судов, двигавшихся из Архангельска на восток. Оба каравана должны были встретиться предположительно в районе пролива Вилькицкого.

Тут-то командир «Шеера» Болькен и решил подстеречь наши суда. Нанести одновременный удар по двум караванам — неплохо задумано, а?..

В разгар арктической навигации, то есть к двадцатым числам августа, метеорологическая обстановка сложилась необычайно благоприятно для гитлеровцев. На протяжении нескольких дней дули ветры южных румбов. Они оттеснили тяжелый паковый лед на север. Открылся широкий коридор чистой воды. И Болькен не замедлил этим воспользоваться.

Двадцать второго августа, рано утром, придя в штаб, я узнал, что перехвачен отрывок радиограммы, адресованной на остров Диксон: «Напал неприятельский корабль, обстрелял, горим, горим, много огня…».

На кого напал неприятельский корабль? На полярную станцию или на пост наблюдения и связи? Что за корабль? И где все это происходит? В районе Югорского Шара, Маточкина Шара или Карских Ворот?

Через несколько минут выяснилось, что враг проник в Карское море с севера. Болькен обогнул Новую Землю и вошел в проход между ее оконечностью, мысом Желания, и островом Уединения.

Пиратский набег свой он начал с того, что обстрелял нашу зимовку на мысе Желания. Грамотно действовал, ничего не скажешь! Хотел, понимаете ли, отрезать в эфире зимовщиков от Диксона, не позволить им радировать о прорыве в Карское море, чтобы сохранить преимущество, которое давала внезапность нападения.

Но это не удалось, хотя на мысе сгорели жилой дом зимовщиков, дом летчиков, метеостанция, склады, а также некоторые другие подсобные постройки.

В тот же день с моря передано было на Диксон новое важное радио донесение: «Вижу крейсер неизвестной национальной принадлежности. Идет без флага. Старший лейтенант Качарава».

Накануне встречи с «Шеером» «Сибиряков» вышел с Диксона с новым персоналом и оборудованием для полярной станции на Северной Земле. Не успел он пройти и половины расстояния, как в туманной дымке на встречном курсе возник корабль. Болькен применил в этом случае тривиальный прием. Заметив «Сибирякова», он развернул свой корабль к нему носом, чтобы «Шеера» нельзя было узнать по силуэту.

Конечно, сам по себе «Сибиряков» не интересовал «Шеера». Немецко-фашистские пираты рассчитывали на неслыханно богатый куш в районе пролива Вилькицкого.

Качарава донес по радио: «Корабль запросил данные о ледовой обстановке в проливе Вилькицкого. Не отвечаю!».

Стоит, пожалуй, пояснить, что командир «Шеера» Волькен, и это было нам известно, до сих пор не имел ни одного поражения. Прославленный военно-морской ас, один из самых прославленных! Достаточно сказать, что на счету у него числилось двадцать шесть потопленных транспортов! Однако он вместе с тем был и очень осторожен. Привык топить наверняка, понимаете?

Поэтому так важна была для него ледовая обстановка в проливе Вилькицкого. Болькен не собирался рисковать своей репутацией аса, не хотел сломать винты во льдах или, того хуже, постыдно вмерзнуть в них.

Между тем Качарава старался выиграть время.

«Запрашиваю корабль, какой он национальной принадлежности», — радировал он. И вслед за тем: «На корабле поднят американский флаг!».

Нет, стоит вдуматься в это! Обладая подавляющим военно-морским превосходством, гитлеровцы и тут не обошлись без вероломства!

Диксон немедленно сообщил Качараве: «Никаких американских судов в данном районе нет и быть не может. Корабль считать вражеским. Действовать по инструкции!».

Инструкция! Но что мог предпринять Качарава, действуя по инструкции?

Здесь я считаю уместным припомнить совет знаменитого французского полководца Тюренна. Отдавая своим офицерам приказания перед битвой, он неизменно добавлял: «Сверх этой диспозиции, господа, советую руководствоваться и собственным здравым смыслом!».

Качарава хорошо понимал, зачем гитлеровцам нужна ледовая обстановка в проливе Вилькицкого. Пират стремился туда, чтобы сорвать «двойной куш», разгромить оба наших каравана, двигающихся навстречу друг другу.

Что же делать? Оповестить Диксон о том, что враг прорвался в Центральную Арктику! И максимально затянуть время. Дать возможность нашим кораблям уйти к кромке льдов и укрыться там. А для этого — пожертвовать собой! В данной ситуации единственно в этом заключался здравый смысл, о котором говорил Тюренн. И Качарава принял бой с «Шеером» — неравный до такой степени, что подобных ему еще не знала военно-морская история.

Нет, по вашему лицу я вижу, что вы не уяснили до конца реальное соотношение сил. Не полагаясь на память, возьму со стола справочник.

Итак, данные «Шеера»: «Новейший тяжелый крейсер водоизмещением двенадцать тысяч тонн, скорость хода — двадцать восемь узлов, дальность плавания — девятнадцать тысяч миль, вооружение — шесть двухсотвосьмидесятимиллиметровых орудий, восемь стопятидесятимиллиметровых, шесть стодесятимиллиметровых, восемь тридцатитрехмиллиметровых. Плюс к этому — восемь торпедных аппаратов и броня».

Данные «Сибирякова»: «Старый грузовой пароход ледокольного типа водоизмещением всего тысяча четыреста тонн, скорость хода не свыше шести с половиной узлов, вооружение — три зенитных семидесятишестимиллиметровых орудия, предназначенных для отражения атак с воздуха».

Величины несопоставимые, не так ли? Да, в любой другой войне, где все решается только численным превосходством или преимуществом в огневой мощи. Но не в Великой Отечественной войне!

Стволы зениток на «Сибирякове» опустились.

Командир «Шеера» очень гордился своей невозмутимостью — так, по крайней мере, сообщает мемуарист-подводник, который командовал десантом в Потаенную. Думаю, однако, что даже этот надменный ас не смог скрыть удивления, когда ему доложили на командирский мостик: русские, вопреки его приказанию, не спускают флаг и не ложатся в дрейф!

Впрочем, Болькен удивился еще больше, увидев в бинокль далекий и невысокий фонтан воды. Русские открыли по «Шееру» огонь! Да что они, белены объелись? Старая грузовая посудина с черепашьим ходом осмеливается обстреливать современный тяжелый военный корабль?

«Дать им! — наверное, сказал Болькен старшему судовому артиллеристу. — Вразумить!».

Но я уже говорил вам, что разум, здравый смысл по-разному проявляются на войне.

Три зенитных орудия против двадцати восьми орудий, причем гораздо более крупного калибра! И все-таки Болькен, заметьте, не желал рисковать. Он открыл ответный огонь, держась на дистанции, которая исключала попадание снарядов «Сибирякова» в «Шеера».

«Ну, началась канонада!» Видно, это неуставное выражение невзначай вырвалось у сибиряковского радиста.

Редкий случай проявления чувства в радиодонесениях!

Потом, через длительный промежуток времени: «Продолжаем бой, судно горит…».

Снаряды «Шеера» последовательно вывели из строя кормовое орудие, потом два носовых. Убиты были многие члены экипажа и пассажиры-полярники, в том числе и женщины. Взорвались бочки с бензином. Но «старая грузовая посудина с черепашьим ходом», как пренебрежительно отозвался о «Сибирякове» Волькен, еще держалась на плаву, упрямо продолжая приковывать к себе внимание гитлеровцев.

Тем временем радист на Диксоне беспрерывно бросал в эфир оповещение: «Всем, всем, всем! В Карское море проник вражеский рейдер! На таких-то координатах ледокольный пароход „Сибиряков“ ведет с ним бой. Всем постам, полярным станциям, советским кораблям, находящимся в плавании! Слушайте наше оповещение! В Карское море проник враг!».

Мы, конечно, сразу передали об этом своим береговым постам.

Вот ради чего погибал «Сибиряков», — ради того, чтобы предупреждение о фашистском рейдере было вовремя принято нашими людьми в Центральной Арктике!

«Продолжаю бой, судно горит» — таково было последнее донесение с «Сибирякова». Всего четыре отрывистых слова, вырвавшихся будто в агонии!

И связь прервалась! Опять и опять нажимали радисты Диксона на телеграфный ключ, вызывая «Сибирякова» в эфир. Ответа не было.

Впоследствии стало известно, что на «Сибирякове» погибло восемьдесят пять человек, восемнадцать были подобраны гитлеровцами и до конца войны томились в фашистских концлагерях. Лишь одному кочегару — забыл фамилию, а звали его, если не ошибаюсь, Павлом — удалось доплыть на шлюпке до маленького необитаемого острова. Там он пробыл в полном одиночестве более месяца, питаясь отрубями — успел вытащить из шлюпки мешок с ними, после чего шлюпку волной унесло в море. Наконец спустя тридцать шесть дней кочегара вывезли с острова на самолете.

Ныне, как вы знаете, наши корабли, проходя то место, где «Сибиряков» лег на дно, неизменно приспускают флаги и дают протяжные траурные гудки. О! Кто хоть раз присутствовал при этом рвущем за душу морском ритуале, тот никогда не забудет его!..

Что еще вам сказать о «Сибирякове»? Он выполнил свою задачу: караваны наших судов, оповещенные Диксоном, успели уйти на север и укрылись там в тяжелых паковых льдах.

«Адмирал Шеер» не рискнул последовать за ними. Сами понимаете, это же был не ледокол, а рейдер, не предназначенный для плавания во льдах.

Переговоры Качаравы с Болькеном, а затем бой между ними заняли всего два часа с небольшим.

Можете не сомневаться в том, что, упустив советские караваны в проливе Вилькицкого, Болькен был вне себя. И он решил сорвать зло на Диксоне. До смерти, вероятно, не хотелось ему возвращаться на базу с пустыми руками. Психология понятная. Асу, как всегда, требовалась победная реляция для начальства!

Диксон, впрочем, был тоже лакомый кусочек, если хотите, даже кусище. Порт на острове — один из важнейших перевалочных пунктов Северного морского пути! Центр управления всеми перевозками в западном секторе советской Арктики! Сами понимаете, уничтожение этого центра нанесло бы нам колоссальный урон. Залпами своими «Шеер» сразу же парализовал бы нашу связь, а стало быть, и управление операциями на этом, повторяю, важнейшем участке Северного военно-морского театра.

Предполагался также десант на Диксон. По свидетельству подводника-мемуариста, отряд был уже сформирован в составе ста восьмидесяти человек.

Видимость в тот день была не из лучших. Первым заметил рейдер и донес о нем наблюдатель поста, расположенного на северо-западной оконечности острова. В порту объявили боевую тревогу. Но разглядеть «Шеер» удалось только через двадцать пять минут, когда он приблизился на тридцать кабельтовых. Еще через семь минут немцы открыли по Диксону ураганный огонь.

Порт заслонил собой «Дежнев», в прошлом ледокольный пароход, ныне превращенный в сторожевой корабль. На нем, если память меня не подводит, было четыре семидесятишестимиллиметровых орудия. Давид и Голиаф, не правда ли?

Но «Дежнев» шел навстречу опасности полным ходом, волоча за собой дымовую завесу и закрывая ею порт и стоящие у причала суда. Одновременно он вел огонь по «Шееру».

Вслед за «Дежневым», желая оказать ему помощь, если таковая понадобится, спешил и пароход «Революционер», имевший на борту несколько легких пушек.

Весь свой массированный огонь артиллеристы «Шеера» сосредоточили на маленьком, бестрепетно идущем наперерез им «Дежневе». За десять минут он получил четыре прямых попадания снарядами среднего калибра и много мелких попаданий. Корпус был разворочен ниже ватерлинии двумя полуметровой ширины пробоинами. Повреждены были две пушки и пулемет, убиты шесть человек и ранен двадцать один.

В начале боя командир «Дежнева» Гидулянов находился на берегу, выполняя служебное поручение. Старший помощник Кротов временно принял на себя выполнение его обязанностей. Кротов был ранен, но пересиливал себя и командовал боем стоя, поддерживаемый под руки двумя матросами.

«Дежнев» выполнил свой долг. Поставив дымовую завесу, загородившую со стороны моря порт и поселок, он отошел наконец к берегу на мелководье. И вовремя! Из-за пробоин крен угрожающе увеличился. Прибывший к тому времени на корабль Гидулянов посадил «Дежнева» на грунт во избежание катастрофы и продолжал вести огонь по «Шееру».

Между тем на «Революционере» бушевал пожар. Он был вызван попаданием вражеского снаряда в каюту капитана. Но артиллеристы «Революционера» не прекращали отстреливаться. Только после того как появилась возможность укрыться за дымовой завесой, поставленной «Дежневым», они смогли оставить свои орудия и бросились помогать команде гасить пожар.

Перед самым нападением «Шеера» у внешней стенки причала на Диксоне грузили на баржу стопятидесятидвухмиллиметровые орудия. С появлением «Шеера» погрузка была, понятно, сразу же прекращена. Батарея заняла позицию — совершенно неподготовленную, на открытом для вражеского обстрела причале — и немедленно повела по врагу огонь. Он был очень точным, этот огонь. Командиру батареи Корнякову удалось поразить «Шеера» двумя снарядами.

Получив подряд два прямых попадания, «Шеер» закрылся дымовой завесой и ушел в море.

Но это была лишь первая его атака. Она длилась двадцать три минуты. Через полтора часа Болькен возобновил обстрел Диксона, подойдя к нему с другого направления. Снова встретил его плотный огонь батареи Корнякова, а также сторожевого корабля «Дежнев», который стоял на грунте и представлял собой неподвижную мишень для обстрела.

Через несколько минут «Шеер», однако, получил третье прямое попадание стопятидесятидвухмиллиметровым снарядом в корму. Возник пожар на борту. Теперь уже, наверное, радист «Шеера», нервничая, передавал на немецкую военно-морскую базу: «Горим, горим…».

По Диксону в течение двух часов выпущено было всего до ста снарядов крупного двухсотвосьмидесятимиллиметрового калибра и свыше трехсот снарядов других, меньших калибров. И под этой огненной лавиной Диксон выстоял!

На исходе второго часа Болькену изменила его хваленая выдержка. Быть может, он сломал свой «данхилл», ударив им о нактоуз [34], быть может, выругал или как-то иначе выразил свое раздражение, этого мы с вами не узнаем. О таких вещах не принято писать в мемуарах. Реакцию на поражение доселе непобедимого аса будущий командир корабельного десанта обходит деликатным молчанием, тем более что сам он в это время находился не на «Шеере», а на подводной лодке.

Во всяком случае, после третьего прямого попадания снаряда в «Шеер» Болькен приказал поставить дымовую завесу и, закутавшись в нее, как в темный плащ, покинул Карское море, оказавшееся для него негостеприимным…

Я рассказал вам столь подробно о «Сибирякове», «Дежневе», «Революционере» и береговой батарее Корнякова потому, что подвиг их, по моему разумению, непосредственно повлиял на поведение связистов Потаенной во время десанта, последовавшего за нападением «Шеера» на Диксон.

Такова на войне наглядная сила примера!..

Но мы в Архангельске, понятно, не знали о том, что под водой за «Шеером» тянется хвост и на обратном пути хвост этот зацепит Потаенную. Имею в виду подлодку с будущим мемуаристом, при коем, надо полагать, находился небезызвестный вам Атька, «слуга всех господ».

12. «ТЕБЕ ТУДА НИКОГДА НЕ ДОЙТИ!».

Между тем, беседуя впоследствии со мной, Гальченко вспоминал не раз о том, что лето 1942 года — до высадки гитлеровского десанта — было, пожалуй, самым счастливым летом в его жизни.

Чувство самоуважения очень окрепло в нем за зиму — вот что важно! Он выдержал испытание бомбежкой, штормами, мраком, пургой и морозами. Босиком пробежался по тундре, чтобы оповестить своих о вражеской подлодке, всплывшей у Ведьминого Носа. Вместе с остальными связистами отгрохал в тундре дом — во какой! Участвовал в поисковой группе и нашел на льду озера Нейто остатки метеорологического прибора — психрометра. Наконец, он был признанным главным градостроителем будущей Потаенной!

Счастливое лето! Оно, правда, было очень коротким. Но чем счастье короче, тем оно дороже, вы не находите?

В ямальской тундре день, в ямальской тундре светло, и это уже была радость! Весной и летом сорок второго Гальченко просто упивался ею!

Словно бы добрые хирурги вернули ему зрение, но не сразу, а постепенно. На востоке над тундрой бесшумно отодвинулась или чуточку приподнялась заслонка, за нею блеснула узкая белая полоса, потом купол звездного неба начал сползать к западу, а белая полоса расширялась и расширялась. Все, что здесь происходило прошлой осенью, повторялось, только в обратном порядке: сумерки в середине дня делались все короче. И наконец люди увидели солнце, без которого маялись столько времени.

А потом они с изумлением, почти не веря себе, услышали щебет птиц. И одновременно ощутили пьянящий весенний запах талой воды. А еще через несколько дней увидели в тундре чудо — цветы!

Да, Галушка отчасти был прав: растительности здесь приходилось поторапливаться!

Кое-где в лайдах и на дне разлогов снег еще не успел стаять, а по неоглядным просторам полуострова уже раскинулся цветной, веселящий душу ковер. На буро-пепельном фоне мха и лишайников красовались цветы: полярный мак, полярная незабудка, золотистые лютики. Между «клумбами» цветов возвышались гигантские торфяные обелиски — иногда до двух-трех метров высотой. На них был наброшен бархатистый полог мха, а в него вплетались узоры лишайника, нежнейшие, белые, словно кружева.

И надо всем этим стоял неумолчный щебет, звон, бранчливый пересвист! Мириады птиц летовали на Ямале…

В связи с этим связисты смогли внести некоторое разнообразие в свое меню.

— Омлетика захотелось ребятам, — умильным голосом объявлял дежурный кок.

— на посту готовили по очереди, разве я не говорил вам об этом? — Не в службу, а в дружбу, Валентин, сходил бы ты за яичками на базар!

Для Гальченко ходить на «базар» было сплошным удовольствием. Речь шла, как вы догадываетесь, о птичьем базаре. Яйца лежали там не на прилавках, а прямо на земле, пестрея забавными крапинками, похожими на веснушки.

И вот одно из самых безмятежных летних воспоминаний Гальченко. Он стоит посреди тундры, окутанной испарениями, залитой ярким светом, а над головой его слышен оглушительный свист крыльев, будто ангелы собрались вознести его живым на небо. Какие там ангелы! Это птицы! И они просто вне себя — ругаются на своем птичьем языке, как самые квалифицированные базарные торговки.

— У-у, жадины! — старается урезонить их шестой связист Потаенной. — Десятка яиц пожалели? Вон сколько еще у вас!

Но мичман Конопицын не очень-то поощрял подобные идиллические сцены. Летом он приналег на боевую подготовку. Гитлеровцев изображали известные уже вам кухтыли, которые, как выяснилось, не годились ни на что лучшее. Стреляли по ним с разных расстояний, чтобы приучиться пользоваться прицельной рамкой. В Потаенной, по свидетельству Гальченко, стреляли очень хорошо. Осколками кухтылей засыпан был весь импровизированный полигон у старого котлована.

Возобновились и патрульные поездки на шлюпке вдоль побережья. Теперь связисты брали с собой переносную рацию — маленькие передатчик и приемник. Их смастерил из запасных радиодеталей Тимохин, маг и кудесник по этой части.

— Не доперли мы раньше, мичман, не додумались с тобой до этого, эх! — ворчал он. — Загодя, зимой, надо бы рацию эту изготовить. Взяли бы ее на озеро Нейто — сумели бы на сутки раньше донести командованию про парашюты и метеостанцию. Глядишь, орден Красного Знамени начальнику поста за образцовое несение службы!

Насчет ордена это была, конечно, шутка — в пределах юмористических возможностей Тимохина…

И с тем прошел июль. И август уже подходил к концу. Со дня на день в Потаенной поджидали прихода посыльного судна — с патронами, продовольствием, запчастями, горючим, а главное, с дефицитным ламповым стеклом.

Все чаще в разговоре стали повторять: «Будущей зимой». «Ненцам будущей зимой парочку „летучих мышей“ подарим — из тех, что привезут из Архангельска…» «Баньку будущей зимой реконструируем, парильню пристроим…».

Кто знал, кто мог знать в Потаенной, что для ее пяти связистов будущая зима уже никогда не наступит?..

Сведения о набеге «Шеера» и полученном им отпоре были вначале разрозненными. Потом политотдел Беломорской военной флотилии передал по нашей системе информацию, очень экономную, но исчерпывающую и, надо сказать, впечатляющую.

С военной точки зрения это было правильно. Нельзя мешкать на войне с оповещением о свершенных рядом с тобой подвигах. Героизм товарищей обязывает, не правда ли?

Информация о «Сибирякове», который заслонил собой два наших арктических каравана, о «Дежневе», «Революционере» и береговой батарее, которые огнем своим прикрыли Диксон, получена была и в Потаенной. Слушали, стараясь не проронить ни слова.

Хотя «Шеер» как будто не собирался возвращаться в Карское море, наблюдение на всех постах было усилено.

Но море было пустынно. Лишь чайки косо взмывали и падали перед окулярами бинокля или стереотрубы, да иногда взблескивала льдина вдали.

Опасность, однако, могла мгновенно появиться. Вывернуться со все нарастающим гулом из-за горизонта, сверкнув на солнце металлом, на котором мелькнуло бы зловещее черно-желтое клеймо! Или высунуть из-за буруна одноглазую голову на узкой длинной шее, как у морской змеи!

Но Калиновский — вахта была его — увидел с вышки не это.

Задребезжал телефон на столе Конопицына, затем раздался его взволнованный голос, такой громкий, что Гальченко с Тюриным, сидя в кубрике, слышали все от слова до слова через перегородку.

— Что увидел, повтори! Весло? Так! Еще что? Обломок шлюпки? Сейчас иду!

Через несколько минут, спустившись с отлогого берега, все население Потаенной, за исключением несших вахту Калиновского и Тимохина, уже стояло у самого уреза воды.

Волна, будто забавляясь, то подносила к берегу, то оттаскивала обратно в море весло и кусок бортовой шлюпочной обшивки.

Где-то в Карском море затонуло судно. Название его на обшивке шлюпки, к сожалению, не сохранилось. Но Гальченко почему-то сразу же уверился в том, что эти весло и кусок бортовой обшивки — последняя весточка с «Сибирякова».

От волнения его начало трясти. Мысленно он увидел добрые и мужественные лица своих друзей на «Сибирякове», услышал их зычные, веселые голоса. Тесно обступили его улыбающиеся матросы в кубрике, а кочегар Павел на вытянутых руках, торжественно, как хлеб-соль, подносил прощальный подарок.

— патефон и пластинку. «Вспоминай нас, сынок, — сказал он, улыбаясь. — Тебе, в твоей Уединенной или Позабытой, патефон нужнее, чем нам…».

Вооружившись баграми, Тюрин и Галушка тянулись к веслу и обломку шлюпки, стараясь подтащить их поближе. Но Гальченко против обыкновения не стал помогать товарищам. Повернулся и быстро, почти бегом стал подниматься к дому.

Что сделал он, придя в кубрик? Вы, наверное, удивитесь. Вытащил из-под нар патефон — подарок сибиряковцев, бережно сдул пыль с пластинки, которую неукоснительно завертывал всегда в чистую тряпицу, потом поставил ее на диск. В кубрике раздалось негромкое, чуть дребезжащее: «Моя серая лошадка, она рысью не бежит…».

Шестой связист Потаенной прослушал пластинку до конца с сухими глазами. Затем рывком остановил патефон, снял пластинку с диска и кинул ее на пол.

В прошлый свой приезд в Ленинград Гальченко говорил мне, что сейчас не сумел бы достаточно удовлетворительно объяснить свой поступок. Но тогда он чувствовал, что не может поступить иначе. Это выглядело как некий прощальный или погребальный обряд. Скромного работяги-парохода уже нет, значит, и «серой лошадки», двойника его, не должно быть! В общем, так попрощался Гальченко со своими погибшими друзьями-сибиряковцами.

Галушка, войдя вслед за ним в дом и увидя на полу осколки пластинки, не сказал ни слова, только с серьезным выражением лица кивнул…

Теперь давайте вернемся к неоднократно цитированному мною сочинению.

Видите, на странице двести пятой мемуаров указано, что одна из подлодок, сопровождавших «Шеер», как раз та, на борту которой в качестве минного офицера находился будущий мемуарист, получила повреждения на отходе! Их исправление должно было проводиться, понятно, не в открытом море, тем более среди бела дня, при незаходящем полярном солнце. Любой, случайно очутившийся в этом месте над морем советский самолет заметил бы всплывшую подлодку и немедленно бы ее атаковал.

Для ремонта подводники облюбовали известную им по лоции бухту Потаенную. С моря она надежно закрыта косой, внутри бухты имеется причал, что в данных обстоятельствах немаловажно.

К огорчению подводников, место было уже занято. Но они находились в критическом положении. Если в Потаенной обосновался русский пост наблюдения и связи, то, значит, нужно его уничтожить — и с первых же залпов!

Связисты поста успеют передать в штаб о нападении? Не страшно! Что сделают в этом случае русские? Вызовут свою авиацию? Но от ближайшего советского аэродрома до Потаенной несколько часов лету. А механик подлодки ручался за то, что исправит повреждения раньше, чем прилетят самолеты. Стало быть, русская авиация не опасна!

После того как пост будет разгромлен с моря, подлодка беспрепятственно войдет в бухту и высадит на причал десант. Не исключено, что на развалинах поста удастся захватить ценную секретную документацию или, того лучше, «языка», что в условиях войны на море имеет первостепенное значение. Времени на все хватит с избытком. Пока подлодку будут ремонтировать, десантная группа обследует окрестности и самолично убедится в существовании бывшего абабковского рудника.

Иначе говоря, гитлеровцы рассчитывали одним ударом убить двух зайцев!

Среди офицеров подлодки, по свидетельству мемуариста, нашлись горячие головы. Им показалось соблазнительным повторить маскарадную уловку «Шеера», однако представиться — с помощью сигналов международного морского кода — уже не американцами, а русскими, терпящими бедствие.

Расчет был в том, что связисты поста растеряются, начнут уточнять, переспрашивать и за всем этим не успеют закодировать и передать донесение в штаб! Тогда вообще обойдется без авиации. И почему бы не обойтись без нее? Кто, в конце концов, эти связисты в Потаенной? Деревенщина! Или, как презрительно сказал переводчик, «лапотники, переодетые в бушлаты»! В примечании мемуарист объясняет читателю, кто это такие — лапотники. Наверное, на посту нет даже офицера.

Однако командир подлодки отклонил этот план. Он не желал рисковать.

…Прошу вас, постарайтесь представить себе, как в окулярах стереотрубы вырастет из редеющего снежного облака корпус подлодки, похожий на костистый хребет злющей голодной собаки. Пена, наверное, перехлестывает струями через палубу, а люди в черных комбинезонах и пилотках, пригибаясь, бегут к орудию по щиколотку в воде.

Над тундрой прокатился рев снаряда.

Не нужно никаких оповещений! Враг сам оповестил о себе! На посту объявлена боевая тревога. Радиодонесение об атаке подлодки закодировано Конопицыным, и, переданное Тимохиным, мчится в штаб флотилии. Время — шестнадцать часов пять минут!

Продолжая стрелять, подлодка разворачивается у входа в губу.

Согласно боевому расписанию Калиновский занял свое место в укрытии над берегом и приник к биноклю. Только после того как он доложил об этом Конопицыну по запасному телефону, Тюрин проворно спустился, почти скатился по внутреннему трапу с вышки. Промедли он минуту-две — и несдобровать бы ему!

Немецко-фашистские артиллеристы, стремясь ослепить пост, метили прежде всего в вышку. Третьим снарядом ее вместе с антенной смело с земли будто горячим вихрем. Но тотчас же у дома была поднята аварийная мачта с запасной антенной. Время — шестнадцать часов двенадцать минут!

Галушка, злобно оскалясь, подхватил ручной пулемет и потащил его ко второму укрытию, откуда простреливались подходы к посту со стороны причала. Гальченко рванулся за ним, но Конопицын придержал за плечо шестого связиста Потаенной. Тот взволновался, запротестовал.

— Но мое место, товарищ мичман, по боевому расписанию рядом с Галушкой.

— у пулемета!

— Обожди!

Подняв глаза, Гальченко поразился перемене, которая произошла с Конопицыным за эти несколько минут. Внезапно лицо его будто потемнело и похудело. Кожа на скулах туго натянулась. А Гальченко и не замечал раньше, какие у мичмана тяжелые и крутые скулы.

— Место твое будет в тундре, понял? Бери запасные приемник и передатчик.

— и к старому котловану! Спрячься там и молчи! Слушай Тимохина неотрывно, принимай на нашей обычной волне. Замолчит Тимохин — значит, все, заменяй его на запасной рации! Сразу же выходи на связь со штабом! Ну, беги!

Он еще раз очень сильно даванул Гальченко за плечо. То ли прощался с ним так, то ли подтверждал важность своего приказания.

В окно Конопицын и Гальченко увидели, что подлодка, не прекращая вести огонь, втягивается малым ходом в бухту. В другом окне полыхнуло пламя. Занялись огнем склад и баня. Конопицын сдернул со стены связку гранат и кинулся на подмогу Галушке, Калиновскому и Тюрину. А Гальченко, схватив приемник, передатчик и свою винтовку, побежал со всех ног в тундру.

Это произошло в шестнадцать семнадцать. Он заметил время по часам, спокойно тикавшим на столе мичмана.

От построек поста котлован находился на расстоянии двухсот метров, не больше. Опрометью добежав до него, Гальченко поставил рацию между валунами и полусгнившими сваями, надел дрожащими руками наушники и быстро настроился на привычную волну. Тимохин передавал открытым текстом донесение о начале высадки вражеского корабельного десанта на причал. «Почему открытым?» — удивился Гальченко. Потом понял. Кодировать было уже некогда.

Из штаба сообщили, что с ближайшего аэродрома в воздух поднято звено самолетов.

Тундра в этом месте постепенно понижалась от берега — все пространство вокруг дома было перед Гальченко как на ладони. Но того, что происходило в губе у причала, он видеть не мог. Догадывался о событиях лишь по лаконичным радиограммам Тимохина.

Отсюда, из сырой глубокой ямины, загороженной со всех сторон валунами и сваями, Гальченко еще успел увидеть согнутые фигуры Тюрина и Галушки, которые торопливо пронесли пулемет в другое укрытие, — вероятно, мичман Конопицын приказал переменить огневую позицию. Калиновский, надо думать, продолжает вести наблюдение с земли, передавая обстановку по телефону непосредственно Тимохину. Потом перед глазами Гальченко все опять заволоклось пороховым дымом.

«Подлодка прикрывает огнем своих десантников, — передал Тимохин. — Команда поста ведет бой».

Гальченко представил себе, как, штурмуя высоту, гитлеровцы в черных комбинезонах, точно тараканы, ползут вверх, поводя из стороны в сторону усиками-автоматами. Конечно, они беспрестанно перебегают, переползают, используя все встречающиеся на пути укрытия, все складки местности.

В интервалах между орудийными залпами до Гальченко доносятся неумолкающая пулеметно-автоматная стрельба и взрывы гранат. Ага! Стало быть, десантники уже приблизились на дистанцию ближнего, гранатного, боя?

Сами понимаете, бой был быстротечным. Он и не мог быть иным. Пять наших моряков — Гальченко в данном случае не шел в счет — с ручным пулеметом, двумя автоматами и гранатами против пятнадцати-двадцати вооруженных до зубов десантников. Калиновский насчитал их около пятнадцати. Тимохин так и передал в штаб, но немецко-фашистский мемуарист называет иную цифру, а именно двадцать. Поэтому я и говорю: пятнадцать-двадцать. А главное, за спиной у этих десантников была мощная поддержка артогнем. Да, соотношение приблизительно то же, что у «Сибирякова» и «Шеера»!

Счет боя на минуты и секунды был потерян Гальченко — он не имел при себе часов. Но у опытного радиста, а он был, несомненно, уже опытным радистом, вырабатывается как бы некое шестое чувство — чувство времени. Словно где-то внутри у него, рядом с сердцем, вмонтирован крошечный секундомер, и он беспрестанно тикает. Внутренний этот секундомер подсказывал Гальченко, что прошло не менее сорока минут с появления подлодки у Потаенной и начала артобстрела.

Но и это тиканье, и грохот разрывов, и автоматно-пулеметная трескотня отдавались в наушниках лишь как аккомпанемент, отчасти даже приглушенный. Первую партию уверенно вел Тимохин.

Стремительный темп его морзянки все убыстрялся, Тимохин сегодня просто превзошел самого себя. Если бы душа Гальченко не была до краев заполнена боязнью за своих товарищей, обороняющих пост из последних сил, он, бесспорно, ощутил бы высокое профессиональное наслаждение, слушая радиста-виртуоза.

Но события сменялись на глазах у Гальченко с такой головокружительной быстротой, будто кувырком неслись под гору.

Увы — уже под гору…

Автоматно-винтовочная стрельба стала как будто ослабевать. Или это только показалось Гальченко? Кто же из двух автоматчиков выбыл из строя? Тюрин, Конопицын? Неужели сам Конопицын?

Но уханье гранат не умолкает. Самый отчаянный бой — ближний бой: гранатами!

С лопающимся звуком один из снарядов разорвался совсем близко от Гальченко. Яркая вспышка! Медленно оседает дым. Гальченко протер левой рукой глаза, правая замерла в готовности на радиотелеграфном ключе. Что это? Штабелей дров у дома, заготовленных на зиму хозяйственным Конопицыным, уже нет. Впереди видно только море, а над взгорбком, где стояли штабеля, медленно опадают клочья дыма, будто складки огромного траурного флага. Но ведь под штабелями было укрытие, в котором находился Калиновский!

«Сигнальщик-наблюдатель выбыл из строя, — отстучал Тимохин. — Я вынужден вести наблюдение за боем из окна».

Если Калиновский выбыл из строя, значит, пост в Потаенной ослеплен! Но он еще не оглох и не онемел. Он жив и продолжает сражаться!

Гальченко видно, как у края обрыва из разлога сверкают гневные вспышки коротких пулеметных очередей. «Короткие очереди? Галушка экономит диски!».

— с замирающим сердцем догадался Гальченко.

Он подумал, что товарищи прикрывают его собой. Но в то же время он — последняя их надежда, резерв, который приберегают на самый крайний случай.

Только бы не наступил этот крайний случай!

Гальченко увидел, как над краем обрыва показались черные комбинезоны. Чаще засверкали из разлога вспышки наших пулеметных очередей! Экономить диски уже нельзя! Десантники подбираются к дому. Так их, друг Галушка, так их!

«Десант находится в нескольких десятках метров от дома. Бой продолжается», — доложил в Архангельск Тимохин.

Но где же обещанное звено самолетов? Наших летчиков над Потаенной все нет и нет. Голубчики вы мои, родные, дорогие, прилетайте, выручайте! Жизнь Конопицына, Тюрина, Галушки, у которых кончаются патроны и гранаты, висит на волоске, на самом тоненьком волоске!

Гальченко бросил нетерпеливый взгляд на небо. По-прежнему пусто!..

Вы спрашиваете, знал ли он, что от ближайшего аэродрома до Потаенной лету несколько часов? Нет. По счастью, не знал…

Гальченко вспоминает, что до сих пор ему часто снится этот бой. Краткосрочный, да, но как же долго тянется он во сне — нескончаемо, мучительно долго! И — так всегда бывает в кошмарах — Гальченко бессилен помочь чем-нибудь своим товарищам. Он плотно зажат окружившими его серыми валунами и полусгнившими черными сваями, не может пошевелиться, обречен лежать, видя и слыша, как товарищи его сражаются и умирают всего в двухстах метрах от него.

Чтобы не мешать Тимохину, соседние посты наблюдения и связи — соседние, но находящиеся, учтите, на расстоянии трехсот — трехсот пятидесяти километров — замолкли, будто притаили дыхание. Наисрочнейший разговор идет вдоль линии, причем самыми короткими, кратчайшими репликами, только между Потаенной и Архангельском!

Один из лучших радистов штаба — Гальченко узнал его по почерку — торопливо отстукивал: «Потаенная! Потаенная! Помощь вам выслана. Повторяю: помощь вам…».

Узнает ли об этом мичман Конопицын, если он еще жив? Сейчас он отбивается гранатами от подползающих со стороны причала гитлеровцев…

Гальченко привстал было с земли, потом сразу же опять опустился на нее. Куда это понесло его? Ведь место его здесь! Он оставлен в резерве! На самый крайний случай!

Артобстрел внезапно прекратился. Плохой признак! Значит, десантники уже проникли на территорию поста. Орудийный расчет, который прикрывает с подлодки десантников, штурмующих высоту, опасается бить по своим.

Замолчал в укрытии ручной пулемет. Галушка? Неужели?

Да! Слышна только яростная перебранка автоматов.

Между горящими постройками замелькали черные силуэты.

«Подожжена крыша дома, — бесстрастно доложил Тимохин. — Согласно инструкции приступаю к уничтожению секретной документации».

Нервы Гальченко, по его словам, были так напряжены, что на мгновение ему почудилось: он — рядом с Тимохиным! Сдернув наушники с головы, старшина неуклюжим прыжком метнулся в комнату Конопицына, зашиб колено о стоявшую на дороге табуретку, с проклятием выдернул из-под подушки брезентовый портфельчик. Хромая, поспешно вернулся к своему месту у рации. Наушники снова надеты — и невообразимо далекий Архангельск словно бы стал ближе!

«Потаенная! Потаенная! От устья реки Мутной направляются к вам два сторожевых корабля. Повторяю…».

Ну конечно, Конопицын забыл ключ от портфеля! Придется взламывать замок. Где зубило? Ага, есть! С поспешностью Тимохин выхватывает из портфеля таблицы условных сигналов, ключ к цифровому коду, последние метеосводки, еще что-то. Рвет это на мелкие куски и швыряет на пол.

Все! Нет, не все! Старшина снимает со стола свой вахтенный журнал, документ тоже чрезвычайной важности, и аккуратно разрывает его вдоль, потом поперек. Теперь все! Гитлеровцам нечем будет поживиться на развалинах поста!

Тимохин чиркнул спичкой, и у ног его вспыхнул маленький костер, как отблеск того огромного костра, который полыхает вокруг.

«Архангельск, Архангельск! Вызываю Архангельск! Секретная документация уничто…» — услышал Гальченко. И в наушниках стало мертвенно-тихо.

Не промешкав и секунды, почти рефлекторно, Гальченко нажал на радиотелеграфный ключ.

«Передает пост в Потаенной. Рация разбита, дом горит, — отстучал он. — На связи запасная рация!».

Смена радиовахты в Потаенной произошла в шестнадцать часов сорок семь минут. Так отмечено в вахтенном журнале штаба флотилии. Если будете поднимать соответствующие архивы, сможете сами в этом убедиться…

Вот тут-то вступил в дело молчавший доселе промежуточный пост наблюдения и связи. Его радист, услышав в эфире писк слабенькой запасной рации, немедленно стал репетовать — повторять — в Архангельск донесение Потаенной.

Гальченко признавался мне, что, отстукивая ключом очередное свое донесение, он плакал — неудержимо, давясь слезами, почти не видя ничего из-за слез перед собой. Если бы ему приказали из штаба: «Оставь рацию, возьми свою винтовку, незаметно подползи к десантникам, которые бестолково топчутся вокруг горящего дома, и убей их командира, отомсти за Калиновского, Галушку, Тюрина, Конопицына, Тимохина!» — он с восторгом, с огромным душевным подъемом выполнил бы это приказание. Но разве мог он оставить рацию? В данных условиях именно она являлась его смертоносным оружием, а не эта бесполезно лежащая рядом винтовка.

А что будет дальше? Гальченко не задумывался над этим. Привык за год пребывания на посту к безоговорочному выполнению приказа. Ему было приказано принять вахту у погибшего Тимохина, он и принял ее. И будет держать связь со штабом флотилии, пока не погибнет, как Тимохин.

Он, краснофлотец Гальченко, — последний связист Потаенной! Пока он жив и рация его в порядке, жив и пост!

Вот каким примерно был ход тогдашних его рассуждений.

Однако война на то и война, чтобы изобиловать самыми крутыми, неожиданными поворотами — мы с вами уже говорили об этом. Поэтому возможность той или иной, благоприятной или неблагоприятной случайности никогда не рекомендуется упускать из виду.

Случайность в данном случае была благоприятная.

Штабу флотилии удалось связаться по радио с одним из наших самолетов, который летел на выполнение задания и находился в настоящее время неподалеку от Потаенной. Летчика тотчас же перенацелили на Потаенную. Он, по расчету времени, должен был появиться над нею через пятнадцать-двадцать минут.

Об этом мы тотчас же сообщили на пост.

Сердце Гальченко подпрыгнуло в груди. Но потом он вспомнил, что ему уже не с кем поделиться этой радостью. Товарищей его нет. На посту хозяйничают фашисты.

И все-таки помощь близка! Где-то над восточной частью Карского моря наш самолет прорубается пропеллером сквозь туман или пронизывает снежные заряды. Через каких-нибудь пятнадцать-двадцать минут он будет здесь и обрушит бомбы на головы фашистов! Погибшие связисты Потаенной будут отмщены!

Гальченко не подозревал о том, что командир корабельного десанта отрядил нескольких человек вместе с переводчиком для обследования старого медного рудника. Вот вам еще одно доказательство в пользу того, что у подводников переводчиком был именно Атька! О местонахождении рудника мог знать он от Абабкова.

Почему-то гитлеровцы двинулись к Гальченко кружным путем, обходя многочисленные лайды, возникавшие у них на пути. Так получилось, что они зашли к нему с тыла и, обнаружив его среди валунов и свай, были поражены этим не меньше, чем сам Гальченко, который поднял глаза и увидел: его со всех сторон обступили черные комбинезоны! Он даже не успел протянуть руку к своей винтовке, как был схвачен.

— Шестой! — возбужденно горланили вокруг него. — Оказывается, русских шесть, а не пять! Здесь прячется их шестой связист! Ого! У него рация? Выбивайте его прикладами оттуда, ну! За ногу хватай, за ногу!.. Так! Тащите его, тащите!..

Лапы у немецко-фашистских десантников были липкие, мокрые. Гальченко охватило омерзение. Ему показалось, что это многорукий спрут вцепился в него, выволакивая из укрытия. Он отчаянно забарахтался отбиваясь.

— Черт! Он укусил меня, проклятый звереныш! Наподдай ему, Людвиг!

Гальченко швырнули на землю, подняли, опять швырнули, продолжая избивать кулаками, каблуками, прикладами автоматов.

И все время слышен был рядом увещевающий голос:

— Легче, легче! Вы же убьете его! А он нужен для допроса!

Гальченко смутно помнит, что его куда-то волокли, поддерживая под руки. Потом он потерял сознание…

Очнулся Гальченко, лежа ничком на земле. В нос ему бил едкий запах пороховых газов и гари. Значит, его притащили на пожарище?

Кто-то радостно крикнул:

— Я нашел это в кармане у него, господин лейтенант!

Что это нашли у него в кармане? Нет, немцы говорят не о нем. Через Гальченко бесцеремонно перешагнули, как через бревно, причем задели ботинком за ухо.

И вот какой отрывистый разговор услышал он над собой, лежа по-прежнему ничком, совершенно неподвижно.

— Покажите! Обрывок карты?

— Да, господин лейтенант. Чудом уцелевший.

— Но где левая ее половина?

— Сгорела, надо полагать.

— Досадно. На этом обрывке только город. Как название его — вот, в верхнем углу? Переведите! Порт назначения? Никогда не слышал о таком порте. А вы слышали? Вы же бывший гидрограф, бывший офицер русского флота.

— Название, вероятнее всего, условное. Иначе указаны были бы координаты.

— Это я понимаю и без вас. Но что скрывается под загадочным условным названием, вот что хотел бы знать! Город невелик, но, судя по сохранившимся у левого края обрывка обозначениям портовых сооружений, сам порт очень большой. Да, чрезвычайно большой. Первоклассный океанский порт! Ну что же вы молчите? Игарка? Тикси?

— Право, я затрудняюсь, господин лейтенант…

— Подайте мой планшет! Сверимся с картой Арктики. Тикси? Отпадает. Видите, он или оно — так правильно нужно сказать? — в устье Лены, на западном берегу залива Борхай. Сломаешь язык на ваших дикарских названиях! Западном! А тут, на полуобгоревшем обрывке, город явно в северной части залива. Присмотритесь получше! Внизу стрелки: N, S, W, E, и конфигурация берега совсем не та. Игарка? Тоже нет. Отстоит от устья Енисея чуть ли не на семьсот километров. А этот загадочный Порт назначения отнюдь не на реке. Вот же открытое море! Он на берегу моря, в этом нет сомнений!

— Осмелюсь высказать догадку, господин лейтенант. Только что пришла мне в голову.

— Ну?

— Это не Игарка и не Тикси. Это новый порт, построенный большевиками совсем недавно, буквально за год, за два до войны. Я бы назвал его двойником Комсомольска-на-Амуре.

— Почему?

— Об этом говорят названия улиц. Обратите внимание: улица Веселая, улица Счастливых Старожилов, площадь Дружеского Рукопожатия! Я рассматривал недавно карты Игарки и Тикси. Улиц и площадей под такими названиями там нет.

— Стало быть, совершенно новый, с иголочки, порт в Арктике, о котором мы до сих пор не знаем? Чем же занималась наша авиаразведка? Во всяком случае, для штаба это очень ценная находка.

В разговор врывается третий голос:

— Разрешите доложить, господин лейтенант? Русский, у которого найдена карта, не умер. Он только ранен. Доктору, кажется, удастся привести его в чувство.

— Отлично. Отнесите его поживее в подлодку! Пусть им займется Менгден, на то он и офицер абвера. У них найдется о чем поговорить в связи с этой картой… Что случилось, доктор? Вы хотите что-то сказать?

— Русский матрос, к сожалению, нетранспортабелен. Он умирает. Мы не дотащим его живым до подлодки.

— О, черт! Где он? Дайте-ка ему, доктор, хлебнуть из моей фляжки. Так! Мне нужно задать ему всего один вопрос. Каким временем я располагаю? Сколько минут еще он продержится?

— Минуты три-четыре, от силы пять.

— Достаточно. Коньяку не жалейте, доктор! Коньяк его подбодрит. Отто, поднимите голову русскому! Выше, выше, болван, иначе он захлебнется!.. Еще глоток! Да он у нас совсем молодцом! Он открывает глаза! Приступим. Переводите! Слушай, матрос, где этот порт? Где он? Координаты его? Координаты Порта назначения, ты меня понимаешь?

— По-моему, он вас не понимает, господин лейтенант. Взгляд у него совершенно бессмысленный.

— Дайте ему еще коньяку! Матрос, мы будем тебя лечить и вылечим! Переведите это! Мы тебя спасем, мы подарим тебе жизнь, а жизнь — хорошая вещь, не правда ли? Но ты должен сказать, где находится этот порт. Далеко отсюда или близко? В Баренцевом море? В Карском море? В море Лаптевых? Еще дальше на восток? Вот карта этого порта! Я поднес ее почти вплотную к твоим глазам. Ты не можешь ее не видеть. Что же ты молчишь? Доктор, почему он молчит?

И вдруг в напряженной тишине раздался сиплый, сорванный голос. Гальченко не узнал его.

Голос негромко, но очень внятно произнес длинную фразу. Это было оскорбительнейшее из флотских ругательств, густо посыпанное перцем, фантастически замысловатое и в то же время точное, — в общем, нечто неописуемое по силе экспрессии и безупречной выразительности. Известное письмо запорожцев султану по сравнению с ним показалось бы вам невнятным детским лепетом. Умирающий русский матрос вложил столько презрения и ненависти в свой ответ командиру десанта, что тот, если бы понял, застрелил бы его на месте.

Но, по счастью для себя, командир десанта не знал русского языка.

— Ну что он сказал? Переведите!

Смущенное бормотание переводчика:

— Это совершенно непереводимо, господин лейтенант. На русском флоте всегда замысловато ругались с привлечением самых неожиданных сравнений. Короче говоря, он обругал вас, господин лейтенант.

— Ничего не сказав о порте?

— Нет, он ухитрился вплести это в свое оскорбление. Я попытаюсь адаптировать текст, конечно, очень сильно адаптировать. В общем, он сказал так: «Тебе, — то есть вам, господин лейтенант, — туда никогда и ни за что не дойти!» Или не добраться, наверное, так будет точнее.

Всеобщее недоумение. Длинная фраза. И — короткий сухой стук. Это, вероятно, Отто выпустил из рук голову русского, которую все время поддерживал на весу.

— Матрос умер, господин лейтенант! — доложил он.

Тут Гальченко позабыл о том, что должен притворяться мертвым, и чуть повел глазами в сторону, чтобы увидеть, кто же это из связистов отвечал гитлеровцу.

— Мальчишка пришел в себя, господин лейтенант! — сразу же бойко отрапортовал тот же Отто.

Гальченко рывком подняли с земли.

— Вытрите ему тряпкой лицо! — брезгливо сказал лейтенант.

Кто-то торопливо стер с лица Гальченко кровь, заливавшую ему глаза. Но первые несколько минут еще все плыло перед ним и было бледно-алым. Фигуры в черных комбинезонах покачивались и перемещались взад и вперед, как черти в аду.

— Как этот пациент, доктор? Дотащат ли его живым до подлодки?

Беглый осмотр. Прикосновение к голове холодных пальцев очень неприятно, но безболезненно.

— О да! Вполне годится для беседы с Менгденом!

Кто-то, стоявший рядом с лейтенантом, добавил:

— Путь до Норвегии неблизкий. Господин Менгден успеет заставить его разговориться. Но, может быть, господин лейтенант разрешит мне расспросить мальчишку о здешнем медном руднике?

Лейтенант не успел ответить. К нему подбежал один из десантников и вполголоса доложил о чем-то. Лейтенант вскинул глаза к небу, потом быстро посмотрел на часы.

— Все вниз, к песчаной косе! — скомандовал он.

И, обернувшись к переводчику, бросил уже на бегу:

— Расспросите о руднике в подлодке!

Вы догадались? Да, радист немецко-фашистской подлодки перехватил обмен радиограммами между Архангельском и летчиком, которого мы «завернули» с полпути и направили к Потаенной. Получалось, что в распоряжении гитлеровцев не часы, а минуты. Да и минут-то не так уж много! Исправление повреждений пришлось прервать.

Два дюжих десантника схватили Гальченко под локти и потащили вниз к косе, то и дело спотыкаясь и падая вместе с ним на вязком песке.

Сверху Гальченко увидел, что подлодка уже отошла от причала и осторожно вытягивается из узкости в море, боясь оказаться в западне.

По косе вереницей тянулись гитлеровцы, унося своих раненых и убитых. Ого! Немало, однако, наколотили их!

Резиновый тузик с подлодки и шлюпка, захваченная в Потаенной, стояли у косы наготове. Кто-то, энергично размахивая рукой, поторапливал отставших. Видно было по всему, что немцы очень нервничают.

Через несколько минут его, Гальченко, затолкают в стальной гроб — и все для него будет кончено!

Офицеру абвера он, понятно, не скажет ни слова. Можно было бы, конечно, начать изворачиваться, травить, врать, что Порт назначения находится, скажем, где-нибудь в море Лаптевых. Пусть бы покидали немцы бомбы над скалами или над безлюдной тундрой! Но нет, не выйдет. Язык не повернется. Противно!

А правду гитлеровцам сказать — не поверят. Объяснить по-честному, что Порта назначения пока еще нет, но он обязательно будет! Офицер абвера сочтет глупым враньем такой ответ. Выворачивать перед гитлеровцем душу свою наизнанку? Обстоятельно докладывать ему о том, как в длинные зимние ночи шестеро связистов отдыхали от трудов, воздвигая в своем воображении небывалой красоты и сказочного великолепия город? Фу! Ведь это было бы предательством по отношению к Конопицыну, Тимохину, Калиновскому, Галушке, Тюрину! Это означало бы отплатить им злом за все доброе, что он от них видел.

Гальченко говорил мне, что готов был умереть на пороге общей их мечты, лишь бы не пустить туда проклятых врагов…

Он окинул длинным прощальным взглядом свою Потаенную. И какой же она в тот момент показалась ему красивой!..

Подлодка, преодолев узкость, подошла к косе со стороны моря, удерживаясь на месте ходами.

Гальченко бросили в шлюпку.

Он не услышал рева моторов над головой. Но десантники услышали его. По косе, толкаясь, пробежала гурьба черных комбинезонов. Некоторые успели вскочить в шлюпку, и та немедленно же отвалила от берега. Запоздавшие кинулись к подлодке вплавь.

Мемуарист, понятно, не упоминает об этом. Еще бы! Не слишком героическая батальная сцена, не правда ли? Повернувшись на бок, Гальченко увидел, как взметнулась брызгами галька на берегу от пулеметных очередей. Потом неподалеку поднялся высокий всплеск и со дна полетели камни.

И почти сразу перегруженная шлюпка, двигавшаяся вдобавок с сильным креном, перевернулась.

Крутые волны ходили по морю. Вероятно, подводная лодка находилась где-то очень близко, но Гальченко ее не видел.

Обеими руками уцепился он за плававший в воде анкерок, наполненный до половины пресной водой. Мичман Конопицын всегда строго следил за тем, чтобы связисты не выходили в патрульные поездки без запаса воды.

Потом сознание на какое-то время покинуло Гальченко, но он продолжал лежать, навалившись грудью на анкерок…

Открыв глаза, он увидел на берегу толпу ненцев. Перебегая с места на место, они указывали друг другу на что-то, что находилось за его спиной. Вероятно, ненцы кочевали поблизости и примчались из тундры на выстрелы.

Накат медленно подносил Гальченко к берегу. Опять короткий провал в сознании…

Он очнулся уже не в воде, а лежа на мокром песке. Над ним склонялись озабоченные скуластые лица. Нежно щебетали вокруг тонкие голоса: «Валья! Валья!».

Потопить немецко-фашистскую подлодку, к сожалению, не удалось. И вот, как видите, один из офицеров ее спустя много лет вынырнул на поверхность со своими мемуарами!

Но Гальченко тогда не думал о подлодке. Он даже не почувствовал радости от своего спасения. Все как бы оледенело у него внутри.

Он осознал вдруг, что спасся один! Все его товарищи погибли. Но как же он без них?

Страшная мысль эта потрясла его с такой силой, что он в третий раз потерял сознание — на руках у ненцев, и уже надолго. Пришел в себя только через несколько дней в военно-морском госпитале…

Ну что ж! Мне остается добавить к сказанному всего несколько слов.

С Гальченко я увиделся спустя много лет, уже в Ленинграде. Он разыскал меня через Комитет ветеранов Великой Отечественной войны. Мы ведь оба ветераны теперь, хотя разница в возрасте между нами лет сорок или около того!

Поселился Гальченко на постоянное жительство в Норильске. Арктика околдовала его и не отпускает от себя, как и многих других.

Он металлург, готовит докторскую диссертацию, если не вру, не то по обогащению, не то по очищению медной руды — увы, я профан в этих делах. Из-за своей диссертации Гальченко и просиживает часть отпуска в ленинградских библиотеках — настойчив он по-прежнему.

По вечерам бывший мой сослуживец регулярно навещает меня, и тогда мы подолгу ломаем головы над вопросом: кем же был тот русский матрос, у которого фашисты нашли полуобгоревшую карту? Гальченко с горячностью утверждает, что им мог быть любой из связистов Потаенной. И я думаю, в этом есть резон.

Как очутилась карта у русского матроса? Гальченко объяснял мне, что она была приколота к бревенчатой стене на видном месте в кубрике. Рядом висели автоматы, винтовки и гранаты. Возможно, кто-то случайно, впопыхах схватил ее вместе с оружием, а потом машинально сунул в карман. Это одна версия. Есть и другая. Не исключено, что кто-то снял карту со стены накануне нападения на пост или за несколько часов до этого нападения, чтобы рассмотреть на досуге и внести в нее какие-нибудь дополнения. По словам Гальченко, это иногда делалось у них на посту.

Так что, как видите, обе версии ничего не уточняют.

Во всяком случае, для гитлеровцев Порт назначения оказался вне пределов их досягаемости. Они, судя по мемуарам, так и не раскумекали, что порт этот — в будущем. А уж в будущее ход гитлеровцам был заказан. Им нипочем не прорваться было в наше будущее!

Не сомневаюсь, что именно так понимал это русский матрос, когда швырнул в лицо нагнувшемуся над ним подводному подонку: «Тебе туда ни за что и никогда не дойти!..».

Полярное — Архангельск — Большеземельская тундра.

Примечания.

1.

Австрия.

2.

Стрелковый полк.

3.

Орден Отечественной войны в отличие от других орденов остается после смерти награжденного в его семье.

4.

Военно-морские учебные заведения.

5.

Стихи Ю.Борева.

6.

«Победа или Сибирь!».

7.

Дети (серб.).

8.

Первое офицерское звание в дореволюционном русском военно-морском флоте.

9.

Азартная карточная игра.

10.

То есть по Владимирской дороге — в Сибирь, на каторгу.

11.

Кабельтов — 185,2 м.

12.

Нечто вроде песчаного пляжа, где обычно скапливается много плавника.

13.

Радиограмма.

14.

Суть этого явления состоит в том, что солнечные лучи, преломляясь в разных по плотности слоях атмосферы, дают порой искаженное изображение предметов; обычно рефракция как бы приподнимает их над горизонтом.

15.

Мужчину из мальчика делает спорт, сигарета — никогда (чешск.).

16.

Условное обозначение — «воздух".

17.

Бочонки.

18.

Оставь меня в покое, Оскар! (нем.).

19.

Чулки мехом внутрь.

20.

Обувь мехом наружу.

21.

Старинное название магнитного компаса.

22.

Старинное название северного сияния.

23.

Стеклянные поплавки, которые служат для поддержания в воде рыбачьих сетей.

24.

Технический термин, означает степень сжатия воздуха в цилиндре.

25.

Имеются в виду радиопомехи.

26.

Отверстие мушки на винтовке.

27.

Моряки торговых судов.

28.

Длинная палка с шариком на конце.

29.

Метеорологический прибор.

30.

Метеорологический прибор.

31.

Куропач — самец куропатки.

32.

Общепринятое в военно-морской литературе наименование этого конвоя «PQ-17".

33.

"SOS», международный морской сигнал бедствия.

34.

Тумбочка, на которой установлен компас.