Изгнание беса.

СЕРИЯ «НОВАЯ ФАНТАСТИКА».

Основана в 1989 году Редактор Н. Н. Ключникова.

Москва.

Издательство «Прометей» МГПИ им, В. Й. Ленина.

Андрей СТОЛЯРОВ.

Изгнание беса.

Рассказы и повесть.

Москва.

Издательство «Прометей» МГПИ им. В. И. Ленина.

1989.

Художник Яна Ашмарина.

Столяров A.M.

Изгнание беса: Повесть и рассказы / Вступ. статья А. и Б. Стругацких; Авт. послесл. С. Переслегин.- М.: Прометей, 1989,-236 е.: ил!

Вторая книга из серии «Новая фантастика» составлена из произведений молодого ленинградского писателя Андрея Столярова.

Андрей Михайлович СТОЛЯРОВ.

Изгнание беса.

Художник Яна Ашмарина Зав. редакцией Н. И. Байков Редактор Н. Н. Ключникова Мл. редактор Л. Ю. Хритина Художественный редактор Владимир Решетов Технический редактор Антонина Баянова Корректор Лилия Кругликова.

Аркадий и Борис Стругацкие представляют книгу Андрея Столярова «Изгнание беса».

Сравнительно недавно вошел в обиход новый термин «жесткая фантастика». Происхождение его неясно. Не исключено, что идет он от английского «hard SF», которое в свою очередь восходит к теперь уже международному «хард року». Никто не определил точно, что такое «жесткая фантастика», однако ясно, что речь идет о произведениях с резко обозначенной фабулой, ясной, и конкретной социальной, философской или даже чисто научно-фантастической идеей, что произведения эти захватывают с первой страницы и не отпускают читателя до конца, но, вместе с тем, рассчитаны на интеллигентное воображение, превыше всего ценящее достоверность деталей и характеров.

Новое поколение нашей фантастики, поколение 70-х и 80-х, с удовольствием и небезуспешно отдает дань этому направлению, причем Андрей Столяров здесь – среди первых. Собственно, он начал сразу же с «жесткой фантастики», и большинство его опубликованных до сих пор рассказов сработаны именно в этой манере.

Ни одного лишнего слова, жеста, эпизода,- но и ни единого потерянного звена фабулы. Никаких туманных изысков в области психологии, минимум рефлексии, но это – совершенно необходимый минимум, без которого наступила бы.атрофия художественного образа. Благородная скупость и отточенность детали, никакой кудрявой витиеватости, никаких сюжетных излишеств – только то, что абсолютно необходимо для создания достоверной и непротиворечивой картины мира, искаженного фантастическим допущением.

Почти канонический образец «жесткой фантастики», в известном смысле – эталон манеры.

Лично нам эта манера нравится чрезвычайно. Столярову, видимо, тоже. Недаром же, как мы полагаем, он решил выбрать из своих (теперь уже обширных) архивов именно эти произведения для своего первого серьезного сборника. Мы приветствуем это его решение.

Мы также надеемся, что читатели со временем увидят и другие ипостаси Столярова,- он писатель талантливый, разнообразный и умеет практически все. От научной фантастики – до магического реализма. От новаций абсурда -до вещественности «жестокой сказки». Но знакомство с новациями еще впереди. А сегодня мы предлагаем: Андрей Столяров – жесткая фантастика высокого класса!

Приятного чтения:

(Аркадий СТРУГАЦКИЙ) (Борис СТРУГАЦКИЙ).

6.02.1989 Ленинград.

Некто Бонапарт.

Прежде всего он повернул ручку на подоконнике, и стекла потемнели, становясь непрозрачными. Он не хотел, чтобы его видели, если они следят. Потом зажег матовый свет и осмотрел квартиру – встроенная мебель, плоский шкафчик, крохотная стерильная кухня с пультом во всю стену.

Ничего не изменилось.

Надсадно лопнуло ядро, воткнувшись в берег. Содрогнулись опоры. Полетела коричневая земля. Солдаты, смятые волной, попятились. Пули сочно чмокали в груду сбившихся тел. Заволокло пороховой гарью, раздуло ноздри. Знамя упало на дымящиеся доски. На другой стороне, за жарким блеском полуденной воды, визжала картечь. Была одна секунда. Только одна секунда в порохе и смерти, . среди ревущих ртов – под белым небом, на Аркольском мосту. Он нагнулся и, не видя, поднял знамя. Он был еще жив. Он кричал что-то неразборчивое. И вокруг тоже кричали. Ослепительное солнце разорвалось в зените, и солдаты вдруг обогнали его.

Он подошел к компьютеру и торопливо перебрал клавиатуру. Серебристый экран был мертв. Информация не поступала. Память была заблокирована. Это давало точку отсчета. Из сети его отключили в самом конце июня.

Ректор сказал:

– Мне очень жаль, Милн, но в вашу группу не записалось ни одного студента. Никто не хочет заниматься классической филологией, слишком опасно. И дотаций тоже нет.

– Я мог бы некоторое время работать бесплатно,- запинаясь, ответил он.

Ректор опустил глаза, полные страха.

– Вы слышали, что пропал Боуди? Сегодня утром его нашли, опознали по отпечаткам пальцев – так изуродован …

– Но не филологи же виноваты,- с тихим отчаянием сказал он.

– Мы получили предупреждение насчет вас,- объяснил ректор.- Мне очень жаль, у меня нет для вас денег, Милн.

Тогда он встал и, не прощаясь, вышел из чужой пустоты кабинета и пошел по чужой пустоте коридора, а встречные прятались от него, как от зачумленного.

Значит, июнь уже истек.

Это плохо. Он рассчитывал на больший запас времени. Примерно через месяц он получил приглашение от Патриарха, но следить за ним начали, видимо, гораздо раньше. Главное, выяснить, сколько ему осталось? Он потянулся к телефону и отдернул руку, обжегшись. Телефон, конечно, прослушивается. Если он будет справляться о дате, то они сразу поймут, что произошел повтор. И тогда его отправят в Карантин, откуда не возвращаются. Авиценна предупреждал об этом. Де Бройль попал в Карантин и не вернулся. И Дарвин попал в Карантин. И Микеланджело не вернулся из Карантина.

Лестница была пуста. Он спустился на цыпочках и взял газету. Газеты ему доставляли, он уплатил за полгода вперед. Бэкон смеялся над ним, когда он выписал, единственный на факультете. А вот пригодилось.

Где теперь Роджер Бэкон? Говорят, что это был удачный запуск. Нет никаких доказательств – слухи, сплетни, легенды … Письмо Монтесумы никто не видел. Может быть, оно вообще не существует. Мистификация.

Газета была от девятнадцатого числа. Он облегченно вздохнул. Патриарх позвонит только двадцать шестого. Есть еще целая неделя. Он успеет, если только не наделает глупостей.

Первую страницу занимали сообщения с фронта: Помойка. неожиданно прорвала линию обороны сразу в двух местах на Севере и сходящимися клиньями отсекла Четвертую группу войск сдерживания от основных сил. – Контрудар специальной армии Хаммерштейна захлебнулся у Праты, глюонные лазеры, на которые возлагалось столько надежд, оказались бессильными. Командующий Четвертой группой докладывал, что своими силами он. пробиться не сможет, ведет ожесточенные бои по всей линии окружения. Уже началась эвакуация. Сообщалось, что число пораженных чумой невелико, но несколько больше /обычного. Потери при эвакуации – двенадцать тяжелых вертолетов. Соседняя статья, исполненная официальной бодрости, в тысячный раз поднимала вопрос о нанесении ядерных ударов по болевым точкам Помойки. Обсуждалась гипотеза «второй цивилизации», и приводился снимок аборигена, как всегда, плохого качества: лохматый оборванный человек, совершенно фантастической внешности – двухголовый и трехрукий -согнувшись, обнюхивал консервную банку. Он отбросил газету. Он уже читал ее – девятнадцатого июля. На счете.обнаружилось немного денег,и он снял их все. Достал паспорт, нерешительно повертел и бросил в утилизатор. Больше не понадобится. Он все время боялся, что откроется дверь и войдет Двойник. Правда, Авиценна клялся, что Двойника не будет: весь отрезок несостоявшейся биографии выпадает начисто, и проживаешь его снова. Но кто знает? Никто не знает. Сам Авиценна не уходил в повтор..

На улице г. Орел костер из книг и стульев, награбленных в покинутых домах. Какие-то бродяги явно призывного возраста жарили крыс, нанизанных на шампур. Крысы были здоровенные, как кошки, а бродяги – злые и наглые, небритые, воспаленные, готовые на все дезертиры. Он прибавил шагу, на него недобро покосились, но пронесло. Зато в конце улицы навстречу ему развинченной походкой наркоманов выплыли два юнца лет пятнадцати – контролеры мафи, оба в дорогих желтых рубашках навыпуск.

Он вспомнил. Это было именно девятнадцатого. Ему выбили два зуба и сломали ребро. Он обреченно вынул жетон на право хождения по району. На жетон они не взглянули.

– Плата за год,- лениво сказал старший.

Он покорно достал счет и смотрел, как они, подсоединив его к своему, перекачали все, что там было.

– А теперь в морду,- цыкнув на асфальт пенной слюной, сказал старший.

«Государство не гарантирует правозащиту тем гражданам, которые подрывают его основы».

Прилипающий шелест оборвался сзади. Остановилась машина, и кто-то поманил контролеров пальцем. Оба вытянулись. Милн пошел, напряженно ожидая оклика. Свернул за угол. Он весь дрожал. Это была «вилка». С этого момента события развивались не так, как раньше. Он не знал, хорошо или плохо это. Но все сразу осложнилось. У него не осталось денег. Чтобы выбраться из города, надо пройти три района мафи и везде платить.

Он нырнул в таксофон и оглянулся. За ним никто не следил. Он набрал номер.

– Да!- на первом же гудке, отчаянно, как утопающая, крикнула Жанна.

Милн сказал в пластмассовое горло:

– Вчера.

Это был пароль, о котором они договаривались.

– Завтра! Завтра! Завтра!- так же отчаянно крикнула она.

Что означало: приходи немедленно.

Он испугался: столько страха было в ее голосе. Может быть, засада? Но тогда Жанна не позвала бы его. Кто угодно, только не она. Он побежал мимо кладбища нежилых домов, мимо горелых развалин, мимо пустырей, заросших колючими лопухами, и заколотил в дверь, и дверь тут же распахнулась, и Жанна выпала ему на грудь, и, сломавшись, обхватила его детскими руками, и уткнулась мокрым лицом.

Она непрерывно всхлипывала, и он ничего не мог понять. Повторял:

– Зачем ты, зачем? . .

Она вцепилась в него и втащила в квартиру, и там, уже не сдерживаясь, захлебнулась обжигающими слезами, тихонько ударяясь головой о его подбородок:

– Тебя не было два месяца, я хотела умереть, всех выселили, ходили санитары и стреляли, я спряталась в подвале … пауки, крысы, я боялась, что ты позвонишь, пока я в подвале, я лежала и слушала шаги за дверью, почему тебя не было так долго? ..

– Не плачь,- сказал он, целуя молочную кожу в теплом проборе волос.- Тебе нельзя плакать. Как ты поведешь французскую армию на Орлеан? Добрый король Карл не поверит тебе.

Это была шутка. Слишком похожая на правду. Она слабо улыбнулась, одной тенью.

– Полководцы без армий. У тебя впереди «Сто дней», Ватерлоо и остров Святой Елены. А у меня – бургундцы, папская инквизиция и костер в Руане… Возьми меня с собой, я хочу быть там и первой пасть в самом начале сражения!

– Я назначу тебя своим адъютантом,- пообещал он.- Ты принесешь мне весть о победе. Это будет самая блистательная из моих побед.

Налил на кухне воды. К счастью, вода была. Жанна выпила мелкими глотками и вытерла лицо. Успокоилась. Она умела быстро успокаиваться.

– Мы, кажется, спятили,- сказала она.- Я здесь целых два месяца и каждую секунду жду, Что они приедут за мной. Но теперь – все. Мы уйдем сегодня же, да?

– Да,- сказал он.- У тебя есть деньги?

– Долларов десять, я последние дни почти не ела.- У нее вся кровь отхлынула от лица, сделав его мраморным.- Это очень плохо, что у меня нет.денег?

– Надо пройти три района мафи – значит, три пошлины.

Она.отпустила его и зябко передернула обнаженными просвечивающими плечами. Сказала медленно:

– Для женщин особая плата, я могу расплатиться за нас обоих.- Увидела в его руках телефонную трубку.- Куда ты? Кому?

– Патриарху,- застревая словами в судорожном горле, ответил он.- Лучше я сразу отправлюсь в Карантин.- Бросил трубку, которая, закачалась на пружинном шнуре. Посмотрел, как у нее розовеют щеки.- Выберемся как-нибудь, не плачь, Орлеанская дева, пойдем ночами, ночью даже мафи прячутся от крыс . ..

– Я тебя люблю,- сказала Жанна.

Он накинул куртку ей на плечи, потому что она дрожала.

– Слежки не было?

– Нет.

– Никто не заходил – ошибочно, не звонил по телефону?

– Как в могиле …

Тогда он улыбнулся – впервые.

– Конечно. Им и в голову не придет. Надо поесть чего-нибудь, завтра утром мы будем уже далеко, я тебе обещаю.

Они прошли на кухню, такую же стандартную, как у него. По пути он отогнул край занавески. Улица была пустынна.

Жанна держала в руках яркую банку.

– У меня только консервированный суп,- жалобно сказала она.- Но я могу заказать по автомату, хоть на все десять долларов.

– Не стоит,- ответил он.- Будем есть консервированный суп . . .

Машина с синим государственным номером -«пропуск всюду!», которая спасла его от мафи, стояла в конце улицы и поэтому не была видна из окна. В ней терпеливо, как истуканы, сидели четверо, очень похожие друг на друга. Когда он забежал в парадное, то человек рядом с шофером негромко произнес в рацию:

– Оба на месте.- Послушал, что ему приказывают.- Хорошо. Да. Прямо сейчас.

И все четверо вылезли из машины.

Ночью бежали Пракситель и Чингисхан. Они убежали не в повтор и не в преисподнюю по «черному адресу»- после катастрофы с СаваНароЛой, где совместились два образа, и установка, заколебавшись, как медуза, растворилась в пучине времени, запусков больше не было. Они поступили проще: в полночь, когда охрана до зеленых звезд накурилась биска, а дежурный офицер был пьян и спал беспробудным сном, Чингисхан, вспомнив навыки инженера, устроил лавинное замыкание в сети компьютера и отключил электронные шнуры, опоясывающие Полигон. Они спустились из окна по скрученным простыням, перерезали колючую проволоку и ушли в сторону станции, где след их терялся. Станцию еще в прошлом году распахали свои же бомбардировщики, и в хаосе вздыбленной арматуры спрятаться было легко.

Патриарху сообщили об этом под утро. Он поднялся с невесомостью измученного бессонницей человека. Его не волновал Пракситель – какой толк от скульптора? И Чингисхан его не волновал тоже: хотя полководцы были нужны позарез, но он лично никогда не верил, что этот нервный запуганный суетливый человечек может встать во главе монгольских орд. Бессмысленный побег – тому доказательство. На станции среди камня и голого опаленного железа долго не выдержишь, а за пределами ее их будут ждать военные патрули, контролеры мафи и шайки дезертиров, которые несомненно включатся в охоту. Дезертирам надо ладить с властями.

Гораздо больше его волновал вопрос об охране. Это был уже не первый случай, когда биск проникал на Полигон. И повальное пьянство стало нормой. Трудно было удержать в рамках фронтовые части, отведенные на короткий отдых и знающие, что через месяц-другой они снова будут брошены в гнилую кашу, кипящую на границах Помойки. Он позвонил генерал-губернатору, с удовольствием вытащил его из постели и потребовал немедленно организовать поиски.

Толстый дурак, который, как говорили, потерял руку не на фронте, а врезавшись на своем лимузине в танк во время маневров, долго кряхтел и надсадно откашливал прокуренные легкие, наверное, тоже вчера накачался биском, а потом важно заявил, что правительство, избранное волей народа, не может сотрудничать ни с мафи, ни с дезертирами. Патриарх не стал спорить и позвонил госсекретарю, с неменыпим удовольствием разбудив и его. Секретарь сразу все понял и пообещал неофициально переговорить с руководителями каморр.

– Вам они нужны живыми или мертвыми?- спросил он.

– Мертвыми,- сказал Патриарх.- Хватит публичных казней.

Затем он предложил расстрелять несколько человек из охраны – для назидания. Секретарь замялся, попробовал сослаться на ужасающую нехватку людей, но, в конце концов, дал согласие. И, почувствовав вследствие этого некоторый перевес, спросил, как обстоят дела с Поворотом, скоро ли приступят к реализации, потому что обстановка на фронте напряженная, честно говоря, дьявольски скверная обстановка, да и внутреннее положение страны не лучше, гидропонные станции не справляются, через полгода начнется всеобщий голод.

– Скоро,- раздраженно, ответил ему Патриарх.

Все они ждали быстрых и действенных результатов, как будто так просто было повернуть становой хребет истории. Емкость ее оказалась просто фантастической, выше всяких расчетов; запуск следовал за запуском, число опорных точек росло, а насыщения системы не происходило. Деньги, люди и энергия проваливались в бездонную яму. Иногда Патриарх с тревогой думал, что ошибся: для Поворота потребуется замещение всей массы когда-либо живших индивидуумов, а это практически неосуществимо. Наличными силами можно лишь переломать хребет в одной точке, и тогда вся новейшая история будет сметена невиданным ураганом времени.

На сегодня у него было несколько дел, но в первую очередь он ознакомился с диагнозом, который принес хмурый санитар – палач с лицом херувима. Бонапарт находился в Карантине уже трое суток. Были назначены гомеопатические процедуры с элементами устрашения. Наблюдающий врач прописал еще интенсивную психотерапию, но Патриарх воспрепятствовал, продублировав запрет письменно,- предосторожность далеко не лишняя, когда имеешь дело с бандой садистов. Патриарх знал, к чему приводит интенсивная психотерапия, ему нужен был живой человек, а не кукла на шарнирах. Судя по анамнезу, пациент находился сейчас в нужном состоянии: напряженно-подавленном, близком к панике – лихорадочно искал выход из ситуации. Любой выход.

Он подписал диагноз.

– К двенадцати подадите его сюда.

– Процедуры?- осведомился санитар.

– Без процедур,- Патриарх поймал недовольный взгляд голубых фарфоровых глаз.- Вам крови мало? Идите!

Санитар вышел, не козырнув. Патриарх подавил жаркий гнев. «Одна ошибка, и я сам окажусь в Карантине»,- подумал он. Мельком просмотрел сводку. Секретарь был прав. Обстановка не радовала. Помойка, накопив силы, перешла в наступление по всему фронту. Армии отходили с тяжелыми боями. Следовало ожидать, что придется оставить Хэмптон – его заводы уже эвакуировались, а на левом берегу Праты создавался новый рубеж обороны. Четвертая группа войск сдерживания, неделю назад попавшая в котел, после неудачных попыток деблокирования получила приказ рассредоточиться и пробиваться мелкими соединениями. Потери были колоссальные. Командующий пропал без вести. Появился новый вид чумы, стойкий к аутобиотикам. В разделе секретной информации сообщалось, что наступление Помойки началось после того, как в один из ее предполагаемых мозговых центров была сброшена нейтронная бомба. На акции настоял Объединенный комитет штабов.

Патриарх выругался. Как будто первой атомной бомбардировки было недостаточно. Он переключил компьютер и надиктовал записку в правительство, где категорически возражал против употребления в борьбе с Помойкой методов, продуцирующих сильные технические следы, в том числе – радиацию. Совершенно очевидно, что Помойка представляет собой некий организм, возникший путем цепной самосборки в результате накопления промышленных отходов до критической массы. Источником пищи для нее являются экскременты цивилизации. Бессмысленно пытаться уничтожить агломерат с помощью тех средств, которые стимулируют его рост и размножение. Ничего более идиотского придумать нельзя. Он не смягчал выражений. Он надеялся, что хотя бы резкость заставит их задуматься. В конце сводки скупо сообщалось, что вчера была предпринята очередная попытка установить связь с аборигенами, но обе заброшенные группы исчезли. Еще более скупо сообщалось, что в Восточных странах Помойка проявляет длительную пассивность, это связывалось с широкой натурализацией производства.

– Конечно,- пробормотал он.

На очереди была .докладная секции Исторического Террора. Докладная была отпечатана на бумаге, в обход компьютера – вероятно, чтобы усилить впечатление. Руководство Секции полагало, что ситуация катастрофически ухудшается, медлить более нельзя,, необходимо, срочно осуществить запланированные Теракты в интервале XVII -г- XIX веков в количестве до трехсот единиц.

Он скомкал бумагу и бросил ее в утилизатор. Секция ИТ была создана год назад и отражала безумный замысел Управления разведки – что сплошной Одномоментный террор, осуществленный в опорных точках истории, может привести к желаемому результату.

– Покончить самоубийством мы всегда успеем,- вслух сказал Патриарх.

Далее он принял отцов-пилигримов. Отцы-пилигримы волновались и требовали скорейшего запуска. Это были лучшие его кадры, удивительным образом сохранившие веру в первоначальные идеалы страны. Зелень. Слепые романтики. Патриарх отвечал неопределенно. Запуск имеет смысл, когда темпор – место персонификации, отработан до мельчайших, деталей, иначе не произойдет замещения исторической личности. А материалов по «Мэйфлауэру» практически не было. Не удалось реально биографизировать ни один образ. Вся эта группа была обречена. Скорее всего, их просто разбросает по истории, и они навсегда пропадут во тьме веков. Он объяснил им это. Они были все равно согласны.

– Письмо Монтесумы,- напомнили ему.

Это был сильный аргумент, и он отпустил их, обещав сделать все возможное.

Письмо Монтесумы. было обнаружено еще в начале века в тайнике храма при раскопках бывшей столицы ацтеков – Теночтитлана (современный Мехико) англо-французской экспедицией: Флеминг, Жоффр и Тюзе. Написанное на иератике, оно не поддавалось переводу. Только недавно, в связи с организацией Полигона, когда начались систематические поиски в архивах, было установлено, что текст его зашифрован личным кодом Патриарха.

Монтесума очень сжато излагал события. Замещение личности произошло не совсем гладко: ему потребовалось симулировать болезнь, чтобы ближайшее окружение императора на заподозрило подмены. Особенно трудно было с языком, оказавшимся весьма далеким от того, которому его учили. Тем не менее все обошлось. Монтесума, он же Джон Герфтон, сразу же начал проводить чрезвычайно жесткую политику на завоеванных территориях, фактически геноцид.. Когда Кортес вторгся в империю, угнетенные племена выступили против центральной власти и развалили боевую мощь ацтеков. Монтесума, как и было, запланировано, сдался в плен, а затем призвал своих подданных покориться испанцам. Дальнейшее известно: ацтеки восстали, Монтесума был убит, сопротивление испанцам возглавил Куаутемок, но было уже поздно – Кортес захватил Теночтитлан, и освоение Америки произошло на полвека раньше, соответственно раньше началось развитие ее Северной части.

Ровно в двенадцать привели Милна. Санитар толкнул его на стул и, повинуясь нетерпеливому жесту Патриарха, снял наручники. Милн выглядел неплохо, только у глаз жесткими кругами скопилась чернильная синева. Он положил ногу на ногу. Патриарх испытывал сильнейшее раздражение, видя перед собой этого невысокого сухощавого юношу с резкими чертами молодого Бонапарта. Страна агонизировала. Солдаты на фронте тысячами захлебывались в вонючей пене и разлагались заживо, тронутые обезьяньей чумой. Шайки дезертиров наводили ужас на города. Правительство было бессильно. Отцы- пилигримы, лучшие из лучших, элита нации, готовы были завтра же безоговорочно идти на верную, смерть, чтобы хоть немного отдалить наступление Ночи. А в это время кучка высоколобых интеллигентов, отвергнутых собственным народом,- мизер в масштабах государства – заумно рассуждает о том, что существующая политическая доктрина давно, исчерпала себя, сгнила, опрокинулась внутрь социума и низвергла цивилизацию в недра гигантского природного катаклизма. Чушь, болтовня – вредная болтовня, прибежище для отчаявшихся и опустивших руки.

Патриарх Спросил грубо:

– Видели Карантин? -

– Да,- сказал Милн.

И ничего не добавил, потому что добавлять было нечего.

– Будете работать?

– Почему бы вам не направить меня в армию?- сказал Милн.- Там я принесу больше пользы, чем крутясь в дурацких маскарадах.

Патриарх сдержался. Все-таки перед ним сидел Наполеон. Этот замкнутый юноша с изумительной легкостью победил в четырех военных играх, начисто разгромив коллективный разум генштаба.

– Вы думаете, Милн, что у вас нет дублера?- прищурившись, спросил он.

– Думаю, что нет,- спокойно ответил Милн.

Он был прав. Легко заместить Спинозу: многим был известен скромный шлифовальщик стекла? В крайнем случае соседи удивятся, решив, что нищий фйлософ окончательно спятил. И очень сложно заместить полководца, который постоянно находится под прицелом тысяч внимательных глаз, чьи привычки, вкусы, наклонности изучены тщательно и до предела. Здесь мало одной внешности, внешность можно подогнать, это нетрудно. Но должен быть темперамент Наполеона, и честолюбие Наполеона, и главное,- грандиозный военный талант Наполеона, иначе кандидат проиграет первое же сражение и все полетит к черту.

Патриарх сказал:

– Незачем направлять вас в армию, Милн. Поздно. Лет тридцать назад это, возможно, имело бы какой-то смысл, но не теперь. Война проиграна. Впрочем, и тридцать лет назад тоже не имело смысла: тогда решали, не генералы, а совсем другие люди.

Милн пожал плечами:

– Помойка не есть артефакт развития. Помойка есть неизбежный порок нашего общества. Вы осуществите Поворот истории, технический скачок, и она возникнет на сто лет раньше – только и всего.

– Ладно,- миролюбиво заметил Патриарх.- Вы, конечно, меня переспорите. Вы научились дискутировать у себя в университете. Я хочу сказать другое: с вами была девушка, Милн, подумайте о Жанне.- Он посмотрел, какая будет реакция. Реакции не было. Милн сидел – нога за ногу.-: Мы можем отправить ее в Карантин или на фронт с эшелоном «веселых сестер». «Сестры» неплохо зарабатывают, солдаты щедры, потому что не знают, будут ли они живы завтра…

Милн сухо сказал:

– Разве я отказываюсь работать на вас? Я не отказываюсь. Но Жанна пойдет со мной.

– Жозефиной Богарнэ?- ядовито спросил Патриарх.- Нет, Милн.. Жанна останется здесь, тогда мы будем уверены, что вы обойдетесь без самодеятельности. Обещаю вам, с ней ничего не случится.

Милн немного подумал.

– У меня вопрос,- сказал он. – Пожалуйста.

– Что происходит с теми людьми, которых мы замещаем?

Патриарх выпятил нижнюю губу.

– Вы играли в бильярд, Милн? Шар бьет по шару? Мы вышибаем их дальше в прошлое. Если хотите – да!- убиваем их!

– Хорошо,- сказал Милн.- Но давайте быстрее. Надоело. И не думайте, что вам удастся обмануть меня. Пока я не буду уверен, пока я не буду уверен до самого конца …

– Не беспокойтесь – устало сказал Патриарх,- получите свою Жанну.

Он был разочарован. Неужели они ошиблись? Настоящий .Наполеон при упоминании о Жанне просто бы пожал плечами.

– Завтра же начинайте подготовку,- приказал он.

– Сегодня же,- ответил ему Милн.

Обоих привезли вечером, когда остывающее солнце,, потрескивая, уходило в длинные темно-зеленые тучи на.

Горизонте и багровые тени протянулись от ворот через весь двор. Чингисхан сдался сам, не выдержав жажды, и его прикончили дезертиры, а Праксителя загнали в здание вокзала, под искореженную арку, у него был пистолет, он отстреливался, а когда патроны кончились, бросился с пятиметровой высоты на бетонную площадь.

Милн сидел у окна и видел, как. черный «пикап» с кровавыми, грубо намалеванными крестами въехал во двор й санитары в серых халатах выкатили из него носилки.

– «Скорая помощь»,- сказал кто-то.

Все побежали. И Милн побежал тоже. Но в коридоре пропустил других и, прижавшись к пластиковой стене, осторожно кося по сторонам, прочел записку. Записку только что сунул раздатчик – не глядя, хмурыми руками: «Встретимся в преисподней». Подписи не было. Он скатал крохотный промасленный шарик и проглотил его.

Преисподняя!

Механизм запуска таков, что кандидат должен быть обязательно идентичен темпору – месту персонификаций. Это возможно в двух случаях: если уходишь в повтор – в собственное прошлое, тогда совмещаешься с самим собой, идентичность полная. И второе – когда идешь по программе и замещаешь реальное историческое лицо, подобие которому достигается в результате подготовки.

Вот и все. Третьего пути нет. Третий – преисподняя.

Он спустился во двор и вместе со всеми подошел к тому, что лежало на носилках.

Авиценна, немного впереди, сжимал слабые кулаки.

– Зачем уродовать?-тихо говорил он.- Убили бы – просто . ..

Старший санитар, закуривая, охотно объяснил:

– А чтобы веселее было смотреть. Ты сбежишь, и с тобой то же будет.

– Мразь. Тупое мужичье,- сказал Авиценна.

Между кучкой санитаров с автоматами и толпой было метра три неживого пространства.

Непреодолимый барьер.

– Превратили страну в Помойку, а теперь – что? Тушенкой вас кормить?- сказал старший.

Санитары глядели угрюмо. Как голодные волки. Крикни им – разорвут. Их набирали из фермеров, и они люто ненавидели городских за то, что земля не родит, за то, что сын в армии, за то, что пришлось бросить распаханную отцовскую ферму и перебраться в город на благотворительные подачки.

Милн взял Авиценну за локоть и втянул обратно:

– Не связывайся.

– Ладно,- сказал Авиценна.- Пойдем ужинать. Грюневальд, стоявший рядом, наклонился к ним:

– Австриец что-то затевает. Весь третий сектор не вышел на занятия.

– Наплевать,- сказал Авиценна.- Хоть бы они сдохли, паразиты.

И пошел через двор – тощий, нескладный, метя пыль полами стеганого халата.

– Не нравится мне это,- бубнил Грюневальд.- Ты слышал, что изменили план запусков?

– Я иду вне очереди,- рассеянно ответил Милн.- Извини, Грюн, мне пора.- Догнал Авиценну и насильно повернул его за угол, где была глухая стена.- Слушай, Авиц, что такое преисподняя?

У Авиценны вспыхнули черные восточные глаза на худощавом лице …

– Откуда ты знаешь?

– Знаю,- сказал Милн.

– Это старт в ничто, уничтожение оттуда не возвращаются …

Негромко хлопнуло над крышами, и в темное небо к первым игольчатым звездам взлетел красный комок ракеты. За ним – еще два. Диким трехглазым божеством повисли они над Полигоном, исторгнув неровный свет. Все сразу исказилось, как в кривом зеркале. Закричало множество голосов. Побежали какие-то люди – вниз и вверх.

– Кажется, финал,.- сказал побледневший Авиценна. Прямо на них выскочил Калигула, окруженный сенаторами. У каждого поверх тоги с пурпурной каймой был накинут короткий автомат.

– Вот и ты, голубчик, давно пора,- сказал запыхавшийся Калигула. Выстрелил с пояса. Авиценна выше лба поднял угольные брови, опрокинул лицо:- Зачем?- мягко сел на асфальт, голубая чалма размоталась. Тогда Калигула ударил его ногой:- Получи, голубчик!- Обратил светлые, со слезой, яростные глаза на Милна.- Проходи, проходи, не задерживайся!..

Милн пошел по колеблющейся земле. Сзади гоготали сенаторы. Прыгало и двоилось в глазах. Здание административного корпуса переваливалось с боку на бок. Перед ним качалась дверь. Оттуда густо повалили отцы- пилигримы. Тоже вооруженные. Его грубо толкнули:- Нализался, не мог потерпеть . . .- Каким-то образом он втиснулся внутрь. Он ничего не понимал. Началась большая ликвидация? Он слышал о таком – убирают всех, не оправдавших надежд. Но почему Калигула? Он же рядовой кандидат, ждущий запуска.

Надо было срочно найти Патриарха. Коридор изгибался блестящей пластиковой кишкой. Милн ускорял шаги. Патриарх обещал, что его обязательно вернут обратно, выдернут из Святой Елены, уже есть методы. И Жанна будет ждать его. Опять обман. Жанна в преисподней. Это смерть. Не для него. Для Жанны. Он почти бежал и поэтому чуть не споткнулся о человека, который лежал поперек коридора. Чуть не наступил на вытянутую руку. Человек был в новенькой форме, один из охранников Патриарха. Умер он недавно. Милн решительно перешагнул через него и открыл дверь.

В кабинете Патриарха, куда никто не приходил сам, куда людей приводили и откуда людей уводили, а бывало, что только приводили и человек исчезал навсегда,- за обширным компьютерным столом, заваленным бумажными секретными документами, сидел Австриец. Он быстро-быстро перебирал желтые бланки, которые грудой топорщились перед ним. Личный сейф Патриарха был распахнут, и нутро его вывернуто. Одновременно Австриец хмыкал, чмокал, удовлетворенно цыкал зубом, ковырял синим карандашом в ушах и, как припадочный, болтал обеими ногами. Чесал потную щеточку усов под носом. На нем был военный китель без погон с солдатским железным крестом времен первой мировой войны.

– А . .. Милн,- сказал он приветливо, продолжая цыкать и ковырять.- Хорошо, что зашел. У нас тут небольшая чистка. Пора навести порядок. Я полагаю, что ты любишь, когда порядок? Я так и думал. Я всегда говорил, что военные должны держаться вместе. Я и в проскрипционных списках отметил тебя особо, чтобы случайно не кокнули. Но все-таки лучше посиди у себя в комнате, мало ли что. Санитары на нашей стороне, так что не бойся.

– Я и не боюсь,- напряженно сказал Милн.

– Вот и отлично. У тебя когда запуск?

– Послезавтра.

– Мы тебя запустим послезавтра, можешь не сомневаться. Я верю в тебя, Милн. А сейчас иди, мне надо работать…

Милн неловко повернулся, но в кабинет, расшибая лбы, ввалились отцы-пилигримы вперемежку с сенаторами – красные, взволнованные, с пистолетами и ножами, а кое-кто и просто с ножками от табуреток.

– Ушел!-закричал Калигула.- У него потайной ход в комнате!

Милн пошел прочь сквозь расступавшихся отцов. Ему кивали:- Вот и Милн с нами … А куда ж ему? . . Правильно, молодец, Милн .

– Он старался выбраться побыстрее. За спиной набухал взрывной лай Австрийца:

– В этот исторический момент, когда вся нация в железном единстве, отбросив сомнения, сплотилась вокруг идеи Великого Поворота…

И резкий голос Калигулы:

– Не время, Адольф . . .

Это был переворот. Дворцовый мятеж. Смена правителя. Тотальная оккупация истории обернулась банальной оккупацией Полигона. Ящерица сожрала свой хвост. Теперь будет не Патриарх, а Австриец. Он точно учел момент, и на его стороне санитары. Интересно, как к этому отнесется правительство? Хотя правительству все равно, лишь бы получить результаты. Значит, теперь у нас Австриец. Другого и нельзя было ожидать.

У перехода в отсек Темпорации загородка была опущена. Как всегда. Он постучал. Ленивый санитар велел:

– Пропуск.

– У меня приказ,- соврал Милн.

– Ничего не знаю. Пропуск.

Милн повернулся и пошел обратно. В соседнем коридоре была крышка аварийного люка. Он налег на крестообразную рукоять. Уныло завопила сирена, но он не обращал внимания. Им было не до него. Люк открылся, и Милн протиснулся в затхлую пасть трубы. Освещения не было. Угадывались скобы, идущие вверх. Он полез, чувствуя спиной пульсирующие кабели, добрался до развилки и пополз по другой трубе, стараясь не сбиться – свернул влево и опять влево. Потом спустился. Он почему-то не подумал, как выйдет отсюда, уперся в крышку люка, и она подалась – была отвинчена. Он спрыгнул в редкую темноту и по гулкости удара понял: кабина настройки.

В левой секции крикнули:

– Кто?

Он увидел Патриарха, сидящего на корточках около Цихрона, с которого был снят кожух и обнажена внутренность спрута, вмороженная в льдинки микропроцессоров. Одной рукой Патриарх держал пистолет, а другой копался в белых кристалликах. Лысина его блестела. Он сразу же выстрелил, и пуля гулко чокнула по резиновой шине на стене.

Милн отшатнулся за фарфоровую плитку секции.

– Не будьте идиотом,- сказал он.- Нас услышат.

Будто в подтверждение этих слов заверещал телефон позади "него. Милн взял трубку.

– Одно слово, и стреляю,- шепотом предупредил Патриарх.

– Да,- сказал Милн в трубку.- Нет,- сказал он. Нажал на рычаг.- Вас. ищут. Я ответил Калигуле, что здесь никого, но он не поверил, по-моему..

Патриарх покусал дуло ощеренными зубами.

– Давно надо было отправить в Карантин этих параноиков. Поздно . . . Выбросили меня, как ветошь. Генерал-губернатор ответил, что не вмешивается в дела Полигона. Каково? Не вмешивается! .. Мальро когда-то писал, что мы единственная страна в мире, которая стала великой державой, не приложив к этому ровно никаких усилий. А почему, Милн? Потому что ей расчистили исторический путь … Я – расчистил . ..

– Мне нужна Жанна,- сказал Милн.

– Жанна? Жанна в изоляторе,- быстро ответил Патриарх. – Знаете что, Милн, идите к Жанне, забирайте ее, они вас не тронут, вы им нужны. А я исчезну. Раз и навсегда, будь оно проклято!- Говоря это, он, почти не глядя, втыкал кристаллы в гнезда – ошибся, чертыхнулся и переставил. Вдруг закричал шепотом.- Вы что, не понимаете, они меня убьют!

– Мне нужна Жанна,- повторил Милн.- Или вы не уйдете отсюда.

– Жанну запустили позавчера,- обреченно сказал Патриарх.- Конечно, я обманул вас, Милн, но не я отдал приказ, меня заставили …

– Хорошо,- сказал Милн. Он убедился.- Тогда мне нужна преисподняя. Я иду с вами. Что такое преисподняя?

– Смерть!- взвизгнул Патриарх, и по визгу стало ясно, как он напуган.- Это смерть, запуск без темпора, без конкретного адресата! Я же объяснял вам основы хроноклаузы. Выброс может произойти где угодно, еще до образования Земли, в пустом Космосе!

В дверь позвонили, и сразу же забарабанили нетерпеливые кулаки, и Калигула скомандовал:

– Откройте, Милн!

Патриарх, пристанывая, порхал длинными пальцами над клавишами пульта, будто играл на пианино. В такт нажимам загорались зеленые концентрические круги на стенах.

Милн вышел из-за плиты и положил руку на пульт.

– Мне нужна преисподняя.

– Откройте, Милн!

Патриарх поднял пистолет.

– Я успею разбить пару индикаторов,- спокойно сказал Милн.- У нас мало времени.

В дверь ударилось что-то грузное, и она затрещала.

Вышли вечером и шли всю ночь до рассвета. Табор вел Апулей. Он один умел ориентироваться по звездам в этом гнетущем пространстве, где на тысячи километров, стиснув землю кожистым покровом, распласталась толстая коричневая губка, Было очень важно не сбиться и выйти точно к Синим Буграм, куда собирались остальные колонии: левее, за Пратой, шевелил голые пальцы лишайник, жрущий любую органику, а на восток простирались бесконечные болота, которые, накапливая энергию для очередного выброса иены, булькали и кипели живой плазмой. Там было не пройти. Позади, за темной линией горизонта, как при большом пожаре, отсвечивали по небу блеклые розовые сполохи – колония Босха принимала удар на себя. Босх отдал им всех своих лошадей, и уже из этого становилось ясным, как он оценивает исход предстоящего боя. Получилось восемь повозок – неуклюжих, тяжелых, из остатков дерева и металла, не переваренных Помойкой. У той, где лежала Жанна, были автомобильные колеса без шин. Все равно трясло невыносимо. Горьковато дымились родники. Оранжевые слизни размером с корову упорным неутомимым кольцом окружали табор. Изредка тот, что поближе, сворачивал к людям – проверяя. Тогда навстречу ему выходил Вильгельм Телль и натягивал звонкий лук. Стрела, ядовито пискнув, впивалась в основание рожек-антенн, слизень вскрикивал, как ребенок, по студенистому телу пробегала мелкая голая дрожь, и сверху галдящим водопадом низвергались жадные птицы.

К рассвету начался дождь, шепотом пробирающийся из одного конца бескрайней степи в другой. Кинулись запасать воду – в глиняные горшки, в чашки и просто в ладони. С водой было плохо.

Милн держался за край повозки и видел, как Жанна ловит ртом слабую дождевую паутину.

– Я принесу тебе попить,- сказал он. Дернул за повод Пегого, у которого кузнечными мехами раздувались бока от запального бега, пошел вдоль табора. Его спрашивали без всякой надежды:- Ну как?- Он не отвечал. Оглядывался на сполохи.

Парацельс спал в последней повозке, под брезентом. Интересно, где он достал брезент? Милн растолкал его, и Парацельс, продрав слипшиеся веки, тоже спросил:

– Ну как?

Плохо,- ответил Милн, не вдаваясь в подробности.- У тебя вода есть?- Взял протянутую флягу. – Брезент я, пожалуй, тоже заберу,- добавил он.

– Сутки хотя бы продержитесь?- тоскливо спросил Парацельс.

– Вряд ли.

Милн вернулся и укрыл Жанну. Положил флягу рядом с ней, под руку.

Есть хочешь?

Жанна покачала головой. Говорить не могла. Он все-таки, присмотрев участок помоложе, вырезал ножом губочный дерн и подал его, перевернув желтой съедобной мякотью. Жанна лизнула приторный сок.

– Вчера,- сказала она.

– Завтра, завтра,- ответил он.- Не разговаривай, тебе нельзя.

Жанна дышала со свистом. Она никак не могла выздороветь. К Помойке надо привыкнуть – иная биосфера. Милн сам болел неделю. И другие болели. Но у Жанны адаптация протекала особенно тяжело.

Патриарх, едва волокущий ноги, сказал:

– Этот мир уже погиб. Мы присутствуем на его похоронах,- вяло махнул рукой на желтую мокрую цепь повозок.- Траурный кортеж. Там .. . там . .. та-рам … там … та-рам …

– Хотите пить?- спросил его Милн, доставая флягу.- Вы должны довезти ее, вы мне обещали.

– Хочу,- сказал Патриарх.- Но не буду. И не считайте меня лучше, чем я есть, мы все – мертвецы, затянутые преисподней.

Милн опять обернулся, ему не нравились сполохи. Они явственно, цветной гармошкой растянулись вдоль горизонта. Это могло означать только одно: жидкая оборона Босха прорвана, и ударные части Хаммерштейна устремились на Север.

Его место было там.

– Наверное, Помойка создает хроноклазм – воронку, компенсируя наши перемещения во времени,- уныло сказал Патриарх.

На другом краю неба, точно отблеск еще одного проигранного сражения, занимался день. И гул его катился но степи, нарастая.

– Воздух!- закричал Апулей.

В тот же момент Милн увидел четкие звенья, идущие над рассветом, распластав крылья. Передние уже клюнули вниз.

– Ложись!

Люди выпрыгивали из повозок. Серия осколочных, раздирая уши, легла прямо на табор. Вздыбились щепастые доски. Дико заржала кобыла с перебитыми ногами. Укрыться в голой степи было некуда. Милн придавил Жанну к земле, к теплой губке, из которой исходил резкий и горький запах. Запах смерти. Он видел, как волной подбросило Апулея и тот, раскинув ноги, медленно крутанулся в воздухе. Их тут всех перестреляют! Легла серия зажигалок, разбросав вокруг тучи фосфорных брызг. Губка дымилась, но не горела. Кто-то дернул Милна за плечо. Он оглянулся. Рукав был взрезан. Наверное, осколок. Привязанный к повозке Пегий пятился и храпел. Парацельс, поднявшись во весь рост, нацепив на шест свою белую рубашку, размахивал ею:

– Сдаемся!

– Дурак! Здесь в плен не берут!- крикнул ему Милн.

Парацельса перебило наискось красной пулевой плетью. Жанна обнимала Милна за шею и целовала в губы, бессмысленно и горячо:-Мы умрем вместе? Да? Я так и хотела! . .- Заходило следующее звено. Это был конец. Он видел дырчатые решетки лопастей, нацеленные на него. Ближайший родник вдруг выплюнул зеленую струю плазмы, которая, как жаба, мгновенно языком слизнула с неба тройку самолетов. И еще дальше – заплескались зеленые кудри. Целый лес. Уцелевшие штурмовики, надсаживая моторы, паническими свечками вонзились в зенит. Наступила тугая тишина.

– Мы живы?- спросила Жанна. Она не верила.- Мы живы, живы, живы . . .

Милн, поглаживая хрипящего Пегого, прыгал – ногой в стремени. Оттолкнул землю и перевалился в седло. Пегий шарахнулся.

– Я умру без тебя!- крикнула Жанна.

Она лежала среди раздробленных повозок и тел. Кое-кто шевелился. Курились воронки. Дождь °гек по лицу. Он знал, что все равно опоздает, но жестоко теребил коня. Он не ожидал, что сопротивление лопнет так быстро. Он все-таки рассчитывал еще на сутки, чтобы уйти в глубь Помойки, под прикрытие болот. Позавчера Хаммерштейн, собрав на южном выступе кулак из трех армий, нанес рассекающий удар, имея целью выход на рубеж Праты. Они хорошо подготовились, артналет был страшен, и новые лазеры выжигали почву в луче до двух километров при каждом выстреле. Милн знал о наступлении, но Помойка находилась в ремиссии: маслянистая плазма спокойно блестела в родниках и в бездонных трясинах. Фронт был разрезан на десять кровавых кусков, танки вырвались на оперативный простор, а вслед за ними в образовавшиеся бреши, закрепляя успех, хлынули грязно-серые колонны пехоты. Выбора не было. Мили, как щепотку соли, швырнул в бушующий лазерный костер колонию Босха, лучших сенсоров, способных выжать плазму даже из камня, а Боливар, забрав остальных, пошел на Север, чтобы активировать болота.

Теперь колония была опрокинута; и горстка людей рассеялась по равнине, накрытой светлеющим небом. За спинами их, на твердом горизонте, вспухали земляные грибы, из которых ползли белые приземистые керамические жуки.

Первым добежал генерал Грант и схватил за стремя, обратив вверх пятно вместо лица. Все пропало. Запасы живой плазмы исчерпаны. Помойка реагирует вяло. Кентавры, как помешанные, прут вперед. Надо срочно спасаться, уходить в топи. Гете знает тайные тропы . . . Милн высился над ним, будто гранитный памятник. Он не отвечал, ждал, пока добегут остальные, а когда они добежали и прокричали то же самое, мокрые и слабые под дождем, то он надменно, с сознанием величия, отделяющего его от простых смертных, спросил:

– Где вы бросили Босха?

Босх остался гореть. И с ним еще пятеро. Это их отрезвило, и генерал Грант побежал обратно. Пришлось его вернуть. Позади были подходящие холмы, где губка уже состарилась, потрескалась и сползла, обнажив лысые верхушки. Милн развернул сенсоров цепью, их было всего двенадцать человек. Полоса блистающего огня быстро надвигалась. Босх, конечно, погиб. Если их не остановить здесь, то они пойдут в глубь Помойки и разорвут ее на две части, а потом на четыре части, и сожгут каждую часть отдельно, и будет Великая Гарь, и земля задохнется без почвы и кислорода. Но прежде всего они истребят аборигенов. Девять колоний не успеют дойти до Синих Бугров. Милн сказал им это. И они побежали к холмам. И снова густо, солоно задымились родники, и зеленые языки выплеснулись оттуда навстречу ослепительным рукам лазеров, и они сомкнулись в тонкую, очень тонкую волну, и фиолетовая пена закипела на ее гребне. Он не чувствовал Помойку так, как чувствовали сенсоры, прожившие здесь годы, но он с абсолютной точностью знал, что нужно делать в каждую секунду боя, и они его поняли. Они утолщили эту тоненькую ниточку и послали призыв в глубину всей территории, которую они охватывали своими полями. И там тоже пришли в движение родники, и биогель, ощутив пищу, потек сюда. Но Хаммерштейн не хуже него знал, что исход боя зависит от первого удара – сплошной массой тронулись бронетранспортеры – длинные, как гусеницы, черные, с пылающими звездами между фар. Полей не хватало, и тогда по склону скатился полосатый Улугбек, и скатился Бруно,- к самой плазме. И бронетранспортеры увязли в едкой липучей каше; и колеса их, прочавкав, замерли; и лазеры, шумно хакнув, выпустили бессильный дым. А Улугбек и Бруно остались лежать около плазмы. Но это было не все. Потому что левее, по ложбине у незащищенных холмов, сверкающим клином ударила бригада кентавров, офицеры торчали из люков, как на параде, без шлемов, и золотые наплечные значки сияли в бледных лучах рассвета. Они шутя прорвали оборону там, где находился Хокусай, и Хокусай погиб, собирая клочья плазмы и бросая ее на керамическую броню. Но туда сразу же побежали и Кант, и Спиноза, и Гераклит. У Гераклита было сильное поле, он выскреб ближайшие родники, обнажив нежное розовое материнское дно.

Они вместе построили горбатый вал и обрушили его на бригаду, танки таяли в пене, будто сахарные. Но кентавры потому и назывались кентаврами – они ломили вперед, невзирая на потери. Хаммерштейн расстреливал отступающих, и они прошли вал насквозь и вынырнули на другой стороне – скользкие, мутные, оплавившиеся, как молочные леденцы. Их было немного, наверное, машин двадцать, но они очистили ложбину и оказались в безопасности, и забросали гранатами родники – полетели ошметки розового мяса, и пулеметами отсекли Вазу, который пытался отдать туда часть своих сил. И Кант погиб, и Спиноза погиб, и Гераклит погиб тоже. Опасны были не эти двадцать танков, опасно было то, что к ним по пробитому коридору все время подходило подкрепление, и они расширили свою зону и снова пошли вперед, протискивая между холмов фарфоровые клинья. И Милн ничего не мог сделать. Заволокло удушливым дымом, ревели моторы, он не чувствовал никого из сенсоров. И в дыму возник Патриарх и сказал, что его зовет Жанна.- Прорвались кентавры,- ответил Милн, – за ними идут пожарные с огнеметами, их надо остановить.- Она умирает,- сказал Патриарх,- она хочет видеть тебя в последний раз.- Я не могу,- ответил Милн,- я должен выиграть это сражение.- Ты готов был погубить весь мир ради любви,- сказал Патриарх,- а теперь ты намерен погубить любовь ради чужого мира.- Мир погубил не я,- ответил Милн,- мир погубили другие. Помойка пройдет по земле, очистив ее, пожрав озера кислот и хребты шлаков, и умрет без пищи – издохнет, оцепенеет, распадется, осядет, и превратится в жирный перегной, и пропитает им бесплодную сухую почву, и миллиарды свежих трав взойдут на ней.- И они вдвоем с Патриархом смотали всю нитку обороны и слепили из нее безобразный шевелящийся ком, и не удавалось сдвинуть его, и Жанна помогла им издалека, отдавая редкие скупые капли своей жизни, и они обрушили его на кентавров, и танки встали, пробуксовывая гусеницами, временно ослепленные и беспомощные. Фронт был обнажен полностью. И все сенсоры стянулись к нему, потому что им нечем было сражаться, и он послал их обратно, на вершины холмов, чтобы их видели в бинокли и стереотрубы. Это была верная смерть. И они вернулись туда – и Декарт, и Лейбниц, и Гете, и Ломоносов, и Шекспир, и Коперник, и Доницетти. Должно было пройти время, пока Хаммерштейн поймет, что за ними нет никаких реальных сил. И Хаммерштейн понял. Но время уже прошло. И должно было потребоваться время, чтобы заставить сдвинуться с места армейские части, панически боящиеся аборигенов. И Хаммерштейн заставил их сдвинуться. Но время опять прошло. И когда пехотные колонны, извергая по сторонам жидкий огонь, втянулись в ложбины и начали обтекать холм, на котором он стоял, то глубоко в тылу, на границе болот, уже выросли горячие плазменные стены высотой с девятиэтажный дом и неудержимо покатились вперед. Они были грязно-зеленые, черные у подошвы, и кипящие радужные струи пробегали по ним.

И тогда Милн лег на землю и почувствовал, как обжигающая плазма душной многотонной тяжестью наваливается на спину. И он дышал ею и глотал ее, потому что иначе было нельзя. А потом он встал и стряхнул с себя пузыри пены. И спустился с холма. Слабое мелкое солнце Аустерлица уже взошло над вылизанной равниной, и в редком белесом тумане его он увидел снежные обглоданные сквозные костяки танков и муравьиные тела между ними. И он пошел прочь отсюда, проваливаясь в орыхлевшую губку. И его догнал Боливар и сказал, что было трудно активизировать болота – сон, летаргия очагов, Хиндемит полез в трясиуе и утонул в ней. Милн смотрел на шевелящиеся губы совсем не разбирал слов. Он очень торопился. Жанна лежала на разбомбленном склоне, лицом в мокрый дерн. Он подумал, что она умерла, как все остальные, и перевернул ее. Но она была жива – мотыльковые веки дрогнули.

Милн задохнулся.

– Отнеси меня наверх,- попросила она.

Милн поднял ее и понес на вершину холма. Она была тяжелая, и он боялся, что уронит. Боливар хотел помочь, но он не позволил. Он вскарабкался на самую макушку, уже подсушенную солнцем, и положил ее на землю.

И Жанна прижалась к земле щекой и сказала ему: – Жизнь …

Милн сначала не понял, он решил – это остатки пены, ризоиды, гнилая органика, но Жанна смотрела неподвижными глазами, и тогда он нагнулся – из коричневых трещин земли вылезала первая, молодая, хрусткая, зеленая, сияющая трава.

Изгнание беса.

Воздух горел. Как и положено в преисподней. И кипел смоляной пар в котлах – мотоциклетным урчанием. Желтые волны бороздили пространство. Накрывали лицо. Внутри их была раскаленная пустота. Жар и сухость. Лопалась натянутая кожа. – Пить . . .- попросил он. Где-то здесь была Лаура.- Воды . . .- В горле хрипело. Деревянный язык царапал рот. До крови. Которой не было. Она превратилась в глинистую желчь и огнем растекалась по телу. Он знал, что так будет долго. Тысячу лет – бесконечность. Пламя и желчь. И страх. И кошачьи когти, раздирающие внутренности. Темная фигура отца Герувима, по пояс в густых лепестках огня, торжественно поднимала руки. Звенела яростная латынь. Соскальзывали рукава сутаны. Жилистые локти взывали к небу. Око свое обрати на мя, и обрету мир блаженный и вечное успокоение! . . Небо безмолвствовало. Вместо него был дым от горящей серы. Ватный и глухой. Радостные свиные морды, оскалившись загнутыми клыками, выглядывали оттуда. Похожие на полицейские вертолеты – он как-то видел во время облавы. Точно такие же. Хрюкали волосяные рыла. Морщились пятачки с дырами ноздрей. Они – ждали. Когда можно будет терзать. Он принадлежал им. Бог отступился. Они протягивали желтые когти. Сияющий серебряный крест отца Герувима был последним хрупким заслоном.

– Пить . . .

Лаура была где-то рядом: он чувствовал едкое облако ненависти. Воды она не даст. И отец Герувим тоже не даст. И никто не даст воды.

Это наказание за грех. Плач будет слезами и кровью!

Он сжался – голый и худой мальчик на грязном полу. Впалый живот дрожал под вздутыми ребрами. Жирные, натертые сажей волосы залезали в трепещущий рот. Он ждал боли, которая раздавит его, передернет корчей, заставит биться головой о паркет и, сломав горло, выть волчьим голодным, леденящим кровь воем.

Незнакомый голос громко сказал:- Подонки!..- И второй, тоже незнакомый, сказал:- Спокойнее, Карл .. .- Послышались шаги, множество торопливых шагов. Двинули тяжелым, посыпалось – звякая.- Во имя отца и сына!- крепко сказал отец Герувим. Мальчик съежился. Но боли не было. Совсем не было. И пламя опадало бессильно.- Тебя убить мало,- сказал первый.- Спокойнее, Карл.- Они все садисты – святые отцы.- Вы мешаете законоразрешенному обряду, я вызову полицию,- это опять отец Герувим.- Пожалуйста. Лейтенант, представьтесь,- властно и холодно сказал второй голос. Щелкнули каблуки.- Лейтенант полиции Якобе! Инспекция по делам несовершеннолетних.- Второй, холодный, голос произнес с отчетливой угрозой:- Вам известно, что экзорцизм допускается законом только с разрешения родственников и в присутствии врача?- Во имя отца и сына и святого духа …- Лейтенант, приступайте!- Но благословение господне!- В тюрьму пойдешь с благословением!- Спокойнее, Карл. Доктор, прошу вас . ..

Чьи-то руки очень осторожно подняли его.- Бедный мальчик …- понесли. Опустили на диван. Обыкновенные руки, человеческие. У отца Герувима словно яд сочился из пальцев – на коже оставались красные пятна. Лаура подкладывала ладонь, как кусок льда,- немел и тупо ныл промерзающий лоб.- Бедный мальчик, ему, наверное, месяц не давали есть.. .- Не месяц, а две недели,- мог бы сказать он. Или три? Он не помнил. Струйкой полилась вода в запекшееся горло. Сладкая и прохладная. Необыкновенный вкус. Он открыл глаза. Как много их было! Черные тени в маленькой комнате.

В отблесках призрачного, стеклянного пламени. Высокий с властным голосом, и другой – нервно сжимающий виски, и доктор со стаканом, и разгневанный отец Герувим, и Лаура, которая открыла беззвучный, рыбий рот, и еще, и еще кто-то. Он боялся, когда много людей. Много людей – это всегда плохо. Их было много на холме. Ночью. Светили автомобильные фары. Голубой туман лежал на вершине. Его привела мать. Тогда еще была мать. И она сильно сжимала его руку, чтобы он не убежал. А вокруг – стояли. Лица бледные, как вываренное мясо. Но не от фар – от страха. Было очень много страха. Он чувствовал, и его мутило. А некоторые были в балахонах. Еще страшнее – белые балахоны с прорезями для глаз. Жевали табак. Поднимая край, сплевывали. Потом приволокли того – связанного, без рубашки. Босые ноги в крови, а мягкая спина, будто свекла,- так его били. Он на всю жизнь запомнил. Кто-то сказал хрипло:-Давайте, подсажу мальца, пусть поглядит на одержимого . . . Он не хотел. Он вырывался. Но его подсадили. Открытый холм, залитый голубым, и крест из телеграфных столбов. Того уже привязали за кисти. Свесилась голова, потянув слабые плечи. Казалось, человек хочет нырнуть и никак не решается. Он смотрел, забыв дышать. Страх пучился тестом. Рядом крестились изо всех сил. И мать крестилась: дрожала, вытирала мелкий пот. Вышел главный, в черном балахоне, с мятущимся факелом. Что-то сказал. Все запели – нестройно и уныло. Господу нашему слава! . . Мать тоже пела, закрыв глаза. Завыло, хлестануло искрами – гудящий костер уперся в небо. Стало ужасно светло. Фары выключили. Машины начали отъезжать. Заячий, тонкий, как волос, крик, вылетел из огня. Запели громче, чтобы заглушить. Страх поднялся до глаз и потек в легкие – он тоже закричал – не помня себя, бил острыми кулаками по небритому, толстому, странно равнодушному лицу. Дым относило в их сторону …

Его спросили:- Ты можешь сесть?

Он сел. Кружилась пустая голова. И тек по лопаткам озноб, оттого, что много людей. Хотя озноб был всегда – после геенны.

Ужасно громоздкий человек в дорогом костюме уронил на него взгляд – кожа и кости, живот, прилипающий к позвоночнику.- Доктор, он может идти?- Да, выносливый мальчик.- Тогда пусть одевается.- И повернулся к Лауре.- Я его забираю. Прямо сейчас.

Лаура закрыла большой рот.

– Господин директор…

– Документы на опеку уже оформлены?- приятно улыбаясь, спросил отец Герувим. Тот, кого называли директором, посмотрел на него, как на пустое место.- Если документы не оформлены, то я обращаюсь к присутствующему здесь представителю закона.

Лейтенант полиции с огромным интересом изучал свои розовые, полированные ногти.

– Закон не нарушен,- сказал он.

– Надеюсь, вы «брат во Христе»?- очень мягко спросил отец Герувим.

– «Брат»,- любуясь безупречным мизинцем, ответил лейтенант,- но закон не нарушен.

Нервный человек, который до этого сжимал виски, подал рубашку. Больше мешал – рукава не попадали. Он морщился, злился и усиленно моргал красными, натертыми веками. Вдруг сказал неразборчивым шепотом:- Доктор, у вас есть что-нибудь… от зубной боли?- У того зрачки прыгнули на отца Герувима.- Да не вертитесь, доктор, никто не смотрит.- А вы что, из этих?- еле слышно сказал доктор.- Так есть или нет?- Я не могу, обратитесь в клинику,- сказал доктор.- А ну вас. к черту с клиникой!- Я всего лишь полицейский врач.- А ну вас к черту, полицейских врачей,- сказал нервный. У него крупно дрожали руки.

– Сестра моя,- с упреком сказал Лауре отец Герувим.- Я напоминаю о вашем христианском долге …

Лаура открывала и закрывала рот, теребила заношенный передник.

– Ради бога! Оставьте своего ребенка при себе,- высокомерно сказал директор.- Ради бога! Верните задаток.

Отец Герувим тут же впился в Лауру темными глазами…

– Ах, нет, я согласна,- сказала Лаура.

– Деньги,- горько сказал отец Герувим.- Проклятые сребреники.

Улыбка его пропала. Будто не было. Он раскрыл кожаный чемоданчик, наподобие врачебного, деловито собрал сброшенные на пол никелированные щипчики, тисочки, иглы. Уже в дверях поднял вялую руку:

– Слава Спасителю!

– Во веки веков!- быстро и испуганно ответил доктор. Только он один. Лаура кусала губы – желтыми, неровными зубами.

– Я вам еще нужен?- скучая, спросил лейтенант.

– Благодарю,- коротко ответил директор.

Лейтенант с сожалением оторвался от ногтей. Легко вздохнул.

– Я бы советовал вам уезжать скорее. По-моему, он вас узнал.

– Ах!- громко сказала Лаура.

Вышли на лестницу. Мутный свет, изнемогая, сочился сквозь толстую узость окна. Карл наткнулся на помойное ведро и выругался, когда потекла жижа. Мальчик искривил губы.

– На лифте не поедем,- сказал директор.- Они обожают взрывать лифты.

– Пристегните его,- посоветовал Карл.- А то убежит. Звереныш какой-то.

– Не убежит,- директор тронул мальчика за плечо,- Ты будешь жить недалеко отсюда, за городом. Там хорошее место, у тебя будут друзья.- Мальчик освободил плечо.- Если не понравится, мы отвезем тебя обратно домой,- пообещал директор.

Мальчик не ответил. Тер щеку. Лаура чмокнула его на прощание дряблыми, жалостными губами, и теперь щека немела от холода.

– Как тебя зовут?

– Герд.

Это было первое, что он произнес – скрипучим голосом старика.

– Конечно, звереныш,- сказал Карл.- А может быть, нам и нулшы такие – звереныши. А не падшие ангелы. Чтобы были зубы, и были когти, и чтобы ненавидели всех … Ты обратил внимание на его голос – гормональное перерождение? М . .. м . .. м …- Он простонал, не сдержавшись.- Послушай, дай мне таблетку … Голова раскалывается. Что-то я сегодня плохо переношу слово Господне …

Директор протянул ему хрустящую упаковку.

– Тебе пора научиться – без таблеток. Когда-нибудь тебя схватит по-настоящему здесь, в городе – кончишь на костре.

– Да не хочу я учиться!- с неожиданной злостью сказал Карл.- Ты не понимаешь это? Пускай они нас боятся, а не мы их.

– Они и так нас боятся,- сказал директор.- Если бы они не боялись, было бы гораздо проще.

На лестнице резко пахло кошачьей мочой, жареной рыбой и прокисшим дешевым супом. Неистребимый запах. Герд ступал, не глядя. Он наизусть знал все треснутые ступени. Сколько раз, надломив ноги, он кубарем летел вниз, а в спину его толкал кухонный голос Лауры:- Упырь! Дьявольское отродье!- Убежать было бы здорово, но куда? Везде то же самое. Страх и подозрения, и курящиеся приторно-сладким дымом чудовищные клумбы костров. Хорошо бы – где никого нет. На остров в океане. Такой маленький, затерянный остров. Ни одного человека, лишь терпеливые рыбы .. .

Свет на улице был ярок и колюч. Машина с туловищем жабы, выпучив наглые фары, ждала у тротуара.- Надеюсь, нам не подложили какой-нибудь сюрприз?- открывая дверцу, осведомился Карл. Директор кивнул ему на полицейского, который, расставив тумбы ног, следил за ними из-под надвинутой каски.- А . .. блюститель, тогда все в порядке . ..- Машина прыгнула с места. Карл небрежно крутил руль.- А этот, лейтенант … Он вообще ничего. Порядочный оказался. Полицейский – и порядочный. Сейчас редко кто осмелится возразить священнику. Надо бы нам с ним …

– Я хорошо оплачиваю эту порядочность,- сказал директор.

– Платишь? Да? Я и не знал, что у нас есть связи с полицией.

– Какие там связи,- директор поглядывал в боковое зеркальце.- Плакать хочется, такие у нас связи. То ли мы их покупаем, то ли они нас продают.

Карл сморщил длинный нос.

– Не понимаю позицию президента. Он семейный человек? Он нас поддерживает? Тогда почему? .. Все жаждут прогресса … Ты объясни ему, что это самоубийство. У него есть дети?

Директор не отрывался от зеркальца.

– За нами хвост,- сказал он.

– Ну да? Сейчас проверим.- Машина, круто взвизгнув, вошла в поворот на двух колесах.- Сейчас увидим!- Снова визг бороздящих по асфальту шин.- Действительно, хвост. И хорошо держатся – как привязанные. Я так догадываюсь, что «братья во Христе»? Подонки, со своей дерьмовой благодатью!- Карл быстро поглядывал то вперед, то в зеркальце.- Но за городом мы от них оторвемся, я ручаюсь, у нас мотор втрое …

Громко щелкнуло, и на ветровом стекле в окружении мелких трещин возникли две круглые дырочки. Карл пригнулся к баранке.

– А вот это серьезно,- сказал директор.- Это они совсем распустились. Тормози у ближайшего участка. Потребуем полицейского сопровождения. Обязаны дать. Ты слышишь меня, Карл?

Карл лежал грудью на руле, и ладони его медленно съезжали с обода. Машина вильнула. Директор рванул его за плечи, голова бессильно откинулась, над правой бровью в чистой белизне лба темнело отверстие, и из него вдруг толчком выбросило коричневую кровь.- Ка-арл . . .- растерянно сказал Директор. Свободной рукой ухватился за руль. Поздно! Машина подпрыгнула на кромке, развернулась боком, у самых глаз крутанулись – газетный киоск, стена из кирпича, витрина с яркой надписью. Герд зажмурился. Грохнуло, рассыпалось. Его ужасно швырнуло вперед, больно хрустнули ребра, желтые круги поплыли в воздухе. Он вывалился – на спину. Директор тащил его.- Вставай! Да вставай же!-Лицо у него было сбрызнуто кровью. Они побежали. Директор чуть не волок его. Сам прихрамывал. Герд поминутно оглядывался. Их машина, своротив киоск.

И окропив мостовую брызгами лопнувшей витрины, слабо дымилась. Дверцы топорщились – жук на булавке. Вторая машина – стального цвета – затормозила, едва не врезавшись. Из нее выскочили четверо, в шелковых черных рубашках навыпуск. Сияли на груди белые, восьмиконечные кресты. Один тут же растянулся, споткнувшись, но трое бежали за ними. Передний поднял руку: тук-тук-тук,- глухо ударили пули. Целились в ноги. Директор свернул в подворотню – низкую и темную. Герд поскальзывался на отбросах. Проскочили один двор, другой – там на мокрых веревках хлопало белье. Женщина, растопырив локти, присела над тазом, как курица над цыплятами. Ввалились в какую-то парадную, в дурно пахнущий сумрак.- Да шевелись же!- рычал директор. Лестница была крутая. Герд подумал, что если они доберутся до чердака, то спасутся. Он во всяком случае. По чердакам они его не догонят. Со двора доносились крики – их искали. Жахнула дверь внизу, истошный голос завопил:- Сюда!- Чердак был на. замке. Здоровенный замок – пудовый. И железный брус, опоясывающий дверь. Герд зачем-то потрогал его. Замок даже не шелохнулся. Его давно не открывали, он весь проржавел.

– Ничего, ничего, обойдемся и так,- невнятно сказал директор. Ногой, с размаху, выбил раму низкого окна. Она ухнула глубоко во дворе. Достал блестящие, новенькие наручники.

– Летать умеешь?

Герд затряс головой и попятился.

– Пропадешь,- сказал директор. Ловко поймал его железными пальцами, защелкнул браслет. Герд зубами впился в волосатое запястье.- Звереныш!- проскрипел директор.- Они же тебя убьют. Или ты не понимаешь?- Схватил его в охапку. На лестнице, уже близко, бухал каблучный бег, умноженный эхом.- Только не бойся, ничего не бойся и держись за меня.- Он перевалил Герда через подоконник, из которого опасно торчали кривые гвозди. Герд упал, стальная цепочка тенькнула, чуть не выломав плечо. Директор протянул вторую . руку.- На!- Герд отчаянно вцепился. Они поднимались – медленно, над ребристой крышей. Далеко, в квадратном дворике, женщина плескала руками.- Крыша нас заслонит,- сказал директор.- Они сюда не выберутся.- Он дышал отрывисто, на лбу его вздулись синие вены. И текла по скуле кровь с зеленоватым оттенком. Он подтянул Герда и ухватил его подмышки, мертво сомкнув на груди крепкие ладони. Ветер сносил их. Город распахнулся внизу дремучим, паническим хаосом крыш и улиц.

Жгли послед черной кошки. Кошка только что родила и была тут же, в корзине, на подстилке из тряпок, протяжно мяукала, открывая медовые глаза с вертикальными зрачками. Кто-то поставил ей блюдечко молока. Трое мокрых котят, попискивая, тыкались в розовый живот бульдожьими мордочками. Она вылизывала им редкую шерсть. Еще трое родились мертвыми и теперь лежали на подносе, рядом с треногой, под которой задыхался огонь. Герду было их жалко: половина, а то и больше рождались мертвыми.- Это закономерно,- говорил учитель Гармаш,- инбридинг, близкородственное скрещивание, они ведут чистую линию уже несколько поколений: летальные мутации выходят из рецессива – следует вырождение и смерть. Герд начинал понемногу разбираться в этой механике. Очень трудно доставать материал. Черных кошек ловят и уничтожают. Считают, что именно в них переселяются бесы. Глупость невыносимая. И так же уничтожают черных свиней на фермах. Популяция малой численности обречена на вырождение. Кстати, сколько их тут, в санатории,- человек шестьдесят, вместе с учителями? Тоже малая популяция. Герд вчера спросил об этом учителя Гармаша, и учитель Гармаш не ответил. Он опустил глаза и ушел, сгорбившись. Нечего было ответить. Чистая линия. Вырождение и смерть.

Его больно ущипнули сзади.- Ой!- Повернулись нечеловеческие рожи. Он сразу же сделал внимательное лицо, чтобы не смеялись. Учитель Гармаш пинцетом поднял послед над раскаленной, вишневой решеткой, бубнил:- Плацента, свойственная плацентарным млекопитающим …- Препаровальной иглой тыкал куда-то в пуповину – он был близорук, и круглые очки его съехали на нос. Герд не слушал, он знал, что вспомнит все это, если понадобится. Кикимора глядела на него фасеточными, как у стрекозы, глазами. Он показал ей язык. Нечего подмигивать. Она отвернулась, скорчив гримасу! Обезьяна! И лицо у нее обезьянье. Герд презирал ее, как и всех остальных мартышек. В спину гнусавым голосом сказали:- Кто хочет увидеть уродство их, пусть берег послед кошки черной и рожденной от черной, первородной и рожденной от первородной, пусть соберет, смелет и посыплет себе в глаза, и он увидит их. Или пусть берет просеянную золу и посыплет у кровати своей, а наутро увидит следы их – наподобие петушиных …- Гнусавил, конечно, Толстый Папа. И ущипнул тоже он. Герд показал ему кулак за спиной. Толстый Папа хихикнул и сказал, опять нарочно гнусавя:- Шесть качеств имеют бесы: тремя они подобны людям, а тремя ангелам: как люди, они едят и пьют, как люди, они размножаются, и, как люди, они умирают; как у ангелов, у них есть крылья, как ангелы, они знают будущее, как ангелы, они ходят от одного конца мира до другого. Они принимают любой вид и становятся невидимыми . ..- Герд потряс кулаком, обещая надавать. Правда, Толстому Папе не особенно надаешь. Он сам надает так, что держись. Герд помнил, как Папа, беснуясь в припадке, плюясь жгучей слюной и выкрикивая заклятия Каббалы, в одну секунду скрутил Поганку, который сунулся было успокаивать. В обруч согнул – даже не притрагиваясь, одним взглядом. А ведь Поганку не так просто скрутить. Поганка – страшный сонник. В два счета усыпит кого хочешь, хоть самого учителя Гармаша. Вот он и сейчас стоит за спиной учителя в своей плоской, как блин, соломенной шляпе – дурацкая шляпа, но он ее никогда не снимает, и ночью не снимает, привязывая веревкой; говорят, что у него под шляпой, в черепе, дырка размером с кулак, и плещется жидкий мозг, но я хотел бы посмотреть на того, кто ему скажет об этом – он стоит и ощупывает всех по очереди красными, как угли, глазами. Увидишь такой взгляд в темноте – и дух вон. Вот кто настоящий бес, вот кому бы прошептать на ухо – из Черной Книги Запрета.

Горели дневные лампы и отражались бликами в кафельных стенах секционной. Окна были занавешены от пола до потолка. Плотными шторами. Директор категорически приказал закрывать окна, боялся, что могут сиять телеобъективом. А что снимать: как учитель Гармаш трясет мокрым последом? Или кривую рожу Кикиморы? Странно – такой человек и боится. Герда снова ущипнули сзади.- Убью,- сказал он шепотом. Толстый Папа внятно произнес:- Давка людей,- от них, усталость колен – от них, что платья людей потерты,- от их трения, что ноги сталкиваются – от них .. .- По углам слабо дымились жаровни с размолотой серой. Герд втягивал ноздрями сухой и резкий дым. Продирало горло и восхитительно, сотнями мелких иголок, покалывало легкие. Раньше он жутко кашлял, но теперь привык. Сера была необходима.- Физиотерапия,- объяснял Поганка, он был здесь самым старшим,- иной тип обмена.- И пить воду, настоянную на головастиках, тоже нужно, по крайней мере, один стакан в день. И жевать сырую, холодную кладбищенскую землю. Перемешав ее с известкой. Тогда не будет расти шерсть на лице, как у Кикиморы. И пальцы ног не собьются в твердые, костяные копыта, как у Ляпы-Теленка. Герда передергивало, когда Теленок перед сном стаскивал круглые, специально пошитые, кожаные ботинки. Ведь настоящие копыта – желтые, толстые, козьи. Или Крысинда, на которого посмотреть – дрожь пробирает. Учитель Гармаш поманил его рукой, и Крысинда пошел – как гусь, переваливаясь. Ему неловко ходить на птичьих лапах. Конечно. Всегда так получается, что Крысинда оказывается перед глазами: Его трудно не заметить – морда у него острая и серая, как у настоящей крысы, а на спине, из прорези рубашки, торчат черные, кожистые крылья. С упругими хрящами перепонок. Точно – вампир. И зубы у него плоские и режущие, как у вампира. Правда, половины зубов нет. Выбили Крысинде зубы. На ферме, где он жил. Угораздило его превращаться на ферме. Фермеры все тупые, грязные – верят напропалую. Били насмерть, осиновыми кольями. Против вампиров нужны осиновые колья. Или серебряные пули. К счастью там, у них на ферме, не было серебря ных пуль. Его спас Поганка. Полуживого вытащил из оврага. У Поганки прямо-таки сверхъестественное чутье на своих. Он тогда шатался по дорогам, от одной фермы к другой, попрошайничал, показывал нехитрые фокусы с гипнозом, заговаривал свищи и зубную боль. Его тоже били, но редко – он умел уходить, когда опасно. Нутром чувствовал. И вот не побоялся, полез в овраг – в крапиву, в лебеду, в сырой змеевник. Спасибо Поганке: не вздыхал бы Крысинда по ночам печальными вздохами и не держал бы сейчас в когтистых руках бронзовые щипцы с последом черной кошки. Вот Крысинда не жует землю и у него крылья. Нет, он, Герд, будет жевать что угодно. Пускай с души воротит, пускай потом слабость и холодная испарина, зато – крепкий фенотип, никаких аномалий. Хотя учитель Гармаш говорит, что дело не только в превентивной терапии. А насколько пропитался благодатью. Очень трудно вытравить благодать. Кладбищенская земля тут мало помогает. И сок белены тож.е. И вода с головастиками помогает плохо. А порошок из пауков-гнилоедов не помогает вообще. Зря Кикимора жрет его целыми ложками. Давится и чавкает за столом, противно сидеть рядом. Ей бы не этот вонючий порошок жрать, а натереться ядом Королевы змей. Это от всех болезней. Даже фиолетовые бородавки, которыми обязательно, каждое воскресенье, за десять верст чувствуя колокольный звон, с ног до головы покрывается Толстый Папа, можно было бы вывести. И размочить копыта у Теленка. Самое верное средство. Но где его достанешь – яд Королевы змей. Королева выползает из своей норы один раз в год, в полнолуние, когда небо -чистое и три рубиновые звезды цветком распускаются над горизонтом. У нее золотое кольцо на горле, под капюшоном. Девять черных кобр охраняют ее. Надо знать слово, чтобы пройти между ними, и знать второе слово, чтобы Королева не глянула тебе в глаза, и третье слово, чтобы она плюнула ядом в малахитовую чашу. Поганка говорит, что знает такое слово. Дед ему рассказал перед смертью. Дед у него был знаменитый водяной. Непонятно, как уцелел в одиночку. Врет, конечно . . . Герду повезло, что он не пропитался благодатью. Его вовремя нашли. Кстати, нашел тоже Поганка. Директор берет его с собой в город. Единственного – кого берет. Они ездят по улицам, Поганка смотрит и говорит:- Вот этот,- и никогда не ошибается. И хорошо, что нашли. Потому что еще два-три месяца и у него начал бы расти коровий хвост, или кожа лупиться на твердую чешую, или прорезалось бы еще одно веко над пупком, как у Трехглазика. Тогда – все, тогда – костер. А сейчас ему ничего такое не грозит. У него даже кровь нормальная. Брали на той неделе. Доктор говорит, что редко у кого видел такую нормальную кровь – коричневую с зелеными эритроцитами. Просто отлично, что эритроциты уже зеленые. Это значит, что перерождение закончилось. И благодать на него больше не сойдет. Благодать калечит только тех, кто еще не устоялся. Пытается повернуть развитие. Отсюда тератогенез, уродливые формы. Здесь что-то связанное с биополями. Что-то невероятно сложное. Герд не понимал до конца, не хватало знаний.

Пламя в треноге фыркнуло и зашипело. Он и не заметил, как Крысинда бросил туда послед. Черная тряпочка извивалась на раскаленных прутьях, и вверх от нее летели синие, продолговатые искры. Как электрический разряд. Впрочем, наверное это и был разряд. Ведь никто толком не знает, что представляют собой все эти заговоры. Какой-то особый вид энергии. Дышать стало легче, словно озонировали воздух. Учитель Гармаш водил ладонями над пламенем, и от каждого пасса оно матерчато трещало. Герд ждал, что будет. И все ждали – с нетерпением. Замирая, дымилась сера на жаровнях. Крысинда с тихим шорохом развернул крылья. У Поганки загорелись малиновые глаза.- Не гляди, дурак!- прошептали сзади. И толкнули. Герд обернулся в прорвавшейся злости. Прямо в лицо ему уткнулась жабья морда. Это была настоящая жаба – коричневая, со слизистыми железами на блестящей мокрой коже. Гигантская – в рост человека. Выпуклые глаза мигнули белесой пленкой.- В землю смотри, дурак! Сожру с костями!..- Герд оторопел. Он никак не мог привыкнуть. Когда это Толстый Папа успел превратиться? У жабы поднималась и опадала пятнистая кожа на горле. Она дышала. Где-то впереди звонко заверещала Кикимора, вдруг подпрыгнула, схватилась цепкой рукой за портьеру и по-обезьяньи ловко полезла вверх. Помогала себе закрученным хвостом. У Герда менялось зрение. Стены секционной слегка заколебались и стали будто из толстого стекла – он мутно увидел сквозь них площадку перед домом, посыпанную желтым песком. По площадке прошел директор с кем-то ужасно знакомым. Герд не мог разобрать – с кем, просто две дрожащие фигуры.- Смотри в землю! Ослепнешь, дурак!- квакнула жаба. Герд поспешно опустил глаза. В самом деле можно было ослепнуть. Пол был из стекловолокна – прозрачный. Он видел железные балки перекрытия. И ниже – землю, тоже прозрачную. Теневыми контурами выделялись в ней обломки камня, крюки, какой-то ящик. Под извилистым корнем дерева шевелится кто-то, небольшой и темный, наверное, крот. Слабая боль появилась в веках. Он знал, что это не продлится долго. Долго не разрешалось. Сеанс не более тридцати секунд. Очень сильная концентрация, можно свихнуться, случаи уже были. Крысинда, шурша стремительными крыльями, нырял под потолком, задевал стены, срывал плакаты с изображением анатомии человека. Поганка, наклонившись над треногой, редко и глубоко вдыхал пламя, а потом, разогнувшись, выдыхал обратно длинные желтые языки. Кто-то залаял по-собачьи, кто-то перекатил низкий тигриный рык. Сразу два петуха разодрали воздух серебряным криком. Веки болели сильнее. Герд щурился. Оставалось совсем немного. Учитель Гармаш высоко поднял руки, уминая воздух растопыренными пальцами – успокаивал, снимая напряжение.- Дурак! Закрой глаза!- квакнула жаба. Герд отмахнулся. Ему никогда в жизни не было так весело.

Были арестованы две женщины. Их обвинили в том, что с помощью дьявола они вызывали град. На третий день обе сожжены. В трирской области иезуит Бинсфельд сжег триста восемьдесят человек. Иезуит Эльбуц в самом Трире – около двухсот. В графстве Верденфельде с февраля по ноябрь казнили пятьдесят одну ведьму. В Аугсбургском епископстве шестьдесят восемь – за любовную связь с дьяволом. В Эльвангене сожгли сто шестьдесят семь ведьм. В Вестерштеттине – более трехсот. В Эйхштете – сто двадцать две …

Из открытого окна библиотеки виднелись синеватые, зазубренные горы. Меж дымчатых пиков, на пологих ледниках, белела подтекающая лазурь, вспоротая темными венами рек: снег в горах таял, и пенистый, мутный поток, переворачивая валуны, низвергался в долины. Даже сюда долетала его водяная свежесть. «Можно уйти в горы,- подумал Герд.- Там не найдут. И кому это надо меня искать? Построю шалаш на склоне, над рекой. Горячая трава, горные маки. В реке против течения стоит форель. Ее можно руками выбрасывать на берег. Отражается солнце. Журчит вода на темных камнях. Проживу . .. Здесь скоро все рухнет. Частный санаторий для туберкулезных детей. Жалкий обман, который никого не обманывает. Я один знаю, что скоро все рухнет. Больше никто не знает. У меня шестое чувство. И я не могу предупредить, потому что не знаю – когда и как».

Он перелистнул страницу. Солнце падало на раскрытую книгу, и бумага слепила. Как муравьи шевелились мелкие буквы. Генрих Инститорис и Яков Шпренгер. Булла Иннокентия VIII. «Суммис дезидерантис». «Не без мучительной боли недавно узнали мы, что очень многие лица обоего пола пренебрегли собственным спасением и, отвратившись от истинной веры, впали в плотский грех с демонами, и своим колдовством, заклинаниями и другими ужасами, порочными и преступными деяниями причиняют женщинам преждевременные роды, насылают порчу на приплод животных, на хлебные злаки и плоды на деревьях, равно как портят мужчин и женщин, сады и луга, пастбища и нивы, и все земные произрастания . ..» Генрих Инститорис представлялся ему похожим на отца Герувима – высокий, худой и яростный. А Шпренгер, напротив,- голубоглазым толстячком с пухлыми губами, голая, в складках жира, голова которого лоснится, будто намазанная маслом. «В городе Равенсбруке не менее сорока восьми ведьм в течение пяти лет были нами преданы огню …».

С площадки под окнами доносились громкие голоса.

Толстый Папа показывал свой коронный номер. Сел на корточки – этакая квашня раскоряченная, и на него взгромоздились сразу шесть человек, кое-как цепляясь друг за друга.- Встаю! ..- загудел Толстый Папа, и встал – без усилий.- Ах, ах! . .- тоненько и восторженно запищала Кикимора. У нее задралась юбка, обнажив икры, как лыжные палки. Герд отвернулся. Под сопящей кучей-малой упирались в землю слоновые ноги Толстого Папы.

Тень упала на ослепительную страницу. Герд поднял глаза и встал.

– Здравствуйте,- вежливо сказал он.

Директор еле заметно кивнул. Как всегда – будто не Герду, а кому-то за его спиной.

– Здравствуй, звереныш,- весело сказал Карл. Потрепал его по голове.- Как дела? Говорят, показываешь зубы?

– Да,- сказал Герд.

И Карл убрал руку.

– Ого!

Герд глядел не отрываясь. Это его он видел вчера с директором, на площадке, сквозь прозрачную стену. Но не поверил. Он помнил, как из ровной дырочки над правой бровью выплеснулась коричневая кровь. Теперь на этом месте было белое пятно размером с двухкопеечную монету.

– Как смотрит,- сказал Карл.- Настоящий волчонок.

Директор несколько брезгливо взял в руки серый том.-«Молот ведьм»,- бросил он. Перевернул обложку второй, раскрытой книги.- Вальтер Геннингсгаузен «Подлинная история дьявола».- Сказал, почти не двигая презрительными губами:- Есть более свежие данные . ..

В графстве Геннеберг были сожжены сто девяносто семь ведьм. В Линдгейме – тридцать. В Брауншвейге ежедневно сжигали по десять – двенадцать человек. «В то время, как вся Лотарингия дымилась от костров, в Падеборне, в Бранденбургии, в Лейпциге и его окрестностях совершалось также великое множество казней». Епископ Юлиус за один только год сжег девяносто девять ведьм. В Оенабрюке сожгли восемьдесят человек. В Зальцбурге – девяносто семь. Фульдский судья колдунов Бальтазар Фосс говорил, что он сжег семьсот людей обоего пола и надеется довести число своих жертв до тысячи …

С веранды в библиотеку, деликатно ступая заскорузлыми ботинками, вошел человек в комбинезоне и клетчатой рубашке, какие носят фермеры. Остановился поодаль, вытер лоб кепкой, стиснутой в шершавой руке.

– Я вижу, вы подумали, Глюк,- сухо сказал директор.

Человек помялся, опустив коротко стриженную голову.

– Я вас не держу, Глюк. Вы можете покинуть санаторий когда угодно. Ведь вы уходите? Зайдите к казначею и получите – сколько вам причитается .. .

– Конечно, спасибо вам, господин директор,- грубым голосом сказал Глюк.- И вам тоже, господин Альцов, убили бы меня тогда, если бы не вы . ..- Он большими руками перекрутил кепку, словно хотел порвать ее.- Да только сдается, что лучше бы мне не брать этих денег . .. Вы уж простите, но только говорят, что нечистые эти деньги …

Директор отвернулся.

– Жарко,- сказал, обмахиваясь ладонью.

– А вы знаете, Глюк, что вас ждет дома?- очень тихо спросил Карл.

Глюк медленно моргнул голубыми глазами – странными на обветренном лице.

– Три года прошло, господин Альцов … У меня там жена и ребятишки. Что же врозь. .. Пойду прямо в церковь, патер Иаков меня знает, я ему яблони подстригаю каждое лето . .. Отмолю как-нибудь . . .

Они молча смотрели, как Глюк вышел из дома, постоял на солнце, вздохнул, надел кепку, пересек пыльную площадку, обсаженную чахлыми деревьями, и открыл чугунную калитку в кирпичной стене.

– А ты почему не играешь вместе со всеми, звереныш?- спросил Карл.

Фома Аквинский писал: «Демоны существуют, они.

Могут вредить своими кознями и препятствовать плодовитости брака. .. По попущению божию они могут вызывать вихри в воздухе, подымать ветры и заставлять огонь падать с неба». В Ольмютце было умерщвлено несколько сот ведьм. В Нейссе за одиннадцать лет – около тысячи. Есть описание двухсот сорока двух казней. При Вюрцбургском епископе Филиппе-Адольфе Эренберге были организованы массовые сожжения: насчитывают сорок два костра и двести девять жертв. Среди них – двадцать пять детей, рожденных от связей ведьм с чертом. В числе других были казнены самый толстый мужчина, самая толстая женщина и самая красивая девушка . . .

– Почему ты не играешь с ними?- спросил Карл.- Презираешь их, звереныш?- Он снова поднял руку, чтобы потрепать Герда по голове – не решился.- Напрасно ты их презираешь. Они не плохие, они несчастные . . . Просто тебе повезло и тебя не успели изуродовать … Не смотри на меня волком. Это правда. Мы тут все такие, и с этим ничего не поделаешь .. .

Частые, тревожные свистки понеслись с площадки. Директор высунулся в окно, и Карл тоже – из-за его плеча. Свистел Поганка. Он надувал дряблые щеки и махал:- Скорее!. .- Все побежали, сталкиваясь. Крысинда упал, его подхватили. Топот прокатился по коридору, рассыпался и затих – хлопнули двери.

– Опять,- сказал директор. Не оборачиваясь, нетерпеливо пощелкал пальцами. Карл сунул ему в ладонь короткий бинокль – наподобие лорнета, и вдруг стремительно вытянул руку – как выстрелил:- Вот они!

Откуда-то из-за гор, из синей дымки, покрывающей ледники, медленно вырастала черная точка. Распалась на детали. Стал виден тонкий хвост, оттопыренные шасси. Вертолет, лениво накренившись, вошел в круг над санаторием.

– Мне это не нравится,- сказал директор, отнимая бинокль от глаз.

– Гражданский?- спросил Карл.- Шарахнуть бы его из пулемета.

– Да, частная компания.

– Почему бы военным не дать нам охрану?- сказал Карл.

– Мы их не интересуем,- сказал директор, слушая удаляющийся шум винта.- Ты же знаешь, у них своя группа, и они не работают с детьми.

– А ведь есть же страны, где ароморфоз осуществляется постепенно, безболезненно и практически всеми …

Директор повернулся – крупным телом.

– А что?- сказал Карл.

– Я тебе советую никогда и никому не говорить этого,- сказал директор.

В Наварре судом инквизиции было осуждено сто пятьдесят женщин. Их обвинили две девочки: девяти и одиннадцати лет. Архиепископ Зальцбургский на одном костре сжег девяносто семь человек. В Стране Басков казнили более шестисот ведьм. Во Франции сожгли женщину по обвинению в сожительстве с дьяволом, в результате чего она родила существо с головой волка и хвостом змеи. Профессор юриспруденции в Галле Христиан Томмазий сосчитал, что до начала восемнадцатого века число жертв превысило девять миллионов человек. Сожжения продолжались и позже.

– Санаторий скоро разрушат,- неожиданно сказал Герд своим охрипшим голосом. Он не хотел говорить, но его словно толкнули.

Директор посмотрел на него с удивлением. Он, кажется, забыл о его присутствии.

– Санаторий разрушат, и мы все погибнем,- сказал Герд.- Я не знаю, как объяснить, но я чувствую .. .

– Еще один прорицатель,- сказал директор.- Откуда вы только беретесь?- Он подумал.- Вот что .. . Глюк ведь пройдет через Маунт-Бейл?

– Да,- споткнувшись, ответил Карл.

– Позвони туда … Только не от нас, на станции слушают наши разговоры, позвони из поселка. Кому-нибудь из «братьев»- так надежнее. Анонимный звонок не вызовет подозрений.

– Мы же обещали,- быстро и нервно сказал Карл.

– Нельзя ему домой,- морщась, сказал директор.- Мне, думаешь, хочется? Он же расскажет – кто мы, где.

Мы … А потом его все равно сожгут. Лучше уж «братья»- сразу и без вопросов.

Он глядел на Карла, а Карл глядел на него – бледный и растерянный.

– Ладно, я сам позвоню,- сказал директор.- Живи с чистой совестью.

Вышел, и через две секунды заурчал мотор. Знакомая, серая, похожая на жабу машина выползла из гаража. Заблестела свежей, после ремонта, краской.

– Пойти напиться вдрызг,- задумчиво сказал Карл самому себе. Вдруг заметил Герда, который, дрожа, стоял в углу – глаза, как черные сливы. Привлек его сильной рукой, без страха. Герд всхлипнул, уткнувшись в грудь.

– Такая у нас жизнь, звереныш,- шепнул Карл в самое ухо.

Женевский епископ сжег в три месяца пятьсот колдуний. В Баварии один процесс привел на костер сорок восемь ведьм. В Каркасоне сожгли двести женщин, в Тулузе – более четырехсот. Некий господин Ранцов сжег в один день в своем имении, в Гольштейне, восемнадцать ведьм. Кальвин сжег, казнил мечом и четвертовал тридцать четыре виновника чумы. В Эссексе сожжено семнадцать человек. С благословения епископа Бам- бергского казнили около шестисот обвиняемых, среди них дети от семи до десяти лет. В епархии Комо ежегодно сжигали более ста ведьм. Восемьсот человек было осуждено сенатом Савойи .. .

Ночью он проснулся. Высокий потолок был в серых тенях – как в паутине. Оловянная луна висела в окне, и ровный свет ее инеем подергивал синеватые простыни. Мелкие звуки бродили по спальне. Печально вздыхал Крысинда на соседней кровати. Он всегда вздыхал по ночам, развернув зонтиком кожистые крылья. Кто-то тяжело ворочался и бормотал. Наверное, Толстый Папа. Кто-то сопел и хлюпал носом. Стрекотал невидимый жук. У дверей на круглом столике светился зеленый гриб лампы.

Буцефал отсутствовал. Он, наверное, бродил по двору и жевал камни, забыв обо всем на свете.

Герд сел, задыхаясь. Редко чмокало сердце. И кожа собиралась в пупырышки.

Что это было?

… Ногтями скреблись в окна и показывали бледному, расплющенному лицу – пора! Они сразу шагали в ночь, им не нужно было одеваться, они не ложились. Жена подавала свечу, флягу и пистолет – крестила. Воздух снаружи пугал горным холодом. Темные вершины протыкали небо, усыпанное углями. Вскрикивала бессонная птица:- Сиу-у!. .- Отдавалось эхом. Сбор был на площади, перед церковью. Там приглушенно здоровались, прикасаясь к твердым краям шляп. Вспыхивал натужный говор, тут же рассыпаясь на хмыканье и кашель. Закуривали. Кое-кто уже приложился и теперь отдувался густым винным духом. Вышел священник и взгромоздился на табурет. Свет из желтой двери положил на землю узкую тень от него. Проповедь была энергичной. Табурет поскрипывал. Все было понятно. Господь стоял среди них и дышал пшеничной водкой. Прикладывался к той же фляге, жевал сигарету. Зажгли свечи – стая светляков опустилась на площадь. Обвалом ударил колокол: бумм! .. Священник слез с табурета. Пошли – выдавливаясь в тесную улицу. Она поднималась в гору, к крупным звездам. Кремнисто блестела под луной. Герд видел разгоряченные лица, повязанные платки, кресты на заношенных шнурах поверх матерчатых курток. Они прошли сквозь него. Он стоял в ночной рубашке, босой и дрожащий, а они шли сквозь него, будто призраки. Целый хоровод. Шляпы, комбинезоны, тяжелые сапоги – казалось, им конца не будет, столько их собралось . . .

Он начал поспешно одеваться. Стискивал зубы. Уронил ботинок – замер. Все было тихо. Крысинда почмокал во сне, наверное, летал и ловил мышей. Надо было бежать отсюда. Герд дергал запутавшиеся шнурки. Порвал и связал узлом. Встал. Кровати плавали в лунном свете. Пол был серебряный.- Ну и пусть .., Так даже лучше .. .- во сне сказал Толстый Папа, Герд вдруг засомневался. Он больше никогда не увидит их. Но он же предупреждал. Он ни в чем не виноват. Он предупреждал, а его не хотели слушать, И он не собирается погибать вместе со всеми.

Дверь была очерчена пентаграммой. Это постарался Буцефал. Чтобы не шастали, пока он филонит на свежем воздухе. Красная линия горела, как неоновые трубки в рекламе. Герд прошел с некоторым усилием. Он умел проходить через пентаграммы. Ничего особенного – словно прорываешь полиэтилен. Пентаграмма – это для новичков, или для слабосильных, как, например, Ляпа-Теленок. Герда она не остановит. Невидимая пленка чавкнула, замыкая дверной проем. На желтом, яблочном пластике пола сидел мохнатый паук. Он был величиной с блюдце – расставил кругом шесть хитиновых, колючих лап. Шевелились пилочки жвал, и на них влажно поблескивало. Герд с размаху пнул его ногой. Паук шлепнулся о стенку плоским телом и заскреб когтями по пластику. Пауки нападают на людей. Яд их смертелен. Так говорят. И рассказывают жуткие истории о съеденных заживо в горных пещерах: паук за ночь бесшумно затягивает вход паутиной, которую не берут никакие ножи, и затем ждет, когда добыча ослабеет от голода. Еще говорят, что они опустошают небольшие деревни. Поганка раз забрел в такую – сквозь булыжник пробивается нехоженая трава, и дома от крыши до земли опутаны толстой сетью.

Конечно, нас ненавидят. Истребляют, как волков. Потому что мутагенез усиливается в нашем поле. Там, где много одержимых,- например, в санатории. Взрыв мутаций. И появляются пауки с блюдце, или гекконы, которые выедают внутренности у овец, или мокрицы, могущие проточить фундамент дома, как мыши сыр. Ничего странного …

В коридоре горели всего две лампы – в начале и в конце. Между ними пологом висела темнота. Из нее вынырнул второй паук и потащился следом. «Я не человек, вот и не нападает,- подумал Герд.- Хотя пауки на меня все-таки реагируют. Значит, еще осталось что-то человеческое. На других они вовсе не обращают внимания». Он спустился по лестнице. В окне между пролетами, как нарисованные, застыли фосфорические седые горы. Шалаш у реки – это глупость; И вообще все глупость. Зря он затеял. Бежать некуда. Разве что в Антарктиду. Но и толочься здесь тоже глупо. Тогда уж проще прыгнуть в пролет. Покончить сразу. В темноте на лестничной клетке кто-то шевельнулся. Буцефал? Нет – старина Буцефал сейчас во дворе, слюнявит щебенку. Его не оторвать. И Поганка тоже спит. А учителя, так они носа не высовывают по ночам, боятся: метаморфоз у взрослых протекает очень тяжело – и галлюцинации у них, и боли, и обмороки.

– Ты куда собрался?- спросили тонким, пищащим голосом.

Надо же – Кикимора. Герд разозлился. Она-то что бегает в такое время?

– Ты собрался уходить?- маленькая рука уперлась ему в грудь, пальцы, как у мартышки, поросли шерстью. Настоящая кикимора.- Я так и думала, что ты захочешь уйти. Я почувствовала и проснулась. Я тебя все время чувствую, где бы ты ни был. Учитель Гармаш говорит, что это парная телепатия. Мы составляем пару и я – реципиент … А ты меня чувствуешь? . .

Пищала она на редкость противно.

– Пусти,- сказал Герд.

Кикимора блеснула стрекозиными, покрывающими лоб глазами.

– Ты мне очень нравишься – нет, правда . . . Наши прозвали тебя Рыбий Потрох, потому что у тебя кожа холодная. А вовсе не холодная . . . Они тебе завидуют, ты красивый … И похож на человека. Ты мне сразу понравился, с первого дня, я каждую твою мысль чувствую . . .

– Я вот надаю тебе по шее,- нетерпеливо сказал Герд.

– Ну куда тебе идти и зачем? Тебя убьют, я видела, как убивают таких – палками или затаптывают . . . Ты хоть и похож на человека, а все-таки наш, они это сразу поймут…

Герд попробовал шагнуть, она загородила лестницу, цепко держа за рубашку.

– Дура, я тебя из окошка выброшу,- сказал он.

Уходили драгоценные секунды. Скоро же рассветет,- Я тебе морду разобью, оборву косы, пусти – кикимора, руку сломаю, если не пустишь!

Никак не удавалось ее оторвать. До чего жилистые были пальцы, прямо крючки. Она прижала его к перилам. Герд отталкивал острые плечи:- Иди ты! . .- вдруг почувствовал, как вторая рука, расстегнув пуговицы, проскользнула ему на грудь – горячая, меховая. И тут же Кикимора, привстав на цыпочки, толстой трубкой сложив вывороченные губы, поцеловала его:- Не уходи, не уходи, не уходи! ..- Он ударил локтем – не глядя, изо всех сил, и одновременно – коленом, и потом еще кулаком сверху – насмерть. Она мешком шмякнулась в угол. Так же шмякнулся паук. Герд нагнулся, сжимая кулаки.

– Еще хочешь?

– О . . . о . . . о!. .- горлом протянула она, слепо шаря ладонями по каменной площадке.- Какой ты глупый .. .- Закинула голову, выставила голый, розовый подбородок.- Ты сумасшедший . . . Не уходи .. . Я умру тоже. . . Почувствую твою смерть, как свою собственную . ..

Герд сплюнул обильной слюной. И еще раз. Ногтями протер губы. Она его целовала!

– Если пойдешь за мной, я тебе ноги выдерну, обезьяна!

– О… о… о… Герд . . . мне больно . ..

Она заплакала. Герд скатился по едва видимым ступеням. Просторный вестибюль был темен и тих. Он прижался к теплой стене из древесных пористых плит. Прислушался. Кажется, она за ним не шла. Ей хватило. Но все равно, постоим немного, не может же он вывалиться вместе с ней в объятия Буцефала.

Надо ждать, говорил Карл. Терпеть и ждать. Затаиться. Никак не проявлять себя. Нам надо просто выжить, чтобы сохранить наработанный генофонд. Это будущее человечества, нельзя рисковать им, нельзя растрачивать его, как уже было. Ты знаешь, ты читал в книгах: процессы ведьм, инквизиция и костры – сотни тысяч костров, черное от дыма небо Европы, около девяти миллионов погибших – как в первую мировую войну от голода, фосгена и пулеметов. Оказывается, религия – это не только социальный фактор, это еще и регуляция филогенеза. Это адаптация. Общий механизм сохранения вида. Мы ломали голову, почему человек больше не эволюцинирует, мы объясняли это возникновением социума: дескать, биологический прогресс завершен, теперь развивается общество. Глупости – человечество сохраняет себя как вид, жестко элиминируя любые отклонения. В истории известны случаи, когда народы в силу особых причин проскакивали рабовладельческий строй или от феодальных отношений – рывком – переходили прямо к социалистическим, но не было ни одного государства, ни одной нации, ни одного племени без религии. Природа долго и тщательно шлифовала этот механизм – тьму веков, от каменных идолов палеолита до экуменизма, вселенских соборов и непогрешимости говорящего с амвона. Конечно, вслепую – природа вообще слепа, эволюция не имеет цели, нельзя искать в ней смысл, ко все-таки механизм создан. Более того, он вошел в структуру общества. Это экстремальный механизм регуляции. Посмотри, какая буря поднялась на континенте. Мрак и ветер. Он включается на полную мощность тогда, когда колеблется генетическая основа и возникают предпосылки скачка эволюции. Например, в Средние века. Или сейчас – вторая попытка. А может быть, и не вторая. Ничего не известно. Ведь наверняка уже было. Ислам, буддизм, конфуцианство, зороастризм древних персов – совсем нет данных. Мы только начинаем осмысливать. Самые крохи. Мы не знаем, почему благодать действует на одержимых и как именно она действует, мы не знаем, почему нам противопоказаны евхаристия, крещение и вся святые таинства, мы работаем, есть лаборатории, не хватает химиков, не хватает квалифицированных генетиков- специалисты боятся идти к нам, мы совсем недавно установили, что сера – атрибут дьявола – облигатна в дыхательных процессах: у нас иная цепь цитохромов – двойная, это большое преимущество, нам необходима лимфа ящериц и глаза пятнистых жаб – там содержатся незаменимые аминокислоты, ко мы до сих пор не знаем, почему обычный колокольный звон приводит к потере сознания и припадкам эпилепсии, иногда с летальным исходом. Требуется время, и поэтому надо ждать. Надо выжить и понять самих себя – что мы такое. Нас очень мало. Нас невероятно мало. Несколько санаториев, разбросанных по большой стране, несколько закрытых школ, секретные военные группы, частные пансионы – искры в темноте, задуваемые чудовищным ураганом. Ты прав – малая популяция обречена на вырождение, но мы должны попробовать. Мы просто обязаны: а вдруг это последний всплеск ароморфоза и нам больше никогда не представится возможность идти дальше, вдруг теперешний вид хомо сапиенс это тупик эволюции, такой же, как неандертальцы, и, если мы сейчас отсечем ветвь, которая слабой, еще зеленой почкой набухает на дереве, то позже, захлебнувшись в тупике собственной цивилизации, исчерпав генетические возможности вида, мы исчезнем так же, как они – навсегда, с лица земли, и память о нас останется в виде хрупких и пыльных находок в мертвых, заброшенных, проглоченных временем городах.

Наверху было тихо. Кикимора успокоилась. Герд приоткрыл тугую стеклянную дверь и выскользнул наружу. Прозрачная луна тонула в небесной черноте. Двор походил на озеро – стылый и светлый. Как базальтовая плита, лежала в нем квадратная тень здания. Вроде никого. Он сделал три неверных, спотыкающихся шага. Скрипел твердый песок. Рвалось дыхание. Казалось, следят изо всех окон.

– Гуляешь? Время самое подходящее, чтобы гулять,- сказал Буцефал.

Откуда он взялся? Только что не было и вдруг – стоит у калитки, привалившись к стене, ноздри на конце вытянутой морды раздуты, и уши – прядают в густой гриве.

– Говорю: чего вылез?

– Ухожу,- тихо ответил Герд.

Буцефал поднял зажатый в руке плоский камень, откусил – смачно, с хрустом, как яблоко. Начал жевать. Камень пищал под крупными зубами.

– Ну и правильно,- сказал он.- И давно пора. Я так и доложу – ушел он. .. На кой ты нам сдался,

Рыбий Потрох? .. Тоже – человек.- Оглядел Герда с ног до головы продолговатыми, неприязненными глазами – Мы тут все конченые, нам другого пути нет, а ты виляешь – то к нам, то к ним. Лучше, конечно, уходи, ребята на тебя злые, могут выйти неприятности .. ин сморщился, словно раскусив горечь, сплюнул каменную крошку. Она шрапнелью хлестнула по стене.- тьфу, гадость попала … А это еще кто с тобой?

Герд не стал оборачиваться. Он знал – кто. Сжал кулаки. Все-таки прокралась, обезьяна, мало ей было . . .

– Я так понимаю, что это Кикимора,- сказал Буцефал, нюхая чернильную тень.-Ну как хочешь, а Кикимору я не выпущу. Пропадет девчонка. Жалко ее. Тебя, извини, мне не жалко – хоть ты удавись, а Кикиморе среди людей ни к чему, да и не сможет она.

Я все равно убегу ,-тоненько сказала Кикимора, невидимая в темноте.

Буцефал испустил ржание – тягучее, лошадиное.- От кого ты убежишь? От меня убежишь?-Распахнул калитку.- Давай, Рыбий Потрох, собрался уходить и уходи – не стой. Но только, знаешь, ты обратно не возвращайся, не надо, тебе здесь будет очень нехорошо, если вернешься … .

Герд проскочил в калитку. Перевел дух. Обошлось. А могло и не обойтись. Буцефал шутить не любит. Дорогу вниз словно облили льдом, так она блестела. Через Маунт-Бейл он, конечно, не пойдет. Он знает, что его ждет в городе. Директор позвонит. Или даже Карл позвонит туда. И его встретят – нет уж … А вот на половине спуска есть тропочка в обход долины, узенькая такая тропочка, незаметная, одни козы по ней и ходят . . .

Сзади возились, задушенный голос Кикиморы прошипел: Пусти, мерин толстый . . .- Можно было идти спокойно, от Буцефала действительно еще никто не убегал Вокруг спокойным морем лежала ночь, и на дне ее ясно видимая, извиваясь, как ленивый удав, ползла вверх, к санаторию, колонна из мерцающих огненных точек. Он сначала не понял, но вдруг догадался – это свечи, которые держат в руках.

– Ну что ты стоишь?- отрывисто сказал Буцефал.-

Или хочешь, чтобы я позвал нашего общего Папу? Он тебя закопает где-нибудь неподалеку . . .

Огненная лента упорно приближалась. Герд смотрел, как зачарованный. Шляпы, платки, кресты на шнурках. Хоровод призраков. Грубые и веселые лица.

– Они идут,- сказал он.

Моталось и выло разноцветное пламя – горели реактивы. Праздничные, зеленые и синие клубы вспухали на окнах. Пылал лабораторный корпус. Его закидали термитными шашками, когда колонна еще не подошла к санаторию. Потом передовая группа «братьев» побежала к главному зданию и осталась на площадке перед ним все пять человек, раскиданные автоматным огнем. Ветер трепал черные шелковые рубашки с нашитыми крестами.

– Они идут,- упавшим голосом повторил Герд.

– Ты ляг, ляг на пол,- сидя на корточках, сказал директор. Показал рукой – ляг, мол, и лежи. Тут же забыв, отвернулся и стал теребить Поганку, который, выставив колени и замерев на одной точке рубиновыми зрачками, привалился к углу между стеной и шкафом:- Ну напрягись, я тебя очень прошу! . . ну как-нибудь! . .- Я напрягся,- не двигая губами, как лунатик, отвечал Поганка,- там никто не подходит.- Ну включись в другой номер.- Я звоню сразу по обоим.- Ну попробуй муниципалитет.- Хорошо,- сказал Поганка,- попробую держать все три номера.- Челюсть у него отвисла, и слабые щеки ввалились, бескровный язык дрожал в углу мокрого рта.

– Хорошо, что дым не в нашу сторону, а то задохнулись бы,-сказал Карл. Он прижался "с краю окна, у ставя автомат вниз. Еще трое учителей, тоже с автоматами, одетые кое-как, прижимались к окнам. Герд их не знал, они вели занятия в других классах.- Ты присядь, звереныш, а то заденут,- сказал Карл.- А лучше уходи к остальным, они в физкультурном зале. Может и спасешься. Не хочешь? Тогда ложись. И не расстраивайся ты, мы все это знали, давно знали, ты здесь не Один прорицатель, я не хуже тебя чувствую …

– Представляешь, что мне ответили, когда я позвонил в Маунт-Бейд? Ну – по поводу Глюка,- обернувшись, сказал директор.- Они мне ответили: «Не беспокойся, парень, он уже горит, твой чертов родственничек, а скоро подожжем и тебя -. со всем отродьем».

Карл вытер нос, оставя под ним следы черной смазки.

– А ты думал? Они же нас наизусть выучили . . .- Наклонился и длинной очередью прошил что-то во дворе .. .- Перелезть хотел, гад . .. Эй, кто-нибудь! Киньте мне еще магазин!

– Я звоню . . . никто не подходит …- бесчувственно сказал Поганка.

Герд лежал на полу. Было очень светло. «Братья» в самом начале повесили над санаторием четыре «люстры», они, давя тень, заливали все вокруг беспощадным, ртутным светом. Он жалел, что вернулся. Тем более – напрасно. Надо было сразу бежать в горы. Он был бы уже далеко. А теперь он погибнет вместе со всеми.

Сильно пахло дымом и какими-то незнакомыми едкими химическими веществами. Дрожала перед носом воткнувшаяся щепка. Снаружи непрерывно кричали -в сотни здоровенных глоток.

– Нам нужен хороший шторм,- сказал директор.- Или даже ураган – баллов в двенадцать, с дождем и молниями. Фалькбеер! Как у нас насчет урагана?

– Мы делаем, делаем,- раздраженно сказал один из учителей, голый по пояс, подвязанный веревкой.- Что вы от меня хотите, я тащу циклон с самого побережья.

Директор на него не смотрел. Он смотрел на дверь. Там, привалившись к косяку и прижимая обе руки к сердцу, стоял учитель Гармаш в рабочем балахоне и тапках на босу ногу. Открывал рот – часто и беззвучно.

– Полицейский участок Маунт-Бейл слушает,- спокойным и громким, совершенно чужим голосом сказал Поганка, по-прежнему оцепенев рубиновыми зрачками. Директор отчаянно замахал на Гармаша:- Молчи!. .- Алло, полицейский участок Маунт-Бейл …- Полиция? – торопливо сказал директор.- Говорит директор санатория «Роза ветров», мы подверглись нападению вооруженных бандитов, прошу немедленно выслать сюда всех ваших людей и сообщить на базу ВВС в Харлайле . . Алло, говорите, я вас не слышу,- тем же громким и чужим голосом- повторил Поганка.- Полиция! Полиция! Санаторий «Роза ветров»!- закричал директор,- Алло, у вас неисправен аппарат,- сказал Поганка и, уже очнувшись, добавил своим голосом:- Повесили трубку.

– Вот подонки,- сказал директор.

– Обычная история,- Карл дернул перемазанной щекой.- Они пришлют патруль, когда все будет кончено, а потом свалят на аварию в сети.

– Можешь напрямую соединиться с Харлайлем?- спросил директор.

– Очень далеко,- сказал Поганка.

Учитель Гармаш наконец отдышался, побагровев мятым лицом.

– Мы не смогли пройти .. . Они пересекли дорогу .. .- Он мелкими глотками, как лекарство, втянул воздух, оттопырив локти, давил себе сердце ладонями.- У них автоматы и святая вода … У детей судороги .. . Часть ушла – повела Мэлла, но там, куда они пошли .. . там тоже стрельба . . .- Пуля впилась в притолоку над его головой, он даже не моргнул,- боюсь, что наткнулись . . . «братья во Христе»… не пробиться . . .

Директор сидел на корточках. Все смотрели на него. Герд решил, что лежать глупо, и поднялся.

– Сколько у нас летунов?- спросил директор.

– Шестеро, не считая тебя,- ответил Карл.

– Всех на крышу!

– «Люстры»,- напомнил Карл. . – Фалькбеер!- полуголый учитель вздохнул и выпрямился, как бы нехотя. Кожа его лоснилась от пота, и под ней перекатывались мышцы. Директор сказал очень вежливо:- Фалькбеер, уберите свет – пожалуйста . . .

Что-то глухо и сильно ударило в здание. Оно качнулось, перебрав кирпичи, тронутое падьцем великана. Фалькбеер деловито перезарядил автомат, ни слова не говоря, не поглядев даже, выбежал из комнаты.- Вот и нет Фалькбеера,- сказал один из учителей.- Он заговоренный от пуль,- сказал второй.- Это ему не поможет.-Наоборот, отлично действует, жаль я, дурак, не заговорился, когда предлагали.- Посмотри.- Что это?- Серебро. Они стреляют серебряными пулями.- М-да, тогда конечно.- Интересно, кто их надоумил? . .

Герд видел, как учитель бросил расплющенную пулю в окно. Директор опять теребил Поганку:- Попробуй, не так уж далеко, они снимут нас вертолетами… Ба-бах!- оглушительно лопнуло в небе. Жестокий град чесанул по крыше. За стеной санатория бешено закричали, взорвалась беспорядочная стрельба.- Ба-бах!- лопнуло еще раз.- Молодец Фалькбеер, сразу две люстры,- сказал Карл. Свет теперь шел откуда-то из-за здания. Четкие, фотографические тени располосовали двор. Слепящий туман померк, выступили темные горы и бледные, равнодушные звезды между ними.- Есть Харлайль, только побыстрее,- измученным голосом сказал Поганка.- Харлайль? Дайте полковника Ван Меера,- сказал директор.- Ван Меер слушает.- Алло, Густав, срочно пошлите звено вертолетов к «Розе ветров», надо снять шестьдесят человек. Срочно! Почему молчите?- Мне очень жаль, Хенрик . . .- Алло, Густав, что вы такое несете? Мне нужны пять транспортных вертолетов!- Очень жаль, но час назад сенат принял закон об обязательном вероисповедании.- Они с ума сошли!- Если бы я даже отдал такой приказ . . .- Густав! Нас тут убивают!- Мне очень жаль, Хенрик, есть специальное распоряжение командования . . .

– Больше не могу,- своим голосом сказал Поганка. Весь обмяк, соломенная шляпа съехала ему на лоб, глаза потухли. Он был неживой, как кукла,- в углу, раскинув ноги.

Один из учителей дернул подбородком – отгоняя невидимое.

– Вот мы и накрылись,- резюмировал Карл.

– Ба-бах!. .

– Вы извините, директор,- сказал учитель, который дергал подбородком. Вывернув автомат, упер его дулом себе в грудь,- вы извините, но я не хочу гореть – очень больно … .

Мягко прошуршала очередь. Учитель согнулся й упал» Никто не пошевелился. У Герда вместо сердца был кусок пустоты. Глухо ахнуло снаружи.

– Взорвали ворота,- безразлично сообщил Карл.

Директор похлопал себя по карманам, достал сигареты, закурил. Движения были замедленные. Встретился взглядом с Гердом, спокойно сказал ему:- Забери автомат. Стрелять умеешь?

– Разберусь,- хрипло ответил Герд, стараясь не смотреть на лежащего. Автомат был горячий и тяжелый. Он держал его с опаской.

В окно влетели две круглые гранаты, отчетливо зашипели, исторгая из себя сероватый дым.

– Газ,- сказал Карл.

Последний учитель наклонился, чтобы схватить крутящийся рубчатый лимон,- и вдруг лениво повалился на бок, в судороге ударил ногами, головой, изо рта пошла пена.

Карл потащил Герда прочь. В коридоре был сумрак и пахло жженой резиной.- На чердак, на чердак!- крикнул догонявший их директор. Они побежали по лестнице. Из выбитых стекол тянуло холодом. Высоко в небе белой тарелкой горела последняя «люстра». Навстречу катился кричащий и плачущий поток. Сталкивались, падали и ползли на четвереньках, крутились, прижатые к стенам. Учитель Гармаш – на голову выше остальных, размахивал руками, похожий на пугало в своем разодранном балахоне.-«Братья» высадились на крыше … у них вертолет . . . Фалькбеер убит . . . Паал и Дэвидсон взлетели, но, кажется, сбиты .. . Олдмонт пропал . . .- Герда тоже закрутило. Давили неимоверно. Пружиня, гнулись ребра. По коленям стукало каким-то железом. Он спускался вместе со всеми, проваливаясь на каждой ступеньке. Толстый Папа, ощерясь во весь череп, пытался достать его могучей рукой:- Ты, падаль, привел их! . .- Директор, вцепившись в перила, держался на месте:- Я прикрою!- Крысинда улетел,- басом сообщил Галобан, он задумчиво ковырял в носу, словно на скамеечке в парке.- А мы смеялись над ним, а он улетел. А Трехглазика убили. Он высунулся из окна, и ему попали в голову. И Ляпу-Теленка убили.- Убери локти, глаза мне выбьешь,- сказал Герд. Толстый Папа дотянулся и больно закрутил ему рубашку на шее:- Ну – падаль, гнилая человечина! ..- Лестница кончилась. Высыпались в коридор, как картофель из мешка. Герд упал. И Толстый Папа упал на него. Сверху стреляли и топали. Он увидел, что директор лежит на ступеньках, свесив в пролет безжизненную руку, а по нему, наступая, бегут люди в черных рубашках, с пистолетами. Пули цокнули по каменному полу и с визгом ушли в стороны. Толстый Папа почему-то все лежал и давил слоновой тушей. Герд задыхался под ним. Снова появился Карл, перевернул Папу – готов.- Я не пойду!- в лицо ему крикнул Герд. Горячо рвануло рубашку и напильником шаркнуло бок. Карл с колена поливал лестницу из автомата, пока тот не умолк. Люди в черных рубашках споткнулись.- В подвал!- он ногой выбил низкую дверь и нырнул в темноту. Скатились по ступенькам. Герд ударился лбом так, что брызнули искры. Карл неумолимо тащил. Забрезжил тусклый свет. Выступили кованые углы.

Это был склад, заставленный громоздкими ящиками – дерево и железо. На низком облупившемся потолке горели слабые лапы.

– Отдышимся,- сказал Карл. Остановился, опершись о трубы в крупной испарине.- Ну как – жив, звереныш? А ты, гляжу, молодец, не бросил автомат.

Герд посмотрел с удивлением – вот что било его по ногам. Ремень захлестнулся на руке, и приклад колотил в коленную чашечку.

– Тут должен быть люк,- сказал Карл.- Канализационная система. Она идет метров на триста вниз. Ничего, выберемся. До побережья не так улс далеко. И к чертовой матери эту страну! . . Уедем за океан – есть места, где можно жить открыто. Ты еще научишься смеяться, звереныш. Здесь дело гиблое – средневековье …

Он прислушался. Под потолком были узкие окна, частично разбитые. Там свистело, грохотало, шлепало. Ручьями врывалась и падала на пыльный пол пузырящаяся, мутная вода. Молния толщиной в колонну.разомкнула небо.

– Ураган,- не веря, сказал Карл.- Надо же, наконец-то. Ах, Фалькбеер, какая умница . . .- Протянул ладонь, набрал из шипящей струи. Выпил одним вздохом.- Ну, теперь они попрыгают, теперь им не до нас, звереныш …

Тяжело обвалилось и задрожало, словно небо легло на санаторий.

– Надеюсь, что поток пойдет вниз и снесет к черту этот их паршивый Маунт-Бейл . ..

Из-за рухнувших ящиков, из темноты, где лампочки давно полопались, пригибаясь и блестя стеклами золотых очков, выбрался человек. Он был мокр, и с грязной одежды его текло. Спутанные волосы прилипли ко лбу, а на шее багровела свежая, кровоточащая ссадина. В руке он держал толстый пистолет.

– Очень хорошо, что я вас нашел,- торопливо сказал человек.- Меня зовут Альберт, будем знакомы.- Дулом поправил сползающие дикие очки.- И мальчик с вами? .. Ах, как неприятно, что мальчик с вами, придется тогда и мальчика . . .

Он часто моргал и щурился – вода затекала под веки. Не сводя с него глаз, внимательно слушая, Карл медленно, как во сне, потянулся к положенному на ящик автомату. Пальцы не достали и заскребли дерево.

– Не трогай, не надо,- сказал человек.- Я же специально искал вас, чтобы убить. И одного уже убил – который в балахоне . . . Вот из этого пистолета. Выстрел милосердия . . . Все-таки лучше, чем на костре – наши дуболомы обязательно потащат вас на костер: не переношу мучений… Но я хочу спросить за это. Вот вы победили. И куда вы денете три миллиарда человек, которые до конца жизни останутся только людьми, не смогут переродиться? Куда – в резервацию, как индейцев? Три миллиарда … А их дети, которые тоже родятся людьми?- Он засмеялся интеллигентно: Хи-хи-хи .. .- пистолет задрожал в руке.- Не подумали над этим вопросом? Заковыристый вопрос. Тот, в балахоне, не ответил,.. Вот почему я с ними, а не с вами, я -врач, образованный человек, с этой бандой обжор и садистов ,.,

– Ребенка отпустите,- неживым голосом сказал Карл.

– ………………………………… А? . . Мальчика? . . Нет – мальчик вырастет. И запомнит, кто такой Альберт. Альберт – это я, будем знакомы …

Карл рывком подтянул автомат и вскинул. Он успел. Герд пронзительно, как на экране, увидел палец, нажимающий спусковой крючок – раз, еще раз – впустую.

Выстрел из пистолета гулко ударил под каменными сводами.

– Все,- прошептал Карл и уронил автомат.

Человек постоял, беззвучно шевеля губами, потрогал висок,- остались вмятины, как на тесте. Потом он подошел и вытащил оружие из-под неподвижного тела. Передернул затвор, отломил ручку-магазин, сказал неестественным фальцетом:- А? .. Нет патронов …-Усмехнулся одной половиной лица.- Вот как бывает, мальчик. Бога, конечно, нет, но иногда думаешь – а вдруг . . .

Хорошо, что ремень захлестнулся на руке. Герд вытянул ее вместе с автоматом. Держать не было сил, он положил его на колени.- Я не смогу выстрелить,- подумал он. Ни за что на свете.- Нащупал изогнутый крючок спуска.- А если здесь тоже кончились патроны?

– Эй!- растерянно сказал человек, застыв на месте. Потрогал пояс. Пистолет был глубоко в кармане.- Ты что, мальчик, шутки шутишь . .. Брось эту штуку! Я тебе все кости переломаю!

Он шагнул к Герду – бледный, страшный. От него резко пахло псиной. И перегаром. Герд зажмурился и нажал спуск. Человек схватился за живот и очень осторожно, как стеклянный, опустился на ящик, помогая севе другой рукой.

– Надо же,- сказал он, высоко подняв тонкие брови.

И вдруг мягко нырнул – лицом вниз.

Герд встал. Ног не чувствовал. Прижимаясь лопатками к стене, обошел лежащего. Человек дергался между ящиков и стонал-кашлял:- Гха!.. гха!..- За поворотом, где лампы были разбиты, из проломанного перекрытия вывалились кирпичи – сюда попала граната. Он вылез по мокрым обломкам. Снаружи был мрак. И жестокий ветер. Хлестала вода с неба. Земля стонала, разламываясь. И по этой стонущей земле, освещая водяные стебли фиолетовым, сумрачным светом, лениво, на подламывающихся ногах, как паук-сенокосец, бродили голенастые молнии. Дрогнула почва. Прогоревший лабораторный корпус медленно разваливался на части. Герд едва устоял. Дрожал от холода. Автомат оттягивал руку, и он его бросил.

Дорога раскисла, и в месиве ее лежали серые лужи. Пенясь, бурчал мутный ручей – в горах еще шли дожди.

– Я боюсь,- сказала Кикимора.

– Помолчи,- ответил Герд.

Это был тот самый городок. Долина. Пестрая россыпь домов, церковь на травяном склоне. Шторм его не задел. Дома были целые, умытые дождем. Темнели мокрые крыши. Поворачивался ветряк на ажурной башенке.

– Давай хотя бы превратимся,- попросила она.- Нас же узнают …

– Нет.

– Ненадолго, я тебе помогу . ..

– Помолчи.

Герда передернуло. Превратиться в зверя – спасибо.

Он прикрыл глаза. Должна быть зеленая калитка и за ней дом из белого кирпича. Песчаная дорожка. Занавески на окнах – в горошек. Придется искать. Плохо, что он с Кикиморой. Конечно, узнают. Если у нее глаза от зубов – во весь лоб – загибаются под волосы.

– Поправь очки,- сказал он.

Они спустились по улице. Воздух был сырой. Громко и часто капало. Нырнув, Пролетел стриж. Яблони, важно блестя, перевешивали через дорогу тяжелые ветви. Кикимора отставала. Бормотала что-то про санаторий на юге. Есть такой санаторий. Рассказывал Галобан. Он там жил первое время. Далеко в пустыне. Надо идти на юг, а не бродить по поселкам, где их могут узнать каждую минуту . .. Заткнулась бы Она со своим санаторием. Герд старался не слушать. Не пойдет он ни в какой санаторий. Хватит с него. И вообще?. Jj- Люди кончились,- говорил директор. Наступает эра. одержимых. Чем скорее произойдет смена поколений, "тем лучше …- Люди не кончились,- говорил Карл.- Мы имеем дело с сильными отклонениями. Изуродованный материал. Это не есть норма . ..- Мне смешно,- говорил директор,- кто из одержимых сохранил человеческий облик? Ты, я – еще десяток взрослых. Незавершенный метаморфоз – вот и все…- Люди только начинаются как люди,- говорил Карл.- Человек меняется, но остается человеком – приобретает новые качества… Не надо закрывать глаза,- говорил директор,- идеалом жабы является жаба, а не человек …-Но идеалом человека является человек,- говорил Карл.- Это и есть путь, по которому .. .- Ты имеешь в виду «железную дорогу»? . .- Да, я имею в виду «железную дорогу» . . .- Ах, глупости,- говорил директор.- Ты и сам в это не веришь. Жалкая благотворительность, спасут несколько одержимых . . .- Нет, это серьезные люди, они не очень образованные – правда, но суть они поняли: человек должен остаться человеком . . .- Ты их знаешь? ..- Да . ..- Ты очень рискуешь, Карл . . .- Только собой . . .- И главное, напрасно: либо люди, либо одержимые, третьего пути нет.

У низкого забора, опершись локтями о перекладину, прислонился человек – ботинками в луже. Безразлично жевал табак, сдвинув на лоб Примятую шляпу. Он был небрит и заляпан грязью. Под широким поясом висел нож в чехле.

Когда они проходили, он сплюнул им в ноги янтарную струю.

Кикимора взяла Герда за руку.

– Не торопись ты, ничего страшного,- прошипел он.- Успокойся, пожалуйста … Ты так дрожишь, что любой дурак догадается.

– Он идет за нами.

Герд посмотрел, скосив глаза, Человек в шляпе как бы нехотя шагал вслед, оттопырив кулаками карманы широченных штанов. Ботинки его ощутимо чавкали.

– Он идет по своим делам,- напряженно сказал Герд,- Не бойся, мы ничем, не отличаемся. Брат и сестра ищут работу – таких много … Они свернули, и человек свернул за ними.

– Вот в-видишь,- сказала Кикимора.- Теперь мы п-попадемся …

– Помолчи!

Он втащил ее в узкий переулочек. Потом в другой, в третий. На продавленных тропинках стояла черная вода. Яблони смыкались, бросая темь. Рушились крупные, холодные капли. Они выбрались на улицу, стиснутую акациями. За кустами раздавалось мерное – чмок . . . чмок . . . Кикимора дрожала …

Герд вдруг увидел – зеленая калитка. И дом из белого кирпича. Горячо толкнуло сердце.

– Б-бежим сюда,- сказала Кикимора.

Калитка заскрипела неожиданно громко. На весь город. Во дворе женщина стирала в тазу. Увидела их – мыльными, красными руками взялась за щеки.

– Боже мой.

– Вы не дадите нам чего-нибудь поесть. Пожалуйста,- неловко сказал Герд.- Мы с сестрой идем из Маунт-Бейл, нас затопило.

Женщина молчала, переводя растерянные глаза с него на Кикимору.

– Чмок . . . чмок …

– Извините,- сказал Герд и повернулся, чтобы уйти.

– Куда вы?- шепотом сказала женщина. Оттолкнув его, закрыла калитку. Настороженно оглядела пустую улицу.- Пойдемте,- провела в дом, тщательно задернула окна.- Посидите здесь, только не выходите – упаси бог . . .

Загремела чем-то на кухне.

– Мне тут не нравится,- тихо сказала Кикимора.

– Можешь идти, куда хочешь,- сквозь зубы ответил Герд.- Что ты ко мне привязалась, я тебя не держу.- Сел и сморщился, взявшись за колено.

– Болит?- Кикимора положила на колено морщинистые, коричневые пальцы.- Жаль, что я тогда сразу не посмотрела ногу: у тебя кровь так текла – я испугалась. Честное слово, я завтра сращу кость, я уже смогу . . .

Она нашла его, когда Герд лежал на склоне, мокрый и обессилевший. Отыскала пещеру и затянула ему рану на боку, потеряв сознание к концу сеанса. Трете суток она кормила его кисло-сладкими, пахнущими сырой землей луковицами, где только выкапывала?- пока он не смог ходить. Он бы погиб без нее.

В пещере он увидел и этот городок, и дом, и даже эту комнату: чистые обои, красная герань на окнах.

– Ты бы все-таки шла на юг,- сказал он.- Вдвоем труднее, и мы слишком разные . . .

– Не надо,- попросила она.

Вернулась женщина, сунула им теплые миски и по ломтю хлеба:-Ешьте,- сгибом пальца -провела по влажным глазам.

Суп был фасолевый, с мясом. Челюсти сводило – до чего вкусный суп. Герд мгновенно опорожнил миску. Хлеб он есть не стал, а положил в карман. Мало ли что.

– Как там в Маунт-Бейл?- спросила женщина.

– Все разрушено.

Женщина вздохнула.

– Господи, какие времена … Ну – бог вас простит.- Подняла руку, чтобы перекрестить, сдержалась, и рука повисла в воздухе.

Кикимора судорожно поправила расползающуюся дужку очков. Проволока пока держалась, где Герд связал. Счастье, что завернули на ту помойку. Хорошие очки – большие, дымчатые, закрывают половину лица.

– Вы нам поможете?- напрямик сказал он.- Нам некуда идти. Ведь это «станция»?

Женщина откинулась и прижала пальцами испуганный рот. Тяжело заскрипели половицы. Плотный мужчина в брезентовом комбинезоне вошел в комнату, сел, положил на стол темные, земляные руки. По тому, как он делал, чувствовалось – хозяин.

– Ну?- Спросил неприязненно.

– Мне говорил о вас Карл Альцов,- сказал Герд.

Эту ложь он придумал заранее.

– Какой Альцов?

Герд объяснил.

– Не знаю такого,- отрезал хозяин.

– Вы из «подземной железной дороги»,- сказал Герд.- Я это точно знаю. Вы спасаете таких, как мы . . .

– Да ты, парень, бредишь.

Кикимора под столом толкнула его ногой – пошли, мол.

– Ладно,- сказал Герд, пытаясь говорить спокойно.- Значит, вы не «проводник»? Ладно. Тогда мы уйдем. Но сперва я позову «братьев». Сюда. Пусть окропят святой водой .. . Вам бояться нечего…

– Господи боже мой!..- ахнула женщина.

Бессильно опустилась на стул.

– Цыть!- сказал ей хозяин. Раздул круглые ноздри.- Ну-ка выйди, посмотри – там, вокруг.

– Они – что придумали …

– Выйди, говорю! Если заявится этот . . . заверни его. Как хочешь, а чтобы духу не было!

Женщина послушно поднялась.

– Сын у меня записался в «братья»,- как бы между прочим сообщил хозяин.- Револьвер купил, свечей килограмм – сопляк . . . Так что далеко ходить не надо.- Вдруг, протянув руку, сорвал с Кикиморы очки, бросил на стол. Оправа переломилась. Кикимора вскрикнула и закрыла ладонями круглые фасеточные глаза.

– Ну. Кого ты позовешь, парень?

Герд молчал. Смотрел ему в лицо. Неприветливое было лицо. Чугунное. Как утюг.

– Когда сюда шли, видел вас кто-нибудь?- спросил хозяин.

– Видел,- Герд описал человека в шляпе.

– Плохо. Это брат Гупий – самый у них вредный.

Задумался, глядя меж положенных на стол могучих кулаков.- : Не поможет,- подумал Герд.- Побоится. Хоть бы переночевать пустил. Надоело – грязь и голод, и промозглая дрожь по ночам в придорожных канавах. Они мечутся по долинам от одного крохотного городка к другому.

Как волки.

– Между прочим,- сказал хозяин,- вчера одного поймали. Из «Приюта Сатаны». Такой худущий, с красными глазами и в соломенной шляпе … Не знаешь, случаем?

– Нет,- похолодев, ответил Герд.

– Ну, дело твое … Длинный такой, оборванный. Притащили к церкви. Отец Иосав сказал проповедь: «К ним жестоко быть милосердными» …

Пойдем, пойдем, пойдем!- Кикимора потянула Герда.

– Цыть!- хозяин хлопнул ладонью.- Сиди, где сидишь!- Посопел, пересиливая ярость. Спросил:- А чего не едите? Ешьте,- сходил на кухню, налил две полные миски. Некоторое время смотрел, как они едят,- Вот что, парень, оставить я тебя не могу. Сын у меня и вообще – приглядываются. А вот дам я тебе адрес и что там нужно сказать . . .

– Спасибо.

– А то ты тоже – сунулся: «Здрасьте, возьмите меня на поезд». Другой бы тебя мог – и с концами . ..- Он отломил хлеба, посыпал солью, бросил в широкий рот. Жевал, перекатывал узлы на скулах.- Альцов, значит, погиб? Дело, конечно, его, не захотел к нам насовсем . . . Да ты ешь, ешь … Толковый был мужик, кличка у него была -«профессор». Мы с него много пользы поимели … Правда, не наш. Это уж точно, что не наш . .. Гуманист . . .- Отломил себе еще хлеба.- Ты вот что, пойдешь по цепочке – не рыпайся, делай, что тебе говорят. У нас, парень, знаешь, строго, не хуже, чем у «братьев».- Покосился на Кикимору, которая затихла, как мышь.- Девчонку с собой возьмешь?

– Это моя сестра,- не Донеся ложку, сказал Герд.

– Дело твое . . . Трудно ей будет. Но дело твое. Мы ведь как? Нам чужих не нужно. Который человек – тогда поможем. Но чтобы свой до конца. И так как крысы живем, каждого шороха боимся. И тех и этих. Дело твое. Я к тому, чтобы ты понял – не на вечеринку идешь…

– Я понял,- сказал Герд,

– А понял, так хорошо … Теперь адресок и прочее …- Хозяин наклонился к Герду и жарко зашептал. Потом выпрямился. – Запомнил? Не перепутаешь? .. Ты вот еще мне скажи, ты же из «Приюта Сатаны», что там думают: мы все переродимся или как?

– Не знаю …

– Не знаю …- Он скрипнул квадратными желтыми зубами.- А хоть бы и не все. Так что же – в карьер их закопаешь? Нет, парень, это все равно что себя закапывать …

С треском распахнулась дверь, и женщина отпечаталась в проеме.

– Звонят! . .

Где-то далеко, часто и тревожно, как на пожар, плескался перетеньк колоколов. У Герда начало стремительно проваливаться сердце.

– Вот он, брат Гупий . . .

Герд вскочил.

– Не туда,- сказал хозяин.

Быстро провел их через комнату в маленький темный чуланчик. Повозился, распахнул дверь, хлынул сырой воздух.

– Задами, через заборы и в поле – вдоль амбаров,- сказал хозяин.- Ну – может, когда свидимся. Стой!- Тяжелой рукой придавил Герда, сверзу вниз вонзил твердые зрачки.- Поймают – обо мне молчи. И адресок тоже забудь – как мертвый. Понял? Ты не один теперь: всю цепочку потащишь. Сдохни, а чтобы ни звука! . .

Женщина махала им:- Скорее! . . Послышались крики- пока в отдалении… Визг… Пистолетный выстрел . . . Кинулись в небо испуганные грачи . . .

– Я понял,- сказал Герд.- Я теперь не один.

Бледная Кикимора, плача, тащила его …

Первым добежал брат Гупий. Подергал железные ворота амбара – заперто. Ударил палкой.

– Здесь они!

Створки скрипнули. Вытерев брюхом землю, из-под них выбрались два волка – матерый с широкой грудью и второй поменьше – волчица.

Брат Гупий уронил палку.

– Свят, свят, свят …

Матерый ощерился, показав частокол диких зубов, и оба волка ринулись через дорогу, в кусты на краю канавы, а потом дальше – в поле.

Разевая рты, подбежали трое с винтовками.

– Где?

– Превратились,- стуча зубами, ответил брат Гупий,- Пресвятая богородица, спаси и помилуй! . . Превратились в волков – оборотни . . .

Главный, у которого на плечах было нашито по три серебряных креста, вскинул винтовку. Волки бежали через поле, почти сливаясь с серой, сырой травой. Вожак, оглядывался. Главный, ведя дулом, выстрелил, опережая матерого. Потом застыл на две секунды, щуря глаза.

– Ох ты, видение дьявольское,- мелко крестясь, пробормотал брат Гупий. Подбегали потные и яростные люди.- Ну как ты – попал?

Главный сощурился еще больше и вдруг в сердцах хватил прикладом о землю.

– Промазал, так его и так!- с сожалением сказал он.

Было видно, как волк и волчица, невредимые/ серой тенью проскользнув по краю поля, нырнули в овраг.

Т елефон для глухих.

Танки вошли в город на рассвете. Оранжевое солнце уже вынырнуло из сельвы. Длинные лучи его, встрепенув пронзительных попугаев, желточными полосами легли на выпуклую и пустынную поверхность шоссе. Сержант пропускного пункта, цокая каблуками, лениво бродил по этим полосам, оставляя в неподвижном воздухе переливающиеся облака сигаретного дыма, когда в недрах сельвы, во влажной и сумрачной сердцевине его, там, где из хаоса первобытных корней коричневым куполом, как яйцо ископаемой птицы, взметнулась к тающим утренним звездам силиконовая, гладкая и блестящая громада Оракула, возник ровный гул моторов – взбух, перекрыв птичий гвалт", покатился вперед: с треском опрокидывая пышные верхушки гевей, окутываясь бензиновым чадом, на шоссе выкарабкалась квадратная бронированная машина – осеклась, подрагивая горячим телом, и, как палец, уставила короткое дуло прямо на серый, игрушечный, пластмассовый домик пограничной охраны.

Люк откинулся, и из него по пояс высунулся человек в черном офицерском мундире. Стащил толстый шлем с наушниками, сгибом локтя утер взмокшее лицо.

– Эй, там – полегче!- оторопело крикнул сержант, глядя на смятый шлагбаум.

Танковая поддержка была обещана давно, еще со времен «Бойни пророков». Тогда, полтора года назад, непосредственно в ночь хаоса и резни, затопивших столицу, новое правительство страны, сформированное тремя полковниками, членами тайной масонской ложи, объявила Оракула национальным достоянием и, повесив слепящие, многоярусные «люстры» над Международным сектором, мгновенно сломив беспорядочное сопротивление редких частей Научного Комитета, под прикрытием штурмовых вертолетов «гром» двинуло гвардию в самый центр Зоны Информации. Сельва пылала, подожженная термитными бомбами, огненный буран, облизав пеплом небо, едва не захлестнул Оракула. Было несколько попаданий в Заповедник руканов – горя живьем, они кричали человеческими голосами, но продолжали плясать. Перед броском гвардейцам сделали инъекции эрга- мина, вызывающего паралич сдерживающих центров, и бронетранспортеры мятежников удалось остановить лишь в километре от последнего пограничного поста. Поэтому, увидев танки, сержант не удивился и даже успокаивающе помахал двум солдатам охраны, выскочившим из помещения заставы с автоматами в руках, но секундой позже он вдруг понял, откуда пришли эти танки. Команда застряла в горле, он повернулся на приклеившихся ногах, чтобы бежать,- люк головной машины захлопнулся, и взрывная пулеметная очередь швырнула его в кювет. Оглушенный болью сержант еще мог заметить, как, схватившись за грудь, упали оба солдата и весело, словно бумажный, вспыхнул серый домик – звонко лопнули стекла, горбом поднялась пластмассовая крыша, а потом железная махина тронулась и раздавила клацающими гусеницами одинокую каску с голубой и бесполезной эмблемой международных войск.

Эти выстрелы услыхали в казармах. Ночной дежурный, не веря, пересохшим голосом объявил тревогу. Заныла сирена. Замигали красные лампы на штабных пультах. Неистово затрещали телефоны в темных и прохладных квартирах офицеров городского гарнизона. Но от пропускного пункта до города было всего три километра – солдаты в нательных рубашках, передергивая затворы, выбегали на площадь у магистрата, когда танки уже громыхали по испуганным сонным улицам. Первым же залпом они опрокинули батарею орудий, суматошно, в криках и рычании напряженных дизелей закрутившуюся перед казармами. Прислуга погибла вся.

Дивизион так и не успел развернуться – артиллерийские тягачи, столкнувшись тупыми мордами, застряли в рухнувших балках подземного гаража, которые погребли под собой и оба минометных расчета. Командующий войсками округа, тридцатилетний аргентинский генерал, картинно, как на скакуне, вылетевший на площадь в белом лимузине – стоя и сияя золотыми погонами, попал под перекрестные пулеметы – машина его перевернулась и окуталась багровым облаком взрыва. Бой был проигран. Гарнизонный радист, сидя в бункере и чувствуя в кромешной темноте, как сотрясаются бетонные своды, еще стучал неверными пальцами – наощупь:- Всем, всем, всем!- но станция уже была разрушена прямым попаданием, эфир молчал. И взвод гранатометчиков, который, повинуясь отчаянному приказу единственного уцелевшего капитана, ринулся к танкам прямо в настильный огонь, отхлынул обратно, к казармам, оставив половину людей ничком на щербатой мостовой. И даже когда запоздалая базука, неведомым образом попавшая в здание магистрата, вдруг ударила оттуда и огневые лепестки жадно сомкнулись вокруг одной из машин, это уже ничего не могло изменить. Сразу три танка, как на параде, прочертив дулами воздух, выстрелили в упор – часовая башня магистрата надломилась и еще в воздухе разделилась на три части. Поднялся ватный столб дыма, и все кончилось.

Мы лежали носом в горячей пыли. Это очень неприятно – лежать носом в пыли. Я непрерывно кашлял. Словно в горло напихали наждачную бумагу.

– Дело дрянь,- сказал Водак.

Толстый подбородок его расплющился о пол – так он прижимался.

Головная машина, продавливая гусеницами асфальт, описала круг по площади, заваленной обломками и телами. Оба пулемета ее методично обливали окна жестким свинцом.

Будто дезинфицировали.

Я распластался, как газетный лист. Позади что-то громоздко обрушилось, медленно простонало железо.

Круглый термостат покатился по полу, перемалывая внутри себя стеклянные бюксы с культурами «вечного хлеба».

Танк замер напротив разваленных казарм. Пламя обгладывало вздыбленный скелет арматуры. Оттуда постреливали – редко и бессмысленно. Это была агония. Гарнизон кончился.

– Как считаешь – местные?- спросил я.

– Навряд ли,- ответил Водак.- У здешнего правительства нет танков.

Конечно. Я мог бы сообразить и сам. Закон о демилитаризации страны пребывания. Значит, это были не местные экстремисты. Значит, это была интервенция. Регулярные воинские части. Спецподразделения. Обученные и оснащенные. Возможно, сразу нескольких стран и почти наверняка с негласного одобрения какой-нибудь великой державы.

И тогда наше дело действительно дрянь.

На площади хлопали одиночные выстрелы.

– Сволочи, добивают раненых,- Водак заскрипел зубами. Из порезанной щеки вяло потекла кровь. Расстегнул кобуру.- Мое место там.

– Не дури, майор,- нервно сказал я.- Куда ты – с пистолетом …

– Знаю,- очень спокойно ответил Водак и застегнул кобуру.- Но ты все-таки запомни, что я – хотел. У тебя память хорошая? Вот и запомни. А когда спросят, расскажешь.

Я с изумлением посмотрел на него. Это был тот самый Водак – стриженый и широкоплечий, всегда немногословный, уверенный в себе Водак, чех, офицер международных войск в звании майора, специалист по режиму оккупации, с которым я каждую субботу играл в шахматы – по доллару партия, и очень умеренно, насколько позволяла валюта, поглощал сладкие коктейли в подземном баре «Элиста».

– Обязательно спросят,- сказал он.- Мне теперь полжизни придется объяснять, почему я зесь, а не там.

– А почему ты не там?

– Потому что,- сказал Водак и отвернулся.

Стрельба прекратилась» Только, как вьюга в трубе,

Завывал пожар в казармах. Весело дребезжа, вывернулась полевая кухня, похожая на самовар с колесами. К ней потянулась очередь солдат – подставляли котелки, смеялись.

– У них, оказывается, и пехота есть,- процедил Водак.

Внутри здания, где в пыльном сумраке журчала вода из перебитых труб, раздалось пронзительное мяуканье. Почти визг. Как ножом по стеклу.

– Клейст!-сказал я.- Это он!

Водак быстро прижал мою голову.

– Жить не хочешь?

Мяукали длинно и жалобно. Я как-то видел кошку, попавшую под грузовик. То же самое – невыносимо до слез. Начал отползать от пролома, через который мы смотрели. Халат задирался на голову. Локтям было больно.

– С удовольствием пристрелил бы этого подонка,- сказал Водак.

Пригибаясь, мы перебежали пустой коридор. Блестели эмалевые двери. У меня в кабинете был хаос. Часть потолка рухнула. Из бетонных глыб опасно высовывались прутья – толщиной в руку. Удушающе пахло горелой изоляцией. Я мельком подумал, что автоматика, наверное, не вырубила сеть. Было не до того. Клейст сидел в моем кресле, отталкивался от пола ногами – насвистывал. Как на пляже. Странная это была картина. Нереальная. Над головой его зияла дыра. В ней – золотое, тронутое солнцем небо.

– Ты не ранен? Дай мне сигарету!- задыхаясь, сказал я.

Он не сразу перевел на меня пустые глаза. Посмотрел с любопытством.

– С чего бы это?

Мне не понравилось его лицо – бледное, даже зеленоватое на скулах. Нехорошее лицо. Будто стеариновое. Водак за моей спиной сплюнул и выматерился от души.

– А сигарету я тебе не дам,- сказал Клейст. Аккуратно пересчитал в пачке.- Девять штук» Самому не хватит.

Вытянув длинное тело, закачался – осыпанный мучной крошкой. Руки на подлокотниках. Засвистел танго. Он всегда любил танго. Глядел сквозь дыру в утреннее небо.

Я почувствовал, что начинаю разделять всеобщую неприязнь к семиотикам. Подумаешь, дельфийские жрецы – обедают за отдельным столиком. В кино не ходят, в бар не ходят – не интересно- им. Придумали себе языки: два слова человеческих, а двадцать – тарабарщина. Я пробовал читать их статьи – гиблое дело. Еще Грюнфельд говорил, что скоро семиотики будут изучать Оракула, а мы будем изучать семиотиков. Или: «Если хочешь, чтобы тебе хорошо платили, занимайся тем, чего никто не понимает». То есть, опять же семиотикой.

Водак с грохотом вытряхивал ящики из моего стола. Прямо на пол. Расшвыривал пачки микрофотографий.

– Где твой пистолет? Ведь тебе положен пистолет . ..

– Дома,- растерянно сказал я.

– Ах ты!.. Ах, тебя! ..- сказал Водак. Увидел среди вороха бумаг полную обойму, засунул в карман.- Ах, эти ученые . . . Надо убираться отсюда, Анатоль!

Он сильно нервничал. Это меня пугало. Я впервые видел, как Водак нервничал.

Опять замяукали – в самое ухо. Я вздрогнул. Водак уронил ящик – брызнули чернила на светлый линолеум. Звук шел из угла. Где потолок рухнул. Из-под бетонных обломков торчали ноги – синие, почти черные, жилистые, поросшие редкой шерстью. Как у гориллы. Мозолистые ступни подрагивали.

Я посмотрел на Клейста. И Водак посмотрел тоже.

– Это рукан,- равнодушно сказал Клейст, перестав насвистывать.

Качаться он не перестал.

У меня холодок потек меж лопаток.

Есть люди, которые не переносят руканов. Что-то физиологическое – прямо до судорог. Полгода назад был случай: новый сотрудник неожиданно столкнулся с руканом нос к носу и упал – паралич дыхания. Спасти не удалось.

Я бы, наверное, тоже упал.

– Откуда он здесь?

– Пришел,- Клейст пожал плечами.

– Ну-ка, взялись!- решительно сказал Водак.- Шевелитесь, вы оба!

– Не надо его трогать,- посоветовал Клейст. – Пусть он так и лежит.

Согнувшись, Водак неудобно, снизу, повернул широкое лицо.

– А вот я сейчас дам тебе в морду,- тихо пообещал он.

Клейст посмотрел, как бы оценивая. Понял, что – даст. Вяло поднялся,- Драка мертвецов. Это смешно,- растянул углы губ.- Ты же мертвец, Водак. Только ты об этом не знаешь.

– Давай-давай,- Водак напрягся. Бычья шея налилась малиновым.

– А я думал, что руканы не ходят в одиночку,- сказал я, оглядываясь.

– Мало ли, что ты думал,- Водак хрипел от тяжести.- Поднимай!

Мы отвалили расколотую плиту. Визжа, распрямился железный прут. Хрупнуло стекло. Я раньше никогда не видел руканов. Только в кино. Он лежал, неестественно вывернув голову. Надбровные дуги выдавались вперед. Белые клыки намертво закусили нижнюю губу. Грудь у него была раздавлена. В кашу. Перемешались шерсть, мышцы и осколки голубоватых, чистых костей. Из порванных сосудов, как свернувшееся молоко, комками, вытекала белая творожистая кровь.

Водак совал мне аптечку.

– Я не могу,- ответил я.- Я не врач. Я обычный морфолог. Я в жизни никого не лечил. И я не хочу сойти с ума. Это же рукан.

– Приказываю,- железным голосом произнес Водак.

Я отчаянно замотал головой.

Мяуканье вдруг оборвалось. Творог перестал течь. Рукан закостенел на голенях скрюченными ладонями.

Ужасно длинные были руки.

– Готов,- опускаясь в кресло, сказал Клейст.

Гортанные крики донеслись с площади. И опять- выстрелы, Пуля ударила в потолок. Мы осторожно выглянули. Офицер в высокой фуражке махал рукой. Солдаты строились, оставив котелки. Шеренга растянулась гармонью и, повернувшись вокруг невидимой оси, тронулась в нашу сторону. Каски были надвинуты, автоматы уперты в бедро, – Все Правильно,- сказал Водак.- Я бы на их месте тоже прочесал комплекс, чтобы обеспечить себе тыл.- Он вдруг чихнул, порвав подсыхающую щеку. Достал из кармана платок, прижал к ране.

– И что будет?- спросил я.

– Ничего не будет. Видел, что они сделали с ранеными?

– Когда ждать ваших?

Водак пошевелил вывороченными, пухлыми губами – считал.

– Часа через четыре.

Я присвистнул и закашлялся бетонной пылью.

– А ты думал?- сказал Водак.- Раз они дошли сюда, то Комитет разбит. Или потерял управление. Там сейчас винегрет. Странно, что нас не предупредили, хотя бы по аварийной связи. Наверное, они положили радиоковер на весь сектор. Но все равно . . . Пока разберутся, пока перебросят войска – нужно не менее двух дивизий . . . пока согласуют . . .- Он оторвал прилипший платок. Тот был в крови.- Четыре часа, как пить дать .. . Если, конечно, эти не обстреляют Зону Информации.

Пошел вдоль стеллажей с реактивами, читая желтые этикетки.

– Не посмеют,- в спину ему растерянно сказал я.

– Что мы о них знаем. Может быть, они как раз и хотят поджечь. Где вспыхнет апокалипсис? В Лондоне, в Париже, в Праге? . .

Он снял с полки две трехлитровые бутыли, потом еще две. Начал осторожно и быстро бить их о торчащий угол плиты. Расползалась блестящая лужа. Остро запахло спиртом.

Я читал об апокалипсисе р Бирмингеме. Разумеется, закрытые материалы. Нас ознакомили под расписку – с уведомлением об уголовной ответственности за разглашение. Грозил пожизненный срок. И, как я слышал, он был применен сразу и беспощадно – поэтому не болтали. Настоящая правда так никогда и не была опубликована, Несмотря на требования общественности. Несмотря на все обещания. Доктору Грюнфельду, тогдашнему председателю Научного Комитета, это стоило карьеры. Он ушел в отставку, но не сказал ни слова. И молчал после. Говоря?, он застрелился, не выдержав. Точно ничего не известно. Тогда апокалипсис вызвала случайная катастрофа. Но если, действительно, начнется обстрел Зоны? Или поступят проще – поставят любой танк на радиоуправление, подведут к Оракулу и взорвут? «Мы сгорим,- подумал я.- Речь идет о в с е й земле».

– Через подвал и мастерские можно пройти в парк?- спросил Водак, вытирая руки.

– Да,- сказал я.

– У нас есть двенадцать часов, чтобы выбраться отсюда.

– Почему двенадцать?

Он озирался. Схватил меня за халат – снимай! Стащил, разодрал с треском, щедро полил спиртом.

– Почему двенадцать?

– «Предел разума»- слышал?

Клейст процитировал громко и ясно:

– Если ситуация в районе Оракула выйдет из-под контроля и в течение двенадцати часов не представится возможным . . .

– Катарина!- сказал я. У меня враз пересохло в горле.

– Они уже эвакуировались,- с запинкой сказал Водак.- Гражданское население уходит в первую очередь.

Клейст прищелкнул языком.

– Бомба не будет сброшена. Если вас волнует только это .. .

Водак наклонился к нему, уперев руки в колени. Лицом к лицу.

– Отвечать быстро! Ты – пророк?

– Не надо меня пугать,- спокойно сказал Клейст.

– Конечно пророк. А я думал, вас всех перебили.

– Как видишь …

– Я умру?

– Да. Тебя расстреляют,

– Кто?

– Они.

– Когда?

– Скоро.

– А он?- Водак показал на меня. Я замер.

– Будет жить,- Клейст посмотрел с ненавистью.

Водак выпрямился.

– Я этому не верю.

– Сколько угодно,- вяло сказал Клейст. Затрещали рамы на первом этаже. Солдаты проникли в здание.

– К черному входу!- скомандовал Водак.

Клейст раскачивался.

– Ну!

– А мне здесь нравится,- сказал Клейст.- Я. пожалуй, останусь. Я ведь тоже умру – скоро . . .

– Вольдемар,- умоляюще сказал я, прислушиваясь к тяжелому топоту снизу.- Вольдемар, а вдруг ты ошибся .. .

Водак, скрутив жгутом разорванный халат, положил его – один конец в спиртовую лужу, другой в коридор. Присел.

– Ничего, он сейчас пойдет, он сейчас побежит отсюда.

Щелкнул зажигалкой, стал медленно, чтобы видел побледневший Клейст, опускать желтый, трепещущий язычок огня.

О вторжении не могло быть и речи. Вне Заповедника руканы были совершенно беспомощны. Как слепые котята. Как новорожденные ночью в глухом лесу. Вероятно, они и были новорожденными. Во всяком случае, первое время. Вылупившись и содрав с себя липкий, студенистый кокон с шевелящимися пальцами ворсинок, они, как сомнамбулы, шли через сельву – неделю, две недели, месяц – пока не погибали от истощения. Путь их был усеян мертвыми попугаями. Биополе руканов привлекало птиц. Почему-то именно птиц. Позже выяснилось, что поле интенсифицирует некоторые биохимические реакции, и птицы, с их ускоренным обменом веществ, просто сгорают в нем. Такого рукана подобрала экспедиция Борхварта, посланная Бразильской Академией для изучения фауны малоисследованного района верхних притоков Гуапоре. Возможно, экспедиция имела и другие цели: зоологическое оснащение ее было довольно скудным, зато в тщательно упакованных тюках находились компактные, залитые в скорлупу вибропласта мощные передатчики, способные поддерживать устойчивую связь любым известным способом – звуковым, лазерным, радио – и так далее. От верховий Гуапоре до Зоны Информации по прямой было не более полутора сотен километров, и Оракул в то время не был окружен сплошным международным сектором. Найденный рукан уже не мог идти – лежал на поляне, засыпанный яркими, безжизненными тушками. Будто ворох цветных лоскутков. Был еще жив – ворочал распухшим от муравьиных укусов синим языком, бормотал несвязные обрывки фраз. Совершенно бессмысленные, как утверждал Борхварт на допросе. Правда, он не повторил ни одной из них, ссылаясь на потерю памяти, вызванную потрясением, Потрясение было. Обнаружив рукана, Борхварт первым делом отослал назад всех носильщиков, якобы за помощью – поступок абсолютно дикий, если не помнить о передатчиках – и остался вдвоем со своим помощником, неким Маццони, греком итальянского происхождения, действительную личность которого так и не удалось установить. Носильщики ушли и вернулись через трое суток, приведя местного врача. Борхварт к тому времени намертво потерял сознание и выглядел так, словно его С ног до головы ободрали рашпилем. Вероятно, к концу он полностью включился в биополе и плясал безостановочно, насколько хватало сил, а потом упал и бился о землю в такт несущей частоте энцефалоритма. Приведенный в чувство, он сказал только одно:- Его съел рукан,- и опять впал в беспамятство. Рукан лежал неподалеку – мертвый и высохший, как мумия. Вызванные эксперты обнаружили на траве вмятины от шасси и мельчайшие брызги машинного масла. Маццони исчез бесследно. Борхварта не без труда поставили на ноги в военном госпитале столицы, но он упорно молчал, несмотря на непрерывные двенадцатичасовые допросы. Он пробыл наедине с руканом около восьмидесяти часов – больше, чем любой другой . человек. Ходили слухи о каком-то «Завещании Небес», записанной на микромаге и содержащем обращение к Земле некоего Галактического Содружества. Скорее всего, только слухи. Кассета пропала. Если существовала вообще. Борхварта освободили за недостатком улик, и в тот же день он был застрелен неизвестным в аэропорту Рио-де-Жанейро, когда ожидал рейса на Париж.

Это был говорящий рукан. Вероятно, все руканы первого поколения были говорящие. История их могла бы служить примером той колоссальной глупости, на которую еще способна Земля, хотя вряд ли Оракул или те, кто за ним стоит,- если за ним действительно кто-то стоит оценивают наши намерения и поступки в рамках чуждой для них земной морали.

Сразу же после получения первых сведений был объявлен приз за каждого найденного рукана. Тысячи вертолетов, частных и государственных, ринулись в сельву. Это называлось «Операцией по спасению внеземных форм жизни». Трудно сказать, чего здесь было больше – страха или азарта. Сведения о показаниях Борхварта просочились в печать: руканов боялись смертельно. Стреляли из пулеметов, стреляли парализующими иглами, бросали газовые гранаты – хотя за живой экземпляр давали вдвое дороже. Мы никогда не узнаем, сколько руканов было уничтожено. По некоторым данным около тридцати. Часть их попала в руки военных. Сыграла свою роль мгновенно распространившаяся (и, как потом оказалось, правильная) версия о том, что руканы не являются разумными существами. Британский музей приобрел труп рукана за полтора миллиона долларов. Государственный зоопарк ФРГ, заплатив невероятные деньги, выкупил полуживого рукана у какой-то таинственной организации «Экспорт-импорт». Рукан экспонировался два дня, билеты стоили до пятисот марок, специалисты Научного Комитета получили доступ к нему буквально в последние часы: наблюдали агонию. Потребовалось введение чрезвычайного закона об уголовной ответственности за нанесение вреда руканам и освещаемое средствами информации применение его, чтобы остановить вакханалию. Но даже через полгода после того, как все живые и неживые объекты, продуцируемые Оракулом, были взяты под контроль особой группы Научного Комитета, секта «Глас господень» в Миннесоте, возвестившая о втором пришествии и объявившая руканов тридцатью тремя апостолами космического Христа, в полном составе сошла с ума – во время богослужения и ритуальной пляски трехсот человек, индуктором которой был рукан, неизвестно как похищенный и доставленный на территорию США.

Возможно, прав был Нидемейер, утверждая, что в системе семиотических отношений «Земля – Оракул» именно говорящие руканы представляли собой универсальный механизм транскрипции, сообщество посредников – вроде живого словаря, и что, потеряв так трагически и так нелепо почти все первое поколение, человечество так же навсегда потеряло уникальную возможность добиться взаимопонимания с Оракулом. Дальнейшие усилия бессмысленны, потому что отсутствует главное связующее звено.

Факты, казалось, подтверждали это. Оракул поразительно равнодушно относился к любым попыткам установить с ним непосредственный Контакт, одинаково игнорируя и простейшие световые коды и громоздкие топологические модели Научного Комитета – модели, которые должны были (по мысли их создателей) объяснить Оракулу биологическую и социальную сущность человечества. Одно время большие надежды возлагались на органолептику. План симбиоза культур -«разумное в разумном»- захватывал воображение. Ученый совет Комитета дрогнул под натиском энтузиастов – это был период розовых надежд, апокалипсис еще не висел над миром, и Зона Информации не была открыта. Четверо ксенологов, следуя головокружительным концепциям доктора Саррота, знаменитого колумбийца, тогдашнего руководителя контактной группы, надев защитные костюмы и нагрузившись всей мыслимой микроаппаратурой, таща за собой телевизионный кабель, нырнули в мерцающий мокрыми пленками «грибной лес» Чистилища и навсегда исчезли среди гигантских зарослей двадцатиметровых бледных поганок, маслянистый сок которых звонко капал с пластин под шляпками прямо в зеленоватые, темные, слабо колеблющиеся языки вечно горящего мха. Связь продолжалась около двух минут, а затем наблюдатели вытащили остаток кабеля, он не был оборван или обрезан – жилы его, полностью сохраняя структуру, непонятным образом истончались до волоса и уходили за пределы разрешающей способности приборов. Еще четверо добровольцев были готовы пойти по следам первой группы – желающих хватало, но, к счастью, раздались трезвые голоса. Комитет, опомнившись, наложил вето. Против Колумбийца было возбуждено дело, которое, впрочем, закончилось ничем, как и большинство дел такого рода. Параллельно с этим Лазарев и Герц, получив официальное разрешение, пытались проникнуть внутрь Оракула без использования технических средств: теплая, коричневая, шершавая поверхность купола, похожая на голую кожу бегемота, легко вминалась при нажатии – до известного предела, выдавливала из себя голубой бисер влаги, но не обнаруживала никакого желания пропустить человека. Обследование продолжалось более шести часов. Результатов не было. Через трое суток после соприкосновения у Лазарева и почти сразу же у Герца начал развиваться быстро прогрессирующий паралич обеих рук. Летальный исход удалось предотвратить путем немедленного и полного протезирования. Кстати, именно Герц выдвинул в дальнейшем гипотезу о том, что Оракул является не механизмом, а живым существом, в масштабах Космоса – простейшим организмом и, как таковой, не обладает разумом. Проникновение его на Землю представляет собой паразительную инфильтрацию, ликвидировать которую необходимо прежде, чем она необратимо поразит важнейшие области земной культуры. Сказалась ксенофобия психологическая реакция, отмеченная у многих людей, имеющих дело с Оракулом.

Герц не был одинок. Собственно, уже появление руканов поставило под сомнение разумность Контакта. Граница Заповедника и, следовательно, предел биологического воздействия Оракула, находились всего в двадцати километрах от Инкубатора, где в огромных, живых, дьйдащПх горькими испарениями чанах, холодно бурля, чмокало и вздымалось осыпанное фиолетовыми искрами, прозрачное, будто тлеющее желе «звездного студня».

Была построена дорога, связывающая обе Зоны. Ночью она подсвечивалась слабыми люминофорами – на этом настаивали этологи. Но вылупившиеся руканы упорно шли в самые разные стороны – веером, наугад. Действительно, как слепые котята. Из десяти новорожденных до места доходил только один. Остальные погибали. Если, конечно, их сразу же не перехватывали и не доставляли в Заповедник. Что было весьма непросто: рождение очередного рукана влекло за собой магнитную бурю – ограниченной сферы, но такой мощности, что следящие установки будто накрывало свинцовым одеялом – экраны дрожали нетронутой голубизной. Трудно было поверить в подобную расточительность. Или следовало предположить, что руканы взаимозаменяемы, как элементарные винтики, и не представляют для Оракула никакой ценности. В известной степени так оно и было, но этот напрашивающийся вывод убедительно опровергался катастрофами в вычислительных центрах Боготы и Санта- Челлини, и наконец,- известным параличом всей панамериканской Единой Компьютерной Системы. Скорее уж можно было принять точку зрения экстравагантного Колумбийца, что руканы воспринимают пространство – время слитно, в единой целостности. Эта целостность имеет иную кривизну, и поэтому пространственная ориентация каждой особи происходит в измерениях, выходящих за рамки земных. Более того, сам Оракул с сопутствующей ему атрибутикой – это лишь часть гораздо более сложной системы, которая «высунулась» в земную геометрию из недоступного нам, развернутого по иным осям мира.

Снова всплыла гипотеза Ляховского о «случайном включении». Программа, постепенно реализуемая Оракулом, не имеет к Земле никакого отношения. Мы. случайно, в силу непонятных причин, отклонили на себя крохотный ручеек невообразимо мощного информативного потока, предназначенного совсем другому адресату. Включились в разговор двух или более цивилизаций, неизмеримо обогнавших Землю по уровню своего развития. Мы не можем даже примерно догадываться о последующих этапах этой программы. Все равно Что питекантропа посадили к пульту атомной станции. «Вечный хлеб», «роса Вельзевула» и прочие вызывающие восторг открытия вовсе не являются сознательными благодеяниями Оракула, как зачастую думают. Просто питекантроп тронул клавиатуру. Контакт, осуществляемый на субстрате минимальной и обрывочной информации, неизбежно примет тератоидную форму. Часы уже тикают. Мы нажимаем кнопки, не имея представления о возможных результатах. Последствия могут быть ужасающими как для Земли, так и для Солнечной системы. А может быть, и для всей Галактики.

Подобные заявления, сделанные в безупречно корректной форме, неизменно будоражили общественное мнение, несмотря на резкие протесты ученых. Но что можно было возразить, если даже Роберт Кон, организатор и первый председатель Научного Комитета, в беседе с журналистами на вопрос о целях появления Оракула прямо сказал: «Не знаем и никогда не узнаем». Оставалось верить в спячку Оракула. Феноменологические исследования, повторенные не один десяток раз, показывали, что при отсутствии активного ввода информации в соответствующую Зону Оракул сворачивал деятельность Инкубатора, Чистилища, Моря Призраков, и даже руканы – видимо, мозг системы – переходили на стационарную, повторяющуюся пляску, которая потребляла едва одну сотую операционной емкости подчиненных им компьютеров.

Дул ветер. Летала подхваченная бумага. Валялись стулья, коробки. Звериной пастью зиял выпотрошенный чемодан. Белела фарфоровая скорлупа тарелок. Женщина в распахнутом халате, сидя на корточках, разглядывала босоножку. Прижимала к себе белобрысого мальчика лет пяти. Он вырывался. Закатившись в беззвучном плаче, топал ногами.

Женщина поймала мой взгляд и сказала ясным голосом: «Ремешок порвался, не могу идти . . . Вы не видели моего мужа? Збигнев Комарский, программист … Он пошел посмотреть, что случилось». Вдруг, спохватившись, начала застегивать халат. Мальчик бил кулаками ей в грудь – мешал.

Их заслонили. Звякнуло толстое стекло. Изумительно чистый, нетронутый ручеек молока медленно вытек из дверей магазина. Было людно. Все бежали. Причем, бежали на месте – не продвигаясь. Как муравьи, если палкой разворотить муравейник. Стремительно и бестолково. Не понимая, где опасность.

– Эвакуация гражданского населения,- опомнившись, прокомментировал Клейст.- Которое в первую очередь.- Оступился на круглой банке.- Ах ты, вляпались! . . Ну, сделай что-нибудь, майор, ты же власть . . .

Водак молча придерживал раненую щеку.

Трехосный военный грузовик, как гигантский еж, ощетиненный людьми и вещами, перегородив улицу, уперся мятым радиатором в железобетонный граненый столб фонаря. Тот, сломавшись посередине, пронзил стекла на втором этаже. Повисли сорванные провода. Рослый мужчина с тюком из наволочки стоял на колесе. Пытался забраться. Его отпихивали. Было некуда. Сидели даже на крыше. Он упорно лез, толкая тюк перед собой. Тогда кто-то в кузове с размаху ударил его в лицо, и мужчина грохнулся об асфальт – затылком, мелко застучал ногами в задравшихся штанинах.

Два призрака вынырнули из-за угла и пошли вдоль улицы. Этакие колонны высотой с дом. Уже сытые – переливающиеся всеми цветами радуги. Шатались, как пьяные, соприкасались горячими верхушками – раздавался треск, проскакивали молнии.

Водак достал пистолет и выстрелил в небо. К нему обернулись. От группы людей, которая копошилась у разбитой машины, подбежал взъерошенный лейтенант. Приложил руку к пустой голове.

– Господин майор . .. Нам полагается шесть грузовиков, а прислали только один. И то . . .- он беспомощно оглянулся.- И вертолетов нет. А по расписанию должно быть звено вертолетов .. .

– Где начальник района?- разделяя буквы, отчетливо спросил Водак.

– Не знаю .. .- лейтенант сглотнул. Руку так и держал у виска – забыв. Он был совсем молоденький. В новой, отглаженной форме. Наверное, из училища.

Начальник района по тревоге не явился, Я посылал на квартиру – никого … И связи нет. Телефоны не работают … Господин майор! Нужны еще четыре грузовика. Или даже пять …

Он с такой надеждой смотрел на Водака, словно тот сейчас вынет и положит ему эти грузовики.

Панг – будто струна лопнула в воздухе.

Один из призраков остановился и потемнел. Наверное, кто-то второпях коснулся его. Панг! Я еще успел заметить искаженное лицо. Мелькнули машущие руки. Поверхность колонны сомкнулась, по ней, замедляя ход, побежали цветные, гаснущие разводы. Призрак наливался коричневым.

– Засосал!- с отчаянием сказал лейтенант.- Господин майор, он его засосал!

– Кормится,- без интереса сказал Клейст. Достал сигарету.-Какие-то они сегодня ленивые. Не находишь? Наверное, нажрались по уши.

Я отмахнулся. Мне было не до призраков. Я думал о Катарине.

– Вы что, лейтенант?- недовольно сказал Водак,

– Виноват, господин майор!

– Где ваши люди?

Лейтенант моргал пушистыми ресницами.

– Они … меня не слушают …- казалось, он сейчас заплачет.

– Пошли!- скомандовал Водак,- Не отставать!

Из грузовика на нас смотрели. Сверху вниз. Там было несколько солдат без пилоток. Лица выжидающие. Водак мотнул головой тому, который ударил мужчину.

– А ну слезай!

Солдат поглядел недобро и сплюнул через борт.

– Хорошо,- сказал Водак. Он еще держал пистолет. Закинул ногу на колесо.

Я схватил его за рукав.

– Ты нас подождешь? Ладно? .. Я тебя прошу.. .Ты только не уезжай без нас …

– Скорее,- сказал Водак, перекидывая тело в кузов.

По-моему, он не понял. Времени не было. Я побежал.

Тут было недалеко. Щнг!- помутнел второй призрак. Я натыкался на встречных. И на меня натыкались. Весь город высыпал на улицу. Называется, эвакуация. Репетировали сорок раз. Я огибал брошенные ящики и мешки. Серая крыса неторопливо, по-хозяйски, копалась в бумажном свертке. Еще два призрака вынырнули из переулка. Голодные, светящиеся. Я шарахнулся. Они прошли рядом – пахнуло озоном, горячим воздухом. Призраки не опасны. Главное, не касаться их. Это всего лишь бродячие рецепторы. Собирают информацию, где только могут. И этому, которого засосало, ничего не грозит. Отделается легким испугом. Конечно, неприятно, попасть внутрь призрака – вокруг огненный туман, желтый и алый, будто сердцевина костра, ни черта не видно. Вспыхивают белые искры, плывут круги. Тела не чувствуешь – состояние невесомости. Кружась, проваливаешься в пустоту. И в ушах непрерывно, заглушая все звуки, гудит мощный, медный гонг. Но л в общем не страшно. Длится всего минуту, призрак переварит новую информацию и выбросит наружу. Последствий не бывает, проверено тысячу раз.

Народу стало меньше. Рассосались. Ветер надувал занавески в открытых окнах. Трепетала афиша – человек во фраке, галстук бабочкой. Где-то на верхних этажах играло пианино – нечто громкое, бравурное, отчаянное. Я взлетел по лестнице. Дверь была распахнута. В прихожей валялись – круглое зеркальце, платок, карандаш для бровей. Я задыхался, вдавливая кулаком правый бок, где кололо. Позвал – было тихо. Неживая какая-то тишина. Разумеется. Я и не рассчитывал, что застану Катарину. Она ведь не сумасшедшая. Знает, что делать в случае чрезвычайных обстоятельств. Но я не мог не пойти. Это же была Катарина. Радио молчало. И местная сеть, и общая трансляция. Даже фона не было. Станция находилась на южной окраине города. Видимо, и там … Сильно хотелось пить. Вода еще шла. Я глотал, захлебываясь. Стучали выстрелы – редко и далеко. Надо было возвращаться. Водак не будет ждать. С чего это я решил, что он будет меня ждать. Одного человека. Или даже двоих. У него теперь на руках целый район.

В кране захрипело, засвистело, и я его выключил. Все. Коммунальные службы развалились. Вытер лицо мокрой рукой. Что-то изменилось на улице. Что-то со светом. Неуловимое. Я так и замер – с ладонью на щеке. Вот оно . . – Грубая, ломаная трещина расколола небо. От края до края – долгой молнией. Извилистые края заколебались, начали отодвигаться. Бесшумно, подхваченная глубинным течением, разомкнулась голубая льдина. Встал черный купол Вселенной. Глянули колючие звезды. Холод сошел на землю. И ко мне в сердце – тоже. Потому что это был финал: погасили свет и упал занавес. Апокалипсис. Бронингем. Сентябрь – когда распахнулось небо. Пять лет назад. Осень земных безумств. Четыре Всадника на костлявых ногах. Четыре улыбающихся черепа. Вплавленные в булыжник, четкие следы подков. Красная Полынь, поднявшая над городом мутное зарево и сделавшая воду – горечью, а воздух – огнем. Люди искали смерти и не находили ее.

В соседней комнате кто-то разговаривал. Шепотом, почти неслышно. Будто мышь шуршала. Я толкнул стеклянную дверь. Катарина лежала на диване. Одетая и причесанная. Зажмурив глаза. Левая рука ее в синих венах на сгибе беспомощно свесилась до пола – там валялась открытая сумочка, а правой она прижимала к слабым губам плоский, янтарный кулон магнитофона. Такой же кулон был и у меня, только я не носил. Рядом, на столике, находился стакан воды и упаковочка пегобтала. Эту упаковку ни с чем не спутаешь. Она для того и выпускается – яркая, с огненными, фосфоресцирующими буквами.

Итак, начался сеанс. Она оделась, взяла сумочку, а выйти не успела – начался сеанс. Надо же – именно сейчас. Я прижал пальцами холодное запястье. Пульс был нормальный – ровный и отчетливый. Значит, совсем недавно. Катарина медленно подняла веки. Меня не узнала. Что вполне естественно. Во время сеанса реципиент отключается от внешнего мира. Я открыл пегобтал: полный комплект, двенадцать штук. Второй упаковки не было. Видимо, она не успела. Я засунул ей между губами сразу две таблетки. Вот так. Теперь по крайней мере у нее хватит сил. Таблетки растворились мгновенно. Катарина продолжала шептать. Что-то совершенно непонятное. Трижды повторила: «Зеркало . . . зеркало . . . зеркало». Никогда нельзя сказать заранее, имеет ли передача какой-нибудь смысл. Связь с Оракулом дело темное. Тихомиров вообще считает, что это не связь, а периодический вывод отработанной информации за пределы Зоны. Сброс мусора. Может быть. Далеко не каждый человек способен принять передачу. Я, например, не способен. А у Катарины уже четвертая. Она не расстается с магнитофоном. Записями передач заполнены сотни километров пленки. Над дешифровкой бьется целый институт. И работу его дублируют еще два института. Просто так. На всякий случай. Мы же доверяем друг другу. Только результаты нулевые – бред и бред: обрывки фраз, обрывки мыслей, редко – короткий связный абзац. Философия хаоса, так назвал это Бьернсон. Мысли праматерии. Хотя не такой уж и бред. Технологию «вечного хлеба» выудили именно из передачи. И «философский камень» тоже. Правда, мы не представляем, что делать с этим «камнем»: неядерная трансмутация элементов – крах современной физики. Поймал, кажется, Ян Шихуай. Он потом умер во время второго сеанса. Тогда еще не знали о летаргическом эффекте передач. Реципиент обходился без пегобтала – своими силами. Сколько их ушло в сон, из которого не возвращаются. И ведь уже догадывались, но все равно выходили на связь. Отбою не было от желающих. Романов . . , Альф-Гафур . . . Кляйнгольц . . . сестры Арбеттнот . . . Тогда казалось, что после долгих лет растерянности и непонимания начался настоящий диалог, что вот-вот, еще одно усилие, один шаг, одна – самая последняя – жертва и рухнет стена молчания, пелена упадет с глаз, мы все поймем – откроются звездные глубины . . .

Пегобтал действовал. Катарина дышала редко и спокойно. Порозовела кожа на скулах. Я не знаЛ, что делать, идти она не могла – собрал сумочку, подготовил шприц для себя. Это обязательно: я мог спонтанно включиться в передачу – вторым партнером, через Катарину. Такое бывает. Минуту-другую посидел бесцельно – отчаиваясь и хрустя по очереди каждым пальцем. Звезды ледяной крошкой усыпали небо. Жесткие, невидимые лучи их воткнулись в лицо. Наверху все еще терзали рояль. Теперь – Шопеном. «Похоронный марш». Звучало жутковато. Я сорвался, как подхваченный,- прыгнул через две ступеньки, через четыре, забарабанил в дверь. Вышел старик в клетчатой, мягкой домашней куртке. Развел длинные руки:

– Оказывается, я не один остался …

Строгое лицо его было знакомым.

– Помогите мне,- попросил я,- Надо отнести женщину на эвакопункт…

Старик замешкался, нерешительно застегнул пуговицу на куртке. В полуоткрытую дверь я видел большую пустую комнату. Рояль в центре ее, отражаясь в зеркальном паркете, казалось, еще звучал распахнутым струнным нутром.

– Пожалуйста … Ей плохо … Это моя жена . . .

Он заторопился.

– Ну» конечно . . .

Катарина по-прежнему шептала. Я ее поднял. Она не сопротивлялась, только крепче прижимала магнитофон ко рту. Старик пытался помогать.

– Не надо,- сказал я.- Просто идите рядом . . . Потеряю сознание – сделайте инъекцию, шприц в кармане – заряженный . . . Умеете обращаться?

– Безыгольный?- спросил старик.

– Да.

– Тогда сумею.

Я снес Катарину по лестнице. Она была тяжелая. Прислонил пластилиновое тело к стене. Было жарко и тихо. Полосатый котище с мышью в зубах шарахнулся от нас. Беспомощно зазвенел будильник в чьем-то окне. С афиши глядел человек во фраке. Тот самый старик.

– Вы же Хермлин …- между глотками воздуха сказал я.- Я вас узнал … Вы давали концерт на прошлой неделе … Почему вы не ушли? ..

– Мне семьдесят лет, и я здесь родился,- сказал Хермлин.- Был изгнан, вернулся, стал почетным гражданином . . . Снова был изгнан – при Борхесе …- Выпуклые глаза его печально смотрели на покинутые дома.- Вот как все кончилось …

Я повел Катарину. Это было трудно. Она еле переставляла ноги. Иногда просто волочила, вися на мне. Хермлин, не говоря ни слова, подхватил ее с другой стороны. Дышал со свистом. Как у кобры, вздулась по бокам головы тонкая, старческая шея. Мне было неловко. Это же Хермлин. Но нет выхода. Одному не дотащить. Конечно, лучше подождать конца сеанса, но передача могла длиться и час и два, и целые сутки. Где взять время? «Предел разума» висел, как меч. А потом Катарина все равно бы лежала пластом. Сеансы выматывают человека полностью. Требуется восстановительная терапия.

Ночное небо изогнулось над городом. Звезд были тысячи. Гроздья, соцветия … Распускались новые – в безумном великолепии. Дико и страшно выглядели они при ярком дневном свете. Лохматое солнце атомным диском блистало среди них. Пейзаж был неестественный. Солнце и звезды. Будто в космосе. От домов на лунный асфальт легли непроницаемые тени. Хорошо еще, что Хермлин не читал закрытых материалов – из синей папки. Можно было сойти с ума от одного ожидания.

Я искоса посмотрел на него. Он сразу же остановился.

– Отдохнем немного …

Поперек улицы был брошен здоровенный сейф. Мы пристроили Катарину на гладкой железной грани. Я придерживал ее. Хермлин тоже уселся. Помогая себе обеими руками, часто вздымал грудь, не мог отдышаться.

– Я вам .. . наверное . .. больше мешаю . . . Сейчас … Сердце что-то зашлось . . .

Он был дальше не ходок.

– Вот что,- сказал я.- Сидите здесь и ждите . . . Я скоро вернусь… Не бойтесь ничего … Я приду с людьми, и мы вас доведем . . . Что бы ни случилось . . .

Хермлин усиленно кивал после каждого слова. Он мне не верил.

– Я обязательно вернусь!

Я опять побежал. У меня не было сил, но я побежал. Водак поможет. Он уже, наверное, навел порядок. Нужны два человека. Туда и обратно. Это быстро. Он же знает Катарину. Я оглядывался. Они сидели на сейфе, привалившись друг к другу. Катарина уронила голову. Хермлин обнимал ее за плечи, кашлял и хватался за сердце. Здесь было метров четыреста. Практически рядом. Все будет хорошо. Я найду Водака и приведу людей. Мы уедем. Главное – выбраться из нулевого сектора. Он отмечен на картах красным – сектор поражения. И конечно, до того, как полетит железная саранча. Я свернул и еще раз свернул. Ног не чувствовал. Выбежал на главную улицу, где грузовик.

Замер, как вкопанный.

Порядок был наведен. Но не Водаком.

Офицер в черном мундире и сияющих сапогах, подняв лайковую перчатку, сухим голосом выкрикивал команды. Потные солдаты сгоняли всех в колонну по четыре. Быстро оцепили ее – рукава засучены, автоматы наизготовку. Матерые овчарки, возбужденно хрипя в ошейниках, скалили острые морды. "С краю шеренги я увидел Клейста. Он безразлично курил. Закидывал голову, выпуская дым. Словно все происходящее не имело к нему никакого отношения. Ближайший солдат ткнул его кулаком в зубы. Сигарета отлетела. Клейст, не торопясь, потрогал разбитый рот. По-моему, он усмехнулся. Я попятился обратно, за угол. Кольнув, остановилось сердце. Слава богу, что я не притащил сюда Катарину . . . Один из солдат заметил меня, поднял автомат. Я прирос. Офицер обернулся в мою сторону, посмотрел, щурясь, и лениво махнул перчаткой.

Итак – Бронингем. Сентябрь. Осень земных безумств. Отверзлось небо, и звезды сухим дождем осыпались на землю. Потек горький запах. Во вселенской черноте шевельнулся необъятный гром. Пали ниц птицы. Последним, тонким светом оделся гибнущий город. Померкли сердца человеческие. Выше небес вздулся бледный пузырь огня. Сценарий армагеддона – как его осуществил Оракул, практически совпадал с соответствующими местами известного описания. Треснула земная твердь. Колыхнулись воды. Сияющий престол господа повис над миром. Очевидцы утверждали: он был похож на золотой сундук гигантских размеров, усыпанный бриллиантами. Сверкал и переливался. Двадцать четыре старца в белых одеждах преклоняли колена. Аналогии поразительные. Стеклянное море и семь светильников, как канделябры,- которые суть семь духов божиих. На престоле восседал Некто … Человеческое ухо, покрытое живыми, шевелящимися волосами . . . Глаз, растекшийся в половину небосклона . . . Палец с кривым ногтем . . . Гладкая и коричневая ступня во влажных порах . . . Фоторобот создать не удалось – срабатывало запредельное торможение, лимит восприятия. Четыре животных стояли ошую и одесную. «И первое животное было подобно льву, и второе животное подобно тельцу, и третье животное имело лицо, как человек, и четвертое животное подобно орлу летящему. И каждое имело по шести крыл вокруг, а внутри они исполнены очей; и ни днем ни ночью не имеют покоя, взывая: свят, свят, свят, Господь Бог Вседержитель, который был, есть и грядет» . . . (Подробное описание – в дневнике Осборна). Старцы снимали золотые венцы и клали их перед престолом.

Совпадение сценария и канонического текста наводило на мысль о существовании экспозиции. Человек из Патмоса. Значение Богослова было понято сразу и на самом высоком уровне. Библейский пророк – трансформация реальной личности или молекулярная кукла, созданная Оракулом,- Голем, Франкенштейн, автомат, муляж, чучело, наделенное сознанием,- не все ли равно: операция «Иоанн» была развернута стремительно. Особую роль сыграло письмо Брюса. Его доставили беженцы. Они хлынули в город, уже закипающий черными слухами – голодные, обожженные, в рубищах и опорках – ровно через два часа после того, как воинская спецкоманда, посланная для сбора информации, вошла в центр апокалипсиса и растворилась в нем. Кстати, именно тогда обнаружились первые признаки хроноклаз- ма: беженцы упорно твердили, что находились в пути много суток, а сам апокалипсис начался чуть ли не месяц назад. Оборванец с гноящимися глазами, в коростах, обмотанный заскорузлыми тряпками, поднялся по ступенькам школы, где среди обвального грохота телетайпов, панических радиограмм и взаимоисключающих.

Требований экспертов Чрезвычайная Международная Комиссия, крутясь, как лодка в стремнине, напрягала все свои пока немногочисленные силы, пытаясь взять контроль над лавиной событий,- молча прошел мимо оторопевшей охраны в комнату председателя, достал из гнилых лохмотьев грязный, порванный конверт с надписью -«Секретно. В личные руки», и положил его перед ошеломленным Грюнфельдом. Вероятно, это был Бернард Каллем, заместитель Брюса по лаборатории, в Бронингеме у него погибла семья, и сам он потом бесследно исчез, сгинул – как тысячи других. Письмо было написано неразборчивым карандашом на оберточной бумаге и датировано тремя днями вперед – еще один признак хроноклазма. Сухой стиль его произвел на Комиссию громадное впечатление. Брюс, по существу, первый твердо и без обиняков заявил, что происходящие события есть апокалипсис, и связал его с Оракулом.- Ищите посредника,- писал он.- Ищите Иоанна Богослова из Патмоса . . .- Дело было сделано. Карантинные заставы перекрыли район. Уже первые беженцы прошли через полиграф. Началась охота за прорицателями, которые десятками, как черти из коробки, выскакивали в городе. Это напоминало знаменитую «Бойню пророков», только в организованном варианте.- Мы по-прежнему не готовы,- мрачно и спокойно, блестя северными глазами, говорил Грюнфельд на экстренном заседании Совета безопасности.- И я не представляю, что мы можем быть когда-нибудь готовы при существующем положении вещей .. .- Дискуссия, вынесенная на Ассамблею, имела один важный результат. Был установлен «Предел разума»- тот максимум продуцируемых Оракулом событий, который Земля могла допустить. Превышение его означало угрозу существования, следовал «поворот ключа»- нанесение удара всей возможной мощности, дверь захлопывалась.

Это было принципиально. Мнение Хинара о случайном сочетании фактов: падение авиетки – так была обнаружена Зона Информации, и последующего развертывания апокалипсиса, не нашли сторонников. Скорее можно было согласиться с доктором Артуром Пенно, который усматривал здесь защитную реакцию комплекса «Оракул» на острое воздействие. В контакте с Оракулом, как в Контакте с иным разумом вообще, важна прежде всего форма, ибо она воспринимается непосредственно – до смысла. Гибель самолета представляла собой акт уничтожения. Форма ответа была адекватной. Наше счастье, что Оракул выбрал локальное действие, а не Хиросиму или европейскую чуму тринадцатого века …

Подобная интерпретация событий была ценна уже тем, что часть вины перекладывалась на Землю, и принесенные жертвы получали таким образом хотя бы видимость оправдания. К сожалению, отсюда неизбежно вытекало, что реализация «Предела разума» повлечет за собой уничтожение планеты, но эту сторону вопроса предпочитали не обсуждать вообще.

Дневник Осборна в его восстановленном виде гласил: «. .. книга с семью печатями – треть небосклона .. . Печати из багрового сургуча .., Кто достоин открыть сию книгу и снять печати ее? (фраза дословно) . . .. Человек в белых одеждах-от них сияние… В нем что-то овечье . . . Берет книгу – старцы кланяются … животные трепещут крыльями … Снимает печати … Четыре всадника!.. Боже мой!.. Четыре всадника выезжают на площадь!.. Я отлично вижу их – за разрушенным фонтаном … Картина Дюрера … У коней ребра, как обручи на бочках … мосластые ноги .. Ужасный грохот копыт .. . дымится булыжник … Скелеты в седлах, полированные желтые кости, фаланги пальцев, безглазые, улыбающиеся черепа .. . Конь белый – всадник с луком, конь рыжий – всадник с мечом, конь вороной – всадник с весами, чашечки пляшут, как сумасшедшие, конь бледный – всадник с косою на плече… Имя ему – смерть, за ним катится черный, набухающий ком: когти, рога, свиные уши … Ад идет по земле … Еще две печати .. . Трясутся стены, трудно писать … Сыплется штукатурка, если дом рухнет, тогда конец… Мое имя – Осборн, Гекл Осборн, преподаватель колледжа Гриньярд … Сумерки, будто на солнце накинули плед . . . едва просвечивают ворсяные полосы… Луна, как кровь . .. красный фонарь . . . Падают звезды .. , беззвучно … Страшно, пустое небо … Конец Света – неужели правда?:. . Боже мой … Края неба загибаются, чем-то озаренные … оно сворачивается, как бумажный лист … скатывается за горизонт … Невыносимо трясутся стены … Это последние минуты … Мое имя – Осборн Сегодня тринадцатый день Конца Света… Золотой престол . . . Овечье лицо ангела . . . Смертельный цокот копыт… Непонятно, как я это вижу – полный мрак, опустошенное небо .. . Седьмая печать .. . Безмолвие . . ! Наверное, я один на всей планете . . . Темь . . . Смерть Финал . .. Мое имя – Осборн . . . Камни, падите на меня и сокройте меня от лица Сидящего на престоле . . . Ибо пришел великий день гнева его; и кто может устоять? . .».

Этот чрезвычайно интересный и, пожалуй, самый полный, если не считать протоколов Брюса, документ был найден в запаянной металлической коробке под развалинами дома на центральной площади в Бронингеме. Сам Осборн несомненно погиб. Фотокопии дневника странным образом попали в руки журналистов и были частично опубликованы. Последовала небывалая вспышка религиозного экстаза. Вопрос о сути апокалипсиса смутил умы. «Если не Он, то кто?»- вопросил с кафедры епископ Пьяченцы. За что и был лишен епархии. Князья церкви медлили и колебались. Поговаривали о созыве Вселенского собора. Научный комитет железной рукой отвергал любые теологические построения. Еще можно было со скрипом и мучениями принять точку зрения Карло Альцони, профессора богословия в Панте, о том, что нынешнее появление Оракула есть уже второе в истории человечества, а память о первом сохранил для нас Новый завет. Это было не то чтобы истинно, это было научно допустимо. Но ведь даже в компетентной среде Комитета делались попытки настоящих экзогез, правда, тщательно упакованных в сухой каркас узкоспециальной терминологии. Например. Земля и Оракул едины. Никакого внешнего Контакта между ними нет и быть не может. Оракул существовал всегда. Само человечество является продуктом его деятельности и всем ходом своей истории участвует в выполнении программы, цель которой пока неясна. Любопытный образец совмещения Творца и феномена неизвестной нам космической культуры.

Концепция бога не выдерживала критики. Апокалипсис продолжался восемнадцать минут и охватил сравнительно небольшой район – собственно Бронингем, то есть, был ограничен во времени и пространстве. Правда, в эпицентре событий длительность его была значительно больше: дневник, например, отмечает шестьдесят восемь дней, а строго последовательный протокол Брюса даже девяносто одни сутки – плотность времени имела выраженный градиент, но проблема хроноклазма решалась чисто физическими средствами и не требовала привлечения потусторонних сил. Тем более, что существовали крайние точки зрения. Апокалипсиса вообще не было, заявили Антонов и Бельц, отражая одну из них. Оракул передал некую информацию, предназначенную коллективному сознанию. Содержание ее не имеет аналогий в культуре Земли – информация была воспринята иска- женно. Насильственно объединенный, хаотический разум реципиентов Бронингема обратился к знакомым зрительным формам. Поток овеществленных ассоциаций хлынул в единое русло. Армагеддон – дело случая. Мы видим не то, что нам показывают. Катастрофа была сугубо психологической. Нет никаких доказательств. Записи Брюса не убеждают, это всего лишь записи и ничего более.

Действительно. Региональные станции даже в непосредственной близости от Бронингема не зафиксировали сейсмической активности, и метеослужба также не отметила значительных атмосферных явлений. Но семь чаш гнева божьего пролились на землю … «… И сделались град и огонь, смешанные с кровью, и третья часть деревьев сгорела, и вся трава зеленая сгорела, и большая гора, пылающая огнем, низверглась в море, и третья часть моря сделалась кровью, как бы мертвеца, и все одушевленное умерло в море, и поражена была третья часть солнца, и третья часть луны, и третья часть звезд, так что затмилась третья часть их, и третья часть дня не светла была, так, как и ночи» . . . Лаборатория Брюса находилась на окраине города, в излучине реки. Градины синего цвета били, как пули, глубоко уходя в землю.

Двое сотрудников погибли, не успев укрыться в здании. Брюс распорядился надеть противогазы и освинцованные костюмы радиационной защиты, что спасло жизнь многим, когда запылал воздух. Он сразу сориентировался – записи в протоколе с самого начала велись четко и чрезвычайно подробно. В столовой обнаружились продукты. В мастерских нашелся движок средней мощности. Удалось подключить кое-какую аппаратуру. На частично сохранившейся магнитофонной пленке среди гула, скрежета и тресков можно было разобрать далекий голос:- Горе, горе, горе живущим на земле!.. Эта запись вызвала ожесточенные споры и обвинения в фальсификации. Лаймон, накрывшись металлическим щитом, принес образцы градин. Они обладали громадной теплоемкостью и буквально прожигали тигли. Первая неделя прошла сравнительно спокойно. Группа даже увеличилась за счет жителей ближайших домов. Но в понедельник, на исходе дня, вострубили ангелы, имеющие семь труб… «И упала с неба большая звезда, горящая подобно светильнику, и пала на третью часть рек и на источники вод. Имя сей звезде – Полынь: третья часть вод сделалась полынью»… Умер молодой Бингсби, и еще четверо сотрудников получили тяжелое отравление. Положение сразу ухудшилось. Дистилляцию наладили с трудом. Пробы полынной воды были запаяны в сосуды из пероксного стекла. Позже анализ обнаружил в них «росу Вельзевула», что нанесло серьезный удар психологическим интерпретациям апокалипсиса. Наибольший интерес представляет упоминание о «запечатленных», которые должны были спастись. Брюс сам видел – голый, перепачканный землей человек шел через двор по горящему мазуту, и на лбу его фосфором пылала зеленая печать. Он не отозвался на оклики и пропал в смертельном дыму. Согласно источнику, «запечатленных» должно было быть сто сорок четыре тысячи. Цифра явно завышенная. Но уже после апокалипсиса ходили слухи о чудесных исцелениях и божьих людях, не горящих в огне и не тонущих в водах. Всплывали конкретные имена. Операция «Иоанн» получила новую фазу развития. Возобладало мнение Хертви- га, что Оракул путем апокалипсиса пытается найти посредников для Контакта – таких людей, которые по своим психофизиологическим характеристикам были бы способны к восприятию неземной семантики. Совет вынес решение. Беженцы были изолированы. С каждым работали одновременно два-три аналитика. Применялся гипноз и галлюциногены. Это привело к разоблачениям в прессе и колоссальной утечке информации – частные руки. Все было безрезультатно. Критерии оказались ложными. Легенды иссякли. К сожалению, никто не общался с «запечатленными» непосредственно и мы не знаем, чем они отличаются от других людей. На исходе месяца группа Брюса начала совершать небольшие вылазки. Это совпало с появлением саранчи .. . «Отворился кладезь бездны, и вышел дым из кладезя, как дым из большой печи; и помрачилось солнце и воздух от дыма из кладезя. И из дыма вышла саранча на землю, и сказано было ей, чтобы не делала вреда траве земной, и никакой зелени, и никакому дереву, а только одним людям, и дано ей не убивать их, а только мучить, и мучение от нее подобно мучению от скорпиона, когда ужалит человека» … Брюс определяет размеры саранчи – до метра в длину. Удалось загнать и убить одно насекомое. При этом, получив укус, погиб Эдварде. Брюс сделал подробное описание. Перепончатые крылья, золотой венец, почти человеческое лицо – мягкая, теплая кожа, шесть зазубренных ног, хитин, который не берет ножовка. Ткань тела имела неклеточное строение – гомогенная масса, срастающаяся с железным хитином. Брюс упоминает о звездчатых образованиях в ней, называя их ядерными синцитиями, но препараты не сохранились. Лаборатория сильно пострадала от землетрясения и пожара. Большая часть сотрудников решила пробиваться во внешний мир. Судьба их неизвестна. Они унесли с собой множество документов и единственный экземпляр саранчи, зафиксированный в формалине. Брюс умер за рабочим столом – еще не успев дописать рождение Младенца и появление на небе Красного Дракона с семью головами, готового пожрать его.

Подобную символику можно было толковать как угодно. Что и делалось. Но огромный шок, испытанный человечеством, заставил впервые осознать некоторые масштабы: Земля и Вселенная – искра жизни в океане холода и пустоты. Кто мы и зачем?- этот вопрос волновал теперь не только горстку философов. Было сильнейшее разочарование. Ладислав Сморгла в предисловии к своей книге «Зерно культуры» писал: «… происходит очищение базиса цивилизации, сущности ее – того, что объединяет людей независимо от пестрой мозаики расовой, государственной или социальной принадлежности … Как ни странно, единым связующим звеном в настоящий момент оказалась религия. Именно ее и пытается познать Оракул, даже не подозревая, что на самом деле сохранилась одна скорлупа, а содержание давно превратилось в сухую и слабую пыль. К сожалению, западная культура не смогла представить ничего более существенного, чтобы продемонстрировать иному Разуму самую суть человечества …».

В темноте завыла сирена – вынимая душу, выдергивая по нитке каждый нерв.- Встать!..- в самое ухо заорал Скотина Бак.- Слезай, скотина!..- Я кубарем полетел с нар. Стуча зубами, натянул штаны, продел руки в полосатую куртку. От нее разило карболкой. Она если и согревала, то самую чуть, но спать в одежде все равно не разрешалось. Скотина Бак, не ленясь, сам, два или три раза за ночь обходил бараки и, если замечал непорядок, срывал с провинившегося задубевшее, драное одеяло, ударами резиновой дубинки гнал из теплого и затхлого нутра – ставил снаружи, в ледяном сумраке, под синим кругом дверной лампы – на весь остаток ночи.

– Сми-ирна!..

Блоковые, выказывая усердие, побежали в проходе. Рассыпали тычки. Сопели и матерились. Но больше для виду. Они жили тут же, в закутке, за дощатой перегородкой и знали, что ночью, когда в придавленных темнотой бараках тихой змеей от стенки к стенке ползет въедливо- ядовитый шепот, каждый из них может запросто лечь и не проснуться – найдут утром с посиневшим языком и вытаращенными от удушья глазами. Поэтому блоковые даже под совиным взглядом Скотины Бака лишь бодро суетились – на месте, стараясь не забираться далеко в гущу копошащихся, с трудом разгибающихся, полосатых тел. Я улучил момент и как всегда сунул на грудь сбереженную пайку – ощутил кожей колючую твердость хлеба. У меня ныла спина, и позвоночник, хрустя, разламывался на части. На скуле немел кровоподтек: это приложился Сапог, увидев, что я везу полупустую тачку. Я не сразу вспомнил о Водаке. А когда вспомнил, тут же вылетела из головы и спина, и нарывающий палец, и то, что вчера, перед отбоем, сидя на нарах, я с тоской и горечью кончиком языка сковырнул два левых зуба и выплюнул их в ладонь.

Лежанка Водака была пуста. Рядом со мной – по порядку номеров, его тоже не было. Я чуть было не сел обратно. Но Скотина Бак, будто почуяв, воткнулся в меня дикими глазами. Или не в меня. Все равно. Никогда не угадаешь, куда смотрит эта сволочь.

Клейст, хрипя отбитой грудью, держался за верхние нары.

– Ушел … Слушай – ушел все-таки … Ах, майор, я же предупреждал – поймают его …

Он еле стоял.

– Теперь расстреляют каждого пятого …

– Тебя-то не расстреляют,- сказал я.

– Меня – вряд ли . .. Бак прикончит .. . Мордой в грязь … Скоро уже … наверное, сегодня …

– Вчера ты говорил то же самое.

– Внимание! Выходи!- заорали блоковые.

Встали в дверях, выпятив звериные подбородки. Скотина Бак махнул дубинкой. Деревянные подметки десятками молотков застучали в пол. Передо мной качалась сутулая спина Хермлина. Он непрерывно кашлял, сотрясаясь всем телом. Водак, вероятно, ушел ночью, где-то в середине, когда часовые на вышках клюют носами, вздрагивают и ознобленно подергивают непромокаемые плащи. Выйти из барака не проблема. Труднее пересечь плац – гладкий и голый, пронизываемый голубыми лучами прожекторов. Охрана стреляет в любую тень. Просто так. От скуки. Чтобы не задохнуться сном среди грузной и непроницаемой темноты. Я прикинул шансы. Шансы у него были. Если отбросить Клейста, его предсказания. У каменоломен проволока идет всего в один ряд. И ток через нее не пропущен – не дотянули провода. Там есть одна канава. Мы ее сразу заметили, в первый же день. Неглубокая такая – полметра. Тянется через поле к оврагу, заросшему кустарником. Очень удобно, с вышек не просматривается. Правда, она заколочена щитом под проволокой, но внизу течет ручей, и Водак говорил, что земля, наверное, мягкая, можно подкопать. Так что плац – самое трудное. Я остро позавидовал ему. Пробирается сейчас по дну, раздвигает мокрые ветви. Мне уйти было нельзя. Потому что – Катарина. А так бы .. . Отсюда до города километров пятьдесят. Завтра к вечеру могли бы быть там. Или еще раньше выйти к передовым постам. Хотя – какое завтра. Это для нас – завтра, и послезавтра, и неделя, и месяц. А для них там, за чертой хроноклазма,- одно бесконечное сегодня.

В дверях произошла заминка. Скотина Бак придрался к Петеру. Держал его левой рукой, закрутив куртку на горле. Орал, свирепея:- Я тебя научу, скотина! . . Ты будешь, скотина, знать, кто я такой, скотина! . .- Щуплый Петер мотался, как тряпка. Отвечать – не осмеливался. Кончилось это, как и должно было кончиться. Скотина Бак махнул литым кулаком. Удар был глухой и отрывистый. Петер осел, коротко хлипнув. Сволочь этот Бак. Всегда бьет в висок – и насмерть. Кулак у него пудовый. Еще хвастается, что убивает с первого же раза.

Я смотрел и никак не мог вспомнить его в ливрее с галунами и позументами. Хотя видел. Как он, согнувшись и приклеив к лицу улыбку, открывает двери. Получив чаевые, тихонько свистит:- Бл-дарю-вас .. . Щетина, мутные вены глаз, лиловые щеки, отвисшие с перепою . . .- Что с нами делает Оракул? Или точнее – что мы сами делаем с собой?

– Ста-ановись!. .

Боковые подгоняли опаздывающих.

– Я все это уже видел,- сказал Хермлин.- В сороковом году. Мне было тогда четырнадцать лет, мы жили в Европе. Нас собрали и повезли – целый эшелон. То же – лагерь, собаки, дым из труб .. . Мои родители так и остались там , . .

Моросил мелкий дождь Земля раскисла, перемешанная сотнями ног. Намокла куртка. По телу полз озноб. Я не ответил Хермлину. Я уже объяснял, что это – модель, и он не поверил. Многие не верили. Солдаты были настоящие – рослые, веселые, уверенные в своем превосходстве. Стены в бараках – из обыкновенного дерева, проволока – железная, свекла в баланде – как свекла, жесткая и сладковатая. И главное, настоящими были ежедневные смерти – от пули, от ударов дубинки, или просто от истощения на липком бетонном полу лазарета.

Нас выгнали на аппельплац. Лучи прожекторов белыми мечами падали с неба, ослепляя и выхватывая полосатые, мокрые фигуры. Я оказался во втором ряду. Это было хорошо. Меньше опасности попасться на глаза. Чем реже тебя замечают, тем дольше живешь. Такое правило. Я это быстро усвоил. Женский лагерь выгнали тоже. Они стояли напротив – темной шеренгой.

Аккуратно обходя лужи, из приветливого домика канцелярии вышел Сапог – в жирном резиновом плаще. Откинул капюшон. Надрываясь, закричал по-немецки. Скотина Бак переводил, спотыкаясь с похмелья. И так можно было понять:-. . . Попытка к бегству! . . Бессмысленно! . . Следует выполнять! . .- Клейст обвисал на мне. Он здорово раскис за последние дни. Бормотал:- Я недолго . . . чуть согреться … я умру – пусть . . . только не в лазарет . . .- Я его понимал. О лазарете ходили жуткие слухи. Оттуда не возвращались. Сапог перестал кричать. Вдруг вывели Водака – под руки – двое солдат. У него волочились согнутые ноги. Он был страшно избит.- Конечно,- сказал Клейст ,- я его предупреждал,- Заткнись,- сказал я сквозь зубы. Они остановились перед строем, облитые прожекторами. Сапог опять закричал:-.. . Пойманный беглец! . . Согласно лагерным правилам! . . Всякий, кто! . .- Скотина Бак повторял хриплым эхом. Солдаты завернули Водаку руки и привязали к столбу, врытому в землю. Так совершались экзекуции. Отошли. У Водака упала голова. Он был без сознания. Я закоченел. Плохо, что все это видит Катарина. Она уже на пределе. Сапог снова начал кричать.-

Это ужасно,- прошептал Хермлин.- К чему мы пришли? Неужели все сначала? Вы говорите, что это Оракул? Не знаю – как можно ; . . Ведь он разумный? Я ничего не понимаю в этом: зачем нам такой Контакт? . . Войны, лагеря, казни .. . Сапог – тоже молекулярная кукла? А солдаты? Какой -то кошмар . . . Мне семьдесят лет, и я кончаю тем, с чего начинал . . . Надо прервать Контакт. Мы лее просто не понимаем друг друга. Словно двое глухих говорят по телефону… 51 читал где-то: может быть, и у них так же – наши самые невинные действия вызывают катастрофу .. . Зачем это им и зачем это нам? . .- Прошипела автоматная очередь, почти неслышно в дожде. Водак обвис на завернутых руках. Его отвязали, и он повалился. Сапог скомандовал.

– Вот,- сказал Клейст,- он приказал выходить на работу, а сейчас всего пять утра . ..

– Заткнись …

Мы повернулись и пошли. Мимо бараков. Мимо тройного ряда колючей проволоки. Действительно к каменоломням. Клейст хватался за меня, и я не мог его оттолкнуть. Была какая-то пустота. Я переставлял ноги. Хермлин был прав. Контакт двух разумов. Мы и не думали, что так сложно будет понять. Неимоверно сложно. Просто понять. Даже если обе стороны хотят этого. Ждали праздника. Ждали восторгов и открытий. Чтобы – рука об руку. А тут – понять: столб на аппельплаце, холодная грязь, секущие свинцом пулеметы. Вот здесь, у горелой опоры, погиб Йоазас. Его назначили в лазарет, и он бросился на проволоку. Предпочел сам. А до этого бросился Манус, и еще Лилли, и Гринбург. А Фархад ударил Скотину Бака, а Матуло- вич прыгнул с обрыва в каменоломне, а Пальк вдруг ни с того ни с сего пошел через плац ночью – во весь рост, не прячась. Угнетала бессмысленность. Одно дело – война. Враг в каске и с автоматом. Осязаемый противник, которого ненавидишь. И другое дело – если все это игра, куклы, манекены,созданные Оракулом.- Он исследует социальное устройство Земли,- говорил мне Кэрт- ройт, базис-аналитик из Лондона,- простейшие явления. Как будто изучает азбуку. Жаль, что у нас такая азбука. Может быть, изучив, он перейдет к более сложным построениям,- и добавлял, кутаясь в одеяло,- я почему-то боюсь этого . ..- Когда состоялся разговор – неделю назад, десять дней? Я уже не помнил. Он потом сошел с ума и был отправлен в лазарет. Время сливалось: тачка, нагруженная камнями, теплая бурда из свеклы, скользкая умывальня, сон – как обморок, проверки на рассвете в пронизывающем и мокром ветре, собачье лицо Бака … Я завидовал Осборну. Подумаешь – землетрясение, саранча там железная: смотри и записывай. Брюсу я тоже завидовал . . .

Дорога пошла вниз. Клубами дыма всплывали по сторонам шевелящиеся кусты. Охранники сомкнулись, отпустили поводки у собак. Я вспомнил Катарину – какой она была в последний раз. Она совсем сдала. Сколько же. это будет продолжаться? Апокалипсис длится около трех месяцев. По субъективному времени. Хермлин каждый вечер перед тем как залезть под колючее одеяло огрызком карандаша ставил крестик на стене, в изголовье. И каждые десять крестиков отчеркивал поперечной чертой. Сегодня двадцать шестой день. Осталось более двух месяцев. Если длительность совпадает. Два месяца – это кошмар. Катарина столько не выдержит. И я не выдержу тоже. И никто не выдержит. Правда, длительность может оказаться и меньше. Остается надеяться. Но она может оказаться и больше.

Мы спустились в котлован. Наверху запаздывали со светом,и охранники матерились. Иногда постреливали в воздух. Разносилось гулкое эхо. Они были злы. Дождь моросил, не переставая, и вместо того, чтобы дуться в карты в теплой и сухой казарме, им приходилось тащиться за два километра в чертовы каменоломни и мокнуть на холоде, следя за паршивыми хефтлингами.

– Стой!- раздалась команда.

И сразу вспыхнуло. Четыре прожектора, разнесенные по углам, залили ущелье молочным облаком. Раньше здесь были разработки мрамора. Вероятно, жила истощилась и их забросили. Глыбы, обвалы, монолиты, поставленные на ребро, придавали месту вид хаоса, который, наверное, был в момент сотворения мира, когда небо только что отделилось от земли.

Подошел Бурдюк. Постоял, заложив пальцы за пояс полосатых штанов. Свисало могучее брюхо, ему и лагерные харчи были нипочем. Мотнул головой – стройся. Я вышел. И Хермлин вышел. Мы были в одной команде. Клейст старался идти сам, тут нельзя было показывать слабости – могли списать, а то и просто кончить на месте. Бурдюк осмотрел нас, словно видел впервые, и молча зашлепал к груде тачек. Мы разобрали инструмент. Нам повезло. Мы попали в возчики. Толкать тачку было все-таки легче, чем рубить камень.

– Сегодня – глаз,- просипел Бурдюк, ни к кому особенно не обращаясь.

Отошел – наблюдать.

– Начина-ай! . .

Я торопливо покатил тачку туда, где уже стучали первые кайла. Бурдюк предупредил, что следить будут особо. Твердый человек был этот самый Бурдюк. Кремень. За это его и поставили арбайтсауфзейером. Он держал пивнуху в подвале, в центре города, и не забывал что многие из нас были его клиентами. Хотя другие блоковые забыли. Обо всем сразу. И навсегда. А Бурдюк не забыл. На третий день после прибытия в лагерь я попал в каменоломни, среди других штрафников. Тогда так же лил дождь, только сильнее. Тропинка размокла, и колесо соскальзывало. Тачка весила тонну, никаких сил не было удержать ее. Я упал и даже не пробовал подняться. Вода текла по лицу. Безобразным комком трепетало сердце. Жизнь кончилась – здесь, на липкой земле. Скотина Бак стоял надо мною – здоровенная, сизая ряха, и орал:- Вставай, скотина! ..- Я знал, что он убьет меня и не вставал – пусть убивает,- Поднимите скотину!- приказал Скотина Бак. Меня подняли. Те, кто забыли.- Теперь ты, скотина, узнаешь, кто я такой,- пообещал он. И махнул кулаком. Но кулак поймали. Бурдюк перехватил волосатой лапой.- Ты чего это?- удивился Бак.- Оставь его.- Чего-чего?- Говорю: оставь…- Скотина Бак начал краснеть и раздуваться, и я уже думал, что он сейчас убьет Бурдюка, но Скотина только вырвал руку и ушел, обложив нас по-черному. Он был швейцаром в баре, а Бурдюк, посмотрев на меня – грязного, дрожащего, не верящего, что жив, сплюнул и сказал:- Дерьмо собачье ваш Оракул,

И потом, уже позже, спросил Клейста:- Ну как вы додумались до такого, чтобы всякое дерьмо делало с людьми, что хотело? . .- Клейст что-то начал о задачах Контакта, о прыжке во Вселенную, о постижении чужого разума, он тогда еще не пал духом. Бурдюк все это выслушал и спросил:- И из-за этой дерьмовой Вселенной убивать людей?- И Клейст остался стоять с раскрытым ртом.

Мы возили тачки с битым камнем, и я слегка задерживался на погрузке, ожидая Катарину. Бурдюк видел, что я задерживаюсь, но ничего не говорил. Он только хмурился, глядя, что и Клейст задерживается тоже. Катарина подошла, наверное, через час – сменилась женская бригада. Я посмотрел на Бурдюка, и он кивнул. Охраны поблизости не было. Мы попятились за выступ в скале. Каменный козырек закрыл нас. Эта ниша не просматривалась. Бурдюк должен был предупредить, если появится кто-либо из дежурного начальства.

Катарина сразу села на перевернутую тачку. У нее был изможденный вид, и она даже не сказала мне «здравствуй», а только кивнула. У меня сжалось в груди. Я достал пайку.

– Не надо,- прошептала она.

Но взяла. Отламывала по крошке и очень медленно жевала, наслаждаясь. Потом спросила, что случилось. В женском лагере толком не знали. Я, запинаясь, объяснил.

Она опустила твердую пайку.

– Так это был Водак?- тихо застонала, покачивая стриженой головой.- Теперь Водак… Я познакомилась с ним еще раньше, и мы думали пожениться. Ты не знал – я тебе не говорила . . . Он смешной – рассказывал Всякие истории. Звал в Прагу. С нами все время ходил Карлайль, помнишь его, он не проснулся после передачи. Не знали, как удрать от него . . .- Катарина неожиданно сильно взяла меня за руку костяными, ломкими пальцами, на которых суставы покраснели и распухли.- Если ты выживешь . . . Если ты спасешься, обещай мне . . . Понимаешь, надо продолжать. Иначе все будет напрасно – все жертвы. И Водак тогда погиб напрасно. Они захотят прикрыть Контакт, есть такой проект, он уже обсуждался после апокалипсиса, Франк и Алябьев: отложить на пятьдесят лет, законсервировать, мы не готовы, сам Кон их поддерживает … Передай мое мнение: надо продолжать. Во что бы то ни стало.. Передай: они просто не имеют права списать нас всех …

Ее лихорадило. Она, как больная птица, пленочными веками прикрыла глаза. Лоб был горячий. Я хотел возразить, что она сама все это прекрасно выскажет тому же Алябьеву, но тут раздалось:

– Ну, скотина! Наконец-то ты мне попался, скотина!- Скотина Бак вылез неизвестно откуда, наверное, обошел по круче, где Бурдюк проглядел его.- Вот, господин офицер, прямот! саботаж! Я за ним давно наблюдаю . ..

– Гут,- сказал Сапог.

Он шагал за Баком, неестественно прямой, выкидывая вперед черные, бутылочные голенища.

Я даже не успел встать. Все разворачивалось в какой- то жуткой нереальности. Бак поднимался к нам по осыпи, как громадный навозный жук. Накидка его блестела под дождем. Какая-то тень метнулась наперерез и ударила кулаком – прямо по сытой мОрде. Бак схватил ее. Это был Клейст. Он корчился, в. руке, выкрикивал что-то неразборчивое, я понял одно:- Ненавижу …- Бак секунду смотрел, удивляясь. Ухмыльнулся – молотом прочертил воздух. Раз! Отпустил Клейста.

Тот слепо покачался, как пьяный – мгновение, и упал, разбрызгав жидкую грязь.

– Гут,- сказал Сапог.

Я, наконец, встал. И Катарина тоже. В котловане клубился молочный туман. Белыми нитями висела морось. Все было кончено. Клейст ошибся. Мы все-таки умрем в этой каменной, мокрой и холодной яме.

Скотина Бак вскарабкался по осыпи и вытер пот.

– Вот так,- деловито сказал он.- Теперь ты, скотина, узнаешь, кто я такой . .. Дозвольте, господин офицер?

Сапог поощрительно улыбнулся, показав тридцать два плотных зуба, и вдруг, продолжая улыбаться, замер, будто прислушиваясь – как Клейст, неуверенно покачался мгновение и упал, точно так же, лицом вниз – брызнула вода, и с шуршанием осела щебенка.

Подведем итоги.

Летом того же года, за два месяца до печально известных событий в Бронингеме, Лайош Сефешвари, сотрудник лаборатории математической лингвистики при втором отделе (семантика) Научного комитета, в частном разговоре с Жюлем Марсонье, руководителем этой же лаборатории, и в присутствии других сотрудников, помявшись, сказал примерно следующее:

– Извините, шеф … Это, конечно, не мое дело … Но у меня уже третий день какое-то странное ощущение. Будто бы вам грозит опасность … Будто бы – несчастный случай, именно сегодня … Вы извините, шеф, что я говорю об этом . . .

Точная форма предупреждения была впоследствии восстановлена. Марсонье воспринял его как неудачную шутку, отношения в лаборатории не сложились,- поморщился, посоветовал не переутомляться. После чего вышел на улицу и был сбит грузовиком, который вел пьяный американский солдат.

В тот же день на оперативной разработке материала Л. Сефешвари показал, что ему двадцать восемь лет, он не женат, в Секторе четыре года, специальность – иерархия систем. Предчувствие у него возникло абсолютно неожиданно. Во время обсуждения совместной статьи он вдруг понял, что доктор Марсонье скоро умрет. Совершенно отчетливое ощущение. Он даже увидел картинку: громыхающая машина, как носорог, подбрасывает в воздух растопыренное человеческое тело. Да, он знал, что это Марсонье… Нет, просто догадался и все … Временная привязка чисто интуитивная – трое суток … Он не предупредил раньше, потому что как-то глупо: научный работник и вообще… В последнюю минуту замучила совесть, вдруг что-то есть …

Сефешвари сделал потом около десятка предсказаний. Все на срок от пятнадцати до двадцати лет, то есть, не поддающиеся немедленной проверке. Но почти сразу же были выявлены еще семеро прорицателей. Плачек и Ранненкампф, например, пришли сами, узнав подробности о гибели Марсонье. Через сутки число их достигло пятидесяти. Оказывается, такие случаи отмечались и раньше – по разряду легенд. «Пророками» их назвал Грюнфельд, когда давал шифр первичной разработке. Не совсем верно. Предсказания касались исключительно судеб отдельных людей: момент и обстоятельства смерти. Ничего кроме. Впрочем, и этого было достаточно. Поиск велся открытым способом – информацию о «пророках» передали все зональные агентства. Десятки тысяч людей тронулись, будто подхваченные ветром. Бензиновый рев повис над международным шоссе. Пропускные пункты Комитета были опрокинуты. «Аэр-Галактика» назначила восемьдесят дополнительных рейсов. Город превратился в кипящий муравейник. Спали на мостовых, спали на чердаках и в подвалах. Пили тухлую воду из термосов. Банка собачьих консервов стоила пятьдесят долларов. Грузовики с продовольствием застряли в хаосе брошенных автомашин. Жажда узнать пересиливала все. Местная карта напечатала полный список «пророков». Редактора привлекли. Но поздно – встали вооруженные очереди. Полиция была бессильна. Муниципалитет колебался, не решаясь запросить войска. Правительство колебалось, не решаясь их послать. Научный Комитет колебался, не решаясь принять чрезвычайные меры. Неизвестно, с чего началось. Кажется, Эрих Венцель, астрофизик из Гамбурга, предсказал ужасную и скорую смерть одиннадцатилетней девочки, дочери местного жителя. Что и исполнилось -» буквально через час. Слух облетел город. Одновременно Кнудсон приговорил шестнадцать человек подряд – еще до конца года. Так или иначе, разорвалось как бомба: Пророки не предсказывают будущее, а создают его! . . Первым запылал дом Венцеля. Толпа не пропустила пожарных. Занялся весь квартал. Сам Венцель к тому времени был уже мертв. Все вдруг сошли с ума. Поджигали собственные квартиры. Выбрасывали и топтали телевизоры. Приборы вообще. Хрустела стеклянная мука. Разбивали опоры энерголиний. Город задохнулся в огне. Убивали каждого, у кого на рукаве была нашивка Научного Комитета. Погиб Кампа, погиб Левит, оба Диспенсера, погиб Рогинский – он пытался остановить вакханалию. Холь- бейн вырвался чудом – раненый, ослабевший от потери крови. Он сообщил о «Бойне». Комитет уже не мог ничего решить: в Столице начался мятеж, и гвардейцы обстреливали здание Центра. Помощи не было. К вечеру горел весь город. Сотрудники лаборатории бежали в сельву. Не уцелел ни один пророк. Ревущая толпа вышибла экраны на пультах слежения за Зонами, раздробила аппаратуру и забросала мазутными факелами корпуса Биологического контроля.

Дальше.

Годом ранее Килиан проводил работу по созданию элементарной понятийной базы, которая могла бы служить основой для Контакта. Тогда уже догадывались, что руканы представляют собой коллективный организм и контакт с одиночным руканом невозможен даже в принципе. Догадывались также, что новорожденные особи – суть незрелые, и работать имеет смысл лишь с дифференцированными руканами, прошедшими специализацию и включенными в хоровод. Требовалось – сделать шаг. После длительных колебаний Научный Комитет дал санкцию. Соблюдая все возможные предосторожности, в период умеренного танца из периферии хоровода были извлечены три зрелых рукана. Сопротивления они не оказали и прекратили пляску как только силикатовые сети оторвали их от земли. Реакция Оракула была нулевой. Вертолеты напрасно висели над танцплощадкой. Руканов доставили на полигон в шестидесяти километрах от Заповедника. Освобожденные, они исполнили «сонный менуэт»- ситуация удивления, по шкале Рабды, а потом .перешли к обычному безумству движений. Килиан начал работу немедленно. Полигон был экранирован. Один из руканов оказался говорящим. Группа записала две ариозы с промежутком в пятнадцать минут. Это облегчало дело. Были использованы простейшие тесты на разумность. Как и прежде – без успеха. «Танец блох» сменился «оргией демонов». Руканы стонали. Трава вокруг них пожелтела. У Килиана был план. Основанный на теории культур-близнецов. Он полагал, что руканы все-таки посредники, информация передается экстрасенсорно – на частоте энцефалоритма. Необходимо включиться в танец специально подготовленному человеку. Судьба Борхварта его не пугала. Он накачался стимуляторами – на трое суток, и грезил «Завещанием Небес». Эксперимент можно было прервать когда угодно, разъединив танцоров. Первый этап прошел успешно. Бесстрастные камеры час за часом фиксировали, как профессор, крупнейший специалист по психологии Контакта, автор многочисленных книг и лауреат международных премий, словно первобытный дикарь, выделывает сложнейшие па какой-то доисторической румбы, на редкость немузыкально вскрикивает, ухает, бьет себя ладонями по ляжкам и вообще наслаждается вседозволенностью. Группа сочувствовала шефу и рассчитывала на богатейший материал. Эксперименту придавали большое значение. Данные уже в сыром виде распечатывались по всем подразделениям, был применен сплошной фитанализ – одновременно писались тысячи параметров, еще двое сотрудников ждали – сменить Килиана или подключиться параллельно, как только будет результат. Первые симптомы отметил Координирующий центр Единой американской компьютерной системы (ЕАКС): начал стремительно возрастать расход операционного резерва компьютеров. Какой-то лавиной. В геометрической прогрессии. Выглядело это так, словно отраслевые блоки один за другим получали мощнейшую задачу – вне всякой очереди – и чтобы решить ее, сбрасывали все второстепенные нагрузки. Прежде всего – заводы, транспорт, торговые операции. Что было естественно. Оракул лишился сразу трех активных элементов мозга.. Резерва не было: Инкубатор поспешно затягивался фиолетовым дымом, забурлили чаны, сладкий, тягучий дождь застучал по шляпкам «грибов» в Чистилище, но эмбриогенез каждого рукана занимал не менее суток, и, пытаясь ликвидировать неожиданный дефицит, Оракул обратился непосредственно в ЕАКС. Можно представить, какова суммарная мощность всех девяноста руканов, составляющих хоровод, если изъятие всего троих потребовало компенсации в виде одиннадцати тысяч компьютеров. Зональные блоки по двести-триста машин просто захлебнулись в информации. Тонули, как камни, один за другим. Поле молчания росло. Отключались целые ветви – уже спонтанно. ЕАКС разваливалась на глазах. Электронная чума бесшумно расползалась по континенту, грозила перекинуться через океан. Операторы в Пентпе застыли v беспомощных пультов. Падали белые секунды. В страшной тишине – город за городом – рушился мир. Возвращался к первобытному хаосу. Неизвестно, 4ем бы это кончилось, каким катаклизмом, но Оракул взял на себя главный координационный блок. Подавив оба слоя защиты. С этой минуты вся ЕАКС как единое целое стала работать исключительно на него. Практически, она перестала существовать для Земли.- Это был непрерывный кошмар,- говорил потом генеральный директор Системы доктор Маргес.- Словно кто-то невидимый мягкими, но безжалостными пальцами взял нас за шиворот и оттащил в сторону. Именно так – мягко, но непреклонно. Неприятнейшее ощущение. Чувствуешь себя муравьем, бегущим по краю стола, могут прихлопнуть в любую минуту …- По его приказу техники системы попытались отсечь энергоснабжение ЕАКС – станции задыхались, аритмия была колоссальная, но Оракул, в считанные секунды насквозь прозвонив сеть, развернул на себя весь силовой спектр. Горели провода, лопались пудовые изоляторы. Громадный поток энергии низвергался в бездонную пропасть. Ухнули щиты, в пыль разлетелись предохранители. Мрак лег на континент. Транспортные реки, не регулируемые более твердой рукой, хлынули из берегов. На сотни миль, сверкая лаком, протянулся железный бурелом. Кричали забытые пароходы в океане. Около двух тысяч самолетов, отчаянно взывая к земле, как листья в бурю, кружились над аэродромами, посадить вручную удалось далеко не все. Распалась система согласования цен, встречные расчеты были парализованы, промышленность отказывалась заключать договоры: терминалы на фабриках и в торговых фирмах вместо рыночной стоимости выбрасывали прогноз погоды на сентябрь прошлого века. Закрывались банки. Зачастую – принудительно. Большинство стран запретило обмен валюты. Целые регионы, лишенные опеки компьютеров, погрузились в хаос. Катастрофа могла бы приобрести значительно большие масштабы, но Амальд Грюнфельд – холодный, медлительный, только что назначенный председателем Научного Комитета, уже через два часа после первых тревожных сообщений появился в диспетчерской столичного аэропорта – железным голосом задавил панику, Встряхнул, привел в чувство тех, кого следовало привести, вызвал дежурное подразделение, выдернул с секретного совещания министра обороны страны и, как результат, в середине дня поднял в воздух неполное звено грузовых вертолетов. На полигоне происходило нечто, напоминающее вальпургиеву ночь. Только в современном оформлении. Мигали по кругу прожектора: красный … синий … красный … синий … Гремела ужасная музыка. Едко дымилась аппаратура. Плясали все – до последнего лаборанта. Килиан к тому времени уже полностью превратился. Правда, шерсть его была светлее, серебристого оттенка. Хорошо отличимая сверху. Дул сильный ветер. Машины раскачивались. Грюнфельд колебался всего секунду. Слишком многое было поставлено на чашу весов.- Я приказываю,- скрипуче сказал он. Четыре рукана, медленно ворочаясь в сетях, поплыли к Заповеднику. Килиан стал девяносто первым членом хоровода. Человек-рукан. Было бы интересно – позже – извлечь его оттуда, но Научный Комитет приходил в дрожь при одной мысли о возможных последствиях.

Так что же именно дал Оракул?

Знание обстоятельств и времени собственной смерти вряд ли можно считать благодеянием. Мы к этому не привыкли. И скорее всего не привыкнем – что день и час известны заранее. Это психологически неприемлемо. Мы не так устроены. Оракул, конечно, может рассматривать человечество как единый механизм и предупреждать о поломках мелких деталей – когда и как. Ради бога. Пусть. Но есть вещи, которые отвергаются нами сразу. Окончательно и в любой форме. Никакой компромисс невозможен. «Бойня пророков» ярко свидетельствует об этом.

Что еще?

«Философский камень» как был, так и остается тайной за семью печатями. И, судя по всему, пребудет в этом виде до скончания мира. А может быть, и дольше. Хотя рецепт его прост. Даже чересчур. А именно. Берется то-то и то-то, с ним производится такое-то и такое. Добавляется пятое, десятое, тридцать первое. Посыпается толченой паутиной. Сверху сажается черная кошка.

Только обязательно кошка, а не кот, и непременно с голубыми глазами. Айн, цвай, драй! .. Цилиндр поднимается, из него вылетает жирный голубь. Вуаля! . . Один процент всех атомов замещен – соответствующими соседями по таблице. Ловкость рук и никаких синхрофазотронов.

Итак – что? «Роса Вельзевула», собранная Брюсом? Мы знаем: она смертельно опасна. Мгновенная гибель Зарьяна с сотрудниками не оставляет сомнений. Странно, что самому Брюсу удалось. Корпус, где вскрывали его тигель, теперь торчит, как гнилой зуб, посередине черного пятна. Даже трава не растет в радиусе около двухсот метров. Но это и все, что мы знаем. Нет защиты – мы просто не можем ее исследовать.

Об апокалипсисе уже говорилось.

И о крахе ЕАКС тоже.

Может быть, единственное благо, которое принес Оракул, это «вечный хлеб». Зеленая, нитчатая масса, похожая на застойные водоросли. Ее выловил Каменский в ранних сеансах. Самый первый успех. Самый памятный. Но опять же. Мы до сих пор толком не разобрались, что это такое. Хотя и делаем. Все по тому же универсальному рецепту. Берется то-то и то-то, с ним производится . . . добавляется .. . вуаля!.. Получается нечто. Причем по нашим представлениям о том, что такое белковый организм и жизнь вообще, это нечто не только не может расти и размножаться, но даже просто существовать сколько-нибудь короткое время. Кажется так – водоросли буквально впитывают в себя все известные виды энергии: радиационную, магнитную, тепловую, вероятно, даже гравитационную, и непосредственно преобразуют их в органическую массу, насыщенную глюкозой и протеинами. Культивирование «хлеба» не требует особых затрат. Белки легко усваиваются. Дополнительная обработка не нужна. Развивающиеся страны выращивают его тысячами тонн. Проблема голода таким образом полностью решена. Но совершенно очевидно, что эта проблема могла быть решена уже давно средствами самой Земли просто за счет отказа высокоразвитых стран от некоторой части материальных излишеств.

Разумеется, Оракул дал очень многое.

Мы, например, узнали, что мы не одни во Вселенной. Это факт колоссального значения. Мы узнали, что эра компьютеров – сплошное заблуждение. Есть другой путь. Более перспективный. Мы вынуждены теперь пересматривать некоторые, казалось бы, незыблемые, научные догмы. То есть, толчок сильнейший.

Однако.

Все эти знания человечество получило бы и так, в процессе естественного развития. Конечно, позже, но зато самостоятельно и, надо думать, без глобальных потрясений.

Вопрос о цене – вот что следует решить в первую очередь. Кормушка или катализатор? Оправданы ли жертвы? И стоит ли платить вообще?

Ясно одно: отказаться от Оракула волевым усилием, уничтожить его, захлопнуть дверь, вероятно, уже нельзя. Это будет означать поражение. Какими бы вескими доводами его не мотивировали. Нельзя сказать: «Мы не понимаем и не поймем никогда». Ибо, сказав это, человечество просто перестанет быть тем, что оно сейчас есть.

В ров набралась дождевая вода. Я ушел по колено. Вода была бурая и очень холодная. Деревянные подметки увязли. Я с трудом выполз по липкому скату.

Хермлин ждал наверху.

– Я еще жив . . .

Чуть отдышавшись, мы вытащили Катарину. Она сразу легла на скользкую землю – руки вдоль тела. Сказала, закрыв проваленные глаза:

– Это все-таки модель . .. Второй апокалипсис … Краускас прав – он оперирует крупными структурами . ..

Я опустился на колени и поднял ее обритую, колючую голову.

– Наверное, Оракул не замечал нас … до сих пор . . . Муравьи и блохи . . . Анатоль, что там было с «Гулливером»? ..

– Бредит?- шепнул Хермлин.

– Нет,- сказал я.

– Анатоль .. .

Какой-то мужчина плюхнулся в ров. Пыхтя, пересек. Увидел нас – шарахнулся. Так и ушел по дну, за изгиб, шумно расплескивая воду.

Мне "не нравилось, как мы сидим. Слишком открыто. Минут пятнадцать назад, расколов громом небо, над нашими головами прошла и загнулась вверх тройка истребителей. По-моему, я различил на крыльях голубые эмблемы. Кто его знает. Я не был уверен, что представление окончилось. Или – что кончилось везде одновременно.

Впереди, задрав широкие гусеницы, громоздился танк в черно-зеленых разводах. Он рвался сюда, и его подбили. Квадратная башня съехала, на боку зияло оплавленное отверстие. Мы перебрались под защиту брони. Катарина еле двигалась. У нее был сильный жар. Она дрожала. Стучали зубы. Броня была холодная и влажная. В облупленной краске. Пахла дымом. И весь день, затянутый редким туманом, тоже был холоден и влажен. И пах дымом. Струилась легкая морось. Солнце мутным пузырем повисло над равниной. Раньше здесь была сельва. Гилея – дождевой лес. Капало с широких листьев. Орали сумасшедшие попугаи. Питоны на дне зеленых сумерек переливали долгие тела через завалы гниющих корней. Теперь – никаких следов. Выжженная пустыня. Рвы, ежи, надолбы. Тут бомбили, обстреливали и опять бомбили. Зарывались в землю и опрокидывали ее многотонными фугасами. Воронки, окаймленные желтой глиной, уходили в туман на горизонте. Брели люди. Много людей – в полосатой одежде. Группами и поодиночке – вся равнина, под серым бесчувственным небом. Возвращались в город. Клейст все-таки ке ошибся. Он умер. Последний «пророк». И Водак умер тоже. А я остался, и осталась Катарина, и даже Хермлин. И многие другие, кому он предсказал. Зачем это Оракулу – личные прорицания? Я плохо знал Клейста. Как и всех семиотиков. Каста. Но я хорошо знал Водака. Он говорил, что мог бы уйти. Еще тогда. Оки погрузились и наладили грузовик. Мотоциклисты выскочили неожиданно – с двух сторон. Он бы запросто ушел – поднялась паника. Крутились колесом. Надо было стрелять. А кругом – люди, безоружные …

Недалеко от нас, раскидав ноги, лежал мертвый солдат. В их форме. Каска свалилась, и льняные волосы прилипли к земле. Я отвернулся. Я знал, что это копия, но все равно не мог смотреть. Раньше я никак не относился к Оракулу. Беда ученых – бесстрастное отношение к объекту исследований. Привыкаешь. Режешь собаку, как пластилин. Вдруг и Оракул бесстрастен? Я ненавидел его.

– А может быть, он просто развлекается?- отжимая воду с лица, спросил Хермлин.- Знаете, мы в детстве развлекались: находили мышиное гнездо, плескали туда бензином и бросали спичку .. . Молодые идиоты . ..

– Может быть,- сказал я.

Лагерь подожгли сразу же. Охрана отключилась. Они останавливались на полушаге и падали, как куклы,- больше не шевелясь. Скотина Бак понял первый и побежал вниз по осыпи. Упал. Обхватил голову. Замер. Скулил тихонечко. Над ним сомкнулись. Топтали молча и сосредоточенно. Будто месили тесто. Бурдюк убрался – от греха. Блоковые попрятались. Их выковыривали из невозможных щелей и били кайлами. Толпа пошла в лагерь, бурля и разрастаясь. Загорелись бараки. Ахнули стекла в канцелярии. Повалил дым. Гапель метался по территории, приказывал, умолял, пытаясь сохранить хоть что-нибудь. Трещали доски. Обезумев, визжали овчарки. Двоих санитаров, выбежавших из занявшегося лазарета, оглушили и бросили обратно в огонь. Раскаленный, багровый шар вспучился над бензохранилищем . . .

С другой стороны танка кто-то сел. Кажется, двое. Сказали: Подтяни мне повязку. . . Давай, зачем ты разрезал руку? . . А ты видел Хаджи? . . Ну? . . Вот и ну, он поранился, а кровь не пошла . . . Копия? . . Вероятно .. . Так что же это – опять посредники? . . Вероятно … Надоело, я был, когда выявляли «запечатленных», боже мой, что тогда творилось, неужели и нас … Не знаю, наше дело побыстрее добраться до города. . . Бедный Хаджи . . . Интересно, в лаборатории что-нибудь сохранилось? Нужна хорошая камера, лучше, конечно, видео .. . Достанем. У Колина была, там – архив, бетонные стены . . . Главное, задокументировать, при апокалипсисе ведь ничего не осталось – ровным счетом … Пару манекенов обязательно, пока не исчезли . . . Конечно. Тут же не спонтанная реакция, это «Гулливер» . . . «Гулливер»? Его все-таки задействовали? . . Как видишь … И что конкретно? . . Структура общества, мы разумные существа: чисто сигнальный посыл. . . Так «война»- это ответ? . . Вероятно . . . Ничего себе знаковая ситуация. Как мы будем ее толковать, ума не приложу… По крайней мере, это первый реальный ответ … Ну дай бог – если . . . Так пошли? . . Ох, ты, болит! Хорошо бы машину . . . Поищем . . . Гляди – призраки, черт бы их побрал … Где? . . Да вон – целая цепь . . . Вот не везет .. . Ты, знаешь, давай двигай, а я его приму, того – справа, все равно с моей ногой далеко не ускачешь . . . Ну, держись – недолго, я пригоню машину…

Позавчера я содрал ноготь на мизинце. Было очень больно. Но теперь я смотрел на запекшийся, коричневый полукруг с огромным облегчением. Кровь была настоящая. Значит, не копия. Слава богу. И у Катарины свежая царапина на лбу – засохли багровые капельки.

– Идут,- сказал Хермлин.- Это правда, что они не опасны?

Призраки надвигались цепью. Будто прочесывали. Они были молочно-белые, голодные, нетерпеливые. Вот один почуял и колыхнулся в нашу сторону. Тотчас из-за танка, опираясь на обломок доски, вышел человек. Я его видел в группе анализа. Кажется, Сальников. Он сильно хромал. Не колеблясь, шагнул к призраку, протянул руку. Панг!- дернулась молочная поверхность. Призрак остановился и потемнел.

– Я могу идти,- сказала Катарина.

Действительно встала, упираясь в гусеницу. Вдруг.

Отдернула руку.

– Мягкая!

Я потрогал башню. Металл был, как тесто, горячий – остались вмятины.

Мы пошли. Я поддерживал ее, обняв, Панг!

Панг!- стреляло по всему полю. Призраки кормились. Катарина торопила слабым голосом .. . Мало времени. Модель агонизирует. Видел – загнивает броня. Скоро все поползет. Нельзя упустить. Наконец-то представился случай. Бахтин утверждает, что Оракул не существует. Это проекция на наше сознание. Передача, источник которой находится где-то вовне, может быть, не в нашей Галактике .. . Опять гипотезы. Меня уже тошнило от гипотез. Я и сам мог придумать их сколько угодно. Хоть сотню, хоть две. Самых экстравагантных. Хватит гипотез. И хватит дискуссий. И хватит безумного экспериментирования. Оракул не бог, наука не храм, и мы не жрецы. Есть вещи поважнее истины. Я слышал о «Гулливере». Нас поставили в известность, поскольку Биологический контроль должен быть наготове на случай прорыва внеземных форм жизни. План «Гулливер» исходил из того, что Оракул не воспринимает нас в качестве разумных существ и не замечает следов нашей деятельности. А потому даже не пытается установить Контакт. Мы же не устанавливаем Контакта с муравьями. Мы просто их изучаем. И то недавно. «Гулливер» предполагал произвести некое действие в районе Зоны Информации, во-первых, разумное, а во-вторых, сравнимое по масштабам с действиями, которые производит сам Оракул.

Выходит, это был ответ.

Сильно побитая, без стекол и фар, легковая машина, завывая мотором, перевалила через бугор и поползла к нам, кренясь на рытвинах. Еще на ходу выскочил длинный юноша; как грабли, поднял растопыренную руку.

– Стой! Игорь Краузе. Аварийный штаб. Регистрация. Кто такие – фамилия, специальность? В машину взять не могу.- Пока мы бормотали, ловко выщелкнул из стеклянной трубочки три зеленые таблетки.- Возьмите. На язык и разжевать.- Тонким пальцем с отгрызанным ногтем коснулся Хермлина.- Вы можете идти домой. А вы и вы,- палец мелькнул,- к десяти ноль-ноль явиться в распоряжение штаба. На личные дела час. Сбор у почты. Получите паек и задание. В машину взять не могу. Вопросы?

Таблетки были горькие. Вероятно, «Хонг»- стимулятор.

– Захватите Хермлина,- сказал я.- Он же старик.

– Да-да,- ответил Игорь Краузе, высматривая что-то в серой дали.- Старик … Вы можете идти домой. Сбор у почты. В машину взять не могу. Вопросы?

– Вопросов нет,- сказал я.

Игорь Краузе кивнул – всем троим, и полез в легковушку. Обернулся.

– Да! Ламарк только что обнаружил пульсацию магнитного поля. Местную, затухающую – наверное, привязана к мистерии. Здорово, правда?- обвел нас сияющими глазами.- Сбор у почты. В десять ноль-ноль.

Машина тронулась вниз, к противоположному рву.

– А знаете, что?- сказал Хермлин, поднимая грязный воротничок.- Я, пожалуй, рад, что мне за семьдесят. Пожалуй, впервые … Хорошо, что осталось немного. Я все равно не привыкну, это пришло слишком быстро, я не боюсь, но как-то неприятно жить … Наверное, я отстал и не понимаю . ..

Он шагал быстро, твердо – сутулился, засунув руки под куртку, грея на груди. «Хонг» действовал. У меня тоже прорезались силы. А Катарина чуть не бежала, ловила ртом капли, ей было жарко, от одежды шел пар . . . Стояла сырая тишина. Дождь усиливался. Легким шорохом покрывал рвы, окопы, перевернутые орудия, ящики для снарядов, поникшие заграждения, черных птиц, которые суетливо копались в кучах выпотрошенной земли. На кромке равнины проступил город – серые зубчики домов. Не так уж далеко. Темнели руины гелиостанции. Она сильно пострадала. Меж раздавленных корпусов высился громадный, поставленный на ребро, очень светлый металлический диск. Разорванные тучи лизали верхний его край. Наверное, опрокинулся приемник. Я подумал, что Катарина вернется сюда. Как только сможет. И деловитый Игорь Краузе – тоже. И все остальные. Обвесятся аппаратурой, возьмут камеры, цейтрафер, блоки экспресс-анализа. Им все равно, что здесь произошло. И сколько людей погибло. Важны результаты. Нечто новое в беседе с Оракулом. То есть, они, конечно,, сплошные гуманисты, они сожалеют и даже искренно. Они хотели бы обойтись вообще без жертв. Они все объяснят: поступательное движение цивилизации, вертикальный прогресс, прорыв в глубокий Космос. Они скажут, что за это стоит заплатить любую цену. Иногда мне казалось, что они просто ненормальные. Они готовы были отдать жизнь за гипотезу. За одну из тысяч возможных гипотез. Фанатики. Рабы науки, мнящие себя ее господами. Они исползают всю эту равнину, заснимут и исследуют каждый миллиметр почвы, рассмотрят под микроскопом и выделят тончайшие фракции. Возьмут пробы воздуха, воды – чего только можно. Будет проведено безумное количество анализов. Будут выпущены сотни статей и прочитаны десятки докладов. Лавиной посыплются открытия – заманчивые и пугающие. Одного они не сделают. Самого главного. Они не спросят себя – почему? Как такое могло? Ведь не «Гулливер» же причина.

Катарина осторожно сказала:

– Ты не пойдешь к почте?

– Нет,- ответил я.

– Уедешь?

– Уеду.

– Я так и думала. Значит, мы расстанемся.

– Выходит.

– Жалко,- сказала она.

– Жалко,- сказал я.

– Но я не могу поехать с тобой. Это невозможно – все бросить. Когда только началось. Надеюсь, ты понимаешь, что это невозможно?

– Понимаю,- сказал я.

Есть вещи поважнее научной истины. Я вспомнил недавнюю телехронику: танкеры, распластанные на солнечной поверхности Залива, падающие на крыло самолеты, черные капельки бомб, люди прыгают в коптящую, непроницаемую нефть . .. Контакт важен не потому, что мы получим звезды, а потому что он спрашивает: Что такое человек – особь во Вселенной? Что он может и к чему стремится? Геноцид, ложь, пытки, бесконечные малые войны, жуткое балансирование на грани всеобщей катастрофы. Мы как бы не замечаем многих вещей – давно погружены в них, примелькалось, где-то далеко, не с нами, нас не касается. А посторонний наблюдатель глянет и отшатнется в ужасе. Глупо в чем-либо обвинять Оракула. Может быть, он изучает именно те явления человеческой природы, которые ему совершенно чужды: апокалипсис – слепая вера в абсурд, война – бессмысленное уничтожение себе подобных. Парикмахерские для собак, нищие на дорогах, электромассаж, душистые ванны, палаточные лагеря беженцев, автомобили с послойным кондиционированием, семьи на помойках – в коробках и ящиках. Абсолютно нетерпимо. Однако терпим. У нас такая азбука. Окончательно и бесповоротно. Ведь дальше нельзя. Некуда. Нас не поймут. Глухие – будем кричать по телефону. Останемся пасынками, изгоями Космоса. Наука и техника – это хорошо. Но начинать Контакт нужно не отсюда. Начинать нужно с людей. С нас самих. Остальное приложится.

– Что это?- спросила Катарина.

Мы дошли до гелиостанции. Гигантский металлический диск приемника заслонил город. Он стоял на ребре, и дома рядом с ним казались игрушечными.

Только это был не приемник.

– Зеркало,- тихо сказала Катарина.

Это было зеркало. Обыкновенное, в замысловатой бронзовой оправе. Какие вешают на стену. Только чудовищных размеров. Расширяясь, оно уходило вверх, и рыхлые тучи обтекали ровно блестящую, серебряную поверхность его.

Катарина стиснула мою руку.

– Ты помнишь – зеркало? Во время сеанса? .. Я повторила несколько раз. Должна быть запись. Надо найти ее . .. Срочно, Анатоль! .. Немедленно! .. Сообщить в Комитет, специальный поиск . . .

Мы подошли вплотную. Она спотыкалась от волнения:- Быстрее, быстрее!- Я тронул гладкую, стеклянную поверхность.

– Холодная …

– Странно. Нас там нет,- сказал Хермлин.

В зеркале было: равнина, дождь, дым на горизонте, рвы и окопы, пушки, мутное небо, колеблющийся треугольник птиц. Все – кроме людей.

– Ты видишь, Анатоль?- с восторгом сказала Катарина.

– Вижу.

– Оно нас не отражает.

– Вижу.

– Совсем не отражает.

– Ну и правильно,- сказал я.

Третий Вавилон (повесть).

СООБЩЕНИЯ ГАЗЕТ.

Сегодня в 5.55 утра по местному времени четверо неизвестных лиц, вооруженных автоматами и ручными гранатами, захватили самолет «Боинг – 747» американской авиакомпании «Пан-Америка», выполнявший рейс Бомбей – Карачи – Франкфурт – Нью-Йорк с 359 пассажирами на борту. Террористы в форме сотрудников службы безопасности подъехали к самолету на похищенной ими автомашине с номерными знаками администрации аэропорта. XXX Париж. Несколькими выстрелами 0 упор здесь был убит президент – генеральный директор машиностроительной фирмы «Рено» Жорж Бесс. Группа неизвестных поджидала Ж. Бесса около ёго дома, когда он возвращался с работы. Убийцы скрылись. X X X С Очередным признанием огромных масштабов, которые приняла в стране наркомания, выступил президент Рейган. Он Обратился с речью к присутствовавшим в Белом доме послам США в ряде государств с призывом принять участие в борьбе против общенационального бедствия. XXX Израильская артиллерия вновь подвергла обстрелу южноливанские селения, расположенные вдоль северной границы так называемой «зоны безопасности», незаконно созданной захватчиками на ливанской территории. Под огнем агрессора оказались населенные пункты Хумин, Султания, Джарджуа, а также ряд деревень в южной части долины Бекаа.

1. ЧЕТЫРЕ МИНУТЫ.

На ступеньках при выходе я споткнулся и кубарем покатился вниз. Но не упал: Ивин, как на тренировке, точным движением направил меня – я мешком плюхнулся на сиденье, толкнув головой шофера. Тот крякнул, сухо щелкнула дверца, машина описала по двору визжащий полукруг, отъехали сплошные железные ворота, в рыхлом свете зарешеченной лампочки мелькнула напряженная фигура часового, который медленно, .будто во сне, опускал полусогнутую руку, и мы вырвались на улицу – во мрак и зябкую осеннюю морось.

Я возился, пытаясь повернуться и при этом не задеть руль.

– Ты что – спал?- спросил Ивин, наблюдая.

– Немного.

– Оно и видно.

– Ступеньки тут у вас …

Я уселся.

– Канада,- доложил Ивин. Северо-Западные территории. Двести километров к востоку от Шинакана. Климон-Бей. Химическое производство средней мощности. Спецификация неизвестна, Завод не зарегистрирован в «Индексе».

Я присвистнул.

– Военный объект?

– Наверное.

– Боевые ОВ?

– Судя по всему.

– Дальше!

– Неуправляемый синтез в реакторе, резкое повышение температуры, неисправность систем охлаждения. Опасность взрыва и выброса отравляющих веществ. Рядом – городок на тысячу двести жителей. Представляю, какая там сейчас паника. Охранная автоматика не сработала,

– Конечно. Иначе бы Нострадамус не возник. Прибавь, Володя,- попросил я, хотя полуночные тихие дома и так размазывались от скорости.

– Не надо,- сказал Ивин.- Успеем.

– Тогда дай закурить.

– Ты же бросил.

– Ладно. Бросил так бросил. Откуда он звонил?

– Телефон-автомат на углу Зеленной и Маканина. Это напротив «Яхонта».

– Однако,- сказал я.

– Самый центр. ~Да.

Машина неслась по пустынной набережной. Сиреневые фонари лягушками распластались в лужах. Блестела в реке чернильная вода. На другой стороне, высоко, под самыми тучами, ныряли красные огни телебашни.

– Там, на Маканина, проходной двор,- глядя в проваливающийся под колеса черный асфальт, сказал шофер.- Длинный такой сквозняк с выходом и на Зеленную, и на Разовскую, и в Бойцов переулок. Я помню, когда гнали пацанов, которые залезли в «Радиоаппаратуру», ну, в прошлом году …

Я откинулся на сиденье и прикрыл нетерпеливые глаза. Наконец-то. Я уже боялся, что Нострадамус не объявится никогда больше. В последний раз он звонил дней десять назад – Регистр СССР – советский сухогруз «Нараян» во время шторма получил сильную течь и тонул в Атлантике. Между прочим, в том же квадрате находилось английское торговое судно. Миль тринадцать к югу. Капитан утверждал, что сигналов «SOS» они не принимали, рация была неисправной. Обычная история. Погибло пять человек. Западные агентства молчали. Пять человек – это не цифра. Вот если бы пятьсот человек. Или пять тысяч . . . Был процесс в Гааге. Капитана, кажется, оправдали. В таких случаях ничего доказать нельзя. Эсминец «Адмирал Крючков» спас команду, сетками выхватывая полуобморочных людей из кипящей воды.

Сто шестьдесят семь членов экипажа.

Четырнадцать женщин . ..

Ивин слушал сводку.

– Опоздание две минуты,- сказал он.

– Ого!

Я открыл глаза.

Две минуты – это было много.

– Канада,- глубокомысленно объяснил Ивин.- Пока прозвонили компьютерами Американский континент, пока вышли на Европу через спутники связи, пока ответила Евразийская телефонная сеть …

Я взял трубку и нажал несколько клавиш.

– Это Чернецов. Закройте район, примыкающий к сектору. По плану «Равелин». Да – тоже . . . Стяните туда ближайшие ПМГ. Пусть ищут Нострадамуса. Пусть качественно ищут. Сколько их? .. Отзовите из соседних районов – под мою ответственность.

– Уже,- недовольно сказал дежурный.

Я порядком осточертел им своим Нострадамусом.

Зеленые стрелки часов показывали половину четвертого.

– Да ты не волнуйся,- сказал Ивин, демонстративно закуривая.- Мы его найдем. Не призрак же он в самом деле.

Я не волновался. Призраки не пользуются телефоном. У них другие методы. Я мысленно видел карту города и на ней – сектор, обведенный жирным красным карандашом. Сектор Нострадамуса. Район, откуда он звонит. Совсем небольшой район. Нострадамус почему-то никогда не выходил за его пределы. Будто привязанный. Я видел, как сейчас, поспешно изменив направление, синие вспышки ночных патрулей стекаются к этой красной черте и идут внутрь, неожиданно пронизывая фарами туманные дождевые недра. Я не волновался. Операцию репетировали много раз, в ней не было ничего сложного. Чтобы плотно замкнуть кольцо, требовалось четыре минуты. Всего четыре. Нострадамусу будет некуда деться – ночь, пустые улицы. Разве что он живет в этом районе. Хотя маловероятно. Глупо звонить оттуда, где живешь. Он ведь не может не понимать, что мы. его усиленно разыскиваем. Я не волновался изо всех сил, но попробуйте не волноваться, если уже две недели подряд, как проклятый, ночуешь у себя в кабинете, рассчитывая неизвестно на что. Хорошо еще Ивин подменял меня время от времени. Не слишком часто.

Валахов Тоже подменял. Правда, Валахов не верил в Нострадамуса.

Приглушенно заверещал телефон.

– Слушаю,- сказал я.

Докладывал дежурный по городу. В секторе прочесывания были обнаружены двое: работник хлебозавода Васильев, возвращающийся со смены, и гражданин города Орла некто Шатько, который торопился на вокзал с огромным чемоданом. Это было явно не то. Васильев только что вышел из ведомственного автобуса, водитель подтвердил, что везет его непосредственно от ворот предприятия, а что касается Шатько, то – пожалуйста, у нас никому не запрещается, экономя на такси, тащить чемодан самому, пешком, через весь город, даже в такую погоду.

У меня упало сердце. Я, конечно, не думал, что первым же задержанным окажется именно Нострадамус, но всегда есть слабая надежда – а вдруг?

Четыре минуты уже истекли.

– Кто курирует «Храм Сатаны»?- покашляв, неожиданно для самого себя, спросил я.

У Ивина поползли изумленные брови.

– Но ты же не собираешься …

– Кто в настоящий момент курирует «Храм Сатаны»?- скрипучим неприятно официальным голосом повторил я.

– Я курирую,-, таким же официальным голосом сообщил Ивин.

– Результаты?- официальным голосом спросил я.

– Нет результатов,- официальным голосом ответил Ивин, скучно глядя вперед.

– Какое у них следующее мероприятие?

– Черная месса,

– Когда?

– Послезавтра.

– Где?

– Шварцвальд, у Остербрюгге. Ведьмы и голодные демоны. Вурдалаки. Я тебе не советую: там каждый раз бывают якобы случайные жертвы.

– Ты же работаешь в контакте с полицией …

Ивин молчал.

– Разве не так?

– Потому и нет результатов, что я работаю в контакте с полицией,- неохотно сказал он.

– А «Звездная группа»?

– Это Сивере.

– И что?

– Умер Херувим.

– Убийство?

– Пока неясно …

.«- Ладно.

Я покусал ноготь на большом пальце.

– Подъезжаем,- сказал шофер.

По обе стороны мрачного гранитного углового дома на уровне второго этажа причудливой вязью неоновых трубок горела надпись: «Яхонт». В красных бликах ее, как памятники, неподвижно стояли двое – мокро блестя.

Сивере шагнул мне навстречу.

– Обнаружили еще экземпляр,- Халидов, студент университета, пьяный и без документов. Говорит: был в компании. Он тебя интересует?

– Нет,- сказал я.

С-иверс хмуро кивнул.

– Мы его задержали – пока.

– Отпечатки?- Опросил я.

– Каша,- лаконично ответил Сивере.- Особо не рассчитывай.

Я и не рассчитывал.

– Где Валахов?

– Крутится.

– Еще не закончили?

– Там некоторые сложности …

– Пошли!

Я просто не мог стоять на месте. Предчувствие неудачи угнетало меня.

Мы прошли темный двор, где на задниках магазина уныло мокли груды деревянных ящиков, и через низкую арку проникли во второй – узкий, как колодец,- вымощенный булыжниками, Сеялся невидимый комариный дождь. Было холодно, Сивере ладонью отжимал воду с костлявого лица:- Дорога разрыта,» машина не пройдет, зачем ты приехал, отрываешь от дела, сидел бы себе в кабинете и прихлебывал чай .. .- Он был прав. Мне следовало сидеть и прихлебывать. Ивин ядовито похмыкивал сзади.- Как твои «звездники»?- в паузе спросил я.-«Звездники» на месте,- буркнул Сивере.- Кого проверили?- Весь «алфавит».- Даже так?- У них большое радение: восходит Козерог.- А кто проверял?- Верховский.- Понятно.- Я перепрыгнул через лужу, в которой желтела консервная банка. У меня не оставалось никакой надежды. Верховскому можно было верить. Если он говорит, что «алфавит» на месте, то «алфавит» на месте. «Звездная группа» отпадает. Девяностолетний туркмен, носитель мирового разума, сидя на молитвенном коврике, прикрыв больные глаза и раскачиваясь, выкрикивает в старческом экстазе бессмысленные шантры на ломаном русском языке, а покорный «алфавит», буквы мироздания,- инженеры, медики, кандидаты наук, окружающие его,- склоняются и целуют полы засаленного халата, искренне веруя, что Великий Космический Дух низойдет с небес и просветлит их грузные томящиеся души. Трое убитых за последние полтора года – ушедшие к звездам. Ритуал посвящения в избранные, отречение от всего земного, культ наготы и безволия. Махровая уголовщина. Хорошо, что не придется влезать в эти дела. Я поежился и глубоко вдохнул холодный, насыщенный влагой воздух. Значит, полный провал. Значит, вся операция к черту. Нострадамус опять испарился бесследно. В одиннадцатый раз. Он умеет испаряться бесследно. Значит, метод исчерпал себя. Четыре минуты – это наш предельный срок. Меньше нельзя.

– Налево,- сказал Сивере.

Пригибаясь под аркой, мы выбрались в тесный переулок, один конец которого был перерыт траншеей. У раскрытого телефона-автомата, присев на корточки, копошились люди в резиновых накидках. Вдруг – ощетинились голубыми фонариками,

– Уберите свет!- приказал невидимый Валахов.- Это гражданин Чаплыгин.

Гражданин Чаплыгин был в плаще поверх полосатой пижамы и в незашнурованных ботинках на босу ногу.

– У меня бессонница,- пробормотал он.- Я курил в форточку, гляжу – милиции много ….

– Вы кого-нибудь видели здесь?

– Никого.

– Припомните хорошенько: кто-нибудь звонил из этого автомата?

Гражданин Чаплыгин выпучил глаза.

Будто филин.

– Телефон уже неделю не работает .. .

– Как не работает?

Произошло быстрое движение на месте. Головы повернулись. Один из сотрудников Сиверса носовым платком осторожно снял трубку и послушал.

Лицо его приобрело туповатое выражение.

– Не работает,- растерянно подтвердил он.

Я посмотрел на Сиверса. Сивере задумчиво моргал, и вода капала с его редких пружинистых ресниц.

Я отвернулся.

В машине Ивин сказал:

– Ничего не понимаю. Мы ошиблись – бывает. Но компьютер указал именно на этот автомат. Европейский ВЦ …- Закурил очередную сигарету.- О чем ты думаешь?

Шелестели шины. Морось ощутимо усиливалась. Набухли туманные шары света под проводами. Я расслабленно лежал на сиденье. Проносились черные окна. Мигали светофоры на безлюдных перекрестках. Где-то здесь, в сердцевине дождя, одинокий и неприкаянный, бродил загадочный Нострадамус и жестокие глаза его, будто рентген, пронизывали город.

– Я думаю о докторе Гертвиге,- сказал я.

Ивин ошарашенно повернулся.

– Кто такой, почему не знаю?

– Доктор Гертвиг умер в семнадцатом году.

– Когда?!

– В январе тысяча девятьсот семнадцатого, незадолго до февральской революции.

– Парадиагностика? -Да.

– Погружение в историю?

– Да.

– Ну ты даешь,- после выразительного молчания сказал Ивин.

2. ДОКТОР ГЕРТВИГ И СТУДЕНТ.

Луна была яркая и большая, просто невозможная была луна. Резкой чернью обдавала она булыжник на мостовой, битый череп фонаря, синюю листву сада. Как мертвый ящер, ощетинясь оглоблями, лежала поперек улицы растерзанная баррикада. Напротив нее, у здания рынка, зияющего каменным многоглазием, будто приклеенные, стояли Кощей и Тыква. Кощей гоготал и длинно сплевывал, а Тыква подкручивал свои дурацкие намыленные усы. Прямо зло брало: давно ли бегали, как куропатки,- теперь гогочут.

Человек, невидимый в низкой подворотне, шевельнулся и лунный свет упал на фуражку, какие носят студенты. Ну – слава богу, тронулись, пошли к площади, во мрак собора. Тыква переваливался, а Кощей придерживал шашку. Говорят, это он убил Сапсана, зарубил во дворе участка, еще в июне. Садануть бы по ним из револьвера – нельзя, нет револьвера, зарыт дома, в сарае, под поленницей. Не такое сейчас время, чтобы разгуливать с револьвером.

Погрузив кулаки в карманы тужурки, упрятав лицо в поднятый воротник, человек быстро пересек улицу и прильнул к чугунной ограде. Взялся за железные прутья и, легко переломившись в воздухе, махнул прямыми ногами на ту сторону.

Тотчас, заколачивая в землю булыжник, из Кривого переулка вывернул конный отряд и поплыл в бледном сиянии – призрачные лошади, призрачные люди.

Казаки дремали в седлах.

Человек с головой ушел в синюю листву. Разогнулись ветви. Он знал, куда ему идти,- к двери на стыке двух глухих стен. Он достал ключи. Ключи у него были. Застучало сердце. Ай да Абдулка, медный котел! Не обманул все же, подлец, дурацкая рожа!- Зачэм рэзать такой бедный доктор, совсем нищий … Плохо живет – слуга нету, жена нету, сам ноги моет . .. Или другой этаж – баба живет, фабрика имеет … шибко толстый, богатый, деньги в подушку зашил – золото, Абдулка знает … Ее рэжь – бабу не жалко . .. Убей, пожалуйста,- дай Абдулке пятисот рублей … Абдулка хитрый – пьяный был, ничего не видел . ..

Сотню взял за ключи, пузатая сволочь.

В тусклом гробовом свете паутинного окна угадывалась черная лестница. Он поднялся на второй этаж и чиркнул спичкой. Лезвие ножа просунулось в щель, звякнул сброшенный крючок – все! Он проскользнул пахнущее аптечными травами междудверье, миновал светлую кухню, где цепенели тарелки, кастрюли и раздутый, сияющий медалями бок самовара. В коридоре было хоть глаз выколи, но он помнил, что дверь в библиотеку третья направо. Об этом рассказывал Сапсан. Гертвиг почему-то доверял, ему. Именно ему. Правда, Сапсана больше нет. Исчез после провалов в организации, я даже имени его не знаю – просто Сапсан. Он первый понял, что это означает: врач, который не ошибается в диагнозе. Вообще не ошибается. Даже не осматривает пациентов. Мистика, не иначе. Оккультные знания. Что-то по ведомству госпожи Блаватской.

Он стоял посередине библиотеки. Луна струилась в широкие окна, и корешки книг за стеклом налились жирным золотом. В простенке громоздился резной стол с секретером. Дай бог, чтобы это оказалось здесь. Потому что может быть тайник, сейф, абонемент в банке. Где еще хранить миллионное состояние? Но не деньги же мне нужны. «Медицина часто утешает, иногда помогает, редко исцеляет» . . . Записки какие-нибудь, протоколы наблюдений, просто лабораторный дневник… Он не замечал, что бормочет себе под нос,- руки уже сами выдвигали верхний ящик, наполненный бумагами. Пальцы дрожали от нетерпения. Страховой полис, поручительство, векселя на имя господина Констанди – не то, на пол … Старые документы, аккредитив, кипы желтых акций – не то … «Немецкий банк развития промышленности», «Гампа», «Товарищество железных дорог Юго-Востока России» . . . Ящик был пуст … Он вдруг испугался, что двойное дно, и перевернул его. Бронзовый подсвечник в виде обнаженной нимфы нерешительно качнулся на краю зеленого сукна и звякнул по ковру. Он обмер, закусив пальцы. Боже мой, нельзя же так, он же все погубит этой спешкой.

Внутри квартиры распадались неопределенные шорохи. Или кажется? Дно чистое, простое, без тайника .. . Дальше,- фотографии на ломком картоне, остолбеневшие лица, женщины со вздернутыми плечами, мужчины в касках,- на пол, давно умерли . . . Диплом медицинского факультета Санкт-Петербургского Императорского – не то … Письма, груды писем . . . Опустившись на колени, он разбрасывал их. Третий ящик – ага! История болезни. Поближе к свету, хорошо, что луна яркая .. . Господин Мохов Евграф Васильевич, пятидесяти трех лет, купец первой гильдии, житель города Саратова, обратился по поводу . . . Крохман Модест Сергеевич, сорока девяти лет, мещанин, житель Санкт-Петербурга, обратился по поводу . .. Грицюк Одиссей Агафонович . . . Быстрый Яков Рафаилович . . . Дымба Мустафа . .. Двести диагнозов. Палладину потребовался год, чтобы повторно собрать их . .. Чисто научные интересы – любезный господин Палладии, который все понимает … Обещал помочь с документами, потому что нынешние документы – барахло, дрянь, на грани провала … Четвертый ящик – истории болезни – некогда, на пол … Дно простое, без тайника . .. Теперь с другой стороны, тоже четыре ящика … А затем секретер из множества отделений …

Тетради! Тетради с заметками! Наконец-то! .. Он листал серые клетчатые страницы. Ужасно много времени уходило, чтобы разобрать пляшущий почерк. . . «Симптомы, кои при наружном осмотре позволяют определить» . . . «Повышение температуры не есть признак болезни, но всегда признак ненормального состояния организма» . . . Одна, две, три, четыре – восемнадцать тетрадей. Придется захватить все. И, наверное, есть еще. Конечно, еще – оба нижних ящика. Как я их унесу? Первый же городовой кинется на прохожего, который тащит узел в три часа ночи. Надо идти дворами, отсюда – вниз, через дровяные склады, мимо барж на канале, по Сименцам и Богородской протоке. В крайнем случае – отсидеться, в Сименцах есть такие притоны, господь бог не найдет…

Желтый колеблющийся свет озарил комнату.

– Руки вверх!- нервно сказали у него за спиной.

Доктор Гертвиг стоял в дверях. Оказывается, были другие двери, ведущие прямо в спальню. Проклятая спешка! На докторе был малиновый халат, расшитый драконами, в левой руке,- отставя, чтобы видеть,- он держал керосиновую лампу, а в правой сжимал плоский вороненый пистолет.

Бульдожьи щеки у него дрожали.

– Руки вверх!

Человек, сидящий на полу, выпрямился.

– Не подниму,- угрюмо ответил он.

Доктор Гертвиг отступил на шаг и потерял туфлю без задника.

– П-п-почему? ..

– Потому что я не вор,- сужая зрачки, сказал человек в фуражке.- Потому что я хочу взять то, что вам не принадлежит. Потому что должна быть в мире хоть какая-то справедливость! . .

– Ах, это вы,- с громадным облегчением вздохнул доктор Гертвиг.- Я вас узнал: студент-медик . . . Упорный молодой человек, я мог бы и выстрелить нечаянно .. . Боже мой, какое время! ..- Он нащупал туфлю, прошлепал к креслу, раскорячившему витые лапы, грузно сел, поставив лампу на широкий подлокотник и поправил съехавший на ухо ночной колпак. Сказал брюзгливо:- Ну и кавардак. Вам бы лучше уйти, господин Денисов. Удивляюсь, как вы этого не понимаете.

– Я никуда не уйду, Федор Карлович.

– Боже мой, ну что мне с вами делать? Передать полиции? Вы звоните мне, вы посылаете мне письма, вы врываетесь ко мне в приемную и устраиваете скандалы. Вы меня измучили. Хотите, я дам вам денег? Хотите, я дам вам шесть тысяч? Это все, что у меня есть. Только уходите, честное слово, я вас не обману . ..

– Нет,- сказал студент.

– Конечно! Вы желаете обладать миллионами,- потея от ненависти, проскрипел доктор Гертвиг.- Что вам больной старик? ..

– Деньги меня не интересуют.

Студент стоял боком, а теперь повернулся, и расширенные глаза его искрами, как у рыси, отразили лампу.

– Я помню, помню: вы собираетесь облагодетельствовать человечество …

– Не надо смеяться, Федор Карлович …

– Элементарная гигиена даст в тысячу раз больше, чем все ваши замысловатые потуги! Да! Идите в коломенские кварталы – кипятите воду, сжигайте нечистоты в ямах, отбирайте у младенцев тряпочку, смоченную сладкой водой!

– Я все знаю, доктор,- опасным тоном, разевая напряженный рот, сказал студент.

– Конечно, славы здесь не будет и денег тоже,- доктор Гертвиг обессилел. И вдруг закричал.- Нет у меня ничего! Поймите вы это! Я даже не представляю – как… Я смотрю и вижу! Я не могу научить, я пробовал, это все бестолку!

Он осекся и тревожно поворотился к темному проему спальни. Сказал шепотом:

– Ко мне ходил ваш настойчивый коллега – Ясенец- кий. Он, кажется, убедился.

– Сапсан?- спросил студент.

– Что?

– Его звали Сапсан?

– Вы нелегат? Не желаю знать ваших кличек!- доктор Гертвиг сердито запахнул халат на животе.- Уходите, прошу вас, вы все выдумали.

– Я не выдумал,- тем же ровным и опасным тоном сказал студент.- Я смотрел ваших пациентов – двести случаев …

– Ну это вы врете. Откуда?

– Мне помог господин Палладии,- студент приветливо улыбнулся.

– Статский советник Палладии? Секретарь Всероссийского общества народного здоровья?- У доктора Гертвига побагровели отвисающие щеки. Он, как птица, замахал малиновыми рукавами.- Вы с ума сошли! Палладии служит в охранке, это же всем известно!

Студент мучительно опустил веки.

– За Хрисанфа Илларионовича я убить могу . ..

– О!- вы не понимаете, молодой глупец!

– Фон Берг,- студент неловко чмокнул деревянные костяшки на пальцах.

– Вы из гессенских фон Бергов,- благосклонно кивнула старуха.- Я знавала вашего деда, Гуго фон Берга, Лысого… х.

– Муттер, вы бы пошли к себе прилечь, у вас начнется мигрень,- плачущим голосом сказал доктор Гертвиг, поддерживая ее за локоть и осторожно вынимая свечу.- Мне еще нужно осмотреть молодого человека.

Старуха вздернула костяной подбородок.

– Не забывай, Теодор, я урожденная Витценгоф, мы в родстве с Бисмарками . .. Мой бедный муж и твой отец привез меня сюда шестьдесят лет назад. «Кляйнхен, мы будем очень богатеть»,- говорил он . .. Мой бедный муж – его обманули и обобрали, он умер в нищете, вспоминая родной Пупенау. . . «Ах, зачем я покинул фатерлянд и приехал в эту ужасную грубую страну?»- таковы были его подлинные слова перед смертью.- Она повернулась.- Теодор, предложи молодому человеку бокал настоящего рейнвейна.

С несчастным видом доктор Гертвиг открыл инкрустированный шкафчик, внутри которого блеснуло стекло. – Не беспокойтесь, гнедиге фрау,- растерянно сказал студент.

– Слава богу, в этом доме еще найдется настоящий рейнвейн,- сказала старуха.- Теодор пошел по стопам своего бедного отца. Представьте: является нищий русский учитель, и Теодор бесплатно лечит его, приходят пьяные русские мужики, и Теодор дает им денег . ..

– Ах, муттер . . .

– Кто сказал, что нужно лечить нищих? Он хочет, чтобы я пошла в церковь и стояла с протянутой рукой: «Подайте урожденной Витценгоф.. .» О! Это будет грустная мизансценен . ..

Доктор Гертвиг незаметно, но энергично кивал студенту:

– Уходите.

– У вас прекрасное вино, гнедиге фрау,- послушно кланяясь, сказал студент.

Где-то в черноте коридора кашлянули басом, и тут же, бухая сапогами, в комнату ввалились четверо жандармов во главе с ротмистром, как оса, затянутым ремнями.

– Па-апрошу не двигаться,- сказал ротмистр.

Из-за спины его, прижимая к груди облезлый малахай, выбрался Абдулка и боязливо указал черным пальцем.

– Вот этот, начальника … в фуражке … Говорил – домой пусти, старика резать буду, бабу резать буду .. . Деньга мне обещай, сто рублев .. . Абдулка денег не взял, Абдулка честный …

– Ладно, ладно, оставь себе,- брезгливо сказал ротмистр. Перекатил на студента черные бусины глаз.

– Моя фамилия Берг,- скучно сказал студент.- Фон Берг. Вот мои документы.

Ротмистр смотрел на него еще какую-то секунду и вдруг расплылся в широчайшей улыбке.

– Батюшки-светы, Александр Иванович! Какими судьбами? А мы-то вас ищем .. .

– Не имею чести,- очень холодно возразил студент.

Ротмистр даже руками развел.

– Ну какой же вы, голубчик мой, фон Берг? Стыдно слушать.- Денисов Александр Иванович, член запрещенной Российской социал-демократической партии,- эти слова ротмистр выговорил отчетливо и с особенным удовольствием.- Были сосланы в Пелым, потом бежали, я же допрашивал вас в пятнадцатом году, неужели не помните?

– О, майн гот!- сказал доктор Гертвиг. Тяжело повалился в кресло и прижал ко лбу ладонь, похожую на связку сарделек.

– Господа, минутку внимания,- прощебетала старуха, по-прежнему не открывая глаз.- Господа, я спою вам любимую песню моего бедного мужа.

Она присела в страшном реверансе и запела по-немецки:

Мое сердце, как ласточка, Улетает в небеса. Там оно будет жить, Вечно счастливое .,.

– Уберите старую дуру,- ласково сказал ротмистр, любуясь студентом.- Если бы вы знали, Александр Иванович, как я вам рад, вы даже представить не можете…

СООБЩЕНИЯ ГАЗЕТ.

Минувшей ночью пакистанские «командос» произвели штурм самолета «Боинг -747», захваченного в аэропорту Карачи группой неизвестных террористов. Во время штурма террористы бросили дымовые шашки и открыли огонь, в результате двадцать пассажиров убиты, около сотни получили ранения. XXX Самолеты иракских ВВС подвергли бомбардировке военные и промышленные объекты в городах Бахтаран и Исламабаде-Гарб, а также нанесли серию ударов по районам концентрации войск противника на различных участках фронта. Иранская дальнобойная артиллерия обстреливала жилые кварталы в городах Хинакин и Басра, имеются жертвы среди населения. X X X 14 рабочих погибли в результате катастрофы на золотых приисках ЮАР. По сведениям властей, горняки задохнулись под землей из-за скопившегося в шахте газа. XXX Обостряется обстановка в пред гималайском районе штата Западная Бенгалия – Дарджилинге. В минувшую пятницу сепаратисты из «фронта национального освобождения гуркхов» сожгли 13 домов и школьное здание. XXX Соединенные Штаты провели очередное ядерное испытание на полигоне в Неваде. Мощность взрыва под кодовым названием «Белмонт» составила от 20 до 150 килотонн. Нынешнее испытание стало уже 22-м со времени введения Советским Союзом одностороннего моратория на все ядерные взрывы …

3. СЕВЕРО-ЗАПАДНЫЕ ТЕРРИТОРИИ.

Вертолет пошел вниз, и молочные языки тумана проглотили его.

– Садимся наугад!- крикнул пилот.

– Хорошо!

Бьеклин повторил мне, не разжимая потных нечеловеческих зубов:

– Под вашу ответственность, сударь …

– Хорошо!

– Нет связи!- обернувшись, крикнул пилот.

Шасси неожиданно ударилось, и вертолет подпрыгнул, чуть не перевернувшись. Тряхнуло. Разлетелось лобовое стекло. Пилот приподнялся в кресле, будто готовясь выскочить, и упал обратно, оттянутый ремнями. Левая рука его безжизненно повисла вдоль тела. За стихающим шумом винта выстрелов не было слышно, но в каких-то сантиметрах от меня металл борта вдруг загнулся блистающими лохмотьями, образовав дыру, словно его продавили железным пальцем.

– Все из машины!

Я стукнулся пятками, отбежал и растянулся на взлетной полосе. Бетон был ровный, ноздреватый и влажный от утреннего холода. Ватные полосы тумана переливались над ним. Отчетливо пахло свежими, мелко нарезанными огурцами. Я невольно задержал дыхание. «Безумный Ганс» начинает пахнуть огурцами на стадии водяной очистки. Детоксикация. Кажется, в этом случае он уже совершенно безвреден. Или нет? Метрах в пятидесяти от меня копошилось нечто, напоминающее скопище гигантских ежей: из торчащих зазубренных иголок, ядовито шипя, выходил тяжелый пар, застилая собой округу. Это была система общей дегазации, сброшенная с воздуха. И, наверное, не одна. Теперь понятно, почему нет связи. «Безумный Ганс» поглощает радиоволны.

Полковник из Центра ХЗ с седыми висками, топорща погоны канадских ВВС, чертил карандашом по карте:

– Связи еще нет, но по данным на восемь утра пожар перекинулся в левую цепь, взорвалась батарея газгольдеров, поселок не задет. Облако отнесло на Север. Оно постепенно рассеивается. Метеорологическая обстановка благоприятная, но я бы советовал немного подождать …

– Опасности никакой?

– Опасности никакой.

– Тогда я лечу.

Полковник пожал плечами.

Приблизительная информация – это кошмар современного мира. Никто ничего не знает точно. На запястье у меня болталась кассета с пристегнутым противогазом. Я немного поколебался, но не стал ее надевать. Если я отравился, то уже отравился. Нейролептики впитываются моментально. Цокнула шальная пуля, ощербатив бетон. Наш вертолет нехотя задымил. По периметру аэродрома метались прожекторы, и нездоровые желтые мечи их коротко рубили туман. Ныряя под ними, перебегали и падали расплывчатые фигуры. Сыро тукали карабины. Было непонятно, кто стреляет и в кого стреляет. Разворачивался какой-то кровавый и бессмысленный хаос. В сообщении Нострадамуса ничего не говорилось об этом. Я боялся, что взорвутся бензобаки. Рядом со мной ничком лежал человек. Я перевернул его,- абсолютно незнакомое бледное неподвижное лицо с тонкими губами и орлиным носом. На синем хитоне, чуть ниже плеча, серебряно блеснули три полумесяца в окружении золотистых звезд. Это был не Бьеклин. Это был демиург. Судя по количеству нашивок – Демиург Девятого Круга, полностью посвященный, один из Великих Мастеров, член Верховной ложи, ардамант черной магии, повелитель духов, земное совершенство, наперсник тайных сил и прочая и прочая. Если я правильно определил чин. Я плохо разбираюсь в современной геральдике. Тут требовался специалист. Иератическая геральдика – это целая наука. Я только не понимал, как демиург (член Всемирной организации масонов и экстрасенсов) мог попасть на совершенно секретный военный полигон, затерянный среди чахлых пространств приполярной тундры.

Осторожная рука тронула меня за плечо, и Бьеклин . сказал одними губами:

– Внимание!

В цепких пальцах его чернел пистолет.

От призрачных зданий аэропорта к нам бежали люди. Много людей. Я расстегнул кобуру под мышкой. Я искренне надеялся, что мне не придется стрелять. Я был здесь чужой и находился лишь по соглашению о совместном расследовании.

Весьма неопределенный статус.

Но стрелять не пришлось, все было гораздо серьезнее.

В вестибюле больницы прямо на полу, под разбитым окном, сидел человек в пижаме и, удовлетворенно морщась, вел щепотью поперек лица. Будто чесался. Лишь когда хлынула неожиданная темная кровь, я осознал, что он режет себя бритвой.

Главный врач ногой запахнул мешающую дверь:

– Встретимся на том свете, если только господь бог удосужится вновь создать наши растерзанные души. Честно говоря, я не представляю, из чего он будет их воссоздавать,- материала почти не осталось. Ну да господь бог умелец не из последних.

Он быстро перешагивал через расстеленные на полу матрацы.

– Значит, вы отказываетесь выполнить предписание правительства?- на ходу спросил Бьеклин, и вокруг его глаз, под тонкой к"ожей, собралось множество мелких костей, как у ископаемой рыбы.

– У меня всего два исправных вертолета,- ответил врач.- Полетят те, кого еще можно спасти. Ваш оператор будет отправлен с первой же колонной грузовиков,- все, что я могу обещать.

– Где начальник гарнизона?- сухо спросил Бьеклин.

– Убит.

– А его заместитель?

– Убит.

– Вы сорвали операцию чрезвычайной важности,- сказал Бьеклин.- Я отстраняю вас от должности, вы предстанете перед судом по обвинению в государственной измене.

Главный врач поймал за рукав черноволосого подростка, который, как мантию, волоча за собой халат, извлекал изо рта длинные тягучие слюни,- сильно оттянул ему оба нижних века и заглянул в красноватый мох под ними.

– Белки уже зеленеют,-*- пробормотал он.- Не будьте идиотами, господа. У меня здесь восемьсот человек, половина из них хлебнула хл аза. Им грозит сумасшествие. Если они узнают, кто вы и откуда, то вас расстреляют немедленно, без суда. Я даю вам двадцать минут для беседы с оператором. Потом отправляется первая походная колонна. Можете сопровождать его, если хотите. В сущности, он безнадежен, уже началась деформация психики, он больше не существует как личность. Кстати, я-советую вам принять пару таблеток тиранина – для профилактики.

– А тирании помогает?

– Нет,- сказал врач.

Коридор был забит. Лежали в проходах. Мужчины и женщины ворочались, стонали, жевали бутерброды, спали, разговаривали, плакали, сидели оцепенев. В воздухе стоял плотный гомон. Чумазые ребятишки лазали через изломанные теснотой фигуры. Я смотрел вниз, стараясь не наступить кому-нибудь на руку. За два часа до нашего прибытия взорвалась вторая батарея газгольдеров и пламя погасить не удалось. Метеорологическая обстановка была совсем не такая, как об этом докладывал полковник. Ветер понес облако прямо на городок. Санитарная служба успела сбросить несколько ловушек с водяным паром, но их оказалось недостаточно. «Безумный Ганс», перекрутившись бечевой, пронзил казармы. Солдаты, как по тревоге, расхватали оружие. Сначала они обстреляли административный корпус, а потом, выкатив малокалиберную пушку, зажгли здание электростанции. Захваченный пленный бессвязно твердил о десанте ящероподобных марсиан в чешуе и с хвостами. Марсианами они, вероятно, считали всех штатских. Полчаса назад патрули автоматчиков начали методичное прочесывание улиц. Добровольцы из технического персонала завода пока сдерживают их. Хуже всего то, что солдаты отрезали подходы к зоне пожара,- огонь никто не тушит, под угрозой взрыва третья батарея газгольдеров. Тогда не спастись никому.

Я придвинул табуретку и сел у кровати, где на ослепительных простынях выделялось изможденное коричневое подергивающееся лицо.

– Когда он позвонил?- спросил я.

Оператор поднял руку с одеяла и беззвучно шевельнул губами,

– Это те, кого вы хотели видеть,- объяснил врач.

– Я умираю, доктор?

– Вы проживете еще лет двадцать, к несчастью,- сказал врач.- Я говорю правду. Лучше бы вам умереть, но вы будете жить еще очень долго.

Рука упала.

– Записывайте,- сказал оператор.-«Поезд шел среди желтых полей. Был август. Колыхалась трава. Человек в габардиновом костюме, держась за поручень, стоял на подножке и глядел в мутноватые отроги хребта: Богатырка тупым острием поднималась к небу, и упирал воздух безлесый покатый лоб Солдыря.- Какая жара,- сказал ему проводник. Человек кивнул.- Хлеба опять выгорят,- сказал проводник. Человек кивнул.- Сойдете в Болезино?- спросил его проводник.- Нет, здесь.- Станция через две минуты,- сказал проводник,- Мне не нужна станция.- Это как?- А вот К ак!- Человек легко спрыгнул с подножки в сухую шелестящую мимо траву.- Куда?- крикнул возмущенный проводник. Но человек уже поднялся и помахал вслед рукой. Трава доходила ему до колен, а густая небесная синь за его спиной стекала на верхушки гор …».

– Записывайте, записывайте,- лихорадочно сказал оператор.- Его зовут Алекс .. . Алекзендр … не могу точно произнести …

– Он вам назвался?- быстро спросил я.

Бьеклин подался вперед.

– Нет.

– Откуда же вы его знаете?

– Знаю,- сказал оператор.- Директор говорил, что это очень важно …

Я оглянулся на врача. Тот пожал плечами. Это было безнадежно. На лбу у оператора выступили крупные соленые капли, он дышал редко и с трудом. Тем не менее, Бьеклин напряженно крутил верньеры на портативном диктофоне, проверяя запись. У меня возникло неприятное ощущение, что он вычерпывает из разговора колоссальное количество информации.

– Где сейчас директор?- поинтересовался он.

– Директор занят.

– Я спрашиваю: где сейчас директор?

– Директор вас не примет,-нехотя .сказал врач.- Директор сейчас пишет докладную записку во Всемирную организацию здравоохранения: просит, чтобы, учитывая его прежние заслуги, ему бы выдавали бесплатно каждый день четыре ящика мороженого и две тысячи восемьсот шестьдесят один сахарный леденец. Именно так – две тысячи восемьсот шестьдесят один. Он все рассчитал, этого ему хватит.

Протяжный, леденящий кровь, голодный и жестокий, зимний волчий вой стремительно разодрал здание – ворвался в крохотную палату и дико заметался среди нас, будто в поисках жертвы.

Врач посмотрел на дверь.

– Это как раз директор. Наверное, ему отказали в просьбе"… Заканчивайте допрос, господа, у меня больше нет для вас времени.

Тогда Бьеклин наклонился и прижал два расставленных углом пальца к мокрому лбу оператора.

Элементарный гипнопрессинг.

– На каком языке говорил Нострадамус?- очень внятно спросил он.

– На голландском,- сказал оператор.

– Вы уверены?- изумился я.

Бьеклин был поражен не меньше.

– Я голландец,- сказал оператор, теребя складки одеяла.- Записывайте, записывайте, пожалуйста … «Ангел Смерти … Си-нэл-ни-коф и Бе-ли-хат … Это пустыня: безжизненный песок, раскаленный воздух, белые отполированные ветрами кости… Войны н е будет … Вскрывается королевский фланг, и перебрасываются обе ладьи. Двенадцать приговоров. .. Бе-ли-хат умер, Си-нэл-ни-коф покончил самоубийством .. . Черные выигрывают … Записывайте, записывайте!..Войны не будет… Ангел Смерти: ладони мои полны горького праха… Схевенингенский вариант … Надо сделать еще один шаг … Один шаг … Один» …

Я поднялся и отошел к окну. Я не боялся что-либо пропустить, мой диктофон работал – ярко зеленела индикаторная нитка на пластинке корпуса. Я слушал назойливый, штопором впивающийся голос оператора и глядел, как внизу, из железных ворот больницы, выворачивает грузовик, словно живая клумба, накрытый беженцами. На подножках его, на кабине и просто на бортах кузова, свесив ноги, сидели люди в штатском с винтовками наперевес. Началась эвакуация. Этой колонне предстояло пройти шестьсот километров по раскисшей осенней тундре. Шестьсот километров – более суток непрерывной езды. Если их раньше не заметят с воздуха. Я посмотрел на часы. Я не мог терять целые сутки. Завтра меня ждали в «Храме Сатаны». Шварцвальд, у Остербрюгге. Им пришлось согласиться с тем, что я имею право присутствовать в качестве наблюдателя. Точно так же, как им пришлось согласиться, что я имею право произвести допрос оператора совместно с Бьеклином. Катастрофа в Климон-Бей – это третья международная акция Нострадамуса. Ноппенштадт, Филадельфия и теперь Климон-Бей. Интересно, как ему удалось позвонить сюда, через океан, из сломанного телефона-автомата на углу Зеленной и Маканина. Ему надо было пройти городскую станцию, затем союзную, потом международный контроль на МАТЭК, затем всю трансокеанскую линию и далее через Американский континентал выйти на местного абонента. Машинный зал вообще не соединяется с городом, только через коммутатор. Правда, можно подключиться непосредственно со спутника, но тогда следует признать, что Нострадамус способен контролировать системы космической связи. У нас еще будут неприятности с этой гипотезой. Я подумал, что не зря ко мне приставили Бьеклина и не зря полковник из Центра ХЗ разрешил лететь при неясной обстановке. Видимо, они рассматривают ситуацию как предельно критическую. И не зря была организована утечка информации в прессу, и не зря последнее время усиленно дебатируется вопрос о пришельцах со звезд, скрываемых от мировой общественности.

– Насколько я понял, было предупреждение об аварии,- сдавленно сказал врач.

– Тише,- ответил Бьеклин.

Мы шли по копошащемуся коридору.

– И это непохоже на бред,- сказал врач.

– Тише,- ответил Бьеклин.

– А магнитофонная запись дежурства уничтожена при пожаре …

– Обратитесь в госдепартамент. Я не уполномочен обсуждать с вами сугубо секретные сведения,- высокомерно сказал Бьеклин.

– Так это правда?- врач неожиданно повернулся и взял его за выпирающий кадык.- Вы ведь американец? Да? И база находится под эгидой правительства Соединенных Штатов? Да? Значит, испытание оружия в полевых условиях? Да? А мы для вас – подопытные кролики?!..

Он кричал и плакал одновременно.

– Пустите меня,- двигая плоскими костями лица, косясь на обожженные, перебинтованные, розоволишай- ные, стриженые, бугорчатые головы, вдруг повернувшиеся к ним, прошипел Бьеклин.- Вы же знаете, что я не решаю такие вопросы …

– Ну и сволочи!- сказал врач. Вошел в кабинет и вытер блестящие злые глаза.- По-настоящему, вас следовало бы отдать сейчас этим людям, которых вы погубили,- сказал он.- Бог мне простит … Отправляйтесь с первой же колонной, чтобы больше вас здесь не было… Не вы решаете, вы не решаете, потому что решаете не вы, ибо решение всех решений есть решение самого себя …

Он отодрал руки от лица и испуганно посмотрел на них, а потом медленно, перед зеркалом, оттянул себе нижние веки. Я вдруг заметил, что белки глаз у него мутно-зеленые.

– А вы знаете, господа, откуда произошло название -«Безумный Ганс»? Изобретатель этого милого продукта Ханс-Иогель Моргентау сошел с ума, случайно вдохнув его. Вот откуда название …

– Успокойтесь, доктор,- холодно сказал Бьеклин,- возьмите себя в руки, примите таблетку тиранина …

– Я почему-то думал, что у меня еще есть время,вяло сказал врач.- Идите вы к черту со своим тиранином. Бог мне простит .. .

Он отдернул штору на окне, раскрыл широкие рамы, втянул ноздрями мокрый белый туман, пахнущий свежими огурцами, забрался на подоконник и, прежде чем я успел вымолвить хоть слово, тряпичной куклой перевалился вниз.

– Ну и ну,- сказал Бьеклин, осторожно нагибаясь.- А вон, слышите?- вертолет. Наверное, за нами.

Я не стал смотреть. Все-таки это был четырнадцатый этаж.

4. ЗДЕСЬ ПОГИБ САПСАН.

Все было кончено.

Поезд шел среди полей, придавленных золотым августовским зноем. Было душно. Фиолетовые тучи выползали из-за Богатырки и сырой мешковиной затягивали безлесый покатый лоб Солдыря. Сумеречная тень бежала от них по бледной пшенице, догоняя вагоны. Денисов стоял на подножке и, ухватившись за поручень, глядел в синеватые отроги хребта.- Третий месяц без дождей,- сказал ему проводник. Денисов кивнул.- Хлеба опять выгорят,- сказал проводник. Денисов кивнул.- Сойдете в Болезино?- спросил его проводник,- Нет, здесь.- Станция через две минуты,- сказал проводник.- Мне не нужна станция.- Это как?- А вот как!- Денисов легко спрыгнул с подножки в сухую шелестящую мимо траву.- Куда?- крикнул возмущенный проводник. Но Денисов уже поднялся и помахал вслед небрежной рукой.

Все было кончено.

Фамилия Сапсана была Ясенецкий. Он родился в Москве в тысяча восемьсот восемьдесят восьмом году, учился в Медицинском институте на отделении хирургии, вступил в РСДРП, вел кружок, был членом боевой дружины, участвовал в боях на Пресне, после поражения перебрался в Петербург, в девятьсот тринадцатом году был арестован охранкой, при аресте отстреливался, был тяжело ранен, вопреки слухам выжил, приговором военного суда сослан на десять лет в Зерентуй, оттуда бежал в Манчжурию, изучал тибетскую медицину, через два года объявился в Швейцарии, практиковал как врач, участвовал в издании антивоенных листовок, в ноябре семнадцатого года через Стокгольм вернулся в Россию, работал в Наркомпроде у Щлихтера, по мобилизации ушел на Восточный фронт, был комиссаром полка, погиб в девятнадцатом году, в июне, в городе Глазове.

Из Глазова он прислал записку в самодельном пакете – несколько строк, на куске обоев, торопливым почерком: «Дела наши идут неважно, но настроение бодрое … Колчак выдохся – я так вижу… Скоро он покатится с Урала … Обязательно найди Гертвига, помоги ему, надо довести до конца… После окончательной победы приеду в Питер … Передай привет Верочке … Она меня помнит? .. Сапсан» …

Все было кончено.

Фиолетовая тень догнала его и побежала вперед, гася собою желто-зеленое разноцветье. Потрескивая, ломались кострецы под ногами. Хрустел дерн – как стекло. Отчаянно звенел полоумный кузнечик, единственный на все поле,- Великая Сушь выжгла оба берега, и со дна Чепцы перед Солдырем проступили длинные песчаные острова. Денисов шагал к обглоданным ракитным кустам, за которыми тянулись бараки.

Все было кончено.

Позавчера Губанов сказал:

– Мы не можем допустить, чтобы в нашем университете проповедовались идеалистические взгляды.

– Мир устроен так – как он устроен. И никак иначе,- ответил Денисов.

Губанов кивнул.

– Поступило заявление от группы студентов: вы излагаете теорию Сыромятина не так, как это делается в утвержденном курсе лекций.

– Сыромятин ошибается.

– У вас есть факты?

– Чтобы опровергнуть Сыромятина, не требуется фактов, достаточно элементарной логики.

– Ученый опирается прежде всего на факты,- равнодушно перекладывая папки, сказал Губанов,- Ваш «про кол сути»- мистицизм чистейшей воды. Подумайте, Александр Иванович. Мы твердо стоим на материалистических позициях и – никому не позволим.

Все было кончено.

Письмо Сапсана он получил чуть не полгода спустя: после госпиталя, дрожа от озноба и слабости, сидел на ящике у окна, забитого фанерой» и держал в несгибающихся пальцах мятый клочок бумаги. Особенно поразила его фраза: «Я так вижу», Значит, у Сапсана получалось. Выходит, зшотмалет не тоявк© тибетской медициной. Вьюга свистала на улицах Петрограда по горбатым мертвым фонарям. Сапсана к тому времени уже не было – контрудар Сибирской армии белых, второго июня захвачен Глазов, комиссар полка погибает на окраине города. Потом, уже значительно позже, когда Денисов собирал сведения по крупицам, выяснилось – да, занимался не только тибетской медициной. Ординарец полка рассказывал:- Был случай, когда увидел нового бойца и прямо заявил, что тот подослан белыми. Так и оказалось. Два или три раза очень точно предчувствовал, где ударит противник, хотели даже забрать в штаб армии. Были еще штрихи. Значит, не просто диагноз и лечение, Денисов об этом догадывался. Тогда же, в девятнадцатом, кинулся искать Гертвига. Дом стоял заколоченный, трещал мерзлый паркет, с могильным шорохом текла белая крупа за стеклами. Крысы проели допотопное кресло. Здесь танцевала безумная старуха. Какой он тогда был дурак – полез, словно вор, ночью, надеялся найти. А господина Палладина Хрисанфа Илларионовича расстреляли за контрреволюцию. Тетради, конечно, исчезли, пахло нежилым. Так и сгинул доктор Гертвиг – где, когда?- спросить не у кого . , .

Все было кончено.

Темный фиолетовый напряженно пульсирующий свет лился через занавески, где на подоконнике рдела огненная герань. Белели синеватые подушки, и отчетливо тикали кошачьи зрачки в ходиках, опуская гири.

Гроза все-таки настигла его.

Все было кончено.

Вера, изумляясь, теребила пуговицу у горла:

– Какие документы? .. Какие дневники? .. Ты не представляешь, что здесь творилось – паника, разгром . . . Меня спрятали местные жители . . . Ничего не знаю. ,. Неужели ты приехал только ради этого? . .- Она отступила в глубь комнаты.- Прошло одиннадцать лет …

– Ладно,- сказал Денисов.- Я тебя увезу, мы больше не расстанемся. Мне обещали место у Глебовицкого в Ленинграде. Сам Глебовицкий обещал. Я все-таки неплохо разбираюсь в эволюционной систематике.

Тогда она остановилась.

– Бедный путешественник… Так и будешь метаться из института в институт, нигде не задерживаясь подолгу?

– Отряхни прах городов,- процитировал он,- отряхни прах незнакомой речи, прах дружбы и вражды, прах горя, любви и смерти. О, свободный человек, избравший свободу! У тебя есть только ветер в пустыне!

– Галеви?

– Ибн Сауд. «Скрижали демонов».

Вера вздохнула.

– Хорошо,- нетерпеливо сказал он.- Я тоже останусь. Наверное, тут нужны учителя, я могу вести математику, физику или биологию в старших классах.

Она засмеялась.

– У нас нет биологии, и у нас тем более нет старших классов . . .

– Хорошо, я буду вести чистописание.- Денисов взял ее за кружевной твердый учительский воротничок, облегающий слабую шею, и притянул к себе. Все было кончено. Лиловая опушь мерцала на предметах – электричеством грозы. В «Скрижалях демонов» сказано: «Каждый имеет свой час, но час этот никому не ведом, ибо длится он только мгновение и проходит, едва начавшись» . . .

– Мне нужно видеть это место,- уже совсем другим голосом произнес он.

– Боже мой …

Вера тут же встала.

Они вышли на улицу. Фиолетовый сумрак сгустился между заборами, из-под которых торчала жилистая крапива. Пустые проволочные ветви яблонь, как живые, скребли по доскам, а дальше за ними вздымались бревенчатые пугала домов.

Стояла чудовищная тишина.

– У вас здесь все вымерли, что ли?- напряженно спросил Денисов.

Вера ощутимо вздрогнула:

– Не понимаю.

На перекрестке из тени засохшей ивы навстречу им выбежал запыхавшийся человек с кобурой на кожаной куртке, в широком галифе и в совершенно стоптанных рваных сапогах – преграждая путь, махнул рукой:

– Документы!..

Денисов, удивляясь, достал паспорт, но человек упорно смотрел куда-то за спину.

– Документы, граждане!..

Беззвучная синерукая молния располосовала небо, на долгую секунду выхватив – седые разнобокие крыши, черную корчу сплетенных ив, собаку, чешущую в пыли больное розовое брюхо.

– А где он ?- растерянно спросил Денисов.

Человек исчез.

– Не знаю,- сказала Вера и передернула плечами.- Мне это не нравится.

Рухнул запоздалый гром и, словно по сигналу его, неизвестно откуда, двинулся неторопливый густой мощный ветер, выше заборов накручивая пылевые столбы. Денисов щурился. В деревянных переулках перебегали какие-то тени. Колотил сторож далекой малкой. Пыль скрипела на зубах. Все было кончено. Лука Давид писал: «Суть вещей постигает лишь тот, чья душа стремится к чистому знанию». В двадцать восьмом, изучая тупики гносеологии, роясь в архивах Государственной библиотеки, стирая плесень с фолиантов из бычьей кожи, он прочел эти слова. Три года назад. Был июль, поздний субботний вечер, окно библиотеки было открыто, шелестела темная листва в Екатерининском саду, и праздничные толпы народа стекались к подсвеченным прожекторами колоннам Большого театра. Он сидел, будто оглушенный. В абсолютной чистоте знания было нечто незыблемое. Нечто от первооснов мира. От галактических сфер, Ведь законы природы не зависят от таблюдателя. Это был путь -«прокол сути», как говорил Сапсан. Но путь этот никуда не вел. Или уже не хватало сил и терпения.

Все было кончено.

От горизонта до горизонта полыхнуло бледным огнем, и рухнуло прямо над головой, сотрясая небосвод. Улица странно накренилась. Желтые мгновенные червяки, извиваясь, брызнули с одежды, а у Веры в поднявшихся волосах послышался резкий сухой треск.

Она пошатнулась.

– Давай вернемся!

– Ни за что!- весело сказал Денисов.

– Ты с ума сошел …

– Мне это и требуется …

– Нас убьет молнией …

Тогда он прижал ее к себе и, несмотря на сопротивление, поцеловал в твердые губы.

– Я люблю тебя!

И Вера подняла тонкую руку.

– Здесь…

Он заметил наверху мост с обрушившимися перилами, под коротким пролетом которого медленно и лениво, обнажая скользкую тину на камнях, струилась черно-зеленая Поганка. Это была именно Поганка, он узнал. Полчища сонных широких лопухов стекались к ней. На другой стороне, как ведьмины метелки, торчали голые ветви, и в мертвенной неподвижности их было что-то пугающее. Он уже видел все это. Хотя – нет! Конечно! Это была ложная память, мираж, фактор, сопутствующий «проколу сути». Огромный валун серым затылком высовывался из воды. Хватит выдумывать, сказал он себе. Нет никакого «прокола сути». Нет никакого «внутреннего зрения». Ничего нет. Обман. Одиннадцать лет потеряны впустую. Надо стряхнуть с себя остатки дремучих грез и начинать жить снова. Пора. Мне тридцать три года.

Все было кончено.

Вера сильно тянула его:

– Пойдем…

– Ты прости, я приехал – иди, иди, дождь, страшно, я потом – завтра или не приеду . . .- быстро, неразборчиво пробормотал он. Оторвал ее пальцы и по глиняной насыпи вскарабкался на мост. Останки перил шелушились краской. Дерево было горячее. Грохотало уже непрерывно. Вся мощь небесных сил низвергалась на землю. Лопухи при вспышках казались черными. Вера стояла внизу и махала руками. Это было здесь – второго июня. Много лет назад. Денисов не знал, чего он ждет сегодня. Наверное, чуда. Чуда не происходило. Видимо, следовало приехать сюда именно второго июня. Или совмещение календарных времен не так уж важно? Молния разорвалась, кажется, прямо в лицо. Он на секунду ослеп. А когда схлынули красные и сиреневые пятна, плавающие в глазах, то в полумраке, оцепенело окутавшем мир, он увидел, что по мосту, пригибаясь, бежит человек с винтовкой и кричит что-то, разевая безумный жилистый рот. На человеке была старая залатанная гимнастерка и башмаки, перевязанные обмотками. Он вдруг споткнулся, упал и больше не двигался. Два темных пятна расплылись на его спине. Видно было удивительно ясно, как под рентгеном. И еще несколько человек побежали по мосту, оборачиваясь и вскидывая винтовки. Денисов вдруг услышал выстрелы – хлесткие, пустые. Это вовсе не сторож колотил в колотушку. А от здания гимназии, от железных ворот с вензелем, четко, будто внутри головы, затыртыкал пулемет. Денисов даже нагнулся, пугаясь. Кто-то из бежавших толкнул его, кто-то вскрикнул. Упала к ногам простреленная фуражка. Сапсан, как и все – в гимнастерке и обмотках – появился на середине моста, размахивая маузером.- Ложи-ись!.. Ложи-ись!..- Часть бойцов залегла, и дула ощетинились из лопухов, но большинство побежало дальше с матовыми размазанными от беспамятства лицами. Их было не остановить. Денисов почему-то оказался внизу, он не помнил, где его столкнули, и в бледном пузыре света видел, как, изогнувшись, занеся маузер, оседает Сапсан – метрах в пяти от пего, на мосту. Все происходило очень замедленно, точно со стороны. Ухнула пушка вдоль Сибирского тракта, и на другом берегу Поганки вспучился земляной разрыв. Тогда даже те, кто залег в лопухах, побежали дальше. И Сапсан остался лежать. Денисов опять вскарабкался наверх. Черная пыль выедала глаза. Лицо Сапсана было в крови – осунувшееся, жесткое, быстро отвердевающее лицо с разводами потной грязи. Зрачки его закатывались голубоватыми белками. Шевельнулись разбитые губы.- По-бе-да …- прошептал Сапсан. Денисов, как мог бережно, поддерживал его тяжелую голову. Из пустоты появилась Вера и, взяв за плечо, умоляюще сказала:

– Пойдём отсюда …

Танцевали вертикальные молнии, и гром перекатывал чугунные болванки за облаками.

На мосту уже никого не было.

– У меня галлюцинации,- слабо ответил он, дикими расширенными глазами поводя окрест.

– Пойдем, я тебя уложу, ты совсем больной …

Все было кончено.

Вера подхватила его и повела. Денисов шел, покорно переставляя ослабевшие ноги. Грохот уносило куда-то в сторону, молочные вспышки бледнели, гроза отступала, на раскаленную потрескавшуюся землю не упало ни одной капли дождя.

СООБЩЕНИЯ ГАЗЕТ.

Новое кровавое преступление совершено протестантскими экстремистами в Северной Ирландии. Неизвестные лица ворвались вчера в небольшой домик в местечке Баллинаич (графство Даун) и в упор расстреляли 31-летнего Терри Маллэна и его 76-летнюю мать Катрин. Представитель королевской ольстерской полиции, ведущий расследование, заявил, что преступников обнаружить не удалось. X X X Сильный пожар вспыхнул на складе швейцарского химического концерна «Сандос» в Базеле. Он вызвал значительные разрушения и сопровождался серией взрывов и выбросом в атмосферу мощных облаков ядовитых веществ. XXX Слезоточивый газ и резиновые пули были пущены в ход израильскими оккупантами, чтобы разогнать демонстрацию палестинских студентам на оккупированных: арабских территориях. Волнения начались в связи с 40-й годовщиной резни в деревне Кфар-Касем, сорок девять жителей которой были убиты израильскими солдатами в первый день тройственной агрессии. XXX Имена двенадцати прогрессивных чилийских журналистов фигурируют в списке «приговоренных к смерти», который распространен в Сантьяго в виде коммюнике ультраправой террористической группировкой «7 сентября». XXX Вооруженное нападение на детский приют в провинции Мани- ка (Мозамбик) совершила банда из так называемого «мозамбикского национального сопротивления». В административном пункте Кафумпе террористы похитили 18 детей дошкольного возраста …

5. МЕССА В «ХРАМЕ САТАНЫ».

– Сейчас пустят свиней,- сказал Бьеклин.

– Откуда вы знаете?

– В программе указано Харконово стадо.

– Причащение?

– Да. Будет большая суматоха, смотрите, чтобы вас не покалечили.

– Постараюсь,- ответил я.

Шестипалая когтистая лапа горела над лесом, и неоновые капли крови стекали по ней.- А-а-а! .. У-у-у! . .- голосила толпа. Бледно-зеленые тени метались вокруг дубов, и лица у всех были, как у вставших из гроба.

– Упыри,- сказал Бьеклин.

Валахов мрачно подмигнул мне. Суматоха была бы очень кстати. Мне надо было во что бы то ни стало избавиться от наблюдения. Бьеклин уже третий час ходил за мной, как привязанный, фиксируя каждый шаг. Я был уверен, что он записывает меня на видео. Я не возражал, это была его работа – Валахов занимался тем же, и в договоре о совместных операциях был обусловлен самый жесткий взаимный контроль. Так что я не мог жаловаться. Я лишь хотел бы знать, где проходят границы полномочий Бьеклина. Каковы секретные инструкции? Например, может ли он меня убить? А если может, то при каких обстоятельствах? Я не сомневался, что такие инструкции существуют. Это было не праздное любопытство: месса продолжалась третьи сутки, позавчера ночью погиб Ивин. Он действовал в одиночку и, согласно заданию, не был обязан поддерживать регулярную связь с группой,- тревога поднялась только утром, когда он не отметился в представительстве. Его нашли на берегу Озера Ведьм (Остербрюгге), безнадежно мертвого, с двумя пулями, выпущенными в спину. Мне следовало соблюдать максимальную осторожность. Я висел на ниточке. Тем не менее от Бьеклина требовалось избавиться – карман мне жгла записка, прочтенная полчаса назад при свете факелов погребальной процессии (несли Харкона, покровителя свиней), всего четыре слова на крохотном клочке бумаги: «Остербрюгге, полночь. Ищу брата». Я не заметил, кто сунул ее. Во время похорон, когда завывали гнусавые рога архаров, когда пищали мокрые бычьи пузыри, когда отверзлась электрическая преисподняя и запахло серой, сжигаемой на железных противнях, а внуки Сатаны – голые волосатые атлеты – с криками: «Ад! . . Ад идет по земле! . .»- целыми пригоршнями начали разбрызгивать вокруг себя консервированную обезьянью кровь (фирмы «Медикэл пьюэ донорз»), я вдруг ощутил быстрое слабое прикосновение к ладони, и пальцы мои непроизвольно сжались. Но когда я обернулся, то на меня вновь уставились радостно бессмысленные хари: демон-искуситель, и демон-вампир с трубчатым ртом, и демон-младенец, и Дракула, и Гонзага, и Кинг-Конг, и пара горбатых домовых, обросших паутиной, и семейка вурдалаков – родители с детишками, и веселая компания оживших мертвецов, которые, двигая челюстями, жаждали сладкой человечины. Я не мог определить, кто из них секунду назад был возле меня. Синие хитоны демиургов перемешивали этот оживший гиньоль. Демиургов было слишком много. Я надеялся, что Бьеклин так же не заметил – кто? Во всяком случае, на лице его не дрогнул ни один мускул и он брюзгливо сказал:

– Начинается .. .

В то же мгновение истошный поросячий визг прорезал холмы Шварцвальда. Толпа завыла. Сквозь просветы тел я увидел, как на поляну хлынуло что-то черное, уродливое, колотящееся. Свиньи были опоены водкой, а шкуры их безжалостно подпалены. Истерзанные болью и страхом, они, как безумные, сшибались неповоротливыми жирными тушами. Впрочем, люди были не лучше. Десятки торопливых рук потянулись вниз.- Я буду сатаной!..- отчаянно завопил кто-то. Свиней хватали и раздирали на части живых, трепещущих. Когтистая лапа на небе сжималась и разжималась, оглушительно выстреливая пучками фосфорических искр. Кар тина была нереальная. Я увидел женщину, счастливо размахивающую оторванным колечком хвоста, и толстого добродушного человека, по внешности – бухгалтера, который, зверски исказив лицо, пожирал рваный ломоть сырого темного мяса. Считалось, что в черных свиней после осквернения мессы вселяются черти, а причастившийся мясом черта приобретает сверхъестественные качества. Меня подташнивало. Человек в наше время все чаще хочет быть не человеком, а кем-то иным. Словно можно уйти от самого себя. Морок и тщета инстинктов. Я этого не понимал. Жуткое людское варево неумолимо вращалось, выталкивая меня на периферию. Лупили в грудь и в спину. Патлатая ведьма вдруг ринулась ко мне с явным намерением укусить за нос, а малосимпатичный вурдалак припал к моей шее, чмокая и пытаясь найти сонную артерию. Я ожесточенно работал локтями. Я намеренно не искал Бьеклина, но боковым зрением видел, как его постепенно отмывает в сторону,- несмотря на все усилия, а Валахов, будто бы пытаясь помочь, на самом деле оттесняет его еще дальше. Рослые оборотни заслонили их. Все было в порядке. Меня выбросило в кусты. Я быстро перебежал метров пятьдесят и замер.

Лес в гладком зеленом свете стоял – чистый, выцветший и неподвижный, как на старинном гобелене. Широко раскинулись дубовые ветви. Я хорошо представлял себе холмистую равнину Шварцвальда. Точно на карте. До Остербрюгге отсюда было километра два – вдоль ручья, мимо Старой Мельницы. По программе там происходили Пляски Дев. За ближайшим дубом я достал из сумки невесомый пластиковый комбинезон и переоделся.

Конечно, я сегодня проверял свой костюм и Валахов проверял его тоже, но за последние три часа, которые мы провели рядом, Бьеклин вполне мог всадить мне микрофон размером с маковое зерно или какой-нибудь портативный передатчик, по сигналам которого меня запросто определили бы на расстоянии. Я не хотел рисковать. Ивина убили именно в Остербрюгге. Наверное, тоже вызывали запиской. Это вторичное приглашение туда здорово походило на ловушку. Западня для дураков. Но ведь не бывает таких глупых ловушек? В любом случае, следовало идти. Я не имел права упускать даже слабый шанс. Я сориентировался по «Храму Сатаны», где на рогатой башне дрожали синие шлейфы костров, и зашагал вперед. Я хотел прийти немного пораньше, чтобы осмотреться на местности. Всегда полезно осмотреться и наметить возможные пути отхода. Неизвестно, что меня ждет. В игру включены очень крупные силы. Я вспомнил аршинные заголовки сегодняшних газет. Нострадамус требовал срочно задержать экспресс Вапуту – Габа, так как железнодорожный мост через каньоны Бье заминирован сепаратистами. Нострадамус предупреждал, что «Боинг -707», следующий рейсом на Токио, который через три часа должен был взлететь с аэродрома «Саммерлайф», имеет серьезную неисправность б моторе. Нострадамус давал знать, что крупная банда диверсантов пересекла границу Никарагуа и направляется к Эстели. На этот раз он обратился в представительства крупнейших информационных агентств,- видимо, учитывая историю с «Безумным Гансом», когда не было принято никаких мер. Мне это не нравилось: целых три передачи прошли менее чем за сутки. Ранее Нострадамус не проявлял подобной активности. Вероятно, что-то случилось. Что-то из ряда вон выходящее. Во всяком случае, теперь сведения о Нострадамусе открыто попали в прессу, и газеты просто захлебывались от восторга. Я представлял, под каким колоссальным давлением окажемся мы все в ближайшие же дни: «Иджемин бзг» недвусмысленно обвиняла СССР в создании нового информационного оружия. В короткой справке, которую я получил вчера по своим каналам, указывалось, что все три звонка были сделаны на терминалах Европейской телефонной сети, причем задействованы были прежде всего западные линии Советского Союза. Сейчас координаты абонента устанавливаются. Судя по всему, Нострадамус включился непосредственно в главный Европейский коммутатор. Как это ему удалось осуществить, пока неясно.

Черный ручей пересек мне дорогу. Я свернул и пошел по его топким хлюпающим берегам. Вода блестела, как ведьмино зеркало,- ничего не отражая. Беззвучная летучая мышь шарахнулась у меня над головой и пропала за деревьями. Главный Европейский коммутатор транспонирует сигналы телефонных сетей в Западной и Восточной Европе, а также в значительной части Азии. Чтобы включиться в него, необходимо иметь десять восьмизначных совершенно секретных телефонных кодов – в восходящей иерархии. Я сомневался, что во всем мире найдется хотя бы пять человек, которым они доступны в полном объеме: Впрочем, это еще предстояло проверить. Хотя проверка была бы чисто формальной. Я был убежден, что эти пять человек абсолютно ни при чем. Я просто кожей чувствовал, что традиционные версии здесь бессильны. Требовался рывок сознания. Мы столкнулись с неким явлением, выходящим за рамки обыденных фактов. А именно: мы столкнулись с врожденной. или приобретенной способностью вычерпывать громадное количество информации, когда угодно и откуда угодно без всяких запретов и ограничений. Насколько я понимаю, речь шла о профессиональном ясновидении. (Если, конечно, исключить возможности использования мощнейших компьютерных систем, доступ к которым в последние недели строжайше контролировался.) Почему, собственно, нет? У нас были определенные данные по ясновидению. Например, доктор Гертвиг (парадиагностика). Например, «Храм Сатаны» с его приступами группового безумия. Например, «Звездная группа», в которой работает Сивере. Профессиональное ясновидение – это штука серьезная. Пожалуй, самая серьезная из всего, с чем до сих пор сталкйвалось человечество. Нострадамус пробивает любые расстояния, для него практически нет тайн и секретов, нам неизвестны его цели – весь мир может оказаться иод рентгеном холодных и внимательных глаз.

Это действительно оружие.

Катаклизм предстоит глобальный.

Легкий стон раздался за ореховыми кустами. Я сразу же присел и включил фонарик. Видимо, напрасно. На свет очень удобно стрелять, если меня ждали. Но меня не ждали – беловатый конус выхватил из темноты – косматый затылок, рубище, босые исцарапанные ступни в ручье.

– Воды …

Я набрал пригоршню и плеснул ему в лицо.

Человек затрепетал мятыми веками, под которыми искривилась полая и неподвижная влага.

– Изыди, сатана,- пробормотал он,- душа твоя – смрад, плоть твоя – гноище, помыслы твои – черви в горячей земле … Приидет Сын Божий, и распадется царствие твое, како роса при лучах солнца …

Он весь дрожал. Это была религиозная горячка. «Синдром Спасителя».

– Имя твое из шести имен: Азраил-Астарет-Вельзевул-Люцифер-Саваоф-Ганиал – твое имя …

Я оставил его. Ему ничего не грозило. Разве что простудится на земле. Но это уже не моя забота. До полночи было еще пятнадцать минут. Лес расступился, отбросив назад гнетущие бородавчатые стволы, и открыл равнину, где над расширившимся серебром ручья махала скрипучими крыльями черная ветряная мельница, а у костров возле нее под костяной пересып барабанов плясали обнаженные женские фигуры. Девы уже начали свой очищающий ритуал. Было их человек пятьдесят. На ровной площадке перед плотиной в красноватом жре углей они выделялись очень рельефно. Я знал, что смотреть на Пляски категорически запрещено. Нарушение запрета карается смертью. Девы крадут мужчин и прячут их под землей в карстовых пещерах.. Оттуда уже не вырваться. Я пошел вдоль опушки и довольно быстро обнаружил первый сторожевой пост – обнаженная девушка лет восемнадцати дремала на корточках, прислонившись к стволу, и на коленях ее лежал скорострельный автоматический карабин. Я тихонько растворился во мраке. Будем надеяться, что этот пост единственный со стороны леса. Я миновал его, пересек небольшую бобровую запруду, усеянную хатками, и в этот момент меня негромко окликнули, – Кто там?

– Ищу брата,-сказал я.

– Я ваш брат.

Он стоял в черноте орешника, и сине-зеленые пятна теней скрадывали его очертания. Даже рост было не определить.

– Не зажигайте света,- сказал он.- Незачем. Вы готовы записывать?

– Да,- сказал я.

– Приступим,- невидимый мне собеседник сразу же начал диктовать, быстро и внятно выговаривая каждую букву.- Создана группа, условное название «Ахурамаз- да», приблизительный состав – около шестидесяти человек. Основное ядро – демиурги из Ложи Мастеров. Руководитель группы – Трисмегист, псевдоним, настоящее имя неизвестно, демиург. Научный руководитель группы – Шинна, псевдоним, настоящее имя неизвестно, демиург. Технический руководитель группы – Пет- рус, псевдоним, настоящее имя неизвестно, демиург. Отбор кандидатов в группу – совместная операция разведки и демиургов. Финансирование группы – через секретные фонды разведки. Постоянная база группы – Оддингтон, Скайла. Задача группы – семантическая акупунктура. Расшифровка термина неизвестна. В работе используются сильные возбуждающие и наркотические вещества. Через военное ведомство заказано некоторое количество отравляющего газа ХСГ-18 . . .

– «Безумный Ганс»?- спросил я.

– Не перебивайте,- властно сказал собеседник.- У вас диктофон не в порядке? За последние трое суток семь человек из группы погибли при неизвестных обстоятельствах. По официальной версии – нуждаются в отдыхе И отправлены в горы. На самом деле после вскрытия тайно, под чужими именами, похоронены на кладбище в Скайла. Еще четверо увезены в специальную клинику. Диагноз – шизофрения. Конкретное содержание работы строго засекречено. По некоторым данным Трисмегист усиленно занимается вопросом о действиях русских партизан под Минском в интервале: август – октябрь тысяча девятьсот сорок второго года, заказаны все мемуары по этому поводу, заказаны карты местности, заказаны документы из немецких архивов. Обращаю особое внимание на то, что два дня назад создана так называемая «Шахматная секция». Помимо демиургов туда включены три настоящих шахматиста в категории – мастера спорта. Фамилии установить не удалось. Один из шахматистов – участник международного турнира в Аделаиде (Австралия) в мае прошлого года . ..

Что-то треснуло над «Храмом Сатаны», и оттуда к черному небу, раздвигая сырую темень, взлетели огненные красные шары, заливая лес фотографическим светом.

Началась месса.

– Отступите в тень,- приказал мне собеседник.- Вы слишком на виду.

Он был в синем хитоне с нашивками низших степеней, а лицо – хищное, крючковатое, птичье.

– Так вы. демиург?- спросил я.

– Не перебивайте. Трисмегист усиленно собирает мозаику. Цитирую: «Нострадамуса можно установить путем прямого экстрасенсорного контакта по биографическим признакам». Принцип «слепого адресата». Расшифровка принципа неизвестна.- Демиург перевел дыхание.- Еще раз подчеркиваю: сорок второй год, леса под Минском. Все. Теперь вопросы.

– Один вопрос,- сказал я.- Почему вы решили передать эти сведения?

– Вы не поймете.

– А все же?

Демиург сморщил резко заостренный нос.

– Меньше боли, меньше невыносимого суицида, меньше смертельной правды – некоторое оздоровляющее начало, это как лекарство. Истина убивает…- Он раздр!аженно отмахнулся рукой.- Хватит. Следующая встреча – на Святую Вальпургию. Раньше мне не вырваться. Я ухожу первый, не пытайтесь выяснить мое имя – вы все погубите . ..

Опять вспыхнуло, и шары затрещали. Когтистая лапа сатаны давила их в небе. Я увидел, что демиург повернулся, но почему-то не уходит,- он стоял странно покачиваясь, будто пьяный, а потом упал лицом вперед, и хитон его задрался, обнажив мускулистые ноги в плетеных римских сандалиях, какие обязан носить каждый посвященный. Я нагнулся над ним и попытался поднять. Зрачки его закатились. Он был мертв.

От леса, от сплетенных пурпурных теней, отделился Бьеклин с пистолетом в руке и тоже посмотрел,- собирая в мелкие складки кожу вокруг глазниц.

– А ведь я даже не успел выстрелить,- растерянно сказал он.

6. В ЛЕСАХ ПОД МИНСКОМ.

Гауптштурмфюрер похлопывал стеком по черному сияющему голенищу.

– Хильпе! Вы уверены, что за ночь ни одна собака не выскочила из этой паршивой деревни?

– Так точно, господин гауптштурмфюрер! Я лично проверял караулы.

Староста, мнущий картуз поодаль, подтверждая, затряс клочковатой, сильно загорелой яйцеобразной головой.

– Нихт, нихт . . . Все по хатам . . .

– Что он бормочет?

– Он говорит, что все жители деревни на месте, господин гауптштурмфюрер!

– Смотрите, Хильпе, вы головой отвечаете за секретность операции.

– Так точно, господин гауптштурмфюрер!

Маленький полный Хильпе тянулся на носках, но едва доставал до подбородка офицеру СС.

– Вы двинетесь через час после нас. Направление – деревня Горелое. Там ссадите людей, скрытно выйдете.

К Мокрому Логу и займете позиций на краю леса, перекрыв выход из болот. У вас будет три пулемета. Кажется, вам что-то неясно, Хильпе?

– Болото непроходимо, господин гауптштурмфюрер,- низенький Хильпе даже взмок от того, что приходилось возражать начальству. Но гауптштурмфюрер благосклонно кивнул.

– Правильно, Хильпе. Непроходимо. Именно поэтому Федор поведет свой отряд туда.

– Есть там тропки, герр комендант,- подобострастно сказал староста, напряженно прислушивающийся к гортанным звукам чужой речи.- На карте оно, правда что не того, а тропки есть,- местные ходят … . Проведем вас, можете не сомневаться . . .

– Ваша задача, Хильпе, сдерживать партизан до тех пор, пока не подойду я с двумя ротами. Мы прихлопнем Федора на окраине болот.- Гауптштурмфюрер поднял одутловатое с прозеленью бессонницы лицо к озаренным верхушкам берез и длинно вдохнул прохладу хрящеватым носом.- Какое утро, Хильпе! Да у вас тут просто санаторий .. . Перед выходом деревню сжечь!

– Слушаюсь, господин гауптштурмфюрер!

Утро в самом деле было чудесное и, когда машины, скрежеща на проваленной дороге, пятнистыми тушами зарылись в лес, то солнце уже вытекло из горизонта и теплое туманное золото его обволокло воздух. Вспыхнули сухие иглы на соснах. Загомонили птицы. Пестрая сорока, выдравшись из ветвей, уселась на самую макушку и заверещала, напрягая все свои мелкие силы. Связной отряда, примостившийся в развилке могучих лап, вздрогнул и чуть не выронил бинокль.

– Тьфу ты, зараза!- в сердцах сказал он.

Отсюда, со всхолмленной высоты, грузовики казались.

Безобидными навозными жуками, которые едва-едва скребут лапами по желтой глине. Но за ними в хрупкую и прозрачную сентябрьскую голубизну поднимался черный столб дыма.

– Что делают!

Обдирая колени, связной скатился вниз и побежал по хвойному склону в распадок – там его ждала лошадь.

Через полчаса – охлюпкой, подпрыгивая на острой спине – он ворвался на поляну в красном сосновом бору и, бросив поводья, растягивая губы вдоль десен, соскочил у бревенчатой землянки.

– Пропусти к командиру!

– А зачем тебе командир?

– Говорю: пропусти – срочное донесение . ..

И когда вышел коренастый бородатый человек, одергивающий гимнастерку за широким ремнем, то связной фыркнул, как кот,у- одной фразой:

– Идут, товарищ командир, четыре грузовика на Горелое, сам видел, деревню подожгли, сволочи . . .

Командир задумчиво, будто не видя его потное, взъерошенное, возбужденное лицо, кивнул:- Хорошо, отдыхай,- и вернулся в землянку, где мигала редкими хлопьями коптилка на стене, а посередине, отъединенный пустым пространством, горбился на шершавой табуретке человек в изжеванном городском костюме:

– Как выглядит этот офицер?

– Гауптштурмфюрер Лемберг?- высокого роста, бледный, худощавый, отечный, волосы белые, неприятно щурится все время,- сразу же, не задумываясь, ответил человек.- Хильпе, комендант,- низенький, толстый, суетливый, подстрижен бобриком . . .

– Ну, коменданта он мог видеть в Ромниках,- сказал привалившийся в углу комиссар. Поправил ватник на ознобленных плечах и отхлебнул ржавый брусничный чай из помятой кружки.

– А староста?- спросил командир.

Человек на табуретке опустил набрякшие веки. Он опять до осязания зримо увидел продолговатую тесную комнату, в неживом полумраке которой угадывались комод и громоздкий шкаф, а на вешалке подолами и рукавами теснилась одежда. Он никогда раньше не видел этой комнаты. Он мог бы поручиться. Шаркнула дверь – неуверенно, как больная, появилась женщина, закутанная до самых глаз в толстый платок, подошла к окну и не сразу, несколькими слабыми движениями отдернула плюшевые шторы. Проступил серый тревожный отсвет, крест-накрест перечеркнутый полосками.

Бумаги. А за ними город,- город и река в гранитных берегах, подернутая шлепань.ем дождя.

– Что с вами, Денисов?

Он очнулся.

– Извините, я не спал трое суток .. . Староста – лет пятидесяти, среднего роста, почти лысый, на голове – клочья бумажные, очень темное лицо, щербатый, все время улыбается, облизывает губы …

– Дорофеев это, больше некому,- определил комиссар.- Увертливый, сволочь, никак до него не дотянуться.

– Ты вот скажи: проведет твой Дорофеев сотню человек через болота или не проведет?- спросил командир.

– Проведет.

Тогда командир выложил на стол пудовые кулаки с надутыми узлами вен.

– Немцы двумя ротами вышли из Новоселка и движутся сюда по лесной дороге,- сообщил он.

У Денисова ввалились небритые щеки.

– Ну что же сделать, чтобы вы поверили мне! . .

– Вообще-то лучше, чем Бубыринские болота, места не придумаешь,- неторопливо сказал комиссар.- Колдобина на колдобине, сам черт увязнет. Но если проводником будет Яшка Дорофеев… Он тут лесничил и каждый омут не хуже меня знает . . .

Командир с досадой впечатал кулаками по оструганным доскам.

– Задача!… Это же только сумасшедший пойдет через Марьину пустошь,- голое место, бывшая гарь, укрыться негде, перестреляют, как рябчиков. У нас – лошади, обоз, трое раненых . ..- Он пересилил себя и крикнул громовым басом.- Сапук! Спишь, Сапук, чертова коза, цыган ленивый!

– Никак нет, товарищ командир!

– Посмотри внимательно, Сапук, очень внимательно посмотри: может быть, узнаешь старого знакомого?

Молодой рослый боец ощупал Денисова быстрым и неприязненным подергиванием бровей.

– Никак нет, товарищ командир, не из этих. Роменковских полицаев я хорошо знаю. И прихлебателей тоже. Нет, не попадался.

– Ладно, Сапук, бери его в хозяйственное, покорми немного,- глаз с него не спускать!- Командир поднялся и решительно оправил гимнастерку.- Боевая тревога! Дежурное отделение ко мне! . .

Через час тяжело груженный обоз, визжа несмазанными колесами и застревая на вывороченных корнях, тронулся из соснового сквозняка вдоль распадка по направлению к болотам. Денисов шагал за телегой, груженной мешками с мукой. Его мотало при каждом шаге.- Иди- иди, цыца немецкая!- однообразно покрикивал Сапук, и скучная злоба звучала в его голосе. Разжиженный утренний туман стоял между красноватых стволов, трещали шишки, и от густого чистого запаха смолы слипались угнетенные мысли. Далеко позади бухали редкие винтовочные выстрелы, накрываемые автоматной трескотней,- дежурное отделение, не вступая в открытый – бой, тормозило продвижение немцев. Солнце уже начинало припекать. День обещал быть жарким.- Я не дойду,- подумал Денисов.- А если дойду, то Хильпе с пулеметами ждет нас на той стороне болота. Отвратительный низенький и толстый Хильпе, намокший от пота,- исполнительный служака. Он знал, что сейчас Хильпе трясется в кабине переднего грузовика. Это был третий «прокол сути». В тридцать шестом году, читая о боях на подступах к Овьедо, он вдруг увидел красную колючую землю, черные камни и плоские синие безжизненные верхушки гор. Над всей Испанией безоблачное небо. «Прокол» не содержал позитивной информации. Просто картинка. Воспроизвести ее не удалось. А критерий существования любого материального явления есть воспроизводимость. Кажется, еще Лэнгмюр писал об этом. «Наука о явлениях, которых нет». Подтверждение он получил три года спустя, когда беседовал с летчиком, побывавшим у Овьедо, тот подробно описал местность,- узнавалось до мельчайших деталей. Интересно, что все три «прокола» были с интервалами в шесть лет: тридцатый, тридцать шестой и сорок второй годы. Откуда такая периодичность? Или случайное совпадние? Она явно не связана с масштабом событий – начало войны, например, он просто не почувствовал. Может быть, периодичность имеет внеземной источник? Но это предположепие заведет слишком далеко. Во всяком случае ясно, что для «прокола сути» необходима предельная концентрация сознания. Как тогда – на мосту. Это можно достичь путем тренировки. Скажем – обычная медитация. Скажем – самогипноз. «Иисусова молитва», «экзерциции, «логос-медитлция», «путь суфиев»- и так далее. Впрочем, теперь это не нужно.

Широкая пятерня взяла его за плечо, и Сапук все с той же скучной злобой в голосе сказал:

– Иди-иди, оглох?- комиссар зовет.

Комиссар лежал на белых мешках, укрытый ватниками, и при свете дня было видно, какое у него заострившееся лихорадочное лицо.

– Простудился некстати,- сказал он, выдыхая горячие хрипы,- Совсем плохо, не время бы болеть .. . Сапук, оставь нас . . .

– Командир приказал охранять.

– Ты и охраняй – отойди на пять метров.- А когда Сапук, передав вожжи, отошел:- Что скажете, Александр Иванович?

– Сейчас Хильпе подъезжает к Горелому,- вяло ответил Денисов.- Там он высадит гарнизон, проведет его к Мокрому Логу и положит на Бубыринской гриве, развернув пулеметы в сторону болот.

– Помогите мне сесть …

Денисов передвинул тяжелые мешки, и комиссар взгромоздился, откинувшись, глядя в золотое небо.

– Вот что, Денисов,- спустя долгую, наполненную шуршанием ломких игл секунду, сказал он.- Неделю назад в Ромниках провалилась группа Ракиты четыре человека, это подполье . . .

– Никогда в жизни не был в Ромниках,- ответил Денисов.

– Их арестовали одновременно, в ночь на восемнадцатое. Может быть, предатель? . . Группа занималась железной дорогой и теперь мы, как слепые . . .

Денисов тряхнул вожжами.

– Вы же не верите мне,- устало сказал он.

Комиссар, будто не слыша, смотрел вверх на румяные от солнца лохмотья сосен.

– Их содержат в гарнизонной тюрьме совершенно изолированно. Внутренняя охрана состоит исключительно из немцев, наши люди не имеют доступа. А допрашивает Погель – усатая крыса … Вы, конечно, правы, Александр Иванович, я не могу приказывать вам. Позавчера в город пошел связной и не вернулся.

– Ракита – ваша дочь?

– Да. Ракита – кличка.

– Но я же не могу включаться в любую минуту,- чувствуя подступающую ярость, сказал Денисов.- Вы думаете, это так просто: закрыл глаза и посмотрел?

– Хорошо,- сказал комиссар и подтянул сползающий ватник.- Хорошо. Не волнуйтесь. Мы отправим вас на Большую землю, там разберутся.

Ему было очень плохо. На разные голоса скрипели тележные оси. Осенняя муха, жужжа, выписывала сложные круги перед глазами.

– Сколько человек в группе?- отрывисто бледнея, спросил Денисов.- Их имена, фамилии, как выглядят, где живут. Вкусы, привычки, наклонности . . .

– Даже если бы я верил вам, то все равно не имел бы права рассказать,- ответил комиссар.

– Так что же вы от меня хотите?!

Тут же подскочил Сапук и начал тыкать прикладом в грудь.

– А ну прекрати!

Уберите его отсюда!

Сапук, отойди!

Он – вон, что вытворяет . . .

Отойди, Сапук . ..- Комиссар некоторое время молчал, а потом сказал неуверенно.- Что если подойти со стороны немцев? Насколько я понимаю, надо просто извлечь определенные сведения? Правильно? Вам же не важен, так сказать, конкретный носитель этих сведений? Немцы наверняка знают. Гауптштурмфюрер Лемберг, например.

Денисов закрыл глаза. Голова сразу же поплыла. Он действительно не спал трое суток. Его охватывало бессилие. Они думают, что он все может, а он ничего не может. Ведь молния не ударит еще один раз. Он сглотнул царапающую сухость во рту. Почти тотчас же возникла та самая незнакомая продолговатая комната – комод и шкаф, женщина отдергивала шторы, проступил неясный сумрак, шлепал дождь за окном, она была в толстом платке, так что лица не различить,- осторожно присела у самодельной железной печки, труба которой упиралась в форточку. Застыла. Денисов пытался избавиться от этого видения, Он его не понимал. Оно ужасно мешало. Женщина перебирала какие-то изгрызенные щепки на полу. Это была Вера. Гауптштурмфюрер Лемберг вошел в комнату. Мундир чернел под опухолью лица. Денисов старался приблизиться к нему, но это не удавалось. Прозрачные губы шевельнулись. Гауптштурмфюрер говорил что-то неуловимое. Денисов изо всех сил разгребал слои времени и пространства, разделяющие их. Он задыхался. Давили минувшие сутки. Он протискивался сквозь них, как жук в земле. Ощущение было такое, что раздираешь на себе живую кожу.- Нет-нет,- сказал гауптштурмфюрер.- Не преуменьшайте своего вклада. Вы дали нам практически все подполье. Если мы и держим часть из них на свободе, то затем лишь, чтобы не подставлять под удар вас.- Он послушал. Денисов очень ясно видел сквозь него, как Вера, уронив собранные щепки, подняла голову и слабо сказала:- Саша!- короткая тупая боль проникла из пустоты сердца. Будто сдвоили удары. Он вдруг понял, что это было. Слюдяные пластинки времени раздвинулись.- Теперь наша задача – обезвредить отряд Федора,- сказал гауптштурмфюрер.- Я надеюсь, что мы ее выполним, с вашей помощью. Вас ждет хорошая карьера и серьезные большие деньги, Самоквасов. Мы ценим людей, которые готовы искренне служить нам.- Гауптштурмфюрер заколебался, словно водоросли на течении. И вдруг исчез. Вообще все исчезло. Остался лишь приступ тошноты, жара, запах, липкой смолы, телега, переваливающаяся по гладким коричневым корням. Сосны останавливали свое болезненное вращение.

– Самоквасов,- хрипло сказал он.- Вам знакома фамилия – Самоквасов?

И испугался, потому что лицо у комиссара налилось синей венозной кровью.

– Повторите!

– Самоквасов. Это он продает подполье.

– Нет,- сказал комиссар.- Нет, не может быть! . . Я знаю Игнатия пятнадцать лет … Мы вместе … мы с ним … я за него . . .

Сапук бросил винтовку.

– Врача!

Комиссар открыл лихорадочные глаза.

– Вы или провокатор, Денисов, или . ..

– Или,- сказал Денисов.

Тупая боль вывинчивала сердце и пригибала к земле. Он ухватился за качающийся борт повозки.

– Что с вами, Александр Иванович?

– Ничего особенного,- сказал он.- Все в порядке. У меня умерла жена.

СООБЩЕНИЯ ГАЗЕТ.

Акт террора совершили сикхские экстремисты в индийском штабе Пенджаб. Вчера вечером четверо террористов захватили рейсовый автобус на шоссе к северу от города Джаландахар и хладнокровно расстреляли 24 пассажира, принадлежащих к индуистской общине. Одиннадцать пассажиров были ранены. XXX Британское министерство сельского хозяйства заготовило 56 миллионов карточек на продовольственные товары для использования их англичанами «после ядерной войны». В секретном докладе министерства устанавливается процедура получения карточек и отоваривания их. XXX 40 человек погибло и более 100 ранено в ходе ожесточенных боев между подразделениями шиитского движения «Амаль» и палестинцами, которые продолжаются в районе южноливанского города Сайда и южных пригородах Бейрута. Палестинцам удалось установить контроль над деревней Магдуше. Однако отряды движения «Амаль» сумели вернуть этот населенный пункт. XXX Как сообщил официальный военный представитель Ирака, минувшей ночью в один из жилых районов Багдада попала иранская ракета класса «земля – земля». 48.

Мирных жителей погибли и 52 получили ранения, разрушено несколько домов. По сообщению радио Тегерана, Иран нанес ракетный удар по Багдаду в «ответ на бомбардировки Ираком иранских городов». X X X В Джакарте официально объявлено о казни еще девяти деятелей коммунистической партии Индонезии. Несмотря на широкие протесты во всем мире1 смертные приговоры приведены в исполнение …

7. РАБОТА С ДОКУМЕНТАМИ.

В восемь утра поступило сообщение из МИД: Нострадамус предупреждал, что в северо-западной части Мексики на глубине около двадцати четырех километров возник очаг напряжения земной коры. Вероятность землетрясения более девяноста процентов, предполагаемая сила землетрясения – одиннадцать баллов по шкале Рихтера, начало реализации – от четырех до шести часов с момента сообщения, эпицентр землетрясения приходится на Сан-Бернардо – двести пятьдесят тысяч жителей. Нострадамус позвонил президенту Да Палма и предложил немедленно эвакуировать город. Разговор происходил по-испански. Начата обработка линии связи. Мексиканское правительство по официальным каналам срочно запрашивало нас, насколько можно верить этим сведениям.

В восемь тридцать мне принесли историческую справку. Ясновидение впервые было описано Якобом Беме, придворным астрологом герцога Лауэрштейнского. В книге «Свод хрустальный» он рассказывает о женщине по имени Зара, которая «могла видеть сквозь стены из доброго камня и тем производила великое удивление в знатных людях». Зару сожгли. В семнадцатом веке некто Готтхард из Целмса, находясь в родном городе за сотню километров от театра военных действий, подробно описывал сражение при Зюбингене, за что и был заключен в тюрьму. В восемнадцатом веке прославились братья Самюлэ – они лечили от всех болезней, снимали колдовство, уводили сглаз, мор и чуму, отверзали хляби небесные. В частности, они предрекли солнечное затмение 1765 г. и предсказали эпидемию оспы во Флоренции. Впрочем, последнее относится к проскопии (видение будущего). В девятнадцатом веке был известен Жан из Пьесси («амьенский пророк»). Наполеон тайно содержал его при своей ставке,- этот неграмотный крестьянский парень очень точно угадывал перемещения войск противника. Далее упоминается Эфраим Хальпес, португальский географ, нанесший на карту Антарктиду в ее современных очертаниях (Антарктида была открыта Беллинсгаузеном только через пятьдесят лет, а изучена значительно позже). Затем – надолго забытые прозрения Хевисайда; Менделеев, который увидел во сне Периодическую систему элементов; Симгруссон – разбегающиеся галактики; Антон Глечик – соотношение модулей в колоне вращения. И так далее и тому подобное. Справка представляла собой талмуд в четыреста папиросных страниц, приводились сотни фамилий и тысячи противоречивых фактов со ссылками на десятки тысяч источников.

Отдельно был приложен заказанный мною материл. Доктор Гертвиг Теодор Карлович родился в 1860 г. в Петербурге, в семье обрусевшего немца, получил медицинское образование, дополнительно прослушал курс сравнительной зоологии на биологическом факультете Санкт-Петербургского университета, учился в ординатуре, занимался частной медицинской практикой, имел научные труды, пользовался большой известностью как первоклассный клиницист широкого профиля, характер заболевания устанавливал методом бесконтактной диагностики (парадиагностика – это частный случай ясновидения), при проверках на консилиуме или при паталогоанатомическом исследовании диагноз обязательно подтверждался. Остались многочисленные свидетельства. Например – А. И. Шиманский «Записки русского врача». Например -«Труды Санкт-Петербургского общества биологии и медицины». Умер он в январе 1017 г. от воспаления легких, причем сам себе поставил диагноз и предсказал ход развития болезни. Кажется, это был единственный строго документированный случай профессионального ясновидения. Библиография к нему, с указанием на сохранившиеся в архивах источники, составляла около десяти страниц сплошного машинописного текста.

Это было серьезно. Данные по Гертвигу можно было положить в основу при создании информационного муляжа. Так сказать, нижняя граница мозаики.

В девять утра поступило второе сообщение от Нострадамуса: существует неисправность в системе регулирования и подачи топлива рабочей части космического челнока «Скайлеб», возможно смещение фокуса сгорания смеси за пределы камеры сгорания, необходимо отложить планирующийся полет. Звонок в Управление НАСА был сделан из красного сектора, и вокруг него начали сжиматься кольца патрульных милицейских групп.

Операция «Равелин».

В девять пятнадцать терминал моего компьютера выдал дешифровку первого эпизода по материалам из Климон-Бей (безумный оператор Ван Гилмор): Солдырь и Богатырка представляли собой средние отроги Уральского хребта, находящиеся на территории Удмуртской АССР в районе города Глазова (перегон Глазов – Боле- зино). Судя по косвенным признакам, указанный эпизод имел место в период 1930-1931 годов или 1957-1958 годов (засуха в Поволжье). Более точная временная привязка пока невозможна.

Это была вторая координата для мозаики. Третьей координатой можно было Считать сектор Нострадамуса. Если Нострадамус действительно живет там.

Ладно.

В девять пятнадцать Сивере начал повторные допросы участников «Звездной группы»- всего восемнадцать человек, А в десять часов поступили данные по «Храму Сатаны». Первое. Полицейская сводка из Остербрюгге, составленная в неопределенно-официальной форме, извещала, что Ивин был убит около полуночи двумя выстрелами в спину из пистолета системы «Маникан», смерть наступила мгновенно. Данное оружие по своим индивидуальным характеристикам не значится в полицейских картотеках Европы и Америки. Свидетелей происшествия нет. Подозреваемых нет. Установлено, что за два часа до смерти Ивин контактицовал с неизвестным лицом, одетым в хитон Пятого Круга. Ведется проверка всех зарегистрированных демиургов. Второе. Мужчина, тело которого было обнаружено на опушке Шварцвальда неподалеку от Остербрюгге, является гражданином ФРГ Петером Клаусом, владельцем фирмы музыкальных инструментов в Кельне. В каталоге зарегистрированных Демиургов, оц це здачится. М amp;сяц назлд Петер Клаус внезапна, без каких-либо особых причин, крайне поспешно передал Права на фирму старшему сыну Гансу Клаусу и уехал в длительное путешествие по Африканскому континенту. Место пребывания его в последнее время неизвестно. Предполагалось, что он был похищен. Заявления от родственников не поступало. Официальный розыск не осуществляется. Смерть наступила естественным путем: острый инсульт и кровоизлияние в мозг с мгновенной потерей сознания. Полиция квалифицирует этот инцидент как несчастный случай и не намерена проводить специальное расследование. Третье. В сводке содержались запрошенные нами данные на Бьеклина. Ничего существенного – возраст (тридцать пять лет), место рождения (Лапис, Айова), специальность (информатика), военная специальность (перехват PC), состав семьи, место жительства, последнее место работы (отдел по борьбе с наркотиками), звание (майор), служебные награды и поощрения. То есть полный ноль. Видимо, основные сведения о нем были засекречены.

Для мозаики это ничего не давало.

В одиннадцать утра Нострадамус через трансокеанскую сеть связался с Революционным Советом Обороны республики Пеннейские острова и предупредил капитана Геда, что на шесть утра по местному времени назначен путч офицеров высшего командного состава армии. Он подробно изложил график-план мятежа, продиктовал полный список заговорщиков и поддерживающих их частей, назвал .номера секретных банковских счетов, на которые поступали деньги из-за океана. Связь с Пеннея» ми продолжалась целых четыре минуты – последнюю треть ее Сивере недоуменно взирал все на тот же пустой испорченный телефон-автомат на углу Зеленной и Маканина, откуда якобы происходил разговор. Операция «Равелин» окончательно провалилась. Капитану Геду из «Движения молодых офицеров» было двадцать девять лет – военное положение в республике было объявлено немедленно. А еще через полчаса мне позвонили по красному телефону и очень вежливо осведомились, когда я собираюсь взять Нострадамуса.

– Скоро,- ответил я.

– Вы уверены, что его вообще можно обнаружить?- деликатно спросили в трубке.

– Конечно,- ответил я.

Я действительно был уверен. Вычислить можно практически любого человека. Информационный муляж – это чрезвычайно мощное средство. Трудно даже представить, каким громадным количеством совершенно загадочных, незримых нитей соединены мы с этим миром. Следы всегда остаются. Остаются карточки РОНО, остаются записи в поликлиниках, остается учет строгого отдела кадров, остаются друзья, остаются непредсказуемые очевидцы, остается память. Все эти сведения можно извлечь – при определенных усилиях. Так возникает мозаика: биографическая сетка координат, которая выделяет в себе информационный муляж -= пространственно- временное, условное подобие разыскиваемого человека. (Принцип «слепого адресата»- сбор абсолютно всех существующих данных.) Я не зря летал в Климон-Бей и не зря двое суток варился в бесовской отвратительной гуще Черной мессы – кое-какие координаты мы выловили. Теперь следует уточнять" их и жестко привязывать друг к другу.

Это уже вопрос техники.

Около часа дня произошло землетрясение в Мексике. Сейсмическая аппаратура зафиксировала три протяжных толчка силою до одиннадцати баллов каждый. Согласно приборам, эпицентр землетрясения приходился точно на Сан-Бернардо. Город был разрушен до основания. Погибли восемь человек из числа тех двухсот, которые не захотели эвакуироваться.

Одновременно я получил письмо из Центрального военного архива. Старший научный сотрудник отдела Великой Отечественной войны кандидат исторических наук полковник Хомяков В, А, отвечал, что в указанный период в районе Минска и Минской области действовало более трех десятков регулярных партизанских отрядов и великое множество мелких партизанских групп. Прилагался список чуть не из сотни наименований. Многие были условными. Количество, численность и состав партизанских соединений непрерывно изменялись. Полковник Хомяков В. А. вполне обоснованно отмечал, что запрос составлен в слишком общей форме и потому нельзя точно сказать, о каком именно отряде идет речь.

Я и сам не знал – о каком? Это была четвертая координата для муляжа. Довольно хлипкая координата.

Пятой координатой было имя.

Александр.

В четырнадцать часов состоялось заседание Экспертного Совета, который разрабатывал проекты по направлениям -«Гость» и «Человек Новый». В результате острой дискуссии было установлено: 1. Действия Нострадамуса целиком укладываются в категории земной логики («закрытой» семантики нет). 2. Нострадамус использует технические средства, не выходящие за рамки земной технологии (исключая сам ридинг-эффект: непосредственное считывание информации). 3. В целях концентрации усилий только на реальных направлениях следует категорически отвергнуть версию «Гость»- о внеземном источнике Нострадамуса. Ладно. Далее выступил профессор Сковородников (Институт эволюционной физиологии АН СССР). Мы ни в коем случае не должны рассматривать Человека Нового как результат внезапного видообразования, сказал он. Homo novis не есть другой вид. Это есть лишь очищение некоторых уже существовавших качеств внутри прежнего эволюционного материала. Ридинг-эффект, вероятно, сродни «ощущению сторон света» у перелетных птиц или «чувству Географии» у определенных видов насекомых. Наличествует элемент прогностики. Человек получает здесь третью степень физической свободы. Ранее он ориентировался во времени и в пространстве, а теперь он будет так же уверенно, без отгораживающего посредничества компьютеров, ориентироваться в бесконечно разнообразном мире информации . ..

И так далее.

Я едва высидел до конца заседания.

В пятнадцать десять Управление НАСА коротко сообщило, что двадцать минут назад с космодрома на мысе Канаверал после проверки топливных систем был произведен очередной запуск космического челнока «Скайлеб» с экипажем на борту. Первые семьдесят шесть секунд характеристики полета были устойчивыми и отчетливо совпадали с расчетными. На семьдесят седьмой секунде произошел взрыв, связь с кораблем прервалась, по данным телеметрических наблюдений капсула экипажа перестала существовать – обломки ее рухнули в Атлантический океан. Службы ВВС США и военно-морские соединения, находящиеся в данном районе, производят интенсивный поиск остатков. Шансы на спасение людей минимальные.

Через три минуты я начал отработку Ангела Смерти – дешифровка второго эпизода по материалам из Климон- Бей (безумный оператор Ван Гилмор).

В пятнадцать сорок пять ЮСИА сообщило о волнениях на Пеннейских островах: части путчистов удалось затвориться в казармах столичного гарнизона, там была радиостанция – ив течение последующего часа вместо того, чтобы работать, я был вынужден принимать копии протестов, передаваемых нам из МИДа: западные специалисты по международному праву квалифицировали ри- динг Нострадамуса о Пеннеях как вмешательство во внутренние дела суверенного государства. Дискутировалось предложение – временно заблокировать трансокеанскую линию и отключить синхронизацию спутников связи,- то есть изолировать материки. Обстановка сгущалась. К исходу этого часа мне вторично позвонили по красному телефону и довольно настойчиво попросили всемерно ускорить поиск.

Выхода не было.

К семнадцати часам я вчерне собрал мозаику и передал ее на ВЦ. Муляж был смонтирован по пяти координатам: доктор Гертвиг, Удмуртская АССР, леса под Минском (1942 г.), имя и красный сектор Нострадамуса,- за исключением последнего это были все недостоверные позиции. Я не ждал никаких результатов.

Муляж начинает жить, если масса исходных сведений оказывается способной к логической самоорганизации – для этого необходимо достаточно большое количество информации. Или – если координаты фокусируются в очень узком пространственно-временном локусе,-«обжимая образ». Здесь же разброс был громадный. Оператор на ВЦ так и резюмировал:

– Ничего не выйдет.

– Делайте!- приказал я.

Следующие два часа были посвящены демиургам. На официальный запрос мы получили такой же официальный ответ: «Правительству США ничего не известно о существовании секретной группы «Ахурамазда», перечисленные в запросе личности: Трисмегист, Шинна и Петрус не фигурируют в полицейских картотеках страны, в названном районе – Оддингтон (Скайла)- находится частная психиатрическая больница, не имеющая отношения к государственным учреждениям США». Были приложены фотоснимки: уютные одноэтажные домики, утопающие среди ярких роз, чистые асфальтовые дорожки между ними, прозрачная стена из орогласса с колючей проволокой наверху. Вот так. Я не сомневался, что сейчас там действительно частная психиатрическая больница. Это была оборванная нить. Группа перебазировалась. Видимо, речь шла о попытке достичь ридинг-эффекта у наиболее одаренных экстрасенсов (демиургов) за счет насильственного искажения психики. Скорее всего – глубокий гипноз, наркотики и постоянная обработка психотропными анаболиками. В сообщении Клауса не случайно упоминался «Безумный Ганс». Судя по тому, что я наблюдал в Климон-Бей, этот блокатор нейронов из группы боевых ОВ действительно может вызвать нечто похожее на ридинг,- правда, при полной деформации психики, за пределами сознания.

Для нас этот путь был закрыт.

Несомненно.

В девятнадцать ноль-ноль мне позвонили с ВЦ и сообщили, что муляж развалился.

– Мы можем запустить его еще раз, если хотите,- скучно заявил оператор.- Но без новых координат результат будет точно такой же.

– Запускайте,- велел я.

В девятнадцать тридцать было принято предложение Бьеклина о проведении следственного эксперимента со «Звездной группой».

Я не видел в этом никакой пользы. В двадцать часов мне сообщили, что муляж развалился вторично. .. .

До двадцати пятнадцати я предавался унынию. В двадцать двадцать пять начали поступать первые обрывочные данные по Ангелу Смерти.

А примерно через полчаса снова ожил красный телефон и деревянный, сухой, белый от старости голос в пластмассовом нутре его тягуче произнес:

– Алексей Викторович? Добрый вечер. Пожалуйста, уделите минутку – у меня к вам небольшая просьба. С вами говорит Нострадамус . ..

– Слушаю вас,- леденея кончиками пальцев, очень спокойно ответил я.

Я действительно не волновался. Был двадцать один час – ровно.

8. АНГЕЛ СМЕРТИ.

Ночью позвонил Хрипун. Денисов лежал в натопленной темноте и слушал, как протискивается из мокрого рокота дождя нудное проволочное дребезжание. Я не подойду, подумал он. Я здесь ни при чем. Ну его к черту! Колыхались шторы. Фиолетовые провалы в пустой беззвездный мир чернели на простынях. Аппарат надрывался, как сумасшедший. Денисов выругался и встал. Надо было тащиться в другой конец коридора – обогнуть парамоновский сундук, велосипеды близнецов, детскую коляску и, главное, не зацепить ненароком опасно держащуюся на кривом гвозде железную оцинкованную ванночку Катерины. Катерине оставалось жить два года. Сказать или не сказать? Атеросклероз. Бляшки на стенках сосудов. Лечить уже поздно. Ему показалось, что дверь в ее комнату слегка приоткрылась,- пахнуло сонной теплотой,, разогретыми подушками. Так и есть. Завтра будет разговор о том, что ни одну ночь нельзя будет провести спокойно.

Он сорвал раскалённую трубку.

– Идиот!- сказал он.

– Все подтвердилось,- не обращая внимания, захлебываясь слюной, прошипел Хрипун.- Только что. В два часа ночи. Мне сообщила Серафима. Поздравляю. Теперь все они у нас -вот так!

Было похоже, что Хрипун поднял стиснутый пухлый кулак и ожесточенно потряс им.

– Идиот!- повторил Денисов.

– А чего?

– Ничего!

– На вашем месте, Александр Иванович, я бы не ссорился,- примиряюще и одновременно с угрозой в голосе произнес Хрипун.- Ведь Болихат умер? Ведь так? И Синельников тоже умер? Ну – увидимся завтра в институте . ..

– Идиот!- сказал Денисов в немую трубку.

Вытер соленую мокроту со лба. Коридор желтой адской кишкой изгибался за угол, и вереница масляных дверей изгибалась вместе с ним. Идиот! Он вспомнил, как такой же мелкой и густой испариной покрылось вчера внезапно побледневшее лицо Болихата, как тот грузно опустился на заскрипевший стул и зачем-то перелистнул календарь, испещренный заметками.- Значит, сегодня ночью?- Сегодня Арген Борисович.- Точно?- Точно. Простите меня,- сказал Денисов. Он был выжат, как всегда после «прокола» и не соображал, что надо говорить.- Да нет, чего уж,- ответил, погодя, Болихат и поморщился, как от зубной боли.- Неожиданно, правда. Но это всегда неожиданно. Хорошо, что сказали. Спасибо.- Денисов поднялся и вышел на цыпочках, оставив за собой окаменевшую фигуру в коричневом полосатом костюме со вздернутыми плечами, в которые медленно и безнадежно уходила квадратная седая остриженная под бобрик шишковатая директорская голова. Их было двое в кабинете, и он мог бы поклясться, что Болихат не вымолвит ни полслова, но уже через час обжигающие слухи, будто невидимый подземный огонь, начали растекаться по всем четырем этажам кирпичного здания института.

Приговор, подумал Денисов. Десятый приговор. А может быть, двенадцатый. Я устал от приговоров. У меня нет сил. Но блестящее лезвие светит в воздухе, раздается удар, и голова откатывается с плахи. Напрасно я затеял все это. Зря. Я ведь не палач. Он повернул выключатель. Жуткая кишка исчезла, проглоченная темнотой. Выступил фиолетовый квадрат окна. Дома напротив были черные. Искажая мир, слонялся вертикальный дождь по каналу. Низко над острыми крышами, чуть не падая, пролетел самолет, и стекла задрожали от его свирепого гула. Войны не будет. На превращенной в лужу набережной, в конусе фонаря, прилепившись к чугунному парапету, горбилась жалкая фигура в плаще под ребристым проваленным зонтиком. У Денисова шевельнулось в груди. Это был Длинный. Конечно – Длинный. Три часа ночи. Бр-р-р. . . Неужели так и будет стоять до утра? Дождь, холод … Он раздраженно задернул штору. Пусть стоит! Двенадцать приговоров. Хватит! Достаточно! Он зажег свет. Было действительно три часа ночи. Все-таки время он чувствовал превосходно. И не только время – все, связанное с элементарной логикой. Цифры, например. Две тысячи девятьсот пятьдесят четыре умножить на шесть тысяч семьсот тридцать два. Получается девятнадцать миллионов восемьсот восемьдесят пять тысяч триста двадцать восемь. Он сел за стол и на листке бумаги повторил расчет, стараясь забыть о дрожащем человеке на набережной. Девятнадцать миллионов восемьсот восемьдесят пять тысяч триста двадцать восемь. Все правильно. Хоть сейчас на эстраду. Щелчком ногтя он отбросил листок и придвинул шахматную доску, где беспорядочно, словно продолжая жить деревянной условной жизнью, замерли испуганные фигуры. Все равно не заснуть. Чертов Хрипун! Пухлая детская мордочка! Денисов смотрел на сжатую, будто пружина, позицию черных. Что тут было? Партия Хломан – Зерницкий, отложенная на тридцать седьмом ходу. . . Привычно заныли болевые точки в висках, заколебались и стекли, как туман, цветочные обои, обнажая пропитанный дождем мир. Сицилианская защита, схевенингенский вариант. Ферзь уходит с горизонтали, белые рассчитывают образовать проходные на левом фланге, здесь у них явный фигурный перевес, но – ведь так!- следует жертва слона, и выдвинутый вперед слишком растянутый центр стремительно рушится, погребая под собою королевский фланг, перебрасываются обе ладьи, строится таран, удовлетворительной защиты нет, фигуры белых отрезаны собственной пешечной цепью, они не успевают, самый длинный вариант при корректной игре – мат на одиннадцатом ходу, конем, поле «эф один». Победа. Только Зерницкий не заметит. Скорее всего будет долго и нудно маневрировать и сведет вничью. А победа близка. Удобная вещь – шахматы: простая логическая система с конечным числом вариантов, доступная анализу в самых формальных признаках,-«видишь» насквозь.

Наверное, я мог бы стать чемпионом мира.

Опять пролетел самолет и задрожали стекла. Как это самолеты умудряются летать в такую погоду? Хотя – чрезвычайное положение, блокада Кубы, американский флот в Карибском море, инциденты с торговыми судами, призваны резервисты США, военные приготовления во Флориде. Заявление Советского правительства от 24 декабря 1962 года – вчерашняя «Правда». Войны не будет. Я так вижу. Денисов поднял голову. Творожистая рассветная муть лилась через окно, обессиливая электричество. Боже мой – половина девятого! Шаркала тапочками Катерина, и на кухне лопались утренние возбужденные голоса. Он опять забылся! Это «прокол сути», как пещерный людоед, пожирает сознание. Будто проваливаешься в небытие. Отключение полное. К одиннадцати часам его ждут в институте: но надо, конечно, прийти пораньше, чтобы уяснить обстановку. Обстановка на редкость скверная. Умер Синельников, и умер Болихат. Время! Время! . . Дождь слабел, но еще моросило, и день был серый. С карнизов обрывались продолговатые капли. Когда он пересекал улицу, то из подворотни отделилась совершенно мокрая ощипанная фигура и, как привязанная, двинулась следом.

Денисов повернулся – чуть не налетев.

– Не ходите за мной,- раздражаясь, сказал он.- Ну зачем вы ходите? ..

– Александр Иванович, одно ваше слово,- умоляю.

Ще просипел Длинный.

– С чего вы взяли?

– Все говорят …

– Чушь!

– Здесь недалеко, четыре остановки … Александр Иванович!.. Вы только глянете – магнетизмом …

У Длинного чудовищно прыгали синие промерзшие губы, не выговаривая согласных, и кожа ни лице от холода стиснулась, как у курицы, в твердые пупырышки. Он хрипел юношеским тонким горлом. Воспаление легких, сразу определил Денисов. Самая ранняя стадия. Это не опасно. В автобусе, прижатый к борту, он сказал, с отстраненной жалостью глядя во вспухшие мякотные продавленные золотушные глаза:

– Я ничего не обещаю . ..

– Конечно, конечно,- быстро кивал Длинный, роняя печальные капли с носа.

Старуха лежала на диване, укрытая пледом, и восковая серая голова ее, похожая на искусственную грушу, была облеплена редкими волосами. Она открыла веки, иод которыми плеснулась голубая муть,- высохшей плетью подняла руку, словно приветствуя. Денисов поймал узловатые пальцы. Сейчас будет боль, подумал он, напрягаясь. Заныли раскаленные точки в висках. Заколебалась стиснутая мебелью комната, где воздух был плотен из-за травяного смертельного запаха лекарств упирающегося в салфетки. Длинный что-то пробормотал. Рассказывал о симптомах.- Помолчите!- раздраженно сказал ему Денисов. Виски просто пылали. Сухая телесная оболочка начала распахиваться перед ним. Он видел хрупкие перерожденные артерии, бледную кровь, жидкую старческую бесцветную лимфу, которая толчками выбрасывалась из воспаленных узлов. Уже была не лимфа, а просто вода. Зеленым ядовитым светом замерцали спайки, паутинные клочья метастазов потянулись от них, ужасная боль клещами вошла в желудок и принялась скручивать его, нарезая мелкими дольками. Терпеть было невмоготу. Денисов крошил зубы. Зеленая паутина сгущалась и охватывала собой всю распростертую на диване отжившую человеческую дряхлость.

– Нет,- сказал он.

– Нет?

– Безнадежно.

Тогда Длинный схватил его за лацканы и вытащил в соседнюю комнату, такую же душную и тесную.

– Доктор, хоть что-нибудь].

– Я не доктор.

– Прошу, прошу вас!..

– Без-на-деж-но.

– Все, что угодно, Александр Иванович… Одно ваше слово!..

Он дрожал и, точно в забытьи, совал Денисову-влажную пачечку денег, которая, вероятно, всю ночь пролежала у него в кармане. Денисов скатился по грязноватой лестнице. Противно ныл желудок, и металлические когти скребли изнутри по ребрам. Медленно рассасывалась чужая боль! Странно, что при диагностике передается не только чистое знание, но и ощущение его. Это в последний раз, подумал он. Какой смысл отнимать надежду? Лечить я не умею. Трепетало сердце – вялый комочек мускулов, болезненно сжимающийся в груди. На сердце следовало обратить особое внимание. Три года назад Денисов пресек начинающуюся язву, «увидев» инфильтрат в слизистой оболочке. А еще раньше остановил сползание к диабету. Сердце так же можно привести в порядок – ходьба, массаж. «Я, пожалуй, проживу полторы сотни лет,- подумал он.- А то и двести. Профилактика – великое дело». Еще два стремительных самолета распороли небо и укатили подвывающий грохот за горизонт. Войны не будет. Идут переговоры, Серый дождь затягивал перспективу улиц. Денисов поднял воротник, старательно, перепрыгивая через лужи. «Вот, чем надо заниматься,- подумал он. – Войны не будет. От спонтанного «прокола сути», который возникает только в экстремальных условиях, надо переходить к сознательному считыванию информации. Частично это уже получается. Я могу считывать диагностику. Все легче и легче. Доктор Герт- виг был бы доволен. Но .патогенез воспринимается лишь при непосредственном контакте с реципиентом – ограничен радиус проникновения, Настоящие «проколы» редки: В ойны не будет. Теперь надо сделать следующий шаг. Решающий. Надо увеличивать радиус. И главное, надо научиться привязывать увиденную картину к реальному миру. Необходим колоссальный тезаурус: до сих пор еслй кому-нибудь и удавалось прозреть нечто определенное, то такой носитель истины просто не мог объяснить что именно он видит, не хватало предварительных знаний. Отсюда хаос и туман знаменитых пророчеств древности – Сивилл, Апокалипсиса и самого подлинного Нострадамуса. Я могу наблюдать те или иные процессы, кажется, в мире элементарных частиц, но я совершенно не способен установить координаты увиденного в структуре современной физики… Две синие пульпочки образуют одну зеленую и при этом жалобно пищат, проникая друг в друга, а зеленая пуль- почка – не совсем пульпочка, а пульпочка и кренделек она не существует в каждый отдельно взятый момент времени, но вместе с тем наличествует как сугубо материальный объект, порциями испуская суматошные вопли, чтобы привлечь к себе такие же пульпочки-не- пульпочки и образовать с ними нечто, представляющее собою дыру в ничто ,.. Вот в таком роде. Невозможно логически интерпретировать картинку. Хлопов пожимает плечами: пульпочки, которые испускают вопли … Чтобы разобраться в деталях, надо сначала досконально освоить новейшую физику и соотнести «образы сути» с уже известными представлениями. Работы на десять лет. А потом окажется, что это вовсе не элементарные частицы, а рождение и гибель галактик или соотношение категорий в типологических множествах».

Он шел по свежему, недавно покрашенному коридору второго этажа, и впереди него образовывалась гнетущая пустота, словно невидимое упругое поле рассеивало людей. Встречные отшатывались и цепенели. Кое-кто опускал глаза, чтобы не здороваться. Все уже были в курсе. «Это пустыня,- подумал он.- Безжизненный песок, раскаленный воздух, белые отполированные ветрами кости. Мне, наверное, придется уйти отсюда. Болихат умер, и они полагают, что это я убил его. Сначала Синельникова, а потом Болихата. Дураки! Если бы я мог убивать!» Неизвестно откуда возник Хрипун и мягко зацепил его под руку, попадая в шаг.

– Андрушевич,- осторожно, как чумной сурок, просвистел он, пожевав щеточку светлых пшеничных усов.- Андрушевич…

– Лиганов.

– Лиганов,- тут же согласился Хрипун.- Андрушевич, Лиганов и Старомецкий. Но прежде всего Андрушевич. Он самый опасный.

Денисов остановился и выдрал локоть.

– Я не сразу сообразил,- потрясенный невероятным озарением, сказал он.- Андрушевич, Лиганов и Старомецкий. Этго все кандидаты в покойники? Вы их уже приговорили – я вас правильно понял?

– Не надо, не надо, вот только не надо,- нервно сказал Хрипун, увлекая его вперед.- Причем здесь покойники? Это люди, которые мешают мне и мешают вам. Так что не надо демонстрировать совесть. Поздно. И потом, разве я предлагаю? .. Нет! Совершенно не обязательно. Можно побеседовать с каждым из них в индивидуальном порядке. Намекнуть … Достаточно будет, если они уволятся … Задребезжали стекла от самолетного гула. Войны не будет. Уже идут переговоры.

– Я, наверное, предложу другой список,- сдерживая больное колотящееся сердце, сказал Денисов.- А именно:- Хрипун, Чугураев и Ботник. Но прежде всего – Хрипун, он самый опасный.

У Хрипуна начали пучиться искаженные, будто из толстого хрусталя, глаза, за которыми полоскался страх.

– Знаете, как вас зовут в институте? Ангел Смерти,- сдавленно сказал он.- Сами по уши в дерьме, а теперь на попятный? Испугались? И ничего вам со мной не сделать – кишка тонка …

Голос был преувеличенно наглый, но в розовой натянутой детской коже лица, в водянистых зрачках, в потной пшеничной щеточке стояло – жить, жить, жить!..

Казалось, он рухнет на колени.

Денисов толкнул обитую строгим дерматином дверь и мимо окаменевшей секретарши прошел в кабинет, где под электрическим светом сохла в углу крашеная искусственная пальма из древесных стружек, а внешний мир был отрезан складчатыми маркизами на окнах. Лиганов.

Сидел за необъятным столом и, не поднимая головы, с хмурым видом писал что-то на бланке института, обмакивая перо в пудовую чернильницу серо-малинового гранита.

– Слушаю,- сухо сказал он.

Денисов молча положил на стол свое заявление, и Лиганов, не удивляясь, ни о чем.не спрашивая, механически начертал резолюцию.

Как будто ждал этого.

Наверное, ждал.

– Мог бы попрощаться,- вяло сказал ему Денисов.

– Прощай.

Головы он так и не поднял.

Все было правильно. Дождь на улице опять усиливался и туманным многоруким холодом ощупывал лицо. Текло с карнизов, со встречных зонтиков, с трамвайных проводов. Денисов брел, не разбирая дороги. Рябые лужи перекрывали асфальт. «Двенадцать приговоров,- подумал он.- Болихат умер, Синельников покончил самоубийством, Зарьян не поверил, Мусиенко поверил и проклял меня. Это пустыня. Кости, ветер, песок. «Скрижали демонов». Я выжег все вокруг себя. Благодеяние обратилось в злобу, и ладони мои полны горького праха. Ангел Смерти. Отступать уже поздно. Надо сделать еще один шаг. Последний. Вой н ы не будет. Суть вещей постигает лишь тот, чья душа стремится к абсолютному знанию. Остался всего один шаг. Один шаг. Один». Он свернул к остановке. Шипели рубчатые люки. Намокали тряпичные тополя. Подъехал голый пузатый автобус и, просев на правый бок, распахнул дверцы.

СООБЩЕНИЯ ГАЗЕТ.

Сегодня временному поверенному в делах Пакистана в ДРА был заявлен протест в связи с обстрелом с пакистанской территории афганского населенного пункта Барикот. По нему было выпущено 38 реактивных снарядов,- в результате четыре мирных жителя убиты и восемь человек ранены. XXX Еще два взрыва раздались минувшей ночью во французской столице.

Один заряд был установлен около представительства частной авиакомпании «Минерва», а второй – рядом с отделением национального управления по иммиграции Иль-де-Франс. Ответственность за эти преступления взяла на себя левацкая экстремистская группировка «Аксьон директ». XXX Оружейный концерн «Мёссершмитт-Бельков-Блом» создал новый тип оружия для усмирения полицией демонстрантов. Это оружие, похожее на фаустпатрон, имеет три вида снарядов: миниатюрные ракеты, которые могут проламывать черепа, шарообразные снаряды из твердой резины и алюминиевые коробки, взрывающиеся в воздухе контейнеры с раздражающим газом. XXX Под тяжестью неопровержимых улик верховный суд Йоханнесбурга признал виновными трех белых граждан ЮАР в зверском убийстве африканца. Обвиняемые набросились на него на окраине города Грюкерсдорп и, избив, вышвырнули из автомашины на полном ходу. Затем они вернулись, облили африканца бензином и подожгли. Как показало медицинское освидетельствование, пострадавший в это время был еще жив.

9. СЛЕДСТВЕННЫЙ ЭКСПЕРИМЕНТ.

Первая очередь была пристрелочной, она зарылась в чистом застылом серебряном зеркале осенней воды, взметнув глухо булькнувшие фонтанчики,- вроде далеко, но уже вторая легла совсем рядом, по осоке возле меня, будто широкой косой смахнув с нее молочную, не успевшую просохнуть росу. И тут же ударили шмайсеры – кучно, хрипло, распарывая натянутый воздух. Я присел. Вдруг стало ясно ощущаться тревожное пространство вокруг, открытое и. болотистое, поросшее хрупким рыжеватым кустарником.

– Наза-ад!..- закричал командир.

Ездовые поспешно разворачивали повозки. Передняя лошадь упала, взрыднув, и забилась на боку, выбрызгивая коричневую жижу. Посыпались мешки с мукой.

Сапук яростно рванул меня за плечо.

– Продал, сволочь!

Комиссар, уже на ногах, успел поймать его за дуло винтовки.

– Отставить!

– Продал, цыца немецкая!..

Отставить!

Мы бежали к горелому лесу, который чахлыми стволами криво торчал из воды. Две красные ракеты взлетели над ним и положили в торфяные окна между кочками слабый розовый отблеск.

– Дают знать Лембергу, что мы вышли к Бубыринской гриве!- крикнул я.

У меня огнем полыхал правый бок, и подламывались неживые ноги. Во весь лес тупо и безучастно стучало по сосновой коре, будто десятки дятлов безостановочно долбили ее в поисках древесных насекомых. Это пересекались пули. Я потрогал саднящие ребра. Ладонь была в крови.

– Ранен?- спросил комиссар, переходя на шаг.

– Немного …

– Прижми пока рукой, потом я тебя перевяжу… Сейчас надо идти, мы просто обязаны выбраться отсюда – ты нам еще пригодишься… Слышишь, Сапук?- головой за него отвечаешь!..

– Слышу..

– Поворачивай на Поганую топь …

– Обоз там не пройдет,- сказал командир, догоняя и засовывая пистолет в кобуру.

– Обоз бросим … Оставим взвод Типанова – прикрывать. Есть еще время. Раненых понесем – должны пробиться …

– Попробуем … Собрать людей!

– Есть собрать людей! Сто-ой!.. Все сюда!.. Разбиться повзводно!..

Местность повышалась, на отвердевшей почве заблестели глянцевитые выползки брусники. У меня звенело в ушах, и неприятная слабость разливалась по всему телу.

Я еще раз потрогал бок.

– Болит?

– Не очень…

– Давай-давай, нам нельзя задерживаться …

Сапук слегка подталкивал. Ноги мои при каждом шаге точно проваливались в трясину. Я хотел уцепиться за край повозки – пальцы соскользнули, редкоствольный сосняк вдруг накренился, как палуба корабля, и похрустывающая корневищная хвойная земля сильно ударила меня в грудь. Я протяжно застонал. Меня перевернули. Из тумана выплыло ископаемое глубоководное лицо Бьеклина.

– О чем он говорил с тобой?

– Кто?

Бьеклин повторил – внятно, шевеля многочисленными рыбьими костями на скулах:

– О чем с тобой говорил Нострадамус?

– Он спросил: нельзя ли приостановить расследование? На пару дней …

– И все?

– Он сказал, что скоро это прекратите само собой, он обещает …

– Не верю!

– Провались ты! Все подробности – в моем рапорте, можешь прочесть …

Тогда Бьеклин взял меня за воротник, будто собираясь душить.

– Ну – если соврал!..

Я лежал на кухне, на полу, и перед глазами был грязноватый затоптанный серый линолеум в отставших пузырях воздуха. Справа находился компрессор, обмотанный пылью и волосами, а слева – облупившиеся ножки табуреток. Бок мой горел, словно его проткнули копьем. Мне казалось, что я немедленно умру, если пошевелюсь. Пахло кислой плесенью, застарелым табаком и – одновременно, как бы не смешиваясь,- свежими, только что нарезанными огурцами, запах этот, будто ножом по мозгу, вскрывал в памяти что-то тревожное. Что-то очень срочное, необходимое. Болотистый горелый лес наваливался на меня, и по разрозненной черноте его тупо колотил свинец. Это была галлюцинация. Я уже докатился до галлюцинаций. Собственно, почему я докатился до галлюцинаций? Следственный эксперимент. Сознание мое распадалось на отдельные рыхлые комки, и мне было никак не собрать их. Янтарные глаза Туркмена горели впереди всего лица:- Глина… Свет … Пустота … Имя твое – никто … Каменная радость … Ныне восходит Козерог … Вырви сердце свое, подойди к Спящему Брату и убей его … Ты – песок в моей руке… Ты – след поступи моей… Ты – тень тени, душа гусеницы, на которую я наступаю своей пятой …- Голос его, исковерканный сильным акцентом, дребезжал от гнева. Он раскачивался вперед- назад, и завязки синей чалмы касались ковра. Ковер был особый, молитвенный, со сложным арабским узором тот самый, который фигурировал в материалах дела. Наверное, его привезли специально, чтобы восстановить прежнюю обстановку. На этом настаивал Бьеклин,- восстановить До мельчайших деталей. Именно поэтому сейчас, копируя прошлый ритуал, лепестком, скрестив босые ноги, сидели вокругнего «звездники», и толстый Зуня, уже в легком сумасшествии, с малиновыми щеками тоже раскачивался вперед-назад, как фарфоровый божок:- Я есть пыль на ладони твоей… Я есть грязь на подошвах… Возьми; мою жизнь и сотри ее ….- И раскачивалась Клячка, надрывая лошадиные сухожилия на шее, и раскачивались Бурносый и Образина. Это был не весь «алфавит», но это были «заглавные буквы» его. Четыре человека. Пятый – Туркмен. Они орали так, что в ушах у меня лопались мыльные пузыри. Точно загробная какофония. Радение хлыстов. Глоссолалии. Новый Вавилон. Я не мог проверить читают ли они обусловленный текст или сознательно искажают его, чтобы избежать уголовной ответственности. По сценарию, текстом должен был заниматься Сивере. Но машинописные матрицы .были раскиданы по всей комнате, а Сивере вместо того, чтобы следить за правильностью, нежно обнимал меня и шептал горячо, как любимой девушке:- Чаттерджи, медные рудники … Их перевезли туда … Будут погибать один за другим, неизбежно – Трисмегист, Шинна, Петрус …- Почему?- спросил я. – Слишком много боли …- Речь шла об «Ахурамазде», американская группа экстрасенсов. Я почти не слышал его в кошмарной разноголосице голосов.- Вижу, вижу, сладкую божественную Лигейю!- как ненормальная вопила Клячка, потрясая в воздухе растопыренными ладонями, худая и яростная, словно ведьма. Бурносый стонал, сжимая виски, а Образина безудержно плакал и не вытирал обильных слез. Лицо у него было смертельно бледное, нездоровое, студенистое. Наступала реакция. Сейчас они все будут плакать. В финале радения обязательно присутствуют элементы истерии. Я смотрел, как перевертываются стены комнаты, увешанные коврами. Меня шатало. Светлым краешком сознания я понимал, что тут не все в порядке. Эксперимент явно выскочил за служебные рамки. Нужно было срочно предпринять что-то. Я не помнил – что? Врач, который должен был наблюдать за процедурой, позорно спал. И Бьеклин тоже – вытаращив голубые глаза. Будто удивлялся,- Прекратить!- сказал я сам себе. Отчетливо пахло свежими огурцами. Голова Бьеклина мягко качнулась и упала на грудь. Он был мертв.

Бьеклин был мертв. Это не вызывало сомнений, я просто знал об этом. Он умер только что, может быть, секунду назад, и мне казалось, что еще слышен пульс на теплой руке. Ситуация была катастрофическая. Сонная волна дурноты гуляла по комнатам. Мне нужен был телефон. Где здесь у них телефон? Здесь же должен быть телефон! Я неудержимо и стремительно проваливался в грохочущую черноту. Телефон стоял на тумбочке за вертикальным пеналом. Какой там номер? Впрочем, не важно. Номер не требовался. Огромная всемирная паутина разноцветных проводов возникла передо мной. Провода дрожали и изгибались, словно живые,- красные, синие, зеленые,- а в местах слияний набухали шевелящиеся осьминожьи кляксы. Я уверенно, как раскрытую книгу, читал их. Вот это линии нашего района, а вот схемы городских коммуникаций, а вот здесь они переходят в междугородние, а отсюда связь с главным Европейским коммутатором, а еще дальше сиреневый ярко светящийся кабель идет через Польшу, Чехословакию и Австрию на Аппенинский полуостров.

– Полиция!- сказали в трубке.

– Полиция? .. На вокзале Болоньи, в зале ожидания, недалеко от выхода с перронов, оставлен коричневый кожаный чемодан, перетянутый ремнями. В чемодане находится спаренная бомба замедленного действия.

Взрыв приурочен к моменту прибытия экспресса из Милана. Примите меры.

– Кто говорит?- невозмутимо спросили в трубке.

– Нострадамус.

– Не понял…

– Нострадамус.

– Не понял…

– Учтите, пожалуйста,- взрыватель бомбы поставлен на неизвлекаемость. В вашем распоряжении пятьдесят пять минут…

Отбой.

Я опять, был на кухне, но уже не лежал, а сидел, привалившись к гудящему холодильнику, и телефонная трубка, часто попискивая, висела рядом на пружинистом шнуре. У меня не было сил положить ее обратно. Куда я собирался звонить? Кому? Еще никогда в жизни мне не было так плохо. Пахло свежими молодыми огурцами, и водянистый запах их выворачивал меня наизнанку. Точно в Климон-Бей. «Безумный Ганс» начинает пахнуть огурцами лишь в малых концентрациях, на стадии паровой очистки. Я видел двух бледных, длинноволосых, заметно нервничающих молодых людей в джинсах и кожаных куртках с погончиками,, которые, поставив чемодан у исцарапанной стены, вдруг.- торопливо оглядываясь – зашагали к выходу. Болонья. Вокзал. Экспресс из Милана. Это был ридинг, «прокол сути», самый настоящий,- глубокий, яркий, раздирающий неподготовленное сознание. Теперь я понимал, почему Бьеклин так упорно настаивал на следственном эксперименте. Ему нужна была «Звездная группа»-если не вся, то по крайней мере, горстка «заглавных букв».

Он безапелляционно потребовал:

– Все должно быть точно так же. Я сяду вместо покойника, и пусть они целиком сосредоточатся на мне. Покойником был Херувим. Он погиб на прошлом радении, месяц назад, во время медитаций и попытки освободить свою душу от мешающей телесной оболочки. Инсульт, кровоизлияние В мозг. Больше никаких следов. У него была гипертония, и ему было противопоказано длительное Нервное напряжение. Эксперты до сих пор спорят – было ди это сознательное убийство или несчастный случай. Бьеклин, видимо, рассчитывал на аналогичные результаты. В смысле интенсивности. И поэтому, когда Туркмен, смущаясь присутствием оперативных работников, запинаясь и понижая голос, неуверенно затянул свой монотонный речитатив о великом пути совершенства, который якобы ведет к ледяным и суровым вершинам Лигейи, то Бьеклин почти сразу же начал помогать ему, делая энергичные пассы и усиливая текст восклицаниями в нужных местах. Он хорошо владел техникой массового гипноза и, наверное, рассчитывал, отключив податливую индивидуальность «алфавита», создать из него нечто вроде группового сознания – сконцентрировав его на себе. «Звездники» были в этом отношении чрезвычайно благодатным материалом. Он, видимо, хотел добиться мощнейшего, коллективного «прокола сути» и таким образом выйти на Нострадамуса. Или получить хоть какие-нибудь сведения о нем. Силы его собственного ридинга для этого не хватало. Вероятно, сходные попытки предпринимал и Трисмегист (отсюда методика), но безуспешно: судя по имеющимся данным, коллективное сознание «Ахурамазды» распадалось почти сразу же. А вот со «звездниками» можно было рассчитывать на результат. Особенно, если вывести сознание их за пределы нормы – в экстремум, с помощью специальных средств. Я видел, как он без особого труда, «буква за буквой» переключает «алфавит» на себя и они смотрят ему в глаза, как завороженные кролики, но я не мог помешать: в этом не было ничего противозаконного, формально он лишь помогал проведению следственного эксперимента. Только когда застучали первые отчетливые выстрелы и захлюпала торфяная вода под ногами, я неожиданно понял, к чему все идет, но остановить или затормозить действие было уже поздно. Бьеклин распылил газ, стены затянуло сизым туманом, захрапел врач, упал обратно на кресло встревожившийся было Сивере, мир перевернулся, погас – и начался бой на болоте, где выходил из окружения небольшой партизанский отряд. Сорок второй год. Сентябрь. Леса под Минском …

У меня дребезжали зубы от слабости. Оказывается, я уже находился в комнате. Что-то случилось со време нем: бесследно вываливались целые периоды. Горячий и торопливый шепот волнами обдавал меня. Я вдруг стал слышать.- Идет дождь и самолеты летают над городом,- раскачиваясь, бессмысленно, раз за разом, как заведенный, повторял Туркмен. Клячка шипела:- Вижу .. . вижу . . . вижу . .. Ангел Смерти . . . Тебе остается жить два с половиной года . ..- Судороги напряжения пробегали по ее впалым щекам.- Разве можно предсказывать будущее, Александр Иванович?- тихо и интеллигентно спрашивал Зуня, разводя пухлыми руками, а Образина, зажмурившись, отвечал ему:- Будущее предсказывать нельзя.- А разве можно видеть структуру мира?- Это требует подготовки.- А например, долго?- Например, лет пятнадцать .. .- Они пребывали в трансе. Насколько я понимал, текст относился к Нострадамусу. Бурносый, как лунатик, далеко отставя указательный палец, невыносимо вещал:- Слышу эхо Вселенной, и кипение магмы в ядре, и невидимый рост травы, и жужжание подземных насекомых …- Зрелище было отталкивающее. Не зря при вступлении в группу человеческое имя отбирали, а вместо него давалась кличка – Гамадрил, Утюг . . . Меня колотил озноб. Диктофон стоял на столике в углу, светился зеленым индикатором. Значит, все в порядке, запись идет. Рамы на окне не поддавались, разбухнув от дождей, я локтем выдавил стекло, и оно упало вниз, зазвенев. Хорошо бы кто-нибудь обратил внимание. Резкий холодный ночной воздух ударил снаружи, выветривая огуречную отраву. Бьеклин был мертв – голубые глаза кусочками замерзшего неба покоились на лице. Мне не было жаль его. Это он убил Ивина. Теперь я знал точно. В кармане его пиджака я обнаружил легкий, размером с палец, баллончик распылителя, а рядом – стеклянный тубус, наполненный крапчатыми горошинами. Транквилизаторы. Они горчили на языке. Я запихал по одной в каждый мокрый слезливый рот. Туркмен, очнувшись, слабо сказал:- Спа- сыба, началныка . . .- Давать повторную дозу я не рискнул. Я очень боялся, что короткий интервал просветления кончится и я ничего не успею сделать. Больше ни на кого рассчитывать было нельзя. Сивере лежал в кресле – руки до пола – и шептал что-то неразборчивое. Врач безмятежно храпел. Кажется, только я один частично сохранил сознание. Наверное, я невосприимчив к гипнозу. Или, в отличие от других, я был психологически подготовлен: я уже видел действие «Безумного Ганса»,- интуитивно насторожился, и это помогло удержаться на поверхности. Правда, недолго. Я чувствовал, что опять проваливаюсь в черную грохочущую яму, у которой нет дна. Мы все здесь погибнем. «Ганс» приводит к шизофрении. Нужна оперативная группа. Или я уже вызывал ее? Не помню. Телефонная трубка выпадала у меня из рук. Появился далекий тревожный голос. Я что-то сказал. Или не сказал. Не знаю. Кажется, я не набирал номера. Угольная чернота охватывала клещами, я проваливался все глубже. Двое волосатых парней в джинсах и кожаных куртках бежали по брусчатой мостовой, и вслед им заливалась полицейская трель. Вот один на бегу вытащил пистолет из-за пояса и бабахнул назад. Завизжала женщина. Режущая кинжальная боль располосовала живот. Терпеть было невозможно. Меня несли на брезентовой плащ-палатке, держа ее за четыре угла.- Пить . ..- Шлаком спекалось все внутри. Посеревший, тяжело дышащий, обросший трехдневной щетиной Сапук хмуро оглядывался и ничего не отвечал. Поскрипывали в вышине золотые верхушки сосен и медленно проплывали над ними белые хвостатые облака. Сильно трясло. Каждый толчок отдавался ужасной болью. Вот дрогнула и беззвучно осела боковая песочная стена, за ней – другая, провалилась внутрь крыша, с треском ощерились балки, и на том месте, где только что стоял дом, поднялся ватный столб пыли. Солнечный безлюдный Сан-Вернардо исчезал на-глазах. Змеистая трещина расколола пустоту базара, шипгяхцие серные пары вырвались из нее и обожгли мне лицо. Я задохнулся. Навстречу мне по мосту бежали люди с мучными страшными лицами.- Стой!.. Ложи-ись!..- Часть бойцов залегла на другом берегу, выставив винтовки из лопухов, но в это время от белого в кружевном купеческом камне здания женской гимназии прямой наводкой ударила пушка и земляной гриб вспучился на середине Поганки. Тогда побежали даже те,- кто залег.- Пойдем домой,- умоляюще сказала Вера.- Ты совсем больной.- Я не был болен, я умер и валялся на расщепленных досках с горячим металлом в груди. Доктор Гертвиг обхватил затылок руками, похожими на связку сарделек, а ротмистр в серой шинели, перетянутой ремнями, приятно улыбался мне. Долговязый мрачно спросил:- Он вам еще нужен, мистер?- Меня пихнули, затопив огнем сломанные ноги. Фирна. Провинция Эдем. Корреспондент опустил камеру и равнодушно покачал годовой,- нет. Тогда мичано, тихо улыбаясь, вытянул из ножен ритуальный кинжал с насечками на рукоятке, Было очень жарко. Я даже не мог пошевелиться, Я знал, что меня сейчас убьют и что я больше не выдержу этого. Как не выдержал Бьеклин. Человек должен умирать только один раз. Но мне казалось, что я умираю каждую секунду – тысяча смертей за одно мгновение. Катастрофически рушились на меня – люди, события, факты, горящие дома, сталкивающиеся орущие поезда, шеренги солдат, земляные окопы, капельки черных бомб, тюремные камеры, электрический ток, дети за колючей проволокой, полицейские дубинки, нищие у ресторанов, ядерные облака в Неваде, корабли, среди обломков и тел погружающиеся в холодную пучину океана. Слишком много боли, сказал мне демиург у Старой Мельницы. Шварцвальд, Остербрюгге … Я захлебывался в хаосе. Это был новый Вавилон. Третий. Столпотворение. Я и не подозревал раньше, что в мире такое количество боли. Он как будто целиком состоял из нее. Бледный водяной пузырь надувался у меня в мозге. Я знал, что это финал,- сейчас он лопнет. Взбудораженное лицо Вала- хова зависло надо мною. Оно слабо пульсировало, искажаясь, и толстые губы еле слышно шлепали друг о друга:

– Жив?

– Жив …

Длинная игла вонзилась мне в руку на сгибе. Сделали укол. Вдруг начала ужасно разламываться голова.

– Скорее! Скорее!- обретая сознание, прошептал я.- Специалиста по связи! Прямо сюда!..- Я не был уверен, что выживу. Третий Вавилон. Под черепом у меня плескался крутой кипяток, и я боялся, что забуду разноцветную схему проводов, откуда тянулась тонкая,

Едва заметная жилочка к Нострадамусу. Фирна. Провинция Эдем.- Скорее! Скорее! У нас совсем нет времени! ..

10. ФИРНА. ПРОВИНЦИЯ ЭДЕМ.

Сестра Хелла стояла у окна и показывала, как у них в деревне пекут бакары. Она месила невидимое тесто, присыпала его пудрой, выдавливала луковицу – вся палата завороженно смотрела на ее пальцы, а Калеб пытался поймать их и поцеловать кончики.

– А у меня мама печет с шарапой,- сказал Комар,- чтобы семечки хрустели.

– С шарапой тоже вкусно,- ответил Фаяс.

Только Гурд не смотрел. Он был – нохо – и не мог смотреть на женщину с бесстыдно открытым лицом. Он лежал, зажмурившись, сомкнув поверх простыни темные ладони, и монотонно читал суры.

Голос его звенел, как испуганная муха.

Фаяс сказал ему:

– Замолчи.

Муха продолжала звенеть.

Сестра Хелла приклеила на стекло две лепешки, и Калеб издал нетерпеливый голодный стон, будто бакары и в самом деде скоро испекутся, но сестра Хелла забыла оторвать руки – вдруг прильнула белой шапочкой к окну, и он тоже прекратил смеяться – нелепо разинул рот, словно хотел проглотить целый хлеб.

На рыночную площадь перед больницей выкатился приземистый массивный грузовик в защитных разводах – чихнул перегретым мотором и замолк. Какие-то люди торопливо выскакивали из кузова. Неожиданно стукнул короткий выстрел, еще один, загремела команда, и истошно, как над покойником, завыли старухи-нищенки.

Тогда сестра Хелла медленно, словно без памяти, попятилась от окна и закрыла потухшие глаза. А Калеб прижался в простенке, и серебряный бисер влаги выступил у него на коричневой распахнутой груди.

– Солдаты,- крупно дрожа, выговорил он.

Железный ноготь чиркнул по зданию, оглушительно посыпались стекла. Фаяс хотел подняться, и ему удалось подняться, он даже опустил на пол загипсованную ногу, но больше ничего не удалось,- закружилась голова, и крашеные доски ускользнули в пустоту, он схватился за спинку кровати. Тоненько заплакал Комар:- Спрячьте меня, спрячьте меня!..- Ему было пятнадцать лет. Калеб, точно во сне – бессильно, начал дергать раму, чтобы открыть,- дверь отлетела, и ввалились потные грязные боевики в пятнистых комбинезонах.

– Не двигаться! Руки на голову!

У них были вывернутые наружу плоские губы и орлиные носы горцев. Их называли «мичано»- гусеницы.

Фаяс поднял опустевшие руки. Он подумал, что напрасно не послушался камлага и поехал лечиться в город.

Теперь он умрет.

Была неживая тишина. Только Гурд шептал суры. Он тоже встал, но руки на затылок не положил. Капрал замахнулся на него прикладом.

– Нохо!- изумленно сказал он.- Ты же нохо!- Прижал левую ладонь к груди – Шарам омол!

– Шарам омол,- сказал Гурд, опустив веки.

– Как мог нохо оказаться здесь? Или ты забыл свой род? Или ты стрижешь волосы и ешь свинину?- Капрал подождал ответа, ответа не было. Он сказал.- Этого пока не трогать, я убью его сам.

Черные выкаченные глаза его расширились.

– Женщина!

Сестра Хелла вздрогнула.

Отпихнув солдат, в палату вошел человек с желтой полосой на плече – командир.

– Ну?

– Женщина,- сказал капрал.

Командир посмотрел оценивающе.

– Красивая женщина, я продам ее на базаре в Джумэ, там любят женщин с Севера. Всех остальных. . .

Он перечеркнул воздух.

Гурд, стоявший рядом с Фаясом, негромко сказал:

– Мужчина может жить, как хочет, по умирать он должен, как мужчина.

Он сказал это на гортанном диалекте, но Фаяс понял. И капрал тоже понял, потому что прыгнул, плашмя занося автомат, – Поздно!- Худощавое  тело Гурда, как змея, распласталось в воздухе – командир схватился за горло, меж скребущих кожу, грязных ногтей его торчал узкий нож с изогнутой ритуальной рукояткой.

Каждый нохо имел такой нож.

– Не, надо! Не надо!- жалобно закричал Комар.

Капрал надул жилистую шею, командуя.

Обрушился потолок.

Фаяс загородился тощей подушкой. Ближайший солдат, выщербив очередью стену, повернул к нему горячее дуло. Сотни полуденных ядовитых слепней сели Фаясу на грудь и разом прокусили ее …

Прицел на винтовке плясал, как сумасшедший. Он сказал себе:- Не волнуйся, тебе незачем волноваться, ты уже мертвый.- Это не помогло. Тогда он представил себя мертвым – как он лежит на площади и мичано тычут в него ножами. Прицел все равно дергался. Тогда он прижал винтовку к углу подоконника. Он терял таким образом половину обзора, но он просто не знал, что можно сделать еще. Видны были двое – самые крайние. Он выбрал долговязого, который поджег больницу. Он подумал:- У меня есть целая обойма, и я должен убить шестерых.- Долговязый вдруг пошел вправо, он испугался, что потеряет его и мягко нажал спуск.

Нельзя было медлить, но все же долгую секунду он смотрел, как солдат, переломившись, валится в глинистую пыль. Затем острыми брызгами отлетела щебенка и он побежал. Стреляли по нему, но они его не видели. Он выскочил на опустевшую улицу и перемахнул через забор, увяз в рыхлых грядках фасоли – выдирал ботинки, давя молодую зелень. За сараем был узкий лаз, и он спустился по колючим бородавчатым ветвям. Красные лозы ибиска надежно укрыли его. Пахло древесным дымом. Скрипела на зубах земля, и казалось, что это скрипит ненависть.

Откуда они взялись? До границы было почти двести километров. Мичано никогда не забирались так далеко. Крупная банда и отлично вооружены,- зенитные ружья, базуки,.. Два дня назад произошло столкновение у Омерры: группа диверсантов пыталась взорвать электростанцию. У них тоже были базуки. Охрана не растерялась, подоспел взвод народной милиции. Вот откуда они – от Омерры. Думали, что они откатились к границе, ждали их там, а они пошли на Север.

Он пригнул лозу, и красный цветок неожиданно рассыпался, оголив зеленую плодоножку. Жизнь кончилась. Сад был пуст. Он перебежал через сад. Хорошо бы успеть до почты, должна быть рация на милицейском посту. Он спрыгнул в проулок. Навстречу ему шли два мичано. Они шли вразвалку, попыхивая толстыми сигарами. Он выстрелил, передернул затвор и опять выстрелил, как на учениях,- левый мичано даже не успел снять с плеча автомат. Но правый – успел – раскаленным прутом ударило по бедрам. Он упал на твердую землю. Выстрелов больше не было. Второй мичано тоже лежал, загребая руками пыль, будто плавая. Надо было забрать автоматы, но он боялся, что на выстрелы прибегут,- пролез через дыру в плетне. По коленям текло расплавленное железо. Он шел, цепляясь за ветви деревьев. На почте был разгром: скамьи перевернуты, сейф вскрыт, коммутаторы разбиты. В соседней комнате, где был пост, раскидав на полу ненужные ноги и обратив глаза "в другой мир, лежал мертвый Гектор. На груди его, на зеленом сукне мундира, засох багровый творог, а из левой брови был вырезан кусочек мяса -«черная сигфа», ритуал. Кисло пахло кровью. Рация извергала пластмассовое нутро. Он осторожно опустился перед окном, заметив краем глаза, что от двери через всю комнату тянется к нему мокрая полоса, Он подумал:-Я, наверное, потерял много крови.- Он знал, что отсюда уже, не уйдет и останется рядом с Гектором.

Из окна была видна площадь – полукруг деревянных лотков и утоптанное пространство в центре. Стояли мичано с желтыми нашивками, а перед ними – трое стариков в праздничных синих пекештах. И еще одна синяя пекешта лежала на земле. Высокий человек, обвешанный зеркальными аппаратами, отходил, приседал, пятился, поднося к лицу камеру, похожую на автомат, но короче и толще.

– Корреспонденсо,- сказал он сквозь зубы.

Опять положил винтовку на подоконник. Винтовка весила тонну, руки больше не дрожали, наплыл серый туман. Он выстрелил в шевелящиеся неясные тени. Выстрел булькнул очень тихо. Он не видел, попал он или нет, и выстрелил еще раз. Тут же упорный свинцовый дождь глухо заколотил по стенам. Горячая капля ударила его в плечо, обожгла и отбросила. Он услышал слабые крики и понял, к нему бегут. У него оставался еще один патрон. Он ничего не видел, что-то произошло с глазами. Он просунул каменную винтовку вперед и потянул за спуск. А когда они добежали до него, то он был уже мертв …

Корреспондент сказал:

Дети – это всегда трогательно. Наши добрые граждане прослезятся, увидев детей, и начнут обрывать телефоны своим конгрессменам, требуя срочной помощи.

Шарья попытался спрятаться, но жесткие пальцы ухватили его за ухо, больно смяли и вытащили из толпы.

– Маленький разбойник, все-таки как он вас ненавидит, капрал …

Корреспондент был высокий, на паутинных ножках, между которыми перекатывался выпуклый живот. Будто кузнечик. Фотоаппараты его блистали на солнце.

Капрал швырнул старикам праздничные пёкешты.

– Одевайтесь!

Старый Ория, помедлив, натянул синий, балахон. Глядя на него, надели и остальные.

Испуганная женщина подала железный лист со свежими, еще дымящимися бакарами. Противоестественный запах хлеба ударил в ноздри. Капрал переложил лепешки па расписное глиняное блюдо и накрыл веткой мирта.

– Ты преподнесешь мне это,- отчеканивая каждую букву сказал он,- И не забудь, что ты должен все время улыбаться, падаль ,..

Старый Ория даже не согнул рук, чтобы взять.

Тогда капрал, не удивляясь, позвал:

– Сафар!

Один из солдат картинно вытянулся и щелкнул тяжелыми каблуками.

– Есть!

Они бросили Орию на землю и положили под правую ногу чурбан, и Сафар прыгнул на эту ногу. Ужасный мокрый треск раздался на площади. Заскулили старухи в задних рядах. Солдаты перетащили чурбан под левую ногу. Старый Ория замычал, прокусив губу, и из сморщенных подглазьев его потекли слезы. Затем они сломали ему обе руки. Они работали споро и быстро. Это была все старая гвардия, прошедшая многолетнюю муштру в столице – легионы смерти. Сафар наступил на волосы и, блеснув узким ножом, вырезал «сигфу». Осклабился перед камерой, держа этот кусочек в щепоти.

– Уникальные кадры,- волнуясь, сказал корреспондент.- Перережь ему горло, я дам тебе пять долларов.

Старый Ория дышал, как загнанная лошадь. Сафар наклонился и чиркнул ножом по кадыку,- засвистела, запузырилась кровь, выходящая из гортани..

Старухи завыли в голос.

– Молчать!- приказал капрал, и плач был мгновенно задавлен. Он сунул блюдо старому Ларпе.-Улыбайся, шакал и сын шакала!

– Простите меня, люди,- сказал старый Ларпа. Взял блюдо.

Руки его мелко дрожали.

– Я заставлю тебя жрать собственное дерьмо,- зловеще оскалясь, процедил капрал.- Ты подаешь их задом, ты оскорбляешь меня?!..

Корреспондент махнул рукой.

– Наплевать … Никто не. знает, где тут зад, а где перед. Наши добрые граждане, посмотрят на счастливые радостные лица и увидят, как простой народ приветствует борцов против коммунистической тирании … Улыбайся, сволочь,- велел он старому Ларпе.

Ларпа улыбнулся, и улыбка его была похожа на гримасу боли.

На Шарью никто не смотрел. Он отступил на шаг, потом еще на шаг и вдруг, быстро повернувшись, побежал через площадь к ближайшим домам. Босые ноги стрекотали в пыли. За спиной его крикнули:- Назад! Стой, червяк!. .- Грохнул выстрел, сбоку распух небольшой пыльный фонтанчик, спасительные дома были уже близко – острый раскаленный гвоздь воткнулся ему в спину пониже лопатки. Шарья упал, перекатился через голову, стукнулся пятками о землю, пополз – почему-то обратно – и застыл на половине движения, скрутившись, как прошлогодний лист.

– Никогда не видел, чтобы по детям,- сказал взволнованный корреспондент. Его мутило. Он помял себе лицо.- Странное ощущение вседозволенности ,..

Капрал равнодушно пожал плечами.

В это время выстрелили со стороны почты.

Солдаты, как один, попадали ниц и облили распахнутые окна плотным автоматным огнем. Начали перебегать – умело, на четвереньках. Трескотня была оглушительная, и поэтому второго выстрела никто не услыхал, только корреспондент недоуменно взялся за свой выпирающий живот, отнял руки – они были испачканы красным – не веря, поднес к самым глазам, смотрел, стремительно бледнея, и вдруг издал долгий, жалобный, тревожный, пронзительный заячий писк …

Навстречу им попались носилки – раненый держался за бок, кряхтел и постанывал. Дальше, у самых домов, лежал мертвый мальчик. Сестра Хелла споткнулась, ударившись о его стеклянный взгляд. Мичано толкнул в спину:- Иди!- Учительница впереди нее ступала, как слепая, а продавщица из магазина, придерживая порванное платье, плакала навзрыд, она до смерти боялась нохо.

Школа состояла из трех больших помещений – бывший дом откупщика. Их загнали в кабинет для младших классов. Там уже были двое солдат и две девушки. Одну сестра Хелла знала – из магистрата, вторая была незнакомая. Девушки стояли у доски, закрываясь трепещущеми руками, а солдаты сидели на сдвинутых к стене партах и курили сигары.

Они отдыхали.

– Пополнение,- сказал мичано, который привел их.- Эта учительница. Ты, Чендар, любишь образованных.

Их поставили рядом с девушками у доски. Сестра Хелла не могла дышать, горло запечатал жесткий комок. Звуки застревали в воздухе. Чендар, у которого топорщились хищные кошачьи усы, лениво подошел. Долго смотрел, попыхивая сигарой. Под его немигающим взглядом учительница отодвигалась, пока не уперлась спиной в доску. Тогда Чендар положил ей руку на грудь, она ухватилась за эту короткопалую руку, чтобы отвести, и он с размаху влепил ей пощечину – мотнулось белое лицо. Расстегнул пуговицы и просунул ладонь иод платье. Жмурился, длинно причмокивая. Учительница быстро- быстро беспомощно моргала, держа на весу шевелящиеся пальцы.

– Годится,- наконец решил Чендар и за волосы потащил ее к двум сдвинутым партам, у которых были отломаны спинки, так что образовался широкий лежак. Толкнул ее туда и навалился сверху.

Ботинки лягали потный воздух.

Другой солдат сказал:

– Я возьму – пока эту . . .

Продавщица в разорванном платье зарыдала еще сильнее,- сама, не дожидаясь команды, мелко семеня, покорно встала перед ним, и солдат одним нетерпеливым движением сдернул с нее, одежду.

Кто-то заслонил окно с улицы – неразличимо темный против солнца.

– Развлекаетесь? . . Журналист умер. Псург просто взбесился: велел поджигать всё дома подряд, так мы до ночи провозимся.- Утерся рукавом,- Оставьте мне, какую помоложе, я скоро..-,

И провалился в солнечный туман.

Мичано, который привел их, потрогал бедра у одной из девушек, оглядел вторую – велел:-Расстегнись!- Смотрел, как она, всхлипывая, поспешно обнажает грудь. Перевел взгляд на сестру Хеллу:- И ты тоже!- Сестра Хелла думала, что не расстегнется, пусть лучше убьют, но увидела его бесцветные, как у всех горцев, ничего не выражающие глаза и, будто в обмороке, взялась за пуговицы.

– Ты мне нравишься,- сказал мичано. Ощерился, показав испорченные неполные зубы. Тронул ее за плечо, она пошла, не понимая – куда и зачем. Ноги сгибались, как резиновые. Гулким колоколом бухала кровь в пустой голове. Со всех сторон возились и сопели. Она ждала, что треснет земля и поглотит ее.

Она хотела умереть.

Вместо этого в дверях возник запыхавшийся молодой солдат и, отчаянно жестикулируя, прокричал что-то. Обрывки фраз доходили до нее с опозданием.

– Патруль . . . народная армия … на двух машинах . . .

Выскочил из-за парты Чендар – на кривых ногах, и поднялась ошеломленная учительница, но почему-то сразу упала. И одна из девушек упала тоже. И продавщица забилась в угол между партами и осталась там. Раздавались какие-то слабые хлопки. Зачихал снаружи мотор грузовика. Вторая девушка беззвучно открывала рот, светлую блузку ее наискось испятнали спелые раздавленные ягоды. Мичано, залитый искристым солнцем, очень медленно вставлял свежую обойму в рукоять автомата.

Сестра Хелла отпустила пуговицы. Она поняла, что сейчас ее убьют и обрадовалась . . .

СООБЩЕНИЯ ГАЗЕТ.

Израильские вертолеты нанесли вчера новый ракетно- бомбовый удар по окрестностям южноливанского города Сайда, где расположены лагеря палестинских беженцев. Имеются убитые и раненые. X X X 70 тысяч полицейских блокировали основные магистрали южнокорейской столицы, чтобы не допустить манифестации против антинародного режима Чон Ду Хвана. Демонстранты были встречены дубинками, слезоточивым газом и залпами резиновых пуль. Только по предварительным данным арестовано 635 человек. XXX Как сообщает агентство ПТИ, за сутки, прошедшие со времени зверского убийства 24 пассажиров автобуса в округе Хошиярпур, еще десять человек погибли от пуль террористов. Вооруженные нападения совершены одновременно в нескольких местах. XXX Соединенные Штаты произвели очередной ядерный взрыв на полигоне в Неваде. Это уже 23-е американское ядерное испытание с момента введения Советским Союзом в одностороннем порядке моратория на все ядерные взрывы, соблюдаемого и по сей день. X X X В Соуэто, крупнейшем гетто Южной Америки, банда расистских молодчиков промчалась на автомобиле по улицам, обстреливая прохожих. Несколько человек убито. Неизвестными террористами оказались полицейские, угнавшие автобус. XXX Кровавую расправу над безоружными людьми учинил в Боготе бывший американский солдат, участник войны во Вьетнаме Элиас Дельгадо. От его рук погибли 29 человек. Находясь под воздействием наркотиков, этот обезумевший «ветеран» застрелил собственную мать и пятерых девушек-студенток, проживающих по соседству, а затем открыл стрельбу по посетителям в ресторане . . .

11. НАСТАНЕТ ДЕНЬ . . .

Спасти его не удалось.

Как ни странно, потребовалось довольно много времени, чтобы соотнести увиденную мною схему телефонных соединений с реальной городской сетью. Поэтому, когда оперативная группа прибыла по адресу, то в аккуратной, очень строгой и чистой, наполненной влажными сумерками комнате, где блестели длинным стеклом книжные стеллажи, она застала человека,- сидящего за письменным столом и уронившего седую голову на разбросанные в беспорядке бумаги.

Фамилия его была – Денисов.

Александр Иванович.

Он был очень стар.

Он родился в Петербурге, получил диплом врача, участвовал в революции, женился, воевал, был ранен, работал в различных институтах, защитил диссертацию, написал две монографии, заведовал кафедрой, вышел на пенсию, оставался консультантом по проблемам биологии.

Последние двадцать лет он занимал комнату в большой коммунальной квартире на Павелецком переулке. Недалеко от Маканина.

Комната была метров двенадцать.

Телефон – свой.

Медицинская экспертиза, произведенная немедленно, установила, что смерть наступила сегодня, двадцать девятого ноября, около шести часов утра. Причиной ее явилось резкое кровоизлияние в мозг – геморрагический инсульт. Видимо, он был чрезвычайно острым, внезапным и сопровождался разрушением нервных тканей.

Экспертиза отметила, что в организме пострадавшего совершенно отсутствуют признаки гипертонии и сопутствующих ей явлений, на фоне которых мог бы развиться инсульт такой интенсивности.

Он был удивительно здоров для своего возраста.

Скорее всего, гипертонический криз и связанное с ним поражение мозга имели в своей основе необычайно сильное эмоциональное переживание: внезапный испуг, ужас, горе.

Экспертиза полностью исключила возможность насильственной смерти.

Соседи показали, что жил он на редкость замкнуто, большую часть времени проводил дома и, видимо, не имел в последние годы близких друзей или знакомых.

Его никто не навещал.

Это было понятно: невозможно дружить с человеком, который знает о тебе все.

Родственников у него не было.

Вот так.

Остались многочисленные записи, остались дневники, остались протоколы наблюдений. Все это было изъято. Дело о Нострадамусе мы закрыли.

Краем уха я слышал, что было проведено несколько ответственных совещаний, где анализировались все аспекты внутреннего зрения. Было выяснено, что «прокол» не представляет собой принципиально нового биологического свойства. В неявной форме он присущ некоторым высшим животным и даже насекомым. В чистом виде «проколом сути» (ридинг-эффект) является, например, так называемое «озарение» у ученых, в момент которого они сразу, минуя все промежуточные этапы, видят конечный результат исследования, или близкое к нему «вдохновение», свойственное художникам и писателям, когда автор очень ясно, до тончайших нюансов ощущает все свое новое, еще даже не написанное произведение.

Так что это факт известный.

Вероятно, ограниченным внутренним зрением в какой- то мере обладают все опытные врачи.

Или инженеры.

Или геологи.

Это называется интуицией.

Наверное, в дальнейшем оно станет одним из основных инструментов познания.

Я надеюсь.

Надо сказать, что участники совещаний пребывали в некоторой растерянности: с одной стороны метод Нострадамуса имел громадную стратегическую ценность, фактически преобразуя наше видение Вселенной, но с другой – освоение его требовало полутора или двух десятков лет напряженной и самоотверженной работы, а по достижении первых же значимых результатов приводило к быстрой и неизбежной гибели реципиента.

Не знаю, кто бы согласился пойти на это. Я бы не согласился.

Я хорошо помню свои ощущения во время «прокола». Это было настоящее столпотворение ужасов и катастроф.

Третий Вавилон.

Я едва выжил.

Ничего не поделаешь.

Таков наш мир.

Конечно, он не состоит из одной лишь боли. Скорее, наоборот. Основой его являются позитивные гуманистичес кие идеалы. В мире много радости и счастья. Но человеческое счастье есть чувство естественное. Я бы сказал, что это есть норма, и оно воспринимается как норма – будто воздух, которым дышишь, не замечая. Это необходимый жизненный фон. А социальная патология, которая, пузырясь, захлестывает нашу планету, уродливыми формами своими настолько вываливается из фона, что при настоящем «проколе» ощущаешь прежде всего ее – очень ярко и в полном объеме.

Одно связано с другим, и действительное «проникновение в суть» обязательно сопровождается спонтанным восприятием черного хаоса современности.

Они неразделимы.

Нельзя видеть только часть правды.

Нострадамуса убила Фирна. Или что-то последовавшее за ней.

Я не знаю – что?

Судя по записям в дневнике, он уже начинал догадываться об этом. Картины финальных страниц невыносимы. Но останавливаться было поздно, он добился успеха – началось непрерывное озарение, и вся боль мира хлынула в него.

Третий Вавилон.

Единственное, что он успел – это попытаться хоть как-то помочь людям.

И то немного.

Я думаю, что метод действительно появился слишком рано. Я читаю газеты и смотрю телевизор: мир полон таких самоубийственных событий, что невольно возникает сомнение в разумности земной цивилизации. Человеку, Который непосредственно воспринимает жестокость и кровь, текущие по континентам, просто невозможно существовать в наше время.

Я думаю, что это дело будущего.

Когда-нибудь исчезнут войны и насилие, о геноциде, терроре и расовой дискриминации будут читать только в книгах по истории. А любое преступление против отдельной личности или против общества в целом будет рассматриваться как явный симптом сумасшествия, требующий экстренного и радикального лечения.

Тогда можно будет вновь обратиться к дару, который заложен в нас неистощимой природой. Я уверен, что такое время наступит . ..

Размышления о языке.

Нам не нужен Контакт. Мы не хотим его. Мы его боимся.

. . . Черный круг Арены. Чужое небо. И безжалостные вопросы, на которые приходится отвечать.

Звезд не существует.

Солнца не существует.

Земли не существует.

В безвременье, в безмирье Контакта ждет тебя Человек без лица, ждет, чтобы спросить.

«Мое имя – Осборн . . . Камни, падите на меня и сокройте меня от лица Сидящего на престоле . . . Ибо пришел великий день гнева его; и кто может устоять?» 1*

Книга эта для тех, кто решится ответить.

«Болихат умер, Синельников покончил самоубийством, Зарьян не поверил, Мусиенко поверил и проклял меня. Это пустыня. Кости, ветер, песок. Я выжег все вокруг себя. Благодеяние обратилось в злобу, и ладони мои полны горького праха. Ангел Смерти. Отступать уже поздно. Надо сделать еще один шаг. Последний. Войны не будет. Я хочу абсолютного знания». 1*

1. СЕМИОТИКА.

Человек воспринимает Вселенную как информационную структуру. Бессодержателен спор, присущ ли порядок миру изначально (то есть, природа сообразна разуму, в основе ее лежит разумное начало) 2* , или же структурирование осуществляется в процессе получения информации, являясь его неотъемлемым свойством, атрибутивным признаком. Раз мы не можем ориентироваться во Вселенной иначе, чем объявив ее знаковой системой, она для нас является знаковой системой.

Но язык, любой человеческий язык, также является знаковой системой. Структура его чрезвычайно сложна, поскольку, видимо, обладает бесконечной связью.

Свойства языка совпадают со свойствами Вселенной, эти сущности равновелики и равнопознаваемы. Или – равно непознаваемы. И единственная задача, стоящая перед Человечеством, перед наукой, перед каждым из нас в каждый момент нашей жизни – задача Перевода. С языка Природы или с языка, присущего иной нации, или с языка, на котором говорят окружающие – ведь нет такого слова, которое бы двое поняли одинаково, и даже влюбленные, даже прожившие рядом жизнь нуждаются при общении в переводе – наконец, с собственного своего языка, ибо кто сказал, что мы понимаем сами себя, что говорим с собой на одном языке?

Наукой наук становится не физика, не история – семиотика, наука о знаковых системах.

Боюсь, что уже непонятно. Впрочем, не важно. «Если хочешь, чтобы тебе хорошо платили, занимайся тем, чего никто не понимает. То есть, опять же семиотикой». 1*

А, кстати, почему никто не понимает? Этот вопрос важен. Мы вспомним его, когда окажемся в Лабиринте.

2. ОТПРАВНАЯ ТОЧКА.

Определения семиотики тяготеют к тавтологиям, которые не суть тавтологии. «Имя именует вещь и одновременно выражает понятие о вещи. (…) Если имя имеет детонат, то этот детонат есть функция смысла имени . . .» 2* . Что ж, поскольку мы следуем за семиотиками . . .- определения.

Литература есть информация о Контакте, изложенная в доступной восприятию форме.

Это наша отправная точка.

«Это было зеркало. Обыкновенное, в замысловатой бронзовой оправе. Такие вешают на стену. Но – чудовищных размеров. Расширяясь, оно уходило вверх, в туман, видимо, до самых звезд. Рыхлые тучи обтекали ровно блестящую, серебряную поверхность его». 1*

Зеркало «Телефона для глухих»- символ Контакта? Нет, но обратное верно. Контакт есть зеркало.

Ведь мы одиноки во Вселенной. Одиноки настолько, что Вселенную способны воспринять только через себя, потому она такая, какой нам ее хочется видеть. Но нельзя познать себя через себя.

Более всего нам интересны мы. И подобно тому, как в абсолютной тишине человеку слышатся далекие голоса, абсолютное одиночество Человечества породило представление о разуме вне нас, которому дано нас понять.

«. . . Книга с семью печатями – треть небосклона . . . Печати из багрового сургуча . . . Кто достоин открыть сию книгу и снять печати ее?» 1*

Представьте: к вам подходит человек и предлагает открыть вам о вас все. Абсолютно все. Без остатка. Открыть Правду, знать которую – привилегия Бога.

Понятно, что Бог – первый внеземной и внечеловеческий разум, созданный человечеством, и, вместе с тем, первый литературный герой. Трудно отрицать, что культура начиналась религией. 3*

Разум не существует в одиночестве. Жаль только, что «по образу и подобию».

И дальше шло по образу и подобию. Писатель-реалист создавал точную (насколько хватало таланта) модель мира. Сам он играл роль Бога, обреченного Знать. Так возникал Контакт, и общество отражалось в зеркале его. Реализм говорил правду. Однако не всю. Слишком мало расстояние между создателем и созданием, слишком близка рамка. Реализм никогда не мог стать Динамической Целостностью 4* , поскольку связность предлагаемых им моделей и, следовательно, число смысловых слоев не превосходило двух 5* .

Появилась фантастика.

Определение: фантастика есть информация о Контакте с разумом, не сводимом к человеческому.

3. СУДЬБА ЗНАЮЩЕГО.

Земля, наши дни. Привычная Реальность чуть обогащена экстрасенсорной составляющей!.

Есть еще ридинг-эффект. Мир рассечен им на части, смяты привычные блоки взаимоуравновешенной лжи, сломалась классическая восходящая иерархия восьмизначных сверхсекретных кодов; знаковая система не вполне случайных катастроф и запоздалых соболезнований, сбалансированных предупреждений и циничных разменов на политической шахматной доске неожиданно оказалась под жестким контролем. «Речь шла о профессиональном ясновидении. . . . Мы столкнулись с врожденной или приобретенной способностью вычерпывать громадное количество информации куда угодно и откуда угодно без всяких запретов и ограничений» 1* .

Вот он, обобщенный Перевод. Информация объективно существует. Скрытая, рассеянная, латентная – она есть всегда и в достаточном количестве, и «мудрый сумеет ее прочесть» 6* . Простейшие логико-знаковые системы исчерпываются до конца.

«Ферзь уходит с горизонтали . . . следует жертва слона, и выдвинутый вперед, слишком растянутый центр стремительно рушится, погребая под собою королевский фланг, перебрасываются обе ладьи, строится таран, удовлетворительной защиты нет …» 1*

Потом вообще исчезает случайность, человек получает право знать будущее, переводя сведения о нем с тайного языка четырехмерной семиотической сети . . .

«Прокол сути» общество восприняло как непосредственную угрозу своему существованию. Это важно.

Денисов применил ридинг-эффект совершенно по-дилетантски, ограничившись локальной благотворительностью, применил с ничтожным КПД, и тем не менее конфликтующие, антагонистические и мировые блоки приложили для борьбы с ним огромные усилия. Даже договорились.

«Войны не будет. Я так вижу».

Я тоже так вижу. Здесь не надо ридинг-эффекта, достаточны традиционные способы самоорганизации информации. А на том уровне иерархии, где знают секретные коды, для того, чтобы увидеть нет нужды даже в навыках простейшего логического анализа.

Ну и к чему тогда – армия, образ врага, ненависть, замешанная на зависти, зависть, замешанная на ненависти? То, что определяет социальные отношения?

Офицер госбезопасности, от имени которого ведется повествование, напрасно обманывает себя. Ни о каком «жестком рентгене власти» Нострадамуса и речи не шло. Политическая наивность вмешательств Александра Ивановича была очевидна любому профессионалу, даже без соответствующей информационной модели.

Тем не менее, речь действительно шла о Власти.

Само существование Нострадамуса явилось нарушением суверенитета интернационального слоя имущих власть, отнюдь не расположенных ею делиться. Ведь власть в нашем мире основана на информационной монополии.

«Мы готовы доказать, что внутренней и внешней политикой как нашей страны, так и многих других нередко руководят из-за кулис тайные группировки, которые в своекорыстных целях проводят губительную политику и не щадят человеческих жизней.

В зале стояло тяжелое, полное ненависти молчание.

– Слишком долго секретные договоры и ядовитая лживая пропаганда определяла мысли и чувства простых людей; слишком долго украшенные орденами воры грели руки, сидя на самых высоких должностях. Аппарат мистера Лавьяды делает предательство и ложь невозможными. И все наши фильмы были сняты ради достижения этой цели» 7* .

Герои повести Шерреда использовали ридинг-эффект, обращенный в прошлое. Нострадамус же полностью овладел искусством трансляции, научившись ориентироваться в будущем, так что, как говаривал шварцевский Генрих: «Вот вам все преступления, еще не занесенные в Книгу, а лишь намеченные к исполнению» 8* . Иными словами, Нострадамус – на уровне факта существования – вскрывает систему мира, основанную на тайне – «удовлетворительной защиты нет».

Совесть героя повести чиста. Его не потребовалось убить.

Кимон-бей. Северо-западные территории.

Фирна. Провинция Эдем.

То, что последовало за ней.

Оказалось неотделимым «знать» и «чувствовать». Естественно: полная информация должна восприниматься на всех психических уровнях – от лингвистического до надэмоционального.

«Истина убивает»,- говорит Демиург.

«Нострадамуса убила Фирна,- говорит рассказчик,- Слишком много боли … я и не подозревал раньше, что в мире такое количество боли» 1*.

4. АРХИТЕКТОНИКА.

Организуем первоначальный синтез.

Истина убивает. Знающий обречен – если не обществом, так.

Своей совестью. Теорема доказана Т. Шерредом в «Попытке».

И обобщена А. Столяровым в «Третьем Вавилоне».

Однако теорема верна лишь в рамках используемых в этих произведениях квазиклассических моделей.

Упростить – не значит понять 9* .

Мы продолжаем путь. Вниз по ступенькам лестницы Познания. Или вверх? В многосвязной топологии истинной модели.

ЭТИ слова не имеют значения. Лестница скрыта в тумане беспредельностей, и лишь ближайшие ступени проглядывают сквозь дымку, приглашая строить здание анализа на песке, струящемся из конуса Часов.

Сие не погоня за красивостями. Я старался найти семиотически точный образ. «Знаю лишь то, что ничего не знаю»- эффектно, но неточно. Нужна оценка. Две-три ступени зазеркальной лестницы находятся в моем распоряжении.

Интеллектуальная проза А. Столярова, базирующаяся на обширных сведениях из истории, философии, лингвистики, логики, требует двойственного комментария. Отсюда усложненная архитектура этой статьи. Лестницы, пути, лабиринты … я вынужден следовать спиральной структуре авторского текста – комментарий есть трансляция.

«Третий Вавилон»-«Изгнание беса»-«Телефон для глухих». Почти линейное восхождение от простого к сложному, от Реальности к калейдоскопу Реальностей. Но – на другом уровне семантически – обратный путь: «Телефон для глухих»-«Изгнание беса»-«Некто Бонапарт»- та же дорога ог простого к сложному. И неожиданное замыкание на «Третий Вавилон». Сама по себе эта повесть практически не содержит подтекста, но, будучи, включенной в Целостность, обретает его, замыкая спираль. Разумеется, не полностью.

Читая и анализируя, нельзя забывать, что Столярову, как и нам, недоступно все зазеркалье, и конструкции его также построены на песке.

«Что есть истина?- спрашивает 3. Тарраш и отвечает:- Даже в шахматах ни в коем случае нельзя все доказать» 10* .

Вот, кстати, и еще одна лестница. А. Столяров не способен понять и тем паче отобразить мир. В еще большей степени я не способен исчерпать Андрея Столярова, да, наверное, и передать свое представление о нем. Кроме того, читающий эти строки несомненно воспринял текст книги иначе, чем имел в виду автор, а в комментариях нашел совсем не то, что заложил комментатор. («Мысль изреченная есть ложь»- недавно выяснилось, что это знаменитое высказывание имеет своей основой принципиальную семантическую некорректность естественных языков, интуитивно известную уже А. Франсу.).

Тем не менее, мы понимаем друг друга. Понимаем, разделенные пространством и временем, эпохами, предрассудками и парадигмами. Это внушает надежду.

«Самое удивительное в мире то, что он все-таки познаваем», и «индивидуальная активность не обязательно обречена на неудачу» 11* .

Итак, мы продолжаем Путь. Нам не удастся достичь ридинг- эффекта. Мы не построим Величественный Храм Истины. Но, быть может, научимся ориентироваться в Лабиринтах?

5. ТЕМНЫЕ ВЕКА.

Проблема смертоносности истины неразрывно связана с историей Средних Веков. Человечество так дружно и так успешно стремится забыть и принизить эту эпоху, что на ум приходит фрейдовский термин «вытеснение». В данном случае приходится применять его не столько к индивидуальной, сколько к общественной психике.

Не рыцарские турниры и не подневольный труд крестьянина, «потом оплачивающего роскошь дворянских пиров», должны стать символом средневековья. Не было там роскоши. Рыцарю жилось не намного легче крестьянина: это был ненадежный мир, неуютный даже для правящего класса, который к тому же не осознавал себя правящим. Наши расхожие представления о феодальной эксплуатации порождены анахронизмом – путаницей между Средними Веками и Возрождением.

Постоянные войны и казни также не были отличительным признаком эпохи. Сие, впрочем, очевидно.

Что же тогда?

Как ни странно, символом поголовно неграмотного мира Средневековья надо признать перо и книгу. Сложнейшее искусство логического анализа достигло тогда расцвета. Абстрактная, оторванная от Мира Мысль царила над миром.

Мысль, Слово связывали в единое целое пестрый конгломерат государств и племен Европы. Слово структурировало политику и организацию -«по образу и подобию».

«Семь металлов создал свет по числу семи планет . . .» Даже ангелы подчинялись классической восходящей иерархии, изоморфной структуре церкви или общества, или, например, учебника по лингвистике.

«Железный гвоздь Распятья Властвует над всем …» (Р. Киплинг)

Эпоха эксперимента – попытка сознательно построить новые общественные отношения, завещанные Евангелием. Попытка, я бы сказал, беспрецедентная, если бы не близкие аналогии.

Средневековье знало только одну структуру – пирамиду. Но пирамида обязана иметь вершину и притом только одну.

«Един бог. Едина луна. Едино Солнце».

Едина истина.

Ее, Единственную, охраняли, не стесняясь в выборе средств. Это был высочайший долг каждого – от крестьянина до короля и папы, связующее звено, основа существования общества.

Истина должна быть простой, и ее упростили, сузив до последней крайности, отбросив все ее грани, кроме одной.

Ей служили. За нее умирали.

За нее убивали.

Сначала больше чужих.

Потом больше своих.

И, наконец, когда Средние Века сменились Возрождением, за нее стали убивать всех без разбора.

Неграмотное Средневековье не знало инквизиции. Но Слово требовало научить людей читать, и они начали читать, и некоторые стали находить в текстах свои собственные истины – с маленькой буквы. (Ридинг-эффект – от английского to read – читать.) Их, разумеется, уничтожили. Любое познание, ставящее под сомнение Единую Истину, было смертельно опасно – физически, поскольку по определению ставило под сомнение всю пирамиду общественных отношений, и психологически, поскольку выводило человека за пределы средневекового мира, заставляло взглянуть на него со стороны. «Слишком много боли»,- сказал Демиург Третьего круга, посвященный.

– Нить?

– Толстый канат, связывающий эпохи. Двадцатый век повторил все.

«Свет от луны сияющим пятном Лег на пол, накрест рамой рассечен. Века прошли, но он все так же млечен, И крови жертв не различить на нем . . .» (Уильям Батлер Йейтс)

6. АД НА ЗЕМЛЕ.

«Женевский епископ сжег в три месяца пятьсот колдуний. В Баварии один процесс привел на костер сорок восемь ведьм. В Каркасоне сожгли двести женщин, в Тулузе – более четырехсот. Некий господин Ранцов сжег в один день в своем имении, в Гольштейне, восемнадцать ведьм. (…) С благословения епископа Бамбергского казнили около шестисот обвиняемых,

Среди них дети от семи до десяти лет. В епархии Комо ежегодно сжигали более ста ведьм. Восемьсот человек было осуждено сенатором Савойи …».

Тишина Темных Веков взорвалась криками горящих заживо и ревом толпы. «… до начала восемнадцатого века число жертв превысило девять миллионов человек». 1*

Писание призывало к свету …

Я сказал, что уничтожали всех без разбору. Это, в общем, верно, но были и «группы риска». Познавшие свет, и в первую очередь – богословы.

Строчка комментария к Библии обрекала на смерть. Это не метафора: в Испании сам факт работы над священной книгой уже был доказательством вины. (Под Испанией я, разумеется, имею в виду не полуостров, а транснациональную империю, над которой не заходило солнце.).

Убивали изощренно. «Они все садисты – святые отцы» 1* .

Так на землю пришел ад.

Играть с терминами, путая эпохи, антинаучно, но все-таки … Инквизиция была орудием борьбы с инакомыслием; Возрождение – логическая изнанка Средневековья, Темные Века, доведенные до предела, до отрицания – предвосхитили просвещенный двадцатый.

Инакомыслие – искаженное понятие, не имеющее знакового содержания. Действительно, его антоним – единомыслие. Единомыслие – значит, все мыслят одинаково? Но тогда невозможен интеллектуальный обмен, накопление, переработка информации – то есть, -собственное мышление. Значит, диалектическая пара единомыслие – инакомыслие лишь маска, скрывающая иные категории: мышление – отрицание мышления.

Не инакомыслящих уничтожали – непохожих, неординарных, выделяющихся из среды.

«… когтями скреблись в окна и показывали бледному, расплющенному лицу – пора! Они сразу шагали в ночь, им не нужно было одеваться, они не ложились. Жена подавала свечу,

Флягу и пистолет – крестила. (…) Открылся холм, залитый голубым, и крест из телеграфных столбов … Вышел главный в черном балахоне с мятущимся факелом. Что-то сказал. Все запели – нестройно и уныло. Господу нашему слава!.. Завыло, хлестануло искрами – гудящий костер уперся в небо … Фары включили. Машины начали отъезжать. Заячий, тонкий, как волос, крик вылетел из огня. (…).

Отец Иосаф сказал проповедь: «К ним жестоко быть милосердными …» 1*.

Власть Ада захлестнула Европу. Чудовищный ураган организованного уничтожения мысли. Полностью волны не схлынули никогда.

Наступил век философии. Пришел позитивизм девятнадцатого, за столетие человечество узнало больше, чем за всю свою предшествующую историю. Ценой этому стала цена. Истины продавались на рынке, что имело и свои положительные стороны. Люди довольно искренне считали себя свободными.

А подсознание требовало возрожденного Средневековья. Утопии с поразительной настойчивостью штамповали все тот же образ мира. Один бог. Одна нация. Один фюрер.

«Изгнание беса» с жесткой беспощадностью показывает средневековый характер психики двадцатого века. Доказательство, пожалуй, элегантно, если можно так сказать о рассказе, страницы которого кричат.

«Санаторий для туберкулезных детей» выделен, населен изгоями. В рамках любой фантастической модели судьба его предрешена. Столяров использует простейший прием: ароморфоз буквально повторяет демонологические описания четырнадцатого века. И реакция повторяется буквально.

Скачок эволюции, новое Возрождение подавляется так же, как и первое. Ренессанс культуры вновь оборачивается смертоносностью истины. «Это экстремальный механизм регуляции».

Костры, фигура инквизитора. Серебряные пули против детей.

«Мрак и ветер».

7. ЦЕРКОВЬ.

Мы все-таки выжили. Мы – альбигойцы Аквитанского Ренессанса, еретики европейского и русского Возрождения, философы, инженеры, техники, ученые конца второго тысячелетия, «простецы», костром платившие за Свободу, Творчество, Любовь – мы, те, которые «не рабы». Выжили, и собираемся жить дальше, хотя не ждем милости от «гуманнейших» законов природы и общества и не верим, что есть страны, «где ароморфоз осуществляется постепенно, безболезненно и практически всеми …» 1*.

Странная для А. Столярова фраза. Так и хочется спросить: какие такие страны имеются в виду? Ведь «не было ни одного государства, ни одной нации, ни одного племени без религии». Стоп. Рассуждение автора хотя и красиво, но неточно. Религия сама по себе не обеспечивает регуляции филогенеза ни в биологическом, ни в социальном. Скорее наоборот, религия способствует развитию отвлеченного мышления, стимулирует прогресс. (Не зря деление культуры на эпохи часто осуществляется по «религиозному признаку»- античная, христианская, буддистская культура и т. п.).

Сохранение социума обеспечивает не религия, а ее производное – Церковь. Продолжая рассуждения А. Столярова, можно сказать: не было ни одной религии, которая раньше или позже не создала бы свою собственную церковную организацию. Даже буддизм, основные положения которого направлены против Церкви!

Церковь, как общественный институт, характеризуется чрезвычайно устойчивой примитивной структурой, назойливо повторяющейся у разных стран, наций, религий. Живучесть ее поразительна: до сих пор не увенчалась успехом ни одна из попыток уничтожить или реформировать какую-нибудь церковную организацию при отсутствии активной поддержки с ее стороны. Даже в фантастике . . .

В распоряжении Церкви – общественные инстинкты, фанатизм, мощь первого в истории бюрократического аппарата и, всегда, инквизиция. Она может называться по-разному, например, СД или Комитет Общественной Безопасности. И Церковь тоже может носить разные имена.

«Имя связано не только с «вещью», но и с ее «сущностью» 2* .

Сущность Церкви состоит в служении Единственной Истине, содержание которой не имеет определенного значения. Кстати, верить в эту истину Церковь, вопреки общепринятому мнению, вовсе не требует. Необходимо и достаточно лишь ей служить.

Опыт нашей страны уникален. Мы сделали религией марксизм и превратили в Церковь Коммунистическую Партию. Сейчас началось возрождение – не будем спорить, всерьез или не всерьез.

Интересно другое: критика «славного семидесятилетия» рикошетом привела к ренессансу традиционных религий страны. Покаяние – церковный термин. Не религиозный – именно церковный – это надо признать.

Разрушения храмов больше не будет и ссылок верующих тоже. А если все это сменят Сумгаиты, что тогда? Я не понимаю, чем одна Церковь лучше другой, раз они структурно эквивалентны? Я не вижу разницы между служением Партии или Христу, тем более, что и Единственные Истины как-то все на одно лицо, и служение понимается одинаково.

Все возвращается на круги своя.

8. ЛАБИРИНТ.

Вопросов много больше, чем ответов. Информационный муляж рассыпается, к тому же сравнение Церквей оскорбительно и для верующих, и для жаждущих покаяния.

Мы еще вернемся к этой теме – сейчас пора сменить декорации.

«О вторжении не могло быть и речи. Вне Заповедника руканы совершенно беспомощны. Как слепые котята. Как новорожденные ночью в глухом лесу. Возможно, они и были новорожденными. Во всяком случае, в первое время. Вылупившись и содрав с себя липкий, студенистый кокон с шевелящимися пальцами ворсинок, они, как сомнабулы, шли через сельву – неделю, две недели, месяц – пока не погибли от истощения. Путь их был усеян мертвыми попугаями.

(…) На полигоне происходило нечто, напоминающее Вальпургиеву ночь. Только в современном оформлении. Мигали по кругу прожектора: красный . . . синий . . . красный . . . синий . .. Гремела ужасная музыка. Едко дымилась аппаратура. Плясали все – до последнего лаборанта. Килиан к тому времени уже полностью превратился. Правда, шерсть его была светлее, серебристого оттенка. Хорошо отличимая сверху . . .» 1*

Ситуация, рассматриваемая в рассказе «Телефон для глухих», не нова в научной фантастике. Видимо, первым исследовал ее Ст. Лем в «Голосе неба».

Контакт с предельно нечеловеческим разумом. Настолько нечеловеческим, что не совсем понятно даже, можно ли называть его разумом, а происходящее – контактом?

Рассказ подчеркнуто традиционен. Светящиеся «призраки», двадцатиметровые бледные поганки, звездный студень, молекулярные муляжи, внезапные смерти и параличи,- все это уже использовалось, причем, именно в качестве атрибутики Контакта с Неведомым. Кроме того же «Голоса неба» вспоминается «Солярис», «Пикник на обочине», может быть, даже «Лунная радуга».

Фантастический антураж мало интересует автора. Конспективные описания изделий Оракула – это, скорее, «ссылки на предшествующие источники», чем самостоятельное литературное творчество. А. Столяров полностью полагается на эрудицию читателя, предлагая ему по мере надобности достроить фантастический мир элементами ставших уже классическими Реальностей.

Использован основополагающий принцип «бритвы Оккама». «Не умножай сущностей сверх необходимого». Формальная фантастическая новизна ситуаций и антуража дезориентировала бы Читателя, отвлекла бы его от главного, растворила бы то, ради чего написан рассказ, в хаосе сопутствующих проблем и эмоций.

Между тем, сложность «Телефона для глухих» и так едва ли не превышает порог восприятия.

При обилии событий, персонажей, фантасмагорических картин, комментариев и вопросов рассказ остается практически бессюжетным. Контакта не происходит. Представление об Оракуле на протяжении всего текста не меняется. Нет развития ситуации, она задается раз и навсегда. Противостояние земного и неземного, именно противостояние – статика, экспозиция. Это подчеркивается образом хроноклазма: субъективное время героев чудовищной лагерной мистерии, заполненное смертью и пытками,-«ненастоящее». Анатоль говорит о его течении: «Это для нас – завтра, и послезавтра, и неделя, и месяц. А для них, там, за чертой хроноклазма,- одно бесконечное сегодня» 1* .

Бессюжетность не зря скрывается от читателей, прячется за нагромождением событий. Мы не должны сразу увидеть, что попали в Реальность остановленного времени. Даже не остановленного – разъятого, в котором отсутствует «течение», непрерывный переход от прошлого к будущему.

Дискретность времени – характерная черта мифологического сознания.

Само по себе семиотическое родство фантастики, поэтики и мифа давно известно и не вызывает удивления. Для этих видов творчества характерно использование слова прежде всего как знака, символа, повышенное внимание к форме, то есть, к лингвистической структуре произведения, к эмоциональному воздействию логики несущественных связей. (Используя терминологию, предложенную А. Столяровым в повести «Третий Вавилон», можно сказать, что миф, фантастику и поэзию объединяет наличие скрытой семантики, смысловых слоев, лежащих за пределами чисто логического восприятия текста.).

Интересно, однако, отметить два факта. Во-первых, в мифологическом времени развертывается не действие рассказа (что было естественным) – в нем, в этом времени, живут его герои, вполне современные люди, ученые. Во-вторых, нас, читателей, это не удивляет. Настолько не удивляет, что даже проходит неосознанным.

Здесь узел Лабиринта.

В «Телефоне для глухих» первый (буквальный) уровень восприятия соприкасается со вторым. Оракул, очевидно, символ Неизвестности. Попытки установить Контакт должны, следовательно, восприниматься, как аллегория познания. Так что.

Изучение Оракула в рассказе Андрея Столярова – это одновременно и решение конкретной задачи, и символ научного исследования вообще.

Подавляющее большинство действующих лиц произведения – ученые. Обратите внимание: все они почти безлики.

Борхварт, Нидемейер, Саррот, Лазарев и Герц, Лховский, Килиан, Бьерсон, Брюс, Сефешвари, Венцель, Бахтин, Ламарк,- чем запоминаются они, кроме своих гипотез, экстравагантных опытов и обстоятельств смерти? Ладно, большая часть этих имен и упоминается только лишь в связи с очередной гипотезой. Но Брюс, например,- наблюдатель, герой, субъект Апокалипсиса. Что мы узнали о нем? Ничего, гораздо меньше, чем о Битюге или хотя бы об Осборне, другом свидетеле Осени Земных Безумств. Сравните:

«Мое имя – Осборн, Гекл Осборн, преподаватель колледжа Гринъярд… сумерки, будто на солнце накинули плед … едва просвечивают ворсяные полосы .. . Луна, как кровь . . . Красный фонарь … Падают звезды . . . беззвучно . . . Страшное, пустое небо … Конец света – неужели правда? .. Боже мой .. . Края неба загибаются, чем-то озаренные.. . оно сворачивается, как бумажный лист, скатывается за горизонт. .. Невыносимо трясутся стены… Это последние минуты… Мое имя – Осборн … Сегодня тринадцатый день Конца Света …» И «Брюс определяет размеры саранчи – до метра в длину. Удалось бы загнать и убить одно насекомое. При этом , получив укус, погиб Эдварде. Брюс сделал подробное описание. Перепончатые крылья, золотой венец, почти человеческое лицо – мягкая теплая кожа, шесть зазубренных ног, хитин, который не берет ножовка. (…) Брюс умер за рабочим столом – еще успев описать рождение Младенца и появление на небе Красного Дракона с семью головами, готового пожрать его» 1* .

Не стану отрицать, поведение Брюса симпатично мне. Но, в отличие от Осборна, он не человек. Ученый, способный заниматься наукой и только ей, даже тогда, когда это совершенно бессмысленно.

Настаиваю: деятельность лаборатории Брюса была полностью лишена смысла. Информация, которую там собрали, не имела отношения к знаковому уровню, на котором оперировал Оракул. Сущность Апокалипсиса – не в химическом составе градин и не в величине их теплоемкости. «… полный мрак, опустошенное небо. Седьмая печать .. . Безмолвие … (…) Горе, горе, горе живущим на Земле …» 1*.

Бессмысленность научных исследований, проводимых героями «Телефона для глухих» угнетает, но не бросается в глаза.

Иными словами, она воспринимается нами скорее на подсознательном, нежели на сознательном уровне – второй узел.

Попытаемся все же понять, почему Оракул выбрал именно Апокалипсис и Лагерь? В рамках рассказа ответить невозможно – на то Оракул й символ Неизвестного, чтобы действия его были непредсказуемы и необъяснимы.

«Не знаем и никогда не узнаем»,- говорит Роберт Кон, организатор и первый председатель Научного Комитета. Оставим Оракула за скобками.. Сформулируем вопрос по-иному: почему именно эти реалии выбрал автор? Ведь в современной фантастике высокого уровня, с которой мы, несомненно, имеем дело, символика не бывает случайной.

Внешняя сторона дела ясна. Апокалипсис показал банкротство не только науки, но и религии. («Если не Он, то кто?»- вопросил с кафедры епископ Пьяченцы. За что и был лишен епархии. Князья церкви медлили и колебались. Поговаривали о созыве Вселенского Собора» 1* . Вторжение, война, лагерь продемонстрировали полный крах блестяще организованной Международным Научным Комитетом системы безопасности, бесполезность армии.

«- Сволочи, добивают раненых,- Водак заскрипел зубами. Из порезанной щеки вяло текла кровь. Расстегнул кобуру.- Мое место там.

– Не дури, майор,- нервно сказал я,- Куда ты – с пистолетом . ..

– Знаю,- очень спокойно ответил Водак и застегнул кобуру.- Но ты все-таки запомни, что я – хотел. (…).

.,. Было людно. Все бежали. Причем, бежали на месте – не продвигаясь. Как муравьи, если палкой разворотить муравейник. Стремительно и бестолково. Не понимая, где опасность.

– Эвакуация гражданского населения,- опомнившись прокомментировал Клейст.- Которое в первую очередь» 1* .

Критика злая, но, в сущности, не новая. Следующий уровень восприятия начинается со слов: «Порядок был наведен».

Здесь мы вступаем в область домыслов, что неизбежно при странствии по воображаемым мирам. Помните «Солярис»? Как и Оракул, Океан оперировал крупными структурами, воспринимая сознание и подсознание единым целым. Страшные гости, убившие Гибаряна, поставившие на грань безумия Кельвина,

Снаута и Сарториуса, были, возможно, благодеянием, выполнением лишь частично осознавамых желаний.

Почему бы не предположить нечто подобное, тем более, что среди прочих высказывалась и гипотеза чисто психического характера Апокалипсиса?

«Оракул передал информацию, предназначаемую коллективному сознанию. Содержание ее не имеет аналогий в культуре Земли -информация была воспринята искаженно» 1* .

Почему «искаженно»? И почему именно «информация»? Если Оракул воспринимает человека целиком, его деятельность вполне может быть направлена на удовлетворение желаний коллективного бессознательного. («У нас такая азбука»,- говорил Кэртройт. Но азбука лежит именно на подсознательном уровне, выше – лингвы, морфемы, семиотические структуры.).

Тогда Апокалипсис – жажда чуда, точнее – жажда зрелища, которое есть чудо.

А лагерь – тоже исполнение желаний коллективного «It»? Да, к сожалению. Иначе на Земле не было бы организованного насилия. Войны, смерти, лагеря – это же просто оборотная сторона триады «порядок, дисциплина, армия».

Оракул удовлетворил жажду иметь вождя.

Подведем итоги. Не только текстовое время «Телефона для глухих» может быть охарактеризовано, как время, адекватное мифологическому восприятию мира, столь характерному для Средневековья, но и другие реалии коллективного бессознательного, беспощадно вскрытые Оракулом, указывают на эту же эпоху, на этот же тип социальной психологии. «Телефон для глухих» оказывается изнанкой «Изгнания беса». Мы глядим на тот же мир.

Только роль религии выполняет наука, роль священников ученые.

Они чудовищно далеки от «простецов»- мы уже обращали внимание на замкнутую касту семиотиков – но, в общем-то, чем остальные лучше? Они безжалостны. Равным образом к себе и другим. Фанатизм – крайняя степень веры.

«- Если ты выживешь . . . Если ты спасешься, обещай мне . . . Понимаешь, надо продолжать. Иначе все будет напрасно – все жертвы. (…) Передай мое мнение: надо продолжать. Во что бы то ни стало» 1* .

Веры? Да, конечно. Причем, во всю ту же Единственную истину. Прогресс заключается лишь в том, что теперь эту Истину считают не заданной априори, а познаваемой.

Как и любые верующие, они жаждут чуда: «Еще одно усилие, один шаг, одна – самая последняя – жертва, и рухнет стена молчания, пелена упадет с глаз, мы все поймем, откроются звездные глубины …» Как и любые люди со средневековым мышлением, они стремятся к иерархическому порядку, создавая.

Комиссии и комитеты. Как всякая каста, они настаивают на сохранении тайны и добиваются этого: «Я читал об Апокалипсисе в Бронингеме. Разумеется, закрытые материалы. Нас ознакомили под расписку – с уведомлением об уголовной ответственности за разглашение. Грозил пожизненный срок. И, как я слышал, он был применен сразу и беспощадно – поэтому не болтали» 1* .

Жрецы, вершители, они, не желая того, не могут не быть жестоки и предельно безответственны.

Игорь Краузе:

«- Кто такие – фамилия, специальность. В машину взять не могу. (…) На язык и разжевать.- Тонким пальцем коснулся Хермлина.- Вы можете идти домой. А вы и вы,- палец мелькнул,- к десяти ноль ноль явиться в распоряжение штаба. (…).

– Захватите Хермлина,- сказал я,- Он же старик.

– Да-да,- ответил Игорь Краузе, продолговатыми глазами высматривая что-то в серой дали.- Старик .. . Вы можете идти домой. (…) Да! Ламарк только что обнаружил пульсацию магнитного поля. (…) Здорово, правда?- обвел нас сияющими глазами» 1* .

«Вот здесь, у горелой опоры, погиб Йоазас. Его назначили в лазарет, и он бросился на проволоку. Предпочел сам. А до этого бросились Манус, и еще Лилли, и Гринбург. А Фархад ударил Скотину Бака, а Матулович прыгнул с обрыва в каменоломне, а Пальк вдруг ни с того ни с сего пошел через плац ночью – во весь рост, не прячась» 1* .

Здорово, правда?

«- Ну как вы додумались до такого, чтобы всякое дерьмо делало с людьми, что хотело?- Клейст что-то начал о задачах Контакта, о прыжке во Вселенную, о постижении чужого разума, он тогда еще не пал духом. Бурдюк все это выслушал и спросил:- И из-за этой дерьмовой Вселенной убивать людей?» 1* .

Это не конец лабиринта, не выход. Это тупик.

9. ПОРАЖЕНИЕ.

В Зеркале, замыкающем рассказ «Телефон для глухих», люди не отражаются. Вновь характерный для автора двойной смысл. Одна сторона нами уже исследована: Контакт есть зеркало, в котором человечество видит себя. Контакта нет, Оракул не способен понять нестерпимую аналогичную «азбуку» человеческого существования, и Зеркало остается пустым. Отсюда слова Анатоля: «… начинать Контакт нужно tie отсюда. – Начинать надо с людей. С нас самих».

Но есть, как мне кажется, еще одна сторона. Оракул, оперируя крупными структурами, изучает то, что изучает его – земную науку. Понимание приходит на символьном уровне. «Зеркало, зеркало, зеркало . . .»- повторяет Катарина. Зеркало с дорогой бронзовой оправой, в котором люди не отражаются.

«Ученый беспристрастен к объекту исследования», то есть, становясь ученым, он перестает быть человеком (беспристрастность свойственна лишь мертвецам). Исследуя мир, он работает внечеловеческими методами, и мир, отраженный в его Зеркале, оказывается внечеловеческим. Совсем не обязательно – бесчеловечным. Но вполне вероятно.

(Исследование Оракула подарило людям «вечный хлеб» и «росу Вельзевула». Последняя лишь по воле автора не обернулась очередным оружием.).

«Наука – это удовлетворение собственного любопытства за государственный счет». Но ведь, «кто платит, тот и заказывает музыку».

«Мне очень жаль, Милн, но в вашу группу не записалось ни одного студента. Никто не хочет заниматься классической филологией, слишком опасно. И дотаций тоже нет» 1* .

Понятно, почему «слишком опасно».

«Государство не гарантирует правозащиту тем гражданам, которые подрывают его основы» 1* , то есть используют свои способности иначе, чем государству этого хочется.

Я настаиваю на своем медиевистском толковании. Средневековый характер коллективной психики порождается не только иерархической организацией общества, но и мифообразующеи ролью науки – новой Церкви.

Как и в начале христианской эры, симбиоз установился не сразу и не гладко. (См.: Г. Попов. Система и Зубры.) До конца симбиоз так и не установился.

«… Улугбек и Бруно остались лежать около плазмы. Но это было не все. Потому что левее, по ложбине у незащищенных холмов, сверкающим клином ударила бригада кентавров, офицеры торчали из люков, как на параде, без шлемов, и золотые наплечные значки сияли в бледных лучах рассвета. Они шутя прорвали оборону там, где находился Хокусай, и Хокусай погиб, собирая клочья плазмы и бросая ее на керамитовую броню. (…) И Кант погиб, и Спиноза погиб, и Гераклит погиб тоже» 1* .

Об этих рассказ «Некто Бонапарт». О нежелающих подчиниться.

Действие происходит в будущем, возможно, недалеком. Реакцией на всевозрастающее антропогенное воздействие явилась.

Помойка -«некий организм, возникший путем цепной самосборки в результате накопления промышленных отходов до критический массы» 1* . Подробного описания в рассказе нет. Достаточно понимания того, что Помойка – оборотная сторона нашей цивилизации и отрицание ее.

Десятки лет войны.

«Страна агонизировала. Солдаты на фронте тысячами захлебывались в вонючей пене и разлагались заживо, тронутые обезьяньей чумой. Шайки дезертиров наводили ужас на города» 1* .

Вновь обращает на себя внимание нетрадиционная традиционность А. Столярова. Эсхатологическая тема экологической катастрофы многократно рассматривалась зарубежной и советской литературой. Образом наступающей Помойки автор подчеркнуто не вносит ничего нового. Другой фантастический прием, используемый в рассказе, восходит и вовсе к Г. Уэллсу. (Конкретная модификация принадлежит Ст. Лему.).

Не рассказ ужасов, не рассказ приключений, тем более – не фантастика научных идей. Скорее – хроноклазм, порожденный Оракулом, еще одно Зеркало.

На этот раз оно отражает людей.

Микеланджело, Босх, Жанна Д'Арк, Пракситель, Гете, Бонапарт . . .-«элита», вся история человечества, «кучка высоколобых интеллигентов, отвергнутых собственным народом,- мизер в масштабе государства» 1* . Неподчинившиеся, находящиеся в оппозиции и, как следствие, изгнанные, выброшенные на Помойку или же просто убитые милосердным средневековым обществом. «К ним жестоко быть милосердными».

«Тотальная оккупация истории обернулась банальной оккупацией Полигона. (…) Значит, теперь у нас Австриец. Другого и нельзя было ожидать» 1* .

Нельзя. Напомню лишь, что Австриец по имени Адольф – не только дублер Гитлера, но и сотрудник Полигона, надо думать, ученый.

Вопрос был поставлен.

И ответ был дан.

«. . . и танки встали, пробуксовывая гусеницами, временно ослепленные и беспомощные. Фронт был обнажен полностью. И все сенсоры стянулись к нему, потому что им нечем было сражаться, и он послал их обратно на вершины холмов, чтобы их видели в бинокли и стереотрубы. Это была верная смерть. И они вернулись туда – и Декарт, и Лейбниц, и Гете, и Ломоносов, и Шекспир, и Доницетти. Должно было пройти время, пока Хаммерштейн поймет, что за ними нет никаких реальных сил. И Хаммерштейн понял.

…– Вы думаете, Милн, что у вас нет дублера?

– Думаю, что нет.

И должно было потребоваться время, чтобы заставить сдвинуться с места армейские части, панически боящиеся аборигенов. И Хаммерштейн заставил их сдвинуться. Но время опять прошло.

.. .- Ты готов был погубить весь мир ради любви, а теперь ты намерен погубить любовь ради чужого мира. – Мир погубил не я,- ответил Милн.

И когда пехотные колонны, извергая по сторонам жидкий огонь, втянулись в ложбины и начали обтекать холм, на котором он стоял, то глубоко в тылу, на границе болот, уже выросли горячие плазменные стены высотой с десятиэтажный дом и неудержимо покатились вперед. Они были грязно-зеленые, черные у подошвы, и кипящие радужные струи пробегали по ним» 1* .

Мы опять вернулись в исходную точку лабиринта. Средневековый по антуражу мир «Изгнания беса» сменился зазеркальем Оракула, средневековым по господствующему мышлению. Помойка пожрет эти миры, очистит их и, может быть, умрет без пищи. Милн с Жанной вправе мечтать об этом. Но «миллиарды свежих трав» взойдут уже не для них. «Слабое мелкое солнце Аустерлица» опоздало.

Они, оставшиеся на вершинах холмов, сгоревшие, захлебнувшиеся – сделали свой выбор. Встав в оппозицию к организованной силе, они противопоставили себя средневековой логике мышления. Но противостояние осталось вооруженным и уже не могло быть иным. «Страна агонизировала».

«Некто Бонапарт» нельзя воспринимать как рассказ о победе, о выходе, о спасении. Он обречен остаться ВСЕГО ЛИШЬ гимном свободомыслию, памятником тем, кто захотел сам выбирать себе судьбу.

10. ПОКАЯНИЕ.

Средневековые миры, через которые мы прошли, следуя за А. Столяровым,- не красивые декорации, даже не «варианты, которые могли бы реализовать себя». Это проекции. Это наша реальность, увиденная под необычными углами из чужих измерений.

ОДИН шаг к абсолютному Знаний.

Маленькая дополнительная возможность увидеть структуру мира.

Что она нам даст?

«Даже самые светлые в мире умы Не смогли разогнать окружающей тьмы . . .» (О. Хайям)

С Анатолем из «Телефона для глухих» следует поспорить. Особенно сейчас, исходя из принципа «оппозиции к сильному». Стало слишком модным ругать науку, вкупе с техникой и технологией, требовать борьбы с прогрессом – почему-то экологические движения все больше выступают под патриархальными знаменами. Защитники среды приобрели реальное политическое влияние – они уже партнеры, они хотят (и, возможно, по праву) быть ведущими партнерами. Вспомним, что «истина – извечный беглец из лагеря победителей».

А теперь постараемся понять, в рамках какого мышления происходит дискуссия.

Нам предлагают противопоставление: бесчеловечная наука – божественная (с некоторых пор) Церковь. Но в рамках нашего видения этот тысячелетний конфликт смахивает на бой с тенью.

Нам предлагают жить и действовать в рамках «вечного», «железного» антагонизма «цивилизация – природа». Но ведь и этот спор если не беспредметен, так бесперспективен. Опять Средневековье с его вечной вневременностыо и постоянством борьбы тьмы и света, Сатаны и Бога.

Так мы и останемся – верующими – и в науке, и в отрицании ее, остаемся фанатиками, преобразуя природу и препятствуя этому преобразованию. Лабиринт, по которому мы блуждали, анализируя фантастику А. Столярова, непрерывно порождается реальностью перестройки в нашей стране и второй НТР в странах Запада. Темп перемен нарастает, и мы идем в зазеркальный туман, идем все в той же опереточной экипировке и безо всякой уверенности, что в случае чего удастся «вернуть ход назад».

Дилеммы, рассмотренные А. Столяровым, не нашли решения. Значит, их следовало решать в рамках другой парадигмы. Под сомнение должны быть поставлены глубинные, априорные принципы организации духовной жизни общества. Сначала духовной!

Макс Борн писал: «Существуют какие-то общие тенденции мысли, изменяющиеся очень медленно и образующие определенные периоды с характерными для них идеями во всех сферах человеческой деятельности … Стили мышления – стили не только в искусстве, но и в науке» 12* .

Мы вправе расширить это определение. С точки зрения абсолютного знания сама наука, такая, к какой привыкли со времен Аристотеля,- тоже парадигма, конкретная, а потому преходящая. Она сама по себе обусловлена иными, более глубинными семиотическими пластами.

Время менять фонетику. Заключение. Рассуждение о языке.

Бесконечна сила традиции. Бесконечно наше рабство, духовное и материальное. Мы рабы мертвых. Мы говорим с природой на мертвом языке, сами звуки которого созданы для того, чтобы воспевать горделивые замки и Господа нашего Иисуса Христа. Азбука этого языка не в ладах с семантикой, грамматика запутана, а большая часть словарного запаса забыта или еще не создана.

Мы сами не понимаем этот язык, мы, те, кто его создает. И не трогая фонетику, не меняя азбуку, мы разбили его высшие семантические уровни на сотню тысяч диалектов и окончательно утратили контроль над новым Вавилоном.

Но сила, вышедшая из под нашего управления, осталась силой. И всякий, осмеливающийся поступать иначе, чем принято, обратит всю ее против себя.

Изменения все-таки происходят.

Понять почему, выше моих сил.

Я не знаю, какой должна быть фонетика цивилизации, иная парадигма человеческого мышления. Для новых сущностей не придумано имен. Можно пользоваться синонимами, можно давать описательные определения, но нет замены у имени.

Свободомыслие.

Независимость.

Терпимость.

Оппозиция к сильному.

Свобода, наконец.

Лишь лингвы, буквы старого алфавита, использованные и затертые. Мы знаем уже, что ИМЕНА будут состоять из этих букв. Больше мы ничего не знаем.

Сергей ПЕРЕСЛЕГИН.

ЛИТЕРАТУРА.

1* . Столяров А. Настоящее издание.

2* . Степанов Ю. В трехмерном пространстве языка: семиотические проблемы лингвистики, философии, искусства. М., 1985.

3* . Веркор. Люди или животные? М., 1957.

4* . Келасьев В. Н. Системные принципы порождения психической активности. Вестник ЛГУ. Сер. 6. Л., 1986. Вып. 2. С. 55-66.

5* . Переслегин С. Скованные одной цепью. Критическая статья к роману А. и Б. Стругацких «Отягощенные злом, или Сорок лет спустя». М., 1989.

6* . Толкиен Д. Хранители. М., 1983.

7* . Шерред Т. Попытка//Фантастические изобретения. М., 1971.

8* . Шварц Е. Дракон.

9* . Стругацкие А. и Б. Волны гасят ветер. Перефраз эпиграфа.

10* . Нейштадт Я. Зигьерт Тарраш. М., 1983.

11* . Пригожин И., Стенгерс И. Порядок из хаоса. М., 1986. (перефраз).

12* . Борн М. Физика в жизни моего поколения. М., 1963.