Из страны мертвых. Инженер слишком любил цифры. Дурной глаз.

ИЗ СТРАНЫ МЕРТВЫХ[1].

Часть первая.

I.

— Вот что, — сказал Жевинь. — Я хочу, чтобы ты приглядел за моей женой.

— Черт подери!.. Она обманывает тебя?

— Нет.

— Тогда в чем же дело?

— Это не так просто объяснить. С ней творится что-то неладное. Я беспокоюсь за нее.

— Чего ты конкретно опасаешься?

Жевинь колебался. Он смотрел на Флавьера, и Флавьер понимал, что его останавливало: Жевинь не до конца доверял ему. Он ничуть не изменился за эти пятнадцать лет, с тех пор как они учились вместе на юридическом факультете: мягкий, готовый открыть душу, но легкоранимый, робкий и несчастный. Несмотря на его распахнутые навстречу старому другу объятия и приветственный возглас: «Старина Роже… Как я рад увидеть тебя вновь!» — Флавьер в тот же миг почувствовал некоторую наигранность этого жеста, чересчур радушного и потому не вполне естественного. Жевинь суетился и смеялся чуть больше, чем следовало бы. Ему никак не удавалось вычеркнуть пятнадцать лет, прошедших с поры их студенчества и сильно изменивших облик обоих. Жевинь почти полностью облысел, обзавелся двойным подбородком. Брови его порыжели, а у носа высыпали веснушки. Годы не пощадили и Флавьера. Он отощал, ссутулился после той истории, и при мысли о том, что Жевиню может прийти в голову спросить, почему он, готовившийся к службе в полиции, вдруг стал адвокатом, ладони у него становились влажными.

— В сущности, каких-то определенных опасений у меня нет, — ответил Жевинь.

Он протянул Флавьеру роскошный портсигар, набитый отменными сигарами. На нем был шикарный галстук и безукоризненно сшитый костюм с искоркой. Пока он неторопливо отрывал розовую картонную спичку от книжечки с названием фешенебельного ресторана, Флавьер смог по достоинству оценить блеск перстней на его холеных пальцах. Затянувшись, Жевинь медленно выпустил струю голубого дыма.

— Тут надо прочувствовать атмосферу, — изрек он глубокомысленно.

Да, он сильно переменился. Он отведал власти. За его спиной угадывались многочисленные общества, комитеты, корпорации хитросплетение отношений и сфер влияния. И тем не менее глаза его были все такими же подвижными, такими же скорыми на испуг и готовыми спрятаться на долю секунды за тяжелыми веками.

— Атмосферу! — повторил Флавьер с легкой иронией.

— Это слово, на мой взгляд, подходит как нельзя лучше, подтвердил Жевинь. — У моей жены есть все для счастья. Мы женаты четыре года — точнее, четыре года будет через два месяца. На жизнь нам хватает с избытком. Мой завод в Гавре со дня объявления мобилизации работает на полную мощность. Кстати, именно благодаря ему меня не призвали… Короче, если принять во внимание все обстоятельства, нельзя не признать, что мы принадлежим к числу избранных…

— Детей нет? — перебил его Флавьер.

— Нет.

— Продолжай.

— Как я уже говорил, у Мадлен есть все для того, чтобы чувствовать себя счастливой. Так вот, что-то все-таки не клеится. Она всегда была с причудами: скачки настроения, периоды депрессии, но за последние несколько месяцев ее состояние серьезно ухудшилось.

— Ты водил ее к врачу?

— Конечно. У каких только светил мы не перебывали! И ничего у нее не нашли, понимаешь, ничего!

— Значит, физически она здорова, — подытожил Флавьер. — А как у нее с психикой?

— В полном порядке, не сомневайся!

Жевинь щелкнул пальцами и стряхнул упавший на жилет пепел.

— Поверь мне, тут случай не простой! Поначалу я тоже решил, что у нее какая-то навязчивая идея, необоснованный страх, вызванный войной. Она внезапно впадает в оцепенение. Говори ей, кричи — все без толку. А то еще вперится во что-то взглядом… Уверяю тебя, зрелище впечатляющее. Голову даю на отсечение, она видит что-то не доступное ни мне, ни кому другому… А когда возвращается в нормальное состояние, то какое-то время сохраняет на лице недоуменное выражение, будто с трудом узнает квартиру, меня…

Сигара у Жевиня потухла, и он сам уставился в пустоту с тем видом незаслуженной обиды, какой Флавьер замечал за ним и раньше.

— Если она не больна, то, значит, симулирует, — заявил Флавьер, теряя терпение.

Жевинь поднял вверх пухлую руку, словно собираясь перехватить это замечание на лету.

— И мне это приходило в голову. Я украдкой наблюдал за ней. Как-то раз я пошел за ней следом… Она отправилась в Булонский лес, к озеру, села на берегу и просидела не шевелясь больше двух часов… Просто смотрела на воду…

— Это не так уж страшно.

— Нет, погоди: она смотрела на воду — как бы тебе объяснить? — сосредоточенно, напряженно. Как будто это было для нее очень важно. А вечером сказала мне, что никуда не ходила. Сам понимаешь, я не хотел признаваться, что шпионил за ней.

Образ прежнего студента то появлялся, то исчезал, и это мельтешение начинало раздражать Флавьера.

— Послушай, — сказал он, — давай рассуждать логично. Твоя жена либо обманывает тебя, либо больна, либо по какой-то неизвестной причине симулирует. Четвертого не дано.

Жевинь протянул руку к пепельнице и сбил мизинцем длинный столбик белесого пепла. Потом печально улыбнулся.

— Ты рассуждаешь точно так же, как и я вначале. Только я абсолютно убежден, что Мадлен меня не обманывает… да и профессор Лаварен уверил меня, что она совершенно здорова… А симулировать ей с какой стати? Должна быть какая-то цель… Какой ей смысл притворяться, часами просиживать где-то на опушке леса… и это, учти, лишь одна деталь из многих…

— Ты говорил с ней об этом?

— Да, само собой… Я спрашивал у нее, что она чувствует, когда внезапно начинает грезить.

— И что она ответила?

— Что я напрасно беспокоюсь… что она вовсе не грезит, просто у нее, как и у всех, есть свои заботы.

— Как ты думаешь, твои расспросы были ей неприятны?

— Да… Она очень смутилась.

— А у тебя не создалось впечатления, что она лжет?

— Ни в коем случае. У меня возникло ощущение, будто она чем-то напугана… Послушай меня, хоть это, быть может, тебя и насмешит. Помнишь тот немецкий фильм «Якоб Бёме», который мы смотрели на бульваре Урсулинок? Давным-давно, году в двадцать четвертом…

— Да.

— Вспомни лицо главного героя, когда его застигают в состоянии мистического транса и он пытается все отрицать, скрыть свои видения… Ну так вот, у Мадлен лицо было такое же, как у того немецкого актера: растерянное, словно у пьяной, блуждающий взгляд…

— Постой-ка! Не хочешь же ты сказать, что твоя жена одержима?

— Я знал, что ты отреагируешь именно так… Точь-в-точь как и я в свое время, старина!.. Я тоже отказывался верить очевидному.

— Она ходит в церковь?

— Как все… В воскресенье посещает мессу… Но это скорее светская привычка.

— А она случайно не считает себя ясновидящей?

— Нет. Повторяю тебе: просто в голове у нее будто что-то срабатывает, и ты вдруг замечаешь, что она далеко отсюда.

— Это случается с ней помимо ее воли?

— Несомненно. За то время, что я за ней наблюдаю, я ее изучил. Чувствуя, что приближается припадок, она заставляет себя двигаться, говорить… встает, иногда открывает окно, будто ей не хватает воздуха, или включает радио на всю катушку… Если в эту минуту я вмешиваюсь, если начинаю шутить, болтать о пустяках, то ее мозгу удается удержаться на грани срыва. Извини за многословие, но не так-то легко объяснить, что с ней происходит… Если же я, напротив, делаю вид, что слишком занят, поглощен собой… это неминуемо случается. Она на глазах цепенеет, следит взглядом за некой таинственной движущейся в пространстве точкой, затем глубоко вздыхает, проводит по лбу тыльной стороной ладони и на протяжении пяти-десяти минут, иногда дольше, выглядит настоящей сомнамбулой.

— Что, у нее судорожные движения?

— Нет. Впрочем, по правде говоря, я никогда не встречал лунатиков. Но совсем не похоже, что она спит. Она рассеянна и совершенно не владеет собой. Она иная. Я знаю, это идиотизм. Однако не могу подобрать более точного определения. Она именно иная.

Глаза Жевиня выражали неподдельную тревогу.

— Иная… — протянул Флавьер. — Мне это ни о чем не говорит.

— Ты не веришь, что может существовать постороннее влияние?.. — Жевинь положил измусоленную сигару на край пепельницы и крепко стиснул ладони. — Раз уж я начал, надо идти до конца… В роду у Мадлен была странная женщина. Ее звали Полина Лажерлак. Прабабка Мадлен… Как видишь, родство довольно близкое… Девочкой лет тринадцати-четырнадцати она внезапно заболела. Толком я не знаю, но в общем, периодически ее сотрясали невероятные конвульсии, и люди, которые за ней ухаживали, слышали в ее комнате непонятные звуки…

— Удары в стену?

— Да.

— Грохот, будто передвигают мебель?

— Да.

— Понятно, — сказал Флавьер. — Такие явления, говорят, наблюдаются в присутствии девочек этого возраста, но этому нет, конечно, никакого разумного объяснения… Обычно такие вещи длятся недолго.

— Я не очень-то подкован в этих вопросах, — продолжал Жевинь, но бесспорно одно: Полина Лажерлак была малость тронутой. Одно время она хотела постричься в монахини, но потом отказалась от этого. В конце концов она вышла замуж и несколько лет спустя без всякой видимой причины покончила с собой.

— Сколько ей было лет?

Жевинь вытащил платок и промокнул губы.

— Двадцать пять… — наконец выдавил он из себя. — Столько же, сколько сейчас Мадлен.

— Черт возьми!

Они помолчали. Флавьер о чем-то размышлял.

— Твоя жена, конечно, в курсе? — спросил он.

— В том-то и дело, что нет… Все эти подробности я узнал от тещи. Она рассказала мне об этой самой Полине Лажерлак вскоре после нашей с Мадлен свадьбы… В то время я слушал ее вполуха и лишь из вежливости поддакивал. Если б я знал!.. Теперь ее уже нет, и больше спрашивать не у кого.

— Тебе не показалось, что она откровенничала с каким-то определенным намерением?

— Нет. Во всяком случае, я так не думаю. Разговор об этом зашел совершенно случайно. Но я отлично помню, что она запретила мне рассказывать об этом Мадлен. Кому приятно числить в предках ненормальную? Она решила, что дочери лучше об этом не знать…

— Ну а у этой Полины Лажерлак был хотя бы повод для самоубийства?

— По всей видимости, нет. Она вроде была даже счастлива: за несколько месяцев до самоубийства у нее родился крепенький мальчик, и все вокруг надеялись, что материнские чувства помогут ей обрести душевное равновесие. Как вдруг однажды…

— Я по-прежнему не вижу связи с твоей женой, — заметил Флавьер.

— Связь? — переспросил Жевинь с унынием. — Сейчас увидишь… После смерти родителей Мадлен, естественно, унаследовала немало драгоценностей и всяких безделушек, которые перешли к ней еще от прабабки; среди них есть янтарное ожерелье… Так вот, она беспрестанно его разглядывает, трогает… с этакой — как бы сказать? — тоской по утраченному, что ли. К примеру, в доме есть автопортрет Полины Лажерлак — она, как и Мадлен, рисовала! И Мадлен, как завороженная, часами созерцает этот портрет. Больше того: недавно я увидел, как она ставила его на трюмо. Она надела на шею ожерелье и пыталась сделать себе точно такую же прическу, как и у ее прабабки на портрете… Кстати, — заметно помрачнев, закончил Жевинь, — она до сих пор причесывается именно так: тяжелый узел на затылке.

— Она похожа на Полину?

— Может быть, но очень отдаленно.

— Еще раз спрашиваю: чего именно ты опасаешься?

Жевинь вздохнул, взял свою недокуренную сигару и принялся сосредоточенно ее разглядывать.

— У меня не хватает духу признаться тебе во всех своих сумасбродных мыслях… Наверняка я знаю одно: Мадлен уже не та. Далеко не та! Иной раз мне случается думать, что женщина, живущая подле меня, — вовсе не Мадлен.

Флавьер поднялся и принужденно рассмеялся:

— Но позволь! А кто же она, по-твоему?.. Полина Лажерлак? Ты, видно, совсем спятил, бедняга Поль… Что тебе налить? Портвейн, чинзано, «Кап Корс»?

— Портвейн.

Когда Флавьер направился в гостиную за подносом и бокалами, Жевинь окликнул:

— Я так и не спросил: ты женат?

— Нет, — донесся глухой голос Флавьера. — И не имею никакого желания жениться.

— Я слышал, ты оставил службу в полиции, — продолжал Жевинь.

Ответа не последовало.

— Тебе помочь?

Жевинь оторвался от кресла и подошел к открытой двери. Флавьер откупоривал бутылку. Жевинь оперся плечом о косяк.

— А у тебя мило… Слушай, ты уж прости меня, что я забиваю тебе голову своими заботами. Я чертовски рад, что вновь встретился с тобой. Мне надо было хоть позвонить тебе по телефону, предупредить, что приду, но я так увяз в делах…

Флавьер выпрямился, не спеша свинтил пробку со штопора. Трудный момент миновал.

— Ты говорил что-то о судостроении? — спросил он, наполняя бокалы.

— Да. Мы собираем корпуса катеров. Очень крупный заказ. Похоже, в министерстве предвидят нешуточную заваруху.

— Господи! Придется же когда-нибудь кончать с этой «странной войной»! Ведь уже май на носу… Твое здоровье, Поль.

— Твое здоровье, Роже.

Они выпили, глядя друг другу в глаза. Стоя Жевинь выглядел почти квадратным. Он был у самого окна, и в ярком свете четко вырисовывался его римский лик: мясистые уши, благородный лоб. Однако облик Жевиня был далек от совершенства. Природе хватило капли провансальской крови, чтобы вылепить ему коварный профиль проконсула. К концу войны этот плут огребет миллионы… Флавьер разозлился на себя за эту внезапно пришедшую мысль. А разве сам он не пользуется тем, что многие мобилизованы? Его признали негодным к строевой, ладно. Но ведь это не оправдание. Он поставил бокал на поднос.

— Чувствую, это дело меня затянет… У твоей жены никого нет на фронте?

— Какие-то дальние кузены, с которыми мы никогда не видимся. В общем, из близких — никого.

— Как ты с ней познакомился?

— О, это довольно романтическая история.

Жевинь внимательно разглядывал бокал, вертя его в пальцах: он подбирал слова. Вечная его боязнь показаться смешным — некогда она его парализовывала, и он нередко проваливал устные экзамены. Наконец он решился.

— Я встретил ее в Риме во время деловой поездки. Мы остановились в одном отеле.

— В каком?

— В «Континентале».

— Что она делала в Риме?

— Изучала живопись. На мой взгляд, она недурно рисует. Но ты сам понимаешь, какой из меня знаток…

— Она занималась, чтобы преподавать, давать уроки?

— Да ты что!.. Для собственного удовольствия. У нее никогда не было необходимости зарабатывать себе на жизнь. Представь себе, в восемнадцать лет у нее уже был собственный автомобиль. Ее отец был крупным промышленником.

Жевинь повернулся на каблуках и направился назад в кабинет. Флавьер отметил его уверенную поступь. Прежде у него была вихляющаяся походка, этакое заикание всем телом. Деньги жены его преобразили.

— Она по-прежнему рисует?

— Нет. Постепенно забросила это занятие… Времени не хватало. Ты же знаешь, парижанки так заняты!

— Гм… но ведь должны же приступы, о которых ты рассказываешь, иметь какую-то реальную причину. Припомни-ка, не послужило ли толчком ко всему этому какое-нибудь происшествие?.. Ссора, например… Или плохое известие… Да ты наверняка и сам думал об этом.

— Черт побери, конечно же думал!.. Но ничего такого не вспомнил. Не забывай, часть недели я провожу в Гавре.

— А эти приступы рассеянности — ну, когда она замыкается в себе — они начались, когда ты был в Гавре?

— Нет, я был здесь. Помнится, приехал я как-то в субботу. Мадлен была по обыкновению весела. Лишь к вечеру она впервые показалась мне странной. Но в тот раз я не придал этому особого значения. Я и сам здорово устал.

— А раньше?

— Раньше?.. На нее иногда находило плохое настроение, но это, конечно, не идет ни в какое сравнение с тем, что стало твориться с ней в последнее время.

— Ты уверен, что в ту субботу не произошло ничего из ряда вон выходящего?

— На все сто. По самой простой причине: весь день мы были вместе. Я приехал утром, часов в десять. Мадлен только что встала. Мы немного поболтали… не спрашивай о чем — таких мелочей я, естественно, не помню. Да и с чего бы мне было обращать на это внимание? Помню, обедали мы дома.

— Где ты живешь?

— Как?.. Ах да, мы же с тех пор не виделись… Я купил дом на проспекте Клебера, в двух шагах от площади Согласия… Вот моя визитная карточка.

— Благодарю.

— После обеда мы вышли из дому… Кажется, я должен был повидаться кое с кем из министерства… Потом прогулялись до Оперы. Вот и все! Ничем не примечательный день.

— А приступ?

— Он случился к концу ужина.

— Ты можешь назвать мне точную дату?

— Дату? Сейчас попробую…

Жевинь взял со стола блокнот и принялся его листать.

— Похоже, это было в феврале, — пробормотал он. — В конце месяца, потому что на последнюю субботу у меня была назначена важная встреча. Суббота была двадцать шестого. Да-да, это произошло двадцать шестого февраля.

Флавьер уселся на подлокотник кресла подле Жевиня.

— Почему ты обратился именно ко мне?

Жевинь вновь стиснул ладони. Он избавился почти от всех своих привычек, но эта осталась. Когда ему приходилось туго, он цеплялся за самого себя.

— Ты всегда был мне другом… — пробормотал он. — И к тому же, я вспомнил, что ты в свое время увлекался психологией, всякой мистикой. А что ты мне предлагаешь? Заявить в полицию?

Заметив, что губы Флавьера дрогнули, он прибавил:

— Как раз потому, что ты служил в полиции, я и обратился к тебе.

— Да, — произнес Флавьер, поглаживая кожаную обивку кресла, — я ушел из полиции. — Он вскинул голову. — Знаешь почему?

— Нет, но…

— Ладно, все равно узнаешь. Такое трудно сохранить в тайне.

Он попытался было усмехнуться, чтобы показать, что его ничуть не волнует предстоящее признание, но голос его уже звенел обидой и ожесточением.

— Вышла большая неприятность… Немного портвейна?

— Нет, спасибо.

Флавьер налил себе, взял бокал в руку, но пить не стал.

— Со мной приключилась идиотская история… Я был инспектором… Сейчас уже можно признаться: мне никогда не нравилась эта профессия. Если бы отец не заставил меня пойти в полицию! Но он к тому времени дослужился до дивизионного комиссара и не мыслил для меня иной карьеры. Мне надо было отказаться. Ведь никто не имеет права принуждать юнца… Короче говоря, предстояло арестовать одного типа. О, он был совсем не опасен, нет… Вот только ему взбрело в голову удирать по крыше… Со мной был напарник — отличный парень, некто Лериш…

Флавьер опрокинул бокал в рот, и на глазах его выступили слезы: он закашлялся и как бы с насмешкой над собственной неловкостью пожал плечами.

— Вот видишь, — сказал он шутливым тоном, — стоит этой истории выплыть на поверхность, как я теряю голову… Крыша была с крутым скатом. Внизу, как игрушечные, сновали машины. Тот тип спрятался за трубой — оружия у него не было. Оставалось лишь надеть на него наручники… Но я не мог спуститься к нему по крыше.

— Головокружение! — подхватил Жевинь. — Ну да, теперь я вспоминаю: ты и раньше боялся высоты.

— Вместо меня стал спускаться Лериш… И сорвался.

— О! — воскликнул Жевинь.

Он опустил глаза, и Флавьер, по-прежнему склоненный над ним, не мог понять, о чем тот думает. Затем Флавьер тихо произнес:

— В любом случае лучше, чтобы ты был в курсе.

— Нервы всегда могут сдать, — сказал Жевинь.

— Конечно, — кисло поддакнул Флавьер.

Они помолчали. Наконец Жевинь неопределенно махнул рукой.

— Это прискорбно, но ты тут, в конце концов, ни при чем.

Флавьер открыл ящичек с сигаретами.

— Угощайся, старина.

Как и всегда, когда он рассказывал свою историю, его охватывало отчаяние: никто не принимал его всерьез. Как передать им крик Лериша, который длился, длился до бесконечности, понижаясь в тоне из-за ужасающей скорости падения? Быть может, жена Жевиня тоже втайне страдает, но разве ее страданиям сравниться с этим кошмарным воспоминанием? Разве звучит у нее в голове вопль, который преследует Флавьера даже во сне? Приходилось ли ей посылать на смерть вместо себя другого?

— Так могу я рассчитывать на тебя? — спросил Жевинь.

— В чем же будет заключаться моя задача?

— Просто понаблюдай за ней. Я очень хочу услышать твое мнение. Для меня одно то, что я могу поговорить о ней с кем-нибудь, — уже большое облегчение. Ну как, по рукам?

— Что ж, если это может тебя успокоить…

— О дружище Роже, ты даже не представляешь себе, до какой степени! Сегодня вечером ты свободен?

— Нет.

— Жаль. А я-то хотел пригласить тебя отобедать у нас. Ну а в какой-нибудь другой день?

— Нет. Пусть лучше она меня не знает — это упростит мою задачу.

— Гм, верно, — согласился Жевинь. — И все же каким-то образом тебе надо ее увидеть.

— Сходите вдвоем в театр. Там я смогу разглядеть ее, не боясь показаться нескромным.

— Как раз завтра мы идем в «Мариньи». У меня литерная ложа.

— Я приду.

Жевинь схватил руки Флавьера в свои.

— Спасибо… Как видишь, я оказался прав: ты человек находчивый. Сам бы я никогда не подумал о театре…

Он полез было во внутренний карман пиджака, но смешался.

— Не сердись, старина… Но нужно уладить еще один вопрос, как ты считаешь?.. Ты очень любезен, что согласился помочь мне…

— Ба! — сказал Флавьер. — Не будем об этом.

— Ты шутишь?

Флавьер легонько хлопнул его по плечу.

— Меня заинтересовал этот случай сам по себе, а не его денежная сторона. У меня такое ощущение, что мы с ней в чем-то похожи и что… да, что у меня есть некоторый шанс разгадать, что она скрывает.

— Но она ничего не скрывает, уверяю тебя.

— Увидим.

Жевинь взял свою серую шляпу и перчатки.

— Как идут дела на адвокатском поприще, успешно?

— Вполне, — ответил Флавьер. — Жаловаться не на что.

— Если я смогу быть чем-нибудь тебе полезен, дай знать… Сделаю это с превеликим удовольствием. Я крепко сижу в седле, особенно сейчас.

«Окопался в тылу», — с неприязнью подумал Флавьер. Мысль эта всплыла так внезапно, что он отвел глаза, чтобы не встретиться со взглядом Жевиня.

— Сюда, — сказал он. — Лифт не работает.

Они вышли на узкую лестницу. Жевинь приблизился к Флавьеру вплотную.

— Действуй полностью по собственному усмотрению, — зашептал он. — Если тебе понадобится что-либо мне сообщить, звони мне в контору, а лучше приходи сам. Мы обосновались в здании рядом с редакцией «Фигаро»… Единственное, о чем я тебя прошу, — чтобы Мадлен ничего не заподозрила… Если она узнает, что за ней следят… Одному Богу известно, что тогда будет!

— Положись на меня.

— Спасибо.

Жевинь спустился вниз. Раз-другой он обернулся помахать рукой. Флавьер вернулся к себе, выглянул в окно: от тротуара отъехал огромный черный автомобиль и устремился к перекрестку… Мадлен!.. Ему нравилось это имя, в звучании которого слышалось что-то печальное. Как могла она выйти замуж за этого увальня? Конечно же, она водит его за нос. Она разыгрывает перед ним комедию. Жевинь вполне заслуживает того, чтобы ему наставили рога. За его ухватки толстосума, за его сигары, катера, административные советы — за все! Флавьер не терпел людей, чересчур уверенных в себе, и тем не менее отдал бы все на свете, чтобы обладать хоть чуточкой их самоуверенности.

Резким движением Флавьер закрыл окно. Побрел на кухню, пытаясь уверить себя, что ему хочется поесть. Но чего? Он обозрел ряды консервных банок, выстроенные в стенном шкафу. Он, как и все, запасался продуктами, хоть и считал это верхом глупости — ведь война, судя по всему, будет скоротечной. Неожиданно это обилие припасов вызвало у него дурноту. Он взял несколько бисквитов и початую бутылку белого вина, устроился было на кухне, но почувствовал себя в ней неуютно и направился в кабинет, откусывая по пути от бисквита. Проходя мимо приемника, он включил его. Правда, он заранее мог сказать, что услышит: «Активность дозоров. Артиллерийская стрельба по обоим берегам Рейна». И все же голос диктора — это хоть что-то живое. Флавьер уселся, отхлебнул вина. В полиции он оскандалился. К военной службе непригоден… К чему он вообще пригоден?.. Он выдвинул ящик стола, выбрал в нем зеленую папку и надписал на картонной обложке в правом верхнем углу: «Дело Жевиня». Вложил в папку несколько листов чистой бумаги и замер в неподвижности, устремив остановившийся взгляд в пустоту…

II.

«Должно быть, у меня дурацкий вид», — подумал Флавьер. Как бы рассеянно играя с маленьким перламутровым биноклем, он старался выглядеть высокомерным и пресыщенным, но никак не решался поднести бинокль к глазам, чтобы рассмотреть Мадлен. Вокруг было множество мундиров. На лицах офицерских спутниц застыло одинаковое выражение кичливого удовлетворения, и Флавьер ненавидел их, ненавидел скопом войну, армию и этот театр с его вызывающим великолепием, насыщенный воинственным возбуждением и фривольностью. Когда он поворачивал голову, то видел Жевиня, облокотившегося на балюстраду. Мадлен держалась немного в глубине, изящно склонив головку: она представлялась ему смуглой и хрупкой, хотя в полумраке черты ее угадывались с трудом. У него создалось впечатление, что она прелестна, что в облике ее есть нечто трогательное — быть может, из-за чересчур тяжелой прически. Каким образом толстяку Жевиню удалось добиться любви столь элегантной женщины? Как она смогла вытерпеть его ухаживания? Поднялся занавес, и представление началось, но Флавьера оно совершенно не интересовало. Прикрыв глаза, он воскресил в памяти те времена, когда они с Жевинем из соображений экономии снимали одну комнату на двоих. Оба были чересчур робки, и студентки подтрунивали над ними, норовили как-нибудь поддеть. Среди ребят были и такие, кому, в противоположность им с Жевинем, не составляло труда подцепить любую приглянувшуюся девушку. Такими способностями особенно отличался некий Марко, хотя он не был ни слишком умен, ни слишком красив. Однажды Флавьер спросил, как ему это удается. Марко ухмыльнулся.

— Разговаривай с девчонкой так, будто уже переспал с ней… — сказал он. — И дело в шляпе!

Но Флавьер так и не осмелился. Он просто не мог быть наглецом. Не знал даже, как перейти в разговоре на «ты». Когда он был молодым зеленым инспектором, коллеги подсмеивались над ним, считая его нелюдимом. Его даже побаивались. А когда впервые осмелился познать любовь Жевинь? И с кем? Быть может, с Мадлен. Флавьер называл ее Мадлен, как если бы она была его союзницей, а Жевинь — их общим недругом. Он попытался представить себе обеденный зал «Континенталя». Вот он впервые обедает вместе с Мадлен: подзывает метрдотеля, выбирает вина в меню… Нет, это невозможно! Метрдотель смерит его пренебрежительным взглядом… А потом… огромный зал, который им предстоит пройти вдвоем, дальше комната. Мадлен раздевается… что ж, в конце концов, она его жена!.. Флавьер открыл глаза, ему стало неловко, захотелось тотчас покинуть театр. Но он сидел в самой середине ряда, и было бы просто нахальством побеспокоить стольких зрителей. Вокруг послышались смешки, зародился неуверенный поначалу огонек аплодисментов — пламя разгорелось быстро, охватило весь зал, отполыхало с минуту и угасло. Актеры, само собой разумеется, говорили о любви. Быть актером! От отвращения Флавьера передернуло. Стыдясь своих недавних мечтаний, он украдкой поискал взглядом Мадлен. В золотистом полумраке она вырисовывалась словно на старинном портрете. Драгоценности сверкали у нее на груди, на шее, в ушах. Глаза тоже казались мерцающими бриллиантами. Она слушала склонив голову, неподвижная, как те незнакомки, которыми любуешься в музеях: Джоконда, Прекрасная Ферроньер… На голове возвышалось затейливое сооружение из волос, отливающих медью. Госпожа Жевинь…

Флавьер нацелился было биноклем, но его сосед досадливо заерзал; он опустил голову и, стараясь никого не потревожить, спрятал бинокль в карман. В антракте он уйдет. Теперь он был уверен, что узнает ее где угодно. Он чувствовал смятение при мысли о том, что будет следить за нею, наблюдать за ее жизнью… Поручение Жевиня вдруг показалось ему непристойным. Если Мадлен узнает… В конце концов, она имеет полное право завести любовника! Но Флавьер уже знал, как сильно будет страдать, если откроет ее неверность. Раздались еще аплодисменты, по залу прокатился ободрительный шумок. Он бросил взгляд в ложу. Мадлен сохраняла прежнюю позу. Все так же сверкали в ушах бриллианты. В глазах трепетал живой огонек; длинная молочно-белая рука покоилась на темном бархате. Стенки ложи как бы обрамляли картину. Недоставало лишь подписи художника в углу портрета, и Флавьеру на миг представились красные буковки Р. Ф. Роже Флавьер… Господи, какая чушь! Не следует принимать на веру слова Жевиня, поддаваться его необузданному воображению. Флавьер на минуту призадумался. Он мог бы стать писателем — столько в нем рождается образов, каждый из которых обладает выразительностью и драматической насыщенностью самой жизни. Взять, к примеру, крышу… Ее скат, игра блестящих бликов на металле, закопченный кирпич труб, дымки, наклоненные все в одну сторону, и глухой рокот улицы, подобный отзвуку бушующего в теснине потока. По примеру Жевиня он сцепил руки. Если он и избрал профессию адвоката, то лишь для того, чтобы разобраться, что же не дает людям жить по-человечески. Вот и Жевинь — не помогли ему ни заводы, ни богатство, ни влиятельные друзья. Они просто лгут, все эти люди, которые, подобно Марко, утверждают, что не ведают преград. Кто знает, может, в эту самую минуту тот же Марко ищет, кому довериться? На сцене мужчина обнимал женщину. Ложь! Жевинь тоже обнимает Мадлен, и все равно Мадлен ему чужая. Правда в том, что все они, как Жевинь, пытаются удержать равновесие на краю обрыва, за которым разверзлась бездна. Они смеются, занимаются любовью — и вместе с тем смертельно боятся. Что сталось бы с ними без священников, без врачей, без власть предержащих?

Занавес упал, затем снова поднялся. Из люстры хлынул беспощадный свет — от него посерели все лица. Многие повставали с мест, чтобы вволю похлопать. Мадлен медленно обмахивалась программкой, пока муж что-то говорил ей на ухо, и это был еще один знакомый образ: женщина с веером… или, может быть, портрет Полины Лажерлак. Нет, право, лучше уйти отсюда. Флавьера вынесла толпа, которая растекалась по коридорам, наводняла фойе. На некоторое время его задержало скопление людей у гардеробной. Когда он наконец вынырнул из толчеи, то чуть ли не нос к носу столкнулся с четой Жевиней. И только разминувшись с Мадлен, чье лицо на миг приблизилось к нему вплотную, сообразил, что это она. Он хотел было повернуть назад, но компания молодых офицеров, спешивших в бар, влекла его за собой. Он попытался выбраться, но потом вдруг смирился. Тем лучше. Ему надо побыть одному…

Флавьеру нравилось военное безлюдье ночей, нравилась эта длинная пустынная улица, продуваемая легким ветерком — пробежав на своем пути над цветущими газонами, тот нес с собой аромат магнолий. Флавьер ступал бесшумно, будто от кого-то скрывался. Он без труда вызывал в памяти лицо Мадлен, ее темные волосы, слегка задержался на ее прозрачно-голубых глазах: они были до того светлые, что казались неживыми; такие глаза, подумалось ему, не способны пылать страстью. Под слегка выступающими скулами таились тени впадинок, придававших ее лицу некоторую загадочность. Маленький рот, если бы не легкие мазки помады, мог принадлежать мечтательной девочке. «Мадлен» — это имя словно создано для нее. Но «госпожа Жевинь»… А ведь она с полным основанием могла бы носить какую-нибудь гордую дворянскую фамилию. Черт возьми, да ведь она несчастлива! Жевинь расписал ему их отношения как дурацкую идиллию, не подозревая, что на самом деле его жена умирает в его доме от скуки. Она слишком деликатна, слишком тонка, чтобы смириться с бездумным крикливо-роскошным существованием. Вот она уже потеряла вкус к занятиям живописью… Нет, не следить за ней надо, а защитить, а может быть, и помочь.

«Я начинаю сходить с ума, — подумал Флавьер. — Еще несколько часов, и я влюблюсь. Госпоже Жевинь нужен курс укрепляющего лечения, вот и все!».

Он ускорил шаг, вконец расстроившись, смутно ощущая, что его унизили. Домой он возвратился с твердым намерением объявить Жевиню, что некое безотлагательное дело неожиданно призывает его в провинцию. С какой стати жертвовать своим спокойствием ради человека, которому на него, в сущности, наплевать? Что ни говори, а Жевинь мог бы и раньше дать о себе знать. К дьяволу Жевиней!

Он плеснул себе настоя ромашки. «Кем бы я предстал в ее глазах? Старым чудаковатым холостяком, замкнувшимся в своем одиночестве!».

Эту ночь он спал плохо. Проснувшись, он вспомнил, что сегодня должен начать слежку за Мадлен, и устыдился своей радости, но радость была тут, рядом, — смиренная, но упрямая, как приблудная собака, которую уже не хватает духу прогнать. Он включил приемник. Опять они про орудийную стрельбу, про неизменную активность дозоров! Пускай, это не мешает чувствовать себя счастливым. Насвистывая, он играючи управился с текущими делами, потом позавтракал в ресторанчике, который посещался одними только завсегдатаями. Теперь он уже не испытывал неловкости, разгуливая в штатском платье и ловя на себе подозрительные, а то и открыто враждебные взгляды. В конце концов, не его вина в том, что его не призвали. Он не стал дожидаться двух часов — времени, когда пора было оказаться на проспекте Клебера. Погода стояла прекрасная впервые после пасмурной недели. На улице не было почти ни души. Флавьер сразу же заметил большую черную машину, «толбот», стоявшую перед богатым домом, и не торопясь продефилировал мимо нее. Да, это здесь. Дом, где живет Мадлен… Он вытащил из кармана сложенную газету, медленно побрел вдоль нагревшихся на солнце фасадов. Рассеянно пробежал глазами заметки: в Эльзасе сбит разведывательный самолет, в Нарвик прибыло подкрепление… Никаких дел сейчас: у него выходной, у него встреча с Мадлен; эти часы принадлежат только ему. Он повернул назад, приметил маленькое кафе с тремя столиками, вынесенными на тротуар меж цветущих изгородей бересклета.

— Кофе.

Отсюда ему было видно целиком все здание: высокие окна с орнаментом по моде 900-х годов, балкон с длинным рядом цветочных горшков. Выше — мансарды и голубое с еле заметным ржавым налетом небо. Он опустил глаза: «толбот» тронулся с места и покатил в сторону площади Звезды. Это Жевинь. Скоро появится и Мадлен.

Он залпом выпил обжигающий кофе и усмехнулся собственной поспешности. Чего ради она должна выйти из дому? Хотя нет, она должна выйти: на яркий солнечный свет, в безмолвное ликование листвы, в круговерть тополиных пушинок… Она выйдет, потому что он ее ждет.

Она появилась на тротуаре внезапно. Флавьер отложил газету, пересек улицу. Мадлен была в сером костюме, сильно зауженном в талии. Она прижимала к боку черную сумочку. Натягивая перчатки, она огляделась вокруг. На груди пенились кружева. Лоб и глаза были скрыты короткой вуалью, и он подумал: таинственная незнакомка в маске. Написать бы этот хрупкий силуэт, который солнце обрисовало блестящим контуром на фоне домов в стиле рококо. Он когда-то тоже немного владел кистью. Успеха это ему не принесло. Еще он умел играть на рояле — вполне достаточно для того, чтобы завидовать виртуозам. Он был из тех людей, кто ненавидит посредственность, но не способен возвыситься до таланта. Множество крошечных дарований — и столько же поводов для разочарования! Но о чем это он? Ведь Мадлен уже здесь!

Она поднялась до площади Трокадеро и вышла на эспланаду, ослепительно, до рези в глазах, выбеленную солнцем. Никогда еще Париж не был так похож на огромный парк. Наполовину голубая, наполовину рыжая вздымалась над зеленым ковром Эйфелева башня — милый сердцу тотем. К Сене спускались сады, окружая лестничные марши — ни дать ни взять обрамленные цветами застывшие водопады. Буксирный пароходик издал хриплый клич, заметавшийся под аркой моста. Нынешнее взвешенное состояние между миром и войной вселяло в людей глухое, но мучительное беспокойство. Не потому ли Мадлен шла сейчас с такой неуверенностью? Она, казалось, пребывала в нерешительности: остановилась у входа в музей, затем двинулась дальше, будто увлекаемая невидимым течением. Перешла на другую сторону и на некоторое время присоединилась к гуляющим в начале улицы Анри Мартена. Наконец, словно решившись, вошла на кладбище Пасси.

Мадлен неспешно шла между могилами, и Флавьер готов был поклясться, что она просто продолжает прогулку. Она сразу же свернула с центральной аллеи с ее торжественными шеренгами крестов — застывшим парадом мрамора и бронзы. Она выбирала самые удаленные дорожки, рассеянно посматривая на надгробные плиты с почерневшими надписями, изъеденные ржавчиной решетки оград и разбросанные там и сям яркие пятна цветов. Перед ней по дорожке прыгали воробьи. Городской шум доносился, казалось, откуда-то издалека, и легко можно было вообразить себе, будто ты перенесся в какую-то дивную страну, за пределы обычной жизни, перепрыгнул в другое измерение. Вокруг не было никого. Но каждый крест означал чье-то присутствие, за каждой эпитафией проглядывало лицо. Мадлен медленно пробиралась сквозь эту окаменевшую толпу, и ее тень смешивалась с тенями надгробий, переламываясь скользила по ступенькам часовен, внутри которых томились на бессменной вахте ангелочки. Иногда она останавливалась, чтобы прочесть какое-нибудь полустертое имя: «Семья Мерсье», «Альфонс Меркадье. Он был заботливым отцом и супругом»… Попадались камни, которые покосились, вросли в землю подобно затонувшим кораблям. Кое-где на них устроились ящерицы с пульсирующим горлом и устремленной к солнцу змеиной головкой. Казалось, Мадлен доставляет удовольствие обходить эти глухие уголки, навсегда позабытые родственниками усопших. Постепенно замысловатый маршрут вывел ее к центру кладбища. Она наклонилась, подобрала красный тюльпан, упавший с подставки, и по-прежнему не торопясь подошла к одной из могил, подле которой и замерла в неподвижности. Укрывшись за часовней, Флавьер мог беспрепятственно наблюдать за ней. Лицо Мадлен не выражало ни экзальтации, ни скорби. Оно, напротив, дышало умиротворенностью, счастливым покоем. О чем она думала? Руки ее были опущены, в одной она держала тюльпан. Сейчас она вновь стала похожей на портрет, на одну из тех женщин, которых обессмертил гений живописца. Она полностью ушла в себя. Флавьеру пришло на ум слово экстаз. Может, это один из тех приступов, о которых говорил Жевинь? Может, Мадлен во власти мистического бреда? Но у мистического бреда другие, весьма характерные, симптомы, насчет которых невозможно обмануться. Скорее всего, Мадлен просто молилась за какого-нибудь усопшего — например недавно почившего родственника. Однако могила казалась давнишней, заброшенной…

Флавьер посмотрел на часы. Мадлен простояла у могилы двенадцать минут. Сейчас она выходила на центральную аллею, оглядывая надгробные памятники с прежним слегка пресыщенным видом, словно по части погребальной архитектуры уже не надеялась узнать ничего нового. Огибая могилу, Флавьер прочел надпись на надгробии, которое перед этим столь внимательно созерцала Мадлен:

ПОЛИНА ЛАЖЕРЛАК. 1840–1865.

Хотя он и ожидал увидеть на камне это имя, а все равно испытал глубокое потрясение. Скорее за Мадлен! Жевинь прав: в поведении Мадлен есть нечто непостижимое. Мысленно Флавьер вновь увидел ее стоящей подле могилы. Ничего похожего на человека, который пришел к месту вечного упокоения своего предка. Она вела себя так, словно очутилась в месте, с которым связано много воспоминаний, например у отчего дома. Флавьер отогнал эту абсурдную мысль, наполнявшую его смутной тревогой, и ускорил шаг, чтобы не потерять Мадлен из виду. Тюльпан она так и не выбросила. Теперь она усталой походкой, чуть сгорбившись, спускалась к Сене.

Они вышли на набережную. Мадлен явно шла без определенной цели она просто гуляла, рассеянно глядя на воду, испещренную веселыми солнечными бликами. Попадавшиеся навстречу мужчины несли шляпы в руке, то и дело утирая лоб: было жарко. Пронзительно голубела вода. На берегу дремали, греясь на солнце, несколько бродяг; между пролетами мостов с шальными криками носились первые стрижи. В приталенном сером костюме, на высоких каблуках Мадлен выглядела чуждой этому празднику природы, пассажиркой в ожидании неведомого поезда. Она перешла по мосту на другой берег, облокотилась о парапет, прижав к щеке цветок. Назначила здесь кому-нибудь свидание? Или решила передохнуть?.. Может, просто коротала время, наблюдая крохотные водовороты у лодок и завораживающую пляску солнечных бликов… Она немного подалась вперед. Теперь она могла видеть далеко внизу свое отражение на фоне бескрайнего неба и четкую тень моста. Флавьер подошел поближе, сам не зная зачем. Мадлен не шевелилась. Она выпустила из пальцев тюльпан. Красное пятнышко стало медленно удаляться, танцуя на волнах. Оно проплыло вдоль борта баржи и устремилось на простор реки. Неожиданно для себя Флавьер тоже заинтересовался судьбой игрушки волн. Цветок превратился в алую точку, которая неудержимо притягивала взгляд. Вот он уже совсем затерялся на широкой речной глади. Скорее всего, затонул. Руки Мадлен бессильно свисали с парапета, как ветви плакучей ивы, и она все вглядывалась в сверкающую даль. Флавьеру показалось, что она улыбается. Потом она выпрямилась. Назад на правый берег она перешла по другому мосту. Она возвращалась к себе — с прежней беспечностью, с тем же равнодушием к кипевшей вокруг жизни. В половине пятого она переступила порог дома, и Флавьера пронзило ощущение опустошенности и собственной никчемности. Он даже растерялся. Как убить время? Слежка оставила у него в душе неприятный осадок и сделала его одиночество еще невыносимее. Он зашел в кафе и позвонил Жевиню.

— Алло, это ты, Поль?.. Это Роже… Можно зайти на минуту?.. Да нет, ничего не случилось… Просто у меня есть к тебе несколько вопросов… Хорошо, иду.

О своей конторе Жевинь отзывался довольно пренебрежительно. В действительности же его бюро занимало целый этаж.

— Соблаговолите подождать, месье… Господин директор проводит совещание.

Секретарша ввела Флавьера в приемную, заставленную массивными диванами. «Может быть, он хочет пустить мне пыль в глаза?» — подумал Флавьер. Но нет: он увидел Жевиня, провожавшего посетителей.

— Рад тебя видеть, — сказал Жевинь. — Извини, но сегодня у нас работы по горло.

Просторный и светлый кабинет был обставлен на американский манер: металлические стол и шкаф с картотекой, одноногие кресла, пепельницы с никелированными донышками. На стене висела огромная карта Европы с натянутой между булавок красной нитью, которая обозначала линию фронта.

— Ну что? Видел ее?

Флавьер сел, закурил сигарету.

— Да.

— Что она делала?

— Ходила на кладбище Пасси.

— Гм!.. На могилу своей…

— Да.

— Вот видишь! — воскликнул Жевинь. — Теперь ты и сам убедился!

На краю стола, рядом с телефонным аппаратом, стояла фотография Мадлен. Флавьер не мог отвести от нее глаз.

— На надгробии только одно имя, — сказал он. — Но родители твоей жены, конечно, покоятся там же?

— Вовсе нет! Они похоронены в Арденнах. А склеп моей семьи — в Сент-Уане… На кладбище Пасси лежит только Полина Лажерлак. В том-то и дело! И как же ты теперь объяснишь это паломничество?.. Можешь быть уверен: она была там не впервые.

— Действительно, у сторожей она ничего не спрашивала. Она знала, где могила.

— Еще бы, черт возьми! Говорю же тебе: она словно околдована этой Полиной.

Жевинь шагал взад и вперед вдоль стола, держа руки в карманах. Его шея собралась над тугим воротником в валик жира. Зазвонил телефон, и он резким движением сорвал трубку с аппарата, затем, зажимая ладонью микрофон, проговорил вполголоса:

— Она воображает, будто она и есть Полина. Сам посуди, могу ли я после этого оставаться спокойным!

В трубке бубнил чей-то голос. Он поднес ее к уху и сухо бросил:

— Да, я слушаю… А, это вы, дорогой друг!

Флавьер рассматривал снимок Мадлен, ее лицо статуэтки, которое едва оживляли светлые глаза. Жевинь диктовал распоряжения, раздраженно насупив брови, затем бросал трубку на рычаг телефона, который тут же вновь принимался звонить. Флавьер пожалел, что пришел сюда. Он внезапно почувствовал, что тайна составляет неотъемлемую часть самого существа Мадлен. Жевинь, пытаясь отторгнуть от нее эту часть, непременно все разрушит. В сознании снова всплыла мучившая его сумасбродная мысль: «А что, если душа Полины..?».

— До чего же они мне надоели! — пожаловался Жевинь. — Сейчас такая неразбериха, старина, ты даже и представить себе не можешь. Да лучше и не представлять, чтобы не расстраиваться.

— Девичья фамилия твоей жены — Лажерлак? — спросил Флавьер.

— Нет. Ее фамилия Живор… Мадлен Живор. Родителей она потеряла три года назад. У ее отца была бумажная фабрика под Мезьером. Солидная фирма!.. Ее основал еще дед Мадлен. Он был уроженцем тех мест.

— Но… ведь Полина Лажерлак — она-то, наверно, жила в Париже?

— Погоди маленько! — Жевинь нервно забарабанил пальцами-сосисками по бювару. — Все это так запутанно… Да, теща показала мне однажды, где жила ее бабка, Полина, — в старом особняке на улице Святых Отцов, если я не ошибаюсь… Кажется, там еще на первом этаже антикварная лавка… Лучше скажи: что ты думаешь о Мадлен теперь, когда ты ее видел?

Флавьер пожал плечами:

— Пока ничего.

— Но ты согласен со мной, что с ней что-то эдакое?..

— Похоже, да… Скажи, она совсем забросила занятия живописью?

— Да, бесповоротно… Она переделала мастерскую, которую я ей оборудовал, в гостиную.

— А почему?

— О, она довольно непостоянна! Да и вообще, люди меняются!

Флавьер поднялся, протянул Жевиню руку.

— Не хочу отрывать тебя от дел, старина. Вижу, ты здорово занят.

— Брось, — отрезал Жевинь. — Все это ерунда. Прежде всего меня волнует Мадлен. Ответь мне честно… Как по-твоему: она сумасшедшая или что?

— Только не сумасшедшая, — сказал Флавьер. — Она много читает? Есть у нее увлечения?

— Да нет. Читает она немного, как все: модные романы, иллюстрированные журналы… А увлечений у нее я что-то не замечал.

— Буду дальше за ней наблюдать, — сказал Флавьер.

— В твоем голосе что-то не слышно энтузиазма.

— У меня такое чувство, что мы зря теряем время.

Не мог же он признаться Жевиню, что решил следовать за Мадлен неделями, а если понадобится, то и месяцами, и не успокоится, пока не отыщет разгадку.

— Я прошу тебя, — сказал Жевинь. — Видишь, как я живу: контора, поездки, ни одной свободной минуты… Ты уж займись ею. Так мне будет спокойнее.

Он проводил Флавьера до лифта.

— Позвони, если заметишь что-нибудь новое.

— Ладно.

Выйдя на улицу, Флавьер оказался в густой толпе: шесть вечера, час пик. Он купил вечернюю газету. Над границей с Люксембургом сбиты два самолета. В передовой статье убедительно доказывалось, что немцы вот-вот проиграют войну. Они обложены со всех сторон, обречены на гибель в окружении. Генеральный штаб предусмотрел все до мелочей и ожидает лишь продиктованной отчаянием вылазки противника, чтобы покончить с ним раз и навсегда.

Позевывая, Флавьер сунул газету в карман. Война уже не интересовала его. Единственное, что имеет значение, — это Мадлен. Он устроился на террасе кафе, заказал содовой.

Грезы Мадлен на могиле Полины, тоска о потусторонней жизни… Нет! Это невозможно. Но разве кому-нибудь доподлинно известно, что возможно, а что нет?

Флавьер вернулся к себе с мигренью. Пролистал словарь «Ларусс» на букву «Л». Разумеется, ничего не нашел. Он знал, что фамилии Лажерлак в словаре не окажется, но не смог бы заснуть, если бы на всякий случай не проверил. Просто на всякий случай… Он предвидел, что предпримет еще массу абсурдных шагов — на всякий случай. Едва он начинал думать о Мадлен, как терял хладнокровие. Женщина с тюльпаном! Он попытался набросать силуэт, склоненный над водой. Потом сжег листок и проглотил две таблетки снотворного.

III.

Мадлен прошла мимо Палаты депутатов, перед которой мерно вышагивал часовой с винтовкой. Как и накануне, она вышла из дому сразу же после отъезда Жевиня. Однако на сей раз она шла быстро, и Флавьер следовал за ней почти вплотную, опасаясь несчастного случая: она переходила проезжую часть, не обращая внимания на несущиеся машины. Куда она так спешит? Серый костюм она сменила на коричневый, весьма заурядный, и надела на голову берет. Низкие каблуки изменили ее походку. Теперь она выглядела еще моложе, в ее облике появилось что-то мальчишеское. Она пошла по бульвару Сен-Жермен, прячась от солнца в тени высоких зданий. Может, она направляется в Люксембургский сад? Или в Географический зал на какой-нибудь спиритический сеанс? Внезапно Флавьер все понял. Для пущей уверенности он подошел к ней поближе. Настолько близко, что уловил аромат ее духов — сложный букет, более всего напоминающий запах увядающих цветов, плодородной земли… Где-то он встречал уже этот запах… Конечно же, вчера, на безлюдных аллеях кладбища Пасси. Ему нравился этот запах: он воскрешал в его памяти бабушкин дом, расположенный на склоне горы близ Сомюра. Люди там жили прямо в скалах. В дом они забирались по лестнице, подобно Робинзону. То там, то сям в скалах торчали печные трубы. Над каждой трубой на белой породе чернела копоть. Приезжая на каникулы, он бродил в тех местах, с любопытством разглядывая странные помещения, внутри которых тускло отсвечивала мебель. Что это было: жилье, бывшие рудничные постройки? Никто толком не знал. Как-то раз он залез в одну такую конуру, покинутую владельцем. Дневной свет едва просачивался в глубь помещения. Стены были холодные и шершавые, как края ямы, а тишина стояла просто нестерпимая. По ночам сюда, наверное, доносился топот кротов под землей, а с потолка падали извивающиеся червяки. Расшатанная задняя дверь открывалась в подземелье, из которого тянуло затхлостью. Видимо, она вела в запретный мир бесчисленных галерей, штолен, переходов, пробуравивших нутро скал. Там, на пороге, где из почвы выпучивались белесые грибы, начинался Большой Страх. Отовсюду пахло землей, пахло… духами Мадлен. И здесь, на залитом солнцем бульваре, где тени от трепетавшей на ветру молодой листвы змеились по земле, как протягиваемые руки, Флавьер вновь испытал на себе силу мрака и понял, почему Мадлен нашла в его душе столь горячий отклик. Из глубин памяти всплывали и другие образы, из них один предстал перед Флавьером особенно ярко. В двенадцать лет, устроившись в тени скал, откуда открывался вид на необозримую туманную даль лугов, виноградников и облаков, он целыми днями читал незабываемую книгу Киплинга «Свет погас». Гравюра на первой странице изображала девочку и мальчугана, склонившихся над револьвером. Он отчетливо вспомнил фразу, которая тогда неизвестно почему трогала его до слез: «Это был Бэррелон — он держал путь на юг Африки…» Девочка в черном теперь он в этом не сомневался — была похожа на Мадлен; об этой девочке он грезил вечерами, погружаясь в сон; это ее легкие шаги слышались ему во сне. Да, все это смешно, по крайней мере для такого человека, как Жевинь. Но тем не менее все это правда — правда на другой манер, в ином плане, правда наподобие позабытого и вновь обретенного сна, потрясающего своей таинственной очевидностью… Мадлен плыла перед ним сгустком тени, вся во власти темных закоулков своего подсознания; от нее пахло хризантемами. Она свернула на улицу Святых Отцов, и Флавьер испытал нечто вроде горького удовлетворения. Это тоже пока еще ничего не значило, и все же…

Перед ним был дом, о котором говорил Жевинь. Наверняка тот самый дом, поскольку в него вошла Мадлен, а внизу была антикварная лавка. В одном Жевинь ошибся: это не особняк. Гостиница «Фэмили-отель». От силы два десятка комнат — одно из тех уютных заведеньиц, в которых любят останавливаться дремучие провинциалы, учителя и чиновники. На двери висела табличка: «Свободных номеров нет». Флавьер толкнул створку двери, и пожилая женщина, которая вязала за стойкой в круге света от настольной лампы, подняла на него глаза поверх очков.

— Нет-нет, — пробормотал Флавьер, отвечая на немой вопрос, комната мне не нужна… Я только хотел узнать, как зовут даму, которая вошла сюда передо мной.

— Кто вы?

Флавьер протянул под лампу свое старое удостоверение инспектора, которое сохранил, как хранил все: старые трубки, сломанные авторучки, давно оплаченные счета… Его бумажник был набит пожелтевшими письмами, почтовыми квитанциями и бланками ордеров, и он поздравил себя, что хоть раз это сослужило ему службу. Старушка по-прежнему искоса наблюдала за ним.

— Мадлен Жевинь, — сказала она.

— Вы не первый раз ее видите?

— О нет, — ответила та, — она часто приходит сюда.

— Она принимает кого-нибудь у себя?

— Это порядочная женщина.

Опустив глаза на свое вязание, она с хитрым видом улыбалась.

— И все же: бывает у нее кто-нибудь? — настаивал Флавьер. Подруга, например…

— Нет. К ней никто никогда не приходит.

— Тогда что же она здесь делает?

— Откуда мне знать… Я не шпионю за постояльцами.

— Какой у нее номер?

— Девятнадцатый, на четвертом этаже.

— Номер хороший?

— Вполне приличный. У нас, правда, есть и получше, но ее устраивает этот. Я предлагала ей двенадцатый номер… Она сама настояла на девятнадцатом. Ей непременно нужна комната на четвертом этаже и чтоб выходила во двор.

— Почему?

— Она не объяснила. Может быть, из-за солнца.

— Если я правильно понял, она сняла эту комнату.

— Да, в этом месяце. Точнее, она сняла на месяц.

— Когда?

Старушка оторвалась от вязанья и принялась листать регистрационную книгу.

— Уже больше трех недель назад. В начале апреля…

— Она обычно долго остается там, наверху?

— Когда как. Иногда час, иногда меньше.

— Она никогда не приходила с вещами?

— Нет, никогда.

— И приходит, наверно, не каждый день?

— Нет. Раз в два-три дня.

— Вам никогда не казалось, что она… м-м… странная?

Старушка сдвинула очки на лоб и медленно потерла морщинистые веки.

— Все люди странные, — философски заметила она. — Если бы вы, как я, просидели всю жизнь за конторкой в гостинице, то не задали бы такого вопроса.

— Она когда-нибудь звонит по телефону?

— Нет.

— А эта гостиница — она давно существует?

Усталые глаза открылись и посмотрели на Флавьера с каким-то мстительным выражением.

— Лет пятьдесят.

— А до этого… что здесь было?

— Обычный жилой дом, по-моему.

— Вы не слышали такое имя: Полина Лажерлак?

— Нет. Но если эта женщина останавливалась здесь, я могу проверить по книгам…

— Нет, это ни к чему.

Они вновь посмотрели друг другу в глаза.

— Благодарю вас, — сказал наконец Флавьер.

— Не за что, — отозвалась старушка.

Снова задвигались спицы, нанизывая нескончаемые петли. По-прежнему облокачиваясь одной рукой о стойку, Флавьер машинально сжимал зажигалку в кармане. «Я растерял все навыки, — подумал он, — разучился вести расследование…».

Его подмывало подняться на четвертый этаж, приникнуть к замочной скважине, но он наперед знал, что ничего не увидит. Кивнув, он вышел на улицу.

Почему именно комната на четвертом этаже и чтоб выходила во двор? Наверняка это бывшая комната Полины! Но Мадлен не могла этого знать — точно так же, как ничего не знала о самоубийстве… Тогда что же это? Что за таинственный зов привел ее в эту гостиницу? Флавьер перебрал в уме возможные объяснения: внушение, ясновидение, раздвоение личности, — но не остановился ни на одном. Мадлен всегда была нормальной, уравновешенной. Более того, она прошла тщательное обследование у специалистов… Нет. Тут что-то другое.

Он повернул назад и чуть было не бросился бежать. Мадлен вышла из гостиницы и направлялась к набережной. Она не провела в комнате и получаса. Все тем же быстрым шагом она прошла набережной Орсэ, остановила такси. Флавьеру оставалось только прыгнуть в ближайшую свободную машину.

— Поезжайте вон за тем «рено»!

Надо было взять свою «симку». Мадлен чуть не ускользнула от него… Если она обернется… Но движение на мосту Согласия было весьма оживленным, а Елисейские поля были запружены транспортом, как бывало в довоенную пору в часы пик. Такси, в котором сидела Мадлен, ехало к площади Звезды. «Да она просто-напросто возвращается к себе!» Повсюду виднелись мундиры, лимузины с флажками, как в день 14 июля. Все это в конце концов породило в нем легкое возбуждение. Флавьеру нравилось это ощущение кипящей в преддверии опасности жизни. «Рено» обогнул Триумфальную арку и устремился к перекрестку Порт-Майо. Сейчас впереди простирался проспект Нейи — сверкающий под солнцем, прямой как стрела. Автомобилей тут было поменьше; они катили не спеша, с опущенными стеклами и откинутым верхом.

— Похоже, скоро опять урежут норму на бензин, даже для такси, сказал шофер.

Флавьер про себя подумал, что благодаря Жевиню у него будет столько талонов, сколько понадобится. Он разозлился на себя за эту мысль, но в конце концов, десятью литрами больше или меньше в этой, неразберихе со снабжением, какая разница?

— Остановите здесь, — сказал он.

Мадлен вышла из машины в конце моста Нейи. Боясь потерять лишнюю минуту, Флавьер заранее приготовил деньги. Его удивило, что Мадлен перешла на вчерашнюю неторопливую походку. Она, казалось, бесцельно шла по берегу Сены, ради одного лишь удовольствия от ходьбы. Не было никакой видимой связи между гостиницей на улице Святых Отцов и этой набережной в Курбвуа. Какова цель этой прогулки? В Париже набережные куда живописней! Или она бежит от толпы? Быть может, для размышлений или грез ей необходимо идти у самой воды, вслед за ленивым течением? Он вспомнил островки на Луаре, песчаные отмели, которые обжигали босые пятки, ивняки, где весело гомонили лягушки. Флавьер чувствовал, что она в чем-то похожа на него, и им овладело желание ускорить шаг и догнать ее. Им даже ни к чему было бы говорить. Они просто шли бы бок о бок, наблюдая за тем, как скользят лодки… Вот он уже и бредит. Он заставил себя остановиться, чтобы отпустить ее подальше. Не лучше ли вернуться в Париж? Но в преследовании было нечто пьянящее, почти крамольное, и это не позволило ему отступиться. Дальше, дальше!..

Кучи песка, щебня, снова песка… Изредка попадались неуклюжие причалы, подъемные краны, вагонетки на узкоколейных путях. Напротив — серые краски острова Гранд-Жатт. Что понадобилось ей в этом унылом предместье? Куда еще она его уведет? Они были совершенно одни. Она шла впереди не оглядываясь — взор ее не отрывался от реки. Постепенно Флавьером начал овладевать безотчетный страх. Нет, это уже не прогулка… Тогда бегство? Или приступ амнезии? Ему доводилось видеть людей, утративших память: их находили на дороге, сбитых с толку и падающих от усталости, и они говорили, как сомнамбулы. Он сократил дистанцию. В это время Мадлен пересекла асфальт и заняла место на террасе маленькой закусочной для речников: три железных столика под выцветшим тентом. Укрывшись за нагромождением бочек, Флавьер следил за каждым ее движением. Она достала из сумочки листок бумаги, ручку, ребром ладони смахнула пыль со стола. Владелец закусочной не показывался. Мадлен что-то писала — прилежно, с сосредоточенным лицом. «Она любит кого-то, — подумал Флавьер, — и этот кто-то сейчас на фронте». Но и это предположение не лучше остальных. Зачем тащиться в такую даль, если она могла спокойно написать письмо дома, оставшись одна? Она строчила не отрывая пера от бумаги, без малейшего колебания, — наверняка обдумала свое послание заблаговременно, пока шла сюда. Или за те полчаса, что провела в гостинице. Все это не поддавалось никакому разумному объяснению. А если в письме сообщается о разрыве?.. В таком случае все эти хождения объяснялись бы просто. Но тогда Мадлен незачем было бы навещать могилу Полины Лажерлак!

Обслуживать Мадлен никто не торопился. Хозяин, скорее всего, был на фронте — как и многие другие. Мадлен сложила письмо, тщательно запечатала конверт. Осмотрелась вокруг, хлопнула в ладоши. В доме царило молчание. Тогда она поднялась, держа письмо в руке. Не собирается ли она вернуться обратно? Она медлила; Флавьер отдал бы все на свете за то, чтобы прочесть через ее плечо адрес на конверте. Наконец она как-то нерешительно начала спускаться к берегу, пройдя совсем близко от бочек. Он снова уловил запах ее духов. Поднявшийся теплый ветерок колыхал ее юбку. В профиль ее лицо было неподвижно, без всякого выражения, если не считать легкой скуки. Опустив голову, она повертела в пальцах конверт и внезапно разорвала его пополам, потом еще и еще раз, на множество мелких кусочков, которые пустила по ветру, но не все сразу, а небольшими щепотками. Они летели, кувыркались по камням, скользили по поверхности воды, перед тем как лечь на нее и потонуть в завихрениях. Созерцая эти крохотные крушения, она потирала пальцами, словно хотела стряхнуть с них невидимую пыль, очистить их после прикосновения к чему-то омерзительному. Носком туфли она выгребла несколько кусочков бумаги, застрявших в траве, и подпихнула их к воде. Они исчезли. Мадлен безмятежно сделала еще шаг вперед, из воды вырос сноп и окатил берег; брызги долетели до рук Флавьера.

— Мадлен!

Из-за бочек он глядел на воду и ничего не понимал. На поверхности оставался лишь пронзительно белый обрывок конверта — с остановками и внезапными перебежками он подобно мышонку пробирался меж камней.

— Мадлен!

Он сорвал с себя пиджак, жилет и бросился к воде, по которой еще расходились круги. Прыгнул. Грудь словно сдавил ледяной обруч. Однако глубоко внутри у него продолжал биться горячечный крик: «Мадлен!.. Мадлен!..» Инстинктивно вытянутые вперед руки нащупали вязкий ил. Судорожным толчком ног он устремился вверх, с шумом вынырнул, выскочив из воды по пояс. Мадлен обнаружилась в нескольких метрах от него: увлекаемая безразличным течением, она покачивалась на волнах лицом вверх, вялая и отяжелевшая, как утопленница. Он поднырнул под нее, пытаясь схватить за талию, встретил руками лишь тонкие струйки воды, скользившие между пальцами подобно травинкам, и принялся лихорадочно шарить вокруг, отчаянными движениями ног борясь с уносившим его течением. С шумом выпустив воздух из готовых разорваться легких, он перевернулся: сквозь пелену слез и воды глаза его угадали медленно погружавшуюся темную массу. Подобно выпущенной торпеде он вновь метнулся вниз, уцепился за материю, с бешеной скоростью пробежался пальцами наугад — скорее… шея… где же шея… Он пристроил ее голову на сгибе локтя, выбросил другую руку к поверхности в подсознательном стремлении ухватиться за что-нибудь, чтобы подтянуться наверх. Тело весило неимоверно много, его приходилось выдирать из воды, как из извилистой норы, буквально выкорчевывать. Флавьер увидел быстро проплывавший мимо берег: не очень далеко, но силы его уже на исходе, он тяжело дышит — не хватает тренировки. Он набрал в легкие как можно больше воздуха и, взяв поправку на течение, устремился к спускающейся в воду лестнице, где была пришвартована лодка. Плечом наткнулся на цепь, ухватился за нее, дал течению прибить себя к берегу. Ногами ощутил затопленные ступеньки. Отпустил цепь, уцепился за шершавый камень, преодолел ступеньку, потом еще одну, крепко прижимая Мадлен к себе. Благодаря стекавшим с них обоих потокам воды тяжесть понемногу уменьшалась. Он положил Мадлен на ступеньку, перехватил ее поудобнее и, выпрямившись в последнем отчаянном усилии, поднял и вытащил на берег. Там он упал на колени и вконец обессилевший вытянулся рядом. Ветер студил лицо. Первой пошевелилась Мадлен. Только тогда он нашел в себе силы сесть и посмотреть на нее. Вид жалкий: прилипшие к щекам пряди, обескровленное лицо. Глаза открыты и отрешенно смотрят в небо, будто силятся разобраться в происходящем.

— Вы живы, — сказал Флавьер.

Взгляд, идущий из непостижимой дали, обратился на него.

— Не знаю, — с трудом выговорила она. — Умирать не больно.

— Идиотка! — вскричал Флавьер. — А ну встряхнитесь! Он ухватил ее под мышки, приподнял, потом безжизненно привалившуюся к нему взгромоздил на плечо. Весила она немного, а до закусочной было рукой подать, однако ноги его подкашивались от усталости, когда он добрался до двери.

— Эй!.. Кто-нибудь!

Он поставил Мадлен на ноги у стойки. Та пошатывалась и выбивала зубами частую дробь.

— Эй!

— Иду-иду! — отозвался голос.

Откуда-то из глубины дома появилась женщина с ребенком на руках.

— Несчастный случай, — объяснил Флавьер. — У вас не найдется на время какой-нибудь старой одежонки? Мы насквозь промокли.

Он засмеялся, чтобы успокоить женщину, но смех получился нервным. Малыш расхныкался, и мать принялась его укачивать.

— У него режутся зубки, — объяснила она.

— Нам бы во что-нибудь переодеться, — гнул свое Флавьер. — Потом я вызову такси… Пойду поищу пиджак — у меня там остался бумажник. Налейте мадам коньяку… чего-нибудь крепкого!

Он старался создать атмосферу теплоты, сердечности, чтобы подбодрить Мадлен и пробудить у хозяйки интерес к их приключению. Сам он чувствовал себя собранным, полным радости и энергии.

— Сядьте! — крикнул он Мадлен.

Он пересек пустынную набережную, добежал до бочек, поднял с земли пиджак и жилет. Кратковременное купание в такой сезон не повредит, но еще бы немного — и все… Однако не страх и не физическое изнеможение потрясли его больше всего. Перед глазами его вновь и вновь возникала картина: Мадлен спокойно ступает в воду и без всякой борьбы, с непостижимой отрешенностью отдается воле волн. Смерть она даже не удостоила вниманием, подумал он. Он поклялся себе отныне не выпускать ее из поля зрения, защищать ее от нее самой, поскольку теперь был уверен, что она не совсем в своем уме. Он пробежался, чтобы согреться. Женщина с ухватившимся за шею ребенком наполнила два стакана.

— Где она?

— Тут, рядом… переодевается.

— Где телефон? Я вызову такси.

— Там, — она кивнула на аппарат в углу бара. — Я нашла только старый комбинезон, вам подойдет?

Она повторила вопрос, когда Флавьер повесил трубку.

— Очень хорошо, — ответил он.

В эту минуту из кухни вышла Мадлен, и он испытал очередное потрясение. В убогом платье из набивной ткани, без чулок, в холщовых туфлях это была другая Мадлен, отнюдь не внушающая робости.

— Быстренько идите сушиться… — сказала она. — Право, я огорчена… В другой раз постараюсь быть поосторожней…

— Очень надеюсь, что другого раза не будет, — проворчал Флавьер.

Он ожидал изъявлений благодарности, чего-то негромкого, но значительного, что приличествовало бы важности переживаемого момента, и вот на тебе: она пытается шутить! Кипя от негодования, он натянул комбинезон, который оказался ему велик. Вдобавок ко всему он будет выглядеть смешным! В зале женщины уже шептались друг с дружкой, вмиг став заговорщицами, а он, чья радость разлетелась на тысячи осколков, тщетно пытался отыскать концы рукавов, с отвращением взирая на пятна мазута на комбинезоне. Его ярость обернулась против Жевиня. Вот уж кому придется сполна за все заплатить! И пусть кто-нибудь другой теперь сторожит его жену, если ему так надо. Флавьер услышал клаксон подъехавшего такси. Конфузясь и краснея, он толкнул дверь.

— Вы готовы?

Мадлен держала на руках ребенка.

— Не так громко, — прошептала она. — Вы его разбудите.

Она с величайшими предосторожностями протянула его матери, и эта заботливость вконец ожесточила Флавьера. Едва не вспылив, он сгреб в охапку мокрую одежду, подсунул купюру под нетронутый бокал с коньяком и вышел. Мадлен догнала его бегом.

— Куда прикажете вас доставить? — холодно осведомился он.

Она села в машину.

— Поедемте к вам, — предложила она. — Думаю, вам не терпится одеться во что-нибудь приличное… Мне-то все равно.

— И все же скажите, где вы живете.

— На проспекте Клебера… Моя фамилия Жевинь… Мой муж занимается судостроением.

— А я адвокат… Мэтр Флавьер.

Он опустил стекло, отгораживавшее их от водителя.

— На угол улиц Мобеж и Ламартина.

— Вы, должно быть, сердитесь на меня, — произнесла Мадлен. — Но я правда не знаю, как все это вышло…

— Зато я знаю, — отрезал Флавьер. — Вы решили покончить с собой.

Он помолчал немного, ожидая ответа — возражения, протеста, — и, не дождавшись, сказал:

— Вы можете мне довериться. Я способен такое понять… Какое-нибудь горе… разочарование…

— Нет, это не то, что вы думаете, — вымолвила она.

И вновь стала незнакомкой из театра, женщиной с веером, другой Мадлен — той, что стояла вчера в неподвижности подле заброшенной могилы…

— Мне и в самом деле вдруг захотелось броситься в воду, — продолжала она, — но, клянусь вам, я сама не знаю почему.

— А как же письмо?

Она покраснела.

— Письмо было к мужу. Но то, что я пыталась ему объяснить, настолько необычно, что я предпочла…

Она повернулась к Флавьеру и положила ему на руку свою ладонь.

— Верите ли вы, что можно прожить еще раз?.. Я хочу сказать: после смерти возродиться в ком-нибудь другом… Вот видите! Вы не находите что ответить… Вы принимаете меня за помешанную…

— Но послушайте…

— Но я не сошла с ума, нет… И вместе с тем мне кажется, что мое прошлое простирается очень далеко… За моими детскими воспоминаниями стоит что-то другое — будто иная жизнь, прожитая когда-то, властно напоминает о себе… Не знаю, зачем я вам все это рассказываю…

— Продолжайте, — взмолился Флавьер. — Продолжайте!

— Мысленно я вижу предметы, которых никогда раньше не видела… и лица, массу чужих, но почему-то знакомых лиц, которые, я уверена, существуют только в моей памяти. И временами у меня бывает ощущение, что я очень, очень стара.

Флавьер слушал ее грудное контральто, боясь шелохнуться.

— Должно быть, я больна… Хотя, будь это болезнь, образы не были бы столь яркими. Они были бы беспорядочны, бессвязны…

— Скажите: там, на берегу, вы поддались безотчетному порыву или повиновались обдуманному решению?

— Скорее второе… но я не могу толком во всем этом разобраться… Я чувствую, что все дальше ухожу от самой себя, что моя настоящая жизнь где-то там, далеко позади… и зачем тогда жить дальше? Для вас, как и для всех остальных, смерть — противоположность жизни… А для меня…

— Не говорите так, прошу вас, — сказал Флавьер. — Подумайте о муже.

— Бедный Поль! Если б он знал!

— Он-то как раз и не должен ничего узнать. Все это останется нашей с вами тайной.

Флавьер не смог удержаться, чтобы не придать своему голосу оттенок нежности, и она вдруг улыбнулась ему с неожиданной теплотой.

— Профессиональной тайной, — уточнила она. — Теперь я спокойна… Мне крупно повезло, что вы оказались рядом.

— Да, действительно… Мне нужно было повидать одного подрядчика — его стройплощадка находится чуть дальше, — и не будь погода так хороша, я непременно поехал бы на машине.

— А я была бы уже мертва, — прошептала она.

Такси остановилось.

— Приехали, — объявил Флавьер. — Надеюсь, вы извините меня за беспорядок в квартире. Я холост и к тому же весь в делах.

В подъезде никого не было. На лестнице тоже. Флавьер почувствовал бы себя весьма неловко, если бы кто-нибудь из жильцов узрел его в подобном одеянии. Открывая дверь и впуская Мадлен, он услышал, как зазвонил телефон.

— Это, наверно, клиент. Садитесь. Я на одну минуту.

Он поспешил в кабинет.

— Алло!

Это был Жевинь.

— Я тебе уже дважды звонил, — сказал он. — Мне вдруг вспомнилось кое-что по поводу самоубийства Полины… Она бросилась в воду… Не вижу, правда, чем этот факт может оказаться тебе полезным, но я решил, что нелишне будет сообщить тебе об этом — так, на всякий случай… Ну а ты что скажешь?

— После, — ответил Флавьер. — Сейчас я не один.

IV.

Флавьер бросил тоскливый взгляд на календарь. Шестое мая… Три встречи: два дела о наследстве и развод. Он сыт по горло своим идиотским ремеслом. И никакой возможности опустить железные шторы и повесить табличку: «Закрыто по случаю мобилизации», или: «по случаю кончины», или еще черт знает по какому случаю… Телефон будет трезвонить целый день без умолку. Клиент из Орлеана опять будет просить его приехать. Ему придется быть любезным, делать пометки. К концу дня Жевинь пригласит его или зайдет сам. Дотошный он, этот Жевинь. Ему выкладывай все до мельчайшей подробности… Флавьер уселся за стол, открыл «Дело Жевиня».

27 апреля: прогулка в Булонский лес. 28 апреля: вторую половину дня провели в «Парамаунте». 29 апреля: Рамбуйе и долина Шеврез. 30 апреля: Мариньян. Чай на террасе Галери Лафайет. Стало дурно от пустоты под ногами. Был вынужден спуститься. Она долго смеялась. 1 мая: прогулка в Версаль. Она хорошо водит машину. Однако «симка» что-то капризничает. 2 мая: лес Фонтенбло. 3 мая я ее не видел. 4 мая: вылазка в Люксембургский сад. 5 мая: долгая прогулка в Бос. Вдали виднелся Шартрский собор…

Что ему написать под датой 6 мая? «Люблю ее. Не могу без нее жить», — так что ли? Потому что теперь нет никаких сомнений: это любовь. Мрачная, полыхающая незаметно для постороннего глаза подобно пожару в заброшенной шахте. Мадлен, похоже, ни о чем не догадывается. Он для нее всего лишь добрый приятель, спутник, с которым можно непринужденно поболтать. Разумеется, нет и речи о том, чтобы познакомить его с Полем! Флавьер усердно играл роль обеспеченного адвоката, который работает только чтобы заполнить досуг, но рад возможности помочь хорошенькой женщине прогнать скуку. Происшествие в Курбвуа забыто. Единственное его следствие — Флавьер получил право бывать с Мадлен. Своим отношением Мадлен ясно давала понять, что помнит, кто ее спас: она оказывала ему подчеркнутое внимание, уважение, какое, впрочем, скорее подобало бы оказывать дядюшке или опекуну. Малейший намек на нежные чувства был бы чудовищной бестактностью! И потом, ведь есть еще Жевинь! Вот почему Флавьер считал для себя делом чести представлять ему каждый вечер подробный отчет. Жевинь слушал в молчании, хмуря брови. Потом непременно заводил разговор о странной болезни Мадлен…

Флавьер захлопнул папку, вытянул ноги, сцепил пальцы… Болезнь Мадлен!.. Двадцать раз на дню он мысленно перебирал по одному все поступки и слова Мадлен, раскладывал их, как карточки в полицейской картотеке, придирчиво вглядывался в них, с фанатической тщательностью сравнивал между собой. Нет, Мадлен не больна, и все же ее нельзя назвать совершенно нормальной. Она любит жизнь, движение, толпу, она весела, иногда даже сверх меры бойка, у нее острый ум. С виду она самая жизнерадостная из женщин. Все это составляет ее освещенную, солнечную сторону. Но есть и оборотная сторона — теневая, загадочная. Мадлен черства, не чужда эгоизму и расчетливости. Холодна в глубине души, безразлична, неспособна желать и увлекаться. Жевинь прав: стоит перестать ее развлекать, удерживать на берегу жизни, как она впадает в оцепенение, не похожее ни на задумчивость, ни на печаль, — скорее это неуловимый переход в иное состояние, когда от человека отлетает частичка души и растворяется в пространстве. Сколько раз Флавьер видел ее такой: молчали-: вой, отрешенной — так, верно, медиум внимает чьему-то неслышимому, но властному повелению.

— Что-нибудь не так? — спрашивал он.

Мадлен медленно приходила в себя, лицо ее оживлялось, она словно пробовала управлять своими мышцами, нервами, на губах появлялась неуверенная улыбка, начинали трепетать веки, затем она оборачивалась к нему.

— Нет. У меня все в порядке.

Ее взгляд успокаивал. Быть может, когда-нибудь она решится на признание. А пока Флавьер избегал давать ей руль. Машиной она управляла уверенно, но с каким-то фатализмом… Впрочем, слово «фатализм» не совсем точно отражало ее манеру вождения. Мадлен не боролась — она покорялась. Ему вспоминалось, как его когда-то лечили от гипотонии. Тут было какое-то сходство. Малейшее движение давалось ему тогда с трудом. Если бы в ту пору ему под ноги попался тысячефранковый билет, он не смог бы за ним нагнуться. Вот и в Мадлен лопнула какая-то пружина… Флавьер был уверен, что при встрече с препятствием она и не попыталась бы должным образом отреагировать: затормозить, отвернуть руль. Уже тогда, в Курбвуа, она не сопротивлялась… Еще одна любопытная деталь: сама она никогда не предлагала, куда ехать.

— Как вы смотрите на поездку в Версаль? Или останемся в Париже?

— Мне все равно… — Или: — Пожалуй.

Всегда одни и те же ничего не выражающие слова. И вместе с тем пять минут спустя она уже смеялась, веселилась от всей души, щеки ее розовели, она сжимала руку Флавьера, он чувствовал рядом с собой ее переполненное жизнью тело. Иногда он набирался храбрости шепнуть ей на ухо:

— Вы очаровательны!

— Правда? — спрашивала она, поднимая глаза.

Тут его сердце болезненно сжималось, как и всегда, когда он смотрел в эти голубые глаза, столь прозрачные, что невольно думалось, что солнечный свет должен быть для них невыносим. Мадлен быстро утомлялась и постоянно была голодна. В четыре часа ей непременно нужен был полдник: чай с вареньем, бриоши. Флавьер не любил заходить с ней в кондитерские, поэтому старался как можно чаще вывозить ее за город. Лакомясь печеньем или эклерами, он испытывал чувство вины — хотя бы перед продавщицами, чьи мужья или возлюбленные в это время наверняка сидели в окопах где-то между Северным морем и Вогезами. Но он понимал, что Мадлен просто необходимо часто подкрепляться, чтобы иметь силы противостоять этой пустоте, этому небытию, этому мраку, погрузиться в который она могла в любую минуту.

— Вы заставляете меня вспоминать Вергилия, — как-то признался он ей.

— Почему же?

— Помните, когда Эней нисходит в царство Плутона? Он истекает кровью, и тени мертвых слетаются на ее запах; они кормятся его соками; на какое-то время они обретают подобие плоти и говорят, говорят без умолку — они так тоскуют по миру живых!

— Пусть так, но я не вижу…

Он подвинул поближе к ней блюдце с рогаликами.

— Берите… Съешьте все… Мне кажется, что вам тоже недостает плоти, реальности. Ешьте!.. Бедная маленькая Эвридика!

Она улыбнулась — в уголке губ у нее осталась крошка.

— Вы пугаете меня всей этой мифологией! — сказала она. И после длинной паузы, поставив чашку на стол, добавила: — Эвридика… Какое красивое имя!.. А ведь вы и вправду вырвали меня из ада…

Вместо того чтобы вспомнить Сену, ее топкие берега, он почему-то подумал о жилищах, вырубленных в скалах близ Луары, где единственным звуком, нарушавшим тишину, был стук медленно падающих капель, и положил ладонь на руку Мадлен.

Начиная с этого дня он стал в шутку звать ее Эвридикой. Назвать ее Мадлен он бы не осмелился. Из-за Жевиня. И потом, Мадлен — это замужняя женщина, чужая жена. Эвридика же, напротив, принадлежит ему целиком: он держал ее в объятиях — по ее телу струилась вода, глаза были закрыты, во впадинах щек залегли смертные тени. Он смешон? Пускай. Он живет в непрестанной тревоге, в сумятице мучительных чувств? Возможно. Зато до сих пор он никогда еще не ощущал в самой глубине своего существа такого ни с чем не сравнимого покоя, такой безмерной радости, в которой тонули его прежние страхи и терзания: он так давно ждал, сам того не ведая, эту женщину, эту мятущуюся молодую душу! Еще с тринадцати лет. С того самого времени, когда его неудержимо тянуло в чрево земли, в сумеречную страну духов и фей…

Зазвонил телефон. Он нетерпеливо рванул трубку: знал, кто это.

— Алло, это вы?.. Свободны?.. Мне повезло… Да, работы хватает, но ничего срочного… Вам это доставит удовольствие?.. В самом деле? Тогда решено. Мне лишь бы успеть вернуться до пяти часов… Но послушайте, ей-Богу! Решайте сами… вы очень любезны, но ставите меня в затруднительное положение… Может быть, в музей? Это, конечно, не так оригинально, но… Как вы смотрите на небольшую прогулку по Лувру? Ну, не все же оттуда вывезли. Осталось не так уж мало. Тем паче стоит поторопиться… Вот и прекрасно. Спасибо… До встречи.

Он бережно положил трубку на рычаг, как будто последний отзвук любимого голоса еще бежал по проводам. Что принесет ему этот день? Наверняка не больше, чем предыдущие. Положение безвыходное. Мадлен никогда не излечится от своей странной болезни. К чему тешить себя иллюзиями? Быть может, мысли о самоубийстве и реже навещают ее с тех пор как он взялся ее опекать, но в глубине души она по-прежнему одержима. Что сказать Жевиню? А не выложить ли ему все как есть? Флавьер ощущал себя внутри замкнутого круга. Одни и те же мысли, идущие бесконечной чередой, вынудили его уверовать в то, что мозг его закоснел, что он неспособен даже на ничтожное умственное усилие.

Он взял с вешалки шляпу и вышел. Ничего страшного, клиенты могут зайти и попозже, а лучше пусть и вообще не приходят. Это уже не столь важно. Потому что, если война затянется еще хоть ненадолго, он будет считать себя просто обязанным записаться добровольцем. Потому что, как бы то ни было, будущее до ужаса неопределенно. Ничто больше не имело для него смысла, кроме любви, сиюминутной жизни, игры солнца на листве. Его неудержимо тянуло на бульвары окунуться в бурлящее людское море. Это приносило ему облегчение, позволяло немного отвлечься от мыслей о Мадлен; прогуливаясь около Оперы, он понял, что эта женщина оказывает на него необычайное воздействие, буквально поглощает все его силы, что он для нее вроде донора, только отдает не кровь, а частицу души. И доказательство тому — его потребность, когда он остается один, нырнуть в людской поток, чтобы почерпнуть в нем новые силы взамен растраченных. В такие минуты он не думал ни о чем, только время от времени приходила мысль, что у него, возможно, будет шанс выжить… Иногда он предавался мечтам… Жевинь умирает… Мадлен становится свободной… Ему доставляло удовольствие тешить себя несбыточными надеждами, нанизывать одну на другую самые нелепые, вздорные фантазии. Вскоре он достигал состояния прельстительной свободы — в такое погружается курильщик опия. Толпа медленно увлекала его за собой. Он отдавался убаюкивавшему течению. Он отдыхал от необходимости быть личностью.

Флавьер остановился у витрины «Ланселя». Не то чтобы он хотел что-нибудь купить — просто ему нравилось разглядывать драгоценности, любоваться мягким блеском золота на темном бархате. Ему вдруг вспомнилось, что у Мадлен испортилась зажигалка. А тут на стеклянной подставке как раз были разложены зажигалки. Еще здесь красовались дорогие портсигары. Вряд ли это ее обидит. Он вошел в магазин, выбрал крохотную зажигалку из бледно-желтого золота и русский кожаный портсигар. Ему впервые доставляло наслаждение тратить деньги. Он написал на кусочке картона: «Возродившейся Эвридике», вложил его в портсигар. Он отдаст ей сверточек в Лувре или чуть позже, когда они напоследок зайдут куда-нибудь перекусить. Эта покупка украсила для него все утро. Трогая пальцами бумажный пакетик, перевязанный голубой тесьмой, он улыбался. Милая, милая Мадлен!

В два часа он ждал ее на площади Звезды. Мадлен, как всегда, явилась на свидание минута в минуту.

— О, сегодня вы в черном, — сказал он.

— Я очень люблю черный цвет, — призналась она. — Будь на то моя воля, я всегда ходила бы в черном.

— Почему? Ведь это так мрачно.

— Нисколько. Напротив, черный цвет придает значительность всему, о чем думаешь. Поневоле настраиваешься на серьезный лад.

— Ну а если бы вы ходили в голубом или, скажем, в зеленом?

— Не знаю… Наверное, воображала бы себя ручейком или тополем… Когда я была маленькой, я верила, что краски обладают магической властью. Вот почему я решила научиться рисовать.

Она взяла его под руку доверчивым движением, которое наполнило Флавьера нежностью.

— Я тоже пытался рисовать, — сказал он. — Но получалось не очень похоже.

— Какое это имеет значение? Лишь бы жили цвета.

— Я бы хотел посмотреть ваши полотна.

— О, они немногого стоят! Вам они скорее всего покажутся странными. Это просто сны… Вам снятся цветные сны?

— Нет. Только черно-белые, как в кино.

— Тогда вам этого не понять. Вы слепы!

Она рассмеялась и сжала ему руку, давая понять, что шутит.

— Ах, насколько это прекрасней того, что называют действительностью, — продолжала она. — Попытайтесь представить себе: цвета, которые соприкасаются, сливаются, поедают друг друга, проникают в вас целиком. Становишься похожим на насекомое, которое срастается с облюбованным им листком, на рыбу, превращающуюся в коралл. Каждую ночь я переношусь в иную страну.

— И вы тоже, — прошептал он.

Тесно прижавшись друг к другу, они обходили площадь Согласия, не замечая никого вокруг. Едва ли Флавьер отдавал себе отчет, куда они идут. Он был поглощен сладостью этих признаний, и в то же время какая-то часть его сознания оставалась настороже, не упускала из виду нерешенной проблемы.

— Когда я был мальчишкой, — продолжал он, — я был одержим этой таинственной страной. Я даже мог бы показать на карте, где начинаются ее земли.

— Но ведь это не одна и та же страна!

— О, почти та же! Моя страна полна сумерек, ваша — света, но я очень хорошо знаю, что они смыкаются одна с другой.

— А теперь вы больше не верите в эту свою страну?

Флавьер замялся. Но в ее взгляде было столько доверия! Судя по всему, она придавала его ответу большое значение.

— Нет, я все еще верю. Особенно с тех пор как узнал вас. Некоторое время они продолжали прогулку в молчании. Согласный ритм их шагов поддерживал в них одинаковое течение мыслей. Они пересекли обширный двор, поднялись по узкой темной лестнице. Вскоре они очутились в соборе, среди египетских богов.

— А я не верю, — сказала она, — я просто знаю, что моя страна существует… Она столь же реальна, как и здешний мир. Только об этом не надо говорить вслух.

Египетские статуи провожали их пустыми глазницами. Навстречу то и дело попадались отполированные до блеска саркофаги; испещренные таинственными знаками каменные плиты, а в торжественной глубине пустынных залов — гримасничающие морды, невероятные оскаленные рыла с глубокими отметинами пронесшихся веков, присевшие на задние лапы звери — чудовищная окаменевшая фауна.

— Когда-то я уже проходила здесь под руку с мужчиной, — прошептала она. — Это было давно, очень давно. Он был похож на вас, только носил бакенбарды.

— Это несомненно иллюзия. Иллюзия уже виденного. Дежа вю. Такое бывает сплошь и рядом.

— О нет!.. Я могла бы привести вам потрясающие своей достоверностью детали… А вот послушайте: передо мной часто встает городок — не знаю его названия… Я даже не знаю, во Франции ли он, и однако задумчиво гуляю по его улицам, будто жила там всегда… Через город протекает река… Справа, на берегу, стоит галло-римская триумфальная арка… Если подняться по проспекту, обсаженному большими платанами, слева увидишь арены… несколько сводов, обвалившихся лестниц. В глубине арен высятся три тополя, поодаль пасется стадо баранов.

— Но… я же знаю этот город! — вскричал Флавьер. — Ведь это Сент. А река — Шаранта.

— Может быть…

— Но от арен уже почти ничего не осталось… И тополей больше нет.

— В мое время они были… А небольшой фонтан — он еще существует? Девушки приходили и бросали в него булавки, веря, что это поможет им до конца года выйти замуж.

— Фонтан Святой Эстеллы!

— А церковь за аренами… высокая, с древней колокольней?.. Мне всегда нравились старинные церкви.

— Собор Святого Евтропия!

— Вот видите…

Они медленно брели вдоль загадочных обломков, от которых исходил запах воска. Иногда им навстречу попадался одинокий посетитель внимательный, сосредоточенный, ушедший в созерцание памятников старины. Они же были поглощены только собой, рассеянно скользя взглядом по проплывавшим мимо львам, сфинксам и крылатым быкам.

— Как, вы говорили, называется этот город? — нарушила молчание Мадлен.

— Сент… Он расположен близ Руайана.

— Должно быть, я жила там… раньше.

— Раньше?.. В детстве?

— Нет, — безмятежно ответила Мадлен, — в моей предыдущей жизни.

Флавьер даже не стал возражать. Слова Мадлен будили в нем слишком много отзвуков.

— Где вы родились? — спросил он.

— В Арденнах, у самой границы. Война ни разу не обходила наши края стороной. А вы?

— Я рос у бабки, под Сомюром.

— Я была единственным ребенком в семье. Мама часто болела, а отец проводил все свое время на фабрике. У меня было не слишком веселое детство.

Они вошли в зал, стены которого были увешаны картинами: рамы блестели вокруг, будто отраженные в сотне зеркал. Глаза с портретов устремлялись на них, и они шли, провожаемые этими цепкими взглядами. Иногда это были вельможи с надменными лицами, иногда — богато одетые офицеры с рукой на эфесе шпаги, позади которых непременно раздувала ноздри вставшая на дыбы лошадь.

— А в юные годы, — негромко проговорил Флавьер, — вас не посещали подобные сны, предчувствия?..

— Нет. Я была всего лишь одинокой молчаливой девочкой.

— В таком случае… как это пришло к вам?

— Внезапно, и не так давно… Я вдруг почувствовала, что я не у себя дома, что я живу у чужого человека… знаете, иногда вот так просыпаешься и не узнаешь обстановки вокруг.

— Да… Будь я уверен, что не рассержу вас, — добавил Флавьер, я непременно задал бы вам один вопрос.

— Мне нечего скрывать, — задумчиво ответила Мадлен.

— Вы разрешите?

— Прошу вас.

— Вы еще думаете о… о том, чтобы исчезнуть?

Мадлен остановилась и подняла на Флавьера глаза — глаза, которые, казалось, всегда кого-то о чем-то умоляли.

— Вы не поняли, — прошептала она.

— И все же ответьте.

Перед одной из картин собралась кучка посетителей. Флавьер мельком увидел крест, бледное тело, уроненную на плечо голову, струйку крови на левой стороне груди. Чуть поодаль виднелось обращенное к небу женское лицо. Мадлен, опиравшаяся на его руку, весила, казалось, не больше, чем тень.

— Нет… Не будем больше об этом.

— Нет, будем… Это в ваших интересах, да и в моих тоже.

— Роже… Умоляю вас…

Она лишь слегка повысила голос, но тем не менее что-то в ее тоне заставило Флавьера вздрогнуть. Он обнял Мадлен за плечи, прижал к себе.

— Неужто вы не понимаете, что я люблю вас? Что боюсь вас потерять?

Как заводные куклы они шагали среди многочисленных ликов мадонны, изображений мертвенно-бледного Христа на распятии, Христа, оплакиваемого Богородицей. Мадлен сжала его руку.

— Вы внушаете мне страх, — сказал он. — Но вы нужны мне. Быть может, мне нужно ощутить страх… чтобы отречься от той жизни, какую я веду… Если бы я только был уверен, что вы не ошибаетесь!

— Пойдемте отсюда.

В поисках выхода они пересекли пустые залы. Она не отпускала его руки — напротив, цеплялась за нее все крепче. Они сбежали по ступеням и слегка запыхавшись вышли к газону, над которым повисла крохотная радуга от вращающегося фонтанчика. Флавьер остановился.

— Я все спрашиваю себя, не повредились ли мы оба в уме… Вы помните, что я говорил вам минуту назад?

— Да, — ответила Мадлен.

— Я признавался вам в любви… Вы слышали?

— Да.

— Если я повторю, что люблю вас, вы не рассердитесь?

— Нет.

— Невероятно!.. Может, погуляем еще немного? Нам нужно столько сказать друг другу!

— Нет… Я устала. Я хочу домой.

Она была бледна и казалась испуганной.

— Я найду такси, — предложил Флавьер. — Но прежде примите этот маленький подарок.

— Что это?

— Откройте! Откройте!

Она развязала узелок, развернула обертку, положила портсигар и зажигалку на вытянутую ладонь и покачала головой. Потом открыла портсигар и прочла два слова, написанные на кусочке картона.

— Мой бедный друг, — промолвила она.

— Идем!

Он повел ее на улицу Риволи.

— Только, ради Бога, не вздумайте благодарить, — сказал он. — Я знаю, вам хотелось новую зажигалку… Завтра увидимся?

Она согласно кивнула.

— Прекрасно. Поедем за город… Нет-нет, ничего не говорите. Оставьте мне воспоминание об этом дне… А вот и такси… Милая моя Эвридика, вы и представить себе не можете, каким счастьем меня одарили.

Он взял ее руку, припал губами к обтянутым перчаткой пальцам.

— Не оглядывайтесь, — попросил он, захлопывая дверцу.

Он был измотан и умиротворен, как в былые времена — после того как целый день провел на берегу Луары.

V.

Все утро Флавьер понапрасну прождал звонка Мадлен. В два часа он был на их обычном месте встречи, на площади Звезды. Она не пришла. Он позвонил Жевиню. Тот, как оказалось, уехал в Гавр и должен был вернуться только завтра к десяти утра.

Флавьер провел ужасный день. Ночь прошла еще хуже: он так и не смог заснуть. Задолго до рассвета он был уже на ногах и терзаемый самыми худшими опасениями мерил шагами кабинет. Нет-нет, с Мадлен ничего не случилось, это невозможно! И все же… Он сжимал кулаки, борясь с надвигавшейся паникой. Ни в коем случае не следовало делать Мадлен это признание! Они оба обманули Жевиня. Одному Богу известно, до чего могут довести ее — столь впечатлительную и неуравновешенную — угрызения совести! Прежде всего Флавьер ненавидел самого себя, поскольку Жевиня, в сущности, винить было не в чем. Жевинь доверился ему. Жевинь поручил ему охранять Мадлен. Надо покончить с этой дурацкой историей… И как можно быстрее!.. Однако стоило Флавьеру попытаться представить себе жизнь без Мадлен, как внутри у него словно что-то обрывалось, он открывал рот и, чтобы не упасть, судорожно цеплялся за угол стола или за спинку кресла… С языка его готовы были сорваться проклятья по адресу Бога, судьбы, рока, дьявола — неважно, как именно называется то, что привело к столь нелепому и жестокому сплетению обстоятельств. Видно, ему навек суждено оставаться изгоем. Война — и та отвергла его. Он опустился в кресло — то самое, в котором в тот невероятно далекий вечер сидел Жевинь. А не преувеличивает ли он свое горе? Любовь, истинная любовь не рождается за какие-то две недели. Упершись подбородком в сплетенные пальцы, он попробовал трезво глянуть на себя со стороны. Что он в сущности знает о любви? Он никогда не любил. О, разумеется, он страстно вожделел всех видимых постороннему взору проявлений счастья, подобно бедняку, с восхищенными глазами застывшему перед роскошной витриной. Увы, на пути к желаемому перед ним всегда вырастало какое-нибудь препятствие, несокрушимое, как айсберг. И став инспектором, он почувствовал себя ответственным за защиту этого мира сверкающего, радостного и недоступного, остававшегося для него самого по-прежнему не более чем витриной. «Ну-ка проходите, нечего глазеть!» Мадлен — нет, на нее он не имеет права… Он не может уподобиться вору. Тем хуже! Он отречется от нее… Трус! Жалкий слюнтяй! Первое же препятствие, и он — в кусты! И это тогда, когда Мадлен, быть может, еще немного — и полюбит его!

— Хватит! — громко сказал он. — Хватит. Отстаньте вы все от меня!

Он приготовил очень крепкий кофе, чтобы подстегнуть себя, и некоторое время неутомимо кружил по квартире: из кухни в кабинет, из кабинета в гостиную. Эта неведомая ему доселе боль, которая угнездилась в его теле и сознании и не дает вздохнуть полной грудью, спокойно поразмыслить, как он привык делать до сих пор, это несомненно любовь. Он чувствовал себя готовым на любой опрометчивый шаг, на любую глупость, он чуть ли не гордился обретенной способностью к безрассудству. Как на протяжении столь долгого времени он мог пропустить через свой кабинет такую уйму людей, изучить столько досье, услышать столько исповедей — и ничего не понять, тупо упорствовать в неприятии правды? Когда очередной клиент со слезами на глазах восклицал: «Но ведь я люблю ее!» — он лишь пожимал плечами. Ему хотелось ответить на это: «Послушайте, не смешите меня с вашей любовью. Все это детские сказки. Нечто очень красивое, чистое, но нереальное. А постельные дела меня не интересуют». Тупица!

В восемь утра он все еще был в домашнем халате и шлепанцах. Взлохмаченный и с лихорадочно блестевшими глазами. Он так ни на что и не решился. Позвонить Мадлен? Исключено. Она запретила ему это — из-за прислуги. К тому же, она, должно быть, не желает его больше видеть. А может быть, ей тоже страшно…

Флавьер рассеянно побрился, переоделся. Внезапно он понял — и это не имело ничего общего с сознательным, обдуманным решением, — что ему крайне необходимо повидаться с Жевинем. Он вдруг ощутил потребность излить душу и в то же время не без тайного вероломства подумал, что дилемма, перед которой он стоит, с начала и до конца надуманна и он с полным успехом может успокаивать Жевиня, продолжая встречаться с Мадлен. Огонек сладостной надежды забрезжил в густом тумане, в котором он до сих пор барахтался. Заметив, что сквозь ставни, которые он позабыл открыть, пробивается солнечный свет, он выключил электричество и впустил в кабинет потоки лучистого тепла. Он вновь обретал веру без всякого на то основания, просто потому, что день выдался на редкость погожим, а война еще не разгорелась. Он вышел, оставив для приходящей служанки ключ под циновкой, любезно поздоровался с консьержкой. Теперь все представлялось ему простым. Он уже был готов смеяться над своими недавними треволнениями. Решительно, он ничуть не изменился. Он всегда будет подвластен таинственному маятнику, который качается в нем от боязни к надежде, от радости к тоске, от сомнений к дерзаниям. И так без передышки. Ни единого дня подлинного спокойствия, душевного равновесия. Впрочем, рядом с Мадлен… Он отодвинул Мадлен из своих мыслей, чтобы им вновь не овладело смятение. Париж расстилался перед ним чудесным миражем. Никогда еще свет утра не был столь ласков, столь восхитительно ощутим. Хотелось коснуться деревьев, дотронуться до неба, прижать к сердцу огромный город, который сладко потягивался и совершал в лучах светила свое утреннее омовение. В десять часов Флавьер вошел в контору Жевиня. Тот и в самом деле только что приехал.

— Устраивайся, старина… Сию минуту я буду в твоем распоряжении. Только скажу пару слов заместителю.

Жевинь выглядел усталым. Через несколько лет у него будут мешки под глазами и дряблые морщинистые щеки. Пятидесятилетний рубеж без потерь ему не преодолеть. Придвигая стул поближе к столу, Флавьер испытал при этой мысли мимолетное злорадство. Но вот уже возвратился Жевинь, по пути дружески хлопнув Флавьера по плечу.

— Итак?

— Итак, по-прежнему ничего. Позавчера мы были в Лувре. Вчера я ее не видел. Я надеялся, что она мне позвонит. Признаться, это молчание…

— Ничего страшного, — успокоил его Жевинь. — Мадлен немного нездоровилось. Только что, когда я приезжал, она была в постели. Завтра она будет на ногах. Уж я-то привык к таким вещам!

— Она рассказывала тебе о прогулке?

— В двух словах. Показала безделушки, которые купила себе… кажется, зажигалку… В общем, она выглядит не так плохо.

— Тем лучше. Я очень рад.

Флавьер скрестил ноги, лениво закинул руку на спинку стула. Ощущение того, что опасность миновала, переполняло его исступленным ликованием.

— Я все думаю, — медленно произнес он, — есть ли смысл продолжать эту опеку.

— Как! Ты хочешь… Что ты, ни в коем случае! Сам ведь видел, на что она способна.

— Да, конечно, — неуклюже спохватился Флавьер. — Но видишь ли… Мне — как бы это выразиться? — неловко сопровождать повсюду твою жену. Постарайся меня понять. Я выгляжу… Ну, словом, не тем, кто я есть на самом деле. Короче говоря, положение несколько двусмысленное.

Жевинь стиснул нож для разрезания бумаги, с которым перед этим рассеянно забавлялся, сгибая и разгибая лезвие, и покивал головой.

— А мне, — проворчал он, — мне, думаешь, нравится подобное положение? Премного ценю твою щепетильность. Но у нас нет выбора. Если бы я мог выкроить для Мадлен хоть немного времени, я, будь уверен, попытался бы выкрутиться сам. К несчастью, работа все больше и больше закабаляет меня.

Он отшвырнул нож, скрестил руки на груди и, втянув голову в плечи, воззрился на Флавьера.

— Дай мне еще две недели, старина, самое большее — три. При поддержке министерства я быстро закончу с оснащением верфей и тогда уже буду вынужден переселиться в Гавр. Быть может, мне удастся увезти туда и Мадлен. А до той поры понаблюдай за ней! Ни о чем больше тебя не прошу… Я прекрасно понимаю, что ты испытываешь. Я знаю, что подбросил тебе неблагодарную работенку. Но мне позарез нужно еще на полмесяца обеспечить себе полное отключение от домашних дел.

Флавьер сделал вид, будто колеблется.

— Ну, раз ты в считаешь, что это дело двух недель…

— Даю слово…

— Ладно. И все-таки лучше, чтобы ты знал мое мнение. Я не одобряю эти прогулки. Я неустойчивый тип: у меня слишком живое воображение… Видишь, я от тебя ничего не скрываю…

У Жевиня было жесткое выражение лица — такой лик он наверняка являл членам своего административного совета. Тем не менее он улыбнулся.

— Спасибо, — сказал он. — Ты честный парень, теперь таких нет. Но безопасность Мадлен — превыше всего.

— У тебя есть основания опасаться рецидива?

— Нет.

— Подумал ли ты о том, что, если твоя жена вдруг выкинет номер, подобный тогдашнему, я ведь могу и не подоспеть вовремя?

— Да… Я подумал об этом.

Он опустил глаза и с силой сцепил пальцы.

— Ничего не должно случиться… — пробормотал он. — Но если вдруг, паче чаяния, что-нибудь и произойдет, — что ж, рядом будешь ты, чтобы, по крайней мере, хоть рассказать мне об увиденном. Чего я не выношу, так это неизвестности. По мне, было бы стократ лучше, будь Мадлен действительно больна. Мне легче было бы увидеть ее на операционном столе, под ножом опытного хирурга. Тут хоть знаешь, черт побери, чего ждать. Можно взвесить шансы «за» и «против». Но этот туман!.. Послушай, у тебя такой вид, будто тебе непонятно, о чем я говорю.

— О нет, что ты.

— Так как же?

— Я присмотрю за ней… Не беспокойся!.. Кстати, ты не знаешь, доводилось ей бывать в Сенте?

— В Сенте? — недоуменно переспросил Жевинь. — Нет. Точно — нет. А почему ты вдруг об этом спросил?

— Она рассказывала мне о Сенте, причем так, как если бы жила там.

— Ты что, разыгрываешь меня?

— А не могла она видеть где-нибудь открытки или фотографии с видами этого города?

— Да откуда? Повторяю тебе, мы никогда не ездили на Запад! У нас дома нет даже самого простого путеводителя по тем краям.

— А Полина Лажерлак? Она не жила в Сенте?

— Ну, старик, ты требуешь от меня слишком многого! Откуда мне это знать?

— Лажерлак — это сентонжская фамилия… Коньяк, Шерминьяк, Жемозак — я могу перечислить добрых две дюжины названий с похожим звучанием.

— Хм, может быть… Но я не вижу связи…

— Да она же бросается в глаза! Твоя жена детально описала мне места, в которых она никогда не бывала, но которые, по-видимому, хорошо знала Полина Лажерлак… Постой!.. Это еще не все: она описала, в частности, арены, но не такими, какие они сейчас, а какими они были лет сто назад.

Жевинь насупил брови, переваривая услышанное.

— Что ты хочешь этим сказать? — испытующе взглянул он на Флавьера.

— Ничего, — ответил тот, — пока ничего… Это слишком невероятно!.. Полина и Мадлен…

— Погоди-ка! — перебил его Жевинь. — Мы живем в двадцатом веке. Не будешь же ты утверждать, будто Полина и Мадлен… Я допускаю, что Мадлен терзается воспоминаниями о своей бабке… Но это должно иметь какое-то разумное объяснение. Как раз для того, чтобы разобраться в этом, я и попросил у тебя помощи. Если б я мог предположить, что ты…

— Я же предложил тебе покончить с этим делом.

Флавьер ощутил, как между ними внезапно возникло напряжение. Он подождал немного, затем поднялся:

— Не стану больше отнимать у тебя время…

Жевинь отрицательно мотнул головой:

— Главное — спасти Мадлен, остальное не в счет. Пусть она больна, безумна, одержима — мне на это наплевать. Лишь бы она жила!

— Сегодня она выйдет из дому?

— Нет.

— А когда?

— Думаю, завтра… Сегодня я последую твоему совету: проведу весь день с ней.

Флавьер и глазом не моргнул, но внутренне содрогнулся от вспышки бешеной ярости. «О, как же я его ненавижу, — подумал он. — Гнусное животное!».

— Завтра, — повторил он в раздумье. — Не знаю, буду ли я завтра свободен.

Жевинь в свою очередь встал, обошел вокруг стола и взял Флавьера под руку.

— Прости меня, — вздохнул он. — Я несдержан и груб… Но это не только моя вина. От твоих рассказов у меня голова пошла кругом… Выслушай меня. Сегодня я хочу провести эксперимент. Надо завести с ней разговор о Гавре — я совершенно не представляю себе, как она это воспримет… Итак, решено: завтра ты должен быть свободен, чтобы присмотреть за ней. Очень тебя прошу. А потом, вечером, позвони мне или зайди прямо сюда. Расскажешь о своих наблюдениях… Я полностью полагаюсь на твое суждение. Ну что, по рукам?

Где Жевинь научился разговаривать таким значительным, взволнованным, вкрадчивым голосом?

— Да, — сказал Флавьер.

Он мысленно отругал себя за это поспешное «да», которое полностью отдавало его во власть Жевиня, но — что поделаешь? — малейший намек на дружелюбие полностью лишал его способности к сопротивлению.

— Спасибо… Я не забуду того, что ты для меня сделал.

— Я пошел, — смущенно пробормотал Флавьер. — Не беспокойся, я знаю дорогу.

И снова потянулись часы ожидания — нескончаемые, пустые, ненавистно однообразные. Он уже не мог думать о Мадлен без того, чтобы не представлять с ней рядом Жевиня, и почти физически ощущал при этом режущую боль. Что он за человек такой? Предает Мадлен, предает Жевиня… Он задыхался от ревности и ярости, от желания и отчаяния. И вместе с тем чувствовал себя чистым и искренним. Он не мог упрекнуть себя в недобросовестности.

Кое-как он дотянул до вечера, то ругая себя доносчиком и предателем, то предаваясь отчаянию, заставлявшему его бессильно падать куда-нибудь на скамейку парка или за столик на террасе кафе. Что станется с ним, когда Мадлен покинет Париж? А если помешать ей уехать? Но как?

Он забрел в какой-то кинотеатр в центре, рассеянно просмотрел хронику. Все те же войска: смотры, передислокация, маневры. Люди вокруг него безмятежно сосали леденцы. Подобные зрелища уже никого не трогали. И без того всем давно известно, что бошам крышка! Флавьер погрузился в изнуряющую дрему, как пассажир, вынужденный коротать время в зале ожидания. Он ушел до окончания фильма, опасаясь заснуть по-настоящему. У него раскалывался затылок и жгло в глазах. Он не спеша направился к дому под ночным небом, усыпанным яркими звездами. Время от времени он примечал людей в каске и со свистком на цепочке на груди, которые покуривали в подворотнях, пряча огонек в руке, — то были дежурные противовоздушной обороны. Но воздушная тревога казалась ему маловероятной. Для этого у немцев должна быть мощная авиация. Но до этого им далеко!

Флавьер растянулся на кровати, выкурил сигарету, и сон сморил его так внезапно, что он не нашел в себе сил даже раздеться. Он погрузился в оцепенение, застыл, как те изваяния в Лувре. Мадлен…

Вдруг он проснулся и вмиг стряхнул с себя остатки сна — бившийся, казалось, в самом мозгу звук невозможно было спутать ни с каким другим… Сирены! Они завыли сразу со всех крыш, и погруженный во тьму город стал похож на терпящий бедствие океанский лайнер. В доме захлопали двери, послышались торопливые шаги. Флавьер зажег ночник у изголовья: три часа ночи. Он повернулся на другой бок и снова заснул. Когда наутро, в восемь часов, он, неудержимо зевая, нашел по приемнику новости и узнал, что немецкие войска перешли в наступление, то испытал нечто вроде облегчения. Наконец-то война! Теперь он сможет забыть собственные невзгоды, разделить с другими общие для всех тревоги, взвалить на себя свою часть столь естественных теперь забот и волнений. Назревающие события так или иначе разрубят узел, который он не решался распутать сам. Война пришла ему на помощь. Ему оставалось лишь отдаться на волю ее бушующего водоворота. Бодрящее дыхание жизни коснулось его. Он почувствовал, что голоден. Усталость как рукой сняло. Тут позвонила Мадлен и сказала, что ждет его в два часа.

Все утро прошло в работе: он принимал клиентов, отвечал на телефонные звонки. Судя по тону, каким говорили его собеседники, возбуждение охватило не его одного. Однако новости были скупы. Газеты и радио, не вдаваясь в подробности, лишь туманно намекали на какие-то первые успехи. Впрочем, это было вполне естественно. Он позавтракал в кафе у Дворца правосудия вместе с одним из коллег, потом они долго болтали; на улице незнакомые люди заговаривали друг с другом, спорили, разворачивали карту Франции. Флавьер наслаждался этой непринужденностью, каждой клеточкой тела впитывая царящее вокруг волнение. Спохватившись, он едва успел вскочить в свою «симку», чтобы вовремя попасть на площадь Звезды. Его опьянили разговоры, сутолока, солнечный свет.

Мадлен уже ждала его. Почему она выбрала этот коричневый костюм, который был на ней в тот самый день, когда..? Флавьер задержал затянутую в перчатку руку Мадлен в своей:

— Я просто места себе не находил от беспокойства.

— Мне немного нездоровилось. Простите меня… Можно мне сесть за руль?

— Ну конечно же!.. Я с самого утра как на иголках. Они напали на нас. Вы слыхали?

— Да.

Она устремила машину по проспекту Виктора Гюго, и Флавьер сразу же заметил, что она еще не совсем здорова. Она со скрежетом переключала скорости, резко тормозила и трогалась с места рывком. Лицо ее было болезненно бледным.

— Мне хочется поводить, — объяснила она. — Быть может, это наша последняя прогулка.

— Почему?

— Кто знает, как повернутся события? Разве я могу быть уверена, что останусь в Париже?

Значит, разговор с Жевинем состоялся. Возможно, был и спор. Флавьер умолк, чтобы не отвлекать ее, хотя дорога была довольно свободна. Они выехали из Парижа через Порт-Мюэтт и углубились в Булонский лес.

— С чего бы вам уезжать? — прервал молчание Флавьер. — Бомбежек не предвидится, и уж на этот-то раз немцы не дойдут до Марны.

Не получив ответа, он отважился на продолжение:

— А может быть, вы… вы из-за меня собираетесь уехать?.. Я не хочу портить вам жизнь, Мадлен… Вы разрешите мне теперь называть вас Мадлен?.. Я хочу одного: быть уверенным в том, что вы никогда не напишете такого письма, как то, что вы разорвали… Вы меня понимаете?

Она сжала губы, внешне полностью поглощенная обгоном армейского грузовика. Ипподром Лоншана напоминал обширное пастбище, и взгляд невольно искал стада. Мост Сюрэн был забит машинами, и они были вынуждены плестись еле-еле.

— Не будем больше говорить об этом, — сказала она в ответ. Неужели нельзя хоть ненадолго забыть войну, жизнь?

— Но вы опечалены, Мадлен, я же вижу.

— Я?

Стараясь казаться беспечной, она улыбнулась, но улыбка вышла такой беззащитной, что у Флавьера болезненно сжалось сердце.

— Я такая же, как и вчера, — сказала она. — Уверяю вас. Напротив, никогда еще я так не радовалась жизни, как сегодня… Вы не находите, что это замечательно — ехать вот так, куда глаза глядят, ни о чем не думая? Я бы хотела никогда ни о чем не думать. Почему мы не животные?

— Послушайте, но это уже сумасбродство!

— О нет… Животным не на что жаловаться. Они пасутся, они спят, они не ведают греха! У них нет ни прошлого, ни будущего.

— Хорошенькая философия!

— Не знаю, философия это или нет, но я им завидую.

До конца поездки, занявшей еще более часа, они почти не разговаривали. В Буживале они вновь выскочили к Сене и некоторое время ехали вдоль берега; вскоре Флавьер узнал очертания замка Сен-Жермен. Дальше дорога пошла через лес, вокруг не было ни души, и Мадлен гнала машину с бешеной скоростью. Лишь слегка притормозив при въезде в Пуасси, она вновь помчалась в том же направлении, неподвижно глядя вперед. Вскоре после выезда из Мелана дорогу им преградила повозка с дровами, которую медленно толкала перед собой женщина, и Мадлен бросила «симку» на проселок. Они объехали лесопилку, сооруженную прямо в лесу и выглядевшую заброшенной, и их долго преследовал сладковатый запах распиленных досок. Когда они выехали на развилку, Мадлен выбрала дорогу, ведущую направо, — наверно, ей понравилась окаймлявшая ее с обеих сторон цветущая изгородь.

Поверх изгороди на них смотрела лошадь с белым пятном на лбу. Мадлен без всякой видимой причины прибавила газ, и дряхлая машина запрыгала по ухабам. Флавьер украдкой взглянул на часы. Сейчас они выйдут из машины, зашагают бок о бок: настало время расспросить Мадлен, она явно что-то скрывает. Быть может, до замужества она совершила нечто, в чем до сих пор раскаивается, подумал Флавьер. Она не больна и не притворяется. Она во власти навязчивой идеи. А довериться мужу она так и не решилась. Чем больше он склонялся к этому предположению, тем правдоподобней оно ему казалось. Мадлен вела себя так, будто была виновата. Но в чем? Похоже, в чем-то очень серьезном…

— Вы знаете эту церковь? — спросила Мадлен. — Где мы?

— Что, простите?.. А, церковь?.. Право, нет… Признаться, даже не представляю… Не пора ли нам остановиться, как вы думаете? Ведь уже половина четвертого.

Они затормозили на безлюдной паперти. Поодаль, за деревьями, в низине, виднелось несколько серых крыш.

— Любопытно, — сказала Мадлен. — Часть в романском стиле, остальное — в современном. Довольно безвкусно.

— Какая высокая колокольня, — заметил Флавьер.

Он толкнул дверь. Их внимание привлекло вывешенное над кропильницей объявление:

В связи с тем, что г-н кюре Грасьен обслуживает несколько приходов, мессу служат только по воскресеньям в 11 часов.

— Вот почему тут все словно вымерло, — промолвила Мадлен.

Они медленно шли вдоль скамей. Где-то неподалеку квохтали куры. Изображения страстей Христовых растрескались от времени. Над алтарем с жужжанием носилась оса. Мадлен перекрестилась и встала на колени на покрытую пылью молитвенную скамейку. Остановившись рядом с ней, Флавьер не смел пошевелиться. Что за грех она замаливает? Неужели, если бы она тогда утонула, то обрекла бы себя тем самым на вечные муки?

— Мадлен, — не выдержав, шепнул он, — вы действительно веруете?

Она чуть повернула голову. Она была так бледна, что его охватила тревога.

— Что с вами?.. Отвечайте же, Мадлен!

— Пустяки, — тихим голосом отозвалась она. — Да, я верую… Я просто вынуждена верить, что здесь ничто не кончается. Вот что ужасно!

Она надолго спрятала лицо в руках.

— Пойдемте! — сказала она наконец.

Она поднялась и еще раз перекрестилась, обратив лицо к алтарю. Флавьер взял ее под руку:

— Уйдем отсюда — мне не нравится ваш вид.

— Да… На воздухе мне станет лучше.

Они прошли обветшалую исповедальню. Флавьер пожалел, что не может заставить ее войти туда. Священник — вот кто ей нужен. Священники умеют забывать. А сможет ли забыть он сам, если она признается? Флавьер услышал, как она ощупью ищет в потемках щеколду. Открылась дверь, ведущая на винтовую лестницу.

— Вы ошиблись, Мадлен… Там лестница на колокольню.

— Мне хочется посмотреть, — сказала она.

— Мы не можем больше здесь задерживаться.

— Всего на минутку!

Она уже поднималась. Раздумывать было некогда. Флавьер с отвращением одолел первые ступеньки, цепляясь за засаленный канат, служивший поручнем.

— Мадлен!.. Не так быстро!

Голос Флавьера глухим эхом отдавался в тесно обступивших его стенах. Мадлен не отвечала, сверху доносилось лишь постукивание ее туфель по ступенькам. Очутившись на маленькой площадке, Флавьер через проделанную в стене амбразуру увидел крышу «симки», а вдали, за зеленым занавесом тополей, — поле, где трудились женщины в косынках. К его горлу внезапно подкатила тошнота. Он отпрянул от бойницы и продолжал восхождение, теперь еще медленнее.

— Мадлен!.. Подождите меня!

Он часто дышал. В висках стучало. Ноги плохо повиновались ему. Вторая площадка. Он поднес руку к глазам, чтобы не видеть пустоту, но он чувствовал ее слева, в колодце, куда свисали колокольные веревки. С карканьем взлетели потревоженные вороны и принялись кружить вокруг нагретых солнцем стен. Ему ни за что не спуститься назад.

— Мадлен!

Его голос осел. Он готов был закричать, как ребенок, испугавшийся темноты. Ступеньки стали более высокими, выщербленными посередине. Из третьей бойницы над его головой падали косые лучи света. Там, на следующей площадке, его подстерегало головокружение. Он не сможет удержаться от того, чтобы не посмотреть вниз, и на сей раз окажется выше крон деревьев, а «симка» будет не более чем пятном. Потоки воздуха со всех сторон подхватят его, как сухой лист. Он сделал шаг, еще один и наткнулся на дверь. Лестница продолжалась за нею.

— Мадлен!.. Откройте!

Он подергал за ручку, ударил ладонью по неожиданно выросшей преграде. Зачем она заперла дверь?

— Нет! — крикнул он. — Нет! Мадлен!.. Не делайте этого! Послушайте меня!

В вышине колодца вибрировали колокола. Они придавали его голосу металлическую окраску, повторяли «МЕНЯ!» с нечеловеческим величием. Обезумев, он перевел взгляд на бойницу. Дверь делила ее надвое. Что, если попытаться обогнуть дверь снаружи? Колокольню опоясывал узкий карниз. Глядя как завороженный на этот карниз, откуда взгляд соскальзывал на окружающую голубизну, Флавьер почувствовал, что у него перехватывает дыхание. Кто-нибудь другой и прошел бы… Для него же это невозможно… Он непременно упадет… упадет и разобьется… Ах, Мадлен! От бессильной ярости он закричал что было сил. Ему ответил крик Мадлен. Снаружи промелькнула тень. Зажав руками рот, он невольно принялся считать, как, бывало, вел счет в детстве от вспышки молнии до раската грома. Снизу донесся глухой удар; пот заливал ему глаза, и он повторял, как в предсмертном бреду: «Мадлен… Мадлен… Нет…» Колени его подогнулись, и он рухнул на лестницу. Он был близок к обмороку. Он не мог удержать рвавшийся наружу стон — стон ужаса и отчаяния. На первой площадке он на коленях подполз к бойнице, набрался решимости высунуть голову. Под ним, слева от колокольни, раскинулось старое кладбище, а отвесно внизу, в конце устрашающе гладкой поверхности стены, лежала будто кучка коричневого тряпья. Он вытер глаза — во что бы то ни стало видеть! На камнях вокруг блестела кровь, рядом чернела раскрытая сумочка. Среди вывалившегося из нее содержимого сверкала золотая зажигалка. Флавьер плакал. Ему даже в голову не приходило спуститься к ней, попытаться оказать какую-то помощь. Она умерла. И он умер вместе с ней.

VI.

Флавьер издали глядел на распростертое тело. Он обогнул церковь и пересек кладбище, но ближе подойти не решался. Он вспомнил, как Мадлен шептала: «Умирать не больно», — и отчаянно цеплялся за одну мысль: мучиться ей не пришлось. То же самое говорили в свое время о Лерише. Он упал, как и Мадлен сейчас, вниз головой. Не пришлось мучиться? А кому это известно? Когда Лериш разбился об асфальт и кровь его брызнула во все стороны… Сейчас Флавьер чувствовал, что вот-вот потеряет сознание. Тогда он видел в больнице останки своего товарища, держал в руках заключение врача. А колокольня гораздо выше, чем дом, с крыши которого сорвался Лериш. Флавьер представил себе невероятной силы удар, нечто вроде взрыва, в котором улетучивается сознание, подобно разлетающемуся на мельчайшие осколки хрупкому чистому зеркалу. От Мадлен не осталось ничего, кроме этой неподвижной бесформенной груды, напоминавшей брошенное у стены огородное пугало. Флавьер опасливо приблизился, заставляя себя смотреть и терзаться — ведь он в ответе за нее. Сквозь пелену слез он смутно различал труп, лежавший в примятой крапиве, запачканные кровью чудные волосы с медным отливом — разметавшись, они приоткрыли затылок, — руку, уже восково-бледную, на пальце которой сверкало обручальное кольцо, и среди прочего содержимого сумочки зажигалку. Зажигалку он подобрал. Если бы хватило смелости, он взял бы и кольцо, чтобы надеть себе на палец.

Бедная маленькая Эвридика! Никогда ей не восстать из небытия, в котором она так стремилась исчезнуть!

Флавьер медленно отошел, пятясь, как будто это он был убийцей. Внезапно он ощутил страх перед этим коричневым бугорком, над которым уже вилось воронье. Он пустился бежать среди могил, сжимая в руке зажигалку. Когда-то он встретил Мадлен на кладбище. Теперь он оставляет ее на кладбище. Все. Конец. Никто никогда не узнает, отчего она бросилась вниз. И никто не узнает, что он, Флавьер, был здесь. Что ему не хватило мужества обогнуть запертую дверь по узкому карнизу. Он добежал до паперти, укрылся в машине. Собственное отражение в лобовом стекле внушало ему ужас. Он ненавидел себя, свою жизнь. Начинался ад. Он долго ехал не разбирая дороги, заблудился, с удивлением узнал станцию Понтуаз, проехал мимо жандармского участка. Может быть, зайти туда, потребовать, чтобы его арестовали? Но юридически он не виновен. Его примут за сумасшедшего. Тогда что же делать? Пустить себе пулю в лоб? На это у него никогда не хватит решимости. Нет, пора взглянуть правде в глаза: он просто трус, головокружение тут ни при чем. Безвольный слизняк! Ах как права была Мадлен!.. Быть животным!.. Безмятежно пережевывать жвачку, пока на бойне не опустится молот!

Он возвратился в Париж через Порт-Аньер. Было шесть вечера. Как бы то ни было, Жевинь должен получить отчет. Флавьер остановился у кафе на бульваре Мальзерб. Он заперся в туалете, протер лицо мокрым платком, причесался. Выйдя, он позвонил. Незнакомый голос ответил, что Жевиня нет и скорее всего сегодня он уже не придет в контору. Флавьер потребовал самого лучшего коньяку и выпил его у стойки. Горе пьянило его: у него было такое ощущение, будто он в аквариуме и лица людей плавают вокруг подобно большим рыбам. Он выпил еще. Время от времени он повторял себе: «Мадлен умерла!» — но удивления не испытывал. В глубине души он всегда знал, что потеряет ее именно так. Чересчур много потребовалось бы сил, жизненной энергии, чтобы удержать ее здесь, в стране живых.

— Гарсон, еще!

Однажды он спас ее. Чего еще требовать от него? Нет, он не заслуживает упрека. Даже если б он смог обойти дверь, он бы все равно опоздал. Слишком велика была у нее жажда смерти. Жевинь ошибся в выборе стража, только и всего. Ему следовало бы подыскать кого-нибудь обаятельного и артистичного, этакого красавца-повесу. Он же выбрал его, Флавьера, — замкнутого, вечно погруженного в себя пленника своего прошлого… Тем хуже! Флавьер расплатился и вышел. Боже, как он устал! Он медленно поехал по направлению к площади Звезды. Иногда он задумчиво ощупывал руль, который еще недавно был в ее руках. Он завидовал ясновидцам, которые, едва дотронувшись до носового платка или конверта, могут прочесть самые потаенные мысли человека. Как бы он хотел узнать, какие заботы одолевали Мадлен перед концом! Или, вернее, тайну ее безразличия к жизни. Она ушла из жизни без малейшего колебания; она бросилась к земле головой вперед, разъяв руки, словно чтобы лучше овладеть ею, слиться с ней целиком. Она не убегала. Она куда-то возвращалась. У него было такое ощущение, будто она внезапно ускользнула от него, как через потайной выход. Напрасно он столько выпил. Ветер, свистевший в ушах, разбрасывал мысли, кружил их, как обрывки разорванного письма. Флавьер свернул на проспект Клебера и поставил «симку» позади большого черного автомобиля Жевиня. В последний раз он имеет с ним дело. Он поднялся по помпезной лестнице с белокаменными ступенями и роскошным ковром. На двустворчатой двери сверкала табличка с фамилией Жевинь. Флавьер позвонил, снял шляпу раньше, чем открылась дверь. Он напустил на себя робкий вид.

— К господину Жевиню… Мэтр Флавьер.

Квартира Мадлен! Взгляд, которым он окидывал мебель, драпировку, безделушки, был его прощанием с нею; в особенности поразили его своей необычностью картины, развешанные по стенам гостиной. Почти все они изображали животных — единорогов, лебедей, райских птиц и по манере напоминали полотна Руссо-Таможенника. Флавьер подошел поближе, прочел подпись: Мад. Жев. Кто это: пришельцы из иной страны? Где она могла видеть этот черный пруд, кувшинки, похожие на чаши, наполненные ядом? Что это за лес, который в доспехах из стволов и лиан будто стоит на часах, охраняя беспечный танец колибри? Над камином висел портрет молодой женщины: ее хрупкую шею украшало ожерелье из продолговатых желтых бусин. Портрет Полины Лажерлак. Прическа была точно такая, как у Мадлен. Лицо, тонкое, с печатью затаенной скорби, было каким-то отсутствующим и выражало неизбывную мучительную тоску, как если бы душа ее в своем полете с размаху налетела на какое-то лишь ею ощутимое препятствие. Взволнованный, Флавьер погрузился в созерцание портрета. Позади него отворилась дверь.

— Наконец-то! — вскричал Жевинь.

Флавьер круто обернулся к нему и инстинктивно сумел подобрать верный тон для вопроса:

— Она здесь?

— Как?.. Ты должен лучше знать, где она.

Флавьер устало опустился в кресло. Ему не приходилось притворяться, чтобы выглядеть удрученным.

— Мы так и не встретились… — проговорил он. — Я прождал ее на площади Звезды до четырех часов. Потом поехал в гостиницу на улицу Святых Отцов, обошел кладбище Пасси… Я только что оттуда. Раз ее здесь нет, значит…

Он поднял взгляд на Жевиня: по лицу у того разлилась мертвенная бледность, глаза выкатились из орбит, челюсть отвисла, будто на него накинули петлю.

— Нет, Роже… — прохрипел он, — ты не можешь…

Флавьер развел руками:

— Говорю же: я искал повсюду.

— Это невозможно! — прорычал Жевинь. — Да ты отдаешь себе отчет, что…

Он топтался по ковру, в волнении заламывая руки, наконец, попятившись, тяжело осел на краешек дивана.

— Ее нужно отыскать, — глухо сказал он. — Немедля!.. Немедля!.. Я ни за что не переживу…

Он грохнул кулаками по подлокотникам, и в этом движении было столько боли, ярости, неистовства, что его состояние тотчас передалось и Флавьеру.

— Когда жена решает сбежать, — со злостью бросил он, — помешать ей в этом нелегко.

— Сбежать! Сбежать! Как будто Мадлен из тех жен, которые сбегают! О, видит Бог, я хотел бы этого. Однако в эту самую минуту она, быть может…

Он вскочил, наткнулся на журнальный столик, привалился к стене, сгорбившись и опустив голову, как борец в стойке.

— Что делают в подобных случаях? — спросил он. — Ты-то должен знать. Сообщают в полицию?.. Господи, да скажи хоть что-нибудь.

— Нам рассмеются в лицо, — пробурчал Флавьер. — Вот если б твоя жена не появлялась дня два-три, тогда другое дело.

— Но ведь тебя там знают, Роже… Если ты объяснишь им, что Мадлен однажды уже пыталась покончить с собой… что ты вытащил ее из воды… что она, быть может, как раз сегодня совершила новую попытку… уж тебе-то должны поверить.

— Во-первых, еще не все потеряно, — раздраженно отрезал Флавьер. — Она наверняка вернется к ужину.

— А если нет?

— Что ж, тогда не мне действовать.

— Одним словом, ты умываешь руки.

— Да нет… Просто обычно… постарайся же понять, в конце концов… обычно мужья сами заявляют в полицию.

— Хорошо. Я иду.

— Глупо. Все равно никто и пальцем не шевельнет. Запишут ее приметы, пообещают сделать все необходимое и будут ждать дальнейших событий. Вот как это делается.

Жевинь медленно убрал руки в карманы:

— Если надо ждать, я стану камнем.

Он сделал несколько шагов, остановился перед букетом роз на камине и угрюмо уставился на него.

— Мне пора возвращаться к себе, — сказал Флавьер.

Жевинь не пошевелился. Он разглядывал цветы, на щеке его дергался мускул.

— На твоем месте, — продолжал Флавьер, — я бы все же так не терзался. Еще нет и семи. Она могла задержаться в магазине или встретить знакомую.

— Тебе-то на все наплевать, — отозвался Жевинь — Еще бы!

— Да что ты вбил себе в голову?.. Предположим даже, что она убежала. Все равно далеко ей не уйти.

Флавьер вышел на середину гостиной и принялся терпеливо втолковывать Жевиню, какими средствами располагает полиция, чтобы найти беглянку. Несмотря на усталость, он оживился. У него вдруг возникло ощущение, будто Мадлен и в самом деле еще жива, и в то же время он едва удерживался от того, чтобы не броситься на ковер и не дать волю собственному отчаянию. Жевинь, по-прежнему неподвижный, казалось, впал перед букетом в забытье.

— Как только она вернется, позвони мне, — заключил Флавьер.

Он направился к двери. Он больше не владел своим лицом. Он чувствовал, что жестокая правда рвется из него наружу. Его так и подмывало крикнуть: «Она умерла!» — и рухнуть оземь.

— Останься, — попросил его Жевинь.

— Старина, я бы охотно. Но если б ты знал, сколько у меня накопилось дел… У меня на столе, наверно, с десяток досье!

— Останься… — умоляюще повторил Жевинь. — Я не хочу быть один, когда ее внесут сюда…

— Послушай, Поль… Ты городишь чепуху.

Неподвижность Жевиня внушала ему страх.

— Ты будешь здесь… — потерянно бубнил тот. — Ты им объяснишь… Скажешь им, что мы оба делали все, что в наших силах…

— Да-да… Но ее не внесут, можешь мне поверить.

Голос Флавьера пресекся. Он быстро поднес ко рту платок, кашлянул, высморкался, чтобы выиграть время.

— Пока, Поль. Все будет в порядке… Позвони мне.

Уже взявшись за дверную ручку, он обернулся. Жевинь, свесив голову на грудь, словно окаменел. Флавьер вышел, тихонько прикрыл за собою дверь, на цыпочках пересек прихожую. Чувствовал он себя преотвратно и все же испытывал облегчение — оттого, что самое тяжелое осталось позади. «Дела Жевиня» больше не существует. Ну а что до страданий Жевиня… Разве сам он, Флавьер, не страдает стократ сильнее? Захлопывая дверцу машины, он вынужден был признаться себе, что настоящим мужем Мадлен с самого начала считал себя. Жевинь в его глазах выглядел не более чем узурпатором. А ради узурпатора собой не жертвуют. Кто пошел бы в полицию рассказывать своим бывшим товарищам, что он не сумел помешать женщине покончить с собой, потому что ему не хватило смелости?.. Кто вторично выставил бы себя к позорному столбу ради человека, который… Стоп! Спокойствие. Кстати, тот орлеанский клиент — чем не повод для того, чтобы убраться из Парижа?..

Флавьер так никогда и не уразумел, каким образом ему удалось довести «симку» до гаража. Теперь он брел наугад какой-то улицей. Спускался вечер, похожий на вечер в деревне: одуряюще синий, пронзительно печальный — вечер войны. На перекрестке собралась толпа — плотное скопление народа вокруг машины, к крыше которой были привязаны два матраса. В мире рушились связи. Город медленно плыл в ночи — без огонька, без звука. От неестественной тишины безлюдных площадей сжималось сердце. Казалось, все вокруг указывает на смерть Мадлен. Флавьер вошел в ресторанчик на улице Сент-Оноре, занял столик в углу.

— Дежурное блюдо или меню? — спросил официант.

— Дежурное.

Надо поесть. Надо продолжать жить как прежде. Флавьер сунул руку в карман, дотронулся до зажигалки. Перед ним на фоне белой скатерти возник образ Мадлен. «Она не любила меня, — подумал он. — Она никого не любила».

Суп он хлебал машинально: он был отрешен от всего. Он будет жить отшельником, замкнется в своем трауре, подвергнет себя суровым испытаниям. Он охотно купил бы кнут, чтобы ежевечерне себя истязать: теперь он имел все основания себя ненавидеть. Ему предстоит еще долго себя ненавидеть, прежде чем он сможет снова себя уважать.

— Боши прорвались под Льежем, — сказал подошедший официант. Похоже, бельгийцы опять драпают, как в четырнадцатом году.

— Россказни, — отозвался Флавьер.

Льеж — это далеко, в самом верху карты. Какое ему до него дело? Эта война для него — лишь отголоски его собственной войны, раздирающей его изнутри.

— У площади Согласия видели машину — ее продырявили как сито, доверительно сообщил официант.

— Что ж поделаешь, война, — отозвался Флавьер.

Когда его наконец оставят в покое? Бельгийцы? Почему уж тогда не голландцы? Кретин! Он поспешил разделаться с едой. Мясо было жесткое, но он не стал возмущаться, твердо решив принимать все таким, как оно есть, замкнуться в своем горе, чтобы вдоволь помучить себя. Однако на десерт он выпил еще две рюмки коньяку, и сознание его стало понемногу освобождаться от тумана последних часов. Поставив локти на стол, он прикурил сигарету от золотой зажигалки; ему чудилось, будто дым, который он вдыхает, — это часть Мадлен. Он задерживал его в себе. Смаковал его. Теперь он ясно понимал, что Мадлен до замужества не совершала ничего плохого. Это предположение абсурдно. Жевинь ни за что не женился бы на ней, не вызнав прежде всю ее подноготную. С другой стороны, терзания Мадлен были явно запоздалыми, поскольку на протяжении многих лет она вела себя совершенно безупречно. Все началось в феврале. Какой-то заколдованный круг, из которого нет выхода… Флавьер вновь щелкнул зажигалкой и некоторое время пристально смотрел на миниатюрное пламя, нагревавшее металл в его руке. Нет, мотивы такого поведения Мадлен не могли быть обычными. Он же оказался толстокож, не смог подняться выше своих «почему» да «как». Зато теперь он вонзит себе раскаленное железо в мозг. Он пройдет сквозь очистительное пламя. И настанет день, когда он наконец удостоится посвящения в тайну Полины Лажерлак. На него снизойдет озарение. Он представил себя монахом в келье, стоящим на коленях на земляном полу. Только на стене висит не Распятие, а фотография Мадлен — та, что стоит сейчас в кабинете Жевиня. Он потер веки и лоб и потребовал еще коньяку. Черт побери, это уж слишком!.. Никого больше не винить! Это тоже часть кары. Он вышел. Ночь вступила в свои права. Она раскинула меж высоких домов звездное полотнище. Время от времени проезжали машины со светомаскировочными устройствами на фарах. Вернуться к себе Флавьер не решался. Он боялся телефонного звонка, который возвестил бы о том, что найден труп. К тому же он стремился дать себе побольше нагрузки, изнурить свое тело — подлинного и единственного виновника несчастья. Он брел наугад, и голова у него слегка кружилась. Свое заупокойное бдение он должен нести до рассвета. Это вопрос чести, а может, и нечто большее. Может, Мадлен как раз нуждается в ободрении, в дружеской мысли, посланной вдогонку. Бедная Эвридика!.. На глаза его навернулись слезы. Он попытался представить себе небытие, мысленно побыть там с ней вместе хотя бы в эту первую ночь. Однако как он ни старался, в его представлении неизменно возникал лишь некрополь, подобный этому погруженному во тьму городу. Впереди скользили неясные тени, теряясь в дали улиц, а река, катившая свои черные волны вдоль притихших берегов, казалось, утратила даже свое название. Хорошо было бродить в этих потемках. Земля живых куда-то отдалилась. Вокруг были одни мертвецы — одинокие существа, которых преследовали видения канувших в Лету дней и снедала тоска по безвозвратно ушедшему счастью. Одни стояли, склонившись над водой, другие бесприютно слонялись — все словно дожидались Страшного суда. Что там говорил официант? «Боши прорвались под Льежем…» Флавьер сел на скамью, положил руку на спинку. Завтра он уедет… Голова его качнулась вниз; он закрыл глаза, напоследок успев подумать: «Да ты спишь, мерзавец!» Да, он спал, открыв рот, как какой-нибудь бродяга на неуютной скамье в полицейском участке.

Прошло немало времени, прежде чем он проснулся от холода. Ногу свело судорогой, и он застонал, потом встал и прихрамывая пошел прочь. Его била дрожь. В пересохшем рту горчило. Нарождавшийся день высветлил каменные холмы, их склоны, вершины и причудливые развалины труб. Флавьер нашел пристанище в только что открывшемся кафе. По радио сообщали, что положение неясное. Пехотные войска принимают меры к ликвидации прорывов противника. Он съел пару круассанов, макая их в кофе, и поехал домой на метро.

Едва он закрыл за собой входную дверь, как зазвонил телефон.

— Алло! Это ты, Роже?

— Да.

— Так вот, я оказался прав… Она покончила с собой.

Правильнее всего было молчать и ждать продолжения. Но как же тяжко выносить это прерывистое дыхание, раздающееся у самого уха…

— Мне сообщили вечером, — продолжал Жевинь. — Ее обнаружила какая-то старуха у подножия колокольни Святого Николая.

— Святого Николая… — протянул Флавьер. — Где это?

— К северу от Манта… Ничем не примечательная деревушка где-то между Сайи и Дрокуром. Непостижимо!

— Как она там оказалась?

— Погоди… Ты еще не знаешь главного. Она бросилась с колокольни и разбилась на кладбище. Тело отвезли в мантскую больницу.

— Бедный старина, — вздохнул Флавьер. — Едешь туда?

— Я уже из больницы. Как ты понимаешь, я тут же помчался туда. Пытался дозвониться до тебя, но телефон не отвечал. Я только что вернулся. Распоряжусь тут кое о чем и пойду. Полиция начала расследование.

— Таков порядок. Но в данном случае самоубийство очевидно.

— Но зачем она заехала так далеко, почему выбрала эту колокольню? Я не хотел бы рассказывать им, что Мадлен…

— Да не будут они копать так глубоко.

— И все-таки, знаешь, мне было бы спокойней, если б ты был рядом.

— Увы, это невозможно! У меня важное дело в Орлеане — не могу же я откладывать его до бесконечности. Но я зайду к тебе сразу же, как только вернусь.

— И долго тебя не будет?

— Да нет. Несколько дней, не больше. Впрочем, тогда я тебе уже вряд ли понадоблюсь.

— Я буду позванивать тебе. Хорошо бы ты успел на похороны…

Жевинь на другом конце провода по-прежнему дышал как после долгой пробежки.

— Бедный мой Поль! — искренне проговорил Флавьер. Понизив голос, он спросил: — Она была не слишком… изуродована?

— Тело — не особенно. Но лицо!.. Видел бы ты ее, несчастную!..

— Мужайся! Мне тоже тяжело.

Флавьер положил трубку. Держась за стену, он доплелся до кровати, повторяя: «Мне тоже… Мне тоже…» Потом рухнул и провалился в сон.

Назавтра первым же поездом он выехал в Орлеан. Поехать в «симке» он не решился: слишком памятной была последняя поездка. Новости с фронта были неутешительны. Газеты пестрели жирными заголовками: «Немцы продолжают наступать», «Ожесточенные бои под Льежем», но сообщения были неопределенны, полны недомолвок, и хоть люди и высказывали оптимизм, но он уже был подточен тревогой. Флавьер дремал в углу купе. С виду он был спокоен, но внутри у него бушевало пламя. Ему казалось, что от него осталась лишь видимая оболочка — словно уцелевшие стены вокруг груды обломков. Этот образ, как ни странно, помог ему справиться со страданием, в котором он начинал черпать некое мрачное удовлетворение.

В Орлеане Флавьер снял номер в привокзальной гостинице. Спускаясь однажды за сигаретами, он впервые увидел машину с беженцами огромный запыленный «бьюик», набитый узлами. В нем спали женщины. С клиентом Флавьер встретился, но разговор у них шел главным образом о войне. Ходили слухи, что армия Корала сдала позиции. Бельгийцев обвиняли в трусости. Упоминали также о марнской артиллерии, гул которой уже три дня как доносился из-за горизонта. Флавьер чаще всего бродил по набережным, наблюдая, как ласточки вспарывают фиолетовую водную гладь. Во всех домах без умолку тараторило радио. Люди на террасах кафе были, казалось, поражены одним и тем же скрытым недугом, а тем временем лето расплавляло небо над Луарой и рождало умопомрачительные закаты. Что делается в Париже? Похоронена ли Мадлен? Уехал ли Жевинь в Гавр? Время от времени Флавьер задавал себе подобные вопросы осторожно, как выздоравливающий, который приподнимает повязку, чтобы поглядеть, быстро ли затягивается рана. Он по-прежнему страдал, но отчаяние сменилось каким-то зябким оцепенением, изредка прерываемым колющей болью и спазмами. К тому же личные переживания заслонила война. Ни для кого уже не было секретом, что немецкие танки рвутся к Аррасу и на карту поставлена судьба страны. Каждый день потоки автомашин с беженцами захлестывали город, устремляясь дальше к югу. Их провожали взглядами молча, с затаенной тревогой. Остановившихся украдкой расспрашивали. Было так, словно личная беда Флавьера размножилась в тысячах зеркал. Он не мог найти в себе сил вернуться в Париж.

Заметка попалась ему на глаза случайно. Когда за чашкой кофе он рассеянно просматривал газету, его внимание привлек заголовок на четвертой странице. Полиция расследовала обстоятельства смерти Мадлен. Допрашивали Жевиня. Это выглядело так ошеломляюще, так неуместно на фоне сообщений первой страницы, фотографий разрушенных, сожженных деревень, что ему пришлось перечитать заметку еще раз. Никаких сомнений: полиция явно отвергла версию самоубийства. Вот все, на что она оказалась годна, эта полиция, и это в то самое время, когда толпы беженцев наводняют дороги страны. Ему-то, Флавьеру, доподлинно известно, что Жевинь ни в Чем не виноват. Как только все утрясется, он поедет в Париж и скажет им об этом. А пока поезда ходят из рук вон плохо, с дикими опозданиями.

Шли дни, газеты стали посвящать целые полосы беспорядочным сражениям, опустошавшим северные равнины, и никто уже не мог толком сказать, где немцы и где французы, где англичане и где бельгийцы. Флавьер все реже вспоминал о Жевине. Правда, он обещал себе при первой же возможности сделать все для восстановления истины. Это решение придало ему некоторую уверенность в себе и позволило с удвоенным пылом отдаться тому, что волновало всех. Он ходил в собор на мессы в честь Жанны д’Арк. Молился за Францию, за Мадлен. Он больше не делал различия между национальной катастрофой и личным несчастьем. Франция — это Мадлен, растерзанная и истекающая кровью у подножия стены. А потом настал и черед орлеанцев увязывать узлы и рассаживаться по машинам. Клиент Флавьера куда-то сгинул. «Раз уж вас тут ничего не удерживает, — говорили ему, — самое благоразумное вам тоже отправиться на юг». Как-то в минутном порыве храбрости он попробовал дозвониться до Жевиня. Никто не отвечал. Вокзал Сен-Пьер-де-Кор разбомбили. С могильным холодом в душе он забрался в автобус, отправлявшийся в Тулузу. Он не знал, что уезжает на четыре года.

Часть вторая.

I.

— Дышите!.. Кашляните!.. Хорошо… Теперь послушаем сердце… Задержите дыхание… Гм!.. Что-то мне не очень нравится… Одевайтесь.

Доктор изучающе смотрел на Флавьера, пока тот натягивал рубашку и, неловко отворачиваясь, застегивал брюки.

— Вы женаты?

— Нет, холост… Я вернулся из Африки.

— Были в плену?

— Нет. Я уехал в сороковом году. Меня забраковали из-за запущенного плеврита, который я заработал в тридцать восьмом.

— Думаете поселиться в Париже?

— Еще не знаю. В Дакаре у меня адвокатская контора. Но я думаю возобновить практику здесь.

— Юридическую?

— Да. Только моя квартира занята. А найти что-то сейчас…

Доктор теребил мочку уха, не спуская глаз с Флавьера, который никак не мог как следует повязать галстук и оттого нервничал.

— Вы пьете, не так ли?

Флавьер пожал плечами:

— А что, заметно?

— Это ваше дело, — ответил доктор.

— Да, выпиваю, — признался Флавьер. — Жизнь — штука непростая.

Доктор неопределенно повел рукой. Он уселся за стол, отвинтил колпачок авторучки.

— Ваше общее состояние оставляет желать лучшего, — заключил он. Вам необходимо отдохнуть. На вашем месте я бы поехал на Юг. Ницца, Канны… Что касается ваших навязчивых идей… тут нужно показаться специалисту. Я сейчас напишу записку своему коллеге, доктору Баллару, обратитесь к нему.

— Как по-вашему: это серьезно?

— Покажитесь доктору Баллару.

Перо заскрипело по бумаге. Флавьер вытащил из бумажника пачку купюр.

— Пойдете в отдел снабжения, — сказал доктор, не прекращая писать. — По этой справке будете получать дополнительную норму мяса и жиров. Избегайте волнений. Никакой переписки, никаких дел. С вас триста франков. Благодарю.

Он проводил Флавьера до двери и впустил очередного пациента. По лестнице Флавьер спускался весьма недовольный результатом визита. «Покажитесь специалисту!» Психиатру, который вытянет из него самое сокровенное, вынудит его рассказать все, что он знает о смерти Мадлен. Нет, это невозможно! Уж лучше ему продолжать жить со своими кошмарами, каждую ночь во сне блуждать в запутанных галереях мира, населенного нечистью, взывать к кому-то во тьме… Впрочем, в этом наверняка повинна африканская жара, тамошнее пылающее солнце. Тут он излечится от всего этого.

Подняв воротник пальто, он пошел в сторону площади Терн. Он не узнавал Париж, все еще тонущий в зимних туманах; пустынные проспекты, по которым сновали одни только «джипы», казались ему незнакомыми. Он чувствовал, что на фоне послевоенной бедности выглядит одетым чуть ли не с вызывающей роскошью, и ему было не по себе. Шел он быстро, как и остальные прохожие: время, когда люди могли позволить себе гулять, еще не вернулось. В серой мути едва угадывались очертания Триумфальной арки. Все вокруг было окрашено в цвет прошлого, в цвет воспоминаний. Не лучше ли было остаться там, в Африке? Чего он ждет от этого паломничества? У него были другие женщины: раны зарубцевались. Мадлен превратилась в призрачную тень…

Он зашел в «Дюпон», облюбовал столик у окна. Из посетителей здесь было лишь несколько офицеров, затерявшихся в огромном зале. Тишину нарушало только посвистывание кофеварки. Унылого вида официант с почтением взирал на его пальто из дорогого драпа, на замшевые ботинки на натуральном каучуке.

— Коньяку, — бросил Флавьер. — Настоящего!

Делать заказ в кафе и ресторанах он научился негромко и отрывисто. Это, да еще, пожалуй, страдальческая маска на лице на официантов действовало безотказно. Принесенное он выпил залпом.

— Недурно, — одобрил он. — Повторить.

Флавьер швырнул купюры перед собой на стол — еще одна привычка, приобретенная в Дакаре. Деньги он бросал с презрительным видом, словно говоря: «Вы все передо мной в неоплатном долгу — черт с вами, хватайте еще и это!» Скрестив на груди руки, он созерцал золотистую жидкость, так хорошо пробуждавшую видения. Нет, Мадлен не исчезла. Она продолжала мучить его с тех пор, как он уехал из Парижа. Есть лица, которые забываются, стираются в памяти; время обгладывает их, как изваяния на соборах, чьи щеки, лоб постепенно теряют былую форму, подобие жизни. Она же стояла у него перед глазами как наяву. Послеполуденное солнце ушедших дней окружало ее ярким ореолом. Последний ее образ — образ Мадлен, лежащей в луже крови на кладбищенской земле, — стерся, потускнел, превратился в докучное воспоминание, которое не составляет труда прогнать. Зато другие, все другие ее образы были, словно по волшебству, яркими, четкими, притягательными. Сжав в руке стакан, Флавьер замер в неподвижности. Почти физически ощущая теплынь того мая, он видел тогдашний хоровод машин вокруг Триумфальной арки. Вот подходит она с прижатой к боку сумочкой — под вуалью глаза кажутся темнее… вот она склоняется над перилами моста, роняет в воду алый цветок… рвет письмо в мелкие кусочки, которые тут же подхватывает ветер… Флавьер выпил, тяжело облокотился о стол. Он уже стар. Что у него впереди? Одиночество, болезни… В то время, когда выжившие стараются склеить осколки разбитого войной очага, восстановить разрушенные связи, строят планы на будущее, ему остается лишь ворошить золу. К чему тогда отказывать себе?..

— Еще коньяку!

И все, хватит. Он же не алкоголик. Просто надо было раздуть тлевшую глубоко внутри искру, чтобы согреться робким огоньком надежды. Он вышел, закашлялся от морозного воздуха. Но город больше не страшил его. Сквозь облачко дыхания Париж походил на отражение в воде. Как исчезнувший в морской пучине бретонский Ис, где тени питаются лишь думами живущих. На площади Звезды Флавьер остановился, словно поджидая кого-то. Нудный февральский дождик сыпался мельчайшей пылью, бледным облаком плыл над блестевшим асфальтом. Мадлен уже не придет. Жевинь, наверное, тоже уехал из Парижа… Флавьер пошел по проспекту Клебера и отыскал глазами дом. Окна третьего этажа были закрыты ставнями. «Толбот» наверняка реквизирован каким-нибудь штабом. А картины… задумчивая женщина над камином, райские птицы — что со всем этим сталось? Он вошел под козырек подъезда. Консьержка подметала пол.

— Мне нужен господин Жевинь.

— Господин Жевинь?!

Она уставилась на Флавьера, словно не понимая его.

— Бедный господин Жевинь… — протянула она наконец. — Его уж давно нет в живых.

— Поль мертв… — еле выговорил Флавьер.

Стоит ли расспрашивать дальше? Вот что он встречает на каждом шагу: смерть. Смерть!

— Да вы войдите, — спохватилась женщина.

Отряхнув щетку, она открыла дверь в свою каморку.

— Я уехал в сороковом, — пояснил Флавьер.

— Вон оно что.

У окна сидел старик с очками в стальной оправе на носу и сосредоточенно осматривал надетый на руку ботинок. Он поднял голову.

— Не беспокойтесь, прошу вас, — сказал Флавьер.

— Картона залатать башмаки — и того теперь не найдешь, проворчал старик.

— Вы друг господина Жевиня? — спросила женщина.

— Друг детства. Он позвонил мне и сообщил о смерти жены. Но я в тот день должен был уезжать из Парижа.

— Бедный он, бедный… Все никак не мог решиться поехать за ней один… А рядом никого не было. Вот я и поехала с ним, помогла переодеть госпожу Жевинь, бедняжку, — вы ведь понимаете…

«Во что ее одели? — чуть было не спросил Флавьер. — В серый костюм?».

— Садитесь, — пригласила консьержка. — Вы ведь не торопитесь?

— Я слышал, его допрашивали.

— Еще как… Его ведь чуть не арестовали.

— Поля… чуть не арестовали?! Но как же так… я полагал, что его жена покончила с собой.

— Конечно, она сама наложила на себя руки. Но вы знаете полицию! К тому же у несчастного месье были завистники… Ну а уж как начнут копаться в жизни людей!.. Они приходили сюда не знаю сколько раз. И все спрашивали, спрашивали без конца — о нем, о мадам… Да как они ладили промеж собой, да был ли господин Жевинь здесь в тот день, да то, да се… Господи, ты помнишь, Шарль?

Старик кухонным ножом выкраивал подметку из крышки от картонной коробки.

— Да, то была суматоха… Вроде как сейчас, — пробурчал он.

— Но как же он умер? — спросил Флавьер.

— Его убили на дороге близ Ле-Мана. Как-то поутру вижу — выходит весь расстроенный. «Мне это все уже осточертело», — так он сказал. С нами-то он держался запросто. «Я сматываюсь! Если они хотят упрятать меня за решетку, то пусть попробуют догнать». Запихал чемоданы в машину и уехал… Потом мы узнали: машину обстреляли боши с самолета. Бедный господин Жевинь! Он умер по дороге в больницу. Чего-чего, а этого он никак не заслужил!

«Будь я здесь в то время, — подумал Флавьер, — ему не пришлось бы уезжать и немцы бы его не убили. И я мог бы сейчас поговорить с ним, все объяснить…» Он стиснул пальцы. Нет, ни в коем случае не следовало возвращаться сюда.

— Вот уж не повезло-то обоим! — продолжала консьержка. — А ведь они так хорошо жили вместе!

— Разве она не была немного… больна? — робко спросил Флавьер.

— Нет… Ну, правда, у нее был такой печальный вид, особенно в темном платье, но такой уж у нее был характер… А зато как она, бывало, радовалась, когда куда-нибудь выходила вместе с ним!

— Нечасто такое случалось, — заметил старик.

Она живо обернулась к нему:

— Со своей сумасшедшей работой бедный месье всегда был занят. Еще бы, все время мотаться в Гавр и обратно!

— Где ее похоронили? — спросил Флавьер.

— На сент-уанском кладбище. Да только злая судьба ее и там не оставила в покое. Когда американцы бомбили Ла-Шапель, вся та часть кладбища, что у дороги, была перепахана разрывами. Камни и кости раскидало почти по всей округе. Кажется, даже было повторное погребение.

Флавьера бил озноб, несмотря на пальто, поднятый воротник которого, к счастью, почти полностью закрывал его лицо.

— Так значит, ее могила..? — прошептал он.

— В том углу кладбища могил больше не осталось. Натаскали земли да засыпали ямы — воронки, по-ихнему. Надгробия будут ставить потом.

— Мертвые не ропщут, — сказал старик.

Борясь с осаждавшими его жуткими видениями, Флавьер чувствовал, как к горлу подступают рыдания, которым не суждено вырваться наружу. Все кончено, и на сей раз бесповоротно. Страница перевернута. Мадлен уничтожена в пожаре бомбежки. Словно по древнему обычаю, она сожжена на костре, и пепел ее развеян вихрем взрывов. Ее лицо, которое до сих пор непрестанно являлось ему, обращено в ничто… Надо вернуть его назад, во тьму, и, освободившись от гнета, попытаться жить…

— А квартира? — спросил он.

— Сейчас на замке. Дом отошел по наследству какому-то ее дальнему родственнику. Все это так печально…

— Да, — сказал Флавьер.

Он встал, поплотнее запахнул на себе пальто.

— Да, — покивала консьержка, — тяжело вот так вдруг узнать о смерти друзей.

Старик принялся вгонять в подметку гвозди, зажав ботинок в коленях, и стук его молотка отдавался в ушах у Флавьера оглушительным набатом. Флавьер выскочил на улицу. Изморось облепила лицо противной маской. Он почувствовал, что его вот-вот затрясет в лихорадке. Он пересек проспект и зашел в маленькое кафе, в котором сиживал бывало, поджидая Мадлен.

— Чего-нибудь покрепче, — взмолился он.

— Сделаем, — отозвался хозяин. — Что-то вы и впрямь не в своей тарелке.

Оглянувшись по сторонам, он понизил голос:

— Немного виски?

Флавьер примостился у стойки. В груди разливалась теплая волна. Ком тревоги рассасывался, таял подобно куску льда, превращался в меланхолическое спокойствие. Доктор прав: отдых, солнце, душевный покой — вот что главное. В особенности душевный покой! Не думать больше о Мадлен. Он собирался, приехав в Париж, возложить цветы на ее могилу. А могилы больше нет! Может, оно и к лучшему: оборвана последняя нить. Паломничество завершалось в этом бистро, перед бокалом, до половины наполненным искрящейся влагой. Все, что он любил, — женщина на портрете, прекрасная незнакомка, которую он пытался увести подальше от царства теней, куда ее так неудержимо влекло, — все заканчивалось этим стаканом виски. Сон, пригрезившийся спьяну! Хотя нет, есть еще золотая зажигалка. Он поднес к губам сигарету, достал зажигалку, взвесил ее в руке, оставил в ладони… Может, выкинуть ее, отделаться от нее тайком, как от надоевшей, ставшей ненужной собаки? Попозже. А пока… Он уже принял решение, или, вернее, некто невидимый, как всегда, принял решение за него. Он отставил опустевший бокал, расплатился. При виде щедрых чаевых лицо хозяина подобострастно расплылось.

— Могу я вызвать такси?

— Гм! Это не так-то просто, — ответил хозяин. — Вам далеко?

— В сторону Манта.

— Что ж, попытка не пытка.

Хозяин переговорил по телефону, не переставая улыбаться Флавьеру, наконец положил трубку.

— Гюстав вас отвезет, — сказал он. — Правда, это обойдется недешево… Вы ведь знаете, почем сейчас на черном рынке бензин!

Такси появилось быстро: старый дребезжащий «С4». Флавьер заплатил вперед. Когда наступала пора осуществлять задуманное, он утрачивал всякое самолюбие. Он терпеливо объяснил Гюставу:

— Нам нужно к северу от Манта, между Сайи и Дрокуром… Там есть деревушка с часовней. Дорогу я вам покажу. Потом вернемся кратчайшим путем. Я там долго не задержусь.

Они тронулись в путь. Зимняя дорога являла взору невеселую картину — она напоминала о недавних сражениях, бомбежках, разрушениях и смерти. Съежившись на заднем сиденье, Флавьер через запотевшее стекло смотрел на простиравшиеся вокруг черные поля, тщетно пытаясь вызвать в памяти цветущие деревья, склоны с белым ковром из маргариток. Теперь Мадлен все больше отдалялась от него, смерть утверждала над ней свое господство. Ну, еще усилие! Флавьер чувствовал, что сердце его пустеет. Никогда еще он не видел в себе так ясно, как сейчас. И пить-то он начал для того, чтобы заставить умолкнуть этого невидимку с его вечной скептической ухмылкой, который высмеивал все и вся, корил Флавьера за то, что он постоянно придумывает себе небылицы, наигрывает на струнах души нескончаемую элегию, упиваясь своим несчастьем, бессилием и одиночеством. Однако требовалось все больше и больше алкоголя, чтобы выдворить из сознания этого чересчур рассудительного свидетеля. Когда руки и ноги начинали плохо повиноваться Флавьеру, а голова наливалась свинцом, тогда-то и появлялась Мадлен, кроткая и милосердная. Она рассказывала ему о жизни, которая могла бы состояться, и Флавьер обмирал от счастья. Наутро на свет нарождался новый Флавьер — с горечью во рту, обозленный на весь мир.

— Вот и Сайи, — прокричал Гюстав.

Флавьер протер стекло кончиками пальцев.

— Сверните направо, — сказал он. — Осталось километра два.

Такси катило по дороге, изъязвленной рытвинами. Влага с почерневших от дождя деревьев сочилась в ямы, полные жухлой листвы. Изредка навстречу попадались одиноко стоявшие домишки, над крышами которых вился голубоватый дым.

— Вижу колокольню, — объявил Гюстав.

— Это она и есть… Подождите меня у церкви.

Машина остановилась где и тогда. Флавьер выбрался наружу, посмотрел на галерею в самом верху башни. Волнения не было: напротив, ощущался какой-то странный холод внутри. Он побрел в сторону домов, кровли которых он видел сверху, с лестницы, когда боролся с головокружением. Они оказались совсем рядом, в низине, жмущиеся к каштанам с голыми ветвями, — десяток серых лачуг, вокруг которых, увязая в грязи, бродили цыплята. Тут же стояла приземистая лавчонка: на витрине когда-то была надпись, но буквы давно стерлись. Флавьер толкнул дверь. Внутри пахло свечами и керосином. На полках пылились несколько открыток.

— Чего вам? — спросила старуха, появившаяся из внутренней комнаты.

— У вас, случаем, не найдется яиц? — пробормотал в ответ Флавьер. — Или немного мяса. Я приболел, а в Париже еды не раздобыть.

Тон его был недостаточно просительный, да он особенно и не старался, наперед зная, что получит отказ. Он рассеянно разглядывал открытки.

— Что ж, на нет и суда нет, — сказал он. — Поищу в другом месте. Я, наверное, возьму эту открытку с видом церкви. Святой Николай?.. Это название мне что-то напоминает… Погодите-ка, в сороковом году, в мае, газеты вроде бы писали о каком-то самоубийстве?

— Да, с колокольни бросилась женщина.

— А, да-да… Теперь припоминаю. Кажется, жена парижского фабриканта?

— Да, госпожа Жевинь. Я помню ее фамилию. Это я нашла тело. С тех пор много воды утекло… Но я не забыла бедняжку.

— А выпить чего-нибудь не найдется? — перебил старуху Флавьер. Никак не могу согреться.

Она подняла на него глаза, видевшие кошмар войны и лишенные с тех пор всякого выражения.

— Попробую поискать, — ответила старуха.

Пока она разыскивала бутылку и стакан, Флавьер сунул открытку в карман и достал несколько монет. От дрянной виноградной водки горело во рту.

— Сумасшедшая мысль — прыгнуть с колокольни, — заметил он.

Старуха медленно спрятала руки под шейным платком. Судя по всему, она не находила эту мысль такой уж глупой.

— Она была уверена, что все пройдет как надо, — отозвалась хозяйка. — В колокольне добрых двадцать метров. Она бросилась вниз головой.

«Да я сам видел», — чуть не вырвалось у Флавьера. Дыхание его участилось, но страдания, как ни странно, он не испытывал. Просто он чувствовал, что Мадлен покидает его, окончательно обращается в прах. Каждое слово старухи было подобно пригоршне земли на засыпаемый гроб.

— Я была одна во всей деревне. Мужчин всех призвали. А женщины были в поле. В шесть часов я пошла в церковь помолиться за сына он был на фронте.

Старуха помолчала. В черной одежде она выглядела совсем тщедушной.

— Я вышла через ризницу. Там есть дверь — она выходит с задней стороны… Через кладбище мне ближе до дому… Тогда-то я ее и увидела…

Она смотрела на кур, разгребавших подле крыльца землю. Наверное, вспоминала страх и усталость того вечера, долгожданный приезд жандармов, хождения по кладбищу, лучи электрических фонарей, ощупывающие землю, и гораздо позже мужа погибшей, прижимавшего к губам платок…

— Невесело вам было, — сказал Флавьер.

— Еще бы. Ведь жандармы паслись у нас с неделю. Им все казалось, будто бедняжку столкнули…

— Столкнули?.. Но почему?

— Потому что днем в Сайи люди видели в машине мужчину и женщину они ехали сюда.

Флавьер закурил сигарету. Вот оно что! Очевидцы приняли его за мужа. И это заблуждение в конечном счете привело Жевиня к гибели.

Какой смысл опровергать это теперь, объяснять старухе, что тот мужчина был вовсе не Жевинь, что все это лишь чудовищная ошибка? Эта история никого больше не интересует. Он осушил свой стакан, поискал взглядом, чего бы еще купить, но не увидел ничего, кроме метел, веников и мотков бечевки.

— Спасибо за водку, — пробормотал он.

— Не за что, — ответила старуха.

Он вышел, отшвырнул сигарету, вызвавшую у него кашель. У церкви он в нерешительности остановился. Может, напоследок побыть у алтаря, где молилась она? А молитва оказалась напрасной: Мадлен растворилась в пространстве! Он подумал о христианской догме воскрешения. Каким образом в день Страшного суда сможет возродиться тело Мадлен, распавшееся на молекулы и атомы?

«Прощай, Мадлен», — прошептал он, созерцая крест, вокруг которого с карканьем летали вороны.

— Возвращаемся, хозяин? — спросил шофер.

— Да, возвращаемся.

При виде удалявшейся в заднем стекле колокольни у него возникла уверенность, что вот так же отступает и прошлое, навеки исчезает за поворотом дороги. Он закрыл глаза и продремал весь путь до Парижа.

Тем не менее днем он поехал к доктору Баллару и выложил ему свою историю как на исповеди, не упомянув лишь фамилии Жевиня и не уточнив юридических аспектов драмы. Он больше не мог носить это в себе. Во время своего рассказа он чуть не расплакался.

— По существу, вы все еще пытаетесь ее найти, — заключил психиатр. — Вы отказываетесь смириться с мыслью, что она умерла.

— Не совсем так, — запротестовал Флавьер. — Она, конечно, умерла. Я уверен в этом. Однако я думаю… вам это покажется вздором… но я думаю о ее бабке, Полине Лажерлак… В общем, вы понимаете, что я хочу сказать… обе они — это, по сути, одна и та же женщина.

— Другими словами, эта женщина, Мадлен, один раз уже умирала. Я правильно вас понял? Вы в это верите?

— Это не вера, доктор. Я просто знаю то, что слышал и видел…

— Короче говоря, вы полагаете, что Мадлен способна возродиться вновь, поскольку однажды она уже преодолела смерть?

— Раз уж вы сами представляете дело таким образом…

— Конечно, у вас в сознании все это выражено более туманно. Инстинктивно вы стремитесь избегать точных формулировок… Прилягте, пожалуйста, на кушетку.

Доктор долго проверял рефлексы, недовольно хмурясь.

— Вы и раньше пили?

— Нет. Я начал в Дакаре, постепенно привык.

— Наркотиков не употребляли?

— Нет, никогда.

— Вы действительно хотите вылечиться?

— Конечно, — пробормотал Флавьер.

— Тогда вот что: не пить. Забыть эту женщину. Мысленно твердить себе, что она действительно умерла, что умирают только один раз и навсегда. Слышите: навсегда… Хотите ли вы этого по-настоящему?

— Да.

— Тогда прочь колебания. Я передам с вами письмо своему другу, который заведует психиатрической лечебницей под Ниццей.

— Меня в ней не запрут?

— Да нет же. Вы не до такой степени больны. Я направляю вас туда из-за климата. Колониальные жители вроде вас нуждаются в южном солнце. У вас есть деньги?

— Да.

— Предупреждаю вас, времени потребуется немало.

— Я пробуду там столько, сколько понадобится.

— Ну и прекрасно.

Флавьер сел: ноги уже не держали его. Все последующее осталось за пределами его внимания. В голове билась одна мысль: «Выздороветь… Выздороветь…» Он казнил себя за то, что полюбил Мадлен, будто сама любовь таила в себе угрозу. Эх, начать бы жизнь сначала, встретить другую женщину, стать таким, как все, Господи!.. Доктор тем временем продолжал забрасывать его советами. Флавьер со всем соглашался, обещал неукоснительно выполнять все предписания. Да, он уедет сегодня же… да… да… бросит пить… Да, он отложит все дела, будет отдыхать… да… да…

— Хотите, я вызову такси? — предложила сестра.

— Нет, спасибо, я лучше пройдусь.

Он зашел в транспортное агентство. Объявление над окошком кассы возвещало, что на неделю вперед билеты на все поезда распроданы. Несколько лишних купюр — и Флавьер стал обладателем билета на поезд, уходящий сегодня же вечером. Уладив свои дела в банке, он отправился бродить по городу, который успел стать ему чужим. Поезд уходил в девять вечера. Поужинает он в отеле. Предстояло как-то убить четыре часа. Флавьер зашел в кинотеатр. Название картины его не интересовало. Главное — забыть визит к Баллару, его вопросы. До сих пор Флавьер никогда всерьез не думал о том, что может сойти с ума. Теперь же ему было по-настоящему страшно, взмокла спина, тянуло выпить. В нем вновь всколыхнулось омерзение к самому себе.

Под бравурную музыку на экране пошли титры хроники. «Приезд генерала де Голля в Марсель». Мундиры, знамена, штыки, толпа, с трудом удерживаемая на тротуаре. Лица крупным планом, разинутые в беззвучном крике рты. Какой-то толстяк размахивает шляпой. Вот к камере медленно обернулась женщина: очень светлые глаза, удлиненное лицо, напоминающее один из портретов Лоуренса. Толпа заслонила ее, но Флавьер успел ее узнать. Привстав, он с дико искаженным лицом подался к экрану.

— Садись! — заорали на него сзади. — Да сядь же!

Ошеломленный, едва сдерживая рвущийся из груди крик, он схватился за ворот. И ничего не понимая, тупо взирал на взлетающие в воздух кепки, приветственные жесты, блеск труб. Чья-то грубая рука вынудила его сесть.

II.

Нет, то была не она… Флавьер остался на следующий сеанс, он заставил себя смотреть на экран хладнокровно; он ждал появления лица, сконцентрировав все внимание, готовый уловить и запечатлеть образ. И образ возник — правда, всего лишь на секунду. Внешне Флавьер никак не изменился, зато внутри все всколыхнулось. Ложная тревога, конечно: женщине на экране за тридцать, довольно полная… что еще? Рисунок губ несколько иной. Однако сходство поразительное. Особенно глаза… Флавьер напрягал память, силясь совместить этот еще совсем свежий образ с давнишним воспоминанием, пока от образа не остались одни разноцветные пятна, как это бывает, когда посмотришь на чересчур яркий свет. Вечером он опять пришел в кинотеатр. Подумаешь, уедет завтрашним поездом… Зато вечером он сделал маленькое открытие: мужчина, чье лицо крупным планом предшествовало появлению лица незнакомки, явно был с ней вместе: муж или любовник, неясно, но он ее сопровождал. Он держал ее под руку, чтобы ее не унесло от него толпой. Другие подробности, которых Флавьер не заметил днем: мужчина был хорошо одет, носил в галстуке огромную жемчужину, на незнакомке же была меховая шубка… Была и еще одна деталь, но какая?.. Как только хроника закончилась, он вышел из зала. Уличное освещение было скудным, по-прежнему шел дождь, и Флавьер глубоко надвинул шляпу — из-за сильного ветра. Благодаря этому на память ему пришел ускользнувший было кадр из марсельской хроники: мужчина был с непокрытой головой, хотя и в пальто, а на заднем плане расплывчато виднелся фасад отеля с тремя огромными буквами по вертикали: РИЯ. Вероятно, название. Укрепленные на торце здания буквы, по всей видимости, зажигались с наступлением темноты. Что-нибудь вроде «Астории»… Ладно, ну и что из того? Да ничего… Флавьер просто развлекался тем, что восстанавливал каждый кадр; давненько не отдавался он своему любимому занятию рассуждениям. Ему доставило удовольствие сделать логический вывод, что мужчина и женщина вышли из этого отеля, чтобы посмотреть на торжественную встречу. Что же касается сходства… Да, женщина немного похожа на Мадлен. Ну и что? Эка невидаль! Разве это повод для переживаний? Там, в Марселе, какой-то человек наслаждается жизнью подле женщины, чьи глаза… Да мало ли на свете счастливых людей? Теперь, когда война окончилась, они будут попадаться на каждом шагу! Как это ни горько, придется с этим смириться. Флавьер не заметил, как очутился в баре отеля. Правда, он обещал врачу… но сейчас ему просто необходимо выпить стаканчик-другой, чтобы выкинуть из головы тех постояльцев «Астории».

— Виски!

Он выпил три порции. Какое это имеет значение, раз он все равно собирается лечиться всерьез? Зато в виски камнем тонут угрызения совести, тревоги, вся накопившаяся боль. Остается только смутное ощущение огромной несправедливости, но тут выпивка бессильна. Флавьер лег спать. Как глупо было откладывать отъезд!

Утром, после того как несколько купюр перекочевало из его бумажника в карман проводника, он уже ехал в купе первого класса. Могущество, которое дают деньги, пришло к нему слишком поздно. Не в их власти снять тоску, усталость, изгнать лихорадку из крови. Вот если б он был богат перед войной… если б он мог предоставить Мадлен… Черт, опять старая песня! Но зажигалку он все-таки сохранил. Наверно, из-за той дурацкой хроники. Впрочем, что мешает ему опустить окно и выбросить ее на убегающую насыпь? Есть предметы, обладающие скрытой властью; они таят в себе невидимый яд и медленно отравляют жизнь. Бриллианты, например. Почему бы и зажигалке не обладать этой таинственной силой? Но от нее он никогда не решится избавиться. Она — прямое подтверждение того, что счастье было так близко… Он завещает похоронить себя вместе с этой безделушкой. Еще одна бредовая идея — унести с собой в могилу зажигалку!.. Под стук колес, в мерном укачивании Флавьер грезил… Почему его всегда так неудержимо влекла тайна подземных галерей, завораживало постукивание капель в глубине грота, едва уловимое дыхание ночи из сплетения переходов, лазов, туннелей — весь этот застывший причудливыми извилинами мир, изобилующий озерами с черной водой, начиненный рудными жилами и драгоценными камнями, что покоились в толще пород? Живя в Сомюре (да, все началось именно там — быть может, одинокое детство тому причиной?), он читал и перечитывал сборник древних мифов, бесценный подарок дедушки… На форзаце был начертан девиз: «Labor omnia vincit improbus»[2], и стоило перелистнуть испещренные ржавыми точками страницы, как взору представали удивительные гравюры: вот Сизиф катит в гору камень, Данаиды наполняют водой бездонную бочку… наконец, Орфей выходит из могилы, держа за руку Эвридику. В белых одеждах та напоминала, несмотря на свой греческий профиль, маленькую героиню Киплинга… Голова Флавьера покачивалась на грязном кружеве подголовника, и он созерцал проносящийся в прямоугольнике окна деятельный мир живых. Ему было хорошо: он радовался самому себе, своей усталости, обретенной свободе. В Ницце надо будет купить виллу где-нибудь на отшибе. Днем он будет спать, а вечером, когда летучие мыши расправляют крылья, похожие на черные стяги, — бродить по берегу, ни о чем не думая… Как это прекрасно — ни о чем не думать! В забвение сна он вступал подобно страннику, который узнает родные места и, ободренный, шагает все уверенней…

Когда поезд остановился в Марселе, Флавьер вышел из вагона. Конечно, не могло быть и речи о том, чтобы остаться в этом городе. Впрочем, на всякий случай он справился у железнодорожного служащего.

— Ваш билет дает вам право сделать в пути остановку до восьми суток.

Ну вот, скоро он уедет. Короткая остановка ни к чему не обязывает. Так, проверка ради очистки совести. Взмахом руки Флавьер остановил такси.

— В «Асторию».

— В «Уолдорф Асторию»?

— Разумеется, — ответил Флавьер с внезапным раздражением.

В холле громадного отеля он незаметно огляделся вокруг, прекрасно зная, что все это не более чем игра. Сейчас он играл в страх. Он так любил это напряжение, это ожидание неизвестно чего!

— Вы к нам надолго?

— М-м… да… наверное, на недельку.

— Сейчас свободен только большой двухкомнатный номер на втором этаже.

— Мне это безразлично.

В лифте Флавьер спросил служителя:

— Когда сюда приезжал генерал де Голль?

— В позапрошлое воскресенье.

Флавьер подсчитал: двенадцать дней назад. Немало воды утекло.

— Вы случайно не приметили мужчину — немолодого, элегантно одетого, с жемчужной заколкой в галстуке?

Он замер в ожидании ответа, чувствуя, как тревожно заныло в груди, хотя был совершенно уверен, что все это ни к чему не приведет.

— Нет, не припоминаю, — ответил лифтер. — Столько народу меняется!

Этого и следовало ожидать! Подавив в себе разочарование, Флавьер вошел в номер и запер дверь на ключ: старая привычка. Страсть к замкам, щеколдам, запорам была у него всегда, но теперь она уже довлела над ним. Он побрился, постарался одеться как можно изысканней. Это входило в правила игры. Руки его слегка дрожали, а глаза — он удостоверился в этом в зеркале ванной — блестели, как у актера перед выходом. Небрежной походкой он спустился по широкой лестнице, направился к бару с таким видом, будто шел на встречу со старым знакомым. Осматривался, задерживая взгляд на каждой попадающей в поле зрения женщине. Сел на свободный табурет.

— Виски!

По обеим сторонам узкой танцевальной дорожки, развалясь в огромных креслах, непринужденно разговаривали посетители. Беседовали и стоя, с сигаретой в руке. В стаканах красовались трехцветные флажки, мириадами отблесков сверкали бутылки, лихорадочно пульсировала музыка — жизнь обретала былой блеск. Флавьер пил виски жадно, маленькими глотками. Лихорадка проникала в него. Он чувствовал, что готов. Готов к чему?

— Повторить!

Готов без содрогания принять их появление. Только раз увидеть их, и все. Может, они в ресторане? Флавьер направился к огромному залу, где им тотчас завладел метрдотель.

— Месье один?

— Да, — растерянно ответил Флавьер.

Ослепленный в первое мгновение яркими огнями, смущенный, он неловко опустился на стул, к которому его подвели. Пока он еще не решался рассматривать посетителей. Почти наугад выбрал несколько блюд и только потом с деланно скучающим видом медленно обвел взглядом зал. Много офицеров, мало женщин; ничьего внимания он не привлек. Одиноко сидящий в своем углу, он никого не интересовал, и внезапно он понял, что его рассуждения притянуты за уши и пара, виденная им на экране, может, и ногой не ступала в этот отель. Камера случайно выхватила их из толпы на тротуаре; с таким же успехом они могли приехать на машине или прийти из соседнего отеля. Что из этого следует? Не обшаривать же весь город! Да и зачем? Чтобы отыскать женщину, отдаленно похожую на… Чтобы оживить умершую любовь? Он заставлял себя есть. Да, он чудовищно одинок; он ездил в Париж, чтобы окунуться в бушующее море радости и ненависти, затопившее послевоенную Европу. Паломничество на могилу было всего лишь предлогом. Теперь он, Флавьер, не более чем жалкий обломок кораблекрушения, выброшенный на берег приливом. Остается одно — вернуться в Дакар, к привычным обязанностям. А если уж непременно нужно лечиться, то там тоже есть клиники…

— Кофе?.. Ликер?..

— Ликер. Мирабелевый.

Время шло. Флавьер курил; взгляд его был тускл, на лбу у корней волос выступила испарина. Люди вокруг один за другим поднимались с мест. Со столов убирали посуду. Незачем торчать здесь все восемь дней. Завтра же в Ниццу. Отдохнуть там немного и распрощаться с Францией. Он поднялся, ощущая ломоту в суставах. Зал опустел. Зеркала бессчетное число раз отражали тощую фигуру Флавьера, неуверенно пробиравшегося между столиками. По лестнице он взбирался медленно, давая себе последний шанс, но повстречал лишь двух американцев, вприпрыжку сбегавших по ступенькам. В номере он разделся, побросал одежду в кресло и улегся на бок. Заснул он с трудом и даже во сне за кем-то гнался.

Проснулся он совершенно разбитым: странный привкус во рту, похожий на привкус крови, и свинцовая тяжесть во всем теле. До чего же он себя довел! По собственной глупости! Если б он забыл эту женщину еще тогда, в сороковом, если б не стал рядиться в траур, не пренебрегал здоровьем… Ну а теперь он, видно, сходит с ума. В нем вдруг вспыхнула ненависть — к ней, к самому себе, умничающему болвану с непонятными вывертами. Он осторожно помассировал веки, приложил ко лбу ладонь — похоже, скоро и этот жест войдет у него в привычку… Еще немного, и с ним начнут разговаривать успокаивающим тоном, как с больным. Скорее отсюда! Он поспешно оделся, торопясь узнать расписание поездов. Марсель с его дымом, гвалтом, с его кипением жизни страшил его. Вдобавок уже тянуло испытать на себе материнскую заботу женщин в белых халатах. Он мечтал о тишине; он был готов завязать с кем-нибудь роман, лишь бы воздвигнуть заслон перед ужасной мыслью, которая время от времени набухала и лопалась в нем, как переполненная черной кровью вена: «Я схожу с ума!».

Приведя себя в порядок, он вышел из номера. Голова по-прежнему болела. Медленно спустившись по лестнице, он отдышался и направился к окошку регистратуры. В небольшом холле напротив завтракали постояльцы, все как один плотные, крепко сбитые, мерная работа их челюстей вызывала у Флавьера отвращение. Он обратил внимание на одного толстяка — не сон ли это? — в галстуке у которого… Боже! Неужели это он?.. Элегантно одетый мужчина лет пятидесяти разрезал пополам хлебец, беседуя о чем-то с молодой женщиной, сидевшей к Флавьеру спиной. Длинные темные волосы женщины спускались под накинутую на плечи меховую шубку. Чтобы увидеть ее лицо, надо было войти в зал. Да, он войдет… чуть позже. Пока он еще чересчур взволнован. Ну да ничего, эту идиотскую чувствительность он преодолеет. Машинально он вытащил из портсигара сигарету, но тут же положил ее обратно. Спокойнее. Да и вообще, эта парочка его совершенно не интересует. Облокотившись о стойку у окошка, он вполголоса спросил у служащего:

— Видите вон того господина… лысоватый, разговаривает с женщиной в шубке… Напомните-ка мне, как его зовут.

— Альмариан.

— Альмариан!.. А чем он занимается?

— Да всем понемногу, — подмигнул служащий. — Сейчас есть на чем заработать деньги — и он их зарабатывает!

— С ним его жена?

— Конечно нет. Он их, знаете ли, часто меняет.

— У вас не найдется телефонного справочника?

— А как же, месье.

Флавьер направился к креслу в глубине холла, откуда должно было быть видно лицо женщины. Усевшись, он притворился, будто изучает справочник, затем поднял глаза на спутницу Альмариана, и уверенность озарила его сознание подобно солнечному лучу, пробившемуся сквозь тучи… Мадлен! Это она. Как он мог сомневаться? Она изменилась, постарела, лицо ее округлилось… Это другая Мадлен, но это и та же, прежняя… Та же!

Он медленно откинулся на спинку кресла, закрыл глаза. Не было сил достать платок и утереть пот, заливавший лицо. Попытайся он сделать движение, даже умственное усилие, и он, наверное, потерял бы сознание. Он не шевелился, но образ Мадлен был тут, в памяти, он пронизывал его мозг подобно раскаленной игле, жег под сомкнутыми веками. «Если это она, я умру», — промелькнула мысль. Справочник выскользнул у него из рук и упал на пол.

Прошло немало времени, прежде чем Флавьер сумел овладеть собой. Подумаешь, увидел двойника Мадлен. Не терять же из-за этого голову. Он открыл глаза. Нет, это не двойник. Откуда берется это чувство уверенности, когда точно узнаешь что-то или кого-то? Теперь он твердо знал, что Мадлен здесь, рядом с толстяком Альмарианом. Как знал он, что не грезит, что он Флавьер, а не кто-нибудь другой, и что он невероятно страдает — оттого, что при всем том уверен, что Мадлен мертва…

Альмариан поднялся и подал женщине руку. Флавьер нагнулся подобрать справочник и застыл в этом положении до тех пор, пока пара не проследовала мимо него. В его поле зрения попали легкие туфельки, подол шубки… Выпрямившись, он увидел их сквозь решетку лифта, наложившую на лицо Мадлен легкую сетку теней, и вновь ощутил резкий укол прежней любви. Он нерешительно сделал несколько шагов, бросил справочник на стойку, спрашивая себя, заметила ли она его, узнала ли.

— Месье оставляет комнату за собой? — осведомился служащий из-за окошка регистратуры.

— Разумеется, — буркнул Флавьер.

Это слово определяло его дальнейшую судьбу, и он сознавал это.

Утро он провел под палящими лучами солнца, блуждая в окрестностях Старого порта. Здесь тесно переплелись между собой дороги войны и коммерции. Древние камни сотрясались, как склоны вулкана, когда под разгрузку подходил очередной состав. Стремясь унять внутреннюю дрожь, Флавьер вбирал в себя шум и людскую суету. Однако никакое скопление народа не в силах было избавить его от страха: ведь он своими глазами видел труп… И Жевинь его видел, и старуха, обрядившая Мадлен в последний путь, и полицейские, проводившие это дурацкое расследование. Труп был опознан добрым десятком людей… Так что с Альмарианом вовсе не Мадлен… Флавьер выпил анисового ликера в баре на улице Канебьер. Одну рюмку. Но в голове сразу слегка зашумело. Он прикурил сигарету от зажигалки — зажигалки, которая не может лгать, которая тут, в его руке, отполированная прикосновениями его пальцев, столько раз вертевших ее подобно бусинам четок в безмолвной молитве. Мадлен умерла — там, у подножия колокольни, а за много лет до этого Полина… И тем не менее… Он подстегнул себя порцией виски, до того фантастична была мысль, пронзившая его мозг. Их разговор в Лувре он помнил так ясно, будто он происходил вчера. «Когда-то я уже проходила здесь под руку с мужчиной, — сказала тогда Мадлен. — Он был похож на вас, только носил бакенбарды…».

Как все вдруг встало на свои места! Тогда он еще не в состоянии был понять: он был чересчур полон жизни, ослеплен предрассудками; тогда он был далек от горя, болезни… Теперь же он готов принять невероятную и утешительную правду. Точно так же, как Полина позаимствовала тело у Мадлен, Мадлен в свою очередь… А может, и сам он уже видел когда-то в далекие, изгладившиеся из памяти времена это фиолетовое море, эти серые паруса?.. Что, если смерть уже настигала его? Сколько раз?.. Господи, если б можно было знать наверное!.. Мадлен — та знала… Тогда откуда этот страх? Чего он боится? Проснуться? Утратить веру в чудо? Жестоко обмануться? Нет. Он боится лишь одного: увидеть ее, потому что он бы не удержался и заговорил с ней. А сможет ли он вынести взгляд этих глаз? Без дрожи услышать звук ее голоса?

Пошатываясь, он встал, добрался до «Уолдорф Астории» и переоделся к ужину. Он облачился в черное, по-прежнему считая себя обязанным носить траур. Едва он открыл дверь в бар, как увидел в обеденном зале ее. Она, казалось, думала о чем-то своем, уткнувшись подбородком в скрещенные на столе руки, пока Альмариан вполголоса отдавал распоряжения метрдотелю — вероятно, заказывал блюда, не значившиеся в куцем меню. Флавьер сел, поднял палец, и бармен, успевший изучить его вкусы, поставил перед ним стакан. На тесной дорожке толклись танцующие парочки, а в зале ужинали посетители и лавировали с тележками между столиков официанты в белых куртках. Мадлен выглядела печальной, и печаль эта завораживала Флавьера. Ведь и раньше… И все же, что ни говори, а Жевинь холил ее! Мучительно думать, что после этого она прошла через столько рук и теперь прозябает, вынужденная жить с этим Альмарианом, похожим на хитроумного багдадского халифа. В ушах у нее безвкусные серьги. Ногти ярко накрашены. Та, прежняя Мадлен была куда утонченней! Флавьеру казалось, будто он смотрит плохо поставленный фильм с безвестной актрисулькой вместо кинозвезды. Мадлен ела без аппетита, изредка пригубляя бокал. Похоже, она испытала облегчение, когда Альмариан встал. Они прошли в бар, выискивая свободный столик. Флавьер крутанулся на табурете, отворачиваясь от них, но услышал позади себя голос Альмариана, требовавшего сигарет с фильтром. Может, пора? Иначе потом он никогда не наберется смелости… Флавьер протянул бармену купюру и соскользнул с табурета на пол. Остается повернуться и сделать три шага. Тогда четыре года тревоги перестанут давить ему на плечи; прошлое придет в согласие с настоящим; Мадлен окажется тут, как если бы он оставил ее накануне, после прогулки куда-нибудь в Версаль. И быть может, она забудет, как ушла…

Решившись, он сделал эти три шага, церемонно склонился перед молодой женщиной и пригласил ее на танец. Несколько секунд он совсем близко перед собой видел Альмариана — пожелтевшие щеки, маслянисто-черные глаза — и обращенное к нему лицо Мадлен, ее бесцветный взгляд, не выражавший ничего, кроме скуки. Она нехотя согласилась. Неужели она до сих пор его не узнала? Обнявшись, они покачивались в такт музыке, и в горле у Флавьера стоял ком. Ему казалось, будто он нарушает чье-то повеление, преступает какой-то важный запрет.

— Моя фамилия Флавьер, — сказал он. — Это вам ни о чем не говорит?

Она из вежливости сделала вид, будто пытается вспомнить.

— Нет, простите… точно, нет.

— А вас, — спросил он, — вас как зовут?

— Рене Суранж.

Он чуть было не принялся возражать, но вовремя сообразил, что она вынужденно скрылась под чужим именем, и его смятение возросло. Искоса он разглядывал ее. Лоб, голубизна глаз, линия носа, очертания скул — каждая черточка этого лица, которое он любил и бессчетное число раз воскрешал в памяти, были такими, какими он видел их и раньше. Стоило прикрыть глаза, как ему начинало казаться, что он перенесся в тот зал Лувра, где в первый (и единственный) раз держал Мадлен в объятиях. Однако прическу новой Мадлен нельзя было назвать элегантной, рот выглядел увядшим, несмотря на кремы и помаду. Может, оно и к лучшему. Он больше не страшится ее. Он осмеливается прижимать ее к себе, чувствовать в ней жизнь. Несколько минут назад он убедился, что это живая женщина, и уже зол на себя за то, что желает ее, словно осквернил этим что-то глубокое и чистое.

— До оккупации вы жили в Париже, не так ли?

— Нет. В Лондоне.

— Странно! А живописью вы не занимаетесь?

— Да нет, нисколько… Правда, когда нечем заняться, я набрасываю рисунки, но дальше этого дело не идет.

— Вы никогда не были в Риме?

— Нет.

— Зачем вы пытаетесь меня обмануть?

Она взглянула на него своими незабываемыми светлыми, будто пустыми глазами.

— Уверяю вас, я не обманываю.

— Сегодня утром вы видели меня в холле. Вы узнали меня. А теперь делаете вид…

Она попыталась высвободиться, но Флавьер прижал ее к себе, благословляя оркестр, игравший нескончаемую мелодию.

— Простите меня, — сказал он.

В конце концов Мадлен на протяжении многих лет и не подозревала, что она — Полина. Ничего удивительного и в том, что Рене еще не знает, что она — Мадлен. «Я совсем пьян», — подумал Флавьер.

— Он ревнив? — спросил он, кивая в сторону Альмариана.

— О нет, — с грустью промолвила она.

— Черный рынок, верно?

— Разумеется. А вы?

— Я по другой части. Адвокат. Он очень занят?

— Да. Он часто уходит.

— Значит, днем с вами можно увидеться?

Она не ответила. Он опустил руку чуть ниже, к талии Мадлен.

— Если я вам понадоблюсь, — сказал он, — мой номер — семнадцатый. Не забудете?

— Нет… А теперь мне пора к нему…

Альмариан курил сигарету и читал «Дофинэ либере».

— Похоже, он прекрасно обходится без вас, — заметил Флавьер. — До завтра!

Он поклонился, затем пересек холл, забыв, что так и не поужинал. В лифте он спросил служителя:

— Альмариан… он в каком номере?

— В одиннадцатом, месье.

— А эта дама, которая с ним, — как ее зовут?

— Рене Суранж.

— Это ее настоящее имя?

— Во всяком случае, так значится в ее паспорте.

Флавьер не любил делать подарки, но тут вдруг почувствовал, что его тянет к расточительству. Господи, да он отдал бы все на свете, лишь бы узнать! Перед сном он выпил несколько стаканчиков воды, но туман в голове так и не рассеялся. Он вынужден был сознаться себе, что снова боится. Неважно, что он пьян, — он прекрасно отдает себе отчет, что она должна была его узнать. Или она потеряла память. Или разыгрывает комедию. Или же она — не Мадлен!

Назавтра, проснувшись, он после недолгих размышлений заключил, подтрунивая над собой, что ему самое время ехать к врачу в Ниццу. Вспомнив, какую чепуху он городил вчера, он покраснел. К тому же в Марселе ему больше нечего делать. Здоровье превыше всего. И к черту эту девку, похожую на Мадлен!

Тем не менее, подкараулив уход Альмариана, он подошел к двери с табличкой «И», постучался негромко, как свой.

— Кто там?

— Флавьер.

Она открыла. Она была не одета, глаза у нее покраснели, веки набрякли.

— Что случилось, Рене?

Она заплакала. Флавьер запер за собой дверь.

— Ну-ну, малышка, объясните-ка мне…

— Альмариан хочет меня бросить, — всхлипывая, проговорила она.

Флавьер бесцеремонно разглядывал ее. Это, конечно, Мадлен — Мадлен, которая изменяла ему с Альмарианом, а может быть, и с другими. Его руки в карманах сжались в кулаки, и улыбка вышла кривой.

— Было бы из-за чего убиваться! — сказал он, стараясь, чтобы это прозвучало шутливо. — Пусть катится! Разве рядом нет меня?

Слезы полились из глаз Рене с удвоенной силой.

— Нет! — вскричала она. — Нет! Только не вы!

— Почему же? — спросил он, склоняясь к ней.

III.

«Господин директор! Имею честь сообщить Вам, что указанная сумма переведена на Ваш счет в Марсель. Изъятие этой суммы лишь незначительно затрагивает основной капитал, тем не менее я считаю своим долгом обратить Ваше внимание на нежелательность частого повторения подобной операции, которое создало бы для компании определенные неудобства. Надеюсь, что состояние Вашего здоровья перестало Вас беспокоить и вскоре мы будем иметь удовольствие узнать о Вашем приезде. Здесь все в порядке, состояние дел вполне удовлетворительно. Примите, господин директор, мои уверения в совершеннейшем к Вам почтении. Ж. Трабуль»

Флавьер в ярости изорвал письмо. Любая мелочь выводила его из себя. Особенно теперь!

— Плохие новости? — спросила Рене.

— Да нет. Просто этот идиот Трабуль…

— Кто это?

— Мой заместитель… Послушать его, так каждый день завтра наступает конец света. А Баллар еще советовал мне отдохнуть. Отдохнешь тут!.. Пошли! — отрывисто бросил он. — Подышим воздухом.

Он с сожалением вспомнил просторный номер в «Уолдорф Астории»: в «Отель де Франс» номера были тесные, унылые и вдобавок непомерно дорогие. Зато здесь можно было не опасаться встретить Альмариана. Флавьер достал из портсигара сигарету и чиркнул спичкой: зажигалкой он с некоторых пор пользоваться не решался… Рене пудрилась перед зеркалом, поправляла волосы.

— Мне не нравится твоя прическа, — проворчал Флавьер. — Ты не могла бы ее немного изменить?

— А как?

— Ну, не знаю… Уложи в узел на затылке.

Он сказал это не думая и тотчас разозлился на себя. К чему возобновлять ссору, которая тянется уже не один день с изнуряющими вспышками и обманчивыми затишьями? Они кружат друг подле друга подобно запертым в одной клетке зверям, которые то с рычанием обнажают клыки, то ложатся на пол, мечтая о вольных просторах.

— Я жду тебя внизу.

Он спустился прямиком в бар, свирепо глянул на улыбающегося бармена. Все они за стойкой похожи друг на друга: льстивые, угодливые, с заговорщицким видом шепчут свои предложения, словно кто-то их подслушивает. Флавьер выпил. Он имеет на это полное право, потому что он уверен! Пусть она упорствует, он все равно уверен! Глубокой уверенностью, идущей из недр его существа. Словно она ему дочь, а не любовница. Впрочем, как любовница она значит для него так мало! Без этой грани любви он бы свободно обошелся. Даже чуточку неприятно, что Мадлен уступила ему. Что он всегда любил в ней, так это… ну, в общем, что она как бы не совсем настоящая. А теперь она стремится походить на прочих женщин; упрямо желая быть Рене, она цепляется за этот персонаж, лишенный изысканности и тайны. И все же… Если бы она согласилась открыть свой секрет! Какое сладостное чувство избавления от одиночества он испытал бы тогда! Потому что мертв он, она же истинно жива.

Она спускалась по лестнице. Он смотрел на нее, скривившись. Кричащего цвета платье претенциозно и дурно скроено. Каблуки туфель недостаточно высоки… и вообще весь облик ее, начиная с лица, следовало бы переиначить. Легонько вдавить щеки, чтобы вернуть скулам их волнующую выпуклость. Выщипать пинцетом брови, чтобы превратить их в ниточки, придать ее лицу былое выражение трагической растерянности. И только глаза безупречны: они одни выдают в ней Мадлен. Флавьер расплатился и пошел ей навстречу. Ему захотелось раскинуть в стороны руки: то ли чтобы обнять ее, то ли чтобы задушить.

— Я так торопилась, — сказала она.

Он еле заметно пожал плечами. Куда девалось ее умение выбирать именно такие слова, каких он от нее ждал? А ее теперешняя манера преувеличенно робко брать его под руку? Она его побаивается. И вообще: чересчур покорна, боязлива. Как его это раздражает! Они шли бок о бок, храня молчание. «Если бы мне предсказали это месяц назад, — подумал Флавьер, — счастье убило бы меня». В действительности же ему никогда еще не было так горько.

У витрин она замедляла шаг, висла на руке у Флавьера, и он раздражался, находя эту тягу к вещам вульгарной.

— Многого, наверное, ты была лишена во время войны, — сказал он.

— Всего, — отозвалась она.

Это упоминание о бедности тронуло его.

— Так это благодаря Альмариану ты прибарахлилась?

Он знал, что эта грубость ее заденет, и все-таки не смог удержаться. Она слегка стиснула его пальцы.

— С ним мне было хорошо.

Настал его черед испытать обиду. Таковы правила игры. Но он не уступал.

— Послушай!.. — яростно начал он и осекся. К чему продолжать? Он повлек ее за собой, направляясь к центру города.

— Не так быстро, — попросила она. — Ведь мы гуляем.

Он не ответил. Теперь витрины разглядывал он. Наконец он обнаружил то, что искал.

— Заходи!.. Только вопросы отложи на потом.

Навстречу заспешил служащий магазина.

— Отдел женского платья! — бросил Флавьер.

— На втором этаже. Лифт там, в глубине.

На сей раз им овладела решимость. Ничего, придется Трабулю снова раскошелиться. Его пронзило предвкушение удовольствия. Она признается! Никуда ей не деться!.. Лифтер закрыл дверцу, и лифт плавно пошел вверх.

— Дорогой, — прошептала Рене.

— Помолчи.

Он направился навстречу продавщице.

— Покажите нам платья. Самые элегантные, что у вас есть.

— Хорошо, месье.

Флавьер сел. Он задыхался, как после трудного упражнения. Продавщица, раскладывая на длинном столе платья всевозможных фасонов, выжидательно смотрела на Рене, но Флавьер быстро вмешался, указав пальцем на одно из них.

— Вот это.

— Черное? — удивилась та.

— Да, черное. — Обернувшись к Рене, Флавьер сказал: — Примерь его, доставь мне удовольствие.

Она помедлила, покраснела под взглядом молоденькой продавщицы и пошла вместе с той в примерочную. Флавьер вскочил, принялся шагать взад и вперед: он вновь погружался в привычное некогда состояние ожидания, в знакомую скачущую тревогу, ощущал, как раньше, подступающее к горлу удушье — он вновь обретал жизнь. Рука нащупала в кармане зажигалку и сжала ее что было сил. Время текло невыносимо медленно, а руки его не находили себе места, потели, и тогда он принялся искать среди развешанной одежды костюм. Ему хотелось найти серый. Но настоящего серого цвета не было. Ни один из костюмов не был точно такого же оттенка, как тот, запечатлевшийся в его памяти. Но разве его память не идеализировала даже мельчайшую подробность? Может ли он быть уверенным в том, что твердо все помнит?.. Дверь примерочной скрипнула; он живо обернулся и испытал потрясение, как тогда в «Астории». Это была возродившаяся Мадлен — Мадлен, которая при виде него приостановилась, словно наконец узнала его; Мадлен, которая приближалась к нему слегка побледневшая, с прежним печально-вопрошающим выражением глаз. Он вытянул вперед исхудавшую руку, но уронил ее. Нет, облику Мадлен недоставало совершенства. Как можно было оставить эти вульгарные серьги, так дисгармонировавшие с нежным изгибом шеи?

— Сними это! — скомандовал он вполголоса.

Она не сразу сообразила, о чем речь, и он сам вытащил безвкусные побрякушки из ее ушей. Отступив на шаг, он испытал отчаяние художника, бессильного передать на полотне рожденный его воображением образ.

— Так, — сказал он продавщице, — мадам останется в этом платье. А этот костюм — он, кажется, того же размера? Заверните его. И покажите нам отдел обуви.

Рене не противилась. Быть может, она понимала, почему Флавьер так придирчиво разглядывает каждую пару туфель, словно споря с самим собой, молчаливо выражая недовольство формой каблука или очертаниями застежки. Он выбрал изящные лакированные туфли.

— Посмотрим-ка!.. Пройдись!

На высоких каблуках она сразу стала стройнее, хотя с непривычки с трудом удерживала равновесие. Бедра слегка колыхались под туго обтягивающим их черным платьем.

— Довольно! — воскликнул Флавьер.

Заметив, что продавщица удивленно подняла голову, он поспешил добавить:

— Эти подходят. Берем… Положите старые в коробку.

Он взял свою спутницу под руку, подвел к зеркалу.

— Посмотрись, — шепнул он. — Посмотрись, Мадлен.

— Прошу тебя! — взмолилась она.

— Ну же! Сделай усилие! Эта женщина в черном… Ты же видишь, что она вовсе не Рене!.. Вспомни!

Этот разговор явно был для нее мучителен. Страх исказил ее черты, рот страдальчески напрягся, и временами из-под этой маски проступало другое, живое лицо. Флавьер увлек Мадлен к лифту. Прическа может и подождать. Самое неотложное сейчас — аромат духов, этот призрак прошлого. Пойти до конца, и будь что будет… Но поиски Флавьера оказались бесплодными.

— Нет, таких духов я не знаю, — отвечала продавщица.

— Ну как же… Как вам объяснить? Они пахнут свежевскопанной землей, увядшим цветком…

— Может быть, это «Шанель номер три»?

— Наверное.

— Увы, их больше не выпускают, месье. В какой-нибудь лавчонке вы еще можете их отыскать. Но не у нас.

Мадлен тянула его за рукав. Он не уходил, задумчиво вертя в руках флаконы затейливой формы. Без тех духов возрождение не будет полным. И все же ему пришлось смириться, но напоследок он купил Мадлен маленькую замысловато скроенную меховую шляпку. Даже расплачиваясь, он не выпускал из поля зрения стоявшую подле него женщину, непонятную и вместе с тем до боли знакомую, и в сердце его вдруг шевельнулась жалость. Он первый взял Мадлен под руку.

— Зачем все эти сумасбродства? — спросила она.

— Затем, что я хочу помочь тебе обрести себя. Я хочу правды.

Она напряглась; он ощутил в ней отчужденность, даже враждебность, но крепко прижимал ее к себе. Больше ей от него не ускользнуть. Рано или поздно ей придется сдаться.

— Я хочу, чтобы ты была красивой, — продолжал он. — Альмариан забыт. Его никогда и не было.

Несколько минут они шли молча, но это оказалось сильнее его.

— Ты не можешь быть Рене, — сказал он. — Ты видишь, я не сержусь. Я совершенно спокоен.

Она устало вздохнула, и он еле удержался, чтобы не сорваться на крик.

— Да-да, я знаю. Ты Рене, ты жила в Лондоне у дяди Чарльза, брата твоего отца. Ты родилась в Вогезах, в Дамбремоне, маленькой деревушке на берегу реки… Ты уже рассказывала мне все это, но это невозможно. Ты ошибаешься.

— Не будем начинать все сначала, — взмолилась она.

— Да я не начинаю сначала. Я только хочу сказать, что у тебя что-то случилось с памятью. Видимо, ты была серьезно больна.

— Уверяю тебя…

— Некоторые болезни дают самые невероятные осложнения.

— Но я бы хоть что-то об этом помнила… В десять лет у меня была скарлатина. И все.

— Нет, не может быть, чтобы все.

— Как ты меня измучил!

Он старался быть терпеливым, как будто Мадлен — хрупкое, болезненное создание, которое нельзя тревожить, но ее упорство выводило его из себя.

— Ты почти ничего не рассказывала мне про свое детство, — не унимался он. — А мне хотелось бы узнать о нем побольше.

Они проходили мимо музея Гробэ-Лабади, и Флавьер предложил:

— Зайдем сюда, здесь удобно разговаривать.

Едва они вошли в вестибюль, как он понял, что огонь страданий вспыхнет в нем с удесятеренной силой. Звук их шагов в окружающем безмолвии, картины, портреты — все с мучительной остротой напоминало ему Лувр. Его спутница понизила голос, чтобы не нарушить тишины пустынных залов, и он приобрел вдруг прежнюю окраску, стал голосом той Мадлен — приглушенным контральто, придававшим ее рассказу особую цену. Флавьер вслушивался не столько в смысл слов, сколько в их чарующую музыку. Она рассказывала о своем детстве, которое по неумолимой логике было почти таким же, как у Мадлен. Единственная дочь… сирота… учеба на курсах… свидетельство об образовании… потом Англия, работа переводчицей… Флавьер ощущал рядом тепло той, которую по-прежнему мечтал заключить в объятия. Он остановился перед картиной, изображавшей Старый порт, и прерывающимся голосом спросил:

— Тебе нравится такая живопись?

— Нет… Не знаю… Я мало что в этом смыслю.

Он вздохнул, повел ее дальше, к моделям кораблей — каравелл, галер; был там и трехпалубный бриг со всеми пушками и миниатюрной паутиной такелажа.

— Расскажи еще что-нибудь.

— О чем?

— Обо всем! Что ты делала, о чем думала.

— О, я была самой обыкновенной девчонкой… разве что не такой жизнерадостной, как остальные… Очень любила книги, легенды.

— И ты тоже!

— Как все дети. Я бродила по холмам вокруг дома, сочиняла для себя всякие истории. Жизнь казалась мне волшебной сказкой. Увы!..

Они вошли в зал римской античности. Изваяния, бюсты с пустыми глазами и с вьющимися волосами грезили о чем-то на тумбах и подставках вдоль стен. Флавьер мысленно застонал. Эти лица консулов, преторов, казалось, несчетное число раз множили маску Жевиня, и Флавьеру невольно вспомнились его слова: «Я хочу, чтобы ты приглядел за моей женой… С ней творится что-то неладное. Я беспокоюсь за нее…» Оба они — и Жевинь, и его жена — умерли, но остались их голоса… И их лики… И Мадлен, как и в прежние времена, идет рядом с ним.

— Так ты никогда не жила в Париже? — спросил он.

— Нет. Я была там один раз — проездом, когда уезжала в Англию.

— Когда умер твой дядя?

— В прошлом году, в мае. Я осталась без работы. Оттого и вернулась.

«Черт возьми, — подумал Флавьер, — я допрашиваю ее, словно она в чем-то провинилась!».

Теперь он уже и сам толком не знал, чего добивается. Полный горечи и разочарования, он слушал Мадлен вполуха. Неужели она лжет? Но зачем? И как бы она придумала все эти подробности? Самый неисправимый скептик поклялся бы, что она действительно Рене Суранж.

— Ты не слушаешь, — заметила она. — Что с тобой?

— Ничего… Устал немного. Здесь так душно.

Они быстро миновали остальные залы. Флавьер был рад снова увидеть солнце, окунуться в уличную толчею. Ему захотелось побыть одному, зайти куда-нибудь выпить.

— Прости, я должен оставить тебя, — сказал он. — Я еще не выписал дополнительный паек… Нужно сходить в продовольственный отдел. Погуляй… Купи себе что понравится, вот!

Он вытащил пачку измятых купюр и тотчас устыдился этой подачки. И зачем он только сделал ее своей любовницей? Он все испортил. Сотворил какого-то монстра: и не Мадлен, и не Рене.

— Не задерживайся! — бросила она напоследок.

Когда она оказалась метрах в двадцати, удаляясь по залитому солнцем тротуару, он чуть было не бросился вдогонку, до того она была похожа на прежнюю Мадлен — осанкой, движением плеч, быстрой поступью, слегка стесненной узким платьем. Она подходила к перекрестку. Боже, да ведь сейчас он потеряет ее, сам предоставив ей возможность сбежать… Да нет же, куда ей бежать? Не надо бояться, не так уж она глупа. Она будет смирно ждать его в отеле.

Он зашел в первое попавшееся кафе: терпеть больше не было сил.

— Анисового!

Прохладный ликер не принес успокоения. Флавьер вновь и вновь возвращался к той же неразрешимой проблеме. Рене — это Мадлен, и все же Мадлен — не совсем Рене. И никакому доктору не распутать этой головоломки. Или же он, Флавьер, с самого начала ошибался: просто память сыграла с ним злую шутку. Он так мало знал ту, настоящую, Мадлен. Столько событий произошло с тех пор… Хотя нет, разве Мадлен не занимает его мысли денно и нощно? Разве образ ее не запечатлелся в нем навечно? Он узнал бы ее с закрытыми глазами, едва ощутив рядом ее присутствие. Нет, просто Мадлен отличается от всех других женщин: она другой породы. И если раньше она чувствовала себя немного неуверенно в роли Полины, то теперь ей не по себе в роли Рене: сознание ее словно теряется в выборе между столькими оболочками.

Быть может, теперь она окончательно воплотится в Рене… Нет, ни за что! С этим он никогда не согласится! Потому что Рене увядает, у нее нет ни утонченности, ни очарования Мадлен… потому, наконец, что она отвергает все его доводы.

Он взял еще аперитив. Доводы! Можно ли называть так ничем не подкрепленные утверждения? В душе он уверен, что она — Мадлен. И только. Чтобы припереть ее к стенке, чтобы вынудить ее признаться, требуется вещественное, неопровержимое доказательство. Но где его взять?

Алкоголь уже начал струиться по жилам, и Флавьер, напрягая мозг, пытался превратить этот подспудный огонь в яркий свет. Смутно он чувствовал, что доказательство совсем рядом, стоит только протянуть руку. Не раз он видел в сумочке Рене ее удостоверение: «Суранж, Рене-Катрин, родилась 24 октября 1916 года в Дамбремоне, департамент Вогезы». И что дальше?

Он расплатился, еще немного пораскинул мозгами. Что ж, рассуждение вполне логичное. Он вышел, сел в трамвай, шедший в сторону почтамта. Внутри была пустота — из-за сделанного им открытия. Теперь ни о чем не хотелось думать. Он разглядывал невыразительные лица пассажиров, сгрудившихся на площадке, и почти желал слиться с ними… Тогда ему было бы не так страшно.

К окошку была очередь, и он безропотно пристроился в хвост. Если связь восстановлена, если заказов не слишком много, скоро он будет знать…

— Могу я позвонить в Дамбремон?

— Какой это департамент?

— Вогезы.

— Дамбремон? — повторил служащий. — Должно быть, он подчиняется Жерарме. В таком случае…

Он окликнул коллегу:

— Слушай, ты-то должен знать. Дамбремон, Вогезы… Месье желает позвонить.

Второй служащий поднял голову:

— Дамбремон? Стерт с лица земли бошами… А куда именно вы хотели позвонить?

— В мэрию, насчет метрики, — ответил Флавьер.

— Там нет больше мэрии, вообще ничего нет. Одни развалины.

— Что же мне теперь делать?

Служащий пожал плечами и принялся что-то писать. Флавьер отошел от окошка. Значит, ни мэрии, ни архивов, ни метрических книг ничего, кроме удостоверения личности, выданного то ли в октябре, то ли в ноябре сорок четвертого… А что такое удостоверение? Нужно доказательство, неоспоримое доказательство того, что Рене уже жила, когда Мадлен… Флавьер медленно сошел вниз по ступенькам. Доказательств нет, с тоской подумал он. Никто и никогда не сможет установить, что они жили в одно и то же время, что их действительно было две. Или, наоборот, что их было не две…

Флавьер шагал без всякой цели. Зря он пил. Зря ходил на почту. До этого он был так спокоен! Почему он не может просто любить эту женщину, не отравляя расспросами их совместную жизнь? Полученное им косвенное доказательство не стоит и ломаного гроша. Совпадение — еще не доказательство. Ну и что теперь? Ехать в Дамбремон, копаться в развалинах? Он становится омерзителен самому себе. А что, если она, устав от его подозрений, бросит его? Если возьмет и исчезнет?

От этой мысли Флавьеру стало нехорошо. Он остановился передохнуть на углу, держась за левый бок, как сердечник во время приступа, потом, сгорбившись, медленно побрел дальше. Бедная Мадлен! Ему прямо-таки удовольствие доставляет ее мучить. И все же почему она молчит?! Ну а если она скажет ему: «Да, я умерла. И возвратилась оттуда… Я видела и не в силах забыть»? Разве не падет он, словно пораженный громом?

«Я и в самом деле схожу с ума! — подумал он. — А может, в безумии и есть высшая логика?» У входа в отель он остановился в нерешительности, потом, увидев цветочницу, купил у нее мимозы и несколько гвоздик. Это оживит комнату. Рене не будет чувствовать себя пленницей. Он вошел в лифт, и запах мимозы в тесной кабине сделался невыносимым, к нему словно примешивался тот, прежний, запах… Вернулось подспудное наваждение. Добравшись до двери в номер, Флавьер еле держался на ногах от безысходного отчаяния. Рене лежала на постели. Флавьер бросил букет на стол.

— Ну, как дела? — спросил он.

Она плачет?! Только этого не хватало! Стискивая пальцы, он подошел к ней.

— Что с тобой?

Он взял ее голову в руки.

— Бедный мой малыш… — проговорил он.

Он никогда не видел вблизи плачущую Мадлен, но не забыл ее мокро блестящие щеки, ее осунувшееся, побледневшее лицо — там, на берегу Сены. Он закрыл глаза, выпрямился.

— Прошу тебя, — выдавил он из себя, — сейчас же перестань плакать… Ты не знаешь… — И внезапно охваченный яростью, он топнул ногой: — Прекрати! Прекрати!

Она села на кровати, привлекла его к себе. Они замерли. Казалось, оба чего-то ждали. Наконец Флавьер обвил рукой плечи Рене.

— Прости меня. Я срываюсь… Но поверь, я люблю тебя.

День медленно угасал. Внизу прогромыхивали трамваи, и с их дуг иногда срывались зеленые шлейфы искр, вспыхивая в стенном зеркале. Мимоза пахла влажной землей. Прижавшись к Рене, Флавьер постепенно успокаивался. К чему эти вечные поиски? С этой женщиной ему хорошо. Конечно, лучше бы это была прежняя Мадлен, но разве сейчас, в сумерки, трудно вообразить, что она здесь, вырвавшаяся на миг из мира теней, в котором растворилась?

— Пора идти в ресторан, — тихо проговорила она.

— Давай лучше останемся здесь…

То было чудесное отдохновение. Она будет принадлежать ему, пока длится ночь, пока лицо ее — лишь бледное пятно на его плече… Мадлен!.. На него нисходил умиротворяющий покой. Нет, их не две… словами этого не объяснить. Он больше не боялся.

— Я больше не боюсь, — пробормотал он.

Она погладила его по лбу. Он ощутил ее дыхание на своей щеке. Запах мимозы набирал силу, волнами растекался по комнате. Флавьер осторожно вытянулся на кровати рядом с Мадлен, чье тепло он вбирал в себя, отыскал ее руку, гладившую перед тем его лицо. Он прикасался к ней легонько, словно пересчитывал пальцы. Теперь он узнавал это тонкое запястье, коротенький большой палец, выпуклые ногти. Как он мог забыть? Боже, как ему хочется спать. Он погружался в потемки, населенные воспоминаниями. Перед ним был руль, на котором лежала хрупкая и такая живая рука — та самая, которая развязала голубую тесьму на пакете и достала оттуда кусочек картона с надписью: «Возродившейся Эвридике»… Он открыл глаза. Мадлен не шевелилась. С минуту он прислушивался над невидимым лицом, припал губами к закрытым глазам — они жили, еле заметно двигаясь под веками.

— Ты не хочешь сказать мне, кто ты? — шепнул он.

Из-под теплых век выступили слезы; он машинально попробовал их на вкус, не переставая думать о своем. Потом пошарил под подушкой, пытаясь найти платок.

— Я сейчас.

Он бесшумно прошел в ванную. Сумочка Рене была тут, на столике, среди флаконов. Он открыл ее, порылся, но платка не было. Зато его пальцы наткнулись на что-то… продолговатые бусины… Неужели..? Ну конечно, ожерелье. Он подошел к окну, пригляделся к находке в бледном аквариумном свете, с трудом пробивавшемся сквозь толстые матовые стекла. На янтарных бусинах играли золотистые отблески. Руки его задрожали. Точно: ожерелье Полины Лажерлак.

IV.

— Ты слишком много пьешь, — заметила Рене.

Она тотчас оглянулась на соседний столик, опасаясь, что ее услышали. Она не могла не видеть, что в последние дни Флавьер начал привлекать к себе внимание окружающих. Бравируя, тот залпом осушил бокал. Щеки его были бледны, но на скулах проступил яркий румянец.

— Уж не думаешь ли ты, что эта подделка под бургундское ударит мне в голову?

— И все-таки ты совершаешь ошибку.

— Да, я совершаю ошибку… Всю жизнь я только тем и занимаюсь, что совершаю ошибки. Ты не сообщила мне ничего нового.

Опять это беспричинное ожесточение… Рене углубилась в изучение меню, чтобы не видеть этого тяжелого и вместе с тем полного безысходной тоски взгляда, ни на миг не перестававшего ее буравить. Рядом со столиком вырос официант.

— Что угодно на десерт? — спросил он.

— Тарталетку, — ответила Рене.

— И мне, — сказал Флавьер.

Как только официант удалился, Флавьер наклонился к ней.

— Ты ничего не ешь… В былые времена аппетит у тебя был получше. — Он коротко усмехнулся, губы его подрагивали. — Ты запросто расправлялась с тремя-четырьмя бриошами.

— Я не…

— Да-да, вспомни. «Галери Лафайет».

— Опять эта история!

— Да. Это история того времени, когда я был счастлив.

Флавьер перевел дух, пошарил сначала у себя в карманах, затем в сумочке Рене в поисках сигарет и спичек. Он не сводил с нее глаз.

— Не стоило бы тебе курить, — тихо проговорила она.

— Знаю. И курить мне не следует. Но если я загнусь, — он зажег сигарету, помахал спичкой перед лицом Рене, — невелика беда. Ведь ты сама говорила мне: «Умирать не больно»…

Выведенная из себя, она пожала плечами.

— Но это же так, — не унимался он. — Я даже могу точно сказать тебе, где это было: в Курбвуа, на берегу Сены. Как видишь, моя-то память еще в порядке.

Прищурив один глаз из-за дыма, он усмехался. Официант принес тарталетки.

— Давай ешь! — сказал Флавьер. — Обе. Я уже сыт.

— На нас смотрят! — взмолилась Рене.

— Ну и что? Имею же я право сказать, что насытился. Это превосходная реклама для заведения.

— Не пойму, что на тебя сегодня нашло.

— Ничего, дорогая, ровным счетом ничего. Просто мне весело… Почему ты не берешь ложечку? Раньше ты всегда пользовалась ложечкой.

Она оттолкнула тарелку, схватила сумочку, поднялась:

— Ты невыносим.

Он встал вслед за ней. Точно: на них оборачивались, их провожали взглядами, но он уже не испытывал стыда. Люди перестали для него существовать. Он чувствовал себя выше всяких пересудов. Попробовал бы кто-нибудь из этих людей хоть час побыть в его шкуре! Он догнал Рене у лифта: лифтер украдкой разглядывал их. Рене высморкалась, спрятала лицо за сумочкой, делая вид, что пудрится. Вот такой, готовой расплакаться, она нравилась Флавьеру; к тому же простая справедливость требовала, чтобы и она получила свою долю страданий. Длинный коридор они прошли в молчании. Войдя в номер, Рене швырнула сумочку на постель.

— Так больше не может продолжаться, — заявила она. — Твои вечные намеки неизвестно на что… нет, нам лучше расстаться. Иначе я в конце концов просто рехнусь.

Она не плакала, но блестевшая в глазах влага делала их растерянными, и Флавьер печально улыбнулся.

— Помнишь, — начал он, — церковь Святого Николая… ты завершила молитву… Тогда ты была так же бледна, как сейчас.

Рене медленно опустилась на кровать, как будто сверху на плечо ей надавила чья-то невидимая рука. Губы ее шевелились с трудом.

— Церковь Святого Николая?

— Да… такая захолустная церквушка под Мантом… Это было перед самой твоей смертью.

— Перед моей смертью?..

Внезапно она будто переломилась пополам и упала на кровать, уткнувшись лицом в сгиб локтя. Рыдания сотрясали ее плечи. Флавьер опустился подле нее на колени. Он попытался погладить ее по голове, но она резко отстранилась.

— Не трогай меня! — вскричала она.

— Я внушаю тебе страх? — спросил Флавьер.

— Да.

— Ты думаешь, я пьян?

— Нет.

— Значит, сошел с ума?

— Да.

Он выпрямился и с минуту смотрел на нее, потом провел ладонью себе по лбу.

— Возможно, так оно и есть… И все-таки это ожерелье-Нет, дай мне сказать… Почему ты его не носила?

— Потому что оно мне не нравится. Я ведь тебе уже говорила.

— А может, ты боялась, что я его узнаю?

Она обернулась к нему и пристально поглядела на него сквозь завесу распустившихся волос.

— Нет, — ответила она.

Флавьер погрузился в раздумье, рисуя носком на ковре замысловатую фигуру.

— Итак, ты утверждаешь, что его подарил тебе Альмариан.

Она приподнялась на локте и подобрала под себя ноги, словно стремясь сделаться как можно меньше. Флавьер с тревогой наблюдал за ней.

— Альмариан сказал мне, что купил его в Париже, у антиквара в предместье Сент-Оноре.

— Когда это было?

— Но это я тоже говорила. Ты все время заставляешь меня повторять одно и то же.

— Неважно, повтори еще раз. Когда это было?

— Полгода назад.

В конце концов, это не так уж и невозможно… Хотя нет, не может быть. Такое невероятное совпадение!

— Ты лжешь! — воскликнул он.

— Да зачем мне лгать?

— Зачем?.. Ну признайся же… Ты Мадлен Жевинь.

— Нет!.. Прекрати меня мучить, прошу тебя. Если ты все еще любишь эту женщину, оставь меня… Так будет лучше. Я уйду… Я по горло сыта такой жизнью.

— Эта женщина… она мертва.

Он прокашлялся, чтобы унять нестерпимое жжение в горле.

— Вернее, — поправился он, — она побыла мертвой некоторое время… Только вот можно ли побыть мертвым некоторое время?

— Нет… — простонала она. — Замолчи!

И снова ужас превратил ее лицо в меловую маску. Он отступил.

— Не пугайся… Я не желаю тебе зла. Я веду странные речи, но разве моя в том вина?.. Ты видела когда-нибудь это?

Он порылся в кармане и бросил на одеяло золотую зажигалку. Рене издала крик и отпрянула назад, вжимаясь в стену.

— Что это? — запинаясь выговорила она.

— Возьми! Погляди на нее. Это зажигалка… Да дотронься же до нее, щелкни. Уверяю тебя, это всего лишь зажигалка. Она не взрывается… Ну так как? Напоминает она тебе что-нибудь?

— Нет.

— Даже Лувр?

— Нет.

— Я подобрал ее возле твоего трупа… Неудивительно, что ты не сохранила об этом воспоминания.

У него вырвалась усмешка, и Рене не смогла сдержать слез.

— Уйди, — взмолилась она. — Уйди!

— Возьми ее, — настаивал Флавьер. — Ведь она твоя.

Зажигалка тускло поблескивала между ними на кровати, отмечая собой некую границу. По ту сторону Флавьер видел Рене, которую он заставлял безвинно страдать. Безвинно! Кровь глухо толкалась у него в висках. Нетвердым шагом он направился к умывальнику и выпил глоток воды, отдававшей хлоркой. У него была к ней еще тьма вопросов. Они копошились в нем, как червяки. Но он повременит… Своей поспешностью и неловкостью он обратил тогда Мадлен в бегство. Теперь шаг за шагом он вновь подведет ее к порогу жизни. Он воссоздаст ее по крупицам из существа Рене. Ничего, настанет день, когда она вспомнит. Он повернул в замке ключ.

— Я здесь не останусь, — сказала Рене.

— Куда же ты пойдешь?

— Не знаю. Но здесь не останусь.

— Я к тебе не приближусь, обещаю… И не стану больше заговаривать о прошлом.

Он слышал ее учащенное дыхание. Раздеваясь, он чувствовал, что она следит за каждым его движением.

— Убери эту штуку, — попросила она.

Таким же тоном она, наверное, говорила бы о гадюке. Флавьер забрал безделушку, подбросил ее на ладони.

— Ты правда не хочешь ее взять?

— Нет. Я хочу, чтобы ты оставил меня в покое. Достаточно я натерпелась горя в войну. Неужели надо, чтобы и сейчас…

Она смахнула с ресницы набежавшую слезу, огляделась вокруг в поисках платка. Флавьер кинул ей свой. Она словно и не заметила его.

— Почему ты сердишься? — спросил он. — Поверь, я не хотел тебя обидеть. Давай помиримся.

Он подобрал платок, сел на кровать и вытер ей лицо. Внезапно нахлынувшая нежность сделала его неуклюжим. Слезы все струились по щекам Рене, как кровь из смертельной раны.

— Послушай, тебе совершенно не из-за чего плакать, — умоляющим тоном сказал Флавьер. — Подумаешь, горе какое!

Он прижал Рене к своей груди и принялся ее убаюкивать.

— Да, бывают минуты, когда я тебя не узнаю, — признался он вполголоса. — Меня мучают воспоминания… Ах, тебе не понять… Если бы она умерла мирно, в своей постели… Я бы, конечно, тоже горевал, но со временем, наверное, забыл бы… а тут — что ж, тебе я могу это сказать — она покончила с собой. Она бросилась в пустоту… От чего она бежала? Вот уже пять лет, как я изо дня в день задаю себе этот вопрос.

Приглушенное рыдание вновь всколыхнуло плечи Рене, которую он продолжал крепко прижимать к себе.

— Там-то все и кончилось… Видишь, я тебе все рассказал… Ты очень нужна мне, малыш. Ты не должна покидать меня, потому что на этот раз я умру. Да, я все еще люблю ее. Тебя я тоже люблю… и это одна и та же любовь. Любовь, какой не довелось испытать еще ни одному человеку… Она могла бы быть чудесной, если б ты захотела сделать усилие, вспомнить все, что произошло… после колокольни.

Она попыталась высвободиться, и он крепче сжал ее руку.

— Дай мне сказать. Я хочу поведать тебе кое-что… одну вещь, которую понял лишь на днях…

Он ощупал стену в поисках выключателя и погасил свет. Плечо его затекло под тяжестью ее тела, но он и не подумал изменить положение. Прижавшись друг к дружке, они словно поднимались из темных глубин, где плавали неясные тени, к неведомому утраченному свету.

— Я всегда боялся умереть, — продолжал Флавьер, и голос его был не слышнее дыхания. — Чужая смерть всякий раз была для меня потрясением, потому что предвещала мою… а со своей — нет, со своей смертью я примириться не в состоянии. Я готов был поверить в Бога христиан… из-за сулимого ими воскрешения. Мертвец, захороненный в глубине пещеры, вход в которую завален огромным камнем, вооруженные легионеры на страже. И вот настает третий день… Мальчишкой я так часто думал об этом третьем дне… Украдкой пробирался ко входу в шахту и кричал что было сил, и крик мой долго перекатывался под землей, но никто не пробуждался, не выходил на зов… Тогда было еще слишком рано… Теперь я верю, что зов был услышан. Я так хочу в это верить! Если б это было правдой, если б только ты захотела… тогда бы я больше не боялся… Я плюнул бы на врачей. Ты научила бы меня…

Он опустил взгляд на ее запрокинутую голову: глазницы казались пустыми. Только лоб, щеки да подбородок были озарены смутным отсветом. Сердце Флавьера переполнялось любовью; он всматривался в лицо Рене, ожидая ответа; на повороте заскрежетал трамвай, и отблески искр заплясали по стенам, по потолку; ее зрачки полыхнули мгновенным зеленым пламенем, и Флавьер едва не отпрянул.

— Закрой глаза, — прошептал он. — Не смотри на меня так.

Он уже совсем не чувствовал онемевшую руку. Эта часть его тела словно умерла. Ему вспомнился миг, когда ему, отягченному весом тонувшей Мадлен, пришлось бороться за собственную жизнь. И сейчас его тянуло вниз, но у него уже не было желания бороться. Он уступил бы, отказался от роли спасителя. Ведь секрет-то знает она… Сон растекался в нем вязким туманом. Он попытался сказать еще что-то, но уже погрузился в привычные видения. Он смутно осознавал, что Рене раздевается. Ему хотелось сказать ей: «Мадлен, останься со мной!» — но губы его шевелились беззвучно. Всю ночь он провел в полудреме, так и не давшей ему отдохновения. Лишь под утро он заснул по-настоящему и потому не мог знать, что в свете утренней зари она долго смотрела на него, и глаза ее были по-прежнему подернуты влагой.

Проснувшись, он почувствовал себя крайне изможденным; голова трещала. Из ванной доносился шум льющейся воды — дивный успокоительный звук! Он встал. Господи, до чего же муторно!

— Я уже скоро! — крикнула Рене из ванной.

Без всякого удовольствия Флавьер созерцал голубизну неба над крышами. Да, жизнь продолжается, та же идиотская жизнь. Он медленно оделся. Как и всегда по утрам, чувствовал он себя прескверно. Как и всегда по утрам, его томило желание выпить. Первая же рюмка прочищала ему мозги, и он обретал свои тревоги и страхи — нетронутые, аккуратно разложенные у него в голове, как сверкающие ножи. Появилась Рене в купленном накануне роскошном халате.

— Место свободно, — сказала она.

— Куда спешить. Доброе утро… Ты хорошо спала? А я что-то не в своей тарелке. Ты не слышала, ночью я не кричал?

— Нет.

— Я иногда кричу во сне. У меня бывают кошмары. Еще с детства. Это не страшно.

Он изучающе посмотрел на нее. Она выглядела тоже не блестяще, особенно с тех пор как похудела. Когда она начала причесываться, Флавьер не удержался от искушения:

— Дай!

Он взял гребешок, придвинул стул.

— Садись тут, перед зеркалом. Я хочу показать тебе… Эти падающие на плечи волосы давно уже вышли из моды!..

Он старался выглядеть весело, но в кончиках пальцев у него дрожало нетерпение.

— Прежде всего я хочу, чтобы ты покрасила их хной. А то у тебя одна прядь светлая, другая темная… Тебя и не узнать…

Волосы потрескивали под гребешком, и яркие отблески скользили по их глади. Они были теплыми под пальцами Флавьера, они пахли травой, выжженным лугом, и поднимавшийся от них легкий пар кружил голову, как запах молодого вина. Рене, приоткрыв губы, отдавалась неге. Узел принимал форму, закрепленный множеством шпилек, но Флавьер и не претендовал на то, чтобы сделать безукоризненную прическу. Он стремился лишь восстановить ту благородную и целомудренную корону из волос, которая придавала облику Мадлен светлое изящество портретов Леонардо да Винчи. Открывшиеся уши явили взору свои нежные очертания. Лоб обретал былую выпуклость, рельефность. Флавьер склонился, завершая свое творение. Он пригладил тугой узел, касаниями гребня придал ему волнистость. Его целью было изваять голову статуи, точеную и хладную. Он воткнул последнюю шпильку и выпрямился, ища взглядом в зеркале перед собой преображенное лицо.

Наконец-то оно перед ним — точно такое, каким его столько раз описывал Жевинь! На поверхности зеркала, ярко освещаемого косыми лучами солнца, появился бледный загадочный лик, обращенный куда-то внутрь, к мыслям, роившимся под высоким лбом.

— Мадлен!

Он назвал ее настоящим именем, но она будто не слышала. Только ли свое отражение в зеркале она разглядывала? Не было ли это скорее внутренним видением, сродни тем образам, которые после долгого созерцания начинаешь различать в хрустальном шарике? Флавьер бесшумно обогнул стул и убедился, что не ошибся. Плавные движения гребня, легкие, гипнотизирующие прикосновения пальцев к коже погрузили молодую женщину в глубокую задумчивость, похожую на сон. Она, видимо, почувствовала на себе его взгляд, потому что вздохнула и сделала усилие, чтобы повернуть голову и улыбнуться.

— Еще немного, и я бы уснула.

Она бросила рассеянный взгляд на свою прическу.

— Неплохо! — одобрила она. — Да, так мне больше идет. Правда, все это непрочно.

Она тряхнула головой, и шпильки разлетелись. Тряхнула сильней, и узел развалился: волосы рассыпались по плечам застывшим водопадом. Она разразилась смехом. Флавьер тоже — настолько ему перед этим было страшно.

— Бедный ты мой! — сказала она.

Он продолжал смеяться, сжимая голову в ладонях, и чувствовал, что не в силах больше оставаться в этой комнате. Он задыхался. Скорее на солнце, к трамваям, в толпу! Надо немедля забыть увиденное. Сейчас он вроде алхимика, получившего наконец золото… В ванной он отвернул краны до отказа и наспех привел себя в порядок, поминутно натыкаясь на полочку над раковиной.

— Я спущусь сама? — предложила она.

— Нет! Подожди меня. Что, уж и подождать не можешь?

Голос его так изменился, что она подбежала к двери ванной.

— Что с тобой?

— Со мной? Ничего… Что со мной должно быть?

Флавьер заметил, что она причесалась, как прежде, и не мог решить, рад он этому или нет. Он как попало повязал галстук, надел пиджак, взял Рене под руку.

— Как видишь, я не потерялась! — пошутила она.

Однако Флавьер не был расположен смеяться. Они вышли из отеля и сразу превратились в обычных гуляющих, изнывающих от скуки. Флавьер уже ощущал усталость. Под черепом пульсировала боль. В сквере он был вынужден присесть.

— Извини меня, — сказал он. — Похоже, нам придется вернуться. Что-то мне не по себе.

Она сомкнула губы и постаралась не встречаться с ним взглядом, но покорно помогла ему добраться до отеля и принялась штопать чулки, а он тем временем пытался собраться с силами. Надолго ли хватит ее — торчать взаперти в этой случайной комнате, денно и нощно населенной всевозможными звуками и унылой, как зал ожидания? Удерживать ее он не имел никакого права. И еще он догадывался, что она не вполне успокоилась на его счет. В полдень он попытался было встать на ноги, но нахлынувшее головокружение опрокинуло его на кровать.

— Положить тебе компресс на лоб? — спросила она.

— Нет-нет. Это пройдет. Иди кушать.

— Но ты правда в порядке?

— Да, уверяю тебя.

Однако едва за ней закрылась дверь, Флавьера охватила паника. Это было глупо, поскольку все вещи Рене оставались здесь. Она вовсе не собиралась исчезнуть… «Она может умереть», — подумал он и потер лоб, отгоняя эту безумную мысль. Время шло. Флавьер будто слышал его приглушенный равномерный шорох — шорох сыплющейся струнки в песочных часах. Обслуживали в здешнем ресторане не спеша, он это знал. И все-таки она могла бы и поторопиться. Должно быть, пользуясь его отсутствием, она наслаждается любимыми лакомствами, в которых обычно отказывала себе из опасения, что ему будет не по нраву ее гурманство. Как он не любит эту ее почти животную черту! Еще тогда, в бистро Курбвуа, когда она вышла из кухни одетая как судомойка, — о, как он тогда страдал!.. Вот уже час, как ее нет. Здорово она, видно, проголодалась! От ярости и отчаяния голова у него разболелась еще сильней. Он чуть было не разрыдался от сознания собственного бессилия. Когда она наконец вернулась, он устремил на нее негодующий взгляд.

— Почти полтора часа, чтобы одолеть несчастный бифштекс!

Засмеявшись, она присела на кровать, взяла его за руку.

— Там подавали улиток, — ответила она. — И возились, как всегда, ужасно долго… Как ты тут?

— Да что со мной случится…

— Ну же! Не будь ребенком.

Он отчаянно цеплялся за эту прохладную руку, и мало-помалу на него нисходило умиротворение. Он задремал, по-прежнему сжимая пальцами ее руку, словно дитя любимую игрушку. Когда миновало четыре часа пополудни — самое мучительное для него время, — он почувствовал себя лучше и изъявил желание выйти.

— Далеко мы не пойдем. А завтра я схожу к врачу.

Они спустились вниз. На улице Флавьер притворился, будто что-то забыл.

— Подожди меня здесь, ладно? Я только позвоню по телефону.

Он вернулся, вошел в бар.

— Это дневное меню?

— Да, месье.

— Не вижу, где тут улитки.

— А улиток и не было.

Флавьер осушил бокал, задумчиво промокнул рот платком.

— Впишите мне в счет, — сказал он.

Затем бросился к ней. Он говорил без умолку, рассыпался в любезностях: при желании он умел быть галантным. Повел ее ужинать в фешенебельный ресторан близ Старого порта. Удалось ли ей разглядеть нарочитость за каскадами его жизнерадостного красноречия? И замечает ли она, сколь пристальным иногда становится устремленный на нее взгляд? Но в их отношениях столько наигранного, а Флавьер такой странный человек…

Вернулись они за полночь и проспали долго. В полдень Флавьер пожаловался на головную боль.

— Вот видишь, — сказала она, — стоит нам хоть немного нарушить привычный режим…

— Больше всего мне досадно, что от этого страдаешь ты. Придется тебе снова обедать без меня.

— Я постараюсь не задерживаться.

— О нет, пускай это тебя не волнует.

Флавьер прислушался к ее удаляющимся шагам, потихоньку открыл дверь, вскочил в лифт. Быстрый взгляд в холл, в зал ресторана. Ее нигде не было. Он вышел, обнаружил ее в конце улицы, ускорил шаг. «Вот оно, — подумал он. — Все начинается сначала». Она была в сером костюме, и на тротуаре вокруг нее трепетали тени, отбрасываемые ветвями лип. Она шла быстрым шагом, слегка наклонив голову, не глядя по сторонам. На улице, как в прежние времена, было полно офицеров. Газеты пестрели жирными заголовками, и Флавьер заметил слова, которые будили давнишние воспоминания: «Бомбардировки…», «Неминуемое поражение…». Она свернула на маленькую улочку, и Флавьер стал держаться к ней поближе. Улица была узкая, по обеим сторонам ее шли лавочки — антикваров, букинистов… Где он мог раньше видеть такую улочку? Она напоминала улицу Святых Отцов. Рене перешла на другую сторону и вошла в небольшую гостиницу. Флавьер не решался последовать за ней. Какой-то суеверный страх удерживал его напротив входа в здание. «Гостиница «Центральная» — значилось на мраморной вывеске, а на двери висело объявление:

«Свободных номеров нет».

Флавьер едва нашел в себе силы перейти улицу. Он взялся за вырезанную в виде клюва дверную ручку, которой только что касалась рука Рене. Внутри он обнаружил небольшой холл и доску с ключами, откуда Рене, по всей видимости, минуту назад сняла свой.

За стойкой сидел мужчина и читал газету.

— Что вам угодно? — спросил он.

— Дама… — произнес Флавьер. — Дама в сером. Кто она?

— Та, что сейчас поднялась наверх?

— Да. Как ее зовут?

— Полина Лажерлак, — ответил мужчина с режущим слух марсельским выговором.

V.

Когда Рене вернулась, Флавьер лежал в постели.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила она.

— Немного получше. Сейчас встану.

— Почему ты так смотришь на меня?

— Я? — сделав попытку улыбнуться, он откинул одеяло.

— У тебя какой-то странный вид, — настаивала она.

— Да нет же, уверяю тебя.

Он встал, слегка пригладил волосы, отряхнул пиджак. В тесноте номера они то и дело задевали друг друга. У Флавьера не хватало духу ни говорить, ни молчать. Он предпочел бы остаться один на один с ужасной тайной.

— Мне надо еще кое-где побывать, — сказала Рене. — Я только зашла узнать, как ты тут.

— Побывать?.. Где?

— Ну, сначала у парикмахера. Мне нужен шампунь. А потом я хотела купить чулки…

Шампунь, чулки — это нечто осязаемое. К тому же лицо ее сейчас казалось неспособным лгать.

— Так я пойду?

Он хотел было погладить ее, но рука его двигалась неуверенно, как у слепого:

— Ты не узница. Ты знаешь, что узник — я…

И вновь воцарилось молчание. Рене пудрилась перед зеркалом. Стоя позади, Флавьер наблюдал за ней.

— Я устала от твоих загадок, дорогой, — сказала она.

Пряди волос раскачивались у ее ушей, на виске билась крохотная жилка, и голубую эту жилку наполняла алая кровь; жизнь — вот она, тут, она притаилась в этом теле. Может, он и обнаружил бы ее, будь он из тех, кто способен видеть ауру. Он осторожно коснулся плеча Рене. Кожа была гладкой, теплой, и он отдернул руку.

— Но все-таки, что с тобой? — спросила она, подкрашивая губы.

Флавьер вздохнул. Рене, Мадлен, Полина… Какой смысл допрашивать ее снова?

— Иди! — сказал он. — Да не пропадай надолго. — Он протянул ей перчатки и сумочку. — Я подожду тебя внизу… Ты вернешься?

Она резко обернулась к нему:

— Послушай, что это еще за вопросы?

Флавьер попытался улыбнуться. Он был очень несчастен. Уже смирившись с поражением, он почувствовал, что она жалеет его, колеблется, не решаясь уходить, — так не решаются отходить от постели безнадежно больного. Она любит его. Что-то очень жестокое и вместе с тем очень нежное читалось в выражении ее лица. Она сделала шаг, другой, привстала на цыпочки и поцеловала его в губы. Что это могло означать? «До свидания» или «прощай»?.. Он ласково погладил ее по щеке.

— Прости меня… маленькая Эвридика!

Даже под слоем пудры стало заметно, как побелело ее лицо. Она сморгнула.

— Будь благоразумен, дорогой. Отдохни… Твоя бедная голова тебе еще пригодится!

Она распахнула дверь, еще раз взглянула на Флавьера и прощально взмахнула рукой. Дверь затворилась. Стоя посреди комнаты, Флавьер не отрывал взгляда от медной ручки. Она придет… Но когда? Он чуть было не бросился в коридор, не закричал вдогонку: «Мадлен!» Только что он сказал ей истинную правду: узник — он сам. На что он надеется? Все время держать ее при себе в этой комнате? Стеречь ее денно и нощно? Напрасный труд: никогда ему не добраться до тайников ее памяти. Настоящая Мадлен свободна, она далеко отсюда. А оболочку свою она оставила ему из милости. Рано или поздно, но расставание неизбежно. Их любовь чудовищна. Она обречена на гибель… На гибель!

Флавьер пнул ногой стул, стоявший перед трельяжем. Погоди-ка! А гостиница, где она сняла комнату, а все эти покупки, которые она делала при первой возможности? Разве это не похоже на подготовку к бегству? Ничего удивительного. После Жевиня был Альмариан. После Флавьера будет кто-нибудь еще… «Я ревную!.. Ревную Мадлен!» — усмехнулся он про себя. Есть ли в этом какой-нибудь смысл?.. Он прикурил сигарету от золотой зажигалки и спустился в бар. Голода он не испытывал. Даже выпить не хотелось. Он заказал коньяк, только чтобы получить право устроиться в кресле. Здесь горела всего одна лампочка — над пестрыми рядами бутылок. Бармен углубился в газету. Флавьер, держа в руке рюмку, запрокинул голову, наконец позволил себе закрыть глаза. В памяти его всплыл образ Жевиня. Он, Флавьер, обошелся с ним подло, и вот теперь он сам в положении Жевиня. В некотором смысле он и есть Жевинь. Он, в свою очередь, живет с совершенно чуждой ему женщиной, своей любовницей, если не сказать — женой. Если б он хоть кого-нибудь здесь знал, то, наверно, обратился бы к нему за советом. Будь у него здесь друг, он кинулся бы умолять его последить за Рене. Он уже созрел для этого… Перед ним возник Жевинь, говорящий: «С ней творится что-то неладное… Я беспокоюсь за нее…».

— Гарсон! Еще коньяку!

На свое счастье, Жевинь так и не докопался до истины. Если б он узнал… что бы он сделал? Тоже запил бы. Или пустил бы себе пулю в лоб. Потому что бывает такая правда, над которой нельзя задуматься без того, чтобы тотчас не испытать душевного головокружения, стократ более страшного, нежели головокружение физическое. И надо же было, чтобы из сонма людей выбор пал именно на него, сделав его хранителем тайны. Тайны, обладание которой не приносит ничего, кроме лишних тревог. Сейчас Флавьер был абсолютно хладнокровен, мозг его работал с необыкновенной ясностью. У него даже хватило духу мысленно перенестись назад, не содрогаясь при этом. Он вновь увидел у подножия колокольни труп с неестественно вывернутыми конечностями, окровавленные камни вокруг. Потом перед его мысленным взором возник Жевинь, плачущий над телом жены. Консьержка помогла ему обрядить как полагается ее бренные останки. Полицейские инспекторы долго обследовали тело Мадлен. На этой ступеньке воспоминаний Флавьер был еще довольно спокоен. Так же спокоен, как невозмутимы были легионеры, игравшие в кости у ног распятого Христа. Головокружение подступало, когда он начинал думать о Полине Лажерлак, покончившей жизнь самоубийством, когда с содроганием вспоминал первые услышанные им от Мадлен слова: «Умирать не больно», — и в особенности когда воскрешал в памяти сцену в церкви, неколебимую решимость Мадлен… Жизнь стала для нее чересчур трудна, и она решила просто-напросто исчезнуть. Но разве Рене живется легче? Нет. Значит?.. У Флавьера закружилась голова, под черепом начала разбухать пустота — так бывает, когда пытаешься представить себе бесконечность, длящуюся беспрерывно, безгранично, вечно!

— Гарсон!

Вот когда пришла настоящая жажда. В тупом отчаянии Флавьер разглядывал окружавшие его стены с темной обивкой, ряды бутылок за стойкой… А сам-то он еще жив?.. Пока да. Лоб его покрывала испарина, руки до боли вцепились в подлокотники. С пугающей ясностью он осознавал невозможность, абсурдность создавшегося положения. Отныне он не сможет не только сжать Рене в объятиях, но даже просто заговорить с ней. Она слишком иная. Что-то вторглось между ними с тех пор, как он вошел в ту крохотную гостиницу, и это что-то разрушало их дружбу. Она неизбежно уйдет к другому, который будет любить ее в неведении. В свое время Жевинь чуть было не докопался до истины, и она ушла из жизни. Теперь…

Недопитая рюмка выскользнула у Флавьера из рук, и содержимое пролилось ему на брюки. Флавьер вытер их платком. Потом, весь красный от стыда, он поднял липкую рюмку, украдкой бросил взгляд на бармена — тот по-прежнему читал. Флавьер проклинал себя за то, что он не догадался раньше… Теперь она наверняка сбежит. Должно быть, в той гостинице она уже собрала необходимые вещи, а в эту самую минуту покупает билет в Африку… или в Америку… И это будет хуже, чем смерть.

Он попытался подняться, но на него накатила мутная волна, и он вцепился в кресло.

— Что случилось? Вам нездоровится?

Его поддержали, бережно подвели к стойке.

— Нет… Оставьте меня!

Он ухватился за никелированный поручень и бессмысленно уставился на белую куртку и манишку склонившегося к нему человека.

— М-м… уже лучше, спасибо.

— Немного подкрепляющего? — предложил тот.

— Да… да, виски!

Он с жадностью схватил бокал и поднес его ко рту. Из-за своей слабости он был противен самому себе, но золотистая жидкость должна была восстановить его силы. Он непременно найдет способ помешать Мадлен уехать. И ведь во всем повинен он сам со своими нескончаемыми намеками, залезанием в душу. Быть может, в то время, когда он вновь нашел ее, она уже не помнила о своих превращениях. А он мало-помалу возродил Мадлен, не подозревая, что тем самым обрекает себя на то, чтобы ее потерять. Как же теперь повернуть все вспять? Как дать ей понять, что жизнь еще может идти по-старому? Слишком поздно.

Он поискал взглядом часы. Половина пятого!

— Впишите мне в счет!

Руки его отпустили металлическую перекладину. Он сделал несколько неуверенных шагов, почувствовал, что может ступать тверже. Пересек холл, подозвал посыльного.

— Где тут приличная дамская парикмахерская?

— «У Маризы». Самый шикарный салон.

— Далеко отсюда?

— Нет. Пешком от силы десять минут. Если пойти вдоль бульвара, то на третьей улице по левую руку, между цветочной лавкой и кафе.

— Благодарю.

Флавьер вышел, и свежий воздух одурманил его. Напрасно он не пообедал. Нестерпимо сверкали под солнцем трамвайные рельсы. Жизнь бурлила подобно реке в паводок, и Флавьер жался к домам, чтобы не дать увлечь себя людскому водовороту. Время от времени он отдыхал, прислонившись к теплому камню фасада. Парикмахерский салон он отыскал без труда и подкрался к витрине, как нищий, собирающийся просить милостыню. Он увидел Рене сидящей под причудливым колпаком. Итак, им дарована отсрочка. Спасибо!.. Спасибо!.. Он направился в кафе.

— Бокал пива и бутерброд!

Отныне он будет избегать всякой неосторожности. Он подлечится, восстановит силы. Ему надо быть очень сильным, чтобы помешать ей… Но главное — как вернуть ее доверие? Как удержаться от малейшего намека, от попыток выудить у нее признание?

Вздохнув, он отодвинул недоеденный бутерброд. Пиво казалось мерзким на вкус. От табака рот наполнялся клейкой слюной. Он поерзал на скамье, выбирая положение поудобней. Оттуда, где он сидел, был виден тротуар перед парикмахерской. Незаметно для него ей не выйти. Скорее всего, она вернется в их номер. Как пережить долгий вечер, который им предстоит провести вдвоем? Просить у нее прощения? Умолять ее забыть ссоры?.. У Флавьера, уставившегося на прямоугольник асфальта за стеклом, возникло ощущение, будто он сдает какой-то дьявольски трудный экзамен и того и гляди с треском провалится… Уж себя-то он знал: никогда он не оставит попыток докопаться до истины. Больше всего он любит ее не за то, что она — Мадлен, а за то, что она живая. Как раз переполняющей ее жизнью она и не хочет делиться с ним. Она безмерно богата, он же нищ. Никогда он не согласится остаться перед захлопнутой дверью. Что же делать?

Время тянулось еле-еле. Издали бармен наблюдал за странным посетителем, который не отрывал глаз от окна, то и дело бормоча что-то себе под нос. Невеселые мысли владели Флавьером. Выхода нет. Мадлен неминуемо уйдет. Не запирать же ее на замок… Первый удобный случай — и все будет кончено. Сколько можно ему ссылаться на мигрень и отлеживаться в постели? А может, уже и поздно. Может, как раз сейчас она направится на вокзал или на готовый к отплытию корабль. Ему останется только умереть…

Внезапно подобно видению в поле его зрения возникла Мадлен. Она была с непокрытой головой, волосы ее были стянуты в узел и подкрашены хной…

Флавьер поспешил за ней. Она шла не торопясь, зажав под мышкой черную сумочку, в купленном им сером костюме. Она была в точности такой, какую он призывал во сне. Он приблизился к ней, как тогда на берегу Сены, и уловил исходивший от нее запах: запах осенней земли, палой листвы и увядающих цветов. Держась за сердце, приоткрыв рот, Флавьер шагал как лунатик. Он изнемогал: это было уже чересчур. Он натыкался на прохожих, и те с недоумением оборачивались ему вслед. Вдруг он упадет на углу вон того дома? Или разрыдается?.. Неспешным шагом Мадлен спускалась к развалинам старого квартала. Как он был прав, карауля ее! Судя по всему, она и не думала возвращаться в отель. С равнодушием проходила она мимо магазинов, и предзакатное солнце отбрасывало ее тень далеко назад, к самым ногам Флавьера. Гуляет ли она или же у нее тут свидание? Может быть, она просто хочет насладиться свободой, перед тем как вернуться в кошмар их совместного заточения? А что, если она уже далеко отсюда — чужая в чужом городе?.. Из-за изуродованных фасадов доносилось рычание бульдозеров. С почерневших стен свисали афиши. Посреди груд мусора и щебня играли дети. Все так же слегка покачивая бедрами, Мадлен вышла на набережную Бельгийцев. На миг она остановилась, устремив взгляд на искореженные сваи причала. Парусники, сросшиеся корпусами со своими отражениями в серой воде, дремали, прижавшись один к другому бортами. Какой-то мальчуган греб веслом, сидя на корме лодки с расставленными ногами. Там и сям, уткнувшись в камни, гнили десантные баржи. Это был Марсель и в то же время Курбвуа. Из-под непостижимого настоящего колдовски проглядывало прошлое. Флавьер ощущал себя вне времени. Волны, на которых покачивались обломки досок и сгнившие яблоки, фигурка Мадлен — может, всего этого не существует вовсе? Но как же в таком случае быть с пряным ароматом, перебить который не под силу даже густым портовым запахам? Мадлен направилась по набережной к докам. Не собирается ли она взойти на борт какого-нибудь корабля? Или ей просто-напросто захотелось поглазеть на пароходы и помечтать о далеких странах, куда она могла бы уехать? Между бараками и сараями бесцельно слонялись представители разноплеменной портовой расы, одетые в американские куртки и в штаны с крагами со множеством кармашков. Мадлен, казалось, не замечала никого вокруг. Она смотрела на воду, испещренную радужными пятнами мазута, и на черневшие за лесом мачт и переплетениями рангоута крепостные стены форта Сен-Жан. Изредка навстречу попадались часовые с винтовками за спиной, охранявшие стоянки военных машин. Флавьер устал, но у него и в мыслях не было остановиться. Он ждал неизбежного. И неизбежное пришло — на пристани Ла-Жольетт. Мадлен села за единственный столик то ли кафе, то ли столовой. Флавьер поискал уголок, где бы укрыться. Рядом с ним, как и в тот раз, оказались бочки — огромные, пузатые, с надписями, сделанными белой краской. «Сальг, город Алжир». Сальг — так звали одного из его клиентов. Но в какой из минувших жизней?.. Там, за столиком, Мадлен продолжала что-то писать, в то время как на кораблях вдоль причала начинали зажигаться первые огни. Ветер приподнимал уголок листа, по которому быстро скользила ее рука. В эту самую минуту она обращается к нему, Флавьеру. Она безмолвно говорит с ним, как некогда с Жевинем. Флавьер чувствовал, что он раздавлен страхом и горем. Вот она сложила лист, заклеила конверт, оставила на столике мелочь.

Флавьер обогнул бочки. Его осенило чудовищное подозрение. Неужто она собирается… Она была еще довольно далеко от берега и шла, переступая через рельсы. Видимо, сочла, что здесь слишком много кораблей, и искала более уединенное место. Так, друг за другом, они миновали могучие форштевни, которые таращились на них темными глазницами клюзов. Иногда высоко вверху матрос, перегнувшись вниз, стряхивал с сигареты красные искры. Змеились толстенные канаты, которые соединяли с причалом молчаливо высившиеся во мгле громады океанских судов. От фонарей падал желтоватый свет, пронизывающий хороводы мошек. Мадлен торопилась, придерживая рукой юбку, вздымаемую порывами ветра. Она пригнулась, чтобы пройти под перлинем, натянутым низко над землей, и с предосторожностями вышла к берегу. Флавьер следил за ней из тени, отбрасываемой подъемным краном. Вокруг не было ни души. У подножия валунов, поскрипывая, терлись одна о другую бортами две шлюпки. На цыпочках, словно ночной грабитель, Флавьер подкрался к Мадлен. Он обхватил ее за плечи и потянул назад. Она вскрикнула и стала отбиваться.

— Это я, — сказал он. — Отдай письмо.

В пылу схватки сумочка раскрылась. Из нее выпало письмо, переворачиваясь, как гонимый ветром лист. Флавьер попытался наступить на него ногой, но промахнулся. Очередной, более сильный порыв ветра подхватил белый прямоугольник, и он, уже недоступный, мелькнул в пене прибоя. Флавьер все еще прижимал к себе Мадлен.

— Видишь, что ты наделала!

— Пусти меня.

Сунув сумочку в карман, он повлек Мадлен за собой.

— Я иду за тобой от парикмахерской. Ну-ка скажи, зачем ты пришла сюда? Отвечай же! Что было в письме? Ты прощалась со мной?

— Да.

Он встряхнул ее.

— А потом? Что ты собиралась делать потом?

— Уехать… Куда глаза глядят! Я так больше не могу.

Он ощущал пустоту в голове и тяжесть во всех членах. Огромная усталость навалилась ему на плечи.

— Ладно, пошли отсюда!

Они углубились в хитросплетение узких улочек, где шатались подозрительные тени, но бродяг Флавьер не боялся. Он и не думал о них. Пальцы его крепко стискивали локоть спутницы. Он торопил ее, на сей раз особенно остро ощущая, что вернулся с ней издалека из страны мертвых.

— Теперь, — прервал он молчание, — я имею право знать… Ты Мадлен!.. Ну признайся же!

— Нет.

— Тогда кто ты?

— Рене Суранж.

— Это неправда.

— Нет, правда.

Он запрокинул голову, глядя на узенький ручеек неба среди высоких слепых строений. Ему хотелось ударить ее так, чтобы она тут же умерла.

— Ты Мадлен, — с яростью повторил он. — И доказательство тому что ты назвалась хозяину той маленькой гостиницы Полиной Лажерлак.

— Это чтобы сбить тебя с толку, если бы ты вздумал меня искать.

— Сбить меня с толку?

— Да… раз тебе так уж хочется, чтобы я непременно была еще и этой самой Полиной… Я была почти уверена, что ты начнешь искать, неизбежно придешь туда. Я хотела, чтобы ты сохранил воспоминание только о той, другой, чтобы ты забыл Рене Суранж.

— Тогда к чему эта прическа, хна?

— Говорю же тебе: чтобы стереть из твоей памяти Рене Суранж… чтобы для тебя никогда не было никого, кроме твоей Мадлен.

— Нет!.. Тебя, тебя я хочу сохранить!

В отчаянии он сжал ей руку. Сейчас, в темноте, он узнавал ее целиком: по походке, по запаху, по тысяче примет, безошибочно угадываемых любовью. Смутно долетавшие звуки аккордеона и мандолины исходили, казалось, прямо из стен. Вдалеке мигали фонари. Изредка откуда-то из-за них доносился гудок, напоминавший рев ночного хищника.

— Почему ты решила убежать? — спросил Флавьер. — Ты несчастлива со мной?

— Да.

— Из-за моих расспросов?

— Из-за них… и всего остального.

— А если я обещаю не расспрашивать тебя… никогда?

— Бедный ты мой… Это тебе не под силу.

— Послушай… Ведь то, о чем я прошу, очень легко. Признайся, что ты Мадлен, и мы никогда больше не будем об этом говорить. Мы уедем из Марселя… Будем путешествовать. Ты увидишь, как хороша жизнь.

— Я не Мадлен.

Господи, какое непостижимое упрямство!

— Да ведь ты совсем как она глядишь в пустоту, укрываешься в невидимом мире…

— У меня свои заботы, и с ними не справиться никому, кроме меня самой.

Он понял, что она плачет. Обнявшись, они зашагали к ярко освещенному бульвару, торопясь очутиться в стране живых. Флавьер вытащил платок.

— Повернись-ка!

Он с нежностью вытер ей щеки. Потом поцеловал в глаза, взял за руку.

— Идем!.. Не бойся!

Они дошли до бульвара, влились в толпу. В кафе играли оркестры. Мимо мчались «джипы» с водителями в белых шлемах. Вокруг сновали уличные торговцы, продавцы арахиса, бродяга, просившие огоньку или предлагавшие пачки «Кэмела» и «Лаки Страйк». Когда Мадлен чувствовала на себе взгляд Флавьера, она отворачивалась. Она еще не успокоилась, и губы ее горько кривились. Но Флавьер был слишком погружен в собственное несчастье, чтобы сострадать ей.

— Отпусти меня, — попросила она. — Мне надо купить аспирина. Жутко болит голова.

— Сначала признайся, что ты Мадлен!

Она пожала плечами, и они пошли дальше. Они походили на влюбленных, но он крепко держал ее за руку, как полицейский пойманного воришку.

Вернувшись в отель, они сразу направились в ресторан. Флавьер не сводил с Мадлен глаз. В ярком свете люстры с тугим пучком волос на затылке она выглядела в точности такой, какой он увидел ее впервые в театре Мариньи. Он протянул руку, пожал ей пальцы.

— Ты все молчишь, — сказал он.

Она опустила голову. Она была бледна, как на смертном одре. Появился метрдотель.

— Что будете пить?

— «Ветряную мельницу».

Он чувствовал себя отторгнутым от своего бытия, как будто присутствие Мадлен лишало его, Флавьера, реальности, веса и вообще существования. Один из них двоих явно был лишним. Глядя на нее, он то думал: «Это невозможно!» — то говорил себе: «Я сплю». Она с трудом заставляла себя есть. Она все время балансировала над бездной мира грез — сколько раз Флавьер видел раньше, как она в нее погружалась. Он спокойно, почти методично осушил бутылку. Между ними словно встала ледяная стена — так остро ощущал он исходящую от Мадлен враждебность.

— Пойдем, — сказал он. — Вижу, ты на пределе… Скажи хоть что-нибудь, Мадлен.

Она порывисто встала.

— Я сейчас догоню, — сказал он.

Пока она брала у портье ключ, он пропустил у стойки стаканчик виски, потом побежал к лифту. Лифтер открыл перед ними решетчатую дверцу. Флавьер обнял Мадлен за плечи и наклонился к ее уху словно для поцелуя.

— Признайся, дорогая.

Медленно, устало она прислонилась к стенке кабины.

— Да, — произнесла она. — Я Мадлен.

VI.

Совершенно машинально он повернул ключ в замке. Он двигался будто в тумане, пришибленный этим признанием, которого домогался уже столько дней. Но действительно ли это признание? Она проговорила это с таким изнеможением! Может, она просто решила уступить ему, получить передышку. Он привалился спиной к двери.

— И ты хочешь, чтобы я поверил? Слишком просто.

— Тебе нужны доказательства?

— Нет, но…

Он не знал, что говорить дальше. Боже, как он устал!

— Потуши свет, — попросила она.

Отсвет улицы проник через жалюзи, отбросил на потолок их тень, похожую на решетку. Клетка захлопнулась. Флавьер тяжело опустился на край кровати.

— Почему ты сразу не сказала мне правду? Чего боялась? Он не видел Мадлен, но слышал, как она ходит в ванной. — Ответь мне: чего ты боялась?

Мадлен хранила молчание. Он продолжал:

— Ты сразу узнала меня в «Уолдорфе»?

— Да.

— Но в таком случае тебе в первую же минуту следовало довериться мне. Это же бессмысленно — все, что ты делала. Послушай, ну почему ты вела себя так глупо?

В такт словам он постукивал кулаком по покрывалу, и пружины матраса позванивали, как гитарные струны.

— Что за комедия! Разве это достойно нас? А письмо… Вместо того чтобы откровенно рассказать мне, что с тобой произошло…

Она присела рядом, нашла в потемках его руку:

— Как раз наоборот. Мне хотелось, чтобы ты никогда не узнал… чтобы ты никогда не был уверен…

— Но я всегда знал…

— Выслушай меня… Дай объяснить… Это так тяжело!

От ее руки исходил жар. Флавьер замер, полный тревожного ожидания. Сейчас ему откроется тайна.

— Женщина, которую ты знал в Париже, — заговорила Мадлен, — которую ты видел в театре в обществе твоего друга Жевиня, за которой ты ходил следом, которую ты вытащил из воды, — эта женщина никогда не умирала. Я никогда не умирала, понимаешь?

Флавьер улыбнулся.

— Ну да, — сказал он, — ты никогда не умирала… Ты перевоплотилась, ты стала Рене. Я прекрасно понимаю.

— Да нет же, дорогой, нет… Это было бы слишком хорошо. Я вовсе не стала Рене. Я всегда была Рене. Я действительно Рене Суранж. Меня-то, Рене Суранж, ты всегда и любил.

— Как это?

— Ты никогда не знал госпожи Жевинь. Это я выдала себя за нее. Я была сообщницей Жевиня… Прости меня… Знал бы ты, сколько мне пришлось вынести…

Флавьер схватил ее за запястье.

— Ты пытаешься уверить меня, будто тело — там, у подножия колокольни…

— Да, то был труп госпожи Жевинь, убитой перед тем своим мужем… Мадлен Жевинь действительно умерла, а я — я всегда была живой… Вот тебе правда.

— Это ложь! — взорвался Флавьер. — Что бы ты ни говорила, Жевиня больше нет. Он не может опровергнуть твои слова, и ты этим пользуешься. Бедняга Жевинь!.. Значит, ты была его любовницей ты ведь это хочешь мне внушить? И вы вдвоем замыслили устранить законную супругу. Но почему? Вот именно, почему?

— Деньги-то были ее… А после мы собирались уехать за границу.

— Бесподобно! А зачем в таком случае было Жевиню приходить ко мне, просить присмотреть за его женой?

— Успокойся, дорогой.

— Я спокоен, да-да, я клянусь тебе, что никогда еще не был так спокоен. Давай отвечай!

— Его не должны были заподозрить. А между тем у его жены не было никакой причины для самоубийства. Потому-то ему и нужен был свидетель, который смог бы подтвердить, что госпожа Жевинь была со странностями, что она верила, будто уже прожила одну жизнь, и что смерть она воспринимала чуть ли не как игру… Свидетель, который заявил бы, что однажды он уже спас ее от самоубийства… Ты адвокат, и потом, он тебя хорошо знал еще с юношеских лет… Он знал, что ты поверишь во всю эту историю с первого слова.

— То есть он держал меня за идиота, за малость помешанного, так? Лихо задумано!.. Значит, в театре Мариньи была ты, на кладбище Пасси — ты, на фотографии в кабинете Жевиня, когда я приходил к нему, — опять же ты…

— Ну да.

— И если верить твоим словам, никакой Полины Лажерлак, разумеется, не существовало.

— Нет, она была.

— Ах так! Ты не осмеливаешься отрицать все.

— Да пойми же!.. — простонала она.

— Я понимаю! — запальчиво вскричал он. — Я все понимаю. Но я понимаю и то, что с Полиной Лажерлак тебе приходится туго, разве нет? Ее не так-то просто втиснуть в твой детективный роман!

— О, если б это могло оказаться романом, — прошептала она. Полина Лажерлак и в самом деле была прабабкой Мадлен Жевинь. Как раз это и навело твоего друга на мысль о мистификации: загадочное самоубийство Полины, паломничество на ее могилу, в дом на улице Святых Отцов, где она жила… инсценировка самоубийства в Курбвуа — ведь Полина тоже утопилась…

— Инсценировка?

— Ну да, чтобы подготовить тебя… к следующему. Кстати, если бы ты не бросился в воду, я выбралась бы и сама. Я хорошо плаваю.

Флавьер сунул руки в карманы, чтобы не наброситься на нее с кулаками.

— Силен был Жевинь, ничего не скажешь, — усмехнулся он. — Предусмотрел все. Когда в первый же день он предложил мне зайти к нему домой, он наверняка знал, что я откажусь.

— И вот доказательство: ты отказался. А я запретила тебе звонить мне на проспект Клебера.

— Помолчи! Допустим… Но колокольня?.. Откуда ему было знать, что мы приедем именно туда?.. Хотя да, конечно, сейчас ты скажешь, что машину вела ты… что вы подготовили все заблаговременно, отыскали эту захолустную деревушку, назначили точное время… что ему оставалось лишь предложить жене небольшую невинную шалость, прогулку втайне от всех… что он знал, как она будет одета… Но я не верю тебе, слышишь, не верю! Жевинь не был убийцей!

— Увы, — сказала она. — Правда, его можно понять. Он женился не по любви, на деньгах… Мадлен и в самом деле прихварывала. Он водил ее по врачам, но те ничего не нашли…

— Конечно, при желании объяснение можно найти всему. Колокольня? Очень просто… Жевинь уже там. Убив жену и изуродовав ей лицо, он ждет тебя. Он знает, что я не смогу последовать за тобой: боюсь высоты… Ты взбираешься к нему, там испускаешь страшный крик, а он сбрасывает вниз труп. И вы оба наблюдаете за мной сверху, пока я в ужасе смотрю на распростертую на земле лицом вниз женщину, у которой волосы на затылке стянуты в узел и покрашены хной… Как видишь, я тоже способен придумывать объяснения!.. А когда я удрал, вы выбрались через одну из боковых дверей…

Флавьер шумно дышал. Вот когда эта история взяла его за горло, вот когда разрозненные кусочки мозаики начали упорядочиваться в его мозгу, складываясь в ошеломляющую картину. Он продолжал говорить, понизив голос до шепота:

— Я должен был поднять тревогу, сообщить в полицию… Жевинь не сомневался в моем свидетельстве. Ведь в прошлый раз в Курбвуа… Да только я не поднял тревогу. У меня не хватило духу еще раз признаться в малодушии. Вот этого Жевинь не предусмотрел. Он предусмотрел все, кроме моего молчания… Молчания труса, который однажды уже был повинен в гибели товарища…

А ведь все это истинная правда… Флавьер вспомнил свое появление на проспекте Клебера, вспомнил, в какой панике был Жевинь, тоже обреченный на молчание… Его утренний звонок, его последнюю и тщетную попытку: «Ее нашли… полиция начала расследование…» И изуродованное лицо… Черт побери, ведь он, Флавьер, так и не решился взглянуть на мертвую, и гнусная предосторожность оказалась излишней… А потом, ввиду отсутствия столь необходимого Жевиню свидетеля, полиция начала искать и сунула нос в супружеские дела. Появился мотив: выгода… У Жевиня не могло быть алиби, ведь он действительно был тогда там, в деревне. И крестьяне заявили, что видели пару в автомобиле — наверняка то был его «толбот». И в конечном счете Жевинь погиб.

Рене тихонько плакала, уткнувшись в подушку, и Флавьер внезапно осознал, что подводит черту. Только что он наяву пережил кошмар… Итак, эта женщина подле него — в самом деле Рене. Быть может, она жила в одном доме с Жевинем. Быть может, там они и познакомились. Она по своей слабости согласилась принять участие в чудовищном фарсе… а несколько лет спустя, с омерзением покоряясь неумолимой судьбе, пошла на связь с вновь возникшим на ее пути жалким адвокатишкой. Нет, нет… Она придумала все это, чтобы оттолкнуть его от себя, потому что она никогда его не любила — ни раньше, ни…

— Мадлен! — позвал он.

Она вытерла слезы, откинула упавшие на лоб волосы.

— Я не Мадлен, — ответила она.

Тогда, стиснув зубы, он схватил ее за горло, опрокинул на спину и прижал, не давая вырваться.

— Ты лжешь… — простонал он. — Ты все время лгала. Но разве ты не видишь, что я люблю тебя, да-да, люблю. С самого начала!.. Из-за Полины, из-за кладбища, из-за твоего отрешенного взгляда… Это как дивный гобелен: с лицевой стороны — чудесная женщина, с изнанки — не знаю, не хочу знать… Но когда я держал тебя в объятиях, когда я понял, что ты будешь единственной женщиной в моей жизни… Ты помнишь наши прогулки? Цветущие луга… Лувр… Мадлен! Умоляю тебя: скажи мне правду…

Мадлен была недвижима. С огромным трудом Флавьер разжал пальцы. Потом, весь дрожа, нащупал выключатель, повернул его. И издал дикий крик, заставивший выбежать в коридор перепуганных постояльцев.

* * *

Флавьер уже не плакал. Он смотрел на кровать. Даже не будь на нем наручников, он все равно сцепил бы руки вместе. Инспектор закончил читать письмо доктора Баллара своему коллеге в Ницце.

— Уведите его, — распорядился он.

В номер набилось немало людей, но все хранили молчание.

— Можно мне ее поцеловать? — спросил Флавьер.

Инспектор пожал плечами. Флавьер подошел к кровати. Мертвая выглядела совсем худенькой. Лицо ее выражало безграничный покой. Флавьер склонился над ней и припал губами к бледному лбу.

— Я буду ждать тебя, — прошептал он.

ИНЖЕНЕР СЛИШКОМ ЛЮБИЛ ЦИФРЫ[3].

I.

Ренардо поставил свою «дофину» за «симкой» Бельяра.

— Как вам нравится моя машина? — крикнул он.

Хлопнув дверцей, Бельяр кивнул в ответ.

— Поздравляю, старина… Вид весьма внушительный.

— Я долго раздумывал, — сказал Ренардо. — Мне кажется, в черном есть какой-то шик. Особенно в сочетании с белым. Моей жене понравилась бордовая машина, но это, пожалуй, выглядело несколько эксцентрично.

Послюнив палец, он стер пятнышко на ветровом стекле, потом оглядел переулок, изнывающий от палящего солнца.

— Согласитесь, что завод мог бы обзавестись гаражом, — проворчал он. — Такое солнце для машины просто смерть… Да, кстати, что у вас новенького?

— Все в порядке, — сказал Бельяр. — Малыш уже прибавляет в весе.

— А мамаша?

— В добром здравии. Я только что привез их из клиники.

Бельяр толкнул калитку во двор. Ренардо, прежде чем войти, остановился и еще раз взглянул на свою сверкающую «дофину».

— Надо бы опустить стекла, — пробормотал он.

В конце переулка струила свои воды Сена. Раскаленный воздух дрожал над шпилем Гранд-Жатт. Медленно тарахтел мотор на барже, и летний день вдруг показался каким-то грустным. Ренардо закрыл калитку. В конце зацементированной дорожки находился флигель, где работали инженеры.

— У нас, наверное, сдохнуть можно, — заметил Ренардо. — Как подумаешь, что в Америке везде кондиционеры…

Все окна флигеля, выходившие в сад, были закрыты. Белая стена излучала слепящий свет, ударявший в лицо.

— Когда в отпуск собираетесь? — спросил Бельяр.

— Недели через две… Жена хочет поехать в Португалию. А я предпочел бы испанское побережье.

— Счастливчик, — вдохнул Бельяр. — А мне придется торчать здесь.

Они дошли до угла флигеля. За ним вставали притихшие заводские корпуса. Работа начнется лишь через десять минут. У них еще было время. Под каштаном, который рос между заводом и флигелем, сидел Леживр и не спеша набивал трубку.

— Как дела, Леживр? — крикнул Ренардо.

— Ничего, только вот жара изматывает.

Он выставил вперед деревянную ногу, прямую и негнущуюся, словно оглобля. Оба инженера, вытирая пот со лба, остановились в тени, узкой полоской протянувшейся вдоль северной стены флигеля.

— Я вижу, Сорбье велел открыть все окна с этой стороны, — заметил Ренардо. — И то хорошо! Хотите сигарету?

Порывшись в кармане, он извлек инструкцию с техническими данными «дофины».

— Извините, — сказал он.

— Ясно, — пошутил Бельяр, — медовый месяц. Все мы прошли через это, старина.

Ренардо протянул ему пачку «Голуаз». День этот ничем не отличался от всех остальных. Через несколько минут явятся чертежники. У ворот раздастся вой сирены, и опоздавшие рабочие, подталкивая велосипеды, бегом заспешат мимо сторожа, папаши Баллю, который будет наблюдать за ними из застекленной будки, похожей на кабину стрелочника. Бельяр протянул зажигалку. Именно в этот момент послышался крик, как будто он вырвался вместе с пламенем зажигалки. Мужчины обернулись, но тут же поняли, что крик донесся со второго этажа флигеля.

— Что такое?

Снова раздался крик:

— Ко мне… На помощь…

— Да ведь это Сорбье, — сказал Ренардо.

Леживр с трудом встал, деревянная скамья заскрипела. Все было до неправдоподобия реально. Вдалеке тарахтел мотор, а на заводском дворе вдруг завыла сирена. Три коротких гудка, возвещавших начало работы после перерыва. Первым опомнился Ренардо. Дверь находилась всего в нескольких шагах. Он уже был около нее, когда раздался выстрел, и в сухом, раскаленном воздухе покатилось эхо; оно отозвалось вдали два или три раза.

— Скорее! — крикнул Бельяр.

Он вбежал в зал чертежников вслед за Ренардо. В огромной комнате с широкими окнами было пусто: ряды чертежных досок, на вешалках — белые халаты. В глубине — лестница, ведущая на второй этаж. Ренардо, более тучный, чем Бельяр, задохнувшись, отстал.

— Осторожнее! — крикнул он. — У него оружие!

Фраза эта несколько раз эхом отозвалась в голове бегущего Бельяра: «У него оружие… У него оружие…».

Он взбежал по ступенькам. Ренардо поднимался следом за ним, продолжая выкрикивать предостережения, которых Бельяр уже не слышал. Площадка. Удар ногой в дверь. Она распахивается, стукнувшись о стену. Перед Бельяром — вторая дверь, ведущая в его собственный кабинет. Он останавливается в нерешительности. Ренардо догоняет его. Он тяжело дышит.

— Я войду первым, — говорит Бельяр.

В резко распахнутую дверь просматривается большая часть его кабинета: металлический письменный стол, светло-зеленые ящики картотеки, легкие алюминиевые стулья. Бельяр делает шаг, другой, останавливается. Ренардо шепчет:

— Он мертв.

На пороге следующего кабинета ничком, уткнувшись лицом в ковер, с поджатыми под себя руками лежит главный инженер. Ковер постепенно становится красным. Бельяр протягивает руку, чтобы помешать Ренардо приблизиться. Он оглядывается по сторонам. Перед открытым окном с громкими криками летают стрижи, слышно, как они со свистом рассекают крыльями воздух.

— Конечно, он мертв, — повторяет Ренардо.

В кабинете Сорбье ни шороха, ни звука. Инженеры проходят через кабинет Бельяра. Ковер заглушает их шаги. Не без опаски Ренардо наклоняется над телом, заглядывает в соседний кабинет.

— Никого, — говорит он с озадаченным видом.

Он переступает через Сорбье и отваживается войти в кабинет, в то время как Бельяр склоняется над своим шефом. Ренардо спешит к окну. Внизу Леживр, покачиваясь на своей деревянной ноге, ждет, вытянув шею.

— Вы никого не видели? — спрашивает Ренардо.

— Никого.

Ренардо, обескураженный, свешивается из окна. Гравий искрится в лучах солнца. Под белым от зноя небом листва каштана как лакированная, вся в солнечных бликах. Приподняв фуражку, Леживр чешет в затылке.

— Оставайтесь на месте! — кричит Ренардо.

Он оборачивается и видит сейф.

— Боже, цилиндр!

Сейф в глубине кабинета полураскрыт. Стенки такие толстые, что внутреннее отделение кажется маленьким. Ренардо кидается к сейфу, проводит рукой по пустой полке, не отдавая себе отчета, до какой степени бессмыслен этот жест. Он отступает, засунув два пальца за воротник рубашки. Он задыхается. Ну-ну, спокойствие! Главное, не поддаваться панике! Кровь громко стучит в висках. Нельзя же терять голову из-за того, что… из-за того…

— Бельяр!

Инженер, стоявший на коленях возле убитого, поднимает голову. Словно очнувшись от сна, он хватается за ручку двери и, шатаясь, встает. Ренардо уже овладел собой. Он тащит Бель-яра за руку, показывает ему сейф, потом бросается к окну.

— Леживр!.. Никого не впускайте…

Он смотрит на часы. Три минуты третьего. Невероятно! Ему казалось, будто все только что пережитое длилось долго, бесконечно долго. Что предпринять?.. Он и сам толком не знает. Он думает о своей «дофине» на улице, потом о Сорбье, который лежит не шевелясь, мертвый, — об этом можно догадаться по какой-то распластанности тела, по торжественной, ужасной неподвижности. Бельяр смотрит на сейф, затем подносит руки к лицу, словно собираясь молиться. Однако он просто трет щеки, тоже пытаясь прийти в себя. Потом оборачивается к Ренардо.

— А где же убийца? — спрашивает он.

— Я никого не видел, — отвечает Ренардо. И тотчас поправляет себя слегка дрожащим голосом: — Никого не было.

Оба оглядывают такие знакомые комнаты, эту обычную обстановку своей повседневной жизни, привычные предметы; на секунду они перестают их узнавать. Они чувствуют себя здесь чужими. Вздрогнув, Бельяр подбегает к окну. Леживр по-прежнему стоит внизу.

— Леживр, вы никого не видели?

— Ни души, — говорит Леживр. — Что случилось?

— Да вот Сорбье… Мы вам потом объясним… Известите всех служащих. Произошел несчастный случай. Сюда никому не входить.

Он возвращается к Ренардо, который раздумывает, засунув руки в карманы и опустив голову.

— Надо позвонить патрону.

— Да… но он придет не раньше чем через четверть часа, — заметил Ренардо. — Лучше позвать доктора.

— Бесполезно. Я повидал на своем веку мертвых… Поверьте мне, все кончено.

Шарканье ног внизу возвестило о том, что пришли чертежники. Затем донеслось какое-то шушуканье. И наконец — раздраженный голос Леживра:

— Да говорят вам, нельзя!..

Бельяр и Ренардо помолчали еще некоторое время, не решаясь взглянуть друг на друга. Наконец Ренардо не выдержал:

— Вы никого не заметили в чертежном зале?

Вопрос был заведомо глупым. Он прекрасно знал, что там было пусто, голо, как на ладони. Хотя нет, а халаты на вешалках? Но между халатами и полом он сам видел белую стену, гладкую, чистую. Дальше лестница, вестибюль…

— Ни единого уголка, где можно было бы спрятаться, — снова заговорил Ренардо. — Ни у вас в кабинете, ни здесь…

Широким жестом он обвел рукой стены, покрытые эмалевой краской, самую необходимую мебель — ничего лишнего. На память ему пришла фраза Сорбье: «Все должно иметь строго определенные функции». Он обожал это слово… Нет, отсюда никто не выходил. Оставались только открытые окна на северной стороне. Но во дворе стоял Леживр.

Завод постепенно оживает. Люди внизу волнуются. Видно, пронесся слух, что что-то случилось.

— Сейф не взломан, — снова говорит Ренардо и пожимает плечами, настолько глупо его замечание. Впрочем, любая мысль кажется сейчас нелепой. Просто не осмеливаешься ни о чем больше думать. А между тем мысли рождаются одна за другой, и с каждой новой мыслью все нарастает чувство беспокойства, тревоги.

— Двадцатикилограммовый цилиндр! — шепчет Бельяр. Двадцать кило — не пустяки! Сломя голову с таким тяжелым предметом не побежишь.

Да еще с каким предметом! От которого весь Курбвуа может взлететь на воздух, если…

Ренардо опускается в кресло Сорбье. Он мертвенно-бледен.

— Что мы можем сделать? — спрашивает Бельяр.

Ренардо разводит руками, трясет головой. Может быть, следует закрыть все выходы с завода, обшарить все вокруг? Хотя здесь ведь тоже все двери были закрыты. И никакой лазейки. Опять натыкаешься все на то же препятствие, едва лишь пробуешь распутать этот узел, продумать все от начала до конца.

— Делать нечего, — говорит Ренардо. — Я звоню. А там видно будет.

Он набирает коммутатор, просит соединить его с господином Обертэ.

— Как только он приедет, попросите его зайти во флигель. Дело срочное. Чрезвычайно срочное.

Он вешает трубку, хочет закрыть окно, так как внизу, во дворе, собралась небольшая группа беззаботно болтающих людей.

— Нет, — останавливает его Бельяр. — Трогать ничего не надо. Из-за полиции.

И верно. Явится полиция. Ренардо вытирает вспотевший лоб. Только бы не задержали его отпуск! Взгляд его останавливается на убитом, он не может оторвать от него глаз… Сорбье одет, как обычно: фланелевые брюки, темно-синий пиджак, мокасины.

— Вот черт! — восклицает Ренардо. — Гильза… рядом с картотекой!

Бельяр оборачивается, поднимает маленький блестящий цилиндрик, разглядывает его, держа на ладони, потом кладет на письменный стол… Вот все, что оставил убийца!

Но Ренардо, который не может больше усидеть на месте, начинает обшаривать обе комнаты. Это минутное дело. У Бельяра всю стену против окна занимают металлические ящики картотеки; в левом углу у окна стоит письменный стол и кресло Бельяра, рядом — кресло побольше с пепельницей на металлическом стержне, предназначенное для посетителей. Вот и все. Никаких тайников. У Сорбье мебель точно такая же, но кресло всего одно, ибо Сорбье никого не принимал. Людей, которые хотели с ним побеседовать, он делил на две категории: мелкая сошка и крупные шишки. Мелкая сошка — это для Бельяра. А шишки — для Обертэ… Одни и те же образы возникали в памяти инженеров. Они вновь видели Сорбье живым. Впрочем, шуму от него было не больше, чем от мертвого. Молчаливый, уткнув подбородок в галстук, он ходил заложив руку за спину и при этом постоянно потирал большой и указательный пальцы, словно перебирал купюры, отсчитывал монеты. Когда к нему стучались, ответа приходилось ждать долго… Если кто-нибудь входил в кабинет, он неизменно встречал посетителя удивленным и недовольным взглядом.

— В чем дело… Говорите быстрее…

Потом выслушивал, склонив голову, делал какие-то пометки на уголке бювара, листок постепенно покрывался таинственными знаками, именами, цифрами, подобно стене в телефонной будке. Кивком головы он отпускал вас и снова начинал ходить по комнате. Ренардо ворчал:

— Что за странная манера работать у этого человека!

Но обычно все сходились на том, что один из самых блестящих выпускников Политехнической школы не может вести себя как заурядный человек. Порой над ним посмеивались. Сорбье приписывали необычайную рассеянность. Рассказывали, будто однажды вечером, выйдя из театра, он вместо красавицы госпожи Сорбье по ошибке подхватил и привез домой весьма покладистую незнакомку. «Что вы хотите, цифры, — объяснял Ренардо. — Попробуйте вскрыть его череп, и вы обнаружите там одни цифры!» Но тут же добавлял, так как испытывал глубокое уважение к своему шефу: «Но что там ни говори, это настоящий ас!».

Шум голосов во дворе внезапно затих.

— Вот и босс, — прошептал Ренардо.

Бельяр раздраженно отошел в сторону. Он терпеть не мог этих пристрастий Ренардо, его замашек бизнесмена. Не нравилось ему и напускное добродушие Обертэ, его подчеркнуто оживленное обращение с рабочими. Настоящим-то шефом был Сорбье! Обертэ медленно поднимается по лестнице. Ренардо идет ему навстречу, вполголоса рассказывает о случившемся.

— Что? Это невозможно!

Обертэ входит, останавливается, глаза его прикованы к распростертому телу. Он тоже с первого взгляда понимает, что Сорбье мертв.

— Его убили почти что на наших глазах, — говорит Ренардо. — Но мы так никого и не обнаружили.

— Как же так… Как же так… — повторяет директор.

— И цилиндр исчез, — добавляет Ренардо.

Обертэ смотрит на Бельяра — вероятно, ждет уточнений.

— Совершенно верно, — подтверждает Бельяр.

Обертэ в полном замешательстве медленно стягивает перчатки, бросает их в шляпу и кладет ее на кресло.

— Разразится страшный скандал, — шепчет он.

Бельяр и Ренардо обмениваются понимающим взглядом. Они ждали этого слова.

Сделав над собой усилие, директор подходит к убитому. Ковер соломенного цвета медленно темнеет вокруг Сорбье. Ренардо коротко и четко рассказывает о происшедшем. Обертэ быстро кивает головой. Он овладел собой. Он привык к трудным ситуациям и сложным проблемам.

— Ясно, он ушел через окно, — говорит Обертэ.

— Нет, — возражает Ренардо. — Внизу стоял Леживр. Он никого не видел.

Директор снова смотрит на Бельяра.

— Верно, — произносит Бельяр.

Обертэ, перешагнув через тело, проходит в кабинет Сорбье, разглядывает окно, потом сейф. Он повторяет все то, что проделали двадцать минут назад инженеры. Вплоть до того, что проводит по глазам и по щекам своей мясистой с массивным перстнем рукой.

— Подведем итоги, — говорит он. — Здесь, во флигеле, убийце негде спрятаться. С другой стороны, он не мог уйти ни через дверь, ни через окно… Но это же нелепость — то, что вы мне тут рассказываете!

А между тем Сорбье убили и открытый сейф был пуст. Ключи еще торчали в замочной скважине, они принадлежали убитому.

— Вы понимаете, что это означает? — снова произносит Обертэ. — Если убийца, на наше несчастье, заинтересуется цилиндром, захочет узнать, что там внутри…

Он опускается в кресло Сорбье. Обертэ знает, что теперь все зависит от него, от его находчивости. Он протягивает руку к телефону.

— Ренардо, спуститесь вниз и прикажите очистить двор. Что же касается Сорбье, сошлитесь на несчастный случай. Незачем сеять панику среди персонала… Тем более что преступник, по всей вероятности, еще скрывается на заводе, возможно даже, что он в первую очередь собирается уничтожить завод…

Бельяр и Ренардо безмолвствуют. У Ренардо лоб блестит от пота, но он вполне владеет собой и удаляется твердым шагом. Обертэ снимает трубку, поворачивается к Бельяру.

— Пожалуй, вряд ли стоит обращаться в комиссариат. Дело слишком серьезное. Я сообщу обо всем директору уголовной полиции.

Он раздумывает.

— Полиция или служба безопасности — что лучше? Точность и дерзость, с которой нанесен удар… вы догадываетесь, Бельяр, что это означает?.. Это шпионаж.

— В таком случае, — отвечает Бельяр, — непосредственной опасности нет. Шпион, если речь и в самом деле идет о шпионе, удовольствуется тем, что спрячет цилиндр в надежном месте.

— Возможно, — соглашается директор.

Он тихонько постукивает телефонной трубкой по своей широкой ладони, не зная, какой из многочисленных версий отдать предпочтение.

— Мне кажется, лучше всего обратиться в уголовную полицию, — говорит Бельяр. — Я хорошо знаю комиссара Марея. Мы вместе воевали, вместе бежали из плена… К тому же Марей был хорошо знаком с Сорбье…

— Превосходно!

Обертэ звонит в уголовную полицию, спрашивает директора и, так как Бельяр собирается уходить, удерживает его за руку. Бельяр слушает и невольно восхищается лаконичностью и точностью Обертэ. Не прошло и пяти минут, как он здесь появился, а уже во все вник и обдумал все возможные последствия.

— С минуты на минуту мы можем взлететь на воздух, — разъясняет он. — Я прикажу негласно обыскать завод, но мы, конечно, ничего не найдем. Человек этот либо уже скрылся, либо, если почувствует опасность, откроет цилиндр… Других вариантов я не вижу… Что?.. Нет, господин директор, даю вам слово, я ничего не выдумываю. Это не в моем духе… Не могли бы вы прислать нам комиссара Марея? Он хорошо знал жертву… Спасибо.

Обертэ вешает трубку и на мгновение закрывает глаза.

— Я сам во всем виноват, — тихо произносит он.

— Но простите… — пытается вмешаться Бельяр.

— Да, во всем. Я имел слабость уступить Сорбье. Два других цилиндра находятся в руках соответствующих служб. На заводе не следовало ничего хранить. Для нас, Бельяр, война все еще продолжается. А мы часто об этом забываем. Сорбье открыл катализатор, изобрел систему замедленного действия. Мне трудно было заставить его следовать общим правилам, тем более что он работал над усовершенствованием своего изобретения… А кроме того, вы же знаете, какой он был обидчивый!

Они взглянули на убитого. Бедняга Сорбье, всегда такой корректный, невозмутимый, и вот теперь он лежит на полу, утопая в собственной крови!

— Были приняты все меры предосторожности, — оправдывается Бельяр. — Один ключ от сейфа держал у себя Сорбье, другой был у вас. Ночью флигель охранялся.

— И тем не менее это ничему не помешало, — говорит Обертэ. — Всегда надо быть готовым к тому, что найдется упорный противник, который сумеет преодолеть все принятые меры предосторожности. Вот вам доказательство!.. И уж куда дальше: он воспользовался ключом самого Сорбье.

Обертэ умолк, провел пальцем по губам.

— Но вот чего я никак не могу понять… Сколько времени прошло с того момента, когда раздался выстрел, до того, как вы вошли?

— Наверняка не больше минуты… Вы хотите сказать, что если преступник убил Сорбье с целью завладеть его ключами, то у него не было времени открыть сейф?

— Вот именно.

— Значит, остается предположить, что сейф уже был открыт, и в этом нет ничего удивительного.

— Пожалуй, это вероятнее всего.

Обертэ встает, подходит к окну. Двор опустел. Леживра и того нет. Только под каштаном копошатся в пыли воробьи. Небо стало сероватым. Обертэ снова подходит к телефону, вызывает своего секретаря.

— Это вы, Кассан?.. Так… Вы один?.. Прекрасно… Только что убили Сорбье… Да, именно так, убили… Но это еще не все, выслушайте меня. Похищен цилиндр… Немедленно сообщите охране. Тщательно проверьте весь персонал… И главное — время прихода. Проверьте всех без исключения… Составьте список отсутствующих… Расспросите Баллю… Все кругом обыщите… преступник мог спрятаться… Пусть сразу же стреляют во всякого постороннего на территории завода… я все беру на себя… Понимаете, что я имею в виду, когда говорю «сразу же»? Если у этого человека вид подозрительный… Ну, скажем, слишком уж суетливый, что ли! Действуйте осмотрительно. Без паники.

Он бросает трубку. Влетает муха и жужжит над трупом. Бельяр отгоняет ее, размахивая рукой. Обертэ машинально достает из пачки сигарету, потом раздраженно сует ее обратно.

— Все как во сне, Бельяр! — восклицает он. — Как во сне! Ну, между нами говоря, откуда мог проникнуть сюда этот самый преступник?

— Из переулка, — отвечает Бельяр. — Как мы с Ренардо. Как все те, кто не обязан отмечаться.

— Но тогда Леживр заметил бы, как он вошел.

— Леживр мог находиться где-нибудь еще. Например, у проходной завода. Это как раз легко уточнить. Впрочем, если бы он кого-нибудь видел, он бы уже сказал нам.

Обертэ больше не в силах выносить этой тишины, этого ожидания. Он привык действовать, подчинять события своей воле. И вот теперь слоняется меж четырех стен, поставивших перед ним задачу, исходных данных которой он впервые в жизни не может уяснить. Хотя на этом заводе считать умеют все. Здесь царит свой особый мир чертежей, диаграмм, всевозможных графиков и уравнений. А когда мозг человека не в силах справиться с цифрами, на помощь ему приходят машины, с головокружительной быстротой разрешают они тайну материи, переводят ее секреты на простой язык формул, доступный на заводе каждому. Но тут…

— Он не мог уйти! — взрывается Обертэ.

— Да, — подтверждает Бельяр. — И все-таки он исчез.

— Вы не заметили… Ну, не знаю… какой-нибудь силуэт, тень… хоть что-нибудь…

— Ничего.

— И ничего не слыхали?

— Сорбье звал на помощь, потом послышался выстрел. Вот и все.

Патрон возвращается в кабинет Бельяра, кружит по комнате, открывает дверь в вестибюль, снова закрывает ее, проводит рукой по ящикам с картотекой.

— А в чертежном зале? — спрашивает он.

— Никого не было… К тому же Леживр стоял снаружи у самой двери… а другого выхода нет.

— Невероятно, — ворчит Обертэ. — Ведь вам известно, сколько весил цилиндр!

— Двадцать килограммов.

— Вот именно. Двадцать. Вы представляете себе, как бы вы удирали со свертком весом в двадцать килограммов?

— Я бы недалеко ушел, — говорит Бельяр.

— И я тоже. А ведь я не дохляк какой-нибудь.

Резко звонит телефон, они, пораженные, сжимают кулаки. Обертэ подбегает, хватает трубку.

— Да… Директор слушает. Проводите его сюда.

В ответ на вопросительный взгляд Бельяра он объясняет:

— Это ваш друг… Боюсь только, что и он не умнее нас!

II.

Марей на первый взгляд и в самом деле казался не умнее директора. Это был плотный, сангвинического склада человек, лысый, с голубыми в еле заметных прожилках глазами, с веселым выражением лица. Но его тонкий насмешливый рот, складка, идущая от носа, неожиданно выдавали скрывавшуюся под этой приветливой маской истинную натуру комиссара, без сомнения страстную и сильную. На нем был плохо сшитый габардиновый костюм. Брюки скрутились валиком вокруг плетеного кожаного ремня. Лацканы пиджака залоснились.

— Марей, — произнес он, быстро протягивая руку.

Увидев труп, он на секунду замер. А директор уже пустился в объяснения.

— Простите, — прервал его комиссар, — здесь ни к чему не притрагивались?

— Только к телефону.

Марей наклонился над убитым, перевернул его на спину. Рука Сорбье безвольно упала на ковер, другую он все еще прижимал к кровоточащей ране на животе.

— Бедняга Сорбье! — произнес Марей. — Насколько мне известно, это самое страшное ранение. К счастью, он недолго мучился.

Он выпрямился, вытирая покрытую капельками пота лысину.

— Итак… Мне говорили о неком фантастическом исчезновении. Что произошло?.. Вы не возражаете?

Он достал из кармана пачку «Голуаз» и уселся на краешек письменного стола Бельяра, небрежно покачивая ногой, и сразу же словно что-то изменилось в атмосфере, царившей в комнате. Появилась какая-то надежда, словно у постели больного, когда пришел наконец врач и можно переложить ответственность на его плечи.

— Все очень просто… — начал Обертэ.

Марей слушал, а глаза его тем временем изучали комнату. Иногда он сплевывал крошки табака, приговаривая: «Понимаю… Понимаю…» Когда же директор кончил свой рассказ, он разразился беззвучным смехом, от которого сотрясались его плечи.

— Что за детские сказки!

— Но простите… — попробовал возразить озадаченный Обертэ.

— Знаете ли, — прервал его Марей, — я вышел из этого возраста.

Марей не стал уточнять свою мысль, но было ясно, что такими штучками с толку его не собьешь.

— Подведем итоги, — сказал он. — Убийца проник сюда во время обеденного перерыва… Сейчас проверим… Без десяти два он здесь. Леживр, который находится во дворе, закрывает ему путь к отступлению. Он убивает Сорбье. В это время подоспели мой друг Бельяр и господин Ренардо. Здесь никого уже нет, а цилиндр весом в двадцать килограммов исчез… Вопрос: каким путем удалось скрыться убийце?

— Именно так, — подтвердил Обертэ.

— Это-то меня и тревожит, — заметил Марей. — Потому что раз задача, поставленная таким образом, практически неразрешима, очень может быть, что она неправильно поставлена.

— Уверяю тебя… — вмешался Бельяр.

— Минуточку, мой дорогой Роже, — прервал его комиссар. — У нас еще будет время решить эту задачу. Но прежде всего необходимо установить факты. Могу я расположиться в соседнем кабинете?

Он указал на кабинет Сорбье.

— Прошу вас, — сказал Обертэ. — Я отдам необходимые распоряжения. Чувствуйте себя как дома.

— Благодарю вас.

— На всякий случай я приказал обыскать завод. В настоящий момент охрана патрулирует во всех зданиях. В самое ближайшее время поступят донесения…

— Превосходно.

И на лице директора, словно у примерного ученика, промелькнула довольная улыбка. Марей бросил сигарету в пустую корзину для бумаг и снова подошел к убитому.

— Каждого свидетеля я допрошу в отдельности. А мои люди тем временем займутся телом, отпечатками пальцев… в общем, обычная процедура! Я был бы счастлив, если бы вы, господин директор, остались здесь. А ты, Роже, сходи, пожалуйста, за Леживром, а потом подожди внизу, хорошо?

Отдавая свои распоряжения властным тоном, он смягчал его улыбкой. Бельяр метнул в сторону Обертэ взгляд, означавший: «Ага! Что я вам говорил? С ним дело пойдет!» Перед тем как выйти из комнаты, он показал комиссару гильзу.

— Мы нашли ее у картотеки.

И быстрыми шагами удалился.

— Калибр шесть тридцать пять, — определил Марей.

Он положил гильзу в карман и остановился возле убитого.

— Печально, — прошептал он. — Пожалуй, это самый умный человек, которого мне довелось знать… И такой добрый, несмотря на то, что внешне, казалось, весь ушел в свои цифры.

— Знаю, — проговорил Обертэ.

— Я не был с ним близок, — продолжал Марей, — но я восхищался им. Я встречался с ним у друзей, страстных любителей бриджа. Стоит ли говорить, что он всех нас обыгрывал, даже такого аса, как Бельяр.

Марей спустился на одно колено и с неожиданной нежностью коснулся пальцами век покойного, закрыл их, потом, словно дав Сорбье какое-то обещание, сжал его плечо.

— Я сразу же решил, что здесь замешан шпион, — сказал Обертэ.

— Да… Конечно.

Ясно было, что Марей думает о чем-то другом. Он изучал карманы Сорбье, бросая на ковер рядом с собой мелкие монеты, зажигалку, автобусные билеты, начатую пачку «Житан», носовой платок, ручку. Он открыл бумажник. Там было двести десять франков, водительские права с техталоном и налоговой квитанцией и фотография.

— Госпожа Сорбье, — сказал комиссар.

— Я ее знаю, — заметил Обертэ.

Они склонились над квадратиком тонкого картона. Это была фотография, сделанная для удостоверения личности в фотоминутке, но даже она не смогла скрыть удивительной красоты молодой женщины.

— Она, по-моему, датчанка? — сказал Обертэ.

— Нет, шведка. Дочь судовладельца. Ей двадцать восемь лет. Улыбающееся нежное лицо, светлые волосы зачесаны назад и уложены короной вокруг головы. Прозрачные глаза мечтательно смотрят вдаль.

— Он называл ее «Девушкой с Льняными Волосами», — сказал Марей. — Я знаю об этом от Бельяра, он у них часто бывал… Линда, Девушка с Льняными Волосами… Несчастная, когда она узнает…

Марей собрал все предметы в носовой платок и положил на письменный стол.

— Ну что ж, начнем, — молвил он.

Марей прошел мимо Обертэ в кабинет Сорбье, выглянул в окно и подал знак своим людям подняться. Небо заволокло тучами. На западе, точно горы в сиреневом ореоле, громоздились облака; от пота пощипывало кожу. Марей обернулся, издали взглянул на сейф, потом быстро прикинул расстояние от подоконника до земли. Около двух с половиной метров. Прекрасно. Он выдвинул ящики письменного стола, увидел папки, уложенные со свойственной Сорбье методичной аккуратностью.

— Так, так…

В корзинке для бумаг лежал помятый конверт. Марей взял его двумя пальцами в том месте, где были наклеены марки. Конверт был адресован «Г-ну Жоржу Сорбье, главному инженеру. Генеральная компания по производству проперголя, Курбвуа». Обратного адреса не было.

— Письмо заказное, — отметил комиссар. — Отправлено вчера вечером из Парижа. В котором часу приходит почта?

— Обычная почта — в девять и в четыре часа. Ее разносит служащий, но заказное письмо требует расписки, значит, почтальон приходил сам. Вероятно, между одиннадцатью и двенадцатью часами. Это легко проверить.

— Письмо исчезло, — сказал Марей. — Его нет ни в бумажнике, ни в карманах Сорбье.

Он сунул конверт себе в карман, дружески взял директора под руку и показал на сейф.

— А теперь расскажите мне об этой краже. Я уже знаю в общих чертах, что предмет этот весьма опасен. Уточните.

— Вы в курсе ядерных исследований? — спросил Обертэ.

— Откровенно говоря, нет. Как и все, я изучал элементарную математику. Вместе со всеми читал научно-популярные статьи. Но что касается протонов, нейтронов, электронов, мезонов… тут я плаваю.

— И тем не менее вы это легко поймете, — сказал Обертэ. — Прежде всего несколько слов о самом заводе… Мы работаем над проперголем… Это вещество используется в ракетных двигателях. Дело в том, что обычное ракетное топливо предназначено для больших ракет…

— Я видел кое-что в кино, — перебил его Марей. — Продолжайте, я вас слушаю.

— Поэтому во всем мире стали вестись изыскания в области использования атомного топлива, — продолжал Обертэ. — Но главная трудность в настоящее время состоит в том, чтобы взять под контроль ядерную реакцию, освобождая атомную энергию постепенно. Сорбье же в результате державшихся в тайне изысканий совсем недавно изобрел новую форму кумулятивного заряда. Его изобретение — это своего рода линза, зеркало, которое до такой степени концентрирует силу обычного взрыва, что ядерная энергия высвобождается благодаря весьма незначительному количеству обогащенного урана, несравнимо меньшему, чем в атомной бомбе.

— Понимаю. И похищенный предмет — это..?

— Модель кумулятивного заряда Сорбье вместе с необходимым количеством обогащенного урана.

— Дальше. Это не по моей части.

— Подождите!.. Аппарат покрыт слоем свинца и снабжен двойным завинчивающимся колпачком, наподобие термоса. Если вы отвинтите первый колпачок, цилиндр начнет испускать радиоактивные лучи. Но если, паче чаяния, вы, не приняв специальных мер предосторожности, отвинтите и второй, все взлетит на воздух, так как замедлитель не сработает.

Далекий удар грома заставил обоих мужчин вздрогнуть. Они прислушивались к его раскатам, от которых дрожали стекла в окне. В это время зазвонил телефон. Обертэ нервно схватил трубку.

— Алло… да… Хорошо… Продолжайте поиски. Спасибо.

Он повесил трубку.

— Разумеется, они ничего не нашли, — сказал он. — На чем я остановился?

— Вы объяснили мне, что цилиндр — это все равно что бомба.

— Ах да… Все взлетает на воздух…

Люди Марея работали в кабинете Бельяра. Один из них все измерял, мелом чертил на ковре контуры тела. Сверкали вспышки, щелкали затворы фотоаппаратов.

— Вы полагаете, взрыв будет мощный? — спросил Марей.

— Мощный? Это не то слово. Он уничтожит целый квартал, и половина Парижа будет заражена радиоактивностью по меньшей мере лет на десять. Вся подземная сеть метро окажется засыпанной… И это лишь приблизительные масштабы бедствия, я ограничиваюсь разумными пределами.

— Черт побери!

— Можно войти, патрон? — спросил инспектор.

— Давайте, — сказал комиссар.

Вместе с Обертэ он подошел к сейфу, а специалист по отпечаткам сыпал тем временем свой порошок на мебель, оконную раму. Сорбье унесли. Марей изучал замок в сейфе.

— Замок с секретом, — пояснил Обертэ. — Не представляю, каким образом убийца мог справиться с ним в такое короткое время…

— Фред, — сказал комиссар, — посмотрите, нет ли отпечатков вокруг замка и на ключах.

Нахмурив лоб и засунув руки в карманы, он взвешивал истинные масштабы этой загадки.

— Вот о чем я подумал, — тихо проговорил он, — у вас есть счетчики радиоактивности?

— Конечно.

— Пусть придут сюда с этими счетчиками. Предположим, что цилиндр по той или иной причине был открыт, что один колпачок был отвинчен. У нас появится след, вполне отчетливый след.

— Вы отдаете себе отчет в той опасности, которая…

— А для чего же мы здесь? — сказал Марей. — Боюсь только, что дело это действительно вне нашей компетенции… Не можете ли вы мне сказать, почему Сорбье хранил этот цилиндр здесь?

— Ведь это его изобретение, не так ли? А кроме того, он работал над его усовершенствованием.

— Я понимаю. Но он ведь не проводил опытов в своем кабинете. Я полагаю, он занимался этим в лаборатории?

— Разумеется. Но он хотел иметь цилиндр под рукой. К тому же в сейфе цилиндр был еще в большей безопасности, чем в лаборатории… По крайней мере мы так считали… Необходимо, впрочем, внести одно уточнение: по ночам флигель охраняется. Днем же здесь работают инженеры и чертежники. С двенадцати до двух, когда в здании никого нет, у входа внизу стоят два охранника. Таким образом, флигель находится под постоянным наблюдением.

— А сегодня что же?

— И сегодня как обычно. Но иногда Сорбье оставался на эти два часа у себя в кабинете. Он отпускал охранников, потому что не выносил их болтовни, постоянных хождений… Вы же знали его.

— Понятно. Характер у него был тяжелый.

— В таких случаях Леживр приносил ему из столовой легкую закуску.

— А где вообще обретается этот Леживр?

— Он живет в сторожке в конце сада. Так что он может наблюдать за всеми выходами со стороны переулка.

— Очень хорошо, — вздохнул Марей. Он тронул инспектора за рукав: — Где найдены отпечатки?

— Везде понемногу.

— Кто здесь убирает? — спросил комиссар у Обертэ.

— На заводе — специальная бригада. А здесь — когда Леживр, когда охранник.

— В какое время?

— Утром, между шестью и восемью. Протирают мебель, пылесосят.

— В таком случае отпечатки, возможно, нам кое-что дадут. Сколько ключей от этого сейфа?

— Два. Второй у меня.

— Фред, возьми с собой связку с ключами. Займись вскрытием и всем остальным. Я здесь застряну надолго.

Первые капли забарабанили по гравию, запрыгали по подоконнику, где-то вдалеке послышались раскаты грома.

— Может быть, следует предупредить людей, чтобы держались настороже, — высказал предположение Обертэ.

— Ни в коем случае, — возразил Марей. — Напротив, мы попробуем помешать распространению слухов.

В чертежном зале отряхивались инженеры с Леживром, застигнутые во дворе дождем.

— Вы уверены в своих сотрудниках? — спросил Марей.

— Как в самом себе. Можете быть спокойны, к нам не принимают кого попало. Каждый служащий, от самого незаметного до высокопоставленного, прошел строжайшую проверку при поступлении на завод. Можете ознакомиться с картотекой в моем кабинете.

— Ренардо?

— Выпускник высшего электрохимического училища, — сразу ответил Обертэ. — Тридцать девять лет. Военный крест. Политикой не занимается… Что касается Бельяра…

Марей в свою очередь с улыбкой ответил:

— Выпускник Высшего электротехнического училища. Окончил вторым. Медаль за участие в Сопротивлении. Друг комиссара Марея восемнадцатилетней давности.

Впервые за все это время лицо Обертэ несколько смягчилось.

— Вот видите, — сказал он. — Все до одного безупречны. Да и Леживр — вы ведь собирались спросить меня о нем, не так ли? Леживр вне всяких подозрений. Ветеран войны четырнадцатого года, был ранен при Вокуа, затем работал в Министерстве внутренних дел, занимал невысокие должности, требовавшие тем не менее сообразительности и самоотверженности. Теперь он не способен на многое, но готов умереть, выполняя свой служебный долг.

— Я все-таки ознакомлюсь с картотекой, — сказал Марей, доставая из кармана смятую сигарету.

Пелена дождя затянула окно. Каштан, казалось, дымился. Раздался телефонный звонок, приглушенный шумом ливня.

— Алло! — кричал Обертэ. — Да, это я… Как там у вас дела?

— Я думаю, они могут прекратить поиски, — заметил Марей. Удар нанесен весьма искусно.

— Хорошо… Можете прекратить… Пришлите кого-нибудь во флигель со счетчиком Гейгера. Поскорее. Спасибо.

— Разрешите? — спросил Марей.

Он снял еще теплую телефонную трубку, соединился с городом, набрал номер уголовной полиции и попросил своего шефа. Обертэ тактично отошел в сторону.

— У телефона Марей… История довольно скверная. Похитили какой-то атомный снаряд, взрыв может произойти в любую минуту, в результате чего будет уничтожено не меньше двухсот зданий… Что?.. Из-за грозы я плохо слышу… Откровенно говоря, я не вижу даже намека, который мог бы что-то прояснить. Преступник буквально растворился в воздухе. Сегодня вечером я пришлю вам рапорт. Главное — это обуздать прессу и принять необходимые меры предосторожности… Какие? Понятия не имею… Ну, разумеется, дороги, вокзалы, аэродромы… О! Это вне всякого сомнения связано со шпионажем. Не думаю, чтобы дело оставили за нами… Хорошо… Спасибо.

Он повесил трубку. Полицейская машина пущена в ход. Преступнику трудно будет вырваться из кольца, но если он отвинтит колпачок… Марей вытер платком руки, щеки, шею. Он весь вспотел. Он высунулся в окно, и лицо его сразу стало мокрым от дождя, теплого, несущего с собой запахи моря в часы отлива. Медного цвета туман расползся по улице, время от времени его разрезала яростная вспышка молнии, затем раздавался оглушительный треск. Ничего! Главное — не спешить, продвигаться себе потихоньку от одной улики к другой. Убийца, бесспорно, очень хитер. Его можно поймать лишь путем постепенных логических посылок. Марей последний раз провел платком по лицу и повернулся к Обертэ.

— Я начну с Бельяра, — заявил он. — Можно его пригласить?

Но первым появился специалист со счетчиком Гейгера. Он нес цилиндр из черного металла.

— Мои познания остановились на «сковороде», — пошутил Марей. — Помните, был такой смешной прибор, при помощи которого обнаруживали мины?

Служащий улыбнулся.

— С тех пор придумали кое-что получше, — сказал он и принялся за работу.

Тем временем подоспел Бельяр.

— Ну, дорогой Роже, к делу… Начинай рассказывать с того момента, как ты ушел с завода. Сколько было времени?

— Приблизительно четверть двенадцатого.

— Сорбье был у себя в кабинете?

— Он звонил по телефону.

— Можно было разобрать, о чем он говорил?

— Да, речь шла о работе.

— Дальше.

— Я поехал в клинику. Привез Андре с малышом домой.

— Все в порядке? Я даже не успел спросить тебя.

— Да. Я так рад. Я стал… другим человеком!

— Прекрасно. Обязательно зайду поздравить мамашу. Вот только выкрою свободную минутку. Ну а потом?

— Вернулся я около двух часов. Машину поставил в переулке, рядом с машиной Ренардо. Вошли мы вместе.

— Подожди… Эту калитку из переулка может открыть любой?

— Да. Она запирается только на ночь. Но Леживр следит за ней из своей сторожки.

— Только он не всегда там сидит. Продолжай.

— Мы обогнули флигель и увидели под каштаном Леживра. Вот тут-то все и началось: крики о помощи, выстрел…

— А какие это были крики?

— Несколько сдавленные, это вполне понятно. Мы побежали и нашли Сорбье уже мертвым. В комнате еще сильно пахло порохом. Ренардо вошел сюда. Здесь тоже никого не оказалось. Вот и все.

Служащий за спиной Марея продолжал свое дело.

— Что-нибудь обнаружили? — повернулся к нему Марей.

— Ничего.

— Тогда посмотрите в соседней комнате, потом на лестнице, в чертежном зале и во дворе…

Он вернулся к Бельяру.

— Попробуем провести маленький эксперимент. Ты спустишься вниз, а я подам тебе знак. И ты поднимешься сюда с той же скоростью, что и в момент преступления. Давай.

Марей засучил рукав и приготовился включить хронометр. Дождь вдруг переменился, стал моросящим; похолодало; порыв ветра взъерошил листки в записной книжке Сорбье.

— Готов? — крикнул Марей. — Начали!

Он нажал головку хронометра. Было отчетливо слышно, как бежит Бельяр, он быстро приближался и вскоре, совсем задохнувшись, появился на пороге. Марей остановил стрелку.

— Четырнадцать секунд, — объявил он. — Невероятно.

Неслышно возвратившийся Обертэ только покачал головой.

— Похищение не могло быть совершено после убийства, — сказал он.

— До него — тоже, — возразил Бельяр. — Сорбье был не такой человек, чтобы даже под дулом револьвера позволить опустошить свой сейф. Сначала вору надо было убить его.

Круг замкнулся. Взмахом руки Марей как бы отмел все трудности.

— Пришлите ко мне Леживра!

Леживр был человеком грузным, отяжелевшим после увечья. Он шумно дышал, стараясь все же встать по стойке «смирно». Марей пожал ему руку.

— Вы можете сообщить мне весьма ценные сведения, — сказал он. — Хорошенько обдумайте свои ответы. Именно вы ходили в столовую за обедом для господина Сорбье?

— Да. Как и всякий раз, когда он оставался работать. Ему приготовили корзинку с закуской.

— Который был час?

— Половина первого. Такая уж у меня привычка — замечать все подробности.

— Сколько времени вы отсутствовали?

— Десять минут. Черт побери, из-за ноги я не слишком быстро передвигаюсь. А столовая на другом конце завода.

— Хорошо. Вы вернулись. Прошли через чертежную. Там никого не было?

— Нет. Все чертежники давно ушли.

— Здесь тоже никого не было?

— Никого. Я накрыл вот тут, на краешке стола. Господин Сорбье стоял у окна, там, где вы сейчас.

— Он говорил с вами?

— Нет. Он выглядел как-то неприветливо. Не в духе был. Я понимаю. Он ученый, но вот характер у него был тяжелый.

— Ну а потом?

— Я пошел обедать в свою сторожку. А в половине второго забрал посуду и отнес корзинку.

— В столовую?

— Да. Господин Сорбье едва притронулся к еде. Потом я вышел подышать в тенечке, под деревом.

— И вы не заметили, не услышали ничего подозрительного до того, как пришли…

— Ничего.

— Еще один вопрос. Окна, которые выходят в сад, открывали в течение дня?

— Да. В семь утра, когда я убирал. Потом я их закрыл из-за жары.

— А те, которые выходят во двор?

— Это господин Сорбье велел мне их открыть как раз когда я уходил.

— А сейф? Вы не заметили, открыт он был или закрыт?

— Я не обратил внимания. Мне кажется, он был закрыт, как обычно.

— Вам кажется, но… Еще одно обстоятельство: приносили утром заказное письмо для господина Сорбье?

— Да. Я даже провожал почтальона, только оставался внизу.

Комиссар повернулся к Бельяру.

— А ты, Роже, ты был здесь?

— Нет, я уже ушел. Думаешь, есть какая-нибудь связь между этим письмом и преступлением?

— Я ищу, старина, ищу. У меня нет ничего, только этот ничтожный след.

Марей достал из кармана конверт и задумчиво посмотрел на него, потом положил в бумажник.

— Короче говоря, Леживр, вы не заметили ничего необычного?

— Нет, господин комиссар. Утро как утро.

— Хорошо. Благодарю вас.

Леживр попрощался и вышел прихрамывая. Трое мужчин встали в кружок.

— Никто не выходил, — сказал Марей.

— Никто не входил, — добавил Бельяр.

— Никто не приходил, — вздохнул Обертэ.

III.

Комиссар нетерпеливо щелкнул пальцами.

— Нет и нет! — воскликнул он. — Это никак не вяжется! Неизбежно есть какой-то провал, отклонение, ну хоть что-нибудь! Круг этот замыкаем мы сами, а круг не может быть замкнутым. Прежде всего, не следует забывать, что наблюдение за флигелем велось с перерывами. Леживр приходил и уходил. Это главное. Убийца несомненно явился во время отсутствия Леживра, первого или второго. Да и потом Леживр, несмотря на все свое старание, по всей вероятности, отнюдь не образец бдительного стража.

— Он очень добросовестный, — заметил Обертэ.

— Разумеется. Я не спорю. Но он стар, медлителен. Его жизнь течет в привычном русле. Мысли заняты всякими мелкими делами. И опять-таки эффект неожиданности сыграл здесь на руку преступнику. По сути, это ведь ограбление, и оно удалось — как, впрочем, все хорошо подготовленные и выполненные с точностью до секунды ограбления.

— Надеюсь, ты не станешь искать сообщников среди заводского персонала? — спросил Бельяр.

— Немыслимо! — проворчал Обертэ.

— Посмотрим, посмотрим, — сказал Марей. — Пригласите, пожалуйста, Ренардо.

Но Ренардо не сообщил ничего нового. Он тоже слышал крики, выстрел, почувствовал запах пороха, осмотрел оба пустых кабинета. Ничего больше он не знал.

— Я все думаю, — сказал Марей, — а не украл ли убийца еще что-нибудь, кроме цилиндра? Записи, пометки, описания проводимых опытов?

Обертэ выдвинул ящики стола, разложил папки.

— На первый взгляд все как будто на месте. Я проверю. Марей машинально постукивал по книжке с адресами.

— Никаких визитов с утра? — снова спросил он.

— Нет, — сказал Бельяр. — Никаких.

— Хорошо… Господин директор, закройте, пожалуйста сейф, прошу вас. Затем вы его откроете как обычно, ни быстрее, ни медленнее.

— Дело в том… что у меня нет с собой ключа. Он в моем кабинете… Разрешите…

Обертэ позвонил своему секретарю, потом, заметив во дворе служащего со счетчиком Гейгера, спросил:

— Ну как, Гоше? Ничего?

— Ничего, — ответил тот. — Я проверил все закоулки.

— Спасибо. Можете быть свободны.

Гроза удалялась, последние ее раскаты еще грохотали где-то за домами. Над гравием клубился легкий пар. Пролетел стриж.

— По-моему, — сказал Марей, — когда убийца вошел, сейф был уже открыт. Сорбье, возможно, услыхал шум в соседнем кабинете. Он отворил дверь и был убит на пороге…

Марей повернулся к двоим инженерам:

— Прошу прощения… Не могли бы вы нас оставить на минутку? — Как только они вышли, он спросил: — Господин директор, какое слово служило кодом к замку?

— «Линда».

— Кто знал это?

— Сорбье и я.

— Сорбье никому не мог его доверить?

— Никому. В этом я абсолютно уверен.

— У меня из головы не выходит это заказное письмо, — снова начал Марей. — Трудно не уловить связи между этим письмом и преступлением, в совпадения я не верю. Может быть, Сорбье знал преступника? Может быть, ему сделали какие-то предложения?

— Он получал много денег, — заметил Обертэ. — К тому же он был не из тех людей, которые продаются.

— Я тоже так думаю, — сказал Марей, — но таково уж мое ремесло — рассмотреть все возможные версии, даже самые нелепые.

В дверь постучали. Это Кассан принес ключ. Обертэ представил своего секретаря.

— Подождите нас внизу, — сказал он. — Вы покажете комиссару завод.

Обертэ закрыл дверцу сейфа, сбросил набор шифра.

— Можно начинать? — спросил он.

Марей взглянул на свой хронометр и опустил руку. Небо постепенно светлело, с крыши стекали последние капли. В листве каштана чирикали птицы. Обертэ не торопясь колдовал над замком.

— Девятнадцать секунд, — сказал Марей. — Больше, чем понадобилось Бельяру и Ренардо, чтобы добежать сюда. Дело ясное. Сейф уже был открыт.

— Ну вот, мы все-таки кое в чем разобрались, — заметил Обертэ.

Марей кивнул.

— Подведем итоги. Человек либо пробрался во флигель, когда Леживр отправился за корзинкой в столовую, и ждал, где-нибудь спрятавшись — скорее всего в чертежном зале, — либо он пришел, уже когда Леживр унес корзинку. И в том и в другом случае ему это было нетрудно сделать.

— Это и правда единственно возможное объяснение.

— Подождите!.. Можно еще допустить, что было два человека. Один из них держит Сорбье под прицелом, другой берет цилиндр и убегает. Сорбье не в состоянии оказать ни малейшего сопротивления, но вдруг он слышит во дворе голоса, зовет на помощь, и преступник убивает его.

— Но куда же делся этот сообщник? Остается все та же проблема.

— Не спорю, — согласился Марей. — Но я выдвигаю и такую гипотезу, чтобы ничего не упустить.

Он подошел к двери, жестом подозвал Бельяра и Ренардо.

— Выстрел был громкий? — спросил он.

— Нет. Шесть тридцать пять — калибр не слишком шумный, — заметил Бельяр. — Тебе приходилось это слышать чаще, чем мне.

— Если бы вас во дворе не было, а Леживр сидел бы у себя в сторожке?..

— Думаю, он ничего бы не услышал, — сказал Ренардо. — А что это меняет?

Марей пожал плечами и стал изучать окно, выходящее в сад.

— Видите, — сказал он, — шпингалет закрыт до отказа. Отсюда выбраться было невозможно.

Он прошел в кабинет Бельяра. Там окно тоже было закрыто наглухо.

— Остается двор, — прошептал он. — Прыжок с двухметровой высоты… и при этом с грузом в двадцать килограммов… Этого-то Леживр не мог бы не заметить. Ведь человек упал бы прямо к его ногам!

Марей повернулся к Обертэ.

— У этого цилиндра есть какая-нибудь ручка?.. Вообще что-нибудь, что облегчало бы его переноску?

— Он совершенно гладкий, — ответил Обертэ. — Представьте себе еще раз термос или небольшой снаряд. Его надо брать обеими руками. Одной рукой не удержишь. Но может быть, преступник захватил с собой сумку или ящик.

— Должен вам сказать, — признался Марей, — что загадка эта не дает мне покоя… Когда вы приехали, в переулке вам никто не повстречался?

— Нет, — ответил Ренардо.

— А перед тем как свернуть в переулок? Там не стояло никакой машины?

— Нет. От жары все попрятались. Да и потом, не забывайте, сейчас время отпусков. Курбвуа напоминает пустыню.

— Не хотите ли осмотреть завод? — предложил Обертэ.

— Вряд ли я узнаю что-нибудь новое, — сказал Марей. — Роже и вас, господин Ренардо, я попрошу не уходить отсюда. Впрочем, мои люди вернутся через несколько минут.

— Я прикажу охранять флигель, — сказал Обертэ.

Он посторонился, пропуская комиссара вперед.

Внизу стояли два охранника в синей форме с тяжелым пистолетом у пояса. Щелкнув каблуками, они отдали честь.

— Сколько у вас охранников? — спросил Марей, когда они шли по двору.

— Двенадцать, — ответил Обертэ. — Этого недостаточно. Доказательство налицо! Но средств выделяют мало. Хотя, говоря откровенно, красть здесь совершенно нечего. По крайней мере мы так думали! Ночью несут усиленную охрану, чтобы избежать возможного вредительства.

— Посетители обязаны при входе оставлять свои удостоверения личности, — заметил Кассан. — За три года у нас ни разу не случалось никаких происшествий.

Они дошли до угла здания, и Марей остановился от удивления. Перед ним лежал маленький ультрасовременный городок, скрытый до тех пор высокими стенами цехов. Он увидел здания с широкими окнами, которые были отделены друг от друга красными цементными дорожками, водонапорную башню, столовую, лаборатории, металлические ангары… Внешне все это напоминало какой-то университетский городок, больницу или аэропорт. Взад и вперед сновали «джипы», грузовики, доносились звонки, стучали пишущие машинки.

— Любопытно, — произнес Марей. — Я ожидал увидеть… сам не знаю что… в общем, завод, большие машины, дымящиеся трубы, моторы.

— Здесь все приводится в движение электричеством, — сказал Обертэ. — За спиной у нас старое здание, полностью переоборудованное, где мы снабжаем проперголь, предназначенный для ракет, обогащенным ураном, который нам поставляет Комиссариат по атомной энергии. Сейчас мы входим на новую территорию центра, специально отведенную для исследований. Кассан даст вам все необходимые объяснения. Всего хорошего, комиссар. Держите меня в курсе.

Он протянул Марею руку и заспешил к двухэтажному белому зданию из стекла и цемента.

— Сюда, — показал Кассан.

Марей остановил его.

— Я не турист и не представитель миссии, — сказал он улыбаясь. — Я просто хочу взглянуть на лабораторию, где работал Сорбье.

— Боюсь, что у вас слишком… классическое представление о лаборатории, — ответил Кассан. — В действительности весь центр и представляет собой лабораторию. Вообразите себе некий физический кабинет, где вот это все — аппаратура для опытов…

Он обвел рукой высокие электрические мачты с проводами, увешанные разноцветными шариками, подъемные краны, казавшиеся хрупкими под грозовым небом, каркасы строящихся зданий, плоские крыши.

— Понимаю, — сказал Марей. — Но был же у него свой уголок?

Кассан улыбнулся и постучал пальцем по лбу.

— Его уголок, — прошептал он, — вот здесь.

Они поднялись по ступенькам, и Кассан открыл высокую застекленную дверь.

— Это отдел металлургии и прикладной химии…

Они пересекли вестибюль. За столом, уставленным телефонами, охранник ставил штампы на пропуска. Марей замер на пороге первой лаборатории.

— Проходите, — сказал Кассан. — Тут еще много других.

— Понимаю, — проворчал Марей. — Метрополис.

Зал, вероятно, был огромным, но казался маленьким, так как его загромождали гигантские аппараты. Трубы, пучки проводов, лампы, стеклянные трубки цеплялись за рамы подобно вьющимся растениям, карабкающимся по сводам туннеля. Молчаливые люди в белых халатах ходили взад и вперед среди этого необычайного цветения, склонялись над циферблатами, передвигали какие-то ручки. Казалось, от самих стен и пола исходило жужжание, словно слетелся рой пчел. Марей шагал осторожно, с опаской.

— Здесь, — вполголоса рассказывал Кассан, — доводят до кондиции вещества, замедляющие реакцию нейтронов…

— А Сорбье?..

— Он все контролировал. Его работа начиналась после того, как кончалась работа других. Он, если хотите, суммировал результаты.

Лаборатории следовали одна за другой, и Марей почувствовал растерянность. Слишком быстро менялись картины, и такие разные. Они покинули высокий, напоминающий собор зал, под куполом которого двигался мостовой кран, и вошли в огромную комнату с низким потолком, похожую на блокгауз, где, склонившись над пультом в форме подковы, сидел всего один инженер: он следил, как перед ним вдоль стены вспыхивают светящиеся сигналы, скользят непрерывной чередой синие, красные, зеленые огоньки, фосфоресцирующим светом мерцают экраны, дрожат на серебряных циферблатах тонкие, как волоски, стрелки. И всюду — тяжелые двойные двери из стали, передвигающиеся на роликах и снабженные непроницаемой прокладкой. Всюду сигналы: «Не входить»… «Входите»… А были залы, похожие на внутренность радиоприемника, только несравнимо большего размера, и еще такие, что напоминали музеи: реакторный зал, циклотронный…

— Пока все это только конструируется, — пояснял Кассан. Мы еще отстаем от американцев, англичан, русских…

— Они в курсе ваших работ?

— Конечно.

— А изобретение Сорбье?

— Им известен принцип. В этой области секретов нет. В тайне держится сама технология работ. Тот или иной метод может обеспечить перевес на какое-то время — ну, скажем на год или на два. Метод Сорбье дает нам временное преимущество.

— А не глупо ли было тогда убивать такого ценного человека, как Сорбье?

— Конечно, глупо. Я не верю в преднамеренное убийство.

— Где он работал, когда проводил опыты?

— Сейчас увидите.

Кассан открыл последнюю бронированную дверь и повел Марея по коридору, напоминающему корабельный: шаровидные плафоны молочного цвета, резиновая дорожка вместо ковра. Они вошли в квадратную комнату, одна из стен которой была стеклянной. Сквозь нее видна была Сена, нагромождение крыш и бескрайнее небо, почти очистившееся от туч, на котором сияла многоцветная дуга радуги, размытая дождем. Марей медленно обошел комнату… Та же аскетическая обстановка, что и там, в кабинете, где убили Сорбье… ящики с бумагами, картотека, голый стол…

— Ему здесь не нравилось, — заметил Кассан.

— Почему?

Кассан кивнул в сторону Парижа, над которым еще нависала пелена дождя.

— Он не любил, чтобы за ним наблюдали!

— Да… Понятно, — сказал Марей.

— И потом, — продолжал Кассан, — здесь его часто отрывали, вот, взгляните!

Он открыл дверь, и Марей, наклонившись, увидел длинный зал, где работало около двадцати инженеров. Кассан тихонько притворил дверь.

— Его ближайшие помощники, — сказал он.

— Значит, его изобретение, — заметил Марей, — это в какой-то мере результат коллективных усилий?

— Разумеется! Времена Эдисона или Бренли миновали.

— Позвольте, может, я скажу глупость… но в таком случае достаточно похитить кого-нибудь из этих инженеров или подкупить…

Кассан покачал головой.

— Не имеет смысла. Коллективная работа проводится частями. Всей суммой сведений владел только один человек — Сорбье. Цилиндр был плодом его личных изысканий.

Привлеченный пробившимися солнечными лучами, Марей вернулся к окну. Отсюда, сверху, хорошо был виден весь центр: шахматное расположение строений, центральный двор, вход в который перекрывался красно-белым шлагбаумом, как на железнодорожном переезде, застекленная кабина папаши Баллю, крытая толем крыша велосипедного гаража… Взгляд Марея скользил вдоль ограды, опоясывающей территорию завода… Вон там — флигель чертежников, калитка в переулок… в самой глубине — сторожка Леживра… Дальше раскинулся Курбвуа с другими заводами, другой жизнью… И с минуты на минуту смерть может превратить этот уголок мира в пустыню. Ему, Марею, предстоит помешать разразиться катастрофе. А у него нет ни единой ниточки, он понятия не имеет, за что зацепиться, с чего начать. Хотя нет, в бумажнике лежит этот конверт. Такая малость!

Марей вздохнул, прижал к стеклу влажный лоб. «Никто не выходил, — подумал он, — никто не мог выйти…» У него раскалывалась голова при одной мысли об этом. С чего начать?.. Результаты вскрытия станут известны только завтра утром. Впрочем, что нового это ему даст?.. А если Сорбье покончил с собой?.. Быть того не может. Прежде всего, он не стал бы звать на помощь… И потом, нашли бы пистолет…

Кассан курил сигарету, выжидая.

— У Сорбье был пистолет? — спросил Марей не оборачиваясь.

— Не знаю, — ответил Кассан. — Не думаю. Вообще-то у наших служащих нет оружия.

Это и без того ясно, черт возьми! К тому же Сорбье не из тех людей, кто убивает себя. Надо отыскать что-то другое. Но что же, что?

— Кто из персонала остается на заводе с двенадцати до двух?

— Подсобные рабочие и кое-кто из служащих, живущих слишком далеко, но они не имеют права передвигаться по территории завода.

— Сколько всего человек?

— В это время года — около пятидесяти. В обычное время — больше.

— За ними следят?

— Непосредственно за ними — нет. Но за столовой наблюдают.

— А где столовая?

Кассан показал длинное одноэтажное здание в конце двора, в открытые окна которого виднелись ряды столов.

— За обедом для Сорбье Леживр приходил именно сюда?

— Да. Обратите внимание на расположение дорожек. Они расходятся от двора веером. А на перекрестке — сторожевой пост. Отсюда вам не видно. Его скрывает крыша здания технической документации. Но пройти из столовой к центру, минуя сторожевой пост, нельзя.

— А охранники? Вы в них уверены?

— Это все бывшие полицейские. Их отбирали с величайшей тщательностью.

— Следовало бы поставить пост у калитки в переулок.

— Я знаю. Но повторяю еще раз: центр переживает трудный период реорганизации и модернизации. Существует план, согласно которому этого второго входа вообще не будет. К тому же следует принять во внимание, что в этой части центра нет ни одной важной службы.

Крыши сияли на солнце, поблескивали лужи, сверкали высоковольтные линии. Марей посмотрел на часы: половина четвертого. Кассан протянул пачку сигарет «Кравен».

— Позвольте предложить вам. — И добавил, поднося зажигалку: — У вас уже есть какая-нибудь версия?

— Никакой, — проворчал Марей. — И верите ли, больше всего меня смущает даже не столько преступление само по себе, а то, что вы мне сейчас показали. В банке, ювелирном магазине, в отеле я чувствовал бы себя в своей стихии. Я знал бы, с какого конца начать расследование. Но вся эта футуристическая обстановка… Вы понимаете, что я хочу сказать?.. Начинает казаться, будто здесь может случиться все что угодно… Будто можно стать невидимкой или убивать на расстоянии!

— Что же вы собираетесь сейчас делать?

Марей взглянул сверху на коротышку Кассана, подчеркнуто элегантного в своем габардиновом костюме.

— Принять ванну, — заявил он.

IV.

В половине шестого комиссар Марей вновь встретился с Бельяром в начале улицы Саблон. Увидев на Бельяре темный костюм, Марей с досадой щелкнул пальцами.

— До чего же я глуп, — сказал он. — Ничего не поделаешь, придется пойти туда в таком виде. Бедная Линда не станет на меня сердиться.

Он запер машину и непринужденно взял своего друга под руку. Они шли по тенистому бульвару Мориса Барреса.

— Ну и темное дело!

— Не обнаружил ничего нового? — спросил Бельяр.

— Нет.

— Приходи к нам ужинать. Поговорим обо всем спокойно.

— Нет, спасибо. Сегодня вечером не смогу. Слишком много всего надо успеть. Забегу завтра, если будет время. Лучше, если ты ей скажешь… Сам знаешь, я на это не гожусь!.. К тому же вы были довольно близки.

Они остановились у ограды богатой виллы. Сад, гараж. Три этажа. Внушительная тишина.

— Близки — это, пожалуй, сильно сказано, — ответил Бельяр. — С Сорбье трудно было быть в близких отношениях. Просто мы встречались раз в неделю… чаще всего по воскресеньям.

— Все четверо?

— Андре в последнее время со мной не ходила. Не хотела показываться в положении. И потом, ты знаешь, какая она дикарка!

Бельяр позвонил, толкнул калитку. На ступеньках у входа он замешкался, повернулся к Марею. Лицо его побледнело.

— Извини, старина… Я не смогу. Для тебя при твоей профессии это совсем другое…

Дверь отворилась, и старая Мариетта пригласила их войти. Она улыбнулась им.

— Мадам сейчас выйдет.

Они очутились в гостиной, уже не решаясь взглянуть друг на друга. Донесся стук высоких каблуков Линды.

— Она будет держаться мужественно, — прошептал Бельяр. — Это женщина незаурядная.

Линда появилась в дверях, протянула им руки.

— Добрый вечер, Роже. Добрый вечер, господин Марей. Какой приятный сюрприз!

Она была высокой, стройной, утонченно элегантной в своем простом белом платье. С косой, уложенной вокруг головы короной, и с поразительно светлыми глазами, она была царственно красива.

— Мадам… — начал Марей.

Он выглядел таким несчастным, что она рассмеялась. Рассмеялась от души, как юная девушка, любящая жизнь, праздники, цветы.

— Это тяжкий долг, — пробормотал Марей. — Я в отчаянии…

Удивленная Линда старалась поймать взгляд Бельяра.

— В чем дело?

Мужчины безмолвствовали. Линда медленно опустилась на ручку кресла.

— Жорж?.. — прошептала она.

С букета роз упали два лепестка. Все трое вздрогнули, до такой степени были напряжены у них нервы.

— Господин Сорбье был на свой лад борцом, — сказал Марей. — Солдатом.

Линда замерла. Но рука ее, как бы сама по себе, поднималась к горлу, словно медленно приближалась чудовищная боль, которая вот-вот прорвется, уничтожит гармонию прекрасного лица, склоненного вниз. Бельяр подоспел, чтобы поддержать ее.

— Он умер? — произнесла она нетвердым голосом.

— Да, — сказал Марей. — Он не мучился, не успел.

И, чувствуя, что если он заговорит, если ему удастся нарушить нечеловеческое молчание, ползущее, словно туман, от мебели, картин, драпировок, черного пианино, то это поможет Линде устоять, одержать над собой победу, он одним духом рассказал обо всем: и о странном преступлении, и о непонятном похищении, и о непостижимом исчезновении убийцы… Бельяр кивал, добавляя иногда какую-нибудь деталь, и все услышанное Линдой было настолько невероятным и в то же время нелепым, что она чуть было не забыла о своем собственном горе: все это предстало перед нею в виде жестокой, фантастической сказки, где каждая новая подробность бесспорно убеждала ее в смерти мужа, но в то же время предлагала такую загадку, что страдание отступало. Приставив к глазам ладонь, сгорбившись, она слушала и, как маленькая девочка, шептала дрожащим голосом:

— Это невероятно… невероятно…

— И теперь, — продолжал Марей, — нам всем угрожает опасность. Если убийца окажется не шпионом, а безумцем, который хочет мстить за себя и войне и науке, вообще всему человечеству, целый квартал Парижа может исчезнуть или обратиться за какие-нибудь несколько часов в пустыню.

Линда уронила руку.

— Могу я его увидеть?

— Это нетрудно, — сказал Марей. — Он в Институте судебной медицины. Роже поедет с вами.

Бельяр положил руку на плечо молодой женщины.

— Моя машина стоит тут, лучше поехать туда сейчас.

Она встала, но пошатнулась. Бельяр поддержал ее, однако она отстранила его.

— Нет, Роже, спасибо… Мне надо привыкать.

Она обошла кресло, вытянув вперед руку, точно слепая. Потом, чтобы скрыть слезы, поспешно вышла. Они услышали, как она побежала. Марей беспомощно махнул рукой, словно чувствовал себя виноватым.

— Что еще я мог сказать?.. Все это ужасно. Ты думаешь, она выдержит?

— Думаю, да, — сказал Бельяр. — Несмотря на богатство, ее воспитывали в строгости.

— Я полагаю, — снова начал Марей, — это была очень дружная пара?

— Вне всякого сомнения. Разумеется, они не были голубками. Бедняга Сорбье всегда напускал на себя холодность, а Линда — это вещь в себе, понимаешь?

— Понимаю… я был не слишком груб?

— Да что ты, старина!

— Ты уверен, что она на меня не сердится?

— Что ты выдумываешь!

— Видишь ли, она наверняка мне будет нужна. Мне придется подробнейшим образом проследить последние часы жизни Сорбье.

Погрузившись в раздумье, Марей обошел гостиную. Он остановился перед портретом убитого, рассеянно взглянул на картины. Кто-то плакал в глубине пустынных комнат. Старая Мариетта.

— Она двадцать лет служит у Сорбье, — сказал Бельяр.

— А еще у него был кто-нибудь в услужении? — спросил Марей.

— Шофер. Представь себе, Сорбье знал, из чего сделаны звезды, но не мог отличить стартер от кнопки обогревателя.

— Где этот шофер?

— Ну, старина, ты слишком много от меня хочешь.

Вернулась Линда. Она надела синий плащ. Лицо осунулось, и все-таки она была очаровательна.

— Скорее, — сказала она.

Они чувствовали, что она на пределе, и поспешили на улицу. Бельяр помог ей сесть в машину рядом с собой.

— Я тебе позвоню, — сказал Марей.

— Ты с нами не можешь поехать?

— Никак не могу. Мне нужно навести справки об этом заказном письме.

Машина Бельяра тронулась, а комиссар сел за руль своей малолитражки. Было шесть часов. Марей почти физически мучительно ощущал, как быстро летит время, и чувствовал себя беспомощным, неспособным что-либо предпринять. Его поддерживала сила привычки. Он приоткрыл бумажник и в последний раз взглянул на конверт. Почтовый штемпель легко было разобрать: Бульвар Гувьон-Сен-Сир. Он двинулся в путь. На бульваре было безлюдно. С карусели из-за решетки зоологического сада доносилась музыка. Если бы убийца придавал своему письму серьезное значение, вряд ли он забыл бы конверт в корзинке. Правда, у него было не так уж много времени… Четырнадцать секунд! Эта глупая цифра приводила Марея в отчаяние. Впрочем, почему именно четырнадцать секунд, раз убийца не выходил?

Он затормозил, едва не столкнувшись с маленьким красным авто в форме болида, вынырнувшим из Булонского леса, и с удовольствием выругался, как всегда, когда бывал один. Потом подумал о Линде и Сорбье. Странная пара! Он — строгий, молчаливый, день и ночь за работой; она — словно из другого мира, какая-то сказочная фея, с удивлением взирающая на людей. Какой была их жизнь, когда они оставались вдвоем? О чем он мог с ней беседовать? О нейтронах? Об ускорителе частиц? Там — этот чудовищный завод с диковинными машинами. В Нейи — огромный молчаливый дом с полуприкрытыми ставнями. «Я все сочиняю, — подумал Марей, — фантазирую. Этак я заброшу свое ремесло!» Он отыскал место для машины и вошел в почтовое отделение. Служащий засуетился:

— К вашим услугам, господин комиссар, чем могу быть вам полезен?

— О! Дело пустячное. Мне нужен адрес отправителя… Осторожно! Не прикасайтесь, здесь отпечатки пальцев.

Перепуганный чиновник списал с конверта номер, дату и час отправления.

— Садитесь, пожалуйста. Да-да, возьмите мой стул. Я сам займусь этим делом. Через три минуты мы все выясним.

Он удалился, преисполненный трудового рвения. Марей не обнадеживал себя. Он был слишком умен и многоопытен, чтобы не почуять ложный след, ловкий ход; конверт этот могли оставить нарочно… а он попал в расставленные сети и, одураченный, барахтался в них, бессильный что-либо предпринять, убийца же тем временем спешил к какой-нибудь дружественной границе… Но и эта версия казалась ему не из лучших. Марей ее «не чувствовал». И он почти не сомневался, что человек, которого он ищет, прячется в самом Париже и что цилиндр где-то здесь, поблизости. Его нисколько не удивило бы, если бы дело обернулось просто политическим шантажом.

— Вот нужные вам сведения, — воскликнул вихрем влетевший чиновник. — Я списал с копии квитанции: «Поль Леле, проспект Терн, 96». Подождите, я напечатаю адрес, так будет понятнее.

Этот превосходный человек ликовал, посылая Марею многозначительные улыбки и отстукивая двумя пальцами адрес.

— Что-нибудь серьезное? — спросил он.

— Кража, — ответил Марей.

— Все в порядке, — радостно заключил чиновник, — считайте, что ваш вор уже пойман. Желаю удачи, господин комиссар.

Пойман? Как бы не так! И все-таки у Марея радостно забилось сердце, он ощутил хорошо знакомый ему прилив надежды, так всегда бывало в начале расследования. Он даже говаривал: «Расследование подобно ухаживанию!» Марей бросился на проспект Терн, это было рядом. Первый этаж дома 96 занимала табачная лавка. Марей прошел по коридору, отыскал консьержку, сидевшую в своей каморке в обществе белого кота и портняжного манекена.

— Поль Леле? — медленно повторила консьержка. — Поль Леле? Нет… Здесь таких нет.

— Может быть, это родственник или друг одного из ваших жильцов?

— Я знаю свой дом, — сказала старая женщина, смерив посетителя взглядом поверх очков. — Здесь никогда не бывало Поля Леле.

Марей не стал настаивать и пошел в табачную лавку. Хозяин ее тоже ничего не слыхал о Поле Леле. Он знал всех своих клиентов, у него только постоянные. Так вот, ни разу ни от кого из них ему не доводилось слышать этого имени. «Тем лучше!» — чуть было не крикнул Марей. Раз не существует Леле, значит, след, нарочно запутанный, был правильным. Отправитель письма принял меры предосторожности, чтобы помешать розыскам. Следовательно, он их опасался. И значит, письмо играло определенную роль в происшедшей драме.

Марей вышел из лавки, сел в машину. Он поедет в уголовную полицию к Бельанфану. Может быть, Бельанфану удастся отыскать на конверте отпечатки пальцев. После незнакомца к конверту прикасалось такое множество людей: почтовый служащий, сортировщики, почтальон, Сорбье!.. Но Бельанфану случалось «читать» наполовину стертые отпечатки. У него особое чутье на них. И он умеет выжать все возможное из луп, микроскопов, из самых последних достижений химии.

Площадь Звезды, Елисейские поля, площадь Согласия. Марей выехал наконец на набережную, прибавил скорость. Небо совсем очистилось. Воздух был теплым, ласковым. Время от времени о ветровое стекло разбивались какие-то насекомые. Сверкающие автобусы, набитые иностранными туристами, следовали один за другим мимо Лувра. И достаточно по неосторожности или из простого любопытства отвинтить колпачок… и надвинется несчастье. А в самом деле, каким образом оно обнаружит себя? Люди внезапно начнут падать, словно пораженные молнией, или будут слабеть в течение многих дней, а то и недель? Надо как можно скорее установить это. А если Бельанфан найдет подозрительный отпечаток? Но прежде всего как отличить нужные отпечатки от ненужных?.. Впрочем, на что же тогда картотека? Может быть, удастся отыскать уже зарегистрированный отпечаток? Один шанс из тысячи! Если же и этот последний шанс улетучится, дело кончено. Придется искать другую ниточку, а другой ниточки нет! Марей в мгновение ока восстановил в памяти завод, двор, свидетелей… Весь этот огромный следственный материал был бесполезен. Улик нет и на подозрении тоже никого нет. Попробуй все это объяснить патрону!..

Марей поставил машину, нагнул голову, вошел в низкую арку ворот уголовной полиции. Он не был честолюбив, но неудач не любил, а насмешливая ирония директора всегда выводила его из себя. Фред ждал его.

— В чем дело? — спросил Марей. — Неприятности?

— Нет. Я просто хотел предупредить вас, что он желает вас видеть.

Фред ткнул пальцем в потолок. Потом, понизив голос, добавил:

— Там начальник канцелярии министра.

— И давно?

— Минут сорок пять.

— Хорошо. Возьми этот конверт… за уголок, осторожно. Отнеси его Бельанфану. Пусть сейчас же им займется. И пусть найдет. Слышишь, Фред? Надо, чтобы он нашел. Иначе я горю… Можешь передать ему это.

Люилье, директор уголовной полиции, был человек еще молодой, с выправкой спортсмена, со стрижкой бобриком, с ярко-голубыми глазами; жесты у него были резкие, а говорил он тщательно подбирая слова, чтобы они звучали как можно внушительнее. И никогда не улыбался. «Он только с виду хмурый, — говорил о нем Марей. — А на деле ничего, хороший малый». Люилье представил комиссара молодому человеку лет тридцати, державшемуся с важным видом.

— Я изложил суть дела господину Рувейру, — начал Люилье. — Задача не из легких. Смахивает на злую шутку.

— Мне трудно поверить, — сказал Рувейр, — что все обстояло именно так, как…

Марей жестом прервал его.

— Вообразите, что преступление произошло в этой комнате. С одной стороны — открытое окно и внизу сторож, человек вне всяких подозрений. С другой стороны — дверь, а за ней два инженера, тоже люди вне всяких подозрений. Здесь — тело Сорбье. Рядом — пустой сейф. Все это было установлено с абсолютной точностью. Очень сожалею, что факты подобрались столь необычайным образом.

— Вы тут ни при чем, — сказал Люилье. — Есть у вас отправная точка, какие-нибудь серьезные данные?

— Ничего.

Люилье повернулся к Рувейру.

— Расследование только начинается, комиссар Марей обычно действует очень эффективно…

«Он готов подставить меня министру внутренних дел», — подумал Марей.

— Я уверен, что в ближайшие два дня что-нибудь прояснится, — продолжал директор.

— Если газетам станет известно о пропаже цилиндра, — сказал Рувейр, — паника неизбежна. Разумеется, мы сделаем все необходимое. Но наша власть не безгранична. Если нас прижмут к стенке, что нам отвечать? Какие меры предосторожности мы можем принять?

— Никаких, — ответил Марей. — Зараженный район должен быть немедленно эвакуирован.

Трое мужчин молча смотрели друг на друга.

— Наряды со счетчиком Гейгера будут патрулировать в Париже, — устало сказал Рувейр.

— Служба безопасности тоже не сидит сложа руки, — заметил Люилье. — Если речь и в самом деле идет о шпионаже, им это быстро станет известно. Вам же, Марей, предоставляется полная свобода действий. В вашем распоряжении все средства, какими мы располагаем. Ну-ка! Расскажите, какое у вас лично впечатление?

Марей заколебался, но не из страха или робости, а из-за пристрастия к точности.

— Мое впечатление?.. — сказал он. — Прежде всего, дело это не похоже ни на какое другое. Обычно собирают сведения о пострадавшем. Круг расследования постепенно расширяется, и рано или поздно преступник попадает в зону подозрений, проверок; даже если его еще не взяли, он так или иначе опознан. И вообще, понятно, что к чему. Но тут! Все происходит в мире, совсем не похожем на тот, где случаются обычные преступления. Сорбье — человек безупречный. Вокруг него люди вне всяких подозрений, исследователи, влюбленные в свое дело. И наконец, само преступление непостижимо. С чего, откровенно говоря, начинать расследование, если убийца вроде бы лишен всякой реальной оболочки, жизненной субстанции, если неизвестно, каким образом ему удалось скрыться с двадцатью килограммами в руках, и нельзя даже предположить причин, побудивших его совершить это преступление!

Марей, недовольный тем, что пришлось так долго говорить, пожал плечами и выудил из кармана смятую сигарету. Но, раз начав, он уже не смог остановиться.

— Конечно, на ум сразу же приходит шпионаж. Я и сам сначала так думал… Но куда ему податься, этому шпиону, с цилиндром, который весит больше, чем снаряд семьдесят пятого калибра? Шпионов интересуют планы, формулы. Они предпочитают работать с микрофильмами, а не брать на хранение тяжелые грузы. Чем больше думаешь об этом деле, тем оно кажется абсурднее. Не таинственнее, а именно абсурднее. Ни одна версия не выдерживает критики. Таковы мои впечатления.

— Ну-ну, — сказал Люилье. — Хотите, я дам вам в помощь Ребье? Или Менара?

— Это ничего не изменит, — проворчал Марей.

— Нам требуется лишь одно, — сказал Рувейр, — найти цилиндр. И чем скорее, тем лучше. В противном случае нам грозят осложнения, которых вы и представить себе не можете. Наши союзники по Атлантическому пакту не останутся безучастными!

— Мы его найдем! — поспешил вмешаться Люилье.

Рувейр встал, кивнул Марею и протянул руку Люилье.

— Держите меня в курсе событий ежечасно. Господин министр выказывает к этому делу особый интерес.

Перед высокой, обитой кожей дверью двое мужчин вполголоса обменялись еще несколькими словами; потом, когда Рувейр ушел, Люилье со вздохом вернулся к Марею.

— Ну и попали же вы в переплет, — выдохнул он. — Вам следовало бы несколько обнадежить его, мой бедный Марей. Между нами, неужели дела так уж плохи?

— Почти.

— Ага! «Почти»! Значит, вы видите некоторый просвет?

— Самый незначительный.

— Надо было сказать об этом.

— Я жду сообщений от Бельанфана. Как только получу ответ, я вам сообщу.

Люилье снял с вешалки плащ, взглянул на стрелки электрических часов.

— До девяти я буду дома. Потом еду ужинать к друзьям. Но вам дадут номер телефона. Звоните не задумываясь. Добрый вечер, Марей. Боритесь, черт возьми!

Комиссар спустился к себе в кабинет, где его уже ждал Фред.

— Ну как? — спросил он.

— Завуалированные угрозы. Перепугались они не на шутку… Может, я и сгорю, но сгорю не один… A-а, ты велел принести поднос, это хорошо.

Марей открыл бутылку пива и стал пить прямо из горлышка. Фред с беспокойством следил за ним. Марей перевел дух, поставил пустую бутылку на стол и спросил:

— Что слышно от Бельанфана?

— Он взялся за работу. Отыскал с полдюжины отпечатков, но уверяет, что все не то.

— Схожу-ка я к нему, — решил Марей. — Записывай, если будут звонить.

Совсем недавно для Бельанфана оборудовали под самой крышей вторую лабораторию. Картотека находилась в конце того же коридора. Несмотря на объявления «курить запрещается», паркет был усеян окурками.

— А, вот и ты, — сказал Бельанфан. — Ну и работенку ты мне подкинул.

На нем был грязный халат, весь в пятнах, изъеденный кислотами. Он был тщедушный, белокурый, из кудрявой шевелюры выбивалась одна закрученная, точно пружина, прядь и падала ему на глаза. Конверт в зажимах ярко освещался прожектором на стойке, стол был загроможден всевозможными склянками.

— У меня семь отпечатков, — сказал Бельанфан, — но, за исключением двух, все чепуха.

Он показал Марею на эмалированные бачки, в которых плавали фотоснимки.

— Не густо, — произнес Бельанфан. — Люди чересчур тщательно моются. Вот этот ничего… А этот, строго говоря…

Марей ничего не различал, кроме сероватых полос, испещренных более светлыми прожилками.

— Большой палец левой руки, — комментировал Бельанфан. — И палец этот мне что-то напоминает. Я его, конечно, видел, но когда?

Прикрыв глаза, он призвал на помощь свою удивительную память.

— Не вдаваясь в технические подробности, — бормотал он, — я могу утверждать, что палец этот когда-то давно был слегка расплющен. Еще заметен шов у сустава… Я жду, когда принесут увеличенные снимки… Ну как там негативы? — крикнул он в глубь лаборатории.

Потом, вернувшись к фотографиям, плававшим в бачках, добавил:

— Парень, должно быть, побывал у нас, но в связи с каким-нибудь незначительным делом, иначе я бы вспомнил…

Ассистент принес увеличенные снимки, еще влажные, и Бельанфан, наколов их один за другим кнопками на доску, отступил немного назад и, склонив голову, стал разглядывать их.

— Ты не хуже меня видишь, — объяснял он, — шрам… а вот здесь наверху расплющено…

Палец его скользил по снимку, словно по штабной карте, следуя направлению каждой линии.

— Вспомнил, — продолжал Бельанфан. — Этот тип пытался вскрыть сейф.

При этом слове сердце Марея забилось сильнее.

— Сейф?

— Не то чтобы настоящий… Просто маленький сейф с секретным замком у одного врача… Уж не помню, что он там делал у этого врача… Во всяком случае, тогда отпечатки пальцев сыграли роль… Подожди… Пойду схожу в картотеку.

Марей остался один, на его глазах краешки фотографии стали свертываться от света раскаленных ламп. Если Бельанфан не ошибается, неуловимого убийцу удастся разоблачить. Достаточно имени, описания примет, и ему уже не уйти. Бельанфан все не возвращался. Марей достал свою последнюю сигарету, перегнувшуюся пополам от слишком долгого пребывания в кармане, и нервно закурил. Нет, что-то вдруг все пошло чересчур уж легко!

— Вот! — крикнул Бельанфан. — Нашел.

Он помахал карточкой и положил ее перед комиссаром.

Марей взглянул на мужчину, сфотографированного анфас и в профиль: лицо правильное, пожалуй, даже слишком миловидное, потом прочитал вполголоса то, что значилось на карточке: Рауль Монжо… родился 15 октября 1924 года в Орлеане… Осужден на год тюремного заключения за кражу… Освобожден 22 декабря 1956 года… Последнее известное местожительство: Париж, улица Аббатис, 39, отель «Флореаль»…

— Так я и думал, — заметил Бельанфан. — Мелкое дельце. На убийцу он не похож!

V.

Марея разбудил телефонный звонок. Он протянул руку к ночному столику, снял трубку и без всякого энтузиазма поднес ее к уху.

— Алло, да… Добрый день, господин директор… Да, как будто подтверждается… О! Я не хотел вас беспокоить… Впрочем, возможно, это вовсе и не та нить… Помните заказное письмо, которое получил Сорбье… так вот, его отправил некий Рауль Монжо. Его имя фигурирует в картотеке… Год тюремного заключения… Я уже отдал все необходимые распоряжения… Как вы говорите?.. Да, нет ничего проще. У нас есть его последний адрес… на улице Аббатис. Я поручил это Фаржону. Он начал расследование вчера вечером. Много времени не потребуется… Нет, господин директор, в данный момент я ничего не думаю, ничего не знаю, я жду… Спасибо, господин директор.

Зевнув, Марей положил трубку. Что он думает!.. Люилье, видите ли, желает знать, что он думает! А что тут думать, если в распоряжении убийцы оставалось всего четырнадцать секунд, чтобы исчезнуть! Марей встал, открыл ставни. Комнату залил ослепительно яркий свет летнего дня. Марей с отвращением выпил стакан воды. Думать!.. Думать о других… О Бельяре, например, который просыпается рядом со своей женой и младенцем… Или о Линде, Девушке с Льняными Волосами… Или о комиссаре Марее, ведь он одинок как перст, вроде этих бедолаг, которых он бросает в тюрьму.

Снова зазвонил телефон. Марей покорно снял трубку.

— Алло… Привет, Фред, дружище… Что?.. Я так и думал… Этого следовало ожидать… Минутку, я запишу…

Он достал блокнот, всегда лежавший наготове в ящике.

— Давай… Значит, в отеле «Флореаль» — ничего… Что они говорят об этом типе?.. Ну конечно, не хотят вмешиваться… Ах так! Подожди, я запишу… Монжо и тотализатор… Интересно, а дальше?.. Хорошо. Между нами говоря, тайные агенты не имеют привычки играть на бегах… Согласен… И когда же ты с ним встретишься, с этим официантом из кафе?.. Прекрасно!.. А я сейчас отправлюсь к госпоже Сорбье… Слушай, ты звони Мишо. Как только выдастся минутка, я ему тоже позвоню, и он мне все передаст… Пока.

Машина опять закрутилась, и Марей потирал руки. Монжо теперь крышка. Это дело каких-нибудь нескольких часов. Марей разогрел остатки кофе, наточил свою старую бритву и раза два-три провел лезвием по щеке. Все те же привычные жесты изо дня в день. Зеркальце, повешенное на окно, звук скребущей по коже бритвы и лицо, которое видишь перед собой, то и дело гримасничающее, чтобы облегчить бритве борьбу с непокорной щетиной. Но все это не мешает думать, как хотел того патрон… И додуматься, например, до того, что цилиндр-то могли украсть и раньше, а не в самый момент убийства. Может быть, утром, а может, и накануне… Или еще когда-то. В конце концов, цилиндра этого никто не видел. Знали только, что он там был… Ну а Сорбье?.. Сорбье, конечно, заметил бы… И ничего не сказал?.. Сорбье — сообщник?.. Немыслимо. Ну вот! Порез у самого носа. Но бедняжка Линда все равно ничего не заметит. При чем тут бедняжка Линда? Послушай-ка, Марей, не слишком ли много ты о ней думаешь? Она красивая. Такая белокурая, такая загадочная! Словно явилась невесть откуда! Ну да, я думаю о ней и думаю по-хорошему. Хотелось бы помочь ей и еще — чтобы она подняла на меня свои удивительные глаза. Капельку одеколона. Немножко пудры. Синий костюм. Я привык устраивать для себя маленькие праздники из пустяков, для себя одного…

Марей увидел свое отражение в зеркале. Старый дурак! Это в твоем-то возрасте? Ты внушаешь людям страх, хотя по правде-то сам боишься людей. Они такие до ужаса живые, у них столько тайн, силы, хитрости. И любви!..

Марей тщательно закрыл за собой дверь, спустился с лестницы. Золотилась листва в саду Тюильри, а солнце, казалось, ласково пошлепывало его по спине. «Надо будет принести цветы госпоже Бельяр и погремушку малышу», — подумал комиссар. Но едва он купил газеты в киоске, у него сразу все вылетело из головы.

«Таинственное преступление в Курбвуа. Погиб инженер… Специалист в области атомных изысканий застрелен из револьвера… Необъяснимое убийство на заводе по производству проперголя…».

Заметки были довольно туманны, но составлены ловко. Они произведут сильное впечатление! К счастью, о похищении не было пока ни слова. Но это только пока! Марей сел в машину несколько удрученный. Уже сегодня вечером или завтра газеты возьмутся за него. «Чем занимается полиция?.. Кто нас охраняет?..» И пойдет… Позвонят из министерства внутренних дел! Люилье ровным голосом скажет: «Послушайте, Марей, ну приложите усилия. Вы меня ставите в ужасное положение!».

Он бросил газеты на заднее сиденье и тронулся с места. Было еще довольно рано, и он позволил себе небольшую прогулку в Булонском лесу, медленно прокатился по пустынным пока аллеям. Линда, верно, уже встала, и, должно быть, именно она утешает старую Мариетту, а не наоборот. Вряд ли она останется во Франции. Продаст виллу. Исчезнет. Уедет на свой туманный север. Нет, решительно Марей был настроен на меланхолический лад. Он приехал на бульвар Мориса Барреса и, прежде чем войти, окинул долгим взглядом дом. Ставни полуприкрыты, молчание, траур. Хотя и раньше-то здесь было, верно, ненамного веселее. Он толкнул калитку. Слева — заботливо ухоженный садик. Розы, всюду розы. Клумбы, целые массивы, гирлянды. Своды беседки обвивает глициния. В глубине, справа от виллы, — гараж. Марей полюбопытствовал, сделав крюк: в гараже стоял сверкающий «Ситроен-ДС». С домом гараж не сообщался. Их разделял узкий проход, куда выходили окна одной из комнат, по всей вероятности кухни. Марей вернулся обратно и позвонил. Ему открыла Мариетта: казалось, она еще больше постарела и морщин прибавилось. Узнав его, она невольно отпрянула, словно он стал для нее олицетворением дурных вестей.

— Сейчас узнаю, — проворчала она.

Линда ждала его в гостиной, и Марей оробел еще больше, чем накануне. Это была совсем другая Линда. Статуя, задрапированная в черное, со склоненным лицом и опущенными ресницами под высокими арками бровей. Усталым жестом она указала на кресло.

— Удалось что-нибудь выяснить? — спросила она.

— Возможно, я напал на след, — сказал Марей. — Не знаю, правда, куда он ведет. Но мне хотелось бы задать вам несколько вопросов. Не показалось ли вам, что в последние дни господин Сорбье был чем-то озабочен?

— Нет… Ничего такого я не заметила.

— Может быть, к нему приходил кто-то — я имею в виду, кто-то посторонний…

Она не дала ему договорить.

— Мой муж никого не принимал. Когда он возвращался с завода, мы с ним немножко беседовали, потом он работал часов до девяти, до самого ужина. А после мы иногда музицировали.

— Он рассказывал вам о своих исследованиях?

— Нет. Я все равно не смогла бы ничего понять.

— А по воскресеньям?

— Мы выезжали прогуляться. По вечерам ужинали у друзей, а иногда друзья приходили к нам играть в бридж.

— Одни и те же друзья?..

— Да. Роже Бельяр, Кассан, супруги Обертэ…

— В общем, весь заводской штаб?

— Пожалуй.

— А за пределами этого круга?

— Никого.

— Господин Сорбье выезжал за границу?

— Очень редко. Два года назад он провел шесть месяцев в Соединенных Штатах. В прошлом году прочитал несколько лекций в Кембридже… Вот, пожалуй, и все.

— Вы сказали, что господин Сорбье обычно работал до ужина. Я полагаю, он приносил с завода какие-то бумаги, документы.

— Конечно. Он всегда был с портфелем.

— У вас ни разу не возникало ощущения, что он принимает особые меры предосторожности?

Линда задумалась. Потом сказала:

— Нет. Я знаю только, что он всегда запирал на ключ ящики письменного стола… А вечером непременно совершал небольшой обход… О! Скорее по привычке… Он всегда был очень аккуратен, очень организован.

— Ему кто-нибудь звонил сюда?

— Случалось иногда, но очень редко. Знали, что он целый день на работе.

— А вчера или позавчера вы не заметили никакого подозрительного звонка?

— Абсолютно ничего.

— Прошу прощения, мадам, за все эти вопросы.

— Что вы, что вы…

— Не знаете ли вы некого Рауля Монжо?

— Рауля Монжо?

Линда внезапно поднялась, прошла через гостиную и открыла дверь в вестибюль. Она наклонилась, осмотрела все вокруг.

— Странно, — сказала она возвратившись. — Мне показалось, будто послышался какой-то шорох. Наверно, это прошла Мариетта.

— Надеюсь, она не подслушивает у дверей?

— О нет! Бедняжка! У нас нет от нее секретов… Но я прервала вас. Рауль Монжо был нашим шофером.

— Вашим шофером!

— Да, а в чем дело?.. Вам стало известно что-нибудь его касающееся? Неделю назад муж его уволил.

Марей некоторое время молчал.

— По какой причине?

— Монжо — человек несколько… сомнительный. Он перепродавал бензин, занимался спекуляцией на автостанциях. И потом, его поведение вообще нам не нравилось.

— Что вы хотите этим сказать?

— Он всюду совал свой нос, шарил… Я уверена, что он не раз лазил ко мне в сумку.

— Что он искал?

— О, конечно, деньги. Он вечно сидел на мели, требовал аванс — в общем, человек малоприятный.

— Каким образом он поступил к вам на службу?

— Не знаю. Его нанял мой муж.

— Здесь у него была комната?

— Да. На третьем этаже. Он забрал все свои вещи, унес даже фуражку, которую я ему купила.

— Но до того как поселиться у вас, Монжо, вероятно, жил где-то?

— Разумеется. Но я не знаю где.

— Господин Сорбье, видимо, записал его адрес в книжку?

Линда прошла в вестибюль, и вскоре Марей услышал наверху ее легкие шаги… потом стук выдвигаемого ящика… снова шаги. Он встал, подошел к двери. Перегнувшись через перила, Линда делала ему знаки. Он поспешил к ней.

— Не могу найти записную книжку, — сказала она. — А между тем я уверена, что видела ее не далее как вчера вечером.

Марей поднялся на площадку второго этажа. Дверь в кабинет была открыта.

— Взгляните сами, — сказала она. — Книжка лежала вот здесь, рядом с ящичком для сигарет. Большая книжка в зеленом кожаном переплете, ее прислала мужу в подарок одна химическая фирма.

Линда казалась испуганной, она с опаской поглядывала по сторонам.

— Подождите, — сказал Марей, — не надо волноваться. Вы видели ее вчера вечером?

— Я брала ее, чтобы составить список и оповестить всех… А потом положила сюда, рядом с ящичком…

Марей выдвинул средний ящик письменного стола, увидел пачки конвертов, коробки с визитными карточками. Повернулся, как это сделала Линда. Книжные полки… Ряды переплетов, научные журналы… Искать не было смысла.

— Может быть, Мариетта?

— Нет, нет. Мариетте здесь нечего делать.

Марей огляделся вокруг… Все тот же аскетический порядок. Возле стола два кресла, самый обыкновенный книжный шкаф. Ни одного ненужного предмета, ни одной безделушки. Ковер приглушенных тонов.

— Мариетта ладила с Монжо?

— Она терпеть его не могла. Они не разговаривали друг с другом.

— Вы мне позволите осмотреть дом?

Он показал еще на одну дверь, выходившую на площадку.

— Наша спальня, — сказала Линда.

— А там?

— Комната для гостей, но ею никогда не пользовались.

— А на третьем этаже?

— Комнаты Мариетты, шофера и чердак.

— Подождите меня.

Марей поднялся по узкой лестнице, заглянул в пустые комнаты. Записную книжку украли. Допустим. Но кто? Значит, ночью или ранним утром кто-то посторонний проник в дом?.. А этот шорох вот только что?.. Может, это убегал вор… Марей спустился вниз. Линда, еще более бледная, ждала его.

— Вы думаете, кто-то пробрался сюда? — спросила она.

— Нет, — сказал Марей таким дружеским ворчливым тоном, каким говорил в тех случаях, когда был не особенно в себе уверен. — Конечно, нет!

— Дом настолько уединенный!

— Уединенный?

— Все наши соседи разъехались отдыхать.

Они обошли подсобные помещения, столовую, большую и маленькую гостиные. Марей заглянул даже в подвал.

— У господина Сорбье было оружие?

— Не думаю. Во всяком случае, я никогда не видела здесь никакого оружия. А что?

— Да нет, просто так. Что ж, мадам, мне остается только…

Он добродушно улыбнулся, и она порывисто протянула ему обе руки.

— Приходите, когда вам будет угодно. Я всегда буду рада вас видеть.

Он поклонился. Очаровательна. Просто очаровательна. И тут Марей просто рассердился на Сорбье. За этот слишком суровый дом, за эти мрачные вечера у пианино или проигрывателя. Она, должно быть, задыхалась! Кассан, супруги Обертэ, Бельяр… бридж! Да чем это лучше монастыря!

Марей, внезапно разозлившись, хлопнул дверцей своей малолитражки и резко рванул с места. Если Монжо — а ведь больше некому было — украл книжку с адресами на вилле, оставалась еще одна, которую Марей накануне заметил на письменном столе Сорбье на заводе. Может быть, Сорбье записал его адрес и в этой, второй книжке?.. Монжо! Комиссар повторял это имя с некоторым отвращением. Монжо! Невелика птица, сомнений нет. Если этот самый Монжо был подослан к супругам Сорбье, чтобы следить за ними, он вел себя на редкость глупо. В то время как убийца Сорбье проявил чудеса изобретательности. Так что же тогда?.. А если Монжо был орудием в чьих-то руках, кто же все-таки скрывался за ним? Кто?.. Кто украл записную книжку? У кого хватило дерзости проникнуть на виллу Сорбье?.. И главное, ведь книжка-то эта в общем не представляла ни малейшей ценности. Адрес Рауля Монжо? Рано или поздно его все равно найдут. «Что-то я увяз, — подумал Марей. — Никак не выберусь из трясины. Кидаюсь туда-сюда как щенок, который ловит на лету камешки, которые ему подбрасывают. А в это самое время…» Навстречу ему попадались машины с нагруженными на крышу вещами; большинство магазинов было закрыто: время отпусков. А ведь достаточно отвинтить колпачок…

Марей остановился перед красно-белым шлагбаумом завода, показал сторожу свое удостоверение, тот кивнул.

— Дорогу я знаю, — сказал Марей.

Ловко проскользнув между грузовиков и бульдозеров, он поехал вдоль стройки, где сновали рабочие. Слева что-то похожее на газометр, строительство его близилось к концу. Подъемные краны вздымали в небо металлические пластины, которые, раскачиваясь, сверкали на солнце. Кое-где на перекрестках движение регулировали охранники. Добравшись до маленького дворика перед флигелем инженеров, Марей поставил машину под сенью каштана. На пороге чертежного зала его остановили.

— Полиция. Комиссар Марей.

Его узнали. Навстречу ему вышел Ренардо.

— Что нового, господин комиссар?

— Ничего особенного. Бельяр здесь?

— Да.

Они вместе поднялись наверх и увидели инженера, диктовавшего письмо секретарше. Бельяр тут же отослал девушку.

— Я не хочу тебе мешать, — сказал Марей. — Надо кое-что проверить.

Он вошел в кабинет Сорбье и сразу же увидел книжку с адресами. Черт возьми! На этот раз незнакомец не осмелился… Марей взял книжку, нашел букву «М». Вот дьявол! Страница была вырвана. Убийца не только унес цилиндр, но и позаботился открыть книжку, вырвать страницу. И это для того, чтобы оградить Монжо!..

— Роже!

— Да.

Бельяр появился в дверях.

— Может быть, ты мне поможешь, — сказал Марей. — Ты хорошо помнишь шофера Сорбье, Рауля Монжо?

— Я и не знал, что его фамилия Монжо, — сказал, заинтересовавшись, Бельяр. — Его всегда называли Раулем… Да, я его помню… достаточно хорошо. А что такое? Он тоже замешан?

— Да. Я пока не знаю, он ли убил Сорбье или нет, но именно он отправил заказное письмо. И возможно, это он украл в Нейи книжку с адресами… Я только что от Линды. Мы вместе обнаружили пропажу книжки… А здесь, видишь…

Марей показал вырванную страницу. Бельяр присел на край стола.

— Вот черт! — прошептал он. — Неужели этот Монжо и в самом деле опасный тип?.. А казался таким невзрачным… Невысокий, смуглый, на вид довольно сообразительный… всегда готовый услужить.

— Его уже судили за воровство.

— Так говоришь, он взял книжку в Нейи?.. В этом нет никакого смысла. Он мог не сомневаться, что рано или поздно ты найдешь его адрес.

— Может, просто хотел выиграть время.

Марей извлек из глубины кармана наполовину сломанную сигарету и склеил ее языком.

— У Монжо были ключи от виллы. Ему ничего не стоило заказать еще одни.

— Ты хочешь сказать, что он предвидел..?

— Я ничего не утверждаю.

Марей закурил сигарету.

— Ладно. Не буду тебя больше задерживать… Сегодня вечером ты свободен?

— Я всегда свободен.

— Тогда я, наверно, напрошусь к вам ужинать.

— Так, так! — улыбнулся Бельяр.

— Видишь, я старею, — вздохнул Марей.

— Скажи лучше, тебе надоело жить одному. Женись.

— Не говори глупостей.

Комиссар спустился вниз, еще раз посмотрел на окно, через которое убийца должен был бежать, но не бежал, потому что… Пожав плечами, Марей направил машину к заводским воротам.

В конце улицы катила свои воды Сена. Марей оглядел набережную с дремавшими кое-где бродягами, лодки, баржи, подъемные краны… Самоходная баржа поднималась вверх по течению, и шлюпка билась в струе за ее кормой. Достаточно было спрятать цилиндр на борту какой-нибудь лодки, добраться до катера… Река впадает в море. Монжо в этот момент, возможно, уже далеко от берега, вне досягаемости. Марей вернулся в Париж, позвонил из бистро Мишо.

— Это ты, дружище Пьер?

— У меня для вас новость, патрон. Только что звонил Фред. Он раздобыл адрес этого малого. Сказал, что объяснит вам… Это в Леваллуа… Набережная Мишле… Фред уже поехал туда.

— А номер дома?

— Ах, верно, чуть не забыл… Пятьдесят один бис… Вроде бы маленький домик.

Марей кинулся к своей машине и проскочил весь Леваллуа, то и дело по-идиотски рискуя столкнуться с кем-нибудь. Но ему не терпелось покончить с этим. Покончить? По правде говоря, достаточных улик для того, чтобы арестовать Монжо, не было. Он отправил заказное письмо бывшему хозяину, и Сорбье получил это письмо в день своей гибели. Вот и все. Любой адвокат… Марей мог установить слежку за Монжо, в крайнем случае мог вызвать его к себе, чтобы допросить, но не более того. Во всяком случае, ему хоть будет что ответить Люилье.

На набережную Мишле, изнемогавшую под лучами августовского солнца, больно было смотреть. Склады, облезлые дома, чересчур высокие здания, узкие и темные, словно нарисованные на небе. Фред расхаживал перед заржавевшей оградой. Подняв большой палец, он с взволнованным видом пошел навстречу комиссару.

— Он у нас в руках, патрон.

— Ты его видел?

— Вот как вас. И не далее как сейчас, в тот самый момент, когда он шел обедать.

— Ты позволил ему уйти?

— Гувар следует за ним.

— Видно, что он чего-то опасается?

— Кто, он? Да что вы! Он разгуливает, как будто в отпуск приехал: руки в карманах, сигарета в зубах… Кормится он на улице Броссолетта, в бистро «У Жюля». В двух шагах отсюда.

— Как же ты разыскал его?

— Самым обычным образом!.. Мы обошли все тотализаторы на Монмартре, где Монжо когда-то жил. Один официант в кафе узнал его по фотографии, он дал нам адрес своего приятеля, таксиста. Так мы и добрались до нашего типа. Дело, как видите, нехитрое.

— Весьма любопытно, — буркнул Марей. — Ты останешься здесь. Свистни один раз, если увидишь, что он возвращается. Хочу заглянуть к нему в берлогу.

Калитка была не заперта. По обе стороны аллеи — запущенный, заросший сорняками садик. Сам домик казался крошечным, грязным, мрачным, с обеих сторон его сжимали кирпичные здания с нависшими над ним балконами, трубами, телевизионными антеннами. При помощи отмычки Марей открыл дверь первого этажа. Справа от входа он увидел кухню; слева — что-то вроде гостиной, откуда шла лестница наверх. Марей ступал осторожно, все время прислушиваясь. От стен с почерневшими, отставшими обоями веяло затхлостью. Марей поднялся на второй этаж, вошел в первую комнату. То была спальня Монжо. Железная кровать, два стула. На столе — кувшин для воды, на полу — раскрытый чемодан, за дверью на вешалке висела одежда. Окно выходило на набережную. Марей подошел к нему. Взгляд его скользнул по Сене и остановился на том берегу… Подъемные краны, строения… На той стороне раскинулся проперголевый завод. Марей узнавал все до мельчайших деталей. Он даже сумел разглядеть каштан, скрывавший от него окна флигеля инженеров. Он отошел от окна, порылся в чемодане. Белье, ботинки, носовые платки и на самом дне — что-то твердое. Марей раздвинул платки и покачал головой. В руках у него оказался бинокль. Он навел его на тот берег, и ему показалось, будто он разгуливает по заводу. Тогда он осторожно положил бинокль на место и бесшумно вышел.

Комната рядом служила чуланом: старая печурка, матрас, сломанный шезлонг, комод без ящиков. На окне — никаких занавесок. Марей уткнулся лбом в стекло и снова отыскал взглядом заводской каштан…

VI.

— Замечательный парень, — заявил Марей.

— Правда?

Склонившись над колыбелью, Бельяр вытирал рот сына кончиком тонкого батистового платка.

— Ученый, — сказал Марей. — Сразу видно.

— Бедняжечка! Надеюсь, что это не так, — воскликнула госпожа Бельяр.

Инженер выпрямился, задумчиво посмотрел на спящего младенца.

— Пусть будет кем хочет, — прошептал он, — только бы был счастливее нас!

— Неблагодарный! Тебе ли жаловаться… — сказал Марей. И, повернувшись к его жене, продолжал: — Ну и ненасытный у вас муж. Я бы не отказался поменяться с ним.

Улыбнувшись, он взял Бельяра за руку.

— Не обращай внимания, старина. Я заговариваюсь.

— У вас усталый вид, — заметила госпожа Бельяр. — Идемте… ужин готов. Если слушаться Роже, так весь день и проведешь в этой комнате.

— Правда, — сказал инженер, — ты что-то совсем расклеился. Что-нибудь не ладится?

— Да нет. Все идет прекрасно.

— Как следствие?

— Двигается потихоньку…

Они перешли столовую, и Марей забыл о своих заботах. Он любил Роже и Андре, эту нежную скромную молодую женщину, обожавшую своего мужа. Спустя несколько лет после окончания войны Андре бросила учебу, вышла замуж за Бельяра и с тех пор довольствовалась тем, что жила подле него.

— Думаешь, это так весело — женщина, которой ты внушаешь робость, — пожаловался как-то Бельяр, совсем заскучав. — Во время войны было хорошо.

— Может, еще скажешь, что жалеешь о жизни в подполье, о секретных заданиях, обо всяких передрягах, выпавших на нашу долю, — вздохнул Марей.

Нет, Бельяр, конечно, ни о чем не жалел. Но он не был подобно Сорбье одержим страстью научных открытий. У него оставалось время на то, чтобы читать, бывать в гостях, слоняться просто так, разъезжать. Порой он звонил Марею.

— Я тебя увожу.

— Куда?

— Куда пожелаешь. Хочется взглянуть на людей.

Они отправлялись в театр или молча ехали куда глаза глядят.

— Знаешь, чего тебе недостает? — говорил Марей.

— Знаю, знаю… сына. Но у Андре никогда не будет детей.

И вот чудо свершилось. Появился ребенок, тут, в соседней комнате, и взгляд у Бельяра стал совсем иным. Да и сам он, казалось, помолодел, но в то же время стал каким-то озабоченным. Он поглядывал на свою жену с удивлением, пожалуй, даже с недоверием.

— Извините, что я смотрю на часы, — сказал Марей, — но мне должны позвонить.

— Здесь ты у себя дома, старина. Не стесняйся. Кстати, как там с этим шофером?

— Пока на свободе, только ненадолго. У меня есть его адрес. Я даже осмотрел дом, где он живет.

Андре без конца вскакивала, чтобы присмотреть за новой служанкой, которая громыхала кастрюлями на кухне, и Бельяр стал нервничать.

— Почему же ты его не арестовал? — спросил он.

— А за что его можно арестовать?

— Если он украл, убил…

— Ну-ну… У меня нет никаких доказательств, а сейчас не годы оккупации.

— Жаль!

Картошка подгорела. Салат… и в самом деле, забыли салат. Расстроенная Андре снова исчезла.

— Я выгоню эту девчонку, — проворчал инженер.

— Этим ты ничего не добьешься, — сказал Марей. — Ты свободен сегодня вечером?

— Конечно.

— Можешь ты расстаться со своим сыном… ну, скажем, часа на два?

— Болван.

— Ладно. Я тебя увожу… Мы сменим Фреда и будем наблюдать за Монжо. Вспомним молодость. Кто знает? Может быть, он выведет нас на крупную дичь.

Зазвонил телефон, и Марей вытер рот салфеткой.

— Скажи своей жене, что мы уходим.

Он кинулся в гостиную. Звонил Фред.

— Ничего нового?.. Прекрасно. Сейчас я тебя освобожу… Ну, скажем, в девять часов. Ты успеешь поужинать… Хорошо… Спасибо.

Вернувшись в столовую, Марей понял: Андре уже знает, что они уходят.

— Я похищаю вашего мужа, но ненадолго, — пошутил комиссар. — Он может мне помочь…

Помочь? Нет. Марей заранее знал, что ничего не случится, что слежка превратится в прогулку, но ему вдруг захотелось вновь пережить вместе с Бельяром забытые минуты. Он угадывал, что Бельяр со своей стороны тоже испытывает радостное возбуждение. Маленький заговор мужчин, который надо скрыть от Андре. Конец ужина прошел довольно весело. Бельяр вдруг стал красноречивым. Он разгорячился, торопил Андре. Ему не терпелось поскорее уйти, и жена не могла сдержать улыбку. Пока Андре ходила за бутылкой коньяка, Бельяр спросил, наклонившись к другу:

— Ты по-прежнему думаешь, что речь идет о шпионаже?

— Ничего я не думаю. Ясно только одно: Монжо на кого-то работает.

— А если шпионаж тут ни при чем?

— Зачем же тогда Монжо понадобился этот цилиндр?

— Ты думаешь, цилиндр именно у него?

— Откуда я знаю? Пока что я чувствую какую-то связь между Монжо, цилиндром и неизвестным, которого надо найти. Вот и все. Какого рода эта связь, я не знаю. Но в том, что она существует, я не сомневаюсь, и это уже неплохо.

Бельяр наполнил рюмки.

— За малыша и его маму, — сказал комиссар.

— Я готов, — объявил Бельяр.

Спустилась ночь, душная ночь большого города, изнемогающего от жары.

— Помнишь… — начал Бельяр.

Да стоило ли об этом говорить? Они втиснулись в малолитражку с еще не остывшей крышей. Хорошо было ехать вот так, плечом к плечу. Исчезло вдруг все: семья, работа. А то, прежнее, вернулось. Недоставало, быть может, лишь ощущения опасности. Да и то как сказать. Вдруг запылает небо на горизонте? Или Монжо вдруг заупрямится? Вдруг он предпримет что-нибудь невероятное? Ведь они так мало его знают! Но все это не важно. Марей вкушал сладость этой минуты, отданной дружбе и воспоминаниям. Он похлопал ладонью Бельяра по колену. Бельяр улыбнулся, зажег сигарету и сунул ее в рот комиссару.

— Который час? — спросил Марей.

— Без двадцати девять.

— Прекрасно.

И Марей коротко, порой ненадолго умолкая, ввел Бельяра в курс дела. Домишко Монжо… грязная комната… бинокль… Зачем этот бинокль? Не иначе как наблюдать за жизнью завода… Но кто пользовался этим биноклем? Шофер или тот, другой?

Другой? Марей начал говорить «другой» инстинктивно. «Другой» — существо таинственное, бежавшее через окно вместе с цилиндром, несмотря на Леживра. Другой, который, может быть, незаметно следит за ними? Другой… точно так же как в те времена, когда улица могла обернуться западней, когда надо было долго прислушиваться у дверей, прежде чем постучаться к лучшим друзьям.

— Помнишь… — начал Бельяр.

Еще бы не помнить, всем свои существом Марей помнил.

Машин было мало, а когда они выехали из Парижа, их и вовсе не стало. На тротуарах мелькали редкие прохожие, в окнах виднелись застывшие фигуры.

— Здесь, — прошептал комиссар.

Они оставили машину в начале улицы Броссолетта, в тени погруженной во мрак стройки. Перед ними неожиданно вырос Фред.

— Ну что?

— Ничего нового. Кончает ужинать… Сегодня, мне кажется, надеяться не на что.

— Кто знает? Ну ладно, не задерживайся дольше. Беги… До завтра.

Фред пожал им руки и быстро зашагал прочь.

— У тебя есть план? — спросил Бельяр.

— Нет. Будем следить за Монжо, вот и все.

Они медленно прошли мимо кафе «У Жюля». Крохотное бистро. Всего несколько столиков. Хозяин облокотился о стойку бара, а в углу Монжо в полном одиночестве раскуривал короткую трубку. Марей с Бельяром беспечно прогуливались. Марей отчетливо помнил фотографию шофера. Теперь он постарел, отяжелел. В чертах лица появилось что-то решительное, более ожесточенное, чем на фотографиях в картотеке… Сомнений нет, он стал опасен.

— Тебе случалось иметь с ним дело, когда он служил у Сорбье?

— Очень мало… Раз или два он отвозил меня.

Они перешли на другую сторону и вернулись назад. Старинный фонарь уныло освещал тусклые фасады домов, стену какого-то склада с замазанной дегтем надписью. Друзей снедала лихорадка ожидания. Они снова увидели Монжо, который сидел, подперев подбородок ладонями и задумчиво уставившись в свою тарелку. Бельяр высказал ту же мысль, что и Фред:

— Для преступника он слишком беспечен.

— Вижу, — сказал Марей.

Они остановились возле стройки, за бетономешалкой. Оставаясь невидимыми, они следили за всей улицей, не спуская глаз с красноватого пятна бара. Ждать. Дело привычное. Марей порылся в карманах, достал смятую сигарету и закурил ее, прикрывая ладонями, глаза его по-прежнему были устремлены вдаль. Бельяр припоминал забытые жесты: прислониться плечом, чтобы дать отдохнуть ноге, повернуть голову так, чтобы в поле зрения попадало как можно больше пространства. Военные ночи. Карман у самого сердца оттягивал пистолет. А до рассвета так далеко! Приближались чьи-то шаги, и Бельяр отступил в густую тень. Они заметили мужчину, толкавшего велосипед, его еще долго было слышно. Откуда-то издалека доносился приглушенный шум города. Бельяр переступил с ноги на ногу.

— Я совсем скис, — шепнул он.

— Что он там делает? — проворчал Марей. — Пойдем поглядим. Я не догадался спросить Фреда, можно ли выйти из кафе с другой стороны, но он предупредил бы меня.

Они снова неторопливо двинулись в путь, миновали бистро. В этот самый момент зазвонил телефон. Марей схватил Бельяра за рукав.

— Стой здесь.

Он пересек улицу и издали увидел, как хозяин бара протягивает трубку Монжо, затем пододвигает на стойке две рюмки. Монжо не вынул трубку изо рта. Он слушал, кивая головой, казалось, соглашаясь с кем-то. Разговор был коротким. Монжо взглянул на свои часы, сказал несколько слов, потом чокнулся с хозяином. Марей подошел к Бельяру.

— Монжо только что говорил по телефону, — прошептал он. — Мне показалось, он получил какие-то распоряжения. Думаю, он ждал этого звонка. Возможно, ему назначили где-то свидание.

И снова Марей подумал о том, «другом». Он потащил Бельяра за собой. Сделав крюк, они вернулись к машине.

— Поезжай вперед, — посоветовал Марей, — но не теряй меня из виду. Он может сесть в такси.

Монжо вышел из бара; он выбил трубку о каблук ботинка и, засунув руки в карманы, двинулся в путь. Марей подождал, пока он дойдет до угла улицы, и пошел следом за ним. Монжо направился к Сене. Он шел не оборачиваясь, видно, ничуть не был встревожен. Шаги его звучали четко, и Марею, который следовал за ним в тени домов, осторожно ступая в своих ботинках на каучуке, предосторожности эти стали казаться никчемными. Машина двигалась на первой скорости, метрах в двухстах. Комиссар готов был пожалеть, что взял с собой друга, словно он пригласил его на заведомо неудачную охоту. Монжо дошел до набережной, и Марей снова остановился, через несколько минут Бельяр подъехал к нему. Марей знаком попросил его выйти из машины.

— Что случилось?

— Ничего. Мы уже на месте.

Они вышли на набережную. Монжо исчез.

— Он пошел к себе. Вот его лачуга между двумя домами.

В окне гостиной вспыхнул свет, показался силуэт Монжо. Его было хорошо видно, он смотрел куда-то в глубь комнаты. Вдали церковные часы пробили десять.

Друзья вдруг вздрогнули, обменявшись коротким взглядом. Монжо бессильно раскинул руки. Потом вытянул ладонь вперед, словно отводя какой-то довод или упрек. Он был не один. Он с кем-то спорил. И в жестах его, искаженных косым светом, появилось что-то угрожающее.

— Гость, видимо, стоял у двери, — проворчал Марей. — Мне надо было поторопиться, вместо того чтобы ждать.

— Ничего пока не потеряно.

В этот самый момент рука Монжо потянулась к окну, он задернул шторы. Марей больше не раздумывал, он отворил калитку и шагнул в сад. Но, едва ступив на дорожку, ведущую к крыльцу, он так резко остановился, что Бельяр наткнулся на него. Прямо напротив них, в гостиной, прогремел выстрел.

— Не двигайся с места! — крикнул Марей. — Следи за калиткой!

В руках у него уже был пистолет, и он толкнул дверь. Она не поддалась, и Марей в ярости выругался. Пока он нашел свою отмычку… Кто-то стонал за дверью, совсем рядом. Замок щелкнул. «Меня могут пристрелить», — подумал Марей. В прихожей было темно, но слева, из-под плохо прикрытой двери пробивалась полоска света. Марей распахнул дверь ногой. В комнате никого не было. Впрочем, нет. Внизу у лестницы в луже крови хрипел Монжо. Марей взбежал по ступенькам на площадку второго этажа.

Лампа освещала узкий коридор. Плечом вперед Марей шагнул в комнату Монжо, повернул выключатель. Кровать, два стула, туалетный столик, открытое окно. Он наклонился над подоконником. Прислонившись к решетке, Бельяр ждал. И Марей понял, что сейчас ему довелось пережить ту же самую сцену, которая разыгралась тогда на заводе. Жертва есть, а убийцы нет… Невероятно!.. Убийца еще не успел уйти из дома. Он наверняка здесь, рядом, в соседней комнате.

Марей вышел в коридор, открыл дверь. Никого. И здесь тоже негде спрятаться. Он машинально проверил, закрыто ли окно.

Может быть, внизу? Он сбежал по лестнице, перешагнув через распростертое тело. Ни в бельевой, ни в кухне — никого.

— Роже… Можешь войти.

Бельяр поспешил к нему.

— Ну как?

Марей вытер лицо.

— Да вот так… все начинается сначала… Как там… В Монжо стреляли, а убийцы нет.

— Что?

Они вместе обошли весь первый этаж, потом второй, не задерживаясь. Достаточно было бросить взгляд, чтобы убедиться. Они спустились вниз, склонились на раненым, перевернули его. Монжо едва дышал… Лицо осунулось, нос заострился — похоже, он умирал.

— Какое счастье, что ты здесь, — прошептал Марей. — Постарайся найти телефон и позвони в комиссариат. Пусть пришлют санитарную машину. Скорее!

Бельяр побежал. Марей опустился на колени возле шофера, но каждый его жест казался бесполезным. Там, на заводе, он тоже опустился на колени. Проверил карманы Сорбье. Теперь он осматривал карманы Монжо: платок, трубка, кисет, зажигалка, два ключа, бумажник. В бумажнике — водительские права, несколько десятифранковых купюр, вырезанные из газет статьи, в которых говорилось о преступлении на заводе. Что же теперь делать?.. Искать? Все точно так же, как там. Что искать? Потайную дверь? Смешно. Убийца вдруг превратился в невидимку. Вот и все. Но он не забыл унести с собой револьвер, тот самый, из которого, по всей вероятности, стрелял в Сорбье. Потому что с этой минуты преступник — не Монжо. Теперь уже нет. Но кто же тогда, черт побери, кто?

Марей взглянул на тело, лежавшее у его ног, потом на часы. Если Монжо не спасут, никакого следа больше не останется, ничего. Глухая стена. Монжо был ранен в грудь. Комиссар расстегнул окровавленную рубашку, осмотрел рану. Вероятно, задето легкое, этим и объяснялось свистящее дыхание, розовая струйка в углах рта. Если хоть немного повезет, Монжо заговорит. Разгадка тайны скрывается тут, под этим мертвенно-бледным, почти холодным лбом. Марей порылся в карманах. Сигарет не осталось. Тем хуже. Его осаждали привычные мысли. Самоубийство? Несчастный случай из-за неосторожного обращения с оружием?.. Но револьвер-то исчез. Снова на ум пришла мысль о потайной двери. Он опять пожал плечами. Стены сложены из облицовочного камня. Даже подвала и того нет. Нет, убийца придумал какой-то трюк. Как на заводе. И как на заводе, в его распоряжении было всего несколько секунд. Марей прекрасно знал, что этого не может быть, что никакого трюка нет, просто сам он неправильно рассуждает, неправильно подбирает факты. Он сел на краешек стола, но тотчас встал. Там, в углу у лестницы, какой-то блестящий предмет… гильза… Он поднял ее… калибр 6,35… Ну конечно, тот же револьвер!

Марей почувствовал истинное облегчение, когда услышал, как затормозила санитарная машина, словно ему самому нужна была помощь. Первым вошел Бельяр. Он тяжело дышал.

— Пришлось далеко ходить. Счастье еще, что они меня подвезли. Вот идут.

Вошли двое санитаров с носилками. Их сопровождал полицейский.

— Вид у него не блестящий, — сказал санитар.

Монжо осторожно положили на носилки, затянули ремнями, и вся группа двинулась к выходу.

— Охраняй дом, — сказал Марей полицейскому. — Я вернусь попозже… Роже, дай сигарету.

Он жадно затянулся.

— А теперь, — вздохнул он, — начнется… Чего я только не наслушаюсь!

Но когда через некоторое время Марей говорил с директором уголовной полиции, он не услышал ни единого упрека. Люилье был сражен.

— Вам следовало взять с собой двух инспекторов, — сказал он.

— А что бы еще они могли сделать?.. Никто не выходил. Я даже не могу утверждать, что кто-нибудь вошел.

— Доказательство налицо.

— Хорошенькое доказательство!

— Я считаю, что Монжо украл цилиндр, а те, кто использовал его в своих целях, хотели избавиться от него, чтобы помешать говорить.

— Может быть.

— Что вы собираетесь предпринять?

— Поместить Монжо в безопасное место. Как только его оперируют, организую там охрану. Потом надо сравнить пули — эту и ту, что убила Сорбье.

— Я получил результаты вскрытия.

— И что?

— Ничего нового. Пулю извлекли. Калибр шесть тридцать пять, это мы уже знали.

— Да. И согласитесь, что это не совсем нормально. Если речь идет о профессионалах, они, скорее всего, пользовались бы калибром 7,65… Во всяком случае, что касается Монжо, калибр тот же самый. По-видимому, и оружие то же самое.

— И тот же убийца!

Бельяр ждал Марея во дворе комиссариата.

— Ну и вечер! — сказал Марей. — Если ты спешишь домой… Извини, что я так долго задержал тебя. Возьми мою машину.

Они молча шагали по тротуару.

— Твое мнение? — снова спросил Марей.

Бельяр тряхнул головой.

— Нет у меня никакого мнения. В голове полный туман, как и у тебя. Я ничего не видел, ничего не слышал. И при этом не сдвинулся с места.

— Тебе не кажется, что убийца пользуется… как бы это сказать… определенным методом?

— Каким методом? Он не знал, что мы там будем, точно так же как не знал, когда убивал Сорбье, что явимся мы с Ренардо. Он приходит, стреляет, исчезает. Вот и все.

— И стены ему не препятствие.

— Да уж!.. Твои люди там, на месте?

— Да. Я разбудил Фреда. Впрочем, они ничего не найдут. Правда, отпечатки пальцев иногда могут оказать услугу, но мы имеем дело с человеком осторожным. Сейчас поеду в больницу. Надеюсь, Монжо спасут. Голову даю на отсечение, что он знает, где спрятан цилиндр.

— Уже две жертвы, — заметил Бельяр. — Предупреждаю тебя, что выхожу из игры. Не то чтобы я боялся за себя. Для этого нет никаких оснований. Но мне надоело быть свидетелем, которому нечего сказать.

Он сел в машину.

— Поцелуй малыша, — сказал Марей. — Поверь, мне искренне жаль…

Бельяр включил мотор. Он дружески помахал рукой, а Марей медленно пошел к комиссариату. «Поразмыслим, — повторял он про себя, — поразмыслим… Кто-то наверняка поджидал Монжо у двери. Вероятнее всего, они вместе вошли. А потом?.. Потом этот человек стреляет в Монжо. В тот самый момент я теряю несколько секунд на то, чтобы открыть дверь… Человек услышал меня. Иначе и быть не могло. Тем более что я крикнул что-то Бельяру. И тогда… Он прячется на втором этаже. Это самое разумное. Впрочем, даже если он и спрятался на первом, это ничего не меняет. Внизу стоит Бельяр… Пойдем до конца: по той или иной причине Бельяр позволяет ему уйти. Этого не может быть, потому что на заводе, кроме Бельяра, были еще Ренардо и Леживр, а убийца тем не менее исчез. Значит, и отсюда он ушел не благодаря Бельяру, а вопреки ему. Но как? Каким чудом ему это удалось? Я становлюсь полным идиотом!».

Марей вошел к себе в кабинет и снял трубку.

— Алло… Больница?.. Ну как?.. Перфорации нет… Сколько времени?.. Три дня?.. Никак не раньше?

Удрученный, он повесил трубку. Три дня ожидания. За три дня столько всего может случиться!

VII.

На столе лежали пачки газет, казавшихся траурными из-за черных жирных заголовков:

«Похищение атомной бомбы. Париж под угрозой. Катастрофа может разразиться завтра».

Усталым жестом Марей отодвинул их.

— Рауль Монжо… — начал он.

— Плевал я на вашего Монжо! — взорвался Люилье. — С минуты на минуту паника может вымести всех из Парижа, а вы мне суете Монжо! Зачем он мне? Какое-то ничтожество! Полумертвец! Мне нужен цилиндр. Цилиндр!

Директор утратил обычную невозмутимость. Он остановился у высокого окна, чтобы еще раз взглянуть на город, затопленный солнцем. Потом резко обернулся.

— Сегодня вечером радио передаст соответствующее сообщение. Мы постараемся придать происшедшему разумные масштабы. Того, кто разгласил эти сведения, неизбежно найдут. Наверняка кто-нибудь с завода не умеет держать язык за зубами, тем хуже! Он за это поплатится. Газеты замнут дело. Но я хотел бы сразу предупредить вас, Марей: я вынужден поручить расследование другому… Вы будете по-прежнему заниматься Монжо… Табар же отправится в Курбвуа и начнет все сначала.

— Понятно, — сказал Марей.

Люилье медленно подошел к нему, тон его стал другим.

— Поставьте себя на мое место…

— Я все прекрасно понимаю, — сердито отрезал Марей.

— Вы сами-то верите в этого Монжо? — снова начал Люилье.

— Я ни во что не верю. Я придерживаюсь фактов. Монжо писал Сорбье. Он пытался замести следы. Адрес его пропадал дважды: у Сорбье и на заводе. И наконец, кто-то хотел его убить. Судите сами!

— Это внушает опасения, — согласился Люилье.

— Опасения! — воскликнул Марей. — Я считаю это решающим фактором.

— А если Монжо умрет?

— Мы проиграли. И не надейтесь, что Табару удастся…

Люилье поднял руку, успокаивая его.

— Я вам полностью доверяю, — сказал он. — Но надо успокоить общественное мнение. Мы обязаны перевернуть небо и землю…

Люилье проводил комиссара до двери.

— Само собой разумеется, ни единого слова о том, что произошло в доме Монжо. Дальше этих стен ничего не пойдет. Критиковать пусть критикуют. Но смеяться над нами — дело другое!..

Марей уловил намек и чуть было снова не вышел из себя.

— Все произошло именно так, как я написал в своем рапорте, — возмущенно заявил он.

— Значит, убийца улетучился, — сказал Люилье.

Марей остановился и с вызовом произнес:

— Господин директор, я готов подать в отставку…

— Ладно, ладно, Марей. Разве я вас в чем-то упрекаю? Вам просто не везет.

— Это хуже всяких упреков, — отрезал Марей.

Он был в ярости и, чувствуя себя совсем несчастным, отправился в больницу, где Фред установил наблюдательный пост, расположившись в маленькой комнатушке, пропахшей лекарствами. Фред читал газеты.

— Ну как? — спросил Марей.

— Ничего нового, — сказал в ответ Фред. — Он еще не пришел в сознание. Ему только что сделали второе переливание… Видели?

Он кивнул на разложенные газеты.

— К вечеру весь Париж тронется в путь, как в сороковом.

Марей снял пиджак, взял сигарету из пачки Фреда.

— Расследование будет вести Табар, — бросил он.

— А мы?

— Мы будем продолжать свое дело здесь.

— Это как сказать. Если верить врачу, с Монжо дело дрянь.

— Пойду погляжу, — сказал Марей, сунув сигарету в карман.

Лицо Монжо было воскового цвета, глаза закрыты, скулы резко выступили, нос заострился — он казался уже мертвецом. Из стеклянного сосуда, подвешенного на кронштейне, спускалась резиновая трубка, исчезавшая под простыней. Дежурный инспектор встал.

— Как дела, Робер? — прошептал Марей.

Тихонько взяв стул, он сел около Монжо. Едва заметное дыхание вырывалось сквозь сжатые зубы раненого, порою нервная судорога сводила ему рот. Тишина в этой слишком теплой комнате казалась еще более бесчеловечной, чем в одиночной камере. Марей разглядывал лежащего человека, который во мраке угасшего сознания боролся со смертью. Его лоб, волосы были в липкой испарине. Истина скрывается тут, она притаилась в этой лишенной всякой мысли голове. Цилиндр… По всей стране полицейские в форме и в штатском останавливают людей, придирчиво изучают документы, проверяют багаж. На контрольных пунктах задерживают машины. Сторожевые катера пришвартовываются к борту кораблей, покачиваются рядом с готовыми отплыть грузовыми судами. Но на самом-то деле тайник, прячущий цилиндр, — тут, в одной из извилин этого уснувшего мозга. И Марей глядел на умирающего с какой-то нежностью. Ему даже хотелось влить в него частицу своей воли, своей энергии. Если б он посмел, он подобно целителю положил бы свою широкую ладонь на это осунувшееся лицо. Но Монжо в одиночку вел свою битву. Марей бесшумно встал, взглянул на листок с температурной кривой у кровати и выскользнул из комнаты. Хирург все еще был на операции. Марей ждал его, проглядывая медицинские журналы, от которых его клонило в сон. Он запрещал себе думать. Впервые за всю свою службу он боялся задавать себе вопросы. Он старался похоронить на дне своей памяти картины, которые с поразительным упорством всплывали снова и снова. Пустая комната, пустая лестница, пустой дом. А стоило ему случайно взглянуть на часы, как все та же мысль заново поражала его: пятнадцать секунд, чтобы исчезнуть… как на заводе!

Около полудня появился хирург. Он не успел снять белую шапочку, и халат его был в розовых пятнах.

— Комиссар Марей.

Они пожали друг другу руки.

— Есть надежда? — спросил Марей.

— Один шанс из десяти. Парень потерял много крови. Он алкоголик. Рана сама по себе хоть и тяжелая, но не смертельная. Я боюсь осложнений.

— Когда он придет в сознание?

Хирург с улыбкой развел руками:

— Вы слишком много от меня хотите.

Он снял шапочку, расчесал пальцами светлые волосы и стал вдруг похож на мальчишку, глаза у него были голубые и очень ясные.

— Может быть, к вечеру… Вы собираетесь его допрашивать? Это исключено.

— Только одну минуту.

Голубые глаза смотрели сурово.

— И речи быть не может.

— Если бы вы знали, с чем это связано, — настаивал Марей.

— И знать не желаю. И еще, прошу вас, уберите инспектора, которого мне навязали. В палате никого не должно быть.

Марею нравилась властность других людей. Он смирился.

— Спасите его, — сказал он. — Обещаю вам, мы ничем не будем мешать.

И началось ожидание, кошмарное ожидание. Поначалу Марей изобретал тысячу всяких дел, чтобы как-то себя занять. Он еще раз проверил все меры безопасности, принятые Фредом. За кварталом Монжо была установлена постоянная слежка. Марей составил новый рапорт, тщательно изучил весь больничный персонал, имеющий доступ к Монжо. Ведь если убийца исчезает когда ему вздумается, он точно так же в любую минуту может возникнуть снова. Коридор, где находилась палата Монжо, охранялся инспектором, дежурившим в бельевой. Каждые два часа Марей докладывал обо всем Люилье. Но начиная с пяти часов время словно остановилось. Иногда Марей приоткрывал дверь, смотрел на неподвижно лежавшего Монжо и со вздохом снова закрывал ее. Фред принес вечерние газеты. Печать опровергала недавние сообщения: теперь уже речь шла лишь об опытном цилиндре и опасность будто бы представляла одна только радиоактивность. Население призывалось к спокойствию. Впрочем, все необходимые меры уже приняты, и расследование ведется успешно.

— Поглядели бы на людей! — добавил от себя Фред. — У всех поджилки трясутся. Газетные киоски берут штурмом.

Марей рассеянно просмотрел еще не просохшие газетные листы. То, что происходило за стенами больницы, его не интересовало. Круг его забот ограничивался длинным коридором с резиновой дорожкой и палатой. Тем не менее часов около шести раздался телефонный звонок, еще больше его встревоживший. Пуля, извлеченная из груди шофера, была выпущена из того же самого револьвера, из которого убили Сорбье. Эксперт не сомневался в этом. И в том и в другом случае оружие оставило на пуле характерную зазубрину.

Значит, Марей прав. Оба эти дела связаны одно с другим. Но каким образом? Монжо не мог убить Сорбье, потому что оружие принадлежало тому, кто стрелял в него самого. А следовательно, и цилиндра он не похищал, так как, со всей очевидностью, убийца Сорбье и был вором. Что это означает? И стоит ли дожидаться, пока Монжо придет в сознание? Снедаемый сомнениями, Марей так и этак обдумывал все те же нелепые догадки и бредовые предположения. Может быть, Монжо написал Сорбье, чтобы предупредить его о визите таинственного посетителя?.. Глупо!.. И почему письмо заказное?.. В каких случаях люди посылают заказные письма? Если имеют дело с человеком упрямым и недобросовестным. Или же если хотят быть уверенными в том, что письмо передадут адресату в собственные руки… Это заказное письмо все усложняет. Марей на цыпочках снова подошел к палате и заглянул туда, пытливо всматриваясь в профиль шофера, надеясь, что родится какая-то новая мысль… Может быть, это два совсем разных дела? В доме Сорбье Монжо мог украсть какой-нибудь документ, который потом пытался продать инженеру. Отсюда это письмо. А убийца тем временем задумал и осуществил похищение? И все-таки оба эти дела так или иначе связывались воедино в тот самый момент, когда раздался второй выстрел. У комиссара разболелась голова.

— Не изводите себя так, — посоветовал Фред.

Около восьми часов в палате Монжо появился хирург, а вслед за ним — два санитара с передвижным перевязочным столиком. Марей остался в коридоре, его терзало беспокойство, словно он был ближайшим родственником Монжо. Он прислушивался к металлическому стуку инструментов, к звону каких-то склянок. И как назло, в этой проклятой больнице не разрешали курить! Когда хирург вышел, Марей вопросительно взглянул на него.

— Все в том же состоянии. Сердце работает вяло. Температура держится… Ему будут переливать плазму.

— Он не заговорит?

— Ему и без того нелегко поддерживать в себе жизнь. Он, можно сказать, на краю могилы.

Марей задумался: отправиться спать или остаться дежурить? Он выбрал среднее — спать в больнице. Ему поставили кровать в крохотной комнатушке, и он все время слушал, как на колоколенке били часы. В полночь он совершил обход. Монжо так и не шелохнулся. При свете ночника глаза его казались глубоко провалившимися. В конце коридора инспектор читал газеты.

— Ничего нового? — прошептал Марей.

— Ничего, шеф… А вы знаете, что в Париже патрулируют наряды со счетчиком Гейгера, не видели? Это и самом деле так серьезно?

— Более чем! — буркнул Марей.

Он неслышно удалился, снова лег и заснул только на рассвете. Его разбудил инспектор.

— Шеф… Шеф… Монжо приходит в себя.

Взлохмаченный, небритый, с горьким привкусом во рту Марей бросился в палату. Санитарка вытирала вспотевшее лицо Монжо. Она сделала Марею знак ступать тихонько. Монжо открыл глаза и уставился в потолок. Он пытался выбраться из поглотившего его тумана, рот его скривился, обнажив острый клык. Санитарка смочила ему губы, и раненый издал языком какой-то чмокающий звук. Марей опустился на колени, но уловил лишь короткий стон. Затем веки раненого медленно опустились, и Монжо потерял сознание. Стиснутые в кулаки руки разжались и упали по бокам.

— Он умирает? — спросил Марей.

— Дела его не блестящи, — прошептала санитарка, отламывая головку ампулы.

Комиссар совсем пал духом и ушел. Он выпил чашку кофе в обществе Фреда, который провел ночь у себя дома и явился получить распоряжения.

— Что в газетах? — спросил Марей.

— Они ругают правительство: не заботится об охране населения, всюду беспечность, халатность — в общем, сами знаете. Охота на тех, кто несет ответственность, началась.

— Хорош я, нечего сказать, — вздохнул комиссар.

Он наспех, без зеркала, побрился, взяв у привратника скверную механическую бритву, от которой тут же, как от терки, воспалилась кожа. Потом позвонил Люилье, тот просто из себя выходил.

— Пусть его колют, опаивают лекарствами, — кричал Люилье, только чтоб заговорил!

— Обратитесь к хирургам, — ответил на это Марей.

С завода позвонил Табар, чтобы получить какие-то сведения, но Марей послал его подальше. Заложив руки за спину, он бродил по больнице и, стиснув зубы, так и кипел от злости. Он поклялся себе довести это дело до конца, даже если ради этого придется взять отпуск. Но если Монжо умрет, с чего тогда начинать расследование?.. Черт возьми, а телефонный звонок?

— Фред!

Он вернулся в комнату, служившую ему кабинетом, глаза его блестели.

— Беги в бистро на улице Броссолетта и допроси хозяина. Вчера вечером он слышал убийцу. Возможно даже, он уже видел его раньше вместе с Монжо. Поторапливайся!

Марей дал себе время насладиться первой сигаретой за день и, шагая взад и вперед по двору, придумал новую версию: Монжо должен был ждать убийцу где-то неподалеку от завода. Он погрузил цилиндр в машину и увез, а преступник тем временем мог вернуться на завод через главный вход. Надо будет проверить, чем занимались в это время все служащие, включая и руководство. Табар, верно, проделает эту гигантскую работу…

Размышления Марея были прерваны. Его позвали: Монжо как будто приходил в себя. Марей побежал по коридору и только по дороге заметил, что забыл надеть галстук. Монжо выглядел не таким мертвенно-бледным. Дастье, молодой хирург, кончал перевязку.

— Он слышит, — сказал хирург. — Попытайтесь, только недолго.

И Марей начал что-то путано говорить, он уже не знал, с чего начать. Монжо повернул голову. Глаза у него были мутные, рассеянные, и все-таки они следили за движениями комиссара.

— Монжо, — прошептал Марей, — я был там… когда в вас стреляли… в саду… Вы меня слышите?

Монжо опустил веки.

— Хорошо… Я следил за вами… Как зовут того, кто покушался на вас?.. Назовите только имя, и на сегодня будет довольно.

Дастье и обе санитарки подошли ближе. Раненый пытливо вглядывался в лица, со всех сторон склонившиеся над кроватью, словно с огромным трудом пытался отделить образы, возникшие перед ним наяву, от тех, что осаждали его в забытьи.

— Только имя, — повторил Марей.

Монжо мотнул головой справа налево.

— Он отказывается, — шепнула санитарка.

— Скорее всего, просто не знает, — сказал Дастье.

— Имя? — жестко произнес Марей.

Дастье взял руку Монжо, щупая пульс, и Монжо ответил ему неким подобием улыбки. Марей еще ниже склонился над ним.

— Послушай, Монжо… Ты ведь знал его?.. Закрой глаза, если ты его знал… То, что я от тебя требую, совсем нетрудно… Ты не мог его не знать. Так что закрой глаза, и все.

Глаза Монжо оставались широко открытыми.

— Нечего рассказывать мне сказки, — проворчал Марей. — Он-то тебя отлично знал.

Монжо закрыл глаза.

— Он тебя знал, а ты его нет?

И тогда без всякого выражения, голосом странным, похожим на рыдание, Монжо произнес:

— Нет.

Гримаса боли скривила его рот.

— Оставьте его, — приказал Дастье. — Он уже обессилел.

Он подтолкнул комиссара к выходу. Марей тотчас же стал звонить Люилье.

— Все в порядке, — говорил он возбужденно, — он скоро сознается. Он уже ответил.

— Он знает убийцу?

— Уверяет, будто не знает, но это ложь. Я не мог его долго допрашивать, он еще слаб. Но сегодня вечером я за него возьмусь. Не забудьте побеседовать с хирургом. Его зовут Дастье. Парень умный, готов помочь нам… Что слышно у Табара?

— Ничего.

— Я вас предупреждал, — заявил Марей и повесил трубку. С этого момента между раненым и полицейским начался изматывающий поединок. Марей был терпелив. Монжо чувствовал, что на его стороне санитарки и хирург. Дастье не отказывался помогать Марею, но как только видел, что силы Монжо на исходе, тут же вмешивался, выпроваживал Марея из палаты, и упрямый комиссар шел в коридор, курил сигареты одну за другой, потом снова возвращался.

— Послушай-ка, мой дорогой Монжо. Не притворяйся, что спишь. Этот номер не пройдет. Ты видел того человека вот так, как я тебя сейчас вижу… Опиши его.

И Монжо, вздыхая и морщась от боли, словно в нерешительности отрывисто отвечал:

— Небольшого роста… в плаще.

— Какого цвета?

— Черного.

— С поясом?

— С поясом…

— В шляпе?

— Да.

— В фетровой?

— Да.

— Надвинутой на глаза?

— Да.

— Он был с усами, с бородой?

— Нет… Бритый.

Марей сжимал кулаки. Он догадывался, что Монжо лжет, болтает просто так, все что ему в голову взбредет. К тому же шофер сам себе противоречил: один день говорил одно, другой день — другое, а когда Марей повышал голос, так жалобно смотрел на санитарку, всегда сопровождавшую комиссара, что та тут же прекращала допрос.

— Как вы не понимаете, что это негодяй, — возмущался Марей.

— Может быть. Но здесь он имеет право на снисхождение.

И Монжо, здоровье которого теперь восстанавливалось прямо на глазах, упорно разыгрывал из себя тяжелобольного, а если Марей становился слишком настойчив, вдруг начинал стонать.

— Хорошо, — говорил Марей. — Отдохни. Через четверть часа я вернусь.

И вскоре действительно возвращался, с улыбкой потирая руки.

— Ну как? Теперь лучше?.. Давай поговорим.

Все начиналось сызнова: приметы незнакомца, его походка, говор… Монжо в конце концов невольно вступал в игру.

— Где он тебя ждал?

— Перед дверью.

— Почему вдруг такое позднее свидание, в десять вечера?

— Днем он был занят.

— Откуда ему стало известно, что ты обедаешь «У Жюля»?

— Не знаю.

— Он звонил тебе впервые?

— Да.

— Чего он хотел?

— Нанять меня в шоферы.

— Почему ты его впустил?

— Нельзя же было разговаривать на улице.

— Ладно. Что вы друг другу сказали?

— Ничего. Он вынул револьвер.

— Вот так сразу?

— Да.

— Неправда. Я видел с улицы, как ты размахивал руками.

— Я хотел помешать ему выстрелить. Обещал ему деньги… Пытался выиграть время… А потом он подошел и выстрелил мне прямо в грудь. Клянусь вам, это правда.

Марей шел к телефону и повторял Люилье ответы Монжо.

— Он лжет! — кричал Люилье. — Послушайте, Марей, надеюсь, вы не дадите обвести себя вокруг пальца…

— Хотел бы я видеть вас на моем месте!

Совсем отчаявшись, Марей пытался вместе с Фредом подвести итоги.

— Что мы можем утверждать с уверенностью? Ничего, — невозмутимо говорил Фред. — Хозяин бистро слышал лишь приглушенный голос, «едва различимый», как он выразился. Кто-то попросил Монжо, и все. А Монжо знай твердил: «Хорошо… Хорошо… Ладно…» Так что, не считая выстрела, все остальное чепуха.

Марей не мог не согласиться с Фредом. Но Монжо упорствовал в своих показаниях. Марей тоже не отступался, хотя иногда при виде шофера, утопающего в подушках и взирающего на него спокойно, с полным самообладанием и чуть-чуть насмешливо, ему нестерпимо хотелось схватить того за горло.

— Поговорим о заказном письме. Надеюсь, ты не станешь отрицать, что посылал его?

— Нет.

— Ну? И что же там было?

— Оскорбления, угрозы… Обыкновенное дурацкое письмо! Я обозлился, что меня прогнали. Вот и писал всякую ерунду, что в голову пришло.

— И однако, ты позаботился отправить его под вымышленным именем.

— Господин Сорбье мог пожаловаться.

— Значит, и письмо свое ты не подписал?

— Конечно, нет. Я не собирался причинять зла господину Сорбье. Когда я узнал, что его убили, я был очень огорчен.

Все это он выложил с полным спокойствием, поглядывая на комиссара с наглой ухмылкой. Марей кивал, делая вид, будто принимает всерьез его объяснения.

— Как ты поступил на службу к господину Сорбье?

— Случайно. Завод от меня в двух шагах. Сначала я пробовал наняться туда. Свободных мест не оказалось, но мне сказали, что господин Сорбье ищет шофера.

Марей проверил. Так оно и было. Монжо и в самом деле явился на завод. Сорбье он, конечно, показал поддельное удостоверение. Но в этом он, разумеется, тоже не захочет признаться.

Марей продолжал настаивать.

— Где ты был в два часа в тот день, когда убили господина Сорбье?

Монжо улыбнулся:

— На скачках в Ангьене. Я знал, что надо ставить на Аталанту и Фин-Озей.

Фред проверил его алиби. Оно не вызывало сомнений. Монжо видели в конюшнях, он болтал с конюхами. Значит, его бесспорно не было в Курбвуа.

— Ты наблюдал за заводом в бинокль?

— Я? Делать мне, что ли, нечего? Бинокль мне был нужен на скачках.

Почва ускользала из-под ног Марея. Как-то вечером он вышел из больницы и встретил Бельяра в баре на Елисейских полях.

— Кажется, я все брошу, — вздохнул он.

— Как? — изумился Бельяр. — Ты его не арестуешь?

— Это невозможно. Улик против него нет. Теперь он стал вроде бы жертвой. В больнице на меня смотрят косо.

— И все-таки…

— Да, да… Он в этом деле замешан. Это так же верно, как то, что ты сейчас сидишь передо мной. Но поди докажи, что это так. Он написал письмо Сорбье. Ну и что? Его ранили такой же точно пулей, какой был убит Сорбье. Ну и что? Почему бы ему не утверждать, что убийца Сорбье преследует теперь его близких. Что завтра настанет очередь старой Мариетты или Линды… Он может рассказывать все, что ему в голову взбредет!

— Так что же?

— А то, что завтра он выходит из больницы. В добром здравии и чист как снег.

— А ты?

— Я! — с горечью произнес Марей. — Я чувствую, что вполне созрел для отставки.

VIII.

Монжо вышел из больницы и вернулся домой. Фред не терял его из виду и звонил Марею по нескольку раз в день. Но там, наверху, Монжо уже никого не интересовал. И сколько бы ни доказывал Марей, что шофер лжет, что по каким-то непонятным причинам он покрывает убийцу, Люилье только пожимал плечами. В его глазах Монжо стал жертвой, которую нужно охранять, а не преследовать. Все ждали, что расследование, которое вел Табар, прольет свет на это дело. Он предпринял гигантскую работу: проверил, чем были заняты подсобные рабочие, служащие, инженеры — словом, все, кто присутствовал на заводе в день убийства. Было точно установлено, кто и куда ходил, прохронометрировали и проанализировали каждый шаг, в результате на столе директора выросла гора бумажного хлама. В то же время с десяток инспекторов обследовали все окрестности завода; они обшарили бистро, гараж, допросили водников, но цилиндр так и не нашли. Волнение не спадало. Газеты опубликовали точное описание цилиндра; тому, кто сообщит необходимые сведения, которые помогут отыскать его, была обещана премия в десять тысяч. Брали интервью не только у Линды, но даже у старой Мариетты. Поговаривали о посмертном награждении Сорбье. Марей пребывал в ярости, сносил оскорбление за оскорблением и все-таки упорствовал в том, чтобы идти до конца. Может, он и не гений, но уж свою добычу не упустит. А добычей этой был Монжо, демонстративно не желавший замечать слежку, которую за ним установили. Вставал он поздно и совершал недолгую прогулку по набережной. Потом завтракал «У Жюля», играл в карты с завсегдатаями. Так наступало время аперитива. Он вместе с другими слушал по радио результаты скачек. Часов в десять не спеша возвращался домой. И никаких писем. Никаких телефонных звонков. Ничего.

— Никогда я так не изнывал от скуки, — жаловался Фред.

— А я что, по-твоему, веселюсь?

Монжо! Марей только о нем и думал. Он чувствовал, что убийца Сорбье ищет возможности войти в контакт с шофером: то ли для того, чтобы купить его молчание, то ли для того, чтобы окончательно заставить его замолчать. Но если Монжо знал того, кто хочет его убить, почему он казался таким спокойным? Ибо шофер отнюдь не походил на человека, снедаемого тревогой. Он не принимал никаких мер предосторожности, даже не запирал на ключ садовую калитку. Безмятежность его казалась чудовищной. Шли дни. Париж совсем опустел. В листве деревьев появились уже рыжие пятна, и местами столичные проспекты обрели вдруг какое-то провинциальное очарование. Мареем овладела апатия, ему казалось, будто он дремлет с утра до вечера. Иногда он встречался с Бельяром, приглашая его выпить по стаканчику виски.

— Как чувствует себя малыш?

— Все в порядке. Хочу снять в сентябре какой-нибудь домишко в Бретани.

— Посоветовал бы и Линде сделать то же самое. А то здесь эти журналисты, статьи о Сорбье… Мне ее жалко.

— Я поговорю с ней. У нее в горах есть шале.

— Что слышно на заводе?

— Ничего нового. Табар старается вовсю. Всем отравляет жизнь. А у тебя как? Чем занимаешься?

— Да как видишь, все тем же.

— Монжо?

Марей не решился признаться, что по-прежнему занят Монжо, и неопределенно махнул рукой.

— Оставим Монжо в покое. Он чуть с ума меня не свел, этот тип.

Возвращаясь домой, Марей звонил Фреду, слушал, кивая головой, и шел принимать душ. Но заснуть ему не удавалось. И все из-за этих четырнадцати или двадцати секунд… В голове у него все спуталось, и, чтобы успокоиться и любой ценой найти себе оправдание, он убеждал себя, что ему еще недостает какой-то самой главной улики и что ни один человек на его месте не смог бы добиться большего. Потом все-таки кое-что случилось. Около четырех часов дня во время очередной своей прогулки Монжо звонил из телефонной будки. Наблюдение вел инспектор Гранж. Он сообщил об этом, но случай был настолько незначителен, что сделать какие-либо выводы было невозможно.

— И долго он говорил по телефону?

— Нет! — сказал Гранж. — Минуты три, должно быть.

— Вы его видели?

— Со спины.

— Когда он вышел, какой у него был вид… испуганный или довольный? Ну, вы сами понимаете, что я имею в виду.

Инспектор Гранж прекрасно знал свою работу, но обычно он не изучал выражения лица тех, за кем следил.

— Ладно, — сказал Марей. — Я сам займусь им.

Раз Монжо кому-то звонил, значит, что-то готовилось. По крайней мере, Марей всеми силами души желал этого. Фред был настроен более скептически.

— Верно, хотел поставить деньги на какую-нибудь клячу, — осторожно сказал он, боясь огорчить комиссара.

Но Марей и слышать ничего не желал. В восемь часов они проходили мимо бистро на улице Броссолетта, и Марей вздрогнул. В глубине зала Монжо ужинал в полном одиночестве, а хозяин читал газету — сцена эта до такой степени напоминала ту, другую, которая предшествовала покушению, что Марея охватил суеверный ужас. Вот-вот все начнется сначала. Но где? И как? Он чуть было не ушел, чтобы подготовить засаду в доме шофера. Но если Монжо и договорился о новом свидании, то, по всей вероятности, назначил его где-то в другом месте. Марей потащил Фреда к стройке, где однажды он уже ждал Монжо вместе с Бельяром.

— Вы что-то нервничаете, патрон, — заметил Фред.

— Есть от чего, — вздохнул Марей.

Он присел на тачку и добавил:

— Нечего стоять, садись. Ждать придется долго.

В этом он ошибался: через полчаса Монжо вышел из бистро. Марей позволил ему пройти метров пятьдесят, потом двинулся следом за ним, а Фред тем временем сел в машину.

Монжо свернул на улицу Виктора Гюго и пошел в сторону центра. Значит, он не собирался возвращаться домой. Во всяком случае, не сразу. Монжо шел, словно прогуливаясь, засунув руки в карманы. И не разу не оглянулся. Скорее всего, он был уверен в том, что уж теперь-то полиция окончательно перестала интересоваться им. Тем не менее Марей не пренебрегал ни одной из привычных предосторожностей. Время от времени он останавливался, давая Монжо уйти вперед.

У Порт-д’Аньер стояли цепочкой такси. Монжо не спеша сел в первое попавшееся. Марею не потребовалось даже делать Фреду знаки. Тот уже остановился рядом с ним. Комиссар отодвинул своего помощника и сам сел за руль.

Он сразу же дал газ. Ничего не поделаешь, придется жать до предела. Но жать не пришлось. Такси выехало на проспект Ваграм и медленно двинулось к площади Звезды. По всей видимости, Монжо не просил шофера ехать быстрее.

— Ничего не понимаю, — признался Фред.

— Поймешь, когда надо будет, — нахмурясь, сказал Марей. Движение было небольшое. Такси, «Пежо-403», могло бы сразу оторваться от них. Но оно шло со скоростью не больше пятидесяти километров, и это особенно бесило Марея. Он предпочел бы жестокую схватку, какое-нибудь решительное действие, которое привело бы хоть к какому-то результату. Такси выехало на Елисейские поля и замедлило ход. Марей совсем прижался к тротуару, готовый в любую минуту остановиться, но серая машина все еще катила в тридцати метрах от них.

— Запиши номер, — сказал Марей.

Можно было даже разглядеть голову и спину Монжо. Он, по всей видимости, рассматривал дома. Потом наклонился к шоферу, давая, видно, какое-то указание. Такси остановилось возле кинотеатра.

— Ну вот, — сказал Фред. — Встреча будет в кино.

Монжо расплатился, беззаботно пересек тротуар, зажав в зубах пустую трубку. Он стал изучать афиши. Марей пристроился между двумя машинами и не запер дверцу на ключ, чтобы в случае необходимости выиграть время. Укрывшись в тени дерева, у самого тротуара, двое мужчин следили за Монжо. Тот отогнул рукав, посмотрел на часы, вроде бы заколебался, но все-таки вошел в кинотеатр.

— Беги! — сказал Марей. — Он тебя не знает. Возьми места там же, где он.

Сам же медленно пошел вперед, делая вид, будто разглядывает афиши. Вернулся Фред с двумя билетами.

— Партер!

Наступил антракт. Билетерша провела Монжо на место, они узнали его коренастую фигуру на фоне светлого экрана. В зале почти никого не было. Монжо выбрал место довольно близко к экрану. В этом ряду он сидел один. Ни впереди, ни позади него — никого.

— Тот еще не пришел, — прошептал Марей.

Они сели у прохода.

— Желаю вам повеселиться, — сказала им молоденькая билетерша с ослепительными зубами.

— Он сел так, чтобы никто не подслушал их разговора, — объявил Фред. — Зато нам отсюда легче будет заметить другого, посмотрим хоть, как он выглядит.

Кончилась реклама, и начался фильм. Марей почти не видел, что происходило на экране. Он наблюдал за проходом, разглядывая в полумраке редких зрителей, входивших а зал и следовавших за светлым пятном фонарика, которым билетерша освещала ковер. Никто из них так и не сел рядом с Монжо. Медленно тянулись минуты.

— Боюсь, мы обмишурились! — прошептал Фред. — Чего он ждет, мерзавец?

Сомнение закралось им в душу. Ведь мог же Монжо просто пойти в кино, точно так же как завтра, например, мог поехать в Лоншан или Трамбле. Они зря теряют время.

— Пошли, — сказал Марей. — Подождем его на улице.

Фильм подходил к концу. На финальном поцелуе музыка зазвучала громче. Удрученные, они один за другим направились к выходу.

— Как бы там ни было, — проворчал Марей, — но ведь звонил же он по телефону. Гранжу это не привиделось!

Ночь была такой ясной, что, несмотря на яркое уличное освещение, можно было увидеть звезды: казалось, они совсем близко. Вышел Монжо, поднял голову и, словно довольный зверь, радостно втянул в себя воздух. Потом со вкусом набил трубку и медленно побрел по Елисейским полям.

— Что будем делать, патрон?

— То же самое.

И началась слежка — точь-в-точь такая же, как до кино, и точь-в-точь такая же, как та, что совсем недавно привела Монжо к убийце. Только дорога на этот раз была другой. Обогнув площадь Звезды, Монжо пошел по проспекту Великой Армии. Время от времени Марей оборачивался. Фред сохранял дистанцию, и комиссар подумал, что если прогулка затянется, вода в радиаторе закипит. Монжо бодро шагал вперед. Из трубки у него по временам вылетали искры. У Порт-Майо он свернул, пошел вдоль решетки Булонского леса. Марея вдруг осенило: вилла Сорбье! Он идет на виллу Сорбье. Да нет! Это же глупо. А между тем… Марей заторопился. Дойдя до бульвара Мориса Барреса, Монжо пересек его наискосок и зашагал по тротуару мимо небольших кустарников. Тогда Марей замахал изо всех сил руками, Фред переключил скорость и продолжал еще катить с выключенным мотором. Он неслышно остановился возле комиссара.

— Вилла Сорбье, — прошептал Марей.

— Что?

Ошеломленный Фред вышел из машины.

— Арестуем его? — спросил он.

— За что? Да и потом ведь необходимо узнать, что он собирается украсть. Наверное, он что-нибудь спрятал в доме.

— Цилиндр?

Пораженные, они уставились друг на друга, потом Марей пожал плечами.

— Не думаю, — сказал он. — В день похищения Сорбье был без машины.

Они рискнули выглянуть. Силуэт Монжо неподвижно застыл перед оградой виллы. Небо затянуло облаками, стало темно. Они уже не различали Монжо.

— Он вошел, — выдохнул Фред.

Марей осторожно двинулся вперед. Он едва улавливал у себя за спиной неслышную поступь Фреда. Когда они достигли калитки, Монжо уже поднялся по ступеням и склонился над замочной скважиной, в руках у него, вероятно, была отмычка, а может быть, и ключ, который он утаил. Марей быстро оглядел фасад: все ставни на первом этаже были закрыты. На втором этаже ставни оставались открытыми, но, судя по слабым отблескам, окна были заперты, в стеклах отражалась ночь. Дверь приотворилась, и Монжо скользнул внутрь.

— Подожди меня здесь, — сказал Марей. — Если он вырвется у меня, ты его схватишь. Если понадобится, стреляй!

Он пошел напрямик по цветнику, подобрал с земли несколько камешков и бросил их в окно Линды. Большинство сразу же упало вниз, но некоторые попали в стекло. Марей ждал со стесненной грудью. Окно вдруг отворилось, показалось светлое пятно ее лица.

— Комиссар Марей… Это вы, госпожа Сорбье?

— Что случилось?

Марей узнал приглушенный голос Линды.

— Не бойтесь… Вы хорошо меня слышите?

— Да.

— Запритесь на ключ.

— Почему?

— Делайте как я говорю. Немедля… Я жду. Поторопитесь.

Лицо исчезло. Марей прислушался. В доме все было спокойно. Монжо не подавал признаков жизни.

— Все в порядке.

Голос Линды дрожал, выдавая ее испуг.

— Оставайтесь в комнате, — посоветовал Марей. — Может быть, поднимется шум, но вам нечего бояться… нечего… Только выходить я вам запрещаю.

Окно закрылось. Марей отыскал глазами Фреда, тот стоял у калитки. И вдруг лоб его покрыла испарина. На заводе, так же как в Леваллуа, кто-то следил за фасадом. «Тут нет никакой связи, — подумал Марей. — Монжо не опасен. Ведь это не он…» Марей осторожно поднялся по ступеням. Он уже протянул было руку, чтобы толкнуть полуоткрытую дверь, как вдруг внутри дома раздался сильный удар, за ним последовал второй, третий. И тут же послышался крик Линды:

— Ко мне! На помощь!

«Боже! Он вышибет дверь спальни!» Мысль эта молнией вспыхнула в его мозгу, Марей бросился вперед, но в вестибюле было так темно, что ему пришлось остановиться, чтобы сориентироваться. Дом содрогнулся от нового удара. Марей явственно слышал прерывистое дыхание мужчины, вложившего все свои силы в этот удар. Должно быть, он бил плечом, дверь долго не выдержит такого натиска. Удары следовали один за другим. Они отдавались в голове у Марея, у него в груди, а он терял драгоценные секунды, шаря по стене в поисках выключателя. Наконец он его нашел. Свет залил холл, лестницу. Марей побежал по лестнице вверх. Он услыхал еще два оглушительных удара, но, едва Марей очутился у поворота лестницы, наступила полная тишина. Застигнутый врасплох, Монжо, вероятно, обернулся, готовясь отразить атаку. Сжав кулаки, Марей взбежал на лестничную площадку второго этажа, залитую светом: не в силах сдержать своего порыва, он ткнулся в стенку. Вокруг него — закрытые двери, молчание. Он почувствовал слабость в ногах. Где же Монжо?.. По одну сторону — кабинет Сорбье, спальня Линды; по другую — комната для гостей… Марей провел рукой по взмокшему лицу… Осторожно! Монжо спрятался где-нибудь здесь, в кабинете или в комнате для гостей… Марей взялся за ручку двери Линды.

— Госпожа Сорбье?.. Вы меня слышите?

— Да… Мне страшно… Ко мне кто-то ломился… Что случилось?

— Ничего страшного… Пока не открывайте. Только когда я вам скажу.

Он подошел к двери кабинета, схватился за ручку, толкнул ногой дверь, так что она ударилась о стену. Увидел выключатель, освещенный лестничным плафоном. Включил свет. Не переступая порога, оглядел весь кабинет. Комната была пуста. Он открыл дверь комнаты для гостей. Там никого не было. Оставалось окно в конце коридора. Но оно было закрыто. Марей в три прыжка достиг его. Закрыто? Нет, только створки прикрыты, оставалась небольшая щель, в которую можно было просунуть разве что руку. Он распахнул окно, свесился вниз, увидел Фреда, неподвижно застывшего на своем посту. На какое-то мгновение у Марея закружилась голова, и он уперся кулаками в стену. С ума он, что ли, сходит? Минуту назад человек был здесь, ломился к Линде. У него не было времени убежать. На третий этаж? Не может быть. Марей услыхал бы его шаги на лестнице. Тем не менее он вернулся назад, поднял голову. На площадке верхнего этажа горела еще одна лампочка. Там тоже никого не было, совершенно никого. Сгорбившись, Марей медленно стал подниматься по навощенной до блеска лестнице, на которой разъезжались ноги. Наверху он тоже никого не обнаружил. Вдруг перед ним возник образ старой Мариетты, он бегом преодолел последние ступени. Комната служанки была пуста, кровать тщательно застелена. Мариетты на вилле не было. Марей осмотрел бывшую комнату Монжо, чердак. Никаких следов беглеца. В полном смятении Марей снова спустился. Он тихонько постучал в дверь Линды.

— Откройте.

Дверь распахнулась. На пороге в ажурной ночной сорочке, босиком стояла Линда, она была очень бледна. Марей смущенно остановился на пороге.

— Извините меня…

Линда обогнула широкую кровать, стоявшую посредине комнаты, подошла к шкафу, достала оттуда пеньюар, поспешно натянула на себя и вернулась к комиссару. Губы ее дрожали.

— Кто-то пытался взломать мою дверь.

— Это Монжо.

— Монжо?.. Вы арестовали его?

Ничего не ответив, Марей шагнул к окну, открыл его. Небо очистилось. Посреди аллеи с пистолетом в руках стоял Фред, он наблюдал за фасадом. Заметив Марея, он сделал шаг вперед.

— Вы схватили его, патрон?

Марея словно ударили.

— Ты ничего не видел?

— Ничего, — ответил Фред.

— Ты в этом уверен?

— Еще бы!

— Ладно. Стой там.

Марей обернулся. Застыв у кровати, Линда смотрела на него с нескрываемым ужасом.

— Где Мариетта? — спросил Марей. — Я осмотрел весь третий этаж. Она уехала?

— Да. Я отправила ее вперед. Вы, верно, знаете, у нас в горах небольшое шале… Старый дом, который принадлежал мужу. Завтра я собиралась уехать из Парижа… Надо уладить вопрос о наследстве. Нотариус мужа живет в Лон-ле-Сонье.

— Поезжайте завтра, — отрезал Марей. — Но возвращайтесь как можно скорее. Здесь вас легче защитить.

— Вы думаете, что…

Марей спохватился.

— Нет… Вашей жизни ничто не угрожает. Завтра же Монжо будет арестован, но…

— Для чего он пробрался сюда?

— Это такое запутанное дело, — признался Марей. — Во всяком случае, успокойтесь. Мы с вами. Я оставлю инспектора до самого вашего отъезда. Надеюсь, что больше мне не придется беспокоить вас, мадам. Завтра утром я задам вам несколько вопросов… Поверьте, мне очень неприятно…

Он уже не чаял, как уйти. Она сама протянула ему руку. Он обрадовался, очутившись на площадке, и ничуть не удивился, когда услышал, как щелкнул ключ. Бедная женщина! Еще бы ей не запираться! Марей осмотрел первый этаж, но ничего не обнаружил. Наружная дверь кухни, расположенной в боковой части виллы, была заперта на ключ. Марей открыл ее, обогнул дом, позвал Фреда.

— Ну как, патрон?

— А вот так. Монжо скрылся.

— Не может быть.

— Ну конечно, не может. Но факт остается фактом: он скрылся. Пойдем, осмотрим гараж.

Гараж тоже был заперт на ключ. Фред с трудом его отпер. Они включили свет, заглянули в машину и даже открыли багажник, чтобы ничего не упустить.

— Ну что ж, Фред, дружище, вакансия открыта, — сказал Марей. — Я ухожу из полиции.

— Не говорите глупостей.

— У меня нет другого выхода. Теперь мне будут смеяться в лицо. Счастье еще, что мне удалось спасти госпожу Сорбье. В другой раз может не повезти.

— Ну нет! Другого раза не будет.

— Как знать!

Они тщательно заперли гараж, и Марей пнул ногой гальку. Его вдруг охватила ярость.

— Посмотрим еще раз! — воскликнул он.

Но сколько они ни искали во всех комнатах, им так и не удалось обнаружить никаких следов Монжо.

— Ведь не приснилось же мне все это, Фред. Ты сам тоже слышал. Да и госпожа Сорбье…

— Настолько хорошо слышал, что чуть было не прибежал к вам на помощь.

— Так в чем же дело?

Два предшествующих поражения Марей пережил не жалуясь. Но теперь это переходило всякие границы. Сорбье был убит. Пусть так. Монжо ранили. Пусть так. Но тогда хоть существовала горькая реальность, вещественное доказательство преступления: подобрали тело убитого, обнаружили раненого. А вот если живое существо из плоти и крови улетучивается, словно дым, исчезает среди четырех стен в доме, где нет никаких хитрых тайников, тут можно свихнуться. Марей не мог заставить себя уйти с виллы, и гнев его обернулся отчаянием. С того момента, как он услыхал последний удар в дверь, и до того мгновения, когда он увидел пустую площадку, прошло не более пяти секунд. В этом он был абсолютно уверен. Это был непреложный факт. А за пять секунд Монжо не успел бы даже спрятаться в одной из пустых комнат второго этажа. Причем другого выхода оттуда не было. Здесь кабинет, комната для гостей и запертая спальня Линды; там — приоткрытое окно, у которого стоял Фред. Пять секунд! Не четырнадцать, как на заводе. И не пятнадцать-двадцать, как в доме Монжо. Тут уж речь идет о полном исчезновении — человек, можно сказать, растаял в воздухе.

— Ну и везет же мне, — повторял Марей. — Да таких людей, как я, надо отправлять на покой.

— Хватит, патрон! — уговаривал его Фред. — Меня это тоже огорошило. Только не надо поддаваться.

— Разве ты не понимаешь, что теперь все поставлено под сомнение и надо начинать сначала.

— Как это?

— Да так! Монжо только что доказал нам, что может каким-то чудом исчезать из закрытого помещения, за которым следят. Значит, это он убил Сорбье.

— А как же алиби?

— Еще один трюк.

— А его рана?

— Еще один способ нас провести.

— Тут уж вы преувеличиваете, патрон. Он мог и умереть.

— Ладно! Пошли отсюда. Впрочем, нет. Располагайся внизу и жди подкрепления.

Марей сбежал по ступенькам, и тут силы оставили его. Он опустился на последнюю ступеньку, руки его бессильно повисли, глаза остекленели. Перед ним простирался цветущий сад, и белые розы, казалось, плавали в воздухе. Внезапно похолодало. Город спал. По небу тянулись длинные ленты облаков. Марей ни о чем больше не думал. Он устал, ему все опротивело. Он чувствовал себя жертвой чудовищной несправедливости. Мало того, он еще в ответе за Линду. Сегодня покушение сорвалось, да и то чудом! А завтра может удаться. Роковым образом! Потому что сила — не на стороне Марея. Преступник, пользуясь необычными средствами, тайно продолжает свое ужасное дело. Марей поднялся и, прежде чем сесть в машину, несколько раз обернулся назад. Ему казалось, что оттуда кто-то смотрит на него, смеясь над его поражением.

IX.

— Войдите! — крикнул Люилье.

Марей сразу же узнал Рувейра, сидевшего в кресле у стола и нетерпеливо игравшего своими перчатками. У окна, повернувшись ко всем спиной, стоял человек с плечами атлета и барабанил по стеклу.

— Садитесь, — сказал Люилье, казавшийся еще невозмутимей, чем обычно. — Ваш звонок до такой степени поразил меня, что я просил этих господ прийти послушать вас. С господином Рувейром вы уже встречались, а вот господина Лартига, начальника канцелярии префекта полиции, вероятно, не знаете.

Лартиг резко повернулся на каблуках и с видом крайнего изнеможения неопределенно кивнул головой. Он стоял против света, и лицо было скрыто в тени, но враждебность его явственно ощущалась. Люилье, держа в руках разрезальный нож, продолжал монотонным голосом:

— Я обрисовал в общих чертах ситуацию… Напомнил совершенно исключительные обстоятельства, при которых был ранен Монжо. Вам было поручено следить за Монжо… дело, казалось бы, нехитрое… и вот теперь, если я правильно вас понял, Монжо исчез.

— Улетучился, — уточнил Марей с грустной улыбкой. — Слово это может показаться смешным, но я не нахожу другого.

Наступило молчание. Трое мужчин смотрели на комиссара, и Марею казалось, будто он держит очень трудный экзамен перед какой-то беспощадной комиссией. Лартиг сделал три шага и сел на краешек стола; у него были рыжие, коротко остриженные волосы, тяжелая челюсть, мешки под глазами. Он, пожалуй, слишком хорошо одевался для чиновника.

— Этот Монжо, — медленно произнес он, — был единственным человеком, который что-то знал относительно похищения цилиндра?

Люилье открыл было рот, но Лартиг поднял руку.

— Дайте ему ответить.

— Я так считаю, — сказал Марей.

— И вы позволили ему бежать?

— Прошу прощения, — возразил Марей. — Он не бежал… Он исчез.

Все трое переглянулись.

— Что вы хотите этим сказать?

Марей встал, подошел к столу.

— Если я не нарисую плана виллы, — сказал он, — вы не поймете.

И крупными штрихами он набросал на директорском бюваре расположение комнат. Рувейр не шелохнулся, но Лартиг, опершись на свои веснушчатые кулаки, внимательно изучал набросок.

— Фред стоял здесь… Можете его спросить… У этого парня ясная голова. Он, как и я, слышал удары. Монжо пытался выломать дверь спальни, а госпожа Сорбье звала на помощь… Если моего свидетельства недостаточно, остаются еще два бесспорных свидетельства.

— Но мы вам верим, — прошептал Люилье.

Кончиком карандаша Марей отметил на плане свое передвижение в доме.

— Я включил свет, потом пересек вестибюль… Заметьте, что вся лестничная клетка была освещена и обе площадки тоже… Я все еще слышал удары… Мне потребовалось… ну, скажем… три или четыре секунды, чтобы добраться вот сюда, до поворота лестницы… Удары прекратились. Еще через две секунды я поднялся на второй этаж, но там уже никого не было…

— Вы все обшарили, — произнес Люилье, словно пытаясь подсказать нужный ответ.

— Дом был пуст, — отозвался Марей, — абсолютно пуст. Спрятаться там негде. Я полагаю…

Он хотел было сказать: «что знаю свое ремесло». Но предпочел промолчать.

— Значит, он ушел через окно в коридоре, — снова начал Люилье. — По телефону вы мне сказали, что окно было приоткрыто.

— Под окном стоял Фред, — возразил Марей.

Рувейр закурил сигарету и время от времени зевал, прикрывая рот рукой.

— Во всех трех случаях фигурирует окно, — заметил Люилье. — И во всех трех случаях перед окном кто-то сторожит: в первый раз — Леживр, во второй — Бельяр, а на этот раз — Фред, помощник комиссара.

— Это все чепуха, — заявил Лартиг. — Чистейшее совпадение, и все. Не станете же вы утверждать, что ваш преступник заранее подготавливал такую возможность побега. Да и о какой возможности может идти речь, если вы уверяете, будто через окно ему все равно нельзя было уйти. Что же вы предлагаете?

Люилье взглянул на Марея.

— Вы слышали? Какое объяснение предлагаете вы?

— Никакого, — сказал Марей. — Я просто констатирую.

— Это самое легкое, — бросил Рувейр из глубины своего кресла.

Засунув руки в карманы, Лартиг расхаживал по комнате до окна и обратно, потом вдруг остановился.

— Согласитесь, комиссар, это вызывает недоумение! Как только вы оказываетесь на месте преступления, происходят вещи, превосходящие всякое понимание.

— На заводе меня не было, — спокойно заметил Марей. — Но это не помешало человеку исчезнуть средь бела дня на глазах у нескольких свидетелей.

— Почему, — прервал его Лартиг, — вы не арестовали Монжо вчера вечером?

— У меня не было ордера на арест.

— Хорошо. Но если человек проникает ночью в чужой дом, он тем самым становится преступником. Значит, у вас были все основания.

— Основания! Это еще как сказать, ведь в конечном счете Монжо ничего не украл и никому не причинил вреда. Я хотел поймать его с поличным.

— Я вас не осуждаю, — промолвил Люилье.

Лартиг проворчал что-то такое, что вызвало улыбку у Рувейра, и, остановившись у письменного стола, сказал:

— Подведем итоги. Монжо написал Сорбье… Потом его самого чуть не убили… Затем он хотел убить госпожу Сорбье… разумеется, я придерживаюсь самых очевидных фактов. Что же из этого следует?

— Ничего, — вздохнул Люилье.

— Таково и мое мнение. Ничего. Это в том случае, если придерживаться вышеперечисленных фактов. Но насколько они соответствуют действительности?

— Позвольте… — прервал его Марей.

— Разве это факты? — продолжал Лартиг. — А может быть, точнее будет назвать их персональной точкой зрения комиссара Марея? Я не отрицаю, что Монжо написал Сорбье. Но о чем? Этого мы не знаем. Я не отрицаю, что он получил пулю в легкое. Но кто в него стрелял? Этого мы не знаем. Нам возразят: «Монжо, вероятно, помогал убийце Сорбье. И, вероятно, это он спрятал цилиндр. А убийца, вероятно, хотел от него избавиться». И в заключение: «Монжо, по всей вероятности, собирался убить госпожу Сорбье». Согласитесь, Марей, что вы запутались… Дайте мне договорить. Запутаться каждый может, я вас не упрекаю. Только признайтесь в этом откровенно, вместо того чтобы выдумывать эти нелепые истории… Убийца, который улетучивается… свидетели, которые ничего не видели…

— Пусть будет так, — сказал Марей. — Все это я выдумал, чтобы скрыть свои неудачи. Мой друг Бельяр солгал, чтобы доставить мне удовольствие. Фред тоже. А заодно и госпожа Сорбье…

Лартиг подошел к Марею, положил ему руку на плечо.

— Послушайте, Марей… представьте себе, что завтра в газетах напечатают ваши показания… И представьте, что люди прочтут примерно следующее: «Монжо не мог выпрыгнуть из окна. Он не мог спрятаться ни в одной из комнат второго этажа, так же как не мог спуститься на первый или подняться на третий…» Что, по-вашему, должна думать публика?

— Монжо, или «Стенка-расступись», — пробормотал Рувейр, закуривая новую сигарету.

— Если бы еще не этот цилиндр, который находится неизвестно где, — продолжал Лартиг, — шутка могла бы показаться забавной. Но время сейчас неподходящее, общественное мнение встревожено, и мы не можем себе позволить… Нет, Марей, это несерьезно.

— А как продвигаются дела у моего коллеги Табара? — спросил Марей.

Вопрос попал в цель. Лартиг пожал плечами и сердито отошел в сторону. Люилье кашлянул.

— Табар? — произнес он. — Ну что ж, он ищет…

— С исчезновением Монжо наши шансы значительно уменьшились, — заметил Рувейр.

— Да никто и не принимал всерьез этого Монжо! — не выдержал Марей. — И только теперь…

— Дело не в этом, — вмешался Лартиг. — Вы настаиваете на своих показаниях?

— Да. Я уверен в том, что видел собственными глазами.

— А если вы плохо видели?

— Стало быть, речь идет о коллективной галлюцинации.

— До чего же вы упрямы!

Рувейр посмотрел на часы и встал.

— Все это ни к чему не ведет, — сказал он. — Я предлагаю начать поиски Монжо…

— Мы уже начали, — возразил Люилье. — Я отправил двух человек к нему домой. Он не вернулся.

— Вы надеялись, что он вернется к себе?

— Нет. И все-таки такая мера не повредит. Если он останется в Париже, ему трудно будет скрыться от нас.

Рувейр шепнул несколько слов Лартигу. Оба они отошли к окну и о чем-то тихонько посовещались, потом Лартиг сделал знак Люилье. «Пусть они меня уволят, — подумал Марей, — только бы уж поскорее!» Люилье вежливо кивал головой, но, очевидно, не разделял мнения двух других. Наконец он вернулся к Марею.

— Я благодарю вас, дорогой комиссар, — сказал он. — Вот уже месяц как вы занимаетесь этим делом, и никто не может ни в чем вас упрекнуть… Если не ошибаюсь, вы собирались пойти в отпуск в октябре?

— Да, но…

— Вот вам совет, Марей… Берите отпуск сейчас же… Он пойдет вам на пользу, не я один так думаю. Вы немножко устали, да, да… Это вполне понятно! Это дело вас измотало.

— В таком случае, господин директор, я предпочитаю…

— Ладно! Будьте благоразумны. Подадите в отставку в другой раз. Черт побери, вы нам еще нужны! Никогда не встречал такого мнительного человека.

Он тихонько подтолкнул Марея к двери и приоткрыл ее.

— Ох, если бы я сам мог уйти сейчас в отпуск! — шепнул он. — Поверьте, Марей, у вас еще не худшее положение.

— Подлецы! — проворчал Марей в коридоре.

Он поспешил к себе в кабинет и остановился как вкопанный на пороге. Его ждал Табар, от нечего делать он проглядывал газеты.

— Читали передовицу? — спросил он. — Вы только послушайте.

«Идет тридцать второй день расследования, а страшный снаряд, который может отравить Париж, так и не обнаружен. Те, кто уезжает в отпуск, охвачены тревогой, те, кто остается, — ужасом…».

— Довольно, — прервал его Марей. — Чего вы хотите?

Табар жестом успокоил его.

— Я знаю, старина. Вас сейчас не жалуют. А думаете, я на хорошем счету?

Он рассмеялся и вытащил кисет с табаком. Табар был ниже Марея, шире в плечах, жизнерадостный, говорил с чуть заметным тулузским акцентом.

— На заводе ничего не проясняется? — спросил Марей.

— Мы и через полгода будем топтаться на том же месте, — сказал Табар. — Никто уже не помнит, что он делал в то утро. Патрон хочет, чтобы малейшее передвижение было отмечено, зафиксировано… Настоящая головоломка. А этот бедняга Леживр! Он раз двадцать уже проделал путь из флигеля инженеров в столовую и обратно. Представляете: он на своей деревянной ноге, а я с хронометром в руках. Печальное зрелище!

Табар облизал скрученную сигарету, помял ее с двух концов.

— Я почти уверен, что преступник не работает на заводе, — продолжал он. — Все эти типы чересчур сытые — вы понимаете, что я имею в виду. Они жизни не знают, а тот, кто сделал это, по всему видно, человек решительный… Вы не сердитесь на меня, Марей?

— Да что вы… Позвольте-ка…

Марей сел за стол и набрал номер Бельяра в Курбвуа.

— Двадцать два семнадцать?.. Это ты, старина?.. Ты не можешь оказать мне услугу?.. Попроси отпуск на два дня. Это возможно?.. Я так и думал. Ведь в летнее время работа у вас свертывается… Заедешь домой, соберешь чемодан и отправишься…

Он не решался договорить. Табар снова углубился в газету.

— …отправишься в Нейи… Да, уточнять не стоит… Конечно, предупреди жену… Я скоро к тебе присоединюсь… Да! Чуть не забыл… У тебя сохранился старый револьвер?.. Так вот, найди его и захвати с собой. Я все тебе объясню.

Он повесил трубку, задумчиво оглядел свой кабинет.

— Уступаю вам место, — прошептал он Табару. — Я в отпуске… На целый месяц.

— Вот черт! — воскликнул Табар. — Они скинут все это на меня… Вы уезжаете из Парижа?

— О нет! Мне еще надо уладить столько всяких мелочей… В случае необходимости вы найдете у меня в столе записи, копии рапортов… Только предупреждаю, это вам не поможет.

Он первый протянул руку:

— Желаю удачи!

— А вы хорошенько отдохните, — пожелал ему Табар.

— Мне это уже говорили, — проворчал Марей.

Фреда он нашел в комнате инспекторов.

— Я ухожу, дорогой Фред.

— Что? — подскочил Фред. — Вы не собираетесь..?

Марей показал пальцем через плечо:

— Кое-кто желает отправить меня на лоно природы. Они думают, что у меня начались галлюцинации. Хотя, может, они и правы.

Он взял стул за спинку, сел на него верхом.

— Ты видел, как он входил?

— Вот как вас сейчас вижу.

— Ты слышал, как госпожа Сорбье звала на помощь?

— Еще бы!

— Ты готов в этом поклясться?

— Клянусь моим мальчонкой.

— Раз уж они уперлись, они и тебя допекут! Ручаюсь.

— Но не посмеют же они заявить, что я дал ему убежать через окно?

— Все может статься.

— Я могу и рассердиться.

— Веди себя спокойно. Пусть болтают что хотят, не обращай внимания. Я все беру на себя, ясно? Если ты мне понадобишься, я тебе позвоню.

— Вы остаетесь в деле?

— Само собой.

Фред улыбнулся.

— И я с вами, патрон!

— Кто тебя сменил на вилле?

— Гранж. Я позвонил ему в восемь часов. Дал все необходимые указания. Он стоит в саду, готовый в любую минуту вмешаться.

— Прекрасно. Ну, пока, и держи язык за зубами!

Немного успокоившись, Марей вышел на улицу. У него было время выпить чашечку кофе и пожевать круассан, половинку которого он оставил. Есть не хотелось. Он испытывал только бесконечную усталость и какой-то стыд. По сути, Люилье вел себя вполне достойно. А если вдуматься, то и те двое — тоже. Почему же не воспользоваться представившимся случаем? Уехать подальше от Парижа! Ведь эту тайну никто никогда не разгадает. Монжо… Его все равно не найдут. Цилиндр?.. Он уже давно в руках тех, будь то друзья или враги, кто подготовил оба покушения. Но почему, решив исчезнуть, Монжо выбрал именно виллу Сорбье? Почему?.. Марей укладывал на столе рядышком одну за другой монетки. Кошмар возвращался снова. Ни одна из версий ничего не стоит, они опять заведут его в тупик. Хватит! Пора уже успокоиться! А как же Линда? Разве она может успокоиться? Над ней нависла смертельная опасность. Если бы у Монжо хватило времени вышибить дверь, сомнений нет, он бы ее убил. Конечно, убил бы, потому что получил от кого-то приказ. Телефонный звонок перед тем, как он отправился в кино, означал, по всей видимости, что Монжо снова установил контакт с… С кем же? С тем, кто организовал похищение цилиндра. Но при чем тут Линда?

Марей вышел из кафе пошатываясь, голова у него гудела.

«Я схожу с ума, — думал он. — К счастью, все кончено. Монжо исчез, Линду охраняют, бояться больше нечего».

Он сел в свою машину и покатил в Нейи. Гранж, зевая, расхаживал по аллеям.

— Ничего нового? — спросил Марей.

— Ничего, шеф.

— Вы свободны.

Марей позвонил, навстречу ему вышел Бельяр. По его лицу Марей понял, что он в курсе ночных событий.

— Как Линда? — спросил Марей.

— Она в гостиной… Что это за дикая история?

— Эх, старина, — вздохнул Марей, — если бы я знал!

Линда казалась спокойной, но усталые глаза выдавали тревогу. Они сели.

— Я тут же приехал, — рассказывал Бельяр. — Не успел даже предупредить Андре, она ушла куда-то с малышом.

— Спасибо. Я к ней заеду. Самое главное сейчас — это оградить госпожу Сорбье… Нет-нет, дорогая мадам, я не думаю, вам действительно что-то угрожает, и все-таки опасаюсь… В двух словах положение таково: вот уже час как я в отпуске… Я рассказал то, что случилось ночью, и надо мной только посмеялись. Посоветовали отдохнуть.

— Это уж слишком! — воскликнул Бельяр.

— Так-то вот, а дальше сам знаешь. Теперь уже не я распоряжаюсь, и предпринять я ничего не могу. Мы должны рассчитывать только на свои силы. Итак, госпоже Сорбье необходимо уехать из Парижа. Значит, вы поедете вдвоем и как можно скорее вернетесь. Вы не могли бы вернуться завтра, мадам?

— Линда совсем без сил, — перебил его Бельяр. — Ей необходимо…

— Очень сожалею, — сказал Марей. — Здесь мы можем ее защитить. Там мы не располагаем такими возможностями. Ваша встреча с нотариусом и в самом деле настолько важна?

— Нужно подписать бумаги, — сказала Линда, — У мужа был дом и кое-какие земельные владения под Арбуа. Если вы считаете это необходимым, мы могли бы вернуться послезавтра.

— Прошу прощения, — отозвался Марей. — Но это действительно в ваших интересах. Мой друг Бельяр… впрочем, мне нет нужды это подчеркивать… он и так уже доказал… с ним вы в полной безопасности. Тем не менее…

— Ладно, ладно, — проворчал Бельяр. — Остановись. Но чего ты на самом деле боишься?

— Как бы Монжо не попытался снова осуществить то, что не удалось ему минувшей ночью. Ты отыскал свой револьвер?

— Да. Я его захватил. Только, знаешь, с тех пор им не пользовались…

— Неси его сюда.

Линда побелела.

— Вы думаете…

— Я просто грубое животное. Простите меня, — сказал Марей. — Мне следовало обсудить этот вопрос незаметно, а я… Но, с другой стороны, мне хотелось бы, чтобы вы ясно осознали сложившуюся ситуацию.

— Я не боюсь.

— Знаю, — сказал Марей. — Будь у меня время рассыпаться в комплиментах, я рассказал бы, как я восхищаюсь вами. Но, — добавил он со смехом, — у нас и без того дел хватает. Скажите лучше вот что: почему Мариетта уехала до вас?

— Чтобы проветрить дом, приготовить мою комнату, прибрать немного.

— Понятно. А вы никому не рассказывали о своих планах? Припомните… Никто не знал о том, что Мариетта уезжает?

— Нет. Не думаю. Может быть, Мариетта сама проболталась, когда ходила по лавкам. У нее не было причин скрывать свое путешествие.

— Разумеется. Но это лишний раз доказывает, что противник все время начеку. Не успела ваша прислуга уехать, и он тут как тут, сразу предупредил Монжо…

Тут Марей смущенно умолк. Нет, Монжо никто не предупреждал. Он сам позвонил… и не мог в тот момент знать, что Линда останется одна. Если бы он сам не позвонил, каким образом неизвестный мог бы связаться с ним? Позвонить в бистро, как в прошлый раз? Может, об этом телефонном звонке было договорено заранее? Но с тех пор как шофера поместили в больницу, с ним никто не разговаривал. А может быть, Монжо должен был восстановить связь с неизвестным, как только представится возможность? В таком случае он мог бы сделать это гораздо раньше… Вернулся Бельяр и протянул Марею оружие.

— Осторожно, — сказал Бельяр, — он заряжен.

Марей вытащил обойму, осмотрел пистолет.

— Не мешало бы его смазать, — заметил он. — Но в общем-то он в хорошем состоянии. Держи его при себе. На всякий случай. Я уверен, что это излишняя предосторожность и одного твоего присутствия довольно, чтобы устрашить врага. Но мы обязаны все предусмотреть. На какой машине вы поедете?

— На моей, — сказал Бельяр. — Я никогда не водил «ДС».

— Хорошо. Вы можете поехать прямо сейчас?

— Конечно, — ответила Линда. — Вот только возьму чемодан.

— Тогда за дело.

Как только Линда ушла, Бельяр схватил комиссара за руку.

— Между нами говоря, ты и в самом деле чего-то опасаешься? Монжо не так уж страшен.

— А чего тебе еще надо, — проворчал Марей. — Молодчик пытается взломать дверь, а потом улетучивается как дым! Нет, он чертовски ловок. Не спускай с Линды глаз, слышишь? Никого не подпускай к ней. В конце концов, ведь не только Монжо может угрожать ей. За ним кто-то стоит, и этот кто-то куда страшнее.

— Не нагоняй страху.

— Я пытаюсь все предусмотреть. Будь очень внимателен. И возвращайтесь поскорее.

Появилась Линда в дорожном плаще, и Марей подумал, что она и в самом деле очень красива. Линда заперла дверь на два оборота.

— Замок надежный, — заметил Бельяр.

— Надежный-то надежный, — сказал Марей, — однако это не остановило Монжо сегодня ночью. Пока вас не будет, я присмотрю за домом.

— Не забудь предупредить Андре, — попросил Бельяр.

— Сейчас заеду к ней.

«Симка» инженера стояла у гаража. Марей открыл ворота и, когда машина вырулила на бульвар, помахал рукой. Проводив ее взглядом, он почувствовал облегчение. Если что случится, ему не в чем себя упрекнуть. Теперь — заскочить к Андре. Спустя четверть часа он уже был у нее. Бельяр жил в прекрасной квартире на улице Прони. Комиссар застал Андре у ворот гаража: она искала в сумке ключ, придерживая ногой коляску, в которой спал ребенок. Марей помог ей, открыл ворота гаража.

— Извините, — сказала Андре. — Тут такой беспорядок. А когда стоит машина, мне и вовсе некуда приткнуть коляску малыша.

— Я и не знал, что Роже любит заниматься поделками!

В гараже стоял верстак, на стене были развешаны гаечные ключи, пилы, молотки, на ручке металлического шкафчика висела спецовка.

— Раньше он и правда много мастерил, — сказала Андре. — Но теперь все забросил.

Она вытащила ребенка из коляски и вызвала лифт.

— Я как раз хотел сообщить, — начал Марей, — что он не придет к обеду. Я попросил его оказать мне небольшую услугу… Вы на меня рассердитесь… — Марей открыл дверцу лифта и вошел вслед за Андре. — Но он вернется только послезавтра.

В тесной кабине лифта Марей увидел совсем рядом ясное лицо Андре, ее широкий, почти мужской лоб, на котором уже наметилась морщинка. Она пытливо смотрела на комиссара, словно улавливала в его словах какой-то подвох.

— Он далеко уехал? — спросила Андре.

— О! Тут нет никакого секрета, — ответил Марей с некоторым смущением. — Я попросил его проводить госпожу Сорбье в горы.

Лифт остановился, и они вышли в залитый солнцем коридор.

— Госпожу Сорбье вызвал ее нотариус, а мне не хотелось, чтобы в такой момент она оставалась одна.

— И вы подумали, что уж я-то к этому привыкла и для меня это не имеет особого значения.

Она улыбнулась, но в улыбке ее чувствовалось что-то принужденное, вымученное.

— Нет, — сказал Марей, — поверьте мне. Потом я вам все объясню. Это не так просто.

— С Линдой всегда все не так просто, — вздохнула она. — По крайней мере пообедайте со мной.

— С удовольствием.

Андре отдала ему ребенка и, пока он бережно укладывал его в кроватку, стала разбирать продукты.

— Накрывайте на стол, — сказала она. — Служанка от нас ушла.

Марей неловко, с каким-то торжественным видом взялся за дело, а она тем временем гремела на кухне кастрюлями. Иногда она заглядывала, проверяя, все ли в порядке.

— Прекрасно, — похваливала она его. — Сразу видно, что вы человек домашний!

Немного погодя они сели за стол друг против друга.

— Роже позавидует, — сказал Марей.

— Вот уж не думаю, — ответила Андре. И, так как Марей удивленно поднял брови, продолжила: — Неужели вы до сих пор не заметили, что ему здесь скучно? Сейчас, правда, меньше — из-за малыша… Но я совершенно уверена, что он с радостью ухватился за эту возможность… Ну-ну… не притворяйтесь. Знаем мы вашу мужскую дружбу.

— Честное слово…

— Да ладно. Вы что же думаете, я ничего не замечаю?

В глазах ее снова промелькнула горечь, она встала.

— И где у меня только голова? Забыла подать вино.

X.

— Ну как, досталось? — спросил Марей.

Фред беззаботно щелкнул пальцами.

— Чего они мне только не наговорили! Еще немного, и они сказали бы, что я был просто пьян. Особенно толстый! Уж не знаю, чем вы ему досадили, только он не питает к вам нежных чувств. Я держался как мог. И все-таки, клянусь вам, я чуть не погорел.

— А их вывод?

— Говорят, ошиблись мы. Видели, как кто-то входил в соседний дом. Было темно, вот мы и решили, что это наш Монжо входит к Сорбье. Все остальное происходило только в нашем воображении. Вы, говорят, разбудили госпожу Сорбье и напугали ее, а когда стали ходить внизу, она совсем испугалась и закричала. Потом, дескать, вы постучали в ее дверь и…

— Как ты думаешь, — прервал его Марей, — они говорили серьезно?

— Нет. Что они, ненормальные? Они прекрасно понимают, что мы оказались свидетелями странных вещей. Но предпочитают скрыть наши показания. Если газеты дознаются… вилла Сорбье… Монжо… представляете себе! Люди и так взвинчены! Совсем скверно получится. Меня определили под начало Табара.

— О Монжо, конечно, ничего не слышно?

— Ничего.

— За его домом следят?

— Нет. Неужели вы и правда думаете, что он настолько глуп, чтобы кинуться в волчью пасть?

— И все-таки он может вернуться. Вдруг он оставил дома деньги. Надо бы устроить там обыск. Понимаешь, с самого начала мы разбрасываемся, даем обвести себя вокруг пальца… Этот цилиндр нас загипнотизировал. Придется начать все сначала, поразмыслить серьезно, не спеша. Ты сейчас не занят?

— До пяти часов — нет.

— Давай-ка сходим к Монжо.

— У вас есть идея?

— Да нет! — признался Марей. — Не такой уж я умник. Но там, на месте, меня, может быть, осенит, каким образом убийце удалось скрыться. Достаточно какой-нибудь крохотной улики, и все окажется проще простого, я уверен. А то у нас скопилось чересчур много странных фактов, а настоящей улики — ни одной.

Они сидели в маленьком кафе на площади Дофины. Тут было так хорошо, что не хотелось уходить. Пиво свежее, солнце не слишком жаркое… Марей с удовольствием посидел бы еще. Но он дорожил уважением Фреда. Малолитражка его стояла неподалеку, у Дворца правосудия.

— Садись за руль, — сказал Марей. — В конце концов, у меня отпуск.

Это была настоящая прогулка. Марей смотрел вокруг, ничего не видя, ни о чем не думая. Мысленно он представлял себе дом Монжо, гостиную, лестницу, обе комнаты… И еще бинокль… не забыть про бинокль, с помощью которого так легко было следить за тем, что происходит на заводе. Может, это и есть улика?

— Я остановлюсь у самого дома? — спросил Фред.

— Давай.

Они вышли из машины и осмотрели фасад дома. Днем он выглядел довольно жалким.

— Все было так же, как в Нейи, — рассказывал Марей, подталкивая Фреда к запущенному саду. — Когда мы подошли, свет в гостиной уже горел. В окне четко вырисовывался силуэт Монжо. Если бы нам чуточку повезло, мы могли бы увидеть его гостя. Потом Монжо задернул занавеску.

Марей углубился в аллею. Фред пошел за ним.

— Бельяр стоял приблизительно там, где сейчас стоишь ты, — продолжал комиссар. — Он стоял здесь до тех пор, пока я его не позвал. Как видишь, дело тут еще проще, чем в Нейи. Выйти можно только через сад, другого выхода нет…

— А стреляли внизу?

— Да. В гостиной. Гость выстрелил в Монжо у подножия лестницы.

Марей вставил в замок отмычку.

— И если Монжо уверяет, будто не знает этого человека, то он врет, — продолжал Марей. — На самом деле они разговаривали. Правда, недолго. Но все же целую минуту.

Дверь отворилась, в коридор проник слабый свет. Фред вошел в гостиную. Марей открыл ставни.

— Что, неприглядно?

Фред, скривив губы, разглядывал мрачную обстановку.

— Я думаю, — сказал Марей, — что незнакомец достал револьвер в тот самый момент, когда Монжо задергивал занавески. Должно быть, он стоял у двери, преграждая ему путь… Монжо, верно, что-то пообещал, чтобы задобрить противника, и, продолжая говорить, обошел стол, направляясь к лестнице… Иди-ка туда, подальше… Вот так… Но тот, видно, разгадал его маневр… Монжо лежал у нижней ступеньки…

Фред инстинктивно оглянулся.

— А это еще что?

Марей в свою очередь обогнул стол.

— Черт возьми!

У самой лестницы лежало что-то длинное и черное.

— Цилиндр!

Марей выкрикнул это слово. Оба окаменели, не в силах пошевелиться, словно опасались разбудить спящую змею, и молча созерцали цилиндр. Глаза их, привыкнув к полумраку, царившему в глубине комнаты, различали все детали диковинного снаряда. Цилиндр лежал перпендикулярно первой ступеньке. Солнечный луч, проникнув через стекло, отражался в нем узенькой полоской. Фред присел перед ним на корточки.

— Не прикасайся! — сказал Марей.

Удивление захлестнуло его, а потом радость, внезапно нахлынувшая радость, от которой мучительно стеснилась грудь.

— Ну и ну, — прошептал он, — вот это штука!

Он весь как-то отяжелел, словно водолаз в скафандре, не в силах был шевельнуть ногой. Перед ним и в самом деле лежал цилиндр!

— А может, мы как раз в самой зоне опасных лучей, — сказал Фред.

— Плевал я на это!.. Послушай-ка, Фред, беги скорее в какое-нибудь бистро, куда хочешь… и звони сначала на завод. Пусть сейчас же, в течение получаса, забирают свой цилиндр и изучают его со всех сторон. Потом позвонишь Люилье… или нет… Ты меня сменишь. И я сам ему позвоню. Беги! Скорее!

Фред умчался. Марей медленно опустился на ступеньки, цилиндр лежал у его ног. Мало-помалу он собрался с мыслями. Прежде всего, кто осмелился притащить цилиндр в этот дом? Конечно, Монжо… Наверное, он собирался спрятать его в одной из комнат наверху, но ему помешали, и он оставил его здесь, надеясь вернуться. Значит, надо как можно скорее устроить засаду!

Заподозрив что-то, Марей встал и поднялся на второй этаж. Но нет. Там никого не было. На мебели лежал слой пыли. Чемодан стоял на месте. Бинокль тоже никто не забрал. Марей спустился вниз и снова сел рядом с цилиндром. Итак, Монжо в Париже. Значит, Линда в безопасности. По крайней мере это можно предположить. Но если цилиндр был в руках у Монжо… Истина со всей очевидностью открылась Марею… Все сходится. Вскоре после убийства инженера Монжо спрятал цилиндр на вилле Сорбье. О таком тайнике можно только мечтать. Никому и в голову не пришло обыскивать виллу. Поправившись, Монжо снова забрал его. Он не рассказал о своем тайнике человеку, явившемуся к нему с угрозой. Не такой он дурак! Ему стало известно, что цилиндру этому цены нет, и он решил сам продать его подороже. «Я попал в точку, — думал Марей. — Остальное же… таинственные исчезновения и все прочее — дело десятое. Я держу основную нить, а это главное!».

Шаги Фреда заставили его очнуться. Фред был вне себя от возбуждения.

— Они едут, — объявил он. — Вот это был удар!.. Как они переполошились!

— С кем ты говорил?

— С директором, с Обертэ. Он заставил меня повторить все три или четыре раза… А сначала не поверил. Он приедет на машине собственной персоной, а вместе с ним весь его штаб и телохранители.

— Я успею предупредить Люилье. Побудь тут. Помни, сейчас не до шуток!

Фред вынул из кармана револьвер.

— Не беспокойтесь, патрон. С этой штуковиной я никого не боюсь. Табачная лавочка рядом, первая улица направо.

Стараясь сохранять достоинство, Марей запретил себе бежать, но на последних метрах не выдержал и перешел на спортивный шаг. Телефон стоял на стойке.

— Полиция! — крикнул он хозяину, бросаясь к аппарату.

Он почти тут же дозвонился Люилье.

— Говорит Марей.

Комиссар старался казаться безразличным.

— У меня новости… да… только что, прогуливаясь… Времени у меня теперь предостаточно… Я решил заглянуть к Монжо… Нет, его, конечно, не было. По-прежнему в бегах… Но он оставил кое-что… Цилиндр… Я говорю: цилиндр… Ну да, цилиндр, что ж тут такого! Цилиндр, похищенный на заводе.

Лавочник перестал мыть стаканы и, вытаращив глаза, уставился на комиссара.

— Я был с Фредом. Он сейчас там. Ждет Обертэ, которому мы уже сообщили… Нет, мне кажется, цилиндр не тронут… Идет. Жду вас… Ну нет! И не рассчитывайте. Я в отпуске. Я отказываюсь продолжать расследование. Ничего не поделаешь.

Он положил трубку и посмеялся про себя. Лавочник вытянул шею.

— Значит, это правда — то, что рассказывал сейчас тот господин? Вы нашли цилиндр?

— Да, только пока держите это про себя.

Хозяин открыл бутылку белого вина.

— За это следует выпить, — сказал он. — Из-за всей этой истории мы места себе не находили. В семнадцатом году я был отравлен газами, так что мне ли не знать, чем это грозит… Нет-нет, угощаю я.

Они чокнулись. Марей залпом осушил свой стакан и на этот раз позволил себе припустить бегом. Возле ограды стояли две машины и грузовичок. Дом кишел людьми. Марей узнал Обертэ.

— Итак, дорогой комиссар, поздравляю вас! — воскликнул Обертэ. — Конец кошмару!

Специалист со счетчиком Гейгера обследовал цилиндр.

— Его не трогали, — заявил он. — Во всяком случае, он ничего не излучает.

— На заводе проверим, — сказал Обертэ. — Грузите его.

Один из служащих поднял цилиндр и в сопровождении троих охранников с автоматами наперевес понес его. Обертэ с двумя инженерами остался, он представил их Марею.

— Наверно, вам стоило большого труда его обнаружить? — спросил Обертэ.

— Да никакого. Цилиндр попросту оставили здесь. Любой человек мог его взять.

— Значит, Монжо и в самом деле его украл.

— Возможно.

— Странная история! Убить этого несчастного Сорбье — ради чего? Ведь цилиндр так и не переправили за границу.

— Рано или поздно переправили бы. Видно, я вовремя пришел, вот и все. Повезло!

— Может быть! Я хотел сказать, тем лучше. Но, согласитесь, все в этом деле сбивает с толку. Неужели месяца недостаточно, чтобы переправить через границу такой небольшой предмет? Позвоните мне вечером. Я сообщу вам результаты лабораторных исследований.

Все трое ушли, и Марей с Фредом тщательно осмотрели каждую комнату. Марей еще раз взял бинокль, чтобы взглянуть на завод.

— Знаешь, о чем я думаю? — сказал он. — Отсюда можно было проследить за флигелем чертежников, изучить, когда и куда уходят Леживр и другие служащие. Я готов поклясться, что план нападения был разработан в этом доме. Дорого бы я дал, чтобы поймать Монжо. Надо будет заставить его говорить. К черту законность.

— Я слышу, подъехала машина, — сказал Фред.

Это был Люилье. Он схватил Марея за руку.

— Поздравляю вас, мой дорогой Марей. Я был тысячу раз прав, что верил вам. Где же этот знаменитый цилиндр?

— Едет на завод, — сухо ответил Марей. — Обертэ со своими людьми только что был здесь.

— Прекрасно. Газеты могут сообщить эту новость сегодня же вечером. Я знаю кое-кого, кто вздохнет с облегчением. Послушайте, Марей, давайте выкладывайте. Ведь не случайно же вы оказались здесь?

Он повернулся к Фреду, призывая его в свидетели.

— Правда ведь? У него был свой план?

Фред хитро улыбнулся, а Люилье ткнул пальцем в сторону Марея.

— Я понимаю вас, Марей. Вы требуете реванша. Согласен. Предоставляю вам полную свободу действий.

— Я в отпуске, — буркнул Марей.

— Само собой! Вы в отпуске, но вам предоставляется полная свобода действий. Если вам кто-нибудь понадобится, позвоните мне, лично мне. И добудьте мне этого Монжо. Прогуливаясь… А теперь я поеду на завод. Желаю удачи!

Фред проводил его до калитки. Потом вернулся, потирая руки от удовольствия.

— Здорово вы их отделали, патрон. А теперь что?

— Поставь здесь двух людей и обеспечь постоянное дежурство. Дом нужно охранять днем и ночью. Если Монжо случайно попадется, немедленно сообщишь мне. Люилье я не доверяю, сам знаешь. Хоть он и сказал: «Добудьте мне этого Монжо!..» — он же первый и отпустит его. Законных улик у нас против Монжо нет. И то, что я собираюсь сделать, я сделаю как частное лицо.

Он начал свой обход с дома, стоявшего справа, стучал во все двери, расспрашивал жильцов. «Вы не заметили ничего необычного на улице утром или сразу после обеда? Не видели человека с довольно объемистым предметом, выходящего из машины?..» Нет, никто ничего не заметил. По утрам женщины ходят на рынок, занимаются хозяйством. Им некогда смотреть в окна. Мужчины на работе, дети в летних лагерях. То же самое отвечали в доме слева. И так по всей набережной. Люди пытались вспомнить. Но нет, никто ничего не видел. «У Жюля» — та же история. С тех пор как с ним случилось несчастье, Монжо приходил нерегулярно, с прошлого вечера он так и не появлялся. Марей понял всю бесполезность своей затеи и уехал домой. Он закрыл ставни, снял пиджак и вытянулся на кровати, закинув руки за голову. Нет больше комиссара Марея. Есть просто человек, который устал, в глубине души оскорблен и все-таки чувствует, что истина где-то рядом… Монжо спрятал цилиндр у Сорбье. Проверить! А если Сорбье сам принес его к себе? Потому что воровство, в конце концов, — всего лишь предположение. Ничто не подтверждает его с полной достоверностью. И может быть, Монжо, обнаружив цилиндр, пытался каким-то образом шантажировать Сорбье. Отсюда и заказное письмо. Что же выходит? Сорбье виновен? Но в чем?..

Марей на ощупь отыскал пачку «Голуаз» на ночном столике и закурил. Итак, в чем же виновен Сорбье? Он приносит домой цилиндр. Хорошо. В какой-то мере у него есть на это право. Ведь это он его создал. Но зачем приносить цилиндр домой? Чтобы показать кому-то под большим секретом? Кому же? Зазвонил телефон, и Марей, удивленный, вздрогнул.

— Алло… да… A-а! Это ты… Хорошо доехали? Линда не устала?.. Прекрасно. Один совет. Постарайтесь найти номера в гостинице, так все-таки будет надежнее. Вокруг будут люди… Да… Вы возвращаетесь послезавтра?.. Нет, Мариетту привозить не стоит, без нее будет проще… А у меня важная новость, очень важная… Нет, узнаешь из газет или по радио… Пока, старина. При малейших осложнениях звони. Хорошо… Передай от меня привет госпоже Сорбье.

Он повесил трубку. Госпожа Сорбье. Линда… Интересно, не показывал ли ей муж цилиндр? Разумеется, она ничего не понимает в таких вещах. Но Сорбье рассказывал. В тот день, когда он кончил свою работу, он наверняка сказал ей об этом. Иначе и быть не могло! «Я изобрел такое, о чем будут говорить». — «Правда?.. Ты станешь знаменитым?» — «Весьма вероятно». — «О! Дорогой, нельзя ли мне увидеть твое изобретение?..» Несмотря на весь свой талант, Сорбье был таким же мужчиной, как все. А Линда — женщина, и какая! Линда, прекрасная чужестранка…

Марей обжег пальцы догоревшей сигаретой и бросил ее в камин. Но тут же закурил другую. Линда? Нет, не может быть. Впрочем, если бы Линда захотела продать кому-то изобретение мужа или если бы Сорбье хотел воспользоваться посредничеством своей жены, цилиндр не понадобился бы. Достаточно было бы расчетов, цифр, формул. Разматывать нить в этом направлении не имеет смысла. Есть еще одна гипотеза, гораздо более вероятная. Сорбье доверил что-то своей жене. Что-то такое, что ставит ее теперь под угрозу. Но что?.. Может быть, Сорбье предчувствовал опасность. Может быть, он сказал Линде: «Если со мной случится несчастье, знай, что в этом виноват имярек». Потому что если Линда и была сражена известием об убийстве, тем не менее это, казалось, не так уж удивило ее… Рубашка Марея покрылась пеплом, он размышлял… Имярек? Маловероятно. Даже если предположить, что Сорбье чувствовал опасность, он не мог бы распознать следившего за ним шпиона… Мысль Марея распадалась на какие-то неясные образы. Он снова видел Сорбье, Линду, пытался представить их вместе. После двадцати лет работы, расследований, поисков, наблюдений он не сомневался, что человек, которого вроде бы знаешь как никого другого, все-таки полон всяческих тайн. Глубинная, потаенная жизнь людей погружена во мрак, соткана из удач, всевозможных напластований. Кем был Сорбье? Само собой разумеется, ученым. А кроме того? Человеком. Вот именно. А еще?.. Каким человеком? А Линда?.. Такая прекрасная, такая далекая, великолепно владеющая собой и в то же время такая взволнованная, напряженная… Глаза Марея закрылись. Он задремал… Линда… Он испытывает к ней влечение, похожее на любовь… Да и как ее не любить. До чего же он смешон, бесконечно смешон и так одинок, так… По лбу его ползла муха… у него не было сил прогнать ее… В отпуске… всегда оставаться в отпуске… спать! Телефон.

Марей сразу же пришел в себя. Схватил трубку.

— Марей у телефона. A-а! Это вы, господин директор… Гм, приводил в порядок свои мысли… Что? Я вас плохо слышу… Они обследовали цилиндр? Понятно… Я так и думал: его не открывали. Разумеется, я очень рад, но Обертэ прав… Не ясно, зачем его решили украсть… У меня? Нет. Никаких новостей. Да-да, позвоню вам… Ах, люди! Ну теперь их успокоили, и им наплевать, кто убил Сорбье… Через два дня все и думать забудут… Да нет, при чем тут горечь. Я просто констатирую, вот и все. До свидания, господин директор.

Марей зевнул, почесал затылок. Пробило восемь часов. Он наспех поужинал в крохотной кухне на уголке стола, потом вернулся в комнату. И все не мог заснуть, раз десять просыпался. Едва сквозь ставни забрезжил рассвет, он был уже на ногах.

Что делать? Может, взглянуть на дом Сорбье? Марей достал чистую рубашку, надел серый костюм. В машине или пешком?.. Человек в отпуске должен передвигаться пешком. У киосков толпились люди. Газеты расхватывали.

«Грозный цилиндр найден… Конец Великому Страху… Смертоносный цилиндр в руках полиции…».

Марей купил газету и на ходу просмотрел ее. В ней упоминалось и его имя: «Комиссар Марей, известный своей выдержкой и ловкостью…» Это уж дело рук Люилье, выпад против префекта полиции и министерства внутренних дел. Неплохо! Марей взглянул на свое отражение в витрине и застегнул пиджак. Жизнь представлялась ему если не упоительной, то вполне сносной. Дорога показалась ему недлинной, он толкнул калитку. Все двери виллы были заперты. Никто сюда не заявлялся. Ничего привлекающего внимания. Оставалось только ждать возвращения путешественников. Марей позволил себе выпить стаканчик пастиса на террасе ресторана у Порт-Майо, потом попросил меню и долго изучал его. Когда после обеда он вернулся домой, было уже довольно поздно. Его ждала телеграмма:

«Дела улажены. Приезжаем завтра. Ждем вас к ужину. Всего наилучшего. Линда».

В эту ночь Марей спал как младенец. На другой день в семь часов он звонил к Сорбье. «Симка» стояла в аллее у гаража. Ему открыл Бельяр. Он казался усталым и озабоченным. Марей сказал ему об этом.

— Пришлось гнать, — ответил Бельяр.

— Никаких происшествий?

— Ничего. Хотя мне показалось, что за нами следили… Черный «Пежо-403» не отставал от меня последние двести километров.

— Номер не засек?

— Нет. Слишком далеко.

— Давно вы приехали?

— С четверть часа. Я даже не успел позвонить домой. Ты видел малыша, мою жену? Как у них дела?

— Все в порядке.

Бельяр схватил Марея за отвороты пиджака.

— Читал газеты?.. Это правда — то, что они печатают, или хотят успокоить публику?

— Чистая правда.

— Цилиндр был у Монжо?

— Да, все, что ты читал, абсолютно точно. Цилиндр был внизу лестницы, на том самом месте, где лежал Монжо.

— Ты что-нибудь в этом понимаешь?

— Абсолютно ничего. Но факт остается фактом.

Бельяр поднял глаза к потолку.

— Если цилиндр найден, значит, делу конец, разве не так? Ведь Линде уже не грозит опасность.

Марей покачал головой.

— Не будем спешить с выводами. На мой взгляд, дело не закончено. Или, если хочешь, цилиндр был его отдельным эпизодом.

— Почему ты так думаешь?

— Ну, скажем, нечто вроде предчувствия.

Марей понизил голос:

— Как вела себя Линда во время поездки?

Бельяр, казалось, со всей серьезностью обдумывал ответ.

— Конечно, немножко беспокоилась… Была настороже… Молчаливее, чем обычно… Но не так уж взволнована.

— Она ничего тебе не рассказывала?

— Нет… А что?

— Возможно, я ошибаюсь, но у меня не выходит из головы мысль, что она знает обо всем этом больше, чем говорит. Потому-то я и боюсь.

— Любопытно! Ты в первый раз заговорил об этом.

На лестнице послышался стук высоких каблуков Линды. Марей пошел ей навстречу. Помимо своей воли он смотрел на нее пытливо, изучающе.

— Это правда? — спросила она. — Цилиндр нашелся? О, вы на высоте, комиссар. Лично я очень рада… из-за…

Голос ее дрогнул. Она неопределенно махнула рукой, закончив этим свою мысль.

— Если бы теперь мы могли хоть немного пожить спокойно, — сказала она. — Я была бы вам очень признательна.

Что означали эти слова — призыв? Или, наоборот, упрек? А может быть, вежливое безразличие.

— Пойду займусь ужином, — снова сказала она. — Но предупреждаю, все будет очень просто. Оставляю вас тут секретничать.

Марей проводил ее взглядом. Он вздрогнул, когда Бельяр коснулся его руки.

— Я думаю, ты ошибаешься, — шепнул Бельяр. — Чего тебе налить?.. Где-то должен быть портвейн.

— Спасибо. Я ничего не хочу.

Бельяр достал пачку «Честерфилда», протянул ее Марею.

— На!.. Видеть не могу твоих перекрученных сигарет.

Марей молча сделал несколько затяжек, потом заговорил снова:

— Теперь речь идет о том, чтобы защитить Линду. Я думаю, тебе могут дать отпуск.

— Конечно. Но у меня семья.

— Знаю, — сказал Марей. — Я буду дежурить ночью, а ты будешь сменять меня днем.

— И долго будет продолжаться это наблюдение?

Марей быстрым шагом пересек гостиную, облокотился на пианино.

— Это-то меня больше всего и беспокоит, — сказал он. — Если противник решит взять нас измором, тут уж ничего не поделаешь. Но я надеюсь, что он так или иначе проявит себя, и очень скоро.

— Ладно. Как ты предполагаешь осуществить сегодняшнее дежурство?

— Сейчас ты поедешь домой, — сказал Марей. — Я останусь здесь. Устроюсь в гостиной или еще где-нибудь. Спать я не собираюсь. А завтра подумаем.

— Хорошо. Что от меня требуется?

— Следить за теми, кто приходит, кто звонит. Я поговорю об этом с Линдой. Ее могут попытаться вызвать из дома.

— А теперь предположим, что кто-то проникает в дом. Что я должен делать?

— Никаких колебаний. Одно предупреждение, после чего стреляй.

— Черт возьми! Да ты, я вижу, настроен решительно.

— Я все беру на себя. Последний совет: Линде не следует подходить к окнам. С улицы легко обстрелять фасад.

Линда хлопотала в столовой. Доносился стук ножей и вилок, звон стаканов.

— По-моему, ты беспокоишься еще больше, чем в тот вечер, — заметил Бельяр. — Может, ты скрываешь от меня что-то?

Марей хотел ответить, но в этот момент на пороге столовой показалась Линда.

— К столу.

Мужчины улыбнулись.

XI.

Ночь прошла без каких бы то ни было происшествий. Утром заходил Бельяр — узнать, есть ли новости, потом он уехал обедать к себе домой. Марей обедал с Линдой. Молодая женщина говорила мало. Вела она себя безупречно, как и подобало хозяйке дома, но Марей чувствовал: что-то не клеится. Может, ей не по душе эта слежка? Разумеется, все это немножко смешно: осадное положение, запертые двери, излишние предосторожности. Марей невольно думал о Сорбье, таком блестящем, властном человеке. А он, Марей, должно быть, выглядит полным ничтожеством. Линда была рассеянна. Улыбалась она с опозданием, и улыбка не озаряла ее лица, была неискренней. Порой она отвечала невпопад. Если уже сейчас стала ощущаться неловкость, то дальнейшее пребывание на вилле может сделаться невыносимым. К счастью, около четырех часов появился Бельяр, и Марей ушел, пообещав вернуться к вечеру.

— Ты не поужинаешь с нами? — спросил Бельяр.

— Нет, хочу немного подышать свежим воздухом.

— Вы, надеюсь, не поссорились?

— Выдумал тоже!.. Линда не из тех женщин, с которыми ссорятся. Только мне показалось, что я надоел ей… О! Просто почудилось.

— Линду можно понять, — заметил Бельяр. — Я попробую все уладить. Во всяком случае, не задерживайся. Ведь ты заставляешь меня вести довольно странную жизнь.

— В девять часов я буду здесь. Обещаю!

Бельяр закрыл за Мареем калитку, запер ее на ключ. Марей очутился на свободе. Он дышал полной грудью. На вилле он задыхался. Была ли тому причиной тишина? Или воспоминание о том, как исчез Монжо? А может быть, образ Сорбье? При малейшем шорохе Марей вздрагивал и на цыпочках шел осматривать соседние комнаты. Охрана виллы ставила множество проблем: где находиться, чтобы обеспечить самую надежную защиту?.. Гостиная слишком далеко от лестницы. Зато обе комнаты наверху слишком близко от спальни Линды. Марею не хотелось быть навязчивым. В конце концов он решил лечь в вестибюле на матрасе, который притащил из комнаты для гостей. Линда одобрила его действия. И тем не менее Марею они казались нелепыми и ненадежными. Нелепыми потому, что при запертых дверях убийце нелегко будет проникнуть в дом, а ненадежными потому, что один раз он уже доказал, что препятствия ему нипочем. Находясь на вилле, Марей был готов ко всему. А едва он очутился на воле, как его страхи показались ему смешными. Вот почему он снова испытал чувство подавленности. Его неотступно преследовала все та же мысль: явится ли он? Ведь он знает, как велик риск. Значит, Линда настолько опасна?.. Тут нить его размышлений терялась, путалась.

Марей приготовил небольшой чемодан: пижама, халат, туалетные принадлежности, носки. На всякий случай прихватил электрический фонарик. Он мог бы вернуться на виллу пораньше, поужинать вместе с Бельяром и Линдой, но предпочел смешаться с толпой и выбрал напротив вокзала Сен-Лазар шумный, залитый светом ресторан. Тут по крайней мере можно ни о чем не раздумывать, все просто и ясно. И если под маской открытых улыбающихся лиц и назревают какие-то драмы, то это драмы самые заурядные, можно сказать, безобидные: чуточку терпения и опыта, и их можно распутать. Сидя над своим бифштексом, Марей ощущал приятную умиротворенность. Если его и постигла неудача, то не по его вине. Он имеет дело с чересчур ловким противником. Ведь тут всех постигла неудача. И Табара, и Службу безопасности, и самых лучших специалистов «тайной войны». Если Линда не подвергнется нападению, если ловушка, расставленная на вилле, не сработает, никто никогда не узнает разгадки этой тайны. А Марею хотелось узнать. Уж так он устроен, что неразрешенная проблема застревает у него в мозгу, как заноза, образуя болезненную, ноющую, незаживающую рану. Его собственная жизнь, так же как и жизнь других людей, перестает интересовать его. Он выпил рюмку арманьяка и с каждым обжигающим глотком посылал противнику мольбу хоть как-то проявить себя, принять бой. И пусть даже будет плохо Линде, или Бельяру, или ему самому. Истина превыше всего!

Когда он вышел на улицу, уже стемнело, город сверкал огнями. Марей медленно покатил в сторону Нейи, опустив в машине стекла, вдыхая вечернюю прохладу. В Булонском лесу было совсем темно. На тротуарах лежали первые опавшие листья. Он поставил машину немного поодаль от виллы и взял свой чемодан. Бульвар Мориса Барреса был пустынен. Он зашагал вдоль ограды. Вилла, казалось, спала. Все ставни первого этажа были закрыты, и сквозь них не пробивался свет. Правильно. Бельяр выполняет его указания. Марей мог воспользоваться отмычкой, но предпочел позвонить. В этой части бульвара было особенно темно. На фасад дома косо падал слабый отблеск фонаря с противоположной стороны тротуара. Марей вдруг заторопился, снова позвонил, входная дверь отворилась.

— Это ты? — спросил Бельяр.

— Конечно, — проворчал Марей.

Бельяр пошел по аллее, позвякивая связкой ключей.

— А где же пароль? — сказал он, принужденно улыбаясь. — Входи.

Как только он запер дверь, Марей направил на него свет карманного фонарика.

— Что нового? — спросил он.

— Ничего.

— Никаких телефонных звонков?

— Нет. Полное спокойствие.

— А Линда?

— Не блестяще. Нервничает. Волнуется. Сразу после ужина поднялась к себе.

Марей вошел в вестибюль, и Бельяр из предосторожности запер дверь на два оборота. Маленькая лампочка в углу освещала диван в гостиной и складной столик, на котором поблескивали бутылка и рюмка.

— Я читал, дожидаясь тебя, — прошептал Бельяр.

Он показал на полураскрытую книгу, лежавшую на ковре.

— Мне кажется, я даже вздремнул, — добавил он. — Хочешь выпить?

— Нет, спасибо.

— Сигарету? Эх, старина, ну и жизнь заставляешь ты меня вести.

Он взглянул на каминные часы.

— Пять минут десятого. Ты, как всегда, точен. Пойду домой.

— Побудь немного, — попросил Марей. — Андре не рассердится из-за нескольких минут.

— Нет, — сказал Бельяр. — И знаешь, пора это кончать. Разумеется, Андре не требует у меня отчета. Но так больше продолжаться не может.

— Знаю, — сказал Марей.

— Прежде всего эти наши бесконечные хождения… Соседи, чего доброго, подумают… В общем, сам понимаешь… Да и потом, поставь себя на мое место по отношению к Андре… Если я ей скажу, что Линда в опасности, она испугается. А если буду молчать, подумает, что я хожу сюда ради собственного удовольствия.

Марей откинулся на диване и смотрел на дым, поднимавшийся от его сигареты.

— Неужели ты полагаешь, что я об этом не думаю! Прошу тебя, помоги мне хотя бы неделю. Всего неделю. Если позволишь, я поговорю откровенно с Андре.

Нахмурив брови, Бельяр расхаживал между диваном и пианино, время от времени нетерпеливо притопывая ногой по ковру.

— Я тоже собирался уехать отдыхать, — заметил он. — Если я возьму отпуск на неделю, эта неделя пропадет. Мне-то наплевать. А вот малыш…

— Хорошо, я поговорю с Обертэ, — предложил Марей. — Но уверяю тебя, ты мне необходим. Повторяю, что…

— Слышишь! — прервал его Бельяр, подняв лицо к потолку. Но тут же тряхнул головой. — Нет. Почудилось. Она, должно быть, спит.

Он налил себе немного вина из бутылки.

— У меня было время поразмыслить над всей этой историей, — снова заговорил он. — Мне кажется, ты напрасно беспокоишься. По-моему, Монжо оставил цилиндр у себя для того, чтобы его нашли, а сам убежал.

— Чтобы его нашли?

— Конечно. Цилиндр не представлял никакой ценности с тех пор, как все дороги, вокзалы и порты стали охранять. Кому он мог его продать? Наши противники — люди осторожные, ты это знаешь не хуже меня. И если неожиданное похищение не удалось…

— Ладно. А почему не удалось?

— Ну знаешь, старина!..

— Значит, по-твоему, цилиндр принес к себе домой Монжо?

— А кто же еще?.. Только доказательств тебе никогда не добыть, и, если Монжо будет вести себя тихо, его оставят в покое. Согласись, разве не так?

— Да-да, конечно, — проворчал Марей.

— Потому-то я и пришел к такому выводу: никакие предосторожности больше не нужны. Слишком поздно.

— Я же сказал: неделя, — упрямо твердил Марей. — Если за неделю ничего не случится, я все брошу.

— А твои инспектора не могут тебе помочь?

— Еще раз тебе повторяю: я в отпуске! — сердито выкрикнул Марей. — Я веду расследование на свой страх и риск, понимаешь?

— Тс-с!.. Прекрасно понимаю. Нечего ее будить. Как здесь душно, правда? Эти цветы да еще дым…

Бельяр открыл окно, откинул ставни и вытер вспотевший лоб.

— Во всяком случае, на завтрашний день пусть будет, как договорились, — попросил Марей. — Могу я рассчитывать…

Бельяр вдруг отступил назад на несколько шагов и прижался к стене.

— Там кто-то есть, — торопливо произнес он.

— Что?

Марей сразу вскочил. Бельяр сделал знак, чтобы он замолчал.

— В саду, — прошептал он, — у ограды…

«Наконец-то!» — подумал Марей. Его охватила радость. Итак, он оказался прав. Он вынудил неприятеля обнаружить себя. Сад был погружен во тьму, но ограду можно было различить на фоне тускло освещенного бульвара.

— Ты уверен? — прошептал он.

— Абсолютно.

— Я ничего не вижу.

— Наверное, он меня заметил.

Марей порылся в карманах и выругался.

— Револьвер! Я оставил его в чемодане.

— Возьми мой.

Бельяр протянул комиссару свой револьвер, и Марей, неслышно перекинув ноги через подоконник, спрыгнул на рыхлую землю клумбы. Может, тот ничего и не заметил. Где-то он теперь прячется? Марей отодвинулся подальше от светлого прямоугольника открытого окна и прямо по цветникам пошел к ограде. Оттуда он ясно видел весь фасад. Ставни первого этажа, за исключением окна в гостиной, были закрыты. Входная дверь заперта. А калитка? Чтобы проверить это, Марею пришлось сделать всего несколько шагов. Калитка тоже заперта. Значит, тот перелез через ограду? В таком случае ему деваться некуда. Он не успеет убежать. Держа палец на спусковом крючке, Марей направил луч фонарика на кусты самшита слева от себя. В серебряном свете мягко поблескивали листья, зашелестев крыльями, вспорхнула птица. Здесь никого. Справа, извиваясь меж прутьев ограды, ползла вверх глициния: поддерживаемая металлическими дужками, она образовывала сводчатый туннель. Марей осветил туннель изнутри. Никого. Он направился к гаражу, быстрый лучик пробежал по двойным воротам, потом Марей решил удостовериться, что кухня тоже заперта… Может, Бельяр ошибся? Он чуть было не окликнул его, но крик мог напугать Линду. Выключив фонарик, Марей повернул обратно.

И в этот момент на вилле внезапно раздался выстрел. Точно такой же сухой выстрел, как в доме Монжо. Марей бросился бежать, обогнув угол фасада, успел заметить Бельяра, выбегавшего из гостиной.

— Твой револьвер!

Бельяр уже включил свет в вестибюле. Комиссар слышал, как он мчится по лестнице. Сам он тоже заторопился, держа оружие наготове и не спуская глаз с входной двери. И вдруг, подняв взгляд, увидел наверху распахнутое окно. Окно Линды! Рука его медленно опустилась. «Бедняга Бельяр, — подумал он, — напрасно ты спешишь!..».

…Бельяр добежал до комнаты Линды. Ударил в дверь кулаком и одновременно повернул ручку. Дверь отворилась, в комнате было темно. Занавески колыхались на ветру. Бельяр искал выключатель и никак не мог найти. По ту сторону бульвара он видел фонарь, деревья, казавшиеся бесплотными, словно нарисованными на холсте, а слева от него что-то смутно белело — может быть, кровать или брошенное на стул платье. Он нащупал пальцами выключатель, помедлил… потом включил свет.

Линда упала спиной на ковер. В области сердца расплывалось темное красное пятно, размером не больше ладони. Бельяр опустился на колени. Комната выглядела мирной, приветливой, уютной. Но Линда была мертва. У нее было то отрешенное, отчужденное выражение лица, какое бывает у людей, которые обрели покой. Волосы, рассыпавшиеся при падении, тихонько шевелились на ветру. Они были светлые, удивительно светлые. Скрестив руки, Бельяр склонил голову.

— Ну что там? — послышался голос Марея. — Что происходит?

Бельяр выглянул в окно, перегнулся вниз.

— Думаю, она мертва.

— Не двигайся с места! — бросил Марей.

Он спрыгнул в гостиную, закрыл за собой окно. Сердце стучало так громко, что оглушало его, но мысль работала четко. В вестибюле он успел проверить, заперта ли входная дверь. Выйти никто не мог. Он поднялся на второй этаж, и взгляду его сразу открылась вся картина. Распростертая Линда, Бельяр, стоящий у камина с осунувшимся, постаревшим лицом.

— Да встряхнись ты, — сказал Марей. — Вызови врача. Никогда не известно… Живо! Живо!

Он вытолкал Бельяра в коридор, вернулся в комнату, осмотрел ее: шкаф, кресла, неразобранная постель. Линда так и не ложилась. На ней то же платье, что было и во время обеда. На ногах — изящные туфли на высоких каблуках… Возле кровати что-то блестит. Марей наклонился. Гильза. Черт возьми! Калибр 6,35. Он подкинул ее на ладони, прежде чем положить в карман. Обшарил все вокруг, заглянул под кровать, осмотрел узкий шкаф — такое уж у него ремесло. Все это бесполезно, но потом придется писать рапорт. Время: без двадцати десять. И все те же несчастные десять секунд, понадобившихся Бельяру, чтобы подняться из гостиной в спальню. Эта цифра вызывала у Марея смятение и ярость. Он подошел к окну. Убийца скрылся через окно, а внизу, под самым окном, караулил он, комиссар Марей. И он ничего не видел… Марей низко склонился над телом… Сорбье… Монжо… Линда… Все та же маленькая ранка, та же пуля, выпущенная в упор, только в случае с Монжо рука у преступника дрогнула. Почему? Разве он был страшнее, чем Сорбье или Линда?

Под отяжелевшими вдруг шагами Бельяра заскрипел пол.

— Врач сейчас будет, — сказал он. — Оставим ее здесь?

— Да. Не надо ничего трогать.

Бельяр скорее рухнул, чем сел в кресло.

— А я ведь так спешил, — прошептал он.

— Да я ни в чем не упрекаю тебя, — сказал Марей. — В прошлый раз я тоже спешил. Мне повезло не больше, чем тебе… Человек, которого ты видел в саду, — это Монжо?.. Подумай хорошенько.

— Пожалуй, нет, — сказал Бельяр. — Монжо пониже, пошире. Но я ни в чем не уверен. Все произошло так быстро!

Марей пожал плечами.

— Я снова начинаю сходить с ума, — буркнул он. — Я обошел весь сад, там никого не было.

— Убийца уже вошел в дом.

— Как он мог войти? Двери были заперты.

— Взобрался по фасаду.

— Нет, старина. Я своими глазами видел весь фасад, понимаешь? Я слышал, как ты постучался в дверь, а потом?..

— Я включил свет и увидел ее.

— Ты включил свет… вот это-то я и имел в виду. Линда не раздевалась, почему же она сидела в темноте?

Они услышали, как у калитки затормозила машина врача.

— Пойди открой, — сказал Марей.

Пока Бельяр спускался, комиссар быстро осмотрел соседние комнаты, поднялся на третий этаж, но все напрасно.

Врач оказался человеком старым, растерянным, он еще больше разволновался, когда увидел Линду.

— Мне впервые приходится констатировать насильственную смерть, — заметил он, склоняясь над телом. — Мне это совсем не нравится.

— Я не был уверен, что она мертва, — сказал Марей.

— Тем не менее это так… Задето сердце…

Врач выпрямился, зажав свою сумку под мышкой, и подозрительно посмотрел на Марея.

— Чем скорее приедет полиция, тем лучше — вот все, что я могу сказать, — добавил он.

Марей вытащил из кармана свою бляху и сунул ее под нос врачу. Совсем опешив, тот отступил, рассыпавшись в извинениях. Марей схватил Бельяра за рукав.

— Ты тоже можешь идти. Я попрошу подкрепления. Спасибо, старина. Очень сожалею, что втянул тебя в это дело. Позвони мне завтра… домой. Я буду держать тебя в курсе.

Они пожали друг другу руки. Марей тщательно запер входную дверь. Он остался наедине с мертвой Линдой. Только теперь он почувствовал, что совсем выдохся, и плеснул себе в рюмку Бельяра немножко коньяка. Предстояло самое трудное. Он поднялся на второй этаж, сел в кабинете Сорбье, снял телефонную трубку.

— Алло… Я хотел бы поговорить с господином Люилье… Да, срочно. Комиссар Марей… Алло… Прошу прощения, господин директор, но дело важное. Только что у себя дома убита госпожа Сорбье… Я был здесь. Мало того, я все организовал, чтобы поймать убийцу… Что? Да, я ждал этого. Но оказался застигнут врасплох… Да, с моим другом Бельяром. Госпожа Сорбье убита в своей комнате. Все входы и выходы были заперты, даю вам слово. Только окно спальни, где находилась госпожа Сорбье, было открыто… Не понимаю, господин директор. Пересказываю вам то, что видел, потому что на этот раз я видел сам. Я был на улице. Я осматривал сад, следил за фасадом. После преступления на заводе вы подозревали Леживра. Вы думали, Бельяр что-нибудь упустил, когда был ранен Монжо. И обвиняли Фреда, что ему пригрезилось, будто Монжо вошел в дверь виллы Сорбье, но не выходил оттуда. В моем свидетельстве вы сомневаться не можете. А я утверждаю, господин директор, что в тот момент, когда раздался выстрел, мы с Бельяром находились внизу, потом Бельяр поднялся наверх, а я оставался снаружи… Нет, никто не выходил. Я абсолютно в этом уверен… Я нашел гильзу… Калибр шесть тридцать пять… Преступник расписался… Да, я буду на месте… Да, пожалуйста, господин директор… Спасибо.

Марей повесил трубку. Люилье сделает все необходимое. Он снова, в который уже раз, пустит в ход громоздкую полицейскую машину. Через час дом наполнится вспышками фотоаппаратов, топотом башмаков, бесполезной беготней. Пусть стараются! Марей мечтал только об одном: вскочить в поезд и уехать как можно дальше отсюда… Он стряхнул с себя охватившее его оцепенение. Ясно одно: во всех четырех случаях всегда один свидетель находился внутри, другой — снаружи и во всех четырех случаях метод преступника обеспечил ему успех. Да, теперь уже следует говорить о методе. И что бы там ни думал Люилье…

Марей вернулся в спальню Линды и нежным движением закрыл ей глаза. Он поспешил отослать врача и Бельяра, чтобы самому сделать это. Вот теперь он может коснуться лица Линды, а Линда далеко, недосягаемо далеко. Живут только ее волосы, распустившаяся коса отливает живым блеском. Догадывалась ли она, до какой степени может во всем положиться на него? Конечно, нет, раз не решилась ему довериться. А между тем раза два или три она чуть было не заговорила. Ее волнение, ее упрямое молчание — разве это не доказательство того, что она что-то знала? И не случайно сразу же после ужина под каким-то вымышленным предлогом она поднялась к себе в комнату. Она ждала того, кто пришел ее убить… Марей выключил люстру, оставив зажженным маленький ночник. Он сел подальше от покойной и закрыл лицо руками. Того, кто пришел ее убить. Чушь какая-то. Она прекрасно знала, что никто не придет. Она даже не заперлась на ключ. Тогда почему же не разделась? А главное, зачем открыла окно? Сигнал? Но кому? Хотя на заводе открытое окно вовсе не было сигналом, и открытое окно у Монжо — тоже. Почему убийце все время нужно было это открытое окно, хотя он, по всей видимости, им не пользовался?.. Но разве сегодня, вдруг подумал Марей, убийца не мог убежать? На время короткого визита врача Бельяр, конечно, не догадался запереть входную дверь на ключ… Рассуждая таким образом, он вряд ли додумается до чего-нибудь путного, потому что прежде надо разгадать, как убийце удалось спуститься вниз и как ему вообще удалось проникнуть в дом. Но Марей дошел уже до той стадии, когда заведомо недобросовестная посылка была последней возможностью заставить его мысль работать. Он на цыпочках вышел из комнаты и спустился в сад. Когда все произошло, его первой заботой было проверить, что калитка по-прежнему заперта и, значит, неизвестный перелез через ограду. Марей включил свой фонарик и принялся изучать прутья ограды. Делал он это методично. Ограду давно уже не красили. Старая краска вздувалась, висела лохмотьями. При малейшем прикосновении она отваливалась, превращалась в пыль. Невозможно было не заметить подозрительных царапин, да и глициния тоже должна была сохранить следы перелезавшего через ограду человека. Марей направил свет на кустарник, обследовал каждый сучок, мускулистые ветви были такими крепкими, что местами погнули прутья ограды. В луче света вдруг что-то сверкнуло. Марей вернулся назад, нашел это место. Потом пошарил по карманам в поисках перочинного ножа, выбрал самое крепкое лезвие и начал им ковырять, зажав кольцо фонаря в зубах. И вот на ладони у него — кусочек металла. Марей долго разглядывал его, потом в глазах у него зарябило, он выключил свет. На какое-то мгновенье Марей заколебался… Пойти домой?.. А как же Люилье? В ту же секунду на бульвар выехала машина и сразу затормозила. Марей открыл калитку. Люилье сопровождал инспектор Гранж.

— Остальные приедут через пять минут, — сказал Люилье. — Проводите меня.

Марей шел впереди, в подробностях рассказывая Люилье о принятых им с Бельяром мерах.

— Невероятно! — ворчал Люилье. — Хотел бы верить этому, и то только потому, что это вы, но согласитесь…

Он поднялся взглянуть на Линду. Марей с трудом сдерживал себя. Он готов был отдать все на свете, лишь бы очутиться у себя дома и наконец-то спокойно подумать. На дне кармана он нащупывал маленький кусочек металла, извлеченный из ствола глицинии, но Люилье желал все осмотреть, во все вникнуть. Потребовал тут же воспроизвести то, что случилось. Выдвигал одну теорию за другой, но факты опровергали их.

— Дело ясное, — говорил он, — вы просто-напросто забыли запереть дверь… Раз убийца вошел, значит, он нашел вход.

— Очень сожалею, господин директор. Но я тщательно проверил, все ли хорошо заперто.

Люилье уже готов был рассердиться, но тут подоспела вторая машина со специалистами. На полчаса они полностью завладели виллой.

— Я могу уйти? — спросил Марей.

— Завтра я увижу вас? — сказал в ответ Люилье.

— Нет. На этот раз мне и в самом деле нужен отдых. Думаю поехать на Юг.

— Вы отступаетесь?

— Точнее будет сказать, господин директор, устраняюсь.

— Есть разница?

— Огромная.

Марей вышел на улицу и бросился к своей машине. Истина ждет его дома. Она будет ужасной — он это предчувствовал, — но ему не терпелось взглянуть ей прямо в лицо.

XII.

Без пиджака, в одной рубашке, с пачкой сигарет под рукой Марей старательно печатал. Делал он это не очень умело и от каждой ошибки приходил в бешенство. Листки валялись как попало. Он часто поглядывал на часы и, закуривая сигарету, вытирал взмокший лоб. «Забыл, — шептал он. — Чувствую, что забыл!» В десять часов ему позвонили из уголовной полиции.

— Подождите, — крикнул он, — я запишу… Характерные зазубрины… несмотря на сплющенность, пуля точно такая же… Прекрасно, старина… Спасибо… Нет, это не открывает ничего нового, но необходимо как подтверждение… До скорого.

Он снова принялся за работу, прикрыв ставни, чтобы не мешало солнце. В половине одиннадцатого снова зазвонил телефон.

— Алло!.. Ах, это ты. Да нет, Роже, ты мне ничуть не помешал… Да, есть новости. Ты не зайдешь ко мне?.. Если можно, прямо сейчас… Хорошо. Я жду!

На этот раз Марей не стал садиться. Он сложил разбросанные листки, перечитал их, потом долго бродил вокруг стола и, засунув большие пальцы под мышки, нервно барабанил остальными по груди. От звонка Бельяра он вздрогнул.

— Привет, старина. Извини. Но мне надо было повидать тебя. Если тебе жарко, раздевайся.

— Ничего, — сказал Бельяр.

— Что тебе налить? — спросил Марей. — Портвейн, виски?

— Виски.

Бельяр подошел к столу.

— Работа в полном разгаре, — улыбнулся он. — Это что?.. Первая глава твоих воспоминаний?

— Просто обычный рапорт.

Марей отодвинул пишущую машинку, бумагу, поставил бутылку и стаканы.

— Я думал, ты в отпуске, — сказал Бельяр.

— Да разве при моем ремесле можно позволить себе такое? — взорвался Марей. Он постучал кулаком по лбу: — Вот что мне хотелось бы отправить в отпуск. Хочешь не хочешь, само работает. И наступает момент, когда необходимо поделиться открытием.

— А ты открыл что-нибудь?

Марей плеснул виски, налил газированной воды, поднял стакан, в котором плескалась золотистая жидкость.

— Кажется, я все понял… или почти все, — прошептал он.

— Черт возьми! — насмешливо воскликнул Бельяр. — Ну что ж, твое здоровье.

Они выпили.

— Садись, — сказал Марей. — Тебе судить… Но прежде всего хочу сказать, что я ожидал чего-то в этом роде. Теперь я опираюсь на факты, я больше не строю на песке. Итак, все пули были выпущены из одного револьвера — это относится к той пуле, что убила Линду, и… к другой тоже.

— Другой?

— Да, к другой пуле.

— Подожди, — сказал Бельяр, — я что-то не понимаю… Ведь было всего три пули?

— Нет, четыре.

— Как это?.. Сорбье, Монжо и… Линда. Три.

— Четыре. Только четвертая никого не убила… Она вонзилась в ствол глицинии — помнишь глицинию, которая обвивается вокруг ограды прямо напротив гостиной? После твоего ухода мне пришла в голову мысль, что убийца, должно быть, перелез через ограду. Я стал искать следы, которые он мог оставить… и нашел пулю… Случайность… я хотел сказать: счастливая случайность!

Марей невесело рассмеялся и залпом осушил стакан. Бельяр, сдвинув брови, разглядывал свой стакан.

— Не понимаю, — сказал он.

— А ведь все очень просто, — продолжал Марей. — Потому что это-то и есть улика, самая настоящая, и притом единственная с тех пор, как все это началось… Вчера вечером стреляли два раза… обе пули у экспертов.

— Предположим, — сказал Бельяр.

— Да нет, тут нечего предполагать. У нас в руках две пули. А в течение вечера я слышал только один выстрел… Понимаешь?.. Пули — две. Выстрел — один. Каков же вывод?

— Вывод? — повторил Бельяр.

— Так вот, первый выстрел раздался до того, как я пришел, — вероятно, перед самым моим приходом. Этот-то выстрел и убил Линду.

Бельяр поставил на стол свой стакан.

— Подожди, — продолжал Марей. — Хорошенько следи за ходом моих мыслей. Разве на заводе, когда был убит Сорбье, произошло не то же самое? Свидетели услышали выстрел, но, возможно, был еще один, до этого…

Бельяр взглянул на Марея.

— Не понимаю, куда ты клонишь, — сказал он, — но ты забываешь главное. Вчера вечером, в момент твоего предполагаемого первого выстрела, которого ты не слышал, там находился я.

— Вот именно! — сказал Марей.

Комиссар открыл вторую бутылку воды, наполнил свой стакан. Он пил жадно, с закрытыми глазами, не отрываясь, и от напряжения у него даже челюсть свело.

— Послушай, Роже… Я говорю с тобой не как полицейский… Со вчерашнего вечера я все прикидываю и так и этак… Чего бы я только не отдал, чтобы ошибиться. Но, к несчастью, я не ошибаюсь… Я не сужу тебя… Я просто пытаюсь понять… Ты ее любил… Ну да! Бог ты мой, да отвечай же!.. Конечно, ты ее любил.

Бельяр стоял перед ним, засунув руки в карманы, лицо его сразу осунулось. Марей пожал плечами.

— Все ее любили, — продолжал он тихо. — Даже я, старый сухарь, да если бы я жил подле нее, наверняка бы я… А тем более ты… Ты красив, обаятелен… Любишь жизнь.

— Молчи.

— Почему же… Ведь это правда! И она тоже любила жизнь. Я сразу почувствовал, что она задыхается там. Сорбье… Ладно, чего уж там. Они не были счастливы друг с другом. Ты тоже не был счастлив.

— Чепуха.

Марей приблизился к Бельяру, положил ему руку на плечо.

— И ты осмелишься утверждать, что был счастлив? Зачем же тогда ты приезжал за мной на машине и мы ехали с тобой куда глаза глядят… Я уверен, что ты долго противился… теперь я в этом уверен. Видишь ли, я уверен даже, что именно она начала… Она сама позвала тебя на помощь… Как утопающая… Она догадалась, что и ты плывешь по воле волн…

— У тебя сегодня лирическое настроение, — буркнул Бельяр.

Марей отпрянул.

— Ну что за дурак! — крикнул он.

Он в бешенстве обежал вокруг стола, схватил дрожащей рукой сигарету и закурил.

— Ладно, — сухо продолжал он, — уперся как осел. Ты упрям, а я еще упрямее. Раз ты боишься правды, я скажу ее вместо тебя.

Остановившись у окна, он задумался.

— Ты ей писал, — начал он не оборачиваясь. — Это в твоем характере. То, в чем у тебя не хватает духу признаться, тебе надо написать. И потом, такая любовь… такая любовь, мне кажется, должна изливаться в письмах. Особенно вначале, когда ясно осознаешь все препятствия, которые нужно преодолеть… Разумеется, ты ей писал до востребования. А Линда прятала иногда твои письма в сумочку. Чтобы перечитывать… И вот однажды одно из этих писем попало в руки Монжо, который всюду совал свой нос… Он подумал, что это может ему пригодиться… Я уверен, что не ошибаюсь, потому что этим все объясняется. Монжо обрел власть. У него на руках оказался козырь. И когда Сорбье выгоняет его, Монжо только смеется!

Бельяр не шелохнулся. Марей смотрел на голубей в саду Тюильри, не видя их.

— Ты лучше меня знаешь, что сделал Монжо, чтобы отомстить… Он положил в конверт украденное письмо и отправил его Сорбье… заказным. Но так как он из тех, кто не любит лишних неприятностей, он поставил на квитанции вымышленное имя. Это письмо и послужило толчком.

Марей оглянулся. Бельяр, немного побледнев, пил виски, это избавляло его от необходимости отвечать.

— Продолжать? — спросил Марей. — Ладно, продолжаю. Впрочем, здесь все написано черным по белому.

Он взял пачку отпечатанных листов, отыскал нужное место.

— Вот… Я немного торопился, когда писал, но здесь сказано главное. Читаю: «В день преступления Роже Бельяр уехал около полудня в клинику, чтобы забрать жену и сына. Он привез их домой и вернулся на завод раньше обычного — вероятно, чтобы компенсировать свое недолгое отсутствие. Было время обеденного перерыва. Все обедали. Леживр ушел в столовую. Но Сорбье оставался на месте. После того как он получил заказное письмо, отправленное Монжо, у него не хватило духу поехать в Нейи. Бельяр неожиданно сталкивается с Сорбье. Эту сцену нетрудно представить: Сорбье показывает Бельяру письмо и, потеряв голову, угрожает ему револьвером. Бельяр тоже вооружен. Законная самозащита. Бельяр стреляет первым и убивает Сорбье. Он забирает письмо и готовится бежать. Леживр далеко. Выстрела никто не слышал. Таким образом, Бельяру ничто не угрожает. Но он уже думает о расследовании. Если преступление не будет обосновано, заподозрят личную драму и, возможно, докопаются до истины. Нужно немедленно придумать мотивы преступления. Рядом — открытый сейф. Бельяр не раздумывая берет цилиндр и несет в свою машину. Прячет его в багажник и уезжает. Он спасен…».

Марей поднял голову.

— Ну как? — спросил он. — Я не слишком отступаю от истины?

— Я предпочел бы, чтобы ты поскорее закончил.

— Постараюсь не затягивать, — пообещал Марей. — Само собой разумеется, кое-какие детали я не уточнял… Взять хотя бы револьвер. Почему ты разгуливал с револьвером в кармане? Ты много выезжал. Домой частенько возвращался поздно. А оружие привык носить еще с войны… Я не стал останавливаться на всех этих мелочах, они и без того ясны… Итак, я продолжаю: «В два часа Бельяр приезжает на завод, как будто прямо из дома. Он встречает своего коллегу Ренардо. Леживр уже занял свой пост. Преступление еще никто не обнаружил. Бельяр верит, что все обойдется. Цилиндр он так или иначе вернет, в честности и патриотизме Роже Бельяра никто не усомнится. А это-то как раз и поможет отвести всякие подозрения. И вдруг — выстрел. Тяжело раненный Сорбье пришел в сознание. Он слышит шум во дворе и пытается позвать на помощь. В руках у него оружие, и, чтобы привлечь внимание, он приподнимается и стреляет в открытое окно. Но, потеряв слишком много крови, в этот миг он умирает и падает ничком. Все последующее понять легко: пока Ренардо спешит к кабинету Сорбье, Бельяр наклоняется над убитым, забирает револьвер и компрометирующую его гильзу. А если револьвер с барабаном, он и от этого избавлен. Всего одно движение, и для всех становится очевидно, что Сорбье убит выстрелом, который слышали три свидетеля. У Бельяра абсолютно безупречное алиби, точно такое же, как у Ренардо и Леживра».

— Довольно, — произносит Бельяр. — Довольно… Да, это я… Да, все произошло так, как ты описываешь… Я больше не могу.

Он хотел поставить стакан на стол, но стакан опрокинулся, покатился и, упав на пол, раскололся на три части. Марей не мог оторвать глаз от этих сверкающих осколков. Бельяр дышал тяжело, как загнанный.

— Если бы ты знал… — сказал он и, закрыв руками лицо, без сил рухнул на диван, сотрясаясь от рыданий.

Марей наклонился над ним.

— Роже, старина, успокойся…

— Я ничего этого не хотел, — бормотал Бельяр. — Я был вынужден…

Он медленно поднял голову, выпрямился, опираясь на вытянутые руки.

— Не знаю, как я до этого дошел, — снова начал он более твердым голосом. — Да, я любил ее, ах, как я ее любил! Но против Сорбье я ничего не имел. И если бы он не стал мне угрожать…

— Что ты сделал с его револьвером?

— С револьвером?

— Ты же не оставил его у себя?

— Нет. В тот же вечер я бросил его в Сену.

Марей принес другой стакан, налил немного виски.

— Выпей… Вот так!.. А теперь рассказывай остальное.

— Это уже не имеет значения.

— Для меня имеет… Когда ты сказал Линде правду? Когда вы вместе поехали в Институт судебной медицины?

— Да.

— Как она к этому отнеслась?

— Сказала: «Теперь я свободна».

— Понимаю. А ты не был свободен. Уже не был. У тебя родился сын.

— Да.

— Ей-то было безразлично, что она потеряла мужа… А ты не хотел оставлять малыша.

— Я и не подозревал, что ребенок может до такой степени захватить… так…

— Вот видишь, я был прав, — заметил Марей. — Для нее это было важнее, чем для тебя. Она во что бы то ни стало решила сохранить тебя.

Бельяр кивнул.

— Но вы еще не знали, каким образом твое любовное письмо попало в руки Сорбье, — продолжал Марей. — Это я надоумил Линду?

— Да. Когда ты спросил ее, знает ли она некоего Рауля Монжо, она испугалась…

— Я помню, — прервал его Марей. — Она притворилась, будто услышала шум в вестибюле, чтобы дать себе время подумать. И, будучи очень умна, лгать не стала. Рано или поздно я все равно узнал бы, что Монжо работал у них. Нужно было выиграть время. И она спрятала записную книжку мужа, убедив меня, что Монжо ее украл… А пока я добирался до завода, она успела позвонить тебе. И ты вырвал страницу на букву «М» в другой книжке.

— Мы испугались. Делали первое, что приходило на ум.

— А я-то приписывал преступнику сверхчеловеческую ловкость, — вздохнул Марей. — Признаюсь, вначале меня это совсем сбило с толку. Подумать только, ведь я мог помешать всему этому!.. Если я тебя правильно понял, в тот вечер, когда я ужинал у тебя, а потом мы отправились следить за Монжо, Линда ни о чем не подозревала?

— Нет. Если бы я успел предупредить ее, все могло бы сложиться иначе… Хотя, впрочем, сомневаюсь.

— Она назначила Монжо свидание?

— Да.

— Ну разумеется. Она не могла себе представить, что мы уже нашли его. А Монжо в свою очередь, должно быть, думал, что она пришла купить его молчание, потому что он разгадал всю драму. Значит, это она звонила в бистро по телефону. Она знала, где обедает Монжо.

— Да. И если бы ты вышел на набережную на десять секунд раньше, ты увидел бы ее около дома Монжо.

— Что за невезение! Боже мой, что за невезение! А потом?

Бельяр устало поднял руку.

— Она была дьявольски импульсивна, — прошептал он. — И потом, у нее было своеобразное понятие о чести. Я убил Сорбье. Она хотела убить Монжо. Не только затем, чтобы заставить его молчать, но и для того, чтобы доказать мне, что готова на все, что ни о чем не жалеет, что разделит со мной весь риск, да мало ли еще что!

— Между вами был Монжо.

— Пожалуй.

— А… револьвер?

— У нее был второй ключ от моей машины. Она взяла револьвер в тот день после обеда. Когда мы ехали в морг, я при ней положил его в ящик для перчаток. На следующий, день она мне его вернула.

— К несчастью, рука у нее оказалась не такой твердой…

Марей чуть было не сказал: «как у тебя». Он умолк, сделал несколько шагов, машинально собрал листы, затем, тряхнув ими, добавил:

— Остальные события я восстановил сегодня ночью. Поправишь, если ошибусь. Услышав мой голос, Линда вышла в прихожую и спряталась на кухне. Я же, увидев раненого Монжо у лестницы, конечно, сразу бросился на второй этаж. Она юркнула за дверь… и, пока я рыскал по дому, ты открыл ей калитку.

— Да.

— Как просто! И какой же я был дурак!.. А когда Монжо лежал в больнице, чего я только не напридумывал! Всех нас заворожил этот цилиндр. Потом уже события стали развиваться своим чередом. Монжо был не так глуп, чтобы доносить на Линду. Дела его пошли на поправку, и он замыслил небольшой шантаж. Так ведь?

— Так.

— В тот вечер, когда мы с Фредом следили за ним, он звонил Линде?

— Да. Он требовал свидания. Линда не могла снова пойти на набережную Мишле, да и подвергнуться риску быть замеченной в обществе Монжо тоже не могла.

— Тогда она попросила его прийти к ней.

— Выбора не оставалось. Мариетта как раз уехала, большинство соседей были в отпуске. Она решила, что, если Монжо придет попозже, его никто не увидит.

— И Монжо согласился? Не побоялся, что его пристрелят?

— Нет, он принял необходимые меры. Во всяком случае, он уверял, будто отправил нотариусу письмо, в котором обо всем рассказал. Если с ним что-нибудь случится, письмо вскроют.

— Думаю, пускал пыль в глаза.

— Возможно, но сомнение оставалось.

— Мерзавец! — воскликнул Марей. — Он знал, что ему нечего бояться, и взял вас за глотку.

— Вот именно. Мы были у него в руках.

— Вернемся к Линде.

— Она не заперла ни калитку, ни входную дверь. Когда ты бросил камешки ей в окно, она подумала, что это Монжо дает знать о своем приходе. Когда же она узнала тебя, это был настоящий удар! А Монжо уже поднимался по лестнице. Она впустила его к себе в комнату, заперла дверь, как ты велел, и, чтобы обмануть тебя, Монжо несколько раз кидался на дверь изнутри.

— Вот это-то меня больше всего и смущало, — сказал Марей. — Она спрятала Монжо в шкафу?

— Да. Пока ты осматривал дом, она разделась, ведь одежда сразу бы выдала ее, и, подождав твоего возвращения, взяла халат…

— Из шкафа! Признаюсь, там я ни за что не додумался бы искать!

Бельяр казался менее удрученным. Удивление комиссара отвлекло его и даже позабавило. Он невольно включился в игру.

— И долго просидел Монжо в своем тайнике?

— До утра. Простившись с тобой, мы сделали вид, что едем прямо в горы, на самом же деле через полчаса вернулись обратно и выпустили Монжо.

— И увезли его с собой?

— Да. Теперь он в Швейцарии.

— И… много он с вас потребовал?

— Сто тысяч.

— Черт возьми! И вы согласились?

— А что оставалось делать? Линда все уладила.

— Ну а цилиндр?

Бельяр как-то жалко улыбнулся.

— Я по-прежнему возил его в своем багажнике, мне не терпелось избавиться от него. Но не мог же я отвезти его на завод. Закопать или бросить где-нибудь на улице тоже не мог. Тогда мне пришла мысль оставить его у Монжо перед отъездом из Парижа.

— Ты хотел сделать мне подарок?

— В какой-то мере. Я знал, что рано или поздно ты снова туда придешь.

— И Монжо ничего не имел против?

— Ему заплатили. Он даже нашел это забавным.

— Правда, находка цилиндра ничем не могла ему навредить. Его пытались убить. Теперь хотели скомпрометировать. Он все больше и больше походил на жертву. Ну и жизнь I Вся ответственность за это дело лежит на нем, а в конечном счете против такого вот молодчика не может быть выдвинуто никакого обвинения. Мало того, он разбогател.

Марей предложил Бельяру сигарету. Они помолчали. Наконец Марей решился.

— Самое простое, — сказал он, — если я прочту тебе конец своего рапорта.

Он взял последний листок.

— Я позволил себе вкратце обрисовать твои чувства… — объяснил он. — Ты извини, но в этом корень всего, так ведь? Поэтому я в общих чертах написал, что, после того как Монжо выбыл из игры, Линда просила тебя уехать с ней… Нет-нет… Не возражай. Повторяю тебе, это и есть правда, в общих чертах, конечно. А нюансы, старина… До нюансов судьям нет дела. Итак, в двух словах все сводится к следующему: Линда или ребенок… Она предложила тебе выбирать. И грозилась все рассказать. Я не хочу знать, что вы друг другу сказали. Главное, что ты убил ее.

— Она совсем обезумела. Она и впрямь была способна на все.

— Об этом-то я и пишу в заключение. Вот послушай:

«Преступление было совершено перед самым приходом комиссара Марея. Бельяр сказал ему, что госпожа Сорбье ушла к себе в комнату. Мужчины разговаривали некоторое время в гостиной. Потом Бельяр под каким-то предлогом открыл окно. Он хотел воссоздать обстоятельства смерти Сорбье и обеспечить себе таким образом безупречное алиби. С этой целью он заявил, что в саду кто-то прячется, и предложил комиссару свой собственный револьвер, то есть старый револьвер, который брал с собой в поездку. Зато оставил у себя револьвер калибра шесть тридцать пять. Как только Марей вышел, Бельяр выстрелил в окно, то есть повторил то, что сделал Сорбье. Вернувшись, Марей увидел, как Бельяр бросился наверх. Алиби было прекрасным. Его нельзя было бы опровергнуть, не попади пуля случайно в ствол глицинии. Но этой пули хватило, чтобы понять, каким образом была в действительности убита госпожа Сорбье. И с этого момента все постепенно проясняется…».

Марей сложил листы, бросил их на стол.

— Я печатал все утро, — устало сказал он. — Еще никто не знает.

Он протянул руку.

— Давай сюда.

— Что?

— Твой револьвер.

— А потом?

— Поедешь со мной в полицию.

— Нет, — сказал Бельяр.

— Хочешь, чтобы я отпустил тебя? Но через час тебя все равно поймают. Тебе не убежать.

Губы Бельяра стали совсем белыми. Он опустил руку в карман, достал револьвер, такой маленький, словно игрушечный.

— Давай, — снова повторил Марей. — Я сделаю все, чтобы помочь тебе, ты ведь знаешь.

— Что же тебе мешает молчать? Ты в отпуске. Это дело тебя больше не касается.

— Я хотел устраниться, — признался Марей. — Но не имею права…

Они взглянули друг на друга без гнева. Их связывала двадцатилетняя дружба. Марей снял с вешалки пиджак, неторопливо надел его. Собрал бумаги, повернул голову. Говорят, будто в самые ответственные моменты мысль работает с молниеносной быстротой. Неправда. Она скорее застывает. Марей едва сознавал, что́ делает. Он шагнул к двери… У него за спиной Бельяр боролся с самим собой. Наверное, он поднял руку с оружием, она уже дважды поднималась, чтобы убить. Забыто было все: трудности, которые они когда-то делили, общие поражения, смерть, которую они не раз готовы были встретить вместе… А дверь далеко, так далеко! Марей силился держаться достойно и прямо. Он сделал еще два шага. В комнате раздался сухой треск выстрела, и Марей прислонился к стене. Он отчаянно страдал, стиснув зубы, во власти беспредельного горя. Но у него не было выбора. Так решил сам Роже…

Бельяр упал набок. Себе он тоже целил в сердце. Лицо его разгладилось, стало спокойным. Марей уложил его на диван, закрыл ему глаза, поднял револьвер, потом подошел к телефону.

— Говорит комиссар Марей. Соедините меня с директором.

И пока дежурный разыскивал Люилье, он думал о малыше… Теперь уже о досрочном уходе в отставку и речи быть не может. Надо работать, работать как можно дольше. Отныне все заботы и ответственность лежат на нем… Взгляд его устремился к недвижимому Бельяру. Неужели мертвые не слышат обещаний живых?

— Алло, Марей?

— Я закончил свой рапорт, господин директор. Тайны больше не существует.

ДУРНОЙ ГЛАЗ[4].

I.

«Не может быть! — думает Реми. — Этого просто не может быть!» И тем не менее он знает, что ходил — вчера чуть больше, чем в предыдущие дни. Правда, ему помогали, он мог опереться на чьи-то плечи, его подбадривали, вели. Ему же оставалось лишь повиноваться. А вот сегодня все иначе…

Реми приподнимает одеяло, смотрит на неподвижные, струнами вытянувшиеся ноги и очень осторожно пробует пошевелить ими. «Получается, но встать и пойти, наверное, не получится». Реми отбрасывает простыни и, свесив ноги, садится на краю кровати. Задравшаяся пижама обнажает две белые, дряблые, безволосые икры, и Реми со злостью твердит:

— Не получится, не получится встать и пойти!

Он опирается на прикроватный столик и встает. Какое странное ощущение — стоишь, а никто тебя не поддерживает! Теперь нужно переступить, двинуть вперед ногу — но какую? «Любую, это значения не имеет», — так говорил целитель. Но Реми все же раздумывает и уже не смеет двигаться дальше: он весь напряжен, скован, еще немного — и он закачается, рухнет на пол и разобьет лицо. Его прошибает пот; из груди вырывается стон. Ну почему, почему все хотят заставить его ходить? Он шарит у себя за спиной, стараясь нащупать шнурок звонка, и яростно, изо всех сил дергает. Колокольчик звякает, и, должно быть, поднимается трезвон на весь первый этаж. Сейчас придет Раймонда и поможет снова улечься. Принесет завтрак, а после умоет и причешет его…

— Раймонда!

Реми кричит, точно проснувшись от ночного кошмара и еще не опомнившись от страха. Внезапно его охватывает гнев: никто его больше не любит! Его презирают, потому что он — немощный калека! Его никто… Реми делает шаг вперед. Шагнул! Шагнул! Он отрывает руку от прикроватного столика и стоит совсем один, держит равновесие и не падает. Ноги слегка дрожат, в коленях ужасная слабость, но Реми стоит. Затем подтягивает другую ногу и снова ступает. «Ни о чем не думайте. Идите и не задумывайтесь как и что», — так, кажется, говорил целитель? Реми постепенно отходит все дальше от кровати. Гнев исчез, страх тоже. Реми направляется к окну — как же оно далеко! — но стопы уже гибко пружинят, и он твердо и уверенно стоит на паркетном полу. Свободен! Он больше ни от кого не зависит! И уже не нужно никого просить («Прямо как дитя малое», — говорила Раймонда) открыть окно, подать книгу или сигарету. Он ходит сам!

— Я хожу, хожу! — говорит Реми, проходя мимо зеркального шкафа.

Он улыбается своему отражению, отбрасывает назад светлую челку, закрывающую левый глаз. У Реми узкое, как у девушки, лицо, большой выпуклый лоб и огромные глаза, до того усталые, что кажется, будто они подкрашены. Как интересно ходить — Реми словно разом вырос и теперь он вровень с верхней полкой этажерки, на которую Раймонда ставит книги. Реми останавливается. Он и не подозревал, что окажется таким высоким. И таким худым. Пижама болтается точно на вешалке, будто под ней и нет никакого тела. «Папа в восемнадцать лет был, наверное, раза в четыре толще», — думает Реми. А уж дядя Робер… Впрочем, дядя Робер и на человека-то мало похож — настоящий дикарь: то кричит, то бранится, то хохочет, то ворчит. Можно себе представить его лицо, когда он узнает, что племянника вылечил какой-то шарлатан, гипнотизер, который сначала крестится, а затем дует на больного и делает пассы руками. Ведь у дяди своя религия — Наука! Реми продвигается еще на несколько шагов, но нужно перевести дух, восстановить силы: он хватается за оконную раму и немного наклоняется вперед, давая отдых ногам. Нынче утром все по-другому, все будто сияет: обнаженные платаны на проспекте Моцарта четко вырисовываются на фоне неба, во дворе гоняются друг за другом воробьи — то купаются в пыли, то вдруг разом шумной стайкой вспархивают на крышу оранжереи… Оранжерея! Реми считает по пальцам: вот уже девять лет, как он там не был. Врач — настоящий медик, которого пригласил дядя, — посчитал, что тяжелый влажный воздух этого помещения вреден для больного. Просто ему чем-то не нравилась оранжерея, как, впрочем, и дяде. Возможно даже, что именно дядя подал ему эту мысль: ведь оранжерею, такую необычную — тропические растения, лианы, фонтанчики, скамейки, затерявшиеся среди причудливой листвы, — построили так, как хотела мама… Реми еще крепче опирается на раму; челка покачивается перед полузакрытыми глазами. Он пытается представить себе мать, но может вспомнить лишь смутный силуэт, затерявшийся где-то среди теней прошлого. Все, что было до того несчастного случая, мало-помалу стирается из памяти. И все же Реми припоминает, что мама каждый день водила его в оранжерею. Да, на ней было белое платье с корсажем и кружевным воротником. Платье так и стоит перед глазами, но каково же лицо над этим воротником? Реми изо всех сил старается вспомнить, но тщетно… Он знает, что мать была блондинка, с таким же, как у него, выпуклым лбом… Ему видится хрупкая, изящная молодая женщина, но это лишь призрак, созданный фантазией, бесплотный и безжизненный. Как давно все это было! К тому же теперь прошлое уже ничего не значит. Воспоминания хороши для тех, кто обречен на неподвижность, кто прикован к постели или инвалидной коляске… А ведь его коляска, должно быть, стоит сейчас где-нибудь в гараже. Реми воспринимал ее без ненависти. Когда он, зябко съежившись под пледом, катил в ней по улице, люди оборачивались, смотрели ему вслед, и Реми ловил на себе полные сочувствия взгляды. Раймонда всегда старалась толкать коляску вперед как можно мягче — и у нее это прекрасно получалось! Неужто и в самом деле с прошлым теперь покончено? И больше не придется жалеть о том времени, когда… Реми оборачивается, оглядывает комнату: шнурок колокольчика у изголовья кровати, на кресле разложен костюм — его еще с вечера приготовила Клементина.

«Ходить самому — лучше!» — решает Реми и направляется к креслу. Все сомнения исчезли, как исчезла неподвижность коленей и стоп. Реми надевает брюки с безукоризненной складкой и долго смотрится в зеркало. Будут ли на него по-прежнему обращать внимание? Догадается ли кто-нибудь, что он не такой, как все?.. А какой отличный костюм! Интересно, кто его выбирал — может, Раймонда? Выходит, она признала, что он уже не ребенок, что он стал мужчиной, взрослым и полноправным человеком… Залившись легким румянцем, Реми быстро одевается, повязывает галстук в полоску, надевает прочные ботинки на каучуковой подошве. Он хочет скорее выйти на улицу, идти как всякий прохожий, разглядывать женщин и автомобили. Он свободен! На сей раз лицо его краснеет по-настоящему. Свободен, свободен… Теперь он не потерпит, чтобы с ним обращались как с немощным. Рядом с креслом Клементина оставила трость с резиновым наконечником внизу, и Реми вдруг хочется схватить эту трость и швырнуть во двор. В карман пиджака он кладет портсигар, зажигалку и бумажник. Да, надо бы и денег себе попросить… Реми удивляется: как же он мог так долго оставаться просто вещью, неодушевленным предметом, который передвигают с места на место? Он открывает дверь, пересекает лестничную площадку и останавливается у верхней ступени. У него слегка кружится голова, он боится спускаться. Получится ли сгибать колени и идти вниз? А если он потеряет равновесие?.. Реми закрывает глаза и на какое-то мгновение жалеет, что ушел из своей комнаты, где руки сами собой могли найти опору. Надо было взять трость! Все равно он просто жалкий мальчишка, слабый и беспомощный… Сердце его гулко стучит. Да чем они там внизу все заняты? Неужели никто не поможет? Где же отец, почему его нет рядом? Нет ничего проще, чем просунуть голову в приоткрытую дверь, спросить у своего прикованного к постели сына: «Все в порядке, малыш?.. Тебе ничего не нужно?..» — и вздохнуть, тихо затворяя дверь. А если вернуться в свою комнату? И сделать вид, что ходить никак не получается? Но нет, так будет не по совести. Реми прекрасно знает, что должен в одиночку пройти через это испытание. Ведь его специально оставили одного. Теперь пора проявить решимость и волю настоящего мужчины. Стиснув зубы, Реми берется за перила и пробует спуститься на одну ступеньку. Пустота влечет вперед, и красная ковровая дорожка, наклонно, каскадом сбегающая вниз до самого холла, притягивает его.

Вторая ступенька… Третья… По сути, ничего страшного — страх рождается и живет только в мыслях. Реми сам его выдумал — пощекотать себе нервы, попугать самого себя. Целителю надо было бы подержать руки и над головой Реми, надо лбом и висками, чтобы исчезли все эти мучительные страхи. Еще немного… Вот так! Реми приосанившись идет в столовую, не испытывая ни малейших неприятных ощущений. Он ступает до того бесшумно, что, когда появляется в столовой, старая Клементина даже не слышит его шагов. Она что-то штопает и шевелит при этом губами, будто читает молитву.

— Доброе утро! — говорит Реми.

Клементина вскрикивает, встает, роняет ножницы, и те втыкаются в паркетный пол. Реми подходит ближе, держа руки в карманах. До чего же она маленькая, вся сморщенная, узловатая, за очками в металлической оправе слезятся старческие глаза. Реми галантно наклоняется и поднимает ножницы, при этом нарочно стараясь не опираться на стол. Клементина, судорожно сжав руки, смотрит на Реми с благоговейным ужасом.

— Что ж ты так! — говорит Реми. — Могла бы прийти да помочь мне.

— Но твой отец запретил…

— Да, с него, пожалуй, станется.

— И врач сказал, что ты должен сам, один встать на ноги.

— Какой врач?.. Целитель что ли?

— Да. Ты, оказывается, давно уже мог бы ходить, просто страх не давал тебе настроиться и пойти.

— Кто это тебе сказал?

— Твой отец.

— Короче, меня парализовало потому, что я сам того захотел, так что ли?

Разозлившись, Реми пожимает плечами. Завтрак его готов, серебряный кофейник шумит на электрической плитке. Реми наливает себе кофе. Старая служанка все еще смотрит на него.

— Да сядь же ты, — ворчит он. — А где Раймонда?

Клементина вновь берется за штопку, опускает глаза и бормочет:

— Я за ней не присматриваю. Когда ей нужно, тогда и уходит и не говорит куда.

Реми маленькими глотками пьет кофе. Он несчастен: ведь в нормальной, хорошей семье в такой день все остались бы дома и окружили заботой чудесно исцелившегося. А здесь… Даже Раймонда бросила его. Куда теперь идти? Зачем? Реми, прищурив глаз, закуривает сигарету.

— А что ты так на меня смотришь, Клементина?

Она вздрагивает, поднимает очки на лоб и вытирает веки.

— Как ты теперь похож на мать!

Бедная старушка, видно, уже спятила! Реми выходит во двор, бесцельно бродит перед пустым гаражом. В глубине его Адриен поставил маленькую черную инвалидную коляску с ручным приводом. Надо будет отдать кому-нибудь эту коляску. Надо порвать со своим неотвязным прошлым. Попытаться жить как все нормальные люди, стать счастливым, беззаботным, жизнерадостным юношей. Реми останавливается у оранжереи, приникает лицом к стеклу. Бедная мама! Если б она могла видеть этот кусочек девственного леса! Значит, здесь больше никто не бывает? Заброшенные пальмы кажутся больными; в маленьком бассейне гниют листья; папоротники чудовищно разрослись, заполнили собой все и превратились в сплошные заросли. В этот дикий сад Реми не смеет войти. Как будто здесь мамина могила! Вот что надо было поддерживать в хорошем состоянии — эту оранжерею, где мама так любила уединяться. К ней на могилу уже давно никто не ходит. А между тем близится праздник Всех святых. Реми вспоминает, как они в последний раз ходили на кладбище Пер-Лашез: он был тогда совсем малышом, и Адриен нес его на руках. Раймонда в ту пору у них еще не служила… Все остановились около одной из аллей, и кто-то сказал: «Вот здесь!» Реми швырнул букет на какую-то гранитную плиту, а после, в машине, долго-долго плакал, пока не заснул. С тех пор он ни разу там не был: врач запретил. А какой врач — и не вспомнить, столько их перебывало! Но уж теперь никто не помешает Реми пойти на кладбище. Вдруг мама каким-то таинственным образом узнает, что ее сын ходит, что он стоит здесь, возле нее? О кладбище, конечно, никому говорить не надо. Никому, даже Раймонде. Есть такое, что их не касается, во что они больше никогда вмешиваться не будут. С сегодняшнего дня Реми выходит из-под их опеки. У него теперь есть своя, личная, жизнь.

Реми оборачивается на скрип калитки — Раймонда! Как и Клементина, она тихо вскрикивает при виде Реми, стоящего возле оранжереи. Раймонда застывает как вкопанная, и тогда он сам направляется к ней. Обоим неловко: неужели такая утонченная, изящная молодая женщина была… Ведь еще вчера она помогала ему сесть в кровати, а иногда и кормила… Реми боязливо протягивает к ней руку; ему хочется попросить у нее прощения.

Раймонда смотрит на него так же, как только что смотрела Клементина, затем машинально подает затянутую в перчатку руку и произносит:

— Реми, я вас даже не узнала. Неужели вам удалось…

— Да. И притом запросто.

— Я очень, очень рада.

Она чуть отступает, чтобы получше разглядеть его.

— Как вы изменились, мой мальчик!

— Я больше не мальчик.

Она внезапно смеется:

— Для меня вы всегда будете мальчиком…

Но он резко обрывает ее:

— Нет, ни для кого… а для вас — тем более.

Он заливается краской и, смущаясь, неуклюже берет Раймонду за руку:

— Простите… Я сам не знаю, что со мной… Мне совестно, что я причинил вам так много неприятных минут. Кажется, я был несносным больным?

— Но теперь это все в прошлом, — отвечает Раймонда.

— Будем надеяться… Можно вас спросить кое о чем?

Реми открывает дверь оранжереи и пропускает молодую женщину вперед. Тяжелый воздух пропитан запахом увядания и влажной зелени. Они медленно бредут по центральной аллее, на лица ложатся зеленоватые отблески.

— А кому пришла в голову эта затея с целителем? — спрашивает Реми.

— Мне. Я и раньше никогда не доверяла традиционной медицине, а поскольку врачи считали ваш случай безнадежным, то мы ничем не рисковали, попробовав…

— Да, но я сейчас не об этом. Скажите, Раймонда, вы действительно считали, что я сам не хочу ходить?

Раймонда останавливается под одним из деревьев, в задумчивости берется за нижнюю ветку и подводит ее к лицу.

— Нет, я так не считала, — поразмыслив, отвечает она. — Однако вспомните, каким ударом была для вас смерть матери…

— Другим детям тоже случается терять мать, но не у всех же от этого отнимаются ноги.

— Мой бедный Реми! Ведь у вас были парализованы не ноги, а сознание, воля, память. И вы спрятались в болезнь, в свой паралич.

— Прямо хоть роман пиши!

— Да нет же! Просто ваш целитель, господин Безбожьен, все нам объяснил. И он говорит, что теперь вы очень быстро пойдете на поправку.

— Что ж, получается, что я еще не вполне поправился?

— Ну почему же? Как видите, вы уже почти в норме; еще несколько сеансов — и вы сможете заниматься спортом, плавать и все что угодно. Теперь все зависит от вас, от ваших усилий. Целитель сказал нам: «Если он любит жизнь, то я за него ручаюсь». Так и сказал.

— Сказать легко, — бормочет Реми. — А вы сами-то верите в его способности?

— Ну конечно верю! Да и вот же доказательство!

— А отец? Он-то хоть доволен?

— Реми! Ну почему вы всегда так нехорошо говорите о своем отце? Если б вы его видели тогда… Он до того разволновался, что даже не сумел как следует поблагодарить целителя.

— А нынче утром до того разволновался, что даже не зашел ко мне узнать, как мне спалось. А вы, Раймонда? Вы ведь тоже…

Но она останавливает его, закрыв ему рот надушенной ладонью.

— Замолчите, Реми! Иначе вы наговорите глупостей… Нам так велели. Мы должны были оставить вас одного. Необходимо было проверить…

— Да, но если бы я знал…

— Ну и что? Что бы вы сделали— может, остались бы лежать и дальше, лишь бы досадить нам? Вот видите, Реми, какой вы!

Опустив голову, он пинает ногой гальку — то один, то другой камешек. Краешком пальмового листа Раймонда щекочет юноше ухо:

— Ну улыбнитесь же, дружок! Неужели вы не чувствуете себя счастливым?

— Да, конечно, я счастлив, — ворчит Реми. — Я счастлив, счастлив… Если без конца повторять, то на самом деле станешь счастливым, так что ли?

— Что с вами происходит, Реми?

Он отворачивает лицо, пряча от Раймонды глаза. Он все-таки уже взрослый, и ему не пристало плакать.

— Вы поступаете дурно, Реми, — продолжает она. — Я ведь всего-навсего пошла купить вам в подарок книгу. Вот, взгляните: «Чудеса, творимые волей». Здесь приводится масса любопытных фактов. Автор даже считает, что, концентрируя психическую энергию, можно воздействовать на людей, животных и даже на предметы.

— Спасибо за подарок, — благодарит Реми. — Однако теперь всем этим забавам, наверное, настал конец. Отец, видимо, пожелает, чтобы я занялся серьезным делом.

— Ваш отец не настолько жесток. Я даже вам кое о чем поведаю, если, конечно, вы не выдадите меня — обещаете?

— Да, разумеется… Хотя сразу могу сказать, что это меня не интересует.

— Ну хорошо… Так вот: ваш отец собирается отправить вас в имение в Мен-Ален.

— Я смотрю, он держит вас в курсе всех своих дел.

— Реми, мой мальчик, вы говорите глупости.

Они молча смотрят друг на друга. Реми вынимает платок, вытирает краешек скамейки и садится.

— Все вертят мною как хотят, — с горечью произносит он. — Никто даже не спросит: а хочу ли я уезжать из Парижа? И без конца какие-то заговоры за моей спиной. То с этим целителем… Завтра придумаете еще что-нибудь… А может, я хочу остаться здесь, понятно?

— Ну, если вы так все воспринимаете…

И Раймонда делает движение, словно собирается уйти.

— Раймонда!.. Раймонда… Постойте… Подождите, пожалуйста… Мне нехорошо, я устал. Помогите…

С какой готовностью она повиновалась! Как сразу встревожилась! Реми тяжело поднимается, опираясь на ее руку.

— Голова немного закружилась, — шепчет он. — Ничего страшного… Просто я еще не вполне окреп… А если я соглашусь ехать, вы тоже поедете?

— Конечно, конечно поеду! Реми, вам не следовало так долго стоять.

Он тихо смеется и отпускает руку Раймонды:

— Я просто разыграл вас. На самом деле я нисколько не устал… Не сердитесь… Подождите, Раймонда… Вы что, опасаетесь, что нас увидят здесь вдвоем?

— Да что вы такое говорите? Нет, Реми, решительно, нынче утром с вами творится что-то неладное, мальчик мой…

— Хватит вам, что вы заладили: «Мальчик мой, мальчик мой…» Скажите честно — будь я здоров, вы бы и не взглянули на меня, так ведь? Я же для вас всего-навсего мальчишка — вы сами, Раймонда, только что об этом сказали. Вас просто наняли, приставили к мальчишке: немного заниматься с ним и самое главное — присматривать. А вечером вы идете к отцу: доложить, отчитаться за день. Что, разве неправда?

— Реми, вы сильно обижаете меня.

Реми умолкает на минуту и стоит, засунув вспотевшие руки в карманы; затем, жалко улыбаясь, продолжает:

— Подумайте сами, Раймонда, разве это достойное занятие — день-деньской дежурить у постели какого-то мальчишки и коротать вечера в обществе хозяина дома, который смахивает на служащего похоронного бюро, и постоянно брюзжащей старухи-служанки. О дяде я уже не говорю… На вашем месте я бы ушел отсюда…

— Да это же… настоящая истерика. — Раймонда возмущена. — А ну-ка идемте!.. Идемте же!.. Дайте руку… И никогда больше так не говорите. Вас послушать — так вы прямо-таки несчастнейший человек, честное слово… Ошибаетесь, Реми, никаких особых докладов вашему отцу я не делаю.

— Правда?

— Правда.

— Ну, раз так… — Реми наклоняется и слегка касается губами щеки молодой женщины.

— Реми!

— А что такого?.. Никто же не видит… А если вы начнете сейчас ругать меня, то мне наверняка станет плохо и вам придется позвать Клементину.

Рассердится Раймонда или нет? Она часто дышит, смотрит в сторону двора. Глаза ее сверкают, она лихорадочно облизывает губы, нащупывая ручку двери.

— Ну, если это не зайдет слишком далеко… — говорит она наконец.

Выиграл! И Реми впервые смеется от души:

— Раймонда, послушайте… Я просто хотел поблагодарить вас… за целителя. Только и всего. Честное слово. Вы не станете меня бранить?

Раймонда отпускает ручку двери и после некоторого колебания приближается к Реми.

— Вы делаетесь все несноснее, — вздыхает она. — Пожалуй, нам лучше вернуться в дом.

Несколько ступеней связывает оранжерею с расположенной в полуподвале котельной, из которой другая лестница ведет в холл. Реми берет Раймонду под руку, они проходят в дом и сразу направляются в гостиную. Там Раймонда кладет на стол несколько учебников.

— А стоит ли заниматься? — спрашивает Реми. — Уже полдень, сейчас отец приедет… А эта математика, сами знаете… с моей-то памятью… Вы целителю что-нибудь говорили о моей памяти? Я же ничего не запоминаю, так получается — честное слово, я не виноват… Я обязательно к нему схожу: у меня полно сокровенных мыслей, и хотелось бы с ним поделиться.

— Да, но ваш отец…

— Опять отец! — вскипает Реми, — Ну конечно, он меня любит и жертвует для меня всем; и между прочим, ему есть чем жертвовать. Но что ж я теперь — навеки в его власти, что ли?

— Замолчите!.. Вдруг Клементина услышит…

— И пусть слышит! Пусть даже передаст ему…

Ворота со скрипом открываются, и во двор неслышно въезжает длинный бежевый «хочкис». Реми успевает увидеть кусочек улицы: там в слабых солнечных лучах бесшумно снуют автомобили. Адриен выходит из машины, закрывает тяжелые створки ворот и запирает их на засов. Можно подумать, что средь бела дня сюда полезут воры!

— Я оставлю вас, — извиняется Раймонда.

Но Реми не слышит, как она уходит; он смотрит в окно: отец помогает дяде Роберу вылезти из машины. Они, как всегда, о чем-то спорят; кажется, они вообще спорят дни напролет. Дядя, конечно же, при портфеле и, едва выбравшись из машины, стучит по портфелю ладонью — судя по всему, что-то доказывает, ведь там все его доказательства: цифры и расчеты. Ничему другому он не верит. Даже за обедом продолжатся бесконечные подсчеты — дядя достанет записную книжку, ручку, отодвинет в сторону тарелки и бокалы и начнет доказывать, что… Реми встает. Да ну их всех к черту! Надо удрать, сменить обстановку! Но чего ради остается в этом доме Раймонда? В конце концов, ей всего двадцать шесть и вокруг предостаточно семей, где всегда понадобится гувернантка, да еще умеющая ухаживать за больными… В передней слышен густой, с придыханием, дядин голос. Дяде вечно приходится догонять брата, а тот любит ходить быстро, широким шагом. В глубине души братья слегка недолюбливают друг друга. Реми закуривает сигарету и, приосанившись, опирается на камин, поскольку еще ощущает себя слабым и уязвимым. Но внимание — они уже на пороге.

— Здравствуйте, дядюшка! Ну как нынче ваши дела?

До чего у дяди смешной вид: пышные усы как у овернца, пухлые мертвенно-бледные щеки подрагивают в такт шагам. Он останавливается перед Реми и, чуть наклонив голову, недоверчиво смотрит на него:

— Ну-ка пройдись!.. Посмотрим…

Реми небрежно прохаживается, резким движением отбрасывает со лба челку, наблюдает за отцом: тот немного бледен, на лице — то же выражение благоговейного ужаса, что и у Клементины.

— Да… потрясающе! — изумляется дядя. — И ты совсем ничего не ощущаешь? Тебе нисколько не трудно? Пройдись-ка до окна, мы еще на тебя посмотрим.

Нахмурив брови, дядя будто бы силится разгадать, нет ли тут какого-то фокуса. Он вытирает платком лысину и строго смотрит на брата:

— Как он этого добился?

— Делал пассы… руками… вдоль всей ноги.

— А никакими лучами не воздействовал?

— Нет. Минут через пять просто сказал: «Все. Можете ходить».

— Предположим. Ну а… эффект будет устойчивый?

— Он говорит, что да.

— Ну вот! Тоже мне: «Говорит, что да»! «Говорит»! Ладно, хорошо… Если ты доверяешь таким людям… А какие лекарства он прописал?

— Никаких. Побольше двигаться, бывать на свежем воздухе. Вот я и хочу отправить Реми в имение: там он сможет гулять в парке.

— А ты не боишься, что там… — Но, спохватившись, дядя умолкает и тут же продолжает с наигранной веселостью — Ну что ж! Все чудесно, все чудесно! Может, и мне сходить к этому вашему целителю, посоветоваться насчет астмы?

Он хохочет и подмигивает брату:

— Увы, но я немножко из другого теста, со мной чудесного исцеления не получится: я же в эти штуки не верю… А он дорого взял?

— Он вообще денег не берет; говорит — не имеет права наживаться на том, что дано ему природой.

— Э-э, да он еще и чокнутый! — замечает дядя и, пораженный внезапной мыслью, добавляет, понизив голос: — А ты, надеюсь, не вздумал ему рассказать о..? Как знать?..

— Прошу тебя, Робер, перестань.

— Ну хорошо, хорошо… Не буду… Что ж, дети мои, очень рад за вас! Послушай, Этьен, это надо спрыснуть, а?

Не дожидаясь ответа, дядя скрывается в столовой, и оттуда вскоре раздается звон бокалов. Реми подходит ближе к отцу — теперь они почти одного роста. Отец держится натянуто, у него какой-то отсутствующий вид. У Реми возникает глупое желание по-мужски крепко пожать отцу руку, задержать ее в своих ладонях, чтобы исчезло то невидимое препятствие, которое разделяет отца и сына сильнее всяких стен.

— Папа…

— Что?

Но Реми уже не смеет. Он будто деревенеет и отворачивается.

Возвращается дядя, он несет поднос с бокалами:

— Черт побери, Реми! Ты ведь теперь у нас мужчина, так что давай открывай бутылку! Этот кудесник, кажется, не запретил тебе выпивать? Ну, будем… за ваше здоровье… Бедный мой Этьен, пусть у тебя хоть здесь все образуется.

— Значит, решено? Ты нас покидаешь? — тихо спрашивает Этьен Вобрэ.

— Да никого я не покидаю. Я просто забираю свою долю — предприятие в Калифорнии. Только и всего… Я уж тебе сколько раз повторял, что ты мало-помалу разоряешься. У меня есть докладная записка Бореля. Цифры — это цифры, с ними не поспоришь.

Дядя начинает рыться в портфеле, Реми отходит к окну и смотрит во двор: вокруг машины суетится Адриен с засученными рукавами, Раймонда что-то говорит ему, показывая на руль, и оба смеются. Реми пытается уловить хоть слово, но дядин голос заглушает все.

II.

Шарлатан! Да нет, он скорее похож на мелкого чиновника. Одет не слишком опрятно, к жилету прилипли табачные крошки. От одного кармашка к другому тянется массивная цепочка белого металла. Лицо простолюдина; на левой щеке — большое пятно от ожога, точно по ней прошлись утюгом. Близорукие глаза слезятся и слегка косят, когда он снимает пенсне и вытирает его о рукав. Большие, с крупными ладонями и мясистыми пальцами руки он скрещивает на животе, будто поддерживая его. Но, несмотря ни на что, хочется рассказать ему все сразу — и плохие, и хорошие мысли, — ибо кажется, что он много знает о жизни, на себе испытал превратности судьбы, невзгоды и неудачи. На его рабочем столе чего только нет: какие-то книжки, видавшая виды пишущая машинка, деревянное распятие, похоже, вырезанное ножом, курительные трубки, а на стопке блокнотов — целлулоидная кукла. Он слушает Реми, раскачиваясь вместе со стулом, а Реми, продолжая говорить, задается вопросом: может быть, этот человек перед ним — необыкновенно умный? И как к нему обращаться — просто «господин» или «доктор»?

— И давно вы сирота?

Реми вздрогнул:

— А разве отец вам ничего не говорил?

— Вы все равно расскажите!

— Ну, я, можно сказать, уже довольно давно потерял мать… Она умерла в мае тридцать седьмого года. И как раз с тех пор я…

— Подождите! Подождите! Вам ведь не сразу об этом сказали.

— Конечно, не сразу! Я был в таком состоянии, что решили подождать. Сначала мне объявили, что она уехала куда-то далеко.

— Иначе говоря, ваша… болезнь наступила еще до того, как вам сообщили страшное известие. Еще ничего не зная, вы уже были нездоровы; допустим, горе и печаль лишь еще более ухудшили ваше состояние, и тогда получается, что смерть матери никак не связана с подкосившим вас заболеванием.

— Я даже не знаю. Знаю только, что все это случилось приблизительно в одно и то же время… Неужели отец вам ничего не рассказывал?

— Он сказал, что вас нашли без сознания в парке вашего имения, в Мен-Алене; вы ведь помните, что произошло непосредственно перед вашим обмороком?

— Абсолютно ничего. Я не раз пытался понять… Должно быть, я играл во что-то, бегал и мог на что-нибудь наткнуться.

— Однако, судя по всему, вы ни обо что не ударялись и вас никто не ударил… Может быть, у вас сохранилось хоть какое-нибудь, пусть даже смутное, воспоминание о том, что вы в последний раз видели в тот день?

Реми пожал плечами:

— Все это было так давно… Помню, что я очень долго, несколько недель, лежал съежившись.

— В позе зародыша в утробе?

— Да, возможно.

— А прежде у вас не было провалов в памяти?

— Трудно сказать — я был совсем еще ребенок.

— Вы умеете читать, считать?

— Да, немного.

— А что вас беспокоит больше всего?

— Я постоянно все забываю. Вот, например, мадемуазель Луан — она занимается со мной — объясняет, как решать какую-нибудь задачу, но назавтра я уже не могу ее решить. Бывает, даже не могу вспомнить, что мне объясняли накануне.

— Что вам труднее всего дается?

— Арифметика.

— У вашего отца высшее образование?

— Да, он закончил Центральную школу гражданских инженеров здесь, в Париже. Он уверен, что у меня, как и у него, должны быть хорошие способности к математике. Он хочет, чтобы я во всем походил на него.

— Так, теперь расслабьтесь, господин Вобрэ.

Целитель поднялся, встал позади Реми и положил руку ему на голову. В соседней комнате шумно играли дети; вот что-то прокатилось: возможно, заводная лошадка? Рука целителя осторожно касалась головы Реми.

— Расслабьтесь… вот так… Ни о чем больше не тревожьтесь. Отныне вы похожи на всех своих сверстников. Вас ведь, кажется, восемнадцать?

— Да.

— А если вам немного попутешествовать? Чем занимается ваш отец?

— Импортом цитрусовых; у него солидное предприятие в Алжире.

— Замечательно! Вот и попросите его отправить вас в Алжир месяца на два, на три… Или вы боитесь, что он не согласится?.. Он вообще строгий?

Реми почувствовал, что заливается краской.

— Дело не в этом… — невнятно забормотал он. — Просто у меня все равно не получится… стать как все… За меня всегда все делали, буквально все…

Целитель расхохотался заразительным раскатистым хохотом и, по-прежнему стоя позади Реми, положил ему на плечо руку.

— Боитесь, не хватит энергии? Не бойтесь ничего. Постарайтесь только захотеть… сильно-сильно. Повторяйте самому себе: «Я могу! Могу!» Поверьте моему слову: воля всесильна. Самое главное — захотеть. К тому же я вам помогу: я буду думать о вас.

— А как же… если я уеду?

— Это неважно. Для духа не существует расстояний.

Как странно слышать такое из уст крупного, грубоватого мужчины, от которого пахнет табаком, не слишком свежим бельем и на руках которого обильно растут рыжие волосы. Он вновь сел за стол, поиграл с распятием и установил его, наконец, на пишущей машинке.

— У вас типичный случай. Но не пытайтесь разгадать его. Вы слишком сосредоточены на себе. Как вы все похожи… Ну что ж, если вдруг потеряете веру, если вернутся прежние мучения и тревоги, то приходите ко мне… Приходите — побеседуем… И тогда увидите… Успокоение само найдет вас — это я обещаю.

Дверь распахнулась, и в кабинет вбежал ребенок.

— Франсуа, будь умницей, — сказал ему целитель. — На вот, возьми свою куклу… И играйте там потише, хорошо?

Он походя ущипнул малыша за ухо, улыбнулся Реми и промолвил:

— Вам надо попутешествовать, хоть немного… Так будет лучше… И не только для вас.

Реми поднялся, и целитель на прощание пожал ему руку. Чем ответить? Предложить деньги, поблагодарить? Но Реми все же ушел просто так, молча.

В приемной ожидали своей очереди люди — они заполнили весь коридор чуть ли не до самой лестницы. Зрелище было не из приятных: множество пациентов полушепотом обсуждают свои болезни. Кое на ком были повязки, и Реми, спускаясь по лестнице черного хода, поймал себя на том, что терпеть не может толпу, сборище, прикосновение чужих тел. Хотелось поскорее остаться одному: он был разочарован. Этот здоровяк так ничего и не понял. «Попутешествуйте!» Чего ради? Чтобы приехать и увидеть товарные склады фирмы «Вобрэ»? Этих совершенно незнакомых людей, которые будут качать головами и приговаривать: «A-а! Так вы — сын хозяина!».

Реми медленно брел по краю тротуара; получится ли поймать такси? Солнце приятно грело плечи, и идти было тоже приятно, но все-таки раньше он представлял себе это иначе… Еще ребенком, в инвалидной коляске, он ощущал себя и сильнее, и увереннее. К примеру, прохожие невольно оборачивались на него или уступали дорогу; вспомнилась одна девчушка: во время прогулки в парке Ранлаг она подбежала к нему и подарила букетик фиалок.

Реми поднял руку, но, увы, слишком поздно: такси проскочило мимо. Что ж, это еще один знак. Однако не ехать же на метро, тем более что он даже не знает, как это делается. И Париж, и все остальное он знал только по картинкам в журналах, и все эти картинки совершенно перемешались у него в голове. Чего он только не видел: дома, теплоходы, китайские и африканские пейзажи, а еще — фотографии Елисейского дворца, площадь перед Гранд-Опера в вечер гала-представления; однако прохладные и тускло освещенные маленькие кафе, антикварные магазинчики, мясные лавки с горами туш в витринах — все это было непривычно, непонятно и почему-то слегка пугало. Шум, движение, калейдоскоп запахов — от всего этого Реми растерялся, точно преследуемый зверь, оказавшийся вдали от своей норы.

— Эй!

Наконец-то, скрипнув тормозами, остановилось такси: старенький желтоватый «рено» с какими-то сомнительными сидениями. Реми поколебался: стоит ли ехать?.. Все-таки очень далеко!.. Удастся ли там купить цветы? Да еще и у машины такой жалкий вид!.. Но таксист уже открыл дверцу. Что ж, так и быть!

— На кладбище Пер-Лашез, пожалуйста. К главному входу.

На сей раз удалось: Реми в конце концов отважился. Третий день он ходил вокруг стоянок, не решаясь взять такси. С другой стороны, на эту встречу с царством мертвых не было особой нужды спешить. Реми и сам толком не знал, хочется ему ехать на кладбище или нет. Ну что такое могила — в сущности, ничего. А смерть… Клементина считала, что все умершие продолжают где-то жить. Молиться Реми научился еще ребенком, но потом он все молитвы, конечно же, забыл, как и все остальное. У него никогда не возникало желания помолиться за упокой души мамы, хотя он думал о ней с нежностью — ведь она неотделима от его детства, она из той, прежней жизни. Реми вдруг пришло в голову, что теперь ничто в доме не напоминает о тех временах. Мамины платья, мамины вещи — ведь были же у нее украшения, безделушки — куда это все подевалось? Наверное, все, что имело отношение к ней, отправили подальше, в имение в Мен-Ален. А интересно было бы побродить там по комнатам второго этажа, немного покопаться в каждой из них. Вот еще один дом, в котором Реми жил, совсем его не зная.

Такси ехало по длинной заполненной машинами улице, и у Реми появилось ощущение, будто он путешествует по какой-то чужой стране. А случись что — как найти дорогу обратно, на проспект Моцарта? «Я могу!» — вспомнилось ему. Но если это всего лишь слова? Нечто вроде талисмана? Однако целитель, похоже, был необычайно уверен в себе, в своих силах.

Такси сделало поворот и остановилось: кладбище Пер-Лашез. И почему это воображение Реми рисовало мрачную, неприветливую картину? На самом деле он увидел открытые чугунные ворота, газоны, хризантемы вдоль дорожек, и всюду чувствовалось присутствие города, его дыхание, всюду проникал чуть приглушенный шум его жизни. «Я могу!» — вновь сказал себе Реми. Он расплатился с таксистом, пересек улицу и вошел в темноватый, тесный цветочный магазинчик — приземистый, с черепичной кровлей, он напоминал маленький деревянный домик. Реми купил букет гвоздик, но, выйдя из магазинчика, пожалел об этом: с букетом у него, должно быть, дурацкий вид, как у жениха. Однако никто не обращал на него никакого внимания. Какой-то человек сгребал в кучу опавшие листья. Реми вошел на территорию кладбища, пытаясь оживить свои детские впечатления. Вот эта аллея — ровная, похожая на дорогу… Нет, все-таки не получается вспомнить, та или не та. Что же теперь делать? Реми растерянно стоял с букетом в руках, точно гость, безнадежно опоздавший на званый вечер. Из какого-то здания вышла дама в черном, и Реми прочел надпись на табличке у входа: «Похоронное бюро». Здесь наверняка кто-нибудь поможет. Реми толкнул дверь, вошел и спросил, напустив на себя суровость и деловитость:

— Скажите, пожалуйста, где находится семейное погребение Окто?

Служащий взглянул на гвоздики и перевел взгляд на Реми: — Вас интересует местонахождение могилы?

— Да, конечно, — нервно ответил Реми.

— Как точно пишется фамилия?

— Начинается на «о», дальше — «к», «т»…

— Достаточно, достаточно… Сейчас посмотрим…

Служащий порылся в регистрационных журналах, раскрыл толстую книгу учета и принялся водить пальцем по страницам:

— Так, на «о» — Оброн… Олер… А, вот, нашел: Окто Луиза-Анжела… седьмой участок, могила номер…

Он поднялся и, протянув руку к окну, сказал:

— До нее дойти очень просто, вот смотрите: видите вон ту аллею… нет, не главную, а вот эту, что прямо перед нами? Пойдете по ней до Узкой аллеи — она будет справа. И там сразу, с левой стороны, будет могила, пятая по счету.

— Спасибо, — пробормотал Реми. — Но… простите, вы, кажется, сказали: «Окто Луиза-Анжела»?

Служащий склонился над книгой и подчеркнул ногтем фамилию:

— Именно так: Окто Луиза-Анжела… Что, неверно?

— Нет-нет, все верно, это моя бабушка… А… дальше?

— В каком смысле?

— Ну, дальше там стоит еще какое-нибудь имя?

— Нет, после этого захоронений не было. А еще дальше — уже совсем другое семейное погребение: Отман.

— Вы, наверное, ошибаетесь. Там обязательно должно быть еще одно имя: Вобрэ. Женевьева Вобрэ… Она была похоронена несколько дней спустя, в той же могиле… Тридцатого мая тысяча девятьсот тридцать седьмого года.

Служащий терпеливо перечел записи и извинился:

— Увы, ничего нет… До этого есть Окто Эжен-Эмиль…

— Правильно, это дедушка… Но как же так? Да нет, наверняка по ошибке или по забывчивости не внесли…

Реми положил букет и перчатки на стойку и, обойдя стол, прочел сам: «Окто Луиза-Анжела»…

— Мы можем легко проверить, — заметил служащий. — Надо просто посмотреть журнал регистрации дат.

— Будьте так любезны.

— Какое число вы назвали?

— Тридцатое мая тысяча девятьсот тридцать седьмого года.

Служащий положил на книгу с именами огромный том и начал его листать. Реми судорожно сплетал и расплетал пальцы; дрожащим голосом он добавил:

— Госпожа Вобрэ Женевьева-Мари, урожденная Окто.

— Нет, ничего нет, — сказал служащий. — Взгляните сами!.. Вот, тридцатого мая такого имени нет. Может быть, у вас есть другое семейное погребение?

— Есть, возле Шатору, в Мен-Алене.

— Ну тогда все ясно: вы просто перепутали.

— Я не мог ничего перепутать. Там, в провинции, похоронены родственники по отцовской линии. А моя мать покоится здесь — это совершенно точно.

— А вы присутствовали на похоронах?

— Нет, я тогда болел, но позже был на могиле.

— Даже не знаю, что и сказать. Все записи вы своими глазами видели… Так вы все же пойдете?.. Не забудьте: справа будет Узкая аллея… А перчатки-то ваши? Возьмите…

Реми шел по аллее, среди могил. То тут, то там у надгробных плит он видел людей. Везучие! Им есть куда прийти и поклониться праху своих близких. А куда идти ему?.. И все-таки он был уверен — его привозили именно на это кладбище. Да и с какой стати похоронили бы мать где-нибудь еще? Однако регистрационные книги… Это серьезные документы, и с ними приходится считаться. Справа открылся поворот на Узкую аллею. Реми миновал одну за другой могилы; пятая — так, кажется, сказал служащий? Вот и она: скромная плита с полу стершейся надписью «Погребение Окто». Слезы застлали Реми глаза. Кто на самом деле лежит под этой плитой? У кого спросить? Ведь все, все лгали ему. И почему именно сегодня так по-праздничному ярко светит солнце? Будь сегодня такой же пасмурный день, как тогда, много лет назад, Реми, возможно, узнал бы могилу и вспомнил бы какую-нибудь врезавшуюся в память, но затем забытую деталь. Однако это облупившееся надгробие, на котором плясала тень кипариса, ни о чем ему не напоминало. Никакой зацепки не давали и фамилии на соседних плитах: Грелло… Альдбер… Жуссом… Реми огляделся: где же, на какой могиле, на каком кладбище оставить ему свой сыновний букет? Слезы катились по его щекам, и не было сил пошевелиться. Зачем стремиться к чему-то, если судьба все равно без конца зло смеется над ним? В какой-то миг благодаря целителю он обрел веру… но исцеленные ноги привели его сюда, и теперь он стоит перед этой странной плитой. Другой на его месте, конечно же, нашел бы могилу своей матери, а он… Нет, видно, он обречен на несчастья, возникающие из ничего, на нелепую жизнь, на редкостные испытания. И бесполезно защищаться от такой судьбы!

Кто-то показался в аллее, и Реми повернул обратно. Никто, никто ничего ему не объяснит. Раймонда? Но она служит в доме всего пять лет. Клементина?.. Вечно сварливая, вечно никому не верит, мнительная сверх всякой меры, способная услышать упрек или насмешку в самых безобидных словах. Дядя Робер? Но он только посмеется и отделается шуточками. Ни для кого в семье мама уже ничего не значит; о ней давно уже забыли. Реми подумал об отце — тот ведь до сих пор носит траур. Но что ему сказать? О чем спросить? Да и любил ли он вообще маму? Реми почувствовал всю чудовищность такого вопроса, и все же… Отец — холодный, педантичный, неразговорчивый человек, способен ли он любить хоть кого-нибудь? Он редко вспоминал о смерти мамы, а если и вспоминал, то всегда говорил: «Твоя несчастная мать», — и никогда не называл ее по имени. Однако голос у него при этом менялся и как-то дрожал от горя. Реми остановился. От горя ли? Ведь это всего лишь предположение. Хотя отец, по крайней мере, не был равнодушен, скорее сожалел о чем-то, словно мама умерла, а он не успел с ней помириться после какой-то серьезной ссоры… Адриен, конечно, тоже ничего не скажет — он хорошо вышколен и не станет болтать о семейных тайнах своих хозяев. Все ясно. Реми остался один. Осиротел вторично. «Это мой крест, — горько сказал он сам себе. — Это моя доля. И она в пределах моих сил. Я могу выдержать. Я могу». Реми почувствовал, как в нем вскипает глухая ненависть ко всему живому, радостному, благополучному. Опустив взгляд, он заметил, что все еще держит в руках букет, который забыл положить на могилу. Реми швырнул его к подножию какого-то помпезного надгробия в виде храма, на цоколе которого золотыми буквами было написано:

Огюст Пьянуа. 1875–1935. Кавалер ордена Почетного легиона. Удостоен Знака отличия по Народному просвещению. Он был хорошим супругом и отцом. Вечно скорбим.

Реми хотел бы, чтобы его букет бомбой взорвался на этом кладбище, чтобы взлетели на воздух кресты, гробы, останки, регистрационные книги, покой и безмолвие. Он уходил прочь, прижав руки к груди: ему было трудно дышать. Все тот же служащий, прощаясь, отсалютовал ему, приставив два пальца к козырьку кепи. Возможно, он был не слишком серьезен, но Реми и так никто не принимал всерьез. Реми узнал улицу, по которой совсем недавно ехало в гору его такси, это улица Рокетт — так гласила табличка на стене дома. Окутанная голубоватой дымкой, улица сбегала вниз, к водовороту людей, звуков, автомобилей — к водовороту жизни, — и Реми вновь остановился. Рядом, за столиком маленького кафе, что-то обсуждали два работника похоронного бюро. Реми вошел в кафе, облокотился на стойку и крикнул:

— Один коньяк!

Никто не удивился его заказу, отчего Реми почувствовал смутное облегчение. Те двое, потягивая белое вино, говорили о предстоящей забастовке. Коньяк оказался терпким, обжигал горло, и Реми вспомнил историю о халифе, который тайно, никем не узнанный, уходил по ночам из дворца и развлекался в самых сомнительных заведениях. Неужели и ему, Реми, надо ходить на кладбище скрываясь от всех, по ночам? В нем опять зашевелился гнев; Реми бросил на стойку банкноту и, оставив недопитый коньяк, вновь очутился на улице, а в голове его по-прежнему вертелся все тот же проклятый вопрос: «Что было со мной тогда, когда умерла мама?» И по-прежнему он не мог ничего вспомнить. Да, он тогда заболел; ему сказали, что мама уехала, а немного погодя сказали, что она больше не вернется, потому что умерла, но умирать совсем не больно и не страшно — просто надолго-надолго засыпаешь. Все умирают, даже маленькие дети, когда они вырастают и становятся большими и старенькими, как бабушка. Бабушка тоже надолго уснула, за несколько дней до мамы. И теперь они обе на небе и смотрят оттуда на своего маленького Реми. Так Клементина утешала Реми, а сама при этом плакала. Реми становилось страшно, и сколько раз ночами — как такое забудешь? — он внезапно просыпался, ибо в соседней комнате ему слышались мамины шаги. Только потом Клементина объяснила ему, что мама скончалась от смертельного приступа аппендицита… Тем не менее целитель прав. Не из-за маминой смерти Реми обезножел. Но тогда из-за чего? Из-за чего же? Плохая наследственность? Но у них в роду все были крепки духом и телом… А может, родственники с маминой стороны? Ведь, в сущности, Реми о них почти ничего не знает… Ему ничего не известно о бабушке и дедушке по материнской линии… Да он и о маме ничего толком не знает… ничего!

Реми брел по узкому тротуару, забитому выставленными прямо на улице товарами. У него вызывал отвращение этот перенаселенный квартал, где из каждой двери прохожего обдает одним и тем же запахом нищеты. Но почему, почему он заболел?.. Если не от тоски и горя, то от чего?.. Отец частенько говорил ему: «Бедный мой Реми, ты рассуждаешь как ребенок!» Что ж, теперь Реми рассуждает как взрослый. Паралич не мог возникнуть из ничего, просто так, без причины. Конечно, легче всего считать, что Реми лишь симулировал болезнь. Но здесь должна быть другая причина — какая же? Привязавшаяся к нему шавка обнюхивала ботинки, и Реми отпихнул ее ногой. По всей вероятности, маму похоронили не на кладбище Пер-Лашез, а где-нибудь еще. Но почему? Ведь семейное погребение Окто находится именно на этом кладбище! Может быть, потому, что перед смертью мама завещала похоронить себя в той могиле, куда когда-нибудь сойдет и ее муж? Вполне возможно…

— А ну пошел вон!

Фокстерьер, ворча, приотстал, однако Реми почти сразу же почувствовал, как пес следует за ним по пятам. Реми попытался сдержать ярость: глупо ведь злиться из-за такого пустяка! Конечно, после стольких лет болезни он стал раздражительным, но теперь-то он выздоровел, сомнений нет… Итак, маму похоронили где-то еще, однако в разговорах с Реми все по-прежнему упоминают именно Пер-Лашез — видимо, хотят избежать тягостных и ненужных объяснений. Вот правдоподобное объяснение этого обмана. Реми сжал кулаки, ему захотелось схватить палку, камень — что-нибудь — и прибить проклятую собаку. Он рывком обернулся, в глазах его сверкнула ярость. Фокстерьер отскочил в сторону, прямо на проезжую часть, но прыгнуть обратно на тротуар уже не успел. Реми услышал, как взвизгнули тормоза, машина дважды подскочила на чем-то мягком и умчалась.

— Готов! Сам виноват! — сказал кто-то.

Тут же собралась небольшая толпа зевак: они, встав кругом, рассматривали что-то на дороге. Реми прислонился к столбику у какого-то крытого входа. Ему тоже хотелось бы взглянуть, но стало трудно дышать: шею будто сдавил туго завязанный галстук; ноги задрожали, как в тот первый день, когда он пошел сам. Голова на миг закружилась, все мысли разом исчезли, осталась лишь одна: домой, домой! Вновь оказаться дома, в тишине и покое, за узорчатыми решетками и крепкими засовами… Обессилев, нетвердо ступая на ватных ногах, Реми сделал несколько шагов.

— Такси!

— Вам плохо? — спросил таксист.

— Пустяки. Голова немного закружилась.

Ветерок бил в окошко такси и трепал светлую челку Реми. Дурнота постепенно прошла. Реми застыл неподвижно, уронив руки на сиденье, с полуоткрытым ртом… Могила не отыскалась… Собаку раздавили… Он уже не вполне отчетливо осознавал происходящее, но ощущал некую тайную связь между всеми событиями. Не надо, не надо было никуда ходить… Во рту все еще чувствовался отвратительный вкус спиртного. Реми медленно расстегнул ворот рубашки, уловил за окном свежее дыхание Сены. Здесь, возле реки, было прохладнее и как-то просторнее. Да, в деревне, в провинции ему будет лучше; надо отправляться туда как можно скорее и до самого отъезда постараться ни о чем не думать. Реми приподнялся на локте и увидел незнакомый город: за окном сновали прохожие, лентой тянулись лавки букинистов, мелькали парочки, кафе, в которых ровесники Реми о чем-то спорили — весь этот запретный мир, исчезающий словно сон; а чей-то голос все бормотал; «Сам виноват… Сам виноват…» Реми вытер вспотевшие ладони о брюки. И что это ему взбрело в голову? Подумаешь, какой-то пес. Такси затормозило; Реми, услышав, как колеса заскрипели на щебенке, побледнел и выглянул из окна… А вот и дом — большой, погруженный в тишину, с решетчатой оградой. Реми вернулся.

— Ну как, полегче? — спросил таксист.

— Да, спасибо, — буркнул Реми. — Сдачу оставьте себе… Как унизительно расплачиваться, считать мелочь. Реми пока не научился распоряжаться деньгами и не собирался учиться. Он вошел через дверку рядом с воротами — каждый вечер в девять ее запирала Клементина. Во дворе стоял дядин автомобиль, «ситроен», а рядом — большой бежевый «хочкис»: значит, отец уже дома.

В гараже работал Адриен; он поднял глаза, улыбнулся и показал Реми испачканные руки:

— Простите, господин Реми, что у меня такой вид… Ну что, хорошо прогулялись?

— Да, в общем… устал немного.

— Еще бы! С непривычки-то…

Юноша поневоле залюбовался Адриеном: широкие плечи, ладная фигура, как влитые сидят на нем спортивные брюки для верховой езды и краги. Сколько ему? Самое большее тридцать пять. Приятное, добродушное лицо простого человека, которому не нужно решать мучительные проблемы. Реми подошел поближе. Ему и в голову никогда не приходило, что у Адриена может быть какая-то своя жизнь. Ведь он всего-навсего шофер, приложение к машине, часть ее. С ним здоровались не глядя, с ним говорили думая о чем-то другом — так можно было бы говорить перед телефонным аппаратом. Вот она, фамильная спесь Вобрэ! Даже удивительно, что Раймонде удалось снискать их расположение. Реми хотел было сказать Адриену что-нибудь приятное, но не хватило духу оторваться от собственных забот. Как-нибудь потом! А сейчас надо как можно скорее разобраться в своих делах… И Реми отошел, сцепив руки за спиной и ссутулившись. Скажи ему кто, что так он похож на отца, Реми не на шутку рассердился бы. В передней он наткнулся на чемодан. Как? Уже пора ехать? Из гостиной показался дядя, он вытирал платком шею и тяжело дышал.

— А, вот и ты! — обратился он к Реми. — Поторапливайся… Мне надо всех вас отвезти.

— Куда?

— Как куда? В Мен-Ален. Много вещей не набирай — мне не очень-то хочется еле-еле тащиться туда.

— Дядя, вы, кажется, чем-то недовольны?

— Да все из-за твоего отца! Еще одна его дурацкая затея. А ведь я ему говорил, что не надо, все разложил по полочкам… Но мой уважаемый братец, похоже, предпочитает жить своим умом. Ну и прекрасно! Пусть ткнется мордой в стол, если ему так нравится. Но только, чур, без меня.

— А он не поедет с нами?

— Откуда я знаю? Господин Вобрэ изволит капризничать. Твой папенька, Реми, — редкий экземпляр. Он хотел было запретить мне съездить в Тулузу, на встречу с Ришаром, экспертом… Ты, конечно, пока не в курсе всех дел… Впрочем, стиль тебе понятен… А теперь пошевеливайся! Мое дело — доставить в имение всех домочадцев.

— А как же… отец?

— Ох, до чего ты мне надоел… Иди да спроси его сам.

— Да, но я же… я хотел бы на праздник Всех святых быть здесь, в Париже.

Дядя Робер нетерпеливо щелкнул пальцами и проворчал:

— Потом, потом. Вот вернемся из имения — тогда и сходишь на Пер-Лашез… Давай, собирайся, и поживее! Учти: после обеда отправляемся.

Реми поднялся в свою комнату, сел на кровать. На сей раз он почувствовал себя совершенно разбитым. Тем хуже — пусть-ка подождут его. Реми лег навзничь. Значит, все правда, и мама действительно похоронена на кладбище Пер-Лашез. Пусть так, но это еще не самое страшное. Случилось кое-что пострашнее, и намного. Кое-что чудовищное. Реми смежил веки, и перед глазами вновь встала улица…

— Реми?.. Можно к вам?

Как будто Раймонда не привыкла входить к нему без разрешения! Впрочем, она и так вошла. Реми слышал, как она приблизилась к кровати.

— Реми, мальчик мой, что с вами?.. Нам ведь скоро уезжать… Вставайте-ка, лентяй!

Но она тут же иначе, серьезнее и одновременно мягче, спросила:

— Реми, вам плохо? Вас так долго не было! Я уже начала беспокоиться… Ответьте же, что с вами?

Он отвернулся к стене и прошептал:

— Если вам так интересно… Я убил собаку… Ну, теперь вы довольны?

III.

Затылок дяди Робера был похож на двойной восковой валик, а в зеркальце заднего вида отражался его глаз — один, точно на картине футуриста, но необычайно подвижный: несколько секунд он следил за дорогой, а затем, полуприкрытый тяжелым веком, менял направление взгляда. Реми знал, на что косится этот глаз. Раймонда, вероятно, тоже знала, поскольку время от времени одергивала юбку. Реми откинулся на сиденье, попытался прогнать все мысли и подремать. Но почему Раймонда согласилась сесть впереди? Потому что дядя властно усадил ее подле себя? С другой стороны, она и сама нисколько не возражала… Эти бесстрастные, замкнутые лица — поди узнай, что за ними. Обман начинается уже с оболочки, с наружности, а там, внутри, — непонятная, недоступная сущность. Как все было просто тогда, раньше! В доме был Отец — не слишком веселый, но зато он приносил подарки, и на кровать Реми игрушки сыпались так, словно каждое утро было рождественским. А еще были Гувернантка, Старая Служанка и Шофер — и все обслуживали больного, все существовали только ради него. А что они делали, когда уходили из комнаты Реми? Долгое время он не задумывался над этим. Ему смутно казалось, что они просто исчезают подобно куклам-марионеткам, уложенным в коробку. Реми не желал мучиться из-за них, а ему была бы мучительна мысль о том, что Раймонда, Адриен или даже Клементина живут какой-то своей жизнью, личной, скрытой от его, Реми, глаз. И вот теперь он понял, что ошибался, что каждый из них обладает собственным миром, куда вход ему заказан. И он, Реми, оказался посторонним. Что толку, что он может ходить? В результате ему открылось, какие вокруг замкнутые, неприступные люди, чьи лица и глаза служат лишь прикрытием. К ним не пробиться! Реми вздохнул.

— Реми, тебе надо бы перекусить.

— Спасибо, не хочу.

Что за идиотская деревенская привычка есть в дороге! Уж не нарочно ли Клементина изводит его? И почему она вроде как и не замечает дядиных ухищрений? Почему?.. Эти «почему» липнут к Реми со всех сторон, словно летающие ранней осенью паутинки. И ни на один вопрос нет ответа. Почему погибла собака? Хорошо, пускай она сильно испугалась — так считает Раймонда, так считают здравомыслящие люди, которые боятся рассуждать дальше. Но чего так испугалась собака? Почему она отскочила на проезжую часть, точно ее толкнуло что-то невидимое? Впрочем, возражать реалистам бесполезно: до истины все равно никогда не добраться… Дорога бежала до самого горизонта, капот то и дело, точно водорез, срывал справа и слева накипь рыжеватой лесной поросли, со свистом рассекая мешанину веток. Реми нравилась такая лихость. Он нередко мечтал о том, чтобы стать роботом, чтобы умные механизмы защищали его тело и были бы его составной частью. Зачем нужны руки, ноги — эти слабые, некрасивые конечности, ведь они человеку только в тягость, только приковывают его к земле. Иногда Реми просил принести ему в комнату спортивные журналы и с недоумением рассматривал бегунов, пловцов, боксеров… На снимках их всегда окружали женщины: они протягивали спортсменам букеты и подставляли лица для поцелуев, а к ним склонялись потные рожи, готовые, казалось, укусить, разорвать на кусочки…

Реми посмотрел на Раймонду, на изящную ямочку на затылке и шею, где развевались на встречном ветру тончайшие, легче пуха, волоски. Перевел взгляд на дядю: его руки — большие, тяжелые пальцы с крупными ногтями — словно ласкали руль. Стрелка спидометра дрожала на отметке 110, поблескивая в странном фосфоресцирующем свете. Можно было подумать, что она показывала не скорость автомобиля, а энергию исходящих от дяди флюидов, его бьющую через край жизненную силу, волнение его горячей крови. Реми верил в невидимое излучение всего сущего, он ощущал его по-кошачьи тонким чутьем. Лежа в постели, парализованный, он улавливал дух дома: как грустят пустые комнаты на первом этаже, как опадают лепестки с цветов, стоявших в вазах в гостиной. Вечерами, когда было распахнуто окно во двор, Реми осторожно осваивался на почти величественном просторе проспекта, потихоньку продвигаясь вперед в тени деревьев… Замечал ли его кто-нибудь? Нет, его нельзя было увидеть, ведь он лежал дома, в постели; однако вопреки всему какая-то частица его оказывалась снаружи — а иначе откуда бы он узнал однажды, что в углу одного из гаражей находятся двое?.. Служанка семейства Ружьер… Немного погодя застучали, удаляясь, ее быстрые каблучки… Чуть дальше Реми обнаружил сад доктора Мартинона… ветер трепал занавеску… пахло мягкой, теплой землей и влажными листьями; у фонарей кружились майские жуки и мотыльки. А еще дальше… Реми мог бы, конечно, уйти и дальше, но он опасался порвать некую нить, невероятно тонкую и натянутую, что соединяла его уже дремавшее тело с двойником-невидимкой, предпринявшим вылазку в мир людей. И он возвращался, одним махом перескочив через стену. Реми был уверен: отцу недоставало энергии, как, впрочем, и воображения. В отличие от него Клементина была окружена каким-то слегка даже зловещим ореолом траура и горьких воспоминаний; в кухне или в столовой она, казалось, растворяется, точно капля туши в воде. С дядей все обстояло сложнее… Он буквально впитывал в себя окружающую жизнь. На него волей-неволей приходилось обращать внимание, и почти закономерно появлялось отвращение к его движениям, к его голосу, к тому, как он пыхтит или щелкает суставами пальцев, сжимая руки… Неужели он принадлежит к роду Вобрэ? Невероятно! А он к тому же любил повторять, состроив гримасу: «Я, как истинный Вобрэ…» — с одной-единственной целью: посмотреть, как брат опустит голову. Реми разглядывал широкую дядину спину, сильно придавившую слишком узкое для нее сиденье. А в зеркальце отражался все тот же тяжелый неподвижный взгляд, будто дядя чего-то остерегался, почуяв сзади угрозу… За окном мелькали города: Этамп… Орлеан… затем — Ламот-Беврон… И, насколько хватал глаз, простиралась область Солоны Раймонда дремала; Клементина чистила апельсин; Реми смотрел на дядю. Внезапно урчание мотора стихло, и машина, прижавшись к правой обочине, катила уже по инерции.

— Остановимся? — спросил Реми.

— Да, — ответил дядя Робер. — Я весь задеревенел.

Автомобиль остановился под деревьями, возле пустынного перекрестка. Дядя Робер первым вышел из машины, закурил сигару.

— Ну что, сынок, не хочешь ли размяться? — спросил он.

Реми в бешенстве хлопнул дверцей: он терпеть не мог подобной развязности. Дорога слева, вся в рытвинах, вела к небольшой рощице, над которой кружились вороны. Справа виднелся пруд; высокое светлое небо было полно неизъяснимой грусти. Реми, присоединившись к дяде, немного прошелся.

— Как самочувствие? — спросил дядя.

— Нормально… вполне.

— Да, растили бы тебя иначе — глядишь, давно бы уже ходил. А то носились с тобой как курица с яйцом: «А этого не хочешь? А то подать?» Можно подумать, им удовольствие доставляло делать из тебя беспомощного неумеху. Надо было мне тобой заняться… Да вот только папаша твой, сам знаешь… Вечно тянет, все делает наполовину. Совершенный идиотизм! Нужно просто верить в жизнь.

Дядя схватил Реми за локоть и сжал так, что стало больно.

— Ты должен верить в жизнь, понял?

Понизив голос, он отвел Реми подальше от машины.

— Между нами говоря, дружок, ты ведь немножечко прикидывался?

— Как это?

— Да так. Я не из тех, кто запросто принимает на веру что угодно. Если бы у тебя на самом деле парализовало ноги, то этот субъект с чудной фамилией… как бишь его?.. Безбожьен… так вот, он мог бы до второго пришествия тебя щекотать и руками водить, а результат был бы нулевой.

— На что вы намекаете?!

— Да ни на что! «Намекаете!» — опять эта театральность.

И дядя Робер внезапно издал легкий смешок.

— Как ты всегда любил, чтобы тебя баловали! Чтобы с тобой постоянно возились. А если вдруг рядом не оказывалось юбки, за которую можно уцепиться, то начиналось хныканье. Вот и получилось, что когда ты потерял мать… Да-да, знаю, ты скажешь, что заболел раньше, чем узнал… Вот чего я никак не могу понять.

Реми смотрел на перекресток, на пруд. Он и сам не мог этого понять. И целитель не мог. Видимо, никто этого так и не понял. Реми поднял глаза на дядю.

— Даю вам честное слово — я тогда действительно не мог ходить.

— Ладно, ладно — «честное слово». Я только хотел, чтобы ты знал: я не такой простак, как может показаться. Больше того — буду откровенен с тобой до конца, — у меня и насчет отца твоего есть кое-какие подозрения. Он ведь тоже, хоть с виду и незаметно, поддерживал в тебе болезнь. И это его чертовски устраивало; он этим ловко пользовался, чтобы затушить любой наш спор. Как только я хотел предложить что-то или потребовать счета, он тут же прикидывался подавленным, несчастным и отвечал: «Потом поговорим… У меня сейчас другим голова занята… Бедный малыш!.. Надо пригласить другого врача…» И мне оставалось лишь заткнуться, дабы не выглядеть бессердечным делягой… В результате мы все скоро по миру пойдем. Все, кроме меня, поскольку, смею заметить, я все же предпринял кое-какие меры предосторожности.

Реми почувствовал, что бледнеет. «Ненавижу его, ненавижу! До чего же он отвратителен! Ненавижу его!» Реми резко повернулся и заспешил к автомобилю.

Раймонда уже сидела на прежнем месте. Клементина ждала, стоя у открытой дверцы. Какое у нее морщинистое лицо, но глазки живые, внимательно следящие за всем и всеми. Клементина переводила взгляд с одного на другого, и взгляд этот был проницательный, насмешливый, чуть ли не веселый. Когда дядя Робер сел за руль, отчего заскрипели рессоры, Клементина скривила беззубый рот и затем последней проворно заняла свое место и высохшей рукой пощупала запястье Реми.

— Я же здоров, — проворчал Реми.

Однако приходилось признать, что дядя Робер отчасти прав. Реми всегда окружали юбки: мама, Клементина, Раймонда… Стоило ему кашлянуть, как на лоб тут же ложилась чья-то ладонь и чей-то голос шептал: «Тише, мальчик мой». С одной стороны, он властвовал над всеми, с другой — все властвовали над ним. Если начистоту, то ему в самом деле нравилось, когда его касались женские руки. Сколько раз он делал вид, что ему дурно, лишь бы услышать возле себя тихое шуршание платья и корсажа, нежный голос, который шепчет: «Мальчик мой!» Как было хорошо засыпать в молчаливом окружении этих лиц, полных любви и заботы. И, пожалуй, больше всего любви и заботы можно было видеть на лице Клементины. Оно склонялось над Реми всякий раз, когда он засыпал, просыпался или был в полудреме… Застывшее морщинистое лицо, какое-то отупевшее от любви. Но как только старушка чувствовала, что на нее смотрят, она вновь становилась колкой, резкой, деспотичной.

Реми закрыл глаза и отдался на волю машины, которая мерно укачивала его. Если честно, разве не был он сам отчасти виноват в своем параличе? Сложный вопрос. Ведь по-настоящему у него ноги не отнимались — просто он всегда был уверен, что ни стоять, ни ходить не может. Когда Реми пробовали поставить на ноги, то в голове у него начинался какой-то шум, все вокруг плыло, и он бессильно повисал на плечах тех, кто его поддерживал. Должно быть, вот так же, в полуобморочном состоянии, падали на руки палачей приговоренные к смерти. Все изменилось лишь после того, как на него взглянул этот здоровяк Безбожьен… «А что, если мне только захотеть, только захотеть и все вспомнить…» Его охватило странное чувство, словно ему стало страшно… страшно вспомнить. Он уже не решался посмотреть на свое прошлое, как не отважился бы один идти в темноте. Его мгновенно сковывало от ужаса и ощущения опасности… Горло сжималось, дыхание перехватывало. И все-таки — теперь он это прекрасно понимал — его всегда манило это неизвестное прошлое, похожее на бесконечный туннель. Никогда Реми не осмелится погрузиться в этот безмолвный жутковатый мир, полный бед.

Клементина, сочтя его спящим, накинула ему на ноги плед, который Реми яростно сбросил.

— Да оставьте же меня в покое, в конце концов! Ни минуты не дают побыть наедине с собой!

Реми попытался было восстановить прерванный ход мыслей, но ничего не получалось, и он в гневе вперил взгляд в дядин затылок. Один, совсем один! Впрочем, как и всегда. Его баловали, лелеяли, холили, точно редкого зверька. И никто ни разу не задался вопросом: а кто он, Реми? Чего он действительно хочет?

— За пять часов двадцать минут добрались, — сообщил дядя Робер. — Средняя скорость — восемьдесят в час.

Дядя сбросил газ, и Раймонда, похоже, смогла расслабиться. Она попудрилась и, обернувшись, улыбнулась Реми. Он понял: всю дорогу ей было страшно. У нее и сейчас еще были слегка осоловелые глаза, словно она приняла сильнодействующее лекарство. Она, наверное, не любительница быстрой езды и острых ощущений. Разглядывая ее профиль, Реми обратил внимание на начавший заплывать подбородок. «Ей надо бы есть поменьше». Однако на него посматривала Клементина, и Реми, отвернувшись, узнал за окном лес, окружавший имение. Машина ехала вдоль стены парка, ощетинившейся осколками стекла. Семейство Вобрэ чувствовало себя спокойно лишь под защитой решеток, стен, засовов. Может быть, хотелось скрыть от посторонних глаз немощность Реми? Но ведь от имения, окруженного громадным парком, до ближайших домов и так почти километр. К тому же там, в деревне, ни для кого не секрет, что Реми… А забавно было бы прогуляться в деревню. То-то все подивились бы на чудо!.. Клементина порылась в корзинке — в дороге корзинка служила ей сумочкой — и достала огромный ключ. Машина остановилась перед решетчатыми воротами, украшенными величественным литьем. За ними тянулась большая и очень темная аллея, лишь кое-где пробивались тонкие солнечные лучики. В конце аллеи серел фасад имения.

— Дай мне, — сказал Реми.

Он хотел сам открыть ворота. Однако петли заржавели, и Реми тщетно что было сил нажимал на створки. Из машины вышел дядя Робер.

— Ну-ка, цыпленок, посторонись.

Под его напором решетка поддалась, и дядя неторопливо вновь сел за руль.

— Я пойду пешком, — сказал Реми.

Машина уехала вперед, а Реми с величайшим удовольствием пошел следом по траве у обочины. Что бы там ни было, а приятно шагать вот так — ведь это впервые!.. По пути Реми сорвал и пожевал какой-то желтенький цветок, он даже не знал, что это за цветок. Впрочем, он не знал и как называются деревья вокруг и едва вспомнил бы, какие на них поют птицы. Со всех сторон его окружал густой молодой лес, и Реми чувствовал, как дышит жизнь в траве, в листве, в каждой букашке. Да он и сам походил на дикое растение, на которое подействовали таинственные силы. Возможно, придется оборвать эту связь, чтобы стать таким, как все, — обыкновенным человеком с трезвой головой и крепкими руками. Реми задумчиво посмотрел на свои длинные гибкие пальцы: бывало, перед грозой в них кололо так, словно кто-то вонзал тысячи иголок. И у мамы были такие же руки… Реми вздохнул, вспомнил, что он твердо решил осмотреть дом. Дядя Робер силился открыть входную дверь — должно быть, деревянные части разбухли. Дядя вошел первым, за ним — Раймонда. Реми увидел, как ему с верхней ступени крыльца помахала Клементина, но вот и она скрылась в доме, и вскоре на первом этаже распахнулись, ударившись о стены, решетчатые ставни. Что осталось в памяти Реми от прежней жизни здесь? Он помнил, как трепетала листва и стрекотали сороки, когда его коляску катили в первую появившуюся тень, где Реми, запрокинув голову, спал легким послеполуденным сном до той поры, пока косые солнечные лучи не пробьются сквозь листву и не коснутся его лица. Так однообразно проходили дни. По утрам Реми играл, лежа в постели. Как же не стыдиться теперь, что столько времени растрачено понапрасну! Днем Реми дремал, а Клементина, устроившись рядом с вязанием, отгоняла платком мух и ос. Вечером в комнате Реми растапливали жаркий камин, поскольку дом был сырой, и Раймонда приносила колоду карт. «Тогда я все равно что не жил», — подумал Реми.

Он поднялся по замшелым ступеням крыльца и вошел в холл. Узнал оленьи рога на стенах, плиточное покрытие в шахматную клетку, величественную лестницу из двух пролетов с каменными перилами, лестничную площадку второго этажа, нависающую над холлом, и, самое главное, узнал запах — этот запах подземелья, сырого дерева и перезрелых фруктов. Рядом послышались дядины шаги и восклицания Раймонды.

— Взгляните-ка! Стол весь заплесневел… Да и обои тоже… Вы только посмотрите!

Реми молча пересек холл и начал подниматься по лестнице. Перила оказались ледяными, подошвы Реми оставляли след в пыли. Над ним еще властвовала какая-то плотная тень, его охватило смешанное чувство тревоги, любопытства и заброшенности. Вот и второй этаж. Реми увидел три двери: первая вела в его комнату, а следующие две — в комнаты отца и мамы. По другую сторону лестничной площадки были комнаты дяди и Раймонды, а также комната для гостей, которая всегда пустовала. У семейства Вобрэ некому было гостить. Реми приблизился к перилам, возвышающимся над холлом. Внизу, под ним, прошла Клементина. Направившись к входной двери, она дважды позвала: «Реми… Реми…» Он смотрел вниз, на плитки: они слабо мерцали, точно вода в колодце. Слегка наклонясь, Реми разглядел свое отражение, и на плечи его навалилась мрачно-торжественная тишина. Он в испуге отпрянул. Какая пустота разверзлась перед ним! Реми показалось, что нечто подобное он уже испытывал… Да-да, совершенно точно… Он наклонился; что-то стучало в темноте — маятник стенных часов… Но нет, ему, должно быть, все это почудилось: никакого маятника нет и ничто не нарушает мрачную тишину дома. Надо обязательно раскрыть, распахнуть все настежь, впустить сюда воздух и свет, изгнать это запустение и тишину. Реми поспешил в свою комнату, распахнул ставни. На нижней ступеньке крыльца стояла Клементина — она подняла голову, помахала сухонькой рукой.

— Как ты меня напугал… Сейчас же спускайся… Комнатами я займусь позже.

Итак, все в порядке! Реми еще раз окинул взглядом свою комнату. И как это он раньше мог быть доволен такой убогой обстановкой: вздувшиеся обои, узкая маленькая кровать с непомерно большой красной периной, засиженное мухами зеркало, на потолке возле окна — большое желтоватое пятно. Воздух в комнате стоял холодный и какой-то липкий. Реми впервые подумал о том, что когда-нибудь он станет хозяином и сможет продать имение. Он вздохнул глубже, закурил сигарету и вышел из комнаты. Где-то внизу бранился дядя Робер.

— Ну конечно, что-то сломалось, — говорила Клементина.

— «Сломалось!» Помолчали бы лучше! Наверняка все дело в этом чертовом счетчике. Ну и системка, черт возьми! Братец, видите ли, экономит!

Реми пощелкал выключателем на лестничной площадке — лампы не зажигались. Ну и ладно! Реми проскользнул в мамину комнату, приотворил ставни. Сигарета дрожала у него в пальцах. Надо было бросить ее, а потом уже входить. Теперь же получилось, что он вроде как оскорбил память о покойной. Да и что сказали бы остальные, если бы заметили… Мама… Эти стены помнят ее живой… Реми медленно прошелся по комнате. С тех пор он ни разу сюда не заходил и мало-помалу забыл ее. Впрочем, ничего особо интересного здесь не было: кровать, шкаф, два кресла, секретер, каминные часы — и всюду пахнет плесенью; время от времени слышалось потрескивание — в сердцевине деревянных балок трудились черви. Черви… Реми провел рукой по лбу, откинул назад челку. Ему показалось, что он здесь всего-навсего гость, прохожий, посторонний. От мамы не осталось и следа. Ее комнату забросили. Вот так. Все кончено. Ждать больше нечего. Прошлому осталось только молчать.

Реми сел за секретер, за которым мама писала письма, откинул крышку. Медные шарниры разъедены и покрыты окисью. С обеих сторон выстроились друг над другом ящики — все пустые. Да и зачем было маме оставлять здесь что-то? Реми обнаружил лишь заржавленную ручку с пером и перочистку — полурасползшуюся на нитки суконку с неровными краями. Он приоткрыл средний ящик — в нем лежала какая-то картина, но ящик никак не выдвигался, и картина застряла на полпути. Реми пришлось вынуть все остальные ящики и постучать. Наконец он извлек картину и посмотрел на нее. В первый момент он ничего не мог понять. Перед ним был его собственный портрет, до невероятности похожий на оригинал: те же волосы, челка, синие, немного усталые глаза, впалые щеки, слегка опущенные уголки губ… Но затем он заметил серьги и положил картину — у него вдруг не стало сил держать ее на вытянутых руках. Внизу продолжали спорить о поломке, дядя бушевал и гремел инструментами. Реми робко опустил взгляд и вновь увидел перед собой подростка с серьгами в ушах. Это был портрет мамы. Теперь Реми вспомнил эти серьги: два золотых кольца на едва заметных цепочках. Какое непривычное сочетание — серьги и мальчишечье лицо! Реми поставил картину на камин, прислонив к зеркалу. Он увидел два своих лица, одно рядом с другим, легкая челка спадала на оба лба. Реми отступил назад, однако синие глаза на портрете по-прежнему смотрели на него; в полутьме они казались невероятно живыми, очень ласковыми и немного измученными, словно после долгой болезни. В правом нижнем углу виднелась подпись художника, совсем крошечная и тонкая, точно вырезанная кончиком кинжала… Откуда взялся этот портрет? И почему его так небрежно бросили в ящик, а после заперли дверь? И портрет на двенадцать лет оказался узником тьмы. Но за какие же грехи? Лицо, смотревшее на Реми, нисколько не походило на лицо освобожденной.

— Реми!

Это зовет Клементина. Никогда от них не дождешься хоть минуты покоя. Реми развел руками, глядя на портрет и как бы призывая его в свидетели. И синие глаза словно ожили в ответ, словно попытались выразить какой-то смутный призыв. Реми схватил портрет, сунул под мышку и крадучись вышел из комнаты.

— Реми!

Он на цыпочках пробрался к себе. Мама освобождена, но куда же ее спрятать? Ведь Клементина роется всюду… Может, пока на шкаф? Реми встал на стул, спрятал картину за выступ. Ему хотелось попросить прощения у покойной.

— Реми!

Клементина уже на лестничной площадке. Реми спрыгнул, отодвинул стул в сторону и сделал вид, что причесывается перед встроенным в шкаф зеркалом. На пороге появилась Клементина.

— Ты почему не отзывался?

Она с подозрением огляделась.

— Реми, я уже подогрела тебе молоко. Ступай вниз!

Реми пожал плечами, двинулся первым, старушка — за ним. Молоко. Укрепляющие средства. Капли. Витамины. Сколько можно, в самом деле?! Реми сошел вниз. Дядя Робер перестал шуметь, однако света по-прежнему не было. Значит, ужинать придется при свечах. А где Раймонда? В гостиной никого нет, в столовой — тоже. Дядя оказался на кухне: смеялся и разговаривал с Раймондой. Увидев племянника, он поспешно отошел от нее в сторону.

IV.

— Твой отец, конечно же, забыл предупредить поденщицу, — сказал дядя. — Даже дров нет, камин нечем топить! Деревня — это, конечно, мило, но кое о чем надо все-таки заранее позаботиться.

Дядя был в одной рубашке с засученными рукавами, лоб его вспотел. На столе стояла бутылка белого вина, бокал и термос.

— Сосочка с молочком — для тебя, сынок, — заметил дядя. — Хотя я на твоем месте предпочел бы этому термосу стаканчик вина.

Он, насвистывая, принес другой бокал и наполнил его до краев.

— За твое здоровье!

Реми протянул руку за бокалом, но тут вмешалась Раймонда:

— Нет, не смейте.

— Что? Это еще почему?

— Но ваш отец… запретил…

Реми поднял бокал и залпом осушил, назло смеющемуся дяде.

— Вы поступаете дурно, господин Вобрэ, — сказала Раймонда дяде. — Ведь вы прекрасно знаете, что ему пока нужно поберечься.

Дядя Робер расхохотался, да так, что ему пришлось сесть.

— Ну, ребята, с вами не соскучишься! — вскричал он. — Да, Реми, с такой предупредительной сиделкой держи ухо востро!

Дядя зашелся в приступе кашля, весь побагровел и дрожащей рукой вновь наполнил бокалы.

— Эй, чудо-мальчик, за твои, как говорится, успехи — в любви и вообще!

Он степенно выпил, поднялся и потрепал Раймонду по щечке:

— Не обижайся, маленькая.

И, показав на племянника большим пальцем, добавил:

— Заставьте-ка его немного потрудиться. Не все же его будут обслуживать.

— Если понравится, сам буду трудиться, — огрызнулся Реми. — А командовать мною нечего. Осточертело уже, что со мной обращаются так, будто я… будто я…

Реми в ярости схватил бутылку. Он и сам толком не знал, чего хотел: то ли пить, то ли шарахнуть бутылку о плиточный каменный пол.

— Ого, видели? Вот это молокосос! — потешался дядя.

Он извлек из кармана целую пригоршню сигар, не глядя взял одну и кухонным ножом отсек кончик так, что тот отскочил.

— Я б тебя научил жить, драгоценный отпрыск!.. — бормотал дядя, пытаясь найти спички.

Сплюнув табачные крошки, он направился к двери и распахнул ее. В светлом проеме он предстал огромным темным силуэтом, и этот силуэт на секунду задержался, сделав полуоборот. Реми наполнил бокал и вызывающим жестом поднес его к губам.

— Бедная малышка, — пробормотал дядя. — Ну и работенка же у вас!

Он спустился по ступенькам крыльца и, тяжело ступая, зашагал по гравию. Над порогом, извиваясь, медленно уходили вверх кольца дыма. На втором этаже хлопнули ставни, затем там послышались дробные шаги Клементины. Реми бесшумно поставил на стол свой бокал и посмотрел на Раймонду — она плакала. Реми не смел пошевелиться. У него болела голова.

— Раймонда, — выговорил он наконец, — мой дядя — ничтожество, и не надо обращать на него внимания… Отчего же вы плачете?.. Оттого, что дядя, уходя, сказал что-то о вас?

Раймонда отрицательно покачала головой.

— Тогда отчего же? Оттого, что он мне пожелал успехов в любви?.. От этого, да?.. Вам неприятно, что дядя подумал, будто…

Реми приблизился к молодой женщине, приобнял ее за плечи.

— А мне это нисколько не досадно, — продолжал он. — Представьте себе, Раймонда, что я… немножечко влюблен в вас, только представьте себе на минутку!.. Что ж тут дурного?

— Нет, — пробормотала Раймонда, отстраняясь, — не надо… Ваш отец рассердится, если узнает, что… Мне тогда придется уйти от вас.

— А вы не хотите уходить?

— Нет.

— Из-за меня?

Раймонда заколебалась, и у Реми болезненно сжались и застыли плечи и шея. Он следил за губами Раймонды и, догадавшись, что́ она собирается ответить, остановил жестом:

— Не надо, Раймонда… Я и так знаю.

Реми сделал несколько шагов, закрыл дверь носком ботинка. Затем машинально переставил бокалы. Ему было не по себе. Впервые он думал о ком-то другом. И так, стоя поодаль, Реми снова спросил Раймонду:

— А что, неужели так трудно найти другое место?.. Наверное, долго придется подыскивать?.. Просматривать объявления о найме на работу, да?

Но нет, судя по всему, дело не в этом. На лице Раймонды промелькнуло выражение какой-то грустноватой радости.

— Простите меня, — промолвил Реми. — Я не хотел вас обидеть, я только пытаюсь понять.

Он налил еще немного белого вина; Раймонда подалась вперед, намереваясь отнять у него бутылку, но Реми возразил:

— Оставьте. Мне так лучше думается. Помогает.

Он вдруг понял, что от них, семьи Вобрэ, Раймонда получает жалованье, точно так же как Адриен, Клементина или любой другой наемный работник — их Реми не знал, но иногда слышал, как их имена упоминаются в разговоре. В памяти всплыл голос отца, его характерные интонации: «В конце концов, я работаю ради твоего блага…» Все окружение Реми работает ради него, беспомощного инвалида, которому нужны экзотические фрукты, изысканные цветы, дорогие игрушки, роскошные книги.

— Я, наверное, тоже буду работать, как все, — пробормотал Реми.

— Вы?

— Да, я. Вас это удивляет? Я, по-вашему, не способен трудиться?

— Нет, почему же… Но…

— Думаю, невелика премудрость— заведовать каким-нибудь отделом или бумаги подписывать.

— Ну разумеется! Если под работой понимать такое времяпрепровождение!

— Я могу и физически трудиться, если захочу… А ведь мне ни разу не приходилось растапливать камин или плиту… Что ж, вот сейчас и попробуем. Ну-ка посторонитесь!

Реми снял с кухонной плиты крышки и кольца, схватил старую газету, яростно скомкал ее.

— Вы сущий ребенок, Реми!

Когда же она замолчит? Когда же они все замолчат? И когда они перестанут вмешиваться в его жизнь! Так, теперь нужно немного щепок. А потом — дров. Но их нет. В самом деле, ничего не подготовлено. И дядя Робер сейчас колет дрова. Он скоро вернется — то-то ему веселье будет. Тем хуже! А спички?.. Куда же подевались спички?

— Реми!

На пороге стояла Клементина; Реми выпрямился — руки у него были грязные, челка упала на глаза. Клементина медленно прошла по кухне.

— Это что же, теперь ты у нас плиту разжигаешь? Ну и дела!

Она подошла к юноше, подняла ему челку со лба, заглянула в мутные глаза, перевела взгляд на бутылку и бокалы.

— Иди прогуляйся. Тебе здесь нечего делать.

— Я тоже имею право…

— Иди проветрись.

Клементина, завладев его руками, вытерла их о подол своего фартука, а затем вытолкнула Реми во двор и захлопнула дверь. Вскоре он услыхал голоса обеих женщин — те спорили о молоке, о вине, о плите — обо всем. Из дровяного сарая доносились размеренные глухие удары: дядя Робер орудовал топором. Автомобиль с открытыми дверцами все еще стоял у крыльца. Все вокруг осветилось внезапно погрустневшим светом, и жизнь стала похожа на неудавшийся праздник. Реми спрашивал себя: где же его место, его настоящее место? Что он такое для Раймонды? Средство заработка… Все-таки тридцать тысяч франков в месяц. У нее это чуть было не вырвалось. Что ж тут такого? Разве зарабатывать — не естественно? А не вообразил ли он случайно, что кто-то готов полюбить его лишь потому, что его постигли какие-то… особые несчастья? И разве они бывают особенными? Разве его — его собственные — несчастья не были в какой-то мере добровольными?

Реми вошел в холл и вздрогнул, услышав бой часов под лестницей, — Клементина завела старый механизм. Она даже успела немного подмести, протереть тряпкой ступеньки. Реми поднялся по лестнице, прошел в туалетную комнату — она располагалась рядом с площадкой второго этажа. Там уже были приготовлены рукавички, на металлических реечках висели полотенца, на раковине лежало новое мыло. Клементина обо всем помнила, за всем следила, все проверяла. Реми мысленно принялся рисовать картину некоего дома, где царит беспорядок: одежда разбросана по стульям, всюду едкий запах подгоревшего молока, молодая женщина в пеньюаре, мурлыча, натягивает чулки… Реми вымыл руки, причесался, равнодушно глядя на свое отражение в зеркале. Вот и открылась истина. Много лет он верил в сказки. И даже сегодня ему взбрело в голову невесть что — из-за могилы и затем из-за раздавленной собаки. Сущая ерунда, а он уже вообразил, будто одного его взгляда было достаточно, чтобы погубить того фокстерьера. В каком-то смысле даже приятно ощущать себя обладателем губительной силы, чувствовать некое родство с ядовитыми деревьями, которые способны убивать на расстоянии. Например, с манцениллой — об этом дереве-убийце Реми читал жуткие истории в книгах о путешественниках. Но теперь с этим покончено. Кончилось детство. Никто его, Реми, не любит. И, может быть, вполне справедливо.

Реми выпил один за другим два стакана воды. Во рту у него пересохло, все казалось каким-то нереальным и искаженным, мысли расплывались, как рыбки за стеклом аквариума. За деревьями парка садилось солнце. Вот кто-то захлопнул дверцы автомобиля, затем на лестнице послышались чьи-то шаги. Реми вышел из туалетной комнаты и столкнулся с Раймондой — она несла чемодан.

— Дайте мне!

Войдя в ее комнату, Реми бросил чемодан на кровать.

— Раймонда, я должен перед вами извиниться. Я сейчас вел себя глупо. Я, может быть, скажу ерунду, но… я ревную. Меня просто бесит, когда дядя Робер смотрит на вас так, будто…

Раймонда достала из чемодана халат и разгладила его.

— Реми, неужели вы не понимаете, что дядя специально старается вас позлить? Могли бы и догадаться.

— По-вашему выходит, что дядя всего лишь хотел позлить меня и только ради этого так загорелся привезти сюда нас — и вас? В конце концов, мы могли бы совершенно спокойно приехать завтра утром с отцом. Но нет, дяде непременно надо было провести вечер здесь, с нами — и с вами.

— Реми, ну что вы пытаетесь в этом выискать?

— Просто удивительно! Раймонда, можно подумать, что вы вообще не видите в людях плохого.

Она надела халат: он застегивался сбоку, как у медсестер.

— Бедный мой Реми! Вам и в самом деле нравится мучить себя, выдумывать невесть что!

Раймонда потрепала его по белокурой голове и улыбнулась.

— Поверьте моему слову, ваш дядя не так уж опасен.

— Откуда вам знать? Или вы, может, перевидали немало мужчин и хорошо их изучили?

— Во-первых, не смейте разговаривать со мной в подобном тоне…

— Но Раймонда!.. Неужели вы не видите, что я несчастлив?

— Перестаньте! — вскричала она раздраженно. — Пойдемте-ка лучше накрывать на стол. Идемте, идемте!

— Раймонда, подождите… — умоляюще обратился к ней Реми. — Скажите, до службы у нас где вы были?

— Вы же прекрасно знаете, я вам уже тысячу раз рассказывала. Я жила в Англии… Реми, мне не нравится, как вы себя ведете. Последние несколько дней вы…

Раймонда взялась было за ручку двери, но Реми остановил ее, придержав за локоть, и прошептал:

— Поклянитесь мне сейчас же, что никто… я хотел сказать — не ухаживал за вами.

— Однако вы начинаете дерзить.

— Поклянитесь! Прошу вас, поклянитесь!

Она посмотрела ему прямо в лицо, и он увидел ее совсем близко, как никогда прежде не видел. В ее зрачках отражались выпуклые очертания окна и крошечное облачко. Реми показалось, что он сейчас упадет — прямо на это близкое лицо. Он закрыл глаза.

— Клянусь вам, Реми, — тихо сказала она.

— Спасибо… Постойте еще… немного.

Реми почувствовал, как она нежно гладит ему лоб — совсем как мама когда-то давно, — и оперся плечом о стенку.

— А теперь будьте умницей, — сказала Раймонда и взяла его за руку. — Идемте… Пойдемте вниз!

— Значит, вы остаетесь у нас?

— Так, по-моему, и разговоров даже не было о том, чтобы мне уйти.

— Но вы остаетесь… из-за меня?

— Конечно.

— Как-то вяло сказано. Скажите так, чтобы я поверил.

— Ну конечно! Так — верите?

Они оба рассмеялись; между ними внезапно возникло чудесное понимание. Она не лжет ему, не может лгать — он об этом обязательно догадался бы. И сейчас он точно знает: она не сердится, ей нравится такая дружеская близость. Раймонда вела его вниз. Реми подумал, что когда он достигнет совершеннолетия, ей будет двадцать девять, но тут же отогнал эту мысль и еще крепче сжал руку Раймонды.

— Ужинать придется при свечах, — заметила Раймонда. — Из поселка уже никого не вызвать — слишком поздно.

Они вошли в просторную столовую, Реми открыл дверцы буфета, а Раймонда тем временем стелила на стол скатерть.

— Реми, вы, по крайней мере, не утомились? — спросила она. — Не хватает мне еще нагоняй получить… Нет-нет, здесь нужна подставка для фаянсового блюда… Дайте-ка мне, так быстрее будет.

В кухне сбивали яйца для омлета, откупоривали бутылки. Клементина всегда ладила с дядей Робером. Ей не претили его резкость и грубоватые шутки. Дома, в Париже, в те дни, когда дядю приглашали отужинать, он непременно заглядывал на кухню: приподнимал крышки кастрюль, принюхивался к дымящемуся вареву, щелкал языком или же советовал: «Бабуля, не мешало бы немного уксуса добавить, а?».

И Клементина соглашалась. Иногда он приносил в портфеле бутылочку-другую хорошего бургундского вина. Дядя подмигивал Клементине: он знал, какая она чревоугодница. Стоило дяде посмотреть на кого-нибудь из-под тяжелых век, как он сразу же обнаруживал такое, в чем сам человек едва ли захотел бы признаться. Дядя понимающе хохотал так, что пристежной воротничок весь исчезал под подбородком. Возможно, когда-то он вот так же смеялся, глядя на маму.

Раймонда наполнила графины и бросила в стакан с водой таблетку.

— Чтобы лучше спалось, — объяснила она. — Вам тоже надо бы принять снотворное, Реми.

— К столу, дети мои! — вскричал дядя. — Я мою руки и иду.

Реми зажег свечи, вставил их в подсвечники, а Раймонда между тем нарезала хлеб, расставила по местам стулья.

«Сяду рядом с ней», — решил Реми.

Клементина внесла суп; все уселись за стол, включая дядю, который в одной руке держал две бутылки, а в другой — свой кожаный портфель.

— Уф, до чего же я вымотался… Что-то мне не очень нравится это похоронное освещение, не слишком-то с ним весело, и мигает то и дело… Нет, я суп не буду.

Он вынул из портфеля какие-то папки, раскрыл их перед своей тарелкой и принялся жевать большой кусок хлеба, энергично работая челюстями.

— Если бы мой многоуважаемый братец соблаговолил выслушать меня, — заворчал дядя, — то через каких-нибудь двое суток эти конкуренты из «Вьялатт» перестали бы существовать. А то додумался — купить грузовики у государственного управления! Вы представляете себе! Да они через сотню километров пробега даже по хорошим дорогам только на металлолом и годятся. Но братец принципиально никуда не ездит — он работает с планами, с отчетами, с прочими бумажками.

Дядя посмотрел в сторону кухни:

— Ну что, скоро будет этот омлет?

И раздраженно продолжал:

— С какой стати мы должны рыскать в поисках недоброкачественного товара? Пусть поселенцы и арендаторы сами все доставляют в доки. Тем более что в рабочей силе, кажется, нехватки нет.

— Вы всегда все критикуете, — заметил Реми. — А вот что вы сделали бы на месте моего отца?

Он почувствовал, что Раймонда делает ему какие-то знаки, но решил не обращать на них внимания. Он больше ни на кого не хотел обращать внимания.

— Слыхали? Я критикую, — сказал дядя. — Не успел я рта раскрыть, как оказывается, что я не прав. Ну что ж, зато теперь я всегда буду прав. Потому что я намереваюсь оставить фирму Вобрэ, мой мальчик. На сей раз я принял окончательное решение. С меня хватит — двадцать лет мною пользовались, моими руками жар загребали.

Дядя в сердцах плеснул себе в бокал вина; Клементина тем временем подавала омлет.

— Вашими руками… жар… Это уж вы хватили через край, — заметил Реми.

— Да что ты понимаешь, желторотый! — разозлился дядя. — Я зря не скажу. Кто еще, кроме меня, мог подать мысль выкупить товарные склады фирмы «Буасари» и создать объединение производителей «Интерколониаль»? Я в институтах не учился, и юрист из меня никакой, но зато я разбираюсь в людях. Чего вообще достиг бы твой отец, не будь рядом меня? Ведь это я предотвращал его ошибки, а он и дома-то не может ни с чем справиться. И что же я получил в ответ? Никто даже спасибо не сказал! Оказывается, ему, господину Вобрэ, все обязаны. Наша бедная мать и то была в его власти. А он такой серьезный, вальяжный! Главный человек в семье — куда там! Немало есть кое-каких фактиков, о которых ты, мальчишка, и понятия не имеешь. Но я могу тебя просветить на сей счет.

Реми побледнел; он пил, не сводя с дяди глаз, он решил держаться до последнего.

— Хотел бы я узнать эти фактики, — промолвил он. — Особенно в вашем изложении.

— Дерзишь… Клементина, что там дальше?.. Впрочем, нет. Давайте-ка сразу кофе.

Дядя кое-как запихнул бумаги в портфель, отодвинул тарелку. Молчавшая все это время Клементина внесла ветчину. Давно уже стемнело, и вокруг стола виднелись лишь три словно висящих в воздухе лица, а за ними на стенах шевелились большие тени. Дядя взял себе сигару.

— Я отделяюсь, — сказал он. — Понял, да? Я отделяюсь… Я лично займусь тем самым делом в Калифорнии, которым твой великий папочка пренебрег. Разумеется, я заберу свою долю капиталов объединения «Интерколониаль», о чем я уже давно предупреждал своего братца. Пусть выпутывается сам, а мне надоело изображать верного пса. Кроме того, я не сомневаюсь, мой дорогой Реми, что вскоре ты меня заменишь, и весьма успешно.

— Я в этом просто уверен, — сказал Реми.

Дядя Робер сжал кулаки, нижнее веко у него задергалось. Он закурил сигару.

— А вам, мадемуазель Луан, лучше бы поехать со мной. Мне понадобится секретарша там, в Калифорнии. И я вас уверяю: от такой перемены вы нисколько не прогадаете.

Из-под полузакрытых век дядя следил за Реми.

— Попутешествуем вместе… — добавил он. — Самолетом — Нью-Йорк… Лос-Анджелес… Эти названия вам ни о чем не говорят?

Клементина поставила перед дядей, в это время запустившим пальцы в сахарницу, полную чашку дымящегося кофе.

— Мой уважаемый племянник исцелился, и теперь вам уже не подобает состоять при нем сиделкой.

Он улыбнулся, выдохнул носом колечко дыма:

— Это было бы неприлично.

Реми швырнул вилку на стол и вскочил так резко, что разом затрепетало пламя всех свечей.

— Ложь! — процедил он, сжав зубы. — Все ложь! Никуда вы не собираетесь ехать. Просто хотите пустить пыль в глаза Раймонде. Хотите проверить, поедет она с вами или нет. Так? Но и здесь у вас осечка. Во-первых, вы ей ни капельки не нравитесь…

— Уж не сама ли она тебе об этом сказала?

— Именно сама!

Дядя выпил кофе, вытер платком усы и неторопливо поднялся.

— Я отправляюсь завтра, в семь утра, — сказал он, обращаясь к Раймонде. — Будьте к этому часу готовы ехать.

— Она никуда не поедет! — крикнул Реми.

— А вот и посмотрим.

Дядя Робер остановился перед племянником; большой палец он засунул под мышку, двумя другими держал сигару.

— Ты ведь меня, кажется, ненавидишь… О, да еще как! Такие, как ты, больше ни на что и не способны. Не будь я твоим дядей и имей ты пошире плечи — нетрудно себе представить, что бы ты со мной тогда сделал.

Дверь кухни внезапно распахнулась, и все посмотрели в ту сторону. На пороге стояла Клементина.

— Можно убирать со стола? — спросила она.

Дядя пожал плечами, смерил Реми взглядом с головы до ног.

— Дай-ка мне пройти… Спокойной ночи, Раймонда. Не забудь — в семь.

Он сверил свои ручные часы с большими стенными и начал тяжело подниматься по лестнице. Реми следил за ним. Юношу трясло — хотелось схватить подсвечник и со всего размаха… Черт бы побрал этого гнусного типа! Вот он добрался до лестничной площадки, подошел ближе к перилам — они ему едва-едва по пояс. Слегка толкнуть — и…

— Спокойной ночи! — помахал им дядя.

Затем хлопнула дверь его комнаты, и наверху послышался мерный скрип половиц и деревянной обшивки — от одной балки к другой.

— Ты же совсем ничего не ел, — прошептала Клементина.

Реми провел рукой по лицу, тряхнул головой, словно пытаясь прогнать боль от удара, и сказал:

— Да брось ты. Оставь мне графин и бокал.

Он не смел говорить громко. Раймонда успокоилась первой и вновь села. Реми попробовал закурить сигарету, но спички одна за другой ломались у него в руках.

— А ты свечку-то… свечку возьми, — посоветовала Клементина.

Она, пожалуй, единственная из всех сохранила хладнокровие. Собрав посуду на поднос, Клементина унесла ее на кухню. Реми придвинул к себе стул.

— Вы же никуда не поедете? — произнес он.

— Конечно нет, — ответила Раймонда.

Реми взял свечу, поднес ее ближе к лицу Раймонды.

— Реми, это еще зачем?

— А затем, чтобы знать наверняка. Солги вы сейчас — и я сразу заметил бы. Вы, конечно же, ни о чем не догадываетесь, но если бы вы уехали, то я, наверное…

Он поставил подсвечник на стол, резким движением ослабил узел галстука.

— Дайте мне какое-нибудь снотворное, — добавил он, — иначе я всю ночь не сомкну глаз.

Раймонда сама растворила ему таблетку в стакане воды. Реми выпил, немного расслабился и даже попытался улыбнуться.

— Не говорите ни о чем моему отцу — он и без того взбесится, когда узнает, что дядя Робер уходит из фирмы.

Тихо потрескивали свечи; ночь уже всюду вступила в свои права: за окнами, в коридорах, в пустых комнатах. Реми склонился к Раймонде.

— Слышали, что он тут говорил? Что мой отец будто бы и дома ни с чем не может справиться. А что это дядя имел в виду, а? Раймонда, вы же наверное кое-что слышите — тут слово, там слово…

— Нет, — возразила Раймонда и, подавив зевок, взялась за подсвечник. — Реми, вы утомились. А я все же отвечаю за вас.

— Ладно. Я пойду спать. Мною, наверное, до гробовой доски будут командовать: «Вставайте… Ложитесь спать… Кушайте…» Раймонда, неужели я настолько жалок?

— Ну вот, опять вы начинаете глупости говорить. Спокойной ночи!

— Раймонда, поцелуйте меня.

— Реми!

— Поцелуйте. Если хотите, чтобы я сегодня хорошо спал, то придется меня поцеловать, вот сюда.

И он ткнул себя пальцем в лоб, чуть выше переносицы.

— А после я вам кое-что скажу. Кое-что важное.

— Реми!

— Неужто вам не интересно?

— Хорошо, но обещайте, что сразу же уйдете в свою комнату.

— Обещаю.

— Ох, вы просто несносны, бедный мой Реми.

Она быстро поцеловала его и отскочила на несколько шагов, словно опасалась какой-нибудь дерзости с его стороны.

— Поцелуй довольно посредственный, — заметил Реми. — Вы смотрите на меня? А признайтесь, вы ведь согласились не ради меня, а ради себя — чтобы узнать… Ну так знайте: я только что пожелал своему дяде смерти — всей душой, изо всех сил, как тогда тому фокстерьеру… Ну вот и все, а теперь — спокойной ночи, Раймонда.

Реми взял первый попавшийся подсвечник и пошел вверх по лестнице; за ним, преломляясь на каждой ступени, следовала его тень. Его действительно охватила сонливость. Комната показалась огромной, чужой. Реми закрыл окно: он боялся летучих мышей. Разделся. Простыни были холодные, слегка влажные. Его начала бить дрожь, и он принялся растирать ноги. А вдруг завтра они ему откажут? Но нет — стоит лишь захотеть… Стоит лишь захотеть… Сон, точно туман, уже окутывал Реми. Юноша вспомнил о портрете, спрятанном на шкафу. Но у него совершенно нет причин бояться мамы. Напротив — она хранит его… На лестничной площадке скрипнули половицы — Раймонда прошла. Где-то далеко-далеко, на самом краю деревни, залаяла собака. «Я засыпаю, — подумалось ему. — Возможно, я был не прав». У Реми мелькнула мысль, что он, кажется, забыл запереть дверь на ключ, но уже не было сил пошевелиться — до того он изнемог. Ну и ладно. Впрочем, что особенного может случиться? Ничего, ровным счетом ничего.

Он уснул и видел сон, но, должно быть, совсем недолго; а затем внезапно очнулся, потому что его лба коснулась чья-то рука. Чей-то старческий голос еле слышно бормотал рядом. Холодная ладонь погладила его щеки, потрогала веки — проверяла, закрыты ли глаза. И все это происходило где-то далеко, все было так нежно… Руки любовно гладили его, завладевали его проясненным во сне лицом. Реми впал в забытье. Его несло течением меж каких-то черных берегов.

Он пришел в себя и услышал, как часы бьют семь. Перед ним был серый прямоугольник окна: две рамы, пересекаясь, образовывали меч. Реми вдруг резко поднялся на локте. Он знал… Никаких сомнений… Раймонда уехала.

V.

Реми поднялся, постоял в нерешительности. А если он наткнется на Клементину — что тогда сказать? A-а, к черту!.. Главное, есть за что бороться… против них всех. Он взялся за ручку двери и вдруг понял: да ведь он, можно сказать, борется за свою жизнь! Нет, не имела права Раймонда уехать и оставить его в плену у… У кого? У чего? Этого Реми не знал, но твердо верил теперь: он в заточении… Он рывком, чтобы не скрипнула, распахнул дверь. В полумраке смутно угадывались очертания стен, перил, лестницы, которая уходила вниз, словно под воду, на дно. Вот оно, заточение! Самое что ни на есть! Он — обитатель аквариума, аквариумная рыбка; подслеповатая, ленивая, окруженная незнакомыми силуэтами, которые скользят там, за стеклом, в недосягаемом для нее пространстве. Время от времени и аквариум, и воду меняли. Какие-то лица склонялись над ним, спящим; чьи-то глаза следили, как он кружит по своей стеклянной тюрьме. На миг он поверил, что Раймонда… но Раймонда тоже по ту сторону, как и остальные. Реми пересек лестничную площадку. В тишине холла мерно тикали часы; иногда доносился и другой, едва слышный мягкий стук: это маятник задевал за деревянный корпус. Кафельный пол внизу сверкал, словно водная гладь. Медленно, осторожно перегнувшись через перила, Реми заглянул в зияющую пустоту. Откуда эта, как будто привычная, осторожность движений? Когда-то он, кажется, уже наклонялся вот так же — но когда? Во сне? Или в детстве? И он уже знал, что там, прямо под собой, увидит темную, скрюченную фигуру…

Реми вцепился в перила, лицо его покрылось липким потом; он затаив дыхание смотрел вниз, на пугающие очертания распростертого на кафельном полу тела. Неужели одной злобной мысли достаточно, чтобы..? Он стал спускаться по лестнице. От ощущения собственного могущества перехватывало горло, подкашивались ноги. Он шел босиком, но уже не замечал, что пол холодный. Он увлекся страшной игрой, поглотившей его целиком. Остановившись около трупа, поверженного, словно опрокинутая фигура на шахматной доске, подумал: «Шах и мат». Ему еще не доводилось видеть покойников. Оказывается, ничего особенного. Дядя был в пижаме, в шлепанцах на босу ногу; он лежал животом вниз, правая рука согнута. И никакой крови. Вполне приличный покойник. Вполне прилично отправленный на тот свет. Реми опустился на колени: он вдруг и сам безжизненно обмяк, как распростертое рядом тело. Да, он терпеть не мог дядю — и не только из-за Раймонды. Но и из-за многого другого, чего словами так просто не объяснишь. Ну хотя бы из-за того, что дядя все скорбел о маме… И еще из-за других причин, более смутных и более глубоких сразу. Это была особая ненависть: словно дядя не сделал того, что мог сделать только он — вступивший, однако, в какой-то сговор со своим братом и годами смиренно ему подчинявшийся. Да Реми на его месте… Тут Реми пожал плечами: представить себя на месте дяди просто невозможно. А все-таки будь у него хоть половина дядиных сил, дядиной энергии… уж он бы тогда развернулся, уж он бы показал себя! Для чего? A-а, неважно, для чего! Главное — быть сильным.

«А я сильный, раз убил его», — подумал Реми. Нет, неправда это. Он и сам знал, что неправда, что он тешит себя мечтою: хочет отыграться, а может, просто воспрянуть духом. Да ну, в самом деле! Уж очень легко тогда все выходит, если стоит только…

Реми протянул руку, потрогал труп за плечо. И тут же отдернул, но потом снова протянул руку, дотронулся и заставил себя подержать ладонь на неподвижном плече: не так уж и страшно, оказывается. Дядя шел в темноте и, наткнувшись на низкие перила, упал вниз. Вот и все. И зачем выдумывать небылицы? Игра воображения, передергивание, притворство. Вот и болезнь — тоже притворство… И все-таки: неужели дядя просто-напросто не удержался и упал с площадки? А не похоже ли такое объяснение на типичное для их семьи Вобрэ, когда цель — затуманить истину?

Светало. Реми бесшумно поднялся с пола. Он вдруг почувствовал себя умудренным жизнью стариком. Вспомнились слова покойного: «Растили бы тебя иначе!.. Надо было мне тобой заняться!..» И хотя глаза Реми оставались сухими, его охватило отчаяние. Дядя умолк навсегда; дядя больше не заговорит. И Реми уже никогда не узнает что-то очень важное о себе. Смерть нагрянула в тот самый момент, когда начались перемены, словно чья-то рука предусмотрительно толкнула Дядю в темноте. «Чья-то, но не моя», — подумал Реми. Он стоял, уперев руки в бока, свесив голову на грудь, и смотрел на труп, пытаясь припомнить… Нет! Этой ночью Реми не вставал и не двигался, а крепко спал, даже снов не видел. Случай с собакой — совсем другое дело: тогда Реми сделал угрожающее движение, и она отскочила в сторону. Логическая связь налицо. Но какая связь между ссорой накануне и этим распростертым телом? Да разве можно всерьез поверить, что..? Больное воображение, и больше ничего. Раньше-то все было просто: стоило позвонить, как кто-нибудь приходил — либо Клементина, либо Раймонда. И малейшее желание мигом исполнялось. Казалось, иначе и быть не могло: о чем ни попросит, все сделают. Но всемогущая сила тех лет — его беспомощность. А теперь его воля бессильна. Раймонда его не любит. Отец всегда такой далекий, чужой, и даже мама… Он словно во второй раз ее лишился. «Я могу!» — обыкновенная знахарская штучка… Да, но как тогда объяснить дядину смерть?

Реми вскинул голову: наверху, в коридоре, послышались семенящие шаги Клементины. Попался. И удрать некуда. А зачем, собственно, удирать? Чего ему бояться старой прислуги? Опять это извечное дурацкое чувство провинившегося ребенка. Но в чем его вина? Реми сунул руки в карманы и направился через холл прямиком к Клементине: старушечья фигура застыла на середине лестницы.

— Реми! Неужто заболел?

«Заболел»! Вот так у них всегда. Чуть что, сразу «заболел».

— Просто встал, — буркнул Реми. — И обнаружил здесь нечто странное.

— Что такое?

— Иди сюда, увидишь.

Клементина поспешила вниз. Реми до боли вглядывался в бесшумно спускавшуюся темную фигуру: морщинистое лицо старушки казалось повисшей в воздухе маской.

— Вон там, — сказал Реми.

Клементина повернула голову и тихо охнула:

— Ох, батюшки!

— Упал он. Ночью. Когда точно — не знаю. Я ничего не слышал.

Старушка молитвенно сложила руки.

— В общем, несчастный случай, — добавил Реми.

— Несчастный случай, — повторила за ним Клементина. Она словно очнулась наконец и потянула его за локоть.

— Деточка моя!.. Ну иди, иди наверх, а то простудишься.

— Но надо же что-то предпринять.

— Сейчас позвоню нашему доктору, — пробормотала Клементина. — А потом и отцу твоему… Хотя он, поди, уже выехал.

Она с опаской приблизилась к трупу. Реми потянулся к его груди, но старушка перехватила его руку, отвела назад.

— Что ты, что ты!.. Пока из полиции не придут, ничего трогать нельзя…

— Из полиции? Ты что же, хочешь и полицию вызвать?

— Ну а как же! Я ведь знаю, что…

— И что же ты такое знаешь?

Вдруг Реми заметил, что старушка плачет. А может, она плакала с самого начала: но так, что лицо не кривилось и голос не дрожал. Слезы лились из покрасневших глаз, будто их выдавили. После маминой смерти Реми впервые видел, чтобы Клементина плакала.

— Тебе его жалко? — прошептал Реми.

Старушка окинула его каким-то отсутствующим, блуждающим взглядом и машинально вытерла руки о краешек фартука.

— Пойду разбужу Раймонду, — сказал Реми.

Клементина покачала головой. Челюсти ее мелко задвигались, как у грызуна. Казалось, она рассказывает сама себе какую-то старую побасенку о совершенно невероятных событиях. Но увидев, что Реми направился к телефону, Клементина встрепенулась:

— Ты что?! Ты что?! Тебе ли… тебе ли этим заниматься! Не вздумай!

— Я все-таки взрослый уже: сам позвоню. Так: у доктора Мюссеня номер один.

Клементина семенила следом, сопя и охая, а когда Реми снял трубку, повисла у него на руке.

— Отстань! — крикнул Реми. — В конце-то концов! Мне что, уже и позвонить нельзя?.. Алло!.. Дайте номер один… Да ты как будто боишься чего?.. Боишься, да? A-а! Ты решила, что… что его столкнули?.. Вот уж чушь!.. Алло!.. Доктор Мюссень?.. Из Мен-Алена звонят. Это я, Реми Вобрэ… Да… Хожу, вылечился… Ну, это целая история… Вы не могли бы приехать, прямо сейчас? Мой дядя упал сегодня ночью со второго этажа… Наверное, на перила наткнулся и потерял равновесие… Да, насмерть разбился… Что-что?

Старушка чуть было не выхватила трубку — Реми с трудом отвел ее руку.

— Алло! Плохо слышно… Да, спасибо… До скорой встречи.

— Что он сказал? — допытывалась Клементина.

— Сейчас примчится. На машине.

— Да нет. Он еще что-то сказал.

Как всполошилась! Как взбудоражилась! И как отчаянно вмешивается! Такой Клементину Реми видел впервые.

— Ну, честное слово… — начал он.

Старушка, словно вдруг оглохнув, внимательно смотрела ему в лицо, будто пыталась понять по губам.

— Знаю-знаю: он еще что-то сказал.

— Сказал еще: «Не везет вашей семье, да и только». Ну что, теперь довольна?

Клементина сморщилась еще сильнее и испуганно скукожилась под шалью, словно в словах доктора таилась какая-то угроза.

— Иди наверх, иди, — взмолилась она. — Реми, деточка моя, не пойму я: ты это или не ты. Тут такое… а ты вроде как рад. Отец ведь разъярится, когда узнает, что…

— А о чем это ты, интересно, собралась ему докладывать? Заладили: «отец» да «отец»… Отец будет очень даже доволен. Потому что никто ему больше слова поперек не скажет.

Клементина упрямо шагнула к телефону, схватила трубку и попросила соединить с полицией. Глаза ее беспрестанно бегали, и она вдруг заговорила почти шепотом, придав голосу необычайную таинственность.

— Посмей только хоть слово против Раймонды сказать… — начал Реми.

И осекся. О чем это он? Хотя догадаться нетрудно, если…

— Раймонда! Раймонда! — позвал он.

Но она не отвечала, и тогда Реми, поднявшись по лестнице, забарабанил в дверь ее комнаты.

— Раймонда!.. Откройте! Скорее! Ну пожалуйста!

В боку вдруг закололо так, что стало трудно дышать: он нажал пальцами на тело прямо через пижаму, стараясь унять невыносимую боль, и уткнулся головой в дверной косяк.

— Раймонда! Откройте! — умолял он.

Снизу доносился монотонный шепот Клементины: вот так же она читала газету, когда сидела на кухне. Только теперь у нее был слушатель на другом конце провода, и он все записывал в полицейский протокол. Дверь внезапно распахнулась.

— Что случилось?.. Вам плохо? Заболели?..

— Да нет же! Я абсолютно здоров, — вдруг разозлился Реми.

Они враждебно посмотрели друг на друга. Раймонда затянула узел на поясе халатика. Лицо у нее было опухшее, сонное, взгляд тусклый, губы бесцветные. Реми впервые видел Раймонду такой, прямо со сна, и ему почему-то стало жаль ее.

— В чем же дело? — спросила Раймонда.

— Вы сегодня ночью случайно ничего не слышали?

— Нет. После снотворного я всегда сплю крепко.

— Ладно, тогда идемте.

И он почти силой увлек ее к лестнице.

— Наклонитесь чуть-чуть.

Розовый, но не греющий солнечный луч наискось перерезал холл. Голос Клементины затих.

— Вон там, прямо под нами, — сказал Реми.

Он ожидал услышать крик, но Раймонда, схватившись за перила и подавшись вперед, словно ее толкнули, молчала — только руки задрожали.

— Насмерть разбился, — прошептал Реми. — Вроде бы несчастный случай — чего тут долго думать, а только… Случай ли?.. Вы точно ничего не слышали?

Раймонда медленно обернулась: глаза безумные, плечи трясутся, словно в приступе кашля. Реми обнял молодую женщину за талию и повел обратно в комнату. Он больше ничего не боялся. Последнее слово в некотором роде осталось за ним. И бой за свободу в некотором роде выигран. Конечно, победа еще не полная. Не окончательная. Все так перепуталось — чертовски трудно разобраться. Но одно теперь ясно: он разорвал замкнутый круг.

Нет, он не убивал дядю. Но во всей этой истории ему была предначертана своя роль — еще с тех пор, когда он был всего-навсего больным ребенком. И теперь он вступил в игру. Он запустил механизм событий, которые отныне будут надвигаться снежной лавиной. Он словно дал залп из ружья и слушает теперь раскаты своего выстрела.

Раймонда опустилась на неубранную постель. Два солнечных луча, пробившихся сквозь решетчатые ставни, ударили в бок старинного шкафа, заскользили по креслу с грудой одежды на нем, лизнули ободок графина с водой и добрались до лица Раймонды, наложив на него решетчатую тень.

— Полицейские будут нас расспрашивать, — начал Реми. — Так вот: о вчерашней ссоре упоминать ни к чему. Они же невесть что подумают… а я, поверьте мне, из комнаты ночью не выходил… Раймонда, вы верите мне? Да, я желал ему смерти. И, пожалуй, не сильно удручен случившимся. Но, клянусь, ничего такого не делал, и даже не пытался… Разве что подумал, будто у меня — дурной глаз…

Реми вымученно улыбнулся:

— Ну давайте, скажите: «Да, у тебя дурной глаз». Раймонда молча покачала головой.

— А что это вы на меня так смотрите? — спросил Реми. — Может, у меня что-нибудь интересное на лице?

Он подошел к туалетному столику, наклонился к зеркалу: челка, синие глаза, острый подбородок — мамин.

— Да, я похож на нее. Так ведь не больше, чем вчера или позавчера.

— Замолчите же! — взмолилась Раймонда.

На туалетном столике, рядом с несессером, лежала пачка «Балтос»; Реми взял сигарету и закурил, прищурив глаз от дыма, который обволок всю щеку.

— Да вы вроде боитесь меня? И чем же это я вас так напугал?.. Рассуждениями о своем дурном глазе, что ли?.. Думаете, со мной не все в порядке?

— Реми! Идите оденьтесь как следует! Простудитесь ведь.

— Вы наверняка думаете, что я опасен. Так или нет?

— Да нет же… нет… Вы все неправильно поняли.

— А вдруг я и впрямь опасен? — задумчиво произнес Реми. — И дядя мой, конечно же, так и решил, а он, по-моему, в таких делах кое-что смыслил.

Тут оба услышали шум: к крыльцу подкатила машина, хлопнула дверца.

— Уходите! — вскрикнула Раймонда.

— Смотрите же — ни слова о ссоре! Никому! Иначе… иначе возьму и скажу, что я ваш любовник. Вам это будет не очень-то приятно, верно?

— Реми, не смейте!

— С сегодняшнего дня я смею все. До скорой встречи!

Реми вышел в коридор. Снизу доносился хрипловатый голос доктора Мюссеня — возбужденный, громкий; так разговаривают люди простые, не привыкшие мудрить или впадать в мистику.

— А господину Вобрэ сообщили? — спросил Мюссень. — Какой удар его ожидает, какой удар!

Послышался шепот Клементины: говорила она долго, но о чем — не понять.

— Странное все-таки роковое совпадение, — ответил доктор.

Он вдруг понизил голос, словно Клементина попросила говорить потише, и теперь из их шушуканья вообще ничего не разобрать. Эта Клементина все превратит в государственную тайну. Реми надел домашние туфли, накинул на плечи халат и спустился в холл. Клементины уже не было. Мюссень сидел на корточках и пыхтя осматривал труп. Заметив тень Реми на полу, доктор вскинул голову.

— Вот это да!

И задумался, хотя рядом лежал мертвец. Похоже, доктора не интересовали ни болезни, ни смерти, ни, пожалуй, медицина вообще.

— Надо же — ходите!.. Глазам своим не верю!

«Мюссень-то, оказывается, ростом меньше меня», — подумал Реми и впервые обратил внимание, что руки у доктора пухлые, холеные; подбородок мясистый и сам он — дородный.

— Значит, мне правду сказали, что…

— Да, — сухо ответил Реми.

И чего все потешаются, когда речь заходит о целителе? Да что они вообще знают о скрытой истине жизни и таинственных силах, действующих за пределами видимого и осязаемого?.. Ну почему мир так устроен, что состоит сплошь из мюссеней и вобрэ?

— Сейчас посмотрим… — сказал доктор.

И его пухлые руки пробежались по бедрам и икрам Реми.

— Вообще я не против целительства, — заметил Мюссень, — Но обязательно под наблюдением врача. А в вашем случае, да с вашей наследственностью…

— Какой еще наследственностью? — пробурчал Реми.

— Ну как же — вы ведь неврастеничны и чувствительны к малейшим потрясениям…

Мюссень вдруг, словно досадуя, поспешно добавил:

— Заболтался я с вами, как будто ваш случай разбирать приехал. И совсем забыл о бедном дядюшке. Дело ясное — сердце у него не выдержало.

— А по-моему, он упал и разбился насмерть, — тут же возразил Реми.

Мюссень пожал плечами:

— Может, и так.

И он осторожно, чтобы не помять костюм, опустился на колени, перевернул труп. Лицо покойника распухло и застыло в страдальческой гримасе; вокруг носа и рта запеклась кровь. Реми глубоко вздохнул и сжал кулаки. Будь выше этого! Надо быть выше этого. И главное — не думать, что ему пришлось долго мучиться.

— А это еще что? — раздался голос доктора.

Мюссень вытащил придавленный животом трупа блестящий предмет и поднял поближе к свету. Это оказался сплющенный серебряный кубок.

— Наверное, дядя пить захотел, — предположил Реми.

— Значит, неважно себя чувствовал. И приступ случился прямо на лестнице: дядя пытался ухватиться за перила и… Такая уж это болезнь — грудная жаба: запросто врасплох застать может…

Мюссень попробовал разогнуть правую руку трупа, но безуспешно.

— Ярко выраженное окоченение… Крови почти нет… Смерть наступила несколько часов назад, причем не вследствие падения. Вскрытие, конечно, окончательно прояснит картину. Но я надеюсь, что вас постараются больше не беспокоить… Скажите, не показался ли вам дядя вчера немного уставшим?

— Скорее немного возбужденным.

— Может, у него были неприятности?

— По правде говоря… нет. По-моему, нет.

Мюссень поднялся, отряхнул брюки.

— При последнем осмотре у него было очень высокое давление. А проверялся он, заметьте, еще в прошлом году, после того как хорошо отдохнул. Я предупреждал, но он, конечно, отмахнулся. По сути, это случай естественной смерти: умер тихо-мирно, никому не доставляя хлопот…

Мюссень достал из кармана трубку и досадливым жестом засунул обратно.

— Рано или поздно все там будем, — заключил он, словно извиняясь, и направился в столовую, откручивая на ходу колпачок авторучки.

— Лично я могу прямо сейчас выдать свидетельство о смерти, — заявил доктор, усаживаясь за стол, на котором Клементина уже расставила кофейные чашки и бутылку коньяка. — Чем быстрее мы покончим с формальностями, тем лучше.

Клементина принесла кофе и, пока Мюссень писал, подозрительно поглядывала на Реми.

— И все-таки странно… — начал Реми.

— Умри он за рулем или при подписании деловых бумаг, это тоже показалось бы странным, как всякая внезапная смерть.

Мюссень размашисто расписался и налил себе кофе.

— Если я не дождусь господина Вобрэ, передайте ему, что я сделаю все необходимое, — тихо сказал доктор Клементине. — Вы меня поняли?.. Происшествие не получит огласки. Жуом, комиссар полиции, — мой знакомый. Он лишнего не сболтнет.

— А почему, собственно, надо скрывать, что мой дядя умер от приступа грудной жабы? — спросил Реми.

Мюссень побагровел, растерянно пожал плечами и, взяв бутылку с коньяком, произнес:

— Да никто и не собирается скрывать что бы то ни было. Но знаете, каков народ, особенно в деревнях. Начнет языки чесать да сплетничать. Уж лучше сразу пресечь всякие пересуды.

— Это какие такие пересуды, хотел бы я знать? — упорствовал Реми.

Мюссень несколькими торопливыми глотками допил кофе.

— Какие пересуды, спрашиваете? Известно, какие. Станут говорить, что…

Он вдруг вскочил, сложил вдвое справку и бросил на угол стола.

— Ничего не станут говорить, — продолжил доктор, — потому что я не допущу… Как зовут этого целителя — ну, который творит чудеса?

Мюссень с трогательной неуклюжестью пытался переменить тему.

— Безбожьен, — буркнул Реми.

— Да-а, вы теперь перед ним в неоплатном долгу. А уж господин Вобрэ, конечно, чрезвычайно рад.

— Да из него слова не вытянешь, — с горечью заметил Реми.

Мюссень смутился, потянулся за сахаром и машинально разгрыз кусочек.

— Вы не знаете, — чуть погодя снова заговорил доктор, — оставил ли ваш дядя завещание?

— Не знаю. А что?

— Нужно решать с погребением. Похоронят его, конечно, здесь. У вашего отца есть семейный склеп?

Реми вдруг вспомнил кладбище Пер-Лашез, узкую аллею, надгробие в виде греческого храма и надпись: «Огюст Пьянуа. Он был хорошим супругом и отцом. Вечно скорбим».

— А почему вы улыбаетесь? — спросил Мюссень.

— Кто? Я? Разве я улыбался? Извините… Просто кое-что вспомнил… Э-э, ну да, конечно, склеп есть… здесь. Мне так кажется.

— Наверное, я задал бестактный вопрос?

— Ну что вы! Нисколько. Скорее забавный.

— Забавный? — недоуменно взглянул на юношу Мюссень.

— Нет, я не то хотел сказать. Забавный — в смысле странный… Где, по-вашему, похоронена моя мать?

— Погодите! Что-то я не совсем понимаю…

В этот момент Клементина рывком распахнула окно и высунулась поглядеть:

— Там, внизу, полицейские. Их сразу в холл вести?

— Да! — громко сказал Мюссень. — Я к ним сейчас подойду.

Он повернулся к Реми:

— Я бы на вашем месте, мой друг, пошел отдохнуть, пока господин Вобрэ не приедет. Комиссар полиции будет сейчас составлять протокол, затем труп перенесут наверх, так что ваша помощь не потребуется. И чья бы то ни было еще. Я тут в доме все хорошо знаю и управлюсь сам.

— И все-таки, как по-вашему: могло это быть убийство? — спросил Реми.

— Ни в коем случае.

— А самоубийство?

— Да откуда такие мысли? Успокойтесь. Это тоже исключено. Совершенно исключено.

VI.

Этьен Вобрэ приехал в десять; Мюссень, должно быть, встретил его у имения, и сейчас они вместе входили в дом. Доктор, размахивая руками, что-то объяснял отцу, а Адриен ставил машину в гараж. Реми украдкой, сквозь решетчатые ставни, наблюдал за ними: Мюссень — толстенький, лысый, приветливый, деловитый; Вобрэ больше молчит, взгляд быстрый, в уголке рта залегла глубокая складка. Чем ближе подходил отец, тем дальше вдоль стены отступал Реми; ноги у него задрожали, как в день исцеления, когда им овладел ужас при мысли о том, что надо самостоятельно пройти по комнате. Ступая на цыпочках, Реми приблизился к двери и приоткрыл ее. Снизу, из холла, по всему дому раздавались голоса, и глухое эхо приглушенно повторяло каждое слово. Мюссень рассказывал, как упал дядя; слышался стук каблуков доктора о кафельный пол. Отец, наверное, расхаживает, заложив руки за спину, раздосадованный, недовольный столь некрасивой и заурядной кончиной члена семьи Вобрэ. Да еще этот сплющенный кубок — и вовсе неподобающе…

— Он умер сразу, не мучился, — заверил Мюссень.

Но отец, конечно, уже не слушал, что говорил доктор. Он, наверное, поглаживал подбородок, опустив голову, ссутулившись и постукивая носком ботинка об пол. Так он обычно, задумавшись, отключался от разговора, и собеседник вдруг понимал, что перед ним осталась лишь мрачная, безмолвная тень того, кто мыслями уже где-то далеко. А потом отец, спохватившись, бормотал из вежливости: «Да-да, я слушаю», — беспокойно поглядывая на собеседника и слегка кривя рот.

Реми притворил дверь и подошел к кровати, на которой в беспорядке лежала дядина одежда: Реми бросил ее сюда, когда Клементина с Раймондой принялись готовить комнату для покойного. Реми аккуратно сложил вещи на стуле. Голоса раздавались уже ближе: вероятно, отец и доктор поднимаются по лестнице. Реми поискал глазами, куда бы спрятать дядин портфель. Какой пухлый! Долго же в нем придется рыться… На шкаф — вот куда!.. И Реми положил его наверх, прямо на портрет.

Из коридора донесся скрип половиц, затем шаги затихли и стало слышно, как сморкается Клементина. «Надо идти, — мелькнуло в голове у Реми. — Сейчас, сейчас… Уже иду…» Но страх и растерянность оказались сильнее: Реми не двигался с места и весь дрожал. Так и не успел просмотреть бумаги в портфеле — а жаль. Может, теперь смело отстаивал бы свое, если бы нашел доказательства, что отец способен ошибаться, как и все. Да, вот теперь покойный дядя становится уже союзником. И как же он раньше не понимал, что они с дядей заодно… Реми оперся о кресло. Шаги, мелкие, приглушенные каучуковой подошвой, послышались где-то в стороне — и вдруг раздались на лестничной площадке, а затем и у двери. Снаружи повернули ручку.

Этьен Вобрэ всегда входил к сыну без стука.

— Здравствуй, мой мальчик! Доктор Мюссень мне все рассказал… Какое ужасное происшествие! А с тобой все в порядке?

Он принялся осматривать сына почти как врач, которого интересует не столько сам больной, сколько его болезнь. На отце был великолепный строгий костюм темно-синего цвета; Вобрэ-старший выиграл первую минуту встречи, и тон теперь задавал он. Держался он так, как подобает главе солидной фирмы. Отец поскреб ногтем рукав Реми там, где прилипли крошки штукатурки. Поскреб словно в укор; у отца все получалось как-то в укор сыну.

— Ты не слишком разволновался? — спросил Вобрэ.

— Нет… нет…

— А сейчас как себя чувствуешь? Тяжести в голове нет? В сон не клонит?

— Да нет же… В самом деле — нет.

— Может, Мюссеню осмотреть тебя?

— Да не надо. Я вполне здоров.

— Вот как!

И Вобрэ пощипал себя за ухо.

— По-моему, ты не горишь желанием оставаться здесь, — пробормотал он наконец. — Вот покончим с формальностями и сразу же уедем… Я вообще собираюсь продать имение. Нам от него только неприятности.

Как это похоже на Вобрэ! Смерть брата — «неприятность». А болезнь сына, должно быть, — «большая неприятность».

— Присядь. Я боюсь, что ты устанешь.

— Благодарю, но я не устал.

Тон Реми чем-то не понравился отцу, и тот насупился и пристальнее, с каким-то сдерживаемым раздражением, вгляделся в юношу.

— Садись, — повторил он. — Клементина мне только что рассказала, что у вас с дядей вышла маленькая стычка. Это что еще за история?

Реми горько улыбнулся:

— Клементина, как всегда, все про всех знает. Дядя заявил, что я плохо воспитан и не способен работать.

— Пожалуй, он был недалек от истины.

— Неправда, — возразил Реми, вставая. — Я могу работать.

— Поживем — увидим.

— Вы меня извините, отец, — произнес немного обиженный Реми как можно спокойнее. — Мне необходимо работать… Клементина не все вам сказала. Ведь дядя утверждал, что я разыгрывал из себя паралитика; а еще он намекал, что вы, возможно, вовсе не огорчены недугом сына, поскольку под этим предлогом вам легко уклоняться от кое-каких неприятных вопросов, связанных с делами фирмы.

— И ты поверил?

— Нет. Я больше никому не верю.

Ответ сына задел Вобрэ. Он взглянул на Реми подозрительно и согнутым указательным пальцем приподнял ему голову за подбородок.

— Что с тобой, мой мальчик? Я тебя не узнаю.

— Я хочу работать, — сказал Реми, чувствуя, что бледнеет. — Чтобы никто уже не говорил, будто я…

— Так вот что тебя гложет. Теперь ты и впрямь начнешь считать себя симулянтом Это у тебя уже навязчивая идея, насколько я заметил.

На лице его отразилось страдание.

— Навязчивая идея, — медленно повторил Вобрэ, отпустил подбородок Реми и прошелся по комнате.

— Вы с дядей, кажется, не слишком ладили, верно? — снова заговорил Реми.

Вобрэ опять взглянул на сына, с любопытством и беспокойством:

— Почему ты так решил?

— Да вот чувствуется иногда кое-что.

— Как же я оплошал вчера, отправив вас вместе… И о чем же он еще поведал?.. Ну же, Реми… Договаривай… Ты с некоторых пор стал какой-то замкнутый, скрытный, как и Робер… Не нравится мне это… Он, наверное, выплеснул все свои старые обиды на брата?.. Жаловался, что я его презираю, называл деспотом… Ну, что еще? Говори!

— Да ничего, ровным счетом ничего. Он мне даже…

Вобрэ схватил Реми за локоть и встряхнул.

— Я знаю, что он сказал. Так вот как он задумал отомстить. Черт побери!.. И как же я раньше не догадался.

— Не понимаю вас, отец.

Вобрэ опустился на кровать и медленно потер пальцами виски, словно хотел успокоить неутихающую головную боль.

— Оставим этот разговор! Что прошло, то прошло… Зачем возвращаться к тому, чего уже нет? А что касается намеков твоего дяди, то… будь добр, забудь о них. Дядя судил обо всем пристрастно и несправедливо. Ты же видишь, что он просто хотел настроить тебя против меня. И идею эту — работать — конечно же он тебе подал. Как будто тебе и впрямь понадобилось работать!.. Так что подумай хорошенько, мой мальчик. Ведь ты толком и не жил. Подумай, сколько интересного ждет тебя впереди: музеи, театры… Да мало ли всего на свете!

— А возить меня будет Адриен? А экскурсоводом будет Раймонда?..

— Ну разумеется.

Реми опустил голову: «Надо остановиться: ни в коем случае не дать родиться ненависти к отцу. Только не это!».

— Но я хочу работать, — сказал он.

— Зачем? Объясни наконец, зачем?! — вскипел Вобрэ.

— Чтобы быть свободным.

— Свободным? — переспросил Вобрэ, наморщив лоб.

Реми вскинул голову и посмотрел на отца. Как ему объяснить, что и дом в Мен-Алене, окруженный ощетинившейся оградой, и парижский особняк на проспекте Моцарта с его решетками и засовами, и общение, замкнувшееся на Адриене и Клементине, вся эта жизнь в клетке — прошлое? Как объяснить, что после ночного происшествия всему этому теперь конец, конец, конец!

— Разве тебе не хватает денег? — снова заговорил Вобрэ.

— Хватает.

— Так в чем дело?

— В том, что я хочу зарабатывать сам.

Лицо Вобрэ вдруг снова стало замкнутым, отчужденным. Он встал, отогнул обшлаг рукава и взглянул на часы.

— Мы вернемся к этому разговору чуть позже. Замечу, однако, что порой мне кажется, будто у тебя, мой мальчик, не все ладно с рассудком. Дядины вещи здесь?

Вобрэ накинул на согнутую руку брюки, жилет и пиджак, которые Реми сложил на стуле.

— Я что-то не вижу его портфеля.

— Наверное, в машине остался, — ответил Реми.

— Ну, пока… На твоем месте я бы прогулялся по парку.

И Вобрэ вышел — бесшумно, как и вошел; Реми затворил за ним дверь, повернул ключ, закрылся на щеколду и в полном изнеможении прислонился к косяку. Хотелось вытянуться на кровати и заснуть. Так всегда бывало после встреч с отцом: казалось, будто прошел медицинскую проверку, будто его всего осмотрели, обследовали, прозондировали, ощупали, — и он превращался в выжатый лимон, в скорлупу от выпитого яйца. Реми приблизился к шкафу, прислушиваясь к каждому звуку и стараясь не скрипеть половицами. Внезапно его пронзила невероятная мысль, от которой рука так и застыла в воздухе на полпути к портфелю. Ведь он — дядин наследник! Ну конечно! Иначе и быть не может. Оставлено же где-то завещание, и по этому завещанию все дядино имущество, несомненно, переходит к племяннику. То есть и портфель принадлежит ему, Реми, по праву. И не нужно никого бояться.

Реми положил портфель на кровать. Да, по праву, а что? Разве дядя так уж ненавидел своего племянника?.. Если разобраться беспристрастно… Конечно, бедняга бывал частенько зол — того и гляди набросится. Можно подумать, жизнь сыграла с ним не одну злую шутку. А вообще, сколько ни ройся в памяти, всерьез обижаться на дядю не за что. Ну повздорили накануне. Да разве теперь это важно? Раймонда права: дядя хотел его позлить, только и всего. Дядя всегда был задира, но добряк. Кто приносил все эти книги — иллюстрированные истории о путешествиях, приключенческие романы, рассказы о первопроходцах? Дядя. А как он стеснялся и смущенно пожимал плечами, вручая очередную книгу! Ведь он всем своим видом хотел показать: за такой пустяковый подарок благодарить не надо, и что там насочиняли, всерьез принимать тоже не надо… Реми медленно расстегнул пряжки, нажал на замок. Нет, он перед дядей ни в чем не виноват. Самой судьбой предназначено, чтобы в один прекрасный день портфель попал именно к нему, Реми, и чтобы Реми достал папки и разложил на покрывале… Все складывалось одно к одному. Все выстраивалось в логической последовательности, она-то и потребовала смерти одного ради свободы другого. А ведь Безбожьен уверял, что воля всесильна. Как же так, если гораздо лучше верить, что ход событий не изменить и, что бы ни случилось, он, Реми, не виноват.

Реми перелистал первую папку: письма из Лос-Анджелеса и Окленда, деловые бумаги, имена неизвестных ему людей и цифры; прикрепленные к письмам копии документов, перечни фруктов: апельсины, бананы, ананасы, грейпфруты, виноград, лимоны… И Реми вдруг впервые представил себе все эти золотистые фруктовые горы. И впервые мысленно увидел склады — как к ним непрерывно подъезжают и отъезжают грузовики, как поворачиваются стрелы подъемных кранов, как стоят на выходе из порта грузовые суда и настойчиво гудят: «Пропустите!» Ему даже почудились вкусные запахи фруктов. Вот бы подняться на суда, обозреть причалы, где снуют докеры, стать хозяином всех этих богатств!.. Какие все-таки серые, ничтожные людишки эти братья Вобрэ! Один, теперь покойный, вечно брюзжал и злился; другой, здравствующий, вечно носится со своими мелкими расчетами. Да, он, Реми, и впрямь еще не жил. Но заживет, и притом совсем по-другому. Подумаешь, фрукты! Да что там фрукты, когда есть металлы, лес, кожа — может, даже драгоценные камни! Листки задрожали в руках Реми. Казалось, дядя открыл ему Америку, рассказав о ней сухим языком цифр; казалось, он загодя готовил племянника к этому открытию, даря ему приключенческие книги.

Реми бегло просматривал одну папку за другой. Вот бы охватить одним взглядом все сразу. Между тем в записях замелькали знакомые имена — например, Борель. Дальше пошли счета, потом опять письма, сложенные в большую желтую папку. Последнее по времени письмо, засунутое в блокнот, чуть было не ускользнуло от взгляда Реми: он машинально выхватил глазами несколько слов — и вдруг, сам не зная почему, стал читать все.

Психиатрическая клиника. Доктора Вернуа. 44-бис, проспект Фоша. Фонтене-су-Буа, деп. Сена. 10 октября. Сударь! Ночь прошла неважно. Несчастная возбуждена. Она без конца говорит, иногда принимается плакать. Даже для меня, при всем моем опыте, это тяжелое зрелище. Врач уверяет, что болей у нее нет; но как знать, что происходит в ее воспаленном мозгу? Приезжайте как только сможете. Ведь в вашем присутствии она всегда успокаивается. Еще одного приступа допустить никак нельзя — он может оказаться роковым. О малейших переменах в состоянии пациентки я вас немедленно уведомлю. Преданная вам. Берта Вошель.

Листок вырван из больничного журнала. Почерк крупный, твердый… Реми аккуратно сложил все папки и сунул в портфель. Вот так штука! Вот так дядя Робер: слыл закоренелым холостяком и о семейной жизни всегда говорил в ужасных выражениях, а сам принимал участие в судьбе какой-то сумасшедшей. Не иначе как бывшей подруги. А ну их! Дядина личная жизнь племянника не касается. Реми открыл свой лежащий на полу чемодан, влез на стул и достал спрятанную за выступом шкафа картину. И перед ним вновь появилось мамино лицо: пристальный, даже чересчур пристальный взгляд синих глаз, казалось, был по-прежнему устремлен куда-то поверх плеча Реми, как будто оттуда приближалось что-то необыкновенное, чарующее. Реми почувствовал, как глаза его защипало от навернувшихся жгучих слез. Он опустился на колени, плашмя уложил картину на самое дно чемодана, а сверху разместил портфель. Затем покидал туда белье и швырнул чемодан к кровати, напротив изголовья. Все готово!

Он осторожно, без шума открыл дверь и спустился. Жалко ли расставаться с Мен-Аленом? Честно говоря, нет. Но он сердился на отца за то, что тот так безжалостно готов продать память о прошлом и прежнюю жизнь, где все было связано с мамой. Значит, придет кто-то чужой и начнет кромсать по живому: вырубит деревья-великаны, перекроит на свой лад и парк, и дом, и тогда для хрупкой маминой тени не будет больше места. И ей, гонимой отовсюду, останется лишь одно прибежище — загадочная заброшенная картина. Интересно, кто этот неизвестный художник? Опять вопрос без ответа. И такие вопросы без ответов в жизни Реми сплошь и рядом. Нет, надо в ближайшее время хорошенько припереть Клементину к стенке и заставить рассказать…

В кухне кто-то был; Реми узнал голос Франсуазы — той самой старухи Франсуазы, которая иногда приходила стирать им белье. Как, она еще жива? Бывают же такие крепкие старухи! Сколько же ей теперь? Лет восемьдесят? Или восемьдесят пять? Разговаривает очень громко: наверное, стала туга на ухо.

— Ох! И чего только не бывает на белом свете! — прокричала Франсуаза. — Это ж, ежели подумать, годков двенадцать пролетело… Нет, погоди-ка: неужто и впрямь столько? Ну да, как есть двенадцать. В тот год моя правнучка еще как раз к первому причастию ходила.

Клементина вынимала из огромной корзины овощи, всякую зелень, картофель. Франсуаза вообще пополняла запасы их провианта.

— Вы нам завтра яиц принесите. И масла, — пробормотала Клементина.

Старухи подошли поближе друг к другу. Реми увидел их в проеме полуоткрытой двери: Клементина что-то шептала на ухо Франсуазе. Какой-нибудь очередной секрет. Что-нибудь о покойном дяде или его брате. И, раздосадованный, Реми вышел на крыльцо.

— А я всегда говорила: в уме повредиться — хуже не бывает. Уж лучше помереть. Жалко мне, ох как жалко господина вашего горемычного!

Ишь как кумушки раскудахтались — как же, давно не виделись! Реми шагал под раскидистыми деревьями; его охватила досада и непонятное беспокойство. Франсуаза, конечно же, говорила о дяде — о ком же еще; и именно дядя получал письма, в которых ему сообщали какие-то новости. И все-таки… Нет, надо обязательно дождаться старуху и переговорить с ней. Реми закурил сигарету и сел на траву у обочины дороги. Что он хочет услышать? И откуда это внезапное желание разузнать все о дядюшке? Откуда эта жажда заступиться — как будто Реми обязан его защищать? Около гаража Адриен мыл «ситроен», поливая его из шланга; судя по вытянутым трубочкой губам, шофер что-то насвистывал. Счастливый, ему до всего этого и дела мало. Ага, вот и Франсуаза! Появилась наконец!

Увидев Реми, старуха едва не выронила корзину, а потом расплакалась и все разглядывала его: то издали, то совсем близко. И, конечно же, заговорила о чуде.

— Вот, голубушка, как видите — хожу. Вылечился… Ну что вы так уж… Ну-ну! Пойдемте — теперь я могу проводить вас до самой проезжей дороги… Успокойтесь же!

Но Франсуаза поминутно останавливалась и восхищенно-подозрительно качала головой: старуха была ошеломлена и не верила своим глазам.

— Ну и ну! — удивлялась она. — Ведь вас, почитай, еще тем летом в коляске возили… А нынче вон какой стали! Прямо совсем взрослый…

— Дайте-ка мне корзину.

— Значит, нынче совсем другое дело, — продолжала старуха. — Вы здесь еще побудете или как? Клементина-то сказала, что…

— Нет. После похорон сразу уедем. Все.

— Ну что ж, оно, может, и к лучшему. Потому как в этом доме, куда ни кинь, нет вам счастья.

— Да, я знаю, — вздохнул Реми. — Отец все рассказал.

— Как же это он? Неужто взял и… А что ж: вы ведь теперь взрослый. Это я по старой памяти никак не привыкну… Хотя вам и нынче от такого все равно, поди, тяжело. Я же понимаю, каково вам.

— Тяжело, — наугад согласился Реми. — Я был просто потрясен.

— Гляньте, — продолжала старуха, махнув рукой в сторону. — Вон там, за деревьями, прачечная виднеется. С тех пор никто туда ни ногой… Теперь там змей полно, а в те годы настоящий сад был… Я тогда у вас в доме жила… В тот день мне целую кучу белья перегладить надо было… Пошла я в прачечную… Открываю дверь… Боже ж ты мой! Я так и упала на колени… Крови кругом — до самого порога.

Реми стал бледным как полотно. Он поставил корзину в траву.

— И зачем я только все это рассказала, — спохватилась старуха. — Как будто кто за язык тянул. Да еще как на вас гляну — и вовсе спасу нет. Так и чудится, будто ее вижу. Она тогда на полу, возле печи, лежала… Бритву-то у отца вашего взяла.

— Франсуаза! — прошептал Реми.

— Да я понимаю, понимаю, чего уж там. Ведь и я все говорю себе: уж лучше бы бедняжка померла — тогда б и ей, и вам всем облегчение вышло. Вот иной раз и подумаешь: куда Господь смотрит? Такая молоденькая, пригожая, добрая — и взаперти сидит! Сердце разрывается, до чего жалко.

Реми вскинул руки, словно хотел загородиться, но старуху Франсуазу будто прорвало.

— Да вы не думайте, за ней хороший уход был. А в иные дни она всех узнавала, разговаривала… И не догадаться, что не в себе… Да вот только порой как забьется куда в угол или за кресло, так ни за что ее не выманишь оттуда. Но такая всегда смирная, покорная. Агнец Божий! А уж дядюшка ваш горемычный вовсю старался, чтобы ваш батюшка мог ее при себе оставить… Помнится, как-то вечером у них из-за этого большой спор вышел… Страсть как расшумелись тогда. Ну так оно и понятно: батюшка человек занятой… когда ему за хворой приглядывать, да еще такой-то вот… Она ведь, почитай, хуже малого дитяти стала… А тут еще и с вами беда… Знать, и впрямь судьба такая.

— Хватит! — взорвался Реми. — Довольно!.. Вы… Вы…

Он рванул воротник, судорожно глотая воздух. Старуха поспешно схватила корзину.

— Ох, и зачем я только… Не надо было вспоминать, да еще и…

— Уйдите! — крикнул Реми.

И, повернувшись, не разбирая дороги кинулся через молодой лес; ветки со свистом выпрямлялись за его спиной. Он убегал, словно зверь от погони, и когда выскочил прямо на прачечную, лицо его было в поту и крови, а из груди рвались хрипы. Он сжал кулаки и подошел к сарайчику: ставни наглухо закрыты, дверь заперта на ключ. Реми подергал створку двери — и тут что-то проскользнуло в траве, прямо под ногами. Но Реми уже ничего не боялся. Он схватился за прогнившие ставни, дернул на себя, и дощечки отлетели одна за другой. Изъеденные ржавчиной скобы поддались почти сразу. Затем Реми взял камень, разбил стекло, просунул руку и отвел щеколду. Перелезть через подоконник труда не составило, и вот Реми внутри: тесная комнатушка, потемневшие от копоти стены. Высокая труба, покрытая толстым слоем запекшейся сажи, блестела, словно обмазанная смолой. От дуновения ветерка зашевелились в печи сухие листья. Пахло сыростью, гнилью, тленом. Около замшелой раковины так и остались стоять лавки для корыт, на веревках застыли подернутые плесенью прищепки для белья. Реми посмотрел вниз: пол вымощен красноватой плиткой, во все стороны тянутся трещины. Здесь все и случилось… Он мысленно увидел портрет. Внезапно на Реми накатила волна страха. Почему мама пыталась..? Что за скрытые, мощные силы толкнули ее на это? Помешательство предположить проще всего. Перед его глазами со сверхъестественной ясностью снова предстал отскочивший на дорогу фокстерьер… дядя Робер, распростертый на сверкающем кафельном полу… А что, если мама..?

Реми опрометью бросился вон из прачечной, но ноги его подкосились и он почти сразу же остановился. «Сейчас упаду», — промелькнуло в голове. Ну и пусть. Пусть вернется неподвижность. Пусть навек забудутся эти страшные картины.

На тропинке послышались приближающиеся шаги.

— Реми!.. Ты где?.. Ре-ми-и!

Голос Клементины. Но Реми не отозвался.

VII.

— Фонтене-су-Буа, проспект Фоша, сорок четыре бис.

— Так там, на углу, вроде больница? — уточнил таксист.

— А мы и едем в больницу. Вы меня у входа подождете. Машина тронулась с места. Реми опустил стекло и глотнул свежего воздуха. Он позабыл и об осени, и о холодах, и о призрачности своего существования. Он позабыл, как хоронили дядю, как уезжали из Мен-Алена вчера вечером. Он думал только об одном: о загадочном лице на картине; сколько раз оно всплывало в памяти, затерявшееся среди детских воспоминаний, и вот теперь воскреснет наяву. Мама! Говорить с ней… Узнать ее!.. Узнать наконец, такая ли она, как о ней рассказывают. И не по собственной ли воле она стала затворницей после неудачной попытки самоубийства? Может, она тем самым хотела спасти окружающих от бед, причиняемых одним взглядом синих глаз? Мама, мама! Неужели я — твой сын, твое отражение — буду, как и ты, без вины виноват? Фокстерьер… это я его убил. А бедный дядюшка!.. Все решили: несчастный случай; но это не случайность, по крайней мере, несчастье произошло неспроста. Потому что в тот момент я люто ненавидел дядю. Ну а ты — тебе ведь точно так же мог кто-то опротиветь… Кто именно? Бабушка, например… Выходит, стоит мне сгоряча пожелать чьей-либо смерти — и беда нагрянет. Так, может, и мне попросить, чтобы меня упрятали куда-нибудь и скрывали от всех? Не как преступника, а как опасное существо, несущее зло… Мама!

Откинувшись на сиденье, Реми разглядывал незнакомый ему город: небо над Парижем все больше хмурилось, на улицах становилось все тише. Не попадись ему это письмо, уже никогда бы не отыскать маму. Значит, истина и впрямь так ужасна?.. Ведь если бы мама помешалась, то зачем было ее так упрятывать? И разве решились бы объявить ее умершей?.. Упрятали не только ее… Ведь и его пытались отгородить от мира неприступными стенами. Чтобы ему, Реми, было лучше, спокойнее — так его якобы оберегали… А как они все перепугались, когда он встал на ноги, начал ходить!.. Как поспешно опускал голову отец… Как быстро отводил взгляд… А Клементина всегда начеку, всегда в страхе… Если он и впрямь унаследовал от мамы этот ужасный дар, тогда все сразу становится ясно… Скорее бы разузнать!

Машина свернула на улицу, по обе стороны которой тянулись особняки с палисадниками. Больница среди них угадывалась еще издали; она была обнесена высокой стеной с раздвижными воротами. Шофер затормозил.

— Я недолго, — бросил Реми.

И медленно пошел ко входу. Высокие стены напомнили ему Мен-Ален — тюремные стены, за которыми прошло отгороженное от мира детство. Реми нажал кнопку звонка.

— Могу я видеть доктора Вернуа?

И вот Реми следует за дежурным. Вокруг — корпуса, между ними — лужайки. Когда-то и мама вот так же впервые шла здесь. Может, она выходила на прогулку и бродила как раз по этим дорожкам? А он в это время, будучи на положении больного, жил припеваючи: ни воспоминаний, ни забот… До чего же удобно потерять память!

Они поднимаются по лестнице, идут по коридору с натертым до блеска полом. Дежурный стучит в дверь и отходит в сторону. Реми ступает на порог кабинета, пахнущего воском. Еще не разглядев доктора и медсестру в прохладной полутьме, он угадывает удивление на их лицах.

— Реми Вобрэ, — тихо представляется он.

Доктор встает из-за стола: высокий, крупный, суровый; на щеках лежат синеватые, холодные тени. Он окидывает Реми пристальным взглядом профессионала, которому видно и внутреннее состояние человека — вот так же он, наверное, осматривает и маму.

— Но я ожидал увидеть другого господина Вобрэ — вашего отца. Это он вас прислал?

Реми мешкает с ответом, и доктор добавляет:

— Я звонил ему и, должно быть, не слишком мягко сообщил ужасную новость… Я очень сожалею.

Реми растерянно качает головой.

— Примите мои соболезнования, господин Вобрэ, — продолжает доктор. — Но для нее это даже лучше, уверяю вас… К тому же она нисколько не мучилась… Не правда ли, сестра?

— Да-да, — поспешно отвечает та тихим голосом. — Она скончалась, не приходя в сознание.

Только бы устоять на ногах! Только бы не заплакать и дослушать до конца! Ведь доктор вряд ли захочет тратить время на рассказы о ненужных подробностях. Напоследок Вернуа еще раз, по профессиональной привычке, пробегает взглядом по фигуре Реми, прикидывает пропорциональность размеров головы, рук и ладоней. Затем опять усаживается за стол, расспрашивает, продолжая делать пометки в отпечатанном тексте.

— Вы, конечно, хотели бы взглянуть на нее?

— Да.

— Мадемуазель Берта, проводите, пожалуйста, господина Вобрэ.

Реми идет по коридору рядом с Бертой. Ей лет пятьдесят, маленькая, круглая, плотно сбитая. Кого-то она напоминает: те же глаза, взгляд — ласкающий, успокаивающий, словно размягченный прошедшими перед ним человеческими страданиями. На Безбожьена — вот на кого она похожа.

— Вас зовут Берта Вошель? — тихо спрашивает Реми.

— Да… А откуда вы знаете?

— Среди дядиных бумаг я нашел ваше письмо. Последнее… О несчастном случае с дядей вам, вероятно, известно?

Медсестра кивает в ответ.

— Вы часто ему писали? — продолжает Реми.

— Раза два в месяц. А в последнее время и чаще. Вообще в зависимости от состояния пациентки… Нам сюда.

Они пересекают лужайку, идут вдоль большого двухэтажного здания с зарешеченными окнами, через которые видны палаты, а иногда и вдавившиеся в подушки неподвижные головы их обитателей.

— А моему отцу вы когда-нибудь писали?

— Нет. И даже ни разу его не видела. Как и доктор. Правда, мы здесь только шесть лет… До нас работал доктор Пеллисон; возможно, тогда ваш отец приходил… Хотя вряд ли. Он присылает чек — каждые три месяца. И все.

— А дядя бывал?

— Ему часто приходилось уезжать из Парижа, но он всегда навещал, если мог.

Вспомнив дядю Робера, медсестра улыбается. И уже более доверительно смотрит на Реми — на дядиного племянника.

— Когда он приезжал, его машина была битком набита всякими пакетами, подарками, цветами… Веселый был, все шутил с нами. После его посещений ваша бедная мать становилась тихой и спокойной.

— Она его узнавала?

— Нет, что вы! Она ведь была очень тяжело больна.

— А она… разговаривала? То есть, произносила хоть бессвязные фразы, слова?..

— Нет. Она вообще не говорила. И это молчание было, пожалуй, еще тягостнее. В сущности, особых хлопот она не доставляла… Не окажись вы в таком состоянии — ну, вы понимаете, о чем я, — так ее вполне можно было бы отправить домой.

Они огибают угол здания, углубляются в парк, где за живой изгородью из бересклета виднеются небольшие больничные строения, около которых снуют медсестры.

— Ну вот и пришли. Господин Вобрэ, вы когда-нибудь видели близко покойников?

— Да. Дядю.

— Мужайтесь, — вздыхает Берта и про себя добавляет: «Ведь она, бедняжка, так сильно изменилась!».

Медсестра распахивает двери одного из небольших корпусов, затем оборачивается.

— Ее пока оставили в той же комнате. Но из морга клиники уже делали запрос… Господин Вобрэ рискует опоздать.

Реми входит следом за Бертой. Вот он, удар судьбы! Прямо в сердце. Реми увидел ее сразу, но все смотрит и смотрит — жадно, не замечая ничего вокруг. Он вплотную приближается к железной кровати, хватается за спинку. Тело до того худое и плоское, что кажется, будто под простыней ничего нет. Выделяется только голова покойной на подушке: щеки обвислые, глаза невероятно запали, словно глазницы и вовсе пустые. Похожие лица ему случалось видеть в журналах — на фотографиях вернувшихся беженцев и узников. Реми полон холодного и немного высокомерного спокойствия. Рядом, молитвенно сложив ладони, стоит медсестра. Губы ее шевелятся. Она читает молитву. Нет, это… не мама. Волосы седые, жидкие. Выпуклый лоб безобразный, желтый, ставший уже сухим и безжизненным, словно выброшенная на морской берег кость. Помолиться? Но за кого?.. Глаза Реми, привыкнув к полутьме, которую так и не вытеснил горящий ночник, различают контуры предметов — убогие декорации жизни в заточении. На прикроватном столике что-то поблескивает: обручальное кольцо. Какая жалкая насмешка. И Реми вздрагивает, сдерживая рыдания. А чего он, собственно, ожидал? Зачем пришел сюда? Теперь Реми уже и сам не знает… Определенно лишь одно: он ничего не выяснил. Мама, как и прежде, далека и недосягаема. Разве что Клементина все объяснит, даже если она сама так и не поняла, что… Только захочет ли она рассказать?

Реми снова переводит взгляд на задеревеневшую голову, терзаемую кошмарами и, похоже, до сих пор от них не избавившуюся. На шее виден бледный вздутый шрам. Он наискосок пересекает горло и заканчивается тонкой, словно морщинка, линией под самой скулой. Реми трогает медсестру за рукав.

— Как вы думаете, — шепчет он, — отчего она помешалась: от физических или душевных мук?

— Я не совсем понимаю ваш вопрос, — отвечает Берта. — Ведь она сначала лишилась рассудка, и именно в этом состоянии, уже потом, попыталась…

— Все верно… Но не кажется ли вам, что ее что-то тяготило… как будто она боялась… навредить своим близким, навлечь на них беду?

— Нет, не замечала такого.

— Ну конечно нет! — поспешно соглашается Реми. — Я говорю глупости.

Берта тоже переводит взгляд на землистое лицо умершей. — Ей теперь покойно. Там, наверху, светло всем.

Медсестра крестится и добавляет тоном, каким привыкла отдавать распоряжения:

— Поцелуйте ее.

— Нет, — отказывается Реми.

Он отдергивает руку от железной спинки и слегка пятится. Нет. Это выше его сил. Конечно, он любит маму… но не эту, не мертвую. Та, которую он любит, всегда живая.

— Нет… Не надо, не просите.

Реми стремительно покидает комнату, моргая и откидывая со лба то и дело спадающую челку. Его догоняет Берта.

Сдерживая судорожные рыдания, Реми опирается на руку медсестры.

— Не щадите меня, пожалуйста, — шепчет он. — Скажите всю правду. Не может быть, чтобы она вообще не разговаривала.

— Повторяю вам: никогда. Больше того, стоило к ней подойти, и она — как бы это сказать — ладонями глаза прикроет, чтобы не видеть вас. То ли это был тик, то ли осмысленный жест — мы так и не выяснили. Похоже, она боялась всех, кроме вашего дяди.

Реми молчит. Спрашивать больше не о чем. Все ясно. Он понял. Даже в сильном помешательстве мама все еще помнила, что может принести несчастье. Никаких сомнений.

— Благодарю вас, мадемуазель… Не провожайте меня. Я легко найду дорогу сам.

Однако в этом Реми ошибся — он блуждает по дорожкам, пока садовник не выводит его к воротам. Реми, пошатываясь, идет к машине; голова его раскалывается от боли, словно по ней стучат молотками. Такси катит по мостовой в тусклом полуденном свете. Дома, наверное, заждались. Может быть, даже уже волнуются, что его так долго нет. Еще бы! Ведь и он своего рода опасный безумец, оставленный без присмотра и разгуливающий по городу с оружием — с этим даром, что страшнее всякого оружия…

И ничего подобного: отца, оказывается, и самого пока нет, а Раймонда, сославшись на усталость, к завтраку не спустилась. За накрытым столом сидит одна Клементина и вяжет. Она сразу же улавливает: что-то произошло.

— Реми, что с тобой? Заболел?

— Она умерла! — бросает Реми ей в лицо, словно оскорбление.

Старушка и юноша смотрят друг на друга: какая она сморщенная, какие выцветшие глаза за стеклами очков…

— Бедный мой мальчик, — вздыхает Клементина.

— Ну почему ты до сих пор молчала? Почему?! — кричит он, весь дрожа от ярости и отчаяния.

— Потому что ты все равно ничего бы не понял… Мы все думали, что так будет лучше.

— Вы меня обманывали… Но я знаю, чего вы боялись!

Вот когда она встревожилась: кладет вязание на покрытый скатертью стол, хватает Реми за запястье.

— Оставь меня, — требует Реми. — Мне надоели все эти ваши ухищрения. Все эти шушуканья… Весь этот заговор за моей спиной.

Ему нестерпимо хочется что-нибудь разбить. Еще немного — и он возненавидит Клементину. Прочь, в свою комнату. Он поднимается наверх, запирается на ключ. Он не желает никого видеть! Старушка последовала за ним: она что-то бормочет, стоя за дверью. Реми бросается на кровать, затыкает уши. Эти люди никак не могут понять, что лучше всего оставить его в покое. Взбудораженный разговором, Реми постепенно возвращается мыслями к источнику своих бед, пытаясь собрать воедино обрывки прошлого… Бабушка… Она умерла от воспаления легких… скоропостижно… Так, по крайней мере, было объявлено. Но где гарантии, что его не обманули? А затем, буквально следом, мама пыталась покончить с собой. Совпадение? Допустим. А случай с фокстерьером — тоже совпадение?.. И зачем он только пошел к этому Безбожьену! С той встречи все и началось.

На глаза его наворачиваются слезы ярости и бессилия. В дверь настойчиво стучит Клементина. Разозлившись, Реми встает и направляется через всю комнату, чтобы открыть, хватается за ручку… Стоп! Не надо впутывать Клементину. И речи не может быть о том, чтобы причинить ей зло. Реми старается хоть чуть-чуть успокоиться. Он проводит ладонью по лбу, заставляет себя дышать медленно и погасить усилием воли вспышку гнева, готового прорваться наружу. Реми отворяет дверь. На пороге — Клементина с подносом.

— Реми… Нельзя же так!.. Тебе надо поесть.

— Входи.

Он усаживается в кресло, пока она устанавливает поднос на низеньком столике. Старушка еще больше сморщилась, пожелтела, высохла. Есть ему совсем не хочется. Он берет цыплячью ножку и начинает грызть. Клементина, сложив руки на животе, смотрит, как он ест; губы ее шевелятся, повторяя движения губ Реми. Старушка завтракает как бы вместе с Реми — ей достаточно смотреть на него. Затем она наливает ему запить.

— Ну поешь еще, — просит Клементина. — Ведь это же я специально для тебя приготовила.

Реми подцепляет на кончик вилки кусочек белой мякоти, прихватив и желе.

— Ну как? Вкусно?

— Да… да, — ворчит Реми.

Однако от забот Клементины он смягчается. Злость проходит, грустно только, очень грустно.

— А мама… любила… моего отца? — вдруг спрашивает Реми.

Клементина сжимает ладони. Лучики морщин в уголках глаз шевелятся, словно ее ослепил яркий свет.

— Любила ли мама отца?.. Конечно любила.

— А он как к ней относился?

Старушка медленно пожимает плечами.

— Зачем тебе это?.. Дело прошлое, чего теперь говорить.

— Но я хочу знать. Как он к ней относился?

Старушка смотрит в пустоту, будто пытается разобраться в чем-то невероятно сложном, чего не понимает и до сих пор.

— Относился как положено.

— Только и всего?

— Понимаешь, с твоей бедной мамой не так-то и просто было ужиться… Она изводила себя невесть из-за чего… У нее была легкая неврастения.

— Как неврастения?

Клементина мешкает с ответом, поднимает с ковра крошку, кладет на поднос.

— Характер у нее был такой. Всегда из-за чего-то тревожилась… Ну и ты ей вдобавок хлопот доставлял. Она считала, что ты слабенький. Боялась за тебя… В общем, я точно не знаю.

— Ты чего-то недоговариваешь, Клементина.

Клементина опирается на спинку кровати.

— Да нет же… Ну что ты… Твой отец иной раз, конечно, терял терпение. По правде сказать, было из-за чего. Уж очень тебя избаловали… Ты — ну как бы это объяснить — встал между ними. Мама твоя, бедненькая, любила тебя очень сильно.

— Так ты всерьез думаешь, что отец меня ревновал?

— Да. Чуть-чуть. Он-то, наверное, хотел, чтобы больше внимания уделяли ему. Бывают такие мужчины. Он как ни придет домой, ты капризничать начинал. Ну, он, конечно, сердился. Не будь ты такой неженка, он бы тебя обязательно отправил в интернат… Покушай еще, мой мальчик… Возьми вот пирожные.

Реми отодвигает поднос. И усмехается.

— Значит, папа… не очень-то и гордился мною. Да?

— Да нет же, наоборот. Когда ты появился на свет, счастливее его тогдашнего я сроду никого не встречала. А вот потом, когда мало-помалу все пошло наперекосяк… Отец ни за что не хотел признать, что ты уродился весь в нее. Он утверждал, что ты — вылитый Вобрэ, с головы до пят.

— Значит, они ссорились?

— Иногда.

— И ссорились крепко, верно? А мама… в общем, я понял.

— Да ничего ты не понял, потому что тут и понимать нечего… Они жили не хуже других… Тебе вообще-то доктор разрешил курить?.. Не многовато ли ты куришь?

— Интересно жили! — продолжает Реми. — Так что в конце концов отец даже ни разу не навестил маму — ну, там, где она была. Можно подумать, он ее боялся.

Клементина берет поднос. Вид у нее недовольный.

— Что ты глупости-то говоришь!.. Ее — и боялся… Что значит «боялся»?

— Да, а почему же он тогда не приходил к ней?.. Ты что-то скрываешь от меня, верно?

— Не приходил, потому что занят был постоянно. Дела шли не блестяще, если хочешь знать всю правду. Уж бедный твой дядя мне порассказал. Твой отец годами в заботах. Его вечно гложет страх: как бы не разориться.

— А почему от меня все скрывали?

— Да разве ты изменил бы что-нибудь!

— Зато теперь я могу изменить все.

— Ты? Бедный мой Реми!

— Да, я. Потому что я получаю дядино наследство. И то, что собирался сделать в Соединенных Штатах дядя, могу сделать я — а почему бы и нет?.. Я уже не мальчик. Коммерческий опыт — дело наживное. А здесь мне уже осточертело!

Уехать — эта мысль приносит ему внезапное озарение и облегчение. Перед глазами встают небоскребы с бесчисленным множеством окон, пальмы вдоль проспектов и все остальные иллюстрации из журналов, которые он часто перелистывал у себя в кровати. Америка! Калифорния! Он станет бизнесменом и, как знать, вдруг да и поможет своему отцу. Да-да, он, тот самый больной, которому, быть может, порой желали смерти. Реми улыбается.

— Тебя я, конечно, заберу с собой.

Клементина грустно качает головой.

— Ну полно, — бормочет она. — Образумься. Не так все просто.

Но Реми, воодушевившись, направляется в библиотеку, достает атлас и разглядывает Атлантический океан и огромный американский материк, покрытый сетью автомагистралей и паутиной железных дорог. До Нью-Йорка — сутки. До Сан-Франциско — еще сутки. Приблизительно так… До мечты — рукой подать. И не будет больше кошмаров. Там, на другом конце земли, он станет другим человеком. «Я этого хочу». Надо только захотеть… Реми даже не заметил, как ушла Клементина. Он курит. И мечтает. И словно второй раз на свет рождается. Там, в Америке, есть дядины агенты, которые ему писали, служащие, сведущие в деле люди. Надо лишь добавить денег. Остальное мало-помалу приложится. Вот только бы Раймонда…

Реми срывается с места, на ходу швырнув атлас в кресло, мчится по коридору. Если ему загорелось что-то сделать, ни минуты ждать не будет. Реми стучит в дверь:

— Раймонда, это я, откройте!

Раймонда отворяет, и он сразу замечает: она плакала. Но сейчас ему не до мелких горестей молодой женщины.

— Раймонда!.. У меня грандиозная идея.

— Можно чуть позже? Я немного устала.

— Нет, нельзя. Это нужно сразу. Я быстро… Вы уже знаете… что мама… я-то в курсе. Только что был в клинике. Ну и глупцы же вы все — зачем от меня скрывали.

— Значит, отец вам рассказал о..?

— Как же! Я сам все разузнал… Представьте себе, могу действовать самостоятельно… и вот…

Реми придвигается к Раймонде, хватает ее за руки.

— Выслушайте меня, Раймонда… и запомните, что я больше не ребенок… Я получаю дядино наследство… И имею теперь право считаться юридически дееспособным — я об этом где-то читал и еще разузнаю поподробнее.

Реми умолкает, вдруг оробев.

— Так. И что же? — спрашивает Раймонда.

— А то, что я уезжаю… ну, туда — в Калифорнию.

— Вы?

— Именно, я. Потому что если я останусь здесь, то будут еще несчастья… А там…

Раймонда бросает на него тревожный взгляд, и Реми раздраженно откидывает назад челку.

— Там, — продолжает Реми, — я окончательно поправлюсь.

— А как вы собираетесь жить один в незнакомой стране?

— Ну почему же один… С вами.

Реми краснеет, отпускает руки Раймонды, чтобы она не почувствовала, как дрожат его собственные. Сейчас у него непременно должен быть решительный вид сильного, уверенного в себе человека.

— Раймонда… мой дядя — там, в Мен-Алене, — предложил вам… Помните?.. И я прошу вас о том же. Вы мне все равно нужны.

Реми прячет в карманы кулаки, делает круг по комнате, мимоходом пнув пуфик.

— Раймонда! Давайте поставим точки над «i». Я вас люблю. То есть я не предлагаю вам руку и сердце — сейчас не время, — а говорю то, что есть. Хотя, в конечном счете, ничего неуместного здесь нет. Да, я вас люблю, вот и все. Но я решил уехать, порвать с печальным прошлым… Вы помогли мне стать мужчиной… Так помогайте же до конца.

— Реми, вы, должно быть, шутите?

— Уверяю вас, мне не до шуток. С сегодняшнего утра все пойдет по-другому; поймите же!

— А как же… ваш отец?

— Отец!.. Уж от чего — от чего, а от моего отъезда он сон не потеряет… И потом, там я буду для него полезен… Ну что, вы согласны? Или нет?

Раймонда медленно опускается на краешек стула, не сводя глаз с Реми. На этот раз она отвечает без колебаний:

— Нет, — шепчет она. Нет… Это невозможно. Нельзя, Реми… На меня вы рассчитывать не должны.

— А на кого же еще? — вскипает Реми. — Вы столько лет находитесь рядом со мной. Все, что было хорошего в моей жизни, исходит от вас. В этом доме вы — единственная живая душа; вы одна умеете смеяться, любить.

Раймонда упрямо качает головой.

— Отказываетесь?.. Ну отвечайте же!.. Вы что, боитесь меня?.. Боитесь, да?.. Но вы ведь прекрасно знаете, что уж вам-то моя ненависть вовеки не грозит.

Реми замолкает, пораженный внезапной догадкой. Поразмыслив, он продолжает, опустившись перед Раймондой на колени:

— Ну будьте же со мной откровенны! Скажите, вы совершенно уверены, что не можете уехать?

— Да.

— У вас здесь есть любимый?

Движением многоопытного, все понимающего мужчины Реми поднимает ей подбородок и пристально всматривается в непроницаемое, застывшее лицо.

— Все ясно. Есть.

Ноздри его вздрагивают. Реми поднимается с колен.

— Как я раньше не догадался. Хотя, Раймонда, подождите. Кое-что остается непонятно: вы ведь никуда не ходите… Даже вечерами… Где же скрывается ваш любовник?

И сам мгновенно понимает все.

— Он живет в этом доме… Кто же? Надеюсь, не Адриен? Раймонда начинает плакать, вскинув полусогнутую руку, словно пытается защититься от удара. Но Реми не отваживается на следующий шаг: в новую пучину, которую, оказывается, уготовил ему злой рок. И тело, и мысль его замирают на месте, а во рту появляется привкус горечи.

— Мой отец?

Рука Раймонды падает. Реми молчит — слов не надо. Сколько же длится эта связь? Наверняка с того самого дня, когда Раймонда поступила на службу в их дом. Так вот почему ссорились братья; вот почему дядя так грубо обращался с молодой женщиной; вот почему молчала Клементина, стараясь подавить свое недовольство: она догадывалась…

— Простите меня, — бормочет Реми.

Он пятится к двери. Но уйти сразу не хватает духу. Он бросает последний взгляд на Раймонду. Он на нее не в обиде. Ведь она — жертва обстоятельств. Как и он.

— Прощайте, Раймонда.

Реми толкает дверь. Колени его дрожат. Он спускается в столовую; хочет выпить чего-нибудь крепкого, как в тот день, когда он вышел за ворота кладбища. Но коньяк не помогает согреться. Реми кипит от ярости, и в то же время его бьет озноб. Он страшится будущего. Он уже не хочет ехать, но какая-то злая сила внутри словно толкает его вперед. Он направляется в кухню, где Клементина мелет кофе.

— Скажи отцу, когда вернется, что мне нужно с ним поговорить.

VIII.

— Не скрою, я несколько обеспокоен его теперешним состоянием, — заявляет врач. — Эта возбужденность… Это упорное нежелание видеться с вами… Странный юноша!.. Возможно, он начитался чего-нибудь о дурном глазе? И кто только подал ему эту идею?

— Он же еще ребенок, — замечает Вобрэ.

— Никак не могу с вами согласиться. Он сильно изменился, повзрослел. Потому-то подобная навязчивая идея для него далеко не безобидна.

— Чего вы опасаетесь?

— Конкретно — не знаю. Но я бы посоветовал постоянно за ним присматривать… Особенно когда он окрепнет и будет отлучаться из дома. Стоит обратиться к психиатру. Специалисты без труда выявят причину его беспокойства… На мой взгляд, некогда ваш сын, очевидно, испытал большое потрясение; он, несомненно, увидел что-то такое, что повергло его в ужас. Отсюда все и началось.

— Ну уж это слишком, — буркнул Вобрэ. — К тому же мысли о дурном глазе появились недавно… Нет, доктор. Скажите лучше, что Реми меня не любит и никогда не любил и готов при малейшей возможности отравить мне жизнь. Он знает, что у меня сейчас масса проблем, и, представьте себе, вот уже неделю нарочно терзает меня… Как будто не ясно, что я не соглашусь с этим его нелепым решением уехать…

— Но не исключено, что именно оно и есть лучшее. Извините за откровенность, но вашему сыну вредно находиться в этом доме. Ему здесь слишком многое напоминает о прошлом, что, судя по всему, мучительно для него. Я почти уверен, что он избавится от этих комплексов, если полностью, разом переменит свою жизнь. И при условии, что он отправится не один — да-да, непременно… А что, его гувернантка, мадемуазель Луан: не могла бы она сопровождать?..

— Никоим образом, — сухо отрезал Вобрэ.

Врач отворил дверь холла.

— Так или иначе, что-то решать вам придется, — заключил он. — Нельзя же оставить его в таком состоянии. Положим, сын мучает вас, но не забывайте: он сам мучается. У меня сложилось впечатление, что мы наблюдаем типичный случай. Еще полгода назад я не был бы столь категоричен; однако, как показал процесс выздоровления, и сам паралич, и все прочие хвори, и даже расстройство памяти имеют психическое происхождение. Это очевидно! А потому, коль скоро вы не желаете его отпустить, последуйте моему совету. Всего несколько сеансов — и он откроет психоаналитику то, что подавил в себе. То есть правду! Понимаете? Ничего такого в этом нет. Молодой человек вправе узнать истину…

Врач ушел; Вобрэ медленно закрыл за ним дверь, затем вытер ладони платком из нагрудного кармана. Истину! Легко сказать… Он направился по коридору в свой кабинет, окинув рассеянным взглядом ряды книг, заваленный папками рабочий стол. В ушах все еще звучали слова врача: «Всего несколько сеансов — и он откроет психоаналитику»… Всего несколько сеансов!.. Столько лет бороться — и вот к чему прийти. Он упал в кресло, отодвинул в сторону разноцветную гору папок. Чего ради работать дальше, если нечем больше защищаться? Потеря брата ускорила крах. А теперь еще Реми… Вобрэ выдвинул ящик. Под пачкой писем, блокнотов, старых конвертов, которые он хранил из-за редких штемпелей, он нащупал рукоятку пистолета. В крайнем случае можно и… Нет! Даже этого, последнего, средства ему не дано. Если он уйдет из жизни, то мальчик уверует в безотказное действие своей силы. И тогда ему вовек не исцелиться.

Вобрэ потер ладонями глаза. Он и сам не знал, чего хочет. Желает ли он, чтобы Реми избавился от призраков прошлого? Но если к сыну возвратится память, то останется лишь один выход: застрелиться… Как ни крути, положение безвыходное: Реми пропал.

В дверь постучали. Вобрэ задвинул ящик.

— Войдите!.. Клементина? Что вам нужно? Я занят.

Старуха засеменила к письменному столу. Как она похожа на злую колдунью, которая изготовилась совершить свое черное дело! Подбородок ее задрожал, она то сцепляла, то расцепляла узловатые пальцы.

— Ну, я жду!.. Мне некогда.

— Я слышала, что сказал врач, — пробормотала Клементина.

— Вы, оказывается, подслушиваете под дверью?

— Иногда.

— Мне это не очень нравится.

— Мне тоже, господин Вобрэ… Но, скажите: неужели вы поведете мальчика к психиатру?

— Позвольте, но вам-то что?

Старуха покачала головой. Вобрэ понял: экономка приняла какое-то решение раз и навсегда, ее ничем не запугать. Тогда он уже мягче спросил:

— Что произошло?.. Объясните толком.

Старуха подошла поближе и вцепилась в край стола, словно боялась упасть.

— Мальчику нельзя идти к другому врачу, — проговорила она. — И вы сами знаете, что такое никак невозможно.

— Но почему?.. А если это единственное средство вылечить его?

Вобрэ недоуменно вглядывался в дряблое старческое лицо, в серые глаза, подернутые дрожащей слезой.

— Не понимаю вас, Клементина.

— Да нет же, понимаете… Мальчику нельзя вспоминать, что он увидел в прачечной в Мен-Алене.

— Что-о?

— Коли он узнает, что его бедная мать вовсе не собиралась наложить на себя руки и что бритву над ней занес другой…

— Замолчите!

У Вобрэ вдруг перехватило дыхание. Он отодвинулся вместе с креслом. Покрывшиеся потом ладони прилипли к подлокотникам. А Клементина продолжала — тихим, надтреснутым голосом:

— Она, бедненькая, тогда еще в уме не повредилась; это уж только потом, когда…

— Ложь.

— Я молчала двенадцать лет. И коли теперь заговорила, то не затем, чтобы просто досадить вам.

Вобрэ поднялся. Как бы ему хотелось закричать, пригрозить старухе, чтобы не слышать этот тихий скрипучий голос, — но он вдруг онемел.

— Вы прекрасно знаете, что я говорю правду. Реми видел все своими глазами… И рассказал мне: он тогда зашелся плачем, а потом потерял сознание… А когда пришел в себя, то ничего не помнил и не мог двигаться.

— Довольно! — крикнул Вобрэ. — Довольно!.. Хватит.

Но Клементина словно не слышала его.

— Реми играл во что-то и забежал в прачечную, чтобы спрятаться. А после, когда бросился наружу, вы его и заметили. С тех пор вы живете в вечном страхе — собственного сына боитесь… Потому-то и ведете себя так.

Вобрэ обошел стол и встал перед старой служанкой.

— Почему же вы, Клементина, остались у меня после всего?

— Ради него… и ради нее тоже. И, как видите, правильно сделала… Вы, конечно, отпустите мальчика — иначе его не спасти.

— Так это вы надоумили его на эту глупость — уехать?

— Нет… Ведь если он уедет, я его больше не увижу.

Служанка отвечала покорно, но с достоинством, и Вобрэ смотрел на нее с изумлением.

— Если он уедет, а я не смогу больше распоряжаться финансами брата, то мои конкуренты… Вы же понятия ни о чем не имеете. Ведь мне тогда придется все распродать и неизвестно чем заниматься.

— Ну не держать же его взаперти…

— Да какое там «взаперти»! — взорвался вдруг Вобрэ.

— И то верно. Ходит он сам — спасибо целителю… Знай вы заранее, что Безбожьен поставит мальчика на ноги, так уж точно поостереглись бы допускать его до Реми.

— Послушайте, Клементина… Не смейте…

— Я уйду отсюда, как только мальчик уедет… но сначала он должен уехать… Там он заживет как все… Он начнет новую жизнь.

Клементина диктовала свои условия все тем же тихим, дрожащим голосом, и Вобрэ сдался. Он присел на краешек кресла, бессильно опустив руки.

— У меня есть оправдание, Клементина.

— Это меня не касается.

— Поверьте, я тоже желаю мальчику добра… Буду откровенен… Я помышлял о самоубийстве… Вот уже двенадцать лет как я сам себе опостылел… Я больше не могу так…

— Если вы умрете, — спокойно заметила Клементина, — мальчик решит, что он вас убил. Раз вы желаете ему добра, то вам никак нельзя…

— Да-да. Понимаю.

— Пусть едет, — продолжала Клементина. — Другого выхода нет.

— А если я соглашусь, вы…

— Дело не во мне.

Вобрэ потер руки, пробежал взглядом по замысловатым узорам на ковре.

— Ладно, — сказал он наконец. — Пусть едет… Я этим займусь. Однако прежде… позвольте сказать вам, что…

Он не находил нужных слов. Ему хотелось объяснить, как так случилось, что в один прекрасный день он поднял на жену руку… потому что она упорно не замечала, что он несчастлив с ней… потому что отняла у него сына… потому что прикидывалась страдалицей и изводила его забавы ради… потому что была препятствием на пути его честолюбивых замыслов… Но теперь все представлялось так смутно; и он так жестоко поплатился! А ведь это только начало…

— Впрочем, нет, ничего, — передумал он. — А теперь оставьте меня. Даю вам слово: он поедет.

В комнате стояли чемоданы из свиной кожи, набитые бельем и верхней одеждой. Дверцы шкафа остались распахнутыми. Из комода выдвинуты все ящики. На столе и на кровати свалены в груду географические карты и рекламные проспекты. Реми прохаживался среди этого хаоса и все заглядывал в расписание авиарейсов, которое выучил наизусть. Он уже жалел, что решил лететь самолетом, — плыть пароходом было бы, наверное, лучше. Иногда он садился на пол по-турецки и курил. Так ли он жаждет уехать? Вокруг будут чужие лица — от этой пугающей мысли на лбу временами выступала испарина. И тогда хотелось распластаться на полу и приковать себя к этой комнате, где он чувствовал себя в полной безопасности. В такие мгновения панического страха он начинал любить и отца, и всех остальных. И следом жизнь, ее соки постепенно просыпались и начинали бродить в руках, в ногах, в уставшей от бесчисленных идей голове. Он разглядывал рекламные открытки авиакомпании «Эр Франс», вытянутые хищные силуэты лайнеров «Констеллейшн» и мысленно переносился за океан: ярко-желтые такси доставляют его из одного роскошного отеля в другой; он жует резинку, улыбается перед фотокамерами репортеров…

В дверь постучали. Он открыл глаза и увидел Клементину с подносом в руках.

— Разумеется, ты ко мне потом приедешь, — сказал он ей как-то вечером. — Сначала я разведаю, как там и что.

— Куда я, старая, гожусь.

— Ничего, я все устрою: поселимся в маленьком коттедже… Увидишь, как будет здорово! Кругом автоматика. И уставать не от чего. А кухня! Нажал на кнопку — и все готово.

Он описал Клементине, как она полетит в Америку, каким будет путешествие, рассказал обо всем, что они там увидят, но старушка еле слышно повторяла надтреснутым голосом:

— Ты шутишь, мой мальчик.

Прислали заграничный паспорт — Реми готов был разорвать его. Ну не глупость ли — покинуть родной дом. Ведь там, в Америке, никто не будет любить его. Там в нем увидят неумелого и навязчивого чужака. Наконец, сумеет ли он язык выучить? Его мучили сомнения. Он беспрестанно курил — даже пальцы пожелтели — и ненавидел себя за малодушие. Отца он больше не винил. Он упрекал во всем себя. Он — никчемное, несчастное создание, и там, в Америке, цепочка его бед потянется дальше… Он выходил из дома, бродил по улицам, пропускал рюмку спиртного в первом попавшемся кафе и возвращался домой как можно позднее, избегая встречи с Раймондой. Никто его не корил, даже Клементина. Вобрэ редко бывал дома, они почти не виделись и ограничивались скупыми «здравствуй» и «пока». Когда уныние Реми схлынуло, могучие волны надежды снова подбросили его вверх, и его обуяла жажда расточительства. Он покупал дорожные костюмы и галстуки; перетряхнул чемоданы, вновь ощущая лихорадочную отвагу, которая наполнила его опьяняющим чувством свободы и избытка сил. Почтальон приносил конверты с трехцветной каймой и наклейкой «авиапочта».

День отъезда был назначен уже даже без ведома Реми, и он с затаенным ужасом думал о последствиях своего шага, который сделал не столько после взвешенного решения, сколько из прихоти. Из банка прислали доллары. Транспортное агентство забронировало ему место на трансатлантическом лайнере. Дни шли, а он все раздумывал среди разбросанного всюду багажа. Клементина почти все время молчала. Вид у нее был жалкий, она вся высохла; Реми хотелось обнять ее и сказать: «Я остаюсь». Но отступать было поздно. Жизнь подталкивала его вперед. Через пять дней… Через четыре… Он был охвачен страхом, словно животное, которое гонят на бойню, и в то же время, ощущая пустоту внутри, отчаянно отдался во власть судьбы. Через три дня… Послезавтра… Погода стояла пасмурная. Опадали последние листья. Реми посматривал на небо. Через неделю он будет на другой стороне земного шара. И тогда ему придется начинать взрослую жизнь, действовать самому. И никого не будет рядом, чтобы помочь. Хочет ли он этого? Нет, не хочет… Да и не справится… Он вдруг стал задыхаться, словно ему не хватало воздуха. В приступе ярости он застегнул все чемоданы. Мамин портрет спрятан между пиджаками. Все готово… Итак, завтра!..

Последний день он провел у себя, по-прежнему раздираемый между «да» и «нет». Можно, в крайнем случае, «опоздать» на самолет, но это ничего не решает: он волен перенести отъезд. Ведь он уезжает по собственному желанию. «По собственному желанию, по моему», — твердил себе Реми, но нервы его были натянуты до предела: он даже остановил каминные часы, которые совершенно измучили его своим размеренным тиканьем. Ближе к вечеру он растянулся во весь рост на кровати, уткнувшись лицом в подушку, и замер. Последние часы, разделявшие его прошлое и будущее, прошли в каком-то тумане. И, вдруг почувствовав, что момент настал, он сказал себе вполголоса:

— Пора.

Отец ждал Реми в столовой; лицо у него стало землистого цвета, как после долгой болезни.

— Хочешь, провожу тебя до Орли? — спросил он.

— Нет… Поедет только Клементина, я ей обещал.

— Держи нас в курсе дел.

— Ну разумеется!

Воцарившееся молчание ледяным потоком разделило их: отныне отец и сын оказались на разных берегах. Реми залпом выпил свой кофе.

— А где Раймонда? — спросил он.

— Сейчас придет.

И она действительно пришла. Глаза у нее были красные.

— До свидания! — протянул ей руку Реми. — Спасибо… за все.

Раймонда опустила голову. Она была не в силах говорить. Адриен вынес к машине вещи и теперь укладывал в багажник.

— Реми… — пробормотал Вобрэ. — Мне бы не хотелось, чтобы у тебя остались чересчур мрачные воспоминания…

— Ну что ты, папа… Я был здесь вполне счастлив.

— Жизнь — штука не простая, — вздохнул Вобрэ.

Оба замолчали, затем Вобрэ взглянул на часы.

— Ну что ж, — сказал он. — Пора… Клементина ждет в машине. Удачи тебе, Реми.

Отец и сын обнялись и расцеловались. Раймонда теребила и комкала носовой платок.

— Погода тебе на руку, — добавил Вобрэ. — Метеосводка хорошая.

Они вместе пересекли холл, прошли по оранжереи до самой машины. Вобрэ открыл дверцу, и Реми проскользнул на сидение рядом с Клементиной. Ему казалось, будто это сон, будто он движется в каком-то тумане. «Хочкис» выехал на улицу… и вот уже позади остался и дом, и темное окно комнаты, в которой он столько лет жил как растение… Реми нащупал руку Клементины.

— Ну-ну, мальчик мой, — прошептала старушка. — Полно!

Но он никак не мог собраться с духом, овладеть собой. И не по своей вине: он слишком долго пробыл в одиночестве, отрезанный от мира… И не Америки он теперь страшился, нет. Скорее, самолета… Ведь он не знал толком, как там, внутри, все устроено и что нужно делать. Как, например, спать — в одежде? Остальные пассажиры, люди бывалые, конечно, сразу заметят, какой он нескладный. А вдруг при взлете ему станет плохо? «Хоть бы мне умереть, — подумал Реми. — Прямо сразу. В один миг!» И почти тут же стал думать о другом, испугавшись, что мольба его будет услышана. Он с неистовой силой снова захотел жить. Как все это чертовски сложно. Клементина держала его руку, и оттого к нему постепенно вернулись спокойствие и смелость.

— Ты обязательно приедешь, — пообещал он.

— Ну конечно, обязательно.

Машина остановилась перед аэровокзалом, и тревога вновь завладела Реми — так мокрое белье липнет к телу.

— Я пойду вперед, отнесу чемоданы, — сказал Адриен.

— Да, хорошо, я догоню вас.

Клементина вела Реми под руку. Они не спеша прошли через просторный, ослепительно ярко освещенный зал. Сквозь стеклянные стены виднелись поблескивавшие на бетонных площадках огромные стальные птицы. Осветительные огни аэродрома мерцали в темноте по всему краю поля. Шум мешал разговаривать; впрочем, им и нечего сказать друг другу. Из громкоговорителя потоком неслись объявления, гулким эхом прокатываясь по залу. Клементина и Реми прошли через выход на поле и последовали за остальными пассажирами. «Констеллейшн» на спаренных шасси высился совсем рядом. Вернулся Адриен.

— Ну что ж, господин Вобрэ, желаю вам счастливого пути.

— Спасибо.

— Мальчик мой… — пробормотала Клементина.

Реми наклонился к старушке, обнял: она была сухонькая, тоньше девочки; глубокие морщины на ее лице наполнились слезинками.

— Ну что ты, ведь ненадолго расстаемся, — сказал Реми.

У него перехватило горло от тоски. «Умереть… Не дожить до конца этой нелепой истории!».

— Прошу на посадку! — объявил стюард.

Люди столпились у трапа. Репортеры нацеливались фотоаппаратами. Реми в последний раз сжал руки Клементины:

— Я сразу дам телеграмму из Нью-Йорка.

Клементина пыталась что-то сказать, но он не расслышал. Толпа оттеснила его к трапу; он поднялся по ступенькам следом за молодой женщиной, которая прижимала к груди футляр со скрипкой и пышный букет. Раздались восторженные рукоплескания. Поток пассажиров увлек Реми за собой в салон; ему показали его кресло. Загудели двигатели, всюду царило возбуждение. Потерянность, отчаяние и вместе с тем опьяняющий азарт рискованной игры переполняли Реми. Провожающие на взлетном поле стояли тесным кругом и что-то кричали: рты их были открыты, как в немом фильме. Самолет вздрогнул, и земля медленно поплыла назад. Реми пытался еще раз увидеть край поля. Люди все уменьшались и удалялись. Там, почти у горизонта, виднелись два крошечных силуэта: может, один из них — Клементина? Реми со вздохом повернулся к соседу и поинтересовался:

— Почему столько провожающих?

Тот взглянул на юношу с удивлением:

— Так ведь это же поклонники Марселя Сердана и Жинетты Неве!

Самолет поднялся в воздух. И вскоре огни земли скрылись под облаками[5].

Примечания.

1.

D’entre les morts. 1954. Перевод Вал. Орлова.

2.

«Все побеждает упорный труд» (лат.).

3.

L’ingénieur aimait trop les chiffres. 1958. Перевод H. Световидовой.

4.

Le mauvais œil. 1956. Перевод М. и A. Волковых.

5.

Напомним, что самолет, на борту которого находились чемпион мира по боксу Марсель Сердан и скрипачка Жинетта Невё, 27 октября 1949 года бесследно исчез в небе над Азорскими островами. (Прим. автора.).